A. A. Никишенков

История британской социальной антропологии

© С. Я. Левит, составление серии, 2015

© А. А. Никишенков, 2010

© Центр гуманитарных инициатив, 2015

* * *

Алексей Алексеевич Никишенков (1949–2013) – русский этнолог, специалист в области англоязычной антропологии, этнографии народов Австралии и Океании, истории первобытного общества, традиционной культуры общения (этноэтикет) народов России. Доктор исторических наук, профессор, заведующий кафедрой этнологии МГУ им. М. В. Ломоносова (2006–2013). Лауреат Ломоносовской премии МГУ за педагогическую деятельность (1996), член Оргкомитета Конгрессов Ассоциации российских этнологов и антропологов, член редколлегий журналов «Этнографическое обозрение», «Личность. Культура. Общество», «Вестник Московского университета. Серия история». Автор 14 монографий. А. А. Никишенков занимался историографией этнографической науки, что ставит его работы в один ряд с трудами Ю. П. Аверкиевой, Ю. В. Бромлея, С. А. Токарева, а его работу о британском функционализме можно поставить в один ряд с интерпретативными исследованиями британской социальной антропологии, с работами К. Гирца, Д. Маркуса, Д. Клиффорда.

Введение

Со времени своего возникновения в середине XIX в. британская социальная антропология лидировала среди прочих направлений в теоретико-методологических разработках, которые неизменно оказывали существенное влияние на развитие научных дисциплин антропологического профиля, включая и российскую этнологию. Ввиду этого изучение истории становления и теоретического развития британской социальной антропологии является важным для адекватного понимания не только прошлого этой науки, но и многих современных теоретических направлений, определяющих научную деятельность антропологов, этнологов, а также представителей других сфер социально-гуманитарного познания во многих странах мира.

Первым приближением к изучению этой научной дисциплины должно стать определение ее места в системе различных наук, так или иначе связанных с общим для них объектом познания – человеком, обществом, культурой. Понятие «антропология» (гр. anthropos – человек + logos – слово, понятие, учение) впервые встречается в названии книги Магнуса Хундта «Антропология о достоинстве, природе и свойствах человека и об элементах, частях и членах человеческого тела» (Лейпциг, 1501). В настоящее время оно означает обширную область познания человека и его внутреннего мира (духовного и биологического) в контексте природы, культуры и общества. Эта область познания уже давно разделена на множество направлений и научных дисциплин, связь между которыми порой весьма слаба, а зачастую и вовсе отсутствует. В настоящее время в сфере антропологического познания принято довольно условно вычленять такие его проявления, как философская антропология, теологическая антропология, физическая антропология, социальная и культурная антропология.

Философская антропология нигде не стала особой профессиональной дисциплиной. Она была и остается одним из направлений философских штудий, одной из тем, которая, наряду с прочими, разрабатывается философами самых разных школ. Есть, впрочем, философы, для которых тема сущности человека является центральной. К ним, в частности, можно отнести Л. Фейербаха, М. Шелера, Х. Плеснера, А. Гелена, Э. Ротхаккера и др.[1]. В России антропологической тематике уделяли большое внимание такие философы, как Н. Г. Чернышевский, П. Л. Лавров, В. С. Степин, П. С. Гуревич, М. К. Мамардашвили, Б. Т. Григорьян и др.[2].

Теологическая антропология, так же как и философская (у ряда авторов оба этих варианта антропологии смыкаются), представляет собой одну из тем богословия, связанную с трактовкой сущности человека в духе догматики той или иной конфессии. Можно говорить о протестантской антропологии (Р. Нибур, П. Тиллих)[3], о католической антропологии (П. Тейяр де Шарден, Г. Марсель, Ж. Маритен)[4], о православной антропологии (Е. Н. Трубецкой, П. А. Флоренский, Н. А. Бердяев)[5], об иудаистской антропологии (М. Бубер)[6], а также об исламской, буддистской и т. п. антропологиях.

Особняком по отношению к философской и теологической антропологиям стоят физическая, социальная и культурная антропологии. Они составляют так называемую «научную» ветвь антропологического познания, так как конституированы в качестве специальных научных дисциплин, представленных в виде особых научных институтов – научных ассоциаций со своими органами печати, фондами, иерархией научных степеней и званий, а также особыми департаментами в университетах. В некоторых странах (США) физическая антропология часто объединяется в рамках одного департамента с культурной или социальной. В других (Великобритания, Франция) – физическая антропология, как правило, существует отдельно от этих дисциплин и развивается на базе институтов биологической науки, хотя и здесь связь между этими дисциплинами всегда довольно тесная. В России издавна принято словом «антропология» именовать только физическую антропологию, а то, что за рубежом называют культурной и социальной антропологией, здесь существует под именем «этнология» или «этнография».

Физическая антропология – биологическая дисциплина, которая изучает происхождение и эволюцию физической организации человека и его рас. Основные разделы физической антропологии: 1) морфология, 2) антропогенез, 3) расоведение, или этническая антропология. Морфология занимается изучением индивидуальной изменчивости физического типа; возрастных изменений от ранних стадий зародышевого развития до старости; явлений полового диморфизма и тех особенностей физической организации человека, которые возникают под влиянием различных условий жизни. Антропогенез изучает изменения, которые претерпевает природа ближайших предков человека и самого человека в течение четвертичного периода, таким образом – это морфология человека и его предшественников, изучаемая во времени, измеряемом геологическими масштабами.

Социальная и культурная антропологии в настоящее время по существу являются одной наукой, хотя различные наименования имеют под собой некоторые основания. Название «культурная антропология» (cultural anthropology) с начала ХХ в. принято в США, а также в некоторых университетах за пределами этой страны, где в последние десятилетия особенно ощутимым было влияние американских научных центров. В Великобритании и в ее бывших колониях и доминионах с рубежа XIX–XX вв. утвердилось название «социальная антропология» (social anthropology). В университетах за пределами Британского содружества и даже в США также можно встретить департаменты с таким названием. Разделение антропологии на социальную и культурную иногда теоретически обосновывается тем, что по обе стороны Атлантики сложились разные подходы в трактовке основного предмета познания. В США со времен Ф. Боаса основным предметом антропологического знания принято считать культуру[7]. Американские теоретики полагают, что именно культура (суть которой – негенетическая память, основана на механизме межпоколенной трансляции достижений общества) отличает человеческие коллективы от сообществ животных. Таким образом, культура – это основная феноменальная реальность, а социальная структура – это одна из ее предпосылок и способов существования, характерных не только для людей, но и для некоторых видов животных – так называемых «общественных животных» (пчелы, муравьи и др.). Британские ученые занимают в этом вопросе прямо противоположную позицию, опираясь, главным образом, на труды А. Р. Рэдклифф-Брауна[8]: сущность человеческих сообществ – это структура отношений между людьми в реальном взаимодействии, а культура – это совокупность идеальных форм подобного взаимодействия, воплощенных в обычаях, нормах, ценностных установках, мотивациях и т. п.

В какой-то мере эти онтологические разногласия сказываются на характере конкретных исследований – в работах большинства американских антропологов главное внимание уделяется тому, что соответствует их широкому пониманию категории «культура», восходящему к известному ее определению Э. Б. Тайлора[9], т. е. обычаям, общественному сознанию и психологии, верованиям, мифологии, а также материальной культуре. В трудах же британских антропологов главным предметом анализа чаще всего выступает социальная структура изучаемых обществ в виде систем родства, родовых, общинных, племенных, а позже и классовых образований. Впрочем, такое противопоставление американской и британской антропологий весьма условно, так как речь при этом идет лишь о расстановке акцентов в однотипных исследованиях, проводимых в рамках относительно единой дисциплинарной традиции.

Особую проблему составляет соотношение культурной и социальной антропологий с дисциплинами, которые по традиции, укоренившейся в ряде стран, называются этнологией, этнографией, народоведением и др. У всех этих дисциплин общие корни, восходящие ко времени их возникновения в середине – второй половине XIX в. В то время существовала неопределенность в названии вновь возникшей сферы научного познания, и во всех странах термины «антропология», «этнология», «этнография», а порой и «социология» употреблялись как синонимы, и лишь со временем утвердились разные наименования. Но сами исследовательские задачи и предмет познания везде, в общем, оставались одинаковыми, хотя в каждой из национальных дисциплин всегда сохранялась своя специфика, обусловленная особенностями исторического развития той или иной страны. Так, в Германии сложились три родственные дисциплины – этнология, фолькскунде (Volkskunde – народоведение, занимающееся изучением только немецкоговорящих народов) и фёлькеркунде (Völkerkunde – народоведение, занимающееся изучением народов за пределами зоны распространения немецкого языка). В России в XIX в. наиболее распространенным было название «этнография», которое после 1917 г. было заменено словом «этнология», но после 1929 г. последнее было упразднено, и вплоть до конца 80-х годов ХХ в. рассматриваемая дисциплина именовалась этнографией. Название «этнология» вновь вернулось в конце 80-х годов.

В истории науки не раз предпринимались попытки логически упорядочить разнобой в наименовании родственных дисциплин. Так, один из наиболее распространенных вариантов «упорядочения» восходит к точке зрения Дж. Дж. Фрэзера, которую он высказал в своей лекции на открытии первой в истории кафедры социальной антропологии в Ливерпульском университете в 1908 г. Задачу социальной антропологии он видел в открытии «общих законов, по которым история человечества шла в прошлом и по которым, если природа действительно единообразна, она пойдет в будущем». Этнологии он оставил классификацию народов, реконструкцию исторического процесса их расселения и культурного взаимодействия. Этнографию же лишил статуса самостоятельной научной дисциплины и, исходя из буквального перевода с древнегреческого ее названия (народоописание), придал ей значение начального этапа исследовательской деятельности, который заключается в сборе, первичной обработке и описании фактического материала из жизни изучаемых народов[10].

Несмотря на столь четкую демаркацию рассматриваемых дисциплин, они так нигде и не стали в полной мере обособленными. Термины «этнология» и «этнография» во многих странах вплоть до наших дней сохраняются лишь как обозначение специфических исследований в рамках антропологии, а в других странах – как синонимы антропологии.

В последние десятилетия усилился процесс международной интеграции научной деятельности. Этот процесс приводит к некоторой унификации научной терминологии, исследовательских подходов, представлений о задачах познания и формах научного общения. Все разнообразие локальных научных дисциплин антропологического цикла все больше и по сути, и по названию при обретает характер единой науки – антропологии. В настоящем издании под словом «антропология» мы понимаем именно это единство в многообразии.

Одной из важных проблем настоящей книги является анализ и критическая оценка различных методологических направлений, исторически возникавших и развивавшихся в социальной антропологии. Проблема эта решается поэтапно: в ходе ее разработки автор вычленяет познавательные уровни научной деятельности, подвергает их дифференцированной оценке, определяя при этом как характер мировоззренческих оснований исследуемых подходов, так и эвристические и аналитические возможности их логических средств. Продолжением этой линии критического анализа служит рассмотрение различных методологических направлений в действии, в их применении при изучении конкретных явлений, в ходе которого определяется реальная степень эффективности методов.

В книге рассматриваются различные версии методологии и логики разных направлений, сложившихся в британской социальной антропологии в ходе ее исторического развития – эволюционизма, диффузионизма, функционализма, структурализма и всевозможных модификаций этих исследовательских подходов, представленных в деятельности наиболее влиятельных представителей этой научной дисциплины – Э. Б. Тайлора, Дж. Мак-Леннана, Г. Мейна, У. Риверса, Г. Элиота Смита, Э. Вестермарка, Б. Малиновского, А. Р. Рэдклифф-Брауна, Э. Эванс-Причарда, Р. Фёрса, О. Ричардс, М. Фортеса, З. Наделя, М. Вильсон, М. Глакмена, Э. Лича, В. Тэрнера, М. Дуглас и др. Освещаются соотношение и взаимодействие различных научных школ, сложившихся в этой науке. Постановка проблемы научной школы и связанных с ней вопросов об исследовательской программе, о формах организации научного сообщества позволяет вскрыть историческую динамику и логику развития социальной антропологии.

Научная деятельность британских антропологов не сводилась только к решению чисто познавательных задач, она определенным образом была связана с решением практических вопросов, стоящих перед правящими кругами Британской колониальной империи. Это заставило оценить работу британских ученых и с точки зрения ее социально-политического, идеологического и этического значений.

В настоящей книге автор предпринял попытку комплексной, системной оценки рассматриваемой научной дисциплины на протяжении всего исторического пути ее развития. Для понимания сущности изучаемого явления важно было выявить его теоретические истоки, разобраться в причинах, вызвавших его к жизни.

В решении этих задач автор исходил из того, что становление социальной антропологии – это не только продукт субъективных устремлений ее основателей, но и результат действия системы факторов, важнейшими из которых были воздействие социально-политической среды и процесс развития общественной мысли, которые влияли на логические основания и организационные формы этой науки.

Из истории изучения британской социальной антропологии

В отечественной и зарубежной литературе, посвященной изучению прошлого антропологической науки, нет специальных историографических исследований, охватывающих всю историю британской социальной антропологии от ее истоков до современности. Имеются в большом количестве работы, затрагивающие отдельные периоды этой истории, некоторые теоретико-методологические направления, творчество выдающихся представителей этой науки, ее организационные формы, подвергающие анализу развитие конкретных проблем изучения тех или иных сфер общества и культуры, а также социально-политические и этические аспекты деятельности британских антропологов.

В российской науке, в частности, среди российских этнологов очень мало тех, кто специально занимался изучением научной деятельности британских антропологов. Их нетрудно перечислить – это этнологи Д. А. Ольдерогге, И. И. Потехин, Е. А. Веселкин, Я. В. Чеснов и автор этих строк. Статья Ольдерогге и Потехина «Функциональная школа на службе империализма»[11], опубликованная в 1951 г., несет на себе отпечаток своего времени – деятельность Б. Малиновского и А. Р. Рэдклифф-Брауна рассматривается в ней преимущественно в контексте британского колониализма и, соответственно, подвергается разрушительной и зачастую предвзятой идеологической критике. Впрочем, надо признать, что ряд обвинительных положений статьи не лишен оснований – сами британские антропологи в этот период преддверия процессов деколонизации довольно жестко критиковали себя за вольное или невольное содействие антигуманным акциям колониальных чиновников. Необходимо признать, что игнорирование в статье чисто научных достижений функционализма является искажением истины и неадекватным отражением научной деятельности. Я полагаю, что авторы статьи были не вполне искренни по вполне понятным причинам. Это видно из более поздних публикаций Ольдерогге, который был, пожалуй, лучшим знатоком британской антропологии у нас в стране, так как имел дело в своих исследованиях с работами многочисленных исследователей Африки. По крайней мере, в своей работе 1975 г. «Иерархия родовых структур и типы большесемейных домашних общин»[12] он по достоинству оценил не только эмпирический полевой материал британцев, но и популярную в то время теоретическую концепцию Э. Эванс-Причарда и его коллег, известную под названием «парадигма линиджа». В свою очередь британская антропология также по достоинству оценила труды Ольдерогге, содействуя его избранию членом Королевского общества Великобритании и Ирландии за научные достижения в области африканистики.

Работы Е. А. Весёлкина, по сути дела, положили начало специальному и в значительной мере объективному изучению британской антропологии. Его статьи «Теория культурных контактов и современный расизм», «Понятие социальной сети в британской социальной антропологии», «”Критики” марксизма в современной англо-американской социокультурной антропологии» и особенно монография «Кризис британской социальной антропологии»[13] познакомили отечественную научную общественность с концепциями структуралистского направления британской антропологии. Весёлкин детально осветил теоретические тенденции в этой научной дисциплине, характерные для первых послевоенных десятилетий, и особенно подробно деятельность М. Глакмена и его «Манчестерской школы», представители которой разработали ряд методик анализа, воплощенных в концепциях «единого социального поля», «социальной сети», «культурных контактов». В публикациях Весёлкина эти методики предстают как эффективные инструменты конкретного анализа определенных сфер общественной жизни африканцев позднего колониального и постколониального периодов, но в то же время – и как неудачные претензии на статус общеметодологических (философских) учений.

Я. В. Чеснова нельзя назвать узким специалистом по истории британской антропологии, он пришел к изучению трудов представителей этой науки, отталкиваясь от своего интереса к отдельным проблемам этнологии Юго-Восточной Азии и семиотического анализа культуры. Не зря в поле его зрения попали работы виднейшего британского антрополога Э. Лича, которому он и посвятил две свои статьи – «Концепция этнической общности в работах Э. Лича» и «От коммуникации к культуре, или Зачем сэру Эдмунду Личу нужно понять другого человека»[14]. В этих статьях анализу подвергаются два аспекта многообразного наследия британского антрополога – его концепция социальной организации, в которой представлена оригинальная трактовка соотношения семейно-родственных связей и политической структуры одного из бирманских народов, а также не менее оригинальная теория коммуникативного процесса, рассмотренного как семиотическая система. К числу российских этнологов, специально занимающихся изучением истории британской социальной антропологии, относится и автор данной книги. За более чем 20 лет своих исследований в этой области он опубликовал серию статей[15] и две монографии[16] по этой теме.

Помимо исследований, специально посвященных британской социальной антропологии, российские этнологи затрагивали деятельность представителей этой науки в работах разной направленности. В историографических трудах общего плана и в историографических разделах теоретических работ Ю. П. Аверкиевой[17], С. А. Токарева[18], И. Р. Григулевича[19], Ю. В. Бромлея[20], Ю. И. Семенова[21] содержится информация о деятельности британских антропологов разных поколений и анализ их концепций.

Особую группу работ российских этнологов, внесших вклад в осмысление достижений британских коллег, составляют исследования, в которых используются этнографический материал и теоретические обобщения британских антропологов. Из этих работ стоит отметить исследования, посвященные первобытным народам Африки, Азии, Австралии и Океании, Н. А. Бутинова[22], Н. М. Гиренко[23], В. Р. Кабо[24], К. П. Калиновской[25], С. Я. Козлова[26], М. В. Крюкова[27], Ю. М. Лихтенберг[28], Е. М. Мелетинского[29], Д. А. Ольдерогге[30], Ю. И. Семёнова[31], В. А. Шнирельмана[32] и др.

При работе над монографией небесполезной, при всей ее краткости, была информация, содержащаяся в справочных изданиях и в статьях, сопровождающих публикацию русских переводов трудов классиков британской социальной антропологии. Из справочных изданий относительно недавнего времени заслуживают упоминания том «Свода этнографических понятий и терминов» под рубрикой «Этнография и смежные дисциплины. Школы и направления. Методы»[33], в особенности помещенные в нем статьи «Структурно-функциональный подход» С. А. Арутюнова; «Функционализм», «Теория конфликтов», «Метод пережитков» И. Зельнова; «Социальная антропология» М. В. Крюкова. В «Справочном пособии по истории немарксистской западной социологии»[34] интерес представляют статьи Н. Т. Кремлева «Малиновский Бронислав Каспер», «Социальная антропология», «Тайлор Эдвард Бирнет»; А. Д. Ковалева «Радклифф-Браун Альфред Реджиналд» и С. А. Эфирова «Фрейзер Джеймс Джордж», а в двухтомной энциклопедии «Культурология. ХХ век»[35] статьи В. Г. Николаева «Лич Эдмунд», «Малиновский Бронислав Каспер», «Радклифф-Браун Альфред Реджинальд», «Фрэзер Джеймс Джордж» и Ю. И. Семенова «Тайлор Эдуард Бирнет».

Гораздо более полезными при работе над книгой были статьи российских специалистов, прилагаемые к публикациям русских переводов сочинений британских антропологов, которые в последние годы стали выходить часто. Речь идет о статьях В. К. Никольского о Э. Тайлоре[36], А. И. Першица об этом же ученом[37], С. А. Токарева о Дж. Фрэзере[38], В. А. Бейлиса о В. Тэрнере[39], Л. Е. Куббеля об Э. Эванс-Причарде[40], В. Г. Николаева о А. Р. Рэдклифф-Брауне, Г. Бейтсоне и Р. Фёрсе[41], С. П. Баньковской о М. Дуглас[42], И. И. Крупника о Э. Геллнере[43], В. П. Култыгина о Б. Малиновском и А. Р. Рэдклифф-Брауне[44].

Определенный вклад в изучение теоретического наследия британской социальной антропологии внесли российские историки, философы, социологи, логики и специалисты в других областях обществознания, хотя среди их работ нет крупных трудов, специально посвященных этой научной дисциплине. Особое внимание представители этих дисциплин уделяли функциональному и структурному анализу. В работах С. А. Артановского[45], Г. М. Андреевой[46], М. Ш. Бахитова[47], И. В. Блауберга[48], А. Г. Здравомыслова[49], Д. Б. Зильбермана[50], А. Д. Ковалева[51], Ю. А. Левады[52], П. Н. Федосеева[53], Б. Г. Юдина[54], Э. Г. Юдина[55] был проделан полезный для настоящего издания анализ методологических концепций британских антропологов, продемонстрировавший ряд их познавательных возможностей, что отчасти сняло довлевшие над ними в советские времена идеологические обвинения.

В зарубежной науке, особенно в Великобритании, изучению британской социальной антропологии уделялось гораздо больше внимания, чем в России, что естественно. Литература по этой теме весьма разнообразна и может быть условно разделена на несколько направлений: 1) работы самих британских антропологов, посвященные изучению прошлого своей науки и ее современного состояния; 2) работы их коллег из других стран, среди которых абсолютно доминируют американские; 3) труды специалистов в области истории и философии науки; 4) исследования специалистов из смежных с антропологией дисциплин – фольклористики, со циологии, лингвистики, экономики, юриспруденции и др.; 5) работы специалистов из стран, бывших в прошлом колониями или зависимыми территориями Великобритании и, соответственно, объектом изучения британских антропологов.

Каждое из этих направлений обладает своей спецификой, которая выражается в характере целей, преследуемых авторами, мотивов, побуждающих их обратиться к истории науки, а также методов анализа и риторики создаваемых трудов. Это обстоятельство делает историографические сочинения некоторых из этих жанров не только относительно объективным отражением истории науки, но и источником для ее изучения. Это особенно актуально, когда речь идет о работах британских антропологов, посвященных истории своей дисциплины. Эти работы почти всегда содержат субъективное отношение к своему материалу, определяемое теоретическими пристрастиями авторов. История науки в таких случаях сплошь и рядом превращается в средство осмысления ее сущностных оснований и поэтому в своеобразную ее идеологию, в утверждение своей позиции и в полемику с оппонентами.

В период институализации социальной антропологии, когда она внедрялась в академическую и университетскую среды, что сопровождалось сознательными, а порой и бессознательными, попытками придать новой дисциплине образ респектабельной и сверхактуальной деятельности, стали появляться сочинения о ее предыстории и пока еще короткой истории, в которых просматриваются подобные попытки. Одним из таких трудов стала небольшая книжка, написанная А. К. Хэддоном совместно с А. Г. Квиггином в 1910 г., «История антропологии»[56], а также выпущенная им 13 лет спустя «Краткая история изучения антропологии в Кембридже»[57]. Обе книги служили первыми в британской социальной антропологии учебными пособиями по истории этой науки для специализирующихся по ней студентов. Отсюда и их особенности – они содержали краткую информацию справочного характера о «великих отцах-основателях» и их сочинениях, а также суждения Хэддона о грандиозных перспективах, ожидающих антропологию. Элементы пафосности и высокой самооценки сохранялись в учебных пособиях и в дальнейшем, что делает их не столько объективными исследованиями по истории антропологии, сколько специфическим источником по проблеме самосознания и саморепрезентации представителей этой науки.

Свойство историографии как средства саморефлексии и внутридисциплинарной критики в разной степени проявилось во многих сочинениях антропологов – А. Барнарда[58], Э. Эванс-Причарда[59], Р. Фёрса[60], Р. А. Джонса[61], П. Джориона[62], Г. В. Купера[63], Э. Лича[64], Н. Раппорта[65], Дж. Стаудера[66]. Эта особенность ярко и талантливо была выражена в известном труде Э. Эванс-Причарда «История антропологической мысли»[67], в котором автор разбирает идейные истоки и развитие своей науки со времен эпохи Просвещения. Этот труд нельзя назвать безоговорочно науковедческим исследованием, он в основном повествует о персональном отношении его автора к теоретическим проблемам антропологии в том виде, в котором они стояли на повестке дня в середине ХХ в. По остроумному замечанию Э. Геллнера, Эванс-Причард напоминает не столько «фигуру пророка, но скорее фигуру интеллектуально не успокаивающегося и беспрестанно вопрошающего скептического Гамлета… прошедшего через революцию»[68]. Конечно, речь идет о «функционалистской революции» Б. Малиновского и А. Р. Рэдклифф-Брауна, отзвуки которой действительно слышатся в книге, что выражается в некоторой тенденциозности по отношению к теоретическому наследию прошлого, в котором Эванс-Причард отыскивает провозвестников структурно-функциональной доктрины.

Не менее ярким образцом внутридисциплинарной критики под видом историографии являются работы Э. Лича, в особенности его статья «Проблески того, что не принято упоминать в исто рии британской социальной антропологии»[69], в которой он на закате карьеры дал свою версию некоторых важных этапов истории этой науки, со свойственной ему иронией развенчав серию давно уже устоявшихся в ней мифов. Одним из таких мифов, по мнению Лича, было представление о роли А. Хэддона, У. Риверса и всей их «Кембриджской школы» в процессе превращения социальной антропологии на рубеже XIX – ХХ вв. в респектабельную и влиятельную университетскую дисциплину. Роль эта, по его мнению, была намного более скромной, если не сказать малозаметной. Досталось от Лича и И. Лэнгему и Л. Г. Квиггину, в работах которых[70] легенда о триумфе кембриджцев, созданная Хэддоном, получила историографическую санкцию. В своей статье Лич дал грубо негативную оценку деятельности тех, кого уже давно принято было считать классиками антропологии – А. Р. Рэдклифф-Брауна, А. Хэддона, У. Риверса, М. Глакмена, М. Фортеса, чьих воззрений он не разделял, и гораздо более мягкую – тех, чья теоретическая позиция ему импонировала, – Дж. Фрэзера, Б. Малиновского, Р. Фёрса. Нет нужды говорить, что объективного историографического анализа здесь немного, хотя, справедливости ради, надо признать особую ценность этой статьи как источника для изучения внутренних взаимоотношений в сообществе британских антропологов. Кроме того, в ней действительно упоминаются факты, которые не принято было упоминать в историографических работах, хотя эти факты имели место в реальной истории науки. В частности, то, что Хэддон был порой до смешного тщеславен, что в университетской среде эдвардианской Англии происхождение человека и его политические симпатии играли определенную роль в его академической карьере, что Лондонская школа политических и экономических наук сыграла особую роль в становлении и раннем развитии британской социальной антропологии именно потому, что она была создана людьми с социалистическими убеждениями и вследствие этого охотно принимала людей с такими же взглядами и «низкого» происхождения. Действительно, ЛШПЭН принимала на обучение и на профессорские ставки выходцев из колоний, доминионов, иностранцев-иммигрантов, и именно такими были многие из тех, кто заложил основы британской социальной антропологии.

Особую категорию работ британских антропологов, которые освещают историю своей науки, составляют всевозможные персоналии – некрологи; статьи и сборники статей, посвященные юбилеям видных ученых и знаменательным датам истории науки; особые исследования, посвященные вкладу известных теоретиков в развитие дисциплины, а также (особенно в последние 2–3 десятилетия, в связи с постмодернистскими веяниями) критическому пересмотру и переоценке их деятельности. Многие из подобного рода текстов несут отпечаток ритуальности (aut bene aut nihil), но все же они представляют ценный материал, так как в них зачастую вскрываются малоизвестные или совсем неизвестные детали научного творчества, связанные с особенностями личной судьбы ученых, которые никому так не знакомы, как их коллегам по работе и которые в так называемой «институциональной истории» науки по многим причинам редко упоминаются. Кроме того, эти тексты – прекрасный источник для изучения внутридисциплинарных отношений между учеными, вскрывающий формальные и неформальные связи, образующие различного рода группировки. Все это – неотъемлемая часть жизни любого научного сообщества.

Историографический жанр исследования творчества великих ученых прошлого нередко является своеобразным индикатором готовящейся смены парадигм в науке. Каждая новая господствующая парадигма в британской социальной антропологии, как правило, формировалась, отрицая предыдущую и подвергая сначала критике, а затем забвению ее творцов. Так, структурно-функциональный подход во многом утверждался за счет отрицания эволюционистских методов и «вычеркивания» из списка актуальных теоретиков их авторов. Но с течением времени сам функционализм исчерпал в глазах нового поколения исследователей свой эвристический и аналитический потенциал – всякий инструментарий в действии демонстрирует не только свои реальные возможности, но и завышенные претензии своих творцов. Это переходное состояние науки часто знаменуется повышением интереса к отвергнутым и уже забытым «мастерам» предыдущего этапа. Все это напоминает циклический процесс возвращения к истокам. После Второй мировой войны у британских антропологов и у их коллег в США возник интерес к классикам викторианской антропологии. Начался процесс их своеобразной «реабилитации» и параллельно с этим – критическая переоценка воззрений их ниспровергателей. Так, начиная с 60-х годов ХХ в. творчеству эволюционистов и диффузионистов стали посвящаться специальные исследования. Вышли обстоятельные и позитивно ориентированные работы о Э. Тайлоре[71], Дж. Фрэзере[72], Г. Мейне[73], У. Робертсоне Смите[74], Э. Лэнге[75], Э. Вестермарке[76], У. Риверсе[77], Ч. Селигмене[78], А. Хауитте[79], Г. Элиоте Смите[80].

Не были обойдены вниманием в этот период и основоположники функционализма и старшие их ученики. Причем, отношение к ним определялось кризисными процессами в науке; поскольку в 40 – 60-х годах доминирующей парадигмой стало направление «оксфордского структурализма», связанного с именами А. Р. Рэдклифф-Брауна, М. Фортеса, М. Глакмена, то кризис его в 60 – 80-х годах обострил интерес исследователей к творчеству Б. Малиновского. Этот интерес особенно возрос после публикации в 1967 г. его личного дневника[81], который он вел на Тробрианских островах и в котором с исповедальной откровенностью рассказал о таких подробностях своей жизни среди островитян, что это вызвало шок у многих антропологов старой школы. Интуитивно-беллетристический стиль текстотворчества Малиновского стал рассматриваться как естественная альтернатива жесткому детерминизму и формализму «оксфордцев».

Все это вызвало поток публикаций о творчестве «тробрианского рапсода». Вышли в свет работы К. Симонс-Симонолевич[82], Дж. П. Сингх Уберои[83], О. Ричардс[84], Г. М. Лэреси[85], Б. Шреднявой[86], А. К. Палуха[87], Р. Фёрса[88], И. Стренски[89], М. У. Юнга[90], Х. Вейн-Малиновской[91], Ф. Гросса[92] и др. Показательно то, что творчеству Малиновского было посвящено несколько сборников статей, в одном из которых – «Человек и культура. Оценка деятельности Бронислава Малиновского»[93] – приняли участие многие влиятельные антропологи того времени – Р. Фёрс, О. Ричардс, Р. Пиддингтон, Т. Парсонс, Ф. Каберри, Э. Лич, И. Шапера, М. Фортес, З. Надель, Л. Мейр, Й. Хогбин и др. Сборник стал «площадкой», на которой столкнулись в полемике представители двух ведущих теоретических направлений, и это оказало влияние на восприятие истории британской социальной антропологии, как бы заново «открыв» Малиновского. Еще одно его «открытие» произошло в конце 80-х годов, оно было связано со своеобразным его «возвращением» в Польшу. На протяжении своей более чем 30-летней карьеры в Англии и США Малиновский никогда не афишировал свою «польскость», нередко откровенно представляя себя космополитом и утверждая, что это единственно приемлемая позиция для ученого-антрополога. Польская этнология все это время развивалась преимущественно в краеведческом русле, кардинально отличаясь от того, за что ратовал Малиновский. Этот разрыв был преодолен в 1985 г., когда группа польских ученых выпустила в свет объемный сборник статей «Социальная антропология Брони слава Малиновского»[94], в котором были представлены исследования, посвященные становлению личности Малиновского в условиях краковской интеллектуальной среды времен его молодости. Эти исследования показали, что многие теоретические идеи Малиновского берут начало оттуда.

В 1988 г. вышел в свет еще один сборник, посвященный классику функционализма, «Малиновский между двумя войнами: польские корни антропологической традиции»[95], в котором большая группа исследователей из Великобритании и Польши предприняла попытку по-новому взглянуть на его наследие. Новые архивные и сравнительно-исторические данные позволили в значительной степени пересмотреть устоявшиеся стереотипы в трактовке научного вклада Малиновского. В частности, А. Флис обнаружил истоки его теории культуры в философии профессора Ягеллонского университета Ст. Павлицкого и в учениях Авенариуса и Маха. Я. Ершина обосновал тезис о связи мировоззрения Малиновского с течением польского модернизма («Молодая Польша»), Э. Геллнер сделал попытку интерпретировать научные идеи Малиновского, исходя из специфики его этнически польской ментальности.

Несколько повышенное внимание британской антропологии 60 – 80-х годов к наследию Малиновского вовсе не означало потери интереса к другим классикам структурно-функционального подхода. Стабильно выходили работы, посвященные изучению творчества А. Р. Рэдклифф-Брауна[96], Э. Эванс-Причарда[97], М. Глакмена[98], М. Фортеса[99] и других мэтров антропологии.

В течение ХХ в. постоянно нарастал интерес к деятельности британских антропологов со стороны социологов, философов, логиков, фольклористов, экономистов, юристов и представителей других дисциплин, а также со стороны их коллег из других стран. В работах американских культурных антропологов не раз ставилась проблема соотношения их науки и британской социальной антропологии, причем, решалась она по-разному. К примеру, Дж. Мёрдок был склонен проводить резкую грань между этими дисциплинами[100], а Г. Уотсон подчеркивал искусственность и условность этой грани[101]. Американцы уделяли немало внимания наследию классиков британской антропологии – М. Уэкс и Г. Пейн посвятили свои работы анализу деятельности Б. Малиновского[102]; Д. Шнайдер в одной из своих статей сопоставил концепции родства У. Риверса и А. Крёбера[103]; Э. Сэрвис затронул теоретическое наследие британской социальной антропологии в своей книге по истории антропологии[104]; Дж. Стокинг в серии статей сопоставил научные идеи Б. Малиновского и А. Р. Рэдклифф-Брауна с воззрениями американских антропологов Р. Линтона, М. Мид, а также Н. Н. Миклухо-Маклая и Я. Кубары[105]. Важный и оригинальный вклад в изучение истории британской социальной антропологии внес американский антрополог К. Гирц. В своей знаменитой книге «Интерпретация культур»[106], заложившей основы направления, получившего название «интерпретативная антропология», он подверг обстоятельной критике многих теоретиков антропологии, в том числе и британских. В другой книге, «Труды и жизни: антрополог как автор»[107], он в духе новой тенденции в гуманитарных науках, условно называемой «лингвистическим поворотом», представил деятельность знаменитых антропологов ХХ в., в том числе и британских, как ремесло писателя, а их труды – как литера турные тексты и подверг их литературоведческой критике, придя к выводу, что многие их «научные» открытия – не более чем литературные конструкции. Такой подход высветил с неожиданной стороны деятельность антропологов, в частности Э. Эванс-Причарда, в трудах которого Гирц обнаружил противоречивое сочетание позитивистского сциентизма и герменевтики, высокомерия британского джентльмена и духовной близости с африканцами.

Книги Гирца положили начало новым подходам к истории антропологии, в русле которых были написаны работы Дж. Ван Маанена «Рассказы поля. О том, как пишут этнографию»[108], Дж. Маркуса и М. Фишера «Антропология как культурная критика. Экспериментальный момент в гуманитарных науках»[109], в которых значительное внимание было уделено трудам классиков британской антропологии. В первой из этих книг ее автор анализирует различные типы этнографических описаний, называя их словом из обыденного языка – «рассказы», подчеркивая этим, что их стилевые особенности (риторика) и принципы сюжетной композиции во многом формируются как бы спонтанно в субкультуре научного сообщества и выступают в виде негласных договоренностей (конвенций). Он разработал типологию описаний, выделив три основных их жанра – «реалистические рассказы», «рассказы-исповеди» и «импрессионистские рассказы». Приводя многочисленные примеры, он не без остроумия продемонстрировал процесс развития антропологии в виде литературного процесса. В книге Маркуса и Фишера деятельность антропологов рассматривается не столько в качестве производства научного знания, сколько в качестве своеобразной критики культуры, под которой понимается критическое осмысление культуры, к которой принадлежит автор антропологического сочинения. Экзотические культуры, так или иначе, выступают в нем в качестве контраста, позволяющего взглянуть свежим глазом на привычные и оттого кажущиеся нормальными негативные явления своего окружения.

История британской социальной антропологии получила своеобразное осмысление в трудах французских этнологов, среди которых интерес представляют работы К. Леви-Строса[110], М. Паноффа[111], Ж. Ломбара[112], Ж. Маке[113]; немецких этнологов Ю. Штагля[114], Я. Салат[115] и др., а также представителей научной интеллигенции стран, бывших в прошлом колониями и зависимыми территориями Великобритании, из которых стоит упомянуть работы Б. Магубане[116], М. Овусу[117], С. Чилунгу[118], Э. Саида[119], Т. Асада[120]. Последняя категория работ отличается своеобразием – это, зачастую, не столько научное исследование деятельности британских антропологов или научная ее критика, сколько разновидность публицистики, обличающей британских антропологов как пособников колониализма. Существенными для более глубокого понимания истории британской антропологии являются труды социологов и философов, занимающихся методологией науки и, в частности, рассматриваемой дисциплины, среди которых достойны упоминания работы Т. Парсонса[121], Р. Мертона[122], П. Штомпки[123], И. Джарви[124], Дж. Джоунс[125], М. В. Сингера[126], Н. Л. Степана[127], К. Дж. Торнтона[128], Дж. Клиффорда[129]. К истории британской антропологии проявляли интерес и филологи, так как в ряде исследовательских проблем обе дисциплины смыкаются, в частности, об этом синтезе писали Дж. Б. Викери[130], Я. М. Китагава и Дж. Стронг[131], М. Ман ганаро[132]. Естественным представляется интерес к истории британской антропологии со стороны психологов, в трудах которых нередко обсуждается проблема взаимосвязи между двумя дисциплинами; в частности, о параллелях между концепциями З. Фрейда и Э. Вестермарка писал Д. Спейн[133], Дж. Стокинг – об отношении Малиновского к теории основателя психоанализа[134].

Пожалуй, наибольший вклад в изучение истории британской антропологии внесли историки науки, среди которых особое место в этом деле занимают два человека – Дж. Стокинг и А. Купер. Стокинг, американский специалист в области истории науки, вообще может быть назван лидером в изучении данной темы, так как никто не может сравниться с ним ни по количеству публикаций в этой области, ни по их качеству. Если сравнивать его исследования с работами британских антропологов, пишущих о своей науке зачастую с целью утвердить свою точку зрения в полемике, то его позиция априорно выглядит выигрышной, поскольку он находится не внутри объекта своих исследований, а за его пределами, что само по себе обеспечивает гораздо большую степень объективности. Его работы также демонстрируют мастерское владение историческими методами и использованием широкого круга исторических источников, что позволило ему представить развитие британской антропологии в контексте конкретных исторических ситуаций во взаимосвязи с социальными, политическими, идеологическими процессами. Особенно важными для автора этой книги были три монографии Стокинга. Первая из них – «Раса, культура и эволюция»[135] – посвящена исследованию процесса становления антропологического познания как такового, в котором деятельность британских антропологов была одной из составных частей, наряду с американскими учеными и представителями этой науки из других стран. Вторая монография – «Викторианская антропология»[136] – уже специально посвящена британской научной дисциплине. В этом труде рассматриваются ее идейные истоки, первые ее шаги в создании теоретических и организационных оснований, а также деятельность тех, кто эту науки создал – Э. Тайлора, Дж. Мак-Леннана, У. Робертсона Смита, Г. Мейна и др. Третья книга – «После Тайлора: Британская социальная антропология, 1888–1951»[137] – посвящена изучению следующего этапа истории этой науки, в ходе которого она оформилась в качестве университетской дисциплины, выработала корпус теоретико-методологических принципов, включая методику полевых исследований. В этой книге рассматривается деятельность Дж. Фрэзера, Р. Маррета, Э. Вестермарка, У. Риверса, А. Хэддона, Б. Малиновского, А. Р. Рэдклифф-Брауна и др.

Особенность вклада А. Купера в изучение истории британской социальной антропологии заключается в том, что сам он был плоть от плоти этой науки – получил антропологическое образование на кафедре М. Фортеса в Кембриджском университете, провел серию длительных полевых исследований в Южной Африке и опубликовал ряд добротных работ по полученным в поле материалам, кроме того, он и по происхождению был связан с антропологическим цехом – знаменитый антрополог, ученица Б. Малиновского Хильда Купер была его родной теткой. Невзирая на свою включенность в антропологическую среду, Купер, получив благословение одного из своих учителей, И. Шаперы, сумел при написании книги по истории своей науки занять относительно объективную позицию. Его небольшая по объему книга «Антропологи и антропология: Британская школа, 1922–1972»[138] освещает основные вехи полувекового отрезка истории дисциплины начиная со времен «функционалистской революции» 1922 г. В этой книге Купер не только анализирует развитие и противоборство теоретических концепций, но и разбирает непростые взаимоотношения между лидерами дисциплины, давая порой нелицеприятные оценки отдельным их аспектам. Книга вызвала противоречивую реакцию у его коллег, и у Купера появилось немало проблем. Тем не менее он регулярно переиздавал свой труд (1978, 1983, 1993), внося в него существенные коррективы и несколько изменяя название. Делал он это не в последнюю очередь потому, что книга стала чуть ли не единственным учебным пособием по истории британской социальной антропологии для студентов, специализирующихся по этому предмету.

Часть I

Начало британской социальной антропологии (XVIII – начало ХХ в.)

Гл. 1. Социальные предпосылки и идейные истоки британской социальной антропологии (XVIII – середина XIX в.)

Ставя задачу исследования идейных истоков британской социальной антропологии, прежде всего необходимо в качестве эвристического принципа определить общие контуры того, что возникло из этих истоков, т. е. основные параметры того феномена, который позже получил наименование «социальная антропология». Эти контуры определяются теоретическими воззрениями основоположников этой науки, а также их представлениями о предмете ее изучения и методах исследований, т. е. тем, что Т. Кун назвал парадигмой. Парадигма, созданная классиками этой науки, при всей противоречивости отношения к ней последующих поколений ученых, обладает набором исследовательских установок, которые сохранились до настоящего времени. Они, конечно, развивались, видоизменялись, подвергаясь внутридисциплинарной критике, которая порой была направлена на полное устранение некоторых из них. Тем не менее основные положения исходной парадигмы проявили удивительную живучесть, так или иначе сказываясь в исследованиях даже тех ученых, которые декларативно их не признавали.

Несколько упрощая суть вопроса, можно представить, так сказать в первом приближении, основные инварианты классической парадигмы социальной антропологии в следующем виде. Представления о предмете: 1) культура (цивилизация), общество и человек как таковые, но с особым акцентом на первобытные («примитивные», «доисторические», «дикие», «варварские», «бесписьменные», «традиционные», «безгосударственные», «крестьянские» и т. п.) их формы; 2) «естественные» основания культуры, общества и человека, законы их бытия (в диахронной или синхронной плоскостях); отсюда особое внимание к фундаментальным общественным институтам (брак, семья, род, община, право, мораль, религия и т. п.), первоначально к их происхождению и эволюционному развитию. В методологическом плане изначально были приняты постулаты, вытекающие из «стандартного идеала научности» позитивистской доктрины, – индуктивизма, эмпиризма, экспериментальности и сравнительного анализа. Эти установки воспринимались как необходимое условие познания закономерностей социокультурных явлений.

В целом антропологические исследования мыслились как деятельность, имеющая в идеале практическую общественную пользу – познание сущности общественных институтов и человека должно привести к их совершенствованию, стать базой научно обоснованного реформаторства.

Отмеченные общие установки, разумеется, не были изобретением классиков ранней антропологии. Многие из них формулировались до них разными мыслителями. Тем не менее в трудах первых антропологов эти установки получили оригинальное выражение и стали основанием конкретной научно-исследовательской деятельности нового типа. Поэтому первым и необходимым шагом в изучении истории британской социальной антропологии должно стать выявление общественно-политических, идеологических, философских, научных и других течений, образующих ту среду, которая породила этот новый тип научно-исследовательской деятельности. Из этой среды первые антропологи черпали идеи, на ее запросы и вызовы они считали себя призванными найти ответы.

Последующие разделы настоящей главы посвящены анализу основных факторов, воздействовавших на процесс формирования новой научной дисциплины. Наиболее существенными из этих факторов являются: 1) сложившаяся в Европе к середине XIX в. традиция осмысления феномена «цивилизации» («культуры») и роли в ее развитии европейских «доисторических» и неевропейских (восточных, первобытных, колониальных и др.) народов; 2) философские направления, трактующие природу общества и культуры в натуралистическом (естественно-научном) ключе, а также философские, научные и теологические направления в изучении фундаментальных институтов человечества; 3) предшествующие социальной антропологии организационные формы изучения простонародной культуры – антикварные, фольклористические и др. клубы, общества, периодические издания, а также религиозные благотворительные корпорации, занимающиеся опекой бедноты и коренных жителей колоний и т. п.; 4) литературная традиция описаний заморских стран и народов в сочинениях путешественников, миссионеров, чиновников и др.

Разумеется, исторический процесс возникновения научной отрасли не может сводиться к механической сумме факторов, он, как и всякий исторический процесс, включает в себя множество случайных обстоятельств, которые порой играют весьма существенную роль, но, тем не менее, выделенные нами аспекты представляют собой минимально необходимый и достаточный набор явлений для реконструкции этого процесса.

1.1. Европейская философская мысль XVIII – середины XIX в. о «цивилизации», «культуре» и «прогрессе»

Само слово «цивилизация» довольно часто встречается в латинских источниках еще в античную эпоху, но как философская категория оно впервые стало относительно широко употребляться в работах эпохи Просвещения. Лидерами в разработке этой тематики стали французские философы. В своем сочинении «Эскиз исторической картины прогресса человеческого разума» Мари Жан Антуан Никола Карита маркиз де Кондорсе (1743–1794) сформулировал исходный принцип понимания человека: основное отличие человека от животных, имеющих некоторые общие черты с ним (в частности, известную упорядоченность отношений между собой, подобных общественным), – это культура, представляющая собой совокупность таких явлений, как язык, мораль, устойчивый социальный порядок. Он же предпринял попытку соединить истории известных ему народов и представить на этой основе общую картину прогресса человеческого рода. Он выделил десять стадий прогресса: 1) Стадия охоты и рыболовства, на которой народы представляют собой небольшие группы семей, управляемые обычаем и моралью, заменяющими закон. На этой стадии лидерами являются жрецы (Кондорсе называет их также шарлатанами и колдунами), использующие народные суеверия в своих интересах. 2) Стадия пастушества, которое дает больше материальных благ по сравнению с охотой, что порождает зачаточное разделение на богатых и бедных, наемный труд и рабство, а также наемный труд и деньги. Рост населения приводит к усложнению строения общества. 3) Стадия прогресса, ознаменованная появлением земледелия, которое в свою очередь породило оседлость и повысило роль собственности. Появилось разделение труда (специализированные ремесла, различные виды торговли), усложнилась социальная стратификация (возникли привилегированные группы, захватывающие власть в свои руки), начались захватнические войны, ведущие к новым видам господства (захватчики принуждали работать на себя завоеванные народы). 4) Стадия возникновения и развития философской мысли в Древней Греции. 5) Стадия распространения просвещения и выделения различных наук в античной Греции, закончившаяся эпохой Аристотеля. 6) Стадия от времени Аристотеля до эпохи крестовых походов. 7) Стадия прогресса от эпохи Возрождения до книгопечатания. 8) Стадия от Гутенберга до появления научной картины мира, уничтожившей религиозные суеверия. 9) Стадия, начало которой было ознаменовано открытиями Декарта, а конец – Великой французской революцией. 10) Грядущая стадия господства разума, свободы, равенства, братства.

Весь ход прогресса человечества разделен Кондорсе на две части. Первая, включающая три начальные стадии, – это доисторический, бесписьменный, первобытный период. Вторая, берущая начало с момента изобретения письменности и включающая оставшиеся семь из выделенных им стадий, – это исторический период.

Столь пространное изложение схемы прогресса у Кондорсе здесь не случайно. Этот жанр, вообще очень характерный для французских просветителей (он берет свое начало в эпоху античности), в несколько измененном виде стал одной из главных тем в ранней британской антропологии. Кондорсе почитается одним из создателей метода сравнительного анализа. По мнению Эванс-Причарда, «его справедливо считают предшественником социологии и социальной антропологии в том смысле, что он стал говорить о социальных институтах и об истории мысли (а не о политических событиях в узком смысле этого слова) с научной, сравнительной точки зрения»[139]. Кондорсе вслед за Ш. Л. Монтескье был убежден в естественном характере социальных процессов и в том, что они существуют и развиваются по определенным объективным законам. Шарль Луи де Монтескье (1689–1755) в своем сочинении «О духе законов» сформулировал тезис о естественной закономерности всего сущего: «Законы в самом широком значении этого слова суть необходимые отношения, вытекающие из природы вещей; в этом смысле все, что существует, имеет свои законы: они есть и у божества, и у мира материального, и у существ сверхчеловеческого разума, и у животного, и у человека[140]. Философ был одним из первых, кто с помощью метода сравнительного изучения разных обществ попытался сформулировать универсальные человеческие законы[141]. Стадии прогресса человечества, выделенные Кондорсе, – это выражение законо мерного характера этого процесса, контуры общей теории прогресса, которую, по его мнению, предстоит создать на основе не столько умозрительной процедуры, сколько на базе наблюдений конкретных социальных явлений. Он был также убежден, что такая теория будет способствовать совершенствованию общественных институтов и самих людей на основе научных представлений об их природе.

Характерной особенностью отношения французских просветителей к категории «цивилизация» было, по мнению Л. Февра, то, что «употребление этого слова в английском языке, а равно и во французском порождает новую проблему. По обе стороны Ла-Манша глагол “civilizer” (“to civilize”) и причастие “civilise” (“civilized”) появляются в языке намного раньше соответствующего существительного»[142], т. е. до эпохи Просвещения такого онтологического понятия попросту не существовало и лишь во времена Монтескье оно стало использоваться в этом качестве и в значении наивысшего совершенства общества[143]. Поэтому во Франции и Англии того времени оно употреблялось в единственном числе, т. е. воспринималось как выражение уникального явления, свойственного западноевропейским порядкам, а как обозначение одного из множества типов культуры стало использоваться в немецкой традиции лишь со времен В. Гумбольдта[144]. В этом отношении проглядывает некое противопоставление, которое в античности выражалось дихотомической формулой «греки – варвары», а в Средневековье – «горожане – дикари (savages – от лат. sylva, лес)». В сочинениях XVI–XVIII вв. «цивилизация» – это нечто противостоящее «дикарям» и «варварам», причем категория «дикарь» несла в себе некую амбивалентность. С одной стороны, «дикость» представлялась символом всего темного, жестокого, устаревшего, а с другой, – воплощением «утраченного рая», «золотого века». Дж. Стокинг, говоря об эпохе Просвещения, отмечает, что «в особенности среди французов дикарь играл важную роль контраргумента в текущей полемике (публицистической. – А. Н.): как оружие в сражениях между сторонниками старых и новых порядков, как союзник в битве против официального христианства или как контраст в критике современных общественных установлений»[145]. Причем, нередко все, что мешало разумному устроению, воспринималось как заблуждение или предрассудок, в котором виноваты деспоты и жрецы, т. е. носители черт, восходящих к эпохе дикости. Не менее часто полемическая ситуация выглядела в прямо противоположном освещении – мерзости современной просветителям Европы «высвечивались» в сопоставлении с воображаемыми особенностями «золотого века» и нравами не менее воображаемого «доброго дикаря».

Жан-Жак Руссо (1712–1778) в трактате «Рассуждение о происхождении и основах неравенства между людьми» (1754) на основе своеобразно истолкованных этнографических фактов представил идеализированную картину жизни первобытных народов, находившихся в «естественном состоянии», а нравы европейцев обрисовал как результат разрушения этого состояния цивилизацией. Во времена Руссо эта тенденция имела особый смысл критики европейских порядков XVIII в., но был в ней и иной смысл, о котором очень ярко писал К. Леви-Строс, называвший Руссо «отцом антропологии». При некоторых преувеличениях, допущенных Леви-Стросом, его трактовка концепции Руссо не лишена тонких и верных наблюдений. В частности, он подметил в трудах французского просветителя прообраз ряда методологических установок, ставших важными принципами антропологического познания. Это, во-первых, «принцип исповеди», который неустраним из работы современных антропологов, так как «в своей работе антрополог часто избирает самого себя объектом своих наблюдений. В результате он должен научиться познавать себя, смотреть на себя объективно и издали… И это становится составной частью всех наблюдений, которые антрополог проводит над отдельными лицами или группами лиц, над внутренним «я». Принцип «исповеди», сознательно написанной или бессознательно выраженной, лежит в основе всякого антропологического исследования»[146]. Еще один исследовательский принцип, открытие которого Леви-Строс приписывает Руссо, – это «принцип сострадания», способность, «вытекающая из отождествления себя с другим – не родственным, не близким, не соотечественником, а просто с любым человеком, поскольку тот является человеком…»[147]. Учение Руссо о «естественном состоянии» первобытных народов – это важная посылка к формулированию задачи постижения социальных закономерностей, выраженных с наибольшей очевидностью именно в первобытных обществах, что стало одной из главных установок в формирующейся британской социальной антропологии.

Понятие «цивилизация» во французском Просвещении было окрашено, в какой-то степени, идеей эгалитаризма – все люди на Земле равны, ибо в основе каждого человека лежит некое общее, единое для всех естественное начало. Это начало (по определению благое) может быть подавлено дурными установлениями и нравами, но может быть раскрыто и развито на основе разума (истинное познание сути общества) и доброй воли. В любом случае оценочный оттенок в понятии «цивилизация» (он дошел до наших дней как элемент «проекта Просвещения», в качестве риторической фигуры – «мировая цивилизация») и его бытование в единственном числе указывают на равнодушие просветителей к культурному разнообразию человечества, нежелание рассматривать локальные культуры как рядоположенные, аналогичные по своей природе, но не тождественные феномены.

Идеи французских просветителей перекликались, а порой были связаны преемственностью с идеями представителей шотландской школы «моральной философии» XVIII в., оказавшей непосредственное влияние на ряд положений ранней социальной антропологии. В особенности это касается творчества Кеймса, Фергюсона и Миллара.

Генри Хоум, лорд Кеймс (1696–1782) написал много трудов, но для историка британской социальной антропологии особенно важно его трехтомное сочинение «Очерки по истории человека» (1774). Этот труд явно написан под влиянием Монтескье и Кондорсе, хотя в нем встречаются положения, идущие вразрез с идеями последних. Кеймс поставил перед собой задачу создания всеобщей истории человечества, причем выполнил ее в соответствии с жанровыми принципами, воспринятыми из Франции и ставшими привычными для шотландских интеллектуалов. Человек, в его понимании, – это производное социальных институтов, поэтому постижение его сущности заключается в изучении тех социальных и культурных форм, в которых он живет[148]. Поступательное развитие человечества у Кеймса представлено процессом, разделенным на стадии, выделение которых производится на основании примерно тех же критериев, что и у Кондорсе – переход от одной стадии к другой связывается с возникновением более высокой формы хозяйственной деятельности (охота, собирательство, скотоводство, земледелие и т. д.), что влечет за собой увеличение плотности населения и, соответственно, – усложнение социальной организации[149]. Отступлением от позиции французских просветителей (и сближением с немецкой традицией) было то, что Кеймс не разделял их положения о единстве рода человеческого. Он исходил из идеи врожденных расовых признаков, влияющих на развитие общества, впрочем, никаких серьезных аргументов в пользу этого тезиса он не приводил, если не считать нескольких примеров, почерпнутых им из книжек о заморских путешествиях, авторы которых зачастую не отличались образованностью. Наивный расизм Кеймса – немаловажное обстоятельство, это явление было весьма характерным для той интеллектуальной среды, в которой формировалась социальная антропология.

Труды Адама Фергюсона (1723–1816) из творческого наследия шотландской школы «моральной философии» были, пожалуй, основным источником идей для основоположников социальной антропологии. Для нас особый интерес представляет его первая и наиболее популярная в свое время работа «Очерк истории гражданского общества» (1766), написанная, по его признанию, под сильным влиянием Монтескье[150]. Основная идея этого труда – идея естественной природы общественных явлений – перекликается с воззрениями просветителей, но имеет ряд разночтений с последними. Так, он критически относился к трактовкам «естественного состояния» в трудах своих соотечественников – Гоббса и Локка, которые были склонны относить это состояние к первобытной эпохе и приписывали ему «звериную анархию», т. е. почти полное отсутствие общественного порядка и законного управления. Не принимал он и интерпретации Ж.-Ж. Руссо и Д. Дидро, которые считали «естественное состояние» первобытных народов «золотым веком», спонтанным проявлением общественной гармонии в жизни «доброго дикаря». Он писал: «Если нас спросят, где следует искать “естественное состояние”, мы можем ответить: “Здесь”. Не имеет никакого значения, произнесем ли мы это слово в Великобритании, на мысе Доброй Надежды или в Магеллановом проливе… Наивысшая утонченность в политических и этических представлениях является продуктом не более искусственным, чем первые проявления чувства и разума». «Действия всех людей в одинаковой мере являются результатом их естества»[151].

Фергюсон, в отличие от многих представителей Просвещения, был верующим человеком (сын священника, он сам был в молодости священником в 42-м шотландском полку «Черной стражи»), но рано отошел от пресвитерианской ортодоксии, став философским деистом, нередко апеллирующим в своих трудах к «Творцу мироздания» и «Божественному предопределению». Тем не менее он недвусмысленно заявил в своем труде: «[Общество] является в полной мере результатом человеческой деятельности, но отнюдь не осуществлением чьего-то замысла»[152]. В своем подходе к проблеме соотношения общества и человека он подчеркивал приоритет первого, считая, что «…человечество должно рассматриваться в группах, в которых оно всегда существовало. История индивида – это только фрагмент того общего фонда чувств и мыслей, который характеризует его общество, и любое исследование, касающееся человека, должно проводиться на примере общества, а не отдельных людей»[153].

Цель познания общества и культуры, по Фергюсону, – «распределить многообразие частных случаев по общим категориям и свести различные операции к общему принципу», который и есть естественный закон общества[154]. Природа общественных законов проявляется в прогрессе, и поэтому Фергюсон предпринял попытку выявить логику последнего, что в духе XVIII в. предполагало создание стадиальной схемы общественного развития, связанной с эволюцией хозяйственной деятельности и вытекающими из нее социальными последствиями. Как и у французских просветителей, в концепции Фергюсона первой эволюционной стадией стала эпоха охоты, рыболовства и собирательства, затем – стадия пастушества и, наконец, – стадия государственности. В основу концепции исторической динамики Фергюсон (не без влияния своего соотечественника и современника Адама Смита) положил развитие собственности. На первой стадии эволюции, пишет он, «… мы имеем дело с дикарем, еще не знакомым с собственностью; на второй – с варваром, для которого она является главным объектом заботы и желания, хотя еще и не закреплена законами»[155], а последняя, завершающая человеческий прогресс, стадия цивилизации – это резкий подъем развития материальных оснований общества и законодательное оформление прав собственности.

Для нас существенно то, что концепция стадиальности человеческого прогресса, ставшая в XVIII в. общим местом, именно в трактовке Фергюсона была воспринята первыми социальными антропологами. Так же как и ее методологическое основание – сравнительный анализ социокультурных явлений, построенный на серии эмпирических фактов, собранных из различных литературных источников, описывающих жизнь всевозможных (преимущественно первобытных) народов Земли.

Еще один представитель шотландской школы «моральной философии» – Джон Миллар (1735–1801) – должен быть упомянут в контексте поиска идейных истоков британской социальной антропологии. Его наиболее важный для нас труд – «Происхождение различия в социальных рангах или исследование обстоятельств, способствующих росту влияния и авторитета среди членов общества»[156] (1771). Основное внимание в этой книге уделено проблеме социального прогресса, который рассматривался Милларом, в целом, в том же стадиальном ключе, что и его предшественниками – Монтескье, Кондорсе, Фергюсоном. Отличительной особенностью его позиции в этом вопросе было то, что он не считал неизбежным для каждого общества прохождение через все эволюционные стадии, признавая роль особых (локальных, природных, исторических и др.) обстоятельств. Его труд также выгодно отличается от других сочинений подобного рода тем, что в нем привлечен богатый эмпирический материал по первобытным народам – североамериканским индейцам, жителям Западной Африки, татарам, арабам, древним германцам и пр. Ретроспективно оценивая сочинение Миллара, можно сказать, что многие его разделы – это наброски будущих антропологических исследований, посвященных отдельным институтам первобытного общества – матрилинейность и патрилинейность, полиандрия, социальная роль женщин в различных культурах, возрастные классы, природа и эволюция власти вождей, иерархия социальных рангов и др.

Немецкая философская мысль XVIII–XIX вв. оказала менее значительное влияние на формирование истоков британской социальной антропологии, чем французская и шотландская. Тем не менее такое влияние существовало, преимущественно опосредованно – через представителей шотландской школы «моральной философии». Немецкая традиция в трактовке категорий «цивилизация» и «культура» отличалась от французской и шотландской. Здесь предпочтение отдавалось категории «культура» в значении культивации различных внутренних моральных и эстетических проявлений человеческого духа. Наиболее отчетливо специфику подхода немецкой философии к этой проблеме выражал Иоганн Готфрид Гердер (1744–1803), который критиковал французских и шотландских просветителей за чрезмерный универсализм и за то, что они были склонны трактовать порядки своего собственного общества в качестве итога, состояния наивысшего расцвета об щечеловеческой культуры. Гердер предложил более плюралистическую, релятивистскую и исторически обоснованную модель всемирной истории, в которой само понятие «культура» употреблялось во множественном числе, что говорило о признании культурного многообразия человечества.

Культуры народов мира в немецкой философии конца XVIII – начала XIX в. воспринимались в качестве дискретных образований, обладающих своим внутренним детерминизмом (Volksgeist – «народный дух»), определяющим историческую судьбу каждого народа. Правда, в этом плюрализме в большей или меньшей степени всегда присутствовал германоцентризм и то, что сейчас порой именуют «культурным расизмом». Культуры народов трактовались как неравноценные: некоторые – более высокие («созревшие»), другие – менее, и только так называемым «высоким культурам» суждено было сыграть ведущую роль в формировании эффективных и гармоничных культурно-политических систем, подобных современной Западной Европе. Эти и подобные им взгляды послужили предпосылкой возникновения философского течения романтизма, характерного для немецкой интеллектуальной жизни первой половины XIX в. Романтизм в Германии стал основой антипросвещенческой критики, антифранцузских настроений, что особенно ярко проявилось в период наполеоновской агрессии и падения Священной римской империи германской нации в 1806 г. В этот период в немецких государствах получило распространение теоретическое течение под названием «историческая школа права» во главе с Фридрихом Карлом фон Савиньи (1779–1861), которое трактовало право как эманацию внутренней природы нации. Эта школа предприняла изучение взаимодействия римского права и варварских обычаев Средневековья. «Вследствие того, что германские “расы” воспользовались достижениями римских форм культуры из вторых рук, завоевав нации, находившиеся до этого под имперским управлением, они были в состоянии подняться из состояния варварства без искажения “благородных особенностей” своего “национального гения”»[157].

Процесс развития культуры трактовался в романтически ориентированной немецкой историографии как результат пространственных перемещений народов (рас, наций), но не в плоскости естественного, закономерного совершенствования общественных институтов во времени, из чего исходили французские и шотландские просветители. С этой установкой связано появление пристального интереса немецких ученых к истории языков, следствием чего стало формирование сравнительной филологии, ис торической лингвистики, индоевропейского языкознания, начало которым было положено трудом Франца Боппа «Система спряжения в санскритском языке»[158]. Одним из следствий отмеченных процессов было то, что мировая история стала все чаще трактоваться в диффузионистских (миграционистских) терминах преимущественно на основе сравнительного изучения языков и сопоставления лингвистических данных с материалами археологии и древних литературных памятников. Другим следствием развития сравнительного языкознания стало распространение в интеллектуальных кругах Европы интереса к Индии, Персии и вообще к Востоку. В Германии это проявилось особенно ярко, здесь возникла своеобразная «индомания», наметился кардинальный пересмотр в оценке стран Востока – от высокомерных уничижительных трактовок этих стран как воплощения деспотизма, застойности, характерных для просветительской риторики, к другой крайности – страны Востока, особенно Индия, стали восприниматься как средоточие тонкой мудрости и родина всех искусств. В это время бытовало метафорическое высказывание: «Рай передвинулся к востоку от Месопотамии»[159]. Эти настроения чувствуются во многих сочинениях рубежа XVIII–XIX вв., в частности в трактате Шлегеля «О языке и мудрости индийцев» (1808). Они распространились за пределы немецких земель и были характерны для членов «Азиатского общества Бенгалии», основанного британским юристом Уильямом Джонсом в 1784 г., и других подобных ему обществ.

Германоцентристский подход в трактовке категорий «цивилизация» и «культура» с начала XIX в. стал распространяться и за пределы немецких земель, нередко выступая в роли «научного» обоснования политических амбиций тех или иных группировок. Так, во Франции монархически настроенные писатели использовали понятия «германский дух», «германское наследие» в полемике с либералами, в которой отстаивали права аристократии на привилегированное положение в политическом процессе или их собственнические права при обсуждении вопроса о крупных земельных владениях. В Великобритании «англосаксонский вопрос» нередко выходил за пределы академических штудий и становился полемическим орудием консервативных политических сил, направленным против кельто-язычных народов и крестьянства. Этот вопрос со временем стал некой моделью при обсуждении проблем взаимоотношений англичан с жителями британских колоний.

1.2. Религиозные и научные трактовки сущности человека, общества и культуры в 1-й половине XIX в.

Теоретическое наследие эпохи Просвещения воспринималось интеллектуальными кругами на Британских островах в первой половине XIX в. через призму сложной ситуации, наступившей после наполеоновских войн. С одной стороны, промышленная революция, которая в Великобритании отличалась особенным динамизмом, породила социальные силы (буржуазия, так называемый образованный «средний класс»), заинтересованные в реализации идеалов Просвещения, а с другой, – негативный опыт Французской революции (кровавый террор, анархия, многолетняя война, расстройство международных финансово-экономических структур, разрушение многовековых устоев жизни и т. п.) вызвали в разных слоях британского общества настороженное, если не враждебное, отношение к либеральным идеям. Эта противоречивость не могла не привести к растерянности, идейному хаосу и эклектизму, доходящему порой до соединения несоединимых воззрений. Исследователи отмечают заметный рост религиозности в образованных слоях британского общества первой трети XIX в., наступивший после периода ее упадка в эпоху «моды на вольтерьянство» в конце XVIII в. В это время общественное сознание было весьма чувствительно к выступлениям теологов и церковных публицистов, а научные суждения, идущие вразрез с христианскими догмами, нередко встречали жесткий отпор в среде ученых.

Когда физиолог Уильям Лоуренс опубликовал в 1819 г. свои «Лекции по естественной истории человека»[160], в которых утверждал, что проблема жизни не может обсуждаться вне связи с телом животного, так же как и проблема разума – независимо от мозга, это вызвало негативную реакцию не только клерикалов, но и его коллег по науке. «Подручный Вольтера», «разрушитель общественной морали» и другие подобные обвинения он услышал в свой адрес и оказался на грани исключения из научного сообщества[161]. В обществе, в котором Вольтер воспринимался как «обезьяноподобный демон», а французы – как «нация бабуинов», просветительские идеи прогресса с 1800 г., мягко говоря, не приветствовались. На протяжении десятилетий в общественном сознании заметное место занимали идеи Эразмуса Дарвина, который с конца XVIII в. активно проповедовал свою деистическую версию эволюции, сводящую «религию природы» к «религии Библии»[162] и ко торую некоторые называли «антиреволюционной паранойей и евангельским библиопоклонством»[163].

Отмеченные выше обстоятельства привели в начале XIX в. к упадку исследований развития общества и человека. Библейская трактовка этой проблемы обрела характер квазинаучной парадигмы, в которой доминировали три постулата: 1) «человек произошел от одной супружеской пары (Адам и Ева), и поэтому все человеческие расы имеют общий корень»; 2) «человек создан Богом в последний день творения, и поэтому история человечества началась приблизительно 6000 лет назад»; 3) «человек получил истинную религию и все социальные институты непосредственно от Бога». Из этих постулатов вытекают важные для ранней антропологии исследовательские проблемы: проблема научного обоснования единства рода человеческого или множественности его истоков; проблема достаточности или недостаточности исторического времени на эволюционное развитие человеческих рас и общественных институтов; проблема природы т. н. «примитивных» форм религии – являются ли они результатом вырождения (регресса) изначального единобожия или возникли иным путем.

«Библейская антропология» получила детальное развитие в трудах Дж. Б. Самнера «Исследования свидетельств Писания о Творении и моральных предписаний Творца»[164], Р. Уотли «Вводные лекции по политической экономии»[165], У. Уэвелла «Философия индуктивных наук, основанная на их истории»[166] и др. Этим трудам противостояло сочинение шотландца Роберта Чемберса «Следы естественной истории Творения»[167], в котором он, не отвергая Творца и Творения явно, пытался в библейских терминах обосновать право естественно-научного подхода в изучении происхождения человека. По сути дела, это было научной критикой Писания, и автор не случайно первое издание своего труда опубликовал анонимно, так как знал, что его ждет резкое неприятие научного сообщества. Что и подтвердилось – известный геолог Адам Сэджвик так отреагировал на сочинение Чемберса: «Если утверждения “Следов” справедливы, то труд кропотливой индукции напрасен; религия – ложь; человеческие законы – собрание глупостей, а мораль – призрачна как лунный свет»[168]. Труд Чемберса, тем не менее, получил широкое признание в среде британских интеллектуалов – до 60-х годов XIX в. он переиздавался 20 раз, что говорит о развитии общественного сознания в сторону все большего признания научных подходов и ослаблении клерикальной позиции в трактовке вопросов эволюции человека и общества. Авторитет науки постепенно вытеснял авторитет Писания.

1.3. Общественное познание в философии позитивизма

Негативная реакция на события эпохи революций и вызванных ими кровопролитных войн постепенно слабела в общественном сознании европейцев. Своеобразная реабилитация идеалов Просвещения и утверждение естественно-научного видения социального прогресса, цивилизации и культуры были связаны с возникновением и развитием философии позитивизма. Основоположник этой философии, Огюст Конт, прямой наследник мыслителей эпохи Просвещения (он был учеником Сен-Симона и его сотрудником в Парижской политехнической школе в 1814–1824 гг.), выдвинул ряд положений о природе общества и принципах его научного познания, которые в обработке Герберта Спенсера и Джона Стюарта Милля во многом определяли характер научной деятельности британских социальных антропологов.

Конт придал установкам Монтескье и Кондорсе на изучение глобальной истории цивилизации более четкий, если не сказать ригористический, характер: «Положительная философия, благодаря своему в высшей степени относительному характеру, единственно может надлежащим образом представить все великие исторические эпохи, как различные определенные фазисы одной и той же основной эволюции, где каждый фазис вытекает из предшествовавшего и подготовляет следующий за ним, в зависимости от неизменных законов, точно определяющих его специальное участие в общей цепи фактов»[169]. «Неизменные законы», о которых говорит Конт, – общие и для природы, и для общества. Законы естественного и прогрессивного развития цивилизации заложены в природе человеческого рода и вытекают из инстинктивного стремления к совершенствованию[170]. Конт вслед за Кондорсе полагал, что прогресс цивилизации и прогресс человеческого разума (научного знания) практически тождественны: «Цивилизация, – пишет он, – собственно говоря, состоит, с одной стороны, в развитии человеческого разума, и с другой, – в развитии воздействия на природу, которое является следствием первого»[171], поэтому широко известная контовская трехчастная схема развития познания (теологическая, метафизическая и научная стадии) выступает и его общей схемой развития человеческого общества.

Для многих научных дисциплин, возникавших в XIX в., особое значение имело учение Конта о методе. Б. С. Грязнов справедливо отмечает, что «один из признаков научного знания у Конта – его системность. Системностью должны, по Конту, отличаться не только отдельные области знания, но вся наука в целом. Конт отмечает, что это единство может быть обеспечено не предметом исследования, а лишь методом, унифицированным, единым для всех наук…»[172]. Правда, Конт признавал, что при изучении особо сложных явлений, к которым он относил биологические и общественные формы, возникает необходимость в особом средстве познания, которым он считал сравнительный метод, дающий возможность выявлять не только законы статики (абсолютно господствующие, по его мнению, в царстве мертвой природы), но и законы динамики. А это, в свою очередь, позволяет формулировать типологию состояний развивающихся во времени систем или их эволюционную классификацию. Как увидим ниже, это положение оказало значительное влияние на исследовательскую деятельность ранних антропологов, увлеченных стадиальным изучением эволюционного развития культуры.

Отличительной чертой учения Конта о науке был особый акцент на приоритете индуктивного анализа (со времен Ф. Бэкона это стало широко известным постулатом). Он даже сформулировал особый закон, который нередко воспринимается как главная отличительная черта позитивизма в целом, – закон постоянного подчинения воображения наблюдению[173].

Сейчас широко признано, что многие положения доктрины Конта не отличаются оригинальностью (они были сформулированы Сен-Симоном, Фурье, Монтескье, Кондорсе и др.), его личное влияние на современников к концу его жизни было не таким уж значительным. По не лишенному оснований мнению, «… известность Конт получает не благодаря своим трудам и не трудам своих последователей, а благодаря той форме позитивизма, которая получила развитие на английской почве в трудах Дж. С. Милля и Г. Спенсера»[174].

В Великобритании середины XIX в. идеи позитивизма пришлись как нельзя кстати. Индустриальная революция, резкий подъем промышленности дали мощный стимул для развития наук, главным образом естественных, и образования. Все это привело к формированию значительного по своей численности образованного среднего класса. Старые политические институты, в которых аристократия занимала привилегированное положение, не могли устроить новые и с каждым годом все более влиятельные общественные группы, связанные с промышленностью, наукой и образованием. В различных общественных кругах дискутировались в ожесточенном противостоянии либералов и консерваторов проблемы социального и политического переустройства Великобритании. Эти дискуссии придавали новую остроту, казалось бы, старым (вечным) вопросам о сущности общества, цивилизации и человека, о движущих силах общественного развития, о стимулах человеческой деятельности и, конечно же, о принципах познания всего этого.

Эти и другие вопросы нашли отражение в творчестве Дж. С. Милля и Г. Спенсера, которые восприняли ряд положений Конта и развили их с учетом британской специфики. В целом идеи контовского позитивизма, о которых речь шла выше, почти без изменений вошли в труды британских философов, но были и отличия. Это касается, прежде всего, положений, навеянных философией утилитаризма, которая с конца XVIII в. развивалась Джереми Бентамом, а к середине XIX в. стала одним из направлений деятельности Дж. С. Милля. Наиболее четко он сформулировал свое понимание утилитаризма в работе 1861 г.[175]. Главным принципом этой этической доктрины он провозгласил «принцип пользы» (utility). Этот принцип мыслился им как центральный в системе моральных чувств, в системе, которая является результатом многовекового опыта человечества. Польза, по Миллю, – это не только выгода и не только чувство удовольствия (хотя и эти аспекты неизбежно присутствуют), это счастье, «величайшая сумма счастья всех», конечная цель прогресса человечества[176]. Утилитаристская формула «максимальная польза для максимального числа людей» стала своеобразным лозунгом британских либералов второй половины XIX в. Под этим лозунгом нередко ставились вопросы о реформировании британского законодательства и других общественных институтов. Этот лозунг явно или неявно присутствует в научных трудах Милля. В частности, в отличие от Конта, он, так же как и Спенсер, движущей силой прогресса человечества считал не только разум и познание, но и чувства. Спенсер по этому поводу писал: «Идеи не управляют миром и не вносят в него переворотов: мир управляется и изменяется через чувства, для которых идеи служат только руководителями»[177].

Есть отличия между британскими позитивистами и Контом в трактовке сущности категории «цивилизация». Так, Милль, испытавший на рубеже 20 – 30-х годов. XIX в. влияние немецких романтиков, пришел к выводу о том, что человеческая природа включает в себя не только разум; что самосозидание в полном смысле этого слова существенно для истинной цивилизации; что каждый народ, даже и «абсолютные дикари», имеет «свое собственное образование, свою собственную культуру» и что цивилизация настоящего времени в буквальном смысле является продуктом прошедшей истории[178]. Милль сформулировал некую программу создания Генеральной науки об обществе, в которой выделил направление под названием «политическая этология» – наука о причинах, которые определяют тип характера, относящегося к народу или эпохе. Он утверждал, что «философия общества возможна только в форме философии истории», а «изначальные стадии человеческого прогресса» могут быть реконструированы только на основе «законов человеческой природы», так как эти стадии не оставили никаких прямых свидетельств[179]. По сути дела, это не что иное, как предвосхищение основной исследовательской установки социально-антропологического эволюционизма второй половины XIX в.

Роль Спенсера в формировании мировоззренческих оснований британской социальной антропологии трудно переоценить. Хотя сам он никогда не примыкал к новой научной дисциплине и даже не раз вступал в конфликт с ее лидером Э. Б. Тайлором, оспаривая приоритет последнего в разработке ряда проблем первобытной религии[180], тем не менее, именно его учение о социальной эволюции в гораздо большей степени, чем биологическая теория Ч. Дарвина, стало в 60-х годах XIX в. отправной точкой становления эволюционной теории культуры в британской социальной антропологии. Да и сам термин «эволюционизм» именно с легкой руки Спенсера стал обозначением целого направления, объединившего многие сферы познания[181].

В отличие от Конта, категории «прогресс», «общественное развитие» трактовались Спенсером не как процесс, вызванный инстинктивным стремлением к совершенствованию. «Развитие, – пишет он, – понимается обыкновенно так, как будто бы оно необходимо предполагает, что во всем существует внутреннее стремление стать чем-то высшим; но это – ошибочное понимание развития. Развитие, во всех случаях, определяется взаимодействием внутренних и внешних факторов. Это взаимодействие вырабатывает известные изменения, продолжающиеся до тех пор, пока не будет достигнуто равновесие между действиями окружающей среды и действиями, противопоставляемыми им агрегатом, – равновесие полное, если это агрегат неживой, и равновесие подвижное, если это агрегат живой (к живым системам Спенсер относил биологические организмы и общества. – А. Н.)»[182]. Кстати, это положение эволюционной теории Спенсера основоположники социальной антропологии воспринимали весьма упрощенно, а порой попросту игнорировали, исходя в конкретных исследованиях из признания во всех явлениях культуры некоего мистического стимула к эволюции. Можно с некоторой долей уверенности предположить, что в приведенной цитате содержится намек на подход Э. Тайлора к категории «развитие».

Прогресс познания и прогресс общества, по Спенсеру, как мы уже отмечали, явления не тождественные, но в его трактовке соотношения этих явлений есть нюансы, которые сближают его с Контом. Истины, первоначально полученные индуктивным путем, затем биологически наследуются последующими поколениями, становясь «врожденными» и формируя основу научного знания, так как обладают признаками всеобщности и необходимости и не требуют в силу этого никакого обоснования. «Таким образом, – пишет Спенсер, – очевидно, что… существует признание необходимых истин за таковые в силу известной умственной эволюции»[183]. Социальная эволюция, таким образом, с неизбежностью ведет к накоплению «врожденных истин», т. е. два процесса – процесс развития познания и процесс социального развития у Спенсера сливаются.

Законы мыслительного процесса, по Спенсеру, так же как и законы социального развития, едины для всех групп человечества, и поэтому «… заключение, выводимое первобытным человеком, есть разумное заключение из тех данных, которые ему доступны»[184]. Это положение весьма важно для социологии Спен сера, так же, как и для социальной антропологии Тайлора, так как оно является исходной посылкой для поиска всеобщих оснований человеческих институтов вообще и человеческого мышления в частности. Именно эту задачу имеет в виду Спенсер, когда формулирует в начале своих «Оснований социологии» методический принцип – нужно «сосредоточить наше внимание исключительно на факторах первобытного характера. Мы должны, насколько это будет возможно, ограничить данные социологии, к изучению которых мы приступаем, лишь теми первичными данными, которые общи всем общественным явлениям вообще (выделено мной. – А. Н.) и которые легко открываются даже в самых простых обществах»[185].

Особый акцент на первобытности характерен для социологии Спенсера и для ранней социальной антропологии. Для последней первобытность стала на десятилетия основным, а для многих и единственным объектом исследований. Это придает особое значение проблеме роли первобытного состояния («дикости») в глобальной истории человечества (в развитии цивилизации) и проблеме методов ее изучения. Первая из этих проблем в решении Спенсера имеет несколько аспектов: 1) первобытность – средоточие начал общечеловеческих институтов; 2) первобытность – это состояние гомогенности общественных организмов, и поэтому они отличаются нестабильностью. Последний тезис, по мнению Дж. Стокинга, прямо вытекает из суждения фон Бэра об эмбриологическом развитии, на которое как-то натолкнулся Спенсер, – «каждый организм в ходе своего развития изменяется от гомогенности своего строения к гетерогенности», – и пришел к выводу, что этот закон касается восходящих линий развития организмов всех типов, включая и общественные организмы[186]. Этот вывод означал, что первобытные социальные организмы обречены своей внутренней природой на развитие по линии от простого (гомогенного) к сложному (гетерогенному), т. е. в направлении к цивилизации. Последнюю он считал, как это было принято в эпоху Просвещения, не каким-то конкретным культурным образованием, а универсальным процессом совершенствования[187] общественных организмов по линии адаптации к окружающей среде[188].

Что касается методических принципов изучения первобытности, то Спенсер их нигде систематически не изложил. Его суждения по этому поводу разбросаны по разным трудам, в особенности в «Основаниях социологии», где он нередко, хотя, впрочем, и неявно, противопоставляет их подходу Э. Тайлора. Так, например, он приводит факты, которые, как он полагает, «… находятся в полном разногласии с ходячими идеями насчет мыслей первобытного человека. Нам обыкновенно рисуют его так, как будто бы он теоретизирует по поводу окружающих его явлений; между тем как в действительности он даже не чувствует надобности в объяснениях этих явлений»[189]. Для современников было очевидно, что это выпад против пресловутого «дикаря-философа», выведенного Тайлором в своей «Первобытной культуре», который в своих (воображаемых Тайлором) неуклюжих рассуждениях порождает искаженный невежеством образ окружающего мира, что и является основой первобытной религии. С трактовкой этого вопроса Спенсером согласились бы многие современные антропологи, но дело в том, что и сам он часто поступает точно так же, как и Тайлор, выводя первобытные формы религии из воображаемых рассуждений «дикаря»[190].

Проблема соотношения первых («ископаемых») сообществ первобытных людей с живыми «примитивными» обществами, описанными этнографами Нового времени, так же декларативно решалась Спенсером вполне адекватно (в духе современной науки): «…есть много причин подозревать, что существующие ныне люди самых низших типов, образующие общественные группы самого простого рода, не представляют собой примеров таких людей, какими они были в первобытном состоянии»[191]. Это суждение направлено опять-таки против принятой у Тайлора и его последователей манеры воспринимать живых «дикарей» прямыми аналогами исторических первобытных людей, что было необходимо для «эмпирически обоснованной» процедуры конструирования стадий общественной эволюции. Но и в этом случае Спенсер проявляет непоследовательность, сам высказывая суждения об истоках человеческой истории, опираясь на данные этнографии современных обществ. Вообще у Спенсера и «антрополога номер один» Тайлора в подходе к первобытности гораздо больше общего, чем отличий. В частности, пресловутый метод пережитков, прочно связываемый антропологической традицией с именем Тайлора, отчетливо проступает в «Основаниях социологии» Спенсера[192].

Его суждения об истоках веры «дикарей» в духовные сущности, что было названо Тайлором анимизмом, отличаются лишь в нюансах, хотя и выглядят порой антитайлоровскими[193]. Необходимо признать, что в полемике между двумя мыслителями противостояние нередко определялось не содержанием обсуждаемых тем, а личными амбициями.

1.4. Антиквары, фольклористы и анатомы

Великобритания первой половины XIX в. опережала прочие страны Европы по темпам социально-экономического развития. Промышленная революция, резко ускорившая процессы социокультурных изменений на Британских островах, породила к середине XIX в. небывалые ранее контрасты между народными массами и образованной элитой, между городом и деревней, между недавним прошлым и настоящим. Это, в свою очередь, возбудило интерес к исчезающей на глазах народной традиционной культуре. Этот интерес стимулировало движение романтизма (прежде всего литературного), которое в Великобритании было связано с именами Д. Г. Н. Байрона, У. Вордсворта, У. Блейка, В. Скотта и писателей его круга. Идеи немецких романтиков (братья Гримм, Ф. Шлегель, Л. Тик и др.) также получили распространение в Англии. Народные предания и «словесность» в свете открытий молодой исторической лингвистики перестали трактоваться как простые остатки языческих суеверий, по недоразумению и инертности темного народа сохранившиеся в «век Просвещения». Они стали восприниматься как свидетельства исторических связей с народами древности, причем связей не только языковых, но и культурных и биологических (расовых).

У интереса к старине в британском обществе к середине XIX в. уже были давние традиции, восходившие к любительскому собиранию древностей (antiqueties), распространенному среди дворянства еще в XVI в. До XIX в. «антиквары» интересовались преимущественно древними церковными памятниками и документами периода королевств англов и саксов, остатками сооружений и предметами римского времени, мегалитами древних кельтов и т. п. С началом XIX в. их интерес обратился к народной (простонародной) жизни, и в это время наметилось сближение антикварных обществ с ранней этнологией, о которой речь пойдет ниже. Направление собирания древностей еще в начале XVIII в. получило некоторые организационные основания – в 1717 г. было образовано «Общество древностей» (Society of antiqueris), регулярно с 1770 г. издающее журнал «Археология». Наряду с этим изданием с 1731 г. «Джентльменский журнал» (Gentleman’s Magazine) публиковал в большом количестве материалы по генеалогиям помещиков, в которых значительное внимание уделялось устным народным преданиям о «былых временах и былых господах».

В числе наиболее видных антикваров первой половины XIX в. были Томас Крофтон Крокер, который в 20-х годах собрал большую коллекцию ирландского устного народного творчества; Томас Кейтли, который впервые в 30-х годах сформулировал методологические вопросы собирательской деятельности, ставшие впоследствии важным разделом социальной антропологии. Один из этих вопросов – «являются ли сходства в легендах [разных народов] результатом заимствований или – независимым образованием, основанным на изначальном единообразии человеческой мысли». Кейтли, как и многие в этот период, отдавал предпочтение диффузионистской трактовке этой проблемы: «Вера в волшебство произошла из древней готско-германской религии, а затем была распространена на более слабые народы кельтов и кимров»[194].

В 30–40-е годы наиболее активным членом «Общества древностей» был Уильям Джон Томас. Это он в 1846 г. в своей публикации в журнале «Атенеум» ввел в научный оборот понятие «фольклор» в качестве «подходящего составного саксонского слова для обозначения того, что мы в Англии именуем народными древностями»[195]. Он же поставил вопрос о научных методических принципах сбора фольклорного материала, настаивая на необходимости «… прямого наблюдения в поле, точности описания, фиксации связей между определенными данными и сравнительном комментарии»[196]. Томас основал специальное издание «Заметки и вопросы» (Notes and Queries), который десятилетиями служил руководством в собирательской деятельности для британских фольклористов и социальных антропологов. Фактический материал и ряд идей британских фольклористов вошли в основополагающий для социальной антропологии труд Тайлора «Первобытная культура».

Своеобразным наследием старой антикварной традиции стал вопрос о роли англосаксов в истории формирования английской нации. Эта проблема в Великобритании первой половины XIX в. формировалась не без влияния немецких идей о «народном духе» (Volksgeist), неравноценности исторической роли народов (рас), превосходстве германцев и т. п., а также новой модели историче ского процесса формирования европейской цивилизации, вытекающей из индоевропейской лингвистической теории. Нельзя не отметить и определенного влияния сравнительной анатомии и додарвиновских теорий происхождения человека, в которых идеи полигенизма (множественности биологических истоков человечества) занимали заметное место, нередко превращаясь во вполне откровенные расистские теории.

В Великобритании перечисленные тенденции отчетливо проявились в деятельности Бенджамина Торпа и Джона Кембла. Смысл книги Кембла «Саксы в Англии» сводится к следующим тезисам: «Предприимчивые, свободолюбивые саксы, уверенные в себе и выдержанные, которые какое-то время были в противостоянии с импульсивными, чрезмерно впечатлительными, несдержанными и несколько ребячливыми кельтами, оказались сейчас в более широком противостоянии с дикарями незападного мира, в котором кельтский характер выражен в гораздо более мрачных красках»[197].

В 1862 г. вышла в свет книга Роберта Нокса «Человеческие расы»[198], содержащая постулаты теории расовой неравноценности. Нокс писал, что все теории «человеческого прогресса во времени иллюзорны», расы неизменны, а «человеческая природа направлена на разрушение, но не на созидание», «раса – это все в человеческой истории»[199]. Эта же линия характерна и для врача Джозефа Бернарда Дэвиса и анатома Джона Беддоу, которые предпринимали попытки использовать антропометрические материалы, полученные с помощью методики Андерса Ретциуса, для обоснования своей версии истории формирования английской нации. Эта версия была изложена в рукописи Беддоу «Происхождение английской нации» (1868), позже опубликованной под названием «Расы Британии: Материалы к антропологии Западной Европы»[200].

Надо сказать, что концепция полигенизма в середине XIX в. была весьма распространенной в общественном сознании Великобритании и даже значительная часть ученых считала ее научно обоснованной. Ее сторонниками были такие известные специалисты, как Сэмюэль Мортон в США, Поль Брока во Франции и даже Чарльз Дарвин, чьи открытия позже опровергли полигенизм биологически: именно он высказывал суждения, что, наблюдая негра и европейца, каждый имеет перед собой представителей двух «определенных и подлинных видов»[201].

Дж. Стокинг, характеризуя обстановку в додарвиновской физической антропологии, пишет: «На основании данных измерения скелетов и черепов полигенисты настаивали, что чернокожие физически отличны и умственно ниже по сравнению с белыми… расы остаются неизменными… различные расы являются местным продуктом различных “центров творения”. На основании анекдотических свидетельств они утверждали, что потомки смешанных браков между черными и европейцами только частично способны к производству потомства»[202], что свидетельствует об их принадлежности к разным биологическим видам.

Сторонниками концепции моногенизма в Великобритании этого времени были преимущественно верующие христиане, клерикально ориентированные авторы, а также те, кто сохранял верность традициям эпохи Просвещения. И те, и другие могли противопоставить утверждениям полигенистов лишь свои убеждения (теологические либо философские), так как трудно было фактически обосновать тезис единства рода человеческого, находясь в пределах господствующих в это время представлений о хронологических рамках истории человечества в 6 тыс. лет. Чрезвычайное многообразие антропологических типов и культур человечества явно не могло дивергентно сформироваться за этот короткий отрезок времени, тем более что к середине XIX в. стараниями археологов было установлено, что древние восточные цивилизации имеют возраст, приблизительно равный 6 тысячам лет.

Археологических и геологических свидетельств о более глубокой древности первых людей в распоряжении ученых практически не было. «Блестящая изоляция» Британских островов делала английских ученых мало восприимчивыми к сообщениям об открытиях их континентальных коллег. В 1849 г. была переведена на английский язык книга датского археолога Й. Ворсо (ученика Х. Томсена) «Первобытные древности Дании»[203], в которой была аргументированно изложена концепция Томсена об эволюции человеческой культуры, идущей через последовательные стадии каменного, бронзового и железного веков. Этот труд не произвел должного впечатления на британских ученых, так же как и открытие французским археологом Буше де Пертом следов деятельности «допотопного» человека, опубликованное им в первом томе его труда «Кельтские и додилювиальные древности» (1847). Буше де Перт послал в Британскую археологическую ассоциацию текст своего труда, но он получил негативную и даже пренебрежительную реакцию со стороны британских коллег. Не повлияли на консервативную британскую позицию ни открытие древних поселений в швейцарских озерах в 1853–1854 гг., ни находка окаменелостей неандертальца в Германии в 1856 г. Ведущий британский специалист по этим вопросам, геолог Чарльз Лайель говорил в 1855 г.: «У нас есть все основания утверждать, что человеческая раса чрезвычайно молода»[204].

И только в 1858 г., когда в Бриксхемской пещере в графстве Кент было обнаружено много орудий труда древнего человека в одних слоях с костями вымерших животных, ситуация резко изменилась. Это событие стало началом научной революции в Великобритании в вопросе о древности человека. Тот же Лайель резко изменил свою позицию, он заявил: «До тех пор, пока физиологи верили, что человек на Земле существует не более шести тысяч лет, они могли вполне серьезно обосновывать свой отказ от доктрины единства происхождения столь большого количества отличных друг от друга рас; но трудностей в этом вопросе становится все меньше, пропорционально тому, насколько мы развиваем наши идеи об увеличении отрезка времени, в течение которого различные общности людей могли медленно распространяться и, оказавшись в изоляции, каждая из них приспосабливалась к особым условиям обитания»[205]. Позиции сторонников концепции моногенизма укрепились, и идея единства человеческого рода стала более обоснованной, что давало возможность научного сравнительно-исторического изучения всего разнообразия человеческих культур, иными словами, это стало существенным фактором в формировании истоков социальной антропологии. Это обстоятельство стало существенной предпосылкой и стимулом развития того, что получило в Великобритании название «доисторического движения» («prehistoric movement»).

1.5. Этнология Дж. К. Причарда

В Великобритании в середине XIX в. сосуществовали и даже порой враждовали между собой две дисциплины с названиями «этнология» и «антропология». Этнология заявила о себе как об особой сфере познания раньше, чем социальная антропология. В начале XIX в. она представляла собой довольно аморфное образование, включающее в себя исследовательские интересы анатомии, физиологии, зоологии, географии, истории, археологии, филологии, фольклористики и других наук. Единственное, что объединяло эти направления, была установка на изучение «дикарей», т. е. первобытные народы колоний. Такая установка явилась реакцией на потребности британского общества в разрешении обострившихся проблем, связанных с работорговлей и расширением колониальной экспансии империи. В этой связи по-новому встал вопрос об отношении к чернокожим и «цветным» вообще. Определенные круги, заинтересованные в развитии торговли «живым товаром» и в обосновании (моральном, научном, политическом) своего права на ресурсы колоний, эксплуатировали давнюю идею о неравноценности и гетерогенности человеческих рас. Им противостояли либерально-гуманистические группы, которые из разных соображений и на разных мировоззренческих основаниях (религиозных, просвещенческих, утилитаристских и др.) отстаивали идеи равенства всех рас и единства человечества.

Так получилось, что в формирующейся этнологии возобладали люди с гуманистической ориентацией. Это произошло не в последнюю очередь благодаря Джеймсу Коулсу Причарду (1782–1849). Врач по профессии, он был глубоко религиозным человеком, происходившим из радикальной протестантской секты квакеров. Причард – автор монументального труда «Исследования физической истории человека»[206], первое издание которого вышло в свет в 1813 г., а последующие, все более увеличиваясь в объеме, – в 1826 г., 1836–1847 гг. (5 томов). Последнее издание, подготовленное автором и его учениками, было опубликовано уже после смерти Причарда под названием «Естественная история человека»[207] в 1855 г. В этих и последующих трудах Причард сформулировал свою теоретическую и этическую позиции, которые стали неким общим основанием деятельности многих из тех, кто называл себя этнологом в первой половине XIX в. Мировоззренческие принципы этой позиции можно кратко представить следующим образом: 1) человеческий род в физическом, умственном и моральном планах представляет собой единство, основанное на общем происхождении от Адама и Евы; 2) наблюдаемое разнообразие рас и культур – продукт расхождения потомков Ноя после вселенского потопа, которые, оказавшись в разных природных условиях, в ходе приспособления к ним выработали разные физические и культурные особенности; 3) разнообразие языков – результат божественного гнева на строителей Вавилонской башни.

Как видим, ничего оригинального в этих воззрениях нет, они отражены в так называемой «библейской антропологии», о которой речь шла выше, и, возможно, о них не стоило бы вообще говорить, если бы на этой цельной и вполне определенной основе Причард и его последователи не построили бы корпус таких же цельных и определенных конкретных этических и исследовательских установок. В этическом плане Причард был непримиримым противником полигенизма в вопросе о происхождении человека. В этом вопросе он противостоял известным в его время мыслителям, таким как эдинбургские философы лорд Кеймс, Дюгалд Стюарт и др., не говоря уже об откровенных расистах, о которых речь шла выше. Полемика между сторонниками моногенизма и полигенизма в это время имела не столько научный, сколько этический и общественно-политический характер. Она была перенесена в Британский парламент, где часто сопутствовала обсуждению колониальных вопросов.

В научно-исследовательском плане труды Причарда заложили основы ряда характерных особенностей этнологии, а позже и социальной антропологии. В частности, он совершил важное дело синтеза всех имеющихся в его время научных знаний о первобытных и древних народах, связав выводы сравнительной филологии, делающей благодаря усилиям Уильяма Джонса первые шаги в Англии, с историческими сочинениями и данными фольклористики; материалы географических исследований, физиологии и анатомии с этнографическими описаниями и т. д. Этот синтез был осуществлен, так сказать, в первом приближении – главный труд Причарда получился аморфным, его выводы зачастую отличались некоторой наивностью и недостаточной научной обоснованностью, но, тем не менее, для последующих поколений исследователей первобытности он стал отправной точкой.

Широкая известность и авторитет Причарда проявились в том, что именно на базе его труда его учеником Робертом Лэтэмом была создана первая этнологическая экспозиция в «Департаменте естественной истории», учрежденном в здании, которое занимала знаменитая Промышленная выставка 1851 г. («Хрустальный дворец» – сооружение из стали и стекла, поражавшее воображение современников). В выставке нового департамента был организован особый раздел под названием «Этнология, или наука о человеческих расах», в его экспозиции был представлен материал по истории коренных народов британских колоний, был написан путеводитель с комментариями. Этот факт свидетельствует о некотором общественном и даже официальном признании новой науки, что для научной дисциплины, делающей первые шаги, всегда особенно важно.

Особенностью научного подхода Причарда было то, что он отрицал значимость таких, казалось бы, утвердившихся в социальном познании с XVIII в. категорий, как «прогресс» и «эволюция» общества и культуры. Его интересовал, прежде всего, процесс дивергенции (расхождения) расовых, социальных и культурных форм, их распределение в пространстве и времени. Эта установка, позже получившая наименование «диффузионизм», не была принята основоположниками социальной антропологии, но со временем к ней не раз возвращались последующие поколения представителей этой науки, о чем пойдет речь ниже.

Позиция Причарда в трактовке расового вопроса, при всей ее наивности и отсутствии сколько-нибудь серьезного научного обоснования, была предвестником учения Ч. Дарвина, который пришел к концепции биологического единства человечества с совершенно иных мировоззренческих позиций, но их общий вывод был внешне аналогичным. Причард, таким образом, создал почву в общественном сознании для восприятия дарвинизма, положил начало научной традиции, которая стала одним из основных источников формирования социальной антропологии. Кроме того, Этнологическое общество, возникшее во многом благодаря его стараниям, со временем органично вошло в состав научной дисциплины, получившей название «социальной антропологии».

1.6. Филология М. Мюллера

Противостояние расистских и гуманистических воззрений на природу человека в Великобритании в первой половине XIX в. не имело четкой демаркации. Нередко отдельные люди меняли свою позицию в этом вопросе на прямо противоположную, а порой эклектично сочетали элементы обеих, что порождало немало парадоксов в публикациях на эту тему. Одним из парадоксов интеллектуальной ситуации середины XIX в. в этой стране было то, что идеи расизма здесь нередко связывались с именем Фридриха Макса Мюллера (1823–1900), хотя он никогда не разделял расистских воззрений и был сторонником концепции моногенизма в вопросе о происхождении человека. Мюллер представляет собой уникальное явление в истории британского обществознания, так как был в рассматриваемое время чуть ли не единственным немцем-иммигрантом, натурализованным в английской академической среде.

Выходец из высокообразованной немецкой семьи (его отец был довольно известным поэтом и близким другом и сотрудником братьев Гримм), Мюллер еще в студенческие годы, когда он в начале 40-х годов учился в Лейпцигском университете, приобщился к немецкой идеалистической философии, особенно к романтическому ее направлению. Затронули его и характерные для немецких земель этого времени веяния религиозного критицизма – книга Штрауса «Жизнь Иисуса» как раз вышла в свет в годы его студенчества и сразу привлекла к себе всеобщее внимание. Тем не менее, и это важно для понимания роли Мюллера в британских дискуссиях 50–80-х годов о происхождении религии и мифологии, он до конца своих дней сохранил христианскую веру, что, очевидно, объясняется влиянием его матери, дочери ревностного лютеранского пиетиста. Только что возникшее в Германии сравнительное языкознание, с его особым акцентом на индоевропейских языках, заинтересовало молодого исследователя – он изучал в Лейпциге, а позже в Берлине и Париже, санскрит. В Англии он впервые оказался в 1846 г., где познакомился с известным религиозным мыслителем и лингвистом из Пруссии бароном Христианом Бунзеном, который и ввел его в британскую академическую среду, ставшую для него своей до конца жизни. Довольно быстро он стал в Оксфорде влиятельной фигурой, получив в 1851 г. должность лектора, а в 1868 г. возглавил кафедру сравнительной филологии.

Благодаря Мюллеру элементы немецкой научно-философской традиции были довольно быстро и успешно адаптированы в Англии. Его собственный вклад в развитие британской науки был многопланов. Наиболее важными, с точки зрения темы настоящего труда, были следующие исследовательские направления: 1) учение о роли древних ариев в истории народов Евразии; 2) разработка методов изучения древних культур при помощи сравнительного языкознания, позже названных «лингвистической палеонтологией культур»; 3) теория процесса создания и развития мифа. По сути дела, Мюллер создал так называемую «арийскую теорию», посвятив этой теме серию трудов, из которых программными можно назвать статью «Сравнительная мифология»[208] (1856) и «Лекции по науке о языке», прочитанные им в Лондоне в 1861–1864 гг. перед большим собранием специалистов различного профиля и позже изданных в виде книги[209]. В этих трудах Мюллер впервые использовал древний термин «арии» (arians) в новой транскрипции «арийцы» (aryans) и привел ряд лингвистических и исторических аргументов в пользу тезиса о том, что именно арийцы являются древними первопредками современных европейских цивилизованных народов. После этого Мюллер независимо от своего желания получил репутацию проповедника «арийства», которая стойко держалась много лет. Его арийская теория стала жить обособленной от своего автора жизнью, нередко выступая «фундаментальным научным обоснованием» расистских концепций, в частности концепции французского востоковеда графа Артура де Гобино. Против такого использования своего детища Мюллер всегда возражал, подчеркивая, что смешивать языковые общности (его арийцы – это лингвистический таксон) с биологическими с научной точки зрения неправомерно.

«Лингвистическая палеонтология» Мюллера сложилась из его попыток связать процесс развития языка с процессом развития общества и культуры. Так, знакомясь с этнографическим материалом о первобытных народах Южной Азии, он искал «картину того, каким был человек в наиболее примитивном состоянии»[210] в этом регионе, где древние арии оставили столько следов своего языка. Он исходил из того, что сравнительно-историческое языкознание, подобно археологии или палеонтологии, так как сохранившиеся слова древних языков «являются наиболее древними памятниками человеческой расы»[211]. В данном случае Мюллер, как и многие его современники в Англии, использует понятие «раса» не в биологическом смысле, а в значении «сообщество», «народ», «нация», «племя». Для того чтобы восстановить образ жизни древних ариев, Мюллер предложил следующую аналитическую модель: любой объект (природы, культуры или общества), описанный словом с одним и тем же корнем во всех индоевропейских языках, должен считаться частью древнейшего арийского наследия, если же объект обозначается словами с разной корневой основой, то это говорит о позднейших нововведениях[212].

Теория мифа Мюллера является органическим продолжением его лингвистической концепции, созданной при реконструкции гипотетического арийского праязыка. Время существования этого языка, по Мюллеру, – это «мифопоэтический век», с которого берет начало «закономерный прогресс человеческого интеллекта». Изначально каждое арийское (общеиндоевропейское) слово – это и есть миф, разновидность бессознательной поэзии языка, в котором слово обозначает лишь один из множества признаков, характерных для обозначаемого им объекта (чаще всего – это метеорологическое или астрономическое явление). Таким образом, мифология – это лингвистический процесс порождения метафор[213]. В своих «Лекциях по науке о языке» Мюллер назвал этот процесс «болезнью языка»: «Когда любое слово, первоначально использованное метафорически, используется без четкого осознания того пути, который привел его от первоначального к метафорическому значению, мы имеем перед собой мифологическую опасность (danger of mythology); когда этот путь забыт и искусственные пути занимают его место, мы получаем мифологию или, если мне будет позволено сказать так, перед нами заболевший язык»[214].

В развитии британской фольклористики концепции Мюллера сыграли весьма значительную роль, став теоретической основой многих конкретных исследований, они оказали влияние на интерпретацию археологического материала, на выводы востоковедов и историков древности. Что же касается ранней социальной антропологии, то в этой науке отношение к идеям Мюллера было неоднозначным, так же как и его отношение к теоретическим положениям антропологов. Сам Мюллер никогда не причислял себя к антропологам, но разделял ряд основных мировоззренческих положений этой науки, что не могло не послужить ее утверждению в академической среде (Мюллер во второй половине XIX в. обладал значительным авторитетом в университетах Англии). В частности, он признавал прогрессивное историческое развитие культуры и был убежден в биологическом и умственном единстве человеческого рода. Правда, он не принимал тезиса о постепенной эволюции человека из животного состояния – «представление о человечестве, медленно возникающем из глубины животной грубости, никогда не может быть поддержано»[215]. Тем не менее многие положения Мюллера нашли свое применение в сочинениях Э. Тайлора и его последователей. Даже если антропологи-эволюционисты вступали в спор с Мюллером, это служило важным стимулом теоретического развития молодой научной дисциплины: его методы сравнительно-филологического анализа, как бы ни относились к содержательной части его трудов, послужили для многих моделью сравнительного изучения культуры[216]. Это обстоятельство, связанное с проникновением в общественные науки Великобритании элементов немецкой интеллектуальной традиции, послужило существенным фактором смягчения излишнего ригоризма и схематизма позитивистских и утилитаристских доктрин, доминировавших в этой стране.

1.7. Этнографы-любители

Стоит обратить внимание на то, что почти все, кто писал в Великобритании XIX в. о глобальном прогрессе цивилизации и эволюции общественных институтов, делали это в, так сказать, философской манере, отталкиваясь от априорных мировоззренческих постулатов, а конкретные факты использовали лишь как иллюстрации, черпая их безо всякой критики из случайных источников. При этом почти все с почтением относились к постулату Ф. Бэкона о примате индуктивного метода и к позитивистской доктрине эмпиризма и экспериментальности «подлинно научного знания». Британские этнологи почти не задумывались о проблеме подлинности фактического материала, который черпали из сочинений античных авторов, Библии, отчетов миссионеров и дневников путешественников, а вопрос о необходимости лично ими самими проводить наблюдения жизни «дикарей», наверное, вызвал бы у ученых-теоретиков искреннее недоумение.

Тем не менее к середине XIX в. в отношениях между теми, кто имел дело с живыми «дикарями», и теми, кто писал о них обобщающие труды, произошли некоторые изменения. Сам факт появления в поле зрения британской общественности довольно большого количества научных и философских трудов о первобытности, вынесение теоретических проблем, связанных с нею, на арену политических и этических дебатов не могли не воздействовать на сознание людей, работавших в колониях и склонных к описанию своего опыта в различных, уже имеющих давнюю традицию жанрах «путешествий», «приключений», «описаний быта и нравов». Если учесть возросший к этому времени уровень образования колониальных деятелей, путешествующих джентльменов и миссионеров, то неудивительно, что некоторые из их «этнографических сочинений» отражали мировоззренческие и научные тенденции эпохи. И наоборот, собранные любителями факты, несущие на себе отпечаток теоретических концепций, находили более легкий путь в научные труды. В этом, во многом стихийном, процессе взаимной коммуникации эмпирической реальности и теоретических штудий необходимо дифференцированно рассматривать потоки информации, идущие навстречу друг другу.

Интеллектуальная атмосфера в британском обществознании рассматриваемого времени, как уже отмечалось, была отмечена противоречивостью и эклектизмом, что нашло свое отражение в описаниях этнографов-любителей. Для того чтобы представить их разноплановость, достаточно привести в качестве показательных примеров деятельность трех авторов этого жанра, более подробный материал о которых содержится в книге Дж. Стокинга[217], – крупного колониального деятеля Дж. Грея, веслеянского миссионера Т. Уильямса и «путешествующего джентльмена» Ф. Гэлтона. Каждый из них олицетворял одну из основных тенденций в «колониальных повествованиях».

Джордж Грей, выходец из аристократической семьи, сын офицера и сам офицер колониальных войск, всю свою сознательную жизнь был типичным «строителем империи» – начал службу в Ирландии, участвуя там в репрессиях против повстанцев, был губернатором колоний Южная Австралия (1841–1845), Новая Зеландия (1845–1854), Капской колонии и Верховным Комиссаром Южной Африки (1854–1861). Наряду с выполнением административных обязанностей активно интересовался жизнью аборигенов колоний и написал о них ряд сочинений. В 1836–1840 гг. совершал поездки по Австралии с целью изучения возможностей направления туда переселенцев из Англии по плану, инициированному экономистом-утопистом Эдвардом Уэйкфилдом, предложившим решить демографический и экономический кризис в Великобритании за счет создания «общества благоденствия на разумных началах» в переселенческих колониях. После возвращения в Англию Грей издал два тома своего путевого журнала[218]. По итогам своих наблюдений в Новой Зеландии Грей написал книгу «Полинезийская мифология и древняя традиционная история новозеландской расы маори, рассказанные их жрецами и вождями»[219].

Позиция Грея как этнографа поражает своей противоречивостью. В своих сочинениях он предстает, с одной стороны, как типичный британский администратор, откровенно стремящийся упразднить «дикарские обычаи», конфисковать у аборигенов землю и, если надо, силой подавлять любые антибританские выступления (в Новой Зеландии он активно вел войну против восставших маори). С другой же стороны, он считал аборигенов вполне полноценными представителями человеческого рода, способными адекватно осмысливать окружающее и адекватно реагировать на жизненные ситуации. Он писал, что, «хотя австралийцы такая же разумная раса, как и всякая другая, никакая раса не может выйти из состояния дикости, подчиняясь такому “специфическому кодексу законов”, каковыми являются их туземные обычаи»[220]. По всему видно, что Грей был сторонником концепции единства человеческого рода, что, очевидно, объясняется влиянием видного клерикального философа и этнолога Р. Уотли, его дяди по матери, в доме которого он воспитывался в детстве и юности.

Томас Уильямс, прослуживший много лет в Веслеянской методистской миссии на о. Фиджи, был типичным представителем миссионерской этнографии своего времени. Его описание фиджийцев, опубликованное им в 1859 г.[221], в мировоззренческом плане – яркий образец «библейской антропологии», с ее двойственным отношением к «дикарям». С одной стороны, фиджийцы – воплощение крайней дикости, выраженной в людоедстве, «дьявольских ритуалах» человеческих жертвоприношений и детоубийства[222], а с другой – они прекрасные земледельцы, «настолько умны, предприимчивы и поэтичны», а их язык настолько выразительный и гибкий, что есть все основания отнести «фиджийскую литературу к разряду наиболее благородных»[223]. Такой контраст, по канонам клерикальной этнографии, вытекает из библейской концепции грехопадения и последующего духовного и культурного регресса. Все зло фиджийского общества – следствие «дьявольской власти», утвердившейся после грехопадения общего предка всех людей – Адама, а все добро – остатки изначальной «божественной благодати». Следы этой благодати и воспоминания о библейских событиях Уильямс склонен усматривать повсюду. Он пишет: фиджийская культура сохранила «память о некоторых великих деяниях человеческой истории, о которых в Библии содержатся четкие и непоколебимые свидетельства», фиджийское божество Нгендеи – это, по его мнению, элемент прамонотеизма, искаженная память о Боге-творце; сюжеты о наводнениях, зафиксированные им в фиджийской мифологии, – память о библейском потопе; сами фиджийцы – один из народов, восходящий к потомкам Ноя[224].

Еще один пример любительской этнографии середины XIX в. – сочинения Фрэнсиса Гэлтона, который, получив наследство и бросив врачебную практику, совершил в 1840–1850 гг. путешествия по Северной Африке, а в 1850–1852 гг. – по Южной Африке. Он оставил обстоятельное описание своих наблюдений в «Повествованиях об исследованиях в тропической Южной Африке»[225].

По своему мировоззрению той поры Гэлтон – типичный образец «путешествующего джентльмена» новой формации. В отличие от многих своих предшественников, он получил основательное университетское образование (учился медицине в Бирмингеме и математике в Тринити-колледже Оксфорда), был в курсе современных ему философских и научных исследований в области доистории, анатомии и этнологии и сам обладал склонностью к научным изысканиям. Как истый британский джентльмен, он относился к африканцам свысока и всегда был последовательным расистом, о чем свидетельствуют его недвусмысленные высказывания, как в начале его этнографической деятельности, так и в конце его жизни. В своем первом африканском путешествии Гэлтон совершил своеобразное открытие в области «этнопсихологии» – «в то время, как бербер не позволит вам его ударить палкой, египтянина вы можете колотить палкой столько, сколько вам будет угодно»[226]. Позже, став одним из основателей евгеники, на основании своих «исследований по экспериментальной психологии», биометрического изучения наследственности и других изобретенных им процедур он утверждал в статье «Наследственный талант и характер», что европейца отличает инстинкт к кропотливому постоянному труду, а «дикари остаются детьми по разуму с влечениями взрослых людей»[227].

Расизм Гэлтона, кстати, весьма распространенный в среде британской элиты, тем не менее, сочетался с убеждением в единстве биологического происхождения человека. Это убеждение он, скорее всего, воспринял в семейном кругу и близком ему окружении – его дедушкой по матери был известный теолог рубежа XVIII–XIX вв. Эразмус Дарвин, а двоюродным братом – Чарльз Дарвин, он тесно дружил с Генри Мейном. Все они на основе разных мировоззренческих принципов признавали единство человеческого рода. Близость с Ч. Дарвином и знакомство с его открытиями, однако, вылились у Гэлтона в своеобразную фальсификацию последних в форме особой гэлтоновской версии социал-дарвинизма.

Теоретические влияния на этнографов-любителей середины XIX в. были ощутимы, но сам процесс восприятия непосредственно наблюдаемой жизни «туземцев» в колониях не мог не привести к человеческому пониманию этой жизни. Мера адекватности такого восприятия, разумеется, зависела не только от меры адекватности априорных теоретических установок, но и от элементарной наблюдательности и добросовестности наблюдателей. В этом смысле этнографы рассматриваемого времени, уже отчасти приобщенные к научным стандартам познания, собрали немало цен ной информации. Так, жестокий администратор Грей в своем двухтомном описании Австралии уделил более 200 страниц материалу о языках аборигенов, об их социальном устройстве и обычаях, фактически открыв для европейцев очень важные элементы их образа жизни – матрилинейность наследования некоторых видов социального статуса, тотемизм (kobong) и пр. Этот материал и сейчас активно используется антропологами, так как часто он непредвзят, точен и обладает признаками достоверности. Грей был практическим деятелем, научные и философские теории своего времени его мало заботили. В практической жизни была важна именно адекватность представлений о тех, с кем нужно было иметь дело. Сам Грей сделал много для достижения своих практических целей – вошел в доверие к аборигенам, по несколько месяцев жил в их стойбищах (он получил статус «своего» среди них – старейшины определили, что он является духовным воплощением умершего сына одной из их женщин), научился сносно объясняться на одном из аборигенных языков. Как отмечают современные историки британской антропологии, администратор Грей был более толерантным к аборигенам, чем многие этнографы (миссионеры, ученые, филантропы) его времени и последующих поколений[228].

Этнографическая ценность описаний миссионера Уильямса также признана в науке, но лишь при условии специальной их фильтрации от клерикальных и обывательских оценок. Сама фактура описаний передает довольно точно целостную картину образа жизни фиджийцев со множеством важных для науки деталей.

Парадоксальным образом этнографические описания африканцев Гэлтона менее информативны и, как мне кажется, именно в силу его образованности и причастности к академическим кругам. Его тенденция представлять факты в непосредственной связи со своими «научными» воззрениями на психологию рас сделали многие из его суждений притчей во языцех среди последующих поколений антропологов. Так, например, он сравнивал умственные способности африканцев со способностями своей собственной собаки Дины и не в пользу первых – собака, по его утверждению, более тщательно присматривала за своими щенками, чем люди племени дамара за своим скотом[229]. Материал по физической антропологии (данные антропометрических измерений) в книге Гэлтона небрежен и малопредставителен, а материал по африканским языкам, собранный им, он даже не стал публиковать. Тем не менее благодаря своей укорененности в академическую среду Великобритании он получил репутацию этнолога-экспериментатора и рано занял видные позиции в британской науке: в 1857 г. стал секретарем Королевского географического общества, с почтением цитировался «этнологом номер один» середины XIX в. Р. Лэтэмом в его «Описательной этнологии»[230].

Однако же не очень высокие научные достоинства этнографического материала, полученного в середине XIX в., этнология того времени была не в состоянии оценить, так как сама природа тогдашнего жанра этнологической теории делала ее малочувствительной к целостным образам жизни «дикарей». Теоретическая умозрительность в этом жанре доминировала, отводя фактам роль фрагментарных иллюстраций к отдельным общим постулатам. И хотя в это время позитивистский стандарт научности, основанный на требованиях эмпиризма, индуктивизма и экспериментальности, получил уже признание среди исследователей «доистории», это выглядело не более чем риторической модой. Так, еще Дж. Причард высказывал на заседании Британской ассоциации содействия развитию науки пожелание, чтобы Ассоциация стимулировала колониальных служащих и моряков в сборе фактического материала о «дикарях», а свой последний труд «Естественная история человека» он мыслил как руководство, «подготовленное для флота Ее величества и приспособленное для путешественников»[231]. Тремя десятилетиями позже (1869) Этнологическое общество даже создало особый «Классификационный комитет» для разработки «фиксированной терминологии» и «регистрационных таблиц», в которых можно было бы единообразно фиксировать данные по религии, фольклору, социологии и материальной культуре народов, попавших в поле зрения заинтересованных наблюдателей[232].

Все эти усилия не привели к сколько-нибудь заметным результатам, так как деятельность теоретиков и наблюдателей не получила никаких серьезных методологических и организационных оснований, их объединяющих. Они еще долго продолжали существовать обособленно, лишь косвенно оказывая влияние друг на друга. Их соединение стало делом неблизкого будущего.

1.8. Эволюционизм Ч. Дарвина

Великий Дарвин стал во второй половине XIX в. тем, кого сейчас принято называть «культовой фигурой». Не было, пожалуй, ни одного сколько-нибудь заметного научного течения, которое так или иначе не связывалось бы с его идеями, будь то решительное их отрицание или не менее решительная их поддержка и привлечение для обоснования собственных теоретических позиций. В литературе по истории антропологии давно стало общим местом то, что эта наука, в особенности ее первоначальное теоретико-методологическое основание, называемое эволюционизмом, возникли под прямым влиянием дарвинизма. В последние годы такое категоричное суждение все чаще вызывает сомнение. В частности, Дж. Барроу еще в 60-х годах ХХ в. высказал мнение, что теоретическая позиция первых антропологов (Э. Тайлора, Дж. Лёббока, Дж. Мак-Леннана, Л. Г. Моргана и др.) имеет мало общего с учением Дарвина. Их эволюционизм гораздо ближе к той его версии, которая развивалась еще до выхода в свет книги Дарвина «О происхождения видов» (1859), в частности к концепциям Ж. Б. Ламарка и Г. Спенсера[233]. Некоторые основания для подобных утверждений есть. В частности, учение Дарвина об эволюции исходит из стохастичности процесса видообразования и развития видов в результате полового отбора, который способствует адаптации к окружающей среде через серии случайных вариантов. Оно не содержит идей направленного прогресса и однолинейности эволюции. А у классиков социальной антропологии эти идеи являются основополагающими. Они же в своих трудах неявно использовали старую идею Ламарка о том, что эволюционные изменения имеют дискретный, скачкообразный характер, а сам ход эволюции онтологически имеет прерывистый, стадиальный вид. К Ламарку восходит и идея преимущественно внутренней, а не внешней природы стимулов к развитию, для него было характерно и убеждение в том, что приобретенные индивидом признаки передаются по наследству. Разумеется, все это не имеет ничего общего с духом учения Дарвина.

Тем не менее есть основания и для утверждения о весьма важной роли Дарвина и его учения в формировании социальной антропологии. Основания эти следующие. Учение Дарвина стало подлинной научной революцией, оказавшей мощное воздействие на большинство сфер познания второй половины XIX в. Аргументированность и доказательность его положений были настолько очевидными для современников, что сама идея эволюционного развития получила статус научной истины далеко за пределами биологии. Это изменило баланс сил в пестрой до хаотичности интеллектуальной атмосфере британского обществознания в целом, а в этнологии и изучении «доистории» в особенности. Позиции «библейской антропологии» были подорваны – идею единства человеческого рода уже не было нужды обосновывать ссылками на Писание. Вместе со значительным удревнением человеческой истории, о чем говорилось выше, дарвиновское учение как бы давало санкцию на формулирование законов эволюционного развития культуры человечества, так как если объект изучения имеет единую природу, то и принципы его движения должны быть единообразны, что является выражением закономерности.

Дарвин, в духе своего времени, не был равнодушным к проблеме познания человека и человечества – он еще со времен своего путешествия на «Бигле» интересовался этнологическими вопросами, а позже не раз включался в их обсуждение в диспутах этнологов и антропологов. Уже в его книге «О происхождении видов» была поставлена величайшая проблема, отчасти апеллирующая к будущей социальной антропологии, – он выразил уверенность в том, что «будет пролит свет на происхождение человека и его истории»[234], и внес вклад в ее решение в вышедшем 12 лет спустя труде «Происхождение человека». Еще до выхода в свет этого труда последователь Дарвина, Томас Хаксли, внес некоторые детали в поставленную учителем задачу, он отметил, что морфологические отличия между человеком и гориллой «не так велики, как отличия между гориллой и более низкими [эволюционно] обезьянами», и тут же подчеркнул, что в наличном видовом материале абсолютно «отсутствуют промежуточные звенья между Homo и Troglodytes», а известный (в середине XIX в.), ничтожный по количеству, палеоантропологический материал, «не позволяет нам приблизиться к представлению о тех низших питекоидных формах, путем преобразования которых [человек], возможно, и стал тем, что он есть»[235]. Таким образом, возникла пресловутая проблема «недостающего звена» (missing link), которая имела, в первую очередь, палеоантропологическое (биологическое) значение, но и с точки зрения социальной антропологии в ней в то время виделось пространство для изысканий. «Эволюционный провал», о котором говорил Хаксли, основоположники этой науки полагали возможным заполнить материалом о «живых дикарях». Идея единообразия и закономерности эволюционного процесса позволяла рассматривать культуры конкретных народов как образцы стадиальных типов и выстраивать на этой основе однолинейную модель всеобщей эволюции культуры.

Гл. 2. Основоположники британской социальной антропологии: теория эволюционизма и изучение первобытности

2.1. Предмет новой науки в общетеоретических концепциях классиков Викторианской эпохи

Основоположников британской социальной антропологии – Э. Б. Тайлора, Г. Мейна, Дж. Лёббока, Дж. Мак-Леннана и др., – первые общие работы которых появились в 60-х годах XIX в., вряд ли можно назвать творцами каких-то особых общих теорий культуры и общества. Но в их работах, наряду с анализом конкретного материала по различным проблемам изучения первобытности, содержались и общетеоретические положения о природе культуры, общества и человека, а также методологические принципы познания этих явлений. В специальной литературе давно принято весь этот корпус положений именовать эволюционизмом или эволюционистским направлением, что указывает на центральное положение в нем категории «эволюция». Надо признать, что каждое из этих общетеоретических положений, взятое по отдельности, вряд ли может претендовать на оригинальность – они легко обнаруживаются в трудах мыслителей прошлого и современности, о которых речь шла в предыдущем разделе. Тем не менее тот калейдоскоп идей, в котором формировалась британская социальная антропология, был «отфильтрован» и творчески переработан с целью создания теоретико-методологической базы новой науки, науки, которая изначально мыслилась не как очередное философское направление, а, в позитивистском ключе, как конкретная, эмпирическая, индуктивная, экспериментальная дисциплина. Поэтому старые идеи оказались в новом контексте и, соответственно, получили новое качество эвристической программы, ориентированной на новые познавательные задачи, что, в конце концов, привело к относительно цельной научной парадигме.

Процесс этот осуществлялся живыми людьми, которые по-разному шли к тому, что впоследствии их объединило. Среди них были ученые более авторитетные и менее, но довольно быстро из их среды выделился признанный лидер. Им стал Эдвард Бернет Тайлор (1832–1917), которого вот уже более 100 лет в научной традиции именуют «отцом-основателем» британской социальной антропологии. Путь его к положению ведущего теоретика новой научной дисциплины был долгим и не лишенным противоречивости. Он с молодости испытал влияние многих теоретических направлений, нередко менял свое отношение к ним, так же как и свои представления об эволюции культуры. Первые основы мировоззрения Тайлор получил в своей семье, строго соблюдавшей квакерские принципы, регламентировавшие жизнь вплоть до предписаний, во что одеваться. Его старший брат Альфред, ставший главой семьи и главой семейного предприятия после смерти родителей в 1852 г., привил младшему брату интерес к изучению древностей и воспитал критическое отношение к религиозным догматам. В квакерской же среде Тайлор нашел себе друга и наставника в лице известного в то время этнолога Генри Кристи, который был близок к кругу Дж. Причарда и Р. Лэтэма. С ним молодой Тайлор совершил первое научное путешествие по странам Центральной Америки (Мексика, Куба) и Североамериканским Соединенным Штатам. Первая печатная работа Тайлора – это обобщение материалов его четырехмесячного путешествия верхом по Мексике вместе с Кристи, «Анахуак: или Мексика и мексиканцы, древние и современные»[236]. Любопытно привести высказывания начинающего исследователя из этой книги, которые свидетельствуют о влиянии на него наивных, обывательских и отчасти расистских стереотипов британского среднего класса. Так, он утверждает, что мексиканцы бесчеловечны, презирают свободу и что все это – пагубный результат расового смешения. И далее – «каждый разумный мексиканец» должен мечтать о том, чтобы их страна стала протекторатом Соединенных Штатов[237].

Формально Тайлор обучался лишь в квакерской школе в Тоттенхэме, принадлежность к квакерской конфессии препятствовала его поступлению в университет, но он очень много занимался самообразованием. После возвращения из американского путешествия Тайлор проштудировал труды Дж. Причарда, М. Мюллера и какое-то время был сильно увлечен диффузионистскими построениями британских этнологов и немецкой традицией в сравнительной лингвистике и мифологии. Он изучал древние и новые языки (санскрит и даже русский и фиджийский). Но ко времени выхода в свет в 1865 г. его второй книги «Исследования ранней истории человечества и развития цивилизации»[238] Тайлор определился в своих теоретических взглядах, которые в общих чертах сохранялись до конца его жизни. Это видно из уверенно сформулированных в заключении этой книги общих положений: 1) все человечество представляет собой единство в физическом и психическом отношениях; 2) магистральная линия истории человечества представляет собой прогрессивное развитие, отдельные случаи культурного регресса – это не правило, а исключение; 3) диффузионистские объяснения сходства и отличия в различных культурах, опирающиеся на принцип гетерогенности формирования последних, несостоятельны, так как «мировая цивилизация происходит из одного прародительского корня»; 4) современные «дикие племена» – это среда, отражающая наиболее ранние ступени истории человечества, наблюдения жизни этих племен предоставляют гораздо более надежный источник для изучения далекого прошлого, чем «чисто теоретические рассуждения»; 5) в мышлении «дикарей» объективное и субъективное не дифференцировано, и поэтому истоки многих позднейших представлений надо выводить из этого состояния мысли[239]. В этой книге Тайлор окончательно утвердился в мысли, что задача новой науки – познавательное движение «через исторические детали к великим законам Человеческого Развития»[240].

Представленные постулаты сами по себе, как уже отмечалось, не были оригинальными. Как справедливо отмечает А. Купер, тайлоровская «теория технологического прогресса была взята у Лёббока, его суждения о языке и мифологии (помимо некоторых отличий) – у Мюллера. Его теория развития религии в значительной степени заимствована у Конта, а его “анимизм” с трудом можно отличить от контовского “фетишизма”. Даже его идеи о жертвоприношении в значительной степени заимствованы у немецкого исследователя Библии Вельхаузена»[241]. Тем не менее Купер признает правоту суждения коллеги Тайлора Эндрю Лэнга, который утверждал, что «его заслугой является терпеливый, проницательный, хорошо “документированный” и, наконец, убедительный метод изложения», иными словами, особый дар синтезатора различных идей[242].

Основной и наиболее известный труд Тайлора «Первобытная культура»[243], опубликованный в 1871 г., представляет собой раз витие положений предыдущего сочинения, а в общетеоретическом плане лишь подтверждает вышеприведенные постулаты. Этот труд интересен для историка социальной антропологии тем, что в нем представлены широко известные методы Тайлора – «сравнительный метод» и «метод пережитков». Суждения Купера и Лэнга о теоретическом наследии Тайлора можно в полной мере отнести и к этим методам. К тому времени, когда они были им впервые сформулированы, они давно стали общим местом в разных науках.

Онтологическим основанием методов Тайлора выступает его убеждение, что социальная антропология должна стать по всем параметрам наукой подлинной, т. е. аналогичной таким естественным наукам, как физика, химия, биология и т. п., которые ориентированы на открытие законов. В рассматриваемое время открытия Дарвина в биологии сделали именно эту науку наиболее привлекательным образцом научности. Не случайно основная единица научного анализа в антропологии Тайлора – явление культуры (обычай, артефакт, социальный институт) – мыслилась им как прямой аналог биологического вида. «Для этнографа, – пишет он, – лук и стрелы составляют вид, так же, как и обычай сплющивания детских черепов или обычай счета десятками»[244]. Это, в высшей степени уязвимое, допущение у многих еще при жизни Тайлора и в особенности после его смерти вызывало сомнения и критику. Тем не менее оно для него казалось весьма важным, так как не только «сближало» его науку с естествознанием, но и позволяло преодолевать существенные методологические трудности в изучении первобытной культуры. Этот объект познания не имеет исторических документов, и поэтому конкретно-исторические связи в его развитии представляются недоступными для изучения. Все, чем располагали антропологи, – это отрывочные свидетельства о тех или иных обычаях «дикарей». Объект был аморфным, и единственное, что его делало целостностью, – это набор общих черт в явлениях культуры. Вот почему Тайлор так уверенно заявляет: «Весь мир есть одна страна», «все дикие племена похожи друг на друга», а «первым шагом при изучении культуры должно быть расчленение ее на составные части»[245].

Подтверждением научной обоснованности такого подхода для Тайлора и его последователей были, конечно же, суждения великого Дарвина, который, имея в виду затруднения с получением необходимого материала, допускал сравнительный анализ видов из параллельных линий эволюции[246]. Что касается метода пережитков, то само понятие «пережиток» (survival) и связанные с ним аналитические процедуры широко применялись в геологии, археологии, лингвистике, правоведении, фольклористике и других науках.

Формулируя свои методы, Тайлор фактически предложил в качестве исследовательского приема не систему познавательных процедур и логических средств анализа (метод в строгом смысле слова), а априорные теоретические тезисы (гипотезы). Согласно методу пережитков, культурные явления (обычаи, верования, предметы и т. п.) имеют свойство с течением времени терять свое былое значение и сохраняться по инерции в виде анахронизмов, никак не связанных с окружающей действительностью[247]. Не вдаваясь в разбор истинности или ложности этого утверждения, необходимо отметить, что рассмотренное как средство познания, оно является лишь указанием на некую, никак не определенную Тайлором, возможность обнаружить в современном явлении отзвук каких-то далеких времен. Методом в строгом смысле этого слова это назвать нельзя, не говоря уже о том, что любое социальное явление, с одной стороны, хранит в себе отпечаток своей истории, а с другой – любое, даже самое архаичное, явление, существуя, всегда имеет какое-то значение в общественной жизни.

По мнению Дж. Стокинга, значение для истории антропологии предложенных Тайлором методов заключается в том, что он придал им особый статус универсальных познавательных приемов. Категория «пережиток» позволяла «объединять причинно-следственные процессы настоящего с причинно-следственными процессами прошлого»[248] в единую систему эволюции общечеловеческой культуры. В этом контексте особую роль в труде «Первобытная культура» играет европейское крестьянство (пережитки фиксируются главным образом в его среде), выступающее соединительным мостом между дикарями и цивилизованным обществом.

Сравнительный метод в трактовке Тайлора – это, в инструментально-эвристическом плане, несложный прием выявления общих черт в культурных элементах всех времен и народов с целью сгруппировать их по эволюционным стадиям и приблизиться, таким образом, к выявлению законов эволюции. Здесь нет сколько-нибудь серьезного обоснования этой процедуры, вместо нее – убежденность автора.

Надо сказать, Тайлор, скорее всего, осознавал операциональное несовершенство своих методов в том виде, в котором он их ис пользовал в «Первобытной культуре» и более ранних работах. Через 18 лет после выхода в свет этого труда он предпринял попытку поставить свои методы на более серьезное основание, связанное с применением статистико-математических приемов. В ноябре 1888 г. он сделал доклад на заседании Антропологического института Великобритании и Ирландии под названием «О методе изучения развития институтов. Применительно к законам брака и происхождения»[249]. В этом докладе Тайлор проявил свою приверженность контовско-спенсеровскому идеалу науки, задачей которой является открытие естественных законов с опорой на математические процедуры. Он ссылался на авторитет немецкого этнолога Адольфа Бастиана, утверждавшего, что «будущее антропологии – в статистических исследованиях»[250]. Есть основание полагать, что при подготовке доклада Тайлор опирался на труды Фрэнсиса Гэлтона по статистике, который, кстати, председательствовал на заседании, так как был в это время президентом Антропологического института.

Суть доклада сводилась к следующему: Тайлор выбрал из литературных источников 350 описаний различных обычаев, связанных с семейной жизнью представителей разных первобытных народов[251]: 45 случаев избегания мужем родных жены, 13 случаев избегания женой родных мужа, 8 случаев взаимного избегания. Из них 3 варианта обычая избегания и 3 варианта локальности брачной пары (65 случаев постоянного поселения в группе жены, 74 случая временного поселения в группе жены и 141 случай поселения в группе мужа). К этой совокупности фактов он применил метод совпадений и корреляции с целью определить случайность или не случайность совпадения рассматриваемых обычаев, используя при этом статистическую теорию вероятности. Выводы Тайлора из статистических выкладок таковы: «Если бы обычаи местожительства были независимы от обычая избегать друг друга, то надо ожидать, что совпадение их следует обыкновенному закону случайного распределения. У тех племен, где муж навсегда переходит в семью жены (65 из 350), мы бы ожидали встретить обычай избегать родных жены в 9-ти случаях, а в действительности этих случаев 14. С другой стороны, у которых муж уводит жену к себе в дом, приблизительно 18 должны бы придерживаться обычая избегать родных жены; в действительности этот обычай существует всего у 9 народов. Точно так же, если бы 13 случаев избегания мужниной родни женою распределялись равномерно между народами с различными обычаями местожительства, то два или три случая пришлись бы на такие народы, где муж живет в семье жены; но таких случаев не встречается. С другой стороны, 5 случаев должны приходиться на народы, где жена живет в доме или семье мужа, а в действительности их 8. Такой заметный перевес показывает, что обычай избегания мужем жениной родни находится в какой-то связи с его поселением в ее семье; так же и наоборот, по отношению к жене и родным мужа»[252].

Не случайным представляется Тайлору и совпадение текнономии (термин, введенный Тайлором для обозначения обычая называть отца по имени его ребенка) с избеганием и уксорилокальностью (в группе жены) брака. Случай, когда отец ребенка избегает родню жены, хотя и не проживает в их группе, Тайлором объяснен как пережиток тех времен, когда мужчина постоянно жил в группе жены, т. е. времени матриархата. Подобных объяснений со ссылкой на «статистические закономерности» у Тайлора много.

Какова же была реакция научной общественности на этот доклад и какова его роль в развитии социальной антропологии? Примечательно, что Ф. Гэлтон, один из ведущих специалистов по статистике в Великобритании, человек, который помимо своих этнологических и расовых штудий активно использовал статистические методы при обработке своих антропометрических материалов и данных по «наследованию таланта», не дал оценки собственно статистической стороне доклада Тайлора. Единственное, что он высказал при обсуждении доклада, это сомнение в исторической независимости сопоставляемых фактов – не являются ли совпадения следствием происхождения из общего расового (этнического) корня. Этот вопрос со временем приобрел название «проблема Гэлтона», она и по сей день то и дело всплывает в дискуссиях по проблемам сравнительного анализа в антропологии. Этот вопрос указывает на разность подходов Тайлора и Гэлтона к проблеме сущности инвариантов в культурах народов мира – Тайлор исходил из того, что сходства проистекают из естественно-закономерного процесса возникновения подобного в подобных условиях, основой чего является единство человеческого рода, а Гэлтон был склонен к диффузионистской трактовке сходств – они являются следствием исхождения из общего истока в пространстве.

Между тем, математическая статистика конца XIX в. была уже достаточно развитой, чтобы легко обнаружить несостоятельность статистического обоснования Тайлором своих выводов об эволюции семьи. Российский ученый А. Редько специально изучил эти выводы и убедительно, со ссылками на азбучные для статистиков положения, показал безнадежность предпринятого Тайлором дела. Он писал: «Логическая красота и тот характер бесспорности математических выводов, которые очаровывают нематематиков, делали и делают чрезвычайно заманчивой возможность применения методов одной из отраслей математики – математической теории вероятностей – к таким областям науки, где нет, по-видимому, места ни измерению, ни вычислению. Метод Тэйлора представляет собой попытку математического обоснования одной из таких сфер знания»[253]. Не приводя обстоятельной проверки выводов Тайлора, содержащейся в статье Редько, ограничимся его заключительными суждениями, которые представляются бесспорными применительно к рассматриваемому случаю: «1) Число фактов, которыми располагает этнография, слишком ничтожно для пользования “законов больших чисел” и, следовательно, для применения правил математической теории вероятностей. 2) Если, тем не менее, попытаться применить эти правила, то оказывается в большинстве случаев, что вероятные отклонения, вычисленные по нормам, общепринятым в другой отрасли человековедения, не отличаются от уклонений, замеченных Тэйлором, а иногда и превосходя их. 3) Опыт подтверждает теоретические сомнения в приложимости теории вероятностей к малым цифровым данным, которыми располагает этнография. Нет оснований думать, что это препятствие временного свойства»[254].

Если отвлечься от вопроса о правомерности применявшихся Тайлором статистических процедур, то остается не менее важный вопрос об объективности привлеченных им эмпирических фактов. Все они получены из вторых рук, и нет никакой гарантии в том, что случайные наблюдатели что-нибудь не напутали или зафиксированные ими внешне подобные явления на самом деле были разными по сути и несопоставимыми. Такие вопросы в конце XIX в. еще не очень волновали британских антропологов.

При оценке доклада Тайлора необходимо принять во внимание и ту специфическую цель, которую ставил перед собой его автор.

Этой целью, как представляется, была не столько разработка собственно статистических методов изучения эволюции семьи, сколько задача более значительная – указание необходимого направления развития формирующейся новой научной дисциплины на путях, характерных для естественно-научного познания. Несоответствие положений доклада существующим стандартам статистического анализа – не более чем частность, вполне преодолимая со временем. Я думаю, что слушатели Тайлора в Антропологическом институте понимали это. Вот почему весьма уязвимый для критики специалистов текст не вызвал этой критики.

В когорту ученых, заложивших своими трудами основу британской социальной антропологии, принято включать Генри Мейна, Джона Лёббока, Джона Мак-Леннана. Эти, весьма разные по своим взглядам, исследователи разделяли, тем не менее, тот набор общетеоретических принципов, которые образовали исследовательскую программу эволюционистского направления и которые с харизматической убежденностью пропагандировал Тайлор.

Генри Самнер Мейн (1822–1888) был старшим по возрасту в этой группе, он раньше других завоевал широкую известность в академической среде. В число основоположников социальной антропологии он может быть включен с некоторыми оговорками, хотя некоторые исследователи считают его классиком антропологического эволюционизма[255]. Действительно, он признавал прогрессивное развитие человечества, закономерность этого процесса, склонен был выделять стадии эволюции общества, активно использовал сравнительный метод и метод пережитков, считал, что ранние, «доисторические» стадии эволюции – это тот материал, в котором можно обнаружить истоки современных общественных институтов, признавал научную значимость открытий Ч. Дарвина, да и сам признавал себя участником того, что в середине XIX в. получило название «доисторического движения» (prehistoric movement) наряду с Тайлором, Лёббоком, Мак-Леннаном и др.

Тем не менее все перечисленные мировоззренческие установки у Мейна приобрели неповторимый индивидуальный смысл, обусловленный особенностями его жизненного пути. Мейн родился в состоятельной семье, принадлежащей к среднему классу и входившей в число довольно крупных акционеров Ист-Индской компании. Его дядя по материнской линии – архиепископ Кентерберийский Джон Бёрд Самнер, ставший и его крестным отцом, оказывал содействие племяннику в получении образования в престижных учебных заведениях. Мейн изучал классические предметы и математику в Пемброк-колледже Кембриджа, где подпал под влияние немецкой философской и научной мысли, в особенности школы историка античности Нибура, исторической школы права К. Савиньи и сравнительной индоевропейской лингвистики Ф. Боппа. Наряду с этим, мировоззрение Мейна формировалось под воздействием философии утилитаризма Бентама и Дж. С. Милля. Окончив университет, Мейн сделал стремительную и блестящую академическую карьеру: в 25 лет был назначен преподавателем Тринити-колледжа Кембриджа, а вскоре стал профессором гражданского права, занимаясь при этом частной юридической практикой и активно участвуя в общественной жизни Англии. Мейна быстро заметили в высших политических кругах империи, благодаря чему он семь лет занимал пост члена Вице-королевского Совета Индии.

Все эти обстоятельства весьма существенны для понимания характера и направленности научной деятельности Мейна. Его самый известный научный труд «Древнее право»[256] был написан не только под влиянием чисто познавательного интереса, это была своеобразная реакция на кризисные явления в британской Индии. В середине XIX в. в этой колонии продолжалась судебно-правовая реформа, которая началась еще на рубеже XVIII–XIX вв. По поводу направленности этой реформы различные политические, общественные и деловые круги Великобритании вступили в полосу острых дебатов. Обсуждались, в основном, два варианта: 1) ввести на большинстве территорий субконтинента британскую судебную систему в полном объеме и 2) предоставить индийским общинам различного уровня судебную автономию, основанную на традициях древнего индуистского права, изъяв из ее компетенции ряд направлений, подсудных общеимперским судам. Первый вариант, за который ратовали в парламенте ставленники крупных собственников земли, в большинстве своем выходцы из аристократии, вел к разрушению индийской общины и, следовательно, к неизбежной социальной дестабилизации. Второй вариант отстаивали преимущественно представители среднего класса, акционеры Ист-Индской компании, он был ориентирован на сохранение и развитие сбалансированной социально-экономической ситуации, что снижало коммерческие риски.

Поскольку в этом конфликте по поводу реформы ставились под угрозу экономические интересы его семьи и ближайших друзей, Мейн предпринял активные действия как юрист и публицист для продвижения второго варианта реформы. В этом смысле не которые исследователи считают Мейна предшественником знаменитых творцов политики косвенного управления Кромера и Лугарда[257]. В «Древнем праве» он дал научное обоснование своей общественной позиции. Если сторонники введения в Индии «цивилизованного» (британского) права в мировоззренческом плане исходили из постулата, восходящего к эпохе Просвещения (в особенности к идеям Ж.-Ж. Руссо), о том, что изначально порядок в обществе строится на «общественном договоре», заключенном между индивидами, и лишь впоследствии власть узурпируется деспотами, то Мейн в своей монографии утверждал, что первоначальный (древний) порядок строился на семье и кровных узах, которые определяют статус каждого человека и лишь впоследствии статусное право меняется на договорное право. Индийская община по уровню своего развития ближе к древнему статусному праву, оно органично для этой страны, поскольку обеспечивает социальную стабильность[258].

Мейн, как приверженец утилитаризма, был согласен с теми представителями этого направления (Джеймс Милль и др.), которые утверждали необходимость и неизбежность повсеместного распространения, в частности на территории Индии, единственно справедливого, по их мнению, принципа «максимально возможного блага для максимального количества людей». В этой связи Дж. Милль писал: «Как я полагаю, Индия нуждается в кодексе (британском. – А. Н.) больше, чем любая другая страна в мире, я также полагаю, что нет такой другой страны, для которой это великое благо было бы столь легко осуществимо»[259]. Соглашаясь с этой установкой, Мейн в то же время полагал, что утилитаристский идеал может быть реализован только в Западной Европе, где для этого сложились экономические, правовые и социально-политические условия. «Но, достигнув однажды этого освобождения благодаря материальному прогрессу, европейское господство над неподвижными обществами (Востока. – А. Н.) становится неизбежным и не существует видимой альтернативы сознательному приспособлению их культурных форм к более утилитаристской модели»[260]. Но этот процесс, по мнению Мейна, не должен быть простой заменой одной системы права (индусского) на другую (британскую), он должен быть постепенным синтезом обеих.

Утверждая это, он апеллирует к авторитету Карла фон Савиньи, который изучал процесс проникновения римского права в средневековые варварские королевства и отметил, что «германские doctores juris вводили инновации, которые соответствовали духу национального права, позволяя “народному духу” (Volksgeist) проявлять себя даже посредством римских заимствований»[261]. Индийско-германские параллели подкреплялись Мейном ссылками на выводы немецких лингвистов об историческом родстве народов Индии и Европы.

Политико-юридический контекст научного творчества Мейна проливает свет на некоторые особенности его трактовки общетеоретических постулатов эволюционистской антропологии. Его отношение к категориям «прогресс», «эволюция культуры» было окрашено тонами «библейской антропологии» – он допускал регресс культуры и современных «дикарей» считал жертвами его[262]. Древний правопорядок он категорически не желал связывать с так называемым «естественным правом» и «естественным состоянием» Ж.-Ж. Руссо, называя его «неисторическим, непроверяемым состоянием расы», которое сбивает с толку тех, кто занимается историей права, заставляя их создавать образ, не имеющий ничего общего с действительностью[263]. Применяя сравнительный метод и метод пережитков, он никогда не претендовал на открытие универсальных «происхождений» человеческих институтов (что было характерно для Тайлора и антропологов его круга), ограничивая себя конкретными историческими рамками развития народов индоевропейской семьи языков и предпочитая опираться на данные исторических источников (включая Библию), а не предположительную логику связи между обычаями «дикарей». В отличие от своих коллег по изучению «доистории», равнодушно отнесся к археологическим открытиям, значительно углубившим человеческую историю, оперируя в традиционных библейских рамках шести тысячелетий. И, наконец, поставил себя в оппозицию всему «цеху» Тайлора, который утвердился на догмате господства матрилинейности древнейшей стадии общественной эволюции, сформулировав свою концепцию первичности патриархальной семьи.

Джон Лёббок (1834–1913) занимает своеобразное место в ранней истории социальной антропологии. Он сыграл в ней значительную роль, хотя его сочинения не отличались теоретической глубиной. Он вошел в науку как страстный защитник и пропагандист учения Ч. Дарвина, правда, не проявил сколько-нибудь адекватного понимания духа его учения. Он родился в семье известного банкира и казначея Королевского общества. Его поместье в графстве Кент соседствовало с домом семьи Дарвина, с которым он познакомился еще в детстве и стал надолго его ближайшим другом. Лёббок был, пожалуй, первым из антропологов, познакомившимся с основными положениями главной книги Дарвина еще до ее выхода в свет. В дальнейшем Дарвин и его соратник Т. Хаксли стимулировали интерес молодого Лёббока к научным изысканиям – под их влиянием он самостоятельно вел раскопки и в 21 год совершил научное открытие, обнаружив и описав первые в Англии окаменелости мускусного быка. В 23 года он был избран членом Королевского общества (одна из самых высоких степеней отличия ученых в тогдашней Англии), затем стал соредактором (вместе с Хаксли) весьма авторитетного научного журнала «Обозрение естественной истории» (Natural History Review). Отличаясь честолюбием (он в юности как-то заявил Дарвину, что обязательно будет президентом Королевского общества, канцлером Казначейства и лордом-мэром Лондона)[264] и кипучей энергией, Лёббок достиг высокого положения в обществе – стал вице-канцлером Лондонского университета, первым президентом Института банкиров и вторым председателем муниципального совета Лондона; в 1899 г. ему был пожалован титул пэра, лорда Эвбери, по названию местности, где он открыл и сохранил для потомства мегалитические памятники.

Для истории социальной антропологии существенны две работы Лёббока – «Доисторические времена» (1865) и «Происхождение цивилизации и первобытное состояние человека» (1867–1869)[265]. Если первая из этих книг была посвящена, главным образом, описанию «доисторических» (археологических) древностей, то во второй Лёббок изложил основные общетеоретические постулаты зарождающейся социальной антропологии. Они формулировались в духе дарвинизма, если воспринимать его не как биологическую теорию, а как идеологию развития всего сущего, и практически совпадали с теоретическими положениями Тайлора (его программный труд вышел в свет в этом же году), с которым Лёббок дружил. Надо сказать, что труды Лёббока еще при их публикации многими считались легковесными, а на скло не его лет – безнадежно устаревшими. Тем не менее роль Лёббока в утверждении эволюционистской программы ранней социальной антропологии была значительна – он, благодаря своему энтузиазму и высокому положению в обществе и официальных академических учреждениях, сделал, пожалуй, не меньше, чем Тайлор, для того, чтобы идея социокультурной эволюции завоевала заметное место в общественном сознании, заполненном религиозными и расистскими стереотипами, а также утвердилась в довольно консервативной академической среде.

При всем своем эволюционистском энтузиазме Лёббок, с его любительской увлеченностью предметом (систематического университетского образования он так и не получил), допускал в своих сочинениях высказывания, свидетельствующие о его принадлежности не столько к гуманистической традиции, восходящей к эпохе Просвещения, сколько к рутинной среде среднего класса. Так, образ «дикаря» в его восприятии отличается довольно мрачными чертами – «он раб своих собственных желаний и чувств; недостаточно защищенный от воздействия погоды, он страдает от холода ночью и от палящего солнца днем; ему, не знакомому с земледелием, живущему по воле случая и неуверенному в успехе, голод всегда смотрит в глаза и часто побуждает его к ужасному выбору между людоедством и смертью»[266]. Черпая факты из случайных литературных источников, Лёббок часто невольно перенимает их риторику и обывательское отношение к первобытным народам, лейтмотивом которого может служить характерная фраза – «нравы звериные, религии никакой».

При всем этом Лёббок последователен в общих положениях эволюционизма. Человеческий род представляет собой психическое единство: «В сущности, дикари, точно так же, как и мы, мотивируют каждое свое действие…»[267]. Сходные общественные институты и обычаи возникают у разных народов закономерным образом независимо друг от друга. В этом он более последователен, чем Тайлор, допускавший порой диффузионистскую трактовку культурных сходств, в частности, полагая, что обычай кувады (ритуальная имитация рождения ребенка отцом) распространился из одного центра. Лёббок пишет: «Я не могу согласиться с г. Тайлором… что народы, придерживающиеся этого обычая, принадлежат к одному и тому же видоизменению человеческого рода. Я, напротив, думаю, что это возникло независимо в совершенно различных частях света»[268]. Подобно Тайлору, Лёббок воспринимает явления культуры современных первобытных народов как прямые аналоги древнейшей истории, своеобразные «окаменелости» культуры – грубые орудия тасманийцев и американских индейцев «для исследователя древности являются тем же, что опоссум и ленивец для геолога»[269]. Сравнительный анализ для Лёббока – основное средство выявления универсальных эволюционных стадий развития человечества и в то же время – средство преодоления ограниченности наличного этнографического материала о «дикарях» – «сведения наши о характере и нравственности дикарей в высшей степени разнообразны. Тем не менее сравнивая отчеты различных путешественников, мы до некоторой степени можем избегнуть недоразумений и заблуждений; и в этом смысле большим подспорьем служит замечательное сходство различных народностей. В самом деле, поразительно, что различные народы на одинаковых ступенях развития часто представляют больше черт сходства между собой, чем одна и та же раса в различных фазисах своей истории»[270].

Джон Фергюсон Мак-Леннан (1827–1881) родился в очень бедной шотландской семье, но благодаря блестящим способностям смог поступить в Тринити-колледж Кембриджского университета. Впрочем, закончить его он по болезни не смог. Довольно долго он перебивался случайными заработками, пока, наконец, в 1857 г. не получил юридическую практику в Эдинбурге.

Мировоззрение Мак-Леннана формировалось под сильным влиянием философии утилитаризма, в следовании принципам которого он был более последовательным, чем Тайлор и Лёббок, а также исторической школы права К. Савиньи, философии Уэвелла и той версии позитивизма, которую развивал Дж. С. Милль. Мак-Леннан воспринял ряд идей Г. Мейна, лекции которого он слушал в лондонском «Иннс Корт». Первой научной работой Мак-Леннана стала обстоятельная статья «Право» в 9-м издании Энциклопедии Британника[271], в которой он выдвинул тезис, навеянный «Логикой моральной науки» Дж. С. Милля, – подлинной основой законодательной деятельности может быть только «наука о человеческой природе и обществе». В 1863 г. Мак-Леннан, рецензируя ряд этнографических публикаций о народах Индии, сформулировал вопрос, который определил направление его теоретических поисков в изучении человеческой цивилизации: «Каким образом на географическом пространстве, где не сосуществует более двух рас в физическом смысле этого слова, возможно такое разнообразие языков и обычаев?»[272].

К 1865 г., когда вышел в свет основной труд Мак-Леннана «Первобытный брак»[273], ответ на этот вопрос был частично сформулирован, для чего понадобилось разработать ряд теоретических принципов, которые во многом соответствовали формирующейся эволюционистской парадигме. Трактовка Мак-Леннаном категории «пережиток» имела некоторые особенности по сравнению с тайлоровской. Он полагал, что встречающиеся в настоящее время ритуалы (в частности, брачные) – это чисто символические формы поведения, которые в прошлом были выражением реальных форм отношений между людьми, и поэтому, анализируя обряды, мы можем заглянуть в реальную практику жизни прошлого[274]. Сравнительный метод Мак-Леннана, примененный им в «Первобытном браке», основан на общетеоретическом допущении, что широкое бытование сходных форм человеческого поведения – это действие сходных причин в сходных обстоятельствах, т. е. проявление неких единых для всего человечества закономерностей. С одной стороны, закономерности эти проявляются не в любом и каждом конкретном обществе, они «привязаны» к определенным стадиям эволюционного развития вне зависимости от исторического времени и географического места. С другой стороны, закономерность присутствует и в логике однолинейной последовательности следующих одна за другой стадий[275]. Эта установка была выдвинута Мак-Леннаном не из его пренебрежения историей, а по отчетливо осознаваемой им причине – многотысячелетняя история «примитивных» обществ не дает и в принципе не может дать исследователю никаких исторических документов, на основании которых можно было бы реконструировать историю общественных институтов. Кроме того, ориентация на позитивистский естественно-научный идеал познания как будто освобождала социальных антропологов от историзма, направляя их усилия в русло поисков неких инвариантов изучаемой реальности – общественных институтов, как аналогов биологических видов.

Теоретические воззрения Мак-Леннана в целом соответствуют эволюционистской парадигме, более того, по мнению Дж. Бар роу, ему удалось предложить «одну из наиболее ясных, наиболее четко разработанных и бескомпромиссных ее версий»[276]. Оценка Дж. Стокинга еще более лестная: «Обладающий блеском и даром интеллектуального энтузиазма в большей степени, чем Тайлор или Лёббок, Мак-Леннан первым применил систематически новый подход в изучении развития (общества. – А. Н.)»[277].

Можно сказать, что эволюционистская парадигма стараниями виднейших представителей этого направления приобрела черты стройной и обещающей значительные научные достижения исследовательской программы. Во второй половине XIX в. она практически не имела конкурентов, ее принципы разделяли абсолютное большинство ученых, ориентированных на изучение развития человеческого общества. Все они, однако, были убеждены в том, что познавательные возможности этой программы могут быть доказаны лишь в ходе изучения конкретных общественных институтов.

2.2. Институты первобытного общества в трудах классиков британской социальной антропологии

Установка на индуктивный, экспериментальный, эмпирический характер научного познания со времен Ф. Бэкона стала широко признанной в британской науке, во всяком случае первые антропологи в большинстве своем ее разделяли. То, что в современном науковедении именуется уровнем конкретных или частных научных исследований, обладающих своей спецификой по сравнению с общетеоретическим (философским) и эмпирическим уровнями, в науке XIX в. еще не было в достаточной степени дифференцировано. Все эти аспекты познавательной деятельности, как правило, выступали вместе в одних и тех же трудах. Тем не менее эти уровни в деятельности классиков британской социальной антропологии вполне поддаются ретроспективному вычленению. Это существенно, так как в научном творчестве антропологов викторианской эпохи были заложены основы проблемных сфер конкретного анализа, получивших дальнейшее развитие в британской и мировой антропологической науке. Они существуют по сей день, нередко уже в статусе особых направлений исследований или даже субдисциплин. В первых, классических трудах основоположников социальной антропологии особое внимание уделялось двум основным аспектам бытия первобытного общества: 1) семейно-родственным и брачным институтам, которые рассматривались в различных контекстах (правовом, полити ческом, биологическом и пр. и 2) религиозным верованиям, к которым нередко причисляли представления о сверхъестественном и священном, обрядовую практику, магию, мифы и пр. Помимо этих сфер викторианских антропологов интересовали и прочие (материальная культура, хозяйственная деятельность, язык, психология, межплеменные отношения и др.) стороны жизни первобытного общества, и это естественно, так как они изначально претендовали на охват общества как такового, а первобытность воспринималась лишь как средоточие истоков всех общественных институтов современности. Так получилось, что отмеченные выше два аспекта оказались в центре внимания антропологов на много десятилетий, и поэтому в настоящей работе им стоит уделить специальное внимание.

2.2.1. Изучение брака, семьи и родства в эволюционистской социальной антропологии

Ученым, который в полном смысле слова заложил основы антропологического изучения родства, брака и семьи в Великобритании, был Мак-Леннан, хотя труд Мейна «Древнее право», посвященный в значительной степени этим предметам, вышел на четыре года раньше. Первенствующая роль Мак-Леннана в этом деле объясняется тем, что Мейн, при всей важности его вклада, изначально оказался в изоляции, так как его мнения не были приняты корпорацией первых антропологов, а идеи Мак-Леннана о браке и родстве почти сразу вошли в корпус разделяемых ими постулатов и в дальнейшем продолжали жить в науке. Практически все они были сформулированы в его книге «Первобытный брак». Исходным пунктом его концепции стала серия фактов из жизни разных первобытных обществ, свидетельствующих о специфической форме заключения брака, при которой невесту силой захватывал жених и его сторонники. Факты эти были двоякого рода: в одних случаях девушку действительно похищали, а в других – делали это ритуально-символически во время одного из брачных обрядов. Для Мак-Леннана оба варианта – свидетельства существования изначальной стадии в универсальной эволюции брака, только в первом случае – это реальное ее бытие, а во втором – пережиток, сохранившийся в символической форме[278]. В своем исследовании Мак-Леннан связывает обычай умыкания невест с наличием автономных социальных групп, объединенных кровным родством (он их называет кланами или племенами), внутри которых браки запрещены. Этот «закон, запрещающий брак между людьми одной крови или одного рода как кровосмесительный», Мак-Леннан назвал экзогамией, впервые введя в научный оборот новый термин, который стал обозначением одной из наиболее обсуждаемых проблем в истории антропологии. Как бы для симметрии, он сформулировал и прямо противоположный первому закон, запрещающий все браки, кроме браков между людьми одной и той же крови или рода. Конструируя исходную стадию развития брака, Мак-Леннан добавляет к перечисленным ее признакам следующие: 1) состояние перманентной войны между племенами – умыкание женщин и взаимная вражда обусловливают друг друга; 2) обычай умерщвления рожденных в группе девочек из-за суровых условий существования, требующих ограничения численности людей; 3) обычай полиандрии (многомужества); 4) счет родства только через женщин (матрилинейность), так как родство с родившей человека женщиной ему представлялось самоочевидным, а отцовство трудноопределимым и, наконец, вся эта гипотетическая модель изначальной брачной жизни выводилась Мак-Леннаном из 5) еще более раннего состояния беспорядочных половых отношений – промискуитета.

Семья в широком значении этого слова, т. е. стабильное объединение родителей и их детей в различных комбинациях, по Мак-Леннану, – довольно позднее в стадиальном смысле явление. Порядок общественного развития, по его мнению, таков: сначала возникает племя, затем род или клан и только в последнюю очередь – семья[279].

Построение Мак-Леннана представляет собой чисто логическую конструкцию, лишь иногда иллюстрируемую обрывочными фактами из отчетов путешественников и миссионеров. Впрочем, сам он, судя по всему, был убежден в реальности нарисованной им картины и, обладая хорошим пером, сумел убедительно ее представить в книге. Этим обстоятельством и еще тем, что его концепция развития брака подтверждала (во всяком случае, не противоречила им) общетеоретические установки эволюционного учения в молодой антропологии, можно объяснить тот факт, что она была благоприятно встречена Тайлором, Лёббоком и многими их последователями, став органической частью эволюционного учения о культуре. Кстати, уже упоминаемый доклад Тайлора «О методе изучения развития институтов. Применительно к законам брака и происхождения» был в какой-то степени попыткой обоснования некоторых положений концепции Мак-Леннана.

Сомнения в эмпирической обоснованности теории развития брака и семьи Мак-Леннана возникли уже вскоре после выхода в свет его книги. Американский этнолог Льюис Генри Морган подверг критике ряд положений этой теории, в частности, опираясь на свою гораздо более основательную эмпирическую базу и гораздо более обоснованную схему эволюции семьи и брака, он указал на неверность трактовки племени как экзогамной социальной единицы и рода как группы, допускающей эндогамию. Он писал в специальном приложении к своему труду «Древнее общество»: «“Экзогамия” и “эндогамия” – термины, изобретенные самим Мак-Леннаном, – обозначают обязанность вступать в брак в первом случае “вне”, во втором – “в пределах” определенной группы лиц. Мак-Леннан применяет эти термины к организованным группам, упоминания о которых он находит у цитируемых им авторов, так неопределенно и неточно, что как его термины, так и его выводы имеют небольшое значение. Основной недостаток “первобытного брака” состоит в том, что род и племя, или группы, которые они собой представляют, не различаются друг от друга в качестве различных звеньев органического ряда, чтобы можно было знать, какой именно группе приписывается “экзогамия” и “эндогамия”»[280]. Но Морган был американцем, провинциалом, чей голос мало что значил для довольно узкого круга британских антропологов, хотя во время его визита в Англию в 1871 г. он и был вежливо принят Тайлором.

Другое дело Г. Мейн, теория патриархальной семьи которого уже пользовалась широкой известностью в Великобритании даже за пределами академической среды. Между ним и Мак-Леннаном началась настоящая интеллектуальная война. Критике теории Мейна Мак-Леннан посвятил даже целую книгу «Патриархальная теория»[281]. Патриархальная теория Мейна, изложенная в его книге «Древнее право», должна восприниматься в контексте основной задачи этого труда – изучения истоков права и его исторического развития, что нередко игнорировалось его критиками из стана антропологов круга Тайлора. Основной его тезис, касающийся истоков права, направлен против доминирующей в то время концепции Бентама, он заключался в следующем: «… поразительно, но чем глубже мы проникаем в первобытную историю мысли, тем дальше мы оказываемся от концепции права, которая напоминала бы совокупность элементов, сформулированных Бентамом. Очевидно, что на заре человечества никакого законодательства и тем более определенного автора права нельзя увидеть или даже вообразить». В эти времена «каждый человек, живущий большую часть своей жизни в условиях патриархального деспотизма, практически контролировался во всех своих действиях не режимом права, но режимом каприза»[282]. «Патриархальный деспотизм», или «patria potestas», в первобытности концентрировался в больших семьях (в современной терминологии – «неразделенных»), которые, собственно, и были исходной и основной социальной ячейкой, неким зародышем общества как такового. «Люди первоначально концентрировались в определенных изолированных группах, объединенных подчинением родителю. Право – это слово родителя… общество в первобытные времена было не тем, чем оно является сейчас – собранием индивидов. Фактически, в глазах людей, которые его составляли, оно было агрегатом семей. Контраст может быть наиболее отчетливо выражен утверждением, что единицей древнего общества является Семья, а современного общества – Индивид»[283].

Это положение Мейн развивает в плане характеристики первобытных социальных отношений: в древности «родство по крови – единственно возможное основание общности в политическом действии»[284]. Надо сказать, что такая трактовка первобытного общественного состояния не была открытием Мейна. Он признает ее связь с библейскими сюжетами, с идеями Аристотеля и с более близкими ему по времени авторами, в частности с Дж. Миллем, который в своей «Истории британской Индии» развивал идею социальной эволюции от семейных групп через власть обожествляемых правителей к монархии. По рассматриваемому поводу он писал: «На ранних стадиях развития общества было обычным установлением для различных членов семьи проживать вместе и владеть собственностью сообща. Отец был скорее главой некой совокупности партнеров, чем единоличным собственником»[285].

Весьма важной для развития теории Мейна была его трактовка категории «родство», в которой собственно кровные (биологические) узы были не главным. «Основанием агнатности служит не брак отца с матерью, а власть отца. Агнатная связь подразумевает людей, которые подчиняются или некогда подчинялись все той же самой отцовской власти… Где начинается патриархальная власть, там начинается и родство: отсюда также следует, что усыновленные чужаки включаются в родню. Где патриархальная власть кончается, кончается, соответственно, и родство – так, сын, от кото рого отрекся отец, теряет все права в агнатной системе»[286]. В древних системах родства, по Мейну, женская линия родства полностью игнорировалась.

Место семейной организации в обществе в ходе истории, по Мейну, менялось: «Движение развивающихся обществ было схожим в одном отношении. На всем своем протяжении это движение отличалось постепенным ослаблением семейной зависимости и возрастанием индивидуальных обязательств. Индивид постепенно заменяет семью как основную единицу, на которой сосредоточено внимание гражданских законов»[287]. Этот исторический процесс был движением «от статуса к контракту», т. е. от совокупности прав и обязательств, вытекающих из родственных уз, к правам и обязательствам, принимаемым на себя индивидом или/и налагаемым на него обществом[288], и движением от групп, объединенных родством, к группам территориальным, образующим политические системы[289].

Оценивая концепцию развития семьи Мейна с точки зрения современного состояния науки (в той мере, в какой это уместно в историко-научном исследовании), можно легко обнаружить ее слабости, вытекающие из тогдашнего состояния знаний. Эванс-Причард, которого можно условно назвать продолжателем линии изучения родства и семьи, намеченной Мейном, отметил, что Мейн проигнорировал уже широко известные в его время факты о матрилинейности многих первобытных обществ, преувеличил историческую победу «контракта над статусом» и др. В то же время он признал значительным достижением Мейна то, что в условиях господства в антропологии умозрительных предположений он стремился опираться на верифицируемые исторические факты[290]. К этому можно добавить, что Мейн впервые поставил проблему взаимосвязи двух важных аспектов первобытной социальной структуры – проблему «крови и почвы», т. е. соотношения родственного и территориального принципов интеграции, а также проблему несводимости отношений родства к биологической составляющей. Эти проблемы получили весьма успешное развитие спустя 80 лет после публикации «Древнего права» именно в трудах Эванс-Причарда[291].

Концепция эволюции брака и семьи Мак-Леннана доминировала в ранней антропологии в течение почти трех десятков лет. Ее постулаты о том, что исходным состоянием этой эволюции был промискуитет; что экзогамия возникла из состояния постоянной межплеменной вражды и обычая убийства девочек; что отношения родства не могли иначе сложиться, кроме как из ясной биологической связи между матерью и ее детьми, и поэтому матрилинейность была изначальной, воспринимались к началу 90-х годов XIX в. в британской антропологии как устоявшиеся научные истины. Между тем, идеи Мейна, хотя и существовали на периферии дисциплины, продолжали оказывать влияние на умы, ибо нередко находили подтверждение в новых этнографических описаниях. Труд Л. Г. Моргана «Древнее общество» хотя и не получил еще в Великобритании широкого признания, также служил основанием некоторой корректировки теории Мак-Леннана.

Все эти факторы исподволь подготовили почву для более решительного пересмотра устоявшейся точки зрения на первобытный брак и семью. Время требовало привести теорию в соответствие с новыми фактами и новыми научными веяниями. Эту задачу выпало решать Эдуарду Вестермарку (1862–1939). Он родился в Финляндии, входившей тогда в состав Российской империи, в семье преподавателя Гельсингфорсского университета, в котором официальным языком был шведский, родной язык семьи Вестермарка. В этом университете он получил образование, пройдя последовательно через фазы увлечения литературой, немецкой метафизической философией и английским позитивизмом в версии Г. Спенсера и Дж. С. Милля. Последний оказал особенно сильное влияние на студента Вестермарка, что видно по теме его дипломного сочинения «Способствует ли цивилизация увеличению счастья человечества?» и по утвердительному решению этого вопроса. В это время Вестермарк отошел от религиозной веры, заняв позицию агностицизма.

Познакомившись во время одной из туристических поездок по стране (он странствовал по деревням с целью изучения финского языка) с английским психологом Джеймсом Сали, Вестермарк под его влиянием стал изучать труды Ч. Дарвина, Т. Хаксли и Э. Геккеля. Именно в это время у него возник особый интерес к проблеме биологических оснований человеческого брака и их отношения к сексуальности в животном царстве. Для работы по этой теме он отправился в сентябре 1887 г. в Лондон, где по представлению Сали вошел в круг биологов-неодарвинистов, увлеченных идеями Августа Вайсмана о наследовании приобретенных индивидом признаков. В 1888 г. он слушал доклад Тайлора о статистических методах в Антропологическом институте. Готовя свою диссертацию по истории брака и семьи, Вестермарк использовал помимо опубликованных этнографических описаний и данные, полученные в ответ на 125 вопросников, разосланных им европейцам, «живущим среди дикарей». Подготовленный им текст диссертации, который составлял изрядную часть будущей монографии «История человеческого брака»[292], он отправил на отзыв Тайлору и Альфреду Уоллесу. Тайлор, несмотря на то, что многие тезисы этой работы шли вразрез со ставшими уже классическими для британской антропологии положениями, дал, в общем, положительный отзыв, что свидетельствует об осознании им необходимости кое-что в этих положениях пересмотреть[293].

Концепцию ранней истории брака Вестермарка отличает изрядная противоречивость, которая отчасти отражала предкризисное состояние в британской социальной антропологии. Так, он в общих посылках к исследованию прямо заявил о своей приверженности к эволюционистской парадигме Тайлора (этой приверженности он не изменил до конца жизни). Но в своем труде он фактически не оставил камня на камне от того, что тогда было принято считать «эволюционной теорией брака и семьи». Во-первых, он неявно дал понять классикам антропологического эволюционизма, что их дарвинизм – это не более чем использование славного имени Дарвина для проведения своих принципов, прямо не связанных с его биологическим учением, понятия которого они превратили в нечто вроде метафор, призванных обозначить естественно-научный характер своих работ. Истинный дарвинизм, по Вестермарку, – это соединение биологической ипостаси человека с его социальной сущностью. В этом плане он сформулировал основополагающий постулат своего труда – основой брака является половой инстинкт, и именно с ним связаны многие социальные особенности брачного института на всех стадиях истории, включая и первобытную[294]. Исходя из этого положения, Вестермарк утверждал, что брачный и родительский инстинкты совершенно необходимы[295] и что «среди дикарей, стоящих на наиболее низкой ступени эволюции, так же как и среди наиболее цивилизованных рас людей, мы находим семью, состоящую из родителей и их детей, а отец – их защитник и поддержка»[296]. Его определение брака претендует на отражение неких универсальных признаков этого института, брак – это «отношение одного или большего количества мужчин к одной или большему количеству женщин, которое признано обычаем или законом и включает определенные права и обязанности как применительно к партнерам, вступившим в брак, так применительно и к детям, рожденным в нем»[297].

Обоснование вышеприведенным тезисам Вестермарк дает, опираясь на данные биологии. Он приводит массу фактов о существовании стабильных (в большей или меньшей степени) брачных пар у высших животных, в особенности у человекообразных обезьян, у которых наблюдения установили наличие брачных пар, причем он подчеркивает, что причины их существования такие же, как и у людей – относительно продолжительный период детской беспомощности, малое количество детей, особенности природной среды и ограниченные возможности ее эффективного использования, не позволяющие жить стадом. Вот почему, утверждает Вестермарк, у всех известных наиболее отсталых племен современности мы обнаруживаем наличие индивидуальной семьи[298].

Эти положения противоречили всему, что было принято считать научно установленным в эволюционной антропологии. И сам Вестермарк прямо отверг концепции промискуитета, группового брака (communal marriage) и пр. Он пишет, что изучил огромное количество этнографических свидетельств о якобы существующих беспорядочных половых отношениях и пришел к выводу, что ни одному из них нельзя верить, так как в большинстве случаев за промискуитет принимаются банальные случаи супружеской измены; брачные формы, допускающие множественность партнеров с той или иной стороны (полигамия или полиандрия); отсутствие брачных церемоний или самого слова «свадьба» в языке; магические обряды с эротическими элементами и пр. Все это нередко усугубляется тем, что подобные факты воспринимаются через призму европейских стереотипов о браке или конфессиональной предвзятости против дикарей-язычников[299].

Что же касается категории «групповой брак», то Вестермарк на многих страницах своего труда не без некоторой убедительности отвергает традиционные аргументы в ее пользу. Так, пресловутое средневековое баронское право jus primae noctis он отказывается признать пережитком группового брака и приводит аналоги этого обычая из материалов об аборигенах Австралии, где практикуется ритуальная дефлорация, что к собственно брачному институту не имеет прямого отношения[300]. «Гостеприимный гетеризм» он также считает невозможным трактовать как пережиток группового брака, но лишь одним из элементов обычая гостеприимства, который предписывает предлагать гостю все[301]. Подобным же образом он отводит большое количество аргументов Мак-Леннана, Моргана и др.[302].

Нет оснований, считает Вестермарк, полагать, что материнский счет родства исторически предшествует отцовскому, так как есть факты, что и тот и другой встречаются у одного народа[303], что наиболее отсталые племена охотников (аборигены Австралии и др.) в подавляющем большинстве патрилинейны, а матрилинейность чаще встречается как раз у более развитых земледельцев[304]. И вообще, предположение о том, что отцовство безразлично «дикарям», а родственность они признают только по отношению к матерям, ни на чем не основано. «Я полагаю, – пишет Вестермарк, – что не может быть сомнений в том, что и отцовское право, и материнское, в конце концов, в значительной степени зависят от социальных условий», которые в равной степени предполагают и то и другое[305].

Обычай экзогамии, который Мак-Леннаном трактовался как пережиток, Вестермарк таковым не считает. Анализируя позицию в этом вопросе не только Мак-Леннана, но и всех видных теоретиков своего времени – Г. Спенсера, Л. Г. Моргана, К. Н. Штарке, Дж. Фрэзера, Э. Дюркгейма, Э. Лэнга, – он пишет об их теориях, объясняющих экзогамию: «Все они предполагают, что эти правила произошли в социальных условиях, которых более нет», и не служат никаким полезным целям. Сам же Вестермарк утверждает, что «… эти правила не являются мертвыми окаменелостями, но живым элементом социального организма, подверженным модификации в соответствии с обстоятельствами»[306]. По его мнению, подкрепленному материалом о поведении не только людей, но и самых разных животных, фундаментальной причиной экзогамных запретов является отсутствие эротических чувств между лицами противоположного пола, живущими вместе с детства, «даже мысль о половом акте у них вызывает отвращение»[307]. Это инстинктивное чувство связано с бессознательной реакцией на вредные последствия близкородственных связей (инцеста), в этом вопросе он ссылается на выкладки Ч. Дарвина и его последователей[308]. Особенно важным ему представляется материал о сексуальном поведении человекообразных обезьян, у которых самцы имеют склонность искать себе партнеров за пределами своих сообществ[309]. Кстати, эта проблема получила развитие в трудах этологов ХХ в., которые в чем-то подтверждают предположения Вестермарка.

Важно отметить, что Вестермарк, при всем его несколько преувеличенном внимании к биологическим (инстинктивным) аспектам брачной жизни и упрощенных обобщениях, нельзя назвать грубым биологизатором социальной реальности. Он постоянно (особенно в последующих переизданиях своего труда) подчеркивает специфику общественных функций брака и семьи, отводя биологии роль их предпосылки. Он утверждает, что брак – это нечто большее, чем просто регулирование половых отношений. Это – экономический институт, который регулирует собственнические права партнеров и их детей. Муж и жена не считаются таковыми, пока не будут выполнены предписания обычая и закона[310]. «Инстинкты (половые. – А. Н.) у человека дают начало не только привычкам, но и правилам обычая и институтам», в основании которых лежат не только инстинкты, но и общественное мнение, направляющее половое поведение в рамки обязанностей супруга и родителя[311]. Кроме того, брак – это своеобразное средство установления стабильных отношений не только между мужем и женой и их ближайшими родственниками, но и между крупными общественными объединениями[312]. Вестермарк также отверг господствующее в то время отношение к брачным обрядам как средоточию пережитков исчезнувших форм брака. Обряды, по его мнению, – это то, что выполняет важную функцию общественной санкции брака и семьи, «они не являются пустой формальностью, но делом величайшей практической важности»[313].

Аргументы Вестермарка нередко опирались на новые фактические данные, полученные при этнографических наблюдениях, проводимых более тщательно, чем раньше, в частности, Л. Файсоном, А. Хауиттом, Б. Спенсером и Ф. Гилленом в Австралии (об этом см. ниже). Новый материал как бы взламывал изнутри панцирь устаревшей теории. Можно предположить, что по этой причине Тайлор в своей рецензии признал критику Вестермарка, на правленную против господствующих в антропологии теорий, «частично справедливой», хотя и упрекнул его в «крайностях патриархализма», он признал также, что ставшая привычной «теория матримониальной анархии (промискуитета. – А. Н.)» заслуживает того, чтобы ее «видоизменить, если не отбросить вообще»[314].

Вестермарк и его воззрения на первобытный брак получили «место под солнцем» в британской социальной антропологии – сам он получил профессуру во вновь организованной Лондонской школе политических и экономических наук (подразделение Лондонского университета), а его концепция – развитие в трудах коллег. В частности, Бронислав Малиновский, впоследствии ставший лидером антиэволюционистского движения в антропологии, в свои аспирантские годы приобщился к критическому направлению Вестермарка и написал под его руководством диссертацию по этой теме, вскоре опубликованную под названием «Семья у аборигенов Австралии»[315].

2.2.2. Изучение первобытной духовной культуры в эволюционистской социальной антропологии

Духовная культура в философии и науке XIX в. почти полностью отождествлялась с религией, поэтому ранняя антропология сконцентрировала свое внимание преимущественно на изучении истоков и стадиального развития религиозных верований в первобытности. Актуальность этой темы вытекала из той интеллектуальной среды, в которой формировалась эта научная дисциплина. XIX век был отмечен в Великобритании несколькими подъемами и спадами религиозности – рубеж XVIII–XIX вв. стал временем распространения в образованных кругах скепсиса по отношению к догматам христианства под влиянием философии Просвещения и Великой французской революции; реакция на наполеоновские войны привела к подъему религиозных чувств, а революционные события в Европе 30 – 40-х годов снизили их накал в общественном сознании; открытия Дарвина, развитие естествознания и распространение позитивизма придали во второй половине XIX в. дополнительный стимул антиклерикальным настроениям. Каждое из этих колебаний сопровождалось оживленными диспутами в интеллектуальных кругах, и в итоге в каждом из общественных направлений сложилась стойкая традиция выработки определенной мировоззренческой позиции по вопросам веры. Основоположни ки социальной антропологии, поставившие перед своей наукой грандиозную задачу познания человека, общества и культуры, не могли не уделить проблеме религии значительного внимания. В большинстве своем они были выходцами из довольно радикальных протестантских конфессий (в особенности из квакеров), где вопросы веры были краеугольным камнем в решении всех жизненных проблем, и «повседневная теология» была с детства важным элементом их личностного становления. В то же время многие из них, в частности, Тайлор, Фрэзер, увлеченные идеями Просвещения, позитивизма и открытиями естествознания, заняли критическую позицию по отношению к вере отцов. Тайлор в молодости даже отважился на бунт – отказался носить костюм, предписанный квакерскими канонами жизни. Все это в совокупности сделало для них проблему религии и глубоко личным делом, что не могло не повлиять на характер их суждений о первобытных верованиях.

Важно также отметить, что в изучении «доистории» их своеобразными «попутчиками» в ряде вопросов стали так называемые «библейские антропологи», обладавшие приоритетом в отстаивании идей сущностного единства человечества, общности происхождения его рас, необходимости «братского» отношения к «дикарям» и т. п. Основоположники социальной антропологии нередко оказывались с клерикалами в одном лагере, а порой и в одних организациях, противостоящих расистам, сторонникам полигенизма и антигуманным акциям колониальных властей. Такое соседство создавало особые мировоззренческие сложности и поэтому было дополнительным стимулом для выработки своей собственной научной позиции в вопросе о сущности религии. Само название дисциплины «антропология» указывало на центральный пункт познания – на человека, а человек в сознании тогдашнего общества отличался от прочих тварей именно наличием веры, воспринимавшейся как основание морали и нравственности, без которых любое познание общества немыслимо.

Перечисленные факторы, составлявшие контекст рилигиоведческих штудий классиков эволюционистской антропологии, не могли не повлиять на их научный подход к проблеме. Порой это сказывалось в виде чрезмерно радикальных оценок духовных явлений первобытности – отказ от религии в условиях ее доминирования в обществе приводит к антирелигиозности, т. е. религиозности со знаком минус, одна вера заменяется другой. В каких-то ситуациях – в идеологической борьбе, в освобождении научного познания от клерикального давления – это можно назвать «прогрессивным», оправданным и даже необходимым, но в научном изучении религиозных феноменов это может привести к выведению познания из сферы науки в сферу идеологических оценок, т. е. стать моментом, ограничивающим познавательные возможности, снижающим меру его объективности. В качестве примера можно привести суждения Тайлора о магии: «… Мы можем теперь спросить, неужели во всей этой чудовищной смеси нет ровно ничего истинного или ценного? Практически оказывается, что, действительно, нет и что мир целые века опутан был слепой верой», а колдун «… являясь в одно и то же время обманщиком и обманутым, …соединяет энергию верующего с хитростью лицемерия» или «… обычное состояние воображения диких и древних народов, занимавших среднее место между свойствами здравого и прозаического современного горожанина и состоянием буйного фанатика или больного, находящегося в бреду…»[316]. Для «воинствующего безбожника» или «прозаического горожанина» такие оценки естественны и даже, может быть, справедливы, но от ученого можно ожидать и чего-то иного. Впрочем, религиоведческая позиция Тайлора к такого рода оценкам, разумеется, не сводится. Трактовка Тайлором первобытной духовной культуры наиболее полно и последовательно изложена в его самом известном труде 1871 г. «Первобытная культура». В обосновании своего подхода к изучению религии Тайлор, и здесь ощущается отзвук диспутов о вере его времени, подчеркивает, что «связь, которая проходит по всей религии, от ее грубейших форм до кодексов просвещенного христианства, мы рассматриваем здесь, насколько это нужно, почти не касаясь догматического богословия. Можно, оказывается, изучать развитие обрядов жертвоприношения, очищения и т. д., оставляя в стороне вопрос об их авторитете и значении»[317]. На место догматов и авторитетов церкви Тайлор поставил науку с ее стремлением все выводить из естественных закономерностей. Примитивные верования, по его утверждению, обладают особой важностью для исследователя религии. Он подчеркивает всеобщность своих выводов о законах развития религии – «если закон существует где-нибудь, то он должен существовать везде»[318] – и для примитивных верований, и для цивилизованных. Он категорически возражает тем исследователям, которые отказывают первобытным верованиям в статусе религии, называя их суевериями, в частности Э. Лэнгу, о позиции которого речь пойдет ниже. Первобытная религия важна для современников, по Тайлору, потому что «человек, понимающий только одну религию, понимает ее на самом деле не больше, чем человек, знающий только один язык, понимает последний. Нет человеческой религии, которая стояла бы совершенно отдельно от других: мысли и принципы современного христианства имеют умственные нити далеко позади, за пределами дохристианских времен, в самых первых начатках человеческой культуры…»[319]. Именно в простейших, первобытных формах наиболее явственно проступает закон развития религии как таковой. «Как ни странны эти понятия, надо помнить, что они возникли естественно, по определенному умственному закону, зависят от принципа ассоциации идей, механизм которой мы можем вполне понять…»[320].

Итак, законы возникновения религии – это «умственные законы». Так выражается основной методологический принцип Тайлора в изучении религии, который позже получил наименование «интеллектуализм». Исходя из него, он трактует религиозные (впрочем, не только религиозные) понятия «дикарей» следующим образом: «Они составляют скорее предмет умозрительной философии, чем источник жизненных правил»[321]. В его труде главное действующее лицо – «дикарь-философ», который порой так и называется автором[322]. Какие же мотивы движут этим существом? Что заставляет его мучительно размышлять о природе и происхождении всего сущего? С одной стороны, Тайлор сам отвечает на эти вопросы: «Стремление человека узнать причины, двигающие каждым событием, происходящим перед его глазами, …не есть продукт высшей культуры, а характерная черта человеческого рода, проявляющаяся уже на самых низких ступенях культуры»[323], с другой стороны, он помогает критически настроенному читателю понять и кое-какие привходящие обстоятельства мыслительной деятельности «дикаря-философа»: «Ученый, занимающийся анализом мифического мира и не обладающий способностью переноситься в эту фантастическую атмосферу, может прийти к столь печальному непониманию глубины и значения этого мира, что примет его за простую бессмысленную выдумку. Более верный взгляд будет у того, кто имеет поэтическую способность переноситься в прошлую жизнь нашего мира и, подобно актеру, способен на минуту забыть свою собственную личность и вообразить себя тем лицом, которое он изображает»[324]. Попросту говоря, прием эмпатии, о котором говорит Тайлор, – главный методический инструмент понимания ученым мыслительной деятельности «дикаря». Помимо ограниченных познавательных возможностей этого метода как такового надо учесть еще и то, что Тайлор, никогда в жизни не видевший живого «дикаря», вряд ли достаточно глубоко мог проникнуть во внутренний мир и мотивы реально существующих первобытных людей. Поэтому читателю его «Первобытной культуры» не нужно удивляться, если он услышит из уст ее персонажей голос оксфордского профессора Тайлора, который уж точно по чисто профессиональным мотивам «стремился узнать причины, двигающие каждым событием».

Своеобразным фокусом теории религии Тайлора была его, вот уже почти полтора века упоминаемая всеми антропологами, концепция анимизма. Суть ее, на первый взгляд, не сложна: анимизм (от лат. anima – душа, animus – дух) – это вера в наличие у людей и предметов некоего бестелесного (или со слабо проявляющейся телесностью в виде пара, тени и т. п.) двойника или нескольких двойников, попросту говоря, – одушевление явлений. Происхождение этого феномена, по Тайлору, относится к первым стадиям эволюции человечества. Механизм этого происхождения имеет чисто интеллектуальную природу: «дикарь» является аналогом ребенка[325], и поэтому любой движущийся предмет для него обладает жизнью, в состоянии аффектации (при ушибе о что-либо, при сильном желании чего-либо или страхе перед чем-либо и т. п.) к объектам дети и «дикари» относятся как к субъектам, т. е. существам одушевленным. Кроме того, первые люди «… стремились понять, во-первых, что составляет разницу между живущим и мертвым телом, что составляет причину бодрствования, сна, экстаза, болезни и смерти? Во-вторых, они задавались вопросом, что такое человеческие образы, появляющиеся в снах и видениях? Видя эти две группы явлений, древние дикари-философы, вероятно, прежде всего, делали само собой напрашивающееся заключение, что у каждого человека есть жизнь и есть призрак»[326]. Вера в наличие души у животных возникла вследствие естественного расширения учения о душе человека, что также относится и к предметам[327].

Анимизм, по Тайлору, является и самой древней формой религии, и минимальным основанием для любой и всякой религии, «анимизм составляет, в самом деле, основу философии как у дикарей, так и у цивилизованных народов»[328]. Тайлор полагал, что если опираться на приведенное им определение минимума религии, то на Земле нет безрелигиозных народов[329].

Магия, по Тайлору, «составляет принадлежность самой низшей из известных ступеней культуры»[330], она «зиждется на ассоциации идей – способности, которая лежит в основании человеческого разума… В этом ключ к пониманию магии. Человек еще в низшем умственном состоянии научился соединять в мысли те вещи, которые он находил связанными между собой в действительности. Однако в дальнейшем он ошибочно извратил эту связь, заключив, что ассоциация в мысли должна предполагать такую же связь в действительности. Руководствуясь этим, он пытался открывать, предсказывать и вызывать события такими способами, которые, как мы видим это теперь, имели чисто фантастический характер»[331].

Значительную часть «Первобытной культуры» занимают главы, посвященные мифологии. Этот предмет заинтересовал его еще в юности, при чтении трудов М. Мюллера. Влияние последнего ощутимо, в частности, в разделах, где анализируется связь языка (речи) и мифа. «Язык, без сомнения, играл значительную роль в образовании мифа. Уже самый факт наименования таких понятий, как зима и лето, холод и жара, война и мир, добродетель и порок, давал составителю мифов возможность представить себе эти идеи в виде личных существ. Язык… творит сам по себе»[332]. В отличие от Мюллера, и вступая с ним в полемику, Тайлор утверждает, что «мифология примитивных обществ опирается по преимуществу на реальную и осязательную аналогию и что развертывание словесной метафоры в миф относится к более поздним периодам цивилизации»[333]. Фундаментальным основанием для процесса мифотворчества, т. е. «превращения фактов ежедневного опыта в миф», по Тайлору, «есть верование в одушевление всей природы – верование, которое достигает высшей своей точки в олицетворении ее»[334], то, что он называл анимизмом.

Суждения Тайлора о первобытной духовной культуре, вытекающие из его эволюционистских общетеоретических установок и из интеллектуалистской концепции анимизма, – это далеко не все, что он сделал в этой области. В его труде достаточно положений, прямо не связанных с этими схемами, некоторые из них вообще не укладываются в эволюционную модель. В частности, он порой допускал и диффузионистские интерпретации явлений культуры, к примеру, существование у даяков представлений о рае и аде он объяснял их проникновением из Индии[335]. Отстаивая прогресс, как генеральную тенденцию мировой цивилизации, он признавал и регрессивные процессы в отдельных местностях и на отдельных этапах истории[336]. Есть в книге Тайлора и такие положения, которые обладают достоинствами, отнюдь не связанными с его общей методологией, они объясняются его проницательностью и виртуозным владением своей невероятной эрудицией. Некоторые его мысли о мифе получили подтверждение и развитие много лет спустя во многих трудах специалистов. В частности, он высказал мысль о том, что миф не есть отражение реальных исторических событий, у него совершенно иная природа и совершенно иное предназначение. «Отрывки преданий, которые отцам нашим казались остатками древней истории, по справедливости могут быть названы воспоминаниями о прошлом, которое никогда не было настоящим»[337], «Миф есть история его авторов, а не действующих в нем лиц. Он есть воспоминание о жизни не сверхъестественных героев, а создавших его своим поэтическим воображением народов»[338]. Такая трактовка стала отправной точкой ряда позднейших антропологических теорий мифа, среди которых и концепция К. Леви-Строса[339].

Вопреки своим, приведенным выше, высокомерным и обывательским оценкам «дикарских суеверий», Тайлор часто демонстрирует и совершенно иное отношение к первобытной духовности. Так, говоря о зачатках веры в загробную жизнь, он утверждает: «Вера в будущую жизнь является стимулом к добру, надеждой, поддерживающей человека в страданиях и перед страхом смерти, и ответом на вечный вопрос о столь неравномерном распределении счастья и несчастья в настоящем мире, – ответом в виде ожидания “другого мира”, где будут улажены все несправедливости»[340]. Что это, если не посылка к «прагматической теории религии» Б. Малиновского[341], которая спустя полвека будет сформулирована в контексте резкой критики эволюционистских идей Тайлора, или не пресловутая «компенсаторская функция религии», с точки зрения советских специалистов по научному атеизму?

Многие мысли Тайлора о первобытной религии нашли свое развитие в трудах последующих поколений социальных антропо логов, но непосредственными продолжателями его религиоведческих исследований стали его младшие коллеги и друзья – Дж. Дж. Фрэзер, У. Робертсон Смит, Э. Лэнг и др.

Джеймс Джордж Фрэзер (1854–1941) был наиболее последовательным сторонником методологического подхода Тайлора в изучении первобытной религии. Он отстаивал его принципы даже в те времена (20 – 40-е годы), когда идеи эволюционистов были отвергнуты большинством британских антропологов, за что был удостоен Б. Малиновским титулом «последнего классика»[342]. Фрэзер происходил из довольно религиозной шотландской семьи из г. Глазго. Его отец, химик по профессии, был убежденным либералом, связывавшим ценности современного цивилизованного демократизма с евангельскими установлениями. Большую часть своей жизни Фрэзер был добропорядочным прихожанином пресвитерианской церкви, регулярно посещающим службы, хотя довольно рано под влиянием позитивистских идей и религиозного скептицизма, распространившегося в Великобритании его времени, занял позицию рационалистической критики христианского учения. Лишь в конце своей жизни он открыто заявил: «Я не христианин и, напротив, отвергаю христианскую религию как полностью ложную»[343].

Мировоззрение и научные интересы Фрэзера формировались в университете Глазго (1869–1874), где наибольшее влияние на него оказали три профессора: Джордж Рэмси, преподававший древние языки и литературу (классическая филология с этой поры и до конца жизни стала основным предметом его научных изысканий и преподавательской деятельности); философ Джон Вейч, считавшийся «последним представителем» классической шотландской философии, созданной Д. Юмом, Дж. Локком, Дж. Беркли; и Уильям Томсон (лорд Кельвин), естествоиспытатель, стоящий на позиции универсальных закономерностей природы, которые могут и должны быть сформулированы математически.

Фрэзер продолжил образование в Тринити-колледже Кембриджского университета (1874–1878), где он совершенствовал свои познания в классической филологии, сотрудничая с Генри Джексоном, редактором ведущего периодического издания по этой дисциплине – «Журналом филологии». После защиты 1879 г. диссертации на тему «Становление платоновской теории идеала» Фрэзер был принят преподавателем классической филологии в Тринити-колледж, а в 1895 г. был избран в его состав пожизненно. По настоянию отца, который хотел, чтобы сын получил «солидную профессию», Фрэзер прошел курс в юридическом институте «Иннс Корт» и даже был принят в 1882 г. в адвокатуру, но юридической практикой никогда не занимался, сосредоточив свои усилия на публикации и комментировании античных авторов. Он опубликовал в 1884 г. сочинения римского историка Саллюстия и взялся за подготовку к изданию трудов греческого географа II в. н. э. Павсания, опубликовав к 1898 г. шесть томов.

Интерес Фрэзера к антропологии чувствуется уже в его диссертации о Платоне, идеи которого он подверг довольно резкой критике с позиций позитивизма Дж. С. Милля. Платон в его трактовке приравнивался к «дикарям», которые (здесь проглядывает влияние теории анимизма Тайлора) воспринимают движения неодушевленных предметов по аналогии со своими собственными поступками[344]. Работа над «Описанием Греции» Павсания, содержащим большое количество этнографического материала о «суевериях» древнегреческого простонародья, послужила толчком к обращению Фрэзера к антропологической проблематике по первобытным верованиям. Первым его публичным выступлением по этой теме стал доклад в Антропологическом институте в марте 1885 г., который был озаглавлен «О некоторых похоронных обычаях, как иллюстрации первобытной теории души». В этом докладе, который был прослушан в присутствии Ф. Гэлтона (председатель собрания), Г. Спенсера и Э. Тайлора, содержатся основные принципы подхода Фрэзера к феномену первобытной духовной культуры. Во-первых, это сочетание античного материала с данными по первобытным народам, во-вторых, использование интеллектуалистской модели Тайлора в трактовке происхождения религиозных представлений, а также его учение о роли пережитков, о сравнительном методе и последовательности стадий эволюции культуры. Фрэзер продемонстрировал свою приверженность идее психического (умственного) единства человечества и убежденность в возможности и необходимости формулирования универсальных закономерностей бытования и развития духовных явлений. Тайлор весьма лестно отозвался о докладе молодого филолога, тем самым как бы благословив его на дальнейшие исследования.

Все последующие знаменитые труды Фрэзера являются реализацией его первоначальных установок доклада 1885 г. Первое его крупное сочинение, посвященное теме первобытной религии, – книга «Тотемизм», вышедшая в 1887 г.[345]. Она появилась благода ря знакомству в 1884 г. с У. Робертсоном Смитом, который предложил Фрэзеру написать несколько статей для Энциклопедии Британника, среди которых было две под названиями «Тотем» и «Табу». Более полугода ушло на их написание, и текст намного превысил объем энциклопедической статьи. Он-то и был опубликован в виде небольшой книги. Идеи, в ней сформулированные, получили развитие в последующих публикациях, наиболее известной из которых стала «Золотая ветвь» (1890). Каждое последующее издание ее увеличивалось в объеме от первоначальных двух томов до 12 томов в 1911–1915. Были написаны также «Тотемизм и экзогамия» в четырех томах (1910), «Фольклор в Ветхом завете» в трех томах (1918–1919), «Творение и эволюция в примитивных космогониях» (1935)[346]. Объем научного наследия Фрэзера весьма значителен, что неудивительно, так как он отличался чрезвычайной работоспособностью – в течение многих лет с самого начала своей научной деятельности он был известен в Кембридже как профессор, который каждый день приходил в 8 часов утра в библиотеку и покидал ее поздно вечером[347]. Кстати, Фрэзер был одним из очень немногих британских антропологов, гонорары которого составляли приличный доход, что нужно отнести не только к его научным и писательским заслугам, но и к заслугам его жены Лилли, взявшей на себя помимо обязанностей секретаря, редактора, переводчика еще и обязанности его литературного агента, сумевшей издать на хороших условиях и не по одному разу почти все написанное мужем, включая его рабочие выписки из этнографических описаний[348].

Теория развития первобытной духовной культуры, разработке которой Фрэзер посвятил всю жизнь, основана на его концепции происхождения и соотношения магии, науки и религии, наиболее отчетливо изложенной в «Золотой ветви». «Магическое мышление, – утверждает Фрэзер, – основывается на двух принципах. Первый из них гласит: подобное производит подобное или следствие похоже на свою причину. Согласно второму принципу, вещи, которые раз пришли в соприкосновение друг с другом, продолжают взаимодействовать на расстоянии после прекращения прямого контакта. Первый принцип можно назвать законом подобия, а второй – законом соприкосновения или заражения. Из первого принципа, а именно из закона подобия, маг делает вывод, что он может произвести любое желаемое действие путем простого подражания ему. На основании второго принципа он делает вывод, что все то, что он проделывает с предметом, оказывает воздействие и на личность, которая однажды была с этим предметом в соприкосновении (как часть его тела или иначе). Гомеопатической, или имитативной, магией можно назвать колдовские приемы, основанные на законе подобия. Контагиозной магией могут быть названы колдовские приемы, основанные на законе соприкосновения или заражения»[349].

Магия, по Фрэзеру, имеет формальное сходство с наукой, так как и та, и другая основаны на убеждении в единообразии природных явлений, что в мире существует некая закономерность, приводящая определенные действия к определенным результатам – «магия является искаженной системой природных законов и ложным руководящим принципом поведения; это одновременно и ложная наука, и бесплодное искусство»[350]. Ложная наука – это «теоретическая магия», а ложное искусство – «практическая магия». Табу (понятие океанийских языков, благодаря этнографу-миссионеру Кодрингтону вошедшее в научный оборот в значении ритуального запрета), считает Фрэзер, относится к числу магических практик. «Табуирование… является негативным приложением практической магии. Правило позитивной магии или колдовства гласит: “Поступай так-то, чтобы произошло то-то”. Правило негативной магии (или табу) гласит: “Не делай того-то, чтобы не случилось то-то и то-то”»[351].

Религия, по Фрэзеру, кардинально отличается от магии, она представляет собой «… умилостивление и умиротворение сил, стоящих выше человека, сил, которые, как считается, направляют и контролируют ход природных явлений и человеческой жизни. Религия в таком понимании состоит из теоретического и практического элементов, а именно из веры в существование высших сил и из стремления умилостивить их и угодить им. На первом месте, конечно, стоит вера, потому что, прежде чем угодить божеству, надо верить в его существование»[352].

Фрэзер полагал, что в любом обществе присутствуют элементы и магии, и религии, и науки. Но на самой ранней стадии эволюции магия в сознании людей доминирует. Он аргументирует это положение чисто рационалистически – тем, что «магия является не более, как ошибочным применением простейших интеллектуальных операций, а именно ассоциации идей по сходству и ассоциации идей по смежности. Религия же за видимой завесой природы предполагает действие стоящих над человеком сознательных или личных сил. Допущение личных агентов, очевидно, сложнее, чем простое признание сходства или смежности идей, а теория, ставящая ход природных явлений в зависимость от сознательно действующих сил, труднее для понимания»[353]. Кроме того, у наиболее отсталых, по его мнению, аборигенов Австралии «каждый… является магом, и ни один из них не является жрецом», если здесь «мы обнаруживаем столь явное использование магии при полном отсутствии религии, то не логично ли предположить, что в какой-то период своей истории все цивилизованные народы мира прошли через подобную стадию интеллектуального развития…»[354].

Эволюция духовной культуры, по Фрэзеру, выражается в постепенном повышении сначала роли религии, а затем – науки. Процесс этот в его трактовке имеет характер интеллектуального развития, т. е. является результатом напряжения ума все того же «дикаря-философа»: «Великое открытие недейственности магических процедур произвело, вероятно, радикальный, хотя и медленный, переворот в умах тех, у кого достало сообразительности его сделать»[355], «наш примитивный философ… жестоко поколебленный в своей прежней вере в себя и в свои силы, должно быть, был совершенно сбит с толку… пока… не остановился на новой системе веры и действия»[356], т. е. на религии. Последняя, как полагает Фрэзер, также рано или поздно обречена на разоблачение со стороны прозревших и поумневших людей и на замену ее постулатов принципами науки.

Как видим, общая, так сказать, теоретическая трактовка религии Фрэзера аналогична тайлоровской, хотя нужно признать, что есть и некоторые отличия. В частности, признавая магию и религию результатом интеллектуальной слабости человека (в этом он продолжает линию философов-атеистов от эпохи Просвещения до классиков марксизма), Фрэзер в ряде случаев дал и положительную историко-социологическую их трактовку, правда, и здесь отталкиваясь от рационалистических посылок. По его мнению, «занятие общественной магией – поскольку оно было одним из путей, которыми наиболее способные люди пришли к высшей власти, – внесло вклад в освобождение человечества от рабского подчинения традиции и привело его к более свободной жизни, к более широкому взгляду на мир. Услуга немалая. Магия проложила дорогу науке, поэтому мы вынуждены признать, что, хотя чернокнижие принесло много зла, оно вместе с тем стало и источником большого блага. Магия была дочерью заблуждения и одновременно – матерью свободы и истины»[357].

Обобщенные фигуры «колдуна-правителя», «царя-жреца», выведенные Фрэзером в «Золотой ветви», были обстоятельно «сконструированы» из огромного количества фактов, почерпнутых из античных источников и этнографических описаний. Эти фигуры были представлены в контексте неких инвариантных связей, которые у Фрэзера кажутся закономерными – связь светской власти с сакральной, особая мистическая связь священного правителя со своими подданными, связь интронизации правителей с человеческими жертвоприношениями и многое другое. Богатство нюансов в этой проблемной сфере надолго приковало к ней пристальное внимание со стороны не одного поколения исследователей.

Одной из главных исследовательских проблем, которыми занимался Фрэзер, была проблема тотемизма. Поистине, как писал Доуни, биограф Фрэзера, тотемизм «подобно радару, виски и мармеладу, был шотландским открытием или изобретением, так как впервые он был определен эдинбургским юристом Джоном Фергюсоном, Мак-Леннаном и Фрэзером, а Робертсон Смит и Эндрю Лэнг были первыми, кто начал его обсуждение»[358]. В своей первой работе об этом феномене, статье 1887 г. в Энциклопедии Британника и в фундаментальном труде «Тотемизм и экзогамия» Фрэзер так его определил: «класс материальных объектов, которые дикарь воспринимает с суеверным почтением, веря, что между ним и каждым членом класса существует совокупность особых отношений»[359]. Он выделил три разновидности тотемов – индивидуальный, половой и клановый, из которых наиболее важным ему представлялся тотем клановый. Клановый тотемизм, по Фрэзеру, связан с «группой мужчин и женщин, которые называют себя именем тотема, верят, что они с ним одной крови и являются потомками общего предка, связаны друг с другом общими обязательствами и общей верой в тотем»[360]. Считая, что в тотемизме присутствуют два аспекта – религиозный и социальный, – Фрэзер подвергает анализу каждый из них по отдельности.

Религиозный аспект тотемизма включает в себя верования и мифы, а также всевозможные запреты, связанные с тотемом, тотемические знаки и тотемические обряды. Рационально-психологической основой тотемизма Фрэзер, в духе своей интеллектуалистской ориентации, считает «желание защиты от сверхъестественной опасности»[361]. Он считает также, что «фундаментальными правилами тотемического общества являются правила, регулирующие брак или половые связи… и лицам одного тотема запрещено под страхом смерти иметь связь друг с другом»[362]. Здесь он идет вслед за Мак-Леннаном, который связал тотемизм и экзогамию. Придерживаясь ставшего уже самоочевидным для многих антропологов постулата Мак-Леннана о первичности материнского счета родства, Фрэзер нередко трактует этнографические факты в его контексте. Так, столкнувшись со свидетельством Л. Файсона и А. Хауитта о том, что у австралийского племени диери происхождение считается и по мужской, и по женской линиям, он отнес эту ситуацию к эволюционной стадии «перехода от женской к мужской линии происхождения, но никак не наоборот»[363].

Продолжительное время Фрэзер был уверен, что в тотемических обществах поедание тотемного животного или растения жестко табуируется и нарушение этих табу влечет сверхъестественное наказание[364]. Его взгляд на этот вопрос несколько изменился после получения им в 1896 г. информации от Б. Спенсера о том, что в пяти наблюдаемых им австралийских племенах, одним из которых он был усыновлен, аборигены поедают свои тотемы во время тотемических обрядов размножения (интичиума). Сконструированный Фрэзером «дикарь-философ» отличался чрезвычайно гибким умом, он и эти факты «осмыслил», добавив к своим многочисленным «суждениям» еще одно, изложенное устами антрополога: «Я являюсь, к примеру, человеком-Кенгуру и я хочу заставить как можно большее количество кенгуру появиться, чтобы быть съеденными. Но если я убью и съем их сам, кенгуру будут относиться ко мне со страхом и недоверием как к опасному существу, но не как к подлинному кенгуру. Я не должен поражать их сам и тогда я буду в состоянии побудить их подойти спокойно и доверчиво, чтобы быть пораженными (фактически быть убитыми и съеденными) моими соплеменниками. И если я по случаю возьму кусочек или два от кенгуру, когда никто из кенгуру этого не видит, в этом не будет большого зла, особенно если я постараюсь не есть лучшего куска мяса… И, на самом деле, для того, чтобы быть (а я являюсь им) действительным Кенгуру, необходимо, чтобы я от случая к случаю ел кенгуру, так как до тех пор, пока во мне не будет мяса и крови реального кенгуру… я буду всего лишь фиктивным кенгуру и… другие кенгуру сразу же узнают, что я – обманщик, и ни один из них не подойдет ко мне близко, когда я захочу поймать их»[365].

Со временем, когда Фрэзер получил новые этнографические свидетельства из Австралии в 1904 г., банк интерпретаций тотемизма пополнился еще одним «суждением» «дикаря-философа» (на этот раз в женском обличье) – «корень тотемических представлений лежит в особенностях психологии беременных женщин с их обостренным воображением: им кажется, что какое-то существо вошло в их утробу, это существо и будет тотемом ребенка, когда он родится»[366]. Как видим, теория тотемизма Фрэзера, так же, впрочем, как и его теория первобытной культуры в целом, обладает интересным свойством – она принимает какое угодно число поправок и добавлений. Тогда возникает вопрос – а, может быть, она и не является научной теорией в строгом смысле этого слова? Ведь научная теория, согласно стандартному идеалу научности, пропагандируемому О. Контом и разделяемому самим Фрэзером, должна базироваться на определенных логических принципах, не допускающих взаимно отрицающих положений. На эту особенность теоретической позиции Фрэзера не раз обращали внимание критически настроенные по отношению к нему современники, в особенности те из них, кто имел опыт непосредственного наблюдения «дикарей» и длительного с ними общения. Так, А. Хэддон, коллега Фрэзера по Кембриджскому университету, который первым из числа университетских антропологов длительное время провел в полевых исследованиях в Австралии и Океании, как-то сказал одному из своих товарищей, что Фрэзер – «человек литературы, но не науки»[367]. А Роберт Маррет сказал о «Золотой ветви»: «Это скорее волшебная сказка, чем наука»[368]. Сам Фрэзер, в предисловии к третьему изданию «Золотой ветви» написал о себе, что обладает склонностью «слишком далеко простирать свои гипотезы и собирать множество несопоставимых частностей в рамках одной-единственной формулы»[369], а на склоне лет как-то признался, что все его теории – это не более чем «удобные колышки, на которых развешаны мои коллекции фактов»[370].

Несмотря на столь необычную для эры господства позитивизма позицию (а может быть, благодаря ей?), академический и общественный авторитет Фрэзера до конца его жизни был непоколебим. Его книги воспринимались читающей публикой как лицо социальной антропологии, и даже его непримиримые оппоненты нередко отзывались с восхищением о его творчестве, примером чему может служить статья Б. Малиновского о Фрэзере, в которой идейный враг эволюционизма и один из главных его «могильщиков» в Великобритании писал: «Вся полевая этнографическая работа за последние полстолетия находилась под сильным влиянием фрэзеровских предположений»[371], и это несмотря на полное пренебрежение Фрэзера и к полевой работе, и к ее методике, и к отвлеченным теоретическим штудиям. Малиновский – самый непримиримый враг дедуктивной, умозрительной манеры классиков эволюционизма, с полным правом относивший к ним и Фрэзера, – писал о нем: «Он не диалектик, он даже не аналитический мыслитель. Но, тем не менее, он наделен двумя великими качествами: артистической силой создания картины собственного видения мира и истинно научной интуицией в разделении явлений на существенные и случайные, основные и второстепенные»[372]. Эти качества позволили «антитеоретику» Фрэзеру создать в своих трудах целостное представление о жизни первобытного общества, в которой магия, религия, мифология, социальная организация, хозяйственная деятельность находятся в тесной взаимосвязи.

Чисто литературные приемы, с помощью которых Фрэзер достигал таких результатов, заслуживают специального рассмотрения, поскольку приемы эти оказали непосредственное влияние на стиль этнографических работ Малиновского, ставший не просто особенностью изложения, но специфическим способом реализации многих методологических идей этого ученого.

Одним из приемов, использованных Фрэзером в «Золотой ветви», была аналитическая модель арицийского ритуально-мифологического комплекса. Модель эта представляла собой художественное описание одного из античных мифов (о порядке наследования статуса царя – жреца храма Дианы в древней Ариции), которое заканчивалось целым рядом вопросов о причинах многих странных для современного европейца обычаев. Для того чтобы ответить на эти вопросы и объяснить коротенький миф, Фрэзер будто бы и на писал «Золотую ветвь» – гигантский труд, насчитывающий 12 объемистых томов и содержащий материал по этнографии народов всех континентов. Рассматриваемый сюжет послужил образцом сочетания определенных связей между элементами реальной, бытовавшей в конкретном историческом периоде ритуально-мифологической системы. Арицийская мифологема в «Золотой ветви» стала своеобразной аналитической моделью, ключом к пониманию первобытной культуры вообще как некой логической целостности. С помощью этой модели Фрэзер, «пустившись в плавание» по безбрежному океану этнографических фактов, заставил их говорить о многом, в частности о том, что любой элемент культуры приобретает смысл лишь как часть системы взаимосвязанных явлений. Таким образом, он не объяснил, но показал характерную для первобытного общества универсальную взаимосвязь культа деревьев, умирающих и воскресающих богов, магических функций вождей и т. п.

Сейчас, когда отшумели и отстоялись дискуссии, связанные с постмодернистскими веяниями, с так называемым «лингвистическим поворотом» в гуманитарном познании, многое кажется понятным в ситуации с Фрэзером, но в его время особенности его творчества воспринимались как труднообъяснимый парадокс и даже загадочное явление.

К концу XIX в. эволюционистская общетеоретическая парадигма приобрела характер признаваемой большинством антропологов «рамочной» концепции, она вполне допускала сосуществование разных и порой несовместимых исследовательских решений. Уже Фрэзер причислялся к «школе Тайлора» лишь из-за его декларативной солидарности с общими установками последнего. Это можно сказать и о деятельности Э. Вестермарка. В британской социальной антропологии изнутри вызревали центробежные тенденции, исподволь готовившие кардинальные преобразования в ней, наступившие позже – в первой четверти ХХ в. Среди ученых, чья деятельность особенно ярко отражала эти тенденции, были У. Робертсон Смит и Э. Лэнг, занимавшиеся проблемами первобытной религии.

Уильям Робертсон Смит (1846–1894) занял в истории британской социальной антропологии видное, но не совсем обычное место. При жизни его ценили в антропологии за одно, а последующие поколения ученых – за другое; в кругах протестантских теологов, к которым он всю жизнь принадлежал, – за третье, а в востоковедении, связанном с изучением древней истории Ближнего Востока, – за четвертое. Во всех этих сферах он оставил заметный след, его труды до сих пор востребованы в науке.

Родился Робертсон Смит в г. Абердине в семье школьного учителя, который за год до рождения своего сына Уильяма стал активным участником акции по отделению от Шотландской Пресвитерианской церкви нового направления, получившего название «Свободная протестующая церковь» (Free Protesting Church). Отделение было связано с борьбой против чрезмерного рационализма, господствовавшего среди возглавляющих Пресвитерианскую церковь модератов (moderates). Отец Робертсона Смита (кстати, эта фамилия образована из двух, первая часть – девичья фамилия матери, а вторая – отца) сочетал в себе черты ревностного христианина и экзальтированной личности, исповедающей честность и свободомыслие. Семейная атмосфера с детства заложила в будущего ученого некоторые мировоззренческие принципы, которые многое определили в его судьбе и научной деятельности. Он сохранил глубокую христианскую веру до конца дней, что было редкостью для антропологов его времени. Обучался в Абердинском и Эдинбургском университетах теологии, дважды посещал в Германии ведущих немецких теологов, в частности Альбрехта Ритше. По окончании образования преподавал гебраистику и экзегетику Ветхого завета, стал одним из основателей и президентом Теологического общества в Эдинбурге. Наряду с этим он отличался независимостью суждений, за что с 1877 по 1880 г. подвергался церковному суду по обвинению в ереси и был отстранен от должности профессора Нью-колледжа Абердинского университета (образованного при участии его отца в год его рождения). Один из принципов Свободной церкви, за который в свое время боролся его отец, – примат добрых христианских дел перед умозрительным толкованием Писания – вылился со временем в стойкую особенность его религиоведения – он всегда считал общину верующих, объединяемую ритуалом, более важным аспектом религии, чем религиозные идеи и представления. Семья среди его близких воспринималась как аналог общины верующих, и ее сплоченность была удивительной – отправляя в Абердинский университет на учебу своих сыновей, отец послал с ними и сестру, чтобы она исполняла роль матери и хозяйки. Не отсюда ли особый интерес Робертсона Смита к истории семьи, родства и общины древних семитов.

Интерес к антропологии у Робертсона Смита пробудил его земляк Мак-Леннан. Их знакомство произошло в 1869 г. в «Эдинбургском вечернем клубе», собиравшем интеллектуальную элиту города. Автор «Первобытного брака» стал надолго главным авторитетом для Робертсона Смита, его идеи об изначальной матрилинейности в эволюции родства, о тотемизме и экзогамии стали для Робертсона Смита аксиомами, которые нуждались лишь в подтверждении фактическим материалом по истории древних семитов. Верность этим постулатам, отраженная в первых публикациях эдинбургского теолога, отчасти способствовала тому, что Генеральная Ассамблея Свободной церкви квалифицировала эти публикации как ересь[373]. Вот как это получилось. В 1874 г. редактор Энциклопедии Британника, привлеченный растущей популярностью молодого профессора теологии из Абердина (Робертсон Смит к этому времени успел опубликовать ряд статей в «Британском и зарубежном евангелическом обозрении» и вошел в «Комитет по пересмотру официальной версии Библии»), пригласил его написать ряд статей для девятого издания Энциклопедии, в том числе и статьи «Библия». В этой статье Робертсон Смит изложил идеи, близкие взглядам немецких либеральных теологов, о Библии, как о сложном тексте, исторически возникшем из источников, написанных в разное время разными авторами, преследующими разные цели[374]. Сомнение в догмате богоданности Писания вызвало первый приговор церковного суда в 1876 г., а последний, в 1880 г., был вызван статьей Робертсона Смита «Почитание животных и племена [называемые] по животным среди арабов и в Ветхом завете». Эта статья представляла собой подтверждение тезисов Мак-Леннана о тотемизме материалами по истории семитов Ветхого завета. В частности, в ней утверждалось, что древние семиты не знали единобожия, что их суеверия, отмеченные в Библии и зафиксированные этнографами в Новое время, – это не результат регресса изначального единобожия, а проявление тотемизма, характерного для ранней стадии универсальной эволюции. Древние семиты, по Робертсону Смиту, прошли стадии матриархата, полиандрии, убийства девочек и брака умыканием[375]. Неудивительно, что подобное толкование Библии вызвало резкий приговор церковного суда[376].

Интересно, что Робертсон Смит в своих исследованиях использовал в качестве источника не только древние тексты, он совершил, начиная с 1878 г., две поездки по странам Ближнего Востока, собирая данные о «пережитках» матрилинейности, экзогамии и тотемизма среди арабов. Натянутость и предвзятость этого материала сейчас не вызывает сомнений среди специалистов, но был у этих поездок и иной результат – Робертсон Смит в течение нескольких месяцев в наряде бедуина и в сопровождении арабских проводников путешествовал верхом по местам, где не ступала нога европейца, благодаря чему он в совершенстве овладел арабским языком. Это обстоятельство, наряду с прочими его достоинствами, послужило основанием для приглашения его в 1883 г. на кафедру арабистики Крайст-колледжа Кембриджского университета, профессором которого он стал в 1889 г. На этом посту он и умер в 1894 г., работая до последнего дня над своими сочинениями и параллельно редактируя Энциклопедию Британника, в которой оставил после себя память как о сотруднике беспрецедентной эрудиции и работоспособности – он сам написал более 200 статей и отредактировал остальные несколько тысяч.

Идеи статьи о поклонении животным среди арабов наряду с идеями иного плана нашли свое развитие в ряде монографий Робертсона Смита, среди которых для истории британской антропологии особенно важны «Родство и брак в древней Аравии» (1885) и «Религия семитов» (1889)[377]. Аргументы, подобранные Робертсоном Смитом в пользу тезиса Мак-Леннана о первичности материнского счета родства, следующие: среди арабов существует обычай наименования некоторых подразделений племен по имени прародительницы[378], о бытовании обычая убийства девочек есть глухие упоминания в некоторых источниках, Страбон описывает нечто похожее на полиандрию у арабов, а у современных арабов вроде бы обнаруживаются пережитки клановой экзогамии и брака умыканием. Все это, по Робертсону Смиту, «… кажется достаточным, чтобы доказать, что Аравия прошла через стадию, в которой семейные отношения и брачные законы соответствовали условиям тотемической системы»[379].

При внимательном чтении последней и, по мнению многих, лучшей работы Робертсона Смита «Религия семитов» можно обнаружить много идей, не связанных с эволюционистскими догмами Мак-Леннана. В частности, оригинален сам по себе методологический подход ее автора к феномену религии. Робертсон Смит, в противовес доминирующим в эволюционистской антропологии интеллектуализму в интерпретации ранних форм религии, отдает явное предпочтение тому, что позже будет названо ритуализмом – «ритуал фиксирован, а миф – вариативен, ритуал обязателен, а вера в миф остается на усмотрении тех, кто участвует в культе»[380]. Главное в религии не догматика, а духовное единение верующих с божеством – «фундаментальная концепция древней религии – солидарность богов и их почитателей как элементов одного органического сообщества», «боги и люди, или же бог и его истинные почитатели образуют единое сообщество… место бога в этом сообществе интерпретируется по аналогии с человеческими отношениями»[381].

То, что у древних иудеев Ветхого завета воспринималось в духовном плане (Бог-отец), у «дикарей» считалось кровным родством с божеством, из которого вытекали и взаимные моральные обязательства, так как «узы, связывающие людей с их богом, аналогичны кровным узам, которые в древнем обществе являются единственной связующей людей нитью и единственным священным принципом моральных обязательств»[382]. Ранняя форма религии – тотемизм, в которой, по Робертсону Смиту, богами выступают естественные виды, как и всякая религия, имеет священные места, где обязательны обряды жертвоприношений. Он, на основе ветхозаветных сюжетов, выделяет две основные формы жертвоприношений: 1) жертвоприношение растительными продуктами, которое трактуется как дань или дар, и 2) жертвоприношение продуктами животного происхождения, имеющее совсем иную природу – оно «является по существу актом общения между богом и его почитателями», «Бог и его почитатели вынуждены есть и пить вместе, и посредством этого провозглашается и утверждается знак их содружества»[383]. Первенство тотемизма в религиозной эволюции Робертсон Смит обосновывает широкопризнанным в его время тезисом о том, что пастушество исторически предшествовало земледелию, из чего вытекает, что более древней формой жертвоприношения было жертвоприношение животными продуктами. Он отвергает распространенное в науке его времени представление об обязательном запрете на убийство и поедание тотемного животного – само по себе табуирование этих действий в повседневной жизни делает их актом жертвоприношения, а значит священным[384]. Из этих древних обрядов, по Робертсону Смиту, эволюционирует идея христианского причастия.

Отношение к работам Робертсона Смита при жизни не всегда было адекватным. Многие современники, причастные к изучению древности, воспринимали идеи Робертсона Смита об эволюции религии как своеобразное дополнение к работам Мак-Леннана, причем дополнение, представляющее особую ценность для последнего, так как он во время публикаций работ о религии древних семитов вел «интеллектуальную войну» с Г. Мейном и его патриархальной теорией и ему явно не хватало аргументов из той сферы, из которой Мейн брал в основном свой материал и в которой он был особенно силен, – из Библии. Либеральные же теологи, стремящиеся примирить передовую научную мысль, выраженную, прежде всего, в эволюционной теории Ч. Дарвина, с христианским учением, воспринимали (и не без оснований) выводы Робертсона Смита как вклад в это дело, дело расширения представлений о Божественном Творении и борьбы с буквалистским, излишне догматическим прочтением Библии.

И лишь спустя несколько десятилетий после выхода в свет основных работ Робертсона Смита иная грань его научного наследия была оценена и востребована. Эмиль Дюркгейм одним из первых заимствовал его идею о социальном значении религиозного ритуала, порождающего групповую солидарность, и фактически на ней построил свою известную символическую концепцию тотемизма[385]. А уже с легкой руки Дюркгейма эта идея вернулась на Британские острова и благодаря Рэдклифф-Брауну стала одним из фундаментальных оснований структурно-функциональной интерпретации ранних форм религии[386]. Не случайно Эванс-Причард, один из наследников этой ориентации, с такой теплотой и почтением анализирует труды Робертсона Смита в своей «Истории антропологической мысли», в которой мало кто из классиков этой науки удостоился столь внимательного отношения[387].

На определенном этапе ход развития британской социальной антропологии пересекся с литературной деятельностью Эндрю Лэнга (1844–1912), который никогда формально не считался антропологом, но весьма своеобразно повлиял на судьбу идей ведущих представителей этой научной дисциплины. Лэнг, шотландец из г. Селкирк, питомец Университета Сент Эндрюс (1861–1864) и Баллиоль-колледжа Оксфорда (1864–1868), был филологом и литератором. Обладая ярким писательским талантом и незаурядной эрудицией почти во всех областях гуманитарного знания, он невероятно много написал в своей жизни, причем на очень разные темы – детские книги, критические разборы литературных и научных сочинений, эссе, биографии известных людей, сказки, стихи, фантастика, исторические исследования, пародии, история литературы, комментарии к трудам античных авторов и пр.

Каталог Британского музея содержит информацию о более чем 350 его сочинениях, не считая многочисленных обзоров и эссе, в изобилии помещаемых им практически во всех основных британских журналах его времени[388].

На каком-то отрезке своей жизни Лэнг решил всерьез заняться фольклористикой (романтический интерес к устному народному творчеству у него был с детства). В 70-х годах он сошелся с известными фольклористами Э. Клоддом, Э. С. Хартландом и Дж. Л. Гоммом, которые были увлечены идеями Тайлора, и они основали в 1878 г. Фольклорное общество. Надо сказать, что в британской фольклористике этого времени господствовали идеи М. Мюллера, в особенности его учение о мифе и ранних формах религии. Острое перо Лэнга, очевидно, не без стимулирования его новыми товарищами, обратилось против всеми признанного авторитета. Лэнг избрал объектом критики мюллеровские «Лекции о происхождении и развитии религии, иллюстрированные религиями Индии»[389]. В своей работе «Обычай и миф», изданной с авторским посвящением Тайлору, он отверг основной постулат Мюллера о том, что мифы – это чисто лингвистический феномен, следствие «болезни языка», который всегда имеет жесткую привязку к определенной культурно-языковой общности («расе»). Он выдвинул тезис, вытекающий из учения Тайлора, – «миф является болезнью мысли в большей степени, чем болезнью языка», это «продукт периода дикарской фантазии», он единообразно создается людьми в «единообразных ментальных условиях невежества, наивной пытливости и легковерного воображения»[390]. Он язвительно назвал мюллеровский филологический подход «школярским методом», основанным на сравнении «мифов только тех рас, которые говорят на языках одной лингвистической семьи», или тех, которые «в исторические времена имели действительно доказанные контакты друг с другом»[391], и призвал фольклористов принять не «школярский» филологический, а антропологический метод, ориентированный на разнообразный материал по всем народам планеты, который может привести к выявлению общих закономерностей мифотворчества.

Эти и иные постулаты эволюционистской антропологии Лэнг не без блеска изложил в книге «Миф, ритуал и религия»[392]. В этот период он провозгласил себя дарвинистом, близко сошелся с антропологами-эволюционистами и даже написал в соавторстве с Тайлором шутливую «Двойную балладу первобытного человека», подтрунивающую над теологическими версиями интерпретации «доистории», писал в критическом духе о возрождении суеверий вроде спиритизма в современном британском обществе[393].

И вдруг, в середине 90-х годов он резко переменил свое отношение к проблемам первобытной религии на противоположное. В книге «Кок Лейн и здравый смысл»[394], опубликованной 1894 г., Лэнг выступил в защиту парапсихологии (спиритизма, духовидения и пр.) и поставил под сомнение теорию анимизма Тайлора, противопоставив ей свою «духовную теорию религии», по которой на всех этапах своей истории религия представляет собой сочетание одних и тех же элементов, которые отнюдь не являются «простым набором естественных и неизбежных заблуждений», она вовсе не эволюционирует от примитивных представлений о душе к монотеизму. И вообще, утверждает он, материалистический подход к религии не выдерживает критики – теистические и анимистические воззрения вовсе не являются ложными[395].

Несколько позже Лэнг выступил с развернутым обоснованием тезиса о том, что и у наиболее отсталых племен существует вера в единого верховного бога[396]. Он привлекает новые этнографические материалы, в частности, свидетельства Кодрингтона о жителях Банксовых островов, у которых наряду с духами мертвых (tamate) существовали и представления о могущественных существах, никогда не бывших людьми; данные Хауитта о «верховном духе» (Daramulun) австралийского племени курнаи, который наказывает преступивших моральные законы, которые Лэнг отождествляет с Моисеевыми заповедями. Его вывод следующий: в истории религии существует не одна линия развития, а две, «одна из них вырастает из концепции неделимого существа, вечного, морального и созидательного, а другая – из понятия духа»[397]. Как бы в ответ на упреки в поддержке клерикальной теории регресса Лэнг прямо заявляет, что эта теория неопровержима[398]. С журналистской эпатажностью, адресованной антропологам-эволюционистам, он встал на позицию еще недавно раскритикованного им Мюллера, заявив, что все происходило в истории еврейской религии в точности так, как об этом пишет Библия[399].

Трудно как-то определенно объяснить столь резкую переориентацию Лэнга. На этот счет и при его жизни и много позже высказывались разные суждения. Дж. Стокинг, в частности, полагает, что возможной причиной такой инверсии стал духовный кризис Лэнга, вызванный смертью родных и друзей юности, а также общая атмосфера разочарования британских интеллектуалов в позитивистских и материалистических доктринах, резкий всплеск мистицизма и интереса к паранормальным состояниям сознания. Известно, что Лэнг всегда интересовался психологией, в 90-х годах стал увлекаться исследованиями паранормального и стал одним из основателей в 1882 г. Общества психологических исследований, в котором как раз и производились такие исследования[400].

Такое объяснение кажется приемлемым, ибо примеры подобного рода в истории британской антропологии более поздних времен были. Такое произошло с Эванс-Причардом, который первую половину своей научной карьеры стоял на позициях агностицизма, а в 40-х годах совершил обряд обращения в католицизм и после этого существенно изменил свой подход к изучению религий африканцев, а его друг Джек Дриберг вообще принял ислам и преподавал его основы в Оксфорде[401].

Все, как говорится, может быть. Но в данном случае представляются весьма существенными особенности характера Лэнга и его основная (журналистская) профессия. Известно, что он был весьма ироничным и не всегда объективным критиком, склонным к парадоксальным суждениям и любителем эпатировать публику разрушением установившихся вкусов и авторитетов. Так, в своих литературно-критических эссе он не оставил ни одного знаменитого писателя без того, чтобы не высмеять или не принизить, что произошло с Ф. М. Достоевским, Т. Харди, Дж. Конрадом, Л. Н. Толстым, Э. Золя и др. Исключение он сделал для своих близких друзей – Р. Л. Стивенсона и Г. Р. Хаггарда[402]. Нет ничего удивительного, что такая судьба постигла и Макса Мюллера, и других ученых.

Приверженность Лэнга к эволюционной антропологии – это лишь один из многочисленных эпизодов его бурной журналист ской и писательской жизни, который, как и все прочие, сменился другими увлечениями. Лэнг не был укоренен в антропологическую традицию, он был «литературным аристократом», случайно заглянувшим «на огонек» в антропологический цех, где в своем журналистском стиле нашел материал, вызывающий интерес у интеллектуального читателя (это – его аудитория), и придал этому материалу скандальный оттенок, вначале раскритиковав Мюллера, а затем с таким же остроумием – Тайлора, Фрэзера и др. Это, так сказать, чисто профессиональная особенность поведения.

Но не это для нас важно. Важно то, с какой легкостью он все это проделал. Сначала очень ярко и убедительно (более убедительно, чем это сделал Тайлор) представил эволюционистскую концепцию развития религии, обосновав ее фактическими данными, а затем так же ярко и убедительно развернул концепцию прямо ей противоположную, обосновав ее из того же банка фактических данных. Это говорит о многом – о писательском даре, об остром уме, о пародийном таланте (Лэнг был мастером литературной пародии). Но также говорит и о том, что сложившаяся антропологическая парадигма была настолько незрелой, что легко позволяла это сделать. Между общетеоретическими установками эволюционистской антропологии и объектом ее изучения – первобытным обществом – существовал изрядный зазор, если не вакуум. Эти две реальности жили отдельно друг от друга, связь между ними была односторонней – теоретики брали из жизни «дикарей» то, что им подходило, так как эта жизнь была разбита на дискретные кусочки в ее описаниях случайными людьми. Это давало широкий простор произвольной умозрительности. Попросту говоря, антропология, претендующая на статус индуктивной и экспериментальной науки, этому статусу не вполне (или вообще не) соответствовала. Эмпирические основания науки требовали к себе иного отношения. Это осознавали антропологи-эволюционисты и предпринимали шаги в направлении совершенствования полевых исследований, но это были лишь первые шаги на пути, все трудности которого еще только предстояло осознать. Причем, осознание это не могло прийти в кабинете, требовались практические действия в этом направлении, в ходе которых только и могли быть выработаны принципы нового вида познавательной деятельности.

2.3. Антропологи-теоретики и этнографы-очевидцы: первые шаги на пути к сотрудничеству

Как уже отмечалось выше, первое поколение британских антропологов в подавляющем большинстве разделяли основные принципы позитивизма, позитивизм же предписывал особое внимание к эмпирическим основаниям научных исследований. Это всегда признавали основоположники антропологической науки и предпринимали некоторые усилия в данном направлении. Сами они были яркими представителями той формации кабинетных исследователей, которые позже получили наименование «ученых в кресле» (arm chair-scientists) и в качестве источников использовали всевозможные опубликованные материалы – сочинения античных авторов, сборники фольклора, отчеты чиновников и миссионеров, описания путешествий и т. п. Тем не менее все они осознавали несовершенство этих источников и пытались организовать процесс получения более точных и достоверных сведений о «дикарях». Никто из них не пробовал лично вести систематических полевых исследований, если не считать кратковременных экскурсий вроде тех, которые совершал Тайлор в Мексике и США или Робертсон Смит в Аравии. Антропологам-эволюционистам нужен был массовый материал, охватывающий первобытные племена планеты, и для этого наилучшим средством им представлялась рассылка вопросников во все концы Британской империи.

В 1874 г. Тайлор стал инициатором и организатором создания такого вопросника под эгидой Британской ассоциации содействия развития науки. В основу этого документа, озаглавленного «Заметки и вопросы по антропологии для использования путешественниками и служащими в нецивилизованных землях», лег труд Тайлора «Первобытная культура». Помимо содержательных пунктов в нем были и некоторые методические советы, направленные на то, чтобы возможные корреспонденты постарались не примешивать своих религиозных, культурных и профессиональных воззрений к сведениям о «дикарях».

Итоги этой акции были весьма скромными. На анкету откликнулось ничтожное количество адресатов, а те, кто откликнулся, дали в основном недоброкачественную информацию. Исключением были материалы Э. Г. Мэна, которые позже были положены в основу его книги «Аборигенные обитатели Андаманских островов»[403].

Однако и не только в результате этой акции этнографическая работа в поле во второй половине XIX в. заметно оживилась и приобрела новый, по сравнению с предыдущим периодом, характер. Сам факт появления новой научной дисциплины, выход в свет довольно большого количества специальных трудов не могли не повлиять на образованных и любознательных людей, работавших в колониях, – чиновников, предпринимателей, учителей, миссионеров. Новым явлением стало регулярное общение теоретиков и самодеятельных этнографов. Последние начали превращаться из простых поставщиков фактов в «младших» коллег, а порой и в друзей ученых из метрополии, принимающих участие в дискуссиях и других формах научной жизни. Таким образом, были сделаны первые шаги на пути решения весьма важной для претендующей на статус экспериментальной науки проблемы – проблемы систематического диалога теоретической мысли и изучаемой жизни.

Среди работников британских колоний, откликнувшихся на призывы антропологов к сотрудничеству, было немало миссионеров. Специфика их деятельности располагала к наблюдению и осмыслению быта и нравов коренных обитателей колоний. Они и раньше были наиболее активными бытописателями среди колониальных деятелей. Новые времена внесли изменения в облик типичного британского миссионера. Еще недавно миссионеры в Великобритании рекрутировались преимущественно из малообразованных слоев населения – из ремесленников, мелких торговцев, фермеров. Примером может служить деятельность Лондонского миссионерского общества, основанного в 1795 г. В 1797 г. это общество направило в Океанию специальное судно «Дафф» с группой миссионеров из 30 человек на борту. Примечателен состав этой группы – «из них только четверо имели духовное звание; среди остальных было шесть плотников, два ткача, два сапожника, два каменщика, двое портных, бондарь, краснодеревщик, шапочник, кузнец, лавочник, врач, садовник»[404]. Во второй половине XIX в. среди миссионеров стали появляться люди с университетским образованием и связями в интеллектуальных кругах метрополии. Типичными представителями миссионеров новой формации были Дэвид Ливингстон и Роберт Кодрингтон, которые оставили ценные труды о культурах народов Африки и Океании, содержащие не только фактический материал, но и теоретические обобщения. Для этой категории миссионеров уже были менее характерны прямолинейный догматизм карманного катехизиса, неприятие чужого образа жизни и склонность к грубым формам христианизации, выражающихся в прямых запретах традиционных обычаев их паствы.

К миссионерам новой формации можно отнести Лоримера Файсона (1832–1907). Родился он в Барнингеме (Саффолк) в семье крупного землевладельца. Учился математике в Кайус-колледже Кембриджского университета, который ему не удалось закончить. Когда перед ним встал вопрос о дальнейшей судьбе, у него был небольшой выбор – для тринадцатого ребенка в семье, где было 20 детей и пошатнувшееся финансовое положение, в тогдашней Англии найти достойное место можно было только в колониях. И молодой Файсон в 1856 г. отправился в Австралию, где уже вовсю разгорелась «золотая лихорадка». После нескольких лет не очень успешного старательства он в 1863 г. откликнулся на призыв Веслеянской Методистской миссионерской организации и отправился миссионером на о. Фиджи. Здесь он проработал до 1871 г., испытав все трудности общения с аборигенами и разочарование в возможности приобщения их к цивилизации. Любознательность Файсона подвигла его на сбор фольклорного материала, который он регулярно посылал сестре в Англию. Сестра и ее муж были вхожи в академические круги Оксфорда, благодаря чему материалы Файсона попали в руки М. Мюллера, который их использовал в своих исследованиях и высоко оценил. По цепочке академических связей информация о Файсоне дошла до Америки – к Л. Г. Моргану, который в это время работал над трудом «Системы родства и свойства человеческой семьи»[405]. Собирая материал к нему, он рассылал во все концы планеты вопросники по терминологии родства. Послал он вопросник с письмом и Файсону на Фиджи. Так завязалось многолетнее сотрудничество и дружба двух людей, которая принесла Моргану ценный материал, во многом определивший направление его теоретических разысканий, а для Файсона это было началом новой жизни.

Планы сбора информации о социальной организации народов Океании, в котором нуждался Морган, полностью не удалось осуществить, так как Файсон в 1871 г. был переведен в Австралию. Но этот перевод оказался весьма кстати, так как, работая на новом месте, Файсон открыл для антропологии много неизвестных ранее фактов из жизни аборигенов. Он получал их, общаясь с аборигенами лично, а также рассылая вопросники и приглашения к сотрудничеству всех желающих через австралийские газеты и журналы. Как всегда при этом методе работы, ответов Файсон получил мало, но один из тех, кто откликнулся на призыв, был А. У. Хауитт. Между ними завязалась переписка, они встретились, так образовался один из самых продуктивных творческих союзов в истории этнографии.

Судьба Альфреда Уильяма Хауитта (1830–1906) во многом схожа с судьбой Файсона. Он родился в семье довольно известного английского писателя, принадлежащего к кругу Вордсворта, германофила (как и многие английские романтики), несколько лет прожившего с семьей в Германии. Альфред учился в Университетском колледже (Лондон) и так же, как и Файсон, приехал в Австралию (1852) во время «золотой лихорадки», искал золото в буше, ра ботал на ферме, был гуртовщиком скота. В 1859 г. принял участие в правительственной экспедиции в неисследованные территории Центральной и Юго-Восточной Австралии. После нескольких лет, проведенных в седле и палатке, он за заслуги перед правительством получил должности ответственного полицейского чиновника (Police Magistrate) и смотрителя золотых приисков, на которых пробыл с 1863 по 1889 г., а потом до пенсии занимал пост министра горнодобывающей промышленности (Secretary of Mines) в правительстве колонии Виктория. Хауитт был с молодости склонен к естествознанию, увлекался учением Ч. Дарвина, был знаком с трудами Лёббока. По роду своей службы находился в тесном контакте с аборигенами, знал немного некоторые из их языков и снискал их доверие, что пригодилось ему в этнографической работе.

Файсон и Хауитт быстро нашли общий язык и начали активно собирать материал о культуре аборигенов. Для этого они рассылали вопросники, составленные ими на основе рекомендаций Моргана. Собирали материал и лично, объезжая различные местности по всей территории Австралии. Наиболее полные сведения ими были получены в двух племенах, Файсоном у племени камиларои, а Хауиттом – у курнаи.

Эта деятельность развернулась во время довольно острого противостояния между их другом Морганом и британскими антропологами. Мак-Леннан совершенно необоснованно обвинил американского ученого в заимствовании без ссылки на него идей из «Первобытного брака». Кроме того, он выразил несогласие с тезисом Моргана о том, что термины классификационного родства обозначают реальные отношения по крови и браку, бытовавшие в прошлом (пережитки). Он считал, что эти термины – не более чем формы приветствия[406]. Тайлор, хоть и был более благосклонен к Моргану, также выражал сомнения в фактической обоснованности его выводов. Поддержал Мак-Леннана против Моргана и Лёббок, обвинив американского ученого в недостаточной научной самостоятельности[407]. Налицо факт корпоративной солидарности, не всегда объективной и, к сожалению, не редкий в истории науки.

В этой ситуации оба австралийских этнографа заявили о полной поддержке своего учителя, во многом симметрично проявив «провинциальный» корпоративизм против ученых из метрополии. Файсон счел своим долгом выразить негативное отношение к критикам Моргана. В одном из писем к своему американскому другу он (не без некоторых оснований) заявил, что обвинение Лёббока в ненаучности не может рассматриваться всерьез, ибо ис ходит от человека, чей основной труд мог бы быть «изготовлен любым, кто может себе позволить заплатить обыкновенному клерку один фунт стерлингов в неделю за то, чтобы тот собрал выдержки из работ о диких племенах в любой более или менее приличной библиотеке»[408].

Моргановская схема развития брака, семьи и систем родства, вызвавшая критику британских коллег, в общих чертах сложилась еще до выхода в свет его «Древнего общества». Она представляла собой следующий эволюционный ряд: из первоначального состояния промискуитета возникает «коммунальная семья» (брак между братьями и сестрами); запрет брака между сиблингами (обычай, названный Мак-Леннаном экзогамией) порождает «варварскую семью» (позже названную Морганом «парной» или «синдиасмической»); она сменяется «патриархальной семьей», предусматривающей многоженство, и, наконец, финальная стадия – «цивилизованная» или моногамная семья. Каждой из этих форм, по Моргану, соответствует определенная система терминов родства – малайская, туранская и ганованская, а «цивилизованной семье» соответствуют три разновидности систем терминов родства – уральская, семитическая и арийская.

Эти положения стали для Файсона и Хауитта руководством к действию в их этнографической работе среди австралийских аборигенов, конечным результатом которой стал труд «Камиларои и курнаи: групповой брак и групповые отношения родства, а также брак побегом»[409], рукопись которого они в 1879 г. послали Моргану с просьбой издать. Морган, с благодарностью приняв полевые материалы, не мог помочь в их издании, и книга через год вышла в Австралии. Многие ее положения представляют собой фактическое обоснование и подтверждение идей Моргана, а также опровержение положений его критиков, в особенности Мак-Леннана. Так, суждению последнего о терминах родства, как о простых знаках вежливости, был противопоставлен обильный австралийский материал, из которого вытекает, что за этими терминами стоят реальные отношения прав и обязанностей. Труд Файсона и Хауитта опровергает теорию Мак-Леннана о происхождении экзогамии из обычая убийства девочек и брака умыканием, а также его понятие «племенной экзогамии». Он представляет факты об экзогамии брачных классов и подразделений племен и об эндогамности австралийского племени. Хауитт со брал немало фактов о существовании у аборигенов такой формы брака, как «брак побегом», который он противопоставил центральному пункту теории Мак-Леннана – «браку умыканием»[410].

В общем, труд Файсона и Хауитта – корпус фактических обоснований положений трудов Моргана, но он содержит подтверждения основных постулатов и эволюционной антропологии в целом: исходное состояние эволюции семьи – промискуитет («абсолютный половой коммунизм») – в чистом виде они не обнаружили, но привели множество примеров «пережитков» этого состояния; впервые в науке они детально описали систему брачных классов и представили их как реально существующий групповой брак («communal marriage») и в то же время, как зачатки родовой организации («gentes») с ее экзогамными запретами; Файсон настойчиво утверждал, что происхождение в рамках брачных классов ведется только по женской линии[411]. Может сложиться впечатление, что Файсон и Хауитт были озабочены только подбором фактов для теорий Моргана. Это не так. Опыт непосредственного знакомства с конкретным материалом не мог не привести их к выводам, относительно независимым от существующих теорий. Их стиль полевой работы с точки зрения более поздних стандартов этой деятельности, конечно, имел много слабостей – Файсон, например, львиную долю информации получил из вторых рук, от своих корреспондентов, а Хауитт, используя и этот метод, в своих непосредственных контактах с аборигенами племени курнаи вел себя как «большой белый начальник», отдавая приказы о проведении церемоний (уже почти забытых). И все же это было более тесное знакомство с «дикарями», чем у кого бы то ни было из ведущих теоретиков. Некоторые материалы и выводы Хауитта, более осведомленного о жизни аборигенов, чем Файсон, противоречили всем современным ему антропологическим теориям, включая и теории Моргана. Так, он привел факты о существовании у курнаи представлений о «верховном духе» (Daramulun), он считал, что у курнаи нет не то чтобы промискуитета, но и группового брака, а есть индивидуальная семья с главенствующим положением мужа и мужским счетом родства[412]. Файсон, гораздо более приверженный к теоретическим схемам, попытался сгладить этот, нарушающий стройность эволюционной конструкции, факт, отнеся его поначалу к случайности, а затем – к переходному состоянию эволюции брака от матрилинейности к патрилинейности, представив два описанных племени как представителей последовательных стадий[413].

Но даже Файсон, с его теоретической ангажированностью, не раз высказывал критические замечания в адрес теоретиков с позиций человека, лично знакомого с изучаемой реальностью. В частности, он обратил внимание, что все они, включая и Моргана, воспринимают обычаи «дикарей» так, как будто последние движимы теми же мотивами и соображениями, что и современные европейцы, с их рационализмом и индивидуализмом. Он утверждал, что при обсуждении первобытного брака надо учитывать, что для европейцев субъектом брачных отношений выступает человек как индивид, а «для дикаря индивидом является группа»[414]. В классификационном родстве права и обязанности закреплены не за людьми, а за «племенем или, скорее, за классами, на которые племя разделено». В этом утверждении чувствуется влияние Г. Мейна с его противопоставлением статуса и договора, тем более что Файсон прямо утверждает, что браки при наличии брачных классов – это «не договор между двумя сторонами», а «естественное состояние, в котором обе стороны рождены»[415]. Правда, этот тезис, имеющий видимость постулата Мейна, обращен против патриархальной теории последнего, так как призван служить психологическим и правовым обоснованием группового брака.

Книга Файсона и Хауитта – это яркий пример доминирования антропологической теории над этнографическим фактом, но это и пример некоторого осознания ненормальности такого положения в науке. Этнографы-полевики, впервые допущенные в научный цех с «ограниченным правом голоса», сразу же обозначили свои преимущества в антропологическом познании – Файсон, имея в виду рассуждения Мак-Леннана об этикетности терминов родства, заметил, что «если бы мистер Мак-Леннан имел бы такое личное знакомство с дикарями, какое имели мы, он бы увидел, как увидели мы, что классификационная система для них такая же истинная система “кровных уз”, т. е. родства, как наша собственная описательная система – для нас»[416].

Продолжателями линии сотрудничества этнографов-любителей с теоретиками эволюционной антропологии, начатой Файсоном и Хауиттом, стали Б. Спенсер и Ф. Гиллен. Уолтер Болдуин Спенсер (1860–1939) родился в Манчестере в семье удачливого предпринимателя, деньги которого сыграли определенную роль впоследствии при организации этнографических экспедиций. Он получил образование в Оуэнс-колледже, несколько лет спустя преобразованном в Манчестерский университет, и в Эксетер-колледже Оксфордского университета, членом которого был избран после окончания. Специализировался по биологии. Со студенческих лет и до конца жизни Спенсер разделял принципы дарвинизма, в чем его поддерживал его научный руководитель, известный натуралист, участник научной экспедиции 70-х годов на «Челенджере», Генри Мосли. В Оксфорде Спенсер посещал лекции Тайлора, только что назначенного куратором антропологического музея имени Питта Риверса и преподавателем, а также помогал ему в организации экспозиции. Несмотря на блестящие отзывы о его работе, Спенсер не мог рассчитывать на быстрое карьерное продвижение в Оксфорде и, как это нередко бывало, предпочел в 1886 г. уехать в Австралию, где ему предложили пост профессора биологии в университете Мельбурна.

Здесь он в 1889 г. познакомился с Л. Файсоном, который стимулировал его интерес к антропологии и к полевым исследованиям среди аборигенов. Однако интенсивно заниматься всем этим Спенсер смог только начиная с 1894 г., когда ему удалось принять участие в многопрофильной экспедиции, организованной властями Австралии для исследований в центральной части континента. Спенсер был назначен зоологом экспедиции, но параллельно со сбором биологического материала он добровольно стал собирать и материал по культуре аборигенов. В самом центре Австралии, в местности, где обитали аборигены племени арунта (аранда), в поселке Элис Спрингс он повстречался с Ф. Гилленом, смотрителем местной телеграфной станции и по совместительству субпротектором аборигенов.

Фрэнк Гиллен, ирландец по происхождению, родившийся в Австралии, к этому времени уже 20 лет прожил в центральной части континента и был в хороших отношениях с аборигенами, которых он по мере своих сил защищал от скотоводов, постоянно стремившихся вытеснить их со своих территорий. Началось многолетнее содружество Спенсера и Гиллена, которое принесло антропологии много пользы. Гиллен был поистине находкой для Спенсера: не отягченный университетским образованием, он обладал здравым умом и практической сметкой, а главное, он по-житейски понимал аборигенов, и это было гораздо более ценным для этнографии, чем ориентация в теоретических вопросах происхождения брака и религии. Его простодушные высказывания об аборигенах, наверное, шокировали бы гуманистически настроенных университетских интеллектуалов – он их называл «мои ниггеры», а свою работу с ними – «ниггерением» (niggering), был убежден, что обычаи аборигенов не сегодня-завтра будут уничтожены цивилизацией, и не видел в этом ничего плохого. Но за всем этим стояла человеческая симпатия к аборигенам и искреннее желание оказывать им конкретную помощь в конкретных ситуациях.

Благодаря Гиллену Спенсер собрал большой конкретный материал о традициях арунта, в котором выделялся один эпизод, сделавший их совместную работу знаменитой. Речь идет о церемонии, называемой «энгвура» или «энгвира». Эта церемония проводилась очень редко, длилась несколько месяцев и собирала большое количество людей. Она была открыта только для посвященных, и любые сведения о ней было запрещено сообщать чужакам. Гиллен заблаговременно узнал о ней от своих друзей-аборигенов и сумел дело поставить так, что они со Спенсером получили возможность не только разузнать о ней, но и принять в ней участие.

Материалы об этом обряде, опубликованные наряду с прочими в книге «Туземные племена Центральной Австралии»[417], перевернули многие устоявшиеся представления о тотемизме. Постулаты Мак-Леннана, поддержанные и развитые Фрэзером, об органической связи тотемизма с экзогамией, о его ведущей роли в регулировании брачной жизни не нашли своего подтверждения[418], открытием оказался материал книги о том, что аборигены вообще не связывали рождение детей с половыми отношениями, в то время как все классики эволюционистской антропологии исходили из того, что экзогамия – это результат сознательного ограничения половых связей во избежание вредных последствий для потомства. Половой акт, по данным Спенсера и Гиллена, аборигены воспринимают как необязательный для появления детей, он лишь «подготавливает будущую мать для восприятия и рождения уже готового духа-ребенка (spirit-child) в одном из локальных тотемических центров»[419]. Спенсер и Гиллен обнаружили, что тотемные животные поедаются аборигенами, правда, с соблюдением определенных ритуальных действий. Гиллен, со свойственным ему простодушием, отождествил эти ритуалы с хорошо ему знакомым, как католику, обрядом причастия – «желание сравнить то, как черный парень поедает мясо и кровь своего тотема, с тем, как христианин принимает причастие, нет-нет да появляется в моей грешной голове»[420].

Как уже выше отмечалось, эти этнографические открытия заставили Фрэзера существенным образом менять свои теоретические воззрения на тотемизм, они же легли в основу «еретической» концепции происхождения обрядов жертвоприношения древних евреев Библии у Робертсона Смита в его «Религии семитов». Мате риалы этнографических изысканий Спенсера и Гиллена, опубликованные, помимо указанного труда, в книгах «Северные племена Центральной Австралии», «Через Австралию»[421] и в книге, написанной одним Спенсером, «Странствия по дикой Австралии»[422], надолго стали основным источником для всех антропологов, изучающих первобытные социальные институты. В частности, знаменитый труд Э. Дюркгейма «Элементарные формы религиозной жизни»[423] в основном базируется на данных Спенсера и Гиллена.

Переворот в некоторых представлениях антропологов о первобытности, который последовал за открытиями Спенсера и Гиллена новых фактов, вовсе не означал научно-теоретической революции. Спенсер (Гиллен, по понятным причинам, в теоретические вопросы предпочитал не вникать) сохранил стойкую приверженность классическому эволюционизму Тайлора и Фрэзера. С последним его связывали интенсивные научные контакты, осуществляемые, главным образом, посредством переписки, в которой автор «Золотой ветви» выступал в роли теоретического руководителя и наставника. Спенсер не раз подчеркивал эволюционистскую ориентацию своих исследований, в частности, был солидарен с Морганом в том, что социальная эволюция является следствием мыслительной (реформаторской) деятельности отдельных людей, вводящих новые «изобретения», и подтверждал этот тезис своими данными, к примеру, информацией о том, как старейшины племени после обсуждения изменяли существующие обычаи[424]. Продолжая линию Файсона и Хауитта, они подвергли критике скептические суждения Мак-Леннана о природе терминов родства, настаивая на их важной роли в жизни аборигенов, они также были убеждены в существовании стадии группового брака в универсальной эволюции семьи и не раз подчеркивали в своих трудах, что наблюдаемая ими в поле жизнь может быть объяснена только «теорией предшествующего существования группового брака, более того, он с необходимостью дал начало терминам родства, используемым австралийскими туземцами»[425].

Сочинения Спенсера и Гиллена имеют значение для истории британской социальной антропологии не как теоретические труды, а как этнографические материалы, полученные в результате полевой работы нового типа. Их полевая работа была первым опытом соединения усилий ученого-теоретика и полевого исследователя, ведущего интенсивную этнографическую работу в прямом и относительно длительном контакте с изучаемым народом. Эта работа состояла из включенного наблюдения, участия в событиях жизни аборигенов с использованием их языка и т. п. География этой работы постоянно расширялась: в 1901 г. Спенсер и Гиллен совершили за свой счет (вернее, за счет отца Спенсера) длительную поездку через весь континент на север, в 1911 г. Спенсер один провел несколько месяцев среди аборигенов Арнемленда, а в 1923 и 1926 гг. он провел серию длительных исследований в Центральной Австралии, вернувшись туда, где началась его этнографическая деятельность. Умер он на восьмом десятке лет в этнографическом поле среди огнеземельцев мыса Горн, в тех местах, где этот народ наблюдал Ч. Дарвин во время своего путешествия на «Бигле».

Характер полевой работы Спенсера принадлежал будущему, антропология нуждалась в такого рода деятельности, и он, как никто другой, осознавал это, пытаясь придать ей стабильный академический статус. С этой целью он не раз обращался к руководству университета Мельбурна, в правительство штата Виктория и другие инстанции с предложением открыть кафедру антропологии, но не был услышан. Это, очевидно, послужило причиной его ухода из университета в 1919 г. Полевая работа, да и сама социальная антропология в конце концов получили признание в австралийских университетах, но произошло это после того, как Спенсер покинул официальную академическую среду, с приходом в Сиднейский университет в 1929 г. А. Р. Рэдклифф-Брауна.

2.4. Начало профессиональных полевых этнографических исследований: А. Хэддон и «Кембриджская школа социальной антропологии»

Полевые исследования, проводимые специалистами-антропологами, долгие годы оставались неким идеалом для британской социальной антропологии, мечтой отдельных ее представителей. Этот вид научной деятельности, столь успешно начатый Спенсером, было суждено превратить в неотъемлемую часть университетской антропологии не ему, а ученым из Кембриджского университета – А. Хэддону и У. Риверсу и их коллегам по так называемой «кембриджской школе».

В истории британской социальной антропологии, по давно устоявшемуся мнению, особую роль в формировании ее современных параметров сыграла именно эта школа, во главе которой стоял Альфред Корт Хэддон (1855–1940). Родился он в семье не очень удачливого в финансовых делах книгоиздателя. Большое влияние на его интеллектуальное развитие оказали его мать – детская писательница – и тетка Каролина, обладавшая большими связями в литературных и научных кругах Англии. Близкий друг тетки, известный натуралист М. Фостер, способствовал интересу молодого Хэддона к биологии и учению Дарвина, он же направил его в Крайст-колледж Кембриджского университета, после окончания которого Хэддон по рекомендации Томаса Хаксли в 1881 г. был назначен на пост профессора зоологии Королевского колледжа в Дублине. Этот колледж был основным местом его работы вплоть до 1901 г.

Хэддон был разносторонне образованным человеком, он с юности был в курсе научной проблематики в антропологии, но более или менее серьезно начал заниматься исследованиями в этой области случайно. В 1888 г. ему удалось, используя все свои связи и связи своей родни, добиться гранта на проведение научных исследований фауны коралловых рифов в Торресовом проливе. Здесь он, параллельно с биологическими изысканиями, стал собирать информацию о культуре аборигенов, населяющих острова этого региона. Действовал он по указаниям захваченных с собой вопросников – последнего к тому времени издания «Заметок и вопросов» Антропологического института (подготовленных Тайлором) и опубликованных частным образом Фрэзером «Вопросов о нравах, обычаях, религии, суевериях и т. п. нецивилизованных и полуцивилизованных народов»[426].

Собранные материалы он опубликовал в статье «Этнография западных племен Торресова пролива»[427], которая была с одобрением встречена ведущими антропологами. С этого времени интерес Хэддона к антропологии и особенно к полевым этнографическим исследованиям стал возрастать. Он стремился заниматься этим профессионально, но, несмотря на помощь влиятельных членов Британской ассоциации содействия развитию науки, не смог получить в университете соответствующую должность. Единственным человеком, кто в это время преподавал антропологию в британском университете, был Тайлор. Ему пришлось вернуться к занятиям зоологией в Дублин. Но его известность, как профессора, ведущего полевую этнографическую работу, обеспечила ему влияние в академических кругах.

Хэддон, со свойственной ему энергией и разносторонностью интересов (порой доходящей до дилетантизма и эклектики), принял в 1891 г. участие в организации в Дублине антропометрической лаборатории. В 1892 г. он инициировал в Антропологическом институте организацию исследовательского проекта «Общий этнографический обзор Британских островов», в котором приняли участие Фольклорное общество и Общество древностей. Он писал одно сочинение за другим на темы, которые в те времена могли претендовать на статус антропологических, но, по сути, были квазифилософскими, полубеллетристическими трактатами по эстетике, морали, колониальной политике и т. п. с налетом биологизации социальных явлений и социального дарвинизма в духе Ф. Гэлтона[428]. Единственное, что его не устраивало, – это отсутствие официального антропологического статуса в британском университете. Он делал все, чтобы его получить. Наконец, ему удалось в 1894 г. устроиться в Кембридж фактически без оплаты внештатным лектором по физической антропологии (это была часть лекционного курса по анатомии), не оставляя при этом профессорства в Дублине.

В 1897 г. у Хэддона созрела идея организации в Кембриджском университете Школы антропологии с обширным штатом и, естественно, с ним во главе. Для продвижения этого проекта, по его мнению, нужно было организовать крупную научную акцию, с привлечением большого количества ученых разных специальностей. Он задумал провести этнографическую экспедицию в уже знакомый ему район – Торресов пролив – и с необычайной энергией взялся за это дело. Ему удалось добыть в разных местах 2000 фт. ст. (очень большая сумма по тем временам), привлечь в состав экспедиции трех психологов – Уильяма Риверса и двух его студентов, Чарльза Майерса и Уильяма Мак-Дугалла, из Кембриджского университета; лингвиста Сиднея Рея; практиканта Энтони Уилкина и, по просьбе Майерса, врача-патологоанатома Чарльза Селигмена[429].

Экспедиция 22 апреля 1898 г. прибыла на место и в течение года проводила исследования, переезжая с острова на остров, охватывая не только район Торресова пролива, но и побережье Новой Гвинеи и даже острова Малайского архипелага (по приглашению Ч. Ноуза, секретаря «белого раджи» Саравака Чарльза Брука). В соответствии со своей специальностью Риверс, Майерс и Мак-Дугал проводили психологическое и физиологическое тестиро вание островитян, между делом собирая общие сведения об их культуре. Остальные члены экспедиции собирали предметы материальной культуры, лингвистический материал, опрашивали туземцев об их брачных обычаях, системах родства, религиозных верованиях. Очень много фотографировали и даже записывали фольклор на фонограф и снимали кинофильм. Ровно через год экспедиция вернулась в Англию.

Итоги этой экспедиции оценить непросто. С одной стороны, нельзя не принимать во внимание, что в британской антропологической традиции давно сложилось представление, что эта экспедиция стала революционным преобразованием дисциплины, превращением ее из средоточия беспочвенных умозрительных рассуждений в подлинно научную экспериментальную науку. Но, с другой стороны, такая оценка верна лишь отчасти. Столь высокая ретроспективная оценка объясняется во многом специфическими потребностями найти «славный» исторический прецедент подлинной научности в той внутридисциплинарной борьбе, которая началась много позже – в эпоху противостояния нового методологического направления функционализма (Б. Малиновский, А. Р. Рэдклифф-Браун и их последователи) с классическим эволюционизмом. В действительности никто из участников этой экспедиции и не помышлял о ниспровержении устоявшихся принципов эволюционизма, они стремились лишь реализовать некоторые установки этого направления в эмпирической сфере.

Что касается проектов Хэддона сделать экспедицию громким научным событием, опираясь на которое можно пробить стену консерватизма руководителей Кембриджа и учредить в нем Школу антропологии, то этот «прожект» не увенчался успехом. Более того, сам Хэддон, вернувшись из Океании, лишился даже того эфемерного положения почасовика, которого с таким трудом добился раньше. Ему пришлось возвращаться на дублинскую кафедру к своим зоологическим препаратам.

Ценность этнографического материала, привезенного из экспедиции, определялась характером его сбора в поле. Это была не лучшая полевая работа своего времени. Она имела ярко выраженный круизный характер – участники постоянно переезжали, не задерживаясь на одном месте дольше нескольких недель, так что в пути они провели больше времени, чем в общении с туземцами. Общение же это представляло собой в большинстве случаев опрос по уже устаревшим вопросникам через переводчика, чаще всего на одном из местных «пиджинов» («пиджин инглиш» либо «полицейский моту»). Все это происходило в обстановке отнюдь не дружественных чувств к белым вообще, которые как раз в это время занимались в Меланезии пиратским «бизнесом» под названием «охота на черных дроздов» – насильственной вербовкой островитян на плантации сахарного тростника в Квинсленде, что фактически было разновидностью работорговли. Доверию к ученым со стороны островитян не способствовало и то, что антропологи зачастую выступали под эгидой колониальных властей или миссионерских организаций – их сопровождали официальные лица и «туземные полицейские» (последние нередко выступали в качестве переводчиков), опрос часто проводился на веранде административных и миссионерских зданий. Этот стиль полевой работы позже получил среди антропологов ироничное наименование «этнографии на веранде», за которым закрепилось представление о том, как нельзя вести полевое исследование.

Материалы экспедиции планировалось издать в многотомной серии публикаций, но, начавшись, это предприятие ограничилось несколькими выпусками[430] и не было завершено. Причем, первый том, посвященный общей этнографии, вышел спустя 27 лет после шестого тома. Это произошло, скорее всего, как дань исторической памяти «великого научного события». Так получилось с этим изданием не только из-за финансовых трудностей, но и потому, что материал его был мало востребован, да и сами участники экспедиции довольно быстро охладели к нему. В тогдашней литературе уже были более совершенные образцы этнографии Южных морей – труды миссионера-исследователя Роберта Генри Кодрингтона[431], Л. Файсона, А. Хауитта, Б. Спенсера, Ф. Гиллена. Хэддон написал об экспедиции в научно-популярной (это был его основной жанр в социальной антропологии) книге «Охотники за головами: черные, белые и коричневые»[432].

Несмотря на все приведенные обстоятельства, кембриджская экспедиция сыграла важную роль в истории британской социальной антропологии. Благодаря энергичной пропаганде Хэддона в академических кругах сам факт ее проведения послужил утверждению полевой работы в качестве достойного для антропологов занятия, обязательной и органической части всей их деятельности. Существует мнение, что сам термин «полевая работа» (fieldwork) вошел в обиход антропологов именно благодаря ему[433]. Участники экспедиции (все они получили естественно-научное образование), преподавая в университетах Великобритании раз личные версии антропологии в качестве факультативных курсов, способствовали внедрению очевидных для них экспериментальных установок в сознание студентов. Среди тех, кто эти установки воспринял как руководство к действию, были знаменитые А. Р. Рэдклифф-Браун и Б. Малиновский. О них речь пойдет особо в последующих разделах настоящего труда. Не стоит забывать и о других последователях кембриджцев, реализовавших в своей деятельности их принципы полевой работы, но заслоненных громкой известностью основоположников функционализма. Это ученики Риверса – Артур Хокарт и Джеральд Уилер, работавшие много месяцев в Меланезии перед Первой мировой войной и оставившие богатый, по-новому собранный и осмысленный, этнографический материал[434]; Дайемонд Дженнесс, работавший около года на острове Гуденаф архипелага Д’Антркасто[435]; студентки Хэддона Барбара Фрейре-Марреко и Мария Чаплицка, положившие начало традиции «женской этнографии», впоследствии прославившей британскую антропологию; первая из них вела полевую работу среди индейцев пуэбло, а вторая – провела год (1914) в российском приполярье, изучая эвенков[436]; выпускник Кембриджа Джон Лейярд работал два года на меланезийском острове Малекула[437]; ученики Хэддона, приехавшие из Финляндии, Гуннар Ландтман и Рафаэль Карстен, провели длительный срок в этнографических исследованиях, первый – в 1910 г. отправился на два года на остров Киваи (Новая Гвинея), а второй – два года (1911–1912) провел в изучении индейцев Южной Америки[438].

Надо сказать, что полевые исследования перечисленных антропологов отнюдь не были по стилю копиями экспедиции в Торресов пролив. Участники этой экспедиции после ее завершения осознали многие ее недостатки и выработали иные методы в ходе своих самостоятельных полевых исследований в последующие годы. Этот опыт они и передавали своим студентам. А опыт был накоплен немалый за два десятилетия, прошедших после первой экспедиции 1898–1899 гг. Ч. Селигмену в 1904 г. удалось найти средства для проведения своей индивидуальной полевой работы в Меланезии, материалы которой он опубликовал в известной монографии «Меланезийцы Британской Новой Гвинеи»[439]. Позже, со своей женой Брендой, он предпринял длительные полевые исследования на Цейлоне и трижды в Северной Африке. Материалы этих исследований легли в основу серии известных трудов, нередко используемых антропологами и по сей день[440].

У. Риверс после экспедиции 1898–1899 гг. предпринял индивидуальное полевое исследование народности тода в Индии в 1901–1902 гг. и дважды совершил с этой же целью поездки по островам Меланезии (1908–1909), издав материалы своих исследований в серии публикаций, среди которых наиболее известны монографии «Тода» и «История меланезийского общества»[441]. Этот материал представляет значительный научный интерес, высоко оцененный современниками и последующими поколениями антропологов, в частности, Дэвид Шнайдер много лет спустя писал: «Его “История меланезийского общества” и его систематическая этнография тода являются первыми тщательными исследованиями родства»[442]. Но гораздо более важным вкладом Риверса в развитие этнографических исследований в британской социальной антропологии следует считать его рефлексию на собственный опыт полевой работы и, в особенности, созданную им методику этой работы.

Дополнительным стимулом этой рефлексии стала подготовка очередного вопросника Антропологического института (Notes and Queries), вышедшего в 1912 г. Комитет по его подготовке возглавил Чарльз Геркулес Рид, который заведовал также Отделом британских и средневековых древностей и этнографии Британского музея. Имея опыт работы над этим изданием (он был помощником Тайлора в подготовке предыдущих изданий 1892 и 1899 гг.), Рид был в курсе слабостей существующих вопросников по этнографии, ставших очевидными после кембриджской экспедиции 1898–1899 гг. Четверо ее участников (Хэддон, Майерс, Селигмен и Риверс) были включены в состав комитета, причем львиную долю всех методических пунктов составил Риверс. Он был автором раздела «Общее описание метода»[443], в котором четко определил разницу между «обзорным (экстенсивным) этнографическим исследованием» и «интенсивным». Последнее – это наиболее эффективная форма полевой работы, в идеале она требует, прежде всего, максимально полного знания языка изучаемого народа, конкретной постановки вопросов перед опрашиваемыми (последние не воспринимают абстрактных тем и всегда из вежливости или смущения склонны соглашаться с этнографом). По его мнению, этнограф не должен сковывать информанта рамками своего вопросника, давая ему возможность говорить о том, о чем тот хочет рассказать. Желательно, чтобы при опросе присутствовало больше людей, так как их реакция и добавления могут корректировать ответы опрашиваемого. По возможности этнограф должен лично вести наблюдение важных событий в жизни изучаемых[444]. Эти и другие соображения Риверса, разделяемые его коллегами по кембриджской экспедиции, фактически касались не интенсивных полевых исследований, в более позднем их понимании, а экстенсивных, связанных преимущественно с опросом, но не включенным наблюдением. Метод последнего он считал необходимым для исследований будущего, когда для этого будут созданы условия[445].

Для экстенсивной этнографической работы Риверс предназначал и свои методы сбора данных, которые он назвал «генеалогическим» и «биографическим» методами, и впервые изложил печатно в 1910 г. в «Социологическом обозрении»[446]. Сущность генеалогического метода (биографический метод являлся, по сути, его частью) на первый взгляд несложна – надо начинать общение с туземцем с выяснения его родственных связей на терминологическом уровне, т. е. так, как это делали антропологи предшествующего поколения, начиная с Л. Г. Моргана, которые составляли анкеты, предлагающие такие вопросы – «Как называется на языке N отец, мать, дед, бабка, сестра, брат, сын, дочь и т. д.?». Если для них ответы на такие вопросы (фактически – лингвистические упражнения в переводе на европейские языки некоторых терминов родства и наоборот) означали завершение процедуры сбора данных, то для Риверса они служили не более чем поводом для дальнейшего исследования, ближайшей целью которого является сбор серии реальных генеалогических связей всех представителей общины, того, что позже было названо «социальным организмом родства». Получив такую «карту», этнограф может, во-первых, проверить объективность информации о родстве, сообщаемой каждым отдельным человеком[447]. Во-вторых, собранные генеалогии позволяют проследить брачные связи всей общины за период до 150 лет, что дает объективный фактический материал для выявления общественных законов, регулирующих заключение брака и объективных законов эволюции брака и семьи[448]. «Карта» родственных взаимосвязей общины может выступать контекстом, в котором существующие в ней идеальные представления о собственности, прежде всего собственности на землю, обретают конкретные формы социальных взаимоотношений по поводу конкретных объектов собственности. Генеалогии позволяют реконструировать исторически реальные миграционные процессы, роль различных категорий родственников в важных ритуалах и, наконец, дают физической антропологии материал для изучения наследственности[449].

Достоинствами своего генеалогического метода Риверс считал то, что он 1) позволял вести разговор с информантом конкретно, спрашивая о вещах, к которым причастны конкретные люди с именами, определенным положением в системе родства, со своими биографиями и т. д.; 2) каждое суждение информанта о любой из сфер своей жизни может быть проверено информацией, полученной от его родственников, так как, не без оснований утверждает Риверс, «туземцы по различным причинам склонны лгать»[450]; 3) может выявлять «подлинное первобытное состояние», так как опускается в прошлое, еще не затронутое искажающим европейским влиянием, а также 4) проследить процесс воздействия на жизнь «дикарей» европейских институтов[451]. Наконец, генеалогический метод, по Риверсу, может стать средством реального достижения того позитивистского идеала, о котором мечтали «отцы-основатели» социальной антропологии. Риверс подчеркивал: «Вплоть до сегодняшнего дня этнология остается любительской наукой. Факты, на которых основывается эта наука, собираются людьми, обычно не имеющими специальной научной подготовки, эти факты вводятся в науку без какой-либо гарантии их точности или полноты… Генеалогический и подобные ему методы, которые делают такую гарантию возможной, будут способствовать тому, чтобы этнология встала в один ряд с другими науками»[452]. Риверс имел в виду науки естественные.

Контуры новой антропологии, набросанные Риверсом, при его жизни не воплотились в сколько-нибудь масштабную и официально признанную в университетах Великобритании деятельность. Его проект получил реализацию лишь стараниями его учеников – Б. Малиновского и А. Р. Рэдклифф-Брауна, после Первой мировой войны в возглавляемых ими научных центрах.

2.5. Этнологическое и антропологическое научные общества в процессе формирования единых организационных оснований британской социальной антропологии

В настоящее время социальная антропология является респектабельной академической дисциплиной, основательно укорененной практически во всех университетах Великобритании и Британского содружества наций. Но вплоть до рубежа XIX–XX вв. профессии, называемой «социальная антропология», фактически не было. То, что так иногда называлось, было любительским занятием людей, увлеченных исследованием истоков и эволюционного развития культуры человечества. Тем не менее некоторые организационные основания этой деятельности имеют относительно глубокую историю, уходящую во времена, предшествующие появлению в печати первых трудов классиков эволюционизма. Начало формирования первого общества, объединявшего людей, интересовавшихся первобытными народами, их историей и социальными институтами, связано с двумя относительно независимыми течениями, существовавшими в Англии в 30-х годах XIX в. Одно из них – это исследования «доистории», проводимые Дж. К. Причардом и его последователями, а другое – христианские благотворительные организации, выступающие против рабства и жестокого обращения с коренными жителями британских колоний.

В 1835 г. квакер Томас Фауэлл Бакстон, возглавлявший группу депутатов парламента, выступающих против работорговли, образовал из своих сторонников «Избранный комитет по аборигенам» (Select Commitee on Aborigines). Комитет подготовил доклад, в котором констатировалось, что вторжение англичан в жизнь коренных жителей колоний «является источником многих несчастий для нецивилизованных народов… слишком часто их территорию и собственность захватывают, их численность сокращается, их развращают, проникновение религии затрудняют»[453]. Комитет поставил своей задачей разрабатывать меры, которые нужно принять в отношении туземных обитателей для того, чтобы обеспечить их должным надзором юстиции, защитить их права, способствовать распространению среди них цивилизации и привести их к мирному и добровольному принятию христианской религии. Через два года на базе этой парламентской группы было образовано постоянно действующее «Общество защиты аборигенов», которое, наряду с религиозными целями евангелизации «дикарей», ставило и исследовательские задачи сбора информации об их нравах и обычаях. Руководители Общества, принадлежащие, как и многие его члены, к конфессии квакеров, – Томас Ходжкин и Ричард Кинг – были связаны с Джеймсом Причардом, который разделял чувства и устремления «правозащитников» аборигенов, но полностью с ними блокироваться не желал. Ему и его последователям в этнологических исследованиях представлялось, что не следует смешивать религиозные цели с научными. В качестве своеобразного компромисса было решено учредить научное общество по примеру уже существующего с 1839 г. Этнологического общества Парижа, а гуманитарные и благотворительные задачи оставить Обществу защиты аборигенов. Так в 1843 г. возникло Этнологическое общество Лондона, которое сразу же, стараниями Причарда, стало стремиться занять место среди прочих научных обществ, объединенных в Британскую ассоциацию содействия развитию науки. Это оказалось нелегким делом, так как Совет Ассоциации опасался, что новое общество принесет с собой нежелательные дискуссии религиозного и политического свойства и тем самым скомпрометирует научную организацию.

Сопротивление удалось преодолеть лишь в 1846 г. Этнологическое общество Лондона и представляемая им новая наука получили официальный статус в виде подсекции секции «D» – «Зоология и ботаника». Причарда такое место в системе наук не устраивало, он полагал, что этнологии пристало быть в одном подразделении с археологией и геологией, но этого ему добиться до самой его смерти в 1849 г. не удалось. В 1851 г. этнологи смогли определиться вместе с географией во вновь учрежденной Ассоциацией секции «E». В дальнейшем ее место не раз менялось.

Характер деятельности Этнологического общества, если не считать религиозных и правозащитных устремлений некоторых его членов, соответствовал духу эклектичной этнологии Причар да, что видно из программного документа «Правила» (Regulations), определявшего объект исследований: «отличительные физические и моральные особенности подразделений человечества, которые населяют или населяли в прошлом Землю», а также «причины возникновения этих особенностей»[454]. Такая установка предполагала проведение как биологических, так и культурологических исследований, поэтому в состав общества входили и биологи (физические антропологи) – Джозеф Дэвис, Джозеф Турман, Джон Беддоу, и те, кого интересовала преимущественно культура – Генри Кристи, Эдвард Тайлор, Лейн Фокс, Джон Эванс и др.

В 1856 г. в состав Этнологического общества вошел Джеймс Хант, который быстро занял в нем один из руководящих постов – он в 1861 г. стал одним из двух секретарей общества вместе с археологом Томасом Райтом. Райт и некоторые молодые члены общества особое внимание уделяли расовым проблемам и трактовали их в духе полигенизма и расистской идеологии, которая основывалась на тезисах о том, что расы сформировались из разных исходных животных видов, они неизменны, неравноценны (чернокожие ближе к обезьянам, чем к белым людям), господство белого человека над прочими имеет биологические основания, история человечества – арена борьбы между расами, современная ситуация – результат этой многовековой борьбы и миграций. Большинство членов Этнологического общества по разным причинам (по религиозным или дарвинистским убеждениям) резко выступили против таких постулатов. Хант, со свойственной ему решительностью и категоричностью увел своих единомышленников из Этнологического общества и организовал в 1862 г. новое общество по образцу основанного Полем Брока во Франции Антропологического общества Парижа.

Антропологическое общество Лондона с самого начала проявило агрессивность по отношению к своим недавним коллегам. Хант пренебрежительно говорил об этнологии как о чисто исторической, т. е. ненаучной, деятельности, направленной на оправдание библейских догматов происхождения рас от потомков Ноя. Антропологию он провозглашал подлинной наукой, изучающей великие проблемы соотношения человека и животных, законов формирования физических особенностей человеческих групп, наукой, отказывающейся от недоказуемых предположений, основанной только на фактах и поэтому в перспективе могущей принести большую практическую пользу. Он был убежден, что в ближайшем будущем антропология станет университетской дис циплиной[455]. Харизма Ханта, его ораторский и организаторский таланты привлекли в его Антропологическое общество большое количество людей – к 1864 г. оно насчитывало более 500 человек. Общество регулярно издавало свои печатные органы – «Антропологическое обозрение», «Журнал антропологического общества» и «Популярный журнал антропологии».

Между двумя родственными организациями началась интеллектуальная и идеологическая война. На первый взгляд, боролись абсолютные антагонисты: Этнологическое общество объединяло преимущественно либерально настроенных интеллектуалов из «среднего класса», многие из которых имели университетское образование. Большинство из них были сторонниками теории моногенеза и психофизического единства человечества, они трактовали расовые отличия как второстепенные признаки, возникшие в ходе приспособления различных групп людей к разным природным условиям. Большинство членов Антропологического общества были в политическом плане консерваторами и, в целом, менее образованными, их воззрения на проблему происхождения человека и рас определялись не столько открытиями Дарвина – Уоллеса, сколько идеями так называемой «трансцендентальной биологии», в то время распространенной в Германии и Франции, с ее тенденцией преувеличивать значение расовых отличий. Члены Антропологического общества нередко устраивали публичные акции в поддержку жестоких действий колониальных властей в отношении жителей колоний, они не допускали на свои заседания женщин и вообще были склонны к эпатажному поведению. Все это вызывало возмущенную реакцию благопристойных членов Этнологического общества.

Такая жесткая демаркация позиций, тем не менее, не передает всей сложности ситуации, сложившейся в относительно единой, хотя и пестрой до эклектичности, сфере познания, охваченной этнологией и антропологией. Дело в том, что оба общества долгое время размещались в одном здании, только на разных этажах; многие были членами обоих обществ; члены одного общества нередко делали доклады на заседаниях другого общества или печатались в его журналах. Ни одно из обществ не представляло собой жестко организованной и сплоченной корпорации – их различия проявлялись преимущественно из-за громких скандальных «представлений», устраиваемых ближайшим и немногочисленным окружением Ханта, получившим кличку «каннибалы». Это они издевались над процессией Христианского союза в защиту абори генов и блокировали любые попытки миролюбивых членов обоих обществ договориться о сотрудничестве.

С течением времени противостояние двух обществ постепенно смягчалось, это стало заметно после смерти Ханта и, особенно, в результате все более широкого распространения идей Дарвина, пик популярности которых среди интересующихся «доисторией» пришелся на 1871 г., год выхода в свет книги «Происхождение человека»[456]. В этом же году, наконец, руководству двух обществ после ряда неудачных попыток и при личном содействии самого Дарвина удалось договориться об объединении. Возникло новое общество под названием Антропологический институт. Очень быстро после этого страсти улеглись, и наступила пора стабильной деятельности, которая в Антропологическом институте во многом определялась сторонниками учения Дарвина, что видно из доклада президента Института Лейна Фокса, отметившего главные направления исследований – «древность и происхождение человека, его определенно моногенетическое происхождение, прогрессивный характер развития цивилизации»[457].

В 1872 г. в Антропологическом институте был создан комитет во главе с президентом Л. Фоксом для подготовки вопросника, предназначенного для стимулирования собирательской деятельности любителей антропологии. Под руководством Тайлора этот документ был составлен, и в 1874 г. вышло в свет первое издание «Заметок и вопросов по антропологии для использования путешественниками и проживающими в нецивилизованных землях»[458].

Антропологический институт, как и его предшественники, был общественной организацией, чем-то вроде клуба, объединяющего людей по интересам. Выборные должности в нем не оплачивались и были, скорее, почетными званиями, чем профессиональными постами. Институт располагал весьма незначительными денежными средствами, которые формировались из меценатских пожертвований и членских взносов. Поэтому говорить об окончательном конституировании социальной антропологии, как особой научной дисциплины, в 1871 г. или в 1884 г., когда она получила самостоятельную секцию в Британской ассоциации, вряд ли правомерно. Научная дисциплина, как профессиональная сфера деятельности, в Великобритании той поры (а в значительной степени и сейчас) возникает только тогда, когда она утверждается в структуре университетского образования.

До конца XIX в. социальная антропология такого статуса не имела. Первым, кто стал преподавать антропологию, стал Тайлор. Вот как началась его университетская карьера. Активный участник «доисторического движения» и сторонник теоретических воззрений Тайлора Лейн Фокс был видным представителем колониальной военной службы в чине генерал-майора. В 1880 г. он получил наследство от своего двоюродного деда Джорджа Питта, второго барона Риверса. Это позволило ему тратить деньги на научные цели. Свою гигантскую коллекцию этнографических предметов он передал в дар Британскому музею. В организации ее экспозиции ведущую роль играл Тайлор, построивший ее по так называемым «эволюционным рядам». Из уважения к Тайлору Питт Риверс в 1884 г. ходатайствовал перед руководством Оксфордского университета об учреждении для него персональной ставки преподавателя антропологии и куратора университетского Музея археологии и этнологии. Надо сказать, что должность эта была не очень высокой (reader – нечто вроде российского доцента). Тайлор стал и автором первого учебника по своему предмету – в 1881 г. вышла его книга «Антропология»[459], которая по своей структуре и содержанию напоминает учебник. Какое-то отношение к преподаванию в Оксфорде антропологии в это время имели Артур Томсон (он преподавал анатомию и как ее часть – физическую антропологию) и Генри Бальфур, ассистировавший Тайлору в университетском музее. Лекционный курс Тайлора был необязательным и, чаще всего, его слушали любопытствующие посетители музея. Все это говорит о весьма низком статусе антропологии в глазах руководства университета и его профессоров.

Вслед за Оксфордом антропология проникла и в Кембридж и, опять-таки, «через черный ход» – А. Хэддон короткое время читал маленькую часть лекционного курса по физической антропологии накануне своей знаменитой экспедиции в Торресов пролив. В 1901 г., по ходатайству группы профессоров, среди которых был Фрэзер (он был профессором университета, но никогда не вел предметов «Антропология» или «Этнология», читая курсы по классической филологии) и археолог Уильям Риджуей, Хэддон был назначен лектором этнологии (lecturer – должность, приблизительно соответствующая ассистенту российских университетов) на четверть ставки. Еще через год он был избран членом (fellow) Крайст-колледжа Кембриджа и, наконец, смог оставить пост профессора Дублинского университета. Таким образом, антропология получила хоть и не высокий, но официальный статус в Кемб ридже. Этот статус еще более упрочился после того, как 31 член университетского Сената подписали обращение к руководству университета «Об изучении антропологии». Результатом стало учреждение «Отделения антропологических исследований» (Board of Anthropological Studies), предназначенного для преподавания «доисторической и исторической антропологии и этнологии (включая социологию и сравнительное религиоведение), физической антропологии и психологической антропологии»[460].

В 1908 г. «Отделение» получило право выдавать выпускникам дипломы по итогам защиты ими диссертаций, а Хэддон в 1909 г. был, наконец, зачислен на полную ставку преподавателя (reader) этнологии и до 1925 г. был единственным официальным университетским преподавателем по этому предмету в Великобритании[461]. В Кембриджском университете к этому времени появился еще один антрополог – У. Риверс, который после окончания медицинского факультета Лондонского университета в 1891 г. и двухлетней практики в области нейрохирургии и неврологии в Национальном госпитале был в 1893 г. зачислен преподавателем «физиологии органов чувств» этого университета. Здесь он создал первый в Великобритании курс лекций по экспериментальной психологии и в 1897 г. был назначен преподавателем по этому предмету, а социальную антропологию он преподавал факультативно всем, кто интересовался этим предметом.

Кембриджские антропологи создали особую школу, которая была действительно школой в узком и широком смыслах этого слова – здесь формировалась особая теоретическая традиция, здесь же обучали студентов методике и практике интенсивных полевых этнографических исследований. Подавляющее большинство антропологов, проводивших такие исследования до Первой мировой войны, о которых речь шла выше, были воспитаны этой школой.

Антропология вскоре нашла себе место и в Лондонском университете, в третьем элементе знаменитого британского университетского треугольника (Оксфорд – Кембридж – Лондон), а именно в одном из его структурных подразделений – в Лондонской школе политических и экономических наук (ЛШПЭН), основанной в 1895 г. Здесь в 1904 г. состоятельный предприниматель Мартин Уайт создал фонд, опираясь на который было учреждено три годовых лекционных курса для трех его друзей – Леонарда Хобхауза, Эдуарда Вестермарка и Альфреда Хэддона. Три года спустя, в значительной степени на средства этого фонда, был со здан социологический факультет, на котором эти ученые получили профессорские должности. Их лекционные курсы по наименованию были социологическими, но на самом деле их содержание отражало предмет социальной антропологии. Надо сказать, что социология этого времени, подобно антропологии, еще находилась в эмбриональном состоянии и в некоторых своих версиях ничем не отличалась от социальной антропологии (этнологии). Вестермарк до конца своей карьеры в 1930 г. совмещал профессорство в Лондоне (один семестр в год) с руководством кафедрами в финляндских университетах – в Гельсингфорсе и Або. В ЛШПЭН стараниями Хэддона и на ставку, которую он же ему уступил, в 1910 г. пришел Чарльз Селигмен, вначале лектором этнологии, а с 1913 – профессором на часть ставки.

Фрэзер также приложил руку к расширению организационных оснований социальной антропологии – в 1908 г. ему предложили почтить своим руководством вновь организованную кафедру социальной антропологии, кстати, первую в истории с таким названием, в Ливерпульском университете. Он дал согласие, но поставил условие – никаких лекций читать и экзаменов принимать он не будет. Эти условия были приняты, но он, тем не менее, через полгода кафедру оставил, а его руководство вошло в историю британской социальной антропологии, пожалуй, лишь его знаменитой инаугурационной речью, которую можно назвать одним из самых цитируемых программных документов этой науки[462].

Можно с уверенностью сказать, что путь социальной антропологии в британские университеты был трудным. Консервативная академическая среда крайне неохотно открывала университетские двери невесть откуда взявшейся «науке о дикарях», да еще и претендующей на открытие «всеобщих социальных законов». Некоторым антропологам этот барьер так и не удалось преодолеть, примером чему служит судьба участника кембриджской экспедиции, талантливого лингвиста Сиднея Рея, одного из основоположников океанийского языкознания. Он так и остался учителем арифметики в средней школе, хотя продолжал работать в области лингвистики, публикуя свои фундаментальные исследования. Другие участники этой экспедиции (Мак-Дугалл, Майерс) были вынуждены сменить специализацию или эмигрировать[463].

Весьма оригинальную интерпретацию трудностей в процессе становления социальной антропологии в качестве университет ской дисциплины дал Эдмунд Лич. Лич вообще – примечательная фигура в истории британской социальной антропологии, он всегда был своеобразным теоретическим диссидентом (чего стоит его приверженность теории К. Леви-Строса, поставившая его в изоляцию среди коллег), человеком независимых взглядов и откровенных суждений, доходящих до эпатажности. Он весьма скептически относился к «дисциплинарному мифу о славной Кембриджской школе» Хэддона и Риверса, обеспечившей антропологии прочное положение в университетах[464]. Он утверждал: «Наиболее примечательной чертой кембриджской антропологии этого периода (1898–1925. – А. Н.) было то, что Хэддон и Риверс не смогли основать чего бы то ни было вообще»[465]. В качестве аргумента он констатирует, что Хэддон, будучи уже много лет профессором в Дублине, едва-едва сумел для себя «выбить» четверть ставки ассистента в Кембридже, а Риверс так и не получил должности преподавателя антропологии. И это в то время, когда после университетской реформы конца XIX в. Кембриджский университет бурно развивался, создавая множество новых факультетов и кафедр[466]. Главной причиной такого положения дел, по Личу, было то, что основоположники антропологии были чужаками для «интеллектуальной аристократии» ведущих университетов Великобритании. Они были «выскочками», но отнюдь не «джентльменами» – Хэддон, с его социалистическими и антиимпериалистическими убеждениями (он демонстративно называл технических служащих университета «товарищами»), с его утопическими прожектами создания постоянной крупномасштабной, комплексной этнографической экспедиции со своим пароходом, штатом машинисток и курьеров и т. п.[467] или имперского этнологического бюро, предназначенного воспитывать в офицерах колониальной службы гуманизм с правом экзаменовать их по этнологии[468] и т. п., – не вписывался в университетскую традицию, хотя и был выпускником Кембриджа. То же можно сказать, как полагал Лич, и о Риверсе. Он подчеркивал его «чуждое происхождение» – сын заурядного врача и племянник скандально известного главы Антропологического общества Джеймса Ханта, не имеющий диплома ни Кембриджа, ни Оксфорда, не скрывающий своих социалистических взглядов. Личу представлялось не случайным, что Риверс не избирался членом Сент Джонс-колледжа в течение почти десяти лет его преподавательской деятельности, притом, что почти все принятые на преподавательские должности, автоматически избирались[469].

Лич считал, что ни Кембридж, ни Оксфорд не стали родным домом для антропологов в первой трети ХХ в. и не случайно именно ЛШПЭН была для них особенно привлекательной, ведь она создавалась людьми с ярко выраженной социалистической (в форме фабианства) ориентацией. В ней преподавали и учились выходцы из низших слоев среднего класса и, что было шокирующим моментом для рубежа XIX – ХХ вв., иностранцы и даже цветные[470]. ЛШПЭН стала пристанищем для российского подданного Э. Вестермарка, а позже для австрийского подданного Б. Малиновского и целой когорты выходцев из доминионов, колоний и стран Центральной Европы, Китая и др.

Надо признать, что суждения Лича отмечены горькой иронией. Он искренне сожалеет о таком состоянии вещей, хотя и признает, что сам он по происхождению и воспитанию принадлежит к старой «интеллектуальной аристократии» (его дядя – великий историк сэр Генри Хоуорт, автор многотомной «Истории монголов», удостоенный всех существующих знаков академического отличия)[471]. В его суждениях действительно есть доля истины, о которой в антропологических кругах официально никогда не было принято говорить; не случайно название его статьи – «Проблески того, о чем не принято упоминать в истории британской социальной антропологии».

Взгляд Лича на историю британской социальной антропологии не лишен некоторых эвристических возможностей. Он позволяет поставить несколько вопросов, непривычных для традиционного науковедения. Например, почему подавляющее большинство тех, кто заложил основы этой науки, и тех, кто пришел в нее в первой трети ХХ в., не являются выходцами не только из среды «интеллектуальной элиты», но и из числа укорененных в культурно доминирующие слои Англии. Почти все они – либо из радикальных протестантских сообществ (в особенности из квакеров, которым до середины XIX в. вообще был закрыт путь на государственную службу и в университеты), либо из национальных меньшинств Великобритании (всем известна роль шотландцев, ирландцев и валлийцев в создании теоретических основ антропологии), либо иммигранты из стран континентальной Европы, колоний и доминионов. В свое время эти вопросы поставил немецкий антрополог Юстин Штагль и пришел к не лишенным интереса выводам об особой роли маргинальности (социокультурной, этнической, психологической и т. п.), порождающей особую чувствительность к культурной «инаковости» и культурной границе, которые определяют специфику антропологического познания[472]. Можно предположить, что состав первой когорты антропологов был не случаен, так же как нельзя назвать случайной и реакцию на него со стороны университетской элиты.

Как говорил в 1913 г. на собрании Британской ассоциации содействия развитию науки Роберт Маррет (преемник Тайлора на посту преподавателя этнологии Оксфордского университета), количество студентов Оксфорда, избравших специализацию по антропологии, увеличилось с одного в 1906 г. до 34 в 1912 г., причем среди них было много чиновников колониальной службы (21 человек). На глазах формировалась корпорация антропологов, получивших университетское образование по этой специальности. Изменился и состав Королевского антропологического института. Если в его Совет в 1893 г. входило менее половины тех, кто профессионально занимался антропологией (главным образом, в музеях, но также и в университетах, включая сюда археологов, фольклористов и лингвистов), то к 1910 г. таких стало более двух третей, правда, «Хэддон был единственным антропологом-полевиком среди десяти президентов Института, занимавших этот пост между 1900 и 1920 гг.»[473]. Как бы то ни было, для нас важно то, что, несмотря не препятствия, стоящие на пути первопроходцев социальной антропологии, они были преодолены, и эта наука медленно, но верно закрепилась в академической системе.

2.6. Эволюционистская парадигма в состоянии кризиса

Эволюционистская парадигма, казавшаяся на протяжении десятилетий продуктивной базой многих исследовательских проектов и не вызывавшая сомнений практически ни у кого из ученых, на рубеже XIX–XX вв. стала явственно проявлять признаки по знавательной слабости. Как уже было отмечено, доминирующая в этой науке теория эволюции брака и семьи, основы которой были сформулированы Мак-Леннаном, начиная с 70-х годов подвергалась критическим нападкам вначале со стороны Г. Мейна и Л. Г. Моргана, затем в трудах Э. Вестермарка и др. Теория эволюции религии, магии и мифологии, предложенная Э. Тайлором и развиваемая Дж. Фрэзером, стала объектом разрушительной критики Э. Лэнга. Эта критика чаще всего не затрагивала общетеоретических положений доктрины эволюционизма, но порождала порой сомнения в их исследовательской эффективности. Такие сомнения усиливались и в результате появления все возрастающего количества новых эмпирических фактов, полученных в полевых исследованиях, проведенных по-новому – теоретически подготовленными наблюдателями при непосредственном контакте с «примитивными» народами. При всей эволюционистской ориентированности этнографов новой формации – Л. Файсона, А. Хауитта, Б. Спенсера, А. Хэддона и участников его «кембриджской экспедиции» – новое отношение к фактическому материалу не всегда позволяло легко вставлять его в существующие эволюционистские схемы.

Британская социальная антропология, даже в лице признанных лидеров эволюционизма, испытывала потребность в совершенствовании своих познавательных принципов. И, как это часто бывает в истории науки, появились люди особенно чувствительные к потребности поиска более адекватных подходов в решении существующих научных проблем. Наиболее активным в этом плане среди антропологов своего поколения был У. Риверс. Именно в его исследовательской деятельности с особой выразительностью проявились противоречия, сомнения, неудовлетворенность существующими теоретическими схемами, что вообще стало характерным для антропологии его времени. Можно сказать, все это достигло в его сознании размеров критической массы и нашло выход в формулировании самых разных методологических концепций, настолько разных, что, на первый взгляд, они производят впечатление взаимно отрицающих точек зрения.

Уильям Хальс Риверс (1864–1922) родился в семье англиканского священника, выпускника Кембриджа, который на какое-то время сложил с себя сан и работал логопедом. Особую роль в раннем интеллектуальном развитии Уильяма сыграл его дядя по матери – скандально известный в академических кругах Джеймс Хант, основатель Антропологического общества Лондона, автор расистских теорий. Первое знакомство с антропологией Риверс получил еще в детстве в обширной библиотеке своего дяди, что, впрочем, не вылилось тогда в желание стать антропологом. Он обучался медицине в Лондонском университете, и после получения степени бакалавра в 1886 г. два года служил судовым врачом на пароходе, совершавшем плавания в Америку и Японию. Во время этих плаваний он основательно изучил работы Г. Спенсера и задумался над возможностью соединения теории эволюции последнего с конкретными физиологическими исследованиями. Завершив карьеру судового врача в 1888 г., Риверс стал всерьез заниматься исследованиями в междисциплинарной области психологии, психиатрии и физиологии чувств на медицинском факультете Лондонского университета, где в 1891 г. защитил диссертацию. Два года он занимался нейрохирургией и неврологией в Национальном госпитале. В 1893 г. был зачислен преподавателем «физиологии органов чувств» Кембриджского университета. Здесь он создал первый в Великобритании курс лекций по экспериментальной психологии и в 1897 г. был назначен преподавателем по этому предмету. Стремление совместить свою работу по медицинской специализации с эволюционной теорией послужило Риверсу одним из стимулов присоединиться к экспедиции А. Хэддона в Торресов пролив, так как там предполагалась возможность изучать экспериментально психологический механизм восприятия окружающего мира у народов, стоящих на разных стадиях социальной эволюции.

На первых порах своей исследовательской деятельности в социальной антропологии Риверс был убежденным сторонником эволюционизма как в общетеоретическом плане, так и в решении конкретных проблем изучения первобытности. Центральным пунктом его антропологических штудий изначально были брак, семья и системы родства. Первоначальный материал по этой проблематике он собрал еще во время экспедиции на островах Торресова пролива, а в последующих своих индивидуальных поездках – среди народности тода Индии и островитян Меланезии. В теоретическом плане его изучение родства опиралось преимущественно на работы Л. Г. Моргана, которые он считал высшим достижением в этой области науки. В своем первом крупном антропологическом труде «Тода»[474], который обеспечил Риверсу прочную репутацию профессионального антрополога-полевика, он занял последовательную эволюционистскую позицию, используя при анализе материала категории «пережиток», «эволюционные стадии», «переходные состояния» и т. п. Он поставил перед собой задачу обнаружения матрилинейных родов, так как в антропологической традиции уже утвердилось мнение об особом архаизме культуры этого народа. Дж. Мак-Леннан, кстати, начал изучение первобытного брака именно с материалов по тода, среди которых он, опираясь на данные местного автора, зафиксировал следы промискуитета, полиандрию, обычай убийства девочек и брак умыканием, а также «наиболее древнюю систему кровных связей, определяемую исключительно через женщин». Хотя Риверс искренне стремился привести свои суждения в соответствие с существующим теоретическим уровнем науки, утверждая в книге «Тода», что у «тода существует полный промискуитет и (человек)… принадлежит к группе своей матери, потому что отцовство неизвестно либо несущественно»[475], матрилинейности у тода он фактически не обнаружил, более того, он обнаружил, «что они стоят на такой стадии эволюции, на которой общие узы, создаваемые членством в клане, в значительной степени заменены узами, создаваемыми семьей»[476]. Явное противоречие между признанной научной теорией и наблюдаемыми в поле фактами Риверс, как начинающий антрополог-теоретик, смущенно отнес к несовершенству своих наблюдений. Эта ситуация сама по себе ставила под сомнение не только компетентность этнографа-полевика (к этому времени Риверс пользовался репутацией лучшего в этом деле), но и эмпирическую обоснованность классической эволюционной теории Мак-Леннана и, каким-то образом, эволюционистский стиль обращения с фактами.

В статье 1907 г. «Брак между кузенами в Индии»[477] Риверс трактует особо близкие отношения между человеком и братом его матери (пресловутая проблема авункулата) в типично эволюционистской манере – как пережиток материнского права. Но тут же отмечает, что эти отношения могут иметь и совершенно другое «происхождение», в частности, могут быть следствием ныне существующих брачных обычаев, по которым человек должен жениться на дочери брата матери (кроскузенный брак), и поэтому последний является его действительным или потенциальным тестем[478], т. е. получается, что речь идет не о «пережитке», а о явлении, имеющем определенную функцию в настоящем. Более того, Риверс попутно отмечает, что вообще «обычаи, которые выглядят идентичными, могут возникать по разным причинам в различных частях света»[479]. И далее высказывает мысль, которую иначе как критическим выпадом против эволюционистской методологии не назовешь – «серьезные сомнения возникают по поводу того, что можно назвать современным антропологическим методом обоснования гипотез посредством перечисления примеров из различных частей света»[480].

При всей декларативной приверженности эволюционистским постулатам в изучении родства Риверс в своих работах нередко трактовал этот институт в противоречии с ними. Признавая порой справедливым тезис Л. Г. Моргана о том, что современные классификационные системы терминов родства – это словесные пережитки исчезнувших брачных (биологических) отношений, Риверс, тем не менее, утверждал и совершенно иное – эти системы являются не столько выражением биологических отношений, сколько «отражением статуса людей в обществе и в этом качестве выполняют необходимые социальные функции»[481]. И уж во всяком случае термины классификационного родства не являются простыми формулами вежливости, как утверждал Мак-Леннан. Развивая эту мысль, а также основываясь на результатах своих полевых меланезийских исследований, Риверс пришел к выводу, что «тот, кто использует определенный термин по отношению к другому, должен себя вести с ним строго определенным образом»[482], иными словами, термины родства – это индикаторы поведенческих моделей, определяющих права и обязанности людей, их употребляющих. Подобная интерпретация отношений классификационного родства не укладывается в рамки классической эволюционистской парадигмы, она, по существу, была провозвестником нового, социологического подхода в изучении этого явления, который получил развитие позже, в работах ученика Риверса А. Р. Рэдклифф-Брауна и его последователей, решительно отказавшихся от доктрины эволюционизма.

Противоречивость позиции Риверса проявилась и в том, что с самого начала он нередко склонялся к диффузионистской интерпретации родства. При анализе материала по системам родства, собранного в экспедиции на Соломоновы о-ва в 1908 г., он утверждает, что первоначальное лингвистическое разнообразие терминов позже трансформировалось в относительное единообразие «в результате вторжения какого-то народа извне», причем отмеченное им изменение «было не процессом спонтанной эволюции, но процессом, который происходил в результате смешения народов»[483].

В конце концов, Риверс стал более решительно склоняться к теоретической концепции диффузионизма. Перелом в его воззрениях был им самим декларирован в докладе на заседании антропологической секции Британской ассоциации содействия развитию науки (БАСРН) в 1911 г. В этом докладе он негативно охарактеризовал теоретическое состояние британской социальной антропологии, имея в виду господствующую в ней эволюционистскую парадигму. За последние десятилетия, утверждал он, «главные проблемы истории человеческого общества не намного, если вообще приблизились к своему решению»[484]. В поисках причин столь печального состояния науки Риверс предложил анализ теоретического основания ведущих мировых антропологических дисциплин – британской, американской, французской и немецкой, причем явное предпочтение оказал немецкой теоретической мысли, представленной антропогеографией Ф. Ратцеля (он приписал ей революционное значение для наук о культуре) и идеям Ф. Гребнера и В. Шмидта. Анализируя в своем историографическом очерке истоки антропологической мысли, он отдает среди них пальму первенства диффузионизму, основы которого усматривает в Ветхом завете[485]. В этом можно увидеть прямую аналогию с позицией основателя Этнологического общества Дж. Причарда, тем более что диффузионистские штудии Риверс именует, используя термин «этнология», а свой доклад назвал «Этнологический анализ культуры», отказавшись от термина «социальная антропология», который до этого, да и после, употреблял чаще всего.

Декларации Риверса о познавательных преимуществах диффузионизма перед эволюционизмом не были такими уж необычными в среде британских антропологов, хотя лидеры этой науки вот уже полвека пренебрежительно отзывались о попытках объяснять сходства и различия в явлениях культуры процессами их пространственного перемещения. Именно такой подход доминировал среди этнологов первой половины XIX в., сам Э. Тайлор начинал свою научную деятельность, опираясь на концепцию диффузии культур. Эта концепция играла определенную роль в творчестве М. Мюллера и Г. Мейна. В то время когда Риверс читал свой доклад, в Великобритании довольно широкой известностью пользовался труд профессора Лондонского университета А. Кине «Этнология»[486], написанный в духе исследовательского подхода Причарда и опубликованный в 1895 г. В это время крити ка эволюционистской доктрины довольно часто звучала в публикациях британских ученых, в частности, в работе известного фольклориста Дж. Гомма «Этнология и фольклор»[487], который, кстати, одно время был активным пропагандистом методов Тайлора среди филологов. В 1892 г. вышла статья Ф. Боаса «Ограниченности сравнительного метода в антропологии» с критикой исследовательских подходов классиков эволюционизма и с некоторыми установками диффузионистского характера. Все эти веяния в той или иной степени нашли отражение в докладе Риверса, что ознаменовало собой признание слабостей классической эволюционистской методологии и выдвижение альтернативного подхода, положения которого частично заимствовались из немецкоязычной науки о культуре, а частично – из собственной британской традиции.

Сходство позиций Боаса и Риверса в вопросе о переориентации антропологических исследований отмечает Дж. Стокинг, который обращает внимание на свойственное обоим ученым стремление отойти от чрезмерной унификации идеи культуры и опереться на представление о ней как о конкретно-исторической множественности. «Плюрализация Риверсом категории “культура”, – пишет он, – отражает обширный и методологически отрефлектированный опыт его полевой работы, критический пересмотр эволюционистских постулатов и некоторые связи (впрочем, поверхностные) с немецкой антропологической традицией»[488].

Декларативный поворот Риверса к диффузионизму получил воплощение в конкретном исследовании. В 1914 г. вышел его двухтомный труд «История меланезийского общества»[489], написанный на материале двух его экспедиций в Океанию, а также с использованием данных, полученных другими исследователями, главным образом миссионером-этнографом Р. Кодрингтоном. Как отмечал сам Риверс во введении к этой работе, «освободившись от власти грубой эволюционистской доктрины», которая не лучшим образом влияла на его метод «сбора и фиксации этнографических фактов», он представляет, наконец, более объективную «теоретическую трактовку этих фактов»[490]. В обобщенном виде эта трактовка заключалась в типологии основных элементов социальной организации и культуры коренных жителей Меланезии и в реконструкции исторических этапов складывания локальных комплексов этих элементов. В частности, констатируя наличие на островах ря да так называемых «аномальных форм брака» (браки с внучками и бабушками и др.), он задается вопросом: какие социальные порядки могли их породить? Для ответа на этот вопрос он создает гипотетическую модель изначального состояния – «геронтократическую дуальную организацию с матрилинейным происхождением», в которой старики обладали монополией на молодых женщин. Некоторые следы этого состояния, уверяет Риверс, можно обнаружить на острове Пентакост. Из этого состояния он выводит четыре типа социальной организации меланезийцев: 1) дуальная организация с матрилинейным происхождением, 2) организация, основанная на тотемических кланах, 3) клановая организация без тотемизма, 4) организация без кланов, в которой брак регулируется просто посредством учета отношений родства. Первый тип в наибольшей степени сохраняет конфигурацию изначального исторического состояния (аборигенного субстрата), а все последующие сложились под воздействием «пришлого народа, возможно, обладавшего более высокой культурой, происходившего из мест с заметно (сильно) отличающейся социальной структурой». Этот народ и постарался модифицировать или упразднить казавшиеся ему смешными обычаи женитьбы на внучках или бабушках[491].

Общая схема истории Меланезии, по реконструкции Риверса, выглядит следующим образом: древний «дуальный народ», создавший культурный субстрат Меланезии (на еще более древней основе, о которой нельзя сказать ничего определенного), испытал воздействие нескольких миграционных волн – вначале пришли носители культуры, наиболее характерной отличительной чертой которой была кава (ритуальный напиток, обладающий слабым галлюциногенным свойством), за ним через несколько столетий появился народ, в культуре которого был обычай жевать бетель (также слабый галлюциноген – смесь из плодов арековой пальмы, извести и других компонентов), последними были носители культур, в комплексе которых были культ Солнца и технология мегалитических сооружений. Последние мигранты, по мнению Риверса, оказали влияние не только на культуру Океании, но и многих территорий планеты, включая Британские острова[492].

С точки зрения современного состояния изученности истории Океании большинство обобщающих выводов книги Риверса не соответствуют действительности[493]. Но вплоть до середины ХХ в. его гипотетическая история Меланезии, да и понятия-метафоры, предложенные им, с доверием воспринимались некоторыми специалистами. Одним из последствий публикации «Истории меланезийского общества» стало возникновение особого теоретического направления в британской науке о культуре, получившего название «панегиптизма» или «гелиолитической школы», направления, получившего широкую известность и восторженный прием у британской публики и почти полное неприятие у специалистов-антропологов.

2.7. Г. Элиот Смит и У. Перри: искушения гипердиффузионизма

Гипердиффузионизм стал весьма примечательным явлением в истории британской социальной антропологии. Представители этого направления были откровенными последователями (если не апологетами) диффузионистских идей Риверса. Можно даже говорить об особой школе, получившей известность в 10 – 20-х годах ХХ в. Ее лидером стал Графтон Элиот Смит (1871–1937). Он родился в Австралии в семье школьного учителя, обучался в университете Сиднея медицине, здесь же после окончания курса два года занимался исследованиями в области неврологии, анатомии и физиологии мозга. Интересовался социальной антропологией и был знаком с Б. Спенсером. В 1896 г. получил стипендию для продолжения образования в Кембриджском университете при физиологической лаборатории известного биолога А. Макалистера. После защиты диссертации в 1899 г. Элиот Смит за научные успехи был избран членом Сент Джонс-колледжа Кембриджа, что случалось нечасто с молодыми провинциалами. В 1900 г. британский консул в Египте лорд Кромер пригласил молодого ученого на должность профессора Правительственной медицинской школы в Каире. Здесь Элиот Смит помимо медицинских и неврологических исследований активно занялся изучением материалов по физической антропологии и археологии, полученных в результате многочисленных раскопок древних погребений. Особенно богатый материал (6 тыс. скелетов и мумий) был получен в 1907 г. в ходе мероприятий по спасению древних памятников, которые находились на территории, подлежащей затоплению в результате сооружения Асуанской плотины.

Исследования Элиота Смита в сравнительной неврологии и эволюции мозга, проведенные в Египте, сделали его одним из ведущих авторитетов в этой области науки, что определило его назначение в 1909 г. профессором анатомии Манчестерского университета. Он известен и своими работами в палеоантропологии, в частности, в изучении окаменелостей «пильтдаунского человека». Его ученики активно работали в этом направлении – Р. Дарт открыл в 1924 г. в Южной Африке австралопитека, а Д. Блэк в 1927–1929 гг. в Китае – синантропа.

Для истории британской социальной антропологии интерес представляют не столько анатомические и неврологические исследования Элиота Смита, сколько его работы в области сравнительного изучения культур народов мира. Интерес его к этой проблематике сформировался, очевидно, еще в Кембридже – он был членом того же колледжа, что и Риверс – и, в особенности, в 1900 г. в Египте, когда они довольно долго общались во время психологических исследований, проводимых здесь последним. Безусловное влияние диффузионистских идей Риверса и основательное знакомство с египетским археологическим материалом привели к образованию весьма своеобразного «сплава» в виде концепции, в основе которой лежала идея определяющей роли древнеегипетской цивилизации в формировании культур народов Старого и Нового Света путем диффузии культурных элементов из долины Нила, которая протекала в период между 4-м тысячелетием и началом 1-го тысячелетия до н. э. Подобно Риверсу, Элиот Смит свои первые попытки осмыслить египетский материал осуществлял в русле эволюционизма, но, как он сам позже признал, «постепенно пришел к выводу, что факты расовой миксации и смешения культур являются гораздо более убедительными и важными»[494]. Первой его работой по этнологии стала книга «Древние египтяне и их влияние на цивилизацию Европы»[495], вышедшая в 1911 г. В ней, отталкиваясь от сравнительного анализа расовых типов и археологического материала Северной Африки, Ближнего Востока и Европы, он сформулировал гипотезу, согласно которой влияние древних египтян на формирование европейской цивилизации осуществлялось тремя путями: 1) посредством постепенной диффузии египетских достижений от народа к народу в пределах так называемой «средиземноморской расы» (выделена Дж. Серджи); 2) при посредничестве переднеазиатских народов, воспринявших у египтян искусство обработки металлов и 3) посредством прямого влияния египтян на древних насельников Европы, осуществляемого при помощи морских экспедиций, участники которых сооружали в Европе некие подобия египетских пирамид везде, где оказывались, распространяя мегалитическую культуру[496].

Со временем Элиот Смит стал распространять действие этой модели на более обширные пространства, толчком к чему стало знакомство с новыми фактами, в частности, обнаружение в фондах музея Кембриджского университета черепа из Океании, морфологически близкого древнеегипетским; находка в университетском музее Сиднея двух мумий с островов Торресова пролива, указывающих на сходство с древнеегипетской технологией мумифицирования и др. В 1915 г. Риверс стимулировал новое направление поисков Элиота Смита, отметив в одном из своих докладов, что мегалитические сооружения в Океании, возможно, являются делом рук иммигрантов-солнцепоклонников[497].

Окончательно панегиптизм Элиота Смита оформился в его книге 1915 г. «Миграции ранней культуры»[498], которая стала программным документом «гелиолитической школы». В этом труде сформулирован некий «гелиолитический культурный комплекс», состоящий из следующих элементов: 1) мегалитические сооружения, 2) культ солнца и змей, 3) практика массажа, обрезания, деформирования черепов и татуировки, 4) символ свастики, 5) повествования о сотворении мира, всемирном потопе, божественном происхождении царей и происхождении «народа избранного» от кровосмесительного брака. Этот комплекс сформировался в Древнем Египте и был разнесен с начала 1-го тысячелетия до н. э. по всему миру. По Элиоту Смиту, основным аргументом в пользу тезиса о том, что перечисленные элементы в культурах за пределами Египта являются привнесенными извне, выступает якобы полная их практическая бесполезность и неадекватная трактовка аборигенами их происхождения и природы[499].

Наиболее ревностным сторонником гелиолитической концепции Элиота Смита был Уильям Джеймс Перри (1887–1950). Сын англиканского священника и школьного учителя, Перри обучался математике в Кембриджском университете (1906–1911), но в годы студенчества регулярно посещал лекции и семинары У. Риверса и А. Хэддона по социальной антропологии. Его тесное научное содружество с Риверсом не прекратилось и после того, как он, окончив университет, стал работать школьным учителем в небольшом городке в графстве Йоркшир. Между ними завязалась интенсивная переписка, в ходе которой Риверс стимулировал научные исследования Перри, в частности, предложил ему за няться изучением солнечного культа и мегалитических памятников в Индонезии, которую сам Риверс считал исходным пунктом миграции носителей культур «кавы» и «бетеля» на территорию Океании. В итоге Перри написал книгу «Мегалитическая культура Индонезии»[500], которую, благодаря поддержке Элиота Смита, издал в 1918 г. Манчестерский университет. Вскоре, опять-таки благодаря поддержке Элиота Смита, он был принят преподавателем этого университета. Здесь он стал читать лекционный курс по сравнительному религиоведению, в основу которого положил идеи своего патрона о диффузии из Египта религиозно-мифологического комплекса, изложенные Элиотом Смитом в книге «Эволюция дракона»[501]. Эти идеи получили развитие и даже более четкую формулировку в книге Перри «Происхождение магии и религии»[502]. Для Перри было вообще характерным придавать диффузионистским идеям четкость математических формул, что в немалой степени способствовало их убедительности и популярности среди читающей публики. Это можно сказать и о главной его книге «Дети солнца»[503], категоричность и однозначность формулировок которой во многом определили характеристику всего направления как «гипердиффузионистского». Растущая известность Перри способствовала его переходу из Манчестера в более престижный Университетский колледж Лондона, в котором он в 1923 г. занял пост доцента (reader) по культурной антропологии на кафедре анатомии, которую незадолго до этого получил Элиот Смит. Здесь в кабинете Перри возник неформальный центр изучения культурной диффузии.

Концепция культурной диффузии Перри, наиболее полно изложенная в книге «Дети солнца», основывается на скрупулезном изучении географического распределения основных элементов культуры – ирригационного земледелия, металлургического производства, гончарства и каменной индустрии (предметы обихода, надмогильные изваяния, здания и пр.). Все культуры Перри разделяет на две категории – культуры «собирателей пищи» (foodgatherers) и культуры «производителей пищи» (food-producers). Основное внимание он уделяет второй категории культур, в основаниях каждой из локальных вариантов которых он вычленяет главные, по его мнению, источники и предпосылки культурной диффузии, «подателей жизни» – золото, жемчуг, медь, другие ме таллы, короче говоря, все то, что может привлекать «народ избранный» – древних египтян. В локальных культурах по всей планете Перри выделяет элементы, привнесенные этим народом, а также его образ, запечатленный в виде «культурных героев» местных мифов[504]. Анализу каждого из этих элементов он посвящает особый раздел своей книги, формируя таким способом некий образ «архаической культуры» (по существу древнеегипетской в ее «экспортном» варианте), имеющей, по его мнению, следующие характерные особенности: человеческие жертвоприношения, культ великой богини-матери и (здесь явное влияние Риверса) тотемические кланы, дуальная организация, экзогамия и деление правящего класса на две категории – жрецов (порождение неба, «детей солнца») и военных предводителей (порождение подземных темных сил).

Феномен «гелиолитической школы» стал заметным явлением в истории британской социальной антропологии главным образом благодаря активной пропаганде ее идей Элиотом Смитом в дискуссиях, организованных им в Британской ассоциации содействия развитию науки и периодической печати, а также благодаря популярности книг его и Перри среди широкой публики. Фактически школу составляли два этих человека, если не считать нескольких малоизвестных поклонников их творчества (Д. Джексон, У. Доусон и др.). Концепция панегиптизма не нашла положительных откликов среди профессиональных социальных антропологов. Даже А. Хэддон, теоретический эклектизм которого допускал самые разные способы интерпретации фактов, в том числе и диффузионистский, отвергал глобальные модели Элиота Смита на том основании, что «между Египтом и Папуа нет никаких связей, позволяющих распространяться обычаям»[505]. Даже Ч. Селигмен, один из немногих британских антропологов первой трети ХХ в., занимавшийся этнологией Египта и известный в качестве одного из творцов диффузионистской по своей природе «хамитской теории» формирования культур Черной Африки с участием белых представителей высоких цивилизаций древности, решительно отверг гипотезы о глобальном культуртрегерстве древних египтян[506]. Отношение многих антропологов к идеям панегиптизма довольно точно, хотя и грубо, выразил Б. Малиновский, назвав его представителей «сумасшедшими»[507].

Можно сказать, что гипердиффузионизм в истории британской социальной антропологии был всего лишь эпизодом, не получившим сколько-нибудь широкого распространения и органичного продолжения. К началу 30-х годов ХХ в. в этой науке его идеи всерьез уже никем не обсуждались. Связь этого направления с У. Риверсом была своеобразной. Научное творчество этого человека представляло собой сложное явление, оно несводимо ни к какому «изму». В его работах присутствует эволюционный анализ общественных институтов, есть выводы социологического, структурно-функционального характера; многие явления он интерпретирует в строго психологическом плане. Большое влияние на социальную антропологию оказали разработанные им методы полевого исследования, чего не скажешь о его гипотезах диффузии культурных комплексов в Океании, хотя и они порой признавались существенным дополнением к эволюционистским интерпретациям общественных явлений. В какой-то степени Элиот Смит и, особенно, Перри были креатурами Риверса, которые довели до абсурда лишь одну, причем не самую существенную грань научных воззрений последнего, во многом дискредитировав ее в глазах антропологического сообщества.

Тем не менее в процессе концептуального развития британской социальной антропологии гипердиффузионизм сыграл определенную роль. Эта роль, по нашему мнению, имела преимущественно негативно-критический, хотя и не лишенный конструктивности, характер. Конструктивность этой критики, если так можно выразиться, заключалась в создании методологической альтернативы эволюционизму. Представителей последнего к началу ХХ в. уже немало критиковали, но почти исключительно в плане опровержения их выводов по конкретным проблемам. Элиот Смит и Перри фактически первыми в британской науке решительно и бескомпромиссно выдвинули принципиально новую теоретико-методологическую основу для сравнительного анализа различий и сходств в культурах народов мира. Если внимательно прочитать программные труды гипердиффузионистов, то можно заметить, что их положения – это зеркальные отражения постулатов эволюционистской антропологии, они затрагивают те же основные проблемы, но последовательно трактуют их с точностью до наоборот. В их трудах почти всегда незримо присутствуют классики эволюционизма – Тайлор, Фрэзер и другие, чьим выводам, нередко сделанным на основе одного и того же материала, противопоставляются диффузионистские интерпретации. В свое время Тайлор использовал сопоставление египетских пирамид и храмов центральноамериканских майя в качестве иллюстрации независимого происхождения сходных явлений в сходных условиях в результате действия общечеловеческих законов эволюции[508]. Элиот Смит и Перри делали из этого сопоставления совершенно иной вывод. Труд Элиота Смита «Эволюция дракона» построен как последовательное противопоставление диффузионистских интерпретаций выводам Фрэзера. По концепции этой книги, религия – это не антагонист науки, а один из ее вариантов, причем более эффективный. Религия, пишет Элиот Смит, «архаическая наука, обогащенная верой в сверхъестественный контроль»; единообразие мифических сюжетов, о котором так много написано в «Золотой ветви», это не следствие единства умственных способностей человечества, а результат их возникновения в одном центре и последующего распространения и т. д.[509].

Фрэзеровская концепция оплодотворяющей функции обожествляемых правителей в книге Перри «Дети солнца» заменяется диффузионистской трактовкой этого института, причем на фактическом материале, взятом у «живого классика»[510]. Так происходит с удивительной последовательностью, и, надо сказать, для публики, в одно и то же время с книгами гипердиффузионистов, читающих и почитающих Фрэзера, аргументы Перри нередко казались не менее убедительными, чем фрэзеровские. Подобная ситуация, как мы помним, сложилась и во времена критических нападок Э. Лэнга на религиоведческие обобщения Тайлора и Фрэзера.

Гипердиффузионизм остался на обочине исторического пути развития британской социальной антропологии. Эта дисциплина избрала другое направление, кстати, во многом связанное с методологическими принципами Риверса (интенсивные полевые исследования, социологическая интерпретация брака, семьи и родства), не приняв его диффузионистских установок. Но критика Элиотом Смитом и Перри методологии эволюционизма убедительно продемонстрировала некоторые ее слабости – умозрительность, формализм, гиперинтеллектуализм в трактовке явлений культуры, произвольность в обращении с фактами. Британский диффузионизм и сам был отмечен этими слабостями, тем более курьезным предстало перед антропологическим цехом критическое противостояние зеркальных аналогов. Это привело, в конце концов, к тому, что и эволюционизм, и диффузионизм перестали восприниматься в качестве серьезных теоретико-методологических оснований для научного изучения культуры и общества. Все это в какой-то степени «расчищало площадку» для формирования структурно-функционального направления, один из лидеров которого, Б. Малиновский, в 20-х годах считал, что «борется с реакционерами эволюционистами и сумасшедшими диффузионистами»[511]. Можно сказать, что обличение Малиновским и Рэдклифф-Брауном явных познавательных слабостей и антинаучных обобщений гипердиффузионистов стало дополнительным фактором привлечения внимания академического сообщества Великобритании к реформаторским идеям основоположников структурно-функционального подхода.

Часть II

Британская социальная антропология в межвоенный период (20 – 40-е гг. ХХ в.)

Гл. 1. «Структурно-функциональный переворот»

Структурно-функциональный подход формировался в недрах эволюционной викторианской антропологии, он имел истоки в социально-философской мысли XIX в., но современное науковедение часто расценивает его появление как «переворот», «научную революцию»[512]. Употребление этих терминов связано с получившей широкое распространение концепцией известного американского науковеда Т. Куна. Кун считал, что, когда появляется все больше случаев невозможности решения встающих перед учеными проблем «с помощью известных правил и процедур, начинаются нетрадиционные исследования, которые, в конце концов, приводят всю данную отрасль науки к новой системе предписаний… к новому базису для практики научных исследований. Исключительные ситуации, в которых возникает эта смена профессиональных предписаний… рассматриваются… как научные революции»[513].

В современном науковедении, одним из столпов которого является Кун, проблема развития науки, в особенности проблема изучения механизма зарождения новых теоретических направлений и смена ими старых, в подавляющем большинстве случаев трактуется только в рамках предметно-логического аспекта науки[514]. Надо признать, что предметно-логическая сфера в науке является важнейшей, определяющей специфику данного вида общественной деятельности и поэтому изменения именно в этой сфере часто воспринимаются как основное содержание развития науки в целом. Если смотреть на ситуацию в британской социальной антропологии с такой точки зрения, то она в известном смысле отвечает модели Куна. Действительно, методологический кризис эволюционизма стал очевидным для большинства британских антропологов. Многие ученые, не удовлетворенные плоскими схемами однолинейной эволюции, пытались трактовать существующие проблемы с иных теоретических позиций – диффузионистских, психологических. В этой обстановке появление функционализма выглядит как один из вариантов преодоления несоответствия между абстрактными установками эволюционистских методов и богатой реальностью этнографического материала, которым к этому времени располагала наука.

Признавая существенность логического аспекта, на котором базируются сторонники концепции Т. Куна, необходимо все же указать на абсолютизацию логики познания в этой концепции, которая не дает возможности не только объяснить, но даже ввести в сферу науковедческого анализа целый ряд существенных особенностей научной деятельности, определяющих перемены и в самой логике познания, и в мировоззрении, и в характере труда научного сообщества.

Это обстоятельство давно уже осознается в современном науковедении, о чем свидетельствует характерное высказывание известного американского исследователя Л. Розенфельда: «Принцип объяснения научной деятельности не может быть обнаружен ни во внутренней структуре научной мысли, ни в спонтанном ее зарождении в мозгу отдельных индивидов, он может находиться лишь в социальной функции науки»[515].

Отечественное науковедение, нисколько не умаляя роль логики научного познания, рассматривает науку как подсистему в системе всей совокупности общественных отношений. Причем положение это выступает не как декларация, но как методологический принцип, ориентирующий науковедческие исследования, с одной стороны, на относительную самостоятельность и специфичность научной деятельности (индивидуальной и коллективной), а с другой – на системную связь ее с другими видами общественной деятельности. Этот принцип указывает на объективно присущую науке органическую связь трех ее аспектов – социального, логического и психологического.

Выделяя эти аспекты, один из ведущих специалистов в области науковедения, М. Г. Ярошевский, писал: «Исследователь науки как деятельности от ее трехаспектности никуда уйти не может». И далее подчеркивал, что дело тут не только в необходимости изучать разные аспекты науки (указанные аспекты уже сравнительно давно стали специальными предметами отдельных науковедческих дисциплин), но в синтетическом их рассмотрении при анализе проблемы развития науки[516].

Положение о трехаспектном строении научной деятельности дает возможность поставить проблему становления функционализма системно, т. е. отразить этот процесс во взаимосвязи и взаимообусловленности его важнейших составных частей. Для начала проследим, чем характеризовался функционалистский переворот в трех отмеченных аспектах научной деятельности британских социальных антропологов.

В предметно-логической сфере науки появилось особое направление деятельности, ориентированное на создание корпуса методологических принципов – от общих мировоззренческих установок до конкретных эмпирических методик. Сам характер методологии функционализма отличался резкой сменой познавательной направленности – диахронная проблематика эволюционной антропологии уступила место проблемам изучения синхронного функционирования общественных институтов. Не менее резким был и переход от свойственного эволюционизму элементаристского подхода в изучении отдельных общественных явлений к целостному, системному рассмотрению этих явлений в контексте конкретной культуры. Коренным образом изменились категориальный строй и сам стиль научного изложения.

Социальный аспект нового типа научной деятельности британских ученых нужно рассматривать с двух сторон: со стороны организации научной работы в рамках определенного научного сообщества (внутрисоциальный аспект) и со стороны взаимодействия научного сообщества с социально-политической средой, в которой его деятельность протекает (внешнесоциальный аспект). Во внутрисоциальном плане становление функционализма сопровождалось переходом к новому стилю работы – не в одиночку, в кабинетах (что было характерно для классиков эволюционизма), а в научных коллективах, имеющих относительно единые исследовательские программы и тесно связанных принадлежностью к одной научной школе. При этом безусловной необходимостью было признано сочетать теоретическую работу с интенсивными полевыми исследованиями. Это коренным образом изменило жизнь британских социальных антропологов – значительную часть ее они проводили теперь в подготовке и организации экспедиций и длительном контакте (иногда по нескольку лет) с представителями изучаемых доклассовых обществ.

Что касается внешнесоциального аспекта, то функционализм не только декларировал требование практической полезности антропологии, но и внес его в свою программу работы. Это привело к появлению особого направления исследований, получившего название «прикладная антропология». Лидеры функционализма считали, что прикладная антропология должна создать научный фундамент для работы в колониях британских чиновников, деятелей образования, здравоохранения и т. п. Внешнесоциальный аспект этим не ограничивается – не менее существенным является и вопрос о роли политических и идеологических факторов в формировании облика новой научной ориентации, значение которых по сравнению с предыдущим периодом резко возросло. Из чисто академической дисциплины социальная антропология превратилась в институт общества, участвующий в подготовке и проведении, а также в идеологическом обосновании конкретных мероприятий колониальной политики, что существенным образом сказалось как на характере научного мышления, так и на организационной структуре этой науки.

Становление функционализма было связано с рядом существенных изменений и в психологическом аспекте научной деятельности британских исследователей. Новая научная ориентация, чтобы возобладать над господствующими в университетах Европы эволюционистскими и диффузионистскими концепциями, требовала от своих основоположников особых личных качеств: качеств полемистов, людей, одержимых своими идеями, лидеров и организаторов научного коллектива.

Новым явлением в психологической сфере стала обстановка работы в рамках научной школы, которая по сравнению с предшествующим периодом приобрела гораздо более ярко выраженную форму замкнутого сообщества, состоящего из руководителя и его последователей. Факт наличия исследовательской программы, объединяющей научную школу, не мог не сказаться на психологии познавательной деятельности каждого из ее членов. В новой социальной антропологии процесс восприятия отдельными учеными научной традиции, идеологических и общественно-политических веяний осуществлялся не только прямо, но и опосредованно – через программу научной школы.

С появлением функционализма, пожалуй, самым существенным сдвигом в психологии научной деятельности было раздвоение познавательных усилий на наблюдение общественной жизни «дикарей» в поле и на последующее теоретическое ее осмысление. Во-первых, «включенное наблюдение», проводимое, как правило, в тропической зоне, в условиях первобытной культуры, требовало от исследователя особенных психофизических качеств, прежде всего выносливости. Во-вторых, сама личность ученого в условиях длительного проживания среди первобытных народов становилась как бы специфическим средством познания – неким эталоном, носителем кардинально отличных культурных установок, привычек и ценностей. Исследователь, вынужденный приспосабливаться к иной культурной среде, неизбежно менял свои привычки, а самоанализ этих изменений позволял лучше понять не только внешние стороны изучаемой культуры, но и психологический механизм различных обычаев. По-новому в британской социальной антропологии встала проблема соотношения теории и эмпирики, причем не столько в абстрактно-логическом, сколько в индивидуально-психологическом ее варианте, – как проблема перевода на язык социологической теории всего того, что исследователь лично увидел и испытал в поле. Эта проблема стала одним из стимулов весьма развитой у функционалистов методологической рефлексии, особого внимания к процедуре обобщения фактов, логическим средствам и приемам анализа.

Общая характеристика изменений в научной деятельности британских социальных антропологов, изменений, составивших в своей совокупности функционалистский переворот, должна послужить аналитической моделью в изучении истоков функционализма, причинно-следственных связей и факторов, вызвавших к жизни новый тип научной деятельности.

Понятие «функционализм» неразрывно связано с личностями Рэдклифф-Брауна и Малиновского. Судьбы этих ученых настолько тесно переплелись с историей британской социальной антропологии, что многое в зарождении и развитии структурно-функциональной ориентации может быть понято лишь при знакомстве с жизнью и творчеством этих людей. Именно поэтому первым приближением к проблеме становления функционализма должны стать биографические очерки его основоположников.

1.1. Альфред Реджинальд Рэдклифф-Браун

Альфред Реджинальд Рэдклифф-Браун (до 1926 г. А. Р. Браун) родился в 1881 г. в Бирмингеме в семье, принадлежавшей к «среднему классу». Детство его не было счастливым. В возрасте пяти лет он лишился отца. Мать, происходившая из известного, но оскудевшего рода Рэдклиффов, была вынуждена пойти в компаньонки к богатой даме. Новые обязанности фактически отняли у нее маленького Альфреда. После окончания средней школы он не имел возможности продолжать образование, и для самолюбивого юноши это было причиной глубоких переживаний, он рано начал самостоятельную жизнь, поступив работать младшим клерком в библиотеку.

Казалось, будущее Альфреда было предопределено: чопорная викторианская Англия отвела сыну компаньонки, лишенному какого бы то ни было состояния, роль мелкого служащего, навсегда закрыв двери университета. Но помог случай. Старший брат Альфреда Герберт, служивший солдатом в королевских войсках, за тяжелые ранения во время англо-бурской войны получил пенсию и смог оказать юноше финансовую поддержку для продолжения образования в Бирмингемском колледже. Прослушав в течение года курс «начальных медицинских наук», Рэдклифф-Браун победил в конкурсе на право обучаться в Тринити-колледже Кембриджского университета на отделении психологических наук. В Кембридже, куда Альфред поступил в 1901 г., судьба свела его с У. Риверсом, человеком, сыгравшим в его жизни важную роль. Именно Риверс посоветовал юноше не переходить на отделение естественных наук, а остаться на психологическом отделении, где он сам факультативно преподавал социальную антропологию. С 1904 по 1906 г. Рэдклифф-Браун был единственным учеником Риверса по этому предмету. В это время сформировались научные интересы молодого исследователя – он стал заниматься сравнительным изучением систем классификаторского родства первобытных народов, и эта тема увлекла его на всю жизнь. В годы своего пребывания в Кембридже Рэдклифф-Браун, занимаясь проблемами социальной организации первобытного общества, проявлял пристальный интерес к истории социологической мысли Западной Европы от эпохи Просвещения до современных ему мыслителей. Глубокий след в его сознании оставили лекции А. П. Уайтхеда по философии науки. Альфред серьезно изучал труды О. Конта, Г. Спенсера, однако совершенно особое влияние на него оказали социологические идеи Э. Дюркгейма.

В 1906 г. Рэдклифф-Браун закончил университет. В это время в британской социальной антропологии наметились новые тенденции, носителями которых стали несколько ученых, условно объединяемых в так называемую «кембриджскую школу» (среди них был и учитель Рэдклифф-Брауна Риверс). Тенденции эти сводились, прежде всего, к требованию проводить полевые изыскания среди «примитивных» народов, а полученные материалы использовать для теоретических обобщений. Весь ход обучения Рэдклифф-Брауна в университете подводил его к мысли о необходимости личного проведения полевых работ. Свою диссертацию он мыслил подготовить исключительно на базе собранного им в экспедиции материала.

Благодаря стараниям Риверса в 1906 г. Рэдклифф-Браун отправился на Андаманские острова (архипелаг, расположенный к юго-востоку от полуострова Индостан). Выбор андаманцев в качестве объекта исследования был не случаен. Воспитанный в духе эволюционистской антропологии, Рэдклифф-Браун ставил перед собой задачу изучения происхождения социальных институтов, в частности религии и систем родства. Андаманцы же, как один из самых примитивных из всех известных науке народов, представлялся антропологу тем социальным «нулем» на шкале эволюции, с помощью которого можно было обнаружить самые начальные формы этих институтов.

На Андаманских островах Рэдклифф-Браун пробыл до 1908 г. Здесь он собрал богатый материал по основным разделам этнографии островитян и на его основе написал труд, принесший ему ученую степень и право стать членом Тринити-колледжа Кембриджского университета. В этом колледже, а также в Лондонской школе экономических и политических наук Рэдклифф-Браун в 1909–1910 и в 1912–1914 гг. читал лекции по антропологии «примитивных» обществ. В это время он еще не выработал самостоятельной теоретической позиции. Все положения его лекций, судя по воспоминаниям современников[517], представляли собой как бы фактическую иллюстрацию идей социологизма Дюркгейма, и в особенности его учения об обществе как реальности sui generis, полностью подчиняющей себе индивидов.

В 1910 г. Рэдклифф-Браун, сделав перерыв в своей преподавательской деятельности, отправился в экспедицию к аборигенам Австралии. Поездка эта была осуществлением давно намеченного плана, следующим этапом изучения таких явлений, как происхождение религии и систем родства; австралийские аборигены, несмотря на низкий уровень своего развития, представлялись исследователю более продвинутыми по шкале эволюции по сравнению с андаманцами.

Отказ университета финансировать экспедицию, служебные обязанности, молодая жена, брак с которой был только что оформлен, – ничто не смогло помешать реализации плана. Рэдклифф-Браун взял отпуск за свой счет, а деньги на поездку получил, увлекши своими идеями одного богатого австралийского овцевода и некую мисс Бейтс, филантропку и любительницу антропологии. Вынужденный взять мисс Бейтс с собой (условие, на котором она участвовала в финансировании экспедиции), он без всякого сожаления покинул ее в австралийской Западной пустыне, как только ее присутствие показалось ему помехой в исследованиях. Эти факты красноречиво свидетельствуют о некоторых особенностях характера Рэдклифф-Брауна – чрезвычайной целеустремленности, фанатической одержимости овладевающими его идеями, самоуверенности и эксцентричности.

В экспедиции 1910–1912 гг. Рэдклифф-Браун изучал социальную организацию племен штата Западная Австралия, причем значительную часть времени вел опрос в лепрозории на острове Берньер, куда помещали аборигенов с венерическими болезнями.

Снова в Австралию Рэдклифф-Браун приехал в 1914 г. для участия в работе антропологической секции Британской ассоциации содействия развитию науки, а вернулся на родину лишь спустя четверть века. Вплоть до 1920 г. Рэдклифф-Браун не занимал официальных постов в научных учреждениях. До 1916 г. он работал школьным учителем в Австралии, с 1916 по 1919 г. был директором департамента народного образования в королевстве Тонга (британский протекторат в Полинезии), в 1919 г. заболел «испанкой» и по совету врачей переехал к своему брату Герберту в Йоханнесбург (Южная Африка). Здесь он зарабатывал на жизнь преподаванием английского языка во вновь открытом университете и занимал незначительную должность в местном музее.

Трудно сказать однозначно, почему Рэдклифф-Браун оставил науку в этот период. Быть может, возвращению в Англию в 1914 г. помешала Первая мировая война. Нельзя не принять во внимание и эксцентричность натуры Рэдклифф-Брауна, его склонность к неожиданным поступкам. Но главным в этом решении было, вероятно, его негативное отношение к той обстановке, которая сложилась к этому времени в научных кругах британских социальных антропологов. Все большее влияние среди них получали концепции диффузионистов – Г. Элиота Смита и У. Дж. Перри, проповедующих теорию панегиптизма. Решительно повернул от эволюционной теории к диффузионизму и У. Риверс. Распространение диффузионистской доктрины, которая в Англии приобрела формы, доведенные порой до абсурда, ставило Рэдклифф-Брауна с его строго социологическими, в духе идей Дюркгейма, убеждениями в изоляцию, лишало возможности найти общий язык с коллегами.

Коренной перелом в научной биографии Рэдклифф-Брауна произошел в 1920 г. В это время А. Хэддон, глава Кембриджской школы, близкий друг Риверса, ставший влиятельной фигурой в британских академических кругах, был приглашен в Южную Африку для организации здесь антропологических исследований.

Как полагают некоторые историки британской антропологии[518], именно Хэддон содействовал тому, что руководство Кейптаунского университета обратилось к Рэдклифф-Брауну с предложением организовать и возглавить кафедру социальной антропологии, получившую название «Школа африканских исследований».

Новый этап в жизни ученого начался, когда ему было 40 лет. Рэдклифф-Браун вступил в пору своей научной зрелости. Его первоначальные разрозненные идеи стали формироваться в самостоятельную целостную систему представлений о задачах социальной антропологии, ее предмете и методе, о положении этой дисциплины среди других наук. В 1922 г. антрополог издал свой труд об андаманцах[519], расширив первоначальный (1908) текст включением в него глав, в которых интерпретировал обычаи островитян в духе концепции «коллективных представлений» Дюркгейма. Современники восприняли эту книгу как обычный описательный труд, и лишь немногие тогда смогли оценить значение, которое имело для развития британской социальной антропологии применение социологического метода Дюркгейма в трактовке полевого этнографического материала. Пройдет еще несколько лет, прежде чем 1922 год назовут началом новой социальной антропологии.

Заведуя кафедрой в Кейптауне, Рэдклифф-Браун не только читал лекции, но и разрабатывал общие положения новой методологической ориентации. Его статья «Методы этнологии и социальной антропологии»[520] стала своеобразной заявкой на право гражданства в науке нового подхода. Резкая грань, проводимая в этой статье между умозрительными, гипотетическими методами этнологии и индуктивными, основанными на непосредственном наблюдении методами социальной антропологии, сопровождается критикой «эволюционистских и диффузионистских спекуляций». Этой же теме посвящена серия последующих статей[521].

Стремительный рост научного авторитета Рэдклифф-Брауна нисколько не сдерживал его неуемной бродяжнической натуры. В 1926 г. университет Сиднея пригласил исследователя возглавить кафедру социальной антропологии, и Рэдклифф-Браун, неуживчивый характер которого привел к конфликтам с южноафриканской администрацией, без сожаления покинул Кейптаун и уехал в Австралию.

В Сиднее ученому пришлось по сути дела создать новую кафедру, так как его предшественники насаждали здесь чуждые его убеждениям идеи. За четыре года своего пребывания в Австралии Рэдклифф-Браун немало сделал для коренного изменения характера научной деятельности австралийских антропологов, для осуществления центрального пункта своей программы – ведения интенсивных полевых исследований. Как заведующий кафедрой, он получил возможность обучать молодых антропологов методике полевой работы, способам интерпретации полученного материала; как председатель Исследовательского комитета по антропологии Австралийского национального исследовательского совета – имел решающий голос в распределении средств из исследовательских фондов, благодаря чему за короткий срок организовал восемь длительных (до двух лет) экспедиций в Австралию и Океанию, а также способствовал финансированию множества кратковременных поездок в эти районы. В обстановке экономического спада, постигшего капиталистические страны в конце 20-х годов ХХ в., это было делом чрезвычайно трудным.

По инициативе Рэдклифф-Брауна и под его руководством был основан журнал «Океания», «предназначенный для нового типа исследований коренного населения Океании и, прежде всего, для того, чтобы дать возможность публиковать результаты интенсивных полевых исследований»[522]. Главным редактором журнала стал сам Рэдклифф-Браун. Первый номер вышел в 1930 г. Он содержал начальную часть монографии ученого «Социальная организация австралийских племен»[523], написанной в основном на материалах экспедиции 1910–1912 гг. Этот труд быстро получил известность среди специалистов и стал для многих из них образцом структуралистской интерпретации систем родства. М. Фортес, в частности, отмечал в 1970 г., что выход этой работы знаменовал «начало новой эры в изучении родства и социальной организации примитивных обществ»[524], качественно новый этап в научной традиции, начало которой было положено Л. Г. Морганом. Труд Рэдклифф-Брауна среди антропологов до сих пор считается классическим произведением, положившим начало эффективному направлению в изучении первобытной общины[525].

Казалось бы, столь успешно начатая в Сиднее деятельность создавала исключительные условия для реализации замыслов Рэдклифф-Брауна, но характер этого человека в очередной раз проявился весьма неожиданно. В 1931 г. он был избран президентом антропологической секции Британской ассоциации содействия развитию науки и уехал в Англию на заседание секции. В Австралию он больше не вернулся, подписав контракт на чтение лекций в университетах США. Одной из причин столь решительного шага А. Купер считает конфликт ученого с правительством Австралии и членами Национального исследовательского совета[526]. Думается, что и сам этот конфликт, и решение оставить Сиднейский университет были вызваны чрезвычайно высокой оценкой Рэдклифф-Брауном своей научной миссии. Убежденный в том, что его призвание – создать методологическую базу для новой науки о всеобщих законах человеческого общества[527], он пришел к выводу, что дальнейшее выколачивание денежных средств из скудной казны Национального совета на организацию полевых исследований и издание журнала будут малоэффективным применением его сил и уведут от решения главной, по его мнению, задачи.

В США Рэдклифф-Браун прожил с 1931 по 1937 г., преподавая в различных университетах, но главным образом в университете Чикаго. Здесь, в Чикаго, его научная деятельность была направлена на разработку общетеоретических и методологических оснований новой социальной антропологии. От этого периода деятельности помимо небольшого количества статей остался фундаментальный труд «Естественная наука об обществе»[528], который вышел в свет лишь благодаря стараниям американских учеников Рэдклифф-Брауна, сохранивших стенограммы его лекций и опубликовавших их уже после Второй мировой войны.

В 1935–1936 гг. Рэдклифф-Браун совершил поездку в Китай, для чтения лекций в Пекинском колледже. Кратковременное знакомство с китайской культурой оставило глубокий след в мировоззрении английского этнографа. Подобно тому как французская социологическая мысль стала в свое время мощным стимулом в теоретическом творчестве Рэдклифф-Брауна, на этот раз учение древних даосских философов о «Великом пути – Дао», представляющем собой диалектическое единство двух вездесущих и противоположных начал – «инь» и «ян», повлияло на методологию основоположника структурно-функционального подхода, в частности на разработанный им закон «борьбы противоречий» в социальной структуре[529].

В 1938 г. после двадцатичетырехлетнего отсутствия Рэдклифф-Браун вернулся на родину. Его авторитет теоретика среди британских ученых стал к этому времени общепризнанным, и, заняв пост заведующего вновь образованной кафедры социальной антропологии Оксфордского университета, Рэдклифф-Браун сделался неформальным главой функционалистской социальной антропологии. В это время Малиновский, чье лидирующее положение пошатнулось, навсегда уехал из Англии.

В 40-х годах ХХ в. Рэдклифф-Браун несколько раз был избран президентом Королевского антропологического института. Кафедра в Оксфорде, где вместе с Брауном работали такие известные ученые, как М. Фортес и Э. Эванс-Причард, заняла ключевое положение в британской социальной антропологии и объединила вокруг программы изучения социальной организации африканских народов большинство представителей этой науки. В результате осуществления научной программы, разработанной на кафедре, вышли фундаментальные коллективные труды «Африканские политические системы»[530] и «Африканские системы родства и брака»[531].

Пост заведующего кафедрой Рэдклифф-Браун оставил по возрасту в 1946 г., но после еще долго преподавал в различных университетах не только из-за любви к своему предмету, но и в связи с затруднительным материальным положением[532]. Во время Второй мировой войны, занимая пост британского консула в Сан-Пауло, ученый в течение двух лет читал лекции в местном университете. В 1947 г. некоторое время был профессором в университете Александрии (Египет), а затем в Кембридже, Лондоне, Манчестере, Грэхэмстауне (Южная Африка) читал мемориальные лекционные курсы. Умер Рэдклифф-Браун в 1955 г., вскоре после своего возвращения в Лондон из Южной Африки. Незадолго до смерти его посетил в больнице Р. Фёрс. Он спросил престарелого ученого, не желает ли тот чего-нибудь почитать для времяпровождения, и Рэдклифф-Браун ответил: «Единственное, что меня интересует – это теоретическое развитие социальной антропологии»[533].

1.2. Бронислав Каспер Малиновский

Б. К. Малиновский родился в 1884 г. в Кракове в профессорской семье. Образование Бронислав получил, окончив старейший в Европе Ягеллонский университет, где учился на физико-математическом факультете. В 1908 г., защитив магистерскую диссертацию по физике и математике, Малиновский для продолжения образования уехал в Лейпциг с целью изучать химию и физику. Однако в Лейпциге молодого человека увлекли гуманитарные науки. Эта переориентация не была большой неожиданностью. Юноша рос в семье, которая была центром кружка краковских интеллигентов – поэтов, философов, краеведов. К тому же, как вспоминал позже Малиновский[534], его интерес к этнографии пробудился еще в Кракове, после знакомства с книгой Дж. Фрэзера «Золотая ветвь», которую он взялся читать для сдачи кандидатского минимума по английскому языку.

В Лейпциге Малиновский не столько изучал химию, сколько слушал лекции К. Бюхера по экономической истории и экономике архаических обществ, а также посещал лабораторию экспериментальной психологии В. Вундта, который помимо психологии занимался изучением духовной культуры первобытного общества и слыл крупнейшим специалистом в этой области. При всем критическом отношении к идеям Бюхера и Вундта, много позже высказанном Малиновским на страницах его работ, два года в Лейпциге существенно повлияли на последующую научную деятельность антрополога. Это выразилось, прежде всего, в особом интересе Малиновского к первобытной экономике, благодаря которому его иногда называют основоположником современной «экономической антропологии»[535]. Из лаборатории Вундта молодой ученый вынес целый ряд идей, определивших общую психологическую направленность его теории культуры и методов анализа этнографического материала.

В 1910 г. Бронислав Малиновский покидает Лейпциг и поступает в аспирантуру Лондонской школы экономических и политических наук. ЛШЭПН того времени была ведущим центром английской социологической науки, в ее стенах развивалась и социальная антропология.

Научным руководителем Малиновского стал профессор социологии Э. Вестермарк. Под его руководством Малиновский за нимается исследованием семейно-брачных отношений коренного населения Австралии и пишет вышедший в свет в 1913 г. труд «Семья у аборигенов Австралии»[536], за который получает ученую степень доктора наук. Работа с Вестермарком оставила глубокий след в научном мировоззрении Малиновского, что дало основание его биографам говорить об «интеллектуальном родстве» этих ученых[537]. Но влияние Вестермарка не было единственным. В Лондоне Малиновский работал в тесном контакте с профессором этнологии Ч. Селигменом, слушал лекции У. Риверса по методике полевой работы, познакомился с Дж. Фрэзером, А. Хэддоном и другими представителями Кембриджской школы. Это знакомство способствовало формированию у Малиновского убеждения в необходимости придать социальной антропологии экспериментальный характер. Исследователь был готов (несмотря на слабое здоровье) отправиться в далекие тропические страны для изучения «дикарей». В ожидании такой возможности Малиновский читает лекционные курсы «Первобытная религия и социальная дифференциация», «Социальная психология», занимая с 1913 по 1914 г. одну из начальных преподавательских должностей на социологическом факультете Лондонского университета. Наконец, в 1914 г., при деятельном участии Ч. Селигмена, антрополог получает из фонда Лондонского университета и других фондов средства на проведение экспедиции в Океании.

Первым местом полевой работы стало побережье новогвинейского залива Папуа, населенное меланезийцами маилу. Здесь исследователь пробыл до февраля 1915 г., специально изучая хозяйство этой группы по разработанной совместно с Ч. Селигменом программе. После небольшого перерыва, проведенного в Мельбурне, Малиновский в мае 1915 г. отправляется на Тробрианские острова, лежащие к востоку от Новой Гвинеи.

На Тробрианах Малиновский прожил в общей сложности более двух лет (до октября 1918) и за это время лишь шесть недель провел в обществе европейцев. Эти два года имеют исключительное значение для его теоретических исканий и всей научной судьбы. Недаром в современном британском науковедении бытует афоризм – «социальная антропология началась на Тробрианских островах в 1915 году»[538]. Опыт работы на Тробрианах привел Ма линовского к убеждению о необходимости целостного изучения культуры, о невозможности понять природу ни одного из ее элементов без соотнесения его со всем культурным контекстом. Здесь ученый пришел к выводу о методическом несовершенстве программы изолированного изучения хозяйства, составленной Селигменом, и выработал стратегию тотального включенного наблюдения «калейдоскопа племенной жизни».

Решающее значение в этой переориентации имел сам образ жизни Малиновского среди островитян. Поселившись в палатке среди хижин меланезийцев, он пережил довольно длительный период недоверия и враждебности с их стороны. Когда к нему привыкли и перестали бояться, наступило время насмешек и бесцеремонного обращения. В довершение ко всему Малиновский, не отличаясь крепким здоровьем, перенес множество тропических болезней, в полной мере испытав на себе их тяжесть. Его личный дневник, опубликованный через много лет после смерти, пестрит пометками о приступах лихорадки, о всевозможных нарывах и т. п.[539]. Кардинальное несовпадение меланезийского образа жизни, которого Малиновский старался придерживаться, со всем тем, к чему он привык с детства, приводило к психологическому дискомфорту. Иногда после целого дня общения с меланезийцами, смертельно усталый, осаждаемый полчищами насекомых, заполняя при свете карбидной лампы личный дневник, он, по выражению А. Купера, давал волю «излияниям славянской души»: «Я вижу жизнь туземцев, как абсолютно лишенную какого-либо интереса или важности для меня, как нечто так же чуждое для меня, как и жизнь собак… Что я вообще здесь делаю?»[540]. Подобные высказывания были следствием лишь минутной слабости. Установка на максимальное растворение в среде тробрианцев, стремление понять их культуру изнутри, увидеть глазами ее носителей оставались главным для ученого.

Малиновский много внимания уделял изучению местного языка. Знакомый с его основами еще по поездке к маилу, он на третий месяц уже мог довольно легко объясняться с тробрианцами, а к концу пребывания на архипелаге бегло вел на меланезийском запись разговоров и даже иногда ловил себя на том, что думает по-тробриански.

Говоря о психологической атмосфере, в которой жил ученый, необходимо отметить, что напряженность существовала не только по линии «личность этнографа – меланезийская культура», но и по линии «личность этнографа – местная европейская колония». Немногочисленные европейцы, проживающие на Тробрианах (чиновники, торговцы, миссионеры), враждебно относились к исследователю – их шокировало его тесное общение с «черными», не говоря уже о том, что он попросту жил среди них. Б. Балдуин, миссионер и этнограф-любитель, работавший на Тробрианах после отъезда Малиновского, вспоминал: «Я предпочитал не упоминать его имени вообще, разговаривая с теми белыми, которые его знали. Он настроил их резко против себя, и они выражали презрительное свое отношение, именуя его не иначе как “anthrofoologist” (игра слов: «anthropologist» – «антрополог» и «fool» – «дурак». – А. Н.), а его науку – “anthrofoology”»[541].

В британской антропологической традиции сложилось представление, что Малиновский так долго прожил на островах лишь потому, что был интернирован как подданный враждебной Австро-Венгрии (его родина Краков входила в то время в австрийскую часть Польши) и не имел свободы передвижения вплоть до конца войны[542]. Это расхожее мнение оказалось в значительной степени романтической выдумкой самого Малиновского. Р. Маррет, близко знавший его и работавший с ним уже после возвращения антрополога из Меланезии в Лондон, рассказывал, что Малиновский не только не был интернирован, но, получая субсидии из фондов Англии и Австралии, имел возможность ездить куда вздумается по островам Меланезии и за ее пределы[543].

Покинув окончательно Тробрианы в 1918 г., Малиновский вынужден был по состоянию здоровья провести около года на Канарских островах. В 1920 г. он приезжает в Лондон, где обрабатывает полевые материалы и в качестве внештатного преподавателя ЛШЭПН читает курс лекций «Социология и экономика нескольких островных общин» (по материалам Тробриан). В 1922 г. выходит в свет книга «Аргонавты Западной части Тихого океана», ставшая первой частью опубликованного им монументального «тробрианского корпуса» – серии монографий, посвященных различным сторонам жизни островитян[544]. Этот свод трудов, на считывающий в общей сложности более 2500 страниц, до сих пор представляет уникальное по своей полноте собрание этнографического материала, заслужившее высокую оценку у нас в стране и за рубежом.

Значение «Аргонавтов…» в истории британской социальной антропологии не сводится, однако, только к вкладу в копилку этнографических фактов. Книга эта с объемным предисловием, в котором автор изложил свои мысли о необходимости превращения социальной антропологии из умозрительной, гипотетической науки о прошлом в дисциплину, обладающую экспериментальными методами изучения настоящего, была воспринята современниками как программа «революционных» преобразований этой науки.

Малиновский был зачислен постоянно в штат ЛШЭПН преподавателем социальной антропологии. В 1923–1924 гг. он читал курсы лекций «Ранние верования и социальная дифференциация»», «Социальная организация аборигенов Австралии», «Экономика первобытных народов» и совместно с М. Гинсбергом вел семинар «Первобытное сознание». Но главную роль в последующем развитии британской антропологии сыграли не столько эти курсы, сколько семинар Малиновского для аспирантов, готовящихся к полевой работе в колониях либо вернувшихся из экспедиций для защиты диссертаций по полевым материалам. За 15 лет работы этого семинара несколько десятков молодых исследователей восприняли идеи Малиновского, его методы полевой работы и способы интерпретации фактов.

В первые годы работы в ЛШЭПН Малиновский много раз публично выступал со страстной критикой диффузионизма и эволюционизма. Эта критика, как вспоминают современники, была основана не столько на логических и фактических аргументах, сколько на абсолютной уверенности Малиновского в своей правоте. В настоящее время несправедливость критических выпадов Малиновского против самой сути изучения эволюционных изменений и взаимовлияния культур кажется очевидной даже для самых ортодоксально настроенных его последователей. Однако в 20 – 30-х годах пророческий характер выступлений Малиновского, его страстная убежденность в том, что он «борется с реакционерами эволюционистами и сумасшедшими диффузионистами»[545] за торжество прогрессивной научной методики, казались привлекательными, и не только для молодежи. Малиновский сумел убедить руководство университета открыть в ЛШЭПН, наряду с уже существующей кафедрой этнологии, кафедру социальной антропологии, а в 1927 г. стал ее профессором.

В отличие от Рэдклифф-Брауна, продуктивная научная деятельность Малиновского была связана, главным образом, с одним центром – ЛШЭПН, хотя обычно во время летних каникул он выезжал с лекциями в Женеву, Вену, Рим, Осло, а также совершал кратковременные поездки с научными целями. В 1934 г. антрополог отправился в Южную Африку для участия в конференции по организации системы просвещения коренного населения этой страны. По окончании конференции Малиновский с июля по октябрь навещал своих учеников, работавших в поле среди народностей свази, бемба, масаи, кикуйю, мараголи. В 1926 г. он во время творческого отпуска поехал в США и побывал у сапотеков, где столкнулся с языком, вызвавшим затруднения в изучении даже у него, с его редкими способностями к языкам.

В 1936 г. Малиновский в качестве делегата Лондонского университета был на юбилее старейшего в США Гарвардского университета и удостоился звания его почетного доктора. Через два года он опять приехал в Америку, на этот раз для лечения, и больше в Англию не вернулся. По-видимому, это объясняется не только болезнью Малиновского и теми трудностями, которые были связаны с начавшейся Второй мировой войной. Не последнюю роль сыграли изменения отношения к нему учеников.

Будучи уже не юношами, с восторгом внимавшими «харизматическому лидеру», но опытными исследователями со стажем полевой работы, они убедились на практике в отнюдь не беспредельных возможностях методов своего учителя, в догматичности его научной позиции. При написании совместного труда по проблеме «культурных изменений» в Африке некоторые из них (Л. Мейр, И. Шапера, М. Фортес и др.) выразили несогласие с крайним антиисторизмом своего учителя, с его механистической концепцией взаимодействия европейских и африканских культур. Малиновский выступил с резкой критикой их теоретической позиции.

Идеи Малиновского все больше приходили в противоречие со строго социологической направленностью исследований, которая под влиянием Рэдклифф-Брауна укреплялась в британской социальной антропологии. Ему гораздо больше импонировали теоретические установки американской культурной антропологии – подчеркнутый психологизм, интерес к проблеме взаимодействия культуры и личности, представления о предмете этой науки, которым считалась культура, а не общество.

Все это способствовало тому, что ученый легко расстался с Лондоном и принял приглашение Йельского университета. Там на посту профессора он оставался до своей смерти в 1942 г.

* * *

Не может не возникнуть вопрос о взаимоотношениях между Малиновским и Рэдклифф-Брауном. Являясь основоположниками нового направления в одной и той же научной дисциплине, они на протяжении своей жизни почти никак не были непосредственно связаны между собой. Однако во время эпизодических встреч еще на заре своей научной карьеры не раз убеждались в сходстве своих теоретических позиций. Одна из таких встреч состоялась в 1914 г. в Австралии во время работы антропологической секции Британской ассоциации содействия развитию науки, секретарем которой был Малиновский. Много лет спустя Рэдклифф-Браун так вспоминал об этой встрече: «Мы много раз и подолгу вели разговоры об антропологии, о целях и методах полевой работы и пришли к полному согласию»[546]. В том же (1914) году Рэдклифф-Браун написал рецензию на первую монографию Малиновского об австралийской семье, назвав этот труд «лучшим в английской литературе примером научного метода в описании обычаев и институтов дикарей»[547]. Единство основных положений своей методологии с воззрениями Рэдклифф-Брауна не раз подчеркивал в своих публикациях Малиновский. Иногда в кругу коллег он в шутливой форме именовал Рэдклифф-Брауна, как и себя, «архифункционалистом»[548].

К концу 30-х годов ХХ в. ситуация изменилась – Малиновский, все больше склоняясь в своих теоретических работах к биологизму и психологизму в трактовке культуры, высказывался против социологизма, на позициях которого всю жизнь стоял Рэдклифф-Браун[549]. Противоречия между лидерами «новой» социальной антропологии дошли до того, что Рэдклифф-Браун стал публично возражать против именования себя функционалистом, объясняя это тем, что понятие «функционализм» у многих ассоциируется с доктриной Малиновского, «которая каждую черту культуры любого исторического и современного народа объясняет, связывая ее с семью биологическими потребностями человеческого организма». «Что касается меня, – пишет он в статье “Функционализм: протест” 1949 года, – то я отвергаю эту доктрину полностью, считая ее не только бесполезной, но и вредной»[550]. «Для реабилитации понятия “функционализм”, – иронизирует Рэдклифф-Браун, – надо общую теорию культуры Малиновского назвать “малиновскианизм”»[551].

Краткий очерк научных биографий Малиновского и Рэдклифф-Брауна дает некоторое представление о внешней стороне становления функционализма, однако он не может вскрыть тех глубинных процессов развития научной деятельности британских социальных антропологов, процессов, которые и составляют содержание функционалистского переворота. Эту задачу можно выполнить, рассмотрев теоретические истоки функционализма, воздействие социально-политической среды и противоречивый процесс существования научной традиции в британской социальной антропологии начала ХХ в.

Уже Кембриджская школа, подчеркнув наиболее существенные черты идейно-теоретического кризиса, который переживала в начале ХХ в. доктрина плоского умозрительного эволюционизма, так и не смогла противопоставить ей целостную теоретико-методологическую концепцию, но она подготовила почву для разрушительной деятельности следующего поколения теоретиков, деятельности, направленной против эволюционизма. Функционализм стал в Англии могильщиком эволюционизма, причем могильщиком настолько последовательным, что предавал захоронению не только методологические слабости классиков антропологии, но и безусловные их достижения. В этом отношении резкая смена теоретической ориентации в британской социальной антропологии первой трети ХХ в. весьма типична для западного обществоведения вообще. Вся его история имеет характер «маятниковых колебаний» от одной крайности к другой[552]. Но, какими бы резкими ни были переориентации в британской социальной антропологии, вплоть до середины ХХ в. они совершались в пределах общей мировоззренческой платформы, определяемой позитивистской доктриной. На характеристике основных положений этой платформы и хотелось бы остановиться, прежде чем перейти к разбору идейных истоков специфических черт теории и методологии функционализма.

В последней трети XIX в., в период конституирования английской этнографии в качестве особой научной дисциплины, сложилось представление о самых общих задачах этой науки как о задачах обнаружения естественных законов, по которым живет и развивается человеческое общество. Их сформулировал в своем программном труде «Первобытная культура» патриарх английской, да и мировой антропологии Э. Тайлор[553]. Это убеждение разделяли его ученик Дж. Фрэзер[554] и все представители эволюционного направления. В качестве основного положения философского уровня оно вошло в методологию структурно-функционального подхода[555].

Функционализм целиком воспринял от своих предшественников отношение к обществу «дикарей» как к упрощенному варианту общества вообще. Малиновский, например, не раз подчеркивал, что антропологи для достижения своих задач (выявление и формулирование универсальных общественных законов) в принципе могли бы изучать и свое собственное общество[556], но первобытное больше для этого подходит, хотя бы потому, что «посредством познания человеческой природы, проявляющейся в форме… отличной и чуждой нам, мы прольем свет на нашу собственную природу»[557]. Так называемая «примитивность» доклассовых обществ для функционалистов была привлекательна еще и тем, что, обладая всеми особенностями общества как такового, они (доклассовые общества) в то же время «структурно были настолько просты и культурно настолько гомогенны, что их можно было непосредственно наблюдать как целостности, прежде чем пытаться изучать сложные цивилизованные общества, где это невозможно»[558].

Несмотря на единство воззрений эволюционизма и функционализма (имеющие позитивистскую основу) на общие задачи науки и природу ее объекта, эти направления выступали как теоретические антагонисты. Но что самое поразительное – идейные истоки антиэволюционистских по своей природе теоретических положений берут начало все в той же позитивистской социологической традиции. Этот парадокс объясняется чрезвычайной эклектичностью позитивизма, допускающей существование в рамках этого философского течения диаметрально противоположных воззрений.

Фундаментальным сдвигом в теоретико-методологической сфере был отход от диахронии к синхронии в изучении общества. Функционалисты отказались от рассмотрения социальных явлений только во временном их развитии, как простое чередование пережитков и заимствований в исторической последовательности, но, считая культуру каждого народа системой институтов (норм, обычаев, верований), призванных выполнить «необходимые общественные функции», весь логический арсенал своих методологических концепций направили на изучение процессов функционирования. Категоричность подобной переориентации не имела прецедентов в западном обществоведении, однако методологически сама проблема двух типов анализа (историко-генетического и синхронно-функционального) уже разрабатывалась. Непосредственное влияние на Малиновского и Рэдклифф-Брауна оказал Дюркгейм, который подвел итог разработке проблемы в позитивистской социологии. Еще Конт, на которого не раз ссылался в этой связи Рэдклифф-Браун, указывал на необходимость изучать два основных типа социальных законов: законы социальной статики, т. е. условия существования общества и его институтов, и законы социальной динамики – условия и ход исторических изменений общества[559]. Тезис Конта был развит Дюркгеймом в его «Методе социологии». «Когда собираются объяснить социальное явление, – писал он, – должны исследовать отдельно производящую его причину и выполняемую им функцию»[560]. Это положение Дюркгейма нельзя не признать справедливым: по мнению Е. В. Осиповой, оно явилось крупным вкладом «в дело методологического осознания возможности разных подходов к анализу общества»[561].

Восприняв данное методологическое положение, лидеры функционализма, однако, поняли его неправильно. Дюркгейм, подчеркивая необходимость рассматривать диахронные причинно-следственные связи и связи синхронно-функциональные отдельно, никогда не противопоставлял их и всегда утверждал, что изучение первых должно предшествовать вторым[562]. Функциона листы же провели между этими видами анализа резкую грань, абсолютизируя значение синхронно-функционального анализа, считая его единственно научным методом, способным создать основу для постижения социальных законов.

Основоположники функционализма смотрели на теоретическое развитие социологической мысли прошлого, производя своеобразную селекцию идей, которые, как им казалось, готовили почву для возникновения и торжества функционализма. По Рэдклифф-Брауну, «три базовые категории новой научной ориентации – “процесс”, “структура” и “функция” – идут еще из работ Монтескье, Конта, Спенсера, Дюркгейма и, таким образом, принадлежат двухвековой научной традиции»[563]. Так, например, Монтескье, по мнению Рэдклифф-Брауна, «заложил основание сравнительной социологии»[564]; он же первым создал «теорию всеобщей социальной системы, на основании которой все черты социальной жизни объединяются в связное целое»[565]. Этнограф был склонен воспринимать многие выводы труда «О духе законов» как результаты применения структурно-функционального анализа. Так, «три принципа правления» – республика, монархия, деспотия, выделенные Монтескье, – это три типа социальной системы, в которых ведущими структурными принципами соответственно выступают «добродетель», «честь» и «страх»[566]. У Монтескье можно обнаружить и вывод о функциональном соответствии любого элемента общественной жизни ведущему «структурному принципу». В монархии, в частности, принцип «чести» «предписывает правила всему, что нам вменено в обязанность, и по произволу своей фантазии то расширяет, то сужает пределы наших обязанностей, где бы ни был их источник: в религии, в политике или в морали… Ничто в монархиях не предписывается так настоятельно религией, законами и честью, как повиновение воле государя; но эта честь в то же время подсказывает нам, что государь никогда не должен требовать от нас действия, несогласного с честью, так как это лишило бы нас способности служить ему»[567].

В создании своих теоретико-методологических концепций лидеры функционализма обращались и к Г. Спенсеру, причем Рэдклифф-Браун воспринимал идеи английского позитивиста, так сказать, в дюркгеймианской обработке, сосредоточивая внимание, прежде всего, на представлениях о строении общества как организма. Существует не лишенное оснований мнение, что и Рэдклифф-Браун, и Малиновский (более склонный к заблуждениям, но более плодовитый по части оригинальных идей) выдвинули определенное количество теорий о функционировании некоторых обычаев и институтов, но наиболее общие понятия этих теорий были разработаны и введены в научный мир Г. Спенсером еще до того, как основоположники функционализма родились на свет[568]. Множество категорий – «структура», «функция», «социальный организм», «система» – и такие разделы науки об обществе, как «социальная морфология»» и «социальная физиология», вошли в доктрину Рэдклифф-Брауна в малоизмененной спенсеровской трактовке, о чем не раз говорил и сам исследователь[569].

Что касается Малиновского, то наряду с принятием категориального аппарата Спенсера антрополог заимствовал у него и некоторые идеи о культуре, сам дух которых был глубоко чужд Дюркгейму, а вслед за ним и Рэдклифф-Брауну. Речь идет о пяти родах деятельности человека, которые, по мнению Спенсера, составляют основу функционирования общества: 1) деятельность, ведущая непосредственно к самосохранению; 2) деятельность, обеспечивающая удовлетворение жизненных потребностей и опосредованно влияющая на самосохранение; 3) деятельность по воспитанию и обучению потомства; 4) деятельность по поддержанию социальных и политических отношений; 5) досуг, удовлетворение своих вкусов и чувств[570]. Все учение Малиновского об «основных» и «производных потребностях», лежащих в основании культуры, прямо вытекает из этих положений Спенсера[571].

Элементы биопсихологического редукционизма, характерные для доктрины Спенсера, были доведены в культурологической концепции Малиновского до крайнего своего выражения не без влияния американского философа-прагматика У. Джеймса. Идея, которой Джеймс придавал статус общего закона, о том, что «ни одно умственное движение никогда не происходит без определенных причин, коренящихся в нашем теле»[572], стала отправной точкой в общетеоретическом обосновании Малиновским категории «функция». В отличие от Рэдклифф-Брауна, который следовал строго социологической дюркгеймианской трактовке этого поня тия, Малиновский положение Дюркгейма о том, что «функция социального факта всегда должна рассматриваться в его отношении к некоторой социальной цели»[573], превратил в своей общей теории культуры в следующий тезис: функция социального явления должна рассматриваться как удовлетворение им определенной биологической потребности человеческого организма.

Выборочное и достаточно тенденциозное отношение лидеров функционализма к философско-социологической традиции было вызвано не только и даже не столько их абстрактно-теоретическими интересами. Это отношение отчасти объяснялось спецификой наступившего этапа в развитии антропологии. Практика исследований поставила на повестку дня изучение конкретных народов, а не только эволюции человеческой культуры вообще. Это в свою очередь потребовало разработки методологических оснований для полевой работы и для интерпретации наблюдаемой «живой» культуры.

Отмеченные процессы были характерны не только для британской социальной антропологии. Они протекали и во французской этнологии, и в американской культурной антропологии, везде сопровождаясь критическими выпадами против эволюционизма. Во Франции Дюркгейм еще в 1893 г. в книге «О разделении общественного труда» вскрыл аналитические слабости эволюционного метода[574], не отказываясь, впрочем, от самой идеи эволюции. В 1896 г. в США Ф. Боас в статье «Об ограниченности сравнительного метода» объявил критический поход против умозрительного «однолинейного эволюционизма»[575], противопоставляя ему требование конкретных исследований и теоретических обобщений на базе индуктивного метода. Идейно-теоретическая конфронтация с эволюционизмом не могла не привести ученых к излишней поляризации мнений. Э. Г. Юдин писал о подобной научной ситуации: «…Рассмотренное в историко-методологической перспективе такое обособление (диахронии и синхронии. – А. Н.) было в каком-то смысле неизбежной издержкой на пути углубления методологического базиса научного познания, имеющего своим предметом развивающиеся объекты. Положительным результатом этого процесса явилось осознание существенных различий между механизмами функционирования и механизмами развития объекта»[576].

Вызревание отмеченной поляризации в британской социальной антропологии протекало на рубеже веков не только на общесоциологическом уровне, но и в решении конкретных исследовательских проблем. Функционализм как направление, принадлежащее не столько социологической, сколько этнологической традиции, имел определенные теоретические истоки и в этой сфере. Причем и здесь проявилась его тенденциозная избирательность. Все попытки изучения конкретных явлений путем исследования их происхождения и эволюции на основе изолированных фактов, поступивших из вторых рук, пренебрежительно относились функционалистами к псевдонаучным проблемам. Рэдклифф-Браун даже разработал принципы разделения проблематики на «научную» и «ненаучную». Разделение это было основано на положениях, высказанных Д. Стюартом еще в начале XIX в. «Небольшое количество изолированных фактов, – писал Стюарт, – очевидно, может быть собрано из случайных наблюдений путешественников, но ничего, что приблизило бы нас к правильному и связному познанию человеческого совершенствования (имеется в виду эволюция культуры. – А. Н.), таким путем не получишь. В своем стремлении к такому познанию мы вынуждены дополнять факты предположениями… В подобных исследованиях достоверные факты, которые доставляют нам путешественники, редко могут служить путеводными вехами для наших спекуляций; поэтому иногда наши заключения а priori могут подкреплять достоверность фактов, которые при строгом рассмотрении кажутся сомнительными или недостоверными»[577]. Такая процедура, весьма типичная для классиков эволюционизма, как справедливо отмечал Рэдклифф-Браун, была названа Д. Стюартом «теоретической, или предположительной историей». Исследования подобного рода Рэдклифф-Браун относил к философской, спекулятивной традиции в антропологии, противопоставляя ей научную (аналогичную естественным наукам) традицию, которая развивалась в этой дисциплине параллельно и вела, по его мнению, к функционализму. Критерием научности тех или иных проблем, исследуемых его предшественниками, служила не столько синхронная их направленность, сколько применение индуктивного метода в их решении.

Бэконовский культ индуктивного метода как единственно научного, собственно говоря, и привел лидеров функционализма к аисторизму и антиэволюционизму. Это объясняется тем, что на заре существования антропологии сравнительно-исторический метод понимался весьма упрощенно – классики эволюционизма в своих выводах о развитии того или иного общественного института использовали изолированные факты из жизни самых разных народов всех времен, нисколько не заботясь об отражении конкретно-исторических связей – заменяя их априорными дедуктивными причинно-следственными схемами.

Критикуя эволюционизм, функционалисты никогда не отрицали самого процесса эволюции[578]; они лишь скептически относились к возможности получить достоверный и системно связанный фактический материал, позволяющий делать обоснованные выводы об эволюции общества и культуры на протяжении истории человечества, особенно на самых ранних ее этапах. Надо отдать должное функционалистам – их недоверие было основано на верном утверждении, что все существовавшие в их время народы, даже самые примитивные из них, прошли одинаковый в хронологическом смысле исторический путь. Из этого утверждения делался вывод, что «дикарей» и «варваров» современности нельзя рассматривать как прямых предков «цивилизованных» народов, как это делали классики эволюционизма.

Однако справедливая во многом критика крайних точек зрения эволюционизма привела Малиновского и Рэдклифф-Брауна к другой крайности – они полностью вычеркнули из своей исследовательской программы проблемы исторического развития доклассовых обществ вместо того, чтобы разрабатывать методику исследования, соответствующую объективной природе общества, в котором процессы развития и функционирования находятся в неразрывной связи.

В творчестве ряда английских антропологов, которых обычно относят к эволюционистскому направлению, встречаются исследования, отмеченные попытками целостного отражения общественных институтов, анализа социальных функций отдельных явлений. Эти исследования привлекали пристальное внимание Малиновского и Рэдклифф-Брауна, определенным образом влияли на их конкретно-теоретические взгляды в изучении доклассовых обществ.

К такого рода исследованиям можно отнести работы У. Робертсона Смита, которые действительно представляли собой аномалию в обстановке господства тайлоровских идей в британской антропологии 70 – 80-х годов XIX в. В отличие от Тайлора, который рассматривал первобытную религию как результат деятельности мыслящего индивида («первобытного философа»), Робертсон Смит поставил вопрос об общественной природе религии и об общественных функциях религиозного ритуала. Эти его идеи Ма линовский в 1925 г. назвал «лейтмотивом современных исследований»[579], считая, что работы Робертсона Смита положили начало социологическому анализу первобытной религии. Необходимо все же признать, что идеи Робертсона Смита оказали влияние на трактовку функционалистами первобытной религии не прямо, а через труды Дж. Фрэзера и Э. Дюркгейма.

От Фрэзера Малиновский воспринял и некоторые общие представления о природе отдельных элементов духовной культуры первобытного общества, в частности, принципиальном отличии магии как индивидуально-психологического феномена от религии – явления чисто общественного[580].

Степень влияния идей Фрэзера на религиоведческую позицию Малиновского была значительной, хотя Малиновский не раз и в довольно резкой форме критиковал его мировоззрение. Это влияние осуществлялось не только через научные публикации. Малиновского и Фрэзера связывали, как это ни парадоксально, узы дружбы – Фрэзер с симпатией отнесся к молодому польскому аспиранту и писал ему письма на Тробрианы, давая дельные советы по изучению религии островитян[581]. Он же написал весьма похвальное предисловие к «Аргонавтам…»[582]. Дружеские контакты ученых не прерывались до самой смерти Фрэзера.

Рэдклифф-Браун, отмечая в трудах Фрэзера элементы структурно-функциональной логики[583], благодаря которой Фрэзер сделал определенный шаг от элементаризма к системности, воспринял ряд идей своего соотечественника через исследования Дюркгейма и членов его «социологической школы» (М. Мосса, А. Юбера, С. Бугле и др.). Эта школа интенсивно занималась исследованием проблем первобытной религии и в своей работе в значительной степени опиралась на труды Фрэзера. Теоретическая позиция Рэдклифф-Брауна в этом вопросе была последовательно дюркгеймианской, даже более последовательной, чем у непосредственных учеников французского социолога.

С выходом в свет в 1912 г. книги Дюркгейма «Элементарные формы религиозной жизни»[584] его учение о тождестве «священного» и «социального», о регулятивных и интегративных функциях религии, социологический подход к изучению религии стали фундаментом религиоведческой позиции Рэдклифф-Брауна. Показательно, что в 1913 г. он основательно переделал свою рукопись об андаманцах, внеся туда исправления в духе идей Дюркгейма. Вместе с тем Рэдклифф-Браун решительно отверг и даже публично критиковал эволюционистские представления главы французской социологической школы о тотемизме как самой первой стадии развития религии[585].

Одним из крупнейших основоположников теоретической социальной антропологии представители функционализма с почтением объявили Л. Г. Моргана[586]. Функционалисты, хотя и не все, восприняли из наследия Моргана лишь положения об изучении родовой организации, семьи и систем классификаторского родства. «То, что сейчас называют структуралистской теорией в исследовании родства и социальной организации, – писал в 1969 г. ученик Малиновского и Рэдклифф-Брауна М. Фортес, – можно найти в работах Моргана, причем не только в чисто историческом, но и в концептуальном смысле»[587]. Ударение на «концептуальной» стороне моргановского наследия сделано не зря, ибо его формально-логическая часть особенно привлекала функционалистов. Отвергая выводы Моргана о характере исторического развития систем родства и брака, они восприняли его типологию систем, введенные им понятия и саму исследовательскую проблематику, которая впервые в истории антропологии указала на важность изучения родственных отношений и предложила способы этого изучения.

Часть теоретических выводов Моргана, в том числе его трактовку соотношения рода и форм брака с системами родства Рэдклифф-Браун и его последователи «перевели» из диахронной плоскости, в которой их преимущественно рассматривал американский ученый, в синхронную. Таким образом, сторонники структурно-функционального анализа формировали свою проблематику в области изучения социальной организации доклассовых обществ. Влияние моргановского наследия в этой области научной деятельности функционалистов было весьма значительным и объяснялось следующими причинами. Во-первых, тем, что У. Риверс, человек, сыгравший важную роль в становлении Рэдклифф-Брауна и Малиновского как ученых, был сторонником и крупнейшим знатоком научного наследия Моргана. Во-вторых, в силу того, что труды Моргана были в значительной степени свободны от недостатков классического эволюционизма: эмпирический материал, на котором строил свои выводы ученый, был не грудой разрозненных случайных свидетельств, но системой фактов, отражающих целостную картину социальной организации того или иного народа. Морган собирал его, непосредственно контактируя со многими изучаемыми племенами, а также рассылая специальные анкеты во многие страны.

Проблема изучения классификаторских систем родства стала одной из ведущих в функционалистской социальной антропологии. Рэдклифф-Браун еще в годы учебы в Кембридже усвоил комплекс исследовательских задач в этой области. Задачи эти впервые были поставлены Морганом, а затем разработаны Риверсом. Они сводились к четырем сохранившим актуальность и в современной антропологии проблемам: 1) выделению категорий родственников по отношению к элементарной семье; 2) выявлению различных видов формализованных отношений между различными категориями родственников; 3) выявлению отношений между различными формами брака и системами терминов родства; 4) выявлению специфического взаимодействия различных типов объединения родственников (род, линидж, субклан и т. п.) с соответствующими разновидностями форм брака[588]. В решении этих проблем Риверс сделал определенный шаг в преодолении плоского эволюционизма.

Влияние идей Риверса Малиновский испытал в гораздо меньшей степени, чем Рэдклифф-Браун, хотя в годы обучения в ЛШЭПН слушал лекции и, в частности, специальный курс, посвященный теории и методике изучения систем родства и брака, который Риверс читал в 1911 г. В последующей своей деятельности Малиновский использовал лишь методы полевой работы Риверса, в особенности «генеалогический» и «биографический» методы сбора эмпирического материала.

В изучении собственно семейно-брачных отношений гораздо большее влияние на Малиновского оказал его научный руководитель Э. Вестермарк. Не принимая идей учителя о всеобщих стадиях эволюции человеческого брака, Малиновский на всю жизнь сохранил верность представлениям Вестермарка о природе семейно-брачных и родственных отношений в первобытном обществе. Анализ научных трудов Малиновского показывает, что многие функционалистские, т. е. «антиэволюционистские» его идеи вытекают из положений «эволюциониста» Вестермарка. В частности, из положения о том, что правила, регулирующие брачные от ношения (левират, сорорат, экзогамия), – это «не мертвые пережитки, но живые части социального организма, подверженные модификациям в соответствии с окружающими условиями»[589].

Функционалисты стали идейными преемниками своих учителей не только в области конкретно-научной проблематики и методов изучения доклассовых обществ, но и отчасти в области общей методологии и теории. Принципы структурно-функционального подхода «предписывали» избирательное отношение к конкретным исследованиям предшественников, учет отдельных их положений. Так, тезис об универсальной роли биологического фактора в семейно-брачных и родственных отношениях (одно из положений теории первобытного брака Вестермарка) сыграл не последнюю роль в том, что Малиновский, при создании своей общей теории культуры, все виды общественной деятельности попытался связать с «основными потребностями» биологии человеческого организма.

На облик общесоциологических концепций функционалистов существенное влияние оказали не только и не столько идеи предшественников, сколько конкретно-научная, собственно этнографическая деятельность лидеров нового направления. Опыт изучения Рэдклифф-Брауном систем родства австралийских аборигенов, например, сказался на формировании некоторых положений общесоциологической доктрины исследователя. В частности, взгляд на социальную жизнь коренных жителей Австралии как на твердо и однозначно регламентированную их системами родства, характерный для того времени, привел ученого к убеждению о жесткой структурированности общества как такового. Не случайно в трактовке Рэдклифф-Брауном категории «социальная структура» подчас явственно выступает тенденция отождествлять ее со структурой отношений родства. Конкретно-научная деятельность сказалась и на методе структурного анализа Рэдклифф-Брауна, при котором логическое ударение делается на диадных поведенческих моделях, являющихся необходимым элементом изучения систем терминов родства, изучения, неизбежно предполагающего ситуацию, в которой действуют два индивида – называющий («эго») и называемый.

Идейно-теоретический кризис в британской социальной антропологии первой четверти ХХ в. объективно содержал определенную тенденцию, направленную на его преодоление. Иными словами, многие общеметодологические и конкретно-научные положения функционалистов были подготовлены их предшественниками. Однако было бы ошибкой считать функционализм автоматическим следствием внутренней логики развития британской социальной антропологии, ибо, как уже отмечалось, она не существовала в вакууме, но испытывала мощное воздействие со стороны социально-политических, идеологических и других институтов общества.

Также неверно было бы считать функционализм лишь одним из элементов «буржуазной идеологии», пособником британского империализма, поскольку «в реальной практике современного общества взаимовлияние науки и идеологии есть взаимодействие двух специализированных, внутренне дифференцированных форм деятельности…»[590]. Это обстоятельство нужно учитывать, анализируя воздействие на мировоззрение британских социальных антропологов современных им идеологических течений.

Первая мировая война и последовавшие за ней революционные потрясения повлекли за собой серьезные изменения в общественном сознании – под впечатлением кровавой бойни в среде интеллигенции исчезала уверенность в том, что европейская цивилизация – венец социальной эволюции. Сами эти понятия – эволюция, прогрессивное развитие – стали восприниматься как наивные выдумки кабинетных ученых Викторианской эпохи. Деморализующая ситуация войны оказала мощное воздействие на мировоззрение британских антропологов. Риверс отрекся от идеи эволюции общества именно в годы войны, когда был призван в армию и работал в госпитале, занимаясь лечением психических заболеваний, вызванных ранениями черепа[591]. Для Малиновского и Рэдклифф-Брауна деморализация и скептицизм наступившего в ходе и после войны кризиса послужили своеобразным «силовым полем», которое придало их антиэволюционистским идеям крайние формы.

Функционалисты не ставили перед своей наукой только чисто познавательные задачи. Они выдвигали и другие требования, всецело разделяя, в частности, центральный пункт контовского наукоучения: «Вселенная должна изучаться не ради нее самой, но ради человека, или, скорее, ради человечества… Ибо наши реальные умозрения могут быть поистине удовлетворительными, лишь поскольку они субъективны, а не чисто объективны, т. е. когда они ограничиваются исканием во внешнем порядке законов, которые более или менее непосредственно, действительно влияют на наши судьбы»[592]. Сциентистский пафос позитивизма, убежденность в том, что наука должна стать той силой, которая в состоянии предложить истинные принципы социального устройства, был в высшей степени свойствен и Рэдклифф-Брауну, и в особенности Малиновскому. Позитивный характер своей науки они видели в полезности ее для колониальной практики (управления, торговли, здравоохранения и просвещения) на многочисленных подвластных Великобритании территориях.

Надо сказать, что ориентация на такого рода полезность была, как и многое другое, отнюдь не нововведением функционализма. Задолго до Малиновского и Рэдклифф-Брауна мысль о необходимости сотрудничества этнографов и колониальной администрации высказывалась и представителями науки, и политическими деятелями. Так, еще в 1856 г. в одной из статей журнала Британского этнологического общества говорилось: «Этнология в настоящее время признается… как наука, имеющая большое практическое значение, особенно в нашей стране, где многочисленные колонии и интенсивная торговля приводят ее в соприкосновение с огромным количеством человеческих обществ, отличающихся по физическим и моральным качествам как друг от друга, так и от нас»[593]. В 1904 г. Р. Темпл, крупный колониальный чиновник и специалист по этнографии Индии, выступая в Кембриджском университете, указал на необходимость этнографического образования для всех, кто работает в колониях[594]. А. Хэддон не раз подчеркивал «практическую ценность» этнографических исследований, приводя при этом примеры «высокой цены», которую платили англичане за незнание природы туземных институтов и обычаев в Индии, Африке и Океании[595].

Подобные выступления, порожденные объективными условиями времени, были показателем определенной идеологической атмосферы. Идеология колониализма пустила столь глубокие корни в сознании большинства англичан, что от нее не были свободны даже представители социальных низов британского общества. Весьма показательный пример приводит известный индийский публицист Н. Чаудхури: один индиец, посетивший Лондон, в центре города почистил свою обувь. Чистильщик, сделав свое дело, поинтересовался: «Вы из какой страны, сэр?». И, узнав, что его клиент из Индии, спросил: «Ну, а что Вы скажете о нашем управлении там?». Такое отождествление чистильщиком себя с английским господством в Индии достаточно показательно[596].

Лучше всего, пожалуй, общественное отношение к колониальному вопросу в Англии рубежа веков выразил Р. Киплинг. В его творчестве можно обнаружить характерный для массового сознания той эпохи образ коренного жителя колоний – «упрямого дикаря», «полуребенка». В известном стихотворении Р. Киплинга «Бремя белых» представлен романтизированный вариант социальной установки на «строительство империи», которое понималось как удел англичан нести «дикарям» культуру, избавляя их тем самым от зол, которые они сами себе причиняют из-за темноты и невежества[597]. Без преувеличения можно сказать, что для большинства молодых британских антропологов, входивших в науку в первой четверти века, идеал «строителя империи», несущего «бремя белого человека» и выполняющего долг «сильной расы» по отношению к «слабым дикарям», был очевидным и незыблемым.

Таким образом, предпосылок для активного сотрудничества антропологов с колониальной администрацией было более чем достаточно. Однако, как это ни странно, вплоть до 20-х годов ХХ в. сотрудничество практически отсутствовало, несмотря на то, что помимо общих пожеланий делались конкретные попытки придать ему организационные основания. В 1909 г., например, депутация колониальных чиновников, членов парламента и ученых обратилась к премьер-министру с просьбой выделить 500 фт. ст. в год на организацию учебного центра по этнографии для подготовки служащих колониальной администрации и торговых фирм. В этой просьбе было отказано[598]. Надо сказать, что основная масса чиновников, непосредственно имеющих дело с коренным населением колонии, весьма скептически относилась к призывам своего начальства изучать антропологию. В 1910 г. видный деятель имперского колониального ведомства, Г. Ризли, обратился в Винчестере с пространной речью к большой группе юношей, готовившихся к работе в Индии. Он призывал «парней» изучать антропологию, однако, по свидетельству А. Купера, никто из них не подумал сделать это[599]. Такое отношение колониальных чиновников к антропологии отчасти можно объяснить тем, что эта наука в то время располагала лишь трудами, в которых на основе фактов отрывочных и не всегда достоверных рассказывалось о первобытности вообще. Для практической деятельности администратора, учителя, врача или торговца, работавших, к примеру, в Нигерии, такие труды ничего дать не могли.

Подробные описания конкретных народов, входивших в колониальную империю, в то время были редки; их составляли, как правило, не специалисты-этнографы, а те же колониальные чиновники, миссионеры и другие «практические» деятели. Новички, приехав в ту или иную колонию на работу, встречали там своих предшественников, знавших «подведомственные» народы по личным контактам. Знания о населении колоний накапливались и передавались по служебной традиции. Эти знания представляли собой гораздо большую практическую ценность для колониальной администрации, чем собирательные и отвлеченные труды классиков эволюционизма. Если и можно говорить о связях британской антропологии как особой научной дисциплины с колониальной практикой на рубеже веков, то эта связь в плане информации скорее была обратной – от колониальной практики к антропологии.

В 20-е годы ХХ в. ситуация резко изменилась. Фундаментальной причиной изменения стал кризис британского колониализма, наступивший после Первой мировой войны. Народы британских колоний пробудились от многолетнего оцепенения и все решительнее стали заявлять о своих правах. В этой обстановке удерживать колонии в повиновении методом прямого управления делалось все труднее. Потребовалась более гибкая тактика лавирования между интересами различных социальных слоев угнетенных народов. Руководители колониальной политики Великобритании всерьез задумались о принципах «косвенного управления» колониями, при котором посредниками между английскими властями и народными массами выступали бы традиционные институты вождей, судопроизводства, налогообложения, социального регулирования и т. п. Разработка этих принципов в каждой из многочисленных колоний настоятельно потребовала точной и всеобъемлющей информации о механизме функционирования конкретных традиционных обществ, о роли их основных институтов. Такая информация, в свою очередь, нуждалась не только в учете и практическом применении, но и в теоретическом обобщении, которое позволили бы разработать новое законодательство отдельных колоний, включив в него элементы обычного права, а также составить должностные инструкции, регулирующие экономическую политику, систему налогообложения, просвещение и т. п. Решить перечисленные проблемы должны были люди, обладающие определенными личными качествами и специальной подготовкой.

Без преувеличения можно сказать, что социально-политическая потребность в новых знаниях и новых людях явилась главным фактором, обусловившим существование функционализма в тех его масштабах и качественных характеристиках, которыми он известен в истории британской антропологии. Эта же потребность подготовила «звездный час» в судьбах Рэдклифф-Брауна и Малиновского, подняла их из неизвестности и выдвинула в первые ряды науки. Не случайно после шестилетнего научного бездействия мало кому известный преподаватель английского языка Альфред Браун вдруг возглавил в 1920 г. Школу африканских исследований Кейптаунского университета, и первое, что предпринял в новом качестве, – это организовал курсы антропологической подготовки колониальных администраторов, где сам стал вести несколько специальных предметов по социальной структуре африканских народов[600].

Не случайно Малиновский, еще не до конца натурализованный поляк, имевший немного шансов на продвижение в чопорной обстановке британского университета, быстро занял один из ведущих постов в ЛШЭПН, получив первую в истории этого учебного заведения кафедру социальной антропологии. Его знаменитый семинар с самого начала стал центром подготовки специалистов для практической работы в колониях[601]. Помимо этого Малиновский вел занятия в «Летней школе управления колониями»[602].

Внимание к Малиновскому и Рэдклифф-Брауну со стороны университетского начальства объяснялось интересом более высоких политических сфер к характеру проводимых исследований. Интерес этот был вызван не только новым стилем полевой работы и ориентированными на современность теоретическими выводами, но и вполне определенными указаниями на практическое значение их исследований. Лидеры функционализма вполне сознательно пропагандировали свои теоретические взгляды как единственно возможное научное основание для социально-политической деятельности колониальной администрации, как предпосылку «социальной инженерии»[603].

Такая позиция нуждается в подробном рассмотрении, ибо у Малиновского и Рэдклифф-Брауна были и особые причины подчеркивать полезность своих теоретических установок для колониальной практики и, прежде всего, стремление придать новому направлению не только академическое, но и общественное значение, обеспечив ему тем самым в университетской науке «место под солнцем». Это было делом непростым, поскольку новые идеи противоречили многому в академических традициях, в частности уже сложившемуся стилю исторических исследований. Фрэзер, категорически отвергавший любую возможность использования своей науки в решении злободневных проблем современного мира, выступая в 1908 г. перед студентами Ливерпульского университета, сказал: «Если вы желаете расшатывать устои нашего общества, вы не должны рассчитывать, что ваш профессор социальной антропологии будет направлять и стимулировать вас в этом деле. Он не провидец, чтобы предвидеть, и не пророк, чтобы предсказывать царствие небесное на земле; не шарлатан с рецептами устранения любого зла, он не рыцарь Красного Креста, чтобы возглавлять крестовый поход против несчастий и нужды, против болезней и смерти, против всех ужасных призраков, которые ополчились на бедное человечество. Другим, более возвышенным, обладающим более благородными натурами, оставляет он дело этой Священной войны. Он же только исследователь, исследователь прошлого, который, пожалуй, может рассказать вам немного о том, что было, но не может, да и не отважится никогда сказать о том, что должно быть…»[604].

Включение в программу функционализма вопросов, связанных с анализом современной колониальной ситуации, было продиктовано и научно-организационными потребностями зарождающегося направления. Во-первых, осуществление полевых исследований было немыслимо без контактов с колониальной администрацией, от которой зависело разрешение или запрещение экспедиционной работы, не говоря уже о чисто техническом содействии в сложных условиях тропической зоны. Во-вторых, на экспедиции, а затем и на публикацию объемного полевого материала требовались денежные средства, которые не могли постоянно обеспечиваться скудными университетскими фондами. От решения перечисленных научно-организационных проблем зависело само существование функционализма.

Пропаганда полезности для колониальной практики новой ориентации не прошла даром – высокопоставленные чиновники прислушались к ней. В результате появилась материальная возможность воплотить, хотя и не без труда, общие установки Малиновского и Рэдклифф-Брауна в научно-исследовательскую деятельность нового типа и провести серию изысканий по относительно единой программе. В университетах стран стали возникать новые кафедры, в колониях и доминионах учреждались исследовательские институты, изначально ориентированные на новый исследовательский подход.

Гл. 2. Методология структурно-функционального подхода

2.1. Уровни методологии структурно-функционального подхода

Вычленение методологического аспекта в структурно-функциональном подходе представляет собой особую науковедческую задачу. При всех различиях научного мышления Малиновского и Рэдклифф-Брауна теоретические концепции каждого из них предстают перед нами в виде двух специфических типов. Первый тип, наиболее отчетливо представленный в трудах «Научная теория культуры» Малиновского и «Естественная наука об обществе» Рэдклифф-Брауна – это общесоциологические концепции, отражающие теоретические представления британских ученых о природе общества, об универсальных особенностях его как объекта исследования. Второй тип – это системы теоретических суждений о конкретных обществах, выступающие в виде теорий отдельных институтов первобытности.

Первый тип содержит абстрактно-теоретические положения, второй – те же положения, но насыщенные конкретным содержанием. Оба типа теорий, безусловно, подлежат анализу и критике с онтологических позиций, т. е. с позиций соответствия теоретических положений природе объективной реальности, которую они отражают. Однако в случае с общесоциологическими концепциями только содержательный анализ не вскрывает основной, на наш взгляд, функции этих концепций в познавательном процессе – их методологической функции. В этом качестве общие теории Малиновского и Рэдклифф-Брауна могут рассматриваться как своеобразные аналитические модели объекта изучения, содержащие обоснование категорий и понятий (логический инструментарий исследования). Все это в совокупности задает методологическую стратегию исследовательской деятельности, ориентирует ее на определенные свойства и качества объекта, указывает пути и дает логические средства познания.

Для нас методологический аспект общих теорий функционалистов является главным, но это вовсе не означает полного отказа от теоретико-содержательной их критики. Такая критика необходима, поскольку степень онтологической адекватности общих теоретических положений (фундаментальные категории и понятия) прямо связана со степенью их методологической эффективности.

Анализ и оценка функционалистских теорий второго типа (конкретных, предметно-содержательных) должны строится на несколько иных принципах. Рассмотренные в контексте логики познавательного процесса, эти теории выступают как конечный его результат, т. е. результат применения методологии в интерпретации конкретных фактов. Их оценка должна базироваться на принципе соответствия теоретических выводов фактам объективной реальности. Степень этого соответствия, демонстрируя обоснованность конкретных теорий, указывает и на степень эффективности функционалистской методологии, причем эффективности не отвлеченно-логической, а действительной, проявившейся в практике научного исследования.

Методология функционализма, однако, не сводится только к эвристической (поисковой) и инструментальной функции его общесоциологических теорий. Малиновский и Рэдклифф-Браун в своих трудах уделяли внимание и специальным положениям о целях и принципах построения, способах и средствах научного исследования, которые определенным образом связаны с общетеоретическими постулатами и составляют специфическое учение о методе исследования, т. е. методологию функционализма.

Методология функционализма рассматривается нами как явление, имеющее три уровня – философский, конкретно-научный и эмпирический (поскольку в данном исследовании мы имеет дело только с конкретной научной дисциплиной, общенаучный уровень методологии не попал в поле зрения автора, хотя при более широком освещении предмета выделить этот уровень необходимо).

Вычленение трех уровней методологии требует обоснования. Стержнем всей научной деятельности функционалистов было изучение институтов и структур доклассовых обществ, входивших в Британскую колониальную империю (эта сфера объективно составляла то, что можно назвать differencia specifica британской социальной антропологии как научной дисциплины).

Деятельность эта, однако, не могла быть свободной от философии. Широковещательные заявления лидеров функционализма о принципиальной несовместимости их «экспериментальной», «подлинной» науки и «умозрительной», «спекулятивной» философии были голыми декларациями. Исповедуя определенный кодекс позитивистских философских принципов, лидеры функционализма сами мало что к нему добавили, и потому творцами какой бы то ни было оригинальной философской системы их назвать нельзя. Тем не менее философско-мировоззренческие положения позитивизма нельзя считать лишь чем-то просто «присоединенным» к конкретной исследовательской деятельности представителей нового научного направления. Вне всякого сомнения, эти положения, выступая мировоззренческим фундаментом исследовательской деятельности, были определенным образом интерпретированы и приспособлены к задачам, стоящим перед социальной антропологией. В конечном счете, элементы философии позитивизма и ряда других направлений в творчестве Малиновского и Рэдклифф-Брауна образовали специфические системы воззрений. Причем эти системы не воспринимались лидерами функционализма как философия или как какой-то философский уровень их методологии, но объективно они были таковыми.

Философско-мировоззренческие положения Малиновского и Рэдклифф-Брауна мы выделяем в особый уровень методологии по двум основным причинам. Во-первых, они выполняли специфическую функцию в научно-познавательном процессе, а именно определяли общую стратегию исследовательской деятельности. Этот уровень методологии давал мировоззренческую интерпретацию целей науки и ее результатов – с позиций функционалистских представлений об определенной картине мира. Во-вторых, философско-мировоззренческие установки функционализма подлежат особым приемам критики и оценки. В отличие от других уровней, основными критериями здесь должны выступать истинность или ложность этих установок, степень соответствия базовых категорий («общество», «культура», «общественный закон» и т. п.) объективной реальности, обоснованность или необоснованность общих претензий функционализма.

Конкретно-научный уровень методологии функционализма в настоящей главе рассматривается как совокупность методов и принципов исследования, а также исследовательских процедур, выполняющих инструментальную функцию в процессе познания (т. е. функцию непосредственного анализа фактов, отличную от мировоззренческой функции). Исходя из этого, основным критерием оценки составляющих этот уровень элементов должна выступать степень их познавательной эффективности. Причем степень эффективности методов структурно-функционального анализа должна определяться не только теми возможностями, которые заложены в их логике. Она определяется в значительной мере и характером философско-мировоззренческого фундамента функционализма, но не сводится к нему. При этом необходимо подчеркнуть, что философские положения отнюдь не предопределяют автоматически судьбу применения в конкретном исследовании того или иного метода или эвристического принципа. Творческий характер процесса познания выражается в противоречивом единстве исходных мировоззренческих постулатов и приемов познания, тесно связанных с познаваемой реальностью и во многом определяемых именно этой реальностью. Конечный итог познавательного процесса (факты науки, выраженные в социальной теории либо в описании) – это всегда более или менее успешное разрешение указанного противоречия. В этом проявляется, с одной стороны, иерархическая соподчиненность философского и конкретно-научного уровней функционалистской методологии, а с другой – специфичность и относительная самостоятельность каждого из них.

Соподчиненность уровней методологии проявляется при эмпирических (полевых) исследованиях, в которых сама направленность внимания наблюдателя-этнографа определяется в значительной степени и его общим мировоззрением и конкретными задачами науки. Это обстоятельство всегда должно учитываться, но специфическим критерием оценки эмпирического уровня методологии функционализма является степень соответствия стиля ведения полевой работы, приемов наблюдения и сбора информации объективному характеру изучаемых обществ и конкретным проблемам, стоящим перед исследователем. При оценке этого уровня всегда необходимо учитывать и такие особенности, как личные качества наблюдателя, его способность к контакту с изучаемым населением, умение проникать в наиболее существенные сферы его жизнедеятельности.

Многоуровневый подход к анализу методологии функционализма дает возможность вскрыть объективно противоречивую природу научно-познавательной деятельности сторонников этого направления. Он позволяет дать комплексную оценку функционализма во всем многообразии его проявлений. Это важно хотя бы потому, что в литературе обнаруживается парадоксальная раздвоенность мнений об этом научном направлении. Отечественные специалисты по философии науки и теоретической социологии, занимающиеся критикой преимущественно общетеоретических постулатов функционализма, единодушно и нередко справедливо указывают на слабость его мировоззренческих оснований[605].

А специалисты по этнологии и истории первобытного общества нередко отмечают бесспорные достижения английских исследователей в изучении отдельных проблем первобытности[606].

Такая противоречивость в суждениях об одном и том же научном направлении требует специального внимания, поскольку может привести к неоправданной абсолютизации оценки одного из уровней функционализма. П. Н. Федосеев по этому поводу писал: «На фоне успешного применения методов структурного анализа в определенного рода исследованиях возникла тенденция абсолютизировать эти методы, трактовать структурно-функциональный анализ социальных систем как единственно научный метод»[607]. Разумеется, такая абсолютизация может являться, скорее всего, следствием некритического отношения исследователей функционализма к декларациям Малиновского и Рэдклифф-Брауна о грандиозных возможностях предложенных ими методов. Эти декларации, многократно озвученные ими на начальном этапе утверждения в академической среде нового направления, были отчасти выражением их искренней убежденности, но это был и риторический прием, имеющий целью «завоевание места под солнцем». Во всяком случае, эта проблема требует специального изучения.

2.2. Общетеоретические концепции культуры и общества Б. Малиновского и А. Р. Рэдклифф-Брауна

2.2.1. Теория культуры Малиновского

В наиболее полном и последовательном ее выражении теория культуры Б. Малиновского содержится в его книге «Научная теория культуры», посмертном издании рукописей и набросков исследователя[608].

Объектом изучения социальной антропологии Малиновский считал культуру[609]. В одной из своих публикаций он определил категорию «культура» как совокупность таких явлений, как «унасле дованные (от прошлых поколений. – А. Н.) материальные предметы, технологические процессы, идеи, привычки и ценности»[610]. Подобное определение культуры в британской социальной антропологии впервые было дано еще Э. Тайлором: «Культура, или цивилизация, в широком этнографическом смысле слагается в своем целом из знания, верований, искусства, нравственности, законов, обычаев и некоторых других способностей и привычек, усвоенных человеком как членом общества»[611], – и с тех пор стало традиционным в этой научной дисциплине.

Однако, в отличие от Тайлора, рассматривавшего культуру как механическую совокупность самых разных проявлений человеческой деятельности, Малиновский всегда подчеркивал, что это явление представляет собой «интегрированное целое», каждый элемент которого связан с остальными и не может быть понят без рассмотрения этой взаимосвязи[612]. Неразрывная целостность культуры в концепции Малиновского выступает наряду с природной средой как вторичная среда[613], как «всеобщая инструментальная реальность», некий «посредник, при помощи которого человек достигает своих целей»[614].

Свою главную задачу при создании общей теории культуры Малиновский видел в ответе на следующие вопросы: как поддерживается интегральная целостность культуры, каковы цели и потребности, удовлетворению которых служит аппарат культуры, и каков механизм процесса удовлетворения этих потребностей? Решая перечисленные проблемы, Малиновский отталкивался от положения, которое доминировало в его научном мировоззрении: «…Теория культуры должна базироваться на биологическом факте»[615], т. е. на факте биологической природы человеческого организма. Ученый утверждает: «…Физиология трансформируется в знания, верования и социальные связи»[616], служит тем фактором, который определяет интегральную целостность культуры как явления, порождаемого потребностями человеческого организма.

Такая исходная установка делает «теорию потребностей» главной в культурологической концепции Малиновского. Согласно этой теории, в основании культуры лежат разного рода потребности, из которых определяющими являются так называемые «основные». По мысли ученого, они представляют собой «условия окружающей среды и биологии организма, которые должны быть поддержаны для выживания индивида и группы»[617]. «Основные потребности» – к ним Малиновский относит обмен веществ, воспроизводство, телесный комфорт, безопасность, движение, рост, здоровье – имеют в каждой культуре свои «культурные соответствия» – снабжение, родство, кров, защиту, деятельность, тренировку, гигиену[618], с помощью которых эти потребности можно удовлетворить.

Нетрудно заметить, что биологические потребности, о которых говорит Малиновский, и их удовлетворение свойственны не только человеку, но и животным. Как бы усиливая возможное недоумение оппонентов, исследователь прямо подчеркивает: «…артефакты, нормы и ценности уже существуют в докультурном поведении человекоподобных обезьян и представителей пресловутого “недостающего звена”»[619]. Таким образом, Малиновский, с одной стороны, свел на нет качественную специфику человеческой культуры, низведя ее к биологии, а с другой стороны, сделал то же самое, наделив животных специфическими атрибутами человеческого общества.

Малиновский не мог, однако, игнорировать очевидные различия между «культурным» и «докультурным» поведением и в своей концепции называет культуру «новым уровнем жизни (по сравнению с биологическим уровнем. – А. Н.), который зависит от культурного развития конкретного общества, эффективности его производства и от природного окружения», т. е. факторов, обусловливающих появление «новых потребностей и воздействие на человеческое поведение новых императивов и детерминант»[620]. Эти «новые потребности» и «новые императивы» Малиновский называет «культурными» или «производными».

Из трудов Малиновского совершенно неясно, как происходит трансформация биологических потребностей в «культурные императивы». Есть все основания полагать, что последние выражаются в его концепции в качестве атрибутов культуры, как особой реальности, находящейся вне индивидов и навязывающей им в императивной форме нормы поведения во всех видах культурной деятельности, а также цели этой деятельности.

Большое значение в культурологической концепции Малиновского имеет категория «функция», тесно связанная с категорией «потребность». «Функция, – пишет он, – …может быть определена как удовлетворение органического побуждения соответствующим актом»[621]. Функция любого явления культуры, по Малиновскому, – это процесс удовлетворения этим явлением какой-либо из «основных» или «производных» человеческих потребностей[622].

Составной частью общей концепции культуры Малиновского является теория института. Если культура – это «интегральное целое, состоящее из частично автономных, частично координированных институтов»[623], то институт, по Малиновскому, есть «конкретный изолят организованного поведения, или организованная система целенаправленных деятельностей»[624].

Именно институт, считает исследователь, является тем механизмом, который обслуживает удовлетворение основных и производных потребностей «своих участников и всего общества в целом и, таким образом, исполняет свою функцию»[625].

Как это происходит, видно из следующей универсальной схемы строения института[626]:

Настоящая схема, по мысли ученого, отражает функционирование любого общественного института следующим образом: «основные потребности» в своей производной форме, в виде «культурных императивов», воплощены в «хартии» института. «Хартия» является набором ценностей, общих для всех членов («персонал») института. Стремление к достижению этих ценностей – «интерес» или «потребность» – является тем, ради чего индивиды организу ются в институт»[627]. «Хартия» института определяет «нормы», т. е. правила поведения (а также формы организации «персонала», технологические требования, мораль и т. д.), которые в императивной форме предлагаются всем членам института. Члены института реализуют эти нормы с помощью «материальных приспособлений» в том или ином виде деятельности. Вся эта цепочка взаимосвязи заканчивается достижением цели института – исполнением его функции, которую в данном случае Малиновский определяет как «интегрированный результат организованных деятельностей»[628].

Трактовка Малиновским процесса институционального удовлетворения человеческих потребностей свидетельствует о беспомощной двойственности культурологической позиции антрополога. Ему не удалось логически обосновать связь двух видов реальности, с которой он имел дело, – индивидов с их потребностями и культуры. В создавшейся дихотомии Малиновский отдает логическое предпочтение индивиду как биопсихическому существу. Предпочтение это выражается, во-первых, в тезисе о примате биологических потребностей в формировании всего «аппарата культуры», в том числе и институтов, и, во-вторых, в трактовке процесса функционирования института. Так, «персонал» – не столько человеческий коллектив, сколько сумма индивидов, объединенных лишь общностью биологических потребностей; «хартия» – лишь трансформация биологических побуждений в ценности и нормы; императивное воздействие этих норм – таинственный и никак не объясненный Малиновским процесс воздействия особой реальности на индивидуальную психику, возвращение первичного психического импульса (побуждения) в «окультуренном» виде обратно к индивиду. Конечный итог функционирования института – деятельность, имеющая целью удовлетворение неких потребностей, – это не общественная деятельность, а сумма индивидуальных поведенческих актов.

Таким образом, культура как объект изучения в трактовке Малиновского предстает в виде отчужденной биопсихической природы индивида, а культурная деятельность выглядит простой суммой индивидуальных поведенческих актов.

2.2.2. Теория общества А. Р. Рэдклифф-Брауна

Теория общества А. Р. Рэдклифф-Брауна и его представления о природе изучаемого социальной антропологией объекта претер пели известную эволюцию. В начале своей научной деятельности таким объектом он считал культуру, разделяя традиционное для британской социальной антропологии рубежа веков представление о ее природе. Однако уже к 30-м годам его отношение к категории «культура» значительно изменилось. В 1937 г. на семинаре в Чикагском университете Рэдклифф-Браун заявил, что культура не может быть самостоятельным объектом изучения, так как не является какой-то особой феноменальной реальностью, но представляет собой лишь одну из характеристик общества[629].

Наиболее полно теория общества Рэдклифф-Брауна изложена в его труде «Естественная наука об обществе». Главным мировоззренческим постулатом, от которого отталкивался Рэдклифф-Браун при создании этой теории, было утверждение, что все виды объективной реальности представляют собой различные классы естественных систем. Такими системами являются, например, атом, молекула, агрегаты космических тел, биологические организмы, общества людей и т. д.[630].

Рэдклифф-Браун утверждал, что «каждая система может быть концептуально изолирована от любой другой и от всех систем во Вселенной (…)… не существует перехода от одной системы к другой, от системы, с которой имеет дело одна наука, к системе, с которой имеет дело другая»[631]. С этой позиции Рэдклифф-Браун выступил против широко распространенной в социальной науке Запада редукционистской тенденции, сводящей природу общества либо к индивидуальному сознанию, либо к биологии человеческого организма. Он присоединился к точке зрения Э. Дюркгейма на общество как особую реальность, не сводимую к индивидам, ее составляющим[632].

Отталкиваясь от общей логической посылки, что любая система определяется «(1) единицами, ее составляющими, и (2) отношениями между ними», Рэдклифф-Браун так определил социальную систему: «Ее единицами являются человеческие существа как совокупности поведенческих явлений, а отношения между ними – это социальные отношения»[633]. В другом определении социальной системы Рэдклифф-Браун выделил в ней следующие составные части: «(1) социальную структуру; (2) общую совокупность социальных обычаев; (3) специфические образы мыслей и чувств, о которых мы можем заключить (из поведения или речи), что они связаны с социальными обычаями»[634]. Социальная структура как часть социальной системы, по Рэдклифф-Брауну, «состоит из общей суммы всех социальных отношений всех индивидов в данный момент времени»[635].

Чтобы понять сущность этой категории, надо разобраться, что же понимал Рэдклифф-Браун под «социальными отношениями». Он выделял два типа отношений – отношения подобия и отношения взаимодействия. Отношения подобия – это отношения сходства деятельности и результатов деятельности людей, никак не связанных между собой непосредственно. В таких отношениях находятся, например, два андаманца, никогда не видевшие друг друга, но изготовляющие одинаковые по форме луки. Этот тип отношений определяется принадлежностью людей к одной культуре. Другой тип – тип «реального взаимодействия» между двумя конкретными индивидами, причем не любого взаимодействия, а постоянно повторяющегося, составляющего инвариантное отношение, – создает социальную структуру[636]. Отношения этого типа суть «реальные вещи, части феноменальной реальности» – общества[637].

Что же, по Рэдклифф-Брауну, формирует отношения, создающие социальную структуру? По этому поводу он писал: «Два или более организма будут находиться в социальных отношениях, как только между ними будет достигнута согласованность интересов»[638].

Общность интересов, создающая социальные отношения и тем самым социальную структуру, находит свое воплощение в социальных обычаях. Реальность социального обычая, по Рэдклифф-Брауну, состоит в том, что множество людей признает его правилом, регулирующим их поведение, причем реальность эта заключена не в самом обычае, а в актах поведения, которые он регулирует и через которые становится доступным наблюдению, а также в признании этого поведения правильным либо неправильным[639].

Таким образом, социальный обычай, по Рэдклифф-Брауну, – это совокупность правил и норм поведения. Разрабатывая данное положение применительно к тому, что поведение людей различно в разных видах деятельности, Рэдклифф-Браун приходит к категории «институт», определяя ее как «установленные нормы поведения определенной формы социальной жизни»[640], например, семьи, клана, племени, государства и т. п. Таким образом, «социальная структура» выступает в качестве «аранжировки индивидов в институционально контролируемых и определяемых отношениях»[641].

Рэдклифф-Браун всегда подчеркивал принципиальное различие между реальными отношениями взаимодействия индивидов («социальная структура») и институтами, регулирующими эти отношения («структурная форма»). Если первая часть рассматриваемой дихотомии для него феноменальная реальность, то вторая часть – то, что придает реальности форму. С изучением «структурной формы» Рэдклифф-Браун связывает целый раздел социальной антропологии – «социальную морфологию»[642].

«Социальная морфология», в понимании Рэдклифф-Брауна, в конечном счете, имеет дело с изучением культуры, так как «культура» – это «термин, который обычно относится к определенной стандартизации поведения, внутреннего и внешнего в определенной группе человеческих существ, в определенном обществе»[643]. Иными словами, культура для него – это совокупность институтов, основное назначение которых – социальная коаптация, аранжировка индивидов в структурных отношениях. Рэдклифф-Браун считал, что ни «социальная структура, ни культура не могут изучаться в отрыве друг от друга»[644].

Если «социальная морфология» направлена на изучение статики социальных обычаев, то другой раздел социальной антропологии – «социальная физиология» – «имеет дело с функционированием и сохранением системы»[645], т. е. с теми процессами, при помощи которых социальная система сохраняет свой тип в постоянно изменяющихся условиях. Характер этих процессов отражен в трактовке Рэдклифф-Брауном категории «функция». Многочисленные определения, данные им этой категории, заставляют предполагать, что ученый воспринял ее не как строгое и однозначное логическое понятие, но как термин, обозначающий широкий диапазон отношений одного элемента социальной системы к другим и к системе в целом, с одной стороны, и не менее широкий диапазон отношений социальной системы к ее составным частям – с другой. Так, функцию социальной системы Рэдклифф-Браун видел в том, что она «снабжает индивидов средствами для достижения определенных целей. Но она также снаб жает индивидов этими целями»[646]. «Функция любого социального обычая (или любого верования, идеи или чувства, т. е. части социальной системы), – писал Рэдклифф-Браун, – заключается в том вкладе, какой этот обычай вносит в «правильное», или «существенное», действие социальной системы, частью которой является»[647]. Правильное, или существенное, действие социальной системы, по Рэдклифф-Брауну, заключается в двух ее функциях – в «обеспечении определенной адаптации к природному окружению и в обеспечении определенной интеграции, т. е. в объединении индивидов в упорядоченной аранжировке»[648].

Первое, что необходимо разобрать в общетеоретических представлениях функционалистов, – это их отношение к философскому антропологизму. Эта философская тенденция, суть которой в самых общих чертах заключается в сведении природы общества к природе человека как психобиологического существа с абстрактной и неизменной сущностью, определяла мировоззренческую основу британской социальной антропологии с момента ее возникновения и отразилась в самом названии этой науки. В крайнем своем проявлении, в форме биопсихического редукционизма, философский антропологизм характерен для общетеоретических воззрений Малиновского.

Что касается философско-антропологической ориентации Рэдклифф-Брауна, то по сравнению с грубым и наивным биологизмом Малиновского она предстает в более утонченном виде. Взгляды Рэдклифф-Брауна на сущность социальных явлений не были неизменными. В начале научной деятельности в мировоззрении исследователя определенное место занимал антропологизм в психологизаторском своем варианте. Так, например, в монографии об андаманцах Рэдклифф-Браун связывает обрядовую жизнь островитян с их инстинктивными наклонностями, более того, наклонности эти он трактует как своеобразную основу обряда. Обряд, по мысли ученого, «использует для целей сохранения социальных связей все инстинктивные наклонности человеческой природы, видоизменяя и комбинируя их соответственно со своими потребностями»[649].

Впоследствии Рэдклифф-Браун решительно отказался от этих взглядов и вслед за Дюркгеймом принял тезис о принципиальной несводимости общества к индивидам, его составляющим. На первый взгляд этот тезис кажется полным отказом от антропологиз ма, на самом же деле это не так. Рэдклифф-Браун отказался лишь от грубого редукционизма, и в этом его безусловная теоретическая заслуга, но философский антропологизм по-прежнему остался существенной чертой его научного мировоззрения, хотя и в несколько иной форме. Учение о социальной структуре Рэдклифф-Брауна покоится на тезисе о неизменной природе индивидов, рассматриваемых как некие социальные «атомы», единицы социальной структуры. Социальная структура, по его мнению, основывается на некоем абстрактном усредненном наборе «интересов», исходящих из абстрактной, усредненной природы человека. В неизменности этой природы он видит единообразие всех существующих конкретных социальных структур: «… универсальные черты всех обществ обязаны специфической природе человека, его силам и слабостям»[650]. При всем различии взглядов Малиновского и Рэдклифф-Брауна на сущность общества оба они увязывали это явление с неизменной природой человека.

К решению проблемы соотношения личности и общества Малиновский и Рэдклифф-Браун шли разными путями, однако на философско-мировоззренческом уровне оказались, в конце концов, в пределах одной позиции. Позиция Малиновского в вопросе о механизме взаимодействия личности и общества отличалась двойственностью. В одних случаях (чаще всего это бывало при интерпретации конкретного фактического материала) человеческие поступки он объяснял рационалистически, как результат индивидуальных побуждений и помыслов, но в своей общей теории культуры Малиновский был склонен трактовать поведение индивидов как результат императивных предписаний («культурные императивы»), исходящих из культуры как реальности особого рода, стоящей над индивидами и не сводимой к ним (культурный реализм). В мировоззрении Малиновского обе точки зрения существовали как две взаимопротиворечащие концепции, хотя логическое предпочтение он чаще всего отдавал индивидуальной мотивации социального действия. Рэдклифф-Браун, будучи одним из наиболее последовательных сторонников теории социологизма Дюркгейма, считал, что поступки индивида как единицы социальной структуры, полностью определяются обществом, которое выступает в виде реальности особого рода (социальный реализм).

Этот тезис в концепциях функционалистов вытекает из констатации справедливого факта, что каждый человек, появляясь на свет, застает общество с его обычаями и структурой уже существующим и в ходе своей жизни усваивает общественные нормы как бы в готовом виде. Эти нормы регулируют и определяют поступки человека. Однако Рэдклифф-Браун и Малиновский останавливаются на констатации этого факта. Эта позиция привела их к тому, что личности в их концепциях уделена пассивная роль исполнителя культурных и социальных императивов, а культура и общество выступают в виде некой персонифицированной квазиреальности, наделенной атрибутами бога.

Анализ общетеоретических представлений Малиновского и Рэдклифф-Брауна показывает, что, ставя вопрос о существенном в обществе и культуре, Рэдклифф-Браун сконцентрировал внимание на интегративной функции социальных явлений, а Малиновский – на удовлетворении биологических потребностей, отнеся все прочее к несущественному и производному. Так основоположники функционализма априорно сузили познавательные возможности своих методов.

2.3. Функционализм как методологическая программа

Понятия и категории научных систем Малиновского и Рэдклифф-Брауна, рассмотренные в предыдущем разделе с точки зрения содержащихся в них философско-онтологических представлений, обладают и иным качеством – качеством методологических установок. Отражая априорные их убеждения о сущности общества и культуры, эти понятия и принципы в то же время рассматривались ими как гипотетические модели, предназначенные служить средствами анализа фактического материала конкретных обществ. «В любой науке, – отмечал Рэдклифф-Браун, – мы используем определенное количество абстрактных принципов для того, чтобы наше мышление ими руководствовалось, и для того, чтобы формулировать гипотезы»[651]. Все категории своей концепции он считал основой для гипотез. Так, «идея функционального единства социальной системы является, конечно, гипотезой, но такой, которая, с точки зрения функционалиста, только тогда чего-либо стоит, когда поддается систематической проверке фактом»[652]. Понятие «функция», с его точки зрения, также является базой для «рабочей гипотезы, при помощи которой формируется определенное количество проблем для исследования»[653].

Малиновский, как бы сознавая слабую онтологическую обоснованность своей общей теории культуры, писал: «Мы видим, что, хотя на первый взгляд наши определения (института, функ ции. – А. Н.) могут показаться неясными, безжизненными и бесполезными, в действительности они являются сконденсированными формулами, содержащими общие предписания для организации перспектив полевых исследований… они должны служить для научно схематизированного и ориентированного наблюдения эмпирических фактов»[654]. Таким же образом он расценивал все положения своей теории культуры: «Каждый теоретический принцип должен быть всегда переводимым в методы наблюдения, и, наоборот, в наблюдении мы тщательно следуем линии концептуального анализа»[655].

Подобные высказывания свидетельствуют о логическом предпочтении, отдаваемом функционалистами методологической стороне своих концепций. Это видно и из того, что специфику социальной антропологии как научной дисциплины они видели не в особом объекте ее изучения, а в ее особых исследовательских задачах и методах[656]. Само понятие «теория» в трактовке Малиновского и Рэдклифф-Брауна наполнено методологическим содержанием, что видно из определения ими научной категории: «Теория состоит из набора аналитических понятий»[657]. Таким образом, есть все основания рассматривать функционалистские концепции не столько как предметно-содержательные теории, сколько как теории методологические.

Методологическая функция теоретических концепций Малиновского и Рэдклифф-Брауна не вытекает непосредственно из самих понятий и категорий, составляющих основу этих концепций. Данные понятия и категории были ориентированы на определенную систему научно-познавательной деятельности, и поэтому их методологическое значение определяется, прежде всего, конечной целью этой деятельности.

При всем различии позиций Малиновский и Рэдклифф-Браун были едины в том, что конечной целью научной деятельности в социальной антропологии считали открытие универсальных общечеловеческих законов[658]. Эта установка была воспринята функционалистами от своих предшественников и учителей – представителей эволюционистской социальной антропологии. В отличие от классиков эволюционизма, функционалисты утверждали, что универ сальные общественные законы проявляются не в историческом развитии – эта сфера объявлялась царством случайности[659], – а в функционировании социальных институтов и структур.

Рэдклифф-Браун полагал, что социальная антропология по своему методологическому статусу является такой же естественной наукой, как физика, химия и биология, и поэтому законы, которые она формирует, – естественные законы[660]. «Естественный закон, – по мысли ученого, – это констатация обобщения, имеющего высокую степень вероятности»[661]. Если мы ответим на вопрос: «Какие характеристики являются общими для всех человеческих обществ?» – то получим «серию естественных законов»[662], – писал Рэдклифф-Браун, – и тут же приводил пример подобных универсальных характеристик: «Каждое человеческое общество имеет систему морали»[663].

Процесс открытия универсального закона Рэдклифф-Браун представлял следующим образом: изучается какая-либо этническая группа (к примеру, банту), выявляются типичные черты культуры вначале одного подразделения этой группы – басуто, затем всех южных банту и так далее до тех пор, пока не будет получено «основательное описание общих характеристик культуры банту в целом». После этого производят сравнение обобщенного типа культуры банту с полученными таким же образом обобщенными типами культуры полинезийцев, североамериканских индейцев и т. д. и т. п. Путем сравнения достаточного количества различных типов вычленяют единые и, следовательно, наиболее общие для них признаки и, таким образом, приходят к формированию принципов или законов, являющихся универсальными в человеческом обществе[664]. Рэдклифф-Браун подменяет сущностное в явлении тем, что делает его похожим на другие или на все явления данного класса. Эта подмена прямо противоречит углублению познания и ведет к тощей, мало что говорящей абстракции. Стремление к констатации похожего, однотипного в функционировании и строении различных обществ в лучшем случае может привести к их формальной типологии.

Малиновский, говоря об универсальных законах (можно предположить, что такими законами он считал положения своей тео рии культуры), умалчивает о путях их открытия. Задача науки, по его мнению, заключается в эмпирическом изучении того, как проявляются «законы» в каждом конкретном обществе. Истина для него – это всего лишь инструмент познания, а не цель, к которой должно стремиться познание в процессе бесконечного углубления в природу изучаемого явления. Одной из главных причин неспособности функционалистов приблизиться к пониманию процесса открытия общественного закона был их аисторизм, ибо сущность закона можно обнаружить только в развитии общества.

2.4. Методы конкретно-научного анализа в функционализме

Проблема соотношения общеметодологического и конкретно-научного уровней познания давно и довольно остро стоит в науковедении и, по нашему мнению, далека еще от окончательного решения. Тем не менее мы рискнем предложить некоторые соображения на эту тему применительно к объекту нашего исследования, не претендуя на обобщающие выводы. В концепциях Малиновского и Рэдклифф-Брауна конкретно-научная методология не отделена от общеметодологических взглядов, но выделить конкретно-научный уровень методологии функционализма можно и нужно. Сделать это необходимо по двум причинам: во-первых, потому что Малиновский и Рэдклифф-Браун в своей работе прибегали к принципиально новым конкретно-научным процедурам анализа фактического материала; во-вторых, потому что эти процедуры требуют специального логико-методологического анализа, отличного от философских оценок мировоззрения функционалистов.

В конкретно-научной методологии можно выделить два ее основных аспекта: 1 – методологические принципы, ориентирующие на определенные качества и свойства изучаемого объекта; 2 – методы анализа, объяснения и описания фактов. Оба аспекта взаимосвязаны, более того, взаимопроникают друг в друга, но их рассмотрение по отдельности необходимо, так как они выполняют разные методологические функции. Если ориентирующие (эвристические) принципы служат средством абстрагирования от многочисленных эмпирических свойств и качеств, лежащих за пределами поставленной исследовательской задачи, и как бы готовят почву для анализа, объяснения и описания фактов, то методы являются совокупностью приемов и способов реализации этой процедуры.

Ориентирующие принципы структурно-функционального подхода воплощены в непосредственных указаниях Малиновского и Рэдклифф-Брауна о том, как нужно подходить к изучению общества и культуры, а также в понятиях и категориях концепций этих ученых. Если условно абстрагироваться от онтологической нагрузки функционалистских концепций, то в них можно выделить два основных методологических принципа, определяющих характер эвристических программ – системность и синхронность.

Системный подход в научной методологии на определенном этапе стал объектом пристального внимания как у нас в стране, так и за рубежом. Появилось множество, порой противоречивых, определений этого феномена, делаются попытки вычленить принцип системности в исследовательских подходах ученых и мыслителей прошлого. Сам по себе системный подход не является какой-то особой философией или общей методологией. «В отличие от философской методологии… системный подход и аналогичные ему методологические направления, даже с учетом их общенаучного характера, применимы не ко всякому научному познанию, а лишь к определенным типам научных задач, находящихся, так сказать, в юрисдикции соответствующего подхода»[665]. Признаками системности могут обладать самые разные методологические ориентации независимо от их мировоззренческих основ. При всем разнообразии конкретных проявлений, системный подход, по мнению В. П. Кузьмина, всегда базируется на следующих эвристических принципах: «Система есть некое множество взаимосвязанных элементов, образующих устойчивое единство, то есть целостность. …Целое – больше суммы входящих в него частей… Всякая система является в то же время частью другой, более широкой системы, а ее компоненты и подсистемы в свою очередь могут изучаться как самостоятельные системы»[666].

Анализ методологических позиций Малиновского и Рэдклифф-Брауна показывает, что позиции эти, в общем, соответствуют перечисленным принципам. Это дало основание многим исследователям научного творчества теоретиков функционализма квалифицировать их концепции как один из наиболее ранних вариантов системного подхода в западном обществоведении[667].

Системные идеи функционалистов, несомненно, открыли новые для британской социальной антропологии аналитические возможности. Однако оценка этих возможностей представляет собой довольно сложную задачу, главным образом, потому, что принцип системности в деятельности Малиновского и Рэдклифф-Брауна присутствует не в чистом виде, а отягчен их философско-мировоззренческими представлениями. Категории, в которых этот принцип выражен, не всегда являются эффективными проводниками системности. В довершение ко всему, исследователи нередко приходят к выводам, прямо отрицающим декларируемые ими системные принципы анализа общества.

Для успешного анализа системных идей функционалистов необходимо вначале исследовать логические возможности этих идей в чистом виде, а затем рассмотреть, в каком отношении они находятся к другим аспектам научного мировоззрения Малиновского и Рэдклифф-Брауна. Это позволит судить о реальных возможностях методологических средств их концепций.

Чтобы оценить значение структурно-функционального подхода в развитии британской социальной антропологии, следует учитывать тот характер методологических знаний этой науки, при котором начиналась самостоятельная научная деятельность Малиновского и Рэдклифф-Брауна. Характерной чертой эволюционистской социальной антропологии был элементаризм в изучении социальных явлений. Эта методологическая тенденция порождалась представлениями о полной зависимости свойств того или иного явления от его собственной внутренней природы. Примером такого подхода является трактовка Э. Тайлором фактов культуры как аналогов биологических видов, развитие которых определяется «внутривидовыми» факторами и «межвидовой» борьбой[668]. Несомненной заслугой структурно-функционального анализа является критика элементаризма, которому функционализм противопоставил требование рассматривать явления не сами по себе, а в контексте социальной системы. При таком подходе «предмет представляется не только обладающим многими свойствами, но и внутренне многокачественным, поскольку он воплощает в себе качества различных и разнородных систем действительного мира. Изменение многих свойств предмета оказывается зависимым не только от него самого, но и от тех материальных систем, элементом которых он является»[669].

Структурно-функциональный подход открыл для британской социальной антропологии целый пласт принципиально новых качеств социальной реальности, так называемых «функциональных» и «системных» качеств. В основе функциональных качеств лежит «принцип специализации или назначения»[670], когда инте рес представляет не столько внутренняя природа явления, сколько та роль, которую это явление играет в жизнедеятельности социального организма. Системные качества – это, по выражению В. П. Кузьмина, «…совокупные или интегральные качества… в конкретных социальных предметах и явлениях они могут быть структурно не материализованы… и присутствовать в них только как некий общий признак состояния системы или “пропорциональная часть целого”»[671].

В концепции Малиновского главный упор делался на анализ самых разнообразных функциональных качеств изучаемых явлений, в то время как системные качества как бы постулировались заранее и выражались, к примеру, в такой категории, как «интегральный императив». Под «интегральным императивом» понималось объединяющее воздействие на поведение людей, их социальную аранжировку таких явлений, как система религиозно-магических и прочих норм, содержащихся в «хартиях» институтов[672]. В отличие от Малиновского, у Рэдклифф-Брауна заранее постулировались качества функциональные, а логическое ударение в конкретном анализе делалось на изучение системных качеств. В его концепции они были призваны отражать понятия социальной морфологии: «структурная форма», «институт», «обычай» и в целом «культура», которые, по его утверждению, не имеют непосредственного материального воплощения, но обозначают социально-психологические силы, определяющие состояние социальной системы посредством аранжировки единиц ее структуры[673].

Характерным для методологии функционализма был принцип синхронности изучения общества, нацеливавший на исследование вневременных, синхронно-функциональных процессов. К историческим же исследованиям функционалисты относились скептически и в своей конкретно-научной деятельности не ставили проблем исторического плана. Аисторизм Малиновского и Рэдклифф-Брауна надо воспринимать не столько как негативное отношение к историческим исследованиям вообще, сколько как отрицание спекулятивного псевдоисторического подхода эволюционизма, подхода, основанного на абстрактной, имеющей мало общего с подлинным историзмом идее однолинейной эволюции. Отказ функционалистов от исторического подхода был в немалой степени отказом от умозрительных предположений, не имеющих в своей основе достоверных исторических фактов.

Обособление синхронно-функционального анализа от исторического получило определенное методологическое обоснование в социологии еще до выхода в свет первых работ Малиновского и Рэдклифф-Брауна. Это обоснование содержится в сочинениях Э. Дюркгейма[674]. Вслед за Дюркгеймом Рэдклифф-Браун утверждал, что в науке существует два типа проблем – синхронные и диахронные, которые «абсолютно необходимо изучать отдельно», при этом он отчетливо осознавал, что подобное размежевание проблематики – это «научная абстракция», условный прием, так как ничто не существует в неизменном виде, но постоянно изменяется[675].

Возникает вопрос: насколько правомерно раздельное изучение процессов функционирования и развития? Среди специалистов по методологии научного познания в последнее время утвердилось мнение, что «без методологически (но, конечно, не онтологически) обоснованного разведения синхронии и диахронии вряд ли возможно построение содержательных и конструктивных предметов, посвященных специальному изучению процессов функционирования»[676]. Структурно-функциональный подход как один из вариантов системного подхода, как «учение об объектах-системах, о взиамоотношениях целого и части, о структурах и иерархии систем, специально не сфокусирован на проблемы развития, он «специалист» по другим вопросам, он хорошо приспособлен к изучению объектов и форм, качественных структур, интегральных механизмов и постоянных функциональных зависимостей»[677].

Необходимо помнить, что абстрагирование от процессов социального развития методологически оправдано только в узких, специальных конкретно-научных целях. Поэтому если смотреть на структурно-функциональный анализ как на конкретную методологию, то он «с одной стороны, открывает новые пути научного исследования, а с другой – ограничен в своих возможностях… с чисто методологической точки зрения ориентация на изучение одного определенного типа изменений еще не является свидетельством принципиальной порочности соответствующей методологии, пока и поскольку эта методология не претендует на универсальность обеспечиваемых ею выводов и поскольку она не превращается в идеологию»[678]. Только благодаря осознанию методологической специфики синхронно-функционального анали за стала возможной постановка проблемы изучения механизма функционирования социального организма и его частей (институтов). Рэдклифф-Браун был прав, когда утверждал, что без условного допущения того, что изучаемое общество не изменяется в своих структурно-функциональных параметрах, невозможно даже поставить проблему сохранения им во времени своего типа, т. е. инвариантных особенностей строения[679].

Констатация аналитических возможностей, вытекающих из системных идей, содержащихся в концепциях Малиновского и Рэдклифф-Брауна, не должна заслонять от нас того факта, что между общими ориентирующими принципами и их реализацией в конкретном исследовании лежит обширное поле специальной деятельности, успех которой зависит не только от общей направленности исследования, но и от степени соответствия логических средств (принципов и понятий) изучаемой реальности.

В этой связи хотелось бы обратить внимание на чрезвычайно абстрактный, десубстанциональный характер понятий и принципов функционалистских концепций. Надо сказать, что сам по себе абстрактный характер научных понятий является неотъемлемым их качеством. «Генеральная линия развития науки, – пишет В. С. Швырев, – заключается в том, что в ней растет и приобретает все большее значение такой слой знаний, который не имеет какого-то непосредственного эмпирического коррелята, не связан непосредственно с уровнем наблюдения и эксперимента»[680], однако этот уровень знания, претендующий на определенную степень методологической всеобщности, не должен состоять из абсолютных абстракций.

Логический анализ базовых понятий структурно-функционального подхода («культура», «социальная система» и т. п.) показывает, что, выражая общую идею о системности строения общества, они не содержат логически определенного направления поиска системных параметров конкретного общества. Ставя вопрос о выделении системы из эмпирической социальной реальности, Рэдклифф-Браун писал: «Искусство ученого заключается в том, чтобы знать, как произвести абстрагирование. Искусство ученого заключается в его способности видеть различие между правильным и неправильным способами, что обеспечивает ему уверенность в позитивных результатах его исследования. Это то, что отличает хорошего ученого от плохого. Это предполагает определенную долю интуиции»[681]. Обращение Рэдклифф-Брауна к интуиции и «искусству ученого» далеко не случайно, ибо эти субъективные качества призваны заполнить ту дистанцию, которая неизбежно возникает между абстрактными понятиями структурно-функционального подхода и эмпирическим материалом. Заполняя пробел между абстракциями своей методологии и конкретными фактами, Малиновский и Рэдклифф-Браун полагались на интуицию, и интуиция часто направляла их мысли в русло априорных философско-мировоззренческих установок, которые при этом специфическим образом трансформировались в определенные предметно-содержательные выводы.

Мировоззренческий эмпиризм, абсолютизация индуктивного метода на почве философского антропологизма и натурализма привели к тому, что методологические принципы структурно-функционального подхода ориентировали исследователей исключительно на поведенческий уровень социальной деятельности. Акты поведения, утверждал Малиновский, – это единственно доступная для исследования реальность. Все можно познать только через поведение[682]. Рэдклифф-Браун исходил из того, что исследователь социальных явлений имеет дело только с «множеством актов поведения», включая сюда акты речи человеческих особей, действующих в одиночку или совместно. (Коллективное действие – это просто комбинированные серии индивидуальных действий)»[683]. Такой подход вел к подмене понятия «социальная деятельность» понятием «индивидуальное поведение» и содержал в себе опасность отхода от декларируемых функционализмом системных принципов к механистическому атомизму.

В конкретно-методологическом плане бихевиоризм в трактовке общества резко ограничивает сферу применения методов структурно-функционального анализа, уводя из области углубленного изучения оснований социальной деятельности в узкие рамки изучения ее поверхности в виде индивидуальных поведенческих актов. Это обрекает исследователя лишь на констатацию наблюдаемого и его типологическую группировку.

Особый интерес для нас представляют принципы структурно-функционального подхода, которые Р. Мертон назвал основными постулатами функционализма – «функционального единства», «универсальной функциональности» и «функциональной необходимости»[684]. Надо сразу сказать, что негативная критика Мертоном перечисленных принципов, воспринятая, кстати, некоторы ми отечественными авторами[685], требует уточнений. Эти принципы в методологии структурно-функционального подхода выступают как гипотетические допущения, но не как безусловные постулаты. Если же утверждения о том, что изучаемая культура представляет собой абсолютно функциональное единство, а все без исключения элементы функционально необходимы, высказываются как выводы из анализа, то это всегда необоснованная онтологизация гипотез. Критика Мертона относится к Малиновскому и Рэдклифф-Брауну не в равной степени. Если Малиновский почти всегда воспринимал свои аналитические модели как истины, то Рэдклифф-Браун, допуская подчас эту логическую погрешность, все же понимал сложность рассматриваемых проблем. Об этом свидетельствуют его попытки вскрыть противоречивую природу функционального единства общества. В целом Рэдклифф-Браун признавал, что в любой социальной системе имманентно присутствуют находящиеся в неразрывной связи с интегративными силами тенденции, направленные на ее разрушение. Реализация этих противоборствующих тенденций, подчиненная сформулированному им «закону противоречий», в конечном итоге приводит к постоянно восстанавливаемому функциональному единству общества и в каком-то смысле является условием этого единства. Что касается тезиса о функциональной необходимости социальных явлений, то и здесь позиция Рэдклифф-Брауна отличалась от прямолинейных выводов Малиновского. Рэдклифф-Браун признавал, что по отношению к социальной структуре все явления либо функционально необходимы («эуномия»), либо дисфункциональны («дисномия»), но конфликт между ними всегда разрешается в пользу «нормального» функционирования социальной структуры, хотя и не без изменения ее типа[686].

Отражение противоречивости процесса функционирования общества в концепции Рэдклифф-Брауна в конкретно-методологическом плане сыграло свою положительную роль, так как ориентировало исследователя на изучение объективных противоречий общественной жизни, но философско-антропологическая позиция ученого обусловила ограниченность рассматриваемого диалектического принципа, привела к тому, что свой закон «борьбы противоположностей» Рэдклифф-Браун выводил не из объективной противоречивости общества, а обосновывал его чисто психо логическими особенностями индивидуального мышления, природе которого изначально присущи «ассоциации по контрасту»[687].

Приведенные уточнения критических высказываний Мертона по поводу трех постулатов функционализма не отрицают, однако, справедливости основных положений критики их ученым, ибо, как отмечает А. Д. Ковалев, структурно-функциональному подходу в целом действительно свойственны «переоценка нормативного элемента в общественной жизни и преуменьшение значения в ней противоречий и конфликтов, подчеркивание общественного согласия, гармонической природы социальных систем…»[688].

Основные конкретно-методологические принципы структурно-функционального подхода нашли свое воплощение в методах конкретного анализа. С помощью этих методов Малиновский и Рэдклифф-Браун пытались решить одну из стоящих перед ними задач – доказать истинность своих теоретических идей либо признать свои научные концепции необоснованными. Однако важнейшим назначением методов структурно-функционального анализа было объяснение и описание социальной реальности. Говоря о современном состоянии проблемы научного объяснения в общественных науках, нельзя не отметить ее сложность и слабую разработанность. Решение этой проблемы, по мнению Е. П. Никитина, «необходимо предполагает решение ряда еще более фундаментальных проблем методологии науки, таких, как природа научного закона, теории, гипотезы, соотношения теории и эмпирии, связь между такими типами анализа, как субстанциональный, генетический, функциональный, структурный и т. д.»[689].

Настоящий раздел посвящен критическому рассмотрению разработанных Малиновским и Рэдклифф-Брауном познавательных процедур, их объяснительных возможностей, а также разбору соотношения научного объяснения, научного описания и «понимания» в структурно-функциональном анализе.

2.5. Методы конкретного анализа в трудах Б. Малиновского

В трудах Малиновского можно вычленить два вида методов конкретного анализа – «функциональный» анализ и анализ «институциональный». Он сделал все возможное, чтобы связать указанные методы со своей биопсихологической теорией культуры. В одном из многочисленных и крайне противоречивых определений функционального анализа ученый рассматривает его как «анализ, в котором мы пытаемся определить отношения между культурной действительностью и человеческими потребностями, основными и производными»[690]. Подвергнуть социальное явление функциональному анализу в таком его понимании – значило бы не более чем указать, какой основной (т. е. биологической) или производной от нее культурной потребности соответствует данное явление. Вся процедура подобного «анализа» сводится, таким образом, к выбору из приведенного в «Научной теории культуры» перечня семи основных потребностей и семи вытекающих из них культурных соответствий[691].

С теорией потребностей Малиновский подобным же образом увязывает свой институциональный анализ. Если институт по одному из определений – «организованная система целенаправленных деятельностей»[692], то институциональный анализ заключается в указании на ту цель или потребность, которая объединяет членов института и определяет характер их поведения в том или ином виде деятельности. Для проведения такого «анализа» достаточно выбрать из априорно составленной таблицы один из семи «принципов интеграции» – «воспроизводственный», «территориальный», «физиологический», «добровольной ассоциации», «по роду занятий и профессий», «по рангу и статусу» и «всесторонний», объединяющий на основе общности культуры или политической власти[693]. В целом, данная трактовка институционального анализа является модификацией анализа функционального, особенно если учесть, что институт, по Малиновскому, удовлетворяет набор потребностей его членов и всего общества и, таким образом, выполняет свою функцию[694].

Познавательные возможности методов анализа Малиновского в вышеприведенной трактовке невелики, и дело тут, по справедливому замечанию С. А. Токарева, даже не в биологизме, «а в том, что биологизм этот слишком примитивен; из того, что у людей есть элементарные биологические потребности, пить, есть, размножаться (которые есть и у животных), едва ли можно сделать особенно содержательные выводы»[695].

Очевидно, осознавая аналитическую бесплодность биопсихологического варианта своих методов, Малиновский давал совер шенно иную их трактовку. Можно вполне определенно говорить о принципиально ином варианте методов функционального и институционального анализа, варианте, нацеленном не на универсалистское объяснение социальных явлений, а на отражение реальности их взаимодействия и взаимосвязи в конкретных обществах.

Функциональный анализ в качестве процедуры действительного анализа конкретного общества базируется на категории «функция», понимаемой очень широко и вне всякой связи с биологизаторскими идеями – как та роль, которую играет то или иное явление в общественной жизни данного народа. Не менее широко трактуется и сама процедура функционального анализа: «…оценить положение какой-либо группы в ее отношении к обществу как целому – это и есть определить ее функцию»[696].

Хорошо понимая уязвимость такого туманного методологического указания, Малиновский пишет, что подобный подход «может вызвать часто повторяющийся критический выпад против того, что функция культурного явления всегда состоит из показа того, как оно функционирует». И добавляет: «На замечания антифункционалистов о том, что функция ничего не объясняет, мы можем ответить, что для научно мыслящего исследователя объяснение – это не более чем адекватное описание сложного факта»[697]. Чисто описательные задачи ставил Малиновский и перед методом институционального анализа. Институт трактуется им как «конкретная единица анализа культуры»[698], а понятие «институт» рассматривается как некая общая модель, которая концентрирует внимание исследователя при описании им определенной сферы жизнедеятельности на организации людей в этой сфере, на целях и нормах, которыми руководствуются члены института, на характере материальных средств, при помощи которых достигаются цели, лежащие в основании института[699]. Описание того или иного института, по сути дела, является разновидностью и функционального, и институционального его анализа, так как в рассматриваемой трактовке функция института воспринимается как «интегрированный результат организованных деятельностей»[700]. Это положение, кстати, противоречит идеям самого Малиновского о жесткой соотнесенности института с какой-либо одной биологической потребностью.

Согласно принципу всеобщей связи, в высшей степени характерному для методологии Малиновского, ни один институт не может рассматриваться изолированно от других проявлений социальной жизни. Подобная установка создавала особую методологическую проблему: с одной стороны, объектом изучения была культура как «функционально целое», а с другой – единицей анализа служил институт. Стремясь совместить оба подхода, Малиновский разработал приемы, которые в совокупности составили научно-литературный жанр «этнографическая монография». В его работах, написанных в этом жанре, – «Аргонавты Западной части Тихого океана», «Половая жизнь дикарей Северо-Западной Меланезии», «Преступление и обычай в примитивном обществе», «Коралловые сады и их магия» – описание и интерпретация фактического материала строились по одному образцу. При описании конкретного общества за основу брался один из его институтов (обмен, семья, обычное право, земледелие и т. п.) и описывался в тех его проявлениях, которые зафиксированы в универсальной аналитической модели института, но каждое из этих проявлений рассматривалось не только и не столько как элемент конкретного института, сколько как один из участков всеобщей связи явлений жизнедеятельности данного общества. Изучаемый институт как бы «высвечивался» из того, что Малиновский называл «калейдоскопом племенной жизни», т. е. из всего хитросплетения поступков, отношений и связей, выраженных в поведении членов общества.

Непосредственными приемами отражения культуры как «связного целого» служили: обобщенное описание подмеченных в поле взаимосвязей различных сфер деятельности: подробное описание реальных событий и процессов, свидетелем которых был исследователь, специальные описания (репортажного характера) отдельных этапов жизненного цикла семьи, общины, племени. Особым приемом было сведение полученных фактов в специальные «синоптические таблицы», построенные с таким расчетом, чтобы отразить эмпирическую взаимосвязь различных явлений. Например, синоптическая таблица «Схема землевладения» (на Тробрианах) демонстрирует соотношение различных типов права на землю с социальными группировками, магической практикой, мифологией, социальной дифференциацией по рангам и т. п.[701]. Аналитические приемы в этнографических монографиях Малиновского скрыты за непосредственным изложением фактического материала, выполненным чисто беллетристическими либо журналистскими средствами. Недаром монографии Малиновского сравнивали с романами Бальзака или с репортерской хроникой.

Что же дают методы анализа Малиновского для познания конкретных обществ? Ответ на этот вопрос должен соответствовать природе рассматриваемых методов, в которых воплощены две слабо связанные тенденции. Первая тенденция (назовем ее теоретико-объяснительной), ориентирующая на истолкование конкретных фактов с позиции биопсихологической теории культуры, по сути дела не в состоянии что-либо объяснить в изучаемой реальности. Вторая тенденция сводит теоретическое объяснение конкретных фактов к их описанию. Правомерно ли такое сведение? При всей сложности проблемы соотношения научного объяснения и научного описания мы вынуждены признать, что категоричность, с которой Малиновский ставит знак равенства между этими процедурами, неправомерна. Научно объяснить социальное явление означает ответить на вопрос: почему данное явление существует в своей качественной определенности и в своих взаимосвязях с другими явлениями? Адекватный ответ на этот вопрос (особенно в той его части, которая касается качественной определенности явления) возможен только при органическом сочетании причинно-следственного (историко-генетического) и структурно-функционального анализов. Сама природа методов Малиновского полностью отрицает возможность изучения причинно-следственных связей, что априорно ограничивает объяснительные потенции данной методологии, но отнюдь не устраняет их полностью.

Даже в узких рамках структурно-функционального анализа заложена возможность научного объяснения конкретных проявлений функционирования социальных явлений. Малиновский не видел специфики этой научной процедуры по сравнению с описанием, но процедура описания у него не является простым отражением всего, что увидел исследователь. Она несет в себе в скрытом виде объясняющую тенденцию. Ведь в том, на что обращает внимание исследователь при описании, как он организует материал, выражается его теоретическое отношение к нему. Все это позволяет рассматривать этнографические описания Малиновского как специфический вид объяснения – «моделирующее объяснение».

Объяснительные возможности описаний, или моделирующих объяснений, зависят, прежде всего, от характера аналитических моделей, выраженных в категориях и понятиях Малиновского. Операциональная неопределенность аналитических моделей Малиновского преодолевалась им чисто интуитивно, что порой приводило к выводам, вытекающим не столько из описываемых фактов, сколько из философско-мировоззренческих установок. Характер этих установок (эмпиризм, бихевиоризм, психологизм и т. п.), наряду с беллетристическим стилем его описательных трудов, послужил причиной того, что декларируемые им системные принципы привели лишь к простой констатации внешне выраженных взаимосвязей в изучаемом обществе, за которыми нельзя увидеть не только системообразующих сил, но даже внешних проявлений системности общественных отношений. Ограниченные объяснительные возможности моделирующих приемов в описательных трудах Малиновского нередко делали выводы исследователя расплывчатыми и многозначными, тавтологичными и противоречивыми.

Своеобразной попыткой восполнения объяснительных слабостей методов конкретного анализа Малиновского была тенденция к отождествлению научного объяснения социальных явлений с их «пониманием», «эмпатией», т. е. оценкой с позиции участников этих явлений. Малиновский прямо заявил, что «идентифицировать культурный факт… это то же самое, что и понять его»[702]. Подобная установка явилась следствием некоторого осознания ограниченности натуралистического подхода к изучению человеческой культуры и допущения феноменологических приемов познания.

2.6. Методы конкретного анализа в работах Рэдклифф-Брауна

Методической стороне своей концепции Рэдклифф-Браун придавал особое значение, считая методологию стержнем всякой научной позиции. Методы конкретного анализа Рэдклифф-Брауна, которые он собирательно называл методом социологического анализа, представлены двумя основными познавательными процедурами – структурным и сравнительным анализами. Сущность структурного анализа конкретного общества, по Рэдклифф-Брауну, заключается в выявлении в нем «структурных принципов». Структурные принципы данного общества – это инвариантные особенности поведения людей в различных видах общественных отношений. Рэдклифф-Браун рассматривал социальную структуру как совокупность поведенческих отношений между ее единицами – индивидами. Основная аналитическая модель структурного анализа – пара индивидов, взаимоотношения между которыми определяются тем или иным обычаем.

Метод структурного анализа, однако, не раскрывает способа вычленения структурного принципа, не дает никаких теоретических критериев отбора того или иного типа поведения. «Я уверен, – писал Рэдклифф-Браун, – что единственный способ их (структурных принципов. – А. Н.) вычленения – это эмпирический, ни в коем случае не умозрительный процесс»[703]. На место четкой методологической процедуры в структурном анализе ставится интуиция исследователя, который, наблюдая поступки членов изучаемого общества, подмечает типичные, повторяющиеся образцы поведения в отношениях между различными категориями лиц и констатирует диадные модели поведения. Наличие в обществе той или иной поведенческой модели и есть проявление одного из структурных принципов.

Научно-теоретическое значение выведенных структурных принципов, по мнению Рэдклифф-Брауна, тем больше, чем в большем количестве конкретных обществ они действуют. «Мы абстрагируем из социальной системы определенный структурный принцип, который мы находим в данном обществе и в другом, и так до тех пор, пока в итоге, если мы отобрали наш материал правильно, если мы произвели наше абстрагирование корректно, мы не сможем сформулировать то, что будет универсальным структурным принципом всех человеческих обществ»[704].

Описанная процедура составляет сущность сравнительного анализа, при помощи которого, как утверждал Рэдклифф-Браун, «мы следуем от особенного к общему, от общего к еще более общему, имея цель достичь на этом пути неких универсалий – характеристик, которые обнаруживаются в различных формах во всех человеческих обществах»[705]. Сравнительный анализ Рэдклифф-Браун считал главным, определяющим сущность социальной антропологии. Недаром дисциплину эту он называл «наукой сравнительной социологии»[706], признавая ее принципиальное единство с французской социологической школой Э. Дюркгейма[707]. Необходимость сравнительного анализа Рэдклифф-Браун декларировал как задачу «сравнения социальных систем различного вида»[708], однако реализация этого требования была почти невозможна. Его выполнению мешали, во-первых, операциональная неопределенность (чрезмерная абстрактность) категории «социальная система» и, во-вторых, культ индуктивного метода, при котором внимание фокусировалось отнюдь не на социальных системах, а на диадных поведенческих моделях. Последнее обстоятельство, по существу, сужало сферу применения декларируемых Рэдклифф-Брауном системных принципов, что в значительной степени ограничивало познавательные возможности методов конкретного анализа и ставило непреодолимое препятствие для решения грандиозной по замыслу проблемы создания «всеобщей социальной таксономии», которое он считал первым и необходимым шагом социальной науки[709]. Осознание всего этого было характерно для Рэдклифф-Брауна, недаром он признал, что всю культуру на нашем уровне знаний сравнивать нельзя. Надо сравнивать отдельные ее аспекты[710], т. е. отдельные обычаи, проявляющиеся в тех или иных поведенческих моделях.

Метод функционального анализа Рэдклифф-Брауна был полностью подчинен его структуралистским идеям. Исследователю предстояло решить два основных вопроса: в чем заключается функция данного социального явления, т. е. какова его роль в функционировании социальной структуры, частью которой оно является, и как выполняется эта функция? Ответ на первый вопрос априорно предопределен, он постулируется в теории общества и заключается в указании роли того или иного явления в механизме социальной интеграции. Причем логическое предпочтение в анализе отдается тем явлениям, которые способствуют укреплению связи в социальной структуре. Существующие дезинтеграционные явления воспринимаются как временная, но необходимая «болезнь» общества, преодолению которой служит весь аппарат культуры. Ответ на второй вопрос предполагает выяснение эмпирического содержания тех свойств социального явления, которые связывают его с другими явлениями. Бихевиоризм Рэдклифф-Брауна ориентировал его в этой процедуре на фиксацию таких поведенческих моделей, реализация которых предотвращает конфликтные ситуации. Сам конфликт в этой связи рассматривается как составная часть интеграционного механизма (единство «эуномии» и «дисномии»), так как не будь дезинтеграции, не было бы и интеграции.

Вопрос об оценке подобной методологической позиции достаточно сложен и не может решаться однозначно. Несомненно, что любая попытка на общесоциологическом уровне рассматривать жизнедеятельность общества как процесс, направленный исключительно на достижение равновесия, поддержания взаимосвязи его структурных компонентов, является метафизическим упрощением социального процесса, игнорированием объективных законов развития. Что же касается конкретно-научного значения методологического принципа, направленного на изучение исключительно интегративной функции социальных явлений, тем более в обществах, не дифференцированных в классовом отношении, то здесь критерии оценки должны быть иными. В этой связи необходимо отметить, что в любой разновидности системной ориентации при анализе сложных объектов принцип интеграции имеет первостепенное значение. «Когда говорят “системный подход” или “системный анализ”, – пишет В. П. Кузьмин, – ищите интеграцию… В определенном смысле системный подход и есть методологическое средство изучения интеграции, точнее, интегрированных объектов и интегральных зависимостей и взаимодействий. Такова действительная тайна системного подхода»[711]. Таким образом, сведение Рэдклифф-Брауном задач функционального анализа к изучению лишь интегративных функций социальных явлений, безусловно, сужает его познавательные возможности, но отнюдь не является принципиальным методологическим пороком.

Анализ объяснительных возможностей методов Рэдклифф-Брауна должен основываться на разборе различных типов объяснения, которые в этих методах присутствуют. В методах Рэдклифф-Брауна, так же как и в методах Малиновского, можно вычленить два основных типа объяснения – теоретическое и моделирующее.

Теоретическое объяснение – это восходящие к теории общества Рэдклифф-Брауна утверждения, согласно которым каждое конкретное социальное явление трактуется двояко: 1) оно выполняет интегративную функцию по отношению к социальной структуре; 2) является результатом действия определенного структурного принципа. Первая трактовка по сути дела мало что объясняет в конкретной реальности, ибо содержится уже в посылке к объяснительной процедуре, которая заранее направлена именно на интегративный аспект. Объяснительные возможности второй – также весьма незначительны, поскольку действие структурного принципа само по себе нуждается в объяснении, которого Рэдклифф-Браун не дает. Есть все основания полагать, что это «действие», в его понимании, – атрибут общества как особой реальности. Объяснение конкретного явления, косвенно апеллирующее к какой-то таинственной реальности, – это не столько объяснение, сколько простая его констатация. На уровне такой констатации методы Рэдклифф-Брауна вполне позволяют свести наблюдаемые поведенческие акты к нескольким моделям и проследить, насколько такие модели соответствуют нормам обычая. Иными словами, эти методы дают лишь формально-типологический эффект. Познавательная процедура у Рэдклифф-Брауна выглядит следующим образом: эмпирические факты (поведение) – их формализация (структурные принципы) – объяснение эмпирических фактов формализованным их выражением. Тавтологичность этой процедуры очевидна: объясняя явление, описанное в одних терминах, исследователь повествует о нем в других, более абстрактных терминах.

Моделирующее объяснение в методах Рэдклифф-Брауна представляет собой специфический вид описания социальной реальности, который отличался, по мнению ученого, от простой фиксации наблюдаемого. «…Если вы собираетесь изучать общество, – утверждал он, – вы должны описать его… Но это еще не является наукой»[712]. Научность этнографических описаний он ставил в прямую зависимость от степени разработанности теоретических понятий[713].

В своих этнографических описаниях, содержащих объяснительную тенденцию, Рэдклифф-Браун, в отличие от Малиновского, не прибегает к журналистскому способу регистрации конкретных событий. Он препарирует конкретные факты, вычленяя из них то, что соответствует его теоретическим интересам, в его описаниях нет живых людей, они заменены формализованными единицами, находящимися в различных, не менее формализованных схемах отношений, и выступают в виде абстрактных носителей статусов и ролей.

Объяснительные возможности, заложенные в методологических приемах описания Рэдклифф-Брауна, не позволяют представить все конкретное общество в виде содержательной системной модели. Способы моделирующего объяснения ученого дают возможность отразить интегрирующую роль лишь того или иного обычая на уровне поведения, причем рассматриваемые им поведенческие ситуации воспроизводятся как узловые моменты социальной структуры, в которых сходятся, как в фокусе, самые разные институты. Логическим центром подобных ситуаций для Рэдклифф-Брауна является индивид, через межличностные (диадные) связи которого со всеми прочими членами общества вскрываются структурные параметры этого общества. Таким образом, объясняется взаимосвязь различных обычаев, их взаимообусловленность и в конечном итоге каждая конкретная поведенческая ситуация. Подобное объяснение вскрывает структурно-функциональные и системные качества того или иного общественного явления, так как его качественная определенность выступает здесь не как проявление внутренней природы, но как признак общего состояния социальной системы, частью которой оно является. Эта версия системного подхода, при всей своей ограниченности, несет в себя ряд новых познавательных возможностей.

2.7. Эмпирические (полевые) исследования в методологии структурно-функционального подхода

В наследии классиков функционализма нет специальных работ, посвященных полевой методике, однако опыт полевых исследований Малиновского и Рэдклифф-Брауна, обобщенный и переосмысленный ими в 20 – 30-х годах, лег в основу особого раздела методологии структурно-функционального подхода – полевой методики. Под полевой методикой функционализма мы понимаем общие принципы исследовательской деятельности при непосредственном контакте с изучаемым народом, и исключаем из сферы анализа «технику эмпирического исследования», т. е. приемы непосредственной фиксации эмпирического материала (ведение записей, зарисовок, фотографирование и т. п.).

Правила проведения полевой этнографической работы встречаются почти в каждом труде Малиновского о Тробрианах и наиболее полно представлены в работах «Аргонавты Западной части Тихого океана»[714] и «Коралловые сады и их магия»[715]. По сравнению с Малиновским Рэдклифф-Браун уделял меньше внимания разработке принципов полевой работы. Его высказывания по этому вопросу содержатся главным образом в «Островитянах Андаман»[716], а также в статьях, посвященных проблемам методологии[717].

Основоположники функционализма разделяли следующие основные принципы полевой методики.

1. Этнограф, изучающий какой-либо народ, должен провести несколько лет в интенсивной полевой работе среди его представителей[718].

2. Ему необходимо жить непосредственно в туземных поселениях, ежедневно вступать в контакты с местными жителями, чтобы к нему привыкли и его присутствие не искажало естественного хода событий; изучить язык туземцев, чтобы понимать их повсед невные разговоры и устранить искажение информации, неизбежное при работе с переводчиком[719].

3. Находясь в поле, этнограф должен концентрировать свое внимание на взаимосвязи всех явлений в изучаемом обществе. «Этнографическая работа, – пишет Малиновский, – должна иметь дело с совокупностью всех социальных, культурных и психологических аспектов общества, так как они настолько взаимосвязаны, что ни один не может быть понят без рассмотрения всех прочих»[720]. По мнению Рэдклифф-Брауна, выполнение этой установки должно способствовать «интегральному изучению всей (выделено мной. – А. Н.) культуры»[721].

4. Исследователь в поле не должен отдавать предпочтение тем явлениям, которые «поражают его воображение, удивляют и выглядят из ряда вон выходящими»[722], его должны интересовать не столько события, сколько бытование, т. е. «правила и упорядоченность племенной жизни; все, что постоянно и зафиксировано; он должен стремиться к отражению анатомии культуры и конституции общества»[723].

5. Фиксируя явления культуры изучаемого народа, этнограф должен помнить, что источники этнографии «не воплощены в материальных документах, но представлены в поведении и памяти людей»[724], а поведение и сознание людей – это принципиально разные виды реальности. Объективные данные об «анатомии культуры» можно получить только из наблюдения реального поведения[725]. Рэдклифф-Браун обосновывает этот тезис тем, что «невозможно познать значение элемента культуры, задавая населению вопрос: “Каково значение этого элемента?” Люди не думают о значении явлений своей собственной культуры, они воспринимают их как нечто само собой разумеющееся»[726].

Перечисленные установки составляют корпус наиболее общих принципов полевой методики функционализма и в силу этого отражают воззрения на этот предмет обоих его основоположников. Однако детальный анализ этих воззрений показывает, что трактовка принципов полевой методики Малиновским и Рэдклифф-Брауном имеет существенные различия, вытекающие из разности общеметодологических и конкретно-методологических позиций этих ученых.

Это обстоятельство ставит перед исследователем функционализма вопрос о соотношении и взаимосвязи полевой методики с другими уровнями методологии. Прежде всего, хотелось бы подчеркнуть, что полевая методика – особая сфера, которую нельзя отождествлять с методологией функционализма в целом[727]. Но признавая справедливость подобной точки зрения, необходимо все же отметить, что самостоятельность полевой методики функционализма относительна: можно говорить о прямой и обратной связи ее положений, как с философским, так и с конкретно-научным уровнем методологии. Это видно, прежде всего, при анализе мировоззренческого эмпиризма, который пронизывал все уровни методологии функционализма и выражался в подчеркнутом преувеличении роли эмпирического уровня исследований. «Наш подход, – писал Малиновский, – это, прежде всего, призыв к более полным, лучше ориентированным и более эффективным исследованиям в поле»[728].

И Малиновский, и Рэдклифф-Браун видели в полевой работе не только средство получения фактов, но и необходимое условие собственно теоретической работы[729]. Утверждая, что общетеоретические положения должны направлять наблюдение социальной реальности в поле[730], Малиновский и Рэдклифф-Браун, тем не менее, подчеркивали, что решающее слово всегда остается за эмпирикой, под давлением которой исследователь должен быть готов отказаться от априорных теоретических постулатов или изменить их в ходе наблюдения[731]. Но, декларативно отдавая дань позитивистскому идеалу науки, Малиновский и Рэдклифф-Браун в полевой работе сплошь и рядом ставили во главу угла априорные положения своих концепций, что повлияло на степень эффективности разработанных ими общих правил работы в поле.

Так, Малиновский в полевых исследованиях зачастую полагался на общие принципы своего мировоззрения и потому сущностное, инвариантное в культуре видел в отношениях людей по поводу основных отправлений человеческого организма (во взаимоотношениях полов, распределении и потреблении пищи и т. п.). Отбор материала производился им тенденциозно: предпочтение отдавалось фактам, тесно связанным с биопсихическими аспектами. Несмотря на некоторую односторонность собранного Малиновским эмпирического материала, он получил высокую оценку специалистов как у нас в стране[732], так и за рубежом[733]. Сами по себе отдельные факты в монографиях исследователя редко искажены, так как обычно описываются в их эмпирической конкретности. Характер полевой работы Малиновского был максимально приближен к требованиям функционалистской полевой методики и в свое время не имел аналогов в британской, да и во всей науке Запада. В этом смысле его можно сопоставить разве что с работой Н. Н. Миклухо-Маклая на Новой Гвинее. Условия, в которых работал Малиновский, были оптимальными для сбора полной и адекватной информации. Доверие к ней повышается, если учесть, что в публикациях всегда указывалось, от кого и при каких обстоятельствах эта информация была получена. Немаловажно и то, что Малиновский в своем стремлении к «экспериментальной» объективности нередко излагал свои просчеты и заблуждения, которые были им осознаны в ходе полевой работы и после ее окончания[734].

Рэдклифф-Браун, декларируя требование отражать изучаемое общество как интегральное целое, систему, не смог, так же как и Малиновский, воплотить это положение в эффективных аналитических средствах эмпирического исследования. Для него категория «социальная система» в значительной степени осталась теоретической абстракцией, неприложимой к изучению конкретного общества. В своих этнографических монографиях Рэдклифф-Браун-теоретик совершенно заслоняет Рэдклифф-Брауна-эмпирика. Поэтому интерпретация фактического материала его описательных трудов для исследователя, стоящего на иных теоретических позициях, чрезвычайно затруднена. Что же касается достоверности собранного исследователем фактического материала, то в ряде случаев она подвергалась серьезным сомнениям. Супруги Роналд и Катарина Берндт, в частности, отмечают, что в монографии, посвященной изучению социальной организации австралийских аборигенов[735], Рэдклифф-Браун «рассматривал идеальную или сконструированную картину», игнорируя реальную ситуацию[736]. А. Элькин, говоря о выводах Рэдклифф-Брауна, которые тот сделал, изучая системы родства австралийских аборигенов, утверждает: «Он не мог наблюдать действия этой идеальной логической структуры. Она является формой без содержания»[737].

О характере собранного Рэдклифф-Брауном эмпирического материала говорит и стиль ведения этнографом полевой работы. Многие требования, которые ученый предъявлял в своих публикациях к полевым исследованиям, лишь в слабой степени были им реализованы в экспедициях на Андаманы (1906–1908) и в Австралию (1910–1912). Местных языков Рэдклифф-Браун не выучил. Среди изучаемого населения никогда не жил и в его делах личного участия не принимал. На Андаманах информацию почерпнул главным образом у «интеллигентного туземца», знавшего английский язык. В Австралии совершил несколько поездок на северо-запад материка, собирая материал о системах родства, причем большую часть сведений получил при опросе представителей самых разных племен штата Западная Австралия, насильственно помещенных властями в лепрозорий, расположенный на острове[738]. Вряд ли можно полагать, что при таких условиях у Рэдклифф-Брауна была возможность методом наблюдения проверить опросные данные. Неизбежные ошибки привели его в ряде случаев к искаженному толкованию фактов, сказались на решении конкретных проблем изучения доклассовых обществ. Впро чем, сам он отчасти осознавал все это и нередко в общении со студентами подвергал критическому анализу собственный полевой опыт. Во всяком случае, он всегда признавал первенство Малиновского в мастерстве этнографа-полевика и отправил к нему в Лондон для обучения этому искусству не одного из своих учеников из южноафриканских и австралийских университетов.

Гл. 3. Методы структурно-функционального анализа в действии: «примитивные» общества в исследованиях Б. Малиновского и А. Р. Рэдклифф-Брауна

Отношение к научному наследию классиков структурно-функционального подхода со стороны представителей разных наук порой поражает разительным несходством. Так, абстрактно-социологический, десубстанциональный характер теоретико-методологических концепций Малиновского и Рэдклифф-Брауна способствовал причислению их к чисто социологической традиции. Любая работа зарубежных науковедов, посвященная общему анализу истории западной социологической мысли ХХ в., непременно касается идей функционалистов[739]. Такое же отношение к научной деятельности британских социальных антропологов отметила Ю. П. Аверкиева и у нас в стране. «В советской социологической литературе, – пишет она, – мы нередко встречаемся с полным отождествлением западных социальных антропологов с социологами»[740].

Подобный подход к социальной антропологии вообще и к научной деятельности Малиновского и Рэдклифф-Брауна в частности не совсем правомерен. Основываясь на абсолютизации хотя и важного, но далеко не единственного аспекта этой деятельности, подход этот, как правило, игнорирует то обстоятельство, что методы структурно-функционального анализа при всем их абстрактно-социологическом облике были направлены на постановку и решение традиционных антропологических проблем изучения доклассовых обществ.

В решении этих проблем основоположники функционализма, с одной стороны, использовали идеи, унаследованные от своих предшественников, с другой стороны, изучая конкретные доклассовые общества, применяли методы структурно-функционального анализа. Рассмотреть применение этих методов – главная задача автора, поскольку ее решение связано с вопросом об эф фективности аналитических средств структурно-функционального подхода. В настоящей главе внимание будет сосредоточено на двух основных проблемах, изучаемых Малиновским и Рэдклифф-Брауном, – 1) проблеме родственных и семейных отношений и 2) проблеме религии в доклассовых обществах. Это даст возможность проанализировать приложение функционалистских методов к изучению разных общественных явлений и позволит сравнить особенности методов Малиновского и Рэдклифф-Брауна в применении к одним и тем же проблемам. На этом основании можно выявить общее и особенное в их подходах.

3.1. Изучение отношений родства и религиозных верований «примитивного» общества в трудах Б. Малиновского

3.1.1. Родственные и семейные отношения

Проблема изучения семейно-родственных отношений стала центральной для социальной антропологии с момента возникновения этой науки. Не случайно и Малиновский уделял ей особое внимание. Как уже отмечалось, многие представления Малиновского о семейно-брачных и родственных отношениях в «примитивных» обществах сформировались на основе идей Э. Вестермарка об универсальности индивидуальной семьи и ведущем значении биопсихического фактора в этой сфере[741]. Эти идеи вошли в функционалистскую концепцию родства, как зачастую называют совокупность представлений Малиновского о семье, браке и отношениях классификаторского родства, хотя антрополог нигде систематически не изложил своих выводов по этой проблеме. Все они разбросаны по разным публикациям и отличаются поразительной противоречивостью, которая обрекла на неудачу попытки ученого соединить свои суждения о родстве в стройную теорию. Его труд под предполагаемым названием «Психология родства», о котором он не раз говорил[742], так и не увидел свет.

Некоторую связность мыслям Малиновского о родстве придают положения его теории культуры, с позиций которых он подходит к объяснению этого явления. Совокупность подобных объяснений можно назвать биопсихологической теорией родства. Согласно этой теории, семья, брачные отношения и отношения классификаторского родства есть «результат и следствие фундаментальных биологических процессов воспроизводства»[743]. Сведение к одной биологической потребности таких разных по своей природе явлений, как семья и система родства, было не случайным.

Наиболее четко Малиновский сформулировал свою трактовку соотношения индивидуальной семьи и системы классификаторского родства в предисловии к книге Р. Фёрса «Мы, Тикопия»[744]. Эта трактовка заключалась в утверждении, что все существующие системы родства представляют собой результат расширения за пределы семьи связей и отношений, существующих между родителями и детьми[745]. Это расширение понималось Малиновским как процесс развития психики ребенка по мере его взросления: «Первоначальная ситуация родства… это повсеместно группа, состоящая из отца, матери, ребенка, а также его братьев и сестер; ограниченное количество людей, каждый из которых дает определенное значение первоначальным употреблениям термина (родства. – А. Н.). В ходе своей жизни тикопиец (житель острова Тикопия. – А. Н.), как и любой другой человек, который приходит к использованию «классификаторских терминов родства», учится расширять первоначальные значения»[746].

В приведенном тезисе Малиновского речь идет о характерной для классификаторских систем родства особенности – в них каждый термин употребляется для называния не одного родственника, а целой группы, класса людей. Во многих системах термином «мать» называют не только родительницу, но и ее сестер – родных, двоюродных и т. д. до определенной степени родства. То же самое относится и к терминам «отец», «брат», «сестра» и др. По Малиновскому, расширение «первоначального», т. е. семейного, термина – это процесс чисто эмоциональный. Так, например, обычай называть сестру матери «матерью», по его мнению, основан на сходстве чувств, питаемых ребенком к обеим категориям родственниц[747].

Отношения между членами семьи и, соответственно, классификаторскими родственниками представляются Малиновскому не социальными, в строгом смысле этого слова, а чисто эмоцио нальными, в духе психоанализа З. Фрейда, как «картина амбивалентного эмоционального отношения между отцом и сыном, возникающая из конфликта между инстинктивными половыми желаниями последнего и культурно усиленными властью и авторитетом отца»[748]. Влияние психоанализа на Малиновского не всегда было одинаковым. Пройдя путь от восторженных отзывов об идеях Фрейда до почти полного отрицания их научного значения, Малиновский, тем не менее, всегда был склонен трактовать эдипов комплекс как первопричину формирования систем родства. В одной из своих последних работ он так объясняет природу экзогамии: «Инцест, – и здесь мы следуем за Фрейдом без оговорок, – является определенным побуждением в рамках семьи. Практика инцеста, в случае если она была бы открыто разрешена и допускалась законом, должна была бы стать разрушительной силой по отношению к семье и браку, а экзогамия – это те же правила запрета инцеста внутри семьи, но распространенные на ее двойника – родственную группу или клан»[749]. Логическое ударение, которое Малиновский делает на инстинктивной и эмоциональной стороне семейных и родственных отношений, далеко не случайно. Именно эти сферы индивидуальной психики, по его мнению, лежат между биологической природой людей и культурой общества и служат передаточным механизмом, посредством которого «основные потребности» порождают «культурные соответствия».

Биопсихологическая концепция родства – своеобразный парафраз теории культуры Малиновского на тему семейных и родственных отношений, и потому наша критика философско-онтологических воззрений антрополога может быть отнесена к этой концепции полностью. Однако специальный анализ биопсихологической концепции необходим, так как она оказывала определенное влияние на анализ эмпирического материала по отношениям родства. С логической точки зрения основополагающий тезис Малиновского о «первоначальной ситуации родства» является уязвимым. В нем неустранима двойственность, выраженная в двух взаимоисключающих положениях. С одной стороны, процесс «расширения» семейного значения терминов рассматривается как проявление универсальной особенности, внутренне присущей психике ребенка. С другой стороны, Малиновский не может не учитывать то обстоятельство, что, появившись на свет, ребенок застает классификаторскую систему родства уже существующей. Исследователь подчеркивает, что ребенок «учится расширять пер воначальное значение», т. е. воспринимает значение терминов в готовом виде. В этой дилемме много неясного. Если особенность детской психики универсальна, то почему в одних обществах ее развитие приводит к созданию классификаторской системы родства, а в других – к описательной? Если ребенок «учится», то почему цель обучения – «расширение», а не просто восприятие существующих терминов родства? Ведь к моменту появления на свет ребенка внутрисемейная терминология существовала не в вакууме, но была составной частью классификаторской системы терминов. Первичность любого из этих двух явлений требует особых доказательств, которых Малиновский не дает.

Главный, с методологической точки зрения, порок рассматриваемого положения заключается в том, что Малиновский пытается эклектически совместить в нем два несовместимых объяснения происхождения классификаторской системы родства. Одно из них является реминисценцией плоского эволюционистского подхода – явление однажды «произошло» в психологии (сознании) индивида и в дальнейшем воспроизводится в ходе обучения. Второе, чисто функционалистское объяснение – явление имеет вневременную универсальную природу и «происходит» постоянно.

Столкнувшись на Тробрианах с непривычными для европейца отношениями в семейной и родственной сферах, которые определялись тесной связью индивидуальной семьи с субкланом жены, Малиновский, и здесь нужно отдать ему должное, описательно верно отразил фактическую сторону такого узла взаимоотношений. Это подтвердили последующие изыскания в данном районе[750]. Но в толковании фактического материала антрополог часто исходил не столько из наблюдаемой действительности, сколько из своей биопсихологической концепции родства.

Адекватно отражая в описаниях сложную систему тробрианских родственных отношений, Малиновский, однако, грубо вычленяет индивидуальную семью как «физиологическую воспроизводственную группу – мужа, жену и их потомков»[751], считая ее основной ячейкой общества. При этом материал, собранный ученым, говорит о том, что экономические и генеалогические связи, отношения наследования имущества и социального статуса в матрилинейном тробрианском обществе объединяют детей не с их отцом, но с субкланом и семьей брата их матери. Как видно, для Малиновского все эти, по сути общественно-родовые связи, менее важны, чем связи биопсихические. Недаром он подчеркивает, что «в реальности дей ствительной жизни отец намного более привязан к собственному сыну, чем к своему племяннику. Между отцом и сыном существуют отношения неизменной дружбы и личной привязанности; между дядей (по матери. – А. Н.) и племянником идеал определенной солидарности нередко омрачается враждебностью и подозрениями, присущими любым отношениям наследования»[752].

Сами по себе факты, свидетельствующие о наличии у тробрианцев индивидуальной семьи, о ее важной роли в повседневной жизни островитян, не подлежат сомнению. Бесспорно и то, что отцы в этом матрилинейном обществе, как и во всяком другом, любят своих детей и заботятся о них. Но Малиновский этими фактами стремится продемонстрировать нечто, строго говоря, из них не вытекающее, а именно показать тробрианскую индивидуальную семью гораздо более автономной и социально значимой общественной единицей, чем она является на самом деле.

Ясно, что подобный подход был вызван теоретической предвзятостью, желанием увидеть в наблюдаемой действительности господство семьи как некоего биопсихического комплекса, постоянно расширяющегося и в этом расширении порождающего все существующие виды социальных связей – общину, клан, племя[753]. Одержимость этой идеей помешала Малиновскому верно оценить на теоретическом уровне значение клана и его территориальных подразделений (субкланов) в тробрианском обществе. Хотя в этнографических работах исследователя эти явления нашли свое отражение, они не укладывались на прокрустово ложе биопсихологической концепции, и Малиновский решил, в противоречие собственному фактическому материалу, объявить их «юридической фикцией», утверждая, что «клана как коллективной сущности нет в социальной реальности и в представлениях туземцев»[754].

Теоретическая предвзятость Малиновского сказалась и на интерпретации им других фактов. Например, используя свою модель эмоционального процесса расширения «первоначального» значения терминов, он прибегает только к тем фактам, которые согласуются с этой моделью, и отмахивается от остальных. Примером может служить отношение Малиновского к тробрианской терминологии родства. Согласно этой терминологии, мужчину его жена и дети называют «тама» (чужак). Этот же термин применяется ими для обращения к широкому кругу лиц, в частности к сыновьям сестры мужчины. Малиновский отнес эту черту к необъяснимым, чисто словарным особенностям тробрианского языка[755], не обратив внимания, что она выражает очень важный принцип кланового сознания. По этому принципу каждый тробрианец разделяет всех членов своего общества, состоящего из четырех дислокальных кланов, на две неодинаковые категории – «своих», т. е. относящихся к одному с ним матрилинейному клану, и «чужих» – тех, кто принадлежит к одному из остальных трех кланов. Это терминологическое разделение отражает существенное социальное разделение, с которым связаны многие аспекты обычного права, экономических отношений и религиозно-магической практики. Объединение отца или мужа с сыном его сестры в одну терминологическую категорию – результат отражения в сознании тробрианцев реального единства их правовых, экономических и прочих интересов.

Рассмотренная нами биопсихологическая трактовка родства далеко не исчерпывает всех воззрений Малиновского на эти отношения. Его методы конкретного и эмпирического анализов, при всей их ограниченности, дали исследователю возможность на описательном уровне вскрыть некоторые существенные особенности тробрианской системы родства. В этнографических описаниях Малиновского отношения родства выступают как своеобразная основа всех видов деятельности тробрианцев, причем эти отношения рассматриваются ученым не столько как самостоятельное явление, сколько как один из главных факторов, влияющих на поступки людей и составляющих содержание того или иного вида деятельности (института).

В работе «Коралловые сады и их магия»[756], посвященной описанию земледелия тробрианцев, наглядно показано, что социально-экономические связи (отношения в землепользовании, в производстве и распределении продуктов земледелия) выступают в виде связей родственно-корпоративных. Занятый описанием объективной реальности, Малиновский как бы забывает порой и об «эмоциональных отношениях родства», и о «первоначальной ситуации родства». Отталкиваясь от справедливого тезиса о том, что «земледелие и все, что с ним связано, глубоко проникает в социальную организацию изучаемого… меланезийского общества… формирует основу политической власти и семейной организации, на нем основаны взаимные обязательства родственников и брачные законы»[757], Малиновский дает описания, из которых видна определяющая роль производственных отношений в группировке тробрианцев по родственному (субклан) и общинно-территориальному (подразделения деревни, деревенская община, группа деревень под властью вождя) принципам[758].

Интересную трактовку Малиновский дал характеру взаимоотношений между классификаторскими родственниками. Эти взаимоотношения, по его мнению, строятся на принципе взаимности (reciprocity). Принцип взаимности, по Малиновскому, – это универсальная черта любых социальных отношений в доклассовых обществах, которая наиболее ярко проявляется во взаимодействии дуально-экзогамных групп. Дуальную экзогамию ученый определяет как «интегрированный результат внутренней симметрии всех социальных действий, взаимности услуг, без которого ни одно примитивное общество не может существовать»[759]. «Каждый человек, – пишет он о тробрианцах, – имеет своего партнера по обмену, оба они должны иметь дело преимущественно друг с другом. Они часто являются родственниками (классификаторскими. – А. Н.)… Обмен устанавливает систему социальных связей, имеющих экономическую природу, часто в сочетании со связями иного рода, между индивидами, родственными группами, деревнями, районами»[760].

Отношения между классификаторскими родственниками всегда воплощены в актах обмена ценностями и услугами при строгом соблюдении принципа взаимности. Малиновский утверждает, что каждый термин родства является своего рода указанием о наборе взаимных обязательств между индивидом и теми, кого он именует «отцы», «матери», «братья» и т. п.[761]. Теорию взаимности Малиновский использует, в частности, в своей описательной трактовке обычая уригубу, играющего чрезвычайно важную роль в регулировании отношений между родственниками на Тробрианах. Согласно этому обычаю, каждый тробрианец обязан передавать значительную часть (до 50 % собранного со своих огородов ямса) урожая мужу своей сестры и, соответственно, получать примерно столько же от брата своей жены. Сторонний наблюдатель увидит на Тробрианах бессмысленную, на первый взгляд, картину ритуальной передачи из рук в руки огромного количества продуктов. Однако, как полагает Малиновский, подобное даче-по лучение имеет глубокий смысл, так как создает и укрепляет социальные связи между различными семьями, родственно-корпоративными группами (субклан) и целыми племенами[762]. Исполняя обычай уригубу, каждый работает на каждого, а все вместе на укрепление социальной структуры. Помимо этого, рассматриваемый обычай способствует стабилизации брачных связей, так как кровные родственники женщины (главным образом ее брат), принимая значительное участие в хозяйственных делах ее семьи, тем самым получают возможность контроля за соблюдением прав женщины[763]. Малиновский был одним из первых антропологов, кто подчеркнул единство двух основных тенденций в брачном праве доклассовых обществ. Он сделал верный вывод о том, что в обществе, где господствует однолинейный принцип счета родства, он (этот принцип) никогда не бывает абсолютным – при господстве матрилинейности, например, существенную роль всегда играет группа отца и наоборот[764].

Способ организации фактического материала в этнографических работах Малиновского нередко свидетельствует против его абстрактно-теоретической догмы, представляющей индивидуальную семью в виде некой «вещи в себе», лежащей в основе социальных отношений. Отражение фактической взаимосвязи явлений позволило Малиновскому на эмпирико-описательном уровне вскрыть некоторые системные качества института семьи в тробрианском обществе. Ученый пришел к справедливому выводу, что «брак – это не просто установление связи между мужем и женой, он также утверждает постоянные отношения взаимосвязи между семьями, из которых вышли супруги», и между значительными по размерам родственными группами[765]. С этой точки зрения не семья определяет отношения классификаторского родства, а, наоборот, «родство контролирует семейную жизнь»[766].

Исследовательская интуиция Малиновского не всегда шла на поводу его философско-онтологических воззрений. За долгие месяцы жизни среди тробрианцев он, как наблюдательный человек, не мог не прийти к верному отражению ряда существенных особенностей культуры островитян и не сделать интересных обобщений по тробрианской системе родства. Обобщения эти, однако, не составили стройной теории. Они часто противоречивы и отры вочны. Но некоторые из них внесли определенный позитивный вклад в разработку проблемы родственных связей.

Подход Малиновского к изучению родства отличается рядом особенностей. Не способствуя решению и даже конкретной постановке задач, связанных с анализом тех или иных аспектов родственных отношений, они, эти особенности, служили указаниями перспектив эффективного изучения проблемы. В созданной уже по возвращении с Тробриан специальной эмпирической методике изучения отношений родства Малиновский предложил использовать для этого изучения ряд подходов – «лингвистический», «биографический», «генеалогический», «пищевой», «резиденционный» и др.[767], которые ориентировали бы внимание исследователя на наблюдение взаимоотношений между родственниками в разных сферах жизни. Так, пищевой подход предписывал фиксировать в отношениях родства значение совместного приготовления пищи и ее принятия, резиденционный был направлен на изучение роли совместного или раздельного проживания в системе родственных отношений.

Первые исследования учеников Малиновского подтвердили перспективность научного поиска в этом направлении, дали возможность по-новому взглянуть на некоторые стороны классификаторских систем родства. Я. Хогбин, например, обнаружил, что сам факт совместного принятия пищи группой папуасов бусама служит для них основанием считать себя братьями и сестрами[768]. Ф. Каберри, изучавшая новогвинейское племя абелям, пришла к выводу, что «совместное проживание само по себе создает “родство” между ними»[769]. Перечисленные особенности меланезийских систем родства имеют аналогии и в других частях света[770].

Этнографические материалы, проанализированные с иных теоретических позиций, свидетельствуют о том, что между так называемыми «семейным» и «групповым» родством в классификаторских системах существует различие. Если «семейное» родство основано на рождении и браке, то природа группового (общинного и кланового) родства иная. Она связана со сферой материального производства[771]. Малиновский был одним из первых, кто указал на несовпадение этих разных типов родства[772] и предложил ряд эффективных приемов их полевого изучения и теоретической интерпретации полученного материала.

3.1.2. Религия, магия, мифология

Малиновский в целом разделял предложенное Э. Дюркгеймом разделение явлений в традиционных обществах на «сакральное» и «профанное». Природу «священного», т. е. религии и магии, он выводил не из общественного сознания, а из психологии индивида. Согласно своей биопсихологической доктрине, исследователь считал религию и магию «культурными соответствиями», призванными удовлетворять некие биопсихические потребности человека. Развивая этот априорный тезис, Малиновский построил свою «прагматическую теорию» религии, магии и мифологии. Исходной посылкой его «прагматической теории» магии стало признание того обстоятельства, что в «примитивных» обществах человеческие возможности весьма ограничены. Ощущение своей слабости побуждает человека искать «дополнения» к своим положительным знаниям и имеющимся техническим средствам. Он «пытается управлять силами природы непосредственно, при помощи “специальных знаний”»[773], т. е. магии. Таким образом, магия, по Малиновскому, – это попытка человека достигнуть исполнения, хотя бы иллюзорного, «сильных и невыполнимых желаний»[774].

Без магии, утверждает Малиновский, первобытный человек «не смог бы ни справиться с практическими трудностями жизни, ни достигнуть более высоких ступеней культуры»[775]. Ученый объясняет это утверждение тем, что функция, выполняемая магией, необходима, причем необходима не столько для общества, сколько для каждого из составляющих его индивидов: «… Функция магии заключается в ритуализации оптимизма человека, в повышении его веры в торжество надежды над страхом. Магия несет человеку преобладание уверенности над сомнением, стойкости над нерешительностью, оптимизма над пессимизмом»[776]. В таком же ключе решает исследователь и вопрос о корнях и функции религии.

Появление религии, по Малиновскому, было вызвано страхом человека перед смертью и теми явлениями, которые он не умел объяснить, перед природными и социальными силами, которым не мог противостоять[777]. Функция религии, считает ученый, заключается в том, что она «вводит, фиксирует и усиливает все ценные психические установки, такие как почитание традиций, гармония с окружающей природой, мужество и твердость в борьбе с трудностями и перед лицом смерти. Религиозные верования, воплощенные в культе и церемониях, имеют громадную биологическую ценность и в этом качестве представляют для примитивных людей истину в широком прагматическом смысле этого слова»[778]. Определения магии и религии, данные Малиновским, показывают, что оба эти явления в его концепции сливаются, хотя Малиновский декларативно и присоединялся к тезису Дж. Фрэзера об их принципиальном отличии[779]. Мифологии «прагматическая теория» отводила вспомогательную роль своеобразного хранилища религиозных сюжетов, образов, магических заклинаний и т. п.

Утешительная, иллюзорно-компенсаторская функция религии обращала на себя внимание философов задолго до Малиновского. О природе этой функции, коренящейся в фундаментальном противоречии между «хотением и умением» людей, говорил в свое время Л. Фейербах[780]. Это положение было развито классиками марксизма, которые, наряду с анализом материальных условий возникновения и существовании религии, никогда не упускали из виду того, что она еще и «непосредственная, т. е. эмоциональная, форма отношений людей к господствующим над ними чуждым силам, природным и общественным»[781]. К. Маркс в работе «К критике гегелевской философии права» определяет религию как «иллюзорное счастье народа», «вздох угнетенной твари, сердце бессердечного мира» и, в конечном счете, как «опиум народа»[782].

«Прагматическая теория», выражая наиболее общие идеи Малиновского о природе религии, не охватывает, однако, всех его представлений о значении этого явления в конкретном доклассовом обществе. В этом вопросе особенно ярко проявилась раздвоенность научного мышления антрополога. Его представления о религии располагаются как бы на разных уровнях – общесоцио логическом и эмпирическом. Если источник первого – априорные мировоззренческие установки, то источник второго – наблюдаемая на Тробрианах действительность.

Конкретно-научные выводы Малиновского о роли религии, магии и мифологии в тробрианском обществе представляют собой результат сложного взаимодействия двух указанных тенденций, столкновения мировоззренческой предвзятости с фактическим материалом. Малиновский одним из первых обратил внимание на специфику бытования религиозных представлений в доклассовом обществе – на их туманность, противоречивость, по сути дела, на отсутствие четкой, логически связной религиозной системы[783]. Одним из первых в антропологии он поставил проблему создания специальной методики изучения этих представлений, проблему чрезвычайно важную и спорную по сей день[784].

Не получив у тробрианцев связного описания их представлений о душах мертвых (балома), Малиновский предложил косвенный способ вычленения инвариантных особенностей религиозных представлений – либо через их проявления в ритуальной практике, процедура которой строго регламентирована традицией, либо через спонтанные выражения религиозных представлений в повседневной деятельности. Он считал, что «все люди, даже те из них, которые не в состоянии выразить словами, что они думают о “балома” …тем не менее всегда ведут себя определенным образом по отношению к ней, придерживаясь определенных правил обычая и выполняя определенные каноны эмоциональной реакции»[785]. Это эмпирико-методическое положение приобрело характер ведущего принципа как при описании религиозно-магической деятельности тробрианцев, так и при ее интерпретации. По этому принципу «религиозные представления должны изучаться в их действиях в пространстве социальных измерений, они должны рассматриваться в свете различных видов мышления и различных институтов, в которых они могут быть прослежены»[786].

Подобное методологическое предписание, отрицая по сути дела узость «прагматической теории», соответствует реальному положению вещей в доклассовом обществе, для которого характерна «сакрализация общественных идей и норм, отношений, групп и институтов. Религиозное сознание доминирует. Религиозные группы совпадают с этническими общностями. Религиозная деятельность составляет непременное звено общей социальной деятельности. Религиозные отношения “налагаются” на другие социальные связи. Социальные институты соединяют на себе власть религиозную и светскую»[787].

Малиновский справедливо считал, что каждое примитивное общество обладает определенным запасом знаний, основанных на опыте и организованных рациональным образом, и эти знания причудливым образом переплетаются с незнанием[788]. Отталкиваясь от этого положения, он пришел к ряду интересных выводов о значении религии в разных сферах жизни тробрианцев. Особенно заметным был вклад Малиновского в изучение роли мифологии в доклассовом обществе. Современниками он не без оснований был воспринят как «революция» в этой отрасли антропологии[789].

Предшественники Малиновского, изучавшие мифологию первобытных и античных народов, имели дело, как правило, с текстами, но не с жизнью самих народов, среди которых эти мифы бытовали. Античные мифы дошли до Нового времени в сильно искаженном литературной обработкой виде; мифы современных доклассовых и раннеклассовых обществ поступали в руки ученых как разрозненные сюжеты, утратившие первоначальный облик от пересказа случайных людей – путешественников, миссионеров, торговцев и т. п. Все это неизбежно приводило к известной ограниченности создаваемых учеными теорий мифа.

Ко времени, когда Малиновский выступил в печати со своей трактовкой «примитивной» мифологии, в западной науке наибольшее распространение имели идеи Э. Тайлора о первобытной мифологии, а также идеи «мифологической школы» М. Мюллера. Если Тайлор рассматривал первобытную мифологию как результат попыток человека объяснить окружающий мир скудными средствами своего «примитивного» интеллекта, то представители школы Мюллера видели причину появления мифологических сюжетов в «болезни языка» первобытных людей, которые прибегали к метафорам, представляя метеорологические явления в виде сверхъестественных персонажей[790].

Принципиально новое видение «примитивной» мифологии позволило Малиновскому вскрыть ограниченность кабинетного толкования природы мифа и мифотворчества. Ученый показал, что тайлоровская и мюллеровская трактовки мифа – это попытки навязать некоему воображаемому «дикарю» свою собственную рационалистическую позицию, позицию созерцателя и мыслителя, которая меньше всего подходит реальным представителям доклассового общества[791]. «Основываясь на собственном изучении живых мифов у дикарей, – пишет Малиновский, – я должен признать, что для примитивного человека в чрезвычайно малой степени характерен чисто научный или поэтический интерес к природе, символическому творчеству отведено чрезвычайно мало места в его идеях и рассказах; миф же в действительности – это не праздная рапсодия и не бесцельное излияние тщеславного воображения, но интенсивно работающая, чрезвычайно важная культурная сила»[792].

Мифология доклассового общества впервые была представлена во всей полноте ее многообразных социальных функций именно Малиновским. Миф в его трактовке «выражает и придает особое значение религиозным верованиям, кодифицирует их; он охраняет и усиливает мораль, он способствует эффективности ритуала и содержит практические руководства для человеческой деятельности»[793]. Одним словом, мифология – это «хартия» всех социальных институтов «примитивного» общества. В этом качестве миф рассматривается как совокупность социальных установок, правил поведения, норм обычного права, воплощенных в сюжетах сакрального прошлого, т. е. выступает как регулятор общественной деятельности в условиях бесписьменного общества. Е. М. Мелетинский с полным основанием назвал эту трактовку мифа открытием Малиновского, которое заложило основу принципиально новому направлению изучения мифологии[794].

Взгляд Малиновского на регулирующую роль мифа в доклассовом обществе вскрывает характерные особенности этого явления как своеобразного синтеза превратных представлений и объективных суждений. Здесь знание выступает в форме незнания, объективная реальность отражается неадекватно, но в этом отражении присутствует элемент истины, облеченной в фантастические одежды вымысла. Такая трактовка мифологии делает ее рассмотрение необходимым элементом изучения любой сферы духовной культуры доклассового общества и, в особенности, религии и магии.

Если связь мифологии с религией всегда была очевидной для ученых, то ее связь с магией была открыта Малиновским и убедительно проиллюстрирована на тробрианском материале. Наивный и абсурдный, с точки зрения европейца, детерминизм магических действий получил благодаря исследованиям Малиновского новую трактовку. Антрополог пришел к выводу, что тробрианцы прибегают к магическим действиям не только и даже не столько потому, что неправильно понимают объективную причинно-следственную связь явлений, сколько потому, что подобным образом ведут себя в аналогичных случаях священные персонажи их мифов. Сам магический акт выглядит как драматизация определенного мифологического сюжета, через которую совершающие его как бы приобщаются к священному мифическому миру. Желаемый результат «достигается» не вследствие совершения определенного действия, а вследствие «перевода» возникшей жизненной ситуации в иное состояние – в мифологическое «пространство – время», где действуют особые законы и где помощниками людей являются духи предков, культурные герои и т. п.

Магия, по Малиновскому, полностью основана на мифологии: магические заклинания – это не что иное, как определенная частичка мифа; необходимость и содержание тех или иных магических обрядов в различных ситуациях определяются структурой и содержанием мифологии. Рассмотрение магии в ее связи с мифологией вскрывало целый пласт новых для британской социальной антропологии первой трети ХХ в. качеств этого явления – системных качеств, которые вытекали не из внутренней природы магического акта, но определялись местом этого акта в мировоззрении общества.

Малиновский не остановился на анализе системных качеств магического ритуала лишь в плоскости его связей с мифологией. Он пошел дальше, вскрывая функциональные связи магии с основными сферами жизнедеятельности тробрианского общества – экономикой и социальной организацией. Анализируя значение магии в земледелии тробрианцев, Малиновский приходит к выводу, что «магия всегда сопутствует земледельческому труду и практикуется не время от времени, как только возникает особый случай или по велению прихоти, но как существенная часть всей системы земледельческого труда», что «не позволяет честному наблюдателю отбросить ее как простой придаток»[795]. При этом ученый констатирует парадоксальную раздвоенность в сознании тробрианцев – они прекрасно знают и могут рационально объяснить, что требуется для достижения хорошего урожая, но в то же время абсолютно уверены, что без магических обрядов его не получишь и, объясняя это, ссылаются на миф, в котором культурный герой совершает магический обряд[796].

В чем же причина такой непоследовательности? Ответу на этот вопрос Малиновский придает особое научное значение: «Отношение между сверхъестественными средствами контроля над естественным ходом вещей и рациональной техникой является одной из наиболее важных проблем для социолога»[797]. Магические обряды, в трактовке Малиновского, – это своеобразный механизм связи между мифологией как средоточием племенной традиции и практической деятельностью людей. Через магический обряд осуществляется реализация многовекового опыта, заложенного в мифологических преданиях, в том числе опыта возделывания культурных растений и организация этого технологического процесса. Магический обряд утверждает и поддерживает в сознании людей ценность этого опыта, приписывая ему священное значение путем ссылки на авторитет мифических предков. Маги (товоси), ответственные за обряды, способствующие росту ямса (мегвакеда), одновременно являются и организаторами коллективного труда; они, как правило, признанные эксперты в вопросах земледелия[798].

В сознании тробрианцев идея собственности на тот или иной участок земли нередко ассоциируется с сакральной связью мага с этим участком, хотя в действительности реальным собственником его являются определенная община или ее подразделение[799]. «Магия, совершаемая для деревенской общины в целом (включающей несколько поселений. – А. Н.), деревни, а временами для подразделения деревни (субклана. – А. Н.), имеет своего «товоси» (мага) и свою собственную систему «товоси» (магии), и это, пожалуй, главное выражение единства (перечисленных подразделений. – А. Н.)»[800]. Описанная ситуация означает, что земельно-соб ственническая и реальная производственно-территориальная структура тробрианского общества в сознании его членов выступают в «перевернутом» виде как структура магической деятельности и иерархия лиц, ее производящих. И это неудивительно, так как именно маги обычно стоят во главе собирающихся для совместной работы коллективов[801].

Эмпирически отраженная Малиновским картина «наложения» магической практики на структуру производственной деятельности тробрианцев включает в себя и еще один существенный аспект – роль магии в их социальной организации. Ведь в этом обществе маг часто соединен в одном лице с вождем или главой общины[802], что вытекает из характерного для всей Меланезии принципа соответствия сакрального статуса общественно-потестарному.

Интересную трактовку Малиновский дает связи мифологии тробрианцев с их системами родства. В мифах, утверждает он, содержатся нормы, регулирующие взаимоотношения между различными родственными группами. Исследователь подтверждает это тем фактом, что отношения между мифологическими существами представляют собой кодифицированные нормы поведения. Так, например, мифологический сюжет, повествующий о всевозможных встречах и приключениях Собаки, Свиньи и Крокодила, не что иное, как обобщенные на основе специфической логики нормы отношений между важнейшими тотемными группами, носящими имена этих существ[803]. Взаимоотношения тробрианцев с душами умерших и душ умерших между собой – это превращенные, сакрализованные типы взаимоотношений между различными категориями классификаторских родственников. Это обусловлено тем обстоятельством, что «социальное разделение, принадлежность индивида к клану или субклану сохраняется через все его перерождения», что придает существенное социально-регулятивное значение культу предков, которые выступают здесь как священные хранители традиционных норм поведения[804].

Конкретно-эмпирическая трактовка Малиновским религии, магии и мифологии тробрианцев, явившаяся результатом определенных логических возможностей этого уровня методологии, внесла безусловно положительный вклад в изучение проблемы. Но, признавая это, мы должны обратить внимание и на ограниченность такой трактовки.

Ограничивающее воздействие априорных установок Малиновского на его конкретные выводы выразилось, прежде всего, в акцентировании внимания на позитивной стороне религиозных функций и в полном отказе видеть негативные их стороны (догмы «универсальной функциональности» и «функциональной необходимости»). Малиновский необоснованно поставил знак равенства между общественно полезными явлениями, в функционировании которых присутствует религиозно-магический аспект, и самой религией. Говоря об иллюзорно-компенсаторской функции религии, он не желал замечать других ее особенностей – постоянного страха черной магии, боязни злых духов, сковывающих волю и разум человека.

Кратко резюмируя выводы из анализа конкретно-научной трактовки Малиновским фактического материала по Тробрианам, представляющей собой моделирующий тип объяснений, можно заключить следующее. Интуитивно-беллетристическая описательность как следствие операциональной неопределенности методов привела к тому, что объяснения фактического материала получились крайне расплывчатыми и неоднозначными, они как бы угадываются при чтении монографий Малиновского. Никогда нельзя сказать с полной уверенностью, как он оценивает тот или иной факт. Скорее факт говорит сам за себя, чем о нем говорит Малиновский.

Многие принципы его конкретных методов, которые сами по себе являлись определенными методологическими достижениями, на практике часто давали нежелательный эффект. Так, принцип отражения явлений в их взаимосвязи приводил к фактологической перегруженности – за огромным количеством используемых материалов терялась аналитическая мысль исследователя, вычленяющая инвариантные отношения, выражающие не видимые непосредственно, но существенные связи в обществе. Принцип моделирующего объяснения явления через показ его роли в общем культурном контексте способствовал растворению качественной специфики этого явления во множестве других.

Результатом всего этого стало отсутствие четкого теоретического анализа институтов родства и религии доклассового общества, логически обоснованного вывода о качественной их специфике. Выводы Малиновского по этим проблемам не представляют собой стройной системы взглядов, это лишь серии подмеченных эмпирических закономерностей, не объяснения, но лишь наброски объяснений, не решение проблемы, но ее постановка и указание возможных направлений решения. Отмеченные аналитические слабости, правда, с лихвой восполняются литературным даром Малиновского, который обладал таинственной способностью в своих трудах так описать изучаемые явления, что эти описания говорили гораздо больше о реальности, чем обобщающая их интерпретация.

3.2. Исследование отношений родства и ранних форм религии в трудах А. Р. Рэдклифф-Брауна

3.2.1. Классификационные системы родства

В своем подходе к изучению родства Рэдклифф-Браун многим обязан своему учителю У. Риверсу. В частности, исходным постулатом концепции отношений родства Рэдклифф-Брауна послужил тезис Риверса о примате социального над биологическим в этих отношениях. В основе классификаторских систем родства, по мнению Рэдклифф-Брауна, лежит не реальное кровное родство («потоки крови»), а специфический набор социальных отношений[805], которые мыслились ученым в виде атрибута общества как особой реальности, не сводимой к биологической природе человека. Совокупность связей между классификаторскими родственниками в конкретном обществе определялась им как «сеть социальных отношений… которая составляет часть всеобщей сети социальных отношений», т. е. «социальной структуры» данного общества[806].

Занимаясь проблемами классификаторского родства, Рэдклифф-Браун подверг критике господствующий в эволюционизме подход к этому явлению как к пережитку, остаткам исчезнувших форм семьи, сохранившихся лишь в виде терминов родства, не имеющих никакого соответствия в реальной действительности. Критика Рэдклифф-Брауна была вполне обоснована эмпирически, так как обильный фактический материал, накопленный наукой к началу ХХ в., личный полевой опыт антрополога свидетельствовали о том, что классификаторская терминология родства не мертвый пережиток, но социальное явление, играющее важную роль в повседневной жизни многих доклассовых обществ. «Система родства, – пишет исследователь, – должна работать для того, чтобы существовать и сохраняться. Она должна обеспечивать связную и действующую систему социальных отношений, определяемую социальным обычаем»[807]. Таким образом, функция систе мы родства заключается в «регулировании повседневной жизни людей»[808]. Регулирование социальных отношений в обществах с классификаторскими системами родства, по утверждению Рэдклифф-Брауна, «производится путем образования фиксированных и более или менее определенных образцов поведения для каждого из признанных видов родства»[809]. Эти фиксированные образцы поведения ассоциируются с терминами, «используемыми в обществе для называния родственников при обращении к ним», данные термины являются «частью системы и как таковые суть идеи этих людей (использующих классификаторские термины. – А. Н.) о родстве»[810].

«Единицей структуры», из которой возникает любая система родства, Рэдклифф-Браун считал «элементарную семью, состоящую из мужчины, его жены и… детей, независимо от того, живут они вместе или нет»[811]. На первый взгляд его положение кажется идентичным концепции «первоначальной ситуации родства» Малиновского. Но общее в них сводится лишь к констатации присущей классификаторским системам особенности, которая выражается в том, что члены элементарной семьи и круг ближайших действительно кровных родственников и свойственников, и классификаторские родственники, по сути дела, составляющие все социальное окружение индивида, называются терминами, имеющими одинаковое лингвистическое выражение. Соотношение семьи и системы родства Рэдклифф-Браун трактует иначе, чем Малиновский.

Согласно концепции Рэдклифф-Брауна, «распространение» основных типов отношений между классификаторскими родственниками, берущее начало в элементарной семье, не имеет ничего общего с действительным распространением чувств: это спонтанная особенность обществ с классификаторскими системами родства, дающая эффект «упрощения и экономии», позволяющая использовать небольшое количество семейных родственных терминов (мать, отец, брат, сестра и т. п.) и связанных с ними поведенческих моделей в отношениях с большинством членов данного общества[812]. Данное положение стало теоретической основой изучения Рэдклифф-Брауном отношений классификаторского родства: на нем антрополог основал свой метод структурного анализа этого явления, направленный на вычленение структурных принципов родства, а также метод сравнительного анализа, призванный путем сопоставления действия структурных принципов в различных социальных системах выводить универсальные структурные принципы.

Главным структурным принципом родства, «на котором основана классификаторская терминология», Рэдклифф-Браун считал сформулированный им принцип «единства группы сиблингов» (детей одних и тех же родителей). Под единством он понимал не внутреннее единство группы, выраженное в отношениях ее членов друг к другу, а тот факт, что эта группа может составлять одно целое для лица, находящегося вне ее, но связанного специфическими отношениями с одним из ее членов. «Так, – пишет Рэдклифф-Браун, – в некоторых системах сына учат относиться к группе сиблингов его отца как к единому целому, с которым он связан как их «сын»[813]. Результат действия этого принципа Рэдклифф-Браун усматривал в распространении у некоторых народов обычая называть сестру отца «женским отцом», а брата матери – «мужской матерью». По утверждению ученого, «обычай называть сестру отца “женским отцом” указывает на то, что эта женщина находится в таких отношениях с сыном своего брата, которые существенным образом подобны отношениям отца со своим сыном»[814].

Другим важнейшим структурным принципом родства Рэдклифф-Браун называл принцип «единства линиджа». Ученый утверждал, что непременным условием классификаторской системы родства является клановая экзогамия[815], неизменный атрибут которой – наличие патрилинейного или матрилинейного линиджа, т. е. генеалогической линии происхождения.

По определению Рэдклифф-Брауна, «патрилинейный (или агнантный) линидж состоит из мужчины и всех его потомков по мужской линии на протяжении определенного количества поколений», а клан – это «группа, которая, хотя в действительности и не является линиджем (принадлежность к ней не может быть прослежена по реальной генеалогии, так как нижние ее ветви теряются в далеком прошлом. – А. Н.), но принимается за таковой»[816]. Различие между линиджем и кланом, по Рэдклифф-Брау ну, заключается в том, что основатель клана, как правило, мифический персонаж. В конкретных обществах линиджи различных таксономических уровней воспринимаются как иерархические подразделения максимальной генеалогической (часто мифологизированно генеалогической) общности – клана. Сущность принципа «единства линиджа», по Рэдклифф-Брауну, заключается в том, что для индивида, условно поставленного в центр системы классификаторского родства, члены линиджей всех его ближайших родственников (матери, отца, дедов, бабок, жены и т. п.) включаются им в особые категории, часто носящие общий термин родства. Исследуя материал по терминологии родства, собранный С. Тэксом, Рэдклифф-Браун продемонстрировал действие принципа «единства линиджа», которое выразилось, в частности, в племени Ва Ндау (система типа Омаха) в том, что дед по матери, брат матери, сын брата матери называются одним термином – «дед»[817].

Анализируя широко распространенный, особенно в Австралии, обычай, по которому в одну категорию объединяются родственники через поколение, Рэдклифф-Браун сформулировал структурный принцип «комбинации альтернативных поколений». Влияние этого принципа на формирование классификаторской терминологии родства ученый показал, привлекая материалы по австралийским аборигенам, у которых отца отца (деда) принято называть «старшим братом»[818].

Рэдклифф-Браун был склонен приписывать сформулированным им структурным принципам классификаторского родства универсальное значение, статус общественного закона. Об этом свидетельствует его утверждение, что все существующие системы классификаторского родства конструируются из ограниченного набора одних и тех же структурных принципов, «которые могут быть использованы и комбинированы различными способами. Характер структуры зависит от выбора метода использования и комбинации этих принципов»[819]. Природа выведенных Рэдклифф-Брауном принципов не соответствовала даже его упрощенному пониманию категории «общественный закон». Те особенности классификаторской терминологии, которые ученый свел к нескольким структурным принципам, в действительности весьма широко распространены в известных антропологии доклассовых обществах. Это подтверждает обширная этнографическая литература, на это указывал и сам Рэдклифф-Браун, подкрепляя свои выводы фактами из жизни многочисленных племен Африки, Америки, Австралии и Океании. Но отмеченные особенности отнюдь не универсальны, и Рэдклифф-Браун не мог объяснить, почему в одном обществе они существуют, а в другом нет. Сведение этих особенностей в несколько структурных принципов само по себе не объясняет ни одного из них. Невозможно с помощью этих принципов объяснить и качественной определенности любой из конкретных систем классификаторского родства, так как системы эти представляют собой своеобразное и неповторимое сочетание и взаимодействие указанных принципов, объяснить которое не под силу синхронно-структурному анализу. Это обстоятельство Рэдклифф-Браун признал, отнеся ответ на вопрос «почему данное общество имеет данную систему родства?» к компетенции конкретно-исторического изучения[820].

Объяснительная слабость структурных принципов Рэдклифф-Брауна не дает, однако, основания для полного отрицания их научного значения. Они представляют собой оригинальную попытку достичь определенного уровня формализации эмпирического материала, без которой невозможно теоретическое его обобщение. О необходимости такой исследовательской процедуры Д. В. Деопик писал: «Необходимо, с одной стороны, оперировать простейшими элементами, с другой – изучить, даже в самой простой ситуации в обществе, их сложнейшие сочетания. Решение подобных задач, задач систематики, невозможно без тех или иных процедур переработки исходной информации… поскольку большой объем преобразований на пути от массы исходных фактов к интерпретации тех или иных связей и закономерностей внутри массива требует от описания каждого конкретного факта однозначности и простоты. Лишь формализованный язык-посредник может позволить систематизировать большие массивы информации…»[821].

Разработанные Рэдклифф-Брауном структурные принципы родства были отнюдь не самоцелью его конкретно-научной деятельности, ибо мыслились британским антропологом как средство анализа отдельных частных сторон жизнедеятельности доклассовых обществ. Значение этих принципов в полной мере можно определить лишь с помощью анализа их методической эффективности. Структурные принципы Рэдклифф-Брауна суть отражение неких диадных поведенческих моделей, выраженных в терминах классификаторского родства. Исходя из представле ний об этих моделях как об элементах социальной структуры, Рэдклифф-Браун подходит к анализу целого ряда частных проблем изучения систем родства и брака, ставших к тому времени уже традиционными для британской социальной антропологии. Отвергнув эволюционистскую трактовку проблемы авункулата, как основанную на чисто умозрительном предположении, что особые отношения, связывающие человека с дядей по матери, наблюдаемые во многих доклассовых обществах, – это пережитки матриархата в патриархальном обществе[822], Рэдклифф-Браун заявил, что «обычаи, относящиеся к брату матери… не являются обособленным институтом, но частью единой системы: и ни одно объяснение части системы не может быть удовлетворительным, пока не будет связано с анализом системы как целого»[823]. Привязанность к детям со стороны брата их матери и множество традиционных обязательств по отношению к ним Рэдклифф-Браун объясняет следующим образом: «В патриархальных обществах определенного типа особый образец поведения между сыном сестры и братом матери вытекает из образца поведения, существующего в отношениях между ребенком и его матерью (действие принципа «единства сиблингов». – А. Н.). Тот же самый тип поведения имеет тенденцию быть распространенным на всех родственников матери, т. е. на всю семью или группу родственников, к которой принадлежит и брат матери (действие принципа «единства линиджа». – А. Н.)». Далее Рэдклифф-Браун обосновывает системную связь этих двух принципов со структурным принципом «комбинации альтернативных поколений», которая у некоторых народов выражается в том, что, наряду с термином «мужская мать» по отношению к брату матери, применяется еще и термин «дед»[824], что означает своеобразную сущность поведенческих моделей, ассоциируемых с этими терминами.

Приведенная особенность классификаторской терминологии родства и ассоциируемого с ней типа поведения подводит нас к положению концепции Рэдклифф-Брауна, которому он придавал чрезвычайно большое значение. Речь идет о специфическом типе отношений, которые он назвал «шутливыми отношениями». Они представляют собой особую модель поведения в отношениях между классификаторскими родственниками определенных категорий, модель, которая включает своеобразную комбинацию дружелюбия и враждебности, выраженную в «неуважении», санкционированном обычаем[825]. Прямой противоположностью «шутливым отношениям» являются отношения подчеркнутого уважения. Эти альтернативные модели поведения, по утверждению Рэдклифф-Брауна, находятся в противоречивом единстве, всегда строго фиксируются и контролируются обычаем и регулируют повседневную жизнь в обществах, лишенных политической власти, где особое значение имеют родственные связи.

Брак в «примитивных» обществах означает установление тесных отношений с группой до сих пор относительно незнакомой, чужой. Если в своей семье и клане, утверждает Рэдклифф-Браун, человек занимает определенное положение и его отношения с сородичами и соседями привычны и устойчивы, то в отношениях с людьми из родственной группы, с представителем которой был заключен брак, такой определенности нет. Ситуация, весьма характерная для доклассового общества, когда чужое вызывает подозрительность и страх, чревата всевозможными недоразумениями и порождает набор правил, предписывающих подчеркнутое уважение и почитание старших по возрасту или генеалогическому поколению (разновидностью этих правил является обычай «избегания») и «шутливое отношение», доходящее до подтрунивания над равными по возрасту или поколению. Подтрунивание это имеет определенные обычаем рамки и часто напоминает своеобразный импровизированный ритуал: во всех случаях обижаться на него считается «неприличным»[826].

Под термином «шутливые отношения» Рэдклифф-Браун понимает не только модель собственно шутливых отношений, но и всю совокупность типов поведения по отношению к «чужакам», т. е. людям из другой социальной категории или группы. По мнению ученого, они вступают в действие всегда, как только возникает ситуация, в которой переплетаются тенденции, направленные на «соединение» и «разрыв» в социальных отношениях[827], главным образом, между представителями разных родственно-корпоративных групп или разных поколений одной группы.

Особенно велика роль «шутливых отношений» в механизме передачи культурной традиции от одного поколения к другому. Для того чтобы традиция сохранялась в бесписьменном обществе, за ней, как справедливо полагает Рэдклифф-Браун, должен стоять авторитет, который во многих таких обществах принадлежит первому восходящему поколению родственников, – отсюда отноше ние подчинения и одностороннего уважения между поколениями детей и отцов. Как своеобразный контраст, подчеркивающий этот тип отношений, устанавливаются «шутливые отношения» между внуками и дедами. У отдельных народов внуки и деды принадлежат к одной категории классификаторского родства, и взаимоотношения между ними отличаются непринужденностью, доходящей в Австралии, например, до шутливых притязаний на роль мужа собственной бабушки[828]. То обстоятельство, что поведенческая модель «племянник – дядя по матери» напоминает модель «внук – дед», послужило, по мнению Рэдклифф-Брауна, причиной «юридической фикции», по которой на дядю по матери часто распространяется термин «дед»[829].

В полном соответствии со своими представлениями о роли структурных принципов родства Рэдклифф-Браун трактует проблему сорората, обычая жениться на сестре или другой родственнице умершей жены, широко распространенного во многих доклассовых обществах. Сорорат, утверждает исследователь, «наиболее часто встречается в связи с патрилинейным линиджем и тем, что может быть названо отцовско-правовым браком, и именно в этих условиях он наиболее эффективно функционирует, сохраняя и усиливая отношения, установленные браком»[830]. Функция сорората выражается, прежде всего, в том, что мужчина «может взять вторую жену без вступления в новые социальные связи (сохраняя таким образом связи, уже установившиеся, но поставленные под угрозу разрыва смертью первой жены. – А. Н.)… а вступление в брак с этой родственницей (сестрой жены или дочерью брата жены. – А. Н.) является просто результатом приложения принципа единства линиджа в системе патрилинейного линиджа»[831].

Нетрудно заметить, что, объясняя рассмотренные обычаи и особенности систем родства, Рэдклифф-Браун неизменно делает акцент на их интегративную функцию, т. е. на то, каким образом эти обычаи и особенности способствуют поддержанию, сохранению и воспроизводству социальной структуры общества. Само содержание структурных принципов Рэдклифф-Брауна отражает своеобразный «запас прочности» социальной структуры, ибо все они концентрируют внимание на одном аспекте – на идентичности отношений индивида с совокупностью лиц, принадлежащих к той или иной категории (сиблинги, линиджи, поколение). Такой подход не случаен, ибо, во-первых, вычленяет ряд типов диадных отношений, во-вторых, вскрывает способ их восполнения в случае смерти любого из партнеров индивида по этим отношениям. Структурные принципы родства Рэдклифф-Брауна ведут к тезису о невозможности индивиду в «примитивном» обществе остаться без полного набора регламентированных взаимосвязей. Что бы ни случилось с ближайшими родственниками человека, где бы ни оказался он в пределах своего общества, он всегда будет находиться в самом центре диадных взаимосвязей, которые в своей совокупности представляют социальную структуру.

Через призму интегративной и регенеративной функций Рэдклифф-Браун рассматривает обычаи, регулирующие заключение брака в доклассовом обществе. Заключение брака трактуется исследователем как чрезвычайно важное социальное мероприятие. Брак, считает ученый, это не только и не столько регулирование половых отношений, сколько «союз между двумя семьями или группами родственников»[832], основная функция которого – «воссоздание социальной структуры»[833]. Все брачные обычаи расцениваются Рэдклифф-Брауном как средство самоорганизации общества и защиты его структурных связей: «Правила и обычаи, относящиеся к запрету или предпочтению браков, имеют социальную функцию защищать, сохранять или продолжать существующую структуру родства как систему институциональных отношений»[834]. Такую функцию, например, выполняет обычай клановой экзогамии, запрещающий брак внутри линиджа, ибо подобный брак «разрушителен для его единства, ведь он создает в этой группе отношения брака, которые полностью несовместимы с установленными отношениями линиджа»[835].

Оценивая вклад Рэдклифф-Брауна в разработку проблемы родственных отношений в доклассовых обществах, необходимо признать, что реальные аналитические возможности конкретно-методологических установок ученого привели его к определенным достижениям в этой сфере. Вывод Рэдклифф-Брауна о том, что отношения родства в доклассовом обществе – это социальные, а не исключительно биологические отношения, был правильным. В настоящее время положение о социальной обусловленности отношений классификаторского родства признано всеми ведущими специалистами в этой области этнографии[836].

Серьезный интерес представляет изучение Рэдклифф-Брауном интегративной функции обычаев, регулирующих брачные и родственные отношения в доклассовых обществах. В этой сфере он пошел по оптимальному пути применения структурно-функционального анализа, так как этот вид анализа по своей природе является наиболее соответствующим изучению механизмов, которые определяют взаимосвязь социальных явлений. Решая эту задачу, Рэдклифф-Браун избрал методически верный путь выявления системных качеств рассматриваемых явлений.

Признавая известные достижения, приходится все же отметить, что общий результат применения методов конкретного анализа Рэдклифф-Брауна к изучению отношений родства был гораздо более скромным, чем предполагал их автор. Приложение структурного анализа сводилось к общей трактовке социальных отношений как поведенческих отношений между индивидами, что привело к рассмотрению лишь поверхности социальных отношений, их внешних проявлений. Рэдклифф-Браун не смог объяснить сущности широко известного науке явления, когда родственные термины применяются при обращении к лицам, заведомо не состоящим в кровном родстве, но принимающим участие в совместном производстве и потреблении материальных благ[837]. В подобных фактах он видел лишь стремление «дикарей» отобрать из известных им моделей поведения, ассоциирующихся с определенными терминами родства, ту, которая в данном случае больше подходит к чужаку. По мнению Рэдклифф-Брауна, члены «примитивных» обществ попросту не знали бы, как себя вести, если бы не поместили чужака в свою систему родства. На уровне индивидуально-психологической мотивации человеческих поступков это объяснение выглядит весьма убедительно, но далеко не отражает сущности явления.

Подобно Малиновскому, Рэдклифф-Браун не смог вполне оценить такой важный аспект социальных отношений в доклассовом обществе, как клановое и общинное родство, которое по своей природе существенно отличается от семейного и генеалогического[838]. Скованный догмой социологизма, Рэдклифф-Браун при изучении родства отталкивался от аналитической модели, выражающей соотношение абстрактной категории общества (активный элемент) и индивида (пассивный элемент). При таком подходе социальные группировки перестают рассматриваться как субъекты социальных отношений, растворяются в межличностных отношениях и при анализе социальной организации отодвигаются на вто рой план. Однако как наблюдательный полевой исследователь Рэдклифф-Браун не мог не заметить, что «существуют бесчисленные виды социальной деятельности, эффективное проведение которых возможно только корпоративными группами; таким образом, там, где, как во многих бесписьменных обществах, главным источником социальной связи является признание родства, корпоративные родственные группы имеют тенденцию стать наиболее важной чертой социальной структуры»[839]. Это верное наблюдение Рэдклифф-Браун не развил, и по существу оно осталось простой констатацией факта, но эта констатация получила развитие в трудах его учеников – Э. Эванс-Причарда, М. Фортеса и других, которые создали специальную теорию, получившую название «парадигма линиджа», о чем речь пойдет ниже.

3.2.2. Ранние формы религии

Логическим центром воззрений Рэдклифф-Брауна в области изучения ранних форм религии стала теория тотемизма, построенная преимущественно на австралийском этнографическом материале. В создании своей теории тотемизма он, по его собственному признанию[840], основывался на идеях и общих методологических принципах Э. Дюркгейма. Вслед за Дюркгеймом, который воспринимал религию как своеобразную сущность общества, а «религиозную жизнь» – в виде «концентрированного выражения всей коллективной жизни»[841], Рэдклифф-Браун с самого начала подходил к религии как к некой «моральной силе общества»[842] и анализ воздействия на общество этой «моральной силы» определил главной своей задачей в изучении религии.

Концепция тотемизма Дюркгейма вошла в качестве составной части в теорию Рэдклифф-Брауна, и потому на основных ее положениях следует остановиться особо (подробная критика воззрений Дюркгейма на религию представлена в монографии Е. В. Осиповой)[843]. С тотемизмом, как специфической формой религии многих доклассовых обществ, основная черта которой заключается в вере людей в особые священные отношения, связывающие их с определенными естественными объектами (чаще всего животными, растениями, деталями ландшафта, метеорологическими явлениями), Дюркгейм познакомился, прочтя труды Дж. Фрэзера по религии австралийских аборигенов. Фрэзеровское рационалистическое объяснение тотемизма ученый отверг и предложил свою социологическую его трактовку. Ключевым постулатом дюркгеймовской теории тотемизма было утверждение о том, что «бог клана, тотемический принцип – это не что иное, как сам клан, но только персонифицированный, т. е. представленный в воображении в видимой форме животного или растения, которое служит тотемом»[844]. Связь тотемического принципа с тем или иным естественным видом случайна, природа этого принципа находится за пределами объекта, служащего тотемом, его природа – атрибут общества как особой реальности, обладающий «религиозной силой». «Религиозная сила – это определенные чувства, навязываемые группой своим членам…»; чтобы воздействовать на сознание и поведение людей, эти чувства должны быть связаны с эмпирической реальностью, и поэтому они направляются на какой-либо объект, «который в силу этого становится священным; но эту функцию может выполнять любой объект»[845]. Тотем, по Дюркгейму, – это некий символ единства группы, клана, а тотемические религиозные обряды призваны укреплять в сознании членов группы чувство солидарности, благодаря чему общество получает возможность поддерживать свое существование, так как «любая общность чувств и помыслов, в какой бы форме она ни проявлялась, повышает жизнеспособность общества»[846].

Рэдклифф-Браун полностью принял символическую трактовку тотемизма, однако его опыт самостоятельной теоретической и, главным образом, полевой работы привел его к выводу о том, что эта трактовка является чересчур формальной и упрощающей реальную действительность. Она не объясняет многого в эмпирических проявлениях тотемизма у конкретных народов. Рэдклифф-Браун обратил внимание на то, что концепция «коллективных представлений» Дюркгейма не способна вскрыть природу процесса, в котором осуществляется интегрирующее воздействие тотемических представлений и обрядов. И наконец, он считал полностью неприемлемыми эволюционистские выводы Дюркгейма о тотемизме как об универсальном исходном состоянии, из которого берут начало все религиозные системы.

В своей концепции тотемизма Рэдклифф-Браун стремился преодолеть ограниченность и схематизм взглядов Дюркгейма. Необходимыми условиями существования тотемизма он считал:

1) полную зависимость общества от природной среды, которая наблюдается у охотников и собирателей; 2) наличие «сегментарной» организации, т. е. членения общества на кланы, фратрии и тому подобные единицы. Без какого-либо из этих условий тотемизм не может существовать. Так, отсутствие у андаманцев и эскимосов клановой организации, по мнению Рэдклифф-Брауна, явилось причиной того, что у этих народов нет тотемизма[847].

Отражение природной среды в сознании «примитивного» человека, утверждал Рэдклифф-Браун, всегда приобретает характер моральной и социальной системы, отношения между явлениями Вселенной (в том числе и отношения между людьми) подчинены в этом сознании нормам социального поведения. У тех народов, где каждый конкретный коллектив – это самодовлеющий, слабо связанный с другими социальный организм, представления о моральном порядке во Вселенной являются отражением его внутренних недифференцированных порядков как порядков общества в целом. Там же, где уровень общественной интеграции выше, т. е. общество как целое разделено на специфическим образом связанные сегменты (родственно-корпоративные образования в виде кланов, линиджей, половин и т. п.), представление о Вселенной является таким же социально дифференцированным. Все, наблюдаемое в окружающей действительности, особым образом группируется, а полученные группировки ассоциируются с определенными естественными видами, и это, по мысли этнографа, не случайный результат потребности в каком-либо символе, но следствие огромной важности этих видов для жизни общества.

Средоточием тотемической идеологии Рэдклифф-Браун, в отличие от Дюркгейма, считал не отдельно взятый клан, но клановую структуру общества, которая в Австралии ограничивается племенем, а нередко выходит за его пределы. «Более широкое (по сравнению с клановым. – А. Н.) единство и солидарность всего тотемического общества выражены тем фактом, что общество как целое, посредством своих сегментов, находится в ритуальном отношении к Природе как целому[848].

Анализируя фактический материал по этнографии австралийских аборигенов, Рэдклифф-Браун пришел к выводу, что тотемизм здесь не какой-либо отдельно взятый элемент религиозных представлений, но системное образование, состоящее из взаимосвязанных элементов: «1) орды, т. е. патрилинейной локальной группы; 2) определенного количества классов объектов – живот ных, растений и других явлений, таких, как дождь, солнце, жара, ненастье, дети и т. д.; 3) определенных священных мест в пределах территории орды… каждое из которых ассоциируется особым образом с одним или несколькими «тотемами» группы; 4) определенных мифологических существ, которые, как предполагается, положили начало этим священным местам в мифологический период начала мира»[849].

Рассмотрение тотемизма как системного образования, безусловно, открыло перед Рэдклифф-Брауном новые перспективы изучения этого сложного явления, однако в целом ученому так и не удалось до конца преодолеть ограниченность социологизаторского подхода Дюркгейма. Она привела к тому, что Рэдклифф-Браун, идя по верному пути анализа взаимосвязи тотемической идеологии с материальными условиями жизни общества охотников и собирателей, ограничился простой констатацией важности для этого общества окружающей природной среды. Такое утверждение стоит особняком в концепции тотемизма Рэдклифф-Брауна, никак не объясняя материальных оснований этого явления.

Для Рэдклифф-Брауна гораздо большее значение имела связь тотемизма с социальной структурой. Именно поэтому тотемическая модель Вселенной трактовалась им не столько как специфическое отражение объективного мира, осмысленного в социальных терминах, сколько как представление о структуре общества, облеченное в образы животного и растительного мира. Такое рассмотрение само по себе не является заблуждением, этот аспект действительно присутствует в тотемическом мировоззрении. Возражение может вызвать абсолютизация роли социальной структуры в формировании и функционировании тотемических мифов и обрядов. Эта абсолютизация не только обедняет содержание тотемического мировоззрения, но и ведет в объяснении религии к тому же дюркгеймианскому социологическому циклизму, от которого Рэдклифф-Браун стремился избавиться (общество как особая реальность порождает религию, религия является необходимым условием существования общества).

Одной из причин, помешавших Рэдклифф-Брауну выйти за пределы узкого круга социологизаторской аргументации в объяснении тотемизма, послужил его принципиальный отказ от гносеологического анализа религии. «Я не думаю, – утверждал этнограф, – что в изучении процесса мышления, который… привел к этим ошибочным представлениям (т. е. к фантастическому характеру тотемических представлений. – А. Н.), есть какая-нибудь научная ценность»[850]. Такой скепсис по отношению к гносеологическому анализу религии вытекает из позитивистского постулата о том, что «существенным и необходимым условием всех естественных наук (к которым он причислял и социальную антропологию. – А. Н.) является полное устранение оценочного подхода – будь то этические или логические оценки»[851].

Логическим стержнем трактовки Рэдклифф-Брауном религии в доклассовом обществе стал анализ ее отношения к социальной структуре. «Я уверен, – писал он, – что… социальная структура австралийских племен связана весьма специфическим образом с космологическими идеями и что ее существование во времени зависит от поддержания этих идей путем регулярного воспроизведения в мифах и обрядах»[852].

Интегративную функцию религиозных верований и обрядов Рэдклифф-Браун трактовал как воздействие «моральной силы» религии на индивидуальное сознание, формирующее в нем чувство коллективной солидарности. В отличие от Дюркгейма, у которого этот тезис служил конечным и универсальным объяснением религиозных феноменов, Рэдклифф-Браун приложил немало усилий, чтобы объяснить внутренний механизм взаимосвязей индивида, религии и социальной структуры.

Отталкиваясь от тезиса, что минимальной подсистемой социальной структуры как образования, вызванного к жизни заинтересованностью двух и более индивидов в одном объекте, является универсальная триада: «Субъект I – Субъект II – Объект»[853], Рэдклифф-Браун усматривал значение религии для социальной структуры в том, что она (религия) придает «объекту» триады специфическую безусловную, или, как назвал ее исследователь, «ритуальную» ценность. Категория «ритуальная ценность», по мнению Рэдклифф-Брауна, устраняет логическое несовершенство дюркгеймовского положения о раздвоении мира в религиозном сознании на «священное» и «обыденное». Подобное раздвоение нельзя четко выявить в представлениях конкретного общества, что видно из анализа бытования такого явления, как табу. Рэдклифф-Браун обратил внимание на неправомерность отождествления Дюркгеймом понятий «табу» и «священное». Аргументируя свою критику, антрополог приводит в качестве примера полинезийский материал и, в частности, указывает, что полинезийцы од ним и тем же словом «табу» обозначают и человека, совершившего запретный поступок, и священного вождя[854]. Этот пример показывает, что в представлениях «примитивных» народов и «священное» и «нечистое» может относиться к одной категории явлений.

«Обо всем, что является объектом ритуального избегания, или табу, – писал Рэдклифф-Браун, – можно говорить как об имеющем ритуальную ценность»[855]. Применяя категорию «ритуальная ценность» и модель триады, он так определяет функцию тотемизма: «Для локального тотемического клана в Австралии тотемический центр, естественные виды, ассоциируемые с ним, т. е. тотемы, мифы и обряды, с ним связанные, имеют специфическую социальную ценность: общий интерес связывает индивидов в прочную и устойчивую ассоциацию»[856].

Религиозный ритуал не только объединяет людей, его действие направлено на воспроизведение всех особенностей социальной структуры конкретного общества, так как мифы, лежащие в основе ритуала, – это, по мнению Рэдклифф-Брауна, закодированные в специфической форме нормы, регулирующие поведение людей и потому определяющие их аранжировку в социальной структуре[857].

Особое значение Рэдклифф-Браун придавал проблеме соотношения дуально-экзогамной организации с некоторыми мифологическими сюжетами. Приводя широко известный этнографии сюжет, в котором речь идет об оппозиции двух мифологических персонажей, обычно выступающих в виде животных, наделенных контрастными признаками (например, «черный – белый») и находящихся в отношениях постоянного противоборства, Рэдклифф-Браун дает свою развернутую трактовку этого сюжета, оперируя главным образом австралийским материалом. Анализируя сюжет о Клинохвостом Орле и Вороне, он подчеркивает неслучайность данной австралийской мифологической пары, ее широкое распространение в Австралии и за ее пределами (в частности, у индейцев хайда и др.)[858]. Ученый задает вопрос: почему именно эти птицы являются центральными персонажами мифа, и в поисках ответа обращается к социальной структуре племен, у которых данный сюжет бытует (бассейн реки Дарлинг). Прежде всего, он отмечает, что птицы эти – тотемы экзогамных половин, т. е. социальных группировок, играющих ведущую роль в регулировании брачных отношений. По мифологии, записанной Рэдклифф-Брауном, Клинохвостый Орел является братом матери Ворона, его классификаторским тестем, так как у изучаемых племен господствуют нормы кросскузенного брака, предписывающие жениться на дочери брата матери[859].

Социальная функция рассматриваемых мифологических сюжетов заключается в сакрализации норм поведения, так как каждый из поступков, совершенных персонажем мифа, – это та или иная норма обычного права (либо ее нарушение, осуждаемое другим персонажем), и священным ее делает само бытование в мифе. В одном из сюжетов Ворон, убив воллаби, съедает его сам, не поделившись с Клинохвостым Орлом, своим тестем, – такой поступок, с точки зрения аборигенов, является в высшей степени аморальным. Клинохвостый Орел восстанавливает свои права, заставив Ворона отрыгнуть добычу; наказывает его, бросая в костер, и изрекает закон: «Отныне ты будешь не охотником, но вором»[860].

Рэдклифф-Браун отмечает определенную этиологическую тенденцию этого сюжета – он «объясняет», почему у ворона перья черные и глаза красные (побывал в костре), почему клинохвостый орел хватает добычу при облавной охоте с огнем, почему ворон питается отбросами и т. п., но главное, по его мнению, заключается не в этом, а в моральной оценке действий мифологических персонажей, в делении этих действий на правильные и неправильные и в утверждении правильных в качестве нормы социального поведения. Обобщая свои выводы, Рэдклифф-Браун подчеркивает, что рассмотренный сюжет – выражение универсального типа социальных взаимоотношений, который он называл «отношениями оппозиции»[861] и придавал ему большое теоретическое значение.

Ритуальная враждебность, наблюдаемая во многих доклассовых обществах, по мнению Рэдклифф-Брауна, есть не что иное, как проявление структурного принципа оппозиции. Одним из выражений этого принципа являются «шутливые отношения». «Отношения между двумя подразделениями, которые мы называли термином “оппозиция”, – считает антрополог, – являются таким типом отношений, который одновременно разъединяет и соединяет, порождая специфический вид социальной интеграции…»[862].

Приведенный тезис свидетельствует об элементе диалектики в подходе Рэдклифф-Брауна, что положительно сказалось на его конкретно-эмпирическом анализе «примитивной» религии. Ученый не только вскрыл ряд существенных особенностей этого явления, но и выступил с эффективной критикой современных ему религиоведческих концепций. Эти выступления сильно подорвали позиции сторонников теории «первобытного монотеизма». Рэдклифф-Браун аргументированно опроверг попытки ряда исследователей представить религию андаманцев как прамонотеистическую, а их духа Пулюгу – как бога – вседержителя и творца[863]; он внес, безусловно, полезный вклад в изучение первобытной религии своей критикой рационалистической концепции тотемизма Дж. Фрэзера, а также критикой крайностей соответствующих диффузионистских концепций[864].

Несмотря на все это, подход Рэдклифф-Брауна к изучению религии страдал определенной ограниченностью, снижающей научную ценность полученных конкретных выводов, в частности, тезис о структурном принципе оппозиции, выражающий понимание ученым природы социальной интеграции, являлся не более чем стихийным отражением объективных противоречий, лежащих на поверхности эмпирической реальности. Теоретическая разработка «принципа оппозиции» у Рэдклифф-Брауна не шла дальше развития нескольких мыслей, взятых из Гераклита (Полемос – повелитель явлений) и древнекитайского учения о диалектике двух начал – «инь» и «ян», составляющей содержание «Дао» – «организованного целого», или «жизненного пути»[865]. Такая трактовка идеи «единства противоположностей» не могла служить основой для теоретического объяснения противоречий в социальной реальности, ибо сама требовала объяснений. Рэдклифф-Браун оказался перед неразрешимой для него задачей. Он понимал, что встать на точку зрения теории социологизма в этом вопросе означало бы попросту отмахнуться от его решения, так как апелляция к обществу как к какой-то особой реальности по сути дела ничего не объясняет.

Естественной альтернативной социологизму в обществоведении того времени был рационализм и психологизм, и, хотя Рэдклифф-Браун всегда был противником этих направлений, философско-антропологическая сущность мировоззрения ученого заставила его склониться именно к такому пути объяснения противоречий в «примитивной» религии. «…Австралийская идея о том, что было названо нами “оппозицией”, – пишет Рэдклифф-Браун, – частный случай приложения ассоциации по контрасту, которая является универсальной особенностью человеческого мышления»[866]. Невозможность концептуально связать такие явления, как общество и личность, привело Рэдклифф-Брауна к трактовке религии как логически противоречивой двойственности. По одной версии, комплекс религиозных представлений есть отчужденная сущность общества, инструмент его самоинтеграции, действующий на индивида императивно, по другой – выражение неких универсальных особенностей индивидуального сознания и психики.

* * *

Анализ применения методов Рэдклифф-Брауна в изучении проблем классификаторского родства и религии доклассового общества показывает необоснованность претензий исследователя на открытие общественных законов. Методы структурного и сравнительного анализа Рэдклифф-Брауна привели его к общей трактовке социальных отношений как поведенческих отношений между индивидами. Такой подход лишил ученого возможности познать сущность глубинных системообразующих оснований социальной структуры, коренящихся в общественной деятельности. Социологизаторская позиция закрыла ему пути к теоретическому объяснению изучаемых явлений, сведя изучение к простой констатации подмеченных в эмпирической реальности взаимосвязей. Все теоретические объяснения, которые приводил Рэдклифф-Браун в отношении тех или иных особенностей связей родства и религии в конкретных обществах, были по сути дела бесконечным повторением априорной формулы, выражающей модель соотношения элементов системы с самой системой. Объяснения конкретных явлений основывались на утверждении об интегрирующем и регулирующем действии того или иного принципа. Эти утверждения мало что объясняли, так как природа «действия» принципов осталась нераскрытой.

Логические возможности методов Рэдклифф-Брауна были не в полной мере реализованы им в конкретно-эмпирических исследованиях. Антропологу так и не удалось воспроизвести изучаемое общество в виде содержательной системной модели. Социальная система в его конкретно-научных выводах представляет собой не кий абстрактный фон и проявляется не сама по себе, а как фактор, определяющий специфические (системные) качества той или иной поведенческой ситуации. Формализация Рэдклифф-Брауном этих качеств в виде структурных принципов, составляющих логическое содержание различных поведенческих моделей, мало что объясняет, но является необходимым этапом эмпирического изучения поведения. Она дает возможность сравнительно-типологического анализа и в этом смысле является существенным вкладом в развитие антропологических методов исследования. Весьма важны для антропологии многие конкретно-научные выводы Рэдклифф-Брауна по проблемам изучения родства и религии доклассовых обществ.

Гл. 4. Структурно-функциональное направление в развитии: научные школы и преемственность поколений

При изучении структурно-функционального подхода в британской социальной антропологии нельзя ограничиваться рассмотрением деятельности только Малиновского и Рэдклифф-Брауна. Являясь основоположниками этой научной ориентации, они, тем не менее, не были единственными ее представителями. В процессе своей научно-педагогической деятельности Малиновский и Рэдклифф-Браун подготовили группу молодых исследователей. «Функционалисты второго поколения», как иногда называют эту группу в британской научной традиции, впоследствии стали ведущими теоретиками британской социальной антропологии, в значительной степени определившими ее современный идейно-теоретический облик, но в 20 – 40-х годах ХХ в., в период становления структурно-функциональной ориентации, основное содержание их деятельности составляло применение в конкретных исследованиях доклассовых обществ методологических принципов своих учителей.

Научная деятельность учеников Малиновского и Рэдклифф-Брауна явилась своеобразной проверкой методов структурно-функционального анализа на эффективность, причем эта деятельность была не столько логической верификацией, сколько испытанием данных методов фактическим материалом конкретной социальной реальности самых разных по своему характеру и уровню развития обществ Африки, Азии, Австралии и Океании. В ходе изысканий, проводимых в русле методологии своих учителей, функционалисты второго поколения вносили определенные коррективы в исследовательские программы, построенные на основе данной методологии. Этот процесс – неотъемлемая часть развития методов структурно-функционального подхода, он прошел несколько фаз, испытывая воздействие целой группы факторов. При анализе конкретно-научной деятельности последователей Малиновского и Рэдклифф-Брауна рассмотреть эти факторы необходимо.

Одним из факторов, оказавших существенное влияние на деятельность молодых антропологов, была научная школа. Многозначность употребления в современной литературе понятия «научная школа» заставляет специально остановиться на определении данной категории. Научной школой мы называем коллектив ученых (принадлежность к одному научному учреждению необязательна), в рамках которого под руководством лидера осуществляется научная деятельность по трем основным направлениям: 1) по обучению молодого поколения исследователей; 2) по разработке конкретных проблем исследовательской программы, в основе которой лежат идеи главы школы; 3) по организации совместной работы и созданию особого типа взаимоотношений между членами научной школы как исследовательского коллектива. Подобная трактовка понятия «научная школа» принадлежит М. Г. Ярошевскому, она показала свою эффективность при изучении им истории психологии[867].

Малиновский и Рэдклифф-Браун не составляли единой научной школы, хотя их влияние на функционалистов второго поколения было одинаково существенным. В начале 20-х годов ХХ в., когда основные положения структурно-функциональной методологической ориентации были только что сформулированы, ведущая роль в упрочении нового подхода принадлежала Малиновскому. С 1924 г. начал работу знаменитый семинар Малиновского в ЛШЭПН. О значении семинара для развития новой британской социальной антропологии говорит тот факт, что почти все ученые, представлявшие в межвоенный период данную научную дисциплину, а после Второй мировой войны занявшие в ней ключевые позиции (Э. Эванс-Причард, Р. Фёрс, М. Фортес, И. Шапера, М. Глакмен, М. Вильсон, Х. Купер, О. Ричардс, З. Надель и др.), получили специальное образование в этом семинаре и начали свою самостоятельную научную деятельность под непосредственным руководством Малиновского.

Школа Малиновского на первых порах отличалась почти полным единством теоретических воззрений ее представителей. Этот факт, в какой-то мере, предопределялся характером взаимоотношений, сложившихся в семинаре ЛШЭПН, – семинар напоминал некую секту во главе с проповедником. Недаром в ЛШЭПН Малиновского называли «восточным учителем», а его ученики, обращаясь к своему лидеру, полушутливо именовали его меланезийским термином, обозначающим брата матери, подчеркивая тем самым особую духовную близость и тесную связь с руководителем[868]. Все это было внешним выражением непререкаемого авторитета Малиновского среди его воспитанников и его почти патриархальной опеки по отношению к ним. Значение указанных обстоятельств на формирование особой атмосферы в школе Малиновского будет понятно, если принять во внимание то, что абсолютное большинство слушателей семинара в ЛШЭПН были выходцами из британских колоний и доминионов, эмигрантами из зарубежных стран. В квартире учителя они находили не только «дискуссионный клуб», но и дом, в котором всегда могли рассчитывать на поддержку в случае житейских затруднений.

В первые годы работы семинара единственным англичанином из воспитанников Малиновского, хотя и носившим валлийскую фамилию, был Э. Эванс-Причард. Р. Фёрс был выходцем из Новой Зеландии, О. Ричардс и М. Хантер (по мужу Вильсон) приехали из Южной Африки, З. Надель эмигрировал из Австрии, стоящей на грани «аншлюса» с фашистской Германией. В семинаре занималась группа поляков (А. Валигурский, С. и. М. Оссовские, Й. Обрембский, Ф. Гросс и др.), а также китайские студенты, в том числе известный впоследствии ученый Фей Сяо Тун, представители коренного населения африканских колоний, в том числе видные впоследствии политические деятели Дж. Кениата (первый президент независимой Кении) и Дж. Метьюс.

Поначалу работу семинара в ЛШЭПН активно поддерживал Рэдклифф-Браун. Многие участники семинара приехали в Лондон из организованных Рэдклифф-Брауном новых центров подготовки антропологов. И. Шапера, например, занимался в семинаре Малиновского по совету Рэдклифф-Брауна, у которого начал свою антропологическую подготовку в Кейптаунском университете. Вернувшись в 1930 г. в Южную Африку, Шапера стал преподавать в университете Йоханнесбурга и почти весь первый набор своих студентов (М. Глакмена, Х. Купер, Э. Хэлман) направил для продолжения образования к Малиновскому в ЛШЭПН.

Семинар Малиновского стал составной частью антропологического образования и для группы австралийских студентов (Я. Хогбина, Р. Пиддингтона, Ф. Каберри, У. Станнера и др.) с кафедры социальной антропологии Сиднейского университета, основанной Рэдклифф-Брауном.

В отличие от Малиновского, Рэдклифф-Браун, занятый председательскими обязанностями в секции «Эйч» Британской ассоциации содействия развитию науки и постоянными переездами из одного университета в другой, не смог создать в 20-х – начале 30-х годов стабильную научную школу. Его влияние на обучение и руководство научной деятельностью молодого поколения британских антропологов осуществлялось в этот период косвенно – через так называемый «незримый колледж», неформальное сообщество ученых, объединяемых признанием отдельных положений исследовательской программы некоего «лидера», выступающего в качестве «генератора идей»[869].

В 20-х – начале 30-х годов «незримый колледж» Рэдклифф-Брауна сосуществовал с научной школой Малиновского. Не получившие еще четкого выражения противоречия в теоретико-методологических взглядах обоих ученых отходили в этот период на второй план перед злободневной альтернативой – «функционализм либо эволюционизм». Не случайно поэтому позиции Малиновского и Рэдклифф-Брауна в рассматриваемый период воспринимались молодым поколением британских антропологов как единый комплекс методологических положений, в котором ведущими были идеи Малиновского.

Что же составляло основу исследовательской программы научной школы Малиновского? Чему учили в семинаре ЛШЭПН?

Надо сразу сказать, что биопсихологическая теория культуры Малиновского отнюдь не была главным в обучении слушателей семинара. Идея прямой биологической детерминированности социальных явлений и культуры в целом в том абстрактном и грубо категоричном виде, в каком она представлена в «Научной теории культуры», сложилась на последнем этапе жизни Малиновского. В 20-х – начале 30-х годов она являла собой лишь набор довольно туманных представлений, выражавших убежденность исследователя в важности исследования физиологических аспектов человеческой деятельности. И хотя эти представления, безусловно, влияли на формирование научных взглядов молодых антропологов, основной упор в работе семинара Малиновский делал на обучение методике полевой работы с ее конкретным методом анализа фактического материала и его интерпретации в этнографических монографиях.

В основе обучения лежал научный опыт Малиновского. В семинаре обсуждались проблемы и трудности, с которыми столкнулся ученый на Тробрианах, разрабатывались способы эмпирического изучения отдельных институтов «примитивного» общества. В качестве образца интерпретации фактического материала предлагались этнографические монографии руководителя семинара. Детальное обсуждение разделов сочинений, над которыми в данное время работал исследователь, помогало ученикам воспринимать новые методы анализа фактического материала не только в виде отвлеченных положений. Такое обсуждение в свою очередь способствовало дальнейшему развитию идей и самого Малиновского. В предисловии к монографии «Коралловые сады и их магия» он признал, что результаты обсуждения вместе с его участниками З. Наделем, М. Фор тесом, Г. Вильсоном и другими проблемы тробрианского земледелия и его связей с магией, социальной организацией, отношениями родства внесли определенный вклад в написание этого труда[870].

Затрагивая конкретные проблемы изучения примитивных обществ, молодые антропологи, находившиеся под сильным влиянием идей Малиновского и смотревшие глазами своего учителя на все теоретические концепции прошлого и настоящего, резко и часто несправедливо критиковали подход к ним с иных методологических позиций. В результате они, по словам Фортеса, много лет спустя вспоминавшего обстановку на семинаре в ЛШЭПН, вынесли твердую уверенность в том, что Л. Г. Морган был «лжепророком псевдонауки», а его учение – «господством ошибочных представлений»[871].

В итоге педагогической деятельности Малиновского британская социальная антропология получила группу молодых исследователей, ориентированных на новый тип научной деятельности. В основе программы этой деятельности лежали методологические идеи Малиновского, стиль его полевой работы, интуитивно-беллетристический способ интерпретации фактов и определенный круг конкретных проблем исследования. Функционалистская социальная антропология превратилась в относительно замкнутое научное сообщество со своим специфическим видением социальной реальности, специфическим языком научного изложения и специфическим стилем научной работы. Совмещение теоретической и интенсивной полевой работы стало первым и необходимым условием научной деятельности в социальной антропологии. Как говорил Рэдклифф-Браун в своем президентском докладе на секции «Эйч» Британской ассоциации содействия развитию науки в 1931 г., «безвозвратно ушли в прошлое те дни, когда мы могли признать авторитет ученого, который лично не провел ни одного интенсивного полевого исследования хотя бы одной культуры»[872].

Ученики Малиновского в 20 – 30-х годах ХХ в. в одиночку провели длительные полевые исследования в самых разных частях света, главным образом среди коренного населения британских колоний в Африке, Австралии и Океании. Э. Эванс-Причард, например, с 1926 по 1930 г. провел три экспедиции в Англо-Египетский Судан и прожил среди народности азанде в общей сложности более 20 месяцев[873]. Он же с 1930 по 1936 г. совершил четыре дли тельные поездки к нуэрам, динка, ануакам и шиллукам Судана[874]. Р. Фёрс ровно год (1928–1929) работал среди полинезийцев острова Тикопия, применяя методику Малиновского в изучении отношений родства[875]. О. Ричардс в начале 30-х годов два длительных полевых сезона, в общей сложности 32 месяца, наблюдала жизнь народности бемба Северной Родезии[876]. З. Надель в течение года (1934) изучал в полевых условиях африканскую народность нупе[877]. Перечень подобных экспедиций можно значительно расширить.

Возвращаясь из поездок, функционалисты второго поколения обобщали полученный материал в работах, которые строились по образцу этнографических монографий Малиновского. За период с конца 20-х годов по 40-е годы в свет вышло значительное количество таких работ. Их авторы: О. Ричардс, К. Веджвуд, Р. Фёрс, М. Фортес, Г. Вагнер, И. Шапера, Х. Купер, М. Вильсон, Э. Эванс-Причард, М. Рид и др.[878]. Теоретический анализ в ранних трудах Малиновского играл незначительную роль и сводился к демонстрации взаимосвязи того или иного института со всеми прочими сторонами жизни изучаемого народа, т. е. к отражению «функции» данного института. Факты, иллюстрирующие «функцию» института, отбирались интуитивно, ибо четкой теории общества, которая могла бы служить критерием логически обоснованного отбора, доктрина Малиновского не давала.

Определенное воздействие на направленность научной работы своих учеников, помимо предложенной им тематики работы семинара в ЛШЭПН, Малиновский оказывал при организации их экспедиций, ибо имел возможность влиять на распределение средств из фондов, предназначенных для исследовательских работ в коло ниях. Под воздействием Малиновского формировался интерес его учеников к определенным проблемам изучения примитивных обществ. На начальном этапе своей самостоятельной исследовательской деятельности молодые антропологи занимались преимущественно проблемами семьи, систем родства, экономики и религии примитивного общества, причем постановка и решение этих проблем носила ярко выраженный отпечаток идей Малиновского по этим вопросам. Его холистическая модель, выражающая нерасчленимое переплетение семейной жизни, хозяйственной деятельности и религии в примитивном обществе, лежит в основании ранних трудов многих функционалистов второго поколения. Характерными примерами таких трудов являются книги Раймонда Фёрса «Примитивная экономика новозеландских маори»[879], «Мы, Тикопия»[880]; Одри Ричардс «Голод и работа в племени дикарей»[881], «Земля, труд и питание в Северной Родезии»[882], Исаака Шаперы «Туземное землевладение в протекторате Бечуаналенд»[883], «Брачная жизнь в африканском племени»[884] и др.

Единство школы Малиновского, выраженное, прежде всего, в общем признании его исследовательской программы 20 – 30-х годов, кажется очевидным. Однако необходимо отметить, что исследовательская программа научной школы, теоретические представления ее лидера и конкретно-научная деятельность членов школы никогда полностью не совпадают, они всегда представляют собой более или менее тесно связанные, но разные явления[885]. Это обстоятельство проявилось с самого начала самостоятельной работы учеников Малиновского.

Вначале расхождение во взглядах с Малиновским не касалось общеметодологических положений. Под давлением фактического материала молодые антропологи в своих работах высказывали несогласие лишь с частными выводами учителя, претендующими на всеобщность. Это относится ко всем функционалистам второго поколения, даже к наиболее ортодоксальным из них. В качестве примера можно привести работу одной из наиболее последовательных сторонниц подхода Малиновского, О. Ричардс, «Земля, труд и питание в Северной Родезии», посвященную изучению экономики народности бемба. Сам выбор этой народности в качестве объекта изучения был, как мне кажется, не случайным. Во многих отношениях матрилинейные порядки мотыжных земледельцев бемба были похожи на ситуацию у тробрианцев. Структура работы Ричардс строго выдержана в стиле этнографических монографий Малиновского. Полностью в русле воззрений Малиновского находится ее основная теоретическая посылка – «чувство голода формирует все социальные институты»[886] – и многие обобщающие выводы. Но, несмотря на это, О. Ричардс, не подчеркивая своего несогласия с учителем, по сути дела опровергает концепцию Малиновского о примате индивидуальной семьи во всех сферах примитивного общества. Она утверждает, что первичной социальной единицей в обществе бемба является «матрилокальная расширенная семья»[887], а не входящие в ее состав индивидуальные семьи, которые ни в одном виде общественной деятельности не выступают самостоятельно. Существуют даже запреты на приготовление и прием пищи в группе, состоящей из супругов и их детей[888]. В рассматриваемой работе О. Ричардс присутствует, хотя и не явно, осознание методической ограниченности аморфно-холистического отражения культуры посредством «цепочек взаимосвязей», характерного для институционального анализа Малиновского. Это выразилось в признании необходимости выявить общие принципы социальной структуры общества бемба, которая представлена сложным взаимодействием племени, деревенской общины и матрилинейных генеалогических групп – кланов[889]. Выполнить эту задачу аналитическими средствами методов Малиновского О. Ричардс, естественно, не могла.

Весьма показательным было отношение к методологии Малиновского Эдварда Эванс-Причарда, одного из самых первых и талантливых его учеников. В своей первой монографии «Колдовство, оракулы и магия у азанде», посвященной религиозно-магической практике африканского народа, Эванс-Причард продемонстрировал принципы функционального подхода, так сказать, в чистом виде. Теоретический эмпиризм, проповедуемый Малиновским, был доведен в этой работе до крайности. Еще во введении Эванс-Причард полностью отказался от теоретических объяснений колдовства и магии, утверждая, что «интерпретация фактов содер жится в самих фактах… интерпретация проявляется как часть описания»[890]. Более того, он отказался даже от употребления принятых в науке терминов и описывал религиозно-магические представления и ритуальные действия азанде в понятиях их языка[891], демонстрируя тем самым эмпатию, «понимающий подход» к ним, т. е., подобно Малиновскому, стремился увидеть эти явления изнутри, глазами самих азанде. Следуя идеям учителя, Эванс-Причард проявил полное пренебрежение к проблеме анализа гносеологических оснований магии и религии и вопрос об их ложности или истинности ставить не стал вообще[892].

Признавая книгу Эванс-Причарда о колдовстве и магии азанде типичным результатом исследовательской программы школы Малиновского, я не могу не отметить в ней и явных отступлений от этой программы. Эванс-Причард одним из первых среди функционалистов второго поколения убедился в аналитической слабости институционального анализа, построенного на холистическом принципе отражения всей культуры. Для него стало очевидным, что такой подход, давая лишь интуитивное представление о многообразии связей всего со всем, не отражает теоретически ни всей культуры, ни составляющих ее институтов. «В конечном счете, все в мире связано со всем, – утверждает он, – но до тех пор, пока мы не произведем теоретически обоснованного абстрагирования явления, мы не сможем даже подойти к его изучению»[893]. При всем скептическом отношении к «теории», Эванс-Причард в обобщении эмпирического материала не мог не выразить своего теоретического к нему отношения. Это отношение шло вразрез с идеями Малиновского. «Целенаправленное описание» (выражение Эванс-Причарда)[894] колдовства и магии у азанде вскрывает специфику этого явления, которая заключается не в «ритуализации оптимизма», не в снятии психотравмирующего конфликта между желаниями и возможностями индивида, но в «ритуализации социального конфликта», т. е. в снятии реальных противоречий между представителями различных социальных групп[895].

Центробежные тенденции в научной школе Малиновского были обусловлены не только осознанием некоторой ограниченности познавательных возможностей его методов и практической бесполезности категорий биологической теории культуры в изучении социальных явлений. Не последнюю роль в процессе распада школы сыграли и некоторые субъективные качества ее лидера. Он, по словам А. Купера, «принимая излюбленных учеников в свою семью, требовал от них абсолютной верности»[896], был нетерпим к малейшему отступлению от проповедуемых им принципов.

Кризис в школе Малиновского, назревший в начале 30-х годов, обострил потребность в цельной и действенной методологической концепции. Для британской социальной антропологии этого периода естественной альтернативой идеям Малиновского была структуралистская доктрина Рэдклифф-Брауна. В отличие от Малиновского, который, сформулировав свои методы в начале 20-х годов, почти ничего не сделал для их усовершенствования, уделяя главное внимание разработке своей биопсихологической теории культуры, Рэдклифф-Браун к 30-м годам создал довольно стройную систему методологических принципов, в которой в известной степени учел современное состояние антропологических исследований.

Влияние «незримого колледжа» Рэдклифф-Брауна на функционалистов второго поколения в 30-х годах стало возрастать. В обстановке бессистемного эмпиризма, в значительной степени присущего стилю научной работы Малиновского, методы Рэдклифф-Брауна, казалось, открывали новые возможности перед социальной антропологией. Они предлагали логически обоснованную схему анализа структурных компонентов общества и способы их сравнения. Все это не могло не привлечь британских антропологов новой формации, но ни один из них в своей методологической переориентации не совершил резкого перехода от одной концепции к другой. Переориентация представляла собой процесс синтеза идей и принципов обоих основоположников функционализма, процесс, который протекал по-разному в деятельности молодых антропологов. В мировоззрении некоторых из них, прежде всего, Р. Фёрса, О. Ричардс, Р. Пиддингтона, Ф. Каберри, принципы подхода Малиновского надолго остались доминирующими, большинство же ученых более решительно склонялись к идеям Рэдклифф-Брауна. О возрастающем влиянии этих идей свидетельствует и перемещение сферы конкретно-научных интересов молодых исследователей – многие из них от изучения примитивной экономики и семьи обратились к изучению структурных связей примитивного общества и, в частности, роли в них отношений классификаторского родства, а также мифологии и религии.

Среди работ, в которых, по моему мнению, наиболее рано проявилось совмещение методологических принципов и Малиновского, и Рэдклифф-Брауна, можно отметить труд Р. Фёрса, посвящен ный полинезийцам острова Тикопия[897]. В конце 20-х годов жизнь свела Фёрса, только что прошедшего аспирантуру у Малиновского в ЛШЭПН, с Рэдклифф-Брауном. Последний в этот период руководил кафедрой социальной антропологии в Сиднейском университете (некоторое время спустя после отъезда Рэдклифф-Брауна в США в 1931 г. Фёрс стал его преемником на этом посту) и был председателем Исследовательского комитета по антропологии в Австралийском национальном исследовательском совете[898]. По совету Рэдклифф-Брауна и при активном его содействии Фёрс организовал экспедицию на остров Тикопия. Исследовательская программа его работы в поле включала как методику эмпирического изучения отношений родства на основе генеалогического, пищевого, биографического и других подходов Малиновского[899], так и методы структуралистской интерпретации фактов Рэдклифф-Брауна[900]. Этот синтез исходных методологических посылок отчетливо сказался на конечных выводах Фёрса, а также на структуре опубликованной им работы.

Книга «Мы, Тикопия» Фёрса – во многом типичный образец этнографической монографии, написанной в стиле Малиновского. Ее материал охватывает все основные аспекты жизни островитян в их взаимосвязи; она богата «журналистскими репортажами», «туземными текстами» и «синоптическими таблицами». Некоторые теоретические ее положения несут явный отпечаток идей Малиновского, в частности его идеи о семье как «первоначальной ситуации родства». Однако в интерпретации конкретных фактов из жизни тикопийцев Фёрс твердо стоял на социологической точке зрения, более того, его теоретические выводы прямо отрицали биопсихологический подход. Особенно отчетливо это проявилось в трактовке проблемы экзогамии и связанных с ней брачных запретов, которые он считал лежащими за пределами биопсихологической сферы и обусловленными чисто социальными факторами[901].

В объяснении фактического материала по отношениям родства тикопийцев Фёрс следовал структурному методу Рэдклифф-Брауна, сводя наблюдаемое в поле поведение к структурным принципам. В частности, специфическую особенность употребления терминов родства тикопийцами, когда сестру отца могут назвать «па е», т. е. тем же термином, что и отца, Фёрс объяснял функцио нальной заменяемостью носителей этого термина, идентичностью их прав и обязанностей по отношению к ребенку[902]. Здесь налицо структурный принцип «единства сиблингов» Рэдклифф-Брауна, хотя Фёрс и не употреблял этого термина. Не употреблял он и таких категорий Рэдклифф-Брауна, как «принцип единства линиджа», «шутливые отношения» и т. п., но аналитические приемы, заложенные в них, нашли свое применение в работе о тикопийцах[903]. В духе концепции Рэдклифф-Брауна объяснял Фёрс и роль обычаев, регулирующих отношения родства, сводя эту роль к выполнению социально-интегративной функции[904].

Для теоретического развития британской социальной антропологии труд Фёрса имел существенное значение по двум причинам. Во-первых, ему удалось в известной степени осознать и преодолеть меру познавательной ограниченности подходов своих учителей путем одновременного использования в ходе исследования наиболее сильных сторон их методов. Во-вторых, работа Фёрса содержит, пусть не явную, критику некоторых положений этих методов. Фёрс первым из функционалистов второго поколения сознательно отверг биопсихологическую концепцию культуры Малиновского, он же первым обратил внимание на узость трактовки Рэдклифф-Брауном природы отношений классификаторского родства как отношений исключительно межличностных, диадных. На конкретном материале Фёрс показал, что отношения между людьми в обществе с классификаторской системой родства определяются не только их положением в этой системе, но и принадлежностью к большим родственно-корпоративным группам – кланам и их подразделениям – линиджам (он употреблял понятие «ramage» – «ветвь»)[905]. В своих наблюдениях Фёрс подошел к выводу о существовании двух тесно связанных, но самостоятельных видов родства, один из которых представляет собой совокупность межличностных отношений, регулируемых нормами поведения, ассоциируемых с классификаторскими терминами родства, а другой представлен группами, объединенными генеалогией, – на Тикопии это четыре клана (каинанга), разделенных на большое количество субкланов (паито), рассеянных по селениям острова и представляющих собой социальные и хозяйственные ячейки общества – большесемейные общины[906].

Работа Фёрса показательна для нового этапа развития британской социальной антропологии, в ходе которого возрастало влия ние структуралистских идей Рэдклифф-Брауна. Это влияние было тем большим, чем крупнее и сложнее был объект изучения. Так, исследователи океанийских народов, в частности Фёрс, изучавший тикопийцев, численность которых не превышала 1 тыс. человек[907], работали в условиях, во многом сходных с Тробрианами (количество островитян не превышало и 4 тыс.), и поэтому многие методические установки Малиновского (особенно требование холистического охвата всех аспектов культуры и отражение ее как некой целостности) не казались для них невыполнимыми.

Что же касается антропологов-африканистов (Эванс-Причарда, Фортеса, Шаперы, Глакмена, Наделя, Вильсона, Х. Купер и др.), то интуитивно-холистический подход Малиновского не мог в полной мере их устроить. Изучая жизнь африканских народов, насчитывающих сотни тысяч человек и расселенных чересполосно с другими народами на огромных пространствах, исследователи были вынуждены искать аналитические средства, дающие возможность из многообразных проявлений жизнедеятельности народа выявить тот костяк, который придавал определенную форму этой жизнедеятельности, составляя ее структурную основу и при этом структурную границу данного народа.

Теоретический поиск привел молодых ученых к категориям структуралистской концепции Рэдклифф-Брауна («социальная структура», «социальная система», «структурный принцип» и др.), однако практика самостоятельных эмпирических исследований заставила внести в трактовку этих категорий некоторые изменения. Прежде всего, антропологи отказались от характерного для Рэдклифф-Брауна отождествления структуры классификаторского родства со структурой общества в целом, так как отнюдь не во всех традиционных обществах это родство играло такую же роль, как у аборигенов Австралии, при изучении которых зародился и разрабатывался структурный метод Рэдклифф-Брауна. При изучении социальной организации африканских народов на первый план выступили социальные группы различного типа и взаимоотношения между ними.

Особый вклад в решение проблемы изучения социальных групп внес Э. Эванс-Причард. В своей работе, посвященной социальной организации нуэров, одного из скотоводческих народов Судана, он поставил перед собой задачу вычленить из всей совокупности социальных отношений этого народа определенные структурные принципы[908]. В отличие от Рэдклифф-Брауна, Эванс-Причард не огра ничился лишь анализом диадных моделей поведения, сконцентрировав свое внимание на «способах добывания средств существования, а также на конкретных коллективах, в которых протекает жизнедеятельность нуэров». Весь этот народ, по описанию Эванс-Причарда, разделен на племена, состоящие из сегментов, названных исследователями «первичными секциями». «Первичные секции» делятся на «вторичные», «вторичные» подразделяются на «третичные», а те в свою очередь дробятся на деревенские общины – минимальные территориальные подразделения племен. Деревенская община представляет собой довольно сложное образование, состоящее из иерархически соподчиненных «семейных групп», семейных усадеб и индивидуальных домохозяйств[909]. Вся эта сложная иерархия социальных группировок, названная Эванс-Причардом «политической системой», представляет собой территориальную структуру нуэров. Ее демографические и пространственные параметры, по мысли исследователя, определяются природными условиями, хозяйственно-экономической деятельностью, уровнем развития технологии и отношениями с иноэтничными племенами[910].

Так как институт власти вождей у нуэров не развит (так называемые «вожди в леопардовой шкуре» являлись лишь носителями высокого сакрального статуса и авторитета), то особую роль в социальной организации на уровне племени играет развитая система линиджей, имеющая такое же сложное строение, что и политическая (территориальная) система. Клан нуэров, в трактовке Эванс-Причарда, сегментирован на иерархически соподчиненные подразделения – «максимальный линидж», «большие линиджи», «малые линиджи» и «минимальные линиджи», где линидж – «это группа агнатов, живых и умерших, родство между которыми может быть прослежено генеалогически, а клан – это экзогамная система линиджей»[911].

«Политическая система» и «система линиджей», по Эванс-Причарду, – явления не тождественные, но специфическим образом взаимосвязанные, и принципы этой взаимосвязи позволяют понять всю социальную организацию нуэров[912]. Сами по себе линиджи никогда полностью не совпадают с конкретными территориальными коллективами, так как принадлежность к этим типам социальной группировки определяется разными обстоятельствами: принадлежность к линиджу – генеалогией, а к племенным секциям – конкретно-историческими причинами, вытекающими из хозяйственной деятельности, брачных связей и военно-политической ситуации. Линидж нуэров всегда дисперсен – его представители всегда расселены не в одной локальной группе, а во многих[913]. Тем не менее Эванс-Причарду удалось (и в этом его немалая научная заслуга) выявить тенденцию, выраженную в том, что иерархическое строение «политической системы» (общинно-территориальной) определенным образом соответствует иерархии генеалогических подразделений[914]. Вся социальная структура племени нуэров была схематически представлена им в виде равнобедренного треугольника, вершина которого выражала соответствие максимальной территориальной общности – племени и максимальной генеалогической общности – клана. Ниже в иерархической последовательности по одной из сторон треугольника шли отрезки, символизирующие подразделения племени (секции разного уровня, вплоть до деревенской общины), а на противоположной стороне – отрезки, символизирующие линиджи разного уровня, соответствующие территориальным секциям[915]. Данные соответствия, по утверждению Эванс-Причарда, отнюдь не абсолютны, о них можно говорить, если взять за основу не всю совокупность линиджей, представители которых проживают на территории данной племенной секции, а лишь так называемый «доминирующий линидж».

Эванс-Причард не ограничился констатацией принципа соответствия общинно-территориальных и генеалогических образований нуэров. Он вскрыл основания этого соответствия, усмотрев его не в таинственном действии неких структурных принципов, как это склонны были делать Рэдклифф-Браун и другие сторонники доктрины социологизма, а в материальных условиях жизнедеятельности изучаемого народа. Не система линиджей определяет, по его мнению, сегментацию племен на секции и деревенские общины, а, наоборот, демографические параметры территориальных групп, обусловленные экономическими и природными факторами, являются ведущей формообразующей силой. Система доминирующих линиджей – это своеобразная генеалогическая форма, посредством которой реальная структура общества отражается и бытует в сознании нуэров. Генеалогическое родство, по Эванс-Причарду, далеко не всегда означает реальное кровное родство. Те или иные генеалогические линии включаются в систему линиджей и признаются лишь тогда, когда они необходимы в качестве генеалогического подтверждения и обоснования уже существующих реальных отношений[916].

Принцип соответствия и взаимодействия общинно-территориальных и генеалогических структур, разработанный Эванс-Причардом, отнюдь не был им представлен в виде универсальной закономерности. Он вообще скептически относился к универсалистским притязаниям своих учителей, считая, что социальная антропология в рассматриваемое время, по меньшей мере, не готова сформулировать то, что можно было бы назвать естественно-научным законом[917]. Трезвая оценка Эванс-Причардом реальных аналитических возможностей структурно-функционального подхода позволила ему избежать искажающего воздействия завышенных притязаний своих учителей и продвинуться в научной разработке вполне конкретной, но от этого не менее важной, проблемы изучения рода и общины в традиционных обществах. Более поздние исследования этой проблемы показывают, что Эванс-Причард внес существенный вклад в ее разработку. Исследования таких ученых, как Н. А. Бутинов, Д. А. Ольдерогге, Ю. В. Маретин, Ю. И. Семенов и др.[918], убедительно показали, что изолированное изучение рода и общины в догосударственных обществах неправомерно.

В конкретно-методологическом аспекте подход Эванс-Причарда был шагом вперед. Аналитическая модель, лежащая в основе исследования им нуэров и получившая в научной традиции название «парадигма линиджа», для многих антропологов стала инструментом изучения социальной организации, а также других сторон жизни догосударственных и раннегосударственных обществ Африки.

Одним из наиболее последовательных сторонников нового исследовательского подхода Эванс-Причарда стал Мейер Фортес, который в своей книге «Динамика клановой принадлежности у талленси» признал, что этот подход дал ему ключ к анализу социальной организации талленси, одной из народностей, населяющих бассейн Верхней Вольты[919]. Несмотря на специфику материала по Западной Африке, выводы Фортеса о соотношении клановых и общинно-территориальных структур у талленси совпадают с выводами Эванс-Причарда и убедительно подтверждаются фактическим материалом.

Особенный интерес представляет трактовка Фортесом института большой семьи. Эта трактовка может рассматриваться как углубление и развитие некоторых теоретических выводов Эванс-Причарда.

Фортес не случайно сделал центром своего внимания при изучении талленси большую семью, так как объективно анализ именно этого вида социальной группировки дает ключ к пониманию социальной структуры талленси в целом и позволяет проследить действие принципов, на которых эта структура основана в повседневной жизни.

Фортес обнаружил в поле, что с генеалогической точки зрения все общество талленси разделено на два «пучка» линиджей – Намуу и Талис[920], каждый из иерархического ряда линиджей соотносится с какой-либо территориальной общностью[921], но в реальной действительности ни клана, ни линиджа не увидишь, во-первых, потому что они существуют в сознании людей в виде генеалогических преданий, и, во-вторых, оттого что каждое из конкретных поселений талленси – это, с точки зрения системы линиджей, все их общество в миниатюре, ибо в нем живут представители почти всех «максимальных линиджей»[922]. Суждения о территориальной и генеалогической структуре и об их соответствии по линии доминирующих в той или иной местности линиджей – это всегда теоретическая абстракция. Что же касается эмпирической реальности, то единственное социальное явление, в котором и территориальный и генеалогический принципы наглядно выступают вместе, – это большая, или, по терминологии Фортеса, «объединенная семья». Большая семья генеалогически выступает как «минимальный линидж», так как ее костяк составляют несколько мужчин, связанных происхождением от общего мужского предка, живого или умершего, положившего начало этому линиджу[923]. Через общего предка большая семья генеалогически связана со всей системой линиджей, восходящей к легендарному предку всех талленси. В общинно-территориальном отношении большая семья представляет собой конкретное домохозяйство, включающее мужчин, входящих в один «минимальный линидж», и их жен, пришедших из других линиджей, а также зависимых людей, которые в совокупности составляют население усадьбы или большесемейной общины[924].

Специфика большой семьи, по Фортесу, заключается в том, что в ней, как в фокусе, сходятся генеалогические, общинные, право вые, экономические и прочие связи народа талленси. «В действительной жизни туземцев, – пишет Фортес, – два плана социальной структуры (система линиджей и семейная организация) не проявляются изолированно друг от друга. Как кровь и мышечная ткань в живом организме, они образуют взаимопроникаемую субстанцию социальной жизни талленси»[925], но, тем не менее, можно говорить о специфике каждого из этих планов. Если система линиджей обслуживает сферу политических, юридических и ритуальных связей, охватывающих все общество талленси, и придает большой семье ее структурную форму, то большая семья – это субъект экономической деятельности и сфера воспроизводства людей[926]. Фортес подчеркивает, что разделение указанных сфер деятельности всегда будет условным, так как «…экономические отношения всегда служат достижению правовых, политических и религиозных целей… политические отношения выступают в виде религиозных отношений; юридические права и обязанности являются аспектами экономических, религиозных и политических связей»[927]. Констатируя синкретизм социальной жизнедеятельности талленси, присущий в высшей степени любому догосударственному обществу, Фортес утверждает, что связывающим и пронизывающим все виды социальных отношений является «принцип родства»[928].

В своей трактовке отношений родства Фортес, безусловно, отталкивался от концепции Рэдклифф-Брауна, однако сформулированные последним структурные принципы родства в исследованиях о талленси выглядят по-иному и различия определяются не только спецификой изучаемого им общества, но и новыми веяниями в британской антропологии, в частности влиянием работ Р. Фёрса и Э. Эванс-Причарда. Групповое родство в обществе талленси, по Фортесу, – это система линиджей. Каждый талленси относится к любому из представителей своего народа как к родственнику, ибо, руководствуясь генеалогическими преданиями, они относительно легко могут отыскать общего предка. Это родство, как считает Фортес, играет гораздо большую роль во взаимоотношениях между генеалогическими и территориальными общностями, чем между отдельными индивидами. По своей природе оно зачастую фиктивно (генеалогическая память, в особенности восходящая к давно ушедшим поколениям, вряд ли всегда воссоздает реальные кровные связи) и основывается на мифе о давно существующих родственных связях предков либо на вековых традициях солидарности в пределах той или иной общности[929]. О фиктивности и сугубо общественном характере кланового родства говорят многочисленные примеры. Так, вынужденные житейскими обстоятельствами установить тесные деловые отношения с соседним народом мампруси, талленси в ходе особого ритуала облекают эти отношения в родственные, что достигается путем сознательного «конструирования» братских отношений между мифическими первопредками обоих народов[930].

Играя особую, общественную роль, групповое (клановое, племенное, этническое и т. п.) родство оказывает определенное воздействие на собственно классификаторское родство, сущность которого – в сети межличностных отношений между различными категориями родственников и свойственников. Фортес и Фёрс в этом вопросе полностью приняли точку зрения Рэдклифф-Брауна, однако расширили контекст анализа этого явления за счет поиска системных связей конкретных моделей межличностного поведения с различными аспектами жизнедеятельности общества, которая в основном протекает в составе групп различного уровня.

Своеобразным фокусом классификаторского родства, по Фортесу, выступает большая семья. Именно она является средоточием сложного узла взаимоотношений, вызванных браками ее членов[931]. Включая, согласно обычаю экзогамии, в свой состав женщин из других родственно-корпоративных групп, большая семья вступает в постоянные отношения с этими группами, так как женщина в обществе талленси не теряет своей принадлежности к родному линиджу до самой смерти. Точно так же, отдавая в другие группы своих дочерей, большая семья не прерывает с ними связей, устанавливая тем самым прочные отношения с этими группами. Внешние связи большой семьи талленси, вызванные браками, носят экономический, правовой и даже военно-политический характер и отличаются противоречивостью, а временами и напряженностью, поскольку касаются жизненно важных вопросов, решение которых не обходится без споров и разногласий. Не менее противоречивая ситуация складывается и внутри большой семьи, ибо ее структурное единство, обусловленное принадлежностью мужчин к одному линиджу, находится под постоянной угрозой, которая коренится в попытках индивидуальных брачных пар повысить меру своей самостоятельности. Фортес говорит о специфическом виде постоянно действующей «оппозиции» между родственными и брачными связями и о специфических способах «разрешения или снятия» этой оппозиции[932].

Жизнедеятельность общества талленси предстает в трудах Фортеса как динамический (диалектический) процесс, обусловленный действием центростремительных и центробежных сил между большесемейными общинами и в рамках каждой из них. Нормальный баланс этих сил обеспечивается особыми культурными механизмами, предотвращающими дезинтеграцию общества. Одним из таких механизмов, по мнению Фортеса, являются правила поведения, регулирующие отношения между родственниками и свойственниками, правила, ассоциируемые с терминами классификаторского родства[933]. Наличие двух главных факторов социальной структуры талленси – генеалогических и общинных образований – отражает сама терминология родства. Недаром талленси никогда не спросят: «На ком женился ваш сын?», но «Где (в каком клане) женился ваш сын?»[934]. Здесь явно выражено отношение к браку как к становлению отношений между линиджами. Характер терминологии классификаторского родства – групповой, что говорит о примате групповых интересов. Так, например, «мужчины и даже женщины и дети какого-либо клана или линиджа называют жен его членов “нашими женами”»[935].

Все обычаи, регулирующие отношения родства у талленси (экзогамия, левират, авункулат и др.), Фортес вслед за Рэдклифф-Брауном трактует как специфические интегрирующие средства. Однако если Рэдклифф-Браун понимал под интеграцией предотвращение разрыва связей между двумя индивидами, связей, составляющих по его концепции «ткань» социальной структуры, то у Фортеса на первом плане стоит вопрос о сохранении внутригрупповых и межгрупповых связей[936].

Для тех антропологов, которые приняли «парадигму линиджа» Эванс-Причарда, она стала аналитической моделью, через которую они смотрели на все проявления жизни изучаемых народов, в том числе и на духовную культуру. Сам Эванс-Причард дал весьма своеобразную и очень интересную интерпретацию основных мировоззренческих понятий нуэров – понятий «пространство» и «время». Он показал, что эти категории в сознании нуэров не выступают в виде логических абстракций, но концептуализируются в терминах их социальной структуры. Категория пространства выступает как сложное образование, отражающее иерархию общностей нуэров от всего Нуэрланда до отдельного домохозяйства[937], причем эта кате гория меняется в зависимости от экологического цикла, согласно которому протекает хозяйственная и общественная деятельность полукочевников нуэров: часть года они живут в деревнях, занимаясь выращиванием проса и рыболовством, другую часть года проводят на скотоводческих стоянках в саванне. Пространственные единицы неразрывно связаны с временными. Эванс-Причард говорит о наличии в верованиях нуэров динамичной пространственно-временной категории, отражающей годовой цикл изменений их общинно-генеалогической структуры[938].

На «парадигме линиджа» Фортес построил свою интерпретацию религиозной практики талленси, в основе которой лежит культ предков. Религиозные представления, характерные для культа предков, трактуются им как своеобразная идеология системы линиджей, так как в сознании каждого талленси вереница его предков – это не что иное, как иерархическая совокупность священных патронов и основоположников всех общественных подразделений от племени до большой семьи, к которым он (талленси) принадлежит[939]. Ритуал культа предков у талленси, по Фортесу, – это «механизм, посредством которого последовательная внутренняя дифференциация линиджа организуется и привносится в существующую структуру»[940]. Действие этого «механизма» заключается в поддержании у членов линиджа чувства корпоративной солидарности. Причем, если обряд почитания души умершего главы минимального линиджа – дело узкого круга членов большой семьи, то торжественная ежегодная церемония, посвященная мифологическим предкам всего народа талленси, выполняет важную интегративную роль на уровне всего Таллеланда[941].

Анализ наиболее значительных трудов функционалистов второго поколения показывает, что все они в той или иной степени испытали влияние идей Рэдклифф-Брауна, однако нетрудно заметить и определенные разногласия среди них по поводу основных категорий его методологической доктрины. Можно ли в таком случае говорить о научной школе Рэдклифф-Брауна? Если смотреть на британскую социальную антропологию 30 – 40-х годов, принимая во внимание не столько труды отдельных ученых, сколько деятельность их как научного сообщества со своей, разделяемой всеми исследовательской программой, то о научной школе Рэдклифф-Брауна говорить можно, тем более что к концу 30-х годов она получила некоторые организационные основания.

Вернувшись в 1937 г. из США в Англию и как бы поменявшись местами с Малиновским, Рэдклифф-Браун вскоре занял пост заведующего вновь организованной кафедры социальной антропологии Оксфордского университета. Его научная школа, о которой с этого времени можно говорить вполне определенно, существенным образом отличалась от школы Малиновского, хотя обе они включали в свой состав почти одних и тех же ученых. Различия заключались, прежде всего, в характере взаимоотношений между главой школы и ее членами. Неформальный характер «незримого колледжа» Рэдклифф-Брауна в какой-то степени распространялся на коллектив антропологов, тяготеющих к оксфордскому центру. Рэдклифф-Браун отвергал сами понятия «научная школа», «последователи». Он писал: «Все, что учитель может сделать, – это помочь ученику во время обучения понять научный метод и применять его. В его задачу не входит формировать последователей»[942]. Такая позиция лидера гораздо больше соответствовала изменившейся ситуации в британской науке, чем требование безоговорочной идейно-теоретической лояльности, отличавшее Малиновского. То, что было в какой-то степени оправдано в отношениях с неопытными новичками в период завоевания новым направлением права на существование, совершенно не подходило для сотрудничества со зрелыми учеными, которыми стали бывшие участники семинара в ЛШЭПН. Эванс-Причард и Фортес, ставшие сотрудниками Рэдклифф-Брауна в Оксфорде, участвовали в формировании методологических основ исследовательской программы оксфордской школы. Недаром, по словам А. Купера, «некоторые из числа наиболее последовательных сторонников Малиновского считали Рэдклифф-Брауна не более чем номинальным главой коллектива, в котором доминировали радикально настроенные молодые люди – Э. Эванс-Причард и М. Фортес»[943].

Книга Эванс-Причарда о нуэрах и другие его работы вошли в корпус методологических принципов, сформированный на базе основных трудов Рэдклифф-Брауна и Малиновского, и составили важную часть исследовательской программы оксфордской школы. Для многих ее членов эта книга стала мостом, соединяющим чрезмерный формализм некоторых положений подхода Рэдклифф-Брауна с эмпиризмом Малиновского, и одновременно фактором, смягчающим резкий контраст этих крайностей.

К началу 40-х годов роль ведущего центра британской социальной антропологии перешла от кафедры в ЛШЭПН к оксфордской кафедре. Достижение относительного теоретического единства британской социальной антропологии в рассматриваемый период в значительной степени обеспечивалось небольшим количественным составом этой научной дисциплины и характером взаимоотношений между ее представителями. В межвоенный период новая британская социальная антропология насчитывала не более двух десятков исследователей с докторской степенью[944]. Все они были близко знакомы, многих связывали дружеские узы. Это делало группу «функционалистов второго поколения» довольно сплоченным коллективом, несмотря на то, что многие месяцы экспедиций они работали в одиночку и являлись членами разных научных учреждений Соединенного королевства и доминионов. На новые теоретические веяния в науке и политические изменения в мире эта группа реагировала как целостный коллектив, что позволяет говорить об общих принципах их исследовательской программы.

Если единство учеников Малиновского, существовавшее в 20 – 30-х годах, базировалось на предложенных им исследовательских принципах и привело к относительно однотипным исследованиям семьи, экономики, религии примитивных обществ, то единство этого же коллектива на новом «оксфордском» этапе выразилось в совместных усилиях по изучению африканских «политических систем».

В 1940 г. вышел в свет коллективный труд «Африканские политические системы»[945], посвященный изучению общинно-клановых структур различных африканских народов. В него вошли исследования почти всех представителей второго поколения функционалистов (за исключением тех, чья научная деятельность была связана с Австралией, Океанией и Азией): Фортеса, Эванс-Причарда, Глакмена, О. Ричардс, М. Вильсон, Х. Купер, Вагнера и др. При всем своеобразии теоретических позиций и конкретного материала авторов коллективного труда их объединяло использование разработанной Эванс-Причардом «парадигмы линиджа», и это привело к определенной унификации теоретических выводов.

Не менее выразительной демонстрацией теоретического единства оксфордской школы был и второй совместный труд «Африканские системы родства и брака»[946], написанный авторским коллективом примерно того же состава. Он вышел в свет в 1950 г., когда в оксфордской школе уже наметились центробежные тенденции, направленные на формирование новых школ. Тем не менее при анализе отношений классификаторского родства авторы исходили из единого комплекса структуралистских положений Рэдклифф-Брауна. Влияние Рэдклифф-Брауна в оксфордской школе существенно изменило отношение функционалистов второго поколения к прошлому и настоящему своей науки. Весьма примечательным в этом изменении стала частичная реабилитация теоретического наследия Л. Г. Моргана. Рэдклифф-Браун, отвергая многие идеи американского ученого, оставался в британской социальной антропологии одним из наиболее тонких знатоков его концепции и очень высоко ее ценил. Под влиянием Рэдклифф-Брауна Фёрс, Эванс-Причард и Фортес избавились от характерного для школы Малиновского скептического неприятия всего, что было связано с эволюционизмом. С конца 30-х годов объектом критики в британской социальной антропологии стала методология Малиновского. Одним из первых, кто выступил против теоретической невнятности и эмпирической перегруженности этнографических работ, написанных в стиле Малиновского, был Эванс-Причард. Он подчеркнул глубокое различие между теоретическим описанием (моделированием) и интуитивно-беллетристическим нагромождением фактов[947]. Развернутую критику методов Малиновского и его биологической теории культуры дал М. Глакмен[948].

Что же касается теоретических разногласий между Рэдклифф-Брауном и антропологами, тяготеющими к оксфордскому центру (главным образом Эванс-Причардом и Фортесом), то эти разногласия были связаны лишь с расстановкой акцентов и эмпирического содержания категорий Рэдклифф-Брауна при использовании их в конкретных исследованиях. Так, различие между Рэдклифф-Брауном и Эванс-Причардом в трактовке категории «социальная структура» сводилось к разному решению вопроса о том, что является более важным – межличностные либо внутригрупповые и межгрупповые отношения. Но и те, и другие типы социальных отношений изучались Рэдклифф-Брауном и на общетеоретическом, и на конкретно-научном уровнях. Поэтому дискуссия между сторонниками «межличностного» и «группового» подходов велась в пределах одной системы понятий и довольно легко разрешалась компромиссом в виде раздельного анализа этих аспектов при изучении конкретных обществ. К примеру, Фортес посвятил анализу социальных группировок книгу «Динамика клановой принадлежности у талленси», а материал по межличностным отношениям родства изложил в книге «Сеть родства у талленси». Особенно наглядно этот компромисс на уровне всей оксфордской школы вы ступает в двух уже названных коллективных трудах, посвященных социальной организации африканских народов.

* * *

Анализ исследовательской деятельности учеников Малиновского и Рэдклифф-Брауна в 20 – 40-х годах позволяет утверждать, что они внесли свой вклад в развитие исследовательских приемов структурно-функционального подхода. Что же касается общетеоретических концепций их учителей, то в указанные годы по отношению к ним возникла если не вполне осознанная критическая тенденция, то, во всяком случае, довольно скептическое отношение. Для некоторых молодых антропологов стало ясно, что эти концепции не могут служить основой содержательных обобщающих теорий общества и его институтов, так как стало очевидно, что концепции эти имеют десубстанциональный, эвристический характер и не могут теоретически объяснять факты социальной реальности. Фортес, в частности, в 1945 г. прямо сказал в предисловии к одной из своих книг, что «социальная антропология не обладает… набором хорошо обоснованных теоретических принципов, с которыми каждое новое наблюдение могло бы быть соотнесенным»[949], что же касается «теорий структуры и функции Рэдклифф-Брауна и Малиновского… то достоинства понятий этих теорий заключаются не в объяснительных, но в эвристических их возможностях»[950]. Остроумная и во многом эффективная «парадигма линиджа» по сути дела являлась лишь некоей эвристической установкой, с помощью которой исследователь при соответствующих условиях полевой работы мог специфическим образом описать социальную организацию строго определенного типа безгосударственного общества. Говоря об общетеоретической ограниченности структурно-функционального подхода, нельзя не признать огромных заслуг представителей двух поколений этого направления в создании концептуально обоснованной стратегии полевой работы, а также эффективных приемов создания научных описаний конкретных обществ.

Часть III

Функционализм и прикладные исследования

Как уже отмечалось, лидеры функционализма смогли утвердить в университетах Великобритании свою версию социальной антропологии не в последнюю очередь благодаря тому, что поставили на повестку дня проблему научного содействия решению острых проблем, вставших перед Британской колониальной империей. Установки Малиновского и Рэдклифф-Брауна на сотрудничество с колониальными службами имели следствием не только поддержку последними нового теоретического направления в университетах империи, но и создание особой отрасли социальной антропологии, получившей название «прикладной» или «практической антропологии».

Научно-познавательная деятельность британских ученых протекала не в «башне из слоновой кости», но в обществе, раздираемом политическими и идеологическими противоречиями. Сам традиционный объект изучения – народы Азии, Африки, Австралии, Океании, попавшие в зависимость от британской короны, – представляли собой отнюдь не изолированные осколки первобытности, но общества современников. В таких условиях любые суждения антропологов об изучаемых обществах, в особенности суждения прикладного характера, имели не только познавательное, но и социально-политическое, идеологическое и морально-этическое значение.

Гл. 1. Проект «социальной инженерии»

Идея непосредственного воздействия научного знания на общество занимала умы ученых задолго до возникновения антропологии, но Малиновский и Рэдклифф-Браун одними из первых в этой науке предприняли практические шаги для того, чтобы придать ей черты социальной инженерии. Само понятие «социальная инженерия» трактовалось ими как конечная цель всей «чисто научной» деятельности, как использование ее результатов для «научно обоснованного» регулирования социальных процессов.

Установки на «универсальность охвата практической деятельности научным знанием» и «не только в сфере производства, но и в сфере общественных отношений (политических, моральных и т. д.)» берут начало в позитивистской научной традиции, основанной О. Контом[951]. Сциентистский пафос позитивизма был характерен и для основоположника британской социальной антропологии Э. Тайлора, который закончил вышедший в 1871 г. труд «Первобытная культура» лозунгом: «Наука о культуре по своей сути является наукой реформаторов»[952]. В таком же духе расценивал задачи социологии и Э. Дюркгейм, вообще оказавший непосредственное влияние на мировоззрение Малиновского и Рэдклифф-Брауна. Учение Дюркгейма о «социальной норме» и «социальной патологии»[953] имеет существенное значение для понимания отношения функционалистов к этой проблеме. Организмические представления главы французской социологической школы привели его к выводу о том, что нормальное состояние общества – это такое состояние, когда его институты обеспечивают функциональную целостность и согласованность всех общественных явлений. Любое явление, нарушающее сложившуюся гармонию, признавалось им «патологическим». Общественный долг социолога Дюркгейм видел «не в том, чтобы толкать общество к идеалу, кажущемуся ему соблазнительным; его роль есть роль врача: он должен предупреждать развитие болезней хорошей гигиеной, а когда они возникли, должен стараться вылечить их»[954]. Именно эта консервативная по своей сути установка стала характерной чертой представлений лидеров функционализма об общественном значении социальной антропологии.

Что же понимали они под прикладной антропологией, какое место они отводили ей в системе своей научной деятельности, что им удалось сделать в этой сфере? Термин «прикладная антропология» был введен Рэдклифф-Брауном в 1930 г.[955], хотя вопрос о воз можностях «приложения» антропологии к практическим делам обсуждался исследователями и до этого[956]. Точки зрения Рэдклифф-Брауна и Малиновского о применении антропологических знаний в практике общественной жизни нельзя назвать полностью совпадающими, однако в ряде аспектов ученые были единодушны. Прежде всего, это касается общих мировоззренческих положений о роли социальной антропологии. Малиновский в своей «Научной теории культуры» писал: «Наука действительно начинается тогда, когда общие принципы подлежат проверке фактами и когда… теоретическое знание об отношении сущностных факторов в обществе используется для управления действительностью, выраженной в поведении людей»[957]. Он был убежден, что социальная антропология является такой же естественной наукой, как физика, химия и т. п.[958], и поэтому практическое применение ее теории считал аналогичным использованию знаний о физических и химических законах на производстве. Именно в этом смысле он утверждал: «… Если теория истинна, то она одновременно является и прикладной»[959]. До конца своих дней Малиновский был уверен, что «антропология может играть роль учительницы жизни наряду с историей в классическом значении этого выражения»[960].

Подобную же позицию занимал и Рэдклифф-Браун, однако высказывал ее более сдержанно, относя грандиозные, по его мнению, практические возможности социальной антропологии не к современности, как это делал Малиновский, а к отдаленному будущему. «Сможем ли мы, – писал он в 1923 г., – заглянуть вперед во времена, когда достоверное познание законов социального развития, давая знания о социальных силах – материальных и духовных – и средства их контроля, позволит нам достигнуть практических результатов огромного значения?» И тут же добавлял: «Я верю в это, это должно быть верой (подчеркнуто мной. – А. Н.) со циального антрополога»[961]. Спустя 20 лет Рэдклифф-Браун подтвердил, что «научное понимание природы человеческого общества является признанной задачей социального антрополога в обеспечении управления человечеством (to provide for guidence of mankind)»[962].

Приведенные высказывания – «символ веры» лидеров функционализма, в значительной мере заимствованный из позитивистского фонда идей, основание которому было положено мыслителями эпохи Просвещения. Положения, заключающиеся в этих высказываниях, служили мировоззренческим фундаментом прикладной антропологии, однако как субдисциплина она формировалась не столько в ходе реализации идеалов Просвещения и позитивистской социологии, сколько под воздействием гораздо более прозаических мотивов. Ее «повивальными бабками» стали, во-первых, потребности колониальной практики и, во-вторых, стремление основоположников нового теоретического направления заручиться организационной и финансовой поддержкой влиятельных политических кругов, поддержкой, необходимой для проведения дорогостоящих полевых исследований и для укрепления своих позиций в университетах, где новый подход не всегда доброжелательно встречался консервативной академической элитой, в особенности склонной к эволюционистскому или диффузионистскому видению задач этнологии.

Не случайно самые первые декларации прикладного значения функционализма стали провозглашаться на конференциях, созываемых по инициативе колониальных властей в Южной Африке и Океании. Не случайно и то, что эти декларации, как правило, сопровождались антиэволюционистской и антидиффузионистской критикой. Выступая на конференции Южно-Африканского научного общества в 1923 г. с программным сообщением о новом теоретическом подходе, Рэдклифф-Браун категорически заявил, что деятельность антропологов крайне необходима колониальным чиновникам, миссионерам и всем тем, кто «связан с практическими проблемами приспособления туземной культуры к новым условиям, созданным нашей оккупацией страны»[963]. При этом он подчеркнул, что эволюционистская антропология, так же как и этноистория, совершенно бесполезны в практических делах современных колоний, поскольку заняты «беспочвен ными предположениями» о далеком прошлом и не интересуются функционированием современных институтов коренного населения[964]. В этой связи Рэдклифф-Браун не раз ссылался на этнологический бестселлер той поры – многотомную «Золотую ветвь» Дж. Фрэзера. «Один чиновник колониального суда, – рассказывал Рэдклифф-Браун, – пожаловался мне, что хотя и прочитал «Золотую ветвь» всю целиком, но не может сказать, что она оказала какую-либо практическую помощь в ведении судебных дел, связанных с обычаями туземных племен»[965].

С аналогичным докладом Рэдклифф-Браун выступил несколько лет спустя, в 1929 г., оперируя уже фактами, характеризующими колониальную ситуацию в Океании. Весьма показательна тема этого доклада – «Историческая и функциональная интерпретация культуры в отношении к применению антропологии в контроле туземных народов»[966]. Первый номер основанного Рэдклифф-Брауном в 1930 г. журнала «Океания» открывала его статья, содержащая основные программные установки нового печатного органа. «Генеральная политика “Океании”, – писал в этой статье ученый, – выражается в том, что антропология больше не рассматривается только как академическая дисциплина, имеющая чисто теоретический интерес, она может и должна быть преобразована в науку, обладающую непосредственной практической ценностью, особенно в управлении и обучении туземных народов… удовлетворительный контроль в управлении и обучении так называемых отсталых народов требует полного понимания их культуры…»[967].

Подобные же взгляды демонстрировал и Малиновский. В своей монографии «Преступление и обычай в обществе дикарей», вышедшей в 1926 г., он подчеркивал необходимость для колониальных чиновников детально знать нормы обычного права. Знание это, уверял он, может быть получено только с помощью тщательных полевых антропологических исследований[968]. При этом Малиновский весьма презрительно отзывался о суждениях антропологов-эволюционистов (Г. Мейна, У. Риверса, Л. Г. Моргана) о первобытном обычном праве, суждениях, основанных на превратном кабинетном толковании случайных и неверно понятых фактов[969]. С развернутой декларацией практической полезности социальной антропологии Малиновский выступил в 1934 г. в Кейптауне на конференции по «туземному» образованию. В своем выступлении он указал на главные, с его точки зрения, проблемы прикладной антропологии, среди которых особое внимание уделил «принципам практических советов, основанных на силе научного предвидения, которые каждая подлинная наука призвана давать практикам»[970].

Категоричность рассмотренных деклараций может создать впечатление, что лидеры функционализма стремились полностью растворить социальную антропологию в колониальной практике, подчинить научную деятельность задачам совершенствования методов колониального управления. Такое впечатление кажется тем более правомерным оттого, что Малиновский и Рэдклифф-Браун сами отчасти стремились его создать, ведь одной из основных целей, которые они ставили, делая подобные заявления, было привлечь внимание могущественных кругов колониального департамента и связанных с колониями предпринимателей к своей науке и к идеям ее реформирования. Эти попытки не пропали даром. Новое направление получило весомую поддержку. Если же внимательнее проанализировать отношение Малиновского и Рэдклифф-Брауна к прикладным задачам своей науки, то оно окажется более сложным, чем это видно по их заявлениям, рассчитанным на определенных слушателей.

Прежде всего, необходимо обратить внимание на их представления о соотношении теоретической и прикладной антропологии. Анализ этих представлений позволяет выделить как минимум два толкования понятия «прикладная антропология». Первое, назовем его условно расширительным, связано с противопоставлением общетеоретического уровня функционализма, представляющего собой систему десубстанциональных, абстрактных, эвристических положений, с одной стороны, любым конкретным, содержательным выводам, вытекающим из анализа фактов, – с другой. Причем в данном толковании понятия «прикладная антропология» содержатся и чисто академические исследования, и попытки решения практических задач колониальной практики. Малиновский так объяснял соотношение этих двух уровней: «Убедительность функционального подхода (имеются в виду его общетеоретические принципы. – А. Н.) заключается в том, что он не претендует на точное предсказание способа решения той или иной проблемы, стоящей перед культурой. Он лишь указывает, что эта проблема универсальна и неизбежна»[971]. Гораздо более четкое определение расширительного значения понятия прикладной науки дал Рэдклифф-Браун. Он писал: «Существуют две стороны науки и деятельности ученых. С одной стороны, существует задача создания общей теории определенного класса явлений… Это теоретическая наука. С другой стороны, существует задача приложения какого-либо установленного теоретического знания в объяснении и понимании частного явления – это так называемая “прикладная наука”»[972].

Наряду с подобным толкованием смысла прикладной науки в трудах Малиновского и Рэдклифф-Брауна явственно прослеживается и более узкое толкование, связанное с решением проблем колониальной практики. В этом значении прикладная антропология противопоставлена так называемой «чистой» (pure), академической социальной антропологии.

«Чистую науку» Рэдклифф-Браун определял как «деятельность ученых, занятых поиском знаний ради них самих и часто независимо от каких бы то ни было практических результатов, которые могут вытекать из их исследований»[973]. Социальной антропологии в этом смысле он противопоставлял «прикладную», или «административную» антропологию. Работа так называемых «правительственных антропологов» (government anthropologiests) в управленческом аппарате британских колоний, преподавание на курсах подготовки колониальных чиновников – вот что, по его мнению, составляло содержание «административной антропологии»[974]. Задачи ученого-антрополога, работающего в прикладной сфере, по Рэдклифф-Брауну, не предполагали непосредственного участия в практическом решении вопросов колониальной политики, его делом было «изучать жизнь и обычаи туземцев и искать их объяснение в терминах общих законов»[975]. Полученные знания антрополог-прикладник мог довести до практических деятелей либо в виде инструктивных лекций, либо с помощью информационных сводок, написанных по заказу колониальных властей. Рэдклифф-Браун, впрочем, очень настороженно (особенно в последние полтора десятилетия своей жизни) относился к сотрудничеству ан тропологов с колониальными властями и не раз высказывал опасения, что слишком тесное сотрудничество с ними может повредить престижу теоретической науки[976]. Надо признать, что эти опасения и суждения о желательности соблюдать политическую нейтральность науки не стоит воспринимать как проявления антиколониальных убеждений. Скорее всего, подобные заявления были продиктованы трезвым осознанием реальных возможностей горстки антропологов, которые попросту были не в силах средствами своей науки существенно влиять на политику. Отказ самого Рэдклифф-Брауна от непосредственного участия в решении колониальных проблем – это результат логического расчета, который, на мой взгляд, основывался на принципах науковедения, воспринятых антропологом еще на лекциях А. Н. Уайтхеда в Кембриджском университете. «Подойти вплотную к истинной теории и найти точный способ ее практического приложения, – учил Уайтхед, – это два совершенно разных дела…»[977].

Позиция Малиновского в вопросе о взаимоотношениях между антропологией и колониальной практикой была гораздо более запутанной и противоречивой. Порой он прямо говорил о несовпадении целей науки и колониальной практики, а иногда был склонен их смешивать. В своей статье «Практическая антропология», вышедшей в 1929 г., Малиновский высказал следующую точку зрения: чем более научна по своему содержанию рекомендация, даваемая антропологом практику, тем менее она будет пригодна для реализации[978]. Смысл статьи сводился к тому, что в прикладной антропологии ни научный, ни практический аспекты не должны преобладать, идеальной фигурой в ней является человек, имеющий в равной степени теоретические знания и навыки административной работы в колониях[979]. Трудно удержаться, чтобы, вспомнив известное изречение Скалозуба из грибоедовского «Горе от ума», не представить эту «идеальную фигуру» в виде Вольтера, облеченного в фельдфебельский мундир. В другой своей работе Малиновский задает вопрос: «Можем ли мы, зная, что историк будущего все то, что мы сейчас называем “распространением западной цивилизации”, “передачей туземцам благ нашей культуры”, “бременем белого человека”, назовет уничтожением целых народов, сверхжестокими формами рабства, расизмом, – зная все это, смешивать науку и политику?» И тут же отвечает: «Конечно, да! Потому что знание дает возможность предвидеть, а предвидение означает власть…»[980]. Иными словами, ученый, исходя из убеждения в справедливости положений просветительской и позитивистской риторик, считал свою науку силой, способной оказывать непосредственное воздействие на политику.

Рассмотренные суждения при всей их противоречивости позволяют утверждать, что прикладная антропология с самого начала представлялась лидерам функционализма особой сферой сотрудничества с колониальной администрацией, со своей спецификой, отличающей эту область науки от общетеоретических и конкретно-научных исследований, проводимых в рамках традиционной академической проблематики. Разумеется, грань между этими сферами и в сознании британских ученых, и в действительности всегда была не очень четкой.

Прикладная антропология сложилась в Великобритании межвоенного периода как три основных вида деятельности: 1) обучение колониальных чиновников на специальных курсах, 2) служба в административном аппарате колоний на должности правительственного антрополога, 3) участие антропологов в специальных исследованиях, организованных по заказу колониальных властей и нацеленных на получение интересующих их информации и рекомендаций. Личное участие Малиновского и Рэдклифф-Брауна в этих делах было, в общем-то, незначительным. В 20 – 30-х годах они наряду с другими преподавали на краткосрочных курсах для колониальных чиновников при Оксфордском, Кембриджском, Лондонском, Кейптаунском и Сиднейском университетах, где до Второй мировой войны прошли обучение лишь несколько десятков человек. Непосредственно в административный аппарат колоний лидеры функционализма никогда не входили, не вели они и специальных исследований по заказу колониальных властей. Тем не менее и Малиновский, и Рэдклифф-Браун с полным правом могут считаться основателями британской прикладной антропологии, так как они не только утвердили статус этой субдисциплины в научных и правительственных кругах, определили ее основные параметры и задачи, но, главное, именно они воспитали группу молодых исследователей, с самого начала своей карьеры включивших в программу деятельности прикладные проблемы.

Этой группе функционалистов второго поколения и суждено было взяться за реализацию общих установок своих учителей. По их практическому вкладу в прикладную антропологию только и можно судить об этой субдисциплине. Заявления же их учителей были лишь обещаниями, «подписанием векселей» под будущие ассигнования на научно-исследовательские работы в колониях. Прикладными исследованиями в той или иной мере занимались почти все ученики и последователи Малиновского и Рэдклифф-Брауна. Однако характер деятельности в этом направлении определялся не только установками последних, но и изменяющейся ситуацией в британской колониальной политике 20 – 30-х годов ХХ в. Официальный курс на повсеместное введение так называемого «косвенного управления» (indirect rule), главным образом в африканских колониях Великобритании, проблемы и трудности, возникавшие при этом, – вот что определило содержание и характер прикладной антропологии. Специфическая связь науки с этим направлением колониальной политики надолго стала своеобразным штампом в сознании антропологов мира, именно это стало считаться прикладной антропологией, хотя антропологические знания нередко и гораздо более эффективно применялись в других сферах общественной жизни.

Гл. 2. Колониальная политика «косвенного управления»: предпосылки социального заказа ученым-антропологам

Особое значение для настоящего исследования имеют африканские колонии Великобритании, так как именно здесь сотрудничество антропологов с администрацией было наиболее интенсивным. Именно в Африке к началу ХХ в. были сконцентрированы самые острые противоречия соперничавших колониальных держав – Великобритании, Франции, Бельгии, Португалии и Германии. В интенсивном захвате африканских территорий пальма первенства принадлежала Великобритании. Эта страна здесь весьма активно вела административное экспериментирование, стремясь выработать оптимальные формы освоения богатейших людских и природных ресурсов континента. В этом контексте становится понятным, почему представители нового теоретического направления британской социальной антропологии в преобладающем своем большинстве занимались изучением именно африканских народов. Хотя прикладные исследования велись и на островах Тихого океана, они по своему количеству и масштабам не шли ни в какое сравнение с тем, что делалось в Африке. Достаточно сказать, что в межвоенный период там работали такие известные ученые, как Э. Эванс-Причард, М. Фортес, М. Глакмен, О. Ричардс, З. Надель, Д. Форде, Г. и М. Вильсоны, Х. Купер, Л. Мейр, Г. Вагнер, И. Шапера, К. Оберг и др. В 30-е годы все больше внимания африканской тематике стал уделять Малиновский.

К 20-м годам ХХ в. колониальный раздел Африканского континента в основном закончился. Британское владычество утвердилось на территориях, лежащих во всех частях материка. Управление подвластным населением Африки на различных этапах истории Британской империи осуществлялось по-разному. В период, непосредственно следующий за аннексией той или иной территории, господствующим способом управления был так называемый «прямой» метод. Сущность его в общих чертах сводилась к подчинению населения захваченной страны назначаемому правительством губернатору, который при помощи аппарата колониальной администрации осуществлял законодательную, исполнительную и судебную власть. Такой метод управления вызывался необходимостью подавления сопротивления народа новым господам. При этом традиционные институты власти, социального контроля и регулирования, судопроизводства и налогообложения, где они были, нередко упразднялись, а порой и уничтожались вооруженной силой.

Такая ситуация сложилась к началу ХХ в. в британских колониях Золотой Берег, Гамбия, Сьерра-Леоне, Лагос, Кения, Наталь, в Капской колонии и на многочисленных зависимых территориях Южной Нигерии. Особенно жестким было прямое управление на территориях Африки, захваченных компанией Сесиля Родса, которая в 1889 г. получила королевскую хартию на огромную область к северу от реки Замбези, позже в честь промышленного магната названную Северной Родезией.

Однако британская экспансия в Африке не везде приводила к установлению прямых методов колониального управления. В ряде стран британское господство с самого начала сочеталось с традиционными институтами власти. Выбор косвенного управления, как правило, вовсе не был проявлением доброй воли британских властей, свидетельством их уважения к традициям африканцев. Обычно такое управление вводилось под давлением объективных обстоятельств. Причинами введения косвенного управления в период колониальных захватов служили: стремление английских властей побыстрее «застолбить» вновь приобретенную территорию в условиях, когда не было возможности сразу основательно закрепиться на ней; противоречия между соперничающими колониальными державами из-за овладения той или иной территорией – в такой ситуации Великобритания признавала местных правителей с тем, чтобы в дипломатических спорах выступать «защитницей» суверенитета и территориальной целостности своих новых «союзников»; отсутствие средств на организацию административного аппарата; и, наконец, достаточно сильные местные правители, устранение которых по каким-либо причинам было затруднено. Разумеется, в чистом виде ни один из перечисленных факторов сам по себе не мог повлечь за собой введение косвенного управления – как правило, они выступали в комплексе, но в любом случае необходимой предпосылкой такого введения являлся определенный уровень социально-экономического и политического развития народа, ставшего объектом экспансии. Иными словами, для того чтобы опереться на традиционную власть, нужно, чтобы такая власть существовала.

Одной из первых африканских стран, попавших в колониальную зависимость от Великобритании на условиях косвенного управления, стала Уганда. «Юридической основой системы косвенного управления в Уганде были соглашения колонизаторов с правителями Буганды и Торо в 1900 г., Анколе (включая Нкоре и небольшие соседние государства) в 1901 г… Эти соглашения колонизаторы рассматривали как своеобразные конституции, а господствующая феодальная верхушка считала их хартиями своих прав и привилегий»[981]. Сохранение в государствах протектората Уганды традиционных политических структур, провозглашение их «королевствами», наделение местных правителей высокими европеизированными титулами и довольно широкими полномочиями не в последнюю очередь было вызвано стремлением англичан как можно быстрее и безболезненнее закрепиться на этой стратегически важной территории. Здесь находились истоки Белого Нила, а контроль над ними означал контроль над всей долиной этой великой реки. Действия англичан подхлестывались экспансионистскими устремлениями Германии, которая к концу XIX в. закрепилась в Руанде, Бурунди и Карагве и намеревалась захватить государства Уганды, послав туда в 1889 г. экспедицию К. Петерса. В этих условиях английские эмиссары использовали все средства – от натравливания друг на друга местных правителей до лицемерных заявлений о защите суверенитета центральноафриканских государств от посягательств Германии.

Похожая ситуация сложилась при захвате Англией эмиратов Северной Нигерии, где ее колониальные интересы столкнулись с интересами Франции и Германии. Одной из причин, по которой англичане с самого начала своей экспансии делали ставку на сохранение хаусанских эмиратов, было стремление прийти к дипломатическим переговорам по поводу зон влияния в этом районе не в качестве завоевателей, а в роли «опекуна» и «протектора», связанного договорными обязательствами с африканскими государствами. К тому же Англия в это время не имела достаточных сил на вооруженный захват страны, удаленной от морских коммуникаций и обладавшей довольно значительным военным потенциалом.

Резюмируя краткий обзор политики Великобритании по отношению к традиционным институтам власти в период захвата африканских территорий, можно отметить, что в это время у руководителей колониальной политики этой страны не было сколько-нибудь определенной линии на предпочтительное использование методов косвенного управления. Там же, где они использовались, это не было реализацией определенной политической доктрины, но лишь следствием конъюнктуры, сложившейся в той или иной конкретно-исторической ситуации. Колониальная политика Великобритании в Африке до 20-х годов ХХ в. ничем принципиально не отличалась от политики таких стран, как Франция и Герма ния, известных своей приверженностью к прямым методам управления колониями. В рассматриваемый период эти страны прибегали к косвенным методам не менее часто, чем Англия. Так, Франция к концу XIX в. располагала колониями, которые делились на три категории: «полноправные коммуны», «аннексированные страны» и «протектораты». В последних, как правило, сохранялись нетронутыми многие традиционные институты власти и судопроизводства[982]. Германское владычество в Африке – классический пример прямого и довольно жесткого управления – имело в этом смысле немало исключений. В частности, в Бурунди, Руанде и Карагве немцы сохранили традиционных правителей, переименовав их для единообразия в султанов, но оставив им значительную часть прежних политических функций[983].

Понятие «косвенное управление» в лексиконе британских колониальных деятелей значительно изменило свое содержание в 20 – 30-х годах ХХ в. В это время оно стало обозначать официальную политическую доктрину, целью которой была повсеместная реорганизация африканских колоний по единому образцу. Своеобразной моделью косвенного управления стал опыт британского владычества в Северной Нигерии. «Спецификой английской политики в Нигерии, – отмечает Ю. Н. Зотова, – было то, что приемы колониального управления были детально разработаны и целесообразность их применения всесторонне обоснована. Во всяком случае, они были скрупулезно зафиксированы в обширных постановлениях, положениях, инструкциях, проверены на практике и в результате превращены в тщательно отрегулированную систему. Ее “универсальность” была доказана тем, что “туземная” администрация нигерийского типа была учреждена в 15 африканских странах»[984].

Процессы формирования колониальной политики в Нигерии и ее распространения на остальные британские колонии являются ключевыми для понимания общей ситуации, сложившейся в британской Африке в 20 – 40-х годах ХХ в. Периодом становления британской системы косвенного управления в Северной Нигерии принято считать 1903–1919 годы[985]. Провозгласив протекторат над этой страной 1 января 1900 г., Великобритания взяла курс на сотрудничество с правящей верхушкой феодалов, стоящей у власти в халифате Сокото. К началу ХХ в. это крупное мусульманское государст во объединяло несколько эмиратов (Кацина, Кано, Зариа, Даура и др.), сохранявших в его рамках некоторую автономию. Государство Сокото было образовано в результате религиозной войны (джихада) за торжество ислама, которую развязала фульбская знать во главе с Османом дан Фодио в 1804 г. против «языческих» царей народа хауса. В итоге джихада власть в большинстве хаусанских государств и в объединившем их халифате перешла к сподвижникам дан Фодио, основавшим здесь фульбские правящие династии. К началу ХХ в. в халифате Сокото сложилась развитая система политического управления и контроля во главе с эмиром аль-мумини.

Творец политики косвенного управления в Африке Фредерик Лугард, ставший верховным комиссаром (позже генерал-губернатором) нового протектората, не случайно сделал ставку не на традиционных хаусанских правителей, а на фульбскую знать. Английские колониальные власти и фульбская верхушка говорили на одном языке – «языке захватчиков». Их интересы по отношению к населению были идентичны. К тому же оба «партнера» оказались в зависимости друг от друга: англичане могли утвердиться в стране только при поддержке некоторых династических кланов, так как были весьма ограничены в военной силе и финансах, а фульбские эмиры из-за далеко зашедших к началу ХХ в. центробежных тенденций в халифате уже не могли эффективно сдерживать борьбу народных масс, в особенности махдистское движение, которое как раз в это время широко распространилось в Сокото. Единство эмиров и англичан наглядно проявилось в их совместных действиях против повстанцев в Сатиру и Абинси в 1906 г. Восстание было жестоко подавлено.

Эти и подобные им события убедили Лугарда в возможности применения в Тропической Африке методов косвенного управления. После комплекса мероприятий колониальных властей в Северной Нигерии сложилась специфическая система «двойной администрации». В ее основу были положены написанный Лугардом и строго конфиденциально адресованный верхушке колониального аппарата документ под названием «Политический меморандум» и целая серия ордонансов. Меморандум направлял британскую политику «на восстановление престижа фульбских эмиров, в значительной степени утерянного в результате завоевания»[986]. Ордонанс о «туземных властях», разработанный в 1907 г., фиксировал исторически сложившуюся в эмиратах административную структуру: законодательно подтверждались неограниченные, на первый взгляд, права эмиров, была сохранена сословно-клановая монополия на власть. В колониальный период положение эмиров даже укрепилось. Ф. Лугард, полагая, что массы африканцев не должны соприкасаться с английскими властями и все административные мероприятия должны осуществляться при посредстве «туземных» правителей, многое сделал, чтобы действия этих правителей были максимально эффективными. Он укрупнял эмираты за счет упразднения мелких владений, активно вмешивался в династические распри, поддерживая наиболее энергичных и преданных ему претендентов. «Если туземный правитель, – писал Лугард, – до такой степени теряет свой престиж и влияние, что обращается за помощью к правительству (колониальному. – А. Н.), то он становится не только не нужен, но служит источником слабости администрации…»[987]. Одной из основных функций «туземной» администрации в Северной Нигерии стало своевременное и полное взимание налогов с населения. Поручая налогообложение местным властям, англичане использовали традиционное право эмиров на монопольное взимание феодальной ренты-налога. Лугард писал: «Налоги вводятся от имени африканских правителей. Эти налоги – не что иное, как ранее существовавшие повинности зависимого населения, лишь систематизированные и взимаемые регулярно»[988]. По ордонансу о «туземных» налогах 1917 г., налоги взимались непосредственно чиновниками «туземного» аппарата низового уровня – дагатаи и май-ангува, которые передавали их ведавшим налогообложением в дистриктах хакимам, а хакимы отправляли собранное в казначейство эмира. Часть налоговых поступлений шла на оплату «туземных» властей. По статьям 11 и 14 ордонанса, дагатаи получали до 10 % от собранных ими средств, хакимы – до 25 %[989]. Весьма высоким было жалованье эмиров, выдаваемое из средств «туземного» казначейства. Так, по данным Ю. Н. Зотовой, жалованье главы эмирата Кано в 30 – 40-х годах ХХ в. составляло 6 тыс. фт. ст., не считая 3 тыс. представительского фонда. Столько же получал шеху Борну и саркин мусульми Сокото[990]. Если сравнить размеры жалованья местных правителей с оплатой высшего звена колониального аппарата, то можно увидеть, что лишь губернаторы колоний приближались по своим доходам к эмирам. К этому надо добавить, что жалованье губернаторов постоянно сокращалось, а денежное содержание «туземных» правителей до конца колониального периода оставалось на прежнем уровне[991].

Необходимо отметить и то, что в постановлениях колониальной администрации вплоть до 1948 г. распределение денежных средств из «туземного» казначейства никогда строго не фиксировалось. Это позволяло эмирам безнаказанно присваивать себе огромные суммы. Губернатор Лугард сознательно закрывал глаза на финансовые злоупотребления эмиров. По его мнению, такая форма оплаты «туземных» властей составляла базис системы двойной администрации. Целиком ложась на плечи африканцев-налогоплательщиков, она ни пенса не стоила Великобритании. Кроме того, Лугард не желал смирять жадность эмиров, боясь джихада, так как не без оснований полагал, что правители пойдут на какие угодно уступки англичанам, но дружно восстанут, если существенно затронуть их право грабить население.

Другой важной функцией «туземных» властей было судопроизводство. Сразу же после установления протектората Лугард признал полномочия местных судов. Эмиры бесконтрольно и безнаказанно творили самый дикий произвол, а англичане смотрели на это сквозь пальцы, более того, изданный ими в 1914 г. ордонанс о «туземных» судах санкционировал многие формы произвола эмиров.

С точки зрения стороннего наблюдателя, порядки, установленные в эмиратах Северной Нигерии в колониальный период, свидетельствовали о незыблемости традиционной политико-административной структуры. В действительности же с приходом англичан вся эта структура, сохранив в нетронутом виде свой «фасад», наполнилась принципиально иным содержанием. Почти полностью включенная в новую систему колониальной зависимости, она стала лишь специфическим и жестко контролируемым элементом этой системы. Реальной властью обладали британские чиновники. Власть эта была закреплена законодательно в каждом эмирате и в колонии в целом. Англичане бесцеремонно тасовали эмираты: упраздняли одни, укрупняли другие, формируя из них провинции (лардуны). Так же английские чиновники вели себя и при выдвижении претендентов на «посты» эмиров. Формально избрание нового эмира производилось представителями фульбской знати, но фактически претендент заранее избирался англичанами и получал власть только после принятия из рук генерал-губернатора символа власти (металлического жезла) и «грамоты о назначении»[992]. Губернатор мог изменить, приостановить или отменить назначение туземного вождя. Кроме того, предписания местных правителей вступали в силу лишь утвержденные губернатором, а отменить их могли резиденты и комиссары дистриктов. Все это, подчеркивает Ю. Н. Зо това, «свидетельствовало об узости дарованных африканским правителям административно-правовых полномочий. Совершенно очевидно, что англичане стремились более создать видимость, чем признать за “туземными” властями право принимать какие-либо нормативные акты»[993].

* * *

Система колониального управления, сложившаяся в Северной Нигерии, была не только результатом определенных конкретно-исторических условий. Ее образованию объективно способствовало и то, что феодальная политическая организация, созданная предшественниками англичан – фульбскими эмирами, была пригодна для использования в колониальном управлении. Субъективным же фактором явилось непосредственное руководство захватом Северной Нигерии и управление новой колонией влиятельным в правительственных кругах теоретиком и практиком колониализма, сторонником методов косвенного управления Фредериком Лугардом. Выходец из семьи английских миссионеров, работавших в Индии, Лугард с юности был знаком со многими индийскими правителями и имел возможность оценить все достоинства косвенного управления, отработанного англичанами в Индии на протяжении более чем столетия. Еще до своего назначения в Нигерию Лугард, тогда еще капитан на службе частной Британской восточноафриканской компании, получившей королевскую хартию на захват ряда территорий континента, разработал и навязал в 1890 г. кабальный договор правителю Буганды[994]. Этот договор был первой попыткой осознанного и последовательного применения методов косвенного управления в африканских колониях Великобритании.

В начале ХХ в. Лугард создал целую «партию» сторонников косвенного управления, которая всячески рекламировала достижения этой политики в Северной Нигерии и активно проталкивала ее в правительственных кругах. Итогом деятельности этой партии стало постепенное внедрение северонигерийской модели во всех колониях. В 1931 г. система косвенного управления была утверждена обеими палатами парламента и вплоть до 1947 года являлась официальной политикой Великобритании на Африканском континенте и в ряде других районов.

Северная Нигерия стала своеобразной школой подготовки колониальных служащих для осуществления административных пре образований во многих колониях. В 20-х годах губернатор Судана направил в Нигерию специального чиновника для изучения северонигерийского опыта. Этот опыт был использован затем при учреждении «туземной» администрации на юге Судана. Х. Палмер, принимавший активное участие в организации северонигерийской системы управления, получил в 1930 г. назначение на пост губернатора Гамбии, где внедрял принципы косвенного управления. Губернатор Ньясаленда в конце 20-х годов послал своего чиновника в Танганьику, где колониальное управление было уже перестроено по нигерийскому образцу. Дж. Максвелл, ранее служивший в Нигерии, заняв пост губернатора Северной Родезии, учредил там в 1929 г. «туземные» власти по образцу хаусанских эмиратов. Перед тем как приступить к административным реформам в колонии Золотой берег, губернатор в 1930 г. послал на стажировку в Нигерию своего секретаря по «туземным делам»[995].

Причин для официального признания и введения методов косвенного управления в африканских колониях у британских властей было немало. Вряд ли при рассмотрении этого вопроса стоит принимать во внимание частые и широковещательные их заявления о стремлении сохранить самобытность социального развития своих подопечных, предоставить им более широкие возможности для участия в решении своих проблем. Причины крылись в другом. Прежде всего, косвенное управление обещало значительное расширение социальной базы колониальных мероприятий. Это расширение, помимо существенного сокращения и удешевления административного аппарата, должно было способствовать повышению эффективности колониальных акций, таких как поставка рабочей силы на промышленные предприятия, внедрение новых сельскохозяйственных культур, пользующихся спросом в метрополии и на мировом рынке, строительство дорог и т. п. При этом косвенное управление создавало видимость того, что эти акции проводятся в интересах африканцев. И, наконец, в 20 – 30-х годах ХХ в., когда в африканских колониях активизировалась деятельность национально-освободительных групп и партий, обострились антиевропейские настроения среди населения, искусственная гальванизация уже во многом отживших традиционалистских институтов отвлекала внимание масс от новых веяний. Британские власти стремились нейтрализовать и подавить антиколониальные выступления африканцев руками самих африканцев.

Введение косвенного управления в большинстве африканских колоний сталкивалось с немалыми трудностями. Основная труд ность заключалась в объективной противоречивости, присущей колониальной политике Великобритании. Сам факт политического и, главным образом, экономического присутствия Англии на подвластных территориях порождал процессы, разрушающие традиционную культуру, а следовательно, и политические структуры африканского общества. Английские предприниматели первыми среди европейцев оценили колонии как возможные рынки сбыта своих промышленных товаров, что повлекло за собой разрушение натурального хозяйства африканцев, ибо африканские крестьяне не только административно, но и объективным ходом событий понуждались к возделыванию экспортных культур (арахиса, кофе, какао, каучуконосов, индиго, хлопка и др.). Продажа их на рынке давала африканским земледельцам возможность получить деньги на приобретение европейских товаров, постепенно становившихся привычными и необходимыми элементами быта. Это влекло за собой необратимые изменения в отношениях собственности на землю (стали появляться элементы частной собственности), служивших всегда фундаментом многих традиционных институтов власти. В результате этих процессов африканские правители не могли осуществлять властные функции, так как эти функции были неотделимы от функций регулирования землепользования.

Не менее радикальные изменения вызывало развитие промышленности, результатом которого стал все более интенсивный отток африканцев из своих общин на шахты и заводы, а, следовательно, фактически их выход из-под контроля «туземных» властей. Интересы производства требовали, и с каждым годом все больше, определенного минимума образования рабочих-африканцев, что вынуждало колониальные власти организовать школьную систему. Наиболее интенсивно этот процесс шел в Южной Африке, где в одном лишь промышленном районе Кимберли уже в 1872 г. на рудниках работали свыше 20 тыс. африканцев[996]. Здесь в 1917 г. действовало 2935 субсидируемых государством школ для неевропейцев, в которых обучались 201 тыс. детей. Кроме того, 1173 африканца учились в частных школах[997].

Разумеется, в первой половине ХХ в. указанные процессы проявлялись еще в слабой форме – рыночная экономика пробивала себе путь с большим трудом, а многих районов почти не коснулась. Наемный труд выступал в крайне неразвитой форме отходничества, и об африканском рабочем классе в этот период едва ли можно говорить как о влиятельной социально-политической силе. Даже к 80-м годам ХХ в. рабочий класс Тропической Африки составлял всего 7,4 % экономически активного населения[998]. Образование африканцев в подавляющем большинстве случаев не выходило за рамки начальной школы. Тем не менее процессы ломки традиционных отношений были существенным фактором, объективно противоречившим политике косвенного управления и с каждым годом все более и более препятствовавшим ее проведению. Эти процессы сыграли немалую роль в том, что политика косвенного управления потерпела окончательный крах, который был официально признан в 1947 г.

На пути реорганизации административного управления британских колоний Африки по северонигерийскому образцу встречались и трудности более частного характера. Прежде всего, порядки хаусанских эмиратов в ряде районов совершенно не годились из-за отсутствия соответствующих традиционных институтов власти. Так, в низовьях Нигера, в Кении и других местностях колониальные власти были поставлены перед проблемой поиска традиционных правителей, которых можно было бы облечь «высокими полномочиями». В Кении таких «правителей» пришлось назначать из числа людей, которые не воспринимались населением в качестве лидеров, обладающих по традиции авторитетом. Разумеется, ожидаемого эффекта от правления таких вождей англичане не получили, так как и родовая знать, и общинники считали назначенных правителей просто агентами чуждой им колониальной администрации[999].

Особенно показательными являются попытки введения «туземной» администрации по образцу хаусанских эмиратов в низовьях Нигера, в бывшем «Протекторате на масляных реках» у народностей иджо, эфик, итсекири, ибо, ибибо и др. До реформы единственными представителями африканцев в управленческом аппарате этого района были члены так называемых «туземных судов», назначаемые англичанами за особые заслуги перед ними. Среди населения судьи получили прочную репутацию своекорыстных слуг англичан. В этих органах власти царил произвол посыльных и клерков, не имевших никаких официальных полномочий, но определявших всю политику на местах. В 1914 г. на южные провинции Нигерии было распространено действие ордонансов, уже утвержденных на севере. Однако отсутствие у народностей этих местностей сколько-нибудь значительных традиционных институтов власти делало эти ордонансы пустым звуком. Англичане были вынуждены сконструировать новый институт «назна ченных вождей» (warrant chiefs). Несмотря на строгие задания губернатора резидентам подобрать подходящие кандидатуры для замещения должностей вождей, несмотря на требования «ликвидировать должности, занимаемые лицами, которые не пользовались влиянием»[1000], чиновники в юго-восточных провинциях ничего не могли поделать, а если и делали, то это было созданием правителей псевдотрадиционного типа. Ю. Н. Зотова справедливо квалифицирует итоги реформы в данном районе как провал политики косвенного управления, обусловленный не только отсутствием подходящего «материала», но и непониманием чиновниками принципов действия традиционных институтов власти[1001].

Несколько иначе дело обстояло в африканских странах, где в доколониальный период уже существовали более или менее развитые формы государственности. В Буганде условия договора о протекторате 1890 г. давали англичанам возможность найти опору в лице правителя кабаки и довольно многочисленных представителей его административного аппарата, которых, по документам 1908 г., насчитывалось до 4 тыс. человек[1002]. Однако условия того же договора постепенно привели к тому, что кабака и его приближенные превратились из традиционных правителей в заурядных колониальных чиновников или в капиталистических предпринимателей. Этому способствовало то, что, «стремясь обеспечить для себя прочную социальную опору, англичане создали (выделено мной. – А. Н.) институт феодальной частной собственности на землю»[1003], а это не соответствовало традиционным нормам землепользования. Новоиспеченные «феодалы» получили от англичан 23 тыс. кв. км земли, которую они либо продавали, либо сдавали в аренду своим же подданным. Примерно так же обстояло дело и с традиционными правителями других королевств протектората Уганда. Это никак не соответствовало целям, ради которых вводилось косвенное управление.

В 20-х годах ХХ в. англичане ввели ордонансы о косвенном управлении в Танганьике, унаследовав эту германскую колонию по мандату Лиги наций. Ордонансы наделяли местных вождей значительными административными полномочиями, однако довольно быстро в результате распространения товарно-денежных отношений в среде местного населения образовалась социальная прослойка, авторитетное положение которой определялось не традиционным статусом, а новыми видами престижа – богатством, образованием и т. п. Эта прослойка африканцев в ряде случаев становилась в оппозицию традиционным властям. В такой ситуации ярко проявилось двойственное отношение английской администрации к новым социальным силам, которое «эволюционировало от настороженности к поддержке, что, в частности, выражалось в защите экономических интересов таких лиц от нападок… “консервативных традиционалистов”»[1004].

Весьма своеобразным был процесс внедрения косвенного управления на территории бывшей «Бенинской империи». Именно к ней, как к наиболее перспективному объекту своей политики, обратились взоры Лугарда после его назначения в 1914 г. генерал-губернатором объединенной Нигерии. По его инициативе был отыскан потомок бывших правителей Бенина. Его провозгласили 36-м оба (титул правителя) под именем Эвеки II. Однако эта акция не повлекла за собою желаемых результатов. Период прямого колониального управления на территории Бенина (1897–1914) почти полностью стер в сознании бывших подданных обы отношение к нему как к священному владыке, а крайняя небрежность проведения англичанами «реставрации» монархии не способствовала восстановлению былого почтения, так как «живой бог» получил прозаическое звание «главного туземного администратора» округа, составлявшего незначительную часть бывшей «империи». Новому правителю запретили вступать в контакты со многими из своих подданных, проводить религиозные церемонии и многое другое. Попытка англичан ввести эффективную форму косвенного управления в Бенине свелась к театральному жесту, который не изменил сложившейся ситуации и не решил тех проблем, которые была призвана решать эта форма управления. Планы Лугарда и в этом районе потерпели провал.

Неудачи с первыми попытками введения косвенного управления во многих колониях заставили колониальные власти задуматься над причинами такого положения дел. Многие чиновники пришли к выводу, что эти неудачи суть следствия непонимания основных принципов функционирования традиционных политических институтов на местах. Так, в 1922 г. секретарь нигерийского губернатора С. М. Грие констатировал, что «примерно 75 % уоррент чифс в восточных провинциях не являлись представителями традиционной власти… и, по-видимому, в этом стоило искать источник всех бед»[1005].

Действительно, колониальные чиновники часто даже не задумывались над вопросом, кто является подлинным носителем традиционной власти и в чем ее специфические особенности в данном конкретном районе. Л. Е. Куббель, анализируя взаимодействие политической культуры белых с политической культурой африканцев, отмечал, что «сущность и нормы функционирования традиционных властей воспринимались им (колонизатором) в категориях европейского буржуазного права. В лучшем случае – в свете типичных для этого права представлений о феодальной власти, когда традиционные структуры обнаруживали определенное сходство (внешнее!) с таковой»[1006]. Следствием такой предвзятой точки зрения была убежденность, что северонигерийская модель управления может «работать» в любой колонии, стоит лишь эту модель ввести. Практика очень быстро показала неверность подобного мнения. Разумеется, причины неудач коренились не только и даже не столько в субъективном непонимании чиновниками природы традиционной политической культуры, сколько в объективной невозможности сохранить эту культуру в ее подлинном виде в условиях колониальной системы. Но англичане долго не хотели признавать этого – слишком много обещало косвенное управление в политическом и идеологическом планах.

Не остановил правительство Великобритании и тот факт, что действия «туземных» властей в отдельных районах способствовали крайнему обострению отношений между англичанами и местным населением. Так, в юго-восточных провинциях Нигерии в 1927–1930 гг. вспыхнуло восстание. Правительство назначило специальную комиссию для расследования событий, и на основании ее материалов министр колоний Пасфилд в 1931 г. пришел к выводу, что одна из основных причин несовершенства учреждаемых «туземных» органов власти заключалась в незнании колониальными чиновниками образа жизни и традиционных политических институтов коренного населения. По указанию министерства был взят курс на всемерное расширение прикладных антропологических исследований[1007]. Понятие «прикладная антропология» получило государственную санкцию и вошло во множество официальных документов, а работа антропологов – мощную материальную поддержку со стороны многочисленных учреждений, связанных с британскими колониями.

Гл. 3. Прикладная антропология в действии

Хотя принципы косвенного управления были признаны и применялись довольно широко с конца XIX в., только с начала 30-х годов они стали доминирующими. В это время отмечается значительное повышение интереса к антропологическим исследованиям со стороны политических кругов, связанных с колониями. В особенности со стороны тех из них, кто сделал ставку на методы косвенного управления. В это время как бы по-новому взглянули на случаи, когда непонимание «туземных» обычаев приводило ко всякого рода недоразумениям. Внимание к подобным случаям особенно активно привлекалось именно социальными антропологами, так как это казалось им лучшей аргументацией в пользу практической полезности их науки. В научных кругах даже сложилась полулегендарная традиция, собирающая подобные эпизоды. Самым ярким примером дорогой цены, заплаченной за невежество колониальных деятелей, в этом собрании казусов стала «война за Золотой трон ашанти», о которой рассказывают многие учебники по прикладной антропологии.

Суть этого конфликта заключалась в том, что в 1900 г. английский резидент в колонии Золотой Берег был дезинформирован несведущими чиновниками о значении «Золотого трона», который был расценен как символ власти и суверенитета асантехене – правителя ашанти. Резидент распорядился захватить этот «трон», чем вызвал восстание ашанти. В действительности «Золотой трон» был не символом власти, а священной реликвией, недоступной взорам непосвященных[1008]. Антропологическая традиция была склонна подавать этот случай так, что, если бы английский резидент располагал антропологическими данными об ашанти, не погибли бы сотни англичан, не был бы захвачен восставшими форт Кумаси и вообще английское господство утвердилось бы в этом районе без лишнего кровопролития. Нет нужды доказывать, что подобная трактовка очень наивно рисует ход англо-ашантийских отношений, суть которых заключалась в грубом за хвате Великобританией африканского государства в ходе длительной и жестокой войны, начавшейся еще в 70-х годах XIX в. Антропологическая осведомленность британского резидента вряд ли могла существенно изменить характер и ход этой войны. На этом этапе колониальной экспансии британские власти были даже заинтересованы в возникновении конфликтов и не раз их провоцировали, так как после каждого подавления восстания их позиции значительно укреплялись, а сила сопротивления ослабевала.

Курс колониальных властей на привлечение к практическим делам антропологов вовсе не означал признания просветительской и гуманистической миссии последних, хотя об этом много говорилось в официальных декларациях. Гуманистическая риторика была адресована, главным образом, британской общественности, которая в условиях парламентской демократии играла определенную роль в принятии государственных решений по колониальному вопросу. В практической же плоскости на новом этапе антропологическая информация понадобилась для ведения сложной игры при формировании марионеточных псевдотрадиционных «туземных» властей. Свои политические цели англичане стремились облечь в «туземную» оболочку и подать их сознанию коренного населения колоний. Эта игра была достаточно тонкой и требовала максимально точной информации о политической культуре африканских народов доколониального периода.

Социальный заказ, предложенный колониальными службами антропологам, имел свои особенности на разных этапах их сотрудничества. Вплоть до Второй мировой войны он ориентировал исследователей преимущественно на добывание информации, помогающей реконструировать доколониальное состояние традиционных институтов, хотя и в этот период антропологи делали попытки разработать методику изучения изменений культуры коренного населения под воздействием колониальной системы. Попытки эти, однако, не повлияли не преимущественно ретроспективный характер исследований, который, кстати, вполне соответствовал давно сложившимся академическим стереотипам в подходе к изучению культуры неевропейских народов.

Колониальные власти, разумеется, не ограничились одними призывами к ученым. В университетах империи организовывались новые кафедры и научные центры, специально ориентированные на исследования в колониях. В 1926 г. был создан Международный институт африканских языков и культур (МИАЯК). В состав его совета вошли Ф. Лугард, миссионер-этнолог Э. Смит, этнологи с мировым именем Л. Леви-Брюль, П. Шебеста, Ч. Селигмен. Первыми штатными сотрудниками института, от которых в значительной степени зависела практическая направленность его деятельности, стали М. Фортес, З. Надель и Г. Хофстра. В 1932 г. был опубликован пятилетний план исследований МИАЯК, в котором давалась общая трактовка процессов, протекающих в колониях. Культурные изменения в африканских обществах, вызванные контактами с европейской цивилизацией, расценивались в этом документе как простая дезинтеграция традиционных институтов[1009]. В этой оценке присутствовал консерватизм, неявная установка на политику сохранения традиционных институтов, хотя декларативно авторы плана заняли подчеркнуто нейтральную позицию: «… институт не выступает ни за, ни против “изменений” (культурных. – А. Н.). Он нацелен на объективный научный их анализ, без какой бы то ни было установки за или против определенной политики. Администраторы просто получают информацию, которая может оказаться полезной для них»[1010].

В 1933 г. в Ливингстоне был основан еще один научный центр – Институт Родса-Ливингстона, предназначенный для координации антропологических исследований в британской Центральной Африке. После Второй мировой войны в других районах британской Африки были основаны еще несколько подобных центров, находившихся в ведении колониальной администрации, в частности, Институт западноафриканских ремесел, искусств и социальных наук в Аккре, Институт социальных исследований Макерере в Уганде и др. Для координации их деятельности был учрежден Совет по социально-научным исследованиям в колониях, большинство членов которого были антропологами-африканистами.

Масштабы деятельности новых научных центров, среди которых ведущее положение занимал МИАЯК, направленность их исследований определялись источниками и размерами финансирования. Первоначальную финансовую базу МИАЯК создали денежные поступления из фондов, связанных с колониальными экономическими интересами и от правительств, главным образом, британских колоний в Африке. Вначале это составило незначительную сумму (3 тыс. фт. ст.), но благодаря участию корпораций Карнеги и привлечению Фонда Рокфеллера к 30-м годам годовое поступление выросло до 9 тыс. фт. ст.[1011].

Поворотным моментом в политике британского колониального ведомства в отношении антропологических исследований стала предпринятая в конце 30-х годов на средства из Фондов Карнеги и Рокфеллера инспекционная поездка лорда Хейли, видного в прошлом чиновника индийской колониальной службы. Итоги инспекции были положены в основу так называемого «Акта о развитии и благосостоянии колоний», принятого британским правительством в 1940 г. По этому акту на все мероприятия по развитию колоний отпускалось на десятилетний срок 5 млн. фт. ст. в год. Из этой суммы 0,5 млн. в год выделялось на все научные исследования. Был образован Комитет по исследованиям в колониях во главе с Хейли. Из общего научного фонда на социальные и экономические исследования выделялось 9 % средств, и эту часть фонда осваивали главным образом социальные антропологи. Надо учесть, что помимо этого фонда антропологические исследования финансировались и из других источников.

Благодаря такому значительному финансированию британская социальная антропология в 40 – 50-х годах ХХ в. провела небывалые по своим масштабам исследования, характер и направленность которых сформировались уже в 30-х годах. Весьма точно охарактеризовал зависимость развития антропологических исследований от колониальной политики М. Фортес: «Различные колониальные правительства поощряли и всячески стимулировали серьезные антропологические исследования, которые иначе не были бы возможны. В 1939 году, а тем более в 1904 году, мы не могли и мечтать о таком потоке государственных субсидий (ныне, увы, иссякшем), которые мы получали со времени начала войны. Это обязывает нас с тем большей благодарностью вспоминать о поддержке, которую оказывали в прошлом антропологическим исследованиям английские колониальные власти. Благодаря им английская антропология смогла сосредоточить свое внимание на практических вопросах, что стало ее характерной чертой»[1012].

Формы сотрудничества антропологов с колониальными властями были различными. Иногда правительства колоний создавали в своем аппарате специальные научные отделы. Так, в 1925 г. в департаменте по «туземным делам» правительства Южно-Африканского Союза была образована «этнологическая секция», в обязанности членов которой входили: сбор статистической информации о коренных народностях страны, сбор сведений о возможных кандидатах на посты вождей и рекомендации по их назначению, позже они привлекались к разработке проектов введения традиционных форм «племенной администрации»[1013].

В годы Второй мировой войны правительства и военная администрация колониальных территорий создавали специальные учебные центры антропологической подготовки офицеров, направляемых в места, населенные «туземными племенами», – в Северную Африку, Юго-Восточную Азию и Океанию. В качестве примера можно привести школу, организованную в 1944 г. при военном колледже Дантрун в Канберре командованием австралийского контингента британских войск в Австралии. В этой школе одновременно обучались 40 слушателей. В течение 15 недель они проходили программу, которая должна была подготовить их к контактам с коренными жителями Новой Гвинеи. Занятия вели преподаватели и выпускники кафедры социальной антропологии Сиднейского университета, а учебным материалом служили данные, собранные самими преподавателями в ходе полевой работы на Новой Гвинее[1014].

В некоторых колониях администрация вводила штатную должность «правительственного антрополога». Впервые эта должность была введена в 1908 г. в провинциях Южной Нигерии для изучения ситуации в «туземных судах», однако интерес к антропологии был тогда еще случайным, и должность быстро была упразднена, так и не принеся сколько-нибудь заметной пользы. В 1921 г. колониальная администрация Нигерии приняла решение образовать статистическую комиссию по сбору и обработке антропологической информации в северных провинциях и назначила на пост комиссара К. Мика, чиновника с некоторой антропологической подготовкой. В 1927 г. К. Мику и П. Тэлботу, назначенным правительственными антропологами, было поручено изучить условия для реформы местного управления в южных провинциях Нигерии.

Периодом наиболее активного сотрудничества колониальных властей с антропологами в Нигерии стало правление генерал-губернатора Д. Камерона, который еще при Лугарде служил здесь резидентом и хорошо знал страну. Вскоре после своего назначения в 1931 г. он писал министру колоний, что во избежание ошибок Лугарда и для более эффективного проведения политики косвенного управления он намерен расширить антропологические исследования в колонии. Камерон утверждал: «Важно не только обнаружить традиционные власти, но также выяснить, продолжают ли они пользоваться влиянием среди африканского населения и целесообразно ли их использовать в качестве органов управления на местах»[1015]. Организуя прикладную исследовательскую деятельность, Камерон использовал как штатных правительственных антропологов (К. Мик, П. Тэлбот), так и приглашенных из академических учреждений (М. Грин, Дж. Джоунс, З. Надель и др.).

К 1934 г. он получил 199 докладов, основу которых составляла информация о том, как действовали в различных местностях африканские власти до колонизации. Эта информация позволила колониальным властям добиться некоторых успехов, и поэтому время правления Камерона даже получило в политических кругах Великобритании наименование «эры Камерона».

В 1933 г. по всем правилам «туземного ритуала» была произведена коронация нового обы Бенина Акензуа II. Оба получил многие права, которых был лишен в свое время его предшественник. В 1936 г. колониальная администрация «реставрировала» институт традиционного правителя народности итсекири – олу. В колонии были отменены звания «назначенных вождей» и запрещалось «создавать вождей путем простого росчерка пера, как это делали прежде»[1016]. Мероприятия, проводимые в Нигерии на основе научной информации, придали реставрированным институтам более традиционный вид, но институты эти по своей сути уже не соответствовали новым условиям и в своем большинстве не принесли желаемых результатов. Попытка «удержать новое вино в старых мехах» в значительной степени закончилась неудачей – под воздействием развития промышленности, торговли и образования англичане были вынуждены параллельно с восстановлением традиционной власти вводить «туземные советы», куда наряду с вождями входили и представители новых социальных слоев общества – предприниматели и интеллигенция. Эта группа с каждым годом все больше оттесняла «традиционалистов» на второй план.

Должность правительственного антрополога вводилась не только в Нигерии, этом «полигоне косвенного управления», но и в других колониях. В 1920 г. на эту должность в колонии Золотой Берег был назначен Р. Ретри, чиновник колониальной администрации, получивший антропологическое образование, он серьезно занимался наукой и очень много сделал не только в прикладной, но и в теоретической сфере. В колониальной администрации Танганьики длительное время работал в должности правительственного антрополога Г. Корри.

Такую же должность в правительстве англо-египетского Судана с 1938 по 1941 г. занимал З. Надель, впоследствии ставший крупным теоретиком социальной антропологии. Уже имея опыт прикладных исследований в Нигерии, Надель в Судане специально изучал нубийские племена Кордофана с целью снабдить колониальное правительство информацией об их «политической системе и гражданском праве»[1017]. Прикладной антропологии Надель не оставил и после того, как ушел добровольцем в английскую армию в начале Второй мировой войны. В годы войны он занимал видные посты в военной администрации различных территорий Северной и Восточной Африки и Ближнего Востока – был секретарем по «туземным делам» в Эритрее, Сомали и Триполитании[1018]; в Эритрее он изучал обычное право и традиционную систему землевладения, эти материалы предназначались для использования в военных судах, а позднее были опубликованы в научных журналах; работая в Сомали, Надель, благодаря своему официальному положению, смог удалить из практики военных судов так называемые «коллективные наказания» (наказания всего племени за преступления, совершенные одним из его членов) как не соответствующие традиционным правовым нормам кочевников[1019].

В Австралии и Океании в межвоенный период правительственные антропологи работали в администрации колонии Папуа и подмандатной территории Новая Гвинея. В этот период их было всего двое – Ф. Уильямс и Э. Чиннери. Деятельность правительственных антропологов в этих местностях сильно отличалась по своему характеру от работы их коллег в Африке. Прежде всего, экономические и политические интересы англичан в этом районе не шли ни в какое сравнение с африканскими. Лежащий в зоне влажных тропиков гигантский остров обладал губительным для европейцев климатом. Огромные пространства его внутренних районов не были еще открыты и, по выражению губернатора Д. Муррея, представляли собой «неконтролируемые территории»[1020]. Австралийцы в какой-то степени освоили лишь приморскую полосу шириной не более 20 км[1021]. Экономическое освоение Новой Гвинеи осуществлялось очень медленно. В 1939 г. доход колонии Папуа составлял 290 тыс. австралийских долл., а территории Новая Гвинея – 1 млн. долл., причем основная часть этих доходов поступала от добычи золота[1022].

Население Новой Гвинеи (папуасы и меланезийцы) представляло собой конгломерат деревенских общин, каждая из которых в подавляющем большинстве была самостоятельным социальным организмом, весьма слабо связанным даже с ближайшими соседями. Институты власти здесь были весьма архаичными – наследственных вождей в большинстве районов не было, а функции социального контроля и регулирования на уровне общин осуще ствляли все взрослые мужчины, объединенные вокруг так называемых «мужских домов», где ведущую роль играли старики. В этих условиях австралийские власти свели свое управление коренными жителями к сбору налога (чаще всего натурального), вербовке рабочих на плантации и эпизодическим полицейским рейдам. Все эти мероприятия на большей части контролируемой территории осуществлялись при помощи патрулей, состоящих из «туземных» полицейских во главе с офицером-европейцем. Таким образом, несмотря на довольно слабый колониальный аппарат обеих новогвинейских колоний, к 40-м годам насчитывающий всего около 400 человек[1023], проблема косвенного управления не стояла здесь так политически остро, как в колониях Африки.

Деятельность правительственного антрополога на Новой Гвинее зачастую сводилась к интерпретации местного обычного права для нужд судебных органов и часто напоминала работу разведчика, выясняющего, что за люди живут в том или ином неисследованном районе. Уникальное в этнографическом смысле, положение острова делало порой антрополога первооткрывателем племен и целых культур, и это вызывало живейший интерес научной общественности. Иллюстрацией сказанному служит деятельность Ф. Уильямса, который с 1922 г. и до своей трагической смерти в авиационной катастрофе в 1943 г. бессменно занимал пост правительственного антрополога Папуа. Вряд ли можно было найти тогда человека, который так же хорошо знал бы образ жизни столь большого количества папуасских и меланезийских групп Новой Гвинеи. Уильямс нередко был первым европейцем, посещающим папуасов в труднодоступных районах, расположенных в глубине острова. В служебных докладах, составленных после открытия им ранее не известных народов, он излагал свои соображения о возможностях работы в их среде миссионеров, чиновников, геологов и др., давал рекомендации о возможных формах контакта и сотрудничества с островитянами. Так, в начале 30-х годов он работал в дистрикте Морхед, жители которого не испытали еще прямого влияния европейцев. В докладе губернатору антрополог сообщал, что папуасы этого района «находятся в таком состоянии, что вполне готовы принять в свою среду миссионера, который может быть весьма полезным для них практическими советами и религиозной проповедью»[1024]. Перу Уильямса принадлежит большое количество научных публикаций, содержащих уникальный материал о папуасах. Надо сказать, что его научная квалификация была весьма серьезной – в 1914 г. он окончил университет в Аделаиде и с 1919 по 1922 г. специализировался по социальной антропологии в Оксфордском университете. В 1942 г. этот университет присвоил Уильямсу степень доктора наук за труд «Папуасы, живущие за рекой Флай»[1025]. Помимо этой книги Уильямс написал такие фундаментальные научные монографии, как «Магия Орокаива»[1026], «Общество Орокаива»[1027], «Драма Ороколо»[1028], «Туземцы озера Кутубу, Папуа»[1029] общим объемом более 1700 страниц, а также множество статей и служебных докладов.

Правительственные антропологи так и не стали, однако, главным каналом связи колониальных властей с социальной антропологией. Эта должность нигде, за исключением, пожалуй, Папуа, не была постоянной. В большинстве африканских колоний ее учреждали на определенный срок и для определенной цели[1030]. Основной формой сотрудничества стали специальные исследования, проводимые антропологами, работающими в академических учреждениях, по заказу колониальных правительств.

В 30-х годах колониальная администрация Бечуаналенда столкнулась с очень острой проблемой дезорганизации коренного населения протектората, вызванной хищнической эксплуатацией его трудовых ресурсов южноафриканскими промышленными корпорациями. Власти Бечуаналенда обратились к И. Шапере за научным содействием, и он заключил с ними контракт, по которому в течение нескольких лет занимался изучением так называемого «миграционного труда» – труда отходников, числящихся в протекторате, но большую часть года работающих на рудниках и фабриках ЮАС. Главной темой его исследования стало влияние отходничества на основные стороны племенной жизни – семейный быт, традиционные институты власти, хозяйство и т. д. В опубликованной позже антропологом монографии «Миграционный труд и племенная жизнь»[1031], которая стала научным итогом этой большой работы, Шапера подвергает анализу способы вербовки отходников, мотивы отходничества, а также дает рекомендации администрации протектората по смягчению негативных для племени последствий этого явления. Помимо этой работы Шапера занимался фиксаци ей норм обычного права народа бечуанов (ботсвана или тсвана), и эти данные использовались правительством ЮАС для составления кодексов, регулирующих судебную деятельность вождей – глав «туземной администрации» на местах. Материалы этого исследования были опубликованы в виде «Пособия по законам и обычаям тсвана»[1032], одного из наиболее полных собраний норм обычного права южных банту. Здесь же в Южной Африке, в протекторате Ньясаленд, изучением проблем миграционного труда занимался по контракту с администрацией М. Рид[1033].

Моника и Годфри Вильсоны в 30-х годах получили из фондов, связанных с колониальной администрацией Кении, субсидию на изучение проблемы внедрения в хозяйство коренного населения экспортных культур. В 1935–1938 гг. они проводили полевые исследования, собирая данные по обычному праву, традиционной системе землепользования народностей ньякиуса и нгонде. Основываясь на полученных материалах, Г. Вильсон предложил колониальным властям систему мер, которые могли бы способствовать внедрению культуры кофе в систему традиционных производственных и правовых отношений.

В 1933 г. в Северной Нигерии З. Надель по программе МИАЯК изучал народность нупе. Его исследование увенчалось изданием академического труда «Черная Византия»[1034]. Помимо этого, ученый, используя экономические данные, полученные в ходе полевых исследований, сделал ряд практических предложений администрации колонии по усовершенствованию системы колониального налогообложения, произвел оценку возможных последствий от введения в традиционное земледельческое хозяйство новых экспортных культур, а также дал несколько советов по учреждению в колонии так называемых «туземных языческих судов», которые были призваны дополнять существующее здесь исламское судопроизводство[1035].

Ч. Селигмен совместно с Э. Эванс-Причардом в 20 – 30-х годах вели прикладные исследования в англо-египетском Судане по контракту с правительством кондоминиума. Л. Мейр, ставшая впоследствии одним из ведущих теоретиков прикладной антропологии и много лет преподававшая этот предмет в университетах Великобритании, в начале 30-х годов работала по программе МИАЯК среди народности ганда, изучая традиционную экономи ку и воздействие на нее современных рыночных отношений, традиционные институты власти в условиях косвенного управления в Уганде, а также воспроизводство традиционной культуры в условиях распространения европейского образования среди коренного населения этой страны и др.[1036].

М. Фортес, работая в начале 30-х годов по программе МИАЯК среди народов британской Западной Африки, неоднократно предлагал различную информацию администрации колонии Золотой Берег. Он, в частности, предоставил сводку брачного права народности талленси для использования ее в практике «туземных судов», сформулировал рекомендации по организации «туземных» органов власти в северных провинциях колонии[1037].

Ф. Каберри в 1944 г. по инициативе Отдела исследований министерства колоний подписала контракт на четырехлетний срок и в течение этого времени изучала проблему экономического положения женщин в британском Камеруне[1038].

В Океании деловые контакты антропологов с колониальными властями не были столь масштабными, как в Африке, но и здесь установку на прикладные исследования разделяли все, кто был связан со структурно-функциональным направлением. Р. Фёрс в своей книге о жителях острова Тикопия поместил специальную главу «Приспособление к цивилизации», в которой дал анализ проблем, возникающих при контакте полинезийцев и их традиционных институтов с европейцами[1039]. Я. Хогбина колониальная администрация различных территорий часто привлекала в качестве эксперта. Так, в 1947 г. он в течение нескольких месяцев находился в Папуа – Новой Гвинее по поручению правительства, «давая советы администрации по организации местного “туземного” управления»[1040]. В конце 40-х годов А. Элькин, ставший в это время лидером австралийской социальной антропологии (заведующий кафедрой в Сиднейском университете и председатель Национального исследовательского совета по антропологии), по предложению правительственной Южнотихоокеанской комиссии организовал подготовку обширного доклада, отражающего современную этническую и лингвистическую ситуацию в Меланезии[1041].

Итогом деловых контактов социальных антропологов с колониальными властями стали научные рекомендации по различным вопросам колониальной практики и специфическая информация о культуре и политической структуре коренного населения зависимых территорий Великобритании. Формулирование таких рекомендаций и составление информационных документов для колониальных чиновников стало неотъемлемой чертой деятельности большинства британских антропологов.

3.1. Прикладная антропология: что это такое?

Определение специфики прикладной антропологии, ее соотношения с «неприкладными» исследованиями до сих пор является проблемой, далекой от решения. Оценка итогов прикладной деятельности британских социальных антропологов представляет собой непростую науковедческую задачу. Как и всякая оценка сложного социального явления, оценка итогов научной деятельности не может базироваться на каком-то одном ей присущем аспекте – будь то истинность или ложность, полезность или бесполезность и т. п. Наука – это подсистема в многоплановой системе общественных отношений, и в силу этого и сама она, и продукт ее деятельности могут выступать во многих качествах. Вероятно, предмет нашего исследования – прикладная антропология – получит достаточно полную оценку, если рассмотреть его в контексте трех взаимосвязанных систем – практических колониальных мероприятий, этики научного познания и идеологических воззрений.

Критерии оценки в каждом из этих трех случаев будут обладать своей спецификой. Так, при рассмотрении прикладной антропологии в системе колониальной практики следует пользоваться критерием эффективности, выяснить степень полезности и необходимости рекомендаций ученых, соответствие собранной и обобщенной ими информации целям этой практики. В вопросе об этике научного познания критерием оценки прикладной деятельности британских исследователей должна служить система морально-нравственных норм, причем не только на уровне субъективных представлений о добре и зле, но и на уровне объективных последствий деятельности антропологов для судеб изучаемых ими народов. Критерий идеологической оценки прикладной деятельности антропологов заключается в определении ее места в противостоянии двух основных идеологических течений, концептуализирующих и обосновывающих, с одной стороны, ценности британской колониальной империи, а с другой, – ценности традиционных культур и национально-освободительной борьбы народов зависимых территорий.

Выделение и обособление всех этих систем оценки – в известной мере условный прием. В реальной действительности деятельность британских ученых представляла собой целостный процесс, в котором каждое действие (полевые исследования, написание научных трудов, выдача информации и рекомендаций властям и т. п.) одновременно имело и политико-административное, и этическое, и идеологическое значение. Да и сама прикладная антропология в ряде случаев теряла свою узкую специфику, смыкаясь с чисто академическими исследованиями и наоборот. К тому же, три отмеченных аспекта прикладной деятельности испытывали взаимовлияние: методический принцип полевой работы приводил к определенной этической позиции; тот или иной идеологический, мировоззренческий постулат мог привести к предвзятости и тем самым к нарушению объективности научного отражения изучаемой реальности; характер социального заказа мог вольно или невольно повлиять на формулировку чисто научной проблематики, а академические традиции, в свою очередь, могли повлиять на характер выполнения социального заказа. Все это заставляет осторожно подходить к оценке деятельности британских антропологов, особенно если учитывать политическую ангажированность многих суждений об этой деятельности постколониального периода, когда политические деятели освободившихся государств и радикально настроенная интеллигенция внутри Великобритании нередко позволяли себе огульное и не всегда справедливое осуждение всей социальной антропологии.

3.2. Эффективны ли прикладные исследования?

Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо, прежде всего, оценить сведения антропологов о традиционных институтах власти с точки зрения их объективности и адекватности. Есть основания полагать, что описательные труды британских ученых обладают этими качествами в значительной степени, поскольку функционалистская полевая методика, сам стиль отражения фактов давали объемную картину изучаемой культуры, в которой тщательно прослеживались структурно-функциональные связи между различными ее аспектами. Каждый институт выступал во всем многообразии своих проявлений, а культура того или иного народа – как целостный тонко сбалансированный организм, в котором ничто не случайно, но все функционально обосновано.

Признавая это обстоятельство, все же следует отметить, что адекватное отражение культур здесь имело определенные рамки, обусловленные, с одной стороны, особенностями общеметодологической доктрины функционализма, а с другой, – характером социального заказа. Британские ученые в большинстве случаев не замечали тенденций спонтанного развития африканских обществ, вызванных проникновением европейских влияний. Информация исследователей, таким образом, была не вполне объективной, но субъективно искажающей реальную действительность. Порой эта информация способствовала реконструкции традиционных институтов, порой – приданию некоторым, уже ставшим колониальными, институтам традиционного вида. Мероприятия, связанные с введением косвенного управления, в целом не способствовали гармоничному функционированию культур коренного населения колоний. Что же касается идеальной модели косвенного управления, созданной Лугардом и усовершенствованной Камероном и другими, то она нигде не была полностью воплощена в жизнь. Бурные процессы социально-экономического развития колониального общества диктовали свои жесткие условия, заставляли англичан постоянно корректировать методы управления, учитывая новые социальные силы и все больше отходя от ставки на традицию и, таким образом, как бы отказываясь от своего собственного заказа, сформулированного перед прикладной антропологией.

Означает ли это, что информация антропологов так же, как и политика косвенного управления, оказалась бесполезной для колониальной практики? Вовсе нет. Псевдотрадиционные институты власти, судопроизводства, налогообложения, которые в значительной степени благодаря прикладной антропологии были приняты массовым сознанием африканцев, сыграли определенную, полезную для колониальных деятелей консервативную роль. В течение ряда лет эти институты помогали сдерживать антиколониальную борьбу. С учетом данного обстоятельства надо подходить к оценке заявлений лидеров функционализма о задачах и целях прикладной антропологии. Еще на заре возникновения этой субдисциплины ее «пророк» и «проповедник» Малиновский выдвинул тезис о главной цели социальной антропологии – обеспечении понимания европейцами «туземных» культур. Такое понимание, по его мнению, должно стать необходимым условием любого практического мероприятия в колониях, должно устранить всяческие недоразумения, мешающие гармонии в сотрудничестве между черными и белыми. В частности, именно непониманием Малиновский объяснил разрушение традиционного уклада населения Меланезии, стремительную депопуляцию на некоторых ее островах. Эти трагические явления, писал в 1922 г. антрополог, «вызваны, главным образом, разрушением всего, что было жизненно важно для туземца, лишением всего, что для него дорого и насущно, всего, что дает ему радость жизни. Все, что кажется рутинному, ограниченному, обывательскому сознанию “омерзительным”, “глупым”, “аморальным”, попросту отменялось росчерком пера или, хуже того, уничтожалось при помощи винтовки и штыка. В то время как для более глубокого познания, основанного на подлинной человеческой симпатии и добросовестном научном исследовании, многие из этих “диких” обычаев оказываются содержащими саму сущность жизни для народа, без чего немыслимо само существование этой расы». Всего этого не понимают «грубые и предубежденные бюрократы, хотя, возможно, и действующие из лучших побуждений»[1042].

По поводу подобных заявлений лорд Хейли, прекрасно знакомый с колониальной действительностью, как-то насмешливо сказал: «Дело вовсе не в недостатке понимания. Обе стороны (колониальные власти и туземцы. – А. Н.) понимают друг друга слишком хорошо»[1043]. История доказала не раз циничную правоту колониального деятеля, и сами антропологи позже ее признали, но в 20 – 30-х годах многие из них были уверены, что их прикладная деятельность – это благородное и в высшей мере полезное поприще устранения из колониальной практики зла, порожденного «непониманием». Такая позиция во многом определяла содержание рекомендаций, даваемых антропологами колониальным властям. Часто они носили наивный характер либерально-гуманистических призывов не нарушать функциональную целостность культур, не разрушать сложившееся в течение веков равновесие сил в племенных сообществах. Нужно ли говорить о том, что грубая практика реальной колониальной политики чаще всего попросту игнорировала подобные советы как бесполезные. К этому надо добавить, что значительная часть колониальных резидентов и комиссаров дистриктов не особенно вникали в изощренные и далеко идущие планы политических стратегов и весьма скептически относились как к экспериментам по введению косвенного управления, так и к самим антропологам. Косвенное управление они, часто не без оснований, считали мифом, а антропологов – чудаками, «романтическими реакционерами», хлопочущими по поводу сохранения уже не существующего «не испорченного цивилизацией дикаря». Сам образ жизни исследователей, поселяющихся среди «туземцев», «якшающихся с черными», в некоторых колониях британской Африки вызывал резко отрицательную реакцию со стороны колониальных чиновников. В подобных действиях они усматривали ущерб достоинству белых господ[1044].

Все это не способствовало особенно тесному сотрудничеству антропологов с колониальной администрацией на местах. Эванс-Причард, который продолжил начатое Селигменом сотрудничество по контракту с правительством в Южном Судане, писал в 1946 г.: «Профессор Селигмен однажды сказал мне, что за все годы, в течение которых он работал в Судане… у него ни разу не спросили совета, а единственный раз, когда нечто похожее на запрос было сделано в связи с институтом “вызывателей дождя” в Нубийских горах, его совет не был принят. В течение 15 лет моей работы над социологическими проблемами в этом же районе у меня ни разу не просили совета ни по одному вопросу»[1045].

С течением времени некоторые антропологи стали постепенно отходить от «охранительных» рекомендаций, признав невозможность их выполнения. Внимание исследователей стали привлекать проблемы, связанные с колониальными изменениями в традиционных культурах. Характерны в этом отношении исследования Г. Вильсона. Изучая народность ньякиуса, он обратил внимание на трудности, с которыми сталкивались колониальные власти при внедрении в экономику этой народности культуры кофе. Дело в том, что у ньякиуса система земледелия была основана на периодической смене полей и поселений (так называемое «бродячее земледелие», обусловленное особенностями африканских почв и подсечно-огневой технологией их обработки, которая не позволяет эксплуатировать один и тот же участок более 3–4 лет). В этих условиях возделывание кофейных насаждений было невозможно, так как они требовали многолетней кропотливой обработки и вложения капитала. В результате традиционного переезда на новое место хозяин кофейной плантации по обычаю полностью терял права собственности на землю. Ордонансы «туземных» властей, объявляющие частнособственнические права на землю под кофейными насаждениями, ничего не могли изменить. Вильсон, прекрасный знаток обычного права ньякиуса, обнаружил одну особенность – при любых переездах хозяин банановых насаждений (как известно, банан – многолетнее растение) сохранял на них собственнические права, но мог пользоваться лишь определенной частью урожая, а остальную часть присваивал тот, кто занял место хозяина на данной территории. Вильсон в конце 30-х годов предложил ввести в действующее законодательство изменение – приравнять кофейные насаждения к банановым, со всеми вытекающими из этого правами и обязанностями. Администрация признала предложение дельным, но ровным счетом ничего не сделала для его реализа ции[1046], поскольку была гораздо больше заинтересована в коренной ломке традиционного хозяйства, разрушении общины и в развитии частнособственнических отношений среди африканцев.

Исаак Шапера в своих докладах колониальной администрации Бечуаналенда наряду с подробной информацией о процессах, вызванных миграцией отходников на предприятия ЮАС, давал и рекомендации. В частности, он аргументированно указывал на многочисленные негативные последствия отходничества – разрушение семьи, резкое сокращение рождаемости, распространение болезней, упадок земледелия и скотоводства, ломку традиционных отношений, на которых базируется «закон и порядок». Исходя из этого, Шапера предложил сократить число мигрантов и уменьшить сроки их контрактов[1047]. Все пожелания ученого остались на бумаге. Интересы предпринимателей оказались важнее, чем забота антрополога о состоянии традиционной культуры, и с каждым годом число отходников не уменьшалось, а все более увеличивалось. Такая же судьба ожидала рекомендации Одри Ричардс, предлагавшей колониальной администрации ограничить вербовку на промышленные предприятия представителей народности бемба, предостережения исследовательницы в адрес миссионеров о пагубных последствиях насильственного введения вирилокального брака (традиционная семья бемба строится на принципах уксорилокальности – поселения супружеской пары в домохозяйстве жены, что не соответствует христианской традиции) и т. п.[1048].

В своем большинстве рекомендации антропологов носили утопический характер, и это не могло не сказаться на отношении к ним со стороны колониальных чиновников. Лорд Хейли, благодаря которому социальная антропология получила невиданную в ее истории финансовую поддержку, не верил, как это ни покажется парадоксальным, в сколько-нибудь серьезное значение этой науки для практических мероприятий в колониях. Он утверждал: «Если политика косвенного управления будет отменена, что, несомненно, следует сделать, то существующее весьма ограниченное использование антропологии еще больше сузится»[1049]. В 1938 г. Хейли писал, что единственная область, где «антропологические исследования сейчас имеют прямое применение, – это фиксация норм обычного права, регулирующих заключение браков, наследование имущества и землепользование»[1050].

Сами антропологи к концу 30-х годов начали осознавать некоторую ложность своего положения. Хотя они и вдохновлялись широковещательными обещаниями благ, приносимых косвенным управлением коренным жителям колоний, но, работая в поле, не могли не замечать, что в действительности эта политика приходит в противоречие с объективными процессами. В отдельных антропологических исследованиях стали появляться критические высказывания в адрес строителей косвенного управления. Люси Мейр в работе «Вожди в современной Африке», вышедшей в 1936 г., прямо заявила, что сторонники косвенного управления не знают природы института вождей, на который делают ставку. «Существование института вождей, – пишет она о ганда, – зависит от сложной системы отношений, которые не могут быть сведены к какому-либо одному атрибуту»[1051]. По наблюдениям исследовательницы, нормы европейского феодального права, ложно понятые администраторами, совершенно не свойственны большинству африканских обществ – здесь правитель не является монархом и наследственное право не влечет за собой покорность подданных. Вождь у ганда наряду с правами связан целой серией обязательств по отношению к своему народу. Он должен быть щедрым и значительную часть традиционных подношений, передаваемых ему населением, в регламентированных традицией случаях распределять между соплеменниками. Вождь не может совершать поступков, противоречащих традиции. Наследование статуса вождя хотя и происходит в рамках определенных родственно-корпоративных групп, но основной критерий при этом – соответствие претендента этому статусу по своим личным качествам. Л. Мейр порой поднимается до обличения британской колониальной политики по отношению к ганда и прямо говорит, что администрация навязывает вождям этого народа функции, ранее совсем им не свойственные. Администрация явно дискредитирует вождей в глазах народа, вменяя им в обязанность поставлять рабочую силу на европейские предприятия, собирать налоги, оказывать давление на «туземцев», внедряя в их хозяйство коммерческие культуры, и т. п. Все это, по мнению исследовательницы, превращает традиционную власть в «инструмент колониального правительства». Не способствует поддержанию авторитета вождей и сохранение администрацией былых их привилегий – традиционные подношения народа вождям в новых условиях преврати лись в одностороннее тягло, в квазифеодальную ренту, не имеющую ничего общего с отношениями взаимных обязательств. «Такая интерпретация косвенного управления, – утверждает Мейр, намекая на силы, определяющие, в конечном счете, колониальную политику, – никогда не будет принята сторонниками теории, основной принцип которой заключается в том, что развитие туземного общества должно быть подчинено требованиям европейского рынка»[1052]. Признавая существенные недостатки косвенного управления, Мейр, тем не менее, не смогла предложить ничего конструктивного для улучшения этой политики. Она как заклинание повторяет уже ставший банальным тезис о необходимости «понимания» сложной природы традиционной культуры: «То, что требуется, так это полное понимание в каждом случае всего, что означает вождество и что оно может значить в терминах власти и лидерства»[1053].

На остро поставленную жизнью проблему изучения процессов взаимодействия африканской культуры с европейскими институтами реагировали не только отдельные ученые, но и вся британская социальная антропология. Если идеи Малиновского и Рэдклифф-Брауна, высказанные ими в 20-х годах, ориентировали на отражение преимущественно статичного состояния изучаемых культур, на поиск, прежде всего, интегративных факторов, игнорируя, по существу, проблемы социального развития, то уже в начале 30-х годов в тогдашнем интеллектуальном центре британской антропологии, на кафедре в ЛШЭПН, наметился сдвиг в методологической ориентации. Не без влияния колониальных кругов, связанных с МИАЯК, семинар Малиновского переориентировал свою работу на проблему «культурных контактов» и «культурных изменений» в Африке[1054].

На изучение этой проблемы МИАЯК, используя Фонд Рокфеллера, выделил значительную сумму денег, благодаря чему группа антропологов получила субсидию на проведение полевых исследований в ряде британских колоний. Основной костяк этой группы составили те, кто прошел подготовку в семинаре Малиновского: О. Ричардс, М. Рид, И. Шапера, М. Хантер (Вильсон), З. Надель, Г. Браун, Л. Мейр, Г. Вильсон, М. Фортес, Г. Вагнер, К. Оберг. Малиновский взял на себя разработку общих теоретико-методологических принципов нового направления исследований. В течение 30-х годов он выпустил серию статей по проблеме культурного контакта. После его смерти эти статьи, а также неопубли кованные рукописи были сведены Ф. Каберри в одну книгу под названием «Динамика культурных изменений»[1055].

Суть концепции Малиновского заключалась в следующем: социокультурная среда, сложившаяся в Африке к 30-м годам ХХ в., представляет собой сложное образование, состоящее из трех сущностей – «африканской культуры», «европейской культуры» и особой переходной зоны между ними – «ничейного поля контактов». Каждое из этих явлений обладает уникальной природой и функционирует согласно «принципу автономного детерминизма», т. е. по своим собственным законам. Контакт европейской культуры с африканской происходит на уровне институтов – взаимодействуют не столько конкретные люди, социальные группы или классы, сколько «системы четко определенных деятельностей, производимых организованными группами, связанными с определенными материальными приспособлениями и нацеленными на удовлетворение биологических, социальных и духовных потребностей»[1056]. Идеальным итогом развития африканского общества, достижимым лишь в далеком будущем, Малиновский считал постепенное расширение сферы контактов, формирование в «ничейной зоне» особых институтов, «полную трансформацию африканского племени в черное европейское общество»[1057]. Основным рычагом в этом процессе, по мнению исследователя, должен служить так называемый «общий фактор» (единство целей и интересов европейцев и африканцев), насаждаемый белыми при помощи «туземных» христианских конгрегаций, рудников и фабрик, европеизированных «туземных» школ[1058]. Приведенная концепция – не более чем своеобразный парафраз общей теории культуры Малиновского на тему политики косвенного управления. «Действительная проблема институтов, – писал он, – которую антрополог обязан учитывать, зависит, во многом, от того, как усилить политически, в финансовом и правовом отношении сегодняшнего вождя в сегодняшних условиях»[1059].

Лейтмотивом теории культурных контактов Малиновского был консервативный тезис о недопустимости прямого смешения африканской культуры с европейской, о необходимости сохранения традиционных африканских институтов. Практическое решение этой проблемы он видел в политике сегрегации, в создании резерваций: «Благодаря силе традиционного гостеприимства, большой жизнеспособности родственных обязательств и соседского доброжелательства безработный может вернуться в резерват и существовать на жалкие средства натуральной племенной экономики… Таким образом, у горнодобывающих компаний имеется отличная система гарантий против безработицы, стоимость которой ложится на туземцев»[1060].

Как справедливо отметил Е. А. Весёлкин, подвергнувший теорию культурных изменений Малиновского детальному анализу, «трехчленная схема культурных контактов по существу снимает вопрос о путях развития африканского общества. Она допускает только изменения под влиянием взаимодействия с европейской культурой на “ничейной земле”»[1061]. Эта теория совершенно неадекватно отражала реальную ситуацию в Африке и не несла в себе сколько-нибудь эффективных аналитических средств познания действительных процессов, протекавших в колониях. Для практических мероприятий колониальных властей данная теория также ничего не давала, поскольку содержала лишь общую констатацию всем известных и уже существующих форм эксплуатации коренного населения и управления им.

Многие ученики Малиновского не приняли его теорию. В отличие от своего учителя, не проводившего полевых исследований в Африке, они представляли ситуацию на этом континенте не умозрительно – они хорошо изучили ее во время неоднократных многомесячных полевых сезонов. Опыт изучения жизни африканских народов был обобщен группой исследователей, объединенных вокруг программы МИАЯК, в специальном труде «Методы изучения культурных контактов в Африке»[1062], вышедшем в 1938 г. Большинство авторов этого сборника довольно резко высказались против механистической концепции Малиновского. Их не устраивал, во-первых, его категорический антиисторизм, во-вторых, искусственное расчленение социокультурной среды колониального общества на три сущности. Л. Мейр поставила вопрос о том, что наблюдаемая в африканских обществах действительность – это отнюдь не чистая первобытность, но результат их многолетних контактов с европейцами. Для изучения процесса культурных изменений, по ее мнению, необходимо было, прежде всего, провести исторические исследования по реконструкции доколониального состояния[1063].

Это было прямым указанием на порочность распространенной в функционалистской антропологии тенденции воспринимать наблюдаемые африканские институты как чисто традиционные, в то время как они уже не являлись таковыми в полной мере. М. Фортес, М. Хантер и другие поддержали этот тезис Л. Мейр[1064].

Большинство авторов «Методов изучения…» единодушно трактовали сложившуюся в Африке ситуацию как «интегрированную систему», в которой судьбы африканских народов были поставлены в жесткую зависимость от европейских интересов, проявлявшихся во всех сферах жизни. И. Шапера писал: «Миссионер, администратор, торговец и вербовщик должны считаться такими же факторами племенной жизни, как вожди и колдуны»[1065].

Частичное осознание аналитических слабостей концепции культурного контакта Малиновского все же не привело его учеников к формированию более совершенной методологии изучения процессов развития африканских обществ. В 30 – 40-х годах функционалисты так и не смогли отойти от консервативной, статичной исследовательской модели. В этой связи необходимо отметить, что судьба общеметодологических претензий функционализма на открытие универсальных общественных законов не случайно была аналогична судьбе его сциентистских деклараций о возможностях «социальной инженерии». И то, и другое оказалось утопией.

К 40-м годам стало ясно, что практические деятели вовсе не интересуются тем, что было главной целью антропологов, – созданием целостных образов изучаемых культур, в которых все элементы соединены причудливой сетью взаимосвязей, составляющих неразрывное функциональное единство. Я. Хогбин писал, что в социальной антропологии весьма часто возникают ситуации, в которых «проблемы, представляющие большой научный интерес для исследователей… в то же время имеют ничтожное значение либо вообще никакого значения для деловых людей»[1066]. Последних, в частности, вообще не интересовали научные проблемы, составлявшие основу предметной сферы социальной антропологии, – проблемы изучения систем родства, религиозных верований и мифологии. Но изучение любых других явлений, таких, к примеру, как нормы обычного права (представлявших интерес для властей), в отрыве от систем родства, религии и мифологии было попросту невозможно. В результате подавляющее большинство трудов, написанных британскими учеными в результате финансированных властями полевых исследований, представляли собой весьма объемные описания традиционных культур, отражающие, по выражению Малиновского, «калейдоскоп племенной жизни». Отношение колониальных властей к этим трудам выразил Ф. Митчелл, служивший в годы Второй мировой войны Верховным комиссаром Западной части Тихого океана: «Антропологи, утверждающие, что только они одни обладают даром понимания, с энтузиазмом занимались копанием в мелочных тайнах племени и личной жизни туземцев, в особенности, если это было связано с вопросами пола и отдавало непристойностью. Результатом было огромное количество старательных и зачастую точных описаний интересных обычаев, причем настолько длинных, что ни у кого не находилось времени их читать, и в любом случае ко времени их выхода в свет теряющих всякое значение для повседневной практики управления»[1067].

Уверенные заявления о практической ценности антропологических исследований, которые можно обнаружить почти в каждой публикации сторонников структурно-функционального подхода 20-х – начала 30-х годов ХХ в. сменились в 40 –50-х годах горькими сетованиями на косность колониальных властей, не желающих обращаться за советами к ученым или игнорирующих их информацию. О. Ричардс уже после войны отмечала, что «антропологи часто предлагали свою помощь, но слишком редко удостаивались чести ее оказать»[1068]. М. Фортес из многолетнего общения с представителями колониального аппарата вынес убеждение, что преобладающее их большинство сильно сомневается в практической полезности антропологии[1069]. Будучи уверенным, что понимание традиционной культуры – основное условие и предпосылка колониальной практики, он считал свою книгу об общинно-генеалогических структурах талленси полезной, невзирая на скепсис чиновников, и поместил в ней не лишенный чувства горечи намек в виде эпиграфа, взятого из высказываний древнекитайского мудреца: «Полезность бесполезного очевидна»[1070].

Отмеченные обстоятельства позволяют высветить существенную сторону во взаимоотношениях между антропологами и коло ниальными структурами, что может помочь скорректировать существующие в литературе и общественном сознании стереотипы о характере сотрудничества между ними, стереотипы, во многом порожденные и восторженными надеждами молодых антропологов времен введения косвенного управления, и антиевропейскими настроениями коренных жителей колоний.

3.3. Морально-этические аспекты прикладных исследований

Говоря об этической стороне прикладных исследований антропологов, надо учитывать объективные исторические условия, в контексте которых производится та или иная этическая оценка. В межвоенный период подобные оценки сами по себе мало кого из ученых интересовали, но в условиях строительства национальных культур и роста национального самосознания в бывших колониях Великобритании проблема этической оценки прикладных исследований колониального периода приобрела особое значение для британской социальной антропологии. Судя по многочисленным публикациям, эта оценка привлекает в наши дни гораздо большее внимание, чем проблема практической эффективности прикладной антропологии и ее реального вклада в технику и политику британского колониального управления.

Отношение к морально-нравственной стороне деятельности британских социальных антропологов в современной литературе поражает диаметральной противоположностью мнений. О взглядах на этот вопрос некоторых политиков и интеллигенции независимых африканских стран, в прошлом колоний Великобритании, можно судить хотя бы по содержанию одной гигантской по размерам картины, висевшей в приемной президента Ганы Нкваме Нкрума. На этой картине, по описанию Й. Галтунга, изображен сам Нкваме Нкрума, разрывающий цепи колониализма. Земля содрогается от мощных вулканических толчков, небо перечеркнуто зигзагами молний, вдаль убегают три человеческие фигурки, позы которых говорят о паническом ужасе. Это английский капиталист с портфелем, миссионер, несущий Библию, и человек, зажимающий под мышкой книгу, озаглавленную «Африканские политические системы». Последний, без всякого сомнения, социальный антрополог[1071].

Наряду с такой недвусмысленной оценкой роли социальной антропологии бытуют и другие мнения. Р. Фёрс, например, утверждал в 1972 г., что «антропологи считают добываемые ими знания, прежде всего, средствами, способствующими более ува жительному отношению к культурным ценностям изучаемых народов, но не средством их более эффективного контроля»[1072]. С. Дайемонд назвал социальную антропологию «революционной дисциплиной», рожденной прогрессивными идеями эпохи Просвещения, а что касается ее позиции в отношении неевропейских народов, то он подчеркнул ее гуманистический характер, отраженный в научных трудах, которые рисуют эти народы с глубокой симпатией, как подлинно человеческие общества[1073].

Столь разные оценки говорят не только о разности исходных мировоззренческих установок тех, кто их высказывает, но и о сложной природе проблемы этической оценки как таковой. Анализ собственной деятельности с этических позиций вплоть до середины ХХ в. не был особенно развит в социальной антропологии, но отдельные суждения на этот счет высказывались еще классиками эволюционизма. Их отношение к этому вопросу определялось нормами так называемой «натуралистической этики» или «эволюционной этики», основы которой заложил Г. Спенсер. Согласно натуралистической этике, оценочный подход (с позиций: «хорошее – плохое», «лучшее – худшее») к объекту социальной антропологии – обществам и социокультурным явлениям – был четко связан с идеей эволюции. «Формы поведения, – утверждал Спенсер, – приобретают этическую санкцию пропорционально тому, как развиваются…»[1074]. «Лучшее» означало «более развитое». Такой подход еще в 1903 г. подверг критике крупнейший представитель новой английской этики Джорж Мур. Он упрекал Спенсера в том, что тот «недостаточно осознал, насколько эти тезисы нуждаются в доказательстве, насколько разными являются термины “более развитое”, “высшее” и “лучшее” … утверждать одно ни в коем случае не означает то же самое, что утверждать другое»[1075].

Эволюционистская этика вольно или невольно совпадала по своей сути с колониалистскими стереотипами мышления, распространенными в самых разных слоях британского общества. Согласно этим стереотипам, англичане как более развитая (самая развитая!) нация получали моральное право на захват колоний и эксплуатацию их населения, а британское колониальное управление признавалось более совершенным по сравнению с обычаями «дикарей» и «варваров». Колониальные мероприятия рассматривались как меры по «развитию», а следовательно, по «улучшению» институтов коренного населения. Именно в подобных суждениях преобладающее большинство колониальных чиновников в рассматриваемый период видели морально-этическую санкцию своей деятельности[1076].

Функционалистская доктрина, научный и мировоззренческий антипод эволюционизма, казалось, должна была бы отрицать этические воззрения Спенсера. Однако решительная, а порой даже грубая антиэволюционистская критика в области абстрактно-теоретических и академических проблем почти совсем не затронула сущности эволюционистской этики. Социальные антропологи новой формации были в большинстве своем типичными представителями «среднего класса» Британской империи, они сколько угодно могли опровергать научные воззрения своих коллег, могли даже выступать с критикой отдельных колониальных акций, но они никогда не ставили под сомнение «необходимость» и «неизбежность» Британской колониальной империи. Для них господствующее положение Великобритании в африканских, азиатских, океанийских странах было так же естественно, как естественно было само существование Великобритании с ее политической системой, сословными и национальными привилегиями.

Признавая это, необходимо все же отметить, что в условиях изменившегося идейно-политического климата 20 – 40-х годов функционализм не мог принимать эволюционную этику в чистом виде. Функционалистская трактовка культуры неизбежно приводила к известному крену в сторону релятивизма, к восприятию жизни неевропейских народов в виде изолированных систем ценностей, не сводимых к ценностям европейского общества. Иными словами, этическая позиция функционалистов была противоречивой: с одной стороны, как лояльные граждане Великобритании, во многом зависимые от государственных институтов, связанных с колониями, они не могли отрицать моральное право этих институтов на существование, с другой, – сама суть их теории отвергала единую шкалу этических оценок, дававшую возможность признать безусловным «благом» цивилизаторскую миссию англичан.

Двойственность позиции привела британских ученых к поискам этического компромисса, что особенно наглядно проявилось в прикладных исследованиях. Этот поиск у них протекал по-разному. Наиболее путаную позицию занял в этом вопросе Малиновский. Его труд «Динамика культурных изменений» представляет собой смесь либерально-гуманистической риторики и явно циничных заявлений о «научной» обоснованности сегрегации в африканских колониях. Антрополог призывает англичан «поделить ся с африканцами достижениями европейской цивилизации», дать им «более значительную долю в экономических благах их территории и более значительное образование»[1077]. Это не мешает ему, однако, высказать резко негативную оценку попыток африканцев заявить о своих правах и предложить средство защиты от антиколониальной борьбы в виде искусственного сохранения трайбализма. Он прямо заявляет: «Если мы, даже из лучших побуждений, будем разрушать то, что осталось от него (трайбализма. – А. Н.), мы столкнемся с появлением и неудержимым распространением новых сил национализма и расизма (африканского. – А. Н.), которые будут враждебны, неуправляемы и опасны…»[1078].

Те из социальных антропологов, кто был прямо связан с колониальной администрацией, довольно просто выходили из противоречия между релятивизмом функционалистской доктрины и грубо европоцентристскими установками эволюционной этики. На первое место они ставили интересы колониальной политики. В качестве примера можно привести позицию Ф. Уильямса, правительственного антрополога колонии Папуа. Несмотря на свою функционалистскую подготовку (он учился в семинаре Малиновского в ЛШЭПН), Уильямс подверг сомнению основной постулат функционализма об абсолютной замкнутости культуры, любой элемент которой функционально необходим и потому «хорош», а любое нарушение функциональной целостности культуры есть «зло». Этот постулат он назвал «заблуждением функционализма». По мнению Уильямса, явления культуры «примитивных» народов не имеют жесткой функциональной взаимосвязи – в нее (культуру) «могут вводиться новые элементы, а существующие убираться, не вызывая неизбежной дезорганизации культуры в целом»[1079]. Этот тезис в качестве научно-методического суждения не может вызывать возражений, в конце 30-х годов мало кто из учеников Малиновского разделял постулат последнего об абсолютной функциональной необходимости всех элементов культуры. Интерес вызывает другое – в какой связи эта мысль была высказана Ф. Уильямсом. Она связывалась им с практической потребностью интерпретировать культуру меланезийцев как объект возможных перестроек со стороны колониальной администрации. Не без скепсиса намекая на распространенное среди антропологов стремление к «защите» традиционных культур от разрушительного европейского влияния, Уильямс подчеркивал, что его позиция есть «точка зрения практического антрополога, делающая его работу полезной, а не сводящейся к роли интеллигентного пугала»[1080].

Основная масса антропологов-функционалистов заняла гораздо более осторожную этическую позицию по отношению к колониальной политике. Для них довольно быстро стали очевидными бедствия коренного населения, вызванные некоторыми акциями колониальной администрации. По мнению франко-бельгийского антрополога-африканиста Ж. Маке, специально изучавшего эту проблему, большинство британских антропологов были убеждены, что европейская колониальная политика по отношению к африканским обществам и культурам сыграла в целом негативную роль[1081]. Можно привести немало критических высказываний антропологов в адрес колониальных властей. Так, О. Ричардс в книге «Земля, труд и питание в Северной Родезии» приводит факты, свидетельствующие о негативных результатах колониальной земельной реформы на территории расселения народа бемба, реформы, которая привела к интенсивной эрозии почв и постоянным голодовкам[1082]. Она же ставит в вину администрации подрыв основ образа жизни бемба и разрушение семьи, вызванные массовой вербовкой мужчин на промышленные предприятия[1083]. Г. Вильсон в своем исследовании о ньякиуса дает картину развала сельского хозяйства этого народа в результате колониальных мероприятий, направленных якобы на развитие местной экономики[1084]. Ориентация на прямое смыкание антропологии с колониальной практикой, столь свойственная в ряде случаев Малиновскому, вызывала у некоторых исследователей резко отрицательную реакцию. М. Глакмен в 1947 г. выступил с критикой книги своего учителя «Динамика культурных изменений». «Это плохая книга… – писал он. – Трагично для социальной антропологии, что она вообще была опубликована, так как запятнала заслуженную репутацию Малиновского. Ее теория бесплодна, а заканчивается она худшим вариантом прикладной антропологии: аморальными по своей природе благотворительными рассуждениями, основанными на наивных упрощениях»[1085]. Особенно нетерпимым было отношение Глакмена к концепции «общего фактора» Малиновского, на основе которой он пытался доказать возможность принципиального совпадения жизненных интересов африканцев, с одной стороны, и английских предпринимателей, администраторов, миссионеров – с другой. Глакмен назвал позицию Малиновского «ползанием на коленях перед администрацией с целью выпросить жалкие крохи для черных и убедить миссионеров проповедовать смирение для предотвращения конфликтов»[1086].

В ситуации все большего ужесточения расистского режима в Южной Африке некоторые антропологи порывали связь с местным правительством. Рэдклифф-Браун в 1926 г. покинул эту страну, а затем и пределы Британской империи. После прихода к власти в ЮАС расистского правительства буров оттуда уехали Глакмен, Шапера и некоторые другие антропологи. Позиция тех, кто продолжал сотрудничество с правительством ЮАС, осуждалась многими учеными. В частности, З. Надель в 1953 г. подчеркнул, что «некоторые антропологи сотрудничают с такими правительствами, как администрация Южно-Африканского союза, чью политику другие антропологи осуждают, – это пример использования научного знания в антиобщественных целях»[1087].

Критическое отношение антропологов к наиболее негативным проявлениям колониализма определялось старыми принципами просвещенческого гуманизма. Польский исследователь А. Валигурский, в свое время учившийся у Малиновского в Лондоне, давая во многом нелицеприятную критику воззрений своего учителя, признавал, что по отношению к неевропейским народам позиция последнего была в целом гуманистической[1088]. Это же обстоятельство в отношении Рэдклифф-Брауна уверенно подчеркивал и его ученик из Индии, антрополог М. Шринивас, отмечая его веру в прогресс и разум, которые должны противостоять силам зла в человеческом обществе[1089]. В британской научной традиции существуют предания, основанные отчасти на воспоминаниях самого Рэдклифф-Брауна, о дружбе его в юношеские годы с П. А. Кропоткиным, с которым они были соседями по меблированным комнатам в Бирмингеме. По этим преданиям, они часто говорили о бедах современного английского общества, и Кропоткин будто бы высказал мысль, которая определила научную судьбу студента Альфреда Брауна, прозванного однокашниками «анархистом»:

«Необходимо изучать и понять общество, прежде чем приниматься за его перестройку, но для того, чтобы понять такое сложное общество, как викторианская Англия, нужно предпринять систематическое исследование значительно более примитивных общностей»[1090]. Эта полулегендарная версия косвенно подтверждается высказываниями как Кропоткина[1091], так и самого Рэдклифф-Брауна, в частности, утверждением последнего о том, что сверхзадачей социальной антропологии является «устранение зол нашей цивилизации». В этом деле, говорил он, «единственная разница между нами и революционерами в том, что последние готовы ради своей веры предпринять героические меры, рискуя всем…»[1092].

Либеральный гуманизм как ориентация, свойственная довольно широким кругам английской интеллигенции, основывался на идеях социального реформизма, на вере в вечные ценности европейской цивилизации и демократии. Он делал ставку на просветительство, науку и образование как на основные средства устранения общественного зла. Именно эти черты и определили субъективное отношение антропологов к объекту своей науки – традиционным неевропейским обществам – и к своей, в том числе и прикладной, деятельности по их изучению. Л. Мейр утверждала, что антропологи в африканских и других колониях Великобритании «…настолько же заинтересованы в демократизации народов, насколько их деды в свое время были заинтересованы в их христианизации»[1093]. Изучение «дикарей» было признано «долгом цивилизованных народов», таким же долгом считалось и наделение их благами европейской культуры. «Более сильный партнер (англичане. – А. Н.), – писал Малиновский, – не должен ограничиваться только кормлением красивыми фразами и добрыми намерениями более слабого (африканцев. – А. Н.). Он должен, хотя и с тяжелым сердцем, поделиться своим материальным достоянием, некоторыми из своих привилегий и постараться выяснить, каким образом он может разделить свое политическое влияние с туземным населением»[1094].

Утопичность подобных установок очевидна, однако довольно долго антропологи находились в плену этой утопии и строили свою деятельность в соответствии с ней. Основным средством до стижения этих идеалов они считали просвещение. Учредители и первые сотрудники МИАЯК прямо указывали на то, что главной задачей института являются «исследования, имеющие целью внести вклад в просвещенную (выделено мной. – А. Н.) политику»[1095]. Пафос сотрудничества антропологов с проводниками политики косвенного управления заключался в «просвещении» последних – в стремлении научить чиновников «понимать» культуру коренного населения, что само по себе должно было, по убеждению ученых, привести к гармонии в отношениях между англичанами и населением колоний. В таком контексте сама политика косвенного управления рассматривалась антропологами как «попытка сохранить то, что еще можно было сохранить из туземных институтов»[1096], как средство «предоставления туземным народам более значительного участия в их собственном управлении…»[1097] и, наконец, как средство защиты культурной самобытности коренного населения колоний. Все это было выражением настроений, которые в Англии имели уже довольно длительную историю: еще в 1835 г. по представлению общественности британский парламент создал комиссию по изучению положения коренных жителей колоний и принял ряд циркуляров, содержащих призывы к гуманности колониальных чиновников[1098]. В первой половине ХХ в. эти настроения в форме фабианского реформизма были особенно сильны как раз в центре функционалистской антропологии – в ЛШЭПН[1099].

Важно иметь в виду, что отношение подавляющего большинства антропологов к изучаемым ими народам отличалось искренней человеческой симпатией. Каждый, кто прочтет этнографические монографии функционалистов, без сомнения, почувствует их уважительное и доброе отношение к обычаям, ценностям, образу жизни коренных народов колоний. Доброе отношение это было порождено не только руссоистскими настроениями, вообще свойственными западной антропологии, но длительным непосредственным общением с людьми, знанием их языка и пониманием культуры «изнутри», т. е. в какой-то мере функционалистской полевой методикой. Однако предвзятость, обусловленная социальным заказом, и традиции науки, которая со времен классиков эволюционизма была обращена в прошлое, а настоящее воспринимала преимущественно как «живую старину», заставляли исследователей видеть в изучаемых обществах в основном элементы архаики. Поэтому многие антропологи питали симпатии к «вчерашнему» африканцу, меланезийцу, австралийцу, идеализировали его общинные и племенные порядки и почти совсем не замечали новых веяний, появлявшихся на надобщинном и надплеменном уровнях политической культуры, либо считали их вредной аномалией.

Объективная действительность колониальной империи не могла не подтачивать веру антропологов в адекватность либерально-гуманистических установок. С каждым годом двусмысленность этих установок становилась все более очевидной. Множество благих устремлений заканчивалось крахом – политика косвенного управления вела вовсе не к тому, на что рассчитывали ученые; просветительские установки антропологов встречали холодный прием у колониальных чиновников. Понимание тонкого механизма функционирования традиционных культур слишком часто оказывалось лишним в грубой практике колониальной системы. Формирующаяся африканская интеллигенция, новые политические силы, а кое-где и народные массы колоний все больше осознавали смысл политического трюка с косвенным управлением, в котором принимали участие и антропологи. Они оказались перед необходимостью определить свою позицию в быстро меняющейся обстановке, когда «объект» их исследования все ощутимее стал проявлять свойства «субъекта», заявляя о своих правах, давая оценку действиям своих господ и своих интерпретаторов. Открытое сознательное блокирование с колониальной властью явно приобретало дурной оттенок, а сотрудничество с антиколониальными организациями для антропологов, воспитанных в большинстве своем на принципах лояльности к государству, было маловероятным. Создавшееся положение не позволяло занять какую-либо иную из этих двух крайних позиций. Тем не менее британские антропологи приложили немало усилий, чтобы ее отыскать, и одним из основных вариантов «третьего пути» стала уловка, именуемая доктриной этической нейтральности науки вообще и прикладной антропологии в частности.

Логическим основанием доктрины этической нейтральности науки стал все тот же мировоззренческий натурализм, идеи которого активно разрабатывал Рэдклифф-Браун. Социальная антропология, по его мнению, была наукой естественной, а прикладная ее ипостась по этой логике могла трактоваться как аналог науки технической. Сторонники ее принципиальной этической нейтральности заявляли, что, подобно тому как в профессиональные обязанности инженера, строящего мост или возводящего здание, не входит морально-нравственная оценка способов использования этих сооружений, так в профессиональные обязанности антрополога не должна входить оценка использования добытой им информации. Наиболее четко эту точку зрения выразил Г. Вильсон. В своей статье «Антропология как гражданская служба», опубликованной в 1940 г., он заявил, что дело антрополога в прикладной сфере – только техника сбора фактических данных и обеспечение их объективности, а цели и способы их использования – это дело политиков. «Социальный антрополог, – писал он, – не может, как ученый, судить о добре и зле, но лишь о степени объективности фактов»[1100].

Р. Фёрс полагал, что антропологическое знание в принципе нельзя использовать в качестве предписаний по поводу того, какой должна быть политика. Его следует воспринимать лишь в качестве информации, обращающей внимание на возможные непредвиденные последствия политики, проводимой властями. В качестве примера он приводил свои выводы о возможных последствиях политики, направленной на подготовку в странах третьего мира технической интеллигенции, указав на угрозу безработицы для этой категории населения. При этом ученый подчеркнул, что говорить о способах предотвращения этого зла не входит в задачи антрополога[1101]. Л. Мейр развивала мысль об универсальной пригодности материалов прикладной антропологии: «… Антрополог может “прилагать” свои специальные знания, раскрывая перед непосвященным практиком характер действия социальных сил в обществе, которое последний хочет изменить. Факты, которые были существенными, к примеру, для колониальной администрации, стремящейся сохранить традиционные институты власти, так же существенны и для независимых правительств, стремящихся устранить их»[1102].

Заявления об этической нейтральности прикладной антропологии, на мой взгляд, были попыткой чисто риторически, при помощи фраз решить проблему ответственности ученых перед изучаемыми ими обществами. Проблема этической оценки прикладной деятельности британских антропологов не может, однако, сводиться лишь к их субъективным суждениям об этой деятельности. Эти суждения, так же как и сама деятельность, должны быть подвергнуты морально-нравственной оценке с учетом социально-экономического и политического контекста и объективных последствий. Необходимо также учитывать, что «мораль не может “определяться из самой себя”, и в этом смысле она гетерономна», современная наука этики «в то же время решительно отвергает редукционизм (в данном слу чае в смысле отрицания качественного своеобразия моральных явлений и сведения их к экономическим, правовым, лингвистическим и любым другим процессам). Задача состоит в реализации прямо противоположного редукционизму принципа, а именно в выведении конкретных форм морали из социальной, экономической, классовой структуры общества на данной ступени его развития»[1103]. Из всего многообразия социальных отношений, определявших положение антропологов в обществе и влиявших на мировоззренческую позицию ученых, самым непосредственным образом их касались отношения в рамках научного сообщества. Университетские кафедры, временные научные коллективы и исследовательские центры были той средой, которая давала стимулы деятельности, влияла на ее содержание и оценку. Личная карьера преобладающего большинства сторонников структурно-функционального подхода была связана с преподаванием в университетах – университетские советы присуждали ученые степени, они же назначали на должности, в университетских кругах выносили оценки научным трудам и принимали решение об их публикации, и, наконец, университетское жалованье было основным и наиболее стабильным источником существования. В силу этого участие в прикладных исследованиях носило, как правило, эпизодический характер и осуществлялось либо во время каникул и творческих отпусков, либо по контракту на 1–3 года. Очевидно, прав был ученик Рэдклифф-Брауна С. Тэкс, утверждая, что «профессия “прикладной антрополог” так и не сложилась где бы то ни было»[1104]. Даже должность правительственного антрополога в Великобритании, за редчайшими исключениями, не стала постоянной, а те, кто ее занимал, рано или поздно уходили в академические учреждения. Университетская академическая среда оказывала специфическое воздействие на прикладную антропологию. Именно она определяла либерально-гуманистическую позицию антропологов. Влияние ее сказывалось и на проблематике исследований: нередко основное внимание антропологов было сосредоточено на явлениях, не представлявших непосредственного интереса для колониальных властей, но в научной традиции ставших важным предметом изучения. Иными словами, положение социальных антропологов как профессиональной группы имело свою специфику и не может быть полностью растворено в колониальной практике с ее целями, политическими средствами и отношением к коренному населению колоний.

Означает ли это, что социальная антропология как общественный институт занимала нейтральное положение по отношению к политике, идеологии и этическим проблемам колониальной империи? Разумеется, нет. В финансировании деятельности кафедр антропологии и научных институтов сплошь и рядом участвовали специальные фонды, связанные с колониальными интересами, и правительства колоний. Работая по контрактам с этими учреждениями, антропологи получали повышенное жалованье за счет солидных колониальных, тропических и других надбавок[1105] и, таким образом, материально были обеспечены несколько лучше, чем другие категории университетских преподавателей у себя на родине.

Вряд ли каждый из антропологов осознавал все эти обстоятельства как фактор, определявший его отношение к морально-нравственным аспектам колониального вопроса, но на уровне профессиональной группы такое положение, несомненно, имело следствием определенную степень лояльности по отношению к силам, делающим возможным само существование этой группы, а следовательно, и к идеологии, порожденной этими силами. Поэтому этическая оценка прикладной деятельности неотделима от анализа ее результатов в контексте колониальной идеологии.

Главная установка прикладной антропологии – содействие политике косвенного управления – получила действительно практический эффект не столько в административной сфере, сколько в идеологической, пропагандистской игре колониальных политиков, рассчитанной на дальнюю перспективу. Политика косвенного управления сыграла существенную роль, породив в массовом сознании населения колоний иллюзию восстановления политической самобытности их образа жизни и, таким образом, на какое-то время смягчив напряженность между англичанами и африканцами. Без тщательно собранной антропологами информации мероприятия по введению косвенного управления не оказали бы должного влияния на общественное сознание народов колоний, а также граждан и парламентариев Великобритании. Отношение последних к проектам новой колониальной политики, которое формировалось такими профессиональными лоббистами, как журналистка Пёрем, сенатор Брукс, губернатор Камерон и др.[1106], скорее всего не было бы без ссылок на авторитет антропологической науки на столько позитивным, чтобы провести проекты новых законов через парламентские слушания и правительственные инстанции.

Идеологический контекст деятельности прикладных антропологов позволяет внести в ее этическую оценку новые нюансы. Постулаты «сохранения традиционных институтов», «понимания механизмов их функционирования» и т. п., в конечном счете, обернулись немалым числом негативных последствий для коренного населения колоний, которые ощущаются и по сей день. Реанимированные и поддерживаемые англичанами псевдотрадиционные институты власти просуществовали на многих территориях вплоть до получения ими независимости, а в новых африканских государствах стали основой трайбалистских сил, часто выступающих с антинациональных позиций сепаратизма. Дело в том, что чаще всего традиционные институты в Африке были связаны с определенными этническими группами, а формирование колоний, а затем на их основе новых независимых государств игнорировало этнические границы. В итоге этнические массивы оказались разделенными между несколькими государствами, и политические амбиции традиционалистских этнических элит вошли в жесткое противоречие с общегосударственными (в современной политической терминологии – «надэтническими», «национальными») интересами. Все это стало одной из основных причин нескончаемых гражданских войн в Африке, которые унесли сотни тысяч жизней.

В данном контексте неубедительным выглядит тезис о нейтральности прикладных антропологических исследований, ссылки на объективность, как на «индульгенцию», снимающую все морально-этические вопросы. Ж. Маке в своей работе «Объективность в антропологии» пришел, на мой взгляд, к не лишенному оснований выводу об изначальной предвзятости точки зрения британских антропологов, обусловленной особенностями их положения в колониальной системе. «Совершенно очевидно, – пишет он, – что антрополог воспринимает социальное явление, им изучаемое, не из “ниоткуда”, но с определенной точки зрения, которой и является его ситуация существования. Для того чтобы определить антропологическое исследование, недостаточно указать его объект, к примеру – “социальная структура маданг”, здесь необходимо добавить – “рассмотренная антропологом, принадлежащим по своему социально-экономическому статусу к среднему уровню господствующего белого меньшинства колонии”»[1107].

Некоторые исходные мировоззренческие постулаты социальной антропологии демонстрируют определенную связь с распро страненными в Британской колониальной империи стереотипами. Начнем с того, что фундаментальное противопоставление общества «цивилизованного» (европейского) обществам «примитивным» (неевропейским) было характерным для теоретических построений любого направления британской социальной антропологии (в том числе и функционализма) с момента становления этой науки. Лидеры функционализма и их последователи высказывали, правда, сомнения в логической оправданности такого противопоставления, но эти сомнения были вызваны, главным образом, универсалистскими претензиями ученых на изучение любого и всякого общества[1108]. Это противопоставление перекликается с известным британским стереотипом, выраженным в поэтической форме Р. Киплингом: «Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с места они не сойдут, пока не предстанут Небо с Землей на Страшный Господень суд»[1109]. В Южной Африке эта установка нашла свое крайнее политическое выражение в доктрине «белая страна – черный труд»[1110].

Представление о принципиальной обособленности европейцев и неевропейцев, глубоко пустившее корни в сознании определенного круга англичан и стимулируемое идеологами колониализма, прямо вело к тезису об особой миссии европейцев в «диких», «отсталых» странах, о праве и даже долге белых управлять «дикарями», просвещать их, учить «ленивых» африканцев, меланезийцев и других «регулярному и эффективному» труду на промышленных предприятиях и плантациях европейцев, прививать им «здравый смысл» в виде частнособственнических интересов и потребностей в европейских товарах. Такая идеология в области колониальной практики являлась моральной санкцией политического господства, духовной экспансии и экономической эксплуатации миллионов коренных жителей колоний.

Все эти стереотипы и отношение к ним ученых в 60 – 70-х годах ХХ в. были подвергнуты резкой критике группой радикально настроенных антропологов, главным образом, связанных происхождением с бывшими колониями. В частности, Диана Льюис в одной из своих статей заявила: «Антрополог, как и другие европейцы в колонии, занимал позицию экономического, политического и психологического превосходства по отношению к зависимому населению»[1111]. Превосходство это вело к тому, что «профессиональные интересы антрополога делали его бесчувственным к личным интересам информантов», к «эксплуатации народа, который он изучает в своих собственных профессиональных интересах, без всякого чувства ответственности перед ним и его жизненными интересами»[1112]. Й. Галтунг усмотрел определенное сходство «научной эксплуатации» с экономической эксплуатацией европейцами населения колоний и квалифицирует ее как «научный колониализм» – «процесс, в котором основная масса полученного знания о народе выводится за пределы этого народа. ‹…› Идея неограниченного права получать информацию любого рода, – продолжает он, – имеет такую же природу, как уверенность колониальных властей в своем праве наложить руку на любые богатства зависимой территории»[1113].

Распространенный в первой половине ХХ в. тезис о принципиальной этической нейтральности прикладной антропологии, основанной на примате научной объективности, в действительности приобрел, как полагают многие современные антропологи, этическое значение, прямо противоположное тому, которое в него вкладывали его творцы. Вместо освобождения от ответственности за содействие сомнительным колониальным акциям он сам по себе ставил их науку в антигуманную позицию по отношению к изучаемым обществам, так как превращал эти общества в объект и только, подобно тому чем являются животные для зоолога, агрегаты механических тел – для механика, молекулы – для химика и т. п. Так как идеальная объективация чего-либо предполагает полное отчуждение от него, то это требует от наблюдателя-ученого фундаментального отделения своей внутренней сущности (т. е. общественных параметров своей личности и тем самым основы, составляющей специфику человеческих отношений) от мира наблюдаемых. По этому поводу Питер Уорсли заметил, что для отчужденного наблюдателя-антрополога стремление к абсолютной объективации означает стремление к деперсонализации и обесцениванию индивидуальности представителей изучаемого народа[1114]. «Если антрополог, – пишет Д. Льюис, – играл роль колонизатора часто помимо своей воли, то позицию чужака (outsider) он занял вполне сознательно»[1115]. Эта позиция, по мнению К. Леви-Строса, глубоко аморальна. «Человеку цивилизованного общества, – пишет он в своей “Структурной антропологии – II”, – нельзя простить одно неискупимое преступление: постоянно или временно он стал считать себя высшим существом и рассматривать других людей (делалось это во имя расы, культуры, победы, миссии или просто ради удобства) как объекты»[1116].

Культ объективности, характерный для многих британских антропологов, в конкретных исследованиях не всегда приводил их к полностью объективным результатам. Консерватизм исходных установок (в том числе и прикладных) заставлял их во всем многообразии конкретных проявлений жизни изучаемых обществ видеть преимущественно архаику. Если для узких специально-научных задач условное абстрагирование от современности с целью реконструкции исторического прошлого нельзя не признать необходимым и оправданным приемом, то для дисциплины, претендующей на статус научного основания политической практики, этот прием означал идеологически ориентированную предвзятость, в конечном итоге худший вариант субъективизма.

Британские социальные антропологи долгое время пребывали в искренней благодушной уверенности, что формирующаяся африканская интеллигенция с доброжелательным пониманием отнесется к их исследованиям, столь настойчиво призывающим к сохранению самобытности африканских культур. В действительности же по вполне понятным причинам реакция большинства африканских политических лидеров и национальной интеллигенции была негативной. Многих антропологов эта реакция шокировала. З. Надель вспоминал, какой неожиданностью оказался для него разговор в середине 40-х годов с африканскими студентами, специализировавшимися по социальной антропологии и работавшими с ним в поле. «Юношеский энтузиазм и сильная приверженность идеям косвенного управления», с которыми он в свое время входил в антропологию, были подвергнуты яростному нападению со стороны африканских коллег. Последние обвинили лично его и всю британскую социальную антропологию в том, что «она играет на руку реакционным администраторам и дает научную санкцию политике, предназначенной для того, чтобы сдерживать развитие африканцев»[1117]. Дж. Барнесу во время его полевых работ в Африке однажды было предъявлено обвинение в шпионаже[1118]. Таких примеров из практики антропологов в 40 – 50-х годах можно привести множество.

Ненависть африканцев к колониализму распространилась и на социальных антропологов. Африканские ученые подвергли суро вой критике всю их науку – от терминологического аппарата до методологических основ. Наибольшую неприязнь вызывали принцип разделения всех народов на «цивилизованные» и «примитивные», а также термины «дикари», «варвары» и т. п., активно используемые британскими антропологами вплоть до середины ХХ в. Угандиец Окот п’Битек в своей книге «Африканские традиционные религии» вспоминает о своем обучении в Оксфордском университете: «На первой же лекции в Институте социальной антропологии я услышал, что преподаватель называет африканцев и другие незападные народы варварами, дикарями, первобытными людьми, племенами и т. д. Я пытался протестовать, но безрезультатно… В институтской библиотеке у меня вызывали чувство ненависти такие названия книг и статей в научных журналах, как “Примитивная культура”, “Примитивная религия”, “Мышление дикарей…”»[1119].

Среди обвинений в адрес британских социальных антропологов со стороны научной интеллигенции развивающихся стран был упрек в поддержке ими колониализма как такового. Б. Магубане, преподаватель университета в Замбии, в своей статье писал: «Антропологи были внутренне убеждены не только в неизбежности, но и в правомерности захвата белыми Африки», они «принимали колониальные ценности и психологию без всяких вопросов»[1120]. Он отметил парадоксальное, на первый взгляд, обстоятельство: принимая колониализм, антропологи в своих исследованиях давали анализ африканских институтов без учета их положения в социально-экономической структуре колониального общества, как институтов, совершенно обособленных. Магубане утверждает, что «такой стиль анализа политически и социологически действует как мистификация реальной расстановки социальных сил», уводит в сторону от изучения объективных процессов, составляющих сущность происходящего в Африке[1121]. Рассматривая европейские и африканские политические институты как существующие на принципиально разных основаниях, британские антропологи в то же время подчеркивали, что для конфликта между африканцами и европейцами нет серьезных причин и что сохранение колониального status quo на неопределенное время в принципе возможно. «Факт сегодняшней независимости Замбии показывает, – пишет Магубане об антропологах, работавших в колонии Северная Родезия, – насколько отвлеченными, предвзятыми были их исследования»[1122].

Некоторые африканские ученые утверждают, что даже отвлеченные теоретические принципы и методы британской социальной антропологии в колониальной ситуации могут получить негативное этическое или идеологическое звучание. Кениец С. Чилунгу посвятил этому вопросу специальный труд – «Проблемы этики исследовательского метода». Чилунгу рассмотрел все этапы познавательного процесса в антропологическом изучении африканцев – от сбора информации в поле до теоретических обобщений. Он подверг сомнению моральное право антропологов высказывать суждения о том или ином африканском народе в целом, так как, по его мнению, функционалистская полевая методика не позволяет в принципе собрать информацию более чем об одной-двух узких региональных группах того или иного народа. В частности, он предъявил такое обвинение Г. Вильсону, который в своей монографии о ньякиуса делал выводы о всем этом народе, хотя из 234 тыс. его представителей знал едва ли больше сотни, а основную информацию получил от четырех человек[1123]. Не осталась без внимания и характерная для британской антропологии, в особенности для сторонников стиля Малиновского, склонность к чрезмерному эмпиризму научных трудов. Магубане не без оснований отметил, что «фотографическое описание социальной реальности совершенно бессильно показать процессы трансформации в ней. Оно омертвляет реальность… За деревьями в таком описании не видно леса»[1124]. По мнению Чилунгу, «культ» объективности в британской социальной антропологии не всегда способствовал объективному отражению культуры, но нередко приводил к нарушению элементарных норм человеческой этики в полевых исследованиях. Роль антрополога, «использующего неэтичные средства сбора данных», по его мнению, часто может быть вполне «сравнимой с ролью обманщика и шпиона, которую он использует для сбора ценной информации – ценной по стандартам определенной группы, к которой он сам принадлежит и с которой связан отношениями лояльности». Отсутствие каких бы то ни было форм ответственности перед народом, который антрополог изучает, делает его позицию еще более аморальной[1125].

Разработка принципов синхронного анализа культуры и размежевание с «псевдонаучными» основами антропологического эволюционного историзма (предмет гордости британской теоретической антропологии) получили в глазах африканских обществоведов негативное значение постулатов, принципиально отрицающих наличие истории у африканских народов. Тем более что и сами антропологи нередко подтверждали такую точку зрения, в частности, Рэдклифф-Браун в одной из своих работ прямо заявил, что «у подавляющего большинства африканских обществ… мы не можем обнаружить истории их институтов»[1126]. Нигерийский ученый О. Окедиджи довольно резко выступил против такой трактовки вопроса, утверждая, что попытки лишения народа его истории подрывает чувство национального достоинства, способствует духовной колонизации[1127].

Общее отношение интеллигенции развивающихся стран к западной антропологии порой формулируется довольно резко: «Антропологи должны осознать, что народы мира не желают, чтобы кто бы то ни было превратно интерпретировал их культуру… они не хотят, чтобы о них судили по обобщениям, основанным только на опросе, наблюдении и описании оппортунистов»[1128]; «Исследования антропологов проникнуты этноцентристскими характеристиками с точки зрения привилегированной группы… это пропаганда определенных идей под видом социологического анализа»[1129]; «Антропологические исследования использовались для разработки целого ряда реформ, нацеленных на более эффективное функционирование колониальной системы»[1130]. Свою задачу в деле политического и духовного раскрепощения обществоведы развивающихся стран видят именно в преодолении стереотипных представлений о своих народах, представлений, в определенной степени порожденных и трудами британских антропологов. Дж. Касаипвалова, крупный общественный деятель Папуа – Новой Гвинеи, уроженец Тробрианских островов, получивших мировую известность благодаря трудам Малиновского, как-то сказал: «Я заявляю твердо, что, если мы будем основывать наше отношение к собственной истории и собственной культуре на антропологических исследованиях, нам придет конец». Такое заявление небезосновательно, так как сам Касаипвалова, отвечая на вопрос европейцев: «Откуда вы родом?», не раз слышал в ответ – «Тробрианы! О! Малиновский, свободная любовь!!»[1131]. Разумеется, они прочитали монографию Малиновского «Сексуальная жизнь дикарей в Северо-Западной Меланезии», в которой он уделяет очень много внимания мельчайшим деталям взаимоотношений между полами у тробрианцев (отношений, впрочем, очень важных для специалистов по антропологии брака и семьи), но почти ничего не говорит о колониальной ситуации на островах, об эксплуатации островитян англичанами и о негативном воздействии всего этого на меланезийское общество и, в частности, на семейно-брачные отношения в нем.

Индийский антрополог С. Сабервал обратился к своим коллегам из стран, получивших независимость: «Недостаточно указать западным антропологам на их этноцентризм: от этого толку мало. Наша главная задача – создать наши собственные академические центры, где мы могли бы работать и воспитывать наших студентов: наши собственные центры, на территориях, которые пока еще являются интеллектуальной периферией Запада. Если мы этого не сделаем, западные ученые будут по-прежнему надевать на нас маски»[1132].

Критика британской социальной антропологии колониального периода со стороны ее бывшего «объекта» зачастую носит разрушительный характер, отвергающий не только этическую и идеологическую направленность отдельных ее аспектов, но и предметно-логическую ее сторону. Образно говоря, наиболее решительно настроенные критики «выплескивают вместе с водой и ребенка». Между тем, бесспорные теоретические достижения британских ученых и собранный ими большой и добротный фактический материал, который ввиду кардинальных изменений, произошедших в ХХ в. в культуре народов Африки, Азии, Океании, стал уникальным историческим источником, невозможно вычеркнуть из истории мировой антропологии. Да и сами исследователи развивающихся стран объективно не могут не обращаться к нему в своей работе. Это обстоятельство признают многие современные ученые, в том числе и из стран третьего мира[1133].

Тем не менее общий характер критики британской антропологии, преимущественно идеологический и этический, можно понять. В бывших колониях до сих пор довольно сильны настроения, направленные против негативных последствий колониального периода. Неудивительно, что и британская антропология, сознательно сотрудничающая с колониальными властями, оказалась «под обстрелом». «В молодых государствах, которые недавно получили независимость, – писал в 1974 г. К. Леви-Строс, – университеты тепло встречают европейских специалистов – экономистов, психологов и социологов. Едва ли это можно сказать об антропологах… в отношении которых население занимает категорично враждебную позицию по психологическим и этическим причинам»[1134].

В 60-х годах, отмеченных получением независимости многими колониями Великобритании, британская социальная антропология вошла в полосу жесткого морального кризиса. В это время в научных кругах самой Англии стало «популярным приемом, говоря об антропологии, в особенности о социальной антропологии, употреблять такие термины, как “дитя”, “внучка”, “падчерица” колониализма»[1135]. Довольно долго в выступлениях британских антропологов то и дело проскальзывали нотки покаяния или оправдывания, они нередко предпринимали специальные усилия, чтобы подчеркнуть несовпадение целей своей науки и колониальной политики. В частности, Р. Фёрс в одном из своих публичных выступлений в 1972 г. заявил: «Антропология не может считаться незаконнорожденным ребенком колониализма, она законный потомок эпохи Просвещения. Интерес к практическому значению социальной антропологии за последние сорок лет был очень неровным и определенно был второстепенным по сравнению с общетеоретическим интересом»[1136].

Отрицательное отношение к британской социальной антропологии со стороны некоторых представителей интеллигенции стран третьего мира вряд ли скоро исчезнет полностью. По крайней мере, это не произойдет до тех пор, пока будут ощущаться «родимые пятна» колониализма в виде «традиционалистских» групп и партий, уходящих своими корнями к «туземным» властям, созданным с помощью антропологов.

Часть IV

Британская социальная антропология во второй половине двадцатого века

Ссередины ХХ в. в Великобритании сложилась ситуация, которая способствовала повышению интереса к антропологическим исследованиям со стороны правящих кругов и британского общества в целом. Во-первых, в британских владениях возросла активность антиколониальных движений. В некоторых из них, особенно в Индии, Юго-Восточной Азии и на Ближнем Востоке сформировались мощные националистические движения. Все это нуждалось в специальном изучении и осмыслении. Во-вторых, политика косвенного управления, курс на которую был принят британскими властями еще в 30-х годах, изначально вовлекла в подготовку ее мероприятий социальных антропологов. Война прервала эту работу, хотя были приняты решения о ее масштабном финансировании. Окончание войны позволило эту программу возобновить с еще большей, чем прежде, активностью – был создан особый Совет по социальным научным исследованиям в колониях (Colonial Social Science Research Council) с большими финансовыми возможностями. К примеру, за пять лет (с 1961 по 1966 г.) 80 социальных антропологов использовали в своих исследованиях из различных фондов около 250 тыс. фт. ст.[1137], факт беспрецедентный в этой науке.

Социальная антропология окрепла организационно настолько, что в 1946 г. представители этой науки образовали собственную Ассоциацию социальных антропологов Великобритании (АСА). Этот акт был вызван, прежде всего, тем, что в Королевском антропологическом институте Великобритании и Ирландии по традиции, восходящей к XIX в., было слишком много представи телей других дисциплин – археологов, филологов, географов и др., а также любителей-коллекционеров, что мешало профессиональным антропологам решать свои корпоративные задачи. Первым президентом АСА стал Рэдклифф-Браун, а председателем и секретарем Исполнительного комитета – Эванс-Причард. Исполнительный комитет составили Фёрс, Форде и Фортес. Состав правящей верхушки АСА красноречиво говорит о том, кто определял направления теоретического развития, финансирование исследований и кадровую политику этой дисциплины в начале послевоенного периода. АСА довольно быстро увеличивалась численно и становилась весьма влиятельным учреждением – первоначальный ее состав в 21 человек возрос к 1951 г. до 42, в 1953 г. до 60, к концу 50-х годов до 120, а к 1968 г. до 240.

Так же быстро росло и число департаментов социальной антропологии в британских университетах. Полностью специализированные по этой дисциплине кафедры были образованы в 1945 г. в Университетском колледже Лондона во главе с Д. Форде, в 1949 г. в Манчестерском университете во главе с М. Глакменом, в 1948 г. в университете Дарема во главе с З. Наделем, который стал затем первым заведующим кафедрой социальной антропологии и социологии в Канберре. Специальные кафедры социальной антропологии возникли в 1951 г. в Школе восточных и африканских исследований (заведующий – Фюрер-Хаймендорф), а также в Эдинбургском университете. Представители этой науки охотно принимались на кафедры социологии и других социальных наук помимо специализированных кафедр социальной антропологии. Лекции по социальной антропологии читались в подавляющем большинстве британских университетов. К 1953 г. в 12 университетах Соединенного королевства было уже 38 преподавателей социальной антропологии, около 160 студентов специализировались по этой дисциплине, не менее 80 обучались в аспирантуре и не менее 500 изучали этот предмет. В дальнейшем (по крайней мере, до 70-х годов) эти показатели неуклонно росли[1138].

Материалы антропологических исследований, сочинения антропологов стали пользоваться известностью среди широких кругов читающей публики, что обеспечивало все более возрастающий приток студенческой молодежи на кафедры социальной антропологии британских университетов. Надо сказать, что этот процесс был бы невозможен, если бы сами антропологи не приложили особых усилий, чтобы их сочинения отличались не только научностью, но и литературными достоинствами.

Гл. 1. Дивергенция структурно-функциональной парадигмы: «неоструктурализм» и «неофункционализм»

Нередко в литературе, посвященной британской социальной антропологии, можно встретить резкое противопоставление двух течений – структурализма и функционализма. Первый обычно ассоциируется с именем Рэдклифф-Брауна, а второй – Малиновского. Нам представляется, что такое противопоставление не вполне оправданно, так как небольшой по численности коллектив британских антропологов никогда жестко не делился на корпорации, обозначаемые этими терминами. Можно говорить о единой парадигме, хотя и не лишенной некоторой внутренней дифференциации, связанной с индивидуальными особенностями отношения к отдельным ее элементам. Антропология в послевоенной Великобритании развивалась на теоретических основаниях, сформулированных Рэдклифф-Брауном и Малиновским, первоначально с некоторым преобладанием влияния структуралистских принципов, но стиль полевой работы автора «Аргонавтов» почти всеми признавался наиболее эффективным. С течением времени, в особенности после смерти Рэдклифф-Брауна, критика его формальных методов постепенно набирала силу, и в антропологии сложилось относительное равновесие двух методологических концепций, если рассматривать их влияние на деятельность представителей этой науки. Можно говорить (условно, конечно) о двух линиях развития структурно-функциональной традиции – неоструктуралистской, восходящей к Рэдклифф-Брауну, и неофункционалистской, интуитивно-беллетристической, связанной с Малиновским. Р. Фёрс, хорошо знавший обоих, остроумно отнес Рэдклифф-Брауна к «классицизму», а Малиновского к «романтизму», так как один из них был склонен отдавать предпочтение четкой однозначности выводов, скованных формальными понятиями своей концепции, а другой – воображению и литературным приемам представления изучаемой реальности[1139].

Две линии традиции нашли воплощение в организационной и географической плоскостях – основными центрами неострукту рализма в 50 – 70-х годах были департаменты антропологии Оксфордского, Кембриджского и Манчестерского университетов, где преимущественно изучались африканские сюжеты; наследие Малиновского продолжало жить в департаменте ЛШЭПН и в некоторых других университетах, где разрабатывались океанийские и азиатские темы.

Сообщество британских антропологов этого времени также можно условно разбить на две группы – Э. Эванс-Причард, М. Фортес, М. Глакмен, В. Тэрнер, М. Дуглас (все – африканисты) в разной степени придерживались структуралистской доктрины с ее вниманием к жестко детерминированным общественным связям; а Р. Фёрс (специалист по Океании и Юго-Восточной Азии), Э. Лич (специалист по Южной и Юго-Восточной Азии) и др. продолжали линию Малиновского с его особым вниманием к личности и личностному выбору в культурных процессах. Впрочем, в научной деятельности каждого из этих ученых всегда можно обнаружить много общих черт.

1.1. М. Фортес и «ортодоксальный структурализм» Оксфордской школы

Послевоенная британская социальная антропология отличалась довольно высоким накалом внутридисциплинарной дискуссии. Две группировки, сложившиеся в послевоенной социальной антропологии, нередко вступали в теоретические споры, в которых наследие классического функционализма подвергалось порой довольно жесткой критике. Идеи Рэдклифф-Брауна наиболее последовательно защищал М. Фортес, ставший в 1950 г. главой департамента антропологии в Кембридже. А. Купер пишет об этом: «В то время как его коллеги по профессии высказывали сомнения или даже поднимали знамя восстания, Фортес продолжал развивать центральную проблематику первоначального оксфордского структурализма. В 1953 г. он опубликовал несколько работ, содержащих обоснование его позиции, в которых защищал структуралистскую ортодоксию, подчеркивал роль категории “социальная структура” как центрального организующего понятия, относил изучение “культуры” и индивидуальных вариаций к второстепенным задачам и энергично нападал на Эванс-Причарда за его отступничество от истинной веры»[1140].

Идеи структурализма, восходящие к трудам Рэдклифф-Брауна и реализованные в конце 30 – 40-х годов сотрудниками основанной им кафедры в Оксфорде, в послевоенный период наиболее последовательно развивались М. Фортесом, возглавлявшим кафедру в Кембриджском университете. Эта кафедра была создана еще в 1932 г., но длительное время не играла существенной роли в теоретическом развитии социальной антропологии, так как ее первыми заведующими были, в общем-то, случайные люди – Т. Ходсон (с 1932 г.) и Дж. Хаттон (с 1936 г.), вышедшие в отставку администраторы британской колониальной службы, не имевшие профессиональной подготовки. Фортес предпринял титанические усилия для превращения этой кафедры в оплот ортодоксальной структуралистской доктрины, лично читая почти все лекционные курсы, иногда привлекая к этому самого Рэдклифф-Брауна, а также Т. Парсонса и Дж. Хоманса. Позже на кафедру пришли Э. Лич, О. Ричардс и Дж. Гуди. Последний стал наиболее последовательным сторонником намеченного Фортесом курса. Что касается Лича, то он с самого начала встал в оппозицию к этой теоретической линии, развивая направление, восходящее к наследию Малиновского.

Основополагающими трудами, определяющими научную деятельность Фортеса и его кафедры, были статьи Рэдклифф-Брауна, в особенности «О социальной структуре», коллективная монография «Африканские политические системы» под редакцией Фортеса и Эванс-Причарда, монография Эванс-Причарда «Нуэры», а также коллективная монография «Африканские системы родства и брака» под редакцией Рэдклифф-Брауна и Форде[1141]. В русле традиции, заложенной этими трудами, велись исследования генеалогических структур и систем родства преимущественно африканских народов. Наиболее показательными для этого направления были, естественно, работы самого Фортеса – «Эдип и Иов в Западной Африке», «Родство и социальный порядок: наследие Л. Г. Моргана» и др., в которых все аспекты общественной жизни, включая религию, право, экономику и т. п., трактовались в контексте генеалогических («десцентных») структур или классификационных систем родства, как элементы, обеспечивающие функционирование этих структур[1142]. Этим принципам анализа Фортес остался верен вплоть до 70-х годов, в то время как многие его соратники по кафедре и антропологи его поколения со временем стали подвергать пересмотру жесткие стандарты ортодоксального структурализма. Нередко это было связано с реабилитацией подхода Малиновского или с привлечением идей из иных сфер социального познания. Впрочем, и сам Фортес со временем занял более терпимую позицию по отношению к теоретическим исканиям и новшествам молодых коллег.

1.2. «Мягкий» структурализм З. Наделя

Многие из учеников Малиновского в своей научной карьере проделали своеобразную эволюцию – начав с исследований, проводимых в духе своего учителя, они со временем оказывались под влиянием структуралистских методов Рэдклифф-Брауна, но на закате карьеры возвращались к некоторым «романтическим» приемам и принципам работы своего учителя. В какой-то степени это характерно и для З. Наделя. Он в своих исследованиях всегда был ориентирован на системность строения общества, но жесткий социологизм концепций Рэдклифф-Брауна и Фортеса отвергал. В своей книге 1951 г. «Основания социальной антропологии»[1143] он сделал попытку смягчить грубый детерминизм структуралистских интерпретаций посредством синтеза последних с идеями М. Вебера и учением Малиновского о биопсихологических («основных») потребностях индивида, выступающих основанием институтов культуры. Эти потребности он назвал «внутренними потенциалами действия» («innate action potentials»). Позиция Наделя была не только выражением стремления к синтезу двух линий классического структурно-функционального подхода, но и попыткой поставить антропологические исследования на более основательный фундамент современной психологии (по базовому образованию он был психологом). В своей книге «Теория социальной структуры»[1144] он признал недостаточными привычные для британской социальной антропологии варианты теоретического объяснения общественных явлений – либо через демонстрацию их интегративной функции в социальной структуре, либо через указание на их связь с теми или иными потребностями человеческого организма. «Я полагаю, – писал он, – недостаточно просто признать два эти пути анализа социального бытия. Социальное бытие, как я его вижу, представляет собой дискурсивный универсум, управляемый понятиями цели и полезности, которые не могут быть просто сведены к структурному подходу»[1145]. Надель видел путь совершенствования познавательных средств антропологии в развитии социально-психологических методов ролевого анализа, изучения сетей социального взаимодействия и построения на этой основе математических моделей. Этот проект ему помешала осуществить преждевременная смерть в 1956 г., но некоторые его идеи нашли применение в деятельности представителей Манчестерской школы М. Глакмена, о которой речь пойдет ниже.

1.3. Р. Фёрс в поисках теоретического компромисса

Научная карьера Р. Фёрса изначально была связана преимущественно с Малиновским – он был одним из первых его аспирантов. Кроме того, объект их изучения – маломасштабные островные сообщества Океании – определил много общего в их исследовательском подходе. Впрочем, Рэдклифф-Браун и его коллеги по оксфордской кафедре также сыграли в научной судьбе Фёрса определенную роль. Какое-то время он был преемником Рэдклифф-Брауна на посту заведующего кафедрой социальной антропологии Сиднейского университета, а установки разработанной Эванс-Причардом «парадигмы линиджа» явно сказались на его интерпретации социальной структуры полинезийцев о. Тикопия. Возникшее еще в конце 30-х годов и обострившееся после войны противостояние между сторонниками концепций Рэдклифф-Брауна и Малиновского Фёрс воспринял как нежелательное для антропологии явление и стремился по мере возможности его сгладить, используя свое влиятельное положение в научном сообществе. В 1936–1939 гг. он был секретарем Королевского антропологического института, входил в руководство АСА, а в начале 60-х годов стал ее президентом, с 1945 по 1968 г. возглавлял одну из самых авторитетных кафедр социальной антропологии в ЛШЭПН, став преемником Малиновского на этом посту.

В целом исследовательский подход Малиновского, конечно же, был ближе Фёрсу, чем какой бы то ни было другой. Это отчетливо проявилось в сборнике статей 1957 г. «Человек и культура. Оценка деятельности Бронислава Малиновского»[1146], инициатором, редактором и автором ряда статей которого он был. В новых условиях внутридисциплинарного раскола эта теоретическая ориентация Фёрса выразилась в форме защиты принципов «тробрианского рапсода» от нападок доминирующих в науке сторонников структурализма. Правда, эта защита сочеталась с попытками усовершенствовать эти принципы и привести их в соответствие с требованиями эпохи. Речь идет о таких элементах подхода Малиновского, как признание существенной роли личности в социо культурном процессе, акцент на понимание смысла изучаемых явлений культуры с позиции «туземца» (эмпатия), особое внимание к эмпирической конкретике, признание ее самостоятельной важности по отношению к теоретическим схемам. Отстаивание этих установок стало причиной именования коллегами Фёрса «неофункционалистом», «малиновскианцем», хотя его позиция, конечно же, была более сложной, чем простое следование по пути, намеченному Малиновским.

Тем не менее в своей, весьма влиятельной среди антропологов в 50 – 70-х годах, книге «Элементы социальной организации»[1147] Фёрс недвусмысленно подчеркивал свою приверженность традиционным для кафедры в ЛШЭПН исследовательским установкам. В частности, он пишет о «вечных фундаментальных притязаниях и ограничениях человеческого “Я” и сложности контроля над ними даже при вмешательстве рассудка… Ценность биологических исследований социального поведения для изучения человека как общественного животного заключается прежде всего в том, что в них подчеркивается важность систематического наблюдения»[1148]. Что, если не следование эмпирическому холизму Малиновского («калейдоскоп племенной жизни»), содержится в утверждении Фёрса: «…сколь тесно связаны друг с другом – и институционально, и в личном поведении индивидов – разные аспекты социальной деятельности. Религиозная церемония содержит в себе экономические расчеты затрат времени и ресурсов; выполняя экономическую задачу, группа работников сплачивается воедино привязанностями социального и политического характера, выходящими за рамки экономической выгоды»[1149]. Фёрс признал познавательную эффективность метода функционального анализа Малиновского, фактически полностью воспроизведя в «Элементах социальной организации» категории («потребности», «хартия», «аппарат института» и др.) и процессуальные установки известной схемы института последнего[1150]. Вместе с тем, он отмечал, что «в какой-то момент анализа (функционального. – А. Н.)… становится трудно сделать что-то большее, нежели просто вывести человеческие потребности из изучаемого поведения… По этим и подобным им причинам многие современные социальные антропологи, по черпнув многое из Малиновского, все же сочли предпочтительным подходить к классификации типов социального действия путем изучения структурных аспектов поведения»[1151]. Констатируя этот отход к структурализму, Фёрс указывает на негативные, с его точки зрения, особенности этой методологической ориентации. Он обращает внимание на то, что сущность изучаемых явлений от структуралистских методов ускользает, оставляя исследователю либо слишком абстрактное их объяснение, либо узкоэмпирическую констатацию поведенческих актов. «Некоторые антропологи утверждали, – пишет он, – что социальная структура – это сеть всех отношений между парами лиц, существующих в обществе. Но такое определение слишком широкое. В нем не проводится никакого различия между мимолетными и более устойчивыми элементами социальной деятельности…». И далее – «На противоположном полюсе располагается представление о том, что социальная структура заключает в себе лишь связи между основными группами в обществе… Сюда входят такие группы, как кланы, которые сохраняются на протяжении поколений, но при этом исключаются такие группы, как простая семья, которая исчезает вместе со сменой одного поколения другим. Это определение слишком узкое»[1152]. В данном случае речь идет о двух линиях (или фазах) развития британского структурализма в контексте изучения традиционных обществ – о линии отождествления понятия «социальная структура» с сетью бинарных отношений в классификационном родстве (Рэдклифф-Браун) и линии, связывающей это понятие с системами линиджей (Эванс-Причард).

Фёрс критически относится к чрезмерному идеализму структуралистского подхода – «Нет ни малейшего сомнения, что для того, чтобы любое общество эффективно работало и обладало тем, что можно назвать связной структурой, его члены должны иметь некоторое представление о том, чего им следует ожидать. … Однако видеть социальную структуру лишь в наборах идеалов и ожиданий было бы слишком уж отвлеченно»[1153]. И, наконец, познавательная стратегия структурализма, по Фёрсу, не в состоянии отразить процесс социального изменения, так как априорно направлена на фиксацию синхронных процессов функционирования структурных форм (инвариантов), а любое изменение этих форм воспринимает в духе дюркгеймианской традиции как патологию или дисномию (Рэдклифф-Браун). В послевоенной Вели кобритании, потрясаемой бурными процессами социально-политических изменений, такая апология статичности выглядела как анахронизм.

Фёрс предпринял усилия для преодоления ставших для многих очевидными слабостей методологических программ своих учителей. В «Элементах социальной организации» поставлена важная для послевоенной британской антропологии проблема адекватной реакции на изменение в обществе. Традиционный объект изучения этой науки – «примитивные» народы колоний – на глазах теряли признаки «примитивности», и это не в последнюю очередь остро поставило вопрос, уже давно волновавший британских антропологов, о приемах изучения индустриальных обществ. Иными словами, ситуация была чревата потерей дисциплинарной специфики социальной антропологией. Фёрс стремился сделать все возможное, чтобы сохранить наработанный опыт исследований (дисциплинарную традицию), своеобразие своей науки и, соответственно, ее достойное место в академическом сообществе. Для этого он предлагает расширить традиционный объект изучения, но размежеваться при этом с социологией, «застолбив» для антропологии в любом и всяком обществе специфический предмет ее в виде малых групп и тех аспектов их бытия, которые стали для этой науки привычными при изучении первобытности – семья, родство, сфера непосредственного общения и т. п. «В задачи антропологии входит изучение текущей повседневной жизни людей, особенно в ее наиболее интимных аспектах, связанных с домом и общением»[1154]. И далее – «Прежде всего антрополог видит собственными глазами то, что действительно делают люди. Это сосредоточенное наблюдение поведения в малых группах, проводимое обычно с применением языка самой группы, я предлагаю назвать «микросоциологией»[1155]. Специфику антропологического подхода, выраженную, помимо «микроскопичности» видения общественной жизни, также в принципе холизма (целостного, системного восприятия повседневной жизни, что всеми антропологами считалось наиболее ценным в наследии Малиновского) и в сравнительном анализе, Фёрс предлагает усилить методологически. Для этого, по его мнению, надо усовершенствовать приемы наблюдения, выявления смысла наблюдаемого и передачи познанного в тексте[1156]. «Обычно говорят, – пишет он, – что социальная антропология изучает общество, сообщества, культуру. Но это не то, что они наблюдают. Материалом для их наблюдения является человеческая деятельность. …Антрополог как наблюдатель – это движущаяся точка в потоке деятельности»[1157]. Калейдоскоп наблюдаемых поступков – это косная материя фактов. Сами по себе они не выражают сущности общества и культуры. Встает проблема выявления этой сущности, и здесь антрополог «проблемы институционального понимания, эмпатии, экзистенционального мышления… оставляет в стороне»; основной прием выявления сущностного в наблюдаемой реальности, по Фёрсу, – это «контекстуализация», так как антрополог, «если адекватно уловит контекст, то ему удается постичь смысл (выделено мною. – А. Н.) поведения. Контекст сопутствующих обстоятельств позволяет ему увидеть цель деятельности и придаваемую ей ценность»[1158], т. е. понять ее.

Успех представления итогового результата исследования в тексте, по Фёрсу, напрямую связан со степенью адекватности теоретических понятий. В стремлении повысить эту степень он разрабатывает свою концептуальную схему, делая упор на основное понятие современной ему антропологии – «социальная структура». Это понятие он лишает статуса самодостаточной категории и вписывает его в контекст более широкого понятия – «социальная организация». «Под структурным аспектом социальных отношений мы имеем в виду принципы, на которых держится их форма, под функциональным – способ, посредством которого они служат данным целям, а под организационным – направляющую деятельность, которая поддерживает их форму и служит их целям»[1159]. В отличие от понятия «социальная структура», ориентированного на статичность, понятие «социальная организация» включает «признание временного фактора в упорядочении социальных отношений»[1160], т. е. логику изменения структурной формы, вызванного различными историческими обстоятельствами. Фёрс вслед за Эванс-Причардом (или независимо от него) признает необходимость включить в поле зрения антропологического исследования рассмотрение истории изучаемых явлений (общественных институтов, народов или регионов)[1161].

Надо сказать, что Фёрс в своей книге «Элементы социальной организации» поставил немало методологических проблем, которые позже вызвали особенно живой интерес в социальной антро пологии. Так, ряд его суждений о многоплановом символизме культурных явлений можно считать ранними формулировками исследовательских задач, разрабатываемых позже в «символической антропологии» В. Тэрнера или «интерпретативной антропологии» К. Гирца и др. При разработке категории «социальная организация» Фёрс вышел на понятие «социального поля» – «более эмпирическим понятием социальных агрегатов должны быть не четко разграниченные общества, а поля социальных отношений»[1162]. Это понятие и связанные с ним исследовательские процедуры получили особенно интенсивную разработку представителями Манчестерской школы М. Глакмена.

1.4. Манчестерская школа М. Глакмена

Ученым, ставшим крупным авторитетом не только в социальной антропологии, но и социологии, был Макс Глакмен (1911–1975). Он родился в г. Йоханнесбурге (ЮАР) в семье еврейских эмигрантов из России, получил первоначальное образование по социальной антропологии в Витватерсрандском университете, где этот предмет вела ученица Рэдклифф-Брауна Винифред Хёрнле. В 1934 г. Глакмен получил стипендию Родса для стажировки на кафедре социальной антропологии Оксфордского университета, где и защитил в 1936 г. диссертацию (Ph.D.), после чего проводил полевые исследования (1936–1938) среди зулусов. По материалам этих исследований он написал свои первые научные работы – статью «Королевство зулусов в Южной Африке»[1163], помещенную в коллективный труд «Африканские политические системы», и часть будущей своей монографии «Анализ социальной ситуации в современном Зулуленде»[1164].

Теоретическая позиция Глакмена в его первых работах полностью соответствует «парадигме линиджа» Эванс-Причарда и Фортеса, т. е. практически любое общественное явление интерпретируется им в контексте генеалогических связей и их локальных комплексов, определяющих основные группировки африканцев. Структуралистская доктрина Рэдклифф-Брауна и его коллег по оксфордской кафедре (Эванс-Причард, Фортес) определяет и его трактовку механизма поддержания равновесия социальной струк туры, стержнем этой трактовки выступает то, что в свое время было названо главой оксфордского центра «законом борьбы противоречий»[1165]. Глакмен писал по этому поводу, что общества «имеют внутренне присущую им тенденцию сегментироваться, а затем воссоединяться посредством взаимоперекрещивающихся союзов… конфликты в одном наборе отношений абсорбируются и преобразуются в уравновешенные отношения»[1166]. Ключевым фактором в процессе структурного равновесия, по Глакмену, является ритуал, который «не просто выражает сплоченность, утверждает ценность общества и предписывает социальные чувства людям, как это постулируется в теориях Дюркгейма и Рэдклифф-Брауна, но подчеркивает конфликтность социальных установлений и утверждает, что единство существует невзирая на конфликты»[1167].

Надо сказать, что сама идея ритуального преодоления конфликтов в социальных отношениях и, более того, созидательной роли самого конфликта в этих отношениях была сформулирована еще Эванс-Причардом в ряде публикаций о нилотских народах Африки. В частности, он утверждал во Фрэзеровской лекции 1948 г., что восстания против короля среди шиллуков ведут к «сохранению ценностей, воплощенных в самой идее королевской власти, ослабленных, как они полагают, человеком, занимающим королевское место. Они являются не революциями, но восстаниями против короля во имя королевской власти»[1168].

Позже Глакмен признал, что чрезмерно жестко следовал подобным установкам структурализма, которые буквально все в обществе, включая и разрушающие его структуру конфликты, предписывают рассматривать через призму функциональной необходимости[1169]. Стремление смягчить столь жесткий структурно-функциональный детерминизм в трактовке общественного устройства народов Африки и преодолеть характерное для многих британских антропологов восприятие этих обществ как самодостаточных изолированных сущностей стало в послевоенной ситуации насущным делом. Процессы социально-экономического развития британских колоний привели к повсеместному нарушению традиционных социокультурных систем, к широкому проникновению в них элементов европейской индустриальной цивилизации и их носителей – коммер сантов, учителей, промышленных предпринимателей, священнослужителей, администраторов и др. В этих условиях говорить о чисто африканских культурах и социальных структурах было уже невозможно, и поэтому понадобилось новое теоретико-методологическое основание для антропологических исследований.

В этом процессе теоретических поисков Глакмену довелось сыграть не последнюю роль. Еще до войны коллектив британских антропологов (М. Вильсон, О. Ричардс, М. Фортес, И. Шапера и др.) выступили против теории «трех культурных сущностей» Малиновского, которая ориентировала изучение культурных изменений в Африке на изолированное восприятие европейской и африканских культур. Антропологи в мягкой форме (все они были учениками Малиновского) противопоставили этой теории свои суждения о том, что современная Африка – это не конгломерат изолированных культур, а «интегрированное сообщество», в котором белые и черные связаны экономическими, политическими и культурными отношениями[1170]. Уже после войны (в 1949 г.) Глакмен подверг теорию Малиновского довольно жесткой критике, выдвинув свою концепцию «единого социального поля»[1171], которую развивал в последующих работах. По Глакмену, в Южной Африке «…копи Рэнда и африканское племя являются частями единого социального поля; администратор, который представляет лондонское правительство, управляющее поселенцами и африканцами, и вождь, правящий лишь своим племенем, члены которого находятся в постоянных отношениях с поселенцами и правительством, оба выступают частями единого политического целого»[1172]. Органической частью теории «единого социального поля» Глакмена были его воззрения на роль конфликта и ритуала в воспроизводстве социальной структуры. «Враждебность между группами, – пишет он о различного рода противоречиях в южноафриканском обществе, – являются формой социального балансирования»[1173]. Именно напряженность, прорывающаяся порой открытыми конфликтами, между новыми социальными группировками – предпринимателями и рабочими, белыми и черными, «черной интеллигенцией» и традиционными вождями, племенными старейшинами и молодежью, работающей на шахтах и заводах, – создает, по Глакмену, более широкую надплеменную общность, единое социальное поле Южной Африки. Все, втянутые в него, «объединены вместе в пределах тотальной социальной системы деньгами и культурными узами в такой же степени, как и пулеметами»[1174].

Даже в средоточии африканской традиции – в семье – «единое социальное поле» порождает новые конфликтные ситуации и новые способы их разрешения. Анализируя зулусскую семью, Глакмен обращает внимание на новое явление – обвинение молодежью своих отцов в колдовстве. Древний институт обвинения в колдовстве, о котором так много писали Эванс-Причард[1175] и другие антропологи его круга, в новых условиях отражает новые реалии – молодежь, оказавшаяся вовлеченной в новые социально-экономические отношения (отходничество на шахты и заводы), получает новые ценностные ориентиры, идущие вразрез с традицией, отстаивает свои права и выражает протест против доминирования старших при помощи традиционного способа. По Глакмену, это ведет к дезинтеграции традиционного института большой семьи и, тем самым, к новому виду социальной интеграции в рамках «единого социального поля», в котором африканцы все больше индивидуализируются, отрываясь от традиционных группировок. Традиционная «культура конфликта» плавно перетекает в новую социально-политическую систему. Британские власти, белые переселенцы, буры и пр. как бы «подстраиваются» к древней африканской традиции межплеменной вражды, но, по Глакмену, эту ситуацию нужно определять не столько старой максимой «разделяй и властвуй», сколько формулой «разделяй, чтобы объединять»[1176]. В этом положении отчетливо проступает конформизм Глакмена по отношению к колониальной политике Великобритании, виртуозное оправдание власти белых и утверждение о ее благотворной роли в Африке. Все то, за что он так жестко критиковал Малиновского.

Когда Глакмен в 1949 г. возглавил кафедру социальной антропологии Манчестерского университета, он пришел туда не с голыми руками. Помимо многообещающей теоретической концепции он принес с собой тесные связи с группой исследователей, которые работали с ним в Институте Родса-Ливингстона. В штат этого института Глакмен вошел в 1939 г., в 1941 г. он стал заместителем его директора Г. Вильсона, а с 1942 по 1947 г. возглавлял его. В этот период идеи Глакмена были восприняты молодыми сотрудниками, которые вели интенсивную полевую работу по заказу колониальных властей среди народов Центральной и Южной Африки и интерпретировали свой материал в духе концепции своего шефа. Перебравшись в Манчестер, Глакмен не порывал контак тов с этой группой ученых, некоторых из них он привлек к постоянной работе на своей кафедре, других время от времени приглашал читать лекции или вести исследования в возглавляемых им проектах. В итоге возник коллектив, который больше, чем какая бы то ни было другая группа в истории британской социальной антропологии (за исключением, пожалуй, семинара Малиновского в 20 – 30-х годах), может без всяких оговорок именоваться научной школой. Эта школа отличалась сплоченностью и единством научных убеждений. Почти все ее члены занимались изучением Центральной Африки, если же кто-нибудь из студентов Глакмена по той или иной причине брался за исследование других регионов (например, П. Уорсли, изучавший народы Австралии и Океании), то оказывался на периферии сплоченной корпорации «максистов», как в шутку они себя называли. Теоретическим основанием Манчестерской школы были концепции конфликта, ритуального процесса и единого социального поля Глакмена, методологическим приемом интерпретации фактов – так называемое «расширенное», эмпирически нагруженное описание конкретных случаев из жизни изучаемых народов (extended case study). Ядро школы составляли Э. Колсон, Дж. К. Митчелл, Дж. Барнес, А. Л. Ипстейн, Т. С. Ипстейн, Ф. Мейер, Л. Ганн, В. Тэрнер и др.

Члены Манчестерской школы развивали теоретические установки Глакмена в разных направлениях. Так, его концепция «единого социального поля» получила развитие на материале африканского города. Урбанистическая тематика стала наиболее активно разрабатываться Дж. К. Митчеллом и А. Л. Ипстейном. Клайд Митчелл в своей книге «Трайбализм и плюралистическое общество» подчеркивает значительную роль в современном африканском городе такой характерной для традиционной культуры континента фигуры, как колдун, который в совершенно новых условиях стал выполнять и новые функции социального контроля, сохранив не только внешние атрибуты традиции, но и многие ее существенные особенности[1177]. Для членов Манчестерской школы было вообще характерно стремление рассматривать категорию «единое социальное поле» в урбанистическом контексте как некий синтез африканской традиции и европейских институтов, причем традиция, по мнению многих из них, призвана играть роль некоего амортизатора при столкновении «африканцев из буша» с реалиями городской среды. Получается, что африканский город – это средоточие неотрадиционализма, системы, в которой африканцы не могут и не должны порывать с сельским прошлым, становясь лишь наполовину горожанами. Это отчасти необходимо и для того, чтобы традиционные механизмы ритуального процесса в конфликтных ситуациях «работали» и в городе, обеспечивая равновесие антагонистических групп[1178].

Сущность теории «единого социального поля» Е. А. Весёлкин определяет следующим образом: «Этой теоретической конструкцией обосновывается послевоенная неоколониалистская политика британского империализма, теория и практика “многорасового” общества», но в то же время он признает, что «Разработка теории “единого социального поля” и присущего ему конфликта стимулировала постановку многих проблем и проведение полевых исследований в Африке»[1179].

Признавая некоторые аналитические достоинства концепций Глакмена по сравнению со схемами ортодоксального структурализма, надо все же обратить внимание и на познавательные слабости этих концепций. В частности, на чрезмерно общий и операционально не проработанный характер центрального понятия «социальное поле», а также отсутствие в концепции эффективных аналитических средств изучения социального развития. В стремлении восполнить эти пробелы члены Манчестерской школы разработали несколько вариантов теории «социальной сети». Само это понятие в свое время изредка использовал Рэдклифф-Браун, но не в качестве аналитического инструмента, а как образное выражение, обозначающее разветвленность социальной структуры. Первой попыткой наделить понятие «социальной сети» инструментальным содержанием была работа Э. Ботта 1957 г. «Семья и социальная сеть»[1180], впоследствии это понятие стало объектом теоретико-методологических разработок и ориентирующим принципом в полевой работе практически всех членов Манчестерской школы и исследователей, тяготеющих к ней. Наиболее активными в этом направлении были Ф. Мейер, А. Мейер, Б. Поу, К. Кемпер, Дж. К. Митчелл, Дж. Барнес, М. Н. Шринивас, Б. Кепферер и др.[1181].

В одной из своих ранних работ о сетевом анализе Барнес так представил понятие «социальная сеть»: «… любой человек имеет определенный круг друзей, а эти друзья в свою очередь имеют собственных друзей. Некоторые из друзей одного человека знают друг друга, другие – нет. Мне представляется удобным говорить о подобных социальных полях как о сетях. В этом понятии мне видится система точек, которые в ряде случаев соединены между собой… линии, соединяющие эти точки, выражают взаимодействие людей между собой». Барнес подчеркивает, что его, как антрополога, интересуют не все персональные связи, а лишь те, которые не определяются внутренними взаимосвязями территориальных и промышленных институтов[1182]. Он выделил три типа социальных полей: 1) территориальные; 2) производственные и 3) узколичностные, не регламентированные нормами конкретных институтов. Понятие «социальная сеть» он относит к последнему типу, подчеркивая тем самым направленность сетевого анализа на выявление связей не внутри, а между социальными институтами. Этим, по его мнению, достигается преодоление чрезмерной дискретности классического структурного анализа, сконцентрированного преимущественно на внутриинституциональных связях[1183]. Разрабатывая детали своей аналитической модели социальной сети, Барнес конструирует такие ее элементы, как «звезда» (непосредственные контакты отдельного человека) и «зона» (отношения между всеми, кто взаимодействует с этим человеком), а также «личная сеть», «кластер», «порог плотности сетевых отношений» и пр.[1184].

К. Митчелл выстраивает подобную же модель, но с некоторыми отличиями, в частности, давая свою типологию социальных отношений, он выделяет четко очерченные социальные структуры (производственные организации, политические партии, семейно-родовые корпорации и т. п.), аморфные объединения с неопределенными границами (этнические общности, расы, общественные классы и т. п.) и собственно социальные сети – межличностные связи самого разного плана. При этом он подчеркивает, что понятие «социальная сеть» – не более чем аналитическое дополнение к изучению общей социальной структуры[1185].

Другие представители Манчестерской школы в целом разделяли положения Барнеса и Митчелла. Для всей школы было характерно отношение к концепции «социальной сети» как к набору аналитических инструментов, ориентирующих внимание исследователей на определенных аспектах социального процесса и не имеющих самостоятельной содержательной ценности. Это был формально-логический аппарат исследования, причем в контексте антропологической традиции с ее «культом поля» использовать этот аппарат можно было по-разному. Формализм концепции, призванный устранить расплывчатость понятия «социальное поле», все же оставлял зазор между опытом восприятия изучаемой реальности в поле (избыточность понимания) и теоретическим объяснением. Поэтому в социальной антропологии, уже почти полвека ориентированной на включенное наблюдение и личностное непосредственное понимание культуры, сетевой анализ не получил широкого распространения за пределами исследований представителей Манчестерской школы. Да и в этих пределах использование сетевого анализа было своеобразной модой, одной из последних попыток максимально приблизиться к позитивистскому идеалу познания («социальная физика»). В 70-х годах эта «мода» в антропологии пошла на спад. В гораздо большей степени концепции сетевого анализа были востребованы в британской социологии, особенно склонной (как и всякая социология того времени) к формальным методам. Здесь конструкции манчестерцев были высоко оценены – известный британский социолог Р. Франкенберг так отозвался о них: «… полезной аналогией, которая, по моему мнению, способствовала после понятия “роли” крупному прогрессу в языке социологии, является понятие “сеть”»[1186].

Исследователь рассматриваемого направления в британской социальной антропологии Е. А. Весёлкин обоснованно, на наш взгляд, утверждает, что концепция «социальной сети» «удобна для статистических выкладок, количественного выражения некоторых аспектов социальных отношений, позволяет применять математические, графические модели исследования. Вместе с тем, … наблюдается некоторая избыточность аналитических категорий, не четко различие между “звездами”, “зонами” и личной сетью. Не ясно, каково аналитическое значение понятий…»[1187].

Гл. 2. Эдвард Эванс-Причард и «феноменологический поворот» в британской социальной антропологии

Тенденции, именуемые порой «феноменологическим поворотом», затронувшие в 60-х годах и социальную антропологию, выражались в полном или почти полном отказе от позитивистских идеалов научности – от идеи закономерности социального процесса, от возможности его объективного отражения в научных трудах. В этой ситуации наследие Рэдклифф-Брауна и Малиновского стало подвергаться разрушительной критике, ибо мировоззрение обоих целиком основывалось на позитивистских принципах познания.

Парадоксальным образом ключевой фигурой новой критической волны стал первый и наиболее талантливый ученик Малиновского, а впоследствии соратник Рэдклифф-Брауна в деле утверждения доминирующей роли структурализма и наследник последнего на посту главы оксфордского департамента – Эдвард Эванс-Причард. Парадоксальным может показаться то, что человек, еще на рубеже 30 – 40-х годов утверждавший вслед за Рэдклифф-Брауном, что социальная антропология базируется на «методах индуктивной логики, которые необходимы для естественных наук», и отстаивавший применение сравнительного анализа «для открытия общих тенденций и взаимозависимостей в культуре, являющихся универсальными для человеческих обществ»[1188], в 1950 г. на мемориальной лекции Маррета заявил прямо противоположное: «…социальная антропология является разновидностью историографии и, в конечном счете, – философии и искусства… так как она изучает общества как моральные, а не естественные системы, она интересуется не столько процессом, сколько внешним видом, ее целью являются образцы, но не научные законы, она скорее интерпретирует, чем объясняет»[1189].

Эванс-Причард, как и всякий антрополог, в своей деятельности сталкивался с множеством противоречий: между теоретико-методологическими схемами и живой жизнью, наблюдаемой в поле; между смыслами собственной культуры и смыслами изучаемых народов; между сциентистскими установками своей науки и принципами феноменологизма и герменевтики, к которым его склонял многолетний опыт понимания «иных культур». Он не оставил, естественно, философски обоснованного их анализа, но такие качества, в высшей степени ему присущие, как интеллектуальная независимость и преданность этнографии, позволили ему применять те эпистемы, которые соответствовали конкретным исследовательским задачам, невзирая на господствовавшие в науке методологические установки и мнение академического сообщества. Его волевая натура как бы вобрала в себя противоречивые тенденции процесса познания, что привело к ярко выраженной парадоксальности его мышления, которая шокировала современников и удивляет исследователей его творчества.

Суждение Эванс-Причарда об Огюсте Конте как о «республиканском роялисте, аристократическом пролетарии, свободомыслящем католике и человеке могучих, бурных страстей» Эрнст Геллнер, лично знавший сэра Эдуарда, относит и к нему самому: «Его собственные глубокие парадоксы и могучие страсти, контрасты и контрапункты его жизни и пристрастий все еще ожидают и, конечно же, заслуживают внимания биографов»[1190].

Парадоксы мышления Эванс-Причарда поистине разительны. Воспитанный в духе позитивистских установок на познание как на процесс, ориентированный на естественно-научные идеалы индуктивизма, эмпиризма, поиска закономерностей, реализовавший эти установки в многочисленных трудах и даже ставший крупнейшим иерархом «ортодоксальной структурно-функциональной церкви», он в то же время известен и как «еретик», не раз заявлявший, что социальная антропология – это не естественная наука, изучающая общество, а гуманитарная дисциплина, ориентированная на понимание значений культур[1191].

Признавая великой заслугой функционализма разрыв с исторически ориентированной традицией эволюционизма и последовательно соблюдая принципы синхронного подхода в большинстве своих трудов, он в 50-х годах решительно выступил за синтез социальной антропологии и истории и создал прецедент этого синтеза в своем исследовании истории суфийского ордена в Киренаике[1192].

Как антрополог он прошел все фазы своего ремесла от длительного общения с африканцами, воссоздания в этнографических сочинениях образов этих людей в контексте их культур и до теоретических обобщений высокого уровня. В результате он оказался на линии столкновения двух очень разных реальностей – живой жизни африканцев и теоретических моделей своего цеха. Он сам стал третьей реальностью – личностью, которая впитала в себя смыслы культурного бытия азанде, нуэров, ануаков, арабов и смыслы научной деятельности европейской антропологии. Эта третья реальность, вне всякого сомнения, была целостностью, но целостностью, неизбежно внутренне противоречивой. Не будет большим преувеличением метафорически представить мыслительную деятельность Эванс-Причарда в виде внутреннего дискурса, участниками которого выступали азанде, нуэры, сам британский антрополог, Ш.-Л. Монтескье, О. Конт, Л. Леви-Брюль, Б. Малиновский и другие мыслители прошлого и современности.

При внимательном чтении трудов Эванс-Причарда нетрудно выявить основные темы этого дискурса, которые сродни вечным вопросам человечества. Едино ли человечество либо разделено на множество культурных несопоставимых общностей (проблема взаимопонимания европейцев и неевропейцев)? Если едино, то возможно ли познание инвариантов этого единства и, соответственно, – законов социального движения? Если социальный процесс единообразен и закономерен, то в какой плоскости это проявляется – в историческом развитии либо в функциональных взаимосвязях? Сравнимы ли различные культуры и сопоставимы ли культурные ценности? Если да, то как должна строиться процедура сравнительного анализа? Является ли неизбежностью отделение власти от народа? Если нет, то на каких принципах возможна «организованная анархия»? Что важнее в социальном познании – индивид или общество? Возможно ли познание одной из этих реальностей без ущерба для другой?

Разумеется, «разговор» на эти темы в трудах Эванс-Причарда «отрежиссирован» им самим, но это не означает, что прочие участники – простые марионетки в его руках. Эванс-Причард, как «мастер дискурса» (понятие-метафора М. Фуко), чаще всего в отмеченных антиномиях не делает жесткого и окончательного выбора, допуская известную правоту противоположных позиций. В этом особенность Эванс-Причарда-теоретика, довольно редкая в условиях неопозитивистского тоталитаризма структурно-функциональной британской антропологии 20 – 50-х годов. Многими современными антропологами эта черта воспринимается как особое достоинство, ибо соответствует все шире распространяющимся установкам на диалогическое познание, связанным с интеллектуальным движением постмодернизма. Она нередко дает основание для представителей различных (порой противоположных по направленности) научных направлений относить Эванс-Причарда к числу своих предтечь или даже основателей, чему они легко находят подтверждение в его «многоголосом» научном наследии[1193]. Мне представляется, что подобные попытки имеют смысл как один из способов самоосознания и самоутверждения современных научных школ, но к целостному пониманию феномена Эванс-Причарда они не имеют прямого отношения. Он в своей деятельности придавал мало значения партийной принадлежности, хотя в ситуациях, в которых нельзя было обойтись без однозначной идентификации с какой-либо научной группой, он смиренно причислял себя к традиции британского структурно-функционального подхода (Б. Малиновский и А. Р. Рэдклифф-Браун)[1194], нимало не смущаясь вопиющими противоречиями своих суждений с догматами последнего. Мне представляется, что основными стимулами познавательной деятельности Эванс-Причарда были не столько априорные установки научного цеха, сколько отмеченные выше вечные вопросы. В стремлении к их разрешению он гораздо больше внимания уделял мнениям азанде и нуэров, чем своих коллег. Об этом свидетельствует хотя бы то, что в своих этнографических трудах он почти не ссылается на теоретиков, в то же время педантично указывает всех, кто хоть как-то помог ему в поле, – миссионеров, администраторов, торговцев[1195]. Это вовсе не означает какого-то особого антитеоретизма, подобного тому, который был характерен для некоторых представителей боасовского направления в американской антропологии (А. Гольденвайзер, Р. Лоуи, П. Радин и др.)[1196]. Эванс-Причард отдавал должное и теоретическим обобщениям, и эмпирическим описаниям, но уже на раннем этапе своей деятельности осознал несовместимость жанров, принятых в науке для отражения этих типов исследований. Для него было в высшей степени характерным стремление разрешить драматическую напряженность между уникальностью наблюдаемой в поле жизни и ощущением присутствия всеобщей социальной логики в ней. Эти две установки так никогда и не нашли полного гармонического единства в каком-то конкретном тексте, но в движении к этому идеалу Эванс-Причард стремился вырабатывать, с одной стороны, разные подходы (включая стилистику и риторику) для решения разных задач, уходя таким образом от грубой эклектики и крайностей эмпиризма или насилия теоретических схем. С другой стороны, в разных его трудах можно увидеть стремление к органической гетероглоссии (понятие М. М. Бахтина) – в каждом из жанров, сложившихся в его творчестве, часто, хотя и неявно, присутствуют и не характерные для данного жанра «персонажи»: в теоретическом труде можно усмотреть ощутимое влияние «мыслителя-нуэра», в этнографическом описании нуэров – скрытый отголосок теоретической дискуссии академического сообщества.

Отмеченные парадоксы творчества Эванс-Причарда, представленные мною в общем предварительном плане, явились результатом осознания им важных проблем, поставленных самой практикой антропологического ремесла. Есть основания полагать, что в истории британской социальной антропологии Эванс-Причард занимает место достойного ученика и продолжателя дела своих учителей. Тем более что он стал «наследником» Рэдклифф-Брауна на посту заведующего кафедрой в Оксфорде в 1946 г., когда последний покинул его по возрасту. Действительно, он счастливо сочетал в своей деятельности наиболее сильные черты исследовательских программ своих учителей – любовь к «живой жизни» туземцев, сухо именуемую полевой методикой Малиновского, и кристальную ясность рационалистических построений Рэдклифф-Брауна. Но за этой благополучной картиной хватало внутренней напряженности, критики и даже сильных отрицательных эмоций по отношению к отцам-основателям.

Уже с конца 30-х годов в трудах Эванс-Причарда стали звучать критические ноты, свидетельствующие о начале глубокого сомнения в укоренившихся в британской антропологии мировоззренческих основаниях, определяемых натуралистическими идеалами позитивизма. Эта тенденция отчетливо проявилась позже – в 40 – 50-х годах, когда Эванс-Причард заявил, что «существует постулат функциональной антропологии, декларирующий, что социальные системы являются естественными системами, которые могут быть сведены к социологическим законам, с тем вытекающим из этого следствием, что история их не имеет научного значения. Я должен признать, что все это представляется мне худшим выражением доктринерского позитивизма»[1197].

Такая точка зрения фактически ставила крест на идее, являвшейся основой веры Малиновского и Рэдклифф-Брауна, веры, делавшей их харизматическими лидерами функционалистской антропологии. Многие молодые антропологи убедились, что их «вожди» указывали путь к недостижимым идеалам, что их теории сами по себе не объясняют конкретную социальную реальность, ибо «достоинства понятий этих теорий заключаются не в объяснительных, но в эвристических их возможностях»[1198]. Действительно, за время, прошедшее с 1922 г., никто из сторонников структурно-функционального подхода не сформулировал ни одного «естественного социального закона». Но этот подход, как это часто бывает и не только в науке, привел не к декларированному в нем идеалу, а к тому, что в его догматах и не значилось. Он привел европейцев-антропологов к человеческому контакту с людьми неевропейских культур. Сам характер этого контакта, определяемый функционалистской полевой методикой, был таков, что впервые вполне осознанно европейцы оказались на равных лицом к лицу с людьми разительно отличных от них культурных ценностей и на их территории.

Именно такая встреча в условиях многомесячной зависимости от окружающих его африканцев поставила перед Эванс-Причардом на первый план необходимость понимания значений их культуры. Он первым среди британских антропологов новой формации сформулировал эту задачу как первостепенную для антропологии и противопоставил ее изучению функциональной нагрузки социальных институтов. Было бы, однако, слишком большим упрощением представить эволюцию его воззрений как простую смену парадигм. На самом деле все происходило гораздо сложнее – Эванс-Причард никогда не отрекался от принципов структурно-функционального подхода и никогда не провозглашал альтернативных ему доктрин. Воспринятые в юности идеалы объективности, реализма, рациональности в изучении общества он почитал до конца жизни. Пожалуй, прав был Э. Геллнер, оспаривавший утверждение М. Дуглас о решительной переориентации Эванс-Причарда в феноменологическом направлении[1199]. Но очевидно, что в этнографической работе рамки социологического реализма стали для него чересчур узкими, ибо в поле он имел дело не только с институтами, социальными структурами, поддающимися объективной фиксации, но и с феноменом человека с его ценностными ориентациями, вкусами, эмоциями. Познание же человека невозможно без человеческого же его понимания. Здесь требовалась не методология естественно-научного типа, а нечто другое – особым образом настроенная личность этнографа. Сам же процесс понимания превращал познание из субъектно-объектного (субъект познания, ученый перед объектом – обществом) в субъектно-субъектное, когда встречаются в диалоге две смыслопорождающие и смыслопринимающие системы (личности), обменивающиеся «посланиями».

Процесс подобного диалога не может ограничиться только взаимопониманием, он неизбежно влечет за собой и взаимоизменение. Этнографическое поле меняло личность Эванс-Причарда. У нас нет достаточного материала для воссоздания эволюции личности британского этнографа в ходе его длительных полевых исследований (возможна ли вообще достаточность в этом?), но то, что известно, может сказать о многом. «Какарика», «Тедди» (прозвища, полученные от азанде и нуэров), месяцами одиноко бродящий в буше, привычно спасающийся от москитов при помощи навоза, намазанного на открытые части тела; предохраняющий себя от «злых чар» заклинаниями, рекомендованными колдунами; готовый часами вести с туземцами разговоры о вещах настолько самоочевидных для них, что нередко его вежливо выпроваживали вон, и, напротив, испытывая потребность в кратковременном уединении (хотя бы для естественных отправлений), он чаще всего был лишен его в открытой саванне и в обществе, где всё всегда у всех на виду; стремясь всеми средствами завоевать уважение туземцев, он бывал вынужден заводить для этого ненужных ему коров (человек без скота у нуэров – не человек). Что это? – Игра, необходимая для успешного сбора объективной информации? – Очень возможно. Но только ли это? Очевидно, не только. Эванс-Причард в ходе своих научных занятий не просто стал своим в саваннах и пустынях Судана. Саванны и пустыни стали для него своими, и это уже была не только наука. Люди, знавшие его в университетах Англии, утверждают, что сэр Эдуард тосковал без африканского буша, без общения с кочевниками. Культура мусульманского Востока с течением времени стала одним из источников его духовного бытия, он любил персидскую поэзию и очень много стихов знал наизусть, сам переводил арабские гимны и элегии на английский язык и, как некоторые уверяют, одно время был готов принять ислам[1200].

Все сказанное вовсе не означает, что личность Эванс-Причарда «растворилась» в экзотической культуре. Он отнюдь не перестал быть британцем, что демонстрирует его поведение в годы войны, когда он, не пригодный по здоровью к военной службе, стремился добровольцем попасть в действующую армию. Его британский дух сквозит даже в стиле статей о боевых действиях на су дано-эфиопской границе, помещенных в «Армейском ежеквартальнике»[1201].

Отмеченный парадокс личности Эванс-Причарда не единственный. Его духовная и интеллектуальная эволюция, начавшаяся с принятого у многих ученых Викторианской Англии религиозного агностицизма или даже атеизма (яркий пример – Дж. Фрэзер), со временем привела к отходу от формальной принадлежности к протестантской церкви к католицизму, который он принял в 1944 г. Этот факт может показаться нашему читателю малозначащим, но для духовной атмосферы Великобритании того времени он весьма примечателен. До конца причин этого обращения, очевидно, никто никогда не узнает, но я рискну предположить, что оно не было случайным, если учесть постепенную мировоззренческую эволюцию Эванс-Причарда от абсолютизации рационализма (всякая конфессия протестантского толка отличается особым рационалистическим пафосом по сравнению со «старыми» христианскими конфессиями – католицизмом, православием и пр.)[1202] ко все большему вниманию к проблеме понимания и целостному (мысль, вера, воля, чувство) человекознанию. Кстати, в 40 – 50-х годах ХХ в. обращение в католичество было заметным явлением в среде научной интеллигенции Великобритании, что нередко связывают, наряду с прочими причинами, и с кризисом европейского рационализма[1203].

Итак, личность Эванс-Причарда, если суммировать отдельные ее проявления, предстает в виде весьма контрастных качеств: британский джентльмен по гражданской позиции и манере поведения – человек из африканского буша; позитивист по интеллектуальному воспитанию – феноменолог и герменевтик в ряде своих сочинений; функционалист по профессиональной подготовке – историк-гуманитарий по склонностям; протестант по семейной традиции – обращенный католик с мусульманскими пристрастиями. Противоречивость подобного рода – не такое уж редкое явление среди антропологов. Либо само ремесло придает их личности некоторую пограничность (маргинальность) культурных ориентаций, либо маргинальность происхождения или социального положения делает некоторых из них особенно предрасположенными к межкультурному диалогу[1204].

Я полагаю, отмеченные полярности сыграли существенную роль в научном творчестве Эванс-Причарда. Именно они придали особый колорит его интерпретации старой проблемы «первобытного мышления». Эта классическая проблема всегда была одной из центральных в европейской этнологии. Особенно активно и плодотворно она разрабатывалась в трудах представителей французской школы Э. Дюркгейма (М. Мосс, С. Бугле, М. Хальбвакс, А. Юбер и др.), но и в британской традиции ей уделялось значительное внимание. В частности, первая британская этнографическая экспедиция в Торресов пролив 1898–1899 гг., в которой приняли участие инициаторы нового экспериментального направления, во многом породившего функционализм, А. Хэддон, У. Мак-Дугалл, Ч. Селигмен, У. Риверс, была посвящена проблеме психологического механизма восприятия у «дикарей». Антропологическое образование Эванс-Причарда во многом строилось на изучении этой проблемы – в его студенческие годы ей был посвящен лекционный курс Р. Маррета и специальный семинар Малиновского. В это время узкорационалистическая трактовка первобытного мышления, характерная для классиков эволюционизма (Э. Тайлор, Дж. Фрэзер и др.), была отвергнута новым поколением исследователей. Этнографы-полевики убедились в безжизненности фигуры «дикаря-философа», порожденной кабинетной фантазией Э. Тайлора. В этом вопросе надолго установилось господство другой крайности – пансоциологического подхода к феномену мышления, определяемого концепцией «коллективных представлений» Э. Дюркгейма.

С этих позиций субъект мышления – индивид – трактовался как аналог культурно запрограммированного робота, покорно выполняющего императивы племенного обычая. Пресловутые категории «хартия института» Малиновского и «структурная форма» Рэдклифф-Брауна устраняли процесс мышления как такового из сферы внимания антропологов, полностью замыкая его на анализе лишь нормативного аспекта духовной культуры[1205]. При изучении религии, магии и мифологии лидеры функционализма от решения гносеологических вопросов (каким образом формировались те или иные представления о мироздании) вообще отказывались[1206].

В каком-то смысле отмеченное отношение к проблеме означало незыблемость барьера между европейским и «примитивным» сознанием. Усилия ученых Викторианской эпохи снять эту проблему при помощи благородной декларации умственного и пси хического единства рода человеческого оставались красивыми фразами, ибо в конкретных исследованиях «дикари» всегда отделялись от европейцев огромным эволюционным расстоянием и выступали аналогом детей. Отношение «взрослые – дети» было заменено Л. Леви-Брюлем откровенным противопоставлением систем мышления рационально-логического (европейского) и иррационально-пралогического (первобытного)[1207].

Для Эванс-Причарда рассматриваемая проблема в какой-то степени выступала не только как отвлеченно научная, но и как проблема анализа своего личного жизненного опыта. В своих работах он противопоставил господствовавшим в науке европоцентристским трактовкам вопроса свое понимание, демонстрирующее азанде, нуэров, ануаков как людей, наделенных не меньшими способностями к рациональному осмыслению окружающего, чем европейцы и отнюдь не лишенных свободы выбора в условиях действия мифологических установок и норм обычая. Такое отношение к «примитивному» сознанию складывалось не без труда, по мере вытеснения академических стереотипов знанием, полученным при общении с африканцами. «В своем движении от изучения азанде к изучению нуэров, – отмечает М. Дуглас, – он был вынужден пересмотреть свое отношение к проводимой им резкой грани между мистическим и научным мышлением. Обнаженные и простые, нуэры открыли ему гораздо более богатые, благородные и убедительные перспективы иных миров, чем любой из европейских романтических образов дикарей»[1208].

Личное знание нового типа о конкретных «примитивных» культурах привело Эванс-Причарда и к новым принципам его сравнения и интерпретации. Что касается сравнения «примитивных» культур с европейской (это сравнение неустранимо в любом варианте проводимого европейцем исследования), то здесь он считал совершенно необходимым соблюдение принципа адекватности сопоставляемых явлений. В своем критическом разборе известной концепции Л. Леви-Брюля он обратил внимание, что последний сравнивал мыслительный процесс профессора логики Сорбонны с известными ему из вторых рук суждениями «дикарей». При этом он отметил, что французскому ученому не мешало бы отдавать себе отчет в том, что научное мышление – это очень специфический вид деятельности, имеющий место только в очень специфических условиях. Те, кто причастен к этому виду деятельности, занимаются им не все время, и когда они мыслят и реагируют на окружающее не в академической ситуации, они нередко поступают вопреки законам профессорской логики. Контраст между «дикарями» и нами значительно преувеличен претензией на то, что мы мыслим по законам формальной логики все время[1209]. «Леви-Брюль в действительности сравнивал не то, как думают дикари, с тем, как думают европейцы, но систематизированную идеологию культуры дикарей с содержанием индивидуального мышления в Европе»[1210].

В созданной Эванс-Причардом знаменитой трилогии о нуэрах[1211] он, наряду с прочими, ставит две основные «темы» межкультурного дискурса. Первая из них основана на неявном сопоставлении систем хозяйственной деятельности, общественных и семейных институтов. Здесь разница между ментальностью нуэров и европейцев выглядит довольно условной и объясняется научно-социологически разностью экологических, технологических и социальных факторов. Нуэры в своих повседневных делах, в представлении Эванс-Причарда, выглядят не меньшими прагматиками и рационалистами, чем европейцы, просто их рациональность проявляется в другой системе исторически сложившихся значений.

Вторая «тема» – отношение человека к священным истинам или к Богу – заставила Эванс-Причарда существенно изменить привычный для антропологии его времени стиль «разговора». Отказавшись от плоского социологического рационализма и полагая, что теология может быть сопоставима только с теологией, он в монографии «Религия нуэров» занял подчеркнуто герменевтическую позицию толкования священных понятий нуэров и перевода их на язык европейской (христианской) теологии[1212]. В ходе работы над этой книгой он проработал немало богословских трудов, но в качестве основной эвристической модели взял концепцию теолога А. Нигрена об эволюции категории «Божественная любовь» в христианстве. В ходе этой эволюции, по Нигрену, отношение, обозначаемое древнегреческим термином «agape» (самоотверженная, бескорыстная любовь, которой Бог наделяет свои создания), постепенно вытесняет «eros» (платоновская идея мотивированной любви, доминировавшая в эпоху эллинизма)[1213]. Эванс-Причард в понятии языка нуэров «nhok» склонен усматривать и значение, близкое к «agape», а религию этого народа трактовать как теоцентрическую, основанную на идее всемогущего, всеведущего и всеблагого Бога, близкую к религии иудеев Ветхого Завета[1214].

Подобная общая квалификация сознания нуэров может вызвать сомнения и предположения о том, что возникла она в результате наложения на факты из сферы духовной жизни нуэров собственного конфессионального или даже теологического мировоззрения Эванс-Причарда. Мне даже кажется, что сам автор «Религии нуэров» вряд ли стал бы отвергать эти предположения. По этому поводу сам он писал: «Могут сказать, что в описании и интерпретации примитивной религии нет никакой разницы, является ли исследователь агностиком или христианином, иудеем, мусульманином, индуистом или кем-либо еще, но фактически это составляет очень существенную разницу, так как даже в описательном исследовании личная позиция никоим образом не может быть устранена»[1215]. Иными словами, элемент субъективизма сознательно введен в трактовку проблемы. Означает ли этот элемент слабость методологии Эванс-Причарда? Я так не думаю. Скорее – это свидетельство его исследовательской честности и отказа от уже изрядно обветшавшей позитивистской научной мифологемы «объективности», образованной в результате бессознательного превращения идеала объективности в атрибут академической деятельности, ритуально закрепленный в риторике и стилистике научных сочинений.

Для Эванс-Причарда избранная им позиция означала возможность повышения уровня объективности (адекватности, аутентичности) перевода смыслов духовного мира нуэров на язык изоморфной ему европейской духовности. При этом поиск библейских аналогий представлялся ему гораздо более адекватным приемом, чем волевое прикрепление к религиозным явлениям искусственных понятий, рационалистически выработанных в пределах замкнутого академического цеха. Мера объективности подобного перевода – это еще и мера осознания пределов его возможностей. Эванс-Причард свои суждения о религии нуэров не склонен считать исчерпывающим отражением этого явления. Тем самым он как бы приглашал агностика, иудаиста, индуиста и мусульманина присоединиться к дискурсу и внести свой вклад в более полное понимание культуры нуэров, открыв в нем новые грани со своей «субъективной» точки зрения.

Среди приемов изучения Эванс-Причардом «примитивного» сознания и религии особое место занимает установка на «просле живание ответственности» (tracing of accountability) в общественной жизни. Установка, которую М. Дуглас не без оснований назвала основным методом Эванс-Причарда[1216], ориентирована не столько на описание и анализ, сколько на понимание и поэтому имеет дело с категориями сознания и речи африканцев, именуемыми британским антропологом «идиомами». Такими идиомами выступают базовые для сознания нуэров понятия «клан», «линидж», «племя», «община», их подразделения. Идиоматический их характер – в том, что они представляют собой некие идеальные модели отношений между людьми. В этой сфере Эванс-Причард выделил несколько принципов осмысления нуэрами своей жизнедеятельности. Одним из них была генеалогия, служившая средством осознания нуэром своего отношения практически к любому человеку его общества через «структурное расстояние» между ними. Другим принципом было осмысление отношений между людьми через отношения даче-получения скота, которые пронизывали все сферы жизни, идет ли речь о семейно-брачных союзах (выплата за невесту), межобщинных связях (вира за обиду или убийство) или религиозный культ (жертвоприношение скотом). И, наконец, третий принцип – вражда (feud), в значениях допустимости которой осмысливаются отношения между людьми в широком диапазоне – от узаконенных регулярных военных действий по отношению к динка до полного запрета вооруженной агрессии в пределах определенной степени генеалогической близости.

Все отмеченные идиомы, или, выражаясь на современном антропологическом жаргоне, – ментальные структуры, для Эванс-Причарда раскрывают свой смысл в качестве способов установления и поддержания отношений ответственности людей друг перед другом и перед обществом. У каждого народа свой способ поддержания отношений ответственности. У азанде он построен на ритуализации подозрительности и недоверия, вызванных взаимным и всеобщим страхом перед колдовством. Институт прорицателей и магов обеспечивает взаимную ответственность и посредством нее – общественный консенсус[1217]. У нуэров, напротив – каждый, ожидая исполнения общего кодекса норм ответственности, доверяет каждому, а в случае нарушения своих прав разрешает проблему немедленной дуэлью, вид которой зависит от «структурного расстояния» между соперниками (от кулачного боя до смертельного поединка с применением боевого копья), либо получает компенсацию скотом[1218].

Эвристическая установка Эванс-Причарда на «прослеживание ответственности» отражает его довольно сложную теоретическую позицию в вопросе соотношения личности и общества. С одной стороны, он мыслит вполне в русле дюркгеймианской парадигмы, которая благодаря Рэдклифф-Брауну стала влиятельной в британской социальной антропологии. Согласно ей, он ориентирован на поиск механизма социальной интеграции, и даже конфликт (февд у нуэров, магический террор у азанде) рассматривает как средство поддержания взаимной ответственности и сохранения социальной структуры. С этой точки зрения общество как бы автоматически саморегулируется (Эванс-Причард называл это «организованной анархией»), выступая как пресловутая реальность sui generis Э. Дюркгейма, аналог саморегулирующейся системы с отрицательной обратной связью.

С другой стороны, в трудах Эванс-Причарда индивид ведет себя не менее активно, чем социальная система, и вовсе не как социальный атом «Естественной науки об обществе» Рэдклифф-Брауна[1219], но как личность, наделенная свободой воли и выбора в пределах норм обычая, а иногда и вопреки им. Сочетать две противоположные точки зрения британскому ученому удается отнюдь не в плане умозрительного теоретического решения проблемы, а чисто феноменологически в ходе специфического описания конкретной культуры. Причем в разных трудах обе части рассматриваемой антиномии выражены с разной степенью интенсивности – если в «Нуэрах» он явный акцент делает на социальные институты, то в «Религии нуэров» в центре внимания оказывается индивид.

Стратегия «прослеживания ответственности» в исследовании религии нуэров реализуется в процессе выявления значений основополагающих категорий духовной жизни – «божественная любовь», «грех», «жертвоприношение» и др. В частности, в его трактовке категория «грех» предстает как глубоко индивидуальный феномен, который, конечно же, имеет социальную нормативную функцию, но не сводится только к ней. К примеру, обычаи, регулирующие брачные и половые отношения у нуэров, как и у всех народов, разделяют лиц противоположного пола на тех, с кем такие отношения допускаются, и тех, с кем они запрещены под страхом смерти. Обширная этнографическая литература представляет эту систему предписаний как автоматически действующий механизм, поддерживаемый безотчетным страхом неумолимого наказания за нарушение. Эванс-Причард же дает гораздо более сложную картину сексуальной жизни, в которой нет отчетливой грани между дозволенным и запретным. Смертным грехом считается лишь половой контакт с узким кругом родственников по крови, все прочие, не допускаемые обычаем контакты, трактуются нуэрами в терминах dwir (вина) и gwac (ошибка), выражающих разные степени греховности[1220]. В случае, если не были явно задеты интересы другого, индивид чаще всего сам определяет меру своей греховности, отдаваясь на суд Божий в полной уверенности, что его не обманешь. Сам же человек определяет себе и покаяние в виде жертвоприношения. Если же в дальнейшем с ним случится какая-либо неприятность (болезнь, падеж скота или просто плохое настроение), этот человек может связать ее со своим проступком (кара Господня) и пересмотреть меру греховности и, соответственно, жертвенное искупление в сторону повышения. Все это имеет индивидуальный характер и не контролируется жестко со стороны общества.

Изучение этнографических трудов Эванс-Причарда позволяет выявить в его авторской позиции две концептуально почти никак не связанные тенденции. Одна из них, что называется, лежит на поверхности – установка на выявление объективной логики социальных процессов, подчеркнутый реализм и документальность стиля изложения. Не случайно Дж. Ван Маанен, исследовавший развитие авторских приемов (стиль, риторика, техника построения сюжета) в истории западной антропологии, рассматривал этнографию Эванс-Причарда как один из эталонов так называемых «реалистических описаний», основанных на принципах «экспериментальной авторитетности», «типологичности», «документальности» и «интерпретационного всемогущества»[1221].

Другая тенденция – его личное человеческое отношение к проблемам антропологического познания – проявлялась в скрытой форме, она как бы стихийно вторгалась в холодный рационализм логических обобщений. Проявлялась она в стремлении реабилитировать африканскую личность в глазах европейцев, и, более того, его «переводы» значений и ценностей африканских культур на «язык» категорий европейской цивилизации можно рассматривать как «послания» соотечественникам, имеющие цель не столько улучшить их понимание зависимых от них народов, сколько дать им возможность хоть немного лучше понять самих себя, как лучше понял себя в африканском буше сам Эванс-Причард.

Сочетание двух отмеченных тенденций порой действовало на коллег обескураживающе, но наиболее тонкие из них понимали значение самого стремления к подобному сочетанию. К. Гирц, не без иронии относящийся к несколько высокомерной манере Эванс-Причарда высказывать утверждения, не терпящие сомнений («of course style» – стиль, определяемый словосочетанием «конечно же»)[1222], а также к имперским его настроениям, отметил, все же, что его «мир африканцев, понятый в глубоко английских терминах, и при подчеркнутом доминировании этих терминов, не должен вводить в заблуждение. Это – ни в коем случае не этноцентризм… Эванс-Причард не превращал “своих” ануаков, нуэров и др. в черных англичан»[1223].

То, что в творчестве Эванс-Причарда приобретало характер драматического столкновения «научных предписаний» и личного опыта, в современной антропологии стало привычным предметом внутридисциплинарной рефлексии.

Гл. 3. Теоретические поиски послевоенного поколения британских социальных антропологов

3.1. Структурализм Э. Лича

Совершенно особое место в славной когорте британских антропологов послевоенного времени занимает Эдмунд Рональд Лич (1910–1989). Он родился в семье с давними академическими традициями, один из его предков – Г. Хоуорт – был знаменитым историком, президентом Королевского археологического института. Образование Лич получил в Кембриджском университете, окончив в 1932 г. Клэр-колледж по инженерной специальности, а в социальную антропологию пришел спустя несколько лет, проведенных в Китае. Интерес же к антропологии у него пробудился еще в студенческие годы благодаря, как он сам вспоминал, публикациям В. Калвертона и С. Шмальгаузена[1224], в одной из которых была помещена работа Малиновского «Институт родителей – основа социальной структуры»[1225]. К нему-то в аспирантуру ЛШЭПН Лич и пришел в 1937 г. Свое первое полевое исследование он провел в 1938 г. среди курдов Малой Азии, по материалам которого он в 1940 г. опубликовал первый крупный научный труд «Социальная и экономическая организация курдов Ровандуза»[1226]. Вторая мировая война застала Лича в Бирме, где он проводил полевые исследования среди народов качин и шан. Он был призван в армию и служил (1939–1946) в специальных частях, связанных с мобилизацией местного населения на противостояние японским оккупантам. После демобилизации Лич стал преподавателем на кафедре Р. Фёрса в ЛШЭПН, а в 1953 г. перешел на кафедру М. Фортеса Кембриджского университета, где и проработал до конца жизни. Академическую карьеру Лича нельзя назвать неудачной – он был избран ректором Кингс-колледжа Кембриджа (1966–1979), дважды вице-президентом (1949–1966 и 1968–1970) и президентом (1971–1975) Королевского антропологического института, но среди кембриджских антропологов его жизнь протекала не гладко. Его независимый, ироничный до эпатажности характер доставил ему немало проблем. Чего стоит, например, такой факт – было время, когда Лич, будучи ректором одного из колледжей Кембриджа, президентом Королевского антропологического института и автором большого количества широко признанных научных трудов, не был избран профессором, он им стал только в 1972 г. Кстати, он был единственным мужчиной, учеником классиков функционализма, который никогда не возглавлял кафедры социальной антропологии. Это можно объяснить довольно просто – он с самого начала занял резко критическую позицию по отношению к доминирующей в британской социальной антропологии структуралистской парадигме, восходящей к Рэдклифф-Брауну и разделяемой Фортесом, Глакменом и их учениками. Хотя научная деятельность Лича с самого начала вызывала уважение и интерес со стороны большинства антропологов послевоенного поколения, «старая гвардия» относилась к нему, мягко говоря, прохладно. А в научном плане Лич сделал очень много – провел длительное, по всем правилам британской традиции, полевое исследование на о. Цейлон (Шри Ланка), опубликовал в 1954 г. монографию о качин Бирмы, сразу сделавшую его широко известным среди антропологов мира, выпустил серию книг, которые оказали существенное влияние на теоретическое развитие британской антропологии, среди которых были «Пул Элия: цейлонская деревня», «Переосмысливая антропологию», «Леви-Строс», «Культура и коммуникация», «Социальная антропология»[1227] и большое количество статей по животрепещущим теоретическим проблемам.

Теоретическая база научной деятельности Лича менялась в течение его жизни и всегда отличалась противоречивостью, но некие исходные ее принципы сформировались под прямым влиянием Малиновского, о чем он сам не раз заявлял[1228]. Главное, чем он, да и вся мировая антропология, обязаны Малиновскому, по его мнению, – это стиль полевой работы, уважение к живому факту во всей его эмпирической полноте и установка на восприятие культуры как целостности, «тонко сбалансированного механизма»[1229]. Вместе с тем, Лич довольно рано отверг некоторые теоретические установки Малиновского, правда, это относится к общим положениям, разделяемым подавляющим большинством британских антропологов межвоенного периода. Речь идет о позитивистских убеждениях основоположников структурно-функционального подхода в существовании общественных законов, подобных естественным, и в необходимости и возможности их выявления в наблюдаемой социальной реальности. «Антропологи, – пишет он, – которые воображают, что посредством разума они могут свести наблюдения этнографов к номотетической естественной науке, попусту теряют время». Социальная антропология, по его мнению, – это не наука, «если она чем-либо является, то это вид искусства», и далее: «В течение ста лет своего существования академические антропологи не открыли ни одной обоснованной универсальной истины, идет ли речь о человеческой культуре или человеческом обществе, если не считать тривиальных аксиом, к примеру – все люди обладают языком»[1230]. В этой позиции отражены новые веяния в социальной антропологии, инициированные еще в конце 40-х годов Эванс-Причардом, а у Лича получившие более радикальное выражение.

Целью своей дисциплины Лич считал не открытие законов – «социальный антрополог в поле сосредоточивает свои усилия на том, чтобы постараться понять (выделено мной. – А. Н.) не просто разговорный язык народа, с которым он имеет дело, но весь образ его жизни… Проникнув, как он полагает, в сущность наблюдаемого, он в дальнейшем должен перевести все это на язык, который его читатели, не располагающие его личным опытом, могли бы понять»[1231]. Надо отметить, что эта установка также уже была озвучена Эванс-Причардом.

Резкое и порой грубое по форме неприятие Личем того, что он называл «оксфордским структурализмом» (подход Рэдклифф-Брауна, Фортеса, Глакмена и их сторонников), очевидно, имеет какие-то личные мотивы, но оно связано и с содержательной стороной его научного мировоззрения. Особенно отчетливо это его отношение было выражено в лекции памяти Малиновского в ЛШЭПН «Переосмысливая антропологию», прочитанной 3 декабря 1959 г. и позже опубликованной в сборнике его статей под этим же названием. В этой лекции он назвал Рэдклифф-Брауна «коллекционером бабочек» на том основании, что, претендуя на социальные обобщения высшего уровня, тот фактически расчленяет произвольно взятые общества и вырванные из них, опять таки произвольно, фрагменты сравнивает по формальным призна кам[1232]. Вообще-то, Лич с самого начала оказался аутсайдером в антропологическом цехе. Вот как он об этом вспоминает в конце своей жизни: ученики и последователи Рэдклифф-Брауна «Фортес и Глакмен были очень близкими друзьями многие годы. Глакмен и я впервые очень бегло познакомились на семинаре Рэдклифф-Брауна в Оксфорде зимой 1938/39 г. Я почувствовал стойкую и неизменную неприязнь ко всему тому, что с ними было связано, а к Глакмену в особенности»[1233]. Лич не принимал жесткого детерминизма интерпретаций «оксфордского структурализма», которые сводили культуру и поведение человека к простым реализациям абстрактных принципов.

Лич особенно решительно дистанцировался от этой традиции в своей монографии «Пул Элия». В ней он предложил свою версию филиации идей, лежащих в основании современной ему британской социальной антропологии и восходящих к Э. Дюркгейму. К первой линии преемственности он отнес подход представителей оксфордской кафедры, воспринявших дюркгеймианскую модель общества в виде совокупности ролей, определяемых моральными и юридическими императивами, исходящими от общества как реальности sui generis. Вторая линия преемственности, характерная для Малиновского, – это восприятие идей Дюркгейма, изложенных в его книге «Самоубийство» и трактующих социальный процесс как воплощение статистических норм, как то, что свойственно поведению «нормального, среднего человека»[1234]. Оба этих подхода Лич считает ограниченными, так как первый игнорирует роль личности в культуре, а второй – процесс превращения индивидуальных форм поведения в статистически фиксируемые нормы и наоборот. Сам он отдает предпочтение третьему варианту прочтения наследия Дюркгейма – его дихотомическому противопоставлению «сакрального» и «профанного», в котором первая категория выступает идеальной моделью для второй. «Ритуал рассматривается, – пишет он о сфере сакрального, – как ориентирующий “набросок”, в терминах которого индивиды организуют свое повседневное поведение. Расхождение индивидуального поведения и стандартных норм не является, таким образом, результатом моральной ошибки или эгоистического невежества, но возникает попросту из-за того, что разные индивиды, на вполне законных основаниях, относятся к деталям идеальной схемы по-разному»[1235].

При внимательном чтении работ Лича и Глакмена нетрудно убедиться в том, что в них немало общего – оба особое внимание уделяли конфликту норм в культуре, а также явлениям сознательного изменения правил обычая; оба стремились учитывать исторические предпосылки изучаемых процессов и использовали одни и те же исследовательские приемы, получившие собирательное название «метода расширенного представления конкретного случая» (extended-case method). Что же касается их учеников, то в их деятельности, по утверждению А. Купера, хорошо знавшего их всех, сходство в тематике и подходах порой было поразительным – многие из них воспринимали идеи старших коллег без оглядки на корпоративные барьеры и личные взаимоотношения[1236]. Так, ученик Глакмена В. Тэрнер в 60-х годах откровенно шел по стопам Лича в изучении африканского ритуала с позиций символической логики, лингвистики и семиотики. Ученица Эванс-Причарда М. Дуглас активно использовала идеи Леви-Строса в своих исследованиях процессов мышления и восприятия в традиционных обществах (когнитивная антропология) и в этих исследованиях нередко смыкалась с позицией Лича, так же, впрочем, как и он с ее позицией.

Особую проблему для историка британской социальной антропологии представляет вопрос о влиянии идей Леви-Строса на эту научную дисциплину. Давно бытует представление, что Лич был, пожалуй, единственным представителем этой корпорации, который откровенно принял сторону французского ученого. Это представление, однако, чрезмерно упрощает ситуацию. Лич никогда не был апологетом французского структурализма, невзирая на его неоднократные заявления о симпатиях к последнему. Отношение Лича к идеям Леви-Строса имело сложную природу. Определенную роль здесь сыграло и то обстоятельство, что Лич у себя на родине занял «диссидентскую» позицию и в полемике с коллегами избрал Леви-Строса из «тактических» соображений своим союзником. Это проявилось в его эпатажном докладе 1959 г., в котором он позволил себе грубые выпады против сослуживцев по кафедре в Кембридже – Фортеса, Дж. Гуди, О. Ричардс, обвинив их при этом в «обывательской ограниченности» и в неспособности оценить достижения французской антропологии. Существенно, на наш взгляд, и то, что Леви-Строс сделал первым шаг навстречу Личу, высоко оценив и использовав его материал по изучению качинов Бирмы, вызвав, таким образом, ответную, хоть и полемическую, но благожелательную реакцию. В более прочный «союз» оба ученых вступили в 1965 г., когда Леви-Строс приехал в Лондон для чтения лекций памяти Хаксли. Одним из инициаторов и организаторов этого приезда был Лич, который произнес приветственную речь в адрес гостя, а позже написал лестное введение к публикации его доклада. Доклад, посвященный проблемам изучения систем родства (одна из главных тем британской антропологии того времени), был основан на некоторых положениях диссертации Леви-Строса 1949 г. «Элементарные структуры родства» и большинством британских ученых попросту был не понят, так как почти никто из них не был знаком с первоисточником – английский перевод диссертации был опубликован только в 1969 г. В этой ситуации Лич выступил как толкователь и защитник идей Леви-Строса, причем не преминул упрекнуть своих соотечественников в том, что их критическое отношение к докладу основано на «английском высокомерии и откровенном непонимании»[1237].

Все это – внешняя сторона вопроса. Что же касается содержания интереса Лича к концепции Леви-Строса, то он был вызван стремлением преодолеть с ее помощью методологические слабости существующих в британской антропологии подходов. Во-первых, Личу, имеющему основательное математическое образование, импонировали попытки Леви-Строса применить методы математической статистики и кибернетики в изучении общества и культуры. Он, еще до основательного знакомства с работами французского антрополога, писал: «Как может современный социальный антрополог, имея под рукой работы Малиновского, Рэдклифф-Брауна и их последователей, выйти на обобщения хоть с какой-то надеждой достижения удовлетворительных результатов? – Только осмысливая организационные идеи, присутствующие в любом обществе, в качестве неких математических моделей»[1238]. Во-вторых, Лич (а к 60-м годам не он один) негативно относился к сложившемуся в британской антропологии предубеждению против изучения содержательной стороны первобытных верований и ритуалов. Этот аспект ушел в тень структурно-функциональной трактовки этих явлений, которая сводилась чаще всего к ответу на вопрос – какую роль то или иное верование или обряд играет в сохранении социальной структуры. Леви-Строс, не без оснований полагал Лич, вернул в 60-е годы проблематику, с которой эта наука началась в трудах своих основоположников – Э. Тайлора, Дж. Фрэзера, Э. Дюркгейма.

В ряде своих работ Лич подверг анализу сложившуюся в антропологии ситуацию и, сопоставляя подходы самых влиятель ных теоретиков этой науки, часто демонстрировал свою солидарность с Леви-Стросом. Так, в книге «Культура и коммуникация» он дал такую типологию методологических подходов: 1) подходы, ориентированные на изучение причинно-следственных связей – различные варианты эволюционизма и историзма; 2) подходы, направленные на изучение взаимозависимости различных частей социальной системы – структурно-функциональные и 3) подход, целью сторонников которого является демонстрация того, «что тот или иной отдельно взятый культурный институт, наблюдаемый в реальности, – это одна “перспектива” из целого ряда возможных “перспектив” и комбинаций, часть которых можно непосредственно наблюдать в других культурных комплексах. Эти ученые предлагают структуралистское объяснение (если использовать термин “структуралистский” в том смысле, в каком его понимал Леви-Строс)»[1239]. Все отмеченные подходы, по Личу, разделяются на две позиции: 1) эмпирическую и 2) рационалистическую. Первая представлена Малиновским, Рэдклифф-Брауном, Фёрсом, Фортесом, Глакменом и их последователями, которые «полагают, что основная задача антрополога-полевика – фиксировать непосредственно наблюдаемое межличностное поведение членов локального сообщества, взаимодействующих друг с другом в своей повседневной жизни»[1240]. Вторая позиция, восходящая к Дж. Вико и представленная в современной антропологии Леви-Стросом, Эванс-Причардом (в работах 50 – 70-х годов) и некоторыми их последователями, к числу которых он относит и себя, отмечена интересом к «представлениям (как противоположности объективных фактов), их больше занимает то, что говорится, нежели то, что делается. В полевых исследованиях они придают особое значение мифологии и утверждениям информаторов о том, как должно быть… рационалисты склонны утверждать, что социальная реальность “существует” в словесных заявлениях, а не в том, что происходит в действительности»[1241].

Определяя свое отношение к отмеченным подходам, Лич утверждает: «Указанные два подхода – эмпирический (функциональный) и рационалистический (структурный) – являются взаимодополняющими, а не противоречащими друг другу: один представляет собой трансформацию другого»[1242].

Идеи Леви-Строса, в переработанном Личем виде, послужили катализатором и средством реабилитации классических проблем изучения первобытных классификаций и первобытного мышления в целом, а также мифа и символической логики ритуального процесса. С 60-х годов при кафедрах социальной антропологии университетов Великобритании, не без влияния Лича и не без неприязненного отношения со стороны старшего поколения антропологов, стали периодически устраиваться семинары, посвященные обсуждению перечисленных проблем с участием лингвистов, семиотиков, философов и др. Из антропологов первого послевоенного поколения в этом течении лидировали М. Дуглас и Р. Нидем.

Если абстрагироваться от многочисленных декларативных заявлений Лича о солидарности с методологией Леви-Строса, то нетрудно обнаружить множество серьезных противоречий в их подходах. Лич сам сформулировал некоторые из них в своей книге о Леви-Стросе. Существенное отличие в их позициях заключается в том, что Лич решительно не принимал тот уровень абстракции, на котором базировались выводы французского структуралиста (это можно отнести и к «оксфордским структуралистам»). Если для Леви-Строса интерес представляли Человек и Общество как таковые, то Лич был склонен к изучению конкретных живых людей в конкретных сообществах. При всем уважении к Леви-Стросу и ироничном отношении к своим коллегам в Великобритании Лич всегда ощущал свое интеллектуальное родство с британской традицией. «Я был учеником Малиновского, – пишет он, – и я в душе остаюсь “функционалистом”, даже осознавая ограниченность теории Малиновского. Хотя я от случая к случаю использую структурный метод Леви-Строса для освещения отдельных особенностей отдельных культурных систем, разрыв между моей позицией и позицией Леви-Строса весьма широк»[1243]. Одним из главных пунктов, по которым британские антропологи, включая и Лича, негативно и даже пренебрежительно относились к деятельности Леви-Строса, был стиль его полевой работы и отношение к фактическому материалу. Французский антрополог никогда не проводил длительного включенного наблюдения, ограничиваясь беглым опросом, и позволял себе делать универсальные обобщения на базе «вторичных рационализаций туземцев», хотя, как пишет Лич, для настоящего полевика «совершенно очевидно, что такая изначальная модель восприятия – не более чем амальгама предвзятого предположения самого наблюдателя. В этой связи многие могут утверждать, что Леви-Строс, подобно Фрэзеру, недостаточно кри тичен по отношению к своим источникам. Он всегда, как представляется, готов увидеть то, что ищет»[1244].

Стремясь к синтезу всего, что казалось ему наиболее методологически эффективным и адекватным изучаемой реальности и в британской, и во французской антропологических традициях, Лич выработал свою оригинальную теоретико-методологическую позицию, которую можно, с неизбежными упрощениями, представить следующим образом. Полевая работа должна строиться на принципах, разработанных Малиновским, но с усовершенствованиями, внесенными последующими поколениями ученых, в особенности представителями Манчестерской школы, уделявшей этому аспекту очень большое внимание, в частности, формализованным процедурам наблюдения, опроса и фиксации фактов, что позволяет использовать математические модели. Сам Лич именно так и проводил свои полевые исследования в Бирме и на Цейлоне, где он, помимо включенного наблюдения и опроса, работал с архивными документами, что дало ему возможность сформулировать исторические предпосылки многих наблюдаемых им обычаев, в частности, в сфере родства, поземельных и межкастовых отношений в сингальской деревне[1245]. Наблюдение и опрос в поле, так же как и интерпретация полученного материала, не должны подчиняться диктату априорных теоретических схем, связанных с понятиями «структура» и «функция», Лич полагает, что для ориентации исследования больше подходит менее формализованная аналитическая модель, стоящая за понятием «социальная организация», в свое время предложенным У. Риверсом и обоснованным в 1949 г. Р. Фёрсом[1246].

Предмет социальной антропологии, по Личу, и здесь он следует Фёрсу, – «пространство некоторого малого сообщества людей, которые живут вместе в условиях, когда большая часть их повседневного общения связана с непосредственным взаимодействием»[1247]. Неоправданной он считал сложившуюся в британской антропологии тенденцию восприятия предмета, «как если бы человеческие культуры и/или человеческие общества могли различаться подобно ботаническим видам. Это заблуждение. Различия человеческого вида подобны цветам радуги… когда вы смотрите на спектр более пристально, дискретность исчезает»[1248], одно общество или институт культуры плавно перетекает в другой, и это существенно для адекватного отражения изучаемой реальности.

Сущность общества, по Личу, заключается «скорее в альтернативных системах морального порядка, чем в специализированных процессах приспособления к различным экономическим условиям»[1249], и поэтому более эффективными методами для его изучения могут служить приемы выявления «бессознательной грамматики социального поведения, мышления и речевой практики», вытекающие из работ о символах Ф. де Соссюра, Р. Якобсона, Р. Барта, К. Леви-Строса, Р. Фёрса и др.[1250]. Сам он этой проблематике посвятил специальный труд «Культура и коммуникация», в котором разработал изощренную концептуальную сетку, предназначенную для построения семиотических моделей культурных явлений. В этом контексте сущность человека, по Личу, не может сводиться ни к мыслительной деятельности (как считали философы эпохи Просвещения и позитивисты XIX в. и отчасти Леви-Строс), ни к экономической деятельности (он полагает, что на этом основан марксизм)[1251]. «Я утверждаю, – пишет он, – что люди являются людьми, а не чем-то еще, потому что они обладают художественным воображением, которое связано с использованием языка и других форм образных и условных систем выражения, например, танца и музыки… Мы являемся человеческими существами не потому, что у нас есть душа, но потому, что в состоянии предположить возможность обладания душой… признание различия Естественное / Сверхъестественное (Действительное / Воображаемое) является основным признаком человека»[1252].

Общетеоретические воззрения Лича на природу общества, культуры и человека определенным образом сказались на его исследованиях конкретных обществ, но взаимосвязь этих уровней познания никогда не была однозначной. Лич – полевик и эмпирик сплошь и рядом противоречил Личу-теоретику, и нередко создается впечатление, что эти две ипостаси существуют раздельно. В своих конкретных исследованиях Лич проделал определенную эволюцию. Во-первых, на разных этапах жизни его интересовали разные аспекты культуры, а, во-вторых, на характер его исследований влияла та или иная полемическая ситуация в научном сообществе, а также теоретические его увлечения, которые нередко менялись.

Основные сферы конкретных исследований традиционных обществ (он полагал, что социальный антрополог занимается изучением только такого типа обществ, а индустриальные – это не его дело) Лича, по его собственному признанию, составляли отношения родства, экономика и космологические представления (мифы)[1253]. Наиболее полное отражение эти сферы получили в трех его главных этнографических монографиях. В «Социальной и экономической организации курдов Ровандуза» он рассматривает родоплеменную структуру курдов в процессе кардинальных изменений, происходящих под воздействием вторжения в их общество институтов и ценностей индустриального общества. Эта небольшая по объему книга, очевидно, из-за начавшейся войны, прошла почти незамеченной в сообществе антропологов, хотя в ней содержится ряд положений, свидетельствующих об оригинальном исследовательском подходе автора и получивших развитие в его последующих работах. Наряду со стандартными для структурно-функциональной ориентации выводами о механизмах сохранения институционального равновесия в условиях, подрывающих это равновесие, Лич сформулировал ряд общих положений, идущих вразрез с теориями Малиновского и Рэдклифф-Брауна. В частности, он фиксирует в Курдистане действие «непреодолимых сил, направленных не столько на модификацию, сколько на полное разрушение и дезинтеграцию существующих форм племенной организации». В отличие от своих коллег, он не только не считает это катастрофой или временным нарушением «функциональной целостности культуры», но видит в этом естественный и неизбежный процесс, так как все общества всегда находятся в состоянии изменения, а нормы, якобы обеспечивающие неизменность этой самой «функциональной целостности», по его убеждению, всегда «существуют только как выражение противоборствующих интересов и разнонаправленных установок». Нестандартным было и объяснение механизма культурного изменения в условиях столкновения цивилизаций – в отличие от Малиновского, который этот процесс трактовал как действие безличных «культурных сущностей», Лич утверждает, что основание его «нужно искать в реакции индивидов на их различные экономические и политические интересы»[1254]. Он признает оправданность равновесной модели культуры лишь в качестве идеального образа, полезного в равной степени и для представителей изучаемого общества, и для изучающих его антропологов – для первых она служит идеологическим ориентиром, а для вторых эвристиче ским и аналитическим средством познания. В этом положении содержится предвосхищение учения Леви-Строса об изоморфизме ментальных структур, сформулированного много позже, что лишний раз позволяет сказать о несостоятельности суждений о зависимости теоретических воззрений Лича от теории французского ученого.

В монографии «Политические системы горной Бирмы» Лич анализирует системы родства и брака народов качин и шан в контексте их политических отношений, идеологических (ритуально-мифологических) воззрений и хозяйственной деятельности. В этом труде он подтверждает и развивает положения работы о курдах. В частности, ее основным постулатом является все тот же (антифункционалистский по существу) тезис о принципиальной невозможности сколько-нибудь длительного стабильного равновесия. В нестабильности горных общностей он видит сущность их социального бытия, их неустранимый динамизм. Лич в этом регионе фиксирует наличие трех типов социальных единиц: 1) гумлао – общности без выраженной властной иерархии, основанные на том, что Эванс-Причард в свое время назвал «организованной анархией»; 2) гумса – общности с выраженным институтом власти вождей и аристократии и 3) раннее государство Шан, обладающее властными структурами, основанными на династическом принципе и противостоящими народным массам. В каждом из этих трех типов существует дифференциация людей в двух плоскостях – по родству в системе линиджей и по социальным рангам. Оба вида дифференциации сочетаются в брачных обычаях – никто не может взять жену из того же линиджа, в который отдает своих девушек, в существующих «брачных союзах» линидж, который отдает свою девушку в жены, считается выше по социальному рангу того линиджа, который ее получает, последний считается «вассалом» первого. В сообществах гумлао социальное регулирование базируется в основном на принципах родства, а ранги проявляются преимущественно в ритуальной сфере, в группах гумса ранги играют более значительную роль в политических отношениях, а у шан они доминируют в политической системе государства. Лич подчеркивает, что представленная структура – это серия идеальных типов, содержащих идиомы, образующие «словарь и грамматику» осмысления, обсуждения, ритуального поведения и политического действия, т. е. набор моделей реализации тех или иных амбиций конкретных лиц в конкретных ситуациях. Так, например, в контексте системы гумлао человек, стремящийся к власти, может при благоприятных экономических и политических обстоятельствах сделать ставку на свой высокий социальный ранг и отодвинуть в сторону родственные обязательства. Если это удастся, это будет «антиэгалитарным переворотом», сменой существующего порядка, но в идеологическом и ритуальном смыслах этот человек имеет право на подобное действие в глазах общества. Возможна и прямо противоположная ситуация, когда в сообществе гумса амбициозный человек при поддержке сторонников может сделать ставку на свое высокое положение в системе родственных отношений (линиджей) и совершить «бунт» против вождя и всей иерархии социально-политических рангов. Оба описанных процесса обусловливаются не автоматическим действием соответствующих структур, а волей индивидов, а также экономической и политической конъюнктурой. Каждый из существующих типов общины может переходить в другой – гумлао в гумса – и наоборот[1255]. Такая интерпретация института родства, «священной коровы» британской социальной антропологии, была весьма необычной. В этой дисциплине уже третье поколение исследователей трактовало этот феномен как выражение социальной структуры традиционных обществ, некую реальность в себе, обладающую собственной логикой движения и собственным детерминизмом.

В монографии «Пул Элия» Лич рассматривает системы родства и брака, кастовый строй и ритуально-мифологический комплекс ланкийских крестьян как выражение их экономических отношений. Здесь представлена все та же неортодоксальная версия интерпретации родства, причем выраженная в теоретическом плане более радикально, недаром в среде антропологов ее назвали «агрессивно революционной»[1256]. В этой книге он трактует отношения родства как символическую систему, жестко детерминированную экономическими поземельными отношениями. Система полей в сингальской общине, по Личу, – это та объективная реальность, которая, в конечном счете, определяет поведение крестьян во всех сферах их жизни, в особенности их родственные и брачные отношения. Родство в этом контексте вообще не имеет самостоятельного значения – это не более чем символическое средство аранжировки людей в отношениях по поводу собственности на земельные участки. Говоря об эндогамной ячейке сингальского общества, называемой варига, он утверждает: «Продажа и дарение земли должны происходить только между членами одной и той же вариги. Если этого правила всегда придерживались, то наследство вариги с необходимостью оставалось в ее пределах… процессы суда вариги всегда проходили таким образом, чтобы утверждать все признанные браки членов вариги как браки между членами вариги, каково бы ни было их действительное происхождение. Таким образом, посредством правовой фикции правило эндогамии вариги сохранялось и наследуемая земля с необходимостью оставалась в пределах вариги»[1257].

Парадоксальность мышления Лича в книге о сингальских крестьянах проявилось в очередной раз – в ней он прямо противоречит своим неоднократным высказываниям против марксистского подхода, с одной стороны, и суждениям в пользу идеалистичекого подхода Леви-Строса – с другой. В другой своей работе он со свойственной ему категоричностью утверждает, что «любой структурный анализ систем родства по необходимости является рассмотрением идеального поведения», а правила аранжировки терминов родства «образуют идеальную модель общества… по отношению к которой действительное общество сейчас, а возможно, так было всегда, является некоей копией»[1258]. Впрочем, неожиданный «материализм» Лича в случае с интерпретацией сингальского родства можно объяснить его полемикой с «оксфордскими идеалистами», гипертрофировавшими правовую, нормативную сторону родства, а «идеализм» в других случаях – стремлением противопоставить им же символическую, так сказать, «служебную» функцию этого явления.

3.2. Символическая антропология В. Тэрнера

Виктор Тэрнер (1920–1983) родился в Глазго (Шотландия). Его мать была актрисой, и значительную часть детства он провел, что называется, за кулисами провинциальных театров, что проливает свет на некоторые особенности его научного творчества, в частности, на склонность рассматривать социальный процесс в виде драмы – понятие «социальная драма» стало одним из наиболее употребимых терминов его работ. Образование Тэрнер получил, первоначально изучая средневековую историю Исландии в Лондонском университетском колледже, а затем, после демобилизации из действующей армии (он был участником Второй мировой войны), в Манчестерском университете у Глакмена. Благодаря Глакмену Тэрнер получил возможность провести интенсивное полевое исследование в 1950–1954 гг. в Африке среди народности ндембу на территории современной Замбии. На основе полученного полевого материала он написал и защитил в 1955 г. диссертацию. Эта диссертация позже вышла в свет в виде монографии «Раскол и преемственность в африканском обществе: исследова ние деревенской жизни ндембу»[1259], которая сразу принесла ему широкую известность среди антропологов. В течение девяти лет (с 1955 по 1963 г.) Тэрнер преподавал на кафедре социальной антропологии Глакмена в Манчестерском университете, а в 1963 г. был приглашен на должность профессора Корнелльского университета (США), где работал до 1968 г., после чего перешел на кафедру антропологии и социальной мысли Чикагского университета, а с 1977 г. и до конца жизни преподавал на кафедре антропологии и религии Виргинского университета.

Научное мировоззрение Тэрнера первоначально формировалось под прямым воздействием той версии структурализма, которая доминировала на кафедре в Манчестере. Это влияние отчетливо сказывается в его научных трудах, и не случайно первую его крупную научную работу активно поддержал Глакмен и написал к ней весьма лестное предисловие[1260]. В одной из своих первых публикаций – рецензии 1957 г. на книгу В. Элвина «Религия индийского племени» – Тэрнер сформулировал свое теоретическое кредо, которое отражало позицию Манчестерской школы в области изучения ритуала – ритуал получает смысл в контексте социального бытия, он отражает социальную структуру общества и способствует ее сохранению. «Шаман, – пишет он о колдуне племени саора штата Орисса, – используя идиому мистического бедствия, фактически заполняет разрыв в нормах обычая, регулирующих поведение в отношениях между сводными братьями. В то же время ритуал, проводимый им, кажется, имеет следствием подтверждение и оживление ценностей, на которых базируется патрилинейность»[1261]. В этой же работе он демонстрирует приверженность структуралистской доктрине, интерпретируя обычай сорората этого племени, воспроизведя известное объяснение Рэдклифф-Брауна[1262]. Вполне соответствует традициям британского антропологического структурализма и трактовка Тэрнером во многих его работах основной категории этого направления – «социальная структура» – как «определенной системы специализированных взаимозависимых институтов и институциональной организации положений и (или) действующих лиц, связанных с этими институтами»[1263]. Воспринял Тэрнер и ис следовательские подходы, связанные с концепцией «социального поля». По крайней мере, само это понятие часто используется в его работах, в частности, в его статье 1968 г. «Муканда, обрезание мальчиков: Политика неполитического ритуала», где это понятие трактуется следующим образом: «Основным инструментом для анализа групповой жизни является представление группы и ее оснований в виде социального поля. Любое событие или происшествие в этом поле рассматривается как следствие или результат тотальности сосуществующих социальных единиц, таких как группы, подгруппы, их члены, границы между группами, каналы коммуникаций между ними и т. д.»[1264].

Арсенал аналитических приемов и объяснительных моделей структуралистской антропологии стал навсегда основой исследовательского подхода Тэрнера, но довольно рано он предпринял попытки выйти за эти рамки, привлекая идеи самых разных ученых, а порой высказывая суждения о познавательной ограниченности и классических структуралистских схем, и методов своих коллег по манчестерской кафедре. Как вспоминает его жена Эдит (они вместе вели полевые исследования в Африке и вообще очень тесно сотрудничали в исследовательской деятельности), на втором году полевой работы, когда они вплотную подошли к изучению ритуальной практики ндембу, для них стало ясно, что «теория функционализма, которая эту практику представляет в качестве некоего универсального социального клея и выражения структурных моделей, выглядит неадекватной… а теория Рэдклифф-Брауна – недостаточной. Он видит культуру как простое производное социальной структуры»[1265].

Можно сказать, что художественная натура Тэрнера сделала его «белой вороной» на кафедре в Манчестере – он, наряду с У. Ипстейном, не принимал до конца чрезмерного формализма ее методов и доминирующих в ней установок на математику как на идеал научности[1266]. Возможно, это обстоятельство стало одной из причин, по которым он в 1963 г. оставил Великобританию. В поисках аналитических средств, восполняющих ограниченность британского структурализма, Тэрнер обращался к трудам представителей самых разных сфер социального познания. Еще в студенчестве он увлекся марксизмом. Это было неудивительно, так как манчестерская кафедра изначально отличалась определенной склонностью к традициям социалистической мысли – ее глава Глакмен изучал теоретическое наследие К. Маркса и использовал его идеи, в частности, в работе «Экономика центральных равнинных баротсе»[1267]. В марксизме Тэрнера привлекал, прежде всего, диалектический метод, которому он сохранил верность на всю жизнь, хотя, впрочем, никогда не причислял себя к марксистам. В начале своей самостоятельной научной деятельности Тэрнер пребывал под сильным влиянием фрейдизма, что видно по его первым работам, но впоследствии он освободился от этого влияния, признав в книге «Откровение и прорицание в ритуале ндембу», что фрейдовский психоанализ «не в состоянии верно отразить драматургическую и исполнительскую стороны ни самих ритуалов, ни социальных и культурных процессов, в которых они берут свое начало»[1268].

Творчество Тэрнера, что было не совсем обычно для британских антропологов его поколения, было открыто для влияний философской мысли. Он увлекался «философией жизни», в особенности трудами В. Дильтея, основой мировоззрения которого он считал категорию «опыт» – «атом… процесса человеческой деятельности. Из опыта возникают ценность и смысл»[1269]. Эта категория имела для Тэрнера особый смысл. Она давала возможность, во-первых, освободить человека из пут структуралистских императивов, его любимое изречение из «Иерусалима» У. Блейка – «Общие формы получают жизнь в Частностях, а каждая Частность – это Человек»[1270]. А во-вторых, выйти за пределы свойственного структурализму консерватизма и представить общество как процесс диалектического развития, так как «человек, – по его убеждению, – существо и структурное и антиструктурное, развивающееся в антиструктурах и сохраняющееся в структурах»[1271].

Тэрнер активно воспринимал идеи из американской и французской антропологии. Книгу М. Мид «Взросление на Самоа» он читал еще в армии, и, как уверяет его жена, она не в последнюю очередь способствовала избранию им профессии антрополога[1272]. Впоследствии Тэрнер не раз обращался к концепциям Р. Линтона, К. Гирца, М. Оплера. Категория последнего – «тема» – стала рабочим инструментом в разработке теории символа Тэрнера[1273].

Вне контекста явного или неявного диалога с французскими этнологами Э. Дюркгеймом, А. Ван Геннепом, М. Гриолем и особенно К. Леви-Стросом труды Тэрнера вообще теряют смысл. Если идеи Дюркгейма для британской антропологии стали благодаря Рэдклифф-Брауну давно уже своими, то обращение к трудам Марселя Гриоля о символике африканских культур было для этой науки необычным. Гриоль британскими антропологами третировался как «плохой полевик» и фантазер, чьим выводам нельзя доверять[1274]. Что же касается Ван Геннепа, то его типология обрядов стала для Тэрнера отправной точкой всей его теории ритуала, в особенности ритуала перехода. Трехфазная схема ритуалов перехода Ван Геннепа – «разделение – грань – восстановление» – легла в основу не только трактовки британским антропологом собственно обрядов, но стала ключевым моментом его методологии изучения социальных процессов вообще. Правда, рискну высказать мнение: от Ван Геннепа в этой методологии осталась лишь формальная схема, и вообще, если бы не Тэрнер, о франко-бельгийском этнологе сейчас мало кто вспоминал бы.

Особое место в творчестве Тэрнера занимает учение К. Леви-Строса о структуре. Отдельные положения этого учения британский антрополог использовал в своих работах. В частности, ему импонировало стремление французского структуралиста к выявлению всеобщей логики в мыслительной деятельности всех без исключения народов, включая и первобытные[1275]. Он усматривал определенную аналитическую эффективность в построении Леви-Стросом бинарных оппозиций, и сам прибегал к подобным процедурам при изучении символов африканских культур[1276], но при этом отмечал их незавершенность и предложил основным элементом анализа считать символические триады, позволяющие более адекватно отражать динамику культурного (ритуального) процесса[1277]. Вместе с тем, Тэрнер не мог принять чрезмерного рационализма французского антрополога. «У Леви-Строса, – пишет он, – чувства и желания вытесняются логикой познания», в то время как по его полевым материалам символы ритуала – «не только ряд познавательных классификаций для упорядочения вселенной ндембу… а ряд запоминающих механизмов для пробуждения, направления и обуздания могучих эмоций, таких как ненависть, страх, любовь и горе», в которые «личность вовлечена целиком»[1278]. Здесь явно чувствуется влияние воззрений В. Дильтея на человека как на существо «воляще-чувствующе-представляющее»[1279].

Необходимо отметить живой интерес Тэрнера к современным ему лингвистическим теориям, о чем он сам писал: «… мои теория и методология изучения ритуала и других культурных символов претерпели определенные изменения под влиянием определенной лингвистической теории (в особенности неососсюрианства в лице Ролана Барта) и философии языка (посредством знакомства с работами Макса Блэка)»[1280].

Что касается внутридисциплинарных влияний на мировоззрение Тэрнера, то, помимо классического структурализма и его манчестерской версии, надо отметить его особое отношение к «еретическим» декларациям Эванс-Причарда и Лича. Сенсационное заявление Эванс-Причарда 1950 г. на лекции памяти Р. Маррета о том, что социальная антропология является вовсе не аналогом естественных наук, а «разновидностью историографии и, в конечном счете, – философии и истории»[1281], вызвавшее бурю протеста со стороны маститых представителей дисциплины, Тэрнер счел благотворным и для антропологии, и для истории. Самого Эванс-Причарда он считал «величайшим из живущих британских антропологов»[1282] и под его влиянием вернулся в 1971 г. к юношескому увлечению историей средневековой Исландии, написав статью «Антропологический подход к исландской саге» с посвящением Эванс-Причарду[1283]. В этой работе он сделал попытку реализовать установку последнего на взаимовыгодное сотрудничество историков и антропологов[1284], в частности, использовал свой опыт изучения африканцев для прояснения роли исландских саг в функционировании и развитии островного общества. При этом он активно использовал понятийный аппарат Манчестерской школы – «социальное поле», «конфликт родственно-корпоративных групп», «восстановительная функция ритуала» и т. п., а также разработан ные им самим подходы, связанные с категориями «социальная драма», «арена», «ритуал перехода» и пр.[1285].

Эдмунд Лич – «ритуальный враг» Глакмена и исследовательского подхода его школы, о чем сам не раз открыто заявлял[1286], «диссидент-одиночка» в британском антропологическом сообществе был, пожалуй, никем здесь так не понят, как учеником и последователем Глакмена Тэрнером. В трудах последнего немало отсылок к идеям Лича о символизме культурных явлений, о роли личности в социальном процессе. Не случайно только эти два британских антрополога благожелательно восприняли новаторскую концепцию К. Леви-Строса и творчески использовали ее положения в своих исследованиях. Все это – на фоне неприятия идей французского антрополога в Великобритании.

Теоретические основания научной деятельности Тэрнера, как видим, отличались значительной пестротой, которая может показаться эклектикой. Тем не менее индивидуальные особенности этого исследователя (здесь, наверное, уместно употребление термина «харизма») обеспечили целостность его мировоззрения, в котором чужие идеи превращались в свои, выстраиваясь в систему подходов, органично сочетающих традиционные структуралистские установки и герменевтические приемы интерпретации смыслов культуры. Причем, все это реализовывалось на основе «святая святых» британской антропологии – интенсивной полевой работы с ее стратегией вживания в изучаемую среду. Индивидуальная парадигма Тэрнера получила реализацию в конкретных исследованиях, итогом которых стало впечатляющее количество книг и статей, образующих в своей совокупности особую теорию, трактующую ритуальную практику в контексте социокультурного процесса.

Ритуал стал центральным пунктом исследовательских интересов Тэрнера не сразу. Первоначально он воспринимал этот феномен в духе традиций Манчестерской школы – как один из механизмов структурной интеграции общества. Его первая книга «Раскол и преемственность…» в основном посвящена социальной структуре ндембу. Но именно в конце полевого исследования, на материалах которого была написана эта книга, в сознании Тэрнера произошел перелом в понимании ритуала. Когда весь материал для диссертации был собран и вчерне был готов ее текст, а сам он готовился покинуть Африку, неожиданно пришла телеграмма от Глакмена с предложением остаться в поле еще на несколько месяцев (появились дополнительные финансовые воз можности). И тут Тэрнер задумался о своих ощущениях подсознательной неудовлетворенности проделанной работой, которые до этого заглушались рутиной сбора материалов и изначальной теоретической заданностью всей полевой работы. Эту неудовлетворенность сам он выразил так: «Я был вынужден признать, что, если я хочу понять, что на самом деле представляет собой хотя бы частица культуры ндембу, мне придется преодолеть свое предубеждение против ритуала и начать его исследование»[1287]. Здесь речь идет о том, что в британской антропологической африканистике к середине ХХ в. сложилась тенденция, которую Тэрнер назвал, цитируя М. Вебера, «религиозной немузыкальностью», т. е. равнодушием к содержанию религиозных помыслов, чувств и действий, стремлением сводить все их богатство к функциональным нагрузкам[1288].

Окончательно тема ритуала стала доминирующей в творчестве Тэрнера к середине 60-х годов, его теоретические воззрения на этот феномен получили законченный вид в работе 1967 г. «Лес символов»[1289]. Особое внимание он уделял обрядам, названным А. Ван Геннепом rites de passage (обряды перехода – обряды, сопровождающие всякую перемену места, состояния, социального положения и возраста), взяв за основу и его универсальную схему их трехфазной динамики: 1) разделение, 2) грань (лат. – limen – порог), 3) соединение. В развитие этой формальной схемы Тэрнер наполнил ее элементы новыми признаками – первую фазу он обозначил как «символическое поведение, означающее открепление личности или группы от занимаемого ранее места в социальной структуре или от определенных культурных обстоятельств («состояния») либо от того и другого сразу», вторую – как «ту область культуры, у которой очень мало либо вовсе нет свойств прошлого или будущего состояний» и третью – как «обретение ритуальным субъектом вновь сравнительно стабильного состояния и, благодаря этому, получение vis-a-vis к другим прав и обязанностей четко определенного и структурного типа»[1290].

Тэрнер разработал общую типологию ритуалов, выделив два основных их типа: 1) «обряды жизненных переломов» (кризисов, бедствий) и 2) «обряды перемены статуса». При всем сходстве этих типов, они, по Тэрнеру, обладают и кардинальным различием, которое проявляется в лиминальной фазе. Для выявления этого различия он использует понятие-метафору «социальная драма» в раз личных вариантах – «если лиминальность обрядов жизненных переломов можно – несколько дерзко – сравнить с трагедией (поскольку и то и другое предполагает унижение, отвержение и боль), то лиминальность перемены статуса можно сравнить с комедией, так как обе подразумевают высмеивание и пародирование, но не уничтожение структурных правил и ревностных их приверженцев»[1291].

В качестве примеров этих двух типов обрядов перехода можно привести проанализированные Тэрнером обряды ндембу: исома – ритуал воспроизводства женской способности к деторождению и обряд возведения в ранг вождя. Исома, по Тэрнеру, – это не просто личное дело какой-либо женщины, испытывающей тревогу по поводу задержки беременности. В общественном сознании ндембу рожающая женщина приобретает особый смысл, так как женское начало лежит в основании счета генеалогического родства, доминирующего принципа социальной структуры этого народа – организацию по матрилинейным линиджам. Поэтому задержка беременности – это общественное бедствие, и как таковое оно нуждается в особых приемах нейтрализации. Как и всякому «ритуалу бедствия», исоме предшествует обряд гадания – женщина обращается к специалисту по гаданиям, который, используя символические атрибуты своего ремесла (фигурки из кожи, металла, дерева, кости и пр.), выясняет «причины» бесплодия. В полном соответствии с традициями британского структурализма Тэрнер интерпретирует сам процесс гадания как аналог антропологического исследования, направленного на поиск «структурных разрывов» в общественных отношениях деревни ндембу. Эти отношения изначально несут в себе противоречия, чреватые конфликтами, – если общественный статус детей определяется по матери и связывается с ее братьями и отцом, то проживают они в доме своего отца и часть их прав и обязанностей связана с его родней, так как брак у этого народа вирилокален[1292]. Гадальщик, прекрасно осведомленный в этой структурной ситуации, производит «расследование» каких-нибудь нарушений обычного права, допущенных женщиной и ее близкими и подрывающих равновесие между родственно-корпоративными группировками. Разумеется, такие «нарушения» он находит и, как правило, с ними связывает причину бесплодия (чаще всего в виде мести оскорбленных душ предков) и выносит стандартный вердикт – провести обряд исома.

Сам обряд представляет собой сложный многодневный ритуал, привлекающий множество людей и насыщенный большим количеством символических действий. В этой связи уместно рассмот реть тэрнеровскую трактовку роли символов в ритуале. Он исходил из положения о том, что символ – это «мельчайшая единица ритуала, сохраняющая специфические особенности ритуального поведения… элементарная единица специфической структуры в ритуальном контексте»[1293], причем, у ритуальных символов, чаще всего, нет жестко привязанных к ним значений – «в каждой целостной совокупности или системе (ритуальной. – А. Н.) существует ядро доминантных символов, которые характеризуются чрезвычайной многозначностью (…) и центральным положением в каждом ритуальном исполнении», «доминантные символы создают фиксированные точки всей системы и повторяются во многих из составляющих систему ритуалов»[1294]. Все они в своей совокупности выступают в качестве грамматики и словаря социального действия, и, подобно тому как слова в различных контекстах меняют свой смысл, так один и тот же символический элемент ритуала может обозначать разные «темы». Тэрнер приводит пример дерева мудьи, древесина которого у ндембу, по его подсчетам, используется во всех обрядах инициации мальчиков и девочек, в пяти разновидностях ритуала, связанного с нарушением детородной функции женщин, в нескольких ритуалах охотничьего культа и в ряде знахарских обрядов, связанных с лекарственными растениями[1295]. Более или менее стабильное значение древесина мудьи (она белого цвета) получает в бинарной семантической оппозиции с древесиной мукулы (красного цвета) как выражение противостояния женского и мужского начал в некоторых моментах различных ритуалов[1296], но более широкий семантический диапазон этот элемент получает в универсальной цветовой триаде «белое – красное – черное». В этой триаде, которую можно вычленить практически в любом ритуале ндембу (а Тэрнер убежден, что и у других народов мира, и приводит массу примеров)[1297], белый цвет в различных контекстах приобретает помимо обозначения женского начала значение блага, источника силы и здоровья, чистоты, безбедности, могущества, главенства или власти, зачатия, охотничьей доблести, доброжелательного смеха и пр.[1298].

Тэрнер особо подчеркивает, что исполнители обрядов переживают символы как реальные силы и подлинные значения. «Ри туал, – утверждает он, – это не просто концентрация референтов, сведений о ценностях и нормах; это и не обыкновенный набор практических указаний и символических образцов для повседневного поведения, предписывающих, как супруги должны относиться друг к другу, как пастухи должны классифицировать скот и ухаживать за ним… Это еще и сплав сил, которые считаются присущими людям, предметам, отношениям, эпизодам и повествованиям… Это мобилизация энергий, так же как и идей»[1299]. Помимо этого, в бесписьменном обществе «ритуальные символы и нормированные отношения между ними имеют мнемоническую функцию. Символический словарь и грамматика до некоторой степени восполняют отсутствие письменных записей»[1300].

Пожалуй, центральным пунктом интереса Тэрнера к ритуалу стали обряды перемены статуса. Ярким примером применения его метода в изучении этого явления можно назвать анализ обряда возведения в ранг верховного вождя у ндембу. Схема этого обряда полностью соответствует трехфазной модели Ван Геннепа: 1) претендент на эту должность – канонгеша – проходит фазу отстранения (изоляции от общества, очищения, поста), затем наступает 2) лиминальная фаза, в ходе которой он ритуально лишается всех социальных признаков (он обнажен, его публично оскорбляют парии общества и т. п.) и, наконец, совершаются 3) серии восстановительных ритуальных действий, в ходе которых претендент получает все атрибуты своего вождеского достоинства, властные права, а его придворные – причитающиеся им места во властных структурах. Кульминацией всего ритуального цикла, по Тэрнеру, выступает срединная, лиминальная фаза, при анализе которой он формулирует и обосновывает категории, имеющие общетеоретическое значение для анализа социокультурного процесса как такового. Главной целью для него, как представителя британской структуралистской традиции, был анализ процесса воспроизводства социальной структуры, необходимым условием которого, естественно, выступает преодоление конфликтов в ее рамках. Конфликты неизбежны в любом обществе, а ритуал, по его убеждению, – это символическая модель и действенное средство по их преодолению. Поскольку структурная упорядоченность общества всегда сочетается с антиструктурными тенденциями в нем, то в центре внимания исследователей должна находиться бинарная оппозиция «структура – антиструктура», которая получает многообразное воплощение в различных элементах обряда, где она символически осмысливается, эмоционально переживается и драматургически проигрывается в серии поступков. Ритуал – массовое действо, поэтому все многообразие индивидуальных побуждений, воль и настроений, порой весьма противоречивых, находит возможность себя проявить в контролируемых обычаем рамках. Категория «лиминальность» в этом контексте трактуется как многоплановое и поливариантное состояние. По Тэрнеру, субъекты обряда перемены статуса на этой стадии изымаются из социальной структуры, «они могут нарядиться чудовищами, надеть на себя лишь веревки от одежды либо вообще быть обнаженными, показывая всем этим, что, как лиминальные существа, они не имеют никакого социального статуса, имущества, знаков отличия, наряда, указывающего на их место и роль, положение в системе родства… Это похоже на то, как будто они низведены и принижены до полного ничтожества с тем, чтобы быть заново сформированными и наделенными новыми силами…»[1301]. В отличие от лиминальности личностной, которая преходяща и заканчивается возвращением в структуру, существует и «лиминальность институциональная» – это состояние стабильной приниженности отдельных социальных групп, к которым у ндембу относятся потомки народа мбвела, некогда покоренные пришельцами лунда, а также гадальщики, выносящие порой ритуально суровые обвинительные вердикты, но занимающие самую низкую ступень в обществе. Носители институциональной лиминальности лишь в ходе обрядов по законам ритуальной инверсии временно поднимаются на символически господствующее положение.

С лиминальностью, по Тэрнеру, связано понятие «коммунитас» (лат. communitas – община), которому он приписывает чрезвычайно важную роль в своей концепции. Это понятие обозначает состояние бесстатусности, внеструктурности и, хотя наиболее выпукло проявляется в обрядах, выходит за пределы ритуальной практики, имея отношение к глубинным основаниям общества и человека. «Коммунитас – это переживание и осознание человеком общности со всеми людьми без учета рангов и состояний. В обрядах перехода люди высвобождаются из структуры в коммунитас лишь затем, чтобы вернуться к структуре оживленными их опытом и переживаниями коммунитас. Не вызывает сомнений, что ни одно общество не может адекватно функционировать без этой диалектики. Преувеличение структуры может привести к патологическим проявлениям коммунитас извне или против “закона”. Преувеличение коммунитас в определенных религиозных или политических движениях уравнительного типа может вскоре смениться деспотизмом, бюрократизацией или другими видами структурного ужесточения…»[1302].

Тэрнер выделяет три основных вида «коммунитас»: 1) экзистенциальный, 2) нормативный и 3) идеологический. Первый вид – следствие спонтанного ощущения тождественности всех людей в ситуациях катастрофы, катарсиса и т. п. Второй вид – следствие выработки в пределах «братства людей» элементов упорядоченности (прообразов структур – неформальных религиозных, политических и др. сообществ). Третий тип – переосмысленное, концептуализированное состояние «всеединства», выступающее как учение с догматами и императивами (реальность sui generis). Эта типология отражает воззрения Тэрнера на диалектику развития коммунитас. Состояние это не может длиться долго и неумолимо превращается в свою противоположность[1303]. Для более артикулированного выражения этого процесса он вводит понятие «социетас» (лат. societas – общество), обозначающее диалектическое единство двух противоположностей – коммунитас и структуры. «В человеческой природе, – утверждает он, – существует потребность пребывать в обоих этих состояниях. Люди, лишенные чего-либо в повседневной жизни, ищут компенсации в ритуальной лиминальности; находящиеся внизу социальной структуры жаждут ритуального главенства; занимающие верхушку социальной структуры, стремятся к символической коммунитас…»[1304].

Новаторством Тэрнера в изучении ритуала можно назвать его попытки выйти за узкие рамки структуралистской интерпретации этого феномена. В отличие от многих своих коллег он не ограничился демонстрацией процесса простого воспроизводства социальной структуры посредством ритуала. Он показал возможность их расширенного воспроизводства (развития). Так, в анализе обряда возведения в ранг верховного вождя ндембу и аналогичных ритуалов он констатирует важную особенность – как во всяком традиционном обществе, здесь идеал общественного порядка связан с прошлым, с заветами предков, которые нельзя «осквернять» новшествами, но сама по себе дискретная природа обряда, разрывающего сакральный хронотоп, отменяющего социальный космос и вновь его восстанавливающего, дает возможность в «прорехах» социального хаоса внести изменения, диктуемые новыми жизненными обстоятельствами, причем незаметно (или как бы незаметно) для общественного мнения.

В творчестве Тэрнера особенно ярко проявилась изначально характерная для британской социальной антропологии черта – искать максимально общее в максимально конкретном, т. е. в отдельно взятом явлении культуры усматривать присутствие всеобщей логики. В гносеологическом плане, исходя из позитивистских принципов экспериментального обоснования знания, такая установка вряд ли может быть строго обоснована, тем более поразительными выглядят случаи, когда такие попытки убеждают читателя в оправданности сделанных обобщений. Случай Тэрнера – как раз из такого редкого разряда, к которому можно отнести классические обобщения Дж. Фрэзера в его «Золотой ветви». Используя свой опыт изучения и понимания культуры ндембу, он сконструировал универсальный ключ, который позволил ему дать оригинальную и убедительную трактовку самых неожиданных для антропологии объектов и процессов.

Так, в 1972 г. на заседании Американской антропологической ассоциации в Торонто Тэрнер познакомился с видным теоретиком театра Б. Саттон-Смитом, который убедил его в том, что театр может стать прекрасным полем антропологических исследований. Круг судьбы Тэрнера замкнулся – он, сознательно или подсознательно использовавший свой детский опыт жизни в театре для познания экзотической культуры (понятия-метафоры «социальная драма», «арена» и т. п.), вернулся к изучению театра, обогащенный опытом работы в африканском буше. Он занялся изучением японских традиционных театров но, кабуки, бунраку; индийских храмовых театральных представлений катията и катакали; индонезийского театра ваянг; бразильского карнавала; театральной жизни на Бродвее; драматургии еврейского пурима; а также символики ритуальных танцев североамериканских индейцев. Это перечисление может быть продолжено.

В поле зрения Тэрнера оказались движение бхакти в Индии; монашеский орден, основанный Франциском Ассизским; милленаристские культы прошлого и современности; движение хиппи, а также творчество У. Шекспира, М. Ганди, Л. Н. Толстого, Ф. М. Достоевского, А. П. Чехова и многие другие, непривычные для антропологии явления[1305].

Все это многообразие интересов имело под собой одно основание – универсальную модель социокультурного процесса, диалектика которого была «подсмотрена» Тэрнером при изучении ритуалов африканцев-ндембу. Онтологическое обоснование изоморфизма ритуала и общественного развития, ритуала и литературного творчества, ритуала и театрального представления имело у него в целом эклектическую природу – это и традиции классической эволюционной антропологии, и психоанализ З. Фрейда и К. Юнга, и интерпретативная антропология К. Гирца, и структурная лингвистика и многое другое. В различных вариантах этого обоснования можно усмотреть отзвуки позитивистской убежденности в существовании общественных закономерностей и новые для антропологии феноменологические веяния, ведущие к герменевтической интерпретации культурных явлений. Скорее всего, Тэрнера не удовлетворяла неопределенность исходных постулатов его теоретической концепции, и он размышлял о возможности более основательной их аргументации. Об этом говорит его попытка связать выявленные им инварианты ритуальной / социальной динамики с некими фундаментальными нейробиологическими процессами в человеческом организме, предпринятая в самом конце жизни. В 1980 г. он стал изучать труды по нейробиологии и выдвинул гипотезу о том, что дуализм человеческого мышления и социального поведения, отраженные в его модели «коммунитас – структура», соответствует дуализму строения человеческого мозга, правое полушарие которого ведает образным, целостным, символическим восприятием мира (ориентация на коммунитас), а левое – рационалистическим, дискретным, логически артикулированным отношением к миру (ориентация на структуру)[1306]. За год до смерти Тэрнер изложил свою гипотезу в докладе «Тело, мозг и культура», который он прочитал в Чикагском университете и вызвал у переполненной аудитории овацию.

3.3. Когнитивная антропология М. Дуглас

Новые веяния в британской социальной антропологии послевоенной поры получили оригинальное воплощение в творчестве Маргарет Мери Тью Дуглас (р. 1921). Она родилась в семье британского колониального чиновника, служившего в Бирме. Ее мать была ирландкой, она рано умерла, и Мери Дуглас воспитывалась в семье деда по матери – ревностного католика. Это обстоятельство существенно для понимания многого в научной деятельности М. Дуглас – ее ранний опыт католического мировосприятия (она обучалась в школе католического монастыря Священного Сердца) сказался на ее антропологической работе, в которой оппозиция «католицизм – протестантизм» незримо присутствует в трактовке явлений духовной культуры, кроме того, этот опыт определил ее особое внимание к Священному Писанию, изучению которого она посвятила немало своих трудов.

Первоначально Дуглас обучалась в Сорбонне (один семестр) и Оксфорде, где изучала философию, политологию и экономику, но полный курс не прошла, поступив в 1943 г. на службу в колониальную администрацию, где и определился ее интерес к социальной антропологии. В 1946 г. после демобилизации она поступает на кафедру Эванс-Причарда в Оксфорде. Здесь она оказалась в эпицентре теоретических дискуссий, определявших развитие социальной антропологии. Наибольшее влияние на формирование ее научного мировоззрения оказали, помимо Эванс-Причарда, сотрудники его кафедры Ф. Штайнер и М. Шринивас. Это влияние привело к тому, что основой ее научной деятельности стало сочетание классической структурно-функциональной парадигмы и новых феноменологических веяний в интерпретации полевого материала. В итоге Дуглас изначально была ориентирована на проведение интенсивных полевых исследований и с 1949 по 1951 г. изучала народ леле в Бельгийском Конго. По материалам этой полевой работы она написала свою докторскую диссертацию, защищенную ею в 1953 г., и опубликовала на ее основе в 1963 г. монографию «Леле Касаи»[1307]. Этот труд не стал сенсацией в британской антропологии, он представлял собой не более чем добротное этнографическое описание одного из африканских народов, выдержанное в лучших традициях этого жанра, созданного Малиновским и развитого его учениками, но в нем уже видны элементы новой оригинальной парадигмы, развернутой в более поздних работах Дуглас и называемой иногда «когнитивной антропологией».

Эта парадигма восходит к идеям учителя Дуглас – Эванс-Причарда, который в работах об африканских народах азанде, нуэрах, шиллуках, динка продемонстрировал глубокую зависимость их представлений о пространстве и времени от их социальной структуры и образа жизни, а также разработал принципы диалогического подхода в изучении религии и призвал антропологов к союзу с историками. Важным моментом в создании методологии когнитивной антропологии Дуглас было новое осмысление наследия Э. Дюркгейма и членов его социологической школы, а также опыт изучения религиозного сознания и ритуальной практики древних евреев, проводимого преподавателем оксфордской кафедры Францем Штайнером и аналогичные исследования индуизма индийского ученика Рэдклифф-Брауна Маюра Шриниваса. Дуглас формировалась как исследователь в атмосфере поиска новых подходов в британской социальной антропологии, подходов, в частности, ориентированных на новую трактовку традиционных для этой науки проблем изучения религиозных представлений и ритуала.

В этом процессе тон задавали исследования М. Глакмена и членов его Манчестерской школы, среди которых в 60 – 70-х годах особую популярность получили работы ровесника Дуглас В. Тэрнера. В ее трудах ощущается влияние идей Э. Лича и К. Леви-Строса.

Первым исследованием, в котором была сделана заявка на новый подход в изучении когнитивной культуры, стал труд 1966 г. «Опасность и чистота. Анализ представлений об осквернении и табу»[1308]. Эта книга, сразу же сделавшая Дуглас известной в научном сообществе далеко за пределами антропологии, посвящена разработке старой проблемы сопоставления мыслительной деятельности «дикарей» и современных европейцев, проблемы, получившей с легкой руки Л. Леви-Брюля название «проблемы первобытного мышления». В мировой этнологии при разработке этой темы давно уже стало общим местом резкое противопоставление «нас» (европейцев) и «их» («дикарей»). Как уже отмечалось выше, первым, кто сделал попытку убрать этот барьер еще в 30-х годах, был Эванс-Причард в своей полемике с Леви-Брюлем и в монографии о религии нуэров. Дуглас продолжила эту линию. Пафос ее книги, по ее же признанию, заключался в том, чтобы «освободить так называемых примитивных людей от обвинений в том, что у них иная логика и они мыслят по-другому… в “Чистоте и опасности” реабилитируется рациональное поведение примитивного человека: табу оказывается не чем-то непонятным, но вполне разумным стремлением защитить общество от разрушающего его поведения»[1309]. Во введении к книге Дуглас отмечает наличие в антропологической литературе некоего штампа – априорного положения о том, что примитивные религии базируются на двух особенностях, отличающих их от развитых мировых религий – страхе перед неведомым и боязни осквернения. Как антрополог-полевик она категорически утверждает, что у примитивных народов «нет никаких следов страха» и, ссылаясь на работы Эванс-Причарда, представляет их религиозную жизнь средоточием жизнерадостности и беззаботности[1310].

Дуглас резко выступает против европейского высокомерия в отношении первобытной религии: «В основании нашей культуры заложено удобное допущение, что не принадлежащие к ней не знают истинно духовной религии»[1311], достается от нее и класси кам антропологии, в частности Дж. Фрэзеру и Б. Малиновскому. Об отношении последнего к магии, выраженном в его пресловутой «прагматической теории» этого явления, она пишет: «Как же он мог так легкомысленно отделить магические ритуалы от всех остальных и писать о магии как о своего рода опиуме для народа, нужном для обретения веселости и мужества среди житейских невзгод? Это еще одно заблуждение, след которого ведет к Фрэзеру, чьим учеником он себя считал»[1312]. Католические основания мировоззрения Дуглас сказываются на ее отношении к протестантским трактовкам Ветхого Завета, в частности к работе Пфайфера «Книги Ветхого Завета», в которой не допускается мысль, что «ритуал и кодификация могли иметь что-то общее с духовностью». Об этой позиции она говорит: «Это не история, а очевидный набор предрассудков антиритуализма»[1313].

Представления об осквернении и нечистоте Дуглас разбирает на широком материале этнографических описаний, Библии и индуистского канона. Она приходит к выводу, что все эти представления не являются особенностями только лишь примитивных религий, в которых они имеют ритуально-символическое значение. «Так что же, – пишет она, – разница между ритуально нечистым и нашим пониманием грязного действительно заключается в этом: в том, что наши представления основаны на гигиене, а их на символике? Ничего подобного. Я собираюсь показать, что наше представление о грязном также отражает символические структуры и что отличия между поведением, касающимся нечистого, в разных частях мира – просто вопрос деталей»[1314].

Оппозиция оскверненности и чистоты, по Дуглас, это не изолированный элемент сознания, а часть свойственной каждой культуре системы классификации явлений мироздания, системы, лежащей в основании социальной структуры. Отталкиваясь от положений известной работы Э. Дюркгейма и М. Мосса «О некоторых первобытных формах классификации»[1315], Дуглас так трактует поведение, связанное с представлениями о нечистоте: «Это реакция, отторгающая любые предметы или идеи, не отвечающие или противоречащие значимым для нас классификациям»[1316]. В этом же смысле все, отклоняющееся от стандартов культуры, включая сюда предметы, явления и людей, не обладающих определенным статусом в социальной структуре, воспринимается как опасность[1317].

Ритуалы в этом контексте, и здесь Дуглас следует за В. Тэрнером, «создают реальность, которая без них превратилась бы в ничто. Не будет преувеличением сказать, что ритуалы для общества значат больше, чем слова для мысли. Потому что очень возможно сначала обладать знанием, а потом найти для него слова. Но социальных отношений без символических действий не бывает»[1318]. «В действительности, ритуал способен творить. Магия первобытного ритуала оказывается более удивительной, чем экзотические пещеры и дворцы волшебных сказок, она создает гармонические миры, обитатели которых упорядочены и организованы определенным образом, и каждый из них играет предназначенную ему роль»[1319]. В теоретической позиции Дуглас нельзя не заметить отстаивания классической структуралистской догмы о функциональной необходимости элементов культуры для производства, воспроизводства и защиты социальной структуры[1320]. Но, в отличие от классиков ортодоксального структурализма – А. Рэдклифф-Брауна, М. Фортеса, Дж. Гуди и др., устраняющихся от постановки гносеологических вопросов при изучении религии, – она эту догму смягчает новыми элементами – структуралистский автоматизм действия обычая часто заменяется в ее работах процессом человеческого сознания и познания, обладающего определенной свободой воли.

Этот новый для структурно-функциональной антропологии аспект Дуглас делает специальным объектом изучения в ряде своих работ, в частности, в книгах «Как думают институты», «Риск и вина: Очерки культурной теории», «Имплицитные значения: Очерки по антропологии», «Правила и значения. Антропология повседневного знания. Избранные тексты», «Очерки по социологии восприятия»[1321] и др., которые в совокупности составляют корпус положений когнитивной антропологии Дуглас. Суть и назначения этого теоретического направления она обозначила следующим образом: «Теория институтов, которая улучшает современное несоциологическое видение человеческого познания, необходима, так же как необходима когнитивная теория для того, чтобы восполнить слабость институционального анализа»[1322]. Эта установка была развита Дуглас в ряде работ и в нескольких направлениях. Во-первых, она продолжила линию своей аргументации в пользу тезиса о принципиальном единстве современного европейского и «примитивного» сознания, расширив этот тезис за счет положения о подобии научного и обыденного знания – «Пришло время, – пишет она, – трактовать повседневное знание и научное знание как единое поле социологического анализа»[1323]. Во-вторых, Дуглас поставила перед собой задачу примирить две крайние точки зрения на процесс производства и воспроизводства знания: 1) дюркгеймианскую социологизаторскую и 2) индивидуалистическую, исходящую из постулата о том, что в познании действует только личность и никто кроме личности[1324]. При этом она отмечает распространившееся в науке 60 – 80-х годов неприятие еще недавно господствовавшего социологизма с его постулатом того, что «институты обладают своими собственными мыслями», обладающими императивностью по отношению к индивидам[1325]. Она разделяет критическое отношение к подобным установкам, на которых строилась познавательная стратегия классического функционализма. Эта стратегия, по ее мнению, ведет к порочному циклизму – духовные явления способствуют поддержанию солидарности в обществе, а общество императивно порождает в сознании своих членов эти явления, все это устраняет из познания вопрос о свободе воли человека и превращает его в аналог запрограммированного робота[1326]. Тем не менее Дуглас не считает логику функционального анализа полностью неприемлемой, так как проблема изучения познания неизбежно сталкивается с вопросом – «каким образом индивидуальные мыслительные действия комбинируются для того, чтобы породить [знание] как общественное достояние»[1327].

В своем стремлении к синтезу двух отмеченных исследовательских позиций Дуглас разрабатывает новый понятийный аппарат, центральное место в котором занимает категория «мир мысли» или «мыслительный мир» («thought world»). Она конструируется по аналогии с такими принятыми в разных дисциплинах катего риями, как «коллективная мысль» («Venkkolektive») австрийского исследователя Людвига Флека, переводимая иногда как «когнитивное сообщество» или «школа мышления», или «мир искусства» («art world») Г. Беккера, а также «парадигма» Т. Куна, «дискурсивная формация» М. Фуко[1328]. Смысл этого понятия заключается в том, что в нем, по мнению Дуглас, совмещены и личностное, субъективное познание, и принципы познавательной деятельности, вырабатываемые коллективно. Дуглас делает особый акцент на специфике так называемых «латентных групп» в познавательном процессе, в которых осуществляется коллективизм познавательной деятельности[1329]. Латентность обеспечивает неформальность, а зачастую и бессознательность норм, принципов и приемов познания, которые как бы растворены в когнитивном сообществе, будь то ученый мир или примитивное племя.

Для того чтобы придать этому, несколько туманному, положению большую ясность, Дуглас разрабатывает специфический метод анализа познавательных феноменов, получивший трудно переводимое на русский язык название – «grid-group analysis» («анализ сеть-группа»). Понятие «grid» (сеть, решетка, разметка) означает, по Дуглас, «общественное регулирование, не связанное с принадлежностью [формальной] к группе»[1330]. Речь идет о познавательных действиях, которые регулируются обществом посредством некоторой неопределенной совокупности установок, из которой индивид относительно свободно избирает те, которые ему кажутся подходящими. Понятие «группа» в данном контексте означает формальное, осознаваемое и институционально очерченное сообщество, основанное на добровольном признании системы принципов и правил, регулирующих поведение[1331].

Сущность предложенной концептуальной схемы, насколько можно о ней судить по работам Дуглас, заключается в возможности на ее основе создавать типологию общностей по степени преобладания в них внутригрупповой дифференциации и автономии индивида либо общегрупповой солидарности и сплоченности. При анализе современной науки эта схема, на наш взгляд, малоэффективна, тем не менее современное науковедение, в особенности те его направления, которые рассматривают науку как своеобразную культурную традицию, довольно активно использует идеи Дуглас, как, впрочем, и идеи других антропологов – Э. Эванс-Причарда, К. Леви-Строса и др. Особенно пристальное внимание идеям Дуглас уделяют представители Эдинбургской школы социологии науки, в частности, Д. Блур[1332].

Попытки Дуглас смягчить ригоризм дюркгеймианской и функционалистских трактовок общественного сознания и познания и повысить роль индивида в этих процессах не лишены смысла, однако необходимо обратить внимание на одну особенность этих попыток – критикуемые ею установки все равно составляют основу ее исследовательской позиции, о чем свидетельствуют следующие ее категорические утверждения: «Индивиды в кризисных ситуациях сами по себе не принимают решений о жизни и смерти. Вопрос о том, кому быть спасенным, а кому умереть, решается институтами … индивидуальные размышления не могут разрешить этих проблем»[1333], «Без функционалистской формы аргументации мы не можем приступить к объяснению того, как мыслительный мир конструирует стиль мышления, который в свою очередь контролирует его бытие»[1334].

Отмеченное обстоятельство, так же как и аналогичные им противоречивые высказывания других британских антропологов второй половины ХХ в. (Э. Эванс-Причарда, Э. Лича, В. Тэрнера), говорит о высокой степени стабильности дисциплинарной антропологической традиции, которая, при всех, порой радикальных, попытках критического пересмотра ее теоретических установок, сохраняет некие фундаментальные принципы той парадигмы, которые были сформулированы еще в 20-х годах Б. Малиновским и А. Рэдклифф-Брауном.

* * *

Завершая анализ теоретического развития британской социальной антропологии во второй половине ХХ в., можно бросить взгляд на особенности этого развития, характерные для Великобритании. Основной отличительной особенностью этой научной дисциплины, на наш взгляд, является высокая степень корпоративного теоретико-методологического единства, которое, при всем разнообразии позиций, занимаемых отдельными учеными, обеспечивало наличие общих черт их деятельности. Эти черты можно условно свести к следующим установкам: особое отношение к полевой работе и особый стиль ее проведения; интерпретация фактического материала всегда базируется на принципе си стемности, т. е. на демонстрации системных (структурных, функциональных) качеств явлений. Это нетрудно проиллюстрировать на примере деятельности антропологов в условиях, казалось бы, радикальных перемен в их науке.

С середины ХХ в. в интеллектуальной атмосфере социальных наук Запада наметились новые тенденции, именуемые порой «феноменологическим поворотом». Эти тенденции, затронувшие и социальную антропологию, нередко связывались здесь с именем Эванс-Причарда, который совершил резкую переориентацию от позитивистского стандартного идеала научности к приемам гуманитарного, понимающего знания. Разумеется, далеко не все британские антропологи совершили столь резкий поворот в своей риторике. Да и у самого Эванс-Причарда приведенные высказывания вовсе не означали полного отказа от традиций функционализма – широко известна парадоксальная противоречивость этого человека[1335]. Но, тем не менее, с 70-х годов ситуация в британской антропологии стала быстро меняться, что нередко именуют кризисом этой науки. Падение колониальной империи лишило антропологов особого положения в обществе и в университетах, так как народы колоний были главным объектом их исследований. Сотрудничество с колониальными властями, которое в прошлом было предметом гордости антропологов, обернулось нелегким моральным кризисом – теперь они вынуждены были оправдываться перед общественностью своей страны и развивающихся стран. Иссякла некогда значительная финансовая поддержка полевых исследований со стороны фондов, связанных с колониальными интересами[1336].

Новые поколения антропологов со скепсисом относились к завышенным притязаниям Рэдклифф-Брауна на создание сверхнауки социальной антропологии, призванной вобрать в себя все социальное познание, открыть всеобщие социальные законы и на этой основе построить систему научно обоснованного управления обществом. Молодежь все больше привлекали идеи новой «интерпретативной антропологии», сформулированные американским ученым Клиффордом Гирцем[1337], которые отвергали формальные схемы структурализма и утверждали принципы герменевтики в интерпретации культурных явлений. Сама культура в рамках этого подхода трактовалась как текст, а антропологическое ее по знание – как попытка его прочитать и понять, причем главным в работе антрополога считалась передача понятого в авторском тексте исследователя. Это означало, что антропология рассматривалась как вид литературного творчества, в котором все внимание обращено не на методы научного анализа, а на выбор жанровых средств, стилевых особенностей и других литературных приемов.

Впрочем, в британской антропологии, отличающейся стабильностью научной традиции, не произошло такой резкой переориентации, как в американской, здесь структуралистская стратегия в исследованиях никогда не исчезала. Порой, правда, она принимала неожиданное воплощение – с конца 60-х годов в трудах некоторых антропологов она прониклась духом марксизма. Это произошло не без влияния французских этнологов-марксистов Мориса Годелье, Эммануэля Террея и др. Наиболее известными и интересными из довольно узкого круга британских антропологов-марксистов были Питер Уорсли и Морис Блох. Марксисты произвели своеобразное скрещивание британского антропологического структурализма с идеями К. Маркса, что нередко ограничивалось перевоплощением терминологии: «общества» именовались «формациями», «структура» – «способом производства», «системы кланов и линиджей» – «классовыми структурами» и т. п. В Лондонском университетском колледже – штаб-квартире антропологов-марксистов – шли дискуссии по вопросам, вроде того, чем является система родства – базисом или надстройкой общественной формации. Интерес к марксизму к началу 80-х годов иссяк, и, по мнению А. Купера, «основным последствием марксистского эпизода было ускорение падения старой структурно-функциональной ортодоксии. Классический функционализм был поражен без всякой надежды на восстановление»[1338]. Примечательной особенностью этого «эпизода» было то, что марксизма в нем было немного – это было переформулирование традиционной структурно-функциональной парадигмы в новых терминах.

Э. Лич, который много раз заявлял о необходимости поставить социальную антропологию на подлинно научные основания с привлечением математических методов, незадолго до своей смерти в 1989 г. не устоял перед соблазном «научного пораженчества» ставшего модным постмодернизма. В своей рецензии на книгу К. Гирца «Труды и жизненные пути: антрополог как писатель»[1339], которая многими воспринималась как один из основных текстов антропологического постмодернизма (сам Гирц всегда против этого возражал), он фактически поддержал постмодер низм: «Этнографическая монография имеет больше общего с историческим романом, чем с каким бы то ни было научным трактатом. Как антропологи мы вынуждены примириться с ныне уже признанным фактом, что в романе персонажи воспроизводят те или иные аспекты личности автора. Да и как могло быть иначе? Единственное «Я», которое я знаю непосредственно, это мое собственное. Когда Малиновский пишет о жителях Тробрианских островов, он пишет о себе; когда Эванс-Причард пишет о нуэрах, он пишет о себе. Любой другой подход превращает персонажей этнографических трактатов в заводных кукол». И это писал человек, который на протяжении всей своей научной карьеры исповедовал принципы научной объективности. Воистину, по его собственному образному выражению, примененному им к Гирцу, он «вскочил на подножку фургона своих учеников как раз перед тем, как тот должен был его раздавить»[1340].

Этот эпизод, конечно же, показателен для интеллектуальной атмосферы в британской антропологии того времени, но, как и в случае с Эванс-Причардом 1950 г., не стоит подобные заявления понимать абсолютно. Британская социальная антропология всегда была чувствительна к новым веяниям, но она так же всегда сохраняла верность научной традиции, лишь порой внося в нее коррективы. Тот же Э. Лич, давая в 1989 г. интервью А. Куперу для журнала «Каррент антрополоджи», мудро заметил: «… последовательность всегда диалектична. В моем антропологическом развитии… был момент, когда Малиновский был всегда прав. На следующем этапе он был всегда неправ. Но с возмужанием я стал замечать, что у каждой стороны есть нечто положительное. Я вижу в этом гегельянский процесс – очень глубокий элемент в процессе развития гуманитарного мышления во времени. Но, пройдя эту последовательность по кругу, оказываешься не в начальной точке, а продвигаешься немного вперед или же куда-то еще. Но всегда в этот процесс входит первоначальное отречение от своих непосредственных предков – тех учителей, которым всего более обязан»[1341].

Заключение

Британская социальная антропология сформировалась в качестве особой научной дисциплины в результате действия системы исторических факторов, наиболее существенными из которых были: наличие достаточно развитой философской традиции осмысления феномена цивилизации и стадиального процесса ее становления; возникновение философского и естественно-научного учения об эволюции и связанного с ним общественного интереса к происхождению человека и культуры; экономические, политические и социальные последствия промышленной революции, в частности, изменения в содержании колониальной политики, которые породили потребность британского общества в более точной информации о коренных жителях колоний; возникновение общественных и религиозных движений в защиту «аборигенов», оживление миссионерской деятельности; прогресс в деле народного просвещения и университетского образования, а также формирование в Великобритании достаточно многочисленного и образованного «среднего класса».

Научная парадигма, получившая название «эволюционизм», на базе которой возникла социальная антропология, не сводится, как это нередко трактуют, к идее эволюции культуры и к изучению происхождения и развития общественных институтов. Она представляет собой систему деятельности, включающей, помимо эволюционной интерпретации явлений, такие направления, как организация сбора эмпирического материала о культуре «дикарей» посредством специальных регулярно публикуемых вопросников; создание методов анализа, ориентированных на естественно-научный стандарт; акции, направленные на превращение новой науки в практически полезный институт; просвещение общества посредством организации преподавания своего предмета в университетах.

Кризис эволюционизма в начале ХХ в. явился не столько следствием исчерпанности или познавательной слабости идеи эволюции, сколько следствием несовершенства всей парадигмы, проявившегося в новых исторических условиях. Результатом этого кризиса стала замена его иными парадигмами (диффузионизм, функционализм). Эта слабость выражалась в отсутствии связи между теоретическими обобщениями и эмпирическим материалом (теоретики и этнографы-полевики были разными людьми), в чрезмерной абстрактности теоретических обобщений и логическом несовершенстве методов. Все это можно объяснить младенческим возрастом новой науки, но были у кризиса и иные причины, наиболее существенной из которых стали радикальные изменения в социально-политической сфере, вызванные мировой войной и кризисом колониальной системы. На вызовы сложившейся ситуации обещали дать адекватный ответ представители нового поколения антропологов, создавшие новые подходы – диффузионистский и функционалистский.

Одним из следствий и в то же время причиной кризиса эволюционизма стали попытки некоторых представителей этой ориентации (У. Риверс) восполнить ее аналитические слабости посредством включения в исследовательскую программу науки проблем изучения пространственных перемещений элементов культуры. Другие антропологи (Г. Элиот Смит, У. Перри) пошли еще дальше, полностью отказавшись от изучения закономерностей эволюционного процесса и сосредоточившись исключительно на миграциях. В целом диффузионизм в британской социальной антропологии не получил широкого распространения и большого влияния, в отличие от этнологии стран немецкого языка.

Функционализм (структурно-функциональный подход) представлял собой теоретико-методологическое направление, которое преодолело ряд познавательных и организационных слабостей эволюционизма и диффузионизма. Новое направление противопоставило им принципы системности и целостности в подходе к изучаемому предмету, подчеркнутое внимание к эмпирическому материалу (теоретик и полевик соединились в одном лице), которое превратилось в установку обязательного проведения антропологом длительных полевых исследований. Были разработаны специальные методы, направленные на выявление функциональных и структурных качеств общественных явлений, а их эволюционное изучение объявлялось ненаучным. Давно сложившаяся в отечественной науке тенденция сводить функционализм к положениям биопсихологической теории культуры Малиновского является неадекватной, так как эта теория была сформулирована поздно, занимала в сознании научного сообщества антропологов маргинальное положение и не играла почти никакой роли в конкретных исследованиях. Основным в функционализме были выработанный Малиновским стиль полевой работы и созданный им жанр этнографической монографии, ориентирующий на точное и полное описание изучаемой культуры. Именно это до сих пор считается в британской антропологии основным в наследии Малиновского. От А. Рэдклифф-Брауна она унаследовала традицию логически непротиворечивых формализованных методов структурного анализа общественных институтов.

Прикладные исследования, о которых мечтали еще основоположники науки, развернулись в более или менее широких масштабах лишь с рубежа 20 – 30-х годов ХХ в. и в подавляющем большинстве своем были направлены на обеспечение политики «косвенного управления» в британских колониях. Эти исследования показали противоречивость положения ученых в колониальной ситуации: с одной стороны, они были движимы гуманными мотивами сохранения культур зависимых народов, а с другой, – очень быстро убедились в негативных последствиях и колониальных мероприятий, и своих собственных действий. Все это привело в 40 – 60-х годах ХХ в. к моральному и интеллектуальному кризису британской социальной антропологии, который отзывается до сих пор во внутридисциплинарной полемике об общественной роли и моральной ответственности ученых.

Послевоенный период в развитии британской социальной антропологии (40 – 80-е годы ХХ в.) был вначале ознаменован бурным развитием этой дисциплины, так как именно в это время намеченные еще до войны, а вследствие нее приостановленные, государственные и академические программы ее финансирования получили реализацию. В этот период было учреждено много научно-исследовательских центров и новых кафедр социальной антропологии в университетах империи. Но в 60-х годах, с началом процессов деколонизации, начался и спад активности антропологов. Это отразилось и на теоретических разработках, и на полевой работе. Кризисные процессы в этой сфере проявились в виде отказа от неопозитивистских установок на изучение объективных социальных закономерностей и обращения к феноменологическим и герменевтическим подходам исследования символизма культуры. Лидировали в этой переориентации видные представители функционалистов второго поколения – Э. Эванс-Причард, Э. Лич. В деятельности их учеников – В. Тэрнера, М. Дуглас и др. – эта тенденция стала преобладающей в исследованиях, проводимых в 60 – 80-х годах ХХ в.

Конец ХХ в. ознаменовался в британской социальной антропологии новыми веяниями, условно обозначаемыми термином «постмодернизм», сущность которых, применительно к изучаемой дисциплине, может быть сведена к отказу от стандартного идеала научности (объективность, закономерность, экспериментальность, верифицируемость знания) и переосмыслению задач социальной антропологии – они зачастую стали трактоваться как задачи, аналогичные задачам литераторов. У дисциплины стали размываться парадигмальные рамки, что выражается во все большем отходе от традиционного предмета – неевропейских маломасштабных обществ – и в обращении к проблемам, характерным для социологии, истории, литературоведения, лингвистики, философии и пр., а также в экспериментах с создаваемыми текстами. Впрочем, в британской социальной антропологии все это проявляется в гораздо более мягкой форме, чем в американской культурной антропологии, и на фоне никогда не исчезающего скепсиса по отношению к новым веяниям. Здесь всегда громко звучали голоса о необходимости возвращения к старым добрым принципам познания, модифицированным в соответствии с новыми требованиями.

Оглядываясь на исторический путь, который проделала британская социальная антропология, можно отметить, что одним из достижений этой науки, актуальным до сих пор, было органичное сочетание двух, казалось бы, не сопоставимых, познавательных ориентаций – позитивистской и герменевтической, которые в конкретных исследованиях британских антропологов часто выступали в качестве взаимодополняющих. Это соотношение двух гносеологических тенденций – принципов естественно-научного, экспериментального и принципов понимающего, герменевтического познания – само по себе важно для современного гуманитарного познания в целом, а для антропологии оно имеет особое значение. Британская социальная антропология сложилась в качестве особой дисциплины в условиях господства позитивизма с его преклонением перед естественными науками и была ориентирована вначале исключительно на создание концепций, рационально моделирующих объект познания (субъектно-объектное, монологическое знание). Но очень рано именно в этой науке установилась традиция обязательного длительного проживания антрополога непосредственно среди изучаемого народа, и это с неизбежностью порождало ситуацию, в которой «объект» изучения неумолимо превращался в «субъект» – живых людей, для познания которых совершенно необходимо было по-человечески их понять (субъектно-субъектное, диалогическое знание). Драматические коллизии разрешения этого противоречия пронизывают и личные судьбы антропологов, и их науку в целом, определяя во многом ход ее развития на протяжении столетия и содержание трудов ее виднейших представителей. «Социальной физикой» (биологией, химией…) антропология не стала, да, как оказалось, в принципе не может стать – это сейчас широко признанный в науке факт, но стремление к так называемому «стандартному идеалу научности» дало свои положительные результаты. Это выразилось не только в хорошо отработанных методах построения статистических, структурно-функциональных, эволюционных и т. п. моделей культуры, но и в осознании действительных границ применимости точных методов изучения общественных явлений. В итоге современная социальная антропология стала полем встречи большого количества методологических подходов, представляющих широкий спектр воззрений на сущность общества и культуры – от неопозитивистских концепций, усматривающих в ней действие объективных законов, поддающихся экспериментальному изучению, до феноменологических, трактующих ее как средоточие субъективных человеческих смыслов, поддающихся субъективному же пониманию. В этой ситуации в антропологии сложилась особая интеллектуальная культура перекрестного диалога между, казалось бы, несовместимыми точками зрения, диалога, который позволяет в ряде случаев говорить о принципе дополнительности в интерпретации разными школами одних и тех же процессов.

Интерес представляет и иной опыт, накопленный британской социальной антропологией, опыт, который не вполне поддается фиксации в теоретических и методологических концепциях, но который является не менее важной частью профессиональной традиции этой науки. Речь идет об опыте нахождения общего языка с людьми кардинально отличных культурных установок, нередко встречающих антропологов враждебно. Об опыте сохранения доброжелательности и гуманности в условиях подозрительности, оскорблений, а порой и угрозы жизни. Речь идет также об опыте лучших представителей антропологии, которые выступали за права и ценности культур изучаемых ими народов против властей и предубежденного массового сознания собственного народа.

Отмеченные выше свойства антропологии вытекают, отчасти, из того, что постижение другой культуры в каждом конкретном случае означает не простое ее отражение, но неизбежное сопоставление ее смыслов и ценностей со смыслами и ценностями родной культуры исследователя, иными словами – диалог. Опыт ведения такого диалога имеет не меньшую ценность, чем собранная антропологами информация и теоретические обобщения. Усвоение хотя бы части этого опыта представляется весьма полезным для преодоления естественного для неискушенного человека восприятия своих нравов и обычаев как самоочевидных и потому «единственно правильных», а других – как противоестественных. Преодоление скорлупы самоочевидности своего культурно-бытового окружения в деятельности антропологов уже давно стало не просто отвлеченным моральным устремлением, но осознанной и отработанной профессиональной психотехникой, порожденной практикой полевой работы. Не зря индийский антрополог М. Н. Шринивас, выученик британской школы, как-то назвал своих коллег по аналогии с брахманами «трижды рожденными». Действительно, выполняя основное профессиональное предписание, – изучать другую культуру в длительном непосредственном контакте с ее носителями, – антрополог в одиночку много месяцев живет в среде незнакомой (и поэтому чуждой) ему культуры, постепенно усваивая ее смыслы, ценности и правила поведения. Он как бы рождается вновь, ибо, усвоив все это, он меняет свою личность, становится «туземцем». Возвращаясь домой, новый «туземец» «рождается» в третий раз, ибо родная культура им усваивается как бы заново и уже не в виде самоочевидных значений повседневной жизни, а в переосознанном виде. Таким образом, антропологический диалог с иными культурами – это еще и форма самопознания, осмысления своей культуры. Это и специфический путь утверждения самоценности индивидуальности – культурной, национальной, этнической, корпоративной и т. п. и человеческой.

Как социальная группа, британская социальная антропология по давней традиции провозглашала себя носительницей гуманистических идеалов разума, просвещения и добра. Она прямо не была связана с властными структурами и во все времена подчеркивала свою нейтральность, как на родине, так и в колониях. В науке британская антропология неизменно выдвигала тезис объективности в качестве идеала, к которому она стремится в бесконечном процессе познания окружающего мира. Эта сторона социального портрета британских антропологов связывает их с традицией, восходящей к эпохе Просвещения, прославившей себя немалыми достижениями в области познания человеческого общества.

Комплексное освещение британской социальной антропологии с различных точек зрения, анализ взаимосвязи различных элементов этого научного феномена открывают перспективы для его дальнейшего углубленного изучения. Настоящая книга, демонстрируя многокачественность составляющих ее предмет элементов, без сомнения, не смогла отразить его в полной мере. В этом отношении многие выводы представляют собой не только некое итоговое знание о предмете и его оценку, но и определенную поисковую посылку. Хочется думать, что появление настоящего исследования даст возможность философам науки, логикам, социологам, культурологам и другим специалистам, изучающим проблемы антропологического познания, по-новому взглянуть на него.

Список сокращений

ВФ – Вопросы философии.

Инф. бюлл. ССА и ИКСИ АН СССР – Информационный бюллетень Советской социологической ассоциации и Института конкретных социологических исследований АН СССР.

ЛКО – Личность. Культура. Общество.

НАА – Народы Азии и Африки.

СЭ – Советская этнография.

ТИЭ – Труды Института этнографии АН СССР. Новая серия.

ЭО – Этнографическое обозрение.

AA – American Anthropologist.

AR – Anthropological Review.

ARA – Annual Review of Anthropology.

CA – Current Anthropology.

EB – Encyclopaedia Britannica.

HR – Human Relations.

JAI – Journal of Anthropological Institute.

JRAI – Journal of Royal Anthropological Institution of Great Britain and Ireland.

JRAS – Journal of the Royal Asiatic Society.

JESL – Journal of Ethnological Society of London.

MAS – Modern Asian Studies.

NQA – Notes and Queries on Anthropology.

SHMS – Studies in the History of Modern Sciences.

SR – Sociological Review.

Библиография

Аверкиева Ю. П. Проблема историзма в современной буржуазной этнографии // ВИ. 1964. № 10.

Аверкиева Ю. П. Этнография и культурная социальная антропология на Западе // СЭ. 1971. № 5.

Аверкиева Ю. П. Неоэволюционизм, релятивизм и расизм // Расы и народы. М. 1971.

Аверкиева Ю. П. О некоторых попытках интерпретации марксизма этнографами Запада // СЭ. 1973. № 3.

Аверкиева Ю. П. История теоретической мысли в американской этнографии. М. 1979.

Алаев Э. Б. Социально-экономическая география. Понятийно-терминологический словарь. М., 1983.

Андреева Г. М. Современная буржуазная эмпирическая социология. М., 1965.

Апресян Р. Т. Утилитаризм // Новая философская энциклопедия. М., 2001.

Артановский С. Н. Историческое единство человечества и взаимовлияние культур. Л., 1967.

Артановский С. Н. Современная зарубежная философская мысль и проблемы этнокультурных исследований // Этнологические исследования за рубежом. М., 1973.

Афанасьев В. Г. Общество: системность, познание и управление. М., 1981.

Баньковская С. П. Мэри Дуглас: экскурс в антропологический модернизм // Дуглас М. Чистота и опасность. Анализ представлений об осквернении и табу. М., 2000.

Бахитов М. Ш. Проблема причинности и критика функционализма // ВФ. 1963. № 9.

Бейлис В. А. Традиция и ритуал. Ритуал как выражение социальной и культурной динамики (по трудам Виктора Тэрнера) // Бейлис В.А. Традиция в современных культурах Африки. М., 1986.

Беллвуд П. Покорение человеком Тихого океана. Юго-Восточная Азия и Океания в доисторическую эпоху. М., 1986.

Берндт Р. М., Берндт К. Х. Мир первых австралийцев. М., 1981.

Блауберг И.В., Юдин Э.Г. Количественные методы в социологии и их концептуальные основания // Инф. бюлл. ССА и ИКСИ АН СССР. 1968. № 8.

Блауберг И.В., Юдин Э. Г. Системный подход в социальном познании // Исторический материализм как теория социального познания и деятельности. М., 1972.

Бромлей Ю. В. Этнос и этнография. М., 1973.

Бромлей Ю. В. Современные проблемы этнографии. Очерки теории и истории. М., 1981.

Брюно П. Психоанализ и антропология // Марксистская критика психоанализа. М., 1976.

Бутинов Н. А. Проблема экзогамии // ТИЭ. 1951. Т. 14.

Бутинов Н. А. Этнографические материалы и их роль в изучении общины древнего мира // Община и социальная организация народов Восточной и Юго-Восточной Азии. Л., 1967.

Бутинов Н. А. Американская антропология (формализм и субстантивизм // Актуальные проблемы этнографии и современная зарубежная наука. Л., 1979.

Бутинов Н. А. Типология родства // Проблемы типологии в этнографии. М., 1979.

Бутинов Н. А. Общинно-родовой строй мотыжных земледельцев (по материалам Новой Гвинеи и Северо-Западной Меланезии) // Ранние земледельцы. Л., 1980.

Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма // Избранные работы. М., 1991.

Весёлкин Е. А. Теория культурных контактов и современный расизм // Расы и народы. М., 1973.

Весёлкин Е. А. Понятие социальной сети в британской социальной антропологии // Концепции зарубежной этнологии. М., 1976.

Весёлкин Е. А. Кризис британской социальной антропологии. М., 1977.

Весёлкин Е. А. Структурализм: претензии на философию (теоретические проблемы британского этнологического структурализма) // Этнография за рубежом. М., 1979.

Гайденко П. П. Категория времени в буржуазной европейской философии истории ХХ в. // Философские проблемы исторической науки. М., 1969.

Гасилов В. Ю. Научная школа – феномен и исследовательская программа науковедения // Школы в науке. М., 1977.

Геллнер Э. Нации и национализм. М., 1991.

Гиренко Н. М. Дуальная организация и турано-ганованские системы (к вопросу о статике и динамике в социальной структуре) // Труды Института этнографии АН СССР. Новая серия. 1980. Т. 109.

Гиренко Н. М. Классификаторский принцип и периодизация эволюции систем родства // ТИЭ. 1980. Т. 109.

Годинер Э. С. Национальные этнографические исследования в странах Восточной Африки // Пути развития зарубежной этнологии. М., 1983.

Григулевич И. Р. Социальная антропология: есть ли у нее будущее? // СЭ. 1975. № 2.

Громов Г. Г. Некоторые спорные вопросы изучения религии // СЭ. 1980. № 5.

Грязнов А. Ф. Философия шотландской школы. М., 1979.

Грязнов Б. С. Учение о науке и ее развитии в философии О. Конта // Позитивизм и наука. М., 1975.

Деопик Д. В. Некоторые принципы построения формализованных языков для исследования исторических источников // Количественные методы в гуманитарных науках. М., 1981.

Дильтей В. Введение в науки о духе // Зарубежная эстетика и теория литературы XIX–XX вв. Трактаты, статьи, эссе. М., 1987.

Дубровский Д. И. Категория идеального: единство онтологических и гносеологических аспектов // ФН. 1981. № 4.

Дуглас М. Чистота и опасность. Анализ представлений об осквернении и табу. М., 2000.

Дюркгейм Э. Метод социологии. Киев – Харьков. 1899.

Дюркгейм Э. О разделении общественного труда. Одесса, 1900.

Ерофеев Н. А. Английский колониализм в середине XIX в. М., 1977.

Замошкин Ю. А. Взаимоотношение идеологии и науки // Социологические проблемы науки. М., 1974.

Здравомыслов А. Г. Функционализм и его критика // Инф. бюлл. ССА и ИКСИ АН СССР. 1968. № 6.

Зильберман Д. Б. Социальная антропология: динамика развития и перспективы (обзор) // ВФ. 1971. № 11.

Зотов А. Ф., Воронцова Ю. В. Современная буржуазная методология науки. М., 1983.

Зотова Ю. Н. Традиционные политические институты Нигерии (первая половина ХХ века). М., 1979.

Ильенков Э. В. Проблема идеального // ВФ. 1979. № 6.

Ильенков Э. В. Проблема идеального // ВФ. 1979. № 7.

Ильичев Л. Ф. Философия и научный прогресс. М., 1977.

Ионин Л. Г. Понимающая социология. Историко-критический анализ. М., 1979.

История Африки в XIX – начале ХХ в. М., 1984.

Кабо В. Р. Австралийская община // Прошлое и настоящее Австралии и Океании. М., 1979.

Кабо В. Р. Предисловие // Берндт Р.М., Берндт К.Х. Мир первых австралийцев. М., 1981.

Калиновская К. П. Возрастные группы народов Восточной Африки. М., 1977.

Калиновская К. П. Цикличные и линейные возрастные системы народов Восточной Африки // ТИЭ. 1980. Т. 109.

Ковалев А. Д. Структурно-функциональный подход // Критика современной буржуазной социологии. М., 1977.

Козлов С. Я. Западная этнология и Африка // Концепции зарубежной этнологии. М., 1976.

Количественные методы в исторических исследованиях. Под ред. И. Д. Ковальченко. М., 1984.

Кондаков Н. И. Логический словарь-справочник. М., 1975.

Конт О. Курс позитивной философии. Т. I. Отд. 2. СПб., 1899.

Кропоткин П. Анархия. Ее философия и идеал. Лейпциг – СПб., 1906.

Крупник И. И. Послесловие // Геллнер Э. Нации и национализм. М., 1991.

Крывелев И. А. О существенном и несущественном в изучении религии // СЭ. 1980. № 1.

Крюков М.В. Система родства китайцев. М., 1972.

Куббель Л. Е. Традиционная политическая культура и колониальное общество в Африке // НАА. 1981. № 6.

Куббель Л.Е. Предисловие // Эванс-Причард Э. Э. Нуэры. Описание способов жизнеобеспечения и политических институтов одного из нилотских народов. М., 1985.

Кузнецова Н. И. Наука в ее истории. М., 1982.

Кузьмин В. П. Принцип системности в теории и методологии К. Маркса. М., 1976.

Кузьмин В. П. Принцип системности в методологии диалектического и исторического материализма // ВФ. 1980. № 2.

Кузьмин В. П. Системный подход в современном научном познании // ВФ. 1980. № 1.

Кун Т. Структура научных революций. М., 1977.

Купер А. Постмодернизм, Кембридж и «Великая калахарская дискуссия» // ЭО. 1993. № 4.

Левада Ю. А. Некоторые проблемы системного анализа общества в научном наследии К. Маркса // Информационный бюллетень Советской социологической ассоциации и Института конкретных социологических исследований АН СССР. 1968. № 8.

Леви-Брюль Л. Первобытное мышление. М., 1930.

Леви-Строс К. Структурная антропология (сборник переводов). М., 1980.

Лихтенберг Ю. М. Австралийские и меланезийские системы родства (турано-ганованского типа) и зависимость их от деления общества на группы // Проблемы истории первобытного общества. М.; Л., 1960.

Лич Э. Культура и коммуникация. Логика взаимосвязи символов. К использованию структурного анализа в социальной антропологии. М., 2001.

Лэбок Дж. Начало цивилизации и первобытное состояние человека. Нравственное и общественное положение диких народов. СПб., 1871.

Максимов А. Н. К вопросу о методах изучения истории семьи // ЭО. 1898. Кн. XLIII.

Малаховский К.В. История колониализма в Океании. М., 1979.

Маретин Ю.В. Община соседско-большесемейного типа у минангкабау // Социальная организация народов Азии и Африки. М., 1975.

Мелетинский Е.М. Поэтика мифа. М., 1976.

Милль Дж. С. Утилитарианизм. О свободе. СПб., 1900

Молчанов В.И. Системный анализ социологической информации. М., 1981.

Монтескье Ш. Л. О духе законов // Монтескье Ш. Л. Избранные произведения. М., 1955.

Морган Л. Г. Древнее общество. Л., 1934.

Мосс М. Общества. Обмен. Личность. Труды по социальной антропологии. М., 1996.

Мур Дж. Принципы этики. М., 1984.

Муравьев Ю.А. Религия: вера, иллюзия, знание // СЭ. 1980. № 4.

Никитин Е.П. Предисловие // Харвей Д. Научное объяснение в географии. М., 1974.

Никифоров А. Л. От формальной логики к истории науки. М., 1983.

Никишенков А. А. Функционализм Б. Малиновского и проблема изучения родства, брака и семьи в доклассовом обществе // Вестник Московского университета. 1981. Сер. История. № 5.

Никишенков А. А. Научные школы в период становления новой британской социальной антропологии. СЭ. 1982. № 4.

Никишенков А. А. Метод структурного анализа А. Р. Рэдклифф-Брауна и проблема изучения отношений родства в доклассовых обществах // Пути развития зарубежной этнологии. М., 1983.

Никишенков А. А. Из истории английской этнографии. Критика функционализма. М., 1986.

Никишенков А. А. Рец. «Ethnologie Occidentale. Essais critiques sur l’ideologie» (М., 1985.) // СЭ. 1987. № 2.

Никишенков А. А. Полевые исследования в системе деятельности британских социальных антропологов // Всесоюзная научная сессия по итогам полевых этнографических и антропологических исследований 1986–1987 гг. Сухуми, 1988.

Никишенков А. А. Диалектика «дружбы – вражды» в межэтнических отношениях Бурятии (в свете эпистемологии Э. Э. Эванс-Причарда) // К новым подходам в отечественной этнологии. Грозный, 1992.

Никишенков А. А. Н. С. Трубецкой и феномен евразийской этнографии // ЭО. 1992. № 1.

Никишенков А. А. О Брониславе Малиновском и его работах // ЭО. 1993. № 6.

Никишенков А. А. О преподавании основ этнологии и культурной антропологии // За науку. 1993. № 29.

Никишенков А. А. Феномен полевого исследования в истории этнографической науки. Программа лекционного курса // Программы курсов, читаемых на кафедре этнологии (этнографии). М., 1994.

Никишенков А. А. Новый взгляд на первобытную историю (Размышления при чтении книги Ю. И. Семенова «Экономическая этнология») // Восток. 1994. № 5.

Никишенков А. А. Размышления о судьбах науки (интервью А. Елфимову) // ЭО. 1996. № 5.

Никишенков А. А. Культурная (социальная) антропология: предмет, методы, исследовательские проблемы // Программы по всеобщей истории для студентов I курса МФТИ. М., 1997.

Никишенков А. А. Постмодернизм и научная традиция (к проблеме взаимопонимания западной антропологии и российской этнологии) // Второй международный конгресс этнографов и антропологов. 1–5 июня 1997 г. Резюме докладов и сообщений. Часть 1.Уфа, 1997.

Никишенков А. А. Эдуард Э. Эванс-Причард и противоречия этнографического познания // ЭО. 1997. № 3.

Никишенков А. А. Евразийство, ориентализм и социальная антропология // Наука о культуре и социальная практика. Сборник трудов научных чтений. М., 1998.

Никишенков А. А. Социальная антропология как научная традиция // Социальная антропология на пороге XXI века. М., 1998.

Никишенков А. А. Прикладная антропология: от социальной инженерии к искусству межкультурного диалога // ЛКО. 1999. Т.I. Вып.1. № 1–2.

Никишенков А. А. Программа курса «История культурной антропологии» // Институт молодежи. Кафедра культурологии. М., 1999.

Никишенков А. А. Эволюция прикладных исследований в культурной/социальной антропологии Запада в XX в. // III Конгресс Этнографов и антропологов России. Тезисы докладов. М., 1999.

Никишенков А. А. Социальная антропология народной культуры общения // ЛКО. Т. II. Вып. 4. (6). М., 2000.

Никишенков А. А. Прикладные исследования в западной культурной/социальной антропологии // ЭО. 2000. № 5.

Никишенков А. А. Принципы антропологического изучения народной культуры общения // ЛКО. Т.II. Спец. выпуск. М., 2000.

Никишенков А. А. Антропология и традиционные формы общения (в соавторстве с И. П. Аносовым). М., 2001.

Никишенков А. А. История социальной антропологии (программа лекционного курса и семинара) // ЛКО. 2001. Т. III. Вып. 2 (8).

Никишенков А. А. Социальная/культурная антропология в системе подготовки российских этнологов // IV конгресс этнографов и антропологов России. Нальчик, 20–23 сентября 2001 года. Тезисы до кладов. М., 2001.

Никишенков А. А. Структурно-функциональные методы А. Р. Рэдклифф-Брауна в истории британской социальной антропологии // А. Р. Рэдклифф-Браун. Структура и функция в примитивном обществе. М., 2001.

Никишенков А. А. Юридическая антропология кочевников: древние обычаи и современность // IV конгресс этнографов и антропологов России. Нальчик, 20–23 сентября 2001 года. Тезисы до кладов. М., 2001.

Никишенков А. А. Опыт антропологического анализа толерантности // Толерантность и культурная традиция. М., 2002.

Никишенков А. А. Эдвард Э. Эванс-Причард в истории антропологической мысли // Э. Эванс-Причард. История антропологической мысли. М., 2003.

Никишенков А. А. История социальной (культурной) антропологии // Сборник примерных программ дисциплин федерального компонента ОПД ГОС ВПО второго поколения. Часть III. Специальность 350100 Социальная антропология. Квалификация – социальный антрополог. ОПД.Ф.01-ОПД.Ф.15. М., 2003.

Николаев В. Г. От переводчика // Бейтсон Г. Культурный контекст и схизмогенез // ЛКО. 2000. Т. II. Вып. 3 (4).

Николаев В. Г. Сравнительная социология А. Р. Рэдклифф-Брауна // Рэдклифф-Браун А. Р. Метод в социальной антропологии. М., 2001.

Николаев В. Г. Реймонд Фирт – исследователь социальной организации // Личность. Культура. Общество. 2001. Т. III. Вып. 1 (7).

Никольский В. К. Предисловие // Тэйлор Э. Б. Первобытная культура. М., 1939.

Ольдерогге Д. А. Иерархия родовых структур и типы большесемейных домашних общин // Социальная организация народов Азии и Африки. М., 1975.

Ольдерогге Д. А. Малайская система родства // ТИЭ. Т. 14.

Ольдерогге Д. А., Потехин И.И. Функциональная школа в этнографии на службе империализма // Англо-американская этнография на службе империализма. М., 1951.

Осипова Е. В. Социология Эмиля Дюркгейма. М., 1977.

п’Битек О. Африканские традиционные религии. М., 1979.

Позитивизм и наука. М., 1975.

Потехин И. И. О «самобытной африканской» демократии в Нигерии // СЭ. 1947. № 4.

Пропп В. Я. Исторические корни волшебной сказки. Л., 1946.

Ракитов А. И. Философские проблемы науки. М., 1977.

Редько А. Теория вероятностей и история первобытной культуры. Метод Тэйлора // ЭО. 1902. Кн. LII. № 1.

Рихтаржик К. Социология на путях познания. М., 1981.

Родоначальники позитивизма. СПб., 1912–1913.

Руссо Ж. Ж. О причинах неравенства. СПб., 1907.

Рэдклифф-Браун А. Р. Метод в социальной антропологии. М., 2001.

Свод этнографических понятий и терминов Этнография и смежные дисциплины. Школы и направления. Методы. М., 1988.

Семёнов Ю. И. Марксизм и первобытность (о книге Террея «Марксизм и первобытное общество») // СЭ. 1975. № 4.

Семёнов Ю. И. О стадиальной типологии общин // Проблемы типологии в этнографии. М., 1979.

Семёнов Ю. И. О сущности религии // СЭ. 1980. № 2.

Семёнов Ю. И. Теоретические проблемы «экономической антропологии» // Этнологические исследования за рубежом. М., 1973.

Семёнов Ю. И. Экономическая антропология // Этнология в США и Канаде. М., 1989.

Семёнов Ю. И. История и современное состояние исследований экономики доклассового общества // Семёнов Ю.И. Экономическая этнология. Кн. 1. Часть I. М., 1993.

Социальная психология. М., 1975.

Социологические проблемы науки. М., 1974.

Спенсер Г. Воспитание умственное, нравственное и физическое. СПб., 1898.

Спенсер Г. О законах вообще и о порядке их открытия // Опыты научные, философские и политические. Т. II. СПб., 1899.

Спенсер Г. Основания социологии. Т. 1. СПб., 1876.

Старостин Б. С. Освободившиеся страны: общество и личность. М., 1984.

Сэв Л. Психоанализ и исторический материализм // Марксистская критика психоанализа. М., 1976.

Тайлор Э. Первобытная культура. М., 1989.

Токарев С. А. История зарубежной этнографии. М., 1978.

Токарев С. А. О религии как социальном явлении // СЭ. 1979. № 3.

Токарев С. А. Послесловие // Фрэзер Дж. Дж. Золотая ветвь. М., 1980.

Токарев С. А. Предисловие // Фрэзер Дж. Дж. Фольклор в Ветхом Завете. М., 1985.

Толстов С. П. Кризис буржуазной этнографии // Англо-американская этнография на службе империализма. М., 1951.

Тэйлор Э. Первобытная культура. М., 1939.

Тэрнер В. Символ и ритуал. М., 1983.

Угринович Д. М. Обряды. За и против. М., 1975.

Угринович Д. М. О марксистском понимании религии // СЭ. 1980. № 1.

Федосеев П. Н. Некоторые методологические проблемы общественных наук // ВФ. 1979. № 11.

Фейербах Л. Избранные философские произведения. Т. 2. М., 1955.

Фрэзер Дж. Дж. Золотая ветвь. Исследование магии и религии. М., 1980.

Харвей Д. Научное объяснение в географии. М., 1974.

Чеснов Я. В. Концепция этнической общности в работах Э. Лича // Этнологические исследования за рубежом. М., 1973;

Чеснов Я. В. От коммуникации к культуре или Зачем сэру Эдмунду Личу нужно понять другого человека // Лич Э. Культура и коммуникация. Логика взаимосвязи символов. К использованию структурного анализа в социальной антропологии. М., 2001.

Шараев В. А. Политика английских властей в деревне колониальной Танганьики (1945–1960) // НАА. 1975. № 6.

Шаревская Б. И. На пути духовной деколонизации // п’Битек О. Африканские традиционные религии. М., 1979.

Шахнович М. И. Развивать исследование проблем религии // СЭ, 1980. № 5.

Швырев В. С. Теоретическое и эмпирическое в научном познании. М., 1978.

Шердаков В. П. О главном в понимании религии // СЭ. 1980. № 2.

Шнирельман В. А. Методы использования этнографических данных для реконструкции первобытной истории в зарубежной науке // Этнография как источник реконструкции истории первобытного общества. М., 1979.

Шнирельман В. А. Проблема доклассового и раннеклассового этноса в зарубежной этнографии // Этнос в доклассовом и раннеклассовом обществах. М., 1982.

Эванс-Причард Э. Э. Нуэры. Описание способов жизнеобеспечения и политических институтов одного из нилотских народов. М., 1985.

Эванс-Причард Э. История антропологической мысли. М., 2003.

Юдин Б. Г. Системные представления в функциональном подходе // Системные исследования. М., 1973.

Юдин Э. Г. Системный подход и принцип деятельности. М., 1978.

Яблоков И. Н. Социология религии. М., 1979.

Ядов В. А. Социологическое исследование. Методология, программа, методы. М., 1972.

Ярошевский М. Г. История психологии. М., 1978.

Ярошевский М. Г. Логика развития науки и научная школа // Школы в науке. М., 1977.

Ackerman R.E. J.G. Frazer: His Life and Work. Cambridge, 1987.

Ackerman R.E. The Myth and Ritual School: J.G. Frazer and the

Cambridge Ritualists. N.Y., 1991

African Political Systems. Ed. by M. Fortes and E.E. Evans-Pritchard. L., 1940.

African Systems of Kinship and Marriage.Ed. by A.R. Radcliffe-Brown and D. Forde. L., 1950.

Andreski St. Introductory Essay: Sociology, Biology and Philosophy in Herbert Spenser // Herbert Spenser: Structure, Function and Evolution. L., 1972. Applied Anthropology // EB. 1963. V. I.

Asad T. (Ed.) Anthropology and the Colonial Encounter. L., 1973.

Association of Polish Professors and Lectures in Great Britain. Professor Bronislaw Malinowski. An Account of the Memorial Meeting Held at the Royal Institution in London on July 13-th 1942. L., 1942.

Austen L. Procreation among the Trobriand Islanders // Oceania. 1934–1935. V. V. № 2.

Balduin B. Usitume: Song of Heaven // Oceania. 1944–1945. V. XV. № 3.

Barnes J.A. Class and Committees in a Norwegian Island Parish // HR. 1954. V. 7.

Barnes J.A. Introduction // Malinowski B. The Family among the Australian Aborigines. A Sociological Study. N.Y., 1963.

Beatie J. A.R. Radcliffe-Brown (1881–1955) // The Founding Fathers of Social Science. Ed. by T. Raison. Harmondsworth, 1969.

Beidelman T.O. William Robertson Smith and the Sociological Study of Religion. Chicago, 1974.

Berreman G.D. Is Anthropology Alive? Social Responsibility in Social Anthropology // CA. 1968. V. 9. № 5. Part II.

Boas F. Anthropology and Modern Life. N.Y., 1928.

Boas F. The Limitations of the Comparative Method of Anthropology // Race, Language and Culture. N.Y., 1940.

Brown (Radcliffe-Brown) A.R. Andaman Islanders. Cambridge, 1922.

Burrow J.W. Evolution and Society: A Study in Victorian Social Theory. Cambridge, 1966.

Chambers R. Vestiges of the Natural History of Creation. L., 1844.

Chilungu S.W. Issues in the Ethics of Research Method. An Interpretation of Anglo-American Perspective // CA. 1976. V. 17. № 3.

Chinnery E.W.P. The Application of Anthropological Methods to Tribal Development in New Guinea // JRAI. 1919. V. XLIV.

Classification Committee // JESL. 1869.

Clifford J. The Predicament of Culture: Twentieth-Century Ethnography, Literature and Art. Cambridge (Mass.), 1988.

Cochrane G. Policy Studies and Anthropology // CA. 1980. V. 21. № 4.

Dewey C. Images of the Village Community: A Study of Anglo-Indian Ideology // Modern Asian Studies. 1972. № 6. Diamond S. A Revolutionary Discipline // CA. 1964. V. 5. № 5.

Dooly P.K. Pragmatism as Humanism. The Philosophy of William James. Chicago, 1974.

Douglas M. T. The Lele of the Kasai. L., 1963.

Douglas M. T. Purity and Danger. An Analysis of the Concepts of Pollution and Taboo. L., 1966.

Douglas M. T. (Ed.). Rules and Meanings. The Anthropology of Everyday Knowledge. Selected Readings. Harmondsworth, 1973. Douglas M. T. Implicit Meanings: Essays in an Anthropology. L., 1975.

Douglas M. Evans-Pritchard. Brighton, 1980.

Douglas M. T. (Ed.). Essays in the Sociology of Perception. L., 1982.

Douglas M. T. How Institutions Think. N.Y., 1986.

Douglas M. T. Risk and Blame: Essays in Cultural Theory. Routledge. 1992.

Downie R.A. James George Frazer: The Portrait of a Scholar. L., 1940.

Downie R.A. Frazer and the «Golden Bough». L., 1970.

Durkheim E. The Elementary Forms of Religious Life. L., 1976.

Durkheim E. 1858–1917. A Collection of Essays. Ed. by K. Wolf. Columbus, 1960.

Eggan F. Social Organization of the Western Pueblos. Chicago, 1950.

Elkin A.P. Williams – Government Anthropologist, Papua (1922–1943) // Oceania. 1943. V. XIV. № 2.

Elkin A.P. Notes on Anthropology and the Future of Australian Territories// Oceania. 1944. V. XV. № 2.

Elkin A.P. Obituary Note on Radcliffe-Brown // Oceania. 1956. V. XXXI. № 1.

Elkin A.P. The Journal Oceania: 1930–1970. A History // The Oceanic Monographs. 1970. № 16.

Epstein A.L. Urbanization and Social Change in Africa // CA. 1967. V. 8. № 4.

Evans-Pritchard E.E. Levy-Bruhl`s Theory of Primitive Mentality // Bulletin of the Faculty of Arts of the Egyptian University (Cairo). 1934. V. II.

Evans-Pritchard E.E. Witchcraft, Oracles and Magic among the Azande. Oxford, 1937.

Evans-Pritchard E.E. Anthropology and the Social Sciences // Further Papers on the Social Sciences. Ed. by J.E. Dugdale. L., 1937.

Evans-Pritchard E.E. The Nuer. A Description of the Modes of the Livelihood and Political Institutions of a Nilotic People. Oxford, 1940.

Evans-Pritchard E.E. Operations on the Okomo and Gila Rivers, 1940–41 // The Army Quarterly. 103. № 4. July, 1943. P. 1–10.

Evans-Pritchard E.E. Kinship and Marriage among the Nuer. Oxford, 1954.

Evans-Pritchard E.E. Nuer Religion. Oxford, 1956.

Evans-Pritchard E.E. Social Anthropology. L., 1956.

Evans-Pritchard E.E. The Divine Kingship of the Shilluk of the Nilotic Sudan // Essays in Social Anthropology. L., 1962.

Evans-Pritchard E.E. Anthropology and History. Manchester, 1963.

Evans-Pritchard E.E. A History of Anthropological Thought. N.Y., 1981.

Fenton A. The Position of Ethnology in Britain: Academic and Museum Activity // Problemy metodologiczne etnografii. Pod red. L. Dziкgla, A. Zambrzyckej-Kunachowicz. Wrocław, 1989.

Ferguson A. An Essay on the History of Civil Society. Edinburgh, 1766.

Firth R. Primitive Economics of the New Zealand Maori. L., 1929.

Firth R. We, the Tikopia. A Sociological Study of Kinship in Primitive Polynesia. L., 1936.

Firth R. Polynesian Economy. L., 1939.

Firth R. Introduction. Malinowski as Scientist and as Man // Man and Culture. An Evaluation of the Work of Bronislaw Malinowski. Ed. by R. Firth. L., 1957.

Firth R. The Place of Malinowski in the History of Economic Anthropology// Man and Culture.

Firth R. Rivers on Oceanic Kinship // Rivers W.H.R. Kinship and Social Organization. L., 1968.

Firth R. The Sceptical Anthropologist? Social Anthropology and Marxist View on Society. L., 1972.

Fison L., Howitt A.W. Kamilaroi and Kurnai: Group-marriage and Relationship and Marriage by Elopement. Melbourne, 1880.

Forde D. Anthropology // EB. 1958. V. 1.

Fortes M. The Dynamics of Clanship among the Tallensi. L., 1945.

Fortes M. The Web of Kinship among the Tallensi. L., 1949.

Fortes M. Social Anthropology at Cambridge since 1900. L. – Cambridge, 1953.

Fortes M. Malinowski and the Study of Kinship // Man and Culture.

Fortes M. Siegfried Frederick Nadel. 1903–1956. A Memoir // Nadel S.F. The Theory of Social Structure. L., 1957.

Fortes M. Culture Contact as a Dynamic Process. An Investigation in the Northern Territories of the Gold Coast // Methods of Study of Culture Contact in Africa. Oxford, 1959.

Fortes M. Kinship and Social Order. The Legacy of Lewis Henry Morgan. Chicago, 1959. The Founding Fathers of Social Science. Ed. by T. Raison. Harmondsworth, 1969.

Frankenberg P. Communities in British Social Life in Town and Country. Harmondsworth, 1966.

Frazer J.G. Totemism. Edinburgh, 1887.

Frazer J.G. Totemism and Exogamy: A Treatise on Certain Early Forms of Superstition and Society. 4 vols. L., 1910

Frazer J.G. The Golden Bough. 3-d ed. Part I. L., 1911.

Frazer J.G. Psyche’s Task. L., 1913.

Galton F. Hereditary Talent and Character // Macmillan’s Magazine. 1865. V. 12.

Geertz C. The Interpretation of Cultures: Selected Essays. N.Y., 1973.

Geertz C. Works and Lives. The Anthropologist as Author. Cambridge, 1988.

Gellner E. Introduction // Evans-Prichard E.E. A History of Anthropological Thought. N.Y., 1981.

Gluckman M. A Handbook of Tswana Law and Custom. Oxford, 1938.

Gluckman M. The Kingdom of the Zulu in South Africa // African Political Systems. L., 1987 (1-st ed. 1940).

Gluckman M. The Economy of Central Barotse Plain. L., 1941.

Gluckman M. An Analysis of the Sociological Theories of Bronislaw Malinowski. Cape Town – L., 1949.

Gluckman M. Analysis of a Social Situation in Modern Zululand. Rhodes-Livingston Papers. № 28. 1958.

Gluckman M. Order and Rebellion in Tribal Africa. L., 1963. P. 18.

Goldstein M. Anthropological Research, Action and Education in Modern Nation: With a Special Reference to the U.S.A. // CA. 1968. V. 9. № 4.

Grey G. Journal of Two Expeditions of Discovery in North-West and Western Australia During the Years 1837–39. 2 Vols. L., 1841.

Gruber J. Brixham Cave and the Antiquity of Man // Context and Meaning in Cultural Anthropology. Ed. by M.E. Spiro. N.Y., 1965.

Haddon A.C. The Ethnography of the Western Tribes of the Torres Straits // JAI. 1890. V. 19.

Haddon A.C. A Plea for a Bureau of Ethnology for the British Empire // Nature. 1897. V. 63

Haddon A.C., Quiggin A.H. The History of Anthropology. L., 1910.

Haddon A.C. A Brief History of the Study of Anthropology at Cambridge. Cambridge, 1923.

Haggard H.R. The Days of my Life: An Autobiography. 2 vols. L., 1926.

Heily W.M. An African Survey. L., 1951 (1-st ed. 1938).

Henry F. The Role of the Fieldworker in an Explosive Political Situation // Current Anthropology. 1966. V. 7. № 5.

Hogbin H.J. Anthropology as Public Service and Malinowski’s Contribution to it // Man and Culture.

Hogbin H.J. Kinship and Marriage in a New Guinea Village. L., 1963.

Homans G.C. Bringing Man Back // American Sociological Review. 1964. V. 29. № 5. P. 813.

Hunt J. Introductory Address on the Study of Anthropology // AR. 1863. V. 1.

Hunter (Wilson) M. Contact between European and Native in South Africa // Methods of Study of Culture Contact in Africa.

Huxley T.H. Man’s Place in Nature and other Anthropological Essays. L., 1910. (1-st ed. 1863).

Jarvie I. The Revolution in Anthropology. L., 1964.

Jarvie I. Concepts and Society. L., 1972.

Kaberry P.M. The Abelam Tribe // Oceania. 1941. V. XI. № 3.

Kaberry P.M. Introduction // Malinowski B. The Dynamics of Culture Change. An Inquiry into Race Relations in Africa. New Haven. 1946.

Kaberry P.M. Malinowski’s Contribution to Field-work Method and the Writings of Ethnography // Man and Culture.

Kipling R. Short Stories and Poems. Moscow, 1983.

Kissane J. Victorian Mythology // Victorian Studies. 1962. V. 6.

Kuper A. Anthropologists and Anthropology. The British School 1922–1972. Harmondsworth, 1978.

Kuper A. Anthropology and Anthropologists. The Modern British School. L., 1983 (3-d ed. 1993).

Kuper A. The Invention of Primitive Society. L.; N.Y., 1988.

Lang A. Custom and Myth. L., 1884.

Lang A. Myth, Ritual, and Religion. 2 vols. L., 1887.

Lang A. The Making of Religion. L., 1898.

Langham I. The Building of British Social Anthropology: W.H.R. Rivers and his Cambridge Disciples in the Development of Kinship Studies, 1899–1931 // SHMS. 1981. V. 8. Dordrecht: Reidl.

Lawrens W. Lectures on Physiology, Zoology and the Natural History of Man. L., 1819.

Leach E.R. Social and Economic Organization of the Rovanduz Kurds. L., 1940.

Leach E.R. Political Systems of Highland Burma. L., 1954.

Leach E.R. The Epistemological Background of Malinowski’s Empiricism// Man and Culture.

Leach E.R. Pul Eliya: A Village in Ceylon. Cambridge, 1961.

Leach E.R. Rethinking Anthropology. L., 1961.

Leach E. Rethinking Anthropology. L., 1962.

Leach E.R. Modes of Man // Man and the Social Science. Ed. by W.A. Robson. L., 1972.

Leach E.R. Le1vi-Strauss. L., 1974.

Leach E.R. Culture and Communication. The Logic by which Symbols are Connected. An Introduction to the Use of Structuralist Analysis in Social Anthropology. Cambridge, 1976.

Leach E.R. Social Anthropology. L., 1982.

Leach E. Glimpses of Unmentionable in the History of British Social Anthropology // ARA. 1984. V. 13.

Le1vi-Strauss C. The Scope of Anthropology. L., 1971.

Lewis D. Anthropology and Colonialism // CA. 1973. V. 14. № 5.

Lubbock J. Prehistoric Times, as Illustrated by Ancient Remains, and the Manners and Customs of Modern Savages. L., 1865.

Lyell Ch. The Geological Evidence of the Antiquity of Man, with Remarks on Theories of the Origin of Species Variation. Phildelphia. 1870 (1-st ed. 1863).

Magubane B. A Critical Look an Indicies Used in the Study of Social Change in Colonial Africa // CA. 1971. V. 12. № 4–5.

Main H.S. Ancient Law, its Connection with the Early History of Society and its Relation to Modern Ideas. L., 1861.

Mair L.P. The Place of History in the Study of Culture Contact // Methods of Study of Culture Contact in Africa.

Mair L.P. Studies in Applied Anthropology. L., 1957.

Makarius R., Makarius L. L’origine de l’exogamy et du totemisme. Paris, 1962.

Malinowski B. The Family among the Australian Aborigines. A Sociological Study. L., 1913.

Malinowski B. Baloma. The Spirits of the Dead in the Trobriand Islands // Malinowski B. Magic, Science and Religion and other essays. (1-st ed. 1916).

Malinowski B. Ethnography and the Study of Society // Economica. 1922. V. 2.

Malinowski B. Argonauts of the Western Pacific. An Account of Native Enterprise and Adventure in the Archipelagoes of Melanesian New Guinea. N.Y., 1968. (1-st ed. L., 1922).

Malinowski B. The Problems of Meaning in Primitive Languages // Malinowski B. Magic, Science and Religion and other essays. (1-st ed. 1923).

Malinowski B. Magic, Science and Religion // Malinowski B. Magic, Science and Religion and other Essays. Glencoe. 1948. (1-st ed. 1925). Malinowski B. Crime and Custom in Savage Society. Paterson. 1959. (1-st ed. 1926).

Malinowski B. Myth in Primitive Psychology // Malinowski B. Magic, Science and Religion and other Essays. (1-st ed. 1926).

Malinowski B. Sex and Repression in Savage Society. L., 1927

Malinowski B. Practical Anthropology // Africa. 1929. V. II.

Malinowski B. The Sexual Life of Savages in North-Western Melanesia. An Ethnographic Account of Courtship, Marriage and Family Life among the Natives of the Trobriand Islands. British New Guinea. L., 1929

Malinowski B. Kinship // Encyclopaedia Britanica (14 ed.). L., 1946. V. 13. (1-st ed. 1929).

Malinowski B. Parenthood – the Basis of Social Structure // The New Generation: The Intimate Problems of Modern Parents and Children. Ed. by V.F. Calverton and S.D. Schmalhausen. N.Y., 1930.

Malinowski B. Culture // Encyclopaedia of Social Sciences. 1931. V. 4.

Malinowski B. The Sexual Life of Savages in North-Western Melanesia. An Ethnographic Account of Courtship, Marriage and Family Life among the Natives of the Trobriand Islands. British New Guinea. 3-d Edition with a Special Preface. L., 1932.

Malinowski B. Coral Gardens and their Magic. A Study of Methods of Tilling the Soil and of Agricultural Rites in the Trobriand Islands. V-s I–II. L., 1935.

Malinowski B. Preface // Firth R. We, the Tikopia. A Sociological Study of Kinship in Primitive Polynesia. L., 1936.

Malinowski B. Sir James George Frazer: A Biographical Appreciation // A Scientific Theory of the Culture and Other Essays. (1-st ed. 1941).

Malinowski B. A Scientific Theory of the Culture and other Essays. N.Y., 1960. (1-st ed. 1944).

Malinowski B. The Dynamics of Culture Change. An Inquiry into Race Relations in Africa.New Haven. 1946.

Malinowski B. A Diary in Strict Sense of the Term. L., 1967.

Malinowski B. The Ethnography of Malinowski. The Trobriand Islands. 1915–1918. Ed. by M.W. Young. L., 1979.

Man and Culture. An Evaluation of the Work of Bronislaw Malinowski. Ed. by R. Firth. L., 1957.

Maquet J. Objectivity in Anthropology // CA. 1964. V. 5. № 1.

Marcus G.E., Fischer M.M.J. Anthropology as Cultural Critique. An Experimental Moment in the Human Sciences. Chicago, 1986.

Marret R.R. Psychology and Folk-lore. L., 1920.

Martins H. Time and the Theory in Sociology // Approaches to Sociology. Ed. by J. Rex. L.; Boston, 1974.

Mayer A. The Significance of Quasi-groups in the Study of Complex Societies // The Social Anthropology of Complex Societies. Ed. by M. Banton. L., 1966. Mayer Ph. Townsmen or Tribesmen. Cape Town. 1962

McLennan J.F. Law // EB. 9th Ed. V. 13. 1857.

McLennan J.F. Primitive Marriage: An Inquiry into the Origin of the Form of Capture in Marriage Ceremonies. Edinburgh, 1865.

McLennan J.F. Studies in Ancient History. L., 1876.

McLennan J.F. Patriarchal Theory. L., 1885.

Merton R.K. On Theoretical Sociology. N.Y., 1967.

Methods of Study of Culture Contact in Africa. Oxford, 1959 (1-st ed. 1938).

Mill J. The History of British India. V. 1–3. L., 1817.

Mitchell J.C. African Urbanization in Ndola and Luanshya. Lusaka, 1954.

Mitchell J.C. The Kalela Dance. Manchester, 1956.

Mitchell J.C. Tribalism and Plural Society; Epstein A.L. Politics in an Urban African Community. Manchester, 1958

Mitchell J.C. Tribalism and Plural Society. L., 1960.

Murdock G.P. British Social Anthropology // AA. 1951. V. 53. № 3.

Müller M. Comparative Mythology // Chips from a German Workshop. V. II. N.Y., 1876.

Müller F.M. Lectures on the Origin and Growth of Religion, as Illustrated by the Religions of India. L., 1882

Müller M. Lectures on the Science of Language. 2-nd series. L., 1885.

Müller M. My Autobiography: A Fragment. N.Y., 1901.

Nadel S. Malinowski on Magic and Religion // Man and Culture. Nadel S.F. A Black Byzantium. L., 1942.

Nadel S.F. The Foundations of Social Anthropology. L., 1951.

Nadel S.F. Anthropology and Modern Life. Canberra, 1953.

Nadel S.F. The Theory of Social Structure. L., 1957.

Nickishenkov A. Interview. In: Alexei Elfimov. The State of the Discipline in Russia. Interviews with Russian Anthropologists // AA. 1997. V. 99. № 4.

Nisbet R. Introduction // Durkheim E. The Elementary Forms of Religious Life. L., 1976.

Notes and News // Oceania. 1940. V. X. № 4.

Notes and News // Oceania. 1944. V. XV. № 2.

Notes and News // Oceania. 1947. V. XVII. № 3.

Notes and News // Oceania. 1950. V. XXI. № 2.

Nygren A. Agape and Eros. N.Y., 1969.

Owusu M. On Indigenous Anthropology: A Malinowskian View // CA. 1981. V. 22. № 6.

Parsons T. Malinowski and the Theory of Social System // Man and Culture.

Perham M. Native Administration in Nigeria. L., 1937.

Peristiani J.G. Durkheim’s Letter to Radcliffe-Brown // E. Durkheim. 1858–1917. A Collection of Essays. Ed. by K. Wolf. Columbus. 1960.

Perry W.J. The Children of the Sun: A Study of the Early History of Civilization. L., 1923.

Piddington R. Malinowski’s Theory of Needs // Man and Culture.

Pitt-Rivers G.H.L.-F. Some Problems in Mental Anthropology and the Problems of Civilization // Australian Association for the Advancement of Science. Wellington Meeting (1923). Wellington, 1924. P. 498.

Pocock D.F. Social Anthropology. L., 1971.

Powel H.A. Genealogy, Residence and Kinship in Kirivina // Man. 1969. V. 4. № 2.

Quiggin A.H. Haddon, Alfred Cort // International Encyclopaedia of Social Sciences. 1968. V. 6.

Radcliffe-Brown A.R. The Method of Ethnology and Social Anthropology // Radcliffe-Brown A.R. Method in Social Anthropology. (1-st ed. 1923).

Radcliffe-Brown A.R. The Mother’s Brother in South Africa // Radcliffe-Brown A.R. Structure and Function in Primitive Society. (1-st ed. 1924).

Radcliffe-Brown A.R. Historical and Functional Interpretation of Culture in Relation to the Practical Application of Anthropology // Radcliffe-Brown A.R. Method in Social Anthropology. (1-st ed. 1929).

Radcliffe-Brown A.R. The Sociological Theory of Totemism // Radcliffe-Brown A.R. Structure and Function in Primitive Society. (1-st ed. 1929).

Radcliffe-Brown A.R. Applied Anthropology // Proceedings Australian and New Zealand Association of Science. Brisbane. 1930.

Radcliffe-Brown A.R. A System of Notation for Relationships // Man. 1930. V. 30.

Radcliffe-Brown A.R. Editorial // Oceania. 1930. V. I. № 1. P. 2.

Radcliffe-Brown A.R. The Social Organization of Australian Tribes // Oceania. 1930–1931. V. I. № 1–4.

Radcliffe-Brown A.R. The Present Position of Anthropological Studies // Radcliffe-Brown A.R. Method in Social Anthropology. (1-st ed. 1931).

Radcliffe-Brown A.R. On the Concept of Function in Primitive Society // Radcliffe-Brown A.R. Structure and Function in Primitive Society. (1-st ed. 1935).

Radcliffe-Brown A.R. Patrilineal and Matrilineal Succession // Radcliffe-Brown A.R. Structure and Function in Primitive Society. (1-st ed. 1935).

Radcliffe-Brown A.R. Taboo // Radcliffe-Brown A.R. Structure and Function in Primitive Society. (1-st ed. 1939).

Radcliffe-Brown A.R. On Social Structure // Radcliffe-Brown A.R. Structure and Function in Primitive Society. (1-st ed. 1940).

Radcliffe-Brown A.R. On Joking Relations // Radcliffe-Brown A.R. Structure and Function in Primitive Society. (1-st ed. 1940).

Radcliffe-Brown A.R. Preface // African Political Systems. Ed. by M. Fortes and E.E. Evans-Pritchard. L., 1940.

Radcliffe-Brown A.R. The Study of Kinship Systems // Radcliffe-Brown A.R. Structure and Function in Primitive Society. (1-st ed. 1941).

Radcliffe-Brown A.R. Meaning and Scope in Social Anthropology // Radcliffe-Brown A.R. Method in Social Anthropology. (1-st ed. 1944). Radcliffe-Brown A.R. A Natural Science of Society. Glencoe. 1957. (1-st ed. 1948).

Radcliffe-Brown A.R. A Further Note on Joking Relations // Radcliffe-Brown A.R. Structure and Function in Primitive Society. (1-st ed. 1949).

Radcliffe-Brown A.R. Functionalism: A Protest // AA. 1949. V. 51. № 2.Radcliffe-Brown A.R. Introduction // African Systems of Kinship and Marriage. Ed. by A.R. Radcliffe-Brown and D. Forde. L., 1950.

Radcliffe-Brown A.R. The Comparative Method in Social Anthropology //Radcliffe-Brown A.R. Method in Social Anthropology. (1-st ed. 1952).

Radcliffe-Brown A.R. Social Anthropology // Radcliffe-Brown A.R. Method in Social Anthropology. (1-st ed. 1958).

Radcliffe-Brown A.R. Structure and Function in Primitive Society. L., 1959.

Radcliffe-Brown A.R. Method in Social Anthropology. Bombay, 1973.

Richards A.I. Hunger and Work in Savage Tribe. L., 1932.

Richards A.I. Land, Labor and Diet in Northern Rhodesia. An Economic Study of Bemba Tribe. L., 1939.

Richards A.I. The Village Census in the Study of Culture Contact //Methods of Study of Culture Contact in Africa.

Richards A.I. Bronislaw Malinowski (1884–1942) // The Founding Fathers of Social Science. Ed. by T. Raison.

Richards A.I. The Concept of Culture in Malinowski’s Work // Man and Culture.

Rivers W.H.R. The Todas. L., 1906.

Rivers W.H.R. The Marriage of Cousins in India // JRAS. 1907. V. 39.

Rivers W.H.R. A General Account of Method // NQA. 4th ed. by B.W. Freire-Marreco and J.L. Myres // British Association for the Advancement of Science. L., 1912.

Rivers W.H.R. Kinship and Social Organisation. L., 1968 (1st ed. 1914).

Rivers W.H.R. The History of Melanesian Society. Vs I–II. Cambridge, 1914.

Rivers W.H.R. The Psychological Factor // Essays on the Depopulation of Melanesia. Cambridge, 1922.

Rivers W.H.R. The Ethnological Analysis of Culture // Rivers W.H.R. Psychology and Ethnology. L., 1926.

Rosenfeld L. On the Method of History of Science // Selected Papers of Leon Rosenfeld. Ed. by R.S. Cohen and J.J. Stachel. Dordrecht, Boston; L., 1979.

Said E. Orientalism. N.Y., 1978.

Salmond J.B. (ed.) Concerning Andrew Lang: Being the Andrew Lang Lectures. Oxford, 1927.

Schapera I. A Handbook of Tswana Law and Custom. Oxford, 1938.

Schapera I. Contact between European and Native in South Africa. In Bechuanland // Methods of Study of Culture Contact in Africa.

Schapera I. Malinowski’s Theory of Law // Man and Culture.

Schapera I. Married Life in an African Tribe. L., 1941.

Schapera I. Native Land Tenure in Bechuanaland Protectorate. Cape Town, 1943.

Schapera I. Migrant Labor and Tribal Life. Oxford, 1947.

Schneider D.M. Rivers and Kroeber in the Study of Kinship // Rivers W.H.R. Kinship and Social Organization. L., 1968.

Selections from the Letters of Lorimer Fison and A.W. Howitt to Lewis Henry Morgan. Ed. by B.J. Stern // AA. 1930. V. 32.

Seligman C. The Melanesians of British New Guinea. Cambridge, 1910.

Seligman C.G. Egypt and Negro Africa: A Study of Divine Kingship. L., 1934.

Seven Tribes of British Central Africa. Eds. E. Colson and M. Gluckman. Manchester, 1951.

Sir Grafton Elliot Smith: A Biographical Record by his Colleagues. Ed. by W.R. Dawson. L., 1938. The Social Anthropology of Complex Societies. Ed. by M. Banton. L., 1966.

Social Networks in Urban Situation. Analyses of Personal Relationships in Central African Towns. Ed. By J.C. Mitchell. Manchester, 1969

Smith G.E. The Ancient Egyptians and their Influence upon the Civilization of Europe. L., 1911.

Smith G.E. Presidential Address to the Anthropological Section // Nature. 1912. V. 90.

Smith G.E. The Migrations of Early Culture: A Study of the Significance of the Geographical Distribution of the Practice of Mummification as Evidence of the Migrations of Peoples and the Spread of Certain Customs and Beliefs. Manchester, 1915.

Smith G.E. The Evolution of the Dragon. Manchester, 1919.

Smith W.R. Biblia // EB. 9th ed. V. 2. 1875.

Smith W.R. Animal Worship and Animal Tribes among the Arabs and the Old Testament // Lectures and Essays of William Robertson Smith. Ed. by J.S. Black and G.W. Chrystel. L., 1912.

Smith W.R. Lectures on the Religion of the Semites: The Fundamental Institutions. N.Y., 1957.

Social Anthropology of North American Tribes. Chicago, 1937.

Spencer H. Social Statics; or the Conditions Essential to Human Happiness

Specified and First of them Developed. N.Y., 1865 (1-st ed. 1851).

Spencer W.B., Gillen F.J. The Native Tribes of Central Australia. N.Y., 1968.

Spencer W.B., Gillen F.J. Across Australia. V. 1–2. L., 1912.

Srinivas M. Introduction // Radcliffe-Brown A.R. Method in Social Anthropology.

Stagl J. Kulturanthropologie und Geselschaft. Eine Wissenschafts soziologische Darstellung der Kulturanthropologie und Ethnologie. Zweite, durchgesehene, verbesserte und um ein Nachwort vermehrte Auflage. Berlin, 1981.

Stocking G.W.Jr. Tylor, Edward Burnett // International Encyclopaedia of the Social Sciences. 1968. V. 10.

Stocking G.W.Jr. Race, Culture and Evolution: Essays in the History of Anthropology. N.Y., 1968

Stocking J.W. What’s in a Name? The Origins of the Royal Anthropological Institute: 1837–1871 // Man. 1971. V. 6.

Stocking G.W.Jr. Victorian Anthropology. N.Y., 1987.

Stocking G.W.Jr. The Ethnographer’s Magic: Fieldwork in British Anthropology from Tylor to Malinowski // The Ethnographer’s Magic and other Essays in the History of Anthropology. Madison, 1992.

Stocking G.W.Jr. Edward Burnett Tylor and the Mission of Primitive Man. Introduction to «The Selected Works of Edward Burnett Tylor». L., 1994. V. I.

Stocking G.W.Jr. After Tylor: British Social Anthropology, 1888–1951. Madison (Wisc.). 1995.

Sumner J.B. A Treaties on the Records of Creation and on the Moral Attributes of the Creator. L., 1816.

Sztompka P. Metoda funkcjonalna w socioіogii i antropoіogii spoіecznej. Wrocіaw, 1971.

Sztompka P. System and Function. Toward the Theory of Society. N.Y., 1974.

Turner V.W. Schism and Continuity in an African Society: A Study of Ndembu Village Life. Manchester, 1957.

Turner V.W. The Limits of Naivety in Social Anthropology // Closed Systems and Open Minds. Ed. by M. Gluckman. Edinburgh, 1964.

Turner V.W. The Forest of Symbols. Ithaca, 1967.

Turner V.W. The Ritual Process: Structure and Antistructure. Harmonds-worth, 1974.

Turner V.W. Metaphors of Antistructure in Religious Culture // Changing Perspectives in the Scientific Study of Religion. Ed. by A.W. Eister. N.Y., 1974.

Turner V.W. Revelation and Divination in Ndembu Ritual. Ithaca – L., 1975.

Turner V.W. On the Edge of the Bush. The University of Arizona, 1985.

Tylor E.B. Anahuac: Or Mexico and Mexicans, Ancient and Modern. L., 1861.

Tylor E.B. Researches into the Early History of Mankind and the Development of Civilization. L., 1870 (1-st ed. 1865).

Tylor E.B. On a Method of Investigating the Development of Institutions: Applied to Laws of Marriage and Descent // JRAI. 1888. V. 18.

Tylor E.B. Review of Westermarck 1891 // Academy. 1891. V. 40.

Tylor E.B. Anthropology // EB. 11-th ed. V. 2.

Uberoi J.P. Singh. Politics of the Kula Ring. An Analysis of the Findings of Bronislaw Malinowski. Manchester, 1962.

Van Maanen J. Tales of the Field. On Writing Ethnography. Chicago. 1988.

Wagner G. The Study of Culture Contact in its Practical Application // Methods of Study of Culture Contact in Africa.

Waligуrski A. Posіowie // Malinowski B. Argonauci Zachodniego Pacifiku. Warszawa, 1967.

Westermarck E. A Short History of Marriage. L., 1926.

Westermarck E. The History of Human Marriage. L., 1891.

Whately R. Introductory Lectures on Political Economy. L., 1832.

Whewell W. The Phylosophy of the Inductive Sciences, Founded on their History. 2 vols. L., 1847.

Williams T., Colvert J. Fiji and Fijians. Ed. by G.S. Rowie. N.Y., 1859.

Williams F.E. Orokaiva Magic. Oxford, 1928.

Williams F.E. Orokaiva Society. Oxford, 1930.

Williams F.E. Papuans of Trans-Fly. Oxford, 1936.

Williams F.E. Drama of Orokolo. Sydney, 1940.

Williams F.E. Natives of Lake Kutubu, Papua // The Oceanic Monographs. № 6. Sydney, 1941.

Wilson G. Anthropology as Public Service // Africa. 1940. V. XIII.

Worsley P. The Third World. Chicago, 1964.

Zamani: A Survey of East African History. Ed. by B.A. Ogot and J.A. Keiran. Nairobi, 1968.

Сноски

1

См.: Фейербах Л. Сущность христианства. М., 1959; Scheler M. Die Stellung des Menschen im Kosmos. Darmstadt, 1928; Plessner H. Die Stufen des Organischen und der Mensch. Berlin, 1928; Gehlen A. Anthropologische Forschung. München, 1964; Rothacker E. Philosophische Anthropologie. Bonn, 1966.

2

См.: Чернышевский Н.Г. Антропологический принцип в философии // Соч. в двух томах. Т. 2. М., 1987; Лавров П.Л. Философия и социология. Избр. произв. в двух томах. М., 1965; Степин В.С. Философская антропология и философия науки. М., 1992; Гуревич П.С. Философская антропология. М., 1997; Мамардашвили М.К. Проблема человека в философии // О человеческом в человеке. М., 1991; Григорьян Б.Т. Философская антропология. (Критический анализ современных буржуазных концепций.) М., 1978.

3

См.: Niebuhr R. The Nature and Destiny of Man. V. 1–2. N.Y., 1941–1943; Tillich P. Der Protestantismus als Kritik und Gestaltung. Fr. a. M., 1929.

4

См.: Тейяр де Шарден П. Феномен человека. М., 1987; Marcel G. Les hommes contre l’humain. P, 1951; Maritain J. L’Homme et l’e1tat. P., 1953.

5

См.: Трубецкой Е.Н. Смысл жизни. М., 1918; Флоренский П.А. Столп и утверждение истины. М., 1914; Бердяев А. Н. О назначении человека. Париж, 1931; он же. Судьба человека в современном мире. Париж, 1934.

6

См.: Buber M. Das Problem des Menschen. Heidelberg, 1948.

7

См.: Boas F. Anthropology. N.Y., 1908.

8

См.: Radcliffe-Brown A.R. A Natural Science of Society. Glencoe, 1957. P. 96.

9

«Культура, или цивилизация, в широком этнографическом смысле слагается в своем целом из знания, верований, искусства, нравственности, законов, обычаев и некоторых других способностей и привычек, усвоенных человеком как членом общества». (Тайлор Э.Б. Первобытная культура. М., 1989. С. 18.)

10

Цит. по: Fortes M. Social Anthropology at Cambridge since 1900. L.; Cambridge, 1953. P. 7.

11

Ольдерогге Д. А., Потехин И.И. Функциональная школа в этнографии на службе империализма // Англо-американская этнография на службе империализма. М., 1951.

12

Ольдерогге Д. А. Иерархия родовых структур и типы большесемейных домашних общин // Социальная организация народов Азии и Африки. М., 1975.

13

Весёлкин Е.А. Теория культурных контактов и современный расизм // Расы и народы. М., 1973; он же. Понятие социальной сети в британской социальной антропологии // Концепции зарубежной этнологии. М., 1976; он же. Структурализм: претензии на философию (теоретические проблемы британского этнологического структурализма) // Этнография за рубежом. М., 1979; он же. Кризис британской социальной антропологии. М., 1977.

14

Чеснов Я. Концепция этнической общности в работах Э. Лича // Этнологические исследования за рубежом. М., 1973; он же. От коммуникации к культуре, или. Зачем сэру Эдмунду Личу нужно понять другого человека // Лич Э. Культура и коммуникация. Логика взаимосвязи символов. К использованию структурного анализа в социальной антропологии. М., 2001.

15

Никишенков А. А. Функционализм Б. Малиновского и проблема изучения родства, брака и семьи в доклассовом обществе // Вестник Московского университета. 1981. Сер. История. № 5; он же. Метод структурного анализа А. Р. Рэдклифф-Брауна и проблема изучения отношений родства в доклассовых обществах // Пути развития зарубежной этнологии. М., 1983; Научные школы в период становления новой британской социальной антропологии. СЭ. М., 1982. № 4; О Брониславе Малиновском и его работах // ЭО. М., 1993. № 6; Полевые исследования в системе деятельности британских социальных антропологов // Всесоюзная научная сессия по итогам полевых этнографических и антропологических исследований 1986–1987 гг. Сухуми. 1988; Постмодернизм и научная традиция (к проблеме взаимопонимания западной антропологии и российской этнологии) // Второй международный конгресс этнографов и антропологов. 1–5 июня 1997 г. Резюме докладов и сообщений. Часть 1. Уфа, 1997; Эдуард Э. Эванс-Причард и противоречия этнографического познания // ЭО. 1997. № 3; Прикладная антропология: от социальной инженерии к искусству межкультурного диалога // Личность. Культура. Общество. М., 1999. Т. I. Вып. 1. № 1–2; Эволюция Прикладных исследований в культурной/социальной антропологии Запада в XX веке // III Конгресс этнографов и антропологов России. Тезисы докладов. М., 1999; Прикладные исследования в западной культурной/социальной антропологии // ЭО. М., 2000. № 5; Социальная антропология как научная традиция // Социальная антропология на пороге XXI века. М, 1998; Евразийство, ориентализм и социальная антропология // Наука о культуре и социальная практика. Сборник трудов научных чтений. М., 1998; Социальная/культурная антропология в системе подготовки российских этнологов // IV Конгресс этнографов и антропологов России. Нальчик, 20–23 сентября 2001 г. Тезисы докладов. М., 2001; Структурно-функциональные методы А. Р. Рэдклифф-Брауна в истории британской социальной антропологии // Рэдклифф-Браун А. Р. Структура и функция в примитивном обществе. М., 2001; Эдвард Э. Эванс-Причард в истории антропологической мысли // Э. Эванс-Причард. История антропологической мысли. М., 2003;

16

Никишенков А. А. Из истории английской этнографии. Критика функционализма. М., 1986; он же. Антропология и традиционные формы общения (в соавторстве с И. П. Аносовым). М. 2001;

17

Аверкиева Ю. П. История теоретической мысли в американской этнографии. М., 1979; она же. Неоэволюционизм, релятивизм и расизм // Расы и народы. М., 1971; она же. О некоторых попытках интерпретации марксизма этнографами Запада // СЭ. М., 1973. № 3; она же. Проблема историзма в современной буржуазной этнографии // ВИ. 1964. № 10; она же. Этнография и культурная социальная антропология на Западе // СЭ. М., 1971. № 5.

18

Токарев С.А. История зарубежной этнографии. М., 1978.

19

Григулевич И.Р. Социальная антропология: есть ли у нее будущее? // СЭ. М., 1975. № 2.

20

Бромлей Ю.В. Этнос и этнография. М., 1973; он же. Современные проблемы этнографии. Очерки теории и истории. М., 1981.

21

Семенов Ю.И. Теоретические проблемы «экономической антропологии» // Этнологические исследования за рубежом. М., 1973; он же. Экономическая антропология // Этнология в США и Канаде. М., 1989; он же. История и современное состояние исследований экономики доклассового общества // Семенов Ю.И. Экономическая этнология. Кн. 1. Часть I. М., 1993.

22

Бутинов Н.А. Проблема экзогамии // Труды Института этнографии АН СССР. Новая серия. М., 1951. Т. 14; он же. Типология родства // Проблемы типологии в этнографии. М., 1979; он же. Американская антропология (формализм и субстантивизм) // Актуальные проблемы этнографии и современная зарубежная наука. Л., 1979; он же. Общинно-родовой строй мотыжных земледельцев (по материалам Новой Гвинеи и Северо-Западной Меланезии) // Ранние земледельцы. М., 1980.

23

Гиренко Н.М. Классификаторский принцип и периодизация эволюции систем родства // Труды Института этнографии АН СССР. Новая серия. М., 1980. Т. 109; он же. Дуальная организация и турано-ганованские системы (к вопросу о статике и динамике в социальной структуре) // Там же.

24

Кабо В.Р. Австралийская община // Прошлое и настоящее Австралии и Океании. М., 1979; он же. Предисловие // Берндт Р.М., Берндт К.Х. Мир первых австралийцев. М., 1981.

25

Калиновская К.П. Возрастные группы народов Восточной Африки. М., 1977; она же. Цикличные и линейные возрастные системы народов Восточной Африки // Труды Института этнографии АН СССР. Новая серия. М., 1980. Т. 109.

26

Козлов С.Я. Западная этнология в Африке // Концепции зарубежной этнологии.

27

Крюков М.В. Система родства китайцев. М., 1972.

28

Лихтенберг Ю.М. Австралийские и меланезийские системы родства (тураноганованского типа) и зависимость их от деления общества на группы // Проблемы истории первобытного общества. М.; Л., 1960.

29

Мелетинский Е.М. Поэтика мифа. М., 1976.

30

Ольдерогге Д.А. Иерархия родовых структур и типы большесемейных домашних общин // Социальная организация народов Азии и Африки. М., 1975.

31

Семёнов Ю.И. Теоретические проблемы «экономической антропологии» // Этнологические исследования за рубежом.

32

Шнирельман В.А. Методы использования этнографических данных для реконструкции первобытной истории в зарубежной науке // Этнография как источник реконструкции истории первобытного общества. М., 1979; он же. Проблема доклассового и раннеклассового этноса в зарубежной этнографии // Этнос в доклассовом и раннеклассовом обществах. М., 1982.

33

Свод этнографических понятий и терминов. Этнография и смежные дисциплины. Школы и направления. Методы. М., 1988.

34

Справочное пособие по истории немарксистской западной социологии. М., 1986.

35

Культурология. ХХ век. Т. 1–2. СПб., 1998.

36

Никольский В. К. Предисловие // Тэйлор Э.Б. Первобытная культура. М., 1939.

37

Першиц А.И. Предисловие // Тайлор Э.Б. Первобытная культура. М., 1989.

38

Токарев С. А. Послесловие // Фрэзер Дж. Дж. Золотая ветвь. М., 1980; он же. Предисловие // Фрэзер Дж. Дж. Фольклор в Ветхом Завете. М., 1985.

39

Бейлис В.А. Традиция и ритуал. Ритуал как выражение социальной и культурной динамики (по трудам Виктора Тэрнера) // Бейлис В.А. Традиция в современных культурах Африки. М., 1986.

40

Куббель Л.Е. Предисловие // Эванс-Причард Э. Э. Нуэры. Описание способов жизнеобеспечения и политических институтов одного из нилотских народов. М., 1985.

41

Николаев В.Г. Сравнительная социология А. Р. Рэдклифф-Брауна // Рэдклифф-Браун А. Р. Метод в социальной антропологии. М., 2001; он же. Реймонд Фирт – исследователь социальной организации // Личность. Культура. Общество. 2001. Т. III. Вып. 1 (7); он же. От переводчика // Бейтсон Г. Культурный контекст и схизмогенез // Личность. Культура. Общество. М., 2000. Т. 2. Вып. 3–4.

42

Баньковская С.П. Мэри Дуглас: экскурс в антропологический модернизм // Дуглас М. Чистота и опасность. Анализ представлений об осквернении и табу. М., 2000.

43

Крупник И.И. Послесловие // Геллнер Э. Нации и национализм. М., 1991.

44

Култыгин В.П. Малиновский как родоначальник социальной антропологии // Личность. Культура. Общество. 1999. Т. I. Вып. 1; он же. А. Рэдклифф-Браун у истоков теории социальных институтов // Там же.

45

Артановский С.Н. Историческое единство человечества и взаимное влияние культур. Л., 1967; он же. Современная зарубежная философская мысль и проблемы этнокультурных исследований // Этнологические исследования за рубежом. М., 1973.

46

Андреева Г.М. Современная буржуазная эмпирическая социология. М., 1965.

47

Бахитов М.Ш. Проблема причинности и критика функционализма // Вопр. философии. – М., 1963. № 9.

48

Блауберг И.В., Юдин Э. Г. Количественные методы в социологии и их концептуальные основания // Информационный бюллетень Советской социологической ассоциации и Института конкретных социологических исследований АН СССР. 1968. № 8; они же. Системный подход в социальном познании // Исторический материализм как теория социального познания и деятельности. М., 1972.

49

Здравомыслов А.Г. Функционализм и его критика // Информационный бюллетень Советской социологической ассоциации и Института конкретных социологических исследований АН СССР. -М., 1968. № 6.

50

Зильберман Д.Б. Социальная антропология: динамика развития и перспективы (обзор) // Вопр. философии. – М., 1971. № 11.

51

Ковалев А. Д. Стуктурно-функциональный подход // Критика современной буржуазной социологии. М., 1977.

52

Левада Ю.А. Некоторые проблемы системного анализа общества в научном наследии К. Маркса // Информационный бюллетень Советской социологической ассоциации и Института конкретных социологических исследований АН СССР. -М., 1968. № 8.

53

Федосеев П.Н. Некоторые методологические проблемы общественных наук // Вопр. философии. – М., 1979. № 11.

54

Юдин Б.Г. Системные представления в функциональном подходе // Системные исследования. М., 1973.

55

Юдин Э.Г. Системный подход и принцип деятельности. М., 1978.

56

Haddon A.C., Quiggin A.H. The History of Anthropology. L., 1910.

57

Haddon A.C. A Brief History of the Study of Anthropology at Cambridge. Cambridge, 1923.

58

Barnard A. Through Radcliffe-Brown’ Spectacles: Reflections on the History of Anthropology // History of the Human Sciences. 1992. V. 5.

59

Evans-Prichard E.E. Social Anthropology and other Essays. N.Y. 1962; Idem. Fifty years of British Anthropology // Times Literary Supplement. 1973. 6 July.

60

Firth R. Contemporary British Social Anthropology // AA. 1951. V. 53; Idem. An Appraisal of Modern Social Anthropology // ARA. 1975. V. 4.

61

Jones R.A. Robertson Smith and James Frazer on Religion: Two Traditions in British Social Anthropology // HOA. 1984. V. 2.

62

Jorion P. Anthropological Fieldwork: Foreruners and Inventors // Cambridge Anthropology. 1977. V. 3(2).

63

Kuper H.B. Function, History, Biography: Reflections on Fifty Years in British Anthropological Tradition // HOA. 1984. V. 2.

64

Leach E.R. On the «Founding Fathers» // CA. 1966. V. 7.

65

Rapport N. “Surely Everything has already been Said about Malinowski’s Diary” // Anthropology Today. 1990. V. 6 (1).

66

Stauder J. Great Britain: Functionalism Abroad. A theory in Question // Anthropology: Ancestors and Heirs. Ed. by S. Diamond. The Hague. 1980.

67

Evans-Prichard E.E. A History of Anthropological Thought. N.Y., 1981.

68

Gellner E. Introduction // Evans-Prichard E.E. A History of Anthropological Thought. P. XV.

69

Leach E. Glimpses of Unmentionable in the History of British Social Anthropology // Annual Review of Anthropology. 1984. V. 13.

70

Langham I. The Building of British Social Anthropology: W.H.R. Rivers and his Cambridge Disciples in the Development of Kinship Studies, 1899–1931 // Studies in the History of Modern Sciences. 1981. V. 8. Dordrecht: Reidl; Quiggin A.H. Haddon, Alfred Cort // International Encyclopaedia of Social Sciences. 1968. V. 6.

71

Leopold J. Culture in Comparative and Evolutionary Perspective: E.B. Tylor and the Making of «Primitive Culture». Berlin, 1980; Stocking G.W.Jr. Tylor, Edward Burnett // International Encyclopaedia of the Social Sciences. 1968. V. 10; Idem. Edward Burnett Tylor and the Mission of Primitive Man. Introduction to «The Selected Works of Edward Burnett Tylor». L., 1994. V. I.

72

Ackerman R.E. J.G. Frazer: His Life and Work. Cambridge. 1987; Idem. The Myth and Ritual School: J.G. Frazer and the Cambridge Ritualists. N.Y., 1991; Beard M. Frazer, Leach and Virgil: The Popularity (and Unpopularity) of the Golden Bough // Comparative Studies in Society and History. 1992. V. 34; Downie R.A. James George Frazer: The Portrait of a Scholar. L., 1940; Idem. Frazer and the «Golden Bough». L., 1970.

73

The Victorian Achievement of Sir Henry Maine: A Centenial Reappraisal. Cambridge, 1991.

74

Beidelman T.O. William Robertson Smith and the Sociological Study of Religion. Chicago, 1974.

75

Duff-Cooper A. Andrew Lang: Aspects of his Work in Relation to Current Social Anthropology // Folk-Lore. 1986. V. 97; Langstaff E.D. Andrew Lang. Boston, 1978.

76

Edward Westermarck: Essays on his Life and Works. Ed. by T. Stroup. Helsinki. 1982; Idem. Edward Westermarck: A Reappraisal // Man. 1984. V. 19.

77

Firth R. Rivers on Oceanic Kinship: Introduction to Reprint Edition of // Rivers W.H.R. Kinship and Social Organization. L., 1968; Slobodin R.R. W.H.R. Rivers. N.Y., 1978.

78

Firth R. Seligman’s Contribution to Oceanic Anthropology // Oceania. 1975. V. 45.

79

Walker M.H. Come Wind, Come Weather: A biography of Alfred Howitt. Melburne, 1971.

80

Grafton Elliot Smith: The Man and his Work. Ed. by A.P. Elkin, W.A. MacIntosh. Sydney, 1974.

81

Malinowski B. A. Diary in a Strict Sense of the Term. N.Y., 1967.

82

Symons-Symonolewicz K. Bronislaw Malinowski: An Intellectual Profile // Polish Rewiew. 1958. V. 3 (4); Idem. Bronislaw Malinowski: Formative Influence and Theoretical Evolution // Polish Review. 1959. V. 4 (4); Idem. The Origin of Malinowski’s Theory of Magic // Polish Review. 1960. V. 5 (4).

83

Uberoi J.P. Singh. Politics of the Kula Ring. An Analysis of the Findings of Bronislaw Malinowski. Manchester, 1962.

84

Richards A.I. Bronislaw Malinowski (1884–1942) // The Founding Fathers of Social Science. Ed. by T. Raison. Harmondsworth, 1969.

85

Laracy H.M. Malinowski at War, 1914–1918 // Mankind. 1976. V. 10. // 1

86

Sredniawa B. The Anthropologist as Young Physicist: Bronislaw Malinowski’s // Apprenticeship // Isis. 1981. V. 72.

87

Paluch A.R. The Polish Background of Malinowski’s Work // Man. 1981. V. 16.

88

Firth R. Bronislaw Malinowski // Totems and Teachers: Perspectives on the History of Anthropology. Ed. by S. Silverman. N.Y., 1981.

89

Strenski I. Malinowski: Second Positivism, Second Romanticism // Man. 1982. V. 17.

90

Young M.W. The Intensive Study of a Restricted Area: Or, why did Malinowski Go to Trobriand Islands? // Oceania. 1984. V. 55; Idem. The Ethnographer as Hero: The Imponderabilia of Malinowski’s Everyday Life in Mailu // Canberra Anthropology. 1987. V. 10 (2).

91

Wayne Malinowska H. Bronislaw Malinowski: The Influence of Various Women on his Life and Work // American Ethnologist. 1985. V. 12.

92

Gross F. Young Malinowski and his Later years // American Ethnologist. 1986. V. 13.

93

Man and Culture. An Evaluation of the Work of Bronislaw Malinowski. Ed. by R. Firth. L., 1957.

94

Antropologia społeczna Broisława Malinowskego. Pod. red. M. Flis i A.K. Palucha. Warczawa, 1985.

95

Malinowski Between Two Worlds: The Polish Roots of an Anthropological Tradition. Ed. by R.F. Ellen et all. Cambridge, 1988.

96

Chiao Chien. Radcliffe-Brown in China // Anthropology Today. Chicago, 1987. V. 3 (2); Perry R. Radcliffe-Brown and Kropotkin: The Heritage of Anarchism in British Social Anthropology // Kroeber Anthropological Society Papers. 1975; Shapera I. The appointment of Radcliffe-Brown to the Chair of Social Anthropology at the University of Cape Town // African Studies. 1990. V. 49; Stocking G.W.Jr. Radcliffe-Brown and British Social Anthropology // HOA. V. 3; Idem. «Yours affectionately, Rex» – Radcliffe-Brown during and after World War II // HAN. 1985. V. 12 (2).

97

Barnes J.A. Edward Evan Evans-Pritchard, 1902–1973 // Proceedings of the British Academy. V. 73; Douglas M. Evans-Pritchard. Brighton, 1980.

98

Brown R. Passages in the Life of White Anthropologist: Max Gluckman in Northern Rhodesia // Journal of African History. 1979. V. 20; Firth R. Max Gluckman // Proceedings of the British Academy. 1975. V. 61.

99

Firth R. Mayer Fortes: An Appreciation // Cambridge Anthropology. 1983. V. 8 (2); Goody J.R. Mayer Fortes, 1906–1983 // Proceedings of the British Academy. 1993. V. 80.

100

Murdock G.P. British Social Anthropology // AA. 1951. V. 53.

101

Watson G. The Social Construction of Boundaries Between Social and Cultural Anthropology in Britain and North America // Journal of Anthropological Research. 1984. V. 40.

102

Wax M.L. Tenting with Malinowski // American Sociological Review. 1978. V. 47; Payne H.C. Malinowski’s Style // Proceedings of the American Philosophical Society. 1981. V. 125.

103

Schneider D.M. Rivers and Kroeber in the Study of Kinship // Rivers W.H.R. Kinship and Social Organization. L., 1968.

104

Service E.R. A Century of Controvercy: Ethnological Issues from 1860 to 1960. Orlando, 1985.

105

Stocking G.W.Jr. The Problem of Translation between Paradigms: The 1933 Debate between Ralph Linton and Radcliffe-Brown // HAN. 1978. V. 5 (1); Idem. Margaret Mead and Radcliffe-Brown: Society, Social System, Cultural Character, and the Idea of Culture, 1931–1935 // HAN. 1993. V. 20 (2); Idem. Maclay, Kubary, Malinowski: Archetypes from the Dreamtime of Anthropology // The Ethnographer’s Magic: Fieldwork in British Anthropology from Tylor to Malinowski // The Ethnographer’s Magic and other Essays in the History of Anthropology. Madison, 1992.

106

Geertz Cl. The Interpretation of Cultures: Selected Essays. N.Y., 1973.

107

Geertz Cl. Works and Lives. The Anthropologist as Author. Cambridge, 1988.

108

Van Maanen J. Tales of the Field. On Writing Ethnography. Chicago, 1988.

109

Marcus G.E. and Fischer M.M.J. Anthropology as Cultural Critique. An Experimental Moment in the Human Sciences. Chicago, 1986.

110

Levi-Strauss C. The Scope of Anthropology. L., 1976; Леви-Стросс К. Структурная антропология (сборник переводов). М., 1980; он же. Структурная антропология. М., 1985.

111

Panoff M. Bronislaw Malinowski. Paris, 1972.

112

Lombard J. L’anthropoloie britanique contemporaine. Paris, 1972.

113

Maquet J. Objectivity in Anthropology // Current Anthropology. Chicago, 1964. V. 5. № 1.

114

Stagl J. Kulturanthropologie und Gesellschaft. Berlin, 1981.

115

Salat J. Reasoning as Enterprise: The Anthropology of S.F. Nadel. Transl. by G. Quatember. Göttingen, 1983.

116

Magubane B. A. Critical Look an Indicies Used in the Study of Social Change in Colonial Africa // Current Anthropology. 1971. V. 12. № 4–5.

117

Owusu M. On Indigenous Anthropology: A Malinowskian View // Current Anthropology. Chicago, 1981. V. 22. № 6.

118

Chilungu S.W. Issues in the Ethics of Research Method: An Interpretation of Anglo-American Perspective // Current Anthropology. 1976. V. 17. № 3.

119

Said E. Orientalism. N.Y., 1978.

120

Asad T. (Ed.) Anthropology and the Colonial Encounter. L., 1973.

121

Parsons T. Malinowski and the Theory of Social System // Man and Culture: An Evaluation of the Work of Bronislaw Malinowski. Ed. by R. Firth. L., 1957.

122

Merton R.K. On Theoretical Sociology. N.Y., 1967.

123

Sztompka P. Metoda funkcjonalna w sociołogii i antropołogii społecznej. Wroclaw, 1971.

124

Jarvie I. The Revolution in Anthropology; Idem. Concepts and Society. L., 1972.

125

Jones G. Social Darvinism and English Thought: The Interaction between Biological and Social Theory. N.Y., 1980.

126

Singer M.B. A Neglected Source of Structuralim: Radcliffe-Brown, Russell, and Whitehead // Semiotica. Hague, 1984. V. 48 (1–2).

127

Stepan N.L. The Idea of Race in Science: Great Britain, 1800–1960. L., 1982.

128

Thornton R.J. «Imagine Yourself Set Down»: Mach, Conrad, Frazer, Malinowski and the Role of Imagination in Ethnography // Anthropology Today. L., 1985. V. 1 (5); Idem. The Chains of Recipricity: The Impact of Nietzsche’s Genealogy on Malinowski’s «Crime and Custom in Savage Society» // Polish Sociological Bulletin. 1992. V. 1 (97).

129

Clifford J. The Predicament of Culture: Twentieth-Century Ethnography, Literature and Art. Cambridge (Mass.). 1988.

130

Vickery J.B. The Literary Impact of «The Golden Bough». Princeton, 1973.

131

Kitagawa J.M., Strong J. Friedrich Max Müller and the Comparative Study of Religion // Nineteenth Century Religious Thought in the West. Ed. by N. Smart et all. V. III. Cambridge, 1985.

132

Manganaro M. Myth, Rhetoric and the Voice of Authority: A Critique of Frazer, Eliot, Frye, and Campbell. New Haven, 1992.

133

Spain D.H. The Westermarck – Freud Incest Theory Debate: An Evaluation and Reformulation // CA. 1987. V. 28.

134

Stocking G.W.Jr. Anthropology and the Science of Irrational: Malinowski’s Encounter with Freudian Psychoanalysis // HOA. 1986. V. 4.

135

Stocking G.W.Jr. Race, Culture and Evolution: Essays in the History of Anthropology. N.Y., 1968.

136

Idem. Victorian Anthropology. N.Y., 1987.

137

Stocking G.W.Jr. After Tylor: British Social Anthropology, 1888–1951. Madison (Wisc.), 1995.

138

Kuper A. Anthropologists and Anthropology. The British School 1922–1972. Harmondsworth. 1973 (2-d ed. 1978); Idem. Anthropology and Anthropologists. The Modern British School. L., 1983 (3-d ed. 1993). // // Часть I // (XVIII – начало ХХ в.) // Гл. 1. Социальные предпосылки и идейные истоки британской социальной антропологии (XVIII – // середина XIX в.)

139

Эванс-Причард Э. История антропологической мысли. М., 2003. С. 54.

140

Монтескье Ш.Л.О духе законов // Монтескье Ш. Л. Избранные произведения. М., 1955. С. 163.

141

Там же. С. 166.

142

Февр Л. Цивилизация: эволюция слова и группы идей // Февр Л. Бои за историю. М., 1991. С. 247.

143

Там же. С. 255–256.

144

Там же. С. 264–265.

145

Stocking G.W.Jr. Victorian Anthropology. N.Y., 1987. P. 19.

146

Леви-Строс К. Руссо – отец антропологии // Леви-Строс К. Первобытное мышление. М., 1994. С. 22.

147

Там же. С. 23.

148

См.: Эванс-Причард Э. История антропологической мысли. С. 26.

149

См.: Там же. С. 27.

150

Ferguson A. An Essay on the History of Civil Society. Edinburgh, 1766.

151

Jbid. P. 12–15. Цит. по: Эванс-Причард Э. История антропологической мысли. С. 34.

152

Цит. по: Эванс-Причард Э. История антропологической мысли. С. 35.

153

Там же.

154

Там же. С. 40.

155

Там же. С. 42.

156

Millar J.A. The Origin of the Distinction of Ranks or an Inquiry into the Circumstances which Give Rise to Influence and Authority in the Different Members of Society. Edinburgh, 1771.

157

Stocking G.W.Jr. Victorian Anthropology. P. 21.

158

Bopp F. The Conjugation System of the Sanskrit Language. L., 1816.

159

См.: Stocking G.W.Jr. Victorian Anthropology. P. 23.

160

Lawrens W. Lectures on Physiology, Zoology and the Natural History of Man. L., 1819.

161

См.: Stocking G.W.Jr. Victorian Anthropology. P. 43.

162

См.: Darwin E. The Temple of Nature, or the Origin of Society // The Essential Writings of Erasmus Darwin. Ed. by D. King-Hele. L., 1803.

163

См.: Stocking G.W.Jr. Victorian Anthropology. P. 42.

164

Sumner J.B. A Treaties on the Records of Creation and on the Moral Attributes of the Creator. L., 1816.

165

Whately R. Introductory Lectures on Political Economy. L., 1832.

166

Whewell W. The Philosophy of the Inductive Sciences, Founded on their History. 2 vols. L., 1847.

167

Chambers R. Vestiges of the Natural History of Creation. L., 1844.

168

Цит. по: Stocking G.W.Jr. Victorian Anthropology. P. 42.

169

Конт О. Дух позитивной философии. СПб., 1910. С. 47.

170

См.: Родоначальники позитивизма. Вып. 1. СПб., 1909. С. 117.

171

См.: Родоначальники позитивизма. Вып. 1. СПб., 1909. С. 111.

172

Грязнов Б.С. Учение о науке и ее развитии в философии О. Конта // Позитивизм и наука. Критический очерк. М., 1975. С. 13.

173

Конт О. Дух позитивной философии. С. 16.

174

Грязнов Б.С. Учение о науке и ее развитии в философии О. Конта. С. 48.

175

Mill J.S. Utilitarianism // Frazer’s Magazine. L., 1861. Русск. перев. Милль Дж. С. Утилитарианизм. О свободе. СПб., 1900.

176

См.: Апресян Р.Т. Утилитаризм // Новая философская энциклопедия. М., 2001. С. 151.

177

Спенсер Г. Изучение социологии. СПб., 1899. С. 204.

178

Цит. по: Stocking G.W.Jr. Victorian Anthropology. P. 38.

179

См.: Ibid. P. 39–40.

180

См.: Грязнов Б.С. Эволюционизм Г. Спенсера и проблемы развития науки // Позитивизм и наука. Критический очерк. С. 50.

181

См.: Stocking G.W.Jr. Victorian Anthropology. P. 129.

182

Спенсер Г. Основания социологии. Том первый. СПб., 1876. С. 105.

183

Он же. Основные начала. СПб., 1899. С. 100.

184

Он же. Основания социологии. С. 110.

185

Спенсер Г. Основания социологии. С. 14.

186

См.: Stocking G.W.Jr. Victorian Anthropology. P. 133.

187

Оценочный характер понятия «цивилизация» у Спенсера проявляется в риторике «Оснований социологии», к примеру: «наиболее цивилизованные», «степень цивилизации» и т. п. См.: Спенсер Г. Основания социологии. С. 65, 90.

188

См.: Spencer H. Social Statics; or the Conditions Essential to Human Happiness Specified and First of them Developed. N.Y., 1865 (1-st ed. 1851). P. 73.

189

Спенсер Г. Основания социологии. С. 99.

190

См.: Там же. С. 118 и др.

191

Там же. С. 105.

192

См.: Там же. С. 108.

193

См.: Спенсер Г. Основания социологии. С. 143–146.

194

Цит. по: Dorson R. The British Folklorists: A History. Chicago, 1968. P. 109–118.

195

Цит. по: Ibid. P. 53–55.

196

Цит. по: Ibid. P. 84.

197

См.: Stocking G.W.Jr. Victorian Anthropology. P. 62–63.

198

Knox R. The Races of Men: A Philosophical Enquiry into the Influences of Race over the Destinies of Nations. L., 1862.

199

Ibid. P. 7–8, 23, 53.

200

Beddoe J. The Races of Britain: A Contribution to the Anthropology of Western Europe. Bristol, 1885.

201

См.: Stocking G.W.Jr. Race, Culture and Evolution. N.Y., 1968. P. 40, 46.

202

Idem. Victorian Anthropology. P. 67.

203

Worsae J.J. Primeval Antiquities of Denmark. L., 1849.

204

Цит. по: Gruber J. Brixham Cave and the Antiquity of Man // Context and Meaning in Cultural Anthropology. Ed. by M.E. Spiro. N.Y., 1965. P. 383.

205

Lyell Ch. The Geological Evidence of the Antiquity of Man, with Remarks on Theories of the Origin of Species Variation. Philadelphia, 1870 (1-st ed. 1863). P. 386.

206

Prichard J.C. Researches into the Physical History of Man. L., 1813.

207

Idem. The Natural History of Man. L., 1855.

208

Müller M. Comparative Mythology // Chips from a German Workshop. V. II. N.Y., 1876.

209

Idem. Lectures on the Science of Language. 2-nd series. L., 1885.

210

Müller M. My Autobiography: A Fragment. N.Y., 1901.P. 194.

211

Idem. My First Course of Eight Lectures in Comparative Philology // Müller’s Papers. Bodleian Library. Oxford, 1851. P. I, 12.

212

Idem. Comparative Mythology. V. II. P. 52–53.

213

Ibid. P. 53–72.

214

Idem. Lectures on the Science of Language. 2-nd series. P. 392–393.

215

Idem. Comparative Mythology. Part II. P. 7.

216

См.: Kissane J. Victorian Mythology // Victorian Studies. 1962. V. 6. P. 5–27.

217

См.: Stocking G.W.Jr. Victorian Anthropology.

218

Grey G. Journal of Two Expeditions of Discovery in North-West and Western Australia During the Years 1837–39. 2 Vols. L., 1841.

219

Idem. Polynesian Mythology and Ancient Traditional History of the New Zealand Race Maori as Told by their Priests and Chiefs. L., 1855.

220

Цит. по: Stocking G.W.Jr. Victorian Anthropology. P. 85.

221

Williams T., Colvert J. Fiji and Fijians. Ed. by G.S. Rowie. N.Y., 1859.

222

Ibid. P. 140–142.

223

Ibid. P. 209.

224

Ibid. P. 196.

225

Galton F. The Narrative of an Explores in Tropical South Africa. L., 1853.

226

Цит. по: Stocking G.W.Jr. Victorian Anthropology. P.92.

227

Galton F. Hereditary Talent and Character // Macmillan’s Magazine. 1865. V. 12. P. 325–326.

228

См.: Stocking G.W.Jr. Victorian Anthropology. P. 81.

229

Ibid. P. 93.

230

Latham R. Descriptive Ethnology. L., 1859.

231

Цит. по: Stocking G.W.Jr. Victorian Anthropology. P. 79.

232

См.: Classification Committee // Journal of Ethnological Society of London. L., 1869.V. 1. P. 332.

233

См.: Burrow J.W. Evolution and Society: A Study in Victorian Social Theory. Cambridge, 1966.

234

Darwin Ch. On the Origin of Species. Cambridge, 1966. P. 488.

235

Huxley T.H. Man’s Place in Nature and other Anthropological Essays. L., 1910. (1-st ed. 1863). P. 144, 207–208.

236

Tylor E.B. Anahuac: Or Mexico and Mexicans, Ancient and Modern. L., 1861.

237

Ibid. P. III–IV.

238

Idem. Researches into the Early History of Mankind and the Development of Civilization. L., 1870 (1-st ed. 1865).

239

Ibid. P. 377–378.

240

Ibid. P. 4.

241

Kuper A. The Invention of Primitive Society. L.; N.Y., 1988. P. 81.

242

Цит. по: Ibidem.

243

Tylor E.B. Primitive Culture: Researches into the Development of Mythology, Philosophy, Religion, Language, Art, and Custom. V. 1 0 2. L., 1871. Русские переводы: Тэйлор Э.Б. Первобытная культура. М., 1939; Тайлор Э.Б. Первобытная культура. М., 1989.

244

Тэйлор Э.Б. Первобытная культура. М., 1939. С. 5.

245

Там же. С. 3, 4.

246

Darwin Ch. On the Origin of Species. P. 210.

247

См.: Тэйлор Э. Первобытная культура. С. 10.

248

Stocking G.W.Jr. Victorian Anthropology. P. 163.

249

Tylor E.B. On a Method of Investigating the Development of Institutions: Applied to Laws of Marriage and Descent // Journal of Anthropological Institution of Great Britain and Ireland. 1888. V. 18. P. 245–272.

250

Ibid. P. 245.

251

А. Н. Максимов аргументированно утверждает, что в действительности Тайлором было приведено не 350 обычаев, а 282, что для статистики является весьма существенной разницей. См.: Максимов А. Н. К вопросу о методах изучения истории семьи // ЭО. 1898. Кн. XLIII. С. 28–29.

252

Цит. по: Редько А. Теория вероятностей и история первобытной культуры. Метод Тэйлора // ЭО. 1902. Кн. LII. № 1. С. 89.

253

Цит. по: Редько А. Теория вероятностей и история первобытной культуры. Метод Тэйлора // ЭО. 1902. Кн. LII. № 1. С. 88.

254

Там же. С. 104.

255

См.: Dewey C. Images of the Village Community: A Study of Anglo-Indian Ideology // MAS. 1972. № 6. P. 302.

256

Main H.S. Ancient Law, its Connection with the Early History of Society and its Relation to Modern Ideas. L., 1861.

257

См.: Stocking G.W.Jr. Victorian Anthropology. P. 124.

258

Main H.S. Ancient Law, its Connection with the Early History of Society and its Relation to Modern Ideas. 5-th ed. L., 1874.

259

Mill J. The History of British India. V. 1–3. L., 1817. V. 2. P. 167.

260

Main H.S. Ancient Law, its Connection with the Early History of Society and its Relation to Modern Ideas. Р. 287–289.

261

Kuper A. The Invention of Primitive Society. P. 23.

262

См.: Main H.S. Ancient Law, its Connection with the Early History of Society and its Relation to Modern Ideas. Р. 6.

263

Ibid. P. 110–114.

264

См.: Stocking G.W.Jr. Victorian Anthropology. P. 151.

265

Lubbock J. Prehistoric Times, as Illustrated by Ancient Remains, and the Manners and Customs of Modern Savages. L., 1865; Idem. The Origin of Civilization and the Primitive Conditions of Man. Part I. L., 1867; Part II. L., 1869.

266

Lubbock J. Prehistoric Times, as Illustrated by Ancient Remains, and the Manners and Customs of Modern Savages. P. 583.

267

Лэбок Дж. Начало цивилизации и первобытное состояние человека. Нравственное и общественное положение диких народов. СПб., 1871. С. 20.

268

Лэбок Дж. Начало цивилизации и первобытное состояние человека. Нравственное и общественное положение диких народов. СПб., 1871. С. 18.

269

Lubbock J. Prehistoric Times, as Illustrated by Ancient Remains, and the Manners and Customs of Modern Savages. P. 416.

270

Лэбок Дж. Начало цивилизации и первобытное состояние человека. Нравственное и общественное положение диких народов. С. 14.

271

McLennan J.F. Law // Encyclopaedia Britannica. 9th еd. V. 13. 1857. P. 253–279.

272

См.: Stocking G.W.Jr. Victorian Anthropology. P. 166.

273

McLennan J.F. Primitive Marriage. L., 1865.

274

Ibid. P. 20.

275

Ibid. P. 61–62.

276

Burrow J.W. Evolution and Society. P. 233.

277

Stocking G.W.Jr. Victorian Anthropology. P. 168.

278

McLennan J.F. Primitive Marriage. P. 23.

279

Ibid. P. 154.

280

Морган Л.Г. Древнее общество или исследование линий человеческого прогресса от дикости через варварство к цивилизации. Л., 1934. С. 306.

281

McLennan J.F. Patriarchal Theory. L., 1885.

282

Maine H.S. Ancient Law, its Connection with the Early History of Society and its Relation to Modern Ideas. Р. 7–8.

283

Ibid. P. 121.

284

Ibid. P. 124.

285

Mill J. The History of British India. V. 1. P. 146.

286

Maine H.S. Ancient Law, its Connection with the Early History of Society and its Relation to Modern Ideas. Р. 154.

287

Ibid. P. 172.

288

См.: Ibid. P. 173–174.

289

См.: Ibid. P. 131–137.

290

См.: Эванс-Причард Э. История антропологической мысли. С. 112–113.

291

См.: Evans-Pritchard E.E. The Nuer. A Description of the Modes of the Livelihood and Political Institutions of a Nilotic People. Oxford, 1940.

292

Westermarck E. The History of Human Marriage. L., 1891.

293

См.: Stocking G.W.Jr. Victorian Anthropology. P. 133.

294

Westermarck E. A Short History of Marriage. L., 1926. P. 28.

295

Ibid. P. 5.

296

Ibid. P. 7.

297

Ibid. P. 1.

298

Ibid. P. 25.

299

Ibid. P. 17.

300

См.: Ibid. P. 14.

301

Ibid. P. 15.

302

См.: Ibid. P. 227, 274–275.

303

См.: Ibid. P. 17.

304

См.: Ibid. P. 23.

305

Ibid. P. 16.

306

Ibid. P. 79.

307

Ibid. P. 80–99.

308

См.: Ibid. P. 99–108.

309

См.: Ibid. P. 102.

310

См.: Ibid. P. 2.

311

См.: Ibid. P. 29–30.

312

См.: Ibid. P. 127.

313

См.: Ibid. P. 226.

314

Tylor E.B. Review of Westermarck 1891 // Academy. 1891. V. 40. P. 288–289.

315

Malinowski B. The Family among the Australian Aborigines. A Sociological Study. L., 1913.

316

Тэйлор Э.Б. Первобытная культура. С. 78.

317

Там же. С. 13.

318

Там же.

319

Тэйлор Э.Б. Первобытная культура. С. 261.

320

Там же. С.69.

321

Там же. С. 343.

322

См.: Там же. С. 238.

323

Там же. С. 241.

324

Там же. С. 217.

325

Тэйлор Э.Б. Первобытная культура. С. 18.

326

Там же. С. 266.

327

Там же. С. 299.

328

Там же. С. 264.

329

Там же. С. 259.

330

Тайлор Э.Б. Первобытная культура. С. 64.

331

Тайлор Э.Б. Первобытная культура. М., 1989. С. 94.

332

Там же. С. 138.

333

Там же.

334

Там же. С. 129.

335

Тэйлор Э.Б. Первобытная культура. М., 1939. С. 338.

336

Тайлор Э.Б. Первобытная культура. М., 1989. С. 48–49.

337

Тэйлор Э.Б. Первобытная культура. М., 1939. С. 226.

338

Там же. С. 258.

339

См.: Леви-Строс К. Структурная антропология. М., 1986.

340

Тэйлор Э.Б. Первобытная культура. М., 1939. С. 302.

341

См.: Malinowski B. Magic, Science and Religion and other Essays. Glencoe, 1948.

342

Malinowski B. Sir James George Frazer: A Biographical Appreciation // A Scientific Theory of the Culture and Other Essays. N.Y., 1960.

343

Цит. по: Stocking G.W.Jr. After Tylor. British Social Anthropology 1888–1951. Madison (Wisc.). 1995. P. 128.

344

См.: Ibid. P. 128–129.

345

Frazer J.G. Totemism. Edinburgh, 1887.

346

Frazer J.G. The Golden Bough: A Study in Comparative Religion. V. 1–2. L., 1890; Idem. The Golden Bough: A Study in Magic and Religion. V. 1–3. L., 1900; Idem. The Golden Bough: A Study in Magic and Religion. V. 1–12. L., 1911–1915; Idem. Totemism and Exogamy: A Treatise on Certain Early Forms of Superstition and Society. V. 1–4. L., 1910; Idem. Folklore in the Old Testament. V. 1–3. L., 1918–1919; Idem. Creation and Evolution in Primitive Cosmologies. L., 1935.

347

См.: Ackerman R.E. J.G. Frazer: His Life and Work. Cambridge, 1987. P. 144.

348

См.: Stocking G.W.Jr. After Tylor. British Social Anthropology 1888–1951. P. 147.

349

Фрэзер Дж. Дж. Золотая ветвь. Исследование магии и религии. М., 1980. С. 20.

350

Там же. С. 21.

351

Там же. С. 30.

352

Там же. С. 63.

353

Фрэзер Дж. Дж. Золотая ветвь. Исследование магии и религии. М., 1980. С. 68.

354

Там же.

355

Там же. С. 70.

356

Там же. С. 71.

357

Фрэзер Дж. Дж. Золотая ветвь. Исследование магии и религии. М., 1980. С. 60–61.

358

Downie R.A. Frazer and the Golden Bough. L., 1970. P. 76.

359

Frazer J.G. Totemism and Exogamy: A Treatise on Certain Early Forms of Superstition and Society. V. 1. P. 3–4.

360

Ibidem.

361

Ibid. P. 31.

362

Ibid. P. 36.

363

Ibid. P. 71.

364

Фрэзер Дж. Дж. Золотая ветвь. Исследование магии и религии. С. 525, 763–768.

365

Цит. по: Stocking G.W.Jr. After Tylor. British Social Anthropology 1888–1951. P. 142.

366

См.: Токарев С.А. Послесловие // Фрэзер Дж. Дж. Золотая ветвь. Исследование магии и религии. С. 801.

367

См.: Ackerman R.E. J.G. Frazer: His Life and Work. P. 333.

368

Marret R.R. Psychology and Folk-lore. L., 1920. P. 176.

369

Frazer J.G. The Golden Bough. 3-d ed. V. I. L., 1911. P. X.

370

Ackerman R.E. J.G. Frazer: His Life and Work. P. 251.

371

Malinowski B. Sir James George Frazer: A Biographical Appreciation. P. 183.

372

Ibid. P. 184.

373

См.: Kuper A. The Invention of Primitive Society. P. 83–85.

374

См.: Smith W.R. Biblia // Encyclopaedia Britannica. 9th ed. V. 2. 1875. P. 634.

375

Smith W.R. Animal Worship and Animal Tribes among the Arabs and the Old Testament // Lectures and Essays of William Robertson Smith. Ed. by J.S. Black and G.W. Chrystel. L., 1912. P. 354.

376

См.: Kuper A. The Invention of Primitive Society. P. 85.

377

Smith W.R. Kinship and Marriage in Early Arabia. Cambridge, 1885; Idem. Lectures on the Religion of the Semites: The Fundamental Institutions. Edinburgh, 1889.

378

Smith W.R. Lectures on the Religion of the Semites: The Fundamental Institutions. P. 86.

379

Ibid. P. 88.

380

Ibid. P. 18.

381

Ibid. P. 32, 85.

382

Ibid. P. 53.

383

Ibid. P. 243, 271.

384

См.: Ibid. P. 294.

385

См.: Durkheim E. The Elementary Forms of Religious Life. L., 1976.

386

См.: Radcliffe-Brown A.R. The Sociological Theory of Totemism // Radcliffe-Brown A.R. Structure and Function in Primitive Society. L., 1959.

387

См.: Эванс-Причард Э. История антропологической мысли. С. 89–103.

388

См.: Haggard H.R. The Days of my Life: An Autobiography. V. 1–2. L., 1926. V. I. P. 230.

389

Müller F.M. Lectures on the Origin and Growth of Religion, as Illustrated by the Religions of India. L., 1882.

390

Lang A. Custom and Myth. L., 1884. P. 211, 215.

391

Ibid. P. 21–25.

392

Idem. Myth, Ritual, and Religion. V. 1–2. L., 1887.

393

См.: Stocking G.W.Jr. After Tylor. British Social Anthropology 1888–1951. P. 56.

394

Lang A. Cock Lane and Common Sense. L., 1894.

395

Ibid. P. 338.

396

Idem. The Making of Religion. L., 1898. P. 1–2.

397

Ibid. P. 192–197, 274.

398

Ibid. P. 280–282.

399

Ibid. P. 291.

400

См.: Stocking G.W.Jr. After Tylor. British Social Anthropology 1888–1951. P. 56.

401

См.: Никишенков А. А. Эдуард Э. Эванс-Причард и противоречия этнографического познания // ЭО. 1997. № 3.

402

См.: Salmond J.B. (ed.) Concerning Andrew Lang: Being the Andrew Lang Lectures. Oxford, 1927. P. 10.

403

Man E.H. Aboriginal Inhabitants of the Andaman Islands. L., 1885.

404

Бутинова М.С. Начальный этап миссионерской деятельности в Полинезии // Прошлое и настоящее Австралии и Океании. М., 1979. С. 173.

405

Morgan L.H. Systems of Consanguinity and Affinity of Human Family. N.Y., 1871.

406

McLennan J.F. Studies in Ancient History. L., 1876. P. 366, 372–373.

407

См.: Косвен М. Л. Г. Морган. Жизнь и учение. Л., 1935. С. 53–55.

408

Selections from the Letters of Lorimer Fison and A.W. Howitt to Lewis Henry Morgan. Ed. by B.J. Stern // AA. 1930. V. 32. P. 419.

409

Fison L., Howitt A.W. Kamilaroi and Kurnai: Group-marriage and Relationship and Marriage by Elopement. Melbourne, 1880.

410

Ibid. P. 103, 117, 139, 149, 302–303, 321.

411

Ibid. P. 50–51, 99–100, 326.

412

Ibid. P. 177.

413

Ibid. P. 297–298.

414

Ibid. P. 28.

415

Ibid. P. 127–128.

416

Ibid. P. 319.

417

Spencer W.B., Gillen F.J. The Native Tribes of Central Australia. L., 1899. Цит. по изданию: N.Y., 1968.

418

Ibid. P. 126.

419

Ibid. P. 265.

420

Цит. по: Stocking G.W.Jr. After Tylor. British Social Anthropology 1888–1951. P. 93.

421

Spencer W.B., Gillen F.W. The Northern Tribes of Central Australia. L., 1904; Idem. Across Australia. V. 1–2. L., 1912.

422

Spencer W.B. Wanderings in Wild Australia. V. 1–2. L., 1928.

423

Durkheim E. The Elementary Forms of Religious Life. L., 1976.

424

См.: Spencer W.B., Gillen F.J. The Native Tribes of Central Australia. P. 11–12; Idem. Across Australia. V. I.P. 6–7.

425

Spencer W.B., Gillen F.J. The Native Tribes of Central Australia. P. 56–57.

426

Frazer J.G. Questions on the Manners, Customs, Religion, Superstitions, etc., of Uncivilized and Semi-civilized Peoples. Privately Printed. 1887.

427

Haddon A.C. The Ethnography of the Western Tribes of the Torres Straits // JAI. 1890. V. 19. P. 297–440.

428

Haddon A.C. Evolution in Art. L., 1895; Idem. A Plea for a Bureau of Ethnology for the British Empire // Nature. 1897. V. 63; Idem. The Study of Man. L., 1898.

429

См.: Stocking G.W.Jr. After Tylor. British Social Anthropology 1888–1951. P. 107–109.

430

Reports of the Cambridge Anthropological Expedition to Torres Straits. Ed. by A.C. Haddon. V. II–VI. Cambridge. 1901–1908; ibid. V. I. Cambridge, 1935.

431

Codrington R.H. The Melanesian Languages. Oxford, 1885; Idem. The Melanesians: Studies in their Anthropology and Folk-lore. Oxford, 1891.

432

Haddon A.C. Head-Hunters: Black, White, and Brown. L., 1901.

433

См.: Stocking G.W.Jr. After Tylor. British Social Anthropology 1888–1951. P. 114.

434

См.: Hocart A.M. A Native Fijian on the Decline of his Race // Hibbert Journal. 1912. V. 11. P. 85–98; Wheeler G.C. Mono-Alu Folk-lore, Bougenvill Straits, Western Solomon Islands. L., 1926.

435

См.: Jenness D., Ballantyne A. The Northern D’Entrecasteaux. Oxford, 1920.

436

См.: Freire-Marreco B.W. Cultivated Plants // Robbins W.W., Harrington J.P., Freire-Marreco B.W. The Ethnobotany of the Tewa Indians. Washington (D.C.), 1916; Czaplic6ka M.A. Aboriginal Siberia: A Study in Social Anthropology. Oxford, 1914.

437

См.: Layard J.W. Stone Men of Malekula. L., 1942.

438

См.: Landtman G. The Kivai Papuans of British New Guinea: A Nature-born Instance of Rousseau’s Ideal Community. L., 1927; Karsten R. Blood Revenge, War, and Victory Feasts among the Jibaro Indians of Eastern Ecuador. Washington (D.C.), 1923.

439

Seligman C.G. The Melanesians of British New Guinea. Cambridge, 1910.

440

Seligman C.G., Seligman B.Z. The Veddas. Osterhout (Netherlands), 1911; Idem. Pagan Tribes of the Nilotic Sudan. L., 1932; Seligman C.G. Egypt and Negro Africa: A Study of Divine Kingship. L., 1934.

441

Rivers W.H.R. The Todas. L., 1906; Idem. The History of Melanesian Society. V. 1–2. Cambridge, 1914.

442

Schneider D.M. Rivers and Kroeber in the Study of Kinship // Rivers W.H.R. Kinship and Social Organization. L., 1968. P. 15.

443

Rivers W.H.R. A General Account of Method // NQA. 4th Ed. by B.W. Freire-Marreco and J.L. Myres // British Association for the Advancement of Science. L., 1912.

444

Ibid. P. III–IV, 186.

445

Rivers W.H.R. Report on Anthropological Research Outside America // Reports upon the Present Conditions and Future Needs of the Science of Anthropology. Washington (D.C.), 1913.

446

Idem. The Genealogical Method of Anthropological Inquiry // SR. 1910. V. 3. P. 1–12.

447

Rivers W.H.R. The Genealogical Method of Anthropological Inquiry // Rivers W.H.R. Kinship and Social Organization. L., 1968. P. 100.

448

Ibid. P. 103.

449

Ibid. P. 104.

450

Ibid. P. 106–108.

451

Ibid. P. 109.

452

Ibidem.

453

Report of the Select Committee on Aborigines (British Settlement). L., 1837. P. 7.

454

Classification Committee // JESL. 1869. V. 1. P. 332.

455

См.: Hunt J. Introductory Address on the Study of Anthropology // AR. 1863. V. 1. P. 2–12.

456

Darwin C.R. The Descent of Man, and Selection in Relation to Sex. V. 1–2. L., 1871.

457

Цит. по: Stocking G.W.Jr. Victorian Anthropology. P. 258.

458

Notes and Queries on Anthropology, for the Use of Travelers and Residents in Uncivilized Lands. L., 1874.

459

Tylor E.B. Anthropology: An Introduction to the Study of Man and Civilization. L., 1881.

460

См.: Fortes M. Social Anthropology at Cambridge since 1900. L; Cambridge, 1953.

461

См.: Leach E.R. Glimpses of the Unmentionable in the History of British Social Anthropology. // ARA. 1984. V. 13. P. 5.

462

Frazer J.G. The Scope of Social Anthropology: An Inaugural Lecture // Frazer J.G. Psyche’s Task: A Discourse Concerning the Influence of Superstition on the Growth of Institutions. L., 1909.

463

См.: Stocking G.W.Jr. After Tylor. British Social Anthropology 1888–1951. P. 116.

464

См.: Fortes M. Social Anthropology at Cambridge since 1900. P. 47; Quiggin A.H. Haddon, Alfred Cort. // International Encyclopaedia of Social Sciences. 1968. V. 6. P. 303–304; Langham I. The Building of British Social Anthropology: W.H.R. Rivers and his Cambridge Disciples in the Development of Kinship Studies, 1898–1931. // SHMS. 1981. V. 8. Dordrecht: Reidl. P. 392.

465

Leach E.R. Glimpses of the Unmentionable in the History of British Social Anthropology. P. 4.

466

См.: Ibid. P. 5.

467

См.: Stocking G.W.Jr. After Tylor. British Social Anthropology 1888–1951. P. 114.

468

См.: Haddon A.C. A Plea for a Bureau of Ethnology for the British Empire. P. 574–575.

469

См.: Leach E.R. Glimpses of the Unmentionable in the History of British Social Anthropology. P. 5.

470

См.: Ibid. P. 6.

471

См.: Ibid. P. 2.

472

См.: Stagl J. Kulturanthropologie und Gesellschaft: Eine Wissenschaftssoziologische Darstellung der Kulturanthropologie und Ethnologie. Zweite, durchgesehene, verbesserte und um ein Nachwort vermehrte Auflage. Berlin, 1981.

473

Stocking G.W.Jr. After Tylor. British Social Anthropology 1888–1951. P. 380.

474

Rivers W.H.R. The Todas. L., 1906.

475

Rivers W.H.R. The Todas. P. 548.

476

Ibid. P. 541.

477

Rivers W.H.R. The Marriage of Cousins in India // Journal of the Royal Asiatic Society. 1907. V. 39.

478

Ibid. P. 612–617.

479

Ibidem.

480

Ibidem.

481

Ibid. P. 190–192.

482

Rivers W.H.R. Kinship and Social Organization. L., 1968. P. 45.

483

Ibid. P. 127.

484

Rivers W.H.R. The Ethnological Analysis of Culture // Rivers W.H.R. Psychology and Ethnology. L., 1926. P. 120.

485

Ibid. P. 123.

486

Keane A. Ethnology. L., 1895.

487

Gomme G.L. Ethnology and Folklore. L., 1892.

488

Stocking G.W.Jr. After Tylor. British Social Anthropology 1888–1951. P. 202.

489

Rivers W.H.R. The History of Melanesian Society. V. 1–2. L., 1914.

490

Ibid. V. I. P. VI.

491

Ibid. V. II. P. 121, 186–187, 192.

492

Ibid. V. II. P. 578–582.

493

См.: Беллвуд П. Покорение человеком Тихого океана. Юго-Восточная Азия и Океания в доисторическую эпоху. М., 1986.

494

Smith G.E. Presidential Address to the Anthropological Section // Nature. 1912. V. 90. P. 119.

495

Idem. The Ancient Egyptians and their Influence upon the Civilization of Europe. L., 1911.

496

Ibidem.

497

См.: Rivers W.H.R. Psychology and Ethnology.

498

Smith G.E. The Migrations of Early Culture: A Study of the Significance of the Geographical Distribution of the Practice of Mummification as Evidence of the Migrations of Peoples and the Spread of Certain Customs and Beliefs. Manchester, 1915.

499

Ibidem.

500

Perry W.J. The Megalithic Culture of Indonesia. Manchester, 1918.

501

Smith G.E. The Evolution of the Dragon. Manchester, 1919.

502

Perry W.J. The Origin of Magic and Religion. N.Y., 1923.

503

Perry W.J. The Children of the Sun: A Study of the Early History of Civilization. L., 1923.

504

Ibid. P. 127–128.

505

См.: Sir Grafton Elliot Smith: A Biographical Record by his Colleagues. Ed. by W.R. Dawson. L., 1938. P. 62.

506

Seligman C.G. Egypt and Negro Africa: A Study of Divine Kingship. L., 1934. P. 60.

507

См.: Kuper A. Anthropology and Anthropologists. The Modern British School. P. 23.

508

Tylor E.B. Anthropology // EB. 11-th ed. V. 2. P. 119.

509

Smith G.E. The Evolution of the Dragon. P. 233–234.

510

Perry W.J. The Children of the Sun: A Study of the Early History of Civilization. P. 467.

511

См.: Kuper A. Anthropology and Anthropologists. The Modern British School. P. 23.

512

Jarvie I. The Revolution in Anthropology. L., 1964.

513

Кун Т. Структура научных революций. М., 1977. С. 23.

514

Критику современного науковедения см: Зотов А.Ф., Воронцова Ю.В. Современная буржуазная методология науки. М., 1983; Кузнецова Н.И. Наука в ее истории. М., 1982; Никифоров А.Л. От формальной логики к истории науки. М., 1983; Ярошевский М.Г. Логика развития науки и научная школа // Школы в науке. М., 1977 и др.

515

Rosenfeld L. On the Method of History of Science // Selected Papers of Leon Rosenfeld. Ed. by R.S. Cohen and J.J. Stachel. Dordrecht; Boston; L., 1979. P. 5.

516

Ярошевский М.Г. Логика развития науки и научная школа. С. 14.

517

См.: Kuper A. Anthropologists and Anthropology. The British School 1922–1972. P. 52.

518

См.: Ibid. P. 62.

519

Brown A.R. Andaman Islanders. Cambridge, 1922.

520

Radcliffe-Brown A.R. The Method of Ethnology and Social Anthropology // Radcliffe-Brown A.R. Method in Social Anthropology. Bombay, 1973.

521

Radcliffe-Brown A.R. The Present Position of Anthropological Studies // Radcliffe-Brown A.R. Method in Social Anthropology; Idem. Method and Scope in Social Anthropology // Ibidem.

522

Elkin A.P. The Journal Oceania: 1930–1970. A History // The Oceanic Monographs. 1970. № 16. P. 13.

523

Radcliffe-Brown A.R. The Social Organization of Australian Tribes // Oceania. 1930–1931. V. I. № 1–4.

524

Fortes M. Kinship and Social Order. The Legacy of Lewis Henry Morgan. Chicago, 1959. P. 42.

525

См.: Кабо В.Р. Австралийская община // Прошлое и настоящее Австралии и Океании. М., 1989. С. 139–141.

526

См.: Kuper A. Anthropologists and Anthropology. P. 63.

527

См.: Radcliffe-Brown A.R. The Method in Ethnology and Social Anthropology. P. 21.

528

Radcliffe-Brown A.R. A Natural Science of Society. Glencoe, 1957.

529

Radcliffe-Brown A.R. The Comparative Method in Social Anthropology // Radcliffe-Brown A.R. Method in Social Anthropology. P. 103.

530

African Political Systems. Ed. by M. Fortes and E.E. Evans-Pritchard. L., 1940.

531

African Systems of Kinship and Marriage. Ed. by A.R. Radcliffe-Brown and D. Forde. L., 1950.

532

Kuper A. Anthropologists and Anthropology. P. 65.

533

Ibid. P. 66.

534

См.: Malinowski B. Magic, Science and Religion // Malinowski B. Magic, Science and Religion and other Essays. Glencoe, 1948. P. 72.

535

См.: Семёнов Ю.И. Теоретические проблемы «экономической антропологии» // Этнологические исследования за рубежом. М., 1973. С. 37–57.

536

Malinowski B. The Family among the Australian Aborigines. A Sociological Study. L., 1913.

537

См.: Firth R. Introduction. Malinowski as Scientist and as Man // Man and Culture. An Evaluation of the Work of Bronislaw Malinowski. Ed. by R. Firth. L., 1957. P. 6.

538

См.: Leach E.R. The Epistemological Background of Malinowski’s Empiricism // Man and Culture. An Evaluation of the Work of Bronislaw Malinowski. P. 124.

539

Malinowski B. A Diary in Strict Sense of the Term. L., 1967.

540

Цит. по: Kuper A. Anthropologists and Anthropology. P. 27–28.

541

Baldwin B. Usitume: Song of Heaven // Oceania. 1944–1945. V. XV. № 3. P. 217.

542

См.: Ольдерогге Д.А., Потехин И.И. Функциональная школа в этнографии на службе империализма // Англо-американская этнография на службе империализма. М., 1951.

543

См.: Association of Polish Professors and Lecturers in Great Britain. Professor Bronislaw Malinowski. An Account of the Memorial Meeting Held at the Royal Institution in London on July 13-th 1942. L., 1942.

544

Malinowski B. Argonauts of the Western Pacific: An Account of Native Enterprise and Adventure in the Archipelagoes of Melanesian New Guinea. N.Y., 1961 (1-st edition 1922); Idem. Crime and Custom in Savage Society. Paterson. 1959 (1-st edition 1926); Idem. Magic, Science and Religion and other essays. Glencoe, 1948; Idem. Sex and Repression in Savage Society. L., 1927; Idem. The Sexual Life of Savages in NorthWestern Melanesia. An Ethnographic Account of Courtship, Marriage and Family Life among the Natives of the Trobriand Islands. British New Guinea. L., 1929; Idem. Coral Gardens and their Magic. A Study of Methods of Tilling the Soil and of Agricultural Rites in the Trobriand Islands. V. I–II. L., 1935.

545

Kuper A. Anthropologists and Anthropology. P. 23.

546

Ibid. P.85.

547

Barnes J.A. Introduction // Malinowski B. The Family among the Australian Aborigines. A Sociological Study. N.Y., 1963. P. XVI.

548

Firth R. Introduction. Malinowski as Scientist and as Man // Man and Culture. An Evaluation of the Work of Bronislaw Malinowski. P. 11.

549

См.: Malinowski B. A Scientific Theory of the Culture and other Essays. N.Y., 1960. P. 69.

550

Radcliffe-Brown A.R. Functionalism: A Protest // AA. 1949. V. 51. № 2.

551

Ibid. P. 323.

552

См.: Ионин Л.Г. Понимающая социология: Историко-критический анализ. М., 1979. С. 11.

553

См.: Тэйлор Э. Первобытная культура. М., 1939. С. 1–3.

554

См.: Fortes M. Social Anthropology at Cambridge since 1900. P. 7.

555

См.: Malinowski B. Culture // Encyclopaedia of Social Sciences. 1931. V. 4. P. 21; Radcliffe-Brown A.R. The Method in Ethnology and Social Anthropology.

556

См.: Malinowski B. A Scientific Theory of the Culture and other Essays. P. 45.

557

Malinowski B. Argonauts of the Western Pacific. An Account of Native Enterprise and Adventure in the Archipelagoes of Melanesian New Guinea. P. 25.

558

Evans-Pritchard E.E. Social Anthropology. P. 9.

559

См.: Radcliffe-Brown A.R. Structure and Function in Primitive Society. L., 1959. P. 7; Idem. Social Anthropology // The Method in Ethnology and Social Anthropology. P. 124.

560

Дюркгейм Э. Метод социологии. Киев; Харьков, 1899. С. 142.

561

Осипова Е.В. Социология Эмиля Дюркгейма. М., 1977. С. 97.

562

Дюркгейм Э. Метод социологии. С. 142.

563

Radcliffe-Brown A.R. Structure and Function in Primitive Society. P. 14.

564

Ibid. P. 5.

565

Ibid. P. 6.

566

Монтескье Ш.Л. О духе законов. С. 187.

567

Там же. С. 189.

568

См.: Andreski St. Introductory Essay: Sociology, Biology and Philosophy in Herbert Spenser // Herbert Spenser: Structure, Function, and Evolution. L., 1972. P. 24.

569

Ibid. P. 21.

570

Спенсер Г. Воспитание умственное, нравственное и физическое. СПб., 1898. С. 6.

571

См.: Malinowski B. A Scientific Theory of the Culture and other Essays. P. 62–64, 91.

572

Dooly P.K. Pragmatism as Humanism. The Philosophy of William James. Chicago, 1974. P. 13.

573

Дюркгейм Э. Метод социологии. С. 97.

574

См.: Дюркгейм Э. О разделении общественного труда. Одесса, 1900. С. 5–6.

575

См.: Boas F. The Limitations of Comparative Method of an Anthropology // Race, Language, and Culture. N.Y., 1940. P. 270–280.

576

Юдин Э.Г. Системный подход и принцип деятельности. С. 114.

577

Цит. по: Radcliffe-Brown A.R. Social Anthropology // The Method in Ethnology and Social Anthropology. P. 123.

578

См.: Ibid. P. 152.

579

Malinowski B. Magic, Science and Religion and other essays. P. 5.

580

См.: Ibid. P. 67.

581

См.: Ibid. P. 181.

582

См.: Malinowski B. Argonauts of the Western Pacific. An Account of Native Enterprise and Adventure in the Archipelagoes of Melanesian New Guinea. P. VII–XXIV.

583

См.: Radcliffe-Brown A.R. The Sociological Theory of Totemism // Idem. Structure and Function in Primitive Society. P. 152.

584

Durkheim E. The Elementary Forms of Religious Life. L., 1976.

585

См.: Radcliffe-Brown A.R. The Sociological Theory of Totemism. P. 123.

586

См.: Fortes M. Kinship and Social Order. The Legacy of Lewis Henry Morgan. P. 3.

587

Ibid. P. 4.

588

См.: Ibid. P. 17.

589

Westermarck E. A Short History of Marriage. P. 79.

590

Замошкин Ю. А. Взаимоотношение идеологии и науки // Социологические проблемы науки. М., 1974. С. 89.

591

См.: Radcliffe-Brown A.R. Structure and Function in Primitive Society. P. XI.

592

Родоначальники позитивизма. СПб., 1912–1913. С. 74.

593

Цит. по: Kuper A. Anthropologists and Anthropology. P. 124.

594

Fortes M. Social Anthropology at Cambridge since 1900. P. 3.

595

Ibid. P. 4.

596

Ерофеев Н.А. Английский колониализм в середине XIX века. М., 1977. С. 213.

597

См.: Kipling R. Short Stories and Poems. Moscow, 1983. P. 354–356.

598

См.: Kuper A. Anthropologists and Anthropology. P. 125–126.

599

Ibid. P. 126.

600

Ibid. P. 62.

601

Ibid. P. 90.

602

См.: Malinowski B. The Dynamics of Culture Change. An Inquiry into Race Relations in Africa.New Haven. 1946. P. 66.

603

См.: Malinowski B. Practical Anthropology // Africa. 1929. V. II. P. 23–39; Radcliffe-Brown A.R. Applied Anthropology // Proceedings Australian and New Zealand Association of Science. Brisbane, 1930. P. 267–280.

604

Frazer J.G. Psyche’s Task. L., 1913.

605

См.: Андреева Г.М. Современная буржуазная эмпирическая социология. М., 1965; Бахитов М.Ш. Проблема причинности и критика функционализма // ВФ. 1963. № 9; Блауберг И.В., Юдин Э.Г. Количественные методы в социологии и их концептуальные основания // Инф. бюлл. ССА и ИКСИ АН СССР. 1968. № 8; они же. Системный подход в социальном познании // Исторический материализм как теория социального познания и деятельности. М., 1972; Здравомыслов А.Г. Функционализм и его критика // Инф. бюлл. ССА и ИКСИ АН СССР. 1968. № 6; Зильберман Д.Б. Социальная антропология: динамика развития и перспективы (обзор) // ВФ. 1971. № 11; Ковалев А.Д. Структурно-функциональный подход // Критика современной буржуазной социологии. М., 1977; Левада Ю.А. Некоторые проблемы системного анализа общества в научном наследии К. Маркса // Инф. бюлл. ССА и ИКСИ АН СССР. 1968. № 8 и др.

606

См.: Кабо В.Р. Австралийская община // Прошлое и настоящее Австралии и Океании. М., 1989; он же. Предисловие // Берндт Р.М., Берндт К.Х. Мир первых австралийцев. М., 1981; Крюков М.В. Система родства китайцев. М., 1972; Мелетинский Е.М. Поэтика мифа. М.,1976; Семенов Ю.И. Марксизм и первобытность (о книге Террея «Марксизм и первобытное общество») // СЭ. 1975. № 4; Токарев С.А. История зарубежной этнографии. М., 1978, и др.

607

Федосеев П. Н. Некоторые методологические проблемы общественных наук // ВФ. 1979. № 11. С. 10.

608

Malinowski B. A Scientific Theory of the Culture and other Essays. N.Y., 1960.

609

См.: Ibid. P. 11.

610

Цит. по: Richards A.I. The Concept of Culture in Malinowski’s Work // Man and Culture. An Evaluation of the Work of Bronislaw Malinowski. P. 16.

611

Тэйлор Э. Первобытная культура. М., 1939. С. 1.

612

См.: Malinowski B. A Scientific Theory of the Culture and other Essays. P. 36; Idem. Argonauts of the Western Pacific. An Account of Native Enterprise and Adventure in the Archipelagoes of Melanesian New Guinea. P. XVI.

613

Idem. A Scientific Theory of the Culture and other Essays. P. 65.

614

Ibid. P. 67.

615

Ibid. P. 36.

616

Ibid. P. 102.

617

Ibid. P. 75.

618

См.: Ibid. P. 91.

619

Ibid. P. 135.

620

Ibid. P. 37.

621

Ibid. P. 83.

622

См.: Ibid. P. 39.

623

Ibid. P. 40.

624

Ibid. P. 52.

625

Ibid. P. 47.

626

См.: Ibid. P. 53.

627

См.: Ibid. P. 52.

628

См.: Ibid. P. 53.

629

См.: Radcliffe-Brown A.R. A Natural Science of Society. P. 96.

630

См.: Ibid. P. 19–20.

631

Ibid. P. 23.

632

См.: Ibid. P. 131; Дюркгейм Э. О разделении общественного труда. C. 90.

633

Ibid. P. 26.

634

Ibid. P. 152.

635

Ibid. P. 55.

636

См.: Ibid. P. 53–55.

637

Ibid. P. 43.

638

Ibidem.

639

См.: Radcliffe-Brown A.R. Structure and Function in Primitive Society. P. 10–11.

640

Ibid. P. 10.

641

Ibid. P. 11.

642

См.: Radcliffe-Brown A.R. A Natural Science of Society. P. 54.

643

Ibid. P. 92.

644

Ibid. P. 107.

645

Ibid. P. 86.

646

Ibid. P. 154.

647

Ibidem.

648

Ibid. P. 144.

649

Brown A.R. Andaman Islanders. P. 327.

650

Radcliffe-Brown A.R. A Natural Science of Society. P. 130.

651

Ibid. P. 129.

652

Radcliffe-Brown A.R. On the Concept of Function in Primitive Society // Radcliffe-Brown A.R. Structure and Function in Primitive Society. P. 181.

653

Ibid. P. 184.

654

Malinowski B. A Scientific Theory of the Culture and other Essays. P. 115.

655

Ibid. P. 14.

656

См.: Radcliffe-Brown A.R. A Natural Science of Society. P. 47–49.

657

Radcliffe-Brown A.R. Structure and Function in Primitive Society. P. 1.

658

См.: Malinowski B. Culture // Encyclopaedia of Social Sciences. 1931. V. 4; Radcliffe-Brown A.R. The Method in Ethnology and Social Anthropology // Radcliffe-Brown A.R. Method in Social Anthropology. P. 21.

659

См.: Radcliffe-Brown A.R. A Natural Science of Society. P. 123.

660

См.: Ibid. P. 3–7.

661

Ibid. P. 39.

662

Ibid. P. 71.

663

Ibid.. P. 72.

664

См.: Radcliffe-Brown A.R. The Present Position of Anthropological Studies // Radcliffe-Brown A.R. Method in Social Anthropology. P. 65.

665

Молчанов В.И. Системный анализ социологической информации. С. 23.

666

Кузьмин В.П. Системный подход в современном научном познании // ВФ. 1980. № 1. С. 53.

667

Бромлей Ю.В. Этнос и этнография. М., 1973. С. 186; Sztompka P. Metoda funkcjonalna w socioіogii i antropoіogii spoіecznej. S. 220; Ковалев А.Д. Структурно-функциональный подход // Критика современной буржуазной социологии. С. 35; Юдин Б.Г. Системные представления в функциональном подходе // Системные исследования. М., 1973. С. 108.

668

Тэйлор Э. Первобытная культура. С. 5.

669

Кузьмин В.П. Принцип системности в теории и методологии К. Маркса. С. 56.

670

Там же. С. 72.

671

Кузьмин В.П. Принцип системности в теории и методологии К. Маркса. С. 56.

672

Malinowski B. A Scientific Theory of the Culture and other Essays. P. 38.

673

Radcliffe-Brown A.R. A Natural Science of Society. P. 44, 56, 92, 99; Idem. Structure and Function in Primitive Society. P. 10, 200.

674

См.: Дюркгейм Э. Метод социологии.

675

См.: Radcliffe-Brown A.R. A Natural Science of Society. P. 88.

676

Юдин Э.Г. Системный подход и принцип деятельности. С. 144.

677

Кузьмин В. П. Системный подход в современном научном познании. С. 51.

678

Юдин Э.Г. Системный подход и принцип деятельности. С. 125.

679

См.: Radcliffe-Brown A.R. A Natural Science of Society. P. 89.

680

Швырев В.С. Теоретическое и эмпирическое в научном познании. М., 1978. С. 7.

681

Radcliffe-Brown A.R. A Natural Science of Society. P. 60.

682

См.: Malinowski B. A Scientific Theory of the Culture and other Essays. P. 23.

683

Radcliffe-Brown A.R. A Natural Science of Society. P. 45.

684

Merton R. On Theoretical Sociology. N.Y., 1967. P. 79–90.

685

См.: Юдин Э.Г. Системный подход и принцип деятельности. С. 124; Ковалев А.Д. Структурно-функциональный подход // Критика современной буржуазной социологии. С. 25.

686

См.: Radcliffe-Brown A.R. On the Concept of Function in Primitive Society // Radcliffe-Brown A.R. Structure and Function in Primitive Society. P. 182–183.

687

Radcliffe-Brown A.R. The Comparative Method in Social Anthropology // Radcliffe-Brown A.R. Method in Social Anthropology. P. 97.

688

Ковалев А.Д. Структурно-функциональный подход. С. 34.

689

Никитин Е.П. Предисловие // Харвей Д. Научное объяснение в географии. М., 1974. С. 6.

690

Malinowski B. A Scientific Theory of the Culture and other Essays. P. 39.

691

Ibid. P. 91.

692

Ibid. P. 52.

693

См.: Ibid. P. 62–64.

694

См.: Ibid. P. 47.

695

Токарев С. А. История зарубежной этнографии. С. 233.

696

Malinowski B. A Scientific Theory of the Culture and other Essays. P. 45.

697

Ibid. P. 117.

698

Ibid. P. 54.

699

См.: Ibid. P. 53.

700

Ibid. P. 53.

701

См.: Malinowski B. Coral Gardens and their Magic. A Study of Methods of Tilling the Soil and of Agricultural Rites in the Trobriand Islands. V. I. P. 339.

702

Malinowski B. A Scientific Theory of the Culture and other Essays. P. 70.

703

Radcliffe-Brown A.R. A Natural Science of Society. P. 131.

704

Ibid. P. 130.

705

Ibid. P. 106.

706

Radcliffe-Brown A.R. Method in Social Anthropology. P. X.

707

См.: Radcliffe-Brown A.R. The Present Position of Anthropological Studies // Radcliffe-Brown A.R. Method in Social Anthropology. P. 70.

708

Radcliffe-Brown A.R. A Natural Science of Society. P. 38.

709

См.: Ibid. P. 33.

710

См.: Radcliffe-Brown A.R. The Present Position of Anthropological Studies // Radcliffe-Brown A.R. Method in Social Anthropology. P. 64.

711

Кузьмин В.П. Системный подход в современном научном познании. С. 60.

712

Radcliffe-Brown A.R. A Natural Science of Society. P. 71.

713

См.: Ibid. P. 71.

714

Malinowski B. Argonauts of the Western Pacific. An Account of Native Enterprise and Adventure in the Archipelagoes of Melanesian New Guinea.

715

Malinowski B. Coral Gardens and their Magic. A Study of Methods of Tilling the Soil and of Agricultural Rites in the Trobriand Islands.

716

Brown A.R. Andaman Islanders.

717

Radcliffe-Brown A.R. Method in Social Anthropology.

718

Radcliffe-Brown A.R. The Method in Ethnology and Social Anthropology // Radcliffe-Brown A.R. Method in Social Anthropology. P. 28.

719

См.: Malinowski B. Argonauts of the Western Pacific. An Account of Native Enterprise and Adventure in the Archipelagoes of Melanesian New Guinea. P. 6–7; Radcliffe-Brown A.R. The Present Position of Anthropological Studies // Radcliffe-Brown A.R. Method in Social Anthropology. P. 60.

720

Malinowski B. Argonauts of the Western Pacific. An Account of Native Enterprise and Adventure in the Archipelagoes of Melanesian New Guinea. P. XVI.

721

Radcliffe-Brown A.R. The Present Position of Anthropological Studies // Radcliffe-Brown A.R. Method in Social Anthropology. P. 60.

722

Malinowski B. Argonauts of the Western Pacific. An Account of Native Enterprise and Adventure in the Archipelagoes of Melanesian New Guinea. P. 11.

723

Ibid. P. 11.

724

Ibid. P. 3.

725

См.: Ibid. P. 11.

726

Radcliffe-Brown A.R. The Present Position of Anthropological Studies // Radcliffe-Brown A.R. Method in Social Anthropology. P. 58.

727

См.: Ковалев А.Д. Структурно-функциональный подход. С. 24; Sztompka P. Metoda funkcjonalna w sociołogii i antropołogii społecznej. S. 30.

728

Malinowski B. A Scientific Theory of the Culture and other Essays. P. 129.

729

См.: Malinowski B. Argonauts of the Western Pacific. An Account of Native Enterprise and Adventure in the Archipelagoes of Melanesian New Guinea. P. 13; Brown A.R. Andaman Islanders. P. 231.

730

См.: Malinowski B. Coral Gardens and their Magic. A Study of Methods of Tilling the Soil and of Agricultural Rites in the Trobriand Islands. V. I. P. 321; Radcliffe-Brown A.R. The Present Position of Anthropological Studies // Radcliffe-Brown A.R. Method in Social Anthropology. P. 56.

731

См.: Malinowski B. Coral Gardens and their Magic. A Study of Methods of Tilling the Soil and of Agricultural Rites in the Trobriand Islands. V. I. P. 321; Radcliffe-Brown A.R. A Natural Science of Society. P. 28.

732

См.: Ольдерогге Д. А., Потехин И.И. Функциональная школа в этнографии на службе империализма. С. 15; Токарев С.А. История зарубежной этнографии. С. 230 и др.

733

См.: Kaberry P.M. Malinowski’s Contribution to Field-work Method and the Writings of Ethnography // Man and Culture. P. 71–80; Leach E.R. The Epistemological Background of Malinowski’s Empiricism // Ibid. P. 120; Parsons T. Malinowski and the Theory of Social System // Ibid. P. 53; Uberoi J.P. Singh. Politics of the Kula Ring. An Analysis of the Findings of Bronislaw Malinowski. Manchester, 1962. P. XIII и др.

734

См.: Malinowski B. Coral Gardens and their Magic. A Study of Methods of Tilling the Soil and of Agricultural Rites in the Trobriand Islands. V. I. P. 241, 452, 462.

735

Radcliffe-Brown A.R. The Social Organization of Australian Tribes // Oceania. 1930–1931. V. I. № 1–4.

736

См.: Берндт Р. М., Берндт К.Х. Мир первых австралийцев. М. 1981. С. 60.

737

Elkin A.P. Obituary Note on Radcliffe-Brown // Oceania. 1956. V. XXXI. № 1. P. 247.

738

Характеристику полевых работ Рэдклифф-Брауна см.: Kuper A. Anthropologists and Anthropology. P. 56–61.

739

См., например: The Founding Fathers of Social Science. Ed. by T. Raison. Harmondsworth, 1969; Merton R. On Theoretical Sociology.

740

Аверкиева Ю. П. Этнография и культурная социальная антропология на Западе // СЭ. 1971. № 5. С. 14–16.

741

Подробнее см.: Никишенков А. А. Функционализм Малиновского и проблема изучения родства, брака и семьи в доклассовом обществе // Вестник Московского университета. 1981. Сер. История. № 5. С. 59.

742

См.: Malinowski B. The Sexual Life of Savages in North-Western Melanesia. An Ethnographic Account of Courtship, Marriage and Family Life among the Natives of the Trobriand Islands. British New Guinea. P. 434.

743

Malinowski B. A Scientific Theory of the Culture and other Essays. P. 101.

744

Malinowski B. Preface // Firth R. We, the Tikopia.

745

См.: Ibid. P. VIII.

746

Ibid. P. X.

747

См.: Malinowski B. The Sexual Life of Savages in North-Western Melanesia. An Ethnographic Account of Courtship, Marriage and Family Life among the Natives of the Trobriand Islands. British New Guinea. P. 442–444.

748

Malinowski B. Sex and Repression in Savage Society. P. 121.

749

Malinowski B. Sir James George Frazer: A Biographical Appreciation // A Scientific Theory of the Culture and Other Essays. P. 208.

750

См.: Powel H.A. Genealogy, Residence and Kinship in Kirivina // Man. 1969. V. 4.

751

Malinowski B. Coral Gardens and their Magic. A Study of Methods of Tilling the Soil and of Agricultural Rites in the Trobriand Islands. V. I. P.200.

752

Malinowski B. Crime and Custom in Savage Society. P. 101.

753

Malinowski B. Sex and Repression in Savage Society. P. 221.

754

Malinowski B. Coral Gardens and their Magic. A Study of Methods of Tilling the Soil and of Agricultural Rites in the Trobriand Islands. V. I. P. 324.

755

См.: Malinowski B. The Ethnography of Malinowski. The Trobriand Islands. 1915–1918. Ed. by M.W. Young. L., 1979. P. 93.

756

Malinowski B. Coral Gardens and their Magic. A Study of Methods of Tilling the Soil and of Agricultural Rites in the Trobriand Islands.

757

Malinowski B. Coral Gardens and their Magic. A Study of Methods of Tilling the Soil and of Agricultural Rites in the Trobriand Islands. V. I. P. X.

758

См. схему земельной собственности: Malinowski B. Coral Gardens and their Magic. A Study of Methods of Tilling the Soil and of Agricultural Rites in the Trobriand Islands. V. I. P. 339.

759

Malinowski B. Crime and Custom in Savage Society. P. 25.

760

Ibid. P. 25–26.

761

Malinowski B. Kinship // Encyclopaedia Britanica (14 ed.). L., 1946. V. 13. P. 402.

762

См.: Malinowski B. Crime and Custom in Savage Society. P. 36–37.

763

См.: Malinowski B. Coral Gardens and their Magic. A Study of Methods of Tilling the Soil and of Agricultural Rites in the Trobriand Islands. V. I. P. 209.

764

См.: Malinowski B. Kinship. P. 404.

765

См.: Malinowski B. Crime and Custom in Savage Society. P. 35.

766

Malinowski B. Kinship. P. 404.

767

См.: Malinowski B. Preface // Firth R. We, the Tikopia. P. IX.

768

См.: Hogbin H.J. Kinship and Marriage in a New Guinea Village. L., 1963. P. 103.

769

Kaberry P.M. The Abelam Tribe // Oceania. 1941. V. XI. № 3. 242.

770

См.: Makarius R., Makarius L. L’origine de l’exogamy et du totemisme. Paris, 1962. P. 91–133.

771

См.: Бутинов Н.А. Типология родства // Проблемы типологии в этнографии. М., 1979. С. 66–74; он же. Общинно-родовой строй мотыжных земледельцев (по материалам Новой Гвинеи и Северо-Западной Меланезии) // Ранние земледельцы. Л., 1980. С. 110–143.

772

См.: Malinowski B. Kinship. P. 405.

773

Malinowski B. Argonauts of the Western Pacific. An Account of Native Enterprise and Adventure in the Archipelagoes of Melanesian New Guinea. P. 73.

774

Malinowski B. Culture // Encyclopaedia of Social Sciences. P. 637.

775

Malinowski B. Magic, Science and Religion and other essays. P. 70.

776

Ibidem.

777

См.: Malinowski B. Magic, Science and Religion and other essays. P. 32.

778

Ibid. P. 69.

779

См.: Ibid. P. 67.

780

См.: Фейербах Л. Избранные философские произведения. Т. 2. М. 1955. С. 448–449.

781

Энгельс Ф. Антидюринг. Переворот в науке, произведенный господином Евгением Дюрингом // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 20. С. 329.

782

См.: Маркс К., Энгельс Ф. К критике гегелевской философии права. Введение // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 1. С. 415.

783

См.: Malinowski B. Baloma. The Spirits of the Dead in the Trobriand Islands // Malinowski B. Magic, Science and Religion and other essays. P. 215.

784

Дискуссию по этому вопросу см.: Громов Г.Г. Некоторые спорные вопросы изучения религии // СЭ. 1980. № 5; Крывелев И.А. О существенном и несущественном в изучении религии // СЭ. 1980. № 1; Муравьев Ю.А. Религия: вера, иллюзия, знание // СЭ. 1980. № 4; Семенов Ю.И. О сущности религии // СЭ. 1980. № 2; Токарев С.А. О религии как социальном явлении // СЭ. 1979. № 3; Шердаков В.П. О главном в понимании религии // СЭ. 1980. № 2 и др.

785

Malinowski B. Baloma. The Spirits of the Dead in the Trobriand Islands // Malinowski B. Magic, Science and Religion and other essays. P. 215.

786

Ibid. P. 213.

787

Яблоков И.Н. Социология религии. С. 115.

788

См.: Malinowski B. Magic, Science and Religion and other essays. P. 9–11.

789

См.: Nadel S. Malinowski on Magic and Religion // Man and Culture. P. 206.

790

Подробнее см.: Мелетинский Е. М. Поэтика мифа. М., 1976. Гл. 1.

791

Malinowski B. Myth in Primitive Psychology // Malinowski B. Magic, Science and Religion and other essays. P. 2, 75.

792

Ibid. P. 77.

793

Ibid. P. 79.

794

Cм.: Мелетинский Е.М. Поэтика мифа. С. 37.

795

Malinowski B. Coral Gardens and their Magic. A Study of Methods of Tilling the Soil and of Agricultural Rites in the Trobriand Islands. V. I. P. 55.

796

См.: Ibid. P. 75.

797

Ibid. P. X.

798

Malinowski B. The Ethnography of Malinowski. The Trobriand Islands. 1915–1918. P. 56–58.

799

См.: Ibid. P. 58.

800

Malinowski B. Coral Gardens and their Magic. A Study of Methods of Tilling the Soil and of Agricultural Rites in the Trobriand Islands. V. I. P. 62.

801

См.: Ibid. P. 330, 339.

802

См.: Ibid. P. 329.

803

См.: Malinowski B. Magic, Science and Religion and other essays. P. 9.

804

См.: Malinowski B. Baloma. The Spirits of the Dead in the Trobriand Islands // Malinowski B. Magic, Science and Religion and other essays. P. 194.

805

См.: Radcliffe-Brown A.R. Introduction // African Systems of Kinship and Marriage. P. 4.

806

См.: Radcliffe-Brown A.R. The Study of Kinship Systems // Radcliffe-Brown A.R. Structure and Function in Primitive Society. P.53.

807

Ibid. P. 62.

808

Brown A.R. Andaman Islanders. P. 52.

809

Radcliffe-Brown A.R. The Mother’s Brother in South Africa // Radcliffe-Brown A.R. Structure and Function in Primitive Society. P. 18.

810

Radcliffe-Brown A.R. The Study of Kinship Systems // Radcliffe-Brown A.R. Structure and Function in Primitive Society. P. 53.

811

Ibid. P. 51.

812

См.: Radcliffe-Brown A.R. Introduction // African Systems of Kinship and Marriage. P. 34.

813

Ibid. P. 24.

814

Ibid. P. 26.

815

См.: Brown A.R. Andaman Islanders. P. 53.

816

Radcliffe-Brown A.R. The Study of Kinship Systems // Radcliffe-Brown A.R. Structure and Function in Primitive Society. P. 70.

817

См.: Ibid. P. 79.

818

См.: Ibid. P. 69.

819

Radcliffe-Brown A.R. Introduction // African Systems of Kinship and Marriage. P. 83.

820

См.: Radcliffe-Brown A.R. The Study of Kinship Systems // Radcliffe-Brown A.R. Structure and Function in Primitive Society. P. 85.

821

Деопик Д.В. Некоторые принципы построения формализованных языков для исследования исторических источников // Количественные методы в гуманитарных науках. М., 1981. С. 6.

822

См.: Radcliffe-Brown A.R. The Mother’s Brother in South Africa // Radcliffe-Brown A.R. Structure and Function in Primitive Society. P. 18.

823

Ibid. P. 18.

824

Radcliffe-Brown A.R. On Joking Relations // Radcliffe-Brown A.R. Structure and Function in Primitive Society. P. 99.

825

Ibid. P. 91.

826

См.: Ibid. P. 92.

827

См.: Ibid. P. 95.

828

См.: Ibid. P. 97.

829

См.: Ibid. P. 99.

830

Radcliffe-Brown A.R. Introduction // African Systems of Kinship and Marriage. P. 65.

831

Radcliffe-Brown A.R. The Study of Kinship Systems // Radcliffe-Brown A.R. Structure and Function in Primitive Society. P. 81.

832

Radcliffe-Brown A.R. Introduction // African Systems of Kinship and Marriage. P. 51.

833

Ibid. P. 43.

834

Ibid. P. 62.

835

Ibid. P. 68.

836

См.: Бутинов Н.А. Типология родства // Проблемы типологии в этнографии. М., 1979; Крюков М.В. Система родства китайцев. М., 1972.

837

См.: Там же.

838

См.: Там же. С. 74.

839

Radcliffe-Brown A.R. Introduction // African Systems of Kinship and Marriage. P. 43.

840

См.: Radcliffe-Brown A.R. The Present Position of Anthropological Studies // Radcliffe-Brown A.R. Method in Social Anthropology. P. 52.

841

Durkheim E. The Elementary Forms of Religious Life. L., 1976. P. 418.

842

См.: Brown A.R. Andaman Islanders. P. 404.

843

См.: Осипова Е.В. Социология Эмиля Дюркгейма. С. 215–255.

844

Durkheim E. The Elementary Forms of Religious Life. P. 206.

845

Ibid. P. 228–229.

846

Ibid. P. 401.

847

Radcliffe-Brown A.R. The Sociological Theory of Totemism // Radcliffe-Brown A.R. Structure and Function in Primitive Society. P. 132.

848

Ibid. P. 129.

849

Ibid. P. 121.

850

Ibid. P. 144.

851

Radcliffe-Brown A.R. A Natural Science of Society. P. 118.

852

Radcliffe-Brown A.R. The Sociological Theory of Totemism // Radcliffe-Brown A.R. Structure and Function in Primitive Society. P. 145.

853

Ibid. P. 141.

854

Ibid. P. 138.

855

Ibid. P. 139.

856

Ibid. P. 141.

857

См.: Radcliffe-Brown A.R. A Natural Science of Society. P. 127.

858

См.: Radcliffe-Brown A.R. The Comparative Method in Social Anthropology // Radcliffe-Brown A.R. Method in Social Anthropology. P. 93.

859

Ibid. P. 96.

860

Ibidem.

861

Ibid. P. 99.

862

Ibid. P. 103.

863

Brown A.R. Andaman Islanders. P. 158.

864

См.: Radcliffe-Brown A.R. The Sociological Theory of Totemism // Radcliffe-Brown A.R. Structure and Function in Primitive Society. P. 132.

865

Radcliffe-Brown A.R. The Comparative Method in Social Anthropology // Radcliffe-Brown A.R. Method in Social Anthropology. P. 103.

866

Ibid. P. 97.

867

См.: Ярошевский М.Г. История психологии. М. 1978; он же. Логика развития науки и научная школа // Школы в науке.

868

См.: Firth R. Introduction. Malinowski as Scientist and as Man // Man and Culture. P. 9.

869

Подробнее о «незримом колледже» см.: Гасилов В.Ю. Научная школа – феномен и исследовательская программа науковедения // Школы в науке.

870

Malinowski B. Coral Gardens and their Magic. A Study of Methods of Tilling the Soil and of Agricultural Rites in the Trobriand Islands. V. I. P. XII.

871

Fortes M. Kinship and Social Order. The Legacy of Lewis Henry Morgan. P. 5.

872

Radcliffe-Brown A.R. The Present Position of Anthropological Studies // Radcliffe-Brown A.R. Method in Social Anthropology. P. 63.

873

См.: Evans-Pritchard E.E. Witchcraft, Oracles and Magic among the Azande. Oxford, 1937. P. VII.

874

См.: Evans-Pritchard E.E. The Nuer. A Description of the Modes of the Livelihood and Political Institutions of a Nilotic People. Oxford, 1940. P. 15.

875

См.: Firth R. We, the Tikopia. A Sociological Study of Kinship in Primitive Polynesia. P. 3.

876

Richards A.I. Land, Labor and Diet in Northern Rhodesia. An Economic Study of Bemba Tribe. L., 1939. P. X.

877

См.: Fortes M. Siegfried Frederick Nadel. 1903–1956. A Memoir // Nadel S.F. The Theory of Social Structure. L., 1957. P. X.

878

См.: Richards A.I. Hunger and Work in Savage Tribe. L., 1932; Idem. Land, Labor and Diet in Northern Rhodesia. An Economic Study of Bemba Tribe; Firth R. Primitive Economics of the New Zealand Maori. L., 1929; Idem. We, the Tikopia. A Sociological Study of Kinship in Primitive Polynesia; Fortes M. The Dynamics of Clanship among the Tallensi. L., 1945; Wagner G. The Study of Culture Contact in its Practical Application // Methods of Study of Culture Contact in Africa; Schapera I. A Handbook of Tswana Law and Custom. Oxford, 1938; Evans-Pritchard E.E. Witchcraft, Oracles and Magic among the Azande; Idem. The Nuer. A Description of the Modes of the Livelihood and Political Institutions of a Nilotic People.

879

Firth R. Primitive Economics of the New Zealand Maori.

880

Firth R. We, the Tikopia. A Sociological Study of Kinship in Primitive Polynesia.

881

Richards A.I. Hunger and Work in Savage Tribe.

882

Richards A.I. Land, Labor and Diet in Northern Rhodesia. An Economic Study of Bemba Tribe.

883

Schapera I. Native Land Tenure in Bechuanaland Protectorate. Cape Town, 1943.

884

Schapera I. Married Life in an African Tribe. L., 1941.

885

Анализ роли исследовательской программы в изучении научных школ см.: Никишенков А. А. Научные школы в период становления современной британской социальной антропологии (20 – 40-е годы ХХ века) // СЭ. 1982. № 4; Ярошевский М.Г. Логика развития науки и научная школа // Школы в науке.

886

Richards A.I. Land, Labor and Diet in Northern Rhodesia. An Economic Study of Bemba Tribe. P. IX.

887

Ibid. P. 112.

888

См.: Ibid. P. 125.

889

См.: Ibid. P. 23, 114.

890

Evans-Pritchard E.E. Witchcraft, Oracles and Magic among the Azande. P. 5.

891

См.: Ibid. P. 8.

892

См.: Ibid. P. 5.

893

Ibid. P. 2.

894

Ibid. P. 4.

895

См.: Evans-Pritchard E.E. The Nuer. A Description of the Modes of the Livelihood and Political Institutions of a Nilotic People. P. 118–119.

896

Kuper A. Anthropologists and Anthropology. P. 35.

897

Firth R. We, the Tikopia. A Sociological Study of Kinship in Primitive Polynesia.

898

См.: Elkin A.P. The Journal Oceania: 1930–1970. A History. P. 12–13.

899

См.: Firth R. We, the Tikopia. A Sociological Study of Kinship in Primitive Polynesia. P. 117–137.

900

См.: Idem. P. 247.

901

См.: Firth R. We, the Tikopia. A Sociological Study of Kinship in Primitive Polynesia. P. 324–343.

902

Idem. P. 209–210.

903

См.: Idem. P. 212, 322.

904

См.: Idem. P. 268, 323, 337.

905

См.: Firth R. We, the Tikopia. A Sociological Study of Kinship in Primitive Polynesia. P. 371.

906

См.: Ibid. P. 345.

907

См.: Ibid. P. 1.

908

См.: Evans-Pritchard E.E. The Nuer. A Description of the Modes of the Livelihood and Political Institutions of a Nilotic People. P. 7.

909

См.: Ibid. P. 5.

910

См.: Ibid. P. 93.

911

Ibid. P. 6.

912

См.: Ibid. P. 190.

913

См.: Ibid. P. 6.

914

См.: Ibid. P. 240.

915

См.: Ibid. P. 248.

916

См.: Ibid. P. 246.

917

См.: Evans-Pritchard E.E. Social Anthropology. P. 7.

918

Бутинов Н.А. Этнографические материалы и их роль в изучении общины древнего мира // Община и социальная организация народов Восточной и Юго-Восточной Азии. Л., 1967; Бромлей Ю. В. Современные проблемы этнографии. Очерки теории и истории. М., 1981. С. 176–211; Маретин Ю.В. Община соседско-большесемейного типа у минангкабау // Социальная организация народов Азии и Африки. М., 1975; Ольдерогге Д.А. Иерархия родовых структур и типы большесемейных домашних общин // Социальная организация народов Азии и Африки; Семёнов Ю.И. О стадиальной типологии общины // Проблемы типологии в этнографии. М., 1979.

919

Fortes M. The Dynamics of Clanship among the Tallensi. L., 1945. P.XIV.

920

Fortes M. The Web of Kinship among the Tallensi. L., 1949. P. 4.

921

Fortes M. The Dynamics of Clanship among the Tallensi. P. 207.

922

Ibid. P. 154.

923

См.: Fortes M. The Web of Kinship among the Tallensi. P. 12.

924

Ibid. P. 65.

925

Ibid. P. 12.

926

Ibidem.

927

Ibid. P. 13

928

Ibid. P. 338.

929

См.: Ibid. P. 4.

930

См.: Fortes M. The Dynamics of Clanship among the Tallensi. P. 39.

931

См.: Fortes M. The Web of Kinship among the Tallensi. P. 78.

932

См.: Ibid. P. 90.

933

См.: Ibid. P. 339.

934

См.: Ibid. P. 91.

935

Ibid. P. 109.

936

См.: Ibid. P. 111, 224–241.

937

См.: Evans-Pritchard E.E. The Nuer: A Description of the Modes of the Livelihood and Political Institutions of a Nilotic People. P. 114.

938

См.: Ibid. 135.

939

См.: Fortes M. The Dynamics of Clanship among the Tallensi. P. 33.

940

Ibid.

941

См.: Ibid. P. 35.

942

Цит. по: Kuper A. Anthropologists and Anthropology. P. 65.

943

Ibidem.

944

См.: Fortes M. Social Anthropology at Cambridge since 1900. P. 13.

945

African Political Systems. Ed. by M. Fortes and E.E. Evans-Pritchard.

946

Ibidem.

947

См.: Evans-Pritchard E.E. The Nuer: A Description of the Modes of the Livelihood and Political Institutions of a Nilotic People. P. 261.

948

См.: Gluckman M. An Analysis of the Sociological Theories of Bronislaw Malinowski. Cape Town – L., 1949.

949

Fortes M. The Dynamics of Clanship among the Tallensi. P. VII.

950

Ibid. P. XI.

951

См.: Грязнов Б.С. Учение о науке и ее развитии в философии О. Конта. С. 27.

952

Цит. по: Fortes M. Social Anthropology at Cambridge since 1900. P. 5.

953

См.: Дюркгейм Э. Метод социологии. Киев; Харьков, 1899. С. 55–83.

954

Там же. С. 82.

955

См.: Radcliffe-Brown A.R. Applied Anthropology // Proceedings Australian and New Zealand Association of Science. Brisbane, 1930. P. 267–280.

956

См.: Boas F. Anthropology and Modern Life. N.Y., 1928. P. 210; Chinnery E.W.P. The Application of Anthropological Methods to Tribal Development in New Guinea // JRAI.1919. V. XLIV; Firth R. Primitive Economics of the New Zealand Maori. P. 29; Malinowski B. Practical Anthropology // Africa. 1929. V. II; Pitt-Rivers G.H.L.-F. Some Problems in Mental Anthropology and the Problems of Civilization // Australian Association for the Advancement of Science. Wellington Meeting (1923). Wellington, 1924. P. 498.

957

Malinowski B. A Scientific Theory of the Culture and other Essays. P. 11.

958

См.: Malinowski B. The Dynamics of Culture Change. An Inquiry into Race Relations in Africa. P.6.

959

Ibid. P. 5.

960

Malinowski B. Sir James George Frazer: A Biographical Appreciation // Malinowski B. A Scientific Theory of the Culture and Other Essays. P. 217.

961

Radcliffe-Brown A.R. The Method of Ethnology and Social Anthropology // Radcliffe-Brown A.R. Method in Social Anthropology. P. 24.

962

Radcliffe-Brown A.R. Structure and Function in Primitive Society. P. 88.

963

Radcliffe-Brown A.R. The Method of Ethnology and Social Anthropology // Radcliffe-Brown A.R. Method in Social Anthropology. P. 26.

964

См.: Ibid. P. 22–23.

965

Radcliffe-Brown A.R. The Present Position of Anthropological Studies // Radcliffe-Brown A.R. Method in Social Anthropology. P.75.

966

Radcliffe-Brown A.R. Historical and Functional Interpretation of Culture in Relation to the Practical Application of Anthropology // Radcliffe-Brown A.R. Method in Social Anthropology. P. 32–34.

967

Radcliffe-Brown A.R. Editorial // Oceania. 1930. V. I. № 1. P. 2.

968

См.: Malinowski B. Crime and Custom in Savage Society. P. 1–2.

969

См.: Ibid. P. 3–4.

970

Malinowski B. The Dynamics of Culture Change: An Inquiry into Race Relations in Africa. P. 13.

971

Malinowski B. A Scientific Theory of the Culture and other Essays. P. 115.

972

Radcliffe-Brown A.R. Introduction // African Systems of Kinship and Marriage. P. 2.

973

Radcliffe-Brown A.R. A Natural Science of Society. P.4.

974

См.: Radcliffe-Brown A.R. The Present Position of Anthropological Studies // Radcliffe-Brown A.R. Method in Social Anthropology. P. 73.

975

Radcliffe-Brown A.R. The Method of Ethnology and Social Anthropology // Radcliffe-Brown A.R. Method in Social Anthropology. P. 26.

976

См.: Radcliffe-Brown A.R. A Natural Science of Society. P. 148.

977

Цит. по: Merton R.K. On Theoretical Sociology. P. 1.

978

Подробнее анализ позиции Малиновского по этому вопросу см.: Cochrane G. Policy Studies and Anthropology // CA. 1980. V. 21. № 4. P. 446.

979

См.: Malinowski B. Practical Anthropology. P. 22–38.

980

Malinowski B. Sir James George Frazer: A Biographical Appreciation. P. 4.

981

История Африки в XIX – начале ХХ в. М. 1984. С. 363–364.

982

См.: История Африки в XIX – начале ХХ в. М. 1984. С. 310.

983

См.: Там же. С. 363.

984

Зотова Ю.Н. Традиционные политические институты Нигерии (первая половина ХХ века). М., 1979. С. 4.

985

См.: Там же.

986

Цит. по: Зотова Ю.Н. Традиционные политические институты Нигерии (первая половина ХХ века). М., 1979. С. 31.

987

Цит. по: Зотова Ю.Н. Традиционные политические институты Нигерии: Первая половина ХХ в. М., 1979. С. 46.

988

Цит. по: Там же. С. 59.

989

См.: Там же. С. 60.

990

См.: Там же. С. 64.

991

См.: Там же. С. 65.

992

См.: Зотова Ю.Н. Традиционные политические институты Нигерии: Первая половина ХХ в. М., 1979. С. 31.

993

Там же. С. 46.

994

См.: История Африки в XIX – начале ХХ в. С. 362.

995

См.: Зотова Ю. Н. Традиционные политические институты Нигерии: Первая половина ХХ в. С.5.

996

См.: История Африки в XIX – начале ХХ в. С.440.

997

См.: Там же. С. 511.

998

См.: Старостин Б.С. Освободившиеся страны: общество и личность. М., 1984. С. 92.

999

См.: История Африки в XIX – начале ХХ в. С. 366.

1000

Цит. по: Зотова Ю. Н. Традиционные политические институты Нигерии: Первая половина ХХ в. С. 102.

1001

См.: Там же. С. 104.

1002

См.: История Африки в XIX – начале ХХ в. С. 369.

1003

Там же.

1004

Шараев В.А. Политика английских властей в деревне колониальной Танганьики (1945–1960) // НАА. 1975. № 6. С. 80.

1005

Цит. по: Зотова Ю.Н. Традиционные политические институты Нигерии: Первая половина ХХ в. С. 115.

1006

Куббель Л.Е. Традиционная политическая культура и колониальное общество в Африке // НАА. 1981. № 6. С. 32.

1007

См.: Зотова Ю.Н. Традиционные политические институты Нигерии: Первая половина ХХ в. С. 116.

1008

См.: Applied Anthropology // EB. 1963. V. I. P. 54.

1009

См.: Kuper A. Anthropologists and Anthropology. P. 132.

1010

Цит. по: Ibidem.

1011

См.: Ibid. P. 131.

1012

Fortes M. Social Anthropology at Cambridge since 1900. P. 4.

1013

См.: Kuper A. Anthropologists and Anthropology. P. 128.

1014

См.: Elkin A.P. Notes on Anthropology and the Future of Australian Territories // Oceania. 1944. V. XV. № 2. P. 87.

1015

См.: Зотова Ю.Н. Традиционные политические институты Нигерии: Первая половина ХХ в. С. 117.

1016

Там же. С. 118.

1017

См.: Mair L.P. Studies in Applied Anthropology. L., 1957. P.17.

1018

См.: Nadel S.F. Anthropology and Modern Life. Canberra, 1953. P. 1.

1019

См.: Mair L.P. Studies in Applied Anthropology. P. 17.

1020

Малаховский К.В. История колониализма в Океании. М., 1979. С. 286.

1021

Там же. С. 299.

1022

См.: Там же. С. 301.

1023

См.: Малаховский К.В. История колониализма в Океании. М., 1979. С. 306.

1024

Elkin A.P. Williams – Government Anthropologist, Papua (1922–1943) // Oceania. 1943. V. XIV. № 2. P. 93.

1025

Williams F.E. Papuans of Trans-Fly. Oxford, 1936.

1026

Idem. Orokaiva Magic. Oxford, 1928.

1027

Idem. Orokaiva Society. Oxford, 1930.

1028

Idem. Drama of Orokolo. Sydney, 1940.

1029

Idem. Natives of Lake Kutubu, Papua // The Oceanic Monographs. № 6. Sydney, 1941.

1030

См.: Kuper A. Anthropologists and Anthropology. P. 128.

1031

Schapera I. Migrant Labor and Tribal Life. Oxford, 1947.

1032

Schapera I. A Handbook of Tswana Law and Custom. Oxford, 1938.

1033

См.: Kuper A. Anthropologists and Anthropology. P. 137.

1034

Nadel S.F. A Black Byzantium. L., 1942.

1035

См.: Kuper A. Anthropologists and Anthropology. P. 133; Nadel S.F. A Black Byzantium. P. 367–368.

1036

См.: Mair L. Studies in Applied Anthropology.

1037

См.: Kuper A. Anthropologists and Anthropology. P. 133.

1038

См.: Notes and News // Oceania. 1944. V. XV. № 2. P. 167.

1039

См.: Firth R. We, the Tikopia. A Sociological Study of Kinship in Primitive Polynesia. P. 31–50.

1040

См.: Notes and News // Oceania. 1947. V. XVII. № 3. P. 270.

1041

См.: Notes and News // Oceania. 1950. V. XXI. № 2. P. 154.

1042

Malinowski B. Ethnography and the Study of Society // Economica. 1922. V. 2. P. 214.

1043

Цит. по: Kuper A. Anthropologists and Anthropology. P. 142.

1044

См.: Ibid. P. 140.

1045

Цит. по: Ibid. P. 128.

1046

См.: Ibid. P. 138.

1047

См.: Hogbin H.J. Anthropology as Public Service and Malinowski’s Contribution to it // Man and Culture. P. 259.

1048

Richards A.I. Land, Labor and Diet in Northern Rhodesia: An Economic Study of Bemba Tribe. P. 133.

1049

Цит. по: Kuper A. Anthropologists and Anthropology. P. 134.

1050

Heily W.M. An African Survey. L., 1951. P. 51.

1051

Mair L. Studies in Applied Anthropology. P. 32.

1052

См.: Ibid. P. 36–38.

1053

Ibid. P. 38.

1054

См.: Kuper A. Anthropologists and Anthropology. P. 130.

1055

Malinowski B. The Dynamics of Culture Change. An Inquiry into Race Relations in Africa.

1056

Ibid. P. 74.

1057

Ibid. P. 56.

1058

Ibid. P. 65.

1059

Ibid. P. 150.

1060

Ibid. P. 125.

1061

Весёлкин Е. А. Кризис британской социальной антропологии. С. 47.

1062

Methods of Study of Culture Contact in Africa. Oxford, 1959. (1-st ed. 1938)

1063

См.: Mair L.P. The Place of History in the Study of Culture Contact // Methods of Study of Culture Contact in Africa. P. 1–8.

1064

См.: Fortes M. Culture Contact as a Dynamic Process: An Investigation in the Northern Territories of the Gold Coast // Methods of Study of Culture Contact in Africa. P. 90; Hunter M. Contact between European and Native in South Africa // Methods of Study of Culture Contact in Africa. P. 10.

1065

Schapera I. Contact between European and Native in South Africa. In Bechuanland // Methods of Study of Culture Contact in Africa. P. 27.

1066

Hogbin H.J. Anthropology as Public Service and Malinowski’s Contribution to it // Man and Culture. P. 253.

1067

Цит. по: Ibid. P. 257.

1068

Цит. по: Kuper A. Anthropologists and Anthropology. P. 139.

1069

См.: Fortes M. The Dynamics of Clanship among the Tallensi. P. XIV.

1070

Ibid. P. 1.

1071

См.: Kuper A. Anthropologists and Anthropology. P. 123.

1072

Firth R. The Sceptical Anthropologist? Social Anthropology and Marxist View on Society. L., 1972. P. 26.

1073

Diamond S. A Revolutionary Discipline // CA. 1964. V. 5. № 5. P. 432–433.

1074

Цит. по: Мур Дж. Принципы этики. М., 1984. С. 113.

1075

Там же.

1076

См.: Kuper A. Anthropologists and Anthropology. P. 145.

1077

Malinowski B. The Dynamics of Culture Change. An Inquiry into Race Relations in Africa. P. 61.

1078

Ibid. P. 60.

1079

См.: Elkin A.P. Williams – Government Anthropologist, Papua (1922–1943). P. 95.

1080

Ibid. P. 96.

1081

См.: Maquet J. Objectivity in Anthropology // CA. 1964. V. 5. № 1. P. 49.

1082

См.: Richards A.I. Land, Labor and Diet in Northern Rhodesia. An Economic Study of Bemba Tribe. P. 4.

1083

См.: Ibid. P. 133.

1084

См.: Epstein A.L. Urbanization and Social Change in Africa // CA. 1967. V. 8. № 4. P. 282.

1085

Gluckman M. An Analysis of the Sociological Theories of Bronislaw Malinowski. P. 19.

1086

Ibid. P. 9.

1087

Nadel S.F. Anthropology and Modern Life. P. 9.

1088

Waligуrski A. Posіowie // Malinowski B. Argonauci Zachodniego Pacifiku. Warszawa, 1967. S. 605.

1089

См.: Srinivas M. Introduction // Radcliffe-Brown A.R. Method in Social Anthropology. P. XVI.

1090

См.: Radcliffe-Brown A.R. Method in Social Anthropology. P. XVI.

1091

См.: Кропоткин П. Анархия: Ее философия и идеал. Лейпциг – СПб., 1906. С. 10–12.

1092

Radcliffe-Brown A.R. Method in Social Anthropology. P. 25.

1093

Mair L. Studies in Applied Anthropology. P. 11.

1094

Malinowski B. The Dynamics of Culture Change: An Inquiry into Race Relations in Africa. P. 71–72.

1095

См.: Mair L. Studies in Applied Anthropology. P. 11.

1096

См.: Весёлкин Е.А. Кризис британской социальной антропологии. С. 49.

1097

Hogbin H.J. Anthropology as Public Service and Malinowski’s Contribution to it. P. 258.

1098

См.: Ерофеев Н. А. Английский колониализм в середине XIX века. С. 216–217.

1099

См.: Leach E.R. Modes of Man // Man and the Social Science. Ed. by W.A. Robson. L., 1972. P. 164.

1100

Wilson G. Anthropology as Public Service // Africa. 1940. V. XIII. P. 45.

1101

См.: Mair L. Studies in Applied Anthropology. P. 14–15.

1102

Ibid. P. 8.

1103

Нарский И. С., Коновалова Л.В. Дж. Э. Мур как философ и основоположник новейшей английской этики // Мур Дж. Принципы этики. М., 1984. С. 34.

1104

Цит. по: Goldstein M. Anthropological Research, Action and Education in Modern Nation: With a Special Reference to the U.S.A. // CA. 1968. V. 9. № 4. P. 249.

1105

См.: Maquet J. Objectivity in Anthropology. P. 48.

1106

О политических коллизиях принятия законов о введении косвенного управления см.: Зотова Ю.Н. Традиционные политические институты Нигерии (первая половина ХХ века). С. 15–16; Потехин И.И. О «самобытной африканской» демократии в Нигерии // СЭ. 1947. № 4. С. 245; Perham M. Native Administration in Nigeria. L., 1937. P. 360.

1107

Maquet J. Objectivity in Anthropology. P. 51.

1108

См.: Radcliffe-Brown A.R. The Present Position of Anthropological Studies // Radcliffe-Brown A.R. Method in Social Anthropology. P. 66.

1109

Kipling R. Short Stories and Poems. P. 350.

1110

См.: Весёлкин Е.А. Кризис британской социальной антропологии. С. 50.

1111

Lewis D. Anthropology and Colonialism // CA. 1973. V. 14. № 5. P. 528.

1112

Ibid. P. 584.

1113

Цит. по: Ibidem.

1114

См.: Ibid. P. 585.

1115

Ibidem.

1116

Леви-Стросс К. Структурная антропология (сборник переводов). М., 1980. С. 53.

1117

Nadel S.F. Anthropology and Modern Life. P. 13.

1118

См.: Henry F. The Role of the Fieldworker in an Explosive Political Situation // CA. 1966. V. 7. № 5. P. 554.

1119

п’Битек О. Африканские традиционные религии. М., 1979. С. 21.

1120

Magubane B. A Critical Look an Indices Used in the Study of Social Change in Colonial Africa // CA. 1971. V. 12. № 4–5. P. 420.

1121

Ibidem.

1122

Ibid. P. 425.

1123

См.: Chilungu S.W. Issues in the Ethics of Research Method. An Interpretation of Anglo-American Perspective // CA. 1976. V. 17. № 3. P. 460.

1124

Magubane B. A Critical Look an Indices Used in the Study of Social Change in Colonial Africa. P. 423.

1125

Chilungu S.W. Issues in the Ethics of Research Method. An Interpretation of Anglo-American Perspective. P. Chilungu S.W. Issues in the Ethics of Research Method. An Interpretation of Anglo-American Perspective. P. 459.

1126

Radcliffe-Brown A.R. Preface // African Political Systems. P. 2.

1127

См.: Magubane B. A Critical Look an Indices Used in the Study of Social Change in Colonial Africa. P. 436–438.

1128

Chilungu S.W. Issues in the Ethics of Research Method. An Interpretation of Anglo-American Perspective. P. 464.

1129

Magubane B. A Critical Look an Indices Used in the Study of Social Change in Colonial Africa. P. 430.

1130

Ibidem.

1131

См.: Malinowski B. The Ethnography of Malinowski. The Trobriand Islands. 1915–1918. P. 17.

1132

Цит. по: Magubane B. A Critical Look an Indices Used in the Study of Social Change in Colonial Africa. P. 438.

1133

См.: Весёлкин Е.А. Кризис британской социальной антропологии. С. 33–34; Годинер Э.С. Национальные этнографические исследования в странах Восточной Африки // Пути развития зарубежной этнологии. М., 1983. С. 152–204; Шаревская Б.И. На пути духовной деколонизации // п’Битек О. Африканские традиционные религии. С. 3–18; Owusu M. On Indigenous Anthropology: A Malinowskian View // CA. 1981. V. 22. № 6. P. 709–710; Zamani: A Survey of East African History. Ed. by B.A. Ogot and J.A. Keiran. Nairobi. 1968. P. 6–9 и др.

1134

Цит. по: Chilungu S.W. Issues in the Ethics of Research Method. An Interpretation of Anglo-American Perspective. P. 464.

1135

Firth R. The Sceptical Anthropologist? Social Anthropology and Marxist View on Society. P. 25.

1136

Ibid. P. 26.

1137

Kuper A. Anthropology and Anthropologists. P. 117.

1138

Ibid. P. 116.

1139

Firth R. Contemporary British Social Anthropology // AA. V. 53. P. 474–489.

1140

Kuper A. Anthropology and Anthropologists. P. 128.

1141

Radcliffe-Brown A.R. On Social Structure // Radcliffe-Brown A.R. Structure and Function in Primitive Society; African Political Systems. Ed. by M. Fortes and E.E. Evans-Pritchard. L., 1940; Evans-Pritchard E.E. The Nuer. A Description of the Modes of the Livelihood and Political Institutions of a Nilotic People.; African Systems of Kinship and Marriage. 1950.

1142

Fortes M. Oedipus and Job in Western Africa. Cambridge, 1959; Idem. Kinship and Social Order. The Legacy of Lewis Henry Morgan.

1143

Nadel S.F. The Foundations of Social Anthropology. L., 1951.

1144

Idem. The Theory of Social Structure. L., 1957.

1145

Ibid. P. 158.

1146

Man and Culture.

1147

Firth R. Elements of Social Organization. L., 1951.

1148

Фирт Р. Значение социальной антропологии // Личность. Культура. Общество. 2001. Т. 3. Вып. 1 (7). С. 122. (Статья представляет собой перевод фрагмента книги Firth R. Elements of Social Organization. L., 1951. P. 1–40.)

1149

Там же. С. 125.

1150

Фирт Р. Значение социальной антропологии (продолжение) // ЛКО. 2001. Т. 3. Вып. 2 (8). С. 164–166.

1151

Фирт Р. Значение социальной антропологии (продолжение) // ЛКО. 2001. Т. 3. Вып. 2 (8). С. 166.

1152

Там же. С. 161.

1153

Там же. С. 162.

1154

Фирт Р. Значение социальной антропологии (продолжение) // ЛКО. 2001. Т. 3. Вып. 2 (8). С. 147.

1155

Там же. С. 148.

1156

Там же. С. 150.

1157

Фирт Р. Значение социальной антропологии (продолжение) // ЛКО. 2001. Т. 3. Вып. 2 (8). С. 152–153.

1158

Там же. С. 151.

1159

Там же. С. 159.

1160

Там же. С. 169.

1161

См.: Там же. С. 146–148.

1162

Фирт Р. Значение социальной антропологии (продолжение) // ЛКО. 2001. Т. 3. Вып. 2 (8). С. 159.

1163

Gluckman M. The Kingdom of the Zulu in South Africa // African Political Systems. L., 1987 (1-st ed. 1940).

1164

Idem. Analysis of a Social Situation in Modern Zululand. Rhodes-Livingston Papers. № 28. 1958.

1165

См.: Radcliffe-Brown A.R. The Comparative Method in Social Anthropology // Radcliffe-Brown A.R. Method in Social Anthropology. P. 103.

1166

Seven Tribes of British Central Africa. Eds. E. Colson and M. Gluckman. Manchester, 1951.

1167

Gluckman M. Order and Rebellion in Tribal Africa. L., 1963. P. 18.

1168

Evans-Pritchard E.E. The Divine Kingship of the Shilluk of the Nilotic Sudan // Essays in Social Anthropology. L., 1962. P. 83.

1169

Gluckman M. Order and Rebellion in Tribal Africa. P. 20.

1170

Methods of Study of Culture Contact in Africa.

1171

Gluckman M. An Analysis of the Sociological Theories of Bronislaw Malinowski.

1172

Ibid. P. 7.

1173

Ibid. P. 10.

1174

Idem. Custom and Conflict in Africa. Oxford, 1959. P. 151.

1175

См.: Evans-Pritchard E.E. Witchcraft, Oracles and Magic among the Azande.

1176

Gluckman M. Custom and Conflict in Africa. P. 164.

1177

См.: Mitchell J.C. Tribalism and Plural Society. L., 1960.

1178

См.: Mitchell J.C. African Urbanization in Ndola and Luanshya. Lusaka, 1954; Idem. The Kalela Dance. Manchester, 1956; Idem. Tribalism and Plural Society; Epstein A.L. Politics in an Urban African Community. Manchester, 1958; Mayer Ph. Townsmen or Tribesmen. Cape Town, 1962.

1179

Весёлкин Е. А. Кризис британской социальной антропологии. С. 126, 127.

1180

Bott E. Family and Social Network. L., 1957.

1181

См.: Mayer Ph. Townsmen or Tribesmen; Paw B. The Second Generation. Cape Town, 1963; Mayer A. The Significance of Quasi-groups in the Study of Complex Societies // The Social Anthropology of Complex Societies. Ed. By Banton. L., 1966. P. 97–122; Kemper R.V. Social Network in Urban Anthropology: An Example from Mexico City // IX International Congress of Anthropological and Ethnological Sciences. Chicago, 1973. P. 1–16; Mitchell J.C. The Concept and Use of Social Network // Social Networks in Urban Situation. Analyses of Personal Relationships in Central African Towns; Srinivas M.M., Beteille A. Networks in Indian Social Structures // Man. 1964. V. LXIV. P. 165–168; Social Networks in Urban Situation. Analyses of Personal Relationships in Central African Towns. Ed. By J.C. Mitchell. Manchester, 1969; Barnes J.A. Class and Committees in a Norwegian Island Parish // HR. 1954. V. 7. P. 39–58; idem. Network and Political Process // Social Networks in Urban Situation. Analyses of Personal Relationships in Central African Towns; Kapferer B. Norms and Manipulations of Relationships in a Work Context // Social Networks in Urban Situation. Analyses of Personal Relationships in Central African Towns.

1182

Barnes J.A. Class and Committees in a Norwegian Island Parish. P. 43–44.

1183

Ibidem.

1184

Idem. Network and Political Process. P. 58–63.

1185

Mitchell J.C. The Concept and Use of Social Network. P. 8–11.

1186

Frankenberg P. Communities in British Social Life in Town and Country. Harmondsworth. 1966. P. 242.

1187

Весёлкин Е.А. Кризис британской социальной антропологии. С. 147.

1188

Evans-Pritchard E.E. Anthropology and the Social Sciences // Further Papers on the Social Sciences. Ed. by J.E. Dugdale. L., 1937. P. 73.

1189

Idem. Essays in Social Anthropology. P. 26.

1190

Gellner E. Introduction // Evans-Pritchard E.E. A History of Anthropological Thought. Ed. by A. Singer. N.Y., 1981. P. XXV–XXVI.

1191

Evans-Pritchard E.E. Social Anthropology. P. 53.

1192

Evans-Pritchard E.E. Anthropology and History. Manchester. 1963; Idem. Sanusi of Cyrenaica. Oxford, 1949.

1193

Douglas M. E.E. Evans-Pritchard. Brighton. 1980. P. 72; Pocock D.F. Social Anthropology. L., 1971; Turner V. On the Edge of the Bush. The University of Arizona. 1985. P. 71; Geertz C. Works and Lives. The Anthropologist as Author. Cambridge, 1988. P. 70.

1194

Evans-Pritchard E.E. Social Anthropology. P. 53.

1195

Douglas M. E.E. Evans-Pritchard. P. 29.

1196

См.: Токарев С.А. История зарубежной этнографии. C. 263–268.

1197

Evans-Pritchard E.E. Social Anthropology. P. 57.

1198

Fortes M. The Dynamics of Clanship among the Tallensi. P. XI.

1199

Gellner E. Introduction // Evans-Pritchard E.E. A History of Anthropological Thought. P. XV–XVI.

1200

Douglas M. E.E. Evans-Pritchard. P. 45–46.

1201

Evans-Pritchard E.E. Operations on the Okomo and Gila Rivers, 1940–1941 // The Army Quarterly. 103. N 4. July, 1973. P. 1–10.

1202

См.: Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма // Вебер М. Избранные работы. М., 1991.

1203

Kuper A. Anthropologists and Anthropology. P. 157.

1204

См.: Stagl J. Kulturanthropologie und Gesellschaft. Berlin, 1981. S. 84–96.

1205

Malinowski B. Magic, Science, and Religion and Other Essays. P. 79; Radcliffe-Brown A.R. A Natural Science of Society. P. 127.

1206

Radcliffe-Brown A.R. Structure and Function in Primitive Society. P. 144.

1207

Леви-Брюль Л. Первобытное мышление. М., 1930.

1208

Douglas M. E.E. Evans-Pritchard. P. 45.

1209

Ibid. P. 31.

1210

Evans-Pritchard E.E. Levy-Bruhl`s Theory of Primitive Mentality // Bulletin of the Faculty of Arts of the Egyptian University (Cairo). 1934. II. P. 28–29.

1211

Evans-Pritchard E.E. The Nuer; Idem. Kinship and Marriage among the Nuer. Oxford, 1954; Idem. Nuer Religion. Oxford, 1956.

1212

Evans-Pritchard E.E. Nuer Religion. P. VI–VII.

1213

Nygren A. Agape and Eros. N.Y., 1969.

1214

Evans-Pritchard E.E. Nuer Religion. P. VII.

1215

Ibidem.

1216

Douglas M. E.E. Evans-Pritchard. P. 12.

1217

Ibid. P. 59.

1218

Ibidem.

1219

Radcliffe-Brown A.R. A Natural Science of Society.

1220

Evans-Pritchard E.E. Nuer Religion. P. 17.

1221

Van Maanen J. Tales of the Field. P. 45–72.

1222

Geertz C. Works and Lives. The Anthropologist as Author. P. 58.

1223

Ibid. P. 70.

1224

Sex in Civilization. Ed. by V.F. Calverton and S.D. Schmalhausen. L., 1929; The New Generation: The Intimate Problems of Modern Parents and Children. Ed. by V.F. Calverton and S.D. Schmalhausen. N.Y., 1930.

1225

Malinowski B. Parenthood – the Basis of Social Structure // The New Generation.

1226

Leach E.R. Social and Economic Organization of the Rovanduz Kurds. L., 1940.

1227

Leach E.R. Political Systems of Highland Burma. L., 1954; Idem. Pul Eliya: A Village in Ceylon. Cambridge, 1961; Idem. Rethinking Anthropology. L., 1961; Idem. Le1vi-Strauss. L., 1974; Idem. Culture and Communication. The Logic by which Symbols are Connected. An Introduction to the Use of Structuralist Analysis in Social Anthropology. Cambridge, 1976; Idem. Social Anthropology. L., 1982.

1228

См.: Idem. Le1vi-Strauss. P. 9.

1229

Idem. Rethinking Anthropology. P. 6; Idem. Social Anthropology. P. 27.

1230

Leach E.R. Social Anthropology. P. 52.

1231

Ibid. P. 53.

1232

Idem. Rethinking Anthropology. P. 2.

1233

Idem. Glimpses of Unmentionable in the History of British Social Anthropology. P. 20.

1234

Idem. Pul Eliya: A Village in Ceylon. P. 298.

1235

Ibid. P. 298–299.

1236

Kuper A. Anthropology and Anthropologists. 3-d ed. P. 136.

1237

Leach E.R. Introduction // The Structural Study of Myth and Totemism. Ed. by E.R. Leach. L., 1967. P. XV.

1238

Idem. Rethinking Anthropology. P. 2.

1239

Лич Э. Культура и коммуникация. Логика взаимосвязи символов. К использованию структурного анализа в социальной антропологии. М., 2001. С. 10.

1240

Там же.

1241

Там же. С. 11.

1242

Там же. С. 12.

1243

Leach E.R. Le1vi-Strauss. P. 9.

1244

Ibid. P. 19.

1245

Idem. Pul Eliya: A Village in Ceylon. P. 130.

1246

См.: Idem. Glimpses of Unmentionable in the History of British Social Anthropology. P. 14.

1247

Idem. Social Anthropology. P. 53.

1248

Ibid. P. 15.

1249

Ibid. P. 121.

1250

См.: Лич Э. Культура и коммуникация. Логика взаимосвязи символов. К использованию структурного анализа в социальной антропологии. С. 16.

1251

Leach E.R. Social Anthropology. P. 97.

1252

Ibid. P.108–109.

1253

Ibid. P.213.

1254

Idem. Social and Economic Organization of the Rovanduz Kurds. P. 9, 62.

1255

Idem. Political Systems of Highland Burma. P. 203–204.

1256

Kuper A. Anthropology and Anthropologists. P. 152–153.

1257

Leach E.R. Pul Eliya: A Village in Ceylon. P. 130.

1258

Idem. Rethinking Anthropology. P. 30–31.

1259

Turner V.W. Schism and Continuity in an African Society: A Study of Ndembu Village Life. Manchester, 1957.

1260

Ibid. P. IX–XIII.

1261

Turner V.W. Aspects of Saora Ritual and Shamanism. An Approach to the Data of Ritual // Turner V.W. On the Edge of the Bush. Anthropology as Experience. The University of Arizona. 1985. P. 22.

1262

Ibid. P. 23.

1263

Turner V.W. The Ritual Process: Structure and Antistructure. Harmondsworth. 1974. P. 155.

1264

Turner V.W. Mukanda, Boy’s Circumcision: The Politics of Non-Political Ritual // Turner V.W. On the Edge of the Bush. Anthropology as Experience. P.55.

1265

Turner E.L.B. Prologue // Turner V.W. On the Edge of the Bush. Anthropology as Experience. P. 3.

1266

См.: Ibid. P. 4.

1267

Gluckman M. The Economy of Central Barotse Plain. L., 1941.

1268

Turner V.W. Revelation and Divination in Ndembu Ritual. Ithaca; L., 1975. P. 30.

1269

Turner E.L.B. Prologue. P. 10.

1270

Turner V.W. Schism and Continuity in an African Society: A Study of Ndembu Village Life. P. XVII.

1271

Turner V.W. Metaphors of Antistructure in Religious Culture // Changing Perspectives in the Scientific Study of Religion. Ed. by A.W. Eister. N.Y., 1974. P. 83.

1272

Turner E.L.B. Prologue. P. 2.

1273

См.: Тэрнер В. Символ и ритуал. М., 1983. С. 34–35.

1274

См.: Clifford J. The Predicament of Culture: Twentieth-Century Ethnography, Literature and Art. Cambridge (Mass.) – L., 1988. P. 58.

1275

См.: Тэрнер В. Символ и ритуал. С. 105–106.

1276

Там же. С. 131.

1277

Там же. С. 132.

1278

Там же. С. 130.

1279

Дильтей В. Введение в науки о духе // Зарубежная эстетика и теория литературы XIX–XX вв. Трактаты, статьи, эссе. М., 1987. С. 111.

1280

Turner V.W. Revelation and Divination in Ndembu Ritual. P. 29.

1281

Evans-Pritchard E.E. Essays in Social Anthropology. L., 1962. P. 26.

1282

Turner V.W. An Anthropological Approach to Icelandic Saga // Idem. On the Edge of the Bush. Anthropology as Experience. P. 71.

1283

Ibid.

1284

См.: Эванс-Причард Э.Э. Антропология и история // Эванс-Причард Э.Э. История антропологической мысли. С. 273–291.

1285

Turner V.W. An Anthropological Approach to Icelandic Saga // Turner V.W. On the Edge of the Bush. Anthropology as Experience. P. 71–92.

1286

См.: Kuper A. Anthropology and Anthropologists. P. 135.

1287

Тэрнер В. Символ и ритуал. С. 109.

1288

См.: Там же. С. 108.

1289

Turner V.W. The Forest of Symbols. Ithaca. 1967.

1290

Тэрнер В. Символ и ритуал. С. 168–169.

1291

Turner V.W. The Ritual Process: Structure and Antistructure. P. 191.

1292

Тэрнер В. Символ и ритуал. С. 113.

1293

Turner V.W. The Limits of Naivety in Social Anthropology // Closed Systems and Open Minds. Ed. by M. Gluckman. Edinburgh, 1964. P. 20.

1294

Тэрнер В. Символ и ритуал. С. 36.

1295

См.: Там же.

1296

См.: Там же. С. 37.

1297

См.: Там же. С. 94–96.

1298

См.: Там же. С. 81.

1299

Там же. С. 39–40.

1300

Там же. С. 40–41.

1301

Turner V.W. The Ritual Process: Structure and Antistructure. P. 81.

1302

Ibid. P. 116.

1303

Ibid. P. 120.

1304

Ibid. P. 193.

1305

Turner E.L.B. Prologue. P. 9.

1306

См.: Ibid. P. 11.

1307

Douglas M.T. The Lele of the Kasai. L., 1963.

1308

Douglas M.T. Purity and Danger. An Analysis of the Concepts of Pollution and Taboo. L., 1966.

1309

Douglas M.T. Risk and Blame: Essays in Cultural Theory. Routledge. 1992. P. 3–4.

1310

Дуглас М. Чистота и опасность. Анализ представлений об осквернении и табу. М., 2000. С. 22–23.

1311

Там же. С. 94.

1312

Там же. С. 95.

1313

Там же. С. 99.

1314

Там же. С. 64.

1315

Дюркгейм Э., Мосс М. О некоторых первобытных формах классификации // Мосс М. Общества. Обмен. Личность. Труды по социальной антропологии. М., 1996.

1316

Дуглас М. Чистота и опасность. Анализ представлений об осквернении и табу. С. 66.

1317

См.: Там же. С. 71, 144.

1318

Там же. С. 100.

1319

Там же. С. 113.

1320

См.: Там же. С. 135.

1321

Douglas M. T. (Ed.). Rules and Meanings. The Anthropology of Everyday Knowledge. Selected Readings. Harmondsworth. 1973; Idem. Implicit Meanings: Essays in an Anthropology. L., 1975; Idem (Ed.). Essays in the Sociology of Perception. L., 1982; Idem. How Institutions Think. N.Y., 1986; Idem. Risk and Blame: Essays in Cultural Theory.

1322

Douglas M. T. How Institutions Think. P. IX.

1323

Douglas M. T. Rules and Meanings. The Anthropology of Everyday Knowledge. Selected Readings. P. 13.

1324

См.: Douglas M. T. How Institutions Think. P. 8.

1325

Ibidem.

1326

Ibid. P. 18.

1327

Ibid. P. 37.

1328

См.: Ibid. P. 16.

1329

См.: Ibid. P. 41.

1330

Douglas M. T. (Ed.). Essays in the Sociology of Perception. P. 2.

1331

См.: Douglas M. T. Implicit Meanings: Essays in an Anthropology. P. 218.

1332

См.: Bloor D. Knowledge and Social Imagery. L., 1976.

1333

Douglas M.T. How Institutions Think. P. 4.

1334

Idem. Rules and Meanings. The Anthropology of Everyday Knowledge. Selected Readings. P. 13.

1335

См.: Никишенков А. А. Эдуард Э. Эванс-Причард и противоречия этнографического познания // ЭО. 1997. № 3.

1336

См. подробнее: Никишенков А. А. Прикладные исследования в западной культурной/социальной антропологии // ЭО. 2000. № 5.

1337

Geertz C. The Interpretation of Cultures.

1338

Kuper A. Anthropology and Anthropologists. P. 183.

1339

Geertz C. Works and Lives: Anthropologist as an Author.

1340

Цит. по: Купер А. Постмодернизм, Кембридж и «Великая калахарская дискуссия» // ЭО. 1993. № 4. С. 3.

1341

Цит. по: Там же. С. 14.

Content

A. A. Никишенков
История британской социальной антропологии

Введение

Из истории изучения британской социальной антропологии

Часть I Начало британской социальной антропологии (XVIII – начало ХХ в.)

Гл. 1. Социальные предпосылки и идейные истоки британской социальной антропологии (XVIII – середина XIX в.)

1.1. Европейская философская мысль XVIII – середины XIX в. о «цивилизации», «культуре» и «прогрессе»

1.2. Религиозные и научные трактовки сущности человека, общества и культуры в 1-й половине XIX в.

1.3. Общественное познание в философии позитивизма

1.4. Антиквары, фольклористы и анатомы

1.5. Этнология Дж. К. Причарда

1.6. Филология М. Мюллера

1.7. Этнографы-любители

1.8. Эволюционизм Ч. Дарвина

Гл. 2. Основоположники британской социальной антропологии: теория эволюционизма и изучение первобытности

2.1. Предмет новой науки в общетеоретических концепциях классиков Викторианской эпохи

2.2. Институты первобытного общества в трудах классиков британской социальной антропологии

2.2.1. Изучение брака, семьи и родства в эволюционистской социальной антропологии

2.2.2. Изучение первобытной духовной культуры в эволюционистской социальной антропологии

2.3. Антропологи-теоретики и этнографы-очевидцы: первые шаги на пути к сотрудничеству

2.4. Начало профессиональных полевых этнографических исследований: А. Хэддон и «Кембриджская школа социальной антропологии»

2.5. Этнологическое и антропологическое научные общества в процессе формирования единых организационных оснований британской социальной антропологии

2.6. Эволюционистская парадигма в состоянии кризиса

2.7. Г. Элиот Смит и У. Перри: искушения гипердиффузионизма

Часть II Британская социальная антропология в межвоенный период (20 – 40-е гг. ХХ в.)

Гл. 1. «Структурно-функциональный переворот»

1.1. Альфред Реджинальд Рэдклифф-Браун

1.2. Бронислав Каспер Малиновский

Гл. 2. Методология структурно-функционального подхода

2.1. Уровни методологии структурно-функционального подхода

2.2. Общетеоретические концепции культуры и общества Б. Малиновского и А. Р. Рэдклифф-Брауна

2.2.1. Теория культуры Малиновского

2.2.2. Теория общества А. Р. Рэдклифф-Брауна

2.3. Функционализм как методологическая программа

2.4. Методы конкретно-научного анализа в функционализме

2.5. Методы конкретного анализа в трудах Б. Малиновского

2.6. Методы конкретного анализа в работах Рэдклифф-Брауна

2.7. Эмпирические (полевые) исследования в методологии структурно-функционального подхода

Гл. 3. Методы структурно-функционального анализа в действии: «примитивные» общества в исследованиях Б. Малиновского и А. Р. Рэдклифф-Брауна

3.1. Изучение отношений родства и религиозных верований «примитивного» общества в трудах Б. Малиновского

3.1.1. Родственные и семейные отношения

3.1.2. Религия, магия, мифология

3.2. Исследование отношений родства и ранних форм религии в трудах А. Р. Рэдклифф-Брауна

3.2.1. Классификационные системы родства

3.2.2. Ранние формы религии

Гл. 4. Структурно-функциональное направление в развитии: научные школы и преемственность поколений

Часть III Функционализм и прикладные исследования

Гл. 1. Проект «социальной инженерии»

Гл. 2. Колониальная политика «косвенного управления»: предпосылки социального заказа ученым-антропологам

Гл. 3. Прикладная антропология в действии

3.1. Прикладная антропология: что это такое?

3.2. Эффективны ли прикладные исследования?

3.3. Морально-этические аспекты прикладных исследований

Часть IV Британская социальная антропология во второй половине двадцатого века

Гл. 1. Дивергенция структурно-функциональной парадигмы: «неоструктурализм» и «неофункционализм»

1.1. М. Фортес и «ортодоксальный структурализм» Оксфордской школы

1.2. «Мягкий» структурализм З. Наделя

1.3. Р. Фёрс в поисках теоретического компромисса

1.4. Манчестерская школа М. Глакмена

Гл. 2. Эдвард Эванс-Причард и «феноменологический поворот» в британской социальной антропологии

Гл. 3. Теоретические поиски послевоенного поколения британских социальных антропологов

3.1. Структурализм Э. Лича

3.2. Символическая антропология В. Тэрнера

3.3. Когнитивная антропология М. Дуглас

Заключение

Список сокращений

Библиография

Сноски