В. А. Волконский

Многополярный мир

Идеология и экономика

Конец доминирования Западной цивилизации

Что дальше готовит нам история?

© В. А. Волконский, 2015

© Книжный мир, 2015

Введение

Задача книги

Перед российским обществом, да и перед всем человечеством, сейчас стоит настоятельная задача восстановить (или создать вновь?) общезначимую картину мира, позволяющую не только анализировать причины видимых изменений, но и выявлять Смыслы и ориентиры для оценки событий, различать Добро и Зло, давать установки для деятельности. Это задача создания идеологии (или точнее, идеологий, поскольку цели и ценности людей слишком разнообразны, и нет оснований ожидать, что когда-нибудь все будут думать и чувствовать одинаково).

Западная цивилизация (цивилизация европейского Модерна, в сфере экономики и политики – капиталистическая система) обладает большими заслугами перед человечеством. Ее доминированию в мире человечество обязано великими достижениями в науке, культуре, образовании, экономике. Но эти достижения после победы Запада в холодной войне привели к его монопольному господству в большинстве пространств человеческой жизни и деятельности. Это монопольное положение позволило западному Центру создать, на основании капиталистической системы и либеральной идеологии, идеологию глобализации и объединить значительную часть национальных элит в мировую властвующую элиту. Одновременно все больше выявляются негативные, разрушительные, антигуманные результаты однополярного мира и американского политического, финансового и военного монополизма.

Сейчас кризис – едва ли не наиболее часто употребляемое слово. Но чаще всего имеется в виду кризис финансово-экономический, только что окончившийся (по мнению иных, еще продолжающийся), который начался в 2008 году. Этот кризис, так или иначе, будет преодолен человечеством. (Более подробно о нем см. в части III). Однако интеллектуальное сообщество упорно констатирует более серьезный кризис, признаки которого менее наглядные, трудно преодолимые, но которые проявляются во всех культурных и гуманитарных сферах (хотя его описания значительно различаются).

Причины современного кризиса невозможно понять, оставаясь только в круге социально-экономических и политических факторов. Это также кризис смыслов и целей человеческой истории, особенно остро проявляющийся в России, и в странах Запада, – упадок религий и идеологий, период бездуховности. Безвременье. В культурно-философской сфере он давно выявился как кризис научного мировоззрения и появление экзистенциальной философии. В собственно идеологической сфере его можно обозначить как кризис универсальных идеологий. Великие Идеологии – капитализм, социализм, либерализм – в значительной мере утратили свою силу. Современную ситуацию часто называют идеологическим вакуумом. Необходимы новые идеологии или серьезное обновление старых.

Либеральные фундаменталисты пытаются убедить человечество, что единственной несомненной реальностью является каждый отдельный человек, индивидуум, его неповторимая личность, его свободный выбор. А все коллективные и общественные цели и ценности важны и ценны только в той мере, в какой они являются средствами для реализации целей индивида. И конечная, высшая ценность – его земная жизнь. Но человечество никогда не согласится с таким суженным, с таким «плоскостным» мироощущением. Это значило бы отказаться от его главного богатства – богатства духовного. Богатство ценностей социального общения и объединения, надличностных Смыслов, причастия к священным реальностям, – это богатство не раз в истории позволяло Человеку находить выходы из, казалось, безвыходных тупиков и кризисов.

Две первые части книги посвящены проблемам в сфере идеологии и философии. Вопросам согласования идеи социально-экономического прогресса и теории цивилизаций, сближения научного мировоззрения и христианской духовности. Создание новой идеологии (или обновление старых) должно содержать критику представлений, господствующих в настоящее время, но не должно сводиться к критике. Сейчас нет недостатка в критических и алармистских работах мировых и российских духовных и интеллектуальных авторитетов. В предрассветную пору человеку необходимы признаки (знаки) грядущего восхода. Главный дефицит сейчас – в выявлении признаков нового, в поиске ростков, которые дают надежду на преодоление духовного, культурно-идеологического тупика, характеризующего современное состояние человечества. Идеология, претендующая на историческую роль, должна быть оптимистической. Если мудрость не радостна, то какая же это мудрость?

Потребность в воссоздании идеологии наиболее остро выступает для России, где до сих пор не зажили расколы и раны гражданской войны и катастрофы 1990-х годов, «не срослись звенья цепи времен» – православно-монархической и советско-коммунистической исторических эпох. У России есть многовековой опыт исторического творчества совместной жизни разных народов, разных религий, разных мировоззрений. Решение в России проблемы плодотворного «единства в многообразии» (по Константину Леонтьеву) стало бы образцом для формирующегося на наших глазах многополярного мира, в котором сейчас так нуждается человечество.

Богоборчество коммунистов – это наследие антихристианского европейского Просвещения, которое вынуждено было «с боями» вырываться «из-под глыб» тоталитарной идеологической монополии средневековой церкви. Однако по существу, коммунистическая идеология – это развертка христианских целей и ценностей в социально-экономическую сферу, разработка тех средств и институтов, которые необходимы для их реализации в условиях капитализма. Образ само́й христианской Церкви как социального института, ее целей и средств их реализации, изменялся на протяжении тысячелетий. Так же может меняться и образ коммунистической идеологии, и социалистической институциональной системы. Пока мы видели только их первоначальные варианты[1]. Взаимное неприятие христианства и коммунистической идеологии – это историческая ошибка, трагическое недоразумение: «своя своих не познаша». По своим окончательным, фундаментальным ценностям социализм очень близок к христианству. По существу он мог бы стать частью или развитием христианского учения, его «разверткой» в проблематику общественного устройства. Осознав и приняв свое происхождение от христианства, социализм мог бы в союзе с ним выполнять его роль идейного течения, направляющего и исправляющего ход истории, принимающего разные обличия в разные эпохи, но хранящего преемственность в течение веков и тысячелетий.

В 2000-е годы в России начался процесс переосмысления идеологического наследия советской эпохи, возвращения всего лучшего и отбрасывания принципов, непригодных для строительства Будущего. Разве можно в идеологии Будущего обойтись без утверждения героического начала, без чествования героев войны и героев труда? А героизм во имя идеи, во имя добра и справедливости – это наследие великого идеологического прорыва христианства, утверждения и возвышения святости христианских мучеников.

Ситуация в России 90-х годов многими аналитиками характеризуется как отсутствие суверенитета, как полуколониальный или даже оккупационный режим. Веру в ее преодоление дают признаки смены тенденции глобализации по-американски на тенденцию формирования и укрепления многополярного мира.

Сейчас появились признаки, что эпоха однополярного мира подходит к концу. Некоторый период исторического времени будет периодом многополярного мира (МПМ)[2]. Наиболее наглядные и бесспорные признаки – в геополитике и геоэкономике. За первое десятилетие XXI века показатель ВВП на душу населения лидирующих стран Запада повысился на 8-10 %. Тот же показатель для лидеров незападных цивилизационных полюсов (Индия, Россия, Иран) увеличился за тот же период на 60–80 %. В Китае он вырос в 2,5 раза. Согласно исследованию ОЭСР (Организация экономического сотрудничества и развития), к 2016 году Китай по объему ВВП обгонит США. Еще важнее те внутренние и внешнеполитические трудности, с которыми столкнулись администрации США и Евросоюза в последнее десятилетие. (Более подробно – в разд. 1.3 и 3.5).

Ослабление Запада порождает главную историческую силу, создающую многополярный мир, – стремление региональных элит к суверенитету, к независимости от мирового Центра. В период подавляющего превосходства Запада в экономической и политической сферах элиты остальных полюсов были в значительной мере ориентированы на западные ценности, озабочены стремлением встроиться в однополярную капиталистическую систему. Развитие науки, культуры, философии тормозилось «утечкой мозгов» (этот фактор все еще действует). С возникновением «противовеса» западному Центру появляется возможность ставить задачу и добиваться экономического и политического суверенитета. По-видимому, этот фактор в настоящее время уже стал непреодолимым.

В настоящее время экономические, политические, информационные взаимосвязи между странами стали чрезвычайно тесными. Принцип финансовой и экономической открытости, который теперь положен в основу всей системы международных экономических отношений, выгоден в большей степени развитым странам и поддерживается всей мощью «клуба развитых стран» (см. разд. 3.5).

Открытость периферийных экономик, значительно более бедных по сравнению с западными странами, делает их беззащитными перед непредсказуемыми колебаниями спроса и мировых цен на товары и финансовые активы, которые определяются изменениями геополитических условий и непредсказуемыми переменами в политике западного Центра и спекулятивных стратегиях финансово-политических групп. Эта непредсказуемость лишает периферийные экономики возможности выстраивать собственную суверенную стратегию развития (в частности, стратегию модернизации экономики, требующую разработки долгосрочного плана поэтапного изменения структуры хозяйства и общества), обрекают на роль вечных сателлитов западного сообщества, вынуждают постоянно реагировать на события, происходящие в развитых странах. Появляется настоятельная потребность выстраивать политику, идеологию и институты разумной автаркии (см. [35]). Но ее невозможно обеспечить в рамках малой или средней страны. Речь может идти только о достаточно крупной экономике, в которой обеспечивается комплексность хозяйственного развития, которая может устойчиво развиваться самостоятельно, вне зависимости от колебания условий экспорта и импорта, – т. е. об автаркии крупных регионов.

Наиболее естественно создание таких комплексов на базе цивилизационной близости. В результате потребности в региональной автаркии возникают союзы и коалиции, такие как ЕС, АСЕАН, БРИКС, ШОС, ЕврАзЭС, НАФТА, МЕРКОСУР. Силы, толкавшие страны к глобализации начинают действовать в направлении регионализации. Возникает задача создавать внутри каждого цивилизационного сообщества объединяющую духовность и идеологию самостоятельного, суверенного развития (в первую очередь, на основе традиционных культур и религий и обновленной социалистической идеологии). А также идеологические и институциональные механизмы предотвращения и мирного разрешения межцивилизационных конфликтов. Важную роль в идеологиях новой эпохи должна играть способность человека понять Смыслы иного мировоззрения, «вжиться в образ» чужой культуры.

Силы экономического и политического объединения, действующие на протяжении всей истории, приводили к образованию малых и больших этносов, к созданию великих империй, а временами порождали идеологии создания мировой империи, идеологического и политического общепланетарного сообщества. В докапиталистическую эпоху эти силы носили религиозный или политический и военный характер. Капиталистическая эпоха добавила к ним мощнейшую экономическую заинтересованность в экспансии и укреплении рыночных связей. К концу XIX века В. Ленин констатировал выход этих сил внешнеэкономической и внешнеполитической агрессивности на уровень главных сил, определяющих историческое развитие, и переход капитализма в свою высшую стадию – империализм. Экономическая и политическая структура того мира – это некий вариант многополярного мира. Главное отличие современного состояния человечества от того периода – в том, что человечество знает (те, кто хочет знать), к каким двум тяжелейшим войнам привели его эти агрессивные силы. Сумеет ли оно воспользоваться этим ценным опытом, выработать иммунитет против опасной болезни? – На этот вопрос пока нет ответа.

Основная надежда избежать Третьей мировой войны состоит в том, что благодаря современному состоянию технологического и экономического развития, человечество получило возможность удовлетворять элементарные потребности большинства жителей планеты. И поэтому удастся противостояния и конфликты не доводить до массового истребления, а переводить в духовно-интеллектуальную сферу.

Идея мира без войн выглядит утопией. Утопии никогда не реализуются в точности по тем чертежам, которые рисуют теоретики. Но утопии необходимы человечеству для развития. «Утопия» Томаса Мора и «Новая Атлантида» Фрэнсиса Бэкона – это необходимые составные части того открытия, которое позволило человечеству сделать великий скачок к цивилизации Модерна. Такую же роль уже сыграла, и будет играть в дальнейшем «утопия» коммунизма. Любой религиозный проповедник, зовущий своих последователей к социально-нравственному идеалу, становится утопистом.

Одним из главных методов невоенной «конкуренции» между крупными державами всегда был метод, или установка, которая еще в Древнем Риме получила обозначение «разделяй и властвуй». Историческим чемпионом по мастерству и широте использования этого оружия, наверно, следует считать Британию. Не только история, но и художественная литература полны описаниями работы британских спецслужб и дипломатов, которые виртуозно использовали противоречия интересов властных групп, кланов, партий – как в странах Ближнего Востока, так и в Китае, Индии, России, Германии, – чтобы продвинуть во власть своих людей, устранить противников, добиться принятия нужных решений правительством. Хорошо известно, какую важную роль играли дипломаты и агенты спецслужб во властных структурах великих держав в процессах обострения отношений между ними, которые привели сначала к Первой и затем ко Второй мировым войнам.

В настоящее время круги мировой элиты, борющиеся за капиталистическую глобализацию, и тайно, и открыто поддерживают конфликтующие национальные, религиозные, политические силы внутри противостоящих такой глобализации государств и союзов с целью обострения конфликтов, препятствования объединению, углубления расколов, распада крупных политических образований. Их цель – создавать геополитическую структуру в виде массы мелких национальных и политических образований, интересы которых направлены против формирования или укрепления крупных геополитических и геоэкономических «полюсов» (и которые не могут определять свою политику независимо, без поддержки Центра). Это одно из главных проблемных пространств, где противостоят цели глобалистов и сторонников МПМ.

XX век прошел под знаком противостояния социализма и капитализма. К концу XX века человек столкнулся с упадком учений, претендовавших на монопольное доминирование в мире, – универсальных идеологий. Десятилетия после краха СССР и социалистической системы прошли под знаком усилий США и мировой финансовой системы навязать всему человечеству структуру однополярного мира на основе западной капиталистической идеологии. С течением времени становится все более очевидным, что эта попытка не увенчалась успехом. Судя по нынешним идеологическим и геополитическим процессам, наиболее вероятным представляется наступление на тот или иной срок эпохи многополярного мира, где каждый цивилизационный полюс будет искать в своей истории и культуре, разрабатывать и укреплять свою объединяющую, консолидирующую духовно-идеологическую основу. Начинается эпоха поиска новых Смыслов и обновления старых религиозных и идеологических учений. В целом можно констатировать, что по сравнению с ситуацией XX века происходит «поворот идеологической оси»: альтернатива капитализм – социализм преображается в альтернативу глобализм – многополярный мир (см. также [9]).

В истории идеологий можно выделить две противостоящие друг другу линии (раздел 1.5). Формирующаяся идеология многополярного мира может стать продолжением линии объединяющих идеологий: христианство – социализм – многополярный мир.

Часть III книги посвящена проблемам экономики, прежде всего проблемам экономической теории и современной капиталистической системы. Сейчас происходит серьезный процесс ослабления и трансформации системы капитализма. Советское общество и экономика были действительно альтернативой капитализму. Но труды как по капиталистическим, так и по советской системам, как правило, содержат в той или иной степени критический анализ действующего механизма и подходы к совершенствованию их отдельных сторон. В то время как современная эпоха предъявляет заказ на их глубокое преобразование на иных принципах[3]. В прошлом столетии были разработки, содержащие исследования путей конвергенции (например, труды Дж. Гэлбрейта). Сейчас необходимо продолжение работ этого направления с постановкой более радикального вопроса: какого общества и какой экономики мы хотим? Может ли господствующая сейчас капиталистическая система смениться системой на иных принципах, лучше отвечающей надеждам человечества? Каковы могут быть и должны быть основные черты того общества, которое придет на смену?

В разделе 3.6 намечены некоторые черты возможной системы принципов, которые должны быть заложены в основание более эффективной и гуманной экономики (авторы прекрасно сознают, что это именно только отдельные черты, вовсе не претендующие на полноту картины).

Одну из задач настоящей книги можно обозначить следующим образом. Миру и особенно России нужна новая идеология, альтернативная доминирующему сейчас мировоззрению или мироощущению. По крайней мере, необходимы пересмотр и критическая переоценка ряда исходных положений и приоритетов, порядка, важности и остроты проблем, которые сформировались в условиях подъема капиталистической системы или современной однополярной геоэкономической и геополитической структуры. Положений и приоритетов, многие из которых приобрели статус общеизвестных истин, аксиом, не требующих обоснования. В Части III проанализированы некоторые из таких «аксиом», которые перестали отвечать быстро меняющейся реальности.

* * *

Авторами Части III книги являются В. А. Волконский и Т. И. Корягина. Ее содержание в значительной части базируется на совместных работах авторов, в первую очередь, монографии «Современная многоярусная экономика и экономическая теория» [30]. Использованы также материалы ряда совместных статей авторов с А. И. Кузовкиным.

Часть I

Поворот идеологической оси

1.1. Человек обитает в двух мирах

Человек живет в двух мирах – материально-прагматическом и духовном, смысловом. Естественные науки изучают реальность, независимую от сознания человека. А в духовной сфере формируются ответы на вопросы: ради чего? что ценно, что важно? что есть добро и что есть зло? Что делать? Чуть более развернуто две сферы, два пространства бытия человека опишем следующим образом:

1) Пространство производственно-экономической деятельности, практической реализации целей, идей, накопления материального богатства, определяемых освоенными технологиями производства, институциональными и моральными нормами, сложившимися организационными структурами и стереотипами поведения;

2) Пространство духовно-идеологическое, смысловое, пространство культуры, демонстрирующее и формирующее понятия и образцы Добра и Зла, Идеального и Ненавистного, Прекрасного и Отвратительного.

Духовно-идеологическая сфера. Существование этой сферы позволяет человеку оценивать и ориентировать свое состояние и состояние общества, осознавать и выстраивать свою деятельность как планируемую и целенаправленную, а не только реагирующую на внешние изменения. Смыслы долгое время давали религии, затем идеологии.

В обществе знания и информации трудно сомневаться, что развитие идей и учений происходит в большой мере независимо от изменения материальных условий жизни, стереотипов экономического и политического поведения. XIX и XX столетия особенно наглядно продемонстрировали, какие гигантские энергии исторического творчества таятся в коллективных, скоординированных действиях народов, какие у человечества имеются колоссальные возможности воздействия не только на институциональные условия его существования, но и на всю материальную сферу его обитания. Каких вершин может оно достичь в науке, технике, экономике, культуре, – за счет «пассионарных взрывов», в основе которых лежит идеология, объединяющая народ или хотя бы элиту. Трудно сомневаться, что причиной великих исторических трансформаций служат далеко не только накопляющиеся усовершенствования в производстве (производительных силах) и в системе человеческих отношений (производственных отношениях), но в не меньшей, а часто в большей мере достижения в сфере духовности и идеологии. Вначале было Слово (Логос).

В настоящее время общепризнанно, что важнейшей производительной силой стала наука. История показывает, что доминирующая в обществе духовность (особенно, если это духовность объединяющая, включающая ценность служения общему) и ее «развертка» в социально-политическую и экономическую идеологию являются не менее, а скорее более важной производительной силой. Именно они сейчас становятся главным фактором, обеспечивающим стратегическую конкурентоспособность страны или цивилизационного полюса в складывающемся многополярном мире. Важнейшей причиной либеральной контрреволюции 1991 года (или первой оранжевой революции), приведшей к развалу СССР, была неспособность властвующей элиты (в первую очередь партии) укрепить, обновить идеологическую основу общества.

В разные периоды истории человечества и в разных его частях приоритетными или объективно первичными, определяющими исторические процессы, оказывались сущности и явления то материальной и экономической природы, то духовно-идеологической.

Человеку необходим смысл жизни. Для большинства это должен быть и смысл надличностный, то есть ощущение, осознание причастности к чему-то более важному, ценному, устойчивому, чем сам человек как индивид с его убогими целями и делами. Надличностные смыслы для него обычно связаны с жизнью группы, сообщества близких ему людей, духовными и культурными феноменами. Они являются важнейшим фактором устойчивости и развития организаций и общественных форм жизни человека (см. также [1]).

Современные либеральные идеологи пытаются утвердить «аксиому», что высшей ценностью является жизнь человека. При этом жизнь понимается в узко материалистическом смысле как обеспечение физиологических условий выживания защита от убийств, катастроф, войн. Конечно, жизнь человека – великая ценность. Но надличностные Смыслы бытия по их ценности вполне сопоставимы с ценностью человеческой жизни, а часто и превосходят ее. Это доказывает вся история человечества. Почему в 1990-е годы в России резко повысилась смертность? Только за счет ухудшения элементарных условий жизни и медицинского обслуживания? – Нет. Когда разрушались крупные, в советское время вполне эффективно работавшие предприятия и научно-производственные объединения, и множество трудоспособных и квалифицированных рабочих и специалистов оказывались на социальном дне, они теряли смысл жизни. И многие превращались в бандитов, бомжей, алкоголиков и наркоманов, в лучшем случае – в челночников. Хорошим врачам и священникам давно известно, что потеря смысла жизни является причиной серьезных психосоматических расстройств.

Серьезные исследования показывают, что потеря смысла бытия оказывается важнейшим демографическим фактором. Крупнейший исследователь культуры австралийских аборигенов делает следующий вывод: «Иногда миссионерам удается положить конец обрядам посвящения и другим тайным ритуалам или настолько овладеть молодым поколением, что старики перестают допускать юношей к подлинной тайной жизни племени. Это ведет к потере представления об идеалах, идеях и санкциях, знание которых необходимо для племенной сплоченности, к разрушению авторитета племени. В Австралии это означает вымирание племени» [23, с. 156].

Зависимость демографической динамики от духовно-психологических факторов вполне надежно обнаруживается на таких достоверных статистических показателях, как смертность от неинфекционных болезней, число самоубийств, рост или снижение преступности, алкоголизм, наркомания. В работах [24], [2] описаны такие зависимости на основе межстрановых и межрегиональных (по России) сопоставлений.

Потребность и способность сознавать Смысл своей жизни и деятельности вырастают, развиваются из его психических функций: мыслительной, упорядочивающей деятельности рассудка, выстраивающей стратегические сценарии будущего; эмоциональной и интуитивной, выделяющих главные, существенные факторы в ситуации и оценивающие их полезный или вредный потенциал. На протяжении истории накопилось много фактов (в частности, подтверждаемых и научными методами), свидетельствующих, что человек обладает способностями общения с теми сущностями, энергиями, информациями, источники и природу которых он не может объяснить (пока, а может быть, и никогда не сможет) и которые принято называть мистикой, чудесами, явлениями потустороннего, иного мира. Чаще всего с этим связана способность большинства людей отделять часть событий, сущностей, идей как священных, сакральных, сверхценных от повседневных, утилитарных, чисто прагматических. Священные для человека сущности, идеи, учения обычно входят как главная составляющая в Смыслы его бытия. Первоначально человек осваивал эту сферу только путем религиозных представлений и верований. Обычно религиозные представления и верования связаны с феноменами чудесных событий, необъяснимых с помощью научных теорий и методологии, часто постигаемых человеком только в измененном состоянии сознания, которое изучают парапсихологи.

Выделение человека из жизни Вселенной. Когда-то человек был приобщен, причастен к жизни богов и природы. Это непосредственно ощущают. У греков и римлян, у славян и германцев в языческие времена не возникает сомнений в истинности той картины мира, в которой человек был необходимой и важной частью всего мирового бытия. Даже в условиях единобожия, когда Бог стал всеобъемлющей Сущностью, сохранилась с Ним диалогичная межличностная связь. Хотя Он бесконечно превосходит человека, но Он – личность, и Он также нуждается в человеке, как и человек нуждается в Нем. Для христианства главной идеей, главным смыслом является любовь к Богу, как к отцу, и ко всякому человеку, – как к брату. Любовная причастность часто распространяется и на Божье творение.

Еще в Средние века с развитием образования, в частности, в богословской схоластике, а особенно с распространением научного мировоззрения в культуре Западной Европы выявляется более высокий приоритет рационально-логического, рассудочного подхода к проблемам и вызовам, которые встречают отдельный человек и общество. Когда человек обнаружил, что благодаря науке и знаниям, растет его власть над природой, над средой обитания, тогда стало укрепляться научное мировоззрение, и человек стал верить только тому, что верифицируется его пятью органами чувств и рационально-логическим мышлением.

К остальным психическим функциям, например, художественно-эстетическим или парапсихическим способам освоения мира, его познания, – постепенно теряется доверие как к пути достижения истины[4]. Ценность интуитивного и эмоционального отношения к миру отступает на второй план. По мере научного и технологического освоения природной, материальной окружающей среды, сверхъестественные и чудесные явления и факторы вытеснялись из центра духовной жизни на периферию, их значение снижалось.

Это направление развития неразрывно связано с повышением роли и статуса Деятельности в процессе формирования западноевропейской цивилизации Нового времени, – целенаправленного воздействия на внешнюю среду, ее преобразования в соответствии с представлениями, желаниями, целями собственного Я. Развитие мыслительного рационально-логического отношения к миру повышает значение выделения того, что рассматривается как Я, Мое, Субъект, значение выделенности из общей массы впечатлений, образов, вызовов. Все, лежащее вне Субъекта, получает статус объекта. Западное преображение духовной сферы, поставившее в центр принцип Деятельности, привело к тому, что понятие истины стало применяться только для обозначения соответствия высказывания объективной реальности. Из него исчез смысл соответствия моральному закону мира (исчез, как и само понятие об этом законе).

Ощущение причастности к жизни мира, а тем более любовное отношение к нему как Божьему творению все больше сменяется нейтральным и даже агрессивным. Это наверняка способствовало утверждению научного мировоззрения, рассматривавшего мир и все вещи и тела как механизмы. Однако это же субъективно-объективное отношение к миру и к познанию стало для многих источником тяжелого ощущения одиночества человека, чуждости его остальному миру[5]. Экзистенциалисты потом назовут это состояние «заброшенностью» в мир, христиане называют богооставленностью. Вместо «Божьего мира» человек оказался затерянным едва различимой частичкой в холодной и чуждой ему Вселенной, с которой не может быть других отношений, кроме борьбы с целью победить ее, использовать, получить выгоду. Хороший лозунг «природа – это мастерская, и человек в ней – работник». Но ведь она еще и дом человека!

Человек все больше понимал (в частности, с развитием науки), что он – не центр мира, что Вселенная полна событий и сил неизмеримо более мощных, чем те, на которые он может повлиять. Это стало важной причиной духовного кризиса, кризиса смыслов. Успехи науки привели не только к гордому сознанию могущества человеческого Разума, но и к переживанию своего ничтожества. Николай Кузанский из факта бесконечности Вселенной выводит очевидное заключение, что ни Земля, ни Человек не могут быть центром мироздания. Затем уже Наука доказала, что Земля – одно из бесчисленных небесных тел, песчинка, затерянная в бесконечном пространстве. А что же такое Человек? – «Это только мыслящий тростник, колеблющийся от каждого ветра бытия». Рационально-логический разум не может дать человеку опору, чтобы преодолеть охватывающее его отчаяние: человек оказывается «на грани двух бездн – бездны бесконечности и бездны небытия». Это констатация Блеза Паскаля, жившего еще в середине XVII века. Он едва ли не первый из философов, который выразил трагичность, бессмысленность, ужас бытия для человека, воспринимающего свою роль в мире только через призму научного мировоззрения. Прошли три столетия великих побед человека над природой, и вот в XX веке практически аналогичные отчаяние и ужас от онтологической бессмысленности человеческой жизни переживает Альбер Камю.

Идеология и духовность. Выход из духовного кризиса человечество нашло в переоценке роли собственной истории. С развитием производства и науки повышалась и роль общественной жизни. Постепенно научились находить Смысл в совершенствовании жизни общества, его технических и познавательных возможностей, а не только в совершенствовании нравственности, поведения, культуры каждого человека как личности. Главным местопребыванием надличностных Смыслов становится История. В эпоху Просвещения в Европе, а затем и во всем мире утвердилось представление о нормальном состоянии человечества как о постоянно развивающей системе. Важнейшей целевой установкой и смыслом деятельности стал символ Прогресса. Что такое история человечества? – Этот вопрос и сейчас остается актуальным и дискуссионным. Есть ли это последовательность смешных и трагичных заблуждений, во имя которых проливались реки крови? Или это ступени восхождения Человека к высотам, с которых открываются все более широкие горизонты Знания и Гармонии, школа совершенствования человечества, лестница его возвышения? Верующий во Всевышнего Бога может представлять историю как школу, в которой Бог воспитывает и обучает человечество[6].

Условия жизни человека изменяются. Эти изменения происходят как в материальном мире, так и в мире духовно-идеологическом. Меняются институциональные, экономические, политические условия внутри стран и в геополитической и геоэкономической структуре мира. Это мир материальный. Во втором мире – духовно-идеологическом – изменения происходят вслед за изменениями в первом мире. Это соответствует концепции исторического материализма. Но часто исторические перемены начинаются с возникновения новых религиозных учений, пассионарных подъемов, открытия новых социально-информационных технологий. И эти перемены вызывают гигантские сдвиги в общественном строе, в научно-техническом развитии, в геополитической структуре мира. Историческая роль самой концепции истмата есть пример, порождающий сомнения в его основной аксиоме о том, что первоначальной движущей силой являются изменения в материальном мире. Эта концепция стала главной опорой социалистической идеологии, которая и превратила ее в важнейший фактор, направляющий исторические процессы.

Важнейшие факторы движения Истории – Идеи и Духовные учения, объединяющие сообщества, народы и вдохновляющие их на творческие порывы, пассионарные подъемы и великие деяния. Кроме религий, в этой роли выступают идеологии[7]. Они не в меньшей степени, чем производительные силы и производственные отношения, являются движущими силами истории. Обществу и каждому члену общества нужен образ Светлого Будущего. И значит, нужна идеология. Эпоху религий сменила эпоха идеологий. XX век стал веком идеологий.

Идеологии – это системы знаний о мире и обществе, о месте в них человека. Они могут содержать научные теории, но не сводятся к ним, поскольку должны давать ответы на смысловые вопросы: как жить и как оценивать явления жизни. Идеология – это способ связи, переходной механизм от конечных ценностей и смыслов, не всегда имеющих рациональную формулировку и обоснование (это могут быть религиозные или национально-патриотические ценности и доктрины), – к рациональной системе нравственных правил и целей поведения. Это их «развертка» в картину социально-экономических представлений, механизм различения Добра и Зла.

Способность сообществ людей думать и чувствовать одинаково, причем жить одинаковой надеждой и верой в будущее, радоваться или страдать из-за событий, непосредственно их не касающихся, то есть в мире духовном, а не в материально-прагматическом, – это великая способность человека, которой он обязан всеми достижениями цивилизации и культуры. Возможность «жить в двух мирах» создана человечеством в результате долгой и трудной, часто трагической истории – истории возникновения и развития религиозно-мистических, идеологических, нравственно-философских учений, которую можно назвать сферой духовно-идеологической.

Бывают исторические ситуации, когда для значительных категорий людей жизнь становится невыносимой[8]. Когда не видно пути к решению задачи на плоскости, ищут его, выходя в трехмерное пространство. Если в нашем трехмерном пространстве ситуация тупиковая, надо выходить в четвертое, в пятое измерение бытия. Так и происходили шаги (или скачки) человечества на новую историческую ступень. Современная установка, звучащая в каждом рекламном клипе ТВ для поколения пепси – «Здесь и сейчас». Она направлена на то, чтобы лишить человека этой способности черпать силы, выходя в иное измерение. Ту же роль играют высоколобые теории деидеологизации.

Как и религиозная вера, живая, действенная идеология служит фактором, объединяющим народ или хотя бы его наиболее активную часть. Для этого она должна выявлять и формулировать в понятных и приемлемых для народа словах и образах актуальную картину мира и духовные, смысловые установки, т. е. ответы на вопросы: что хорошо и что плохо, что есть геройство и доблесть, а что – непростительная глупость и твердолобость или презренное предательство. И что самое важное, – должен быть ответ на вопрос: куда идти и что делать. Отличие идеологий от собственно научных теорий (даже тех социально-экономических теорий, которые лежат в их основе) именно в том, что идеологии содержат как обязательную, главную свою часть эти смысловые установки. Чтобы стать фактором истории, идеология, как и любое религиозно-этическое учение, должна возвысить те или иные социальные, нравственные ценности и символы до надличностного и даже надсоциального уровня.

Идеологий в обществе бывает несколько. Чем лучше духовно-этические установки идеологии соответствуют коллективному бессознательному народа (и значит, к ним больше доверия) и чем реалистичнее указания, что делать, – тем большую активность породит такая идеология. Их противостояние, конкуренция между ними – это нормальное состояние общества. Но чтобы борьба, конкуренция была плодотворной, не вела к взаимному уничтожению и к пустыне бездуховности, тотальной аморальности и криминальной этики, – для этого представители разных вероучений и идеологий должны, по крайней мере, понимать друг друга, понимать, в чем они близки или едины и чем они различаются. Для этого необходима единая для данного общества система координат, неких базовых принципов, которая лежит в основе любого взаимодействия (часто «по умолчанию»). Примеры таких базовых принципов: уважение к тому, что партнер (хоть и идейный противник) считает священным; недопустима прямая ложь и криминальные методы воздействия на противника. Но прежде всего, должен существовать общепризнанный, для всех понятный язык. Возникновение или обновление идеологий в существенной мере связано с обновлением и преображением языка. В языке появляются новые слова, старые обретают новые смыслы и ассоциации.

Рационально-логический (а еще лучше – математический) аппарат познания и коммуникации является таким общепризнанным языком. Методология верификации научных теорий и высказываний, требование их рационально-логической увязки и в идеале их формализации на едином для всего человечества языке математики была выработана в основном в естественных науках. Она придала и этим наукам свойство общезначимости, а их результатам – статус общепризнанных истин. Эта методология и этот язык хорошо выполняют задачу создания единой понятийной базы. Но они годятся лишь для ограниченной сферы смыслов. Этот аппарат не способен отражать те аспекты и оттенки смыслов, за которые ответственны иные функции психики, кроме мышления. Задачу выработки единой базы, позволяющей обеспечить взаимопонимание в пределах всего духовно-интеллектуального пространства, ставит перед собой особый вид деятельности, особый институт – философия.

История показала, что жизнеспособность, действенность идеологии и выполнение ею своей смыслообразующей функции определяется далеко не только интеллектуально сформулированными и вербально выраженными текстами. Она определяется всем контекстом культуры и традиций общества. Поэтому при обсуждении смысловых проблем не обойтись без понятия духовности, которое учитывает помимо теоретико-идеологических факторов, факторы религиозные, нравственные, эстетические. В то же время отнесение слова духовный только к сфере религиозной жизни представляется излишне узким. Необходимо единое понятие, позволяющее охватить такие феномены духовного подъема, как экспансия религиозного учения и, скажем, небывалый энтузиазм научно-технического освоения мира в последние столетия, большей частью на атеистической основе (см., также [2, с. 63]).

Само формирование научного мировоззрения и его распространение и утверждение в интеллектуальной сфере и затем преображение всего уклада жизни человека на основе науки и техники является примером такого подъема и исторического свершения. А разве великий подъем технического творчества и трудовые подвиги как руководителей производства, так и рабочих коллективов в Америке, в Германии, в СССР не могут быть поставлены в один ряд с подвигами создателей и мучеников христианской церкви, исламского, иудейского и иных вероучений? Парадоксальный факт состоит в том, что благодаря монопольному доминированию научного мировоззрения эти духовные сущности оказались вытесненными из основного поля, как теперь принято говорить, интеллектуального дискурса. Очевидна необходимость создания единой методологии, единой «сети» философских категорий, с помощью которой можно обсуждать любые духовно-идеологические концепции, разнообразные проявления Духовности, которые стали бы единой базой для интеллектуальной работы человечества.

Такое использование термина можно назвать духовностью в широком смысле. Потому что необходимо еще и понятие духовности в узком смысле, которое связано с наличием в том или ином культурном или идеологическом феномене сакрального, священного содержания, отличающегося от повседневного, бытового, банального. Этот аспект в искусстве хорошо выразил известный польский кинорежиссер Кшиштоф Занусси во время недавней встречи с председателем Синодального информационного отдела Русской Православной Церкви Владимиром Легойда (см. www.pravmir.ru): «В Италии видно, что там в храмах много интересных произведений искусства. Но люди среди этих хороших произведений находят только некоторые, перед которыми им удобно молиться. Сколько великолепных Мадонн висит в польских костелах, а перед ними никто не молится… если в искусстве нет тайны, то это уже не искусство. Это «кич»… Что-то исчерпалось. Все напряжение, которое нас привело к стольким произведениям искусства, науки, политики, все это прошло. Все стало банальным. Любовь – банальная вещь, пища – банально, безопасность – банально». Снижение уровня произведений искусства и художественной литературы по глубине их эстетического и эмоционального воздействия по сравнению с XIX или серединой XX столетий, видимо, можно связать с доминированием рационально-прагматического элемента в европейской культуре и иссяканием духовности в узком смысле.

О Смыслах истории. Человек обладает огромным набором способностей. И каждое из них может быть основой специального направления развития, поскольку в человеке заложено стремление к совершенству. И это стремление для многих становится смыслом и главной духовной основой существования. История много раз доказывала неизбежность смены «сверхценного», одномерного направления неожиданно возникавшими новыми ветвями на дереве смыслов развития. Вспомним в качестве примера, как в XVII–XVIII вв. в центре Европы, поглощенной междоусобными войнами и атмосферой первоначального капиталистического накопления, суровую Германию вдруг охватывает всеобщая страсть к музыке. В каждом доме вечерами играет маленький семейный оркестр, появляются все новые композиторы. Большинство из них потомки не помнят, но появились и величайшие вершины, формирующие само понятие человеческой культуры.

Категория развития необходима, чтобы история имела Смысл. Человек обладает огромным разнообразием возможностей развития. И потому радикальные традиционалисты, требующие непременного возвращения к прежним Смыслам и символам, – они заслуживают уважения и часто восхищения, но они только часть, лишь одна сторона сложнейшей системы, называемой Человек. Некоторые из таких возможностей возвышаются до уровня сакральных символов или идеологических целевых установок, порождают пассионарные подъемы и новые направления исторического развития.

В эпоху Просвещения в Европе, а затем и во всем мире утвердилось представление о нормальном состоянии человечества как о постоянно развивающей системе. Важнейшей целевой установкой и смыслом деятельности стал символ Прогресса. При этом Прогресс, понимается, в первую очередь, как экономический рост, в лучшем случае, как научно-техническое развитие и распространение образования. Утверждение в обществе такого прагматического критерия Прогресса стало едва ли не главным достижением европейского Модерна. Одним из важных свойств этого критерия является возможность его количественного измерения. Несмотря на несовершенство рыночных цен как измерительного инструмента, высокий уровень ВВП (валовый внутренний продукт) в стране несомненно свидетельствует о материальном достатке ее жителей и достаточной комфортности условий проживания. Доводя до предельного упрощения, можно сказать: тот общественный строй лучше, где выше ВВП (при прочих равных условиях!)

Все это так. Но, когда какая-то целевая установка становится безраздельно доминирующей, когда она заслоняет и подавляет иные смыслы, – это вовсе не возвышение Человека, не увеличение богатства жизни, не расширение его возможностей, а наоборот, обеднение и сужение его Бытия[9]. Простое и однозначное определение развития – это только временное явление, так сказать, счастливая историческая случайность. Это давно поняли философы. Обзор дискуссий о категории развития см., например, в [3].

Для обсуждения проблем идеологий и их развития целесообразно классифицировать их по приоритетной смысловой, ценностной установке. Можно предложить следующее деление на три группы[10]:

1) материально-прагматические установки,

2) социально-этические ценности,

3) ценности и смыслы культуры, познания (интеллектуальное освоение), национальные, религиозные. (Эта последняя группа труднее всего поддается формальному определению. Возможно, ее следует описывать и структурировать с помощью категорий юнговского психоанализа – коллективное бессознательное, архетипы, сверх-Я, или связанных с категорией стереотипов межличностного общения).

Дух и материя, идеалы и интересы. Смысловые и ценностные системы идеологий, как правило, конкретизируют, или в значительной степени просто повторяют установки, сформировавшиеся в процессе развития мировых религий. Хотя основные идеологии, созданные в Европе в период формирования культуры Модерна, напрямую не связывают свои установки с христианством, однако их в значительной мере можно рассматривать как конкретизацию, «развертку» религиозных смыслов в сферу социально-политических и экономических проблем. Это легко прослеживается в идеологии коммунизма («развертка» православия) и либерализма («развертка» протестантизма). Националистические идеологии в христианских и исламских странах чаще всего специально подчеркивают свою связь с исторической традицией и доминирующей религиозной конфессией.

Различие и борьба двух смысловых начал, Духа (идеалисты) и Материи (прагматики) – это вечное противоречие и вечная движущая сила всей человеческой Истории. Эта борьба приобретает разные обличия и проявляется в разных видах человеческой активности. В разные периоды побеждает, доминирует то одно, то другое начало. И всегда человек при победе того или другого, по своей ограниченности, по своему несовершенству не способен вовремя остановиться на их гармоничном равновесии. Победившее начало продолжает уничтожать все, что мешало его господству, и просто все, что для него чуждо, – и становится символом реакции и подавления новой Жизни.

Разграничение в понятиях материально-прагматической и духовно-смысловой сфер в жизни общества всегда было и остается достаточно условным и проблемным. Такое разграничение приобретает особое значение в условиях современного духовно-идеологического кризиса, когда смысловая и институциональная система капитализма все больше подвергается сомнению и теряет свое безраздельное доминирование. Оно приобрело важное значение в осмыслении исторических процессов благодаря беспрецедентному повышению роли материального производства с возникновением экономической цивилизации в Европе. Оно дало возможность Марксу и Энгельсу положить начало превращению истории в науку (с формулировкой определенных закономерностей и причинно-следственных связей, поддающихся эмпирической верификации).

Еще важнее, что материалистическая установка была поднята до уровня высших духовно-идеологических «аксиом» и целей развития. Марксизм сыграл важную роль в оправдании и утверждении на целые столетия приоритета материализма в общественном сознании, в идеологическом обеспечении великого научно-технического и экономического рывка человечества. Но в бытовом сознании слово «материалист» сохранило негативный оттенок образа приземленного прагматика, озабоченного эгоистическими интересами.

Альтернативой вроде бы несомненной ценности материального богатства, комфорта, благосостояния и определяющей роли отношений собственности служит сфера ценностей непосредственного неформального межличностного общения[11] и приоритетных социально-этических норм. Христос показал, что любовь к ближнему может и должна быть в ранге высших ценностей бытия и целей деятельности. Марксизм поставил вопрос о преодолении несправедливости в общественном положении классов, распределении между ними общественного продукта, возможностей для развития.

Исторический опыт показывает, что ценностные системы, базирующиеся как на материалистических ценностях и установках, так и на приоритете социальных норм, могут быть связаны не с положительной, объединяющей, а с разделяющей установкой, порождающей разрушительные тенденции в обществе (подробнее см. в разд. 2.4). Эта разрушительная тенденция наиболее часто проявляется в связи с материалистической установкой как обеспечение приоритетного доступа к материальным ресурсам для одного, выделенного, избранного субъекта (индивида, группы, нации и т. п.) с психологическими и духовными символами воли и власти. Для предотвращения разрушительных результатов, для направления усилий и мотиваций в русло созидающей гармонии, человечеством на протяжении тысячелетий вырабатывались смыслы и нормы культуры и цивилизованного поведения, международного права и т. д. Крупные сообщества не могут существовать без духовно-идеологического фундамента, обеспечивающего их идентичность.

Большинство религиозно-этических учений (в первую очередь христианство) считают преодоление преимущественного, доминирующего положения материально-прагматической системы ценностей необходимым условием для совершенствования человечества. Как философы и культурологи, так и психологи, исследующие различия западноевропейской и российской цивилизаций, утверждают, что цивилизационное отличие России связано, в первую очередь, с высокой ценностью неформальных межличностных отношений, социальной солидарности и справедливости (более подробно см. в разд. 2.5).

Распространение капитализма и индустриального развития на незападные страны, а затем и пример успеха первого социалистического государства стали для многих из них цивилизационным вызовом. С их выходом на арену современной истории и возникновением многополярного мира, появляется необходимость существенного обновления того набора факторов, которые надо считать ведущими, определяющими исторический процесс: дополнить его факторами духовно-идеологической природы. Иными словами, философия истории требует дополнения исторического материализма – «историческим идеализмом». Необходимо преодолеть «родовую травму» марксизма[12] – его жесткий материализм. В середине XIX века (а для многих – и сейчас) капиталистическая система представляется непобедимой (или даже единственной, соответствующей законам природы). Так оно и есть, если оставаться в кругу материалистических (экономических, политических, военных) факторов и сил. Важнейшая сила, которая могла бы противостоять ее торжествующему шествию по планете, с помощью которой можно «захватить эту крепость», – это сила Духа. Смысл жизни человека «не в хлебе едином». Капитализм отбросил эту силу, и в этом его гибель. Маркс выявил эту слабость капиталистической системы. Идеология коммунизма подняла то знамя борьбы Христа против Мамоны, против безраздельного господства демонов наживы, которое выбросил капитализм. Марксизм понял, что дни великого Духа капитализма сочтены. Но «своя своих не познаша».

Теперь настало время восстановить единство духовно-идеологической истории. Грядущий многополярный мир – это возможность объединения великих духовных движений прошлого с ценностями и Смыслами европейского Модерна и социализма. Наступает время красного ислама, монархического социализма, теологии освобождения, конфуцианского китайского коммунизма. Алеет Восток!

Если «ось» идеологического противостояния XX века социализм – капитализм сменится «осью» глобализм – многополярный мир, будет ли это означать, что марксизм и идея социализма остаются в прошлом, что они исчерпали свой потенциал как движущая сила исторического развития? По нашему мнению, как идею глобализации можно считать новой фазой капитализма, так же и идеологию многополярного мира можно рассматривать как развитие, адаптацию к новым мировым проблемам идеологии марксистского социализма. Новый многополярный мир как идеология большинства, противостоящая его отделению, отчуждению его от Истории, от Прогресса, «вырастает» из марксистского социализма так же, как марксистский социализм «вырастает» из идеологии христианства.

Может ли человек «управлять» процессами в духовно-идеологической сфере? Сейчас успешно разработаны механизмы для манипулирования общественным сознанием. Но это совсем не то, что можно назвать управлением духовными подъемами. Человечество не умеет инициировать возникновение «по заказу» новой духовности, нового направления человеческого творчества в важнейших областях жизни.

Пока неизвестно никаких общих закономерностей того, как возникают и угасают духовные подъемы. Возникают ли они с появлением «откуда ни возьмись» харизматического духовного учителя? Может быть, «призрак коммунизма» стал реальностью и начал бродить по Европе, только когда Маркс и Энгельс создали коммунистическое учение? Нередко появляются обобщения такого типа: пророков и духовных вождей Господь посылает в периоды предельного религиозного упадка и нравственного разложения народа. Например, иногда так описывают состояния арабских городов перед приходом Мухаммеда. Однако такие утверждения относительно конкретных исторических событий, несомненно, заслуживают непредвзятых исследований историков. Надо учитывать скудость сведений о давно ушедших временах. И возможность злободневной политической ангажированности авторов. Судя по хорошо известным и исследованным временам, ознаменованным появлением гениев в литературе, музыке, науке, скорее можно предположить, что перед появлением создателя нового духовного учения в течение некоторого времени в обществе нарастает напряжение, концентрация внимания к больной проблеме, надежд и ожиданий. Пушкин появился тогда, когда все дворяне в России писали стихи. Моцарт, Бетховен, Шуман – когда в городах Германии и Австрии каждая семья еженедельно устраивала семейное музицирование.

Если «пассионарному взрыву» (по Льву Гумилеву) предшествует период постепенного нарастания напряженного ожидания и духовных поисков, это не противоречит утверждению об углублении нравственного разложения и упадка. Эти поиски и ожидания как раз могут быть ответом, реакцией на прогрессирующее нравственное разложение. Элементы нового мироощущения, если они радикально отрицают господствующий порядок, созревают в катакомбах, поиски ведутся в подполье. Для революционеров и реформаторов, для всех жаждущих перемен исключительно важны исторические образцы, подсказки, аналогии. Несомненно, история и теория пассионарных энергий и взрывов, духовных подъемов и упадков становятся самым актуальным направлением исследований.

Несколько более поддающимся волевым усилиям, более «управляемым» можно считать процесс развития теорий, работу интеллектуалов по обобщению, рациональной формулировке и прояснению сдвигов – в сознании общества, в его культуре, в его духовности. Преодоление современного духовно-идеологического кризиса, скорее всего, начнется с создания и утверждения новой идеологии и обновления старых. Сейчас именно здесь возникают новые Смыслы, а не в искусстве и культуре, как в эпоху Ренессанса. Идеология – это только интеллектуально-мыслительная конструкция. Это еще не обновление всей духовности общества. Но эта работа, несомненно, крайне важна. Как говорил пророк, «Глас вопиющего в пустыне: приготовьте путь Господу, прямыми сделайте стези Богу. Всякий дол да наполнится, и всякая гора да понизится, кривизны выпрямятся, и неровные пути сделаются гладкими» (Исайя, 40: 3–4).

1.2. Кризис или конец доминирования западной цивилизации?

Материально-прагматическая установка. Сейчас кризис – едва ли не наиболее часто употребляемое слово. Но чаще всего имеется в виду кризис финансово-экономический, только что окончившийся (по мнению иных, еще продолжающийся), который начался в 2008 году. Этот кризис так или иначе будет преодолен человечеством. (Более подробно о нем см. в разд. 3.5). Однако интеллектуальное сообщество упорно констатирует более серьезный кризис, признаки которого менее наглядные, трудно преодолимые, но которые проявляются во всех культурных и гуманитарных сферах (хотя его описания значительно различаются).

Причины современного кризиса невозможно понять, оставаясь только в круге социально-экономических и политических факторов. Это также кризис смыслов и целей человеческой истории, особенно остро проявляющийся в России, и в странах Запада, – упадок религий и идеологий, период бездуховности. Безвременье.

В последнее время резко ускорились процессы изменений в экономико-технологической, институциональной, интеллектуальной сферах. И слово «кризис» по широте употребления стало плохо отличимо от обозначения глубоких перемен и поворотов, происходящих в разных секторах жизни. Происходящих на протяжении разных по длительности отрезков времени, разных по значимости для страны. Перечислим коротко те из них, которые были достаточно выявлены в общественном сознании и в работах социологов, культурологов и других интеллектуалов. И затем постараемся выделить наиболее важные, судьбоносные для развития духовно-идеологической сферы и всей истории человечества.

Геополитика и геоэкономика. Сформировавшийся после крушения СССР однополярный мир с политикой глобализации постепенно теряет свое монопольное положение. Запад уступает свои позиции незападным «полюсам» силы и влияния.

Идеология. Теряют силу или обновляются универсальные идеологии – социализм, либеральный фундаментализм. Усиливаются национализмы, связанные с оживлением традиционных культур и религий.

Политэкономическая система, роль институтов.

Тенденция усиления господствующей роли финансовой системы и финансово-ценового механизма управления за счет сокращения роли государства, – эта тенденция сменяется на обратную тенденцию укрепления роли национальных государств и региональных союзов (и в политике, и в экономике).

Доминирующие психологические типы в культуре.

Рационально-волевой тип сменяется на интеллектуально-интуитивный[13]. Открытость и восприимчивость к новому уступает место интересу к традиции, к прошлому.

Наука. Усиливается внимание и интерес к общественным и гуманитарным наукам. Целью науки становится по преимуществу не поиск объективных закономерностей, а разработка технологий для конструирования политики, решения производственных и иных прикладных задач.

Философия. Доминирование научного мировоззрения (материализма и позитивизма), как по проблематике, так и по выводам, сменяется направлениями, близкими к экзистенциализму. Размывается барьер между наукой и теологией.

Экономическая теория. Идеологическое противопоставление рынка и плана, частной и государственной собственности сменяется поиском их эффективного сочетания.

В настоящем разделе внимание концентрируется на идеологическом кризисе. Современную ситуацию часто называют идеологическим вакуумом. Необходимы новые идеологии или серьезное обновление старых. Трудность преодоления идеологического кризиса связана и с тем, что в последние столетия, особенно в последние десятилетия, беспрецедентно ускорилось течение истории. Быстро меняется ее «ландшафт» (сцена). Меняются субъекты (актеры). Стремительно меняются и ценностно-смысловые проблемы и установки, о которых шла речь в предыдущем разделе. В отличие от предшествующих столетий, знания ученых людей не успевают откристаллизоваться в более или менее стабильную картину, подобную марксизму или теории цивилизаций[14].

Этот смысловой, идеологический кризис остро ощущает творческая элита в литературно-художественной сфере. Действительно, в этой сфере сейчас нет великих творений. Но, может, прав Маяковский: «Вот поэтов, к сожаленью, нету. Но, быть может, это и не нужно». Или прикажете верить, что через 20–30 лет все поймут, каких великих писателей и режиссеров мы потеряли, не сумев, как всегда, оценить современников? Но главное: воспринимает ли драматически духовно-идеологический кризис большинство человечества?

Важнейшим признаком кризиса является безраздельное доминирование этой установки, ведущее к вытеснению Высших Смыслов и Идеалов и, как следствие, деградации этических норм и во внутренней жизни стран, и в международных отношениях. По мнению едва ли не большинства крупных философов, одной из причин нынешнего духовного кризиса является излишне прагматическое, рационально-волевое отношение человека к миру. Эта установка на заре капиталистической эры захватила большую часть общества как стремление обеспечить себе и своей семье элементарные физиологические условия жизни. Будучи обращенной к наиболее активной части общества эта установка превращалась в стремление к безграничному обогащению, поскольку в институциональной системе капитализма именно богатство является мерилом и средством обеспечения власти и общественного статуса. Но материально-прагматическая установка капитализма давно не удовлетворяет творческую элиту. Теперь и «слишком материалистический» вариант социализма потерял свою силу.

Материально-прагматический Смысл стал доминирующим только в последние столетия, когда в Европе утвердилась экономическая цивилизация. Это удачное определение, данное Ю. М. Осиповым [10] для той системы ценностей, которая возникла в Европе в конце Средних веков и поставила на приоритетное место цели и критерии экономического успеха и обогащения. Деньги становятся высшей ценностью, вытесняющей и замещающей все остальные: ценности превращаются в цены, качественные различия – в количественные, свобода личности – в свободу продавать и покупать. Возможности достижения большого успеха в экономической сфере стали размывать все связи и ограничения в других сферах общества, замещая их нормами и критериями из сферы экономики. Экономическое хозяйство развивалось, подчиняя себе все остальные стороны жизни общества. Впоследствии на его основе постепенно сформировался капиталистический уклад (см. разд. 2.1).

Этот духовный, смысловой поворот, произошедший в период позднего средневековья в Западной Европе, представляется парадоксом для историков культуры и религий. Удивительно то, что в рамках христианской религии, изначально осуждавшей стремление к богатству и материальному успеху и подтверждавшей это на протяжении тысячелетия (почти всех Средних веков), родилось мировоззрение, которое фактически освятило даже религиозной санкцией превращение этого стремления во всепоглощающую страсть. Народы, только что возводившие во имя любви к Богу сотни готических соборов, поражающих воображение даже человека XXI века размером, красотой, гениальностью архитекторов, инженеров и строителей, – эти народы подчиняют все свои помыслы и стремления накоплению денег и земных богатств.

Даже отношения с Богом строятся по типу юридических коммерческих отношений между людьми (учение об удовлетворении Богу за грехи архиепископа Ансельма Кентерберийского, что Бог ждет от человека удовлетворения за его грехи, было подтверждено Тридентским Собором 1545–1563 годов, см. [4], [5]). В XIV–XV веках Церковь и папы продают индульгенции как отпущение земных и загробных наказаний за грехи, причем даже родственникам и друзьям умерших, души которых находятся в чистилище. Здесь полностью пропадает момент раскаяния и исповеди грешника. В индульгенции точно указывался срок, на который она сокращает чистилищные муки: 40 дней, год, 100 лет и т. п. Причем сроки эти зависят не от внутреннего состояния грешника, а единственно от воли того, кто ее устанавливает. (Подробнее см. [6, разд. 3]).

Ярче и короче, чем философы и культурологи, возникновение экономической цивилизации в Западной Европе выразил поэт. Вот слова гётевского Фауста перед смертью, как конечный итог его жизненного опыта:

«Брось вечность утверждать за облаками,

Нам здешний мир так много говорит!

Что надо знать, то можно взять руками».

(Was er erkennt, lasst sich ergreifen)

«Я этот свет достаточно постиг.

Глупец, кто сочинит потусторонний,

Уверует, что там его двойник,

И пустится за призраком в погоню».

Когда материально-прагматическая установка вытесняла все «идеальные» смыслы жизни, это тоже воспринималось как кризис. Чаще всего симптомы этого кризиса обозначали как нигилизм. В европейской культуре это понятие утвердилось, благодаря И. С. Тургеневу и выходу его романа «Отцы и дети», как отрицание любых прекрасных идей и Идеалов, традиций и принципов, принятых норм и авторитетов, – отрицание во имя утилитаризма и материализма.

В XIX–XX веках реальной альтернативой экспансии экономической цивилизации стали идеология коммунизма и социализма, основанная на приоритете социально-этических ценностей[15], и блок социалистических государств. Идеологическая и политическая конкуренция двух полюсов биполярного мира была серьезной опорой, гарантом от деградации морали и права как во внутренней жизни стран, так и в межстрановых отношениях. После крушения СССР власть денег и финансовой системы резко усилилась. Идеологическая и политическая монополия Запада во главе с финансовой олигархией привела к существенной деградации духовно-идеологических Смыслов и, как следствие, морали и права.

Сейчас непомерную власть над миром приобрела идеология отказа от высших Смыслов бытия, которые требуют поиска и осмысления Божьего Замысла и служения ему, идеология отказа от Веры. Многие черты постмодернизма в значительной мере характеризуют общую современную ситуацию в духовно-идеологической сфере: иронично-циничное отношение к любым идеям и смыслам, образам и символам, еще недавно порождавшим великую общественную энергию и сейчас еще остающимся значимыми и даже священными для большой части людей, его стремление показать отсутствие разницы между добром и злом, между истиной и ее симуляцией.

По глубине и важности для истории современный духовно-идеологический кризис можно сравнить с ситуацией в странах Средиземноморья и Ближнего Востока в течение нескольких столетий перед Рождеством Христовым и нескольких столетий после Рождества, пока шел процесс консолидации церкви, канонизация и распространения христианского учения. Тогда возникало множество религиозных учений, различающихся верой в единого Бога или множество богов, в доброе или злое божество, создавшее этот мир, отношением к существующим властям и т. д. Возникали различные философские школы, делающие акцент на неспособность получения человеком достоверного знания (скептики), на этике с целью достижения бесстрастия, апатии, отсутствия страданий (стоики), на отказе от любых социальных и культурных правил и установлений (киники). Общее впечатление от духовных и философских движений той эпохи, не связанных с христианским учением, можно охарактеризовать как уход от активной жизни, отчуждение от смыслов бытия, пессимизм, упадок духа. Перечисленные выше черты постмодернизма сближают его с ситуацией той, «предхристианской» эпохи.

Закат империи? Эффективность капиталистической конкуренции определяется стабильностью институциональной системы, которая в свою очередь зависит от доверия субъектов друг к другу, к надежности долгосрочных контрактов и даже неоформленных соглашений («купеческое слово»), от стабильности моральных и правовых норм. Разрушение всеобщей атмосферы доверия подрывает интерес инвесторов к долгосрочным проектам и общую целевую и мотивационную установку на долгосрочный экономический рост, т. е. фундамент всей экономической цивилизации.

К отбрасыванию норм и ограничений морального, а затем и правового характера мировую властвующую элиту (прежде всего американскую) толкает также явное ослабление экономических позиций лидирующих стран капитализма по сравнению с развивающимися странами (прежде всего с Китаем) и растущий антиамериканизм. Вырисовывается реальная перспектива потери ее господствующего положения в мире. Наиболее агрессивные круги готовы его отстаивать путем развязывания региональных войн, создающих риск мировой катастрофы с использованием самых разрушительных видов новейшего оружия. Разрешение кризисов в истории нередко происходило мирным путем. Но может принимать и взрывной, революционный характер, характер религиозных и идеологических войн. Современный идеологический кризис пока проявляет себя скорее в виде апатии и безразличия к высшим смыслам бытия.

Западная элита трансформировала идеологию капитализма в задачу глобализации всей экономической и политической структуры на основе этой идеологии. Возможно, это даст некоторый экономический эффект. Но идеология глобализации остается полностью в рамках капиталистической смысловой системы. Элита не может предложить человечеству новой духовности, нового образа Будущего, порождающего пассионарную энергию Прогресса. Даже без специального анализа политологов становится все более очевидным, что главной целью и «сокрытым двигателем» мирового Центра, хозяина однополярного мира служит обычное для близких к закату великих империй стремление укрепить и сохранить свое господство – любыми имеющимися средствами.

В книге Василия Галина [18] собран богатый и очень убедительный материал относительно экономических и политических тенденций и факторов движения западной цивилизации к своему закату. В частности, в ней приведено исследование – сопоставление многовековой эпохи последовательной деградации, заката империи Древнего Рима и современного состояния стран западной цивилизации, в частности, США [18, с. 285–313]. Собрана исключительно наглядная и убедительная галерея фактов, образов, а также высказываний античных историков и философов, характеризующих восприятие этих процессов представителями тогдашней элиты, которым «выпало в империи родиться».

Проблема единства человечества. Капиталистическая система и политика глобализации не могут решить проблему расширяющегося разрыва в экономическом и политическом положении разных социальных и цивилизационных частей человечества, проблему, таящую угрозы для самого его существования. С развитием капитализма неравенство между бедными и богатыми в возможностях реализации своего человеческого потенциала только увеличивалось. Квинтильный коэффициент распределения по доходу – отношение среднего дохода 20 % самых богатых жителей Земли к 20 % самых бедных. В начале 1960-х годов он был равен 30, к началу XXI века он достиг 75 раз и продолжает расти. Власть узкого слоя элиты подтверждает и распределение богатства. В США 1 % сверхбогатых владеет 35 % совокупного богатства. В конце 90-х годов 500 крупнейших транснациональных корпораций обеспечивали более 25 % мирового производства товаров и услуг. Их доля в экспорте промышленной продукции составляла свыше 1/3, в торговле технологиями и управленческими услугами – свыше 4/5, 407 из них – из стран «Большой семерки» [28].

Этот разрыв, или раскол человечества имеет далеко не только экономические причины. В работе [29] описаны социально-административные условия современной жизни периферийных стран (см. также [30, глава 2]). Важнейшими, несомненно, являются и различия культурно-цивилизационные (см., например, [6, разд. 4.5]).

Капитализм и его материально-прагматическая идеология вызвали колоссальный пассионарный подъем и оказали огромное воздействие на развитие человечества. Результатом стали великие достижения в науке, технике, экономике, культуре. Но человек, в силу несовершенства своей природы, всякое движение доводит до пределов разумного и всегда проходит дальше за эти пределы. Начав с провозглашения свободы и равенства, капиталистическая система к настоящему времени превратилась в мировую централизованную империю. Ее центр состоит из нескольких сотен финансово-промышленных групп (ФПГ, а точнее, как правило, финансово-политических групп) и банковских групп, связанных друг с другом перекрестным владением собственности и контролирующих все остальные компании в мире (или из «300 семейств», по свидетельству Колемана [31]). Их представители регулярно собираются для координации своих важнейших решений (например, ежегодные собрания Бильдербергского клуба). Эта мировая экономико-политическая монополия обладает такой властью, какой не обладала ни одна империя в прошлом (поскольку не имела технологий манипулирования общественным сознанием).

В экономической сфере лозунг освобождения приобрел однозначный смысл освобождения от излишнего вмешательства государства в экономику. В условиях беспрецедентной власти глобальных монополий и мировой финансовой олигархии, освобождение от государства чаще всего вовсе не означает шага к свободной конкуренции, а означает переход экономических организаций от контроля национального государства под контроль транснациональных финансово-политических монополий.

Разрыв между властвующей элитой и остальным населением давно осознан человечеством. Периодически внимание к нему обостряется в кругах экономистов и политиков. Так в 1986 году был проведен анализ собственности на пакеты акций американских корпораций одной из подкомиссий сената США. Полученные данные показывают, что в 122 крупнейших корпорациях, совокупный акционерный капитал которых составляет около половины рыночной стоимости всех акций, обращающихся на фондовых биржах, контрольные пакеты принадлежат 12 финансовым институтам (главным образом банкам). Ведущим из них выступает «Морган гаранти траст», контролирующий 21 основную компанию и разделяющий с 4 другими владельцами контроль еще над 56 такими компаниями [27, с. 107].

Обычно для распределения населения по доходам и богатству используют образ пирамиды – здания с широким основанием и узкой вершиной. Современное распределение более похоже не на египетские пирамиды, а на московские «сталинские высотки» с вытянутыми вверх шпилями.

В последние полвека достигли беспрецедентных успехов наука и разработка политических и информационных технологий по манипулированию сознанием целых народов (прежде всего, с помощью телевидения и интернета). В 70-е годы была разработана целая теория «политики ненасильственных действий и методов ненасильственных действий» (Джим Шарп), а позже – теория управляемого хаоса. На основе этих теорий создано «организационное оружие», которое давно прошло экспериментальную проверку и успешно применяется для провоцирования межгосударственных конфликтов и гражданских войн, для решения геополитических задач.

Информационно-концептуальные воздействия использовались на протяжении всей истории, но всегда носили характер вспомогательных или эпизодических, ситуационных методов. В большинстве наиболее важных ситуаций они рассматривались как подготовительные или сопровождающие для силовых, собственно военных действий. В последние 10–20 лет (в частности, благодаря охвату информационным воздействием в определенном смысле всего населения Земли) мы видим постоянное (так сказать, фоновое) «облучение» стран – потенциальных противников из всех информационно-идеологических орудий. Будучи массово применяемо (если надо, подсказываемо через интернет и СМИ), это облучение может довольно быстро разрушить сложившуюся систему базовых культурно-идеологических представлений и ценностей народа (постепенно оно приводит к тому, что Сергей Кара-Мурза называет демонтажем народа). Но главное – систематическое использование однотипных методов воздействия на внутриполитическое положение с целью смены режима и устранение от власти лидеров, не приемлемых для Запада (оранжевые революции).

Нередко возможности информационного воздействия на массы и элиты с помощью телевидения или интернет-сетей рассматриваются как главный фактор управления политическими событиями. После катастрофы 1991 года в России многие говорили: в чьих руках ТВ, тот и побеждает, главная задача – создать корпус патриотических журналистов. Это, конечно, верно. Но только в краткосрочном плане. Фундаментальный вопрос: есть ли достаточно убедительная и глубокая идеология, к которой будут переходить прозападно настроенные журналисты и политики? Национальный, патриотический подъем, как мы сейчас видим, может решить эту задачу. Но он тоже не решит главных проблем. Без более широко и глубоко разработанной идеологии, мировые «манипуляторы» легко сталкивают народы в межнациональных конфликтах. Интеллектуалы и духовные авторитеты, – сейчас дело за вами!

Относительно проблемы разрыва между богатыми и бедными необходимо сказать, что за последние столетия она претерпела качественную метаморфозу. Раньше самым острым ее аспектом была проблема бедных, живущих на грани выживания, удовлетворения элементарных физиологических потребностей и непосильного труда, не оставляющего времени на развитие и на восстановление здоровья. Теперь, в результате технологического, экономического, политического развития, доля голодающих стала гораздо меньше и продолжает уменьшаться. Большинство имеет возможность трудиться в условиях ограниченного рабочего дня. Ценность богатства связана, как правило, не с удовлетворением физиологических потребностей, а с общественным статусом и престижем человека. А как обозначить ценность, служащую стимулом для того узкого социального слоя финансистов и политиков, которые по определению большинства исследователей, «владеют миром», оказывают определяющее влияние на ключевые события истории? – Это власть. Хотя большая часть из них вовсе не стремится к известности и публичности. Чаще всего их деятельность, принимаемые ими решения, покрыты тайной или, по крайней мере, секретностью, закрыты их имена.

По-видимому, нет надобности доказывать, что в условиях экономической цивилизации все методы и возможности контроля и власти, начиная с коррупции и фальсификации демократических процедур и кончая разработкой и применением новейших видов боевого и «организационного» оружия, неразрывно связаны с финансовыми возможностями государственных и негосударственных субъектов власти. Учитывая современное распределение власти и богатства, надо сделать вывод, что теперь наиболее острой проблемой в отношении разрыва «богатые – бедные» стала проблема ограничения богатства и власти узкого круга сверхбогатых.

Где искать смыслы истории? Властвующая элита и «массы». Если рассматривать весь период капиталистического развития, то надо признать пригодной ленинскую формулу: «политика есть концентрированное выражение экономики». О содержании буржуазных революций пишут: это капиталисты, получив богатство и упрочив права собственности, боролись за власть. «Контрреволюцию» конца 1980-х – 1990-х годов в России интерпретируют как борьбу советской бюрократии за то, чтобы обменять власть на собственность. Относительно современной мировой финансово-политической олигархии следует сказать, что для нее увеличение власти и увеличение богатства достаточно легко взаимозаменяемы. За стремлением обеспечит власть и политическое влияние (скажем, на Ближнем Востоке) обычно кроются также экономические интересы. А выделение (скажем, из Федерального бюджета США) значительных финансовых средств на экономическое развитие той или иной страны, как правило, является частью проекта поддержки политических движений, лояльных мировому правительству, или американских агентов влияния. Поэтому удаление из университетских программ курсов политэкономии (см. разд. 3.1), отделение собственно экономических закономерностей от «фона» политических проблем неминуемо ведет к отказу от выявления «неудобных» фактов и фактически – от научного подхода к постановке и решению самих экономических проблем (поскольку научный подход требует всестороннего обсуждения).

В последнее время оживился интерес к описанию и объяснению социально-экономических ситуаций с помощью различий доминирующих типов личности (или типов поведения) участников тех или иных процессов в разных странах, в разных слоях общества. По аналогии с хорошо известным в классической теории образом homo economicus формируются образы человека политического, человека иерархического и т. д.[16]

Если тип homo economicus (образ индивида, лежащий в основе либеральной экономической теории), хорошо соответствовал поведению личности в Западной Европе эпохи Модерна, или точнее, эпохи экономической цивилизации, сменившей эпоху Средних веков, то в XX веке (с преобразованием капитализма свободной конкуренции в монополистический капитализм) возможно стоит выделить в специальный тип индивидов, действующих на высших ярусах монополистической иерархии (основная часть того слоя общества, который Райт Миллс назвал «властвующей элитой»).

Контролируемые ими масштабы финансовых средств обычно во много раз превосходят затраты на их личное потребление (даже с учетом «престижной» составляющей). Во всяком случае, трудно предположить, что главным стимулом их деятельности служит увеличение потребительских благ. Наоборот, анализ известных данных об исторических процессах не противоречит предположению, что главным мотивом для игроков на этом уроне общественной иерархии является «воля к власти» – стремление к расширению и укреплению своего влияния и влияния своей корпорации. Как уже отмечалось, среди средств, используемых для укрепления доминирующего экономического положения своей компании, также на первое место часто выходят факторы не экономические, а политические и связанные с ними. Поэтому естественно предположить, что на высших ярусах господствующим типом должен быть не homo economicus, а homo politicus. Это соответствует, видимо, и различиям психологических характеристик, констатируемым для разных уровней социальной иерархии.

Возможности крупнейших корпораций и финансово-промышленных групп, а также их финансовое положение, не определяются только тем сегментом рынка (отраслью, страной), к которой они «привязаны». Этого нельзя сказать о субъектах более низких ярусов. На низших уровнях монополистической иерархии фирмы (предприятия), как правило, не обладают такой мобильностью, и их рентабельность, их доходность в решающей степени определяется параметрами той отрасли и той страны, т. е. того сегмента рынка, к которому фирма привязана происхождением своих руководителей, профилем своих производственных фондов и т. д. Способности и активность менеджеров и собственников играют второстепенную роль. Социально-экономический и политический отрыв властвующей элиты от большинства народа делает актуальным вопрос о единстве человечества и о главном носителе Смыслов, ценностей, целей его развития. Среди левых интеллектуалов широко распространено недостаточно четко осознаваемое, но достаточно прочное убеждение, что главные проблемы могут быть решены, если удастся обеспечить реальное народовластие. Поскольку именно народ является носителем Правды: «Глас народа – глас Божий». Но как совместить это с фактом постоянного манипулирования общественным сознанием со стороны элиты?

В истории были периоды, когда именно действия большинства народа оказывались решающей силой, определяющей исторические события вопреки властвующим элитам. Таким был период конца XIX – начала XX веков, который испанский философ и социолог Хосе Ортеги-и-Гассет назвал «Восстанием масс». Он констатирует господство массы – ее морали (или аморальности), ее культуры (или бескультурья). «Средний человек почувствовал себя господином, хозяином жизни». Человек массы вышел «на арену истории». Он «выполняет те общественные функции, которые раньше были предоставлены исключительно избранным меньшинствам»; «массы перестали быть послушными этим самым меньшинствам, не уважают их, а наоборот, отстраняют и вытесняют их» [20, с. 124–125]. На деле это был период, когда значительная (левая) часть элиты понимала смысл своего исторического существования как борьбу за интересы большинства народа. В конце XX – начале XXI веков процесс глобализации, формирования мировой элиты проходит путем кооптации в ее состав национальных элит, путем отрыва их от своих национальных корней. Русский философ А. С. Панарин зафиксировал это в емком образе «народы без элит».

Когда речь идет о выборе экономических решений, в качестве целевого показателя (критерия оптимальности, как сказали бы теоретики оптимального планирования) большинство специалистов назовут повышение благосостояния большинства населения. В отношении цели и смысла истории никакого единогласия нет. Борьба между массой и элитой обостряется с конца XVIII века, с Великой Французской революции, которая носила четко выраженный анти-аристократический характер. Идеологическим и научным оформлением этой борьбы стали социалистические учения. В ответ на это появились философские теории, обосновывающие господство элиты как носителя Культуры и Разума. Ф. Ницше создает свою систему ценностей, в которой существование народа ценно, нужно, «оправдано» только в той мере, в какой он порождает великих людей. В одной из самых ранних работ Ницше (1873–1874 гг.) читаем: «Как можно прославлять и возвеличивать народ только в его целом!.. Меня интересует единственно роль народа в воспитании великих личностей. Цель человечества – в его высших представителях» (цитируется по [21, с. 4]. Ницше можно понять, если вспомнить, как жестока и алчна может быть масса, как легко она поддается призывам лжепророков и «поводырей слепых». В памяти нашего поколения живы гражданские войны и разрушение институтов и устоев, обеспечивавших нормальную жизнь большинства, в «лихие 90-е».

А на что способны самые талантливые и интеллектуальные представители элиты, если они оторваны, отчуждены от жизни народа, от своей «грибницы»? Если жизнь элитных групп не наполняется болями, ожиданиями, энергией народа, – это по историческим меркам жизнь эфемериды. Они быстро умирают, «засыхают и отслаиваются, как болячки на коже. Такие элиты похожи на тех ангелов в христианской теологии, которые не могут (не имеют права?) действовать сами в материальной, телесной среде, а могут действовать только через волю и дух человека. И потому люди ценнее для Бога.

Выход из этой кризисной дилеммы, видимо, можно искать только в создании (или обновлении) идеологий, объединяющих элитарные цели и смыслы развития с наиболее глубинными образами и архетипами коллективного бессознательного, с наиболее исторически устойчивыми нравственными традициями и идеалами народа (см. также разд. 1.4).

О путях выхода из кризиса. За кризисом должен наступить период, который можно назвать эпохой поиска Смыслов. Трагические и героические эпохи – это не эпохи поиска Смыслов. Это эпохи, когда Смыслы уже есть, они существуют, они непреложны. Каждый знает свою Правду. И борется за нее, или умирает за нее. Тем, кто еще не понял, с какой Правдой он сам, – тем приходится мучительно выбирать. Но таких меньшинство. Потом наступает эпоха отказа от Великих Смыслов, эпоха усталости (бремя Великих Смыслов – тяжело для человека): нам не важно, что есть истина, а что – заблуждение, что есть реальность, а что – иллюзия. Это эпоха сухой прагматики. Как пишет Юрий Мамлеев, «приди сейчас Христос, они и внимания не обратят». – Это наша эпоха. Только в темных глубинах сознания, на дне души еле различима тоска по жизни, исполненной Великих Смыслов, чести и доблести. До этой спящей тоски пробиваются только лучшие поэты и музыканты. Но это не конец света, а упадок духа, который всегда сменяется подъемом. Постепенно глухое недовольство становится различимой и все более настоятельной потребностью не только для мистически чуткого, эмоционального меньшинства, но и для активной элиты, творящей экономические и политические события.

Если в ходе исторического развития меняется устройство общества, его проблемы и противоречия, а идеологи не успевают своевременно модифицировать, модернизировать идеологию и теории общественного развития, лежащие в ее основе, – идеология теряет свою энергию. Постепенно от нее может остаться только безжизненный догматизированный остов. Такой процесс многократно происходил в периоды ослабления великих империй. Так под покровом Римской империи, подчиняющей сердца и волю императивом Служения государству, возникали христианские общины и секты, близкие к христианству. Так в СССР любовь к С. Есенину, Н. Рубцову, В. Высоцкому с трудом пробивалась к официальному признанию.

Можно признать, что проблема удовлетворения основных физиологических потребностей теряет свою остроту. Но обостряется духовная проблема поиска смысловой замены стремления к материальному богатству, обостряется из-за ее связи с проблемами социально-экономическими. Прогресс ведет к сокращению потребности производства в работниках. Постиндустриальные технологии позволяют производить большую часть благ с очень малым количеством людей, в основном, квалифицированных специалистов – управленцев, технологов, работников сферы обслуживания. В будущем глобальная элита перестанет нуждаться в остальной части человечества и сможет жить автономно. Ей нужно будет только, чтобы остальное человечество ей не мешало: не претендовало на ее имущество, не мешало пользоваться всеми природными ресурсами планеты. Возможно, прогресс технологий позволит ей обеспечить такие условия. И тогда эволюция человеческого рода пойдет по пути социальной, а затем и биологической дивергенции, распадения на два племени, затем два вида, которые не умеют общаться друг с другом, поскольку слишком по-разному думают и чувствуют и не умеют друг друга понимать.

Некоторые аналитики высказывают надежду (напр., [7, с. 2]), что развитие технологий – это настолько влекущая цель, что человечество в будущем откажется «от корысти как основной движущей силы» развития и «вырываясь из оков рынка, устремится к восстановлению технологического прогресса», что технологии обеспечат «благосостояние для всех».

Но может ли этот «сектор» смысловой сферы обеспечить развитие человечества на будущее? – Временно, конечно, обеспечит. Еще, возможно, на многие десятилетия. Один из наиболее ценных результатов развития экономической цивилизации – образец жизни в развитых странах Западной Европы и США. Это далеко не только материальный достаток. Это возможность жить в обществе и семье, усвоивших ценности и стереотипы европейского просвещения, политической и экономической стабильности, получать с раннего детства психологическую основу для восприятий и развития современной художественной и интеллектуальной культуры и образованности. Этот образец обеспечит стремление все новых стран вступать в клуб капиталистического развития и западного «мирового сообщества».

На долгосрочную перспективу идеологи, в частности, многие марксисты, предсказывают превращение труда – в творческий процесс, и всех трудящихся – в творческие (по-современному, креативные) личности. Насколько реалистично такое предсказание, – большой вопрос. Более реалистичной для большей части человечества представляется перспектива поиска и обретения смысла жизни в непосредственных межличностных отношениях, в социальном творчестве, направленном на совершенствование культуры отношений в малых и больших сообществах и коллективах и между ними (см. [8]). Конечно, в первую очередь, речь должна идти об оживлении и обновлении опыта религиозных общин и коллективов, создававшихся не только на производственных, но и на духовно-этических основаниях социалистической идеологии.

Сейчас в интеллектуальном сообществе нет недостатка в алармистских исследованиях, констатациях, предсказаниях тех опасностей, которые несет духовный кризис всей человеческой цивилизации. Гораздо меньше голосов, указывающих реалистичные пути выхода или хотя бы признаки возможного оптимистичного изменения ситуации, надежды на будущее просветление. На мой взгляд, такую надежду дают признаки движения мира от однополярной к многополярной структуре (см. разд. 1.3). Возникновение многополярного мира и выход на арену истории народов с современным уровнем экономики, но с иными духовными традициями и установками дает шанс человечеству найти более достойные смыслы, цели и пути развития.

К концу XX века человек столкнулся с упадком учений, претендовавших на монопольное доминирование в мире, – универсальных идеологий. Десятилетия после краха СССР и социалистической системы прошли под знаком усилий США и мировой финансовой системы навязать всему человечеству структуру однополярного мира на основе западной капиталистической идеологии. С течением времени становится все более очевидным, что эта попытка не увенчалась успехом. Судя по нынешним идеологическим и геополитическим процессам, наиболее вероятным представляется наступление на тот или иной срок эпохи многополярного мира, где каждый цивилизационный полюс будет искать в своей истории и культуре, разрабатывать и укреплять свою объединяющую, консолидирующую духовно-идеологическую основу. Начинается эпоха поиска новых Смыслов и обновления старых религиозных и идеологических учений.

Теперь слишком сильно политическое, финансовое, концептуальное влияние друг на друга различных цивилизационных полюсов, особенно влияние западного Центра. Так что основные проблемы современного мира не разрешимы в рамках одной страны (как это было на заре развития капитализма). Для среднего человека проблемы, с которыми он сталкивается ежедневно на практике, острее и главнее, чем далекие мировые реальности, которые показывают ему по телевидению (которому он, кстати, и не очень доверяет). Поэтому в практике формирования текущей политики, в ее концептуально-информационном обеспечении на первый план выходят проблемы внутристрановые, которые необходимо решить в заданных рамках мировой политэкономической системы. Однако для формирования идеологии и духовности, предназначенных для длительной перспективы и преодоления глубинных причин (а не только поверхностных симптомов) болезней, даже имеющих вид «национальных особенностей» страны и ее истории, – в центре идеологии должно стоять представление о будущем всего мира. Это является обоснованием неизбежности и желательности преображения идеологической альтернативы капитализм – социализм в альтернативу глобализм – многополярный мир (см. также [9]).

Первая сторона этой альтернативы сейчас в основном оформилась и как идеология, и как политическая структура. Она обозначается как Запад, экономический Центр (противоположность Периферии), мировая элита (развитые страны и ориентирующиеся на объединение с Западом элиты периферийных стран). Ее идеология прочно связана с ценностями и мотивациями капитализма и экономической цивилизации (см. в разд. 2.1). Это капиталистическая глобализация. Вторая сторона оппозиции – многополярный мир – пока окончательно не сформировалась ни в виде лидирующих (доминирующих) экономико-политических образований (крупных государств или региональных союзов), ни в части идеологий усиливающихся полюсов и выявления объединяющих их принципов и устремлений.

Чтобы период многополярного мира не стал временем сплошных войн, необходимо создавать новую духовность, в интеллектуальной сфере – идеологию, содержащую Образ Будущего без войн, показывающую, что возможен (и как возможен) мир, опирающийся на иные принципы. История свидетельствует, что утопии ей необходимы. В идеологии глобализации в качестве основного принципа межнациональных и межгосударственных отношений сохраняется капиталистический принцип рынка: побеждает конкурентоспособность. Хотя период существования советской экономической и политической системы по историческим меркам был чрезвычайно мал, в ней успел накопиться бесценный опыт построения системы межнациональных отношений на иной цивилизационной основе. Иная цивилизационная основа – это вековые исторические традиции сосуществования (сотрудничества, преодоления конфликтов и т. д.) народов внутри российской православной цивилизации и отношений России с соседними народами и государствами. Основной принцип этой системы отношений можно обозначить как семья народов. И опыт удач, и опыт неудач и трудностей на пути адаптации такой системы отношений к экономико-политической ситуации в современном мире будет, несомненно, важен для формирования цивилизационных полюсов в виде федерации или союза государств и для выстраивания их экономического, политического и культурного взаимодействия.

Нахождение возможностей для сотрудничества и взаимопомощи, а также защиты духовных основ своего сообщества, деятельность политиков и идеологов, выделилась в определенную функцию государства. Однако основой этой деятельности служит подготовленная развитием культуры и религии способность людей разных наций и мировоззрений услышать, понять, по достоинству оценить доводы и цели другого – своего или чужого, не только друга, но и врага, умение поставить себя на его место, почувствовать мотивы и смыслы его деятельности. В культурологии возможность «вжиться» в иную культуру, «перевоплотиться» в представителя иного мироощущения, чтобы правильно понять его смыслы, называется герменевтикой. В период многополярного мира метод герменевтики как основы отношений между культурами и цивилизациями должен стать доминирующим (подробнее см. разд. 1.5 и 2.5).

Колоссальный разрыв в уровне благосостояния, определяющем возможности человека в реализации его человеческого потенциала, – это основное историческое противоречие капитализма и социализма, породившее их противостояние. Это противоречие остается не разрешенным. И следует ожидать, что новые идеологии будут развитием старых, их «наследниками», даже если они не сохранят старые названия. Идеология социализма в XIX веке стала второй по значимости мировой идеологией, когда стали нарастать острота и настоятельность социально-этических проблем и межклассовых противоречий в обществе. В настоящее время не менее острыми и взрывоопасными становятся проблемы межнациональные, межкультурные, межрелигиозные. Видимо, именно этот аспект, этот комплекс проблем будет одним из приоритетных в формирующихся идеологиях цивилизационных полюсов многополярного мира.

1.3. Возникновение многополярного мира

Геоэкономические и геополитические предпосылки. Регионализация и автаркия. Политика открытости является важным фактором усиления финансово-экономических и информационных связей между странами. Это ведет к формированию транснациональной мировой элиты, экономическому и политическому подчинению периферийных стран западному Центру. Однако параллельно этой глобальной тенденции нарастают и проблемы у США и всего западного Центра, и стремление элит периферийных стран к отстаиванию своего суверенитета, к защите от экспансии Запада. В настоящее время это стремление в большей степени может быть реализовано в рамках крупных регионов. Эту тенденцию можно условно обозначить термином региональная глобализация, или регионализация. Ей приходится преодолевать узко понимаемый национализм. Например, он требует ухода России со всех пространств, населенных нерусским населением, замыкание ее от притока мигрантов («Россия только для русских») в пределах республики «Русь».

Несколько столетий развития капиталистической системы к концу XX века в экономической сфере привели мир к доминированию западного Центра. Значительные части национальных элит сумели объединиться в единую мировую элиту под цивилизационной гегемонией Запада. Одновременно все больше выявляются негативные, разрушительные, антигуманные результаты однополярного мира и американского политического, финансового и военного монополизма. Как отмечалось уже во Введении, сейчас появились признаки, что эпоха однополярного мира подходит к концу. Наиболее наглядный признак смены эпох – высокие темпы экономического роста Китая и других периферийных стран.

Еще важнее те внутренние и внешнеполитические трудности, с которыми столкнулась администрация США в последнее десятилетие. Свой государственный долг США не может не только выплатить, но даже предотвратить его дальнейший рост. Растет количество скандальных разоблачений администрации во лжи и аморальности ее политики. Это означает, что и без альтернативного силового полюса, которым был СССР, у США не хватает политической или военной силы, чтобы предотвращать или хотя бы подавлять выступления своих активных противников. Падает доверие к США как к мировой силе, которая тем или иным способом всегда сумеет решить свои проблемы. Если США не смогут устранить Башара Асада, возникнет ситуация, подобная описанной Киплингом, когда старый вожак волчьей стаи потерял лидерство: «Акела промахнулся!»

Финансовая и экономическая открытость периферийных экономик, значительно более бедных по сравнению с западными странами, делает их беззащитными перед непредсказуемыми колебаниями спроса и мировых цен на товары и финансовые активы, которые определяются изменениями геополитических условий и непредсказуемыми изменениями политики западного Центра и спекулятивных стратегий финансово-политических групп. Эта непредсказуемость лишает периферийные экономики возможности выстраивать собственную суверенную стратегию развития (в частности, стратегию модернизации экономики, требующую разработки долгосрочного плана поэтапного изменения структуры хозяйства и общества), обрекают на роль вечных сателлитов западного сообщества, вынуждают постоянно реагировать на события, происходящие в развитых странах. Как выразился один мексиканский политик, имея в виду США, «очень неудобно спать в одной постели со слоном».

Политика открытости является важным фактором усиления финансово-экономических и информационных связей между странами. Это ведет к формированию транснациональной мировой элиты, экономическому и политическому подчинению периферийных стран западному Центру. Ослабление Запада порождает главную историческую силу, создающую многополярный мир, – стремление региональных элит к суверенитету, к независимости от мирового Центра. По-видимому, этот фактор в настоящее время уже стал непреодолимым. Возьмем пример – периоды временного оживления и подъема американской экономики. Они могут, конечно, создать трудности для всех зависимых от них стран, но маловероятно, что они изменят общий тренд. Известный экономист Джеффри Саммерс считает, что успехи последних лет США в самообеспечении сланцевым газом и другим сырьем, а также возможности производить товары с низкими издержками, резко ухудшит ситуацию для Китая и других стран, экономика которых сильно зависит от экспорта в США. Но если раньше в связи с такой угрозой Китай подчинился бы требованиям Америки направлять дополнительные вложения своих валютных резервов в американские ценные бумаги, то теперь он будет использовать их для подъема внутреннего спроса и обеспечения разумной автаркии.

В период подавляющего превосходства Запада в экономической и политической сфере элиты остальных полюсов были в значительной мере ориентированы на западные ценности, озабочены стремлением встроиться в однополярную капиталистическую систему. Развитие науки, культуры, философии тормозилось «утечкой мозгов» (этот фактор все еще действует). С возникновением «противовеса» западному Центру появляется возможность ставить задачу и добиваться экономического и политического суверенитета. Период, когда для национальных элит связи с мировым центром важнее, чем с собственным народом (период «народов без элит», по выражению А. С. Панарина) с возникновением многополярного мира должен смениться периодом, когда для элиты важной опорой снова становится доверие собственного народа. Естественно ожидать, что идеологии укрепляющихся полюсов будут строиться на основе традиционных культур, религий и социалистических идей.

За последние столетия произошло гигантское укрупнение финансово-экономических и политических структур, усиление их взаимосвязей и взаимодействия. В этих условиях о национальном суверенитете может идти речь только в отношении крупнейших стран и народов. Часто реалистичной может быть только задача обеспечения суверенитета для союзов стран типа Европейского Союза или Евроазиатского Союза. То есть речь идет о формировании не национальных (в узком смысле), а цивилизационных полюсов. По экономико-политическому и культурному потенциалу, на роль таких полюсов могут претендовать США, Евросоюз, Китай+Восточная Азия, Евразийский Союз во главе с Россией, Исламский мир, Индия, Латинская Америка.

При технологических и экономических условиях современного мира ни одна страна (даже сверхдержава) не может обеспечить свою конкурентоспособность в одиночку. Поэтому будущее – за региональными союзами или содружествами, обеспечивающими максимально прочные политические, идеологические, экономические взаимосвязи внутри союзов. И как результат, – взаимное доверие, возможность планирования развития региона как единого хозяйственного комплекса. При формировании многополярного мира можно ожидать переоценки роли экономической автономности союза или содружества, разумной автаркии, которая необходима, чтобы установить достаточно эффективный контроль за внешними, трансграничными потоками (экономическими, информационными, миграционными) и учитывать целевые установки и ресурсные возможности стран – участниц союза. В результате потребности в региональной автаркии возникают союзы и коалиции, такие как ЕС, АСЕАН, БРИКС, ШОС, ЕврАзЭС, НАФТА, МЕРКОСУР. Силы, толкавшие страны к глобализации начинают действовать в направлении регионализации.

Неустойчивость и нестабильность, порождаемые как стихийными, так и рукотворными факторами и условиями действующей модели глобализации (ситуация однополярного мира), инициирует потребность в укреплении суверенитета и защиты самостоятельного внутреннего развития. Ценовыми, финансовыми и политическими цунами страны подталкиваются к определенной автаркии. Рациональная реализация этой тенденции – автаркия крупных регионов.

В условиях всепроникающего воздействия Центра и финансовых и ценовых «стихий», небольшие государства не могут обеспечить свой суверенитет в одиночку. Возникает потребность поиска стран и народов, близких по духовности, традициям, социально-политической структуре, и возможности образования единых с ними организационных структур типа союзов, федераций, империй.

Можно провести аналогию между этим современным процессом и процессом возникновения наций в ранний период развития капитализма. Теперь нации и национальные государства оказываются слишком малыми образованиями. Мировые полюса должны формироваться, скорее всего, на основе цивилизационной общности (возможно на основе мировых религий). Примерами для аналогии могут служить отношения французских королей с графствами и герцогствами, опиравшимися на этническую идентификацию, которая первоначально была часто более реальной и действенной, чем приверженность Франции. Бургундия или Нормандия могли воевать совместно с англичанами против короля Франции. Тот же трудный процесс выбора этническими общностями и малыми народами возможностей соединения в большой народ с единой национальной культурой и государственностью мы знаем по своей российской истории.

Перед элитами, формирующими современные (или будущие) полюса многополярного мира стоят трудные задачи создания единой идентификации в рамках крупного региона на основе общности экономических интересов, исторических традиций, близости языка и культуры. Большинство наций сформировались в период подъема капитализма. Чтобы участвовать в «большой истории», малые нации теперь должны понять свой политический и экономический суверенитет как выбор участия в том или ином наднациональном сообществе – цивилизационном. Они должны осознать исторические смыслы этой наднациональной общности как часть смысла своего собственного существования в истории, как часть своей борьбы и своих достижений. Надо осмыслить свою национально-освободительную борьбу против колониальных империй как борьбу против насильственного присоединения к чуждой цивилизационной общности, борьбу за справедливые отношения между народами, соответствующие человеческим и божеским законам и правилам жизни.

Появляется настоятельная потребность выстраивать политику, идеологию и институты разумной автаркии, создавать внутри каждого цивилизационного сообщества объединяющую духовность и идеологию самостоятельности (в первую очередь, на основе традиционных культур и религий и социалистической идеологии). А также идеологические и институциональные механизмы предотвращения и мирного разрешения межцивилизационных конфликтов. Важную роль в идеологиях новой эпохи должна играть способность человека понять Смыслы иного мировоззрения, «вжиться в образ» чужой культуры.

Сейчас в идеологической сфере еще монопольно доминирует либерально-рыночная идеология. Эта монополия способствует консервированию состояния однополярного мира, игнорированию быстрого изменения соотношения сил в сфере геополитики и геоэкономики. Такое искусственное консервирование статус-кво (в частности, попытки утвердить «идеологию деидеологизации») несет угрозы активизации старых и возникновения новых экстремистских энергий и мировых катастроф. Теперь идеология капитализма преобразилась в идеологию глобализма («по-американски»). Но теперь во всех странах растет антиамериканизм и недовольство сложившейся системой однополярного мира. И соответственно, потребность в альтернативной идеологии.

Надо сказать, что политики США и других западных стран вкупе с международными организациями сами подталкивают незападные страны к политике регионализации и независимости от Центра, используя экономические санкции даже блокаду в отношении тех стран, поведение которых им не нравится. Либералы – не догматики. Когда им надо, они легко отбрасывают либеральные догмы, например, требование внешнеэкономической открытости. Особенно часто Вашингтон стал прибегать к санкциям после окончания холодной войны. В период с 1918 по 1992 гг. США применяли санкции 54 раза. В то время как с 1993 г. по 2002 г. (девять лет) они пользовались этим инструментом 61 раз. В начале XXI века американские санкции распространялись на 75 стран, население которые составляет 52 % человечества [21].

Последний наиболее известный пример – экономические санкции против Ирана. Вашингтон не ограничивается односторонними санкциями. Под его давлением Западная Европа в полном объеме подключилась к американским санкциям. Она обязалась отказаться от импорта из Ирана. Европейским банкам запрещено осуществлять какие-либо операции с банками и компаниями Ирана. В ответ Иран стал вкладывать большие средства в создание импортозамещающих производств и диверсификацию экспорта. Еще недавно Иран на сто процентов зависел от импорта таких нефтепродуктов, как газойль, авиационный керосин, а также от импорта сжиженного попутного нефтяного газа. Сейчас он их экспортирует. А с завершением строительства крупного НПЗ в порту Аббас Иран также станет экспортером бензина. Особое внимание правительство уделяет созданию производства оборудования для добычи и переработки нефти и природного газа, нефтехимии. Основная часть такого оборудования будет поступать из Китая.

Проблема «автаркия – открытость» очень не проста. Ее можно назвать обоюдоострой. Трудность ее решения связана с необходимостью развития инновационной экономики, которой противопоказаны всякие барьеры, препятствующие свободному перетеканию интеллектуального капитала в любых формах – и людей, и идей. Кто-то из журналистов точно назвал это его свойство «сверхтекучестью». В частности, производство сложных новых изделий обычно требует получения большей части комплектующих из разных стран. Часто в стране, где базируется инновационное предприятие, производится только конечное изделие. В этих условиях сложность и высокие затраты на прохождение таможенных барьеров могут стать причиной «утечки» данного производства за рубеж.

В настоящее время идут интенсивные процессы вывоза капитала и передовых технологий из развитых стран в догоняющие, в сфере инноваций необходимы интеграция и кооперация. В этих условиях в актуальную проблему превращается поиск рационального сочетания открытости и защиты от конкурирующего импорта и утечки технологий. Но речь идет о том, что меры по обеспечению рационального протекционизма и автаркии должны быть признаны не менее эффективными инструментами гармонизации международных отношений, чем либеральное требование максимальной открытости. Их следует считать важной и вполне оправданной частью национального суверенитета.

Конечно, пока наступление эпохи многополярного мира ничем не гарантировано. Нельзя исключать сценарий возрождения силы западного центра как мировой метрополии на несколько долгих десятилетий (возможно, на основе реализации новых прорывных открытий и технологий в сфере биологических, информационных, организационных наук?). Остается возможным сценарий перехода сразу к двухполярной геополитической структуре мира (см. также разд. 2.5). Но выиграют те цивилизационные сообщества, которые правильно «угадают» структуру будущего мира и, веря в свое предназначение, начнут уже сейчас строить фундамент для будущего взлета. Если российская элита верит в великое будущее России и евразийского полюса, она должна, не жалея сил, налаживать сотрудничество с Украиной и в экономике, и в культуре. Раздоры в семье – дело временное.

О национализме. Национализм, как и традиционная религия, – важнейший фактор жизненной силы народов, сохранения и развития их культуры и духовности. Национализм – любовь к своему языку, к своей природе, к истории и своеобразному психологическому складу своего народа – является важнейшим фактором сохранения и развития всей мировой культуры. Только на почве наполненного смыслами и образами национального уклада жизни возникает художественная литература, искусство. Даже наука носит ясно выраженный отпечаток национального психического склада [11]. Не будь наций и национализма, не было бы той «цветущей сложности» человеческого бытия, которая оправдывает его историю, часто бессмысленно жестокую и безобразную, дает ей смысл. Не будь русской нации и русского национализма, не было бы не только Пушкина, Есенина, Высоцкого, но и так любимых на Западе Достоевского и Толстого.

В то же время новая мировая элита использует силы национализма в качестве геополитического оружия. «Идеология деидеологизации» стремится не только ослабить национальные государства, но и уничтожить саму категорию «национального». Само употребление слова национализм в положительном смысле уже стало не политкорректным. Оно связывается уже только с национальным неравноправием и этническими конфликтами, войнами и т. д. Но ведь этак придется отказаться и от огня: от него бывают пожары! Слово национализм точно отражает ту духовную сущность, которая может порождать и великие достижения, и великие трагедии. Те, кто хочет иметь термин, отражающий только отрицательные черты национализма – вражду к другим народам, проповедь национальной исключительности и т. п., должны использовать другое слово, например, шовинизм.

Народы, этносы, цивилизации, стремящиеся сохранить свою культуру, традиции или создать возможность суверенного экономического и государственного развития, сталкиваются сегодня не только со стихийными силами мирового рынка, экспансии чуждых культур и потоками мигрантов. В современном мире действуют мощные открытые и тайные силы, накопившие финансовые, технологические, кадровые ресурсы и опыт по использованию открытости и фактической беззащитности многих народов и государств в собственных целях, в целях укрепления своей власти и господства. Эти ресурсы и опыт часто направляются на разжигание, поддержание и обострение противоречий в тех культурных и цивилизационных сообществах и государствах, которые по тем или иным причинам препятствуют осуществлению гласных или негласных целей этих мощных мировых сил. Фактически такие воздействия направлены на разрушение противостоящих им государств и других идеологических и институциональных структур.

США в качестве главного инструмента для ослабления стран-противников используют разжигание национальных и религиозных противоречий методами организационной и информационной войны, приводящее к «цветным революциям» и гражданским войнам, создание и поддержку боевых отрядов противников государственной власти. В результате создаются и поддерживаются очаги перманентной политической и экономической нестабильности, «управляемого хаоса», состояния постоянной непреодолимой вражды.

Процесс воссоединения «Большой России», воссоздания евразийского полюса может стать образцом для описанного выше процесса регионализации. В России в ответ на конфликты на межнациональной почве, русские националисты иногда требуют пресечь этнические («клановые») национализмы, поскольку никакой иной политической культуры, которая могла бы обеспечить единство, консолидировать российский народ, сейчас в России нет. Как раз российская история показывает наиболее эффективный путь к культурно-политической консолидации большого народа. Этот путь – в том, чтобы представители малых наций и этнических групп беспрепятственно включались в элиту большого народа. Чтобы русские татары, русские немцы, русские евреи, русские чеченцы считали за честь, гордились тем, что они русские, что они сделали вклад в общую русскую культуру – великую часть всей мировой культуры. В этом задача всех, кто считает себя русским, принадлежащим к русской культуре.

Исторический материализм, можно сказать, положил начало превращению истории в науку. Были выявлены важнейшие факторы и обоснованы закономерности, позволяющие объяснять и предсказывать изменения экономических укладов, социальной структуры общества и т. п. в разных странах. В исходном варианте марксистской теории проблемы межнациональных и межрелигиозных отношений не рассматривались как ключевые. Считалось, что эти проблемы станут легко разрешимыми, если будут сняты антагонистические противоречия между классами.

К. Маркс основывал свои выводы, как правило, на данных об истории стран западноевропейской цивилизации. И его взгляды формировались в период, когда в Европе и САСШ шел мощный цивилизационный подъем, ценностной доминантой которого были экономические и научно-технические параметры и символы. Проблемами незападных стран он стал заниматься только в последние годы. Видимо, только уникальные условия, сложившиеся в европейских и североамериканских странах в период подъема экономической цивилизации и новой капиталистической формации, позволили основоположникам марксизма обойтись (на первых порах) без включения такого мощнейшего фактора, как национализм и патриотизм, в число определяющих историческое развитие.

Гораздо труднее понять современных идеологов глобализма (как ориентирующихся на либерализм, так продолжающих традиции марксизма), которые трактуют приверженность ценностям и идеалам национальных традиций только как реакционные и опасные симптомы возрождения архаических болезней. Это можно объяснить, скорее всего, памятью об ужасах германского нацизма. И. Валлерстайн такие рецидивы называл «реакциями ошпаренного кота». История свидетельствует, что любые, самые светлые идеи и учения, будучи доведены до предельных границ фундаментализма и радикализма, могут быть использованы в качестве идеологического оружия.

Для многонациональной России проблема политического смысла и значения идей национализма всегда была и до сих пор остается актуальной. В 1991 г. эта идея, в рамках доминирующей тогда идеологии либерализма, была использована в качестве подрывного концептуального оружия национальными элитами (не только нацменьшинств, но и русских!) для развала СССР. Проект Конституции, подготовленный еще в советские годы главным авторитетом правозащитников академиком Андреем Сахаровым, предоставлял право государственного самоопределения любому национальному (этническому?) сообществу, заявляющему о желании выделиться из состава СССР. Лозунги «Россия для русских!», «Хватит кормить Среднюю Азию и Кавказ» даже в 2000-е годы нередко оживляются в связи с проблемой мигрантов. «Русский вопрос» приобретает остроту, которую круги, заинтересованные в развале России, сопоставляют уже с ситуацией начала XX века (см. также содержательную статью Э. Н. Рудыка [22]).

Наиболее теоретически и практически состоятельным ответом на эту разрушительную интерпретацию национальной идеи является доказательство того, что продолжавшийся несколько столетий процесс роста и укрепления России к XX веку привел к несомненному результату: состоялось создание российской, а затем советской нации-цивилизации (ядром которой является русская культура, общность исторических судеб славянских и тюркских народов и т. д.). Этот результат был доказан, в частности, двумя тяжелейшими войнами – гражданской и Отечественной. Если бы Сталину за десятилетие тридцатых годов не удалось оживить идеи и символы российского многонационального единства, победа в войне с фашизмом была бы гораздо более трудной и даже проблематичной. На это и рассчитывали Гитлер и его идеологи.

Идеологии незападных полюсов – симбиоз социализма и традиционной духовности. Без учета «диалектического противоречия» и взаимообусловленности тенденций глобализации и цивилизационной многополярности невозможно понять и оценить смысл многих великих и трагических периодов истории. В первую очередь, это относится к выявлению смысла идейной и политической борьбы национал-большевизма и коммунистического глобализма в правящей элите СССР. Противостояние стратегий на «мировую революцию» и на «построение социализма в одной стране» в 19201930-е годы по своему накалу и трагическим результатам приходится рассматривать как продолжение гражданской войны. В виду особой исторической важности этих событий, их описание вынесено в отдельный раздел 1.4.

Важнейшим принципом, отличающим современный глобализм от противостоящего ему антиглобалистского направления является их отношение к роли государства и крупных экономических субъектов. В теории и практике глобализма государство как ценность и как институт опускается до роли инструмента в руках господствующей олигархии, руководителей крупнейших транснациональных финансово-промышленных корпораций и банковско-финансовых групп. Для формирующихся периферийных полюсов сильное государство часто является единственной силой, способной противостоять экономическому, политическому, информационному давлению всесильного Запада.

Для дееспособности государства необходим определенный уровень духовно-идеологического единства народа. В развитых странах Запада это единство обеспечивается экономическими, научно-техническими, культурными успехами и готовностью народа и элиты защищать свое господствующее положение. По образному выражению испанского капитана, которое приводит в своей книге С. Г. Кара-Мурза: «На Западе рабочий, пролетарий – это тот же буржуй, только без денег». Возникающие периферийные полюса еще долго не смогут достичь такого уровня благосостояния, научно-технического развития и способности конкурировать с Западом в сфере финансов. Поэтому для них критически важным фактором является укрепление объединяющей духовности, в основу которой неизбежно должны быть положены интересы большинства народа (элита в значительной части ориентируется на Запад) и принципы справедливости, т. е., по существу, элементы социалистической идеологии. Как показал опыт СССР и современные попытки построить общества, альтернативные Западу, одной социалистической идеологии оказывается недостаточно. Идеологический фундамент оказывается достаточно прочным, только когда удается сочетание социалистической идеологии с традиционной духовностью – национальной или религиозной. Это сочетание характерно и для Китая и Вьетнама, и для стран социалистической направленности «красного континента» – Латинской Америки, и для стран исламского социализма.

Соединение ислама и социализма провозгласил Муаммар Каддафи в своей «Зеленой книге» и реализовал в устройстве Социалистической Народной Ливийской Арабской Джамахирии.

В Латинской Америке влияние католической религии не меньше, чем в самой Европе. Именно там зародилась теология освобождения – учение, объединяющее христианство с элементами социалистических преобразований общества. В Боливарианской Республике Венесуэла с приходом Уго Чавеса как политика, так и идеология носят открыто социалистический характер. Вот его слова (декабрь 2007 г.): «Социализм – единственный путь к справедливости, равенству, свободе… Капитализм – дорога в ад…». И вот как обращается президент 30 июня 2011 г. после лечения в Гаване к своему народу: «… Когда сам Фидель Кастро лично… пришел сообщить мне тяжелую новость об обнаружении рака, я стал просить моего Господа Христа, Бога моих отцов, как сказал бы Симон Боливар; Деву Марию, как сказала бы моя мать Елена; духов саванны, как сказал бы Флорентино Коронадо, дать мне возможность обратиться к вам… будем же с нашим отцом Боливаром в авангарде продолжать взбираться на вершину Чимборасо! Спасибо Господь мой! Спасибо народ мой, спасибо жизнь моя!»

В Латинской Америке растет движение за освобождение индейских народов от расистского неравноправия («Великое Пачакути»). В Боливии движение индейцев и крестьян в 1995 г. пришло к созданию организации «Политическое оружие в борьбе за суверенитет народов», которое затем трансформировалось в «Движение к социализму». В 2005 г. впервые в Латинской Америке в Боливии президентом был избран индеец – Эво Моралес Айма. В 2006 г., несмотря на угрозы и шантаж, правительство приняло решение национализировать природные ресурсы, нефть и газ. Доходы от них распределяются всему населению.

Идеологическая основа поднимающихся периферийных полюсов, видимо, как правило, должна представлять собой тот или иной симбиоз элементов идеологии социализма с обновленной традиционной духовностью – религиозной или националистической. Одним из преступлений Гитлера и германского нацизма явилась дискредитация этой объединяющей идеи. Задача современных интеллектуалов – обновление и новое объединение этих идеологических направлений. Табу, налагаемое на национализм, препятствует решению этой задачи. Сейчас всякий объективный анализ с выявлением не только угроз, но и положительных качеств этого симбиоза оказывается под моральным запретом. Будем надеяться, что теперь уже пришло время для объективного исследования исторических процессов, отделенного от эмоциональных оценок.

Такие исследования, конечно, не должны заслонять и подменять моральные и эмоциональные оценки. Но сейчас задача состоит в том, чтобы эти оценки не заслоняли и не подменяли объективного исследования. Во всякой идеологии, во всякой религии есть экстремистское крыло. Теперь главное – работа интеллектуалов и наших духовных авторитетов по отделению тех, ни в коем случае не приемлемых феноменов, часто сопутствующих духовному подъему, как массовый террор, воинствующий атеизм, лысенковщина и т. д. Эти трагические феномены не являются следствиями идеологического сочетания национализма и социализма. Так же как инквизиция не есть следствие христианства, как ваххабитский террор – не следствие ислама. Человечество постоянно находится в поиске. Конфликты между экономико-технологическим прогрессом и традиционной духовностью – важнейшее поле этого поиска. Где границы нормального и необходимого поиска, и где – страшные бездны за границами этого нормального поля в область духовных эпидемий, таких как мировые войны, геноцид, нацизм, Гулаг, наркомания, алкоголизм? Действия правящих элит, сознательно толкающих народы за границы нормального поля поиска – преступны.

Необходимость общей концепции многополярности. В России в 2000-е годы появились признаки окончания периода духовного упадка, и даже некоторые признаки подъема. Они основаны на оживлении российского патриотизма и укрепления национальной государственности. Вместе с тем, в современном сложном мире, мире идеологических войн и «обвальных» перемен, остро чувствуется необходимость концепций, объясняющих, позволяющих осмыслить и оценить взаимодействие данной нации, народа, цивилизации с другими народами, ее место и роль в кругу других народов, ее взаимосвязи со смыслами и целями общих линий исторического развития человечества.

Для России сейчас эта потребность очень убедительно доказывается той волной озлобленных нападок на Путина за его политику восстановления российской державы, которая трактуется только как попытка восстановления и продолжения опасных для мира властных амбиций СССР и Российской империи. Теоретическое и идеологическое прояснение национальной, патриотической политики, обязательность разработки и повседневного использования более широкой концепции многополярного мира диктуется не только тем, что в настоящее время Россия слаба (ее ВВП составляет 3 % от мирового) и не способна в одиночку воздействовать на мировые процессы. Определение места России и формирующегося евразийского цивилизационного полюса в геополитической системе и в тысячелетних линиях исторических трендов необходимо не только для наших отношений с друзьями и врагами. Нам самим это еще важнее: чтобы яснее видеть, откуда мы и куда идем.

1.4. Борьба идей глобализма и национальной государственности в советской истории

Установка на мировую революцию. Понимание борьбы коммунистического глобализма и национал-большевизма как главного противоречия в советской правящей элите дает важный ключ к выявлению основных смысловых коллизий того времени Хороший анализ российско-советской истории на основе такого подхода, по нашему мнению, дан в книгах Александра Елисеева [14], [15], [16]. Эти книги представляют собой историческое исследование, в котором подробно прослежена борьба этих двух идейно-политических направлений в Советском Союзе. В отличие от большинства работ по данной тематике, целью автора является не отстаивание той или иной оценки фигуры Сталина, его осуждение или оправдание, а выявление геополитических, исторических и метаисторических сил, которые прокладывают свои пути через скрытые и явные намерения, решения, столкновения большого количества исторических деятелей и организаций. Все это происходит в условиях великих и трагических десятилетий российской истории, в условиях, когда фактически продолжалась гражданская война до самого начала войны Отечественной, сменившейся затем «холодной войной». Неверие Сталина в мировую революцию сделало его, по выражению автора, «консервативным большевиком».

Марксизм выдвигает в качестве факторов, определяющих движение истории, развитие производительных сил и производственных отношений, формирование классов и классовую борьбу. Марксисты-ортодоксы уверены, что с развитием капитализма происходит отмирание государства, стираются различия между нациями и границы между ними. В этом отношении идеология современного «капиталистического» глобализма близка к ортодоксальному марксизму. Сталин был марксистом-практиком и не догматиком. Он вслед за Лениным понял, что выход из капиталистической формации может произойти путем возникновения альтернативного «полюса» в отсталой России. И может быть, лучше Ленина чувствовал и понимал значение для создания такого полюса в незападной стране – сильного государства и его духовно-идеологического фундамента, а также экономического суверенитета.

В течение 20-30-х годов шла упорная борьба между направлениями коммунистического глобализма и национал-большевизма. То одно, то другое становилось более влиятельным. Однако внешняя и внутренняя обстановка менялась таким образом, что все больше выявлялась правота второго, государственнического направления.

В 1919 г. был создан III Интернационал (Коминтерн). Когда в 1919 и 1920 гг. Красная Армия потерпела неудачи в своих попытках помочь Советской республике в Венгрии и затем взять Варшаву, большевики осознают, что сейчас победить Европу армия не может. И тогда принимается решение практически основную ставку сделать на инспирирование революций – распустить армию (перевести ее на территориально-милиционную систему) и освободившиеся средства направлять в Коминтерн.

Как пишет А. Елисеев [15, с. 37–38], Коминтерн стал «всемирной квазиимперией, чья мощь поначалу превосходила мощь РСФСР-СССР». Он аккумулировал и направлял грандиозные финансовые средства зарубежным компартиям, которые так же, как и ВКП(б), считались секциями Коминтерна. Министр иностранных дел Г. В. Чичерин писал: «Теперь когда ради существования СССР надо укреплять положение прежде всего в Берлине, ИККИ (Исполнительный комитет Коминтерна) не находит ничего лучшего, как срывать нашу работу выпадами против Германии». Деятельность Коминтерна превратила многих немцев в непримиримых врагов СССР, который они отождествляли с международной подрывной организацией революционных авантюристов. В начале 20-х годов центр реальной власти находился не в ЦК или СНК, а в руководстве Коминтерна (председатель ИККИ Г. Зиновьев, член Малого бюро Н. Бухарин).

Отход большей части активных большевиков от «красных глобалистов» к «государственникам» (лидер – И. Сталин) в 1923 г. объясняется, в частности, снижением надежд на мировую революцию. В Англии на выборах в Парламент коммунисты получили всего 50 000 голосов из 22 миллионов. Численность германской компартии сократилась с 500 000 до 100 000.

Лидером «глобалистского» направления в РКП(б) традиционно считается Лев Троцкий. Однако его ориентация на всемирную революцию существенно отличается от «левацкой» доктрины немедленного наступления, характерной для верхушки Коминтерна. Вот как характеризуется позиция Л. Троцкого в работе [15, с. 54]: он «был убежденным и последовательным сторонником интеграции советской экономики в систему международного капиталистического хозяйства. Причем сама экономика должна была, по его замыслу, быть именно рыночной, а план использоваться всего лишь как регулятор рынка. Реставрация капитализма допускалась им только в экономической сфере, тогда как в политике власть должна была оставаться у партии большевиков». Троцкий не верил, что Европа готова к революции. И на данном этапе он «видел одну из задач революции – объединять мир, причем не обязательно сразу на социалистических основах. Капиталистическая глобализация тоже благо – естественно, при участии левых сил. И лишь когда мир будет единым, – возможна будет и мировая социалистическая революция. А до тех пор необходимо способствовать глобализации, поддерживая не только левые, но и любые «передовые» силы Запада».

Как известно, в правящей (коммунистической) элите СССР победило «государственническое» сталинское направление, и это определило основные исторические событий на несколько десятилетий с их великими победами и великими трагедиями.

Ключевой вопрос для оценки, какое же из этих двух направлений оказалось более «правильным», «успешным», а какое «ошибочным», наверное, состоит в том, могло ли в 20-30-е годы победить направление «социалистической глобализации»? И спасло ли бы это человечество от Второй мировой войны? Многие коммунисты считали, что Гитлер пришел к власти благодаря расколу левых сил, и для борьбы с фашизмом необходимо их объединение.

Утверждение, что в расколе коммунистов с эсдеками были виноваты только коммунисты, не согласуется со многими фактами. Более адекватная версия состоит в том, что объединение левых сил неизбежно привело бы к консолидации правых как внутри Германии, так и на межстрановом уровне. В 30-е годы, вследствие кризиса в Европе и успехов Советского Союза, снова нарастает число сторонников коммунистов (как и сторонников фашистов). Но это вовсе не свидетельствует о том, что коммунисты, даже в союзе с социал-демократами, могли придти к власти в результате демократических выборов. Известные факты и рассекреченные документы показывают, что в Европе в 20-30-е годы, так же как потом в 50-60-е в странах Азии и Латинской Америки, там, где речь шла о возможности прихода к власти коммунистов, демократические процедуры переставали действовать. И для руководителей нацистов, и для поддерживающих их международных политических и финансовых сил ограничений морального или «демократического» порядка практически не существовало. Для этих сил главной опасностью был не Гитлер, которым они надеялись манипулировать, а «призрак коммунизма», который уже материализовался в быстро набирающее силу советское государство.

А. Елисеев на массе примеров показывает, что Сталин как до войны, так и формируя послевоенное переустройство мира, глубоко осознавал невероятную трудность не только построения социализма в одной стране, но даже просто сохранения страны, противопоставившей себя мировому капиталистическому порядку. Не менее ясно он видел слабость коммунистических партий в европейских странах, их сектантскую оторванность от большинства народа. Их плохо подготовленные, по сути авантюристические, восстания не спасала и близость левых социалистов. Например, в 1923 году была предпринята попытка «поджечь» Германию. Коммунисты получили приказ от Коминтерна присоединиться к правительствам Саксонии и Тюрингии, где власть была в руках левых социалистов. Из-за плохой организации коммунистические отряды в Гамбурге вовремя не получили приказ отложить восстание и в назначенный час начали боевые действия, заняли стратегические позиции в городе, но они не были поддержаны коммунистами в других частях Германии. Социалисты Саксонии и Тюрингии также не пришли к ним на помощь.

Сталина нередко упрекают в том, что он в таких случаях не приходил на помощь зарубежным коммунистам. Единственной силой, которая возможно помогла бы локальным выступлениям коммунистов, даже и при их союзе с левыми социал-демократами, могло быть вмешательство Советского Союза. Но это привело бы к втягиванию СССР в войну и срыву мощного процесса его усиления, который, по мнению большинства советской правящей элиты, и был единственной гарантией социалистического преобразования мира. Именно этого вынужденного участия в зарубежных войнах Советской России, еще слабой и экономически, и политически, всеми средства старался избежать Сталин, тормозя все революционные выступления. Вызовом такого рода было восстание в Испании в 1934 г.: в Мадриде под руководством левых социалистов Кабальеро и Каррильо, и в Астурии под руководством астурийского революционного комитета, возглавляемого также левыми социалистами с участием двух коммунистов. До этого в 1933 г. было выступление отрядов «Шуцбунда» (под руководством левых социал-демократов) в Австрии. Эти восстания быстро подавлялись правительственными войсками с участием военизированных формирований правых.

Опыт 20-х и начала 30-х годов свидетельствовал, что без серьезной помощи СССР европейские левые не могли не только захватить власть (путем революционных переворотов или использования демократических легальных институтов), но и помешать распространению и усилению влияния фашистских организаций и настроений. И не только в Италии и Германии, но и во всех других странах Европы. В частности, это свидетельствовало и том, что ортодоксальная марксистская теория, описывающая политические процессы только на основе классовых (социально-экономических) противоречий и не учитывающая националистических сил как факторов первой величины, недостаточна, не вполне адекватна. Перед советскими коммунистами стояла реальная альтернатива:

1) пойти на объединение с социал-демократами Европы с целью совместного с левыми силами взятия власти в Германии, Франции и других европейских странах или

2) готовить СССР к почти неизбежной большой войне, насколько возможно отдаляя ее начало и для этого фактически тормозя все революционные выступления как заведомо обреченные на поражение, а следовательно, авантюристические.

Силы в Европе, готовые идти по первому пути (пути «социалистической глобализации»), были, конечно, значительны. В середине 30-х годов Исполнительный комитет Коминтерна, вместо тезиса Зиновьева 1929 г., объявлявшего социал-демократов социал-фашистами, выдвигает идею «народного фронта» – политического блока коммунистов и социалистов (социал-демократов). Однако эти силы все же не способны были предотвратить гражданские войны и явно приближающуюся мировую войну. Они не смогли повлиять на ситуацию в Германии, где возможен был раскол национал-социалистической партии, когда лидер ее «левого крыла» Г. Штрассер мог стать вице-канцлером и премьер-министром Пруссии [15, с. 171–172]. Штрассер не был оголтелым шовинистом и антикоммунистом, как Гитлер, маниакально нацеленный на большую войну. Именно так оценивали возможности европейских народных фронтов советские коммунисты во главе со Сталиным. Война в Испании в 1936 г. и беспрецедентное бессилие и падение Франции в 1940 г. доказали, что их оценка была правильной.

«Сослагательное наклонение» в истории. Есть мнение, что мировая война стала неизбежной не только в силу экстремисткой установки Гитлера, но и «преступной» радикально-государственнической политики Сталина, противопоставившей советский коммунизм всему остальному миру. Противостояние «страны, строящей социализм» всему буржуазному миру действительно можно считать причиной неизбежности войны (об этом говорилось выше). Но разве Сталин виноват в таком противопоставлении? Его подготовили и воплотили в жизнь Маркс и Ленин. Сталин только выполнял поставленную ими задачу, – отстоять силу социалистической идеи, как он ее понимал. Он сохранял и развивал то государство, которое создал Ленин. И он выполнил эту задачу.

Когда теперь интеллектуалы ломают копья, обсуждая вину и заслуги Сталина, это выглядит нелогичным. Ведь и Маркс, и Ленин хорошо знали историю. Они прекрасно знали, что великая революция не может обойтись без великих войн и жертв. Даже Христос знал, что принесенная им революция неизбежно приведет к большим жертвам: «Я принес не мир, но меч». Так разве логично обсуждать исполнителя – Сталина, и его средства, не обсуждая, не оценивая цели – идеи коммунизма и социализма, ради которых эти средства применялись? Или в 1917 г., так же как в 1905 г., следовало сказать: «Не надо было браться за оружие»?

Великая Идея, Учение, Истина, дающие Смысл и Веру, стоят героической борьбы и жертв. Приведем только одно свидетельство. Лион Фейхтвангер после десятинедельного пребывания в Москве в 1937 г. писал: «Как вы можете жить, – спрашивают меня москвичи, – в таком морально скверном воздухе, которым вам приходится там дышать. Даже если вы лично имеете возможность работать там в комфорте и тишине, то неужели вас не беспокоит окружающая вас нужда, которую можно было бы устранить разумным урегулированием вещей. Неужели вас не раздражает явная бессмыслица, окружающая вас? Как можете вы выносить жизнь в стране, экономика которой определяется не разумным планированием, а жаждой одиночек к наживе?»

Современные антисталинисты обычно говорят: «Да, победа завоевана, индустриализация проведена, Россия стала второй сверхдержавой и доказала, что многое, о чем мечтали революционеры, может быть реализовано, – но какой ценой?!». Действительно, цена высокая. Но чем измерять цену? Числом человеческих жизней? Многие приверженцы глобализации и деидеологизации так и утверждают: нет ничего дороже человеческой жизни. И сколько жизней вы отдали бы за демократию, за свободу от диктатуры, за социализм? Сколько не жалко? И сколько погибло бы, если бы для колониального капитализма не появилась альтернатива, реальный противник СССР? На мой взгляд, такие рассуждения только демонстрируют, что торгашеский подход здесь не уместен.

Как известно, в правящей (коммунистической) элите СССР победило «государственническое» сталинское направление. Последствия этой победы мы знаем. Рассмотрим, какие сценарии могли разворачиваться в случае победы «глобалистского» направления.

Пессимистический сценарий. Войны избежать не удается, причем она разражается в период, когда СССР к ней не готов. Вне зависимости от результата войны, нацистская Германия и СССР выходят из нее резко ослабленными. Господствующей идеологией в Европе оказывается идеология реформистской социал-демократии, а доминирующей финансово-экономической силой – мировая финансовая олигархия. Фактически на длительный период в мире устанавливается порядок, к которому в настоящее время стремятся приверженцы «глобализации по-американски». Россия не успевает закончить индустриализацию. Поскольку теоретической основой социал-демократии является ортодоксальный марксизм, который предполагает отмирание государства и национальных границ. Россия, скорее всего, становится, как сейчас, сырьевым придатком более технологически и экономически развитых стран Европы и Америки.

Оптимистический сценарий (маловероятный) состоит в том, что большой войны удается избежать. Он мог бы осуществиться только в результате существенного сближения идеологии и экономического устройства России-СССР с идеологией правой социал-демократии и идеологическим устройством, характеризующимся рыночным механизмом, частной собственностью на средства производства и экономической открытостью. Иными словами, еще в 30-е – 40-е годы прошлого века Россия могла придти к состоянию, близкому к 1991 г., только без развитой промышленности и нескольких десятилетий мирового лидерства за плечами.

Идеология СССР как альтернативного полюса. Идеология «альтернативного полюса», которой руководствовался Сталин, не была оформлена в виде самостоятельного направления в марксизме. В послевоенные годы Сталин постарался заложить несколько тезисов такой теории, точнее идеологии. Он едва ли не первый из марксистов дал определение категорий капитализма и социализма не в терминах только социально-экономических и политических, а фактически обращаясь к смысловым, то есть идеологическим понятиям.

И. Сталин в работе 1951 г. «Экономические проблемы социализма в СССР» [17] определяет социализм не через господство государственной или частной собственности, не через наличие рынка или плана, а через цель, на которую направлено данное общество (в чьих интересах?). Капитализм – такой строй, который обеспечивает максимизацию прибыли держателям капитала. Социализм – такой строй, который направлен на «максимальное удовлетворение постоянно растущих материальных и культурных потребностей членов общества». Он понял, что идеология – это не функция от производительных сил и производственных отношений, не «надстройка» (по-русски – чердак?), а нередко главный двигатель истории. В эпоху информационного общества в этом трудно сомневаться. Человек живет в двух мирах. Исторический материализм был великим прорывом в науке об обществе. Но он недостаточен. Необходимо дополнить его историческим идеализмом.

Идеологический поворот к соединению социализма с национализмом начался с речи Сталина на XIX съезде партии (1952 г.). Вот цитата из этой речи: «Раньше буржуазия считалась главой нации, она отстаивала права и независимость нации, ставя их «превыше всего». Теперь не осталось и следа от «национального принципа». Теперь буржуазия продает права и независимость нации за доллары. Знамя национальной независимости и национального суверенитета выброшено за борт. Нет сомнения, что это знамя придется поднять вам, представителям коммунистических и демократических партий, и понести его вперед, если хотите быть патриотами своей страны, если хотите стать руководящей силой нации. Его некому больше поднять». Одной из целей публикации статьи Сталина «Марксизм и вопросы языкознания», по-видимому, было выдвижение нации (и языка как ее фундаментальной опоры) в ранг факторов, не менее важных для истории, чем факторы экономические и политические, к которым влиятельная часть марксистской науки пыталась свести весь исторический анализ. Категория нации, очевидно, не сводима к ним.

Этот поворот в идеологии можно рассматривать как развитие марксизма-ленинизма. Но можно и как отказ от марксизма и ленинизма. Именно так интерпретирует установку Сталина в последние годы жизни А. Елисеев [14, с. 372]: «Марксизм-ленинизм не может считаться идеологической основой партии, фигура Ленина, нигилиста и разрушителя, должна уступить место фигуре Сталина – творца, созидателя новой, великой державы. Генералиссимус начинает кампанию по постепенной дискредитации Ленина». С этим нельзя согласиться. Сталин именно в силу подчеркиваемой А. Елисеевым установки на сохранение духовно-идеологического единства народа не мог идти на такой радикальный поворот. Он прекрасно осознавал, что именно Ленин подготовил идеологическую базу для такого единства в незападной России, объявив о необходимости союза рабочего класса и крестьянства. Крестьянство превращалось из мелкой буржуазии, противника рабочего класса – в его друга и соратника по классовой борьбе.

Сталин уже в 20-е годы серьезно развивает важнейший тезис, сформированный Лениным, о возможности двигаться к социализму путем его построения в отдельно взятой стране. Этот тезис оказывается не только отражающим политические реальности текущего момента, но как показывает духовный подъем следующих десятилетий, отвечающим историческим традициям и, если хотите, глубинным культурным и «цивилизационным кодам» народа. Сталин отчетливо осознавал недостаточность того идеологического «эликсира», который был заложен в коммунистических идеалах, для выполнения народом его тяжелейшей мессианской задачи. И понимал, что необходимо их соединение с национализмом и духовными богатствами, накопленными предками.

Заслугой Сталина является осуществление в предвоенные десятилетия ряда мер по восстановлению национального патриотизма, преодолению нигилистического отношения к русской культуре и российской истории (разгром школы Покровского). При этом, конечно, мы помним, мы не должны забывать о методах, которыми действовали в то время, о тех талантах, которые покинули страну или погибли, о тех плодотворных идеях, которые зародились в советской стране на волне революционного подъема, но получили развитие только на Западе. Заслугами антиглобалистского направления в большой степени можно считать вершины советской кинематографии и театра, изобразительного и музыкального искусства, в которых великие гуманистические традиции были сплавлены с коммунистическими делами. К этому же ряду следует отнести «реабилитацию» многих исторических деятелей старой России, прекращение преследования церкви.

В том же русле проводилась после начала холодной войны кампания борьбы с «безродными космополитами и низкопоклонством перед Западом». Однако на эту кампанию у сталинской команды и у народа, только что пережившего страшную войну, не хватило ни интеллектуальных и духовных сил, ни художественного вдохновения, и она оставила скорее негативный след в нашей истории. В памяти народа от нее остался наверно только юмористический слоган «Россия – родина слонов». Новый подъем начинается только с приходом нового поколения в период «оттепели».

1.5. Идея прогресса и теория цивилизаций. Две линии в истории идеологий

Идея прогресса и теория цивилизаций. Что может дать историческая наука и философия истории для ориентировки человека в море Смыслов и ценностей, выявившихся в человеческой истории? – Данная проблематика, очевидно, первое, к чему следует обратиться.

Как уже говорилось в разделе 1.1, важнейшим явлением в развитии смысловой, духовно-идеологической сферы стало утверждение европейским Модерном идеи Прогресса. Марксизм, исторический материализм обогатил и уточнил эту категорию, поставив в качестве главной движущей силы истории – экономическое и научно-технологическое развитие производства, а в качестве его основных условий – производственные отношения, или используя современные понятия, институциональную систему. Видимо, еще долгое время экономический и технологический прогресс будет оставаться одной из главных ценностей и критериев, формирующих систему Смыслов.

В то же время в XX веке произошло важное событие в философии истории: появилась теория цивилизаций. Строго говоря, ее идея была сформулирована и очень содержательно выражена с выходом книги Николая Данилевского «Россия и Европа» в 1869 г. Но тогда она не была оценена и не оказала серьезного влияния на интеллектуальное сообщество. Однако к концу XX века, после работ Освальда Шпенглера, Арнольда Тойнби, Льва Гумилева, она заняла подобающее ей место в качестве одного из краеугольных камней духовно-идеологической сферы.

Важнейшим «прорывом» в исторической науке (или точнее, в историософии) стало введение Львом Гумилевым [41] категории пассионарности как энергии некой общественной группы, формирующей этнос, и тем вносящей новое движение в исторический процесс. Л. Н. Гумилев, анализируя причины возникновения «пассионарных толчков», старается подчеркнуть природные, социальные и демографические факторы, представить процессы этногенеза как часть эволюции биосферы Земли и соответственно показать возможность их изучения привычными методами естественных наук. Этот аспект анализа очень важен, но он не достаточен. Л. Гумилев определяет пассионарность как «способность к сверхнапряжениям». И уже через пару страниц он приводит слова Ф. Достоевского: «Тайна человеческого бытия не в том, чтобы только жить, а в том, для чего жить». Иными словами, главная причина пассионарного подъема – смысловая, духовный подъем. Взрывы энергии этногенеза[17] в истории обычно сопровождались духовными подъемами (обострением конфессионального, национального, идеологического творчества и конфликтов). Похоже, что именно этот элемент является общим во всех пассионарных взрывах. Думаю, именно его в первую очередь имеет в виду Л. Гумилев, когда пишет о поиске остающегося необъясненным «фактора Х» [41, гл. 5–6], по тем или иным причинам избегая терминов «дух» и «идеология» (хотя и упоминает идею ноосферы В. И. Вернадского).

Естественно, сразу возникло противоречие концепции множественных цивилизаций с европейской идеей однолинейного прогресса. В соответствии с этой концепцией, история уже не выглядит как лестница, по которой народы и отдельные личности с разной скоростью поднимаются к единому Светлому Будущему («вперед и выше, все вперед и выше», как много раз повторяет в своем философско-публицистическом эссе М. Горький). Здесь история – это поляна или сад, где деревья разных пород разрастаются, расцветают ароматными, причудливыми цветами, приносят добрые или ядовитые плоды. И в свой час отцветают, засыхают.

Как совместить эти две картины?

Марксисты, как правило, разрешают это противоречие, отодвигая различия народов и цивилизаций (или как их называли до работ А. Тойнби, «культурно-цивилизационных типов»), которые не укладываются в схему прогресса, последовательного прохождения общественно-экономических формаций, – в разряд особенностей. Такая трактовка вошла и в официальный политический лексикон. Китай строит «социализм с китайской спецификой». В качестве примера интерпретации указанного противоречия представителями марксистской науки, приведем работу А. В. Бузгалина. Он отвергает возможность рассматривать цивилизационную теорию как развитие марксизма. В статье [42, с. 293–298] А. В. Бузгалин достаточно полно описывает характерные черты социально-экономических, социально-психологических и др. особенностей разных типов региональных сообществ (США, Китая и наиболее подробно, конечно, России). Однако он отказывается назвать эти сообщества цивилизациями, поскольку, судя по всему, считает теорию цивилизаций – учением о сообществах, выделенных ««естественными», природой или богом навечно данными чертами». Но определять понятие цивилизация можно и более гибко.

Картина истории в форме обязательного для всех народов последовательного прохождения описанных Марксом пяти формаций – это не представление Маркса, а упрощенная схема его последователей. Его описание азиатского способа производства – это практически признание, что в разных цивилизациях возможны общественно-экономические устройства, существенно отличающиеся от пяти формаций по набору факторов, определяющих историческое развитие и по их значимости. Это уже важный шаг к цивилизационной концепции. Он не считал формационную теорию «путем, по которому роковым образом обречены идти все народы… чтобы придти, в конечном счете, к той экономической формации, которая обеспечит вместе с величайшим расцветом производительных сил общественного труда и наиболее полное развитие человека» [43, с. 120].

В подтверждение необходимости дополнить марксистскую формационную схему теорией цивилизаций можно сослаться на констатируемые историками случаи инверсии в описанной Марксом последовательности смены формаций. Например, Л. С. Васильев [32] констатирует, что в Китае во второй половине первого тысячелетия до н. э., при распаде удельных хозяйств феодального типа и смене их государственно-административным устройством общества в окраинных царствах активно развивались торгово-денежные отношения и возникал уклад, близкий к античному рабовладельческому хозяйству.

Маркс специально отмечал, что цивилизации Древнего Востока сложились в условиях сильных общинных, клановых и религиозных связей и необходимости общинной и даже межобщинной заботы о водном режиме, потребности обороны от кочевников или удержания в повиновении покоренных соседей. Это способствовало раннему появлению здесь надобщинной власти, деспотического государства. Не только формирование антагонистических классов, но даже элементарное вычленение индивида из общины и связанное с этим становление частной собственности и товарно-денежных отношений было здесь делом крайне сложным и протекало очень замедленными темпами [44].

Возможность жить на родине, в атмосфере национальной культуры, соблюдать традиции веры отцов, стремление восстановить справедливость в обществе – это примеры таких нематериальных, неэкономических ценностей, ради которых не только психологические или национальные меньшинства, но и абсолютное большинство народа часто бывает готово выбирать более низкий уровень благосостояния и даже рисковать жизнью собственной и своих близких. Описание духовных, смысловых, ценностных систем у народов разных наций и в разные исторические периоды убедительно доказывает, что противоречие между концепцией бесконечного материально-технического Прогресса и картиной разнообразия жизненных Смыслов – это вовсе не надуманная, не второстепенная, а вполне насущная проблема. Проблема, которая скорее всего будет становиться все актуальнее и острее, по мере обретения человечеством возможности удовлетворять свои первоочередные физиологические потребности.

Объединяющие и разделяющие идеологии[18]. Содержание настоящего раздела – попытка наметить те линии исторического развития, продолжениями, наследниками которых можно считать современные тенденции глобализации и многополярности. В разделе 1.2 в качестве главной, наиболее актуальной проблемы была выделена проблема единства человечества – углубляющегося разрыва между мировой элитой и большинством жителей Земли, между господствующим социально-экономическим слоем и народом в каждой стране. В соответствии с этим можно выделить и проследить две линии развития идеологий, проходящие через всю историю[19]:

1) объединяющие идеологии – с установкой на духовно-идеологическое единство человеческого рода и

2) разделяющие идеологии – с установкой, выделяющей некоторую часть человечества как более ценную, более жизнеспособную, высшую.

Под духовно-идеологическим единством имеется в виду наличие общей для элиты и простого народа системы ценностей, целей, смыслов, наличие у элиты установки на служение народу, интересам страны, а у народа – доверия к элите, ориентации на выработанные ею ценности и смыслы.

Диалектическая сложность использования таких широких обобщений, как эти введенные категории, состоит в том, что их воздействие ведет часто к противоречивым результатам в разных сферах жизни и в разные периоды времени. Например, главенство принципов рынка и частной собственности породило мощный импульс к установлению все более прочных и далеких торговых и производственных связей, созданию обширных государств, империй и межгосударственных союзов. Они способствовали взаимопроникновению культур и религий, взаимообмену идеями и технологиями между регионами. То есть эта капиталистическая установка была важной частью объединяющей идеологии. Она остается ею и как часть современных социалистических идеологий в качестве части механизмов управления экономикой. Но когда она ставится выше государства как представителя интересов общества и даже применяется как оружие его устранения, то она становится частью идеологии разделяющей. Будем держать в уме это замечание при всех дальнейших описаниях.

В развитии объединяющих идеологий (и духовности) важнейшим событием было возникновение мировых религий, особенно монотеистических религий христианства и ислама. Различные варианты социалистической идеологии, периодически активизирующиеся на протяжении всей истории, включая марксистское учение, по их целям, конечному смыслу и пафосу, несомненно относятся к типу объединяющих идеологий. Марксизм по целевой ориентации является наследником христианства, его «разверткой» в социально-экономическую сферу.

Разделяющие идеологии. Наряду с этими процессами периодически возникали или активизировались религиозные и идеологические концепции, объявлявшие себя единственной истиной, а сообщество, выделенное по тому или иному признаку, – наиболее ценной частью человечества, противопоставляющей себя остальным членам человеческого рода. Это идеологии элитарные. Они признают ценностью только элитную часть человечества и ее достижения. Разрыв между элитой и большинством считают явлением нормальным, а иногда и желательным (чтобы массы не тормозили движение элиты к вершинам совершенства). Их лидеры часто держат свои глубинные цели и смыслы в тайне, даже от большей части своих приверженцев.

Такие представления нередко вызывали подъемы пассионарной энергии. К разделяющим идеологиям надо отнести талмудическую интерпретацию учения об избранном народе (до нынешнего момента разделяемого, в том или ином теоретическом оформлении, значительной частью евреев). Это учение оказало влияние на Кальвина и его доктрину предопределения (спасение или гибель человека определены предвечным решением Бога и не зависят от дел человеческих). В эпоху колониализма сформировалась расовая идеология, получившая в XIX–XX столетиях обоснования в виде научных исследований и наиболее страшное практическое воплощение в германском нацизме, а также законодательно закрепленных в США и ЮАР рабстве и дискриминации негров и других порабощенных народов.

Идеологию капитализма как фундамент системы, обеспечившей мощный скачок в развитии коммерческих, производственных, информационных связей можно назвать объединяющей, но только в институциональной, материально-прагматической сфере. Такие принципиальные черты этой идеологии, как стимулирование конкуренции, достижение личного успеха как высшая жизненная установка, принципы священной частной собственности, политического и экономического либерализма (теперь – глобализма) направлены на разрушение традиционных ценностей и смысловых «скреп», служащих объединяющими факторами для национальных культур и государств, опорой для принципов верности, чести, правдивости, препятствующих классовому и духовному разрыву между элитой и большинством. Идеологии капитализма и глобализма ответственны за классовый и духовный разрыв между элитой и большинством. Поэтому в духовно-идеологической сфере эти идеологии являются разделяющими.

Новая цивилизация противопоставила себя всей традиционной духовности. Это выразилось и в отличии доминирующего психологического типа Запада от традиционных незападных обществ[20]. Она формировала прагматичного человека рационально-волевого психологического типа, ориентированного на увеличение материального богатства, постепенно освобождающегося от всех компонент своего духовного мира, противоречащих чисто материалистической установке. Новый тип личности формировался прежде всего в элите. Культура, духовность, стереотипы поведения низших и средних слоев в гораздо большей степени были ориентированы на такие психические функции и способности человека, как эмоции, интуиция, парапсихические (мистические) способности.

Экспансия капитализма оказывала разрушительное воздействие на институциональные системы и на духовность, в первую очередь, традиционных обществ. Она также приводила к подавлению и деградации широких слоев населения. Ответом на эту экспансию стало возникновение марксистской теории и организационной структуры в виде Интернационала. При этом мощной исторической силой стало направление коммунистической, или социалистической «глобализации». Противником этой идеи выступал «многополярный мир» империализма. Такова диалектика, а точнее, ирония истории.

Самым известным представителем линии разделяющих идеологий является фашизм. После этого страшного опыта общая оценка линии разделяющих идеологий стала отрицательной. (Хотя, конечно, каждая идеология требует специального изучения.) В настоящее время ни одна политическая партия или другая организация открыто не провозглашает расизм. Общее для разделяющих идеологий убеждение, что определенная нация или цивилизация обладают большей ценностью, чем остальные, не объявляется. Но это вовсе не означает, что влияние таких идей ничтожно мало. У человечества имеется богатейший опыт по созданию тайных обществ, орденов, организаций и их воздействию на ход истории, по сохранению политических целей и духовных концепций их руководителей даже в тайне от рядовых членов.

Наиболее известным и важным для истории примером такого сообщества служит масонство. Теперь имеется достаточное количество исследований, доказывающих ключевую роль масонов во многих событиях и процессах, сформировавших культуру, или цивилизацию европейского Модерна. Большая часть интеллектуалов, высоко оценивающих достижения европейского Модерна в развитии экономики, науки, культуры, образования, признает, что по результатам в тот период идеология масонства была объединяющей, каковы бы ни были цели и идеология «верхушки» движения. Однако к XX веку ситуация в мире резко изменилась. Изменилась роль идеологии капитализма. Соответственно, приходится сменить знак в оценке мировой роли масонской организации и ее наследников.

Открыто провозглашаемые общие цели – нравственное совершенствование людей, их объединение на началах «свободы, равенства и братства» – не увязываются с теми целями и политическими установками, которыми руководствуются действующие в реальности высшие уровни масонской иерархии. Вот описание обряда посвящения в одну из высших степеней масонской иерархии (свидетельство бывшего масона): «Когда принимаемый произносит свою клятву, ему дают в руки кинжал и у ног его кладут распятие. Потом ему говорят: «Попри ногами это изображение суеверия, разбей его». Если принимаемый отказывается это сделать, то, чтобы обмануть его, ему аплодируют. Президент произносит ему похвальную речь, и его по наружности принимают в члены, но уже не открывают дальнейших великих тайн. Если же принимаемый исполняет приказание, то следуют дальнейшие обряды» [40, с. 492].

Проведено много исследований и имеется масса документов, доказывающих провоцирующую роль масонских организаций в «подталкивании» мира к локальным и мировым войнам, революциям, их причастность к заговорам и убийствам с целью политических переворотов и другим преступным действиям. Основной причиной отторжения и в ряде стран длительного запрещения деятельности масонства является их постоянная установка на подрыв и разрушение традиционных религиозных верований, а также нравственных устоев, служащих опорой национальных политических и социальных институтов. Возможно, большая часть из огромного потока обличений, разоблачений, обвинений в масонской тайной активности есть плод той ненависти, которую вызывает у их противников страх перед неизвестной и очень опасной силой.

Наиболее известными из таких документов являются «Новый завет Сатаны» (изложение идеологии «Тайного ордена баварских иллюминатов», основанного в 1770 г. Адамом Вайсхауптом [38, с. 21–25], и «План Даллеса». Так называют план психологической войны США против СССР и программу деятельности агентов влияния, озвученную в выступлении Аллена Даллеса, тогда секретаря Совета по международным отношениям (CFR) на закрытом заседании сената США в 1945 г., которое стало основой последующих директив Совета национальной безопасности и циркуляров госсекретаря США [39, с. 491–493]. Возможно, эти тексты не больше, чем изложение представлений противников масонства о его целях и методах их достижения. Но важно то, что имеются данные, свидетельствующие о том, что эти представления в значительной мере отражают действительность. Генри Форд в 1925 году писал: «Не то важно, кто и как достал и опубликовал «Сионские протоколы», а то, что эта программа, опубликованная в 1905 г., была фактически во всех главных частях своих осуществлена в течение последующих двадцати лет». Какой бы политики и идеологической ориентации ни придерживались те финансово-политические центры, которые вбросили в общественное сознание «Протоколы», возможность разрабатывать и проводить политику разрушения традиционной духовности и основанной на ней нравственности есть прямой результат широкого распространения и огромного политико-идеологического влияния в мире тайных обществ. А точнее, результат сложившихся табу, культурно-политических запретов на свободное получение информации и обсуждение состава этих тайных организаций, их социальных целей и методов их достижения.

Можно ли сказать, что проблема использования тайных финансово-политических и информационно-аналитических структур для разрушения традиционных духовных ценностей человечества остается актуальной? – Конечно. Деятельность тайных структур становится (а может быть, уже стала) одним из самых опасных видов оружия, грозящих разрушить мировую цивилизацию. Самым разумным был бы отказ человечества от использования любых неконтролируемых обществом тайных структур. Это, конечно, звучит, как утопия. Но ведь действуют уже 60 лет обязательства не применять атомное, химическое оружие. Надо поставить вне общественной морали защиту и поддержку таких обществ и организаций, где декларируемые цели и методы не отвечают реальным действиям руководителей, где действия верхушки остаются секретными для низших степеней, как сейчас нетерпимой и презираемой является поддержка нацизма.

Различные варианты социалистической идеологии, периодически активизирующиеся на протяжении всей истории следует отнести к типу объединяющих. Изначальный смысл марксистского коммунистического идеала общественного устройства и целей движения – преодоление раскола общества на враждующие классы, дробление его за счет придания высшего приоритета принципу частной собственности, отчуждения элиты от народа, народа – от участия в истории. По глубинным целям и смыслам, это, несомненно, объединяющая идеология. Но господствующие классы, капиталистическая олигархия, естественно, не собирались отдать свое экономическое, политическое, идеологическое господство без борьбы не на жизнь, а на смерть. Диалектика объединяющей и разделяющей тенденций особенно драматично реализовалась в судьбе коммунистического и социалистического движения и первой страны социализма.

Идея завоевать Светлое Будущее, преобразовать ветхий старый мир в новую землю и новые небеса породила когорту пассионариев – пламенных революционеров. Но реализация объединяющей идеологии коммунизма породила новые расколы – сначала внутристрановые, а после создания социалистических государств – межстрановые. Результатом стало углубление разделяющих аспектов в идеологии как охранителей традиционного строя, так и коммунистов. Кульминационным пунктом стала Вторая мировая война.

Социалистическое мироощущение – это в определенном смысле мироощущение традиционного общества, переносящее на отношения в обществе представления об отношениях в семье. Народы или классы общества, добившиеся власти и богатства, должны относиться к остальным как к своим младшим, или менее способным, или больным братьям. Именно такое отношение, конечно, следует из христианского учения: все люди сыновья одного Небесного Отца. Исторический опыт последних веков показывает, что либеральная установка ведет к увеличению разрывов между элитарными («продвинутыми») и отсталыми, традиционными обществами, общественными слоями, классами. Учение социализма ставит задачу обеспечения единства человечества. В этом, как и в большинстве других своих нравственных установок, оно является «разверткой», конкретизацией в сферу современных социально-экономических проблем христианского учения (см., например, [6, разд. 5]). Вот слова Иисуса Христа: «Да будет все едино; как Ты, Отче во Мне, и Я в Тебе, так и они да будут в Нас едино» (Ин: 17:21).

Игорь Шафаревич [47, с. 46–47], прослеживая развитие идеи социализма в истории, излагает представление Платона об обществе: общество тем ближе к своей идее (эталонному идеалу), чем оно более едино. Но люди по-разному понимают «твое» и «мое». И для достижения единства это должно быть уничтожено. Вся жизнь человека должна быть сконструирована в соответствии с интересами общества. Самому человеку не должно принадлежать ничего. Даже понятие «мой ребенок», «моя жена» ведут к разделению общества и должны быть уничтожены. (Правда, это требование Платон относит только к высшему слою общества. Он называет их «стражами»).

Эту экстремистскую идею И. Р. Шафаревич находит в концепциях социалистов на протяжении всей истории (см. [46], [47]). И она является главным пунктом его критики (обвинения?) социалистической идеологии. Но как уже отмечалось, экстремистско-фундаменталистские течения имеются (возникают как рецидивы) в каждом великом учении, и с ними нельзя отождествлять все идейное направление. В частности, все социалисты давно интерпретируют объединяющий потенциал идеологии социализма, в первую очередь, не как требование сделать конкретного человека, всю его жизнь собственностью «абстрактной идеи» общества. Наоборот, они добиваются того, чтобы конкретный человек мог сказать «мое» в отношении общества, в отношении государства. Это получалось, в определенные периоды, в Советской Союзе. Помните, Владимир Маяковский свидетельствует:

Улица моя,

Дома мои…

Моя милиция меня бережет.

Многополярный мир. Как уже отмечалось, процесс глобализации, формируя мировую элиту, «отрывает» национальные элиты от народов, разрушает многосторонние традиционные духовно-психологические связи. Возникающая система многополярного мира восстанавливает эти органичные связи. Именно эти процессы преимущественно имеются в виду при отнесении к линии разделяющих или объединяющих. Поэтому идеология глобализации должна быть отнесена к первой из этих линий, а идеология многополярности – ко второй. Различие этих исторических тенденций прекрасно иллюстрирует следующее наблюдение испанского историка Антонио Фернандоса Ортиса[21]:

«Из истории коммунистических партий и особенно из истории компартии Испании видно, что практически во все время их существования в них имеют место два проекта коммунизма и два проекта партии. Наличие этих двух проектов не всегда осознается, можно даже сказать, что они существуют на интуитивном уровне. Различаются они не на уровне идеологии, а на уровне самого восприятия жизни и смысла существования человека в обществе.

Есть коммунизм, основой которого является такая солидарность, которую мы можем назвать традиционной, народной, крестьянской. Народ, государство, общество и человек воспринимаются как единые, целостные, естественные субъекты… В этой модели коммунизма человек соединен узами солидарности со всем обществом и с природой… В Европе и России основаниями этого коммунизма были и продолжают оставаться традиции солидарности с крестьянскими корнями…».

Личный путь многих руководителей испанских коммунистов отражает хорошо сохранившиеся в их мировоззрении солидарные представления. Самым красноречивым случаем была Долорес Ибаррури, но также и такие деятели как Листер, Урибе или Игнасио Тольего. Когда они вступили в противостояние с Клаудином, Семпруном или Каррильо, движущими мотивами у них были мотивы солидарности и проект партии, которые они не могли сформулировать в виде теоретически разработанной концепции. Но они сопротивлялись проекту своих оппонентов, потому что интуитивно чувствовали, что предлагаемые изменения ведут к утрате исторической памяти, на которой стоит их идеал солидарности.

Другой проект коммунизма – городской, рационалистический. Он унаследовал ценности Просвещения и Французской революции, принял модель атомизиро-ванного человека и с нею – индивидуализм. Этот проект коммунизма отвергает традиционное крестьянское мироустройство, народный мир как пережиток феодализма. Это проект коммунизма, который, в конце концов, согласился с основными принципами, на которых стоит капиталистическое общество… Традиционные общинные ценности, традиционная солидарность, основанная на модели делимого «общего человека» («часть меня присутствует во всех людях, а во мне присутствует часть всех людей») рассматриваются в этом коммунизме как реликты предыдущих эпох существования человека. Реликты, которые служат препятствием прогрессу и обречены на исчезновение.

Весь практический опыт социализма в XX веке в большей или меньшей степени, в зависимости от конкретных условий, отражает взаимодействие двух описанных выше «проектов коммунизма». Пожалуй, большевизм представляет собой самый яркий случай. В нем переплетаются две формы коммунизма или, если хотите, две формы солидарности.

На какое наследие может опираться идеология многополярного мира? Главный вывод для формирования идеологии многополярного мира состоит в том, что она может опираться на прочное духовное наследие христианства и социализма. Революционные взрывы и социально-политическая нестабильность (перманентные реформы) – чаще всего удел тех народов, где элита и «масса» (большинство) разделены не только по социально-экономическим параметрам, но и по широкому кругу цивилизационных признаков – национальным психологическим типам, культурным, религиозным, идеологическим традициям и ориентациям. Примером может служить Россия, которая всегда испытывала цивилизационное давление Востока и Запада. В тяжелом положении оказываются страны, меньшие по численности и территории, соседями которых являются страны с резкими цивилизационными различиями. В таком положении не раз оказывалась и теперь оказалась Украина.

Исторический опыт свидетельствует, что борьба между классами, конфликты между народами и другими сообществами принимают наиболее разрушительные, жестокие, часто бесчеловечные формы, если стороны конфликта принадлежат к разным цивилизациям с глубоко различными системами ценностей и этических норм (включая представления о справедливости, см. разд. 3.3). При глубоких цивилизационных различиях отношение сторон конфликта к противнику может стать подобным отношению к другому биологическому виду. Примерами могут служить методы уничтожения американских индейцев «культурными» европейцами в XIX веке, методы войны американцев во Вьетнаме в XX столетии и т. п.).

Благодаря технологиям информационного объединения мира, у человечества появилась возможность в будущем избежать применения массового насилия, заменив их стратегиями взаимопонимания и конвергенции, сближения цивилизаций и их институциональных систем.

Во Введении уже говорилось о необходимости сближения социализма и христианства, признания общности их социальных задач, углубления взаимного понимания и сотрудничества (см. также [6, раздел 5]). Как причины их противостояния, так и потенциал их взаимопонимания и сближения давно очерчены великими мыслителями (в частности, [33], [34]).

Главное, что вызывало неприятие идеологии коммунизма во многих странах, – это установка на ее силовое навязывание (в этом сказалось ее западное происхождение, см. разд. 3.5). Во времена Христа господствовало убеждение, что только сила, только власть способны утвердить любую правду. Христос показал, что люди могут построить все свои отношения на любви и на готовности жертвовать собой и своими интересами во имя ближнего и во имя веры. Мир может стоять на способности человека к любви и вере, а не только на силе и власти. Так и будет.

Но в Римской империи любая попытка изменить мировой порядок привела бы только к дискредитации нового учения. Нельзя было с применением силы защитить право народа на свою Правду. И Он знал, что еще очень долго лишь небольшая часть человечества будет готова следовать Его заповеди отказаться от всякого насилия. Будет много агрессии. И Правду Его учения, и их святыни последователям придется защищать силой. Поэтому Он сказал: «Я принес не мир, но меч». Его святые благословляли князей и воинов на ратные подвиги во имя защиты веры и государства. Идеология многополярного мира должна провозгласить отказ от агрессии, от любого навязывания своей правды, применение насилия исключительно только для защиты от агрессии.

Победа социалистических сил в революции и гражданской войне в России была одержана под лозунгом мировой революции. В СССР в 20-е годы победила установка на «построение социализма в отдельно взятой стране», что означало формирование социалистического «полюса» на основе российской цивилизации (см. разд. 1.4). В период холодной войны [32, глава 3] и особенно после поражения СССР, в политико-идеологических центрах Запада сформировалась идеология глобализма, которая взяла на вооружение стратегию агрессивного идеологического наступления, фактически – идею мировой революции. Только целью Коминтерна была мировая победа социализма, а целью нынешних глобалистов провозглашаются демократия и либерализм[22]. И что еще важнее, штаб Западного «полюса» перенял от коммунистических стратегов и успешно применял и применяет методы и наработки, впервые использованные коммунистами. Методы, систематически применяемые теперь при инициировании в разных странах «цветных революций», во многом копируют те, которые использовались обеими сторонами в период холодной войны. Идеология многополярного мира должна провозгласить отказ от идей мировой революции.

Нахождение возможностей для сотрудничества и взаимопомощи, а также защиты духовных основ своего сообщества выделилось в определенную функцию государства – в деятельность политиков и идеологов. Однако основой этой деятельности служит подготовленная развитием культуры и религии способность людей разных наций и мировоззрений услышать, понять, по достоинству оценить доводы и цели другого – своего или чужого, не только друга, но и врага, умение поставить себя на его место, почувствовать мотивы и смыслы его деятельности.

Для ситуации многополярного мира, для задачи формирования обновленной духовности его полюсов особенно важным будет процесс глубинного понимания и проникновения в иные смысловые миры и взаимного обогащения разных культур (конечно, и тем, что не поддается обычному рациональному освоению). В театральном искусстве это называется вжиться, вчувствоваться в образ. В ряде религиозных практик этому соответствует понятие перевоплощение. В философии и культурологи направление, связанное с этим методом понимания, постижения иных культур называется герменевтика (интерпретация, истолкование). Философы, которых относят к этому направлению, задаются вопросом: «Как может индивидуальность сделать предметом общезначимого объективного познания чувственно данное проявление чужой индивидуальной жизни?». «Только в сравнении себя с другими я имею опыт относительно индивидуального во мне; я сознаю только то, что отличает меня от другого» (это цитаты из В. Дильтея, они взяты из [36, с. 142–143]).

Кант фактически дал интеллектуальную формулировку экспансионистской установке на распространение своего понимания мира, порядка, справедливости: «Поступай с другими так, как ты хочешь, чтобы поступали с тобой» (т. е. ориентируясь на свой Закон). Ницше вполне последовательно заострил эту максиму. Его Заратустра говорит уже: «Я зову вас не к работе, но к борьбе, не к миру, но к победе». Формула, соответствующая идеологии многополярного мира, должна звучать так: «Пойми Закон другого и согласуй свой Закон с его Законом».

Единство или многообразие? Отнесение идеологии глобализма к разделяющим, а идеологии многополярности – к объединяющим, может показаться парадоксом, логическим фокусом. Это требует разъяснения. Теперь, если речь идет о прогрессе, о развитии, прежде всего имеется в виду повышение благосостояния, экономический рост, который плохо ли, хорошо ли, может быть измерен показателем ВВП. Между тем, в свое время вопрос о смысле категории развития вовсе не казался хотя бы примерно решенным и вызывал живейшие дискуссии.

Наиболее важный для нашей темы вопрос – проблема сохранения разнообразия Смыслов и ценностей. Специалисты по биологической эволюции, по системам биоценоза знают, что только достаточное разнообразие видов, обладающих резко различающимися механизмами адаптации и потенциями развития, делает систему надежной и способной к длительной и эффективной эволюции. Это теоретически обосновано в трудах по теории систем. Если бы в период подавляющего господства древних ящеров не оказалось на планете редких популяций млекопитающих, затерянных в своих узких экологических нишах и тогда еще очень несовершенных, животный мир наверно до сих пор остался бы на уровне насекомых и рыб.

Смену цивилизаций, социально-экономических укладов и формаций можно представлять как выявление все новых и новых способностей и склонностей людей, которые общество сумело оценить и обратить себе на пользу. История человечества – последовательное раскрытие возможностей человеческой природы, увеличение числа «измерений», по которым оценивается личность, числа направлений, по которым канализируется энергия и стремления людей. Благодаря этому все большее число людей может найти свое место в жизни, почувствовать свою уникальность и ценность для жизни (см. [6, разд. 2.3]).

Господствующие технологии производства, общественное устройство (классовая или сословная структура, государство, идеология), общепринятые идеологические установки могут способствовать успеху людей с определенными психологическими чертами, тем или иным социально-психологическим типам. В их руках оказывается власть, деньги, моральный авторитет, из них рекрутируется элита. Другие психологические типы оказываются угнетенными, их представители не находят применения своим талантам, эмигрируют и накапливают ненависть к режиму.

Радикальная переоценка общественных ценностей связана с возникновением христианства. Христос открыл новое измерение для оценки человека, направления его усилий и общественных результатов его деятельности, связанное со способностью к любви и самопожертвованию не во имя только личного спасения, но во имя других людей, с углублением внутренней, духовной жизни, позволяющим обрести духовную свободу, не уходя от проблем общества.

В конце Средних веков в Западной Европе сформировались условия для возникновения «экономической цивилизации» (разд. 2.1) и массовой реализации возможностей «предпринимательского» типа и рационально-волевого психологического типа. С установлением капитализма эти типы стали господствующими в обществе.

Быстрый рост престижа и влияния науки в Европе, а вместе с ней и людей с собственно интеллектуальными способностями, начинается, видимо, с XVI–XVII вв.[23]

Идея оценивать устройство общества по «разнообразию людских характеров» (выражение Дж. Стюарта Милля), которые оно порождает, в той или иной форме высказывалась разными философами. Еще Вильгельм фон Гумбольдт (конец XVIII в.) писал: «Цель человечества есть развитие в своей среде наибольшего разнообразия». Однако вопрос, какое же устройство общества этому способствует, решался ими по-разному. Гумбольдт и Милль заботятся только о свободе – свободе от государства и от деспотизма общественного мнения.

По выражению Константина Леонтьева [48, с. 82], в Европе происходит процесс «упростительного смешения». Выравниваются условия в разных странах и областях, смешиваются сословия, стираются различия в воспитании и т. д. К. Леонтьев был одним из идейных отцов быстро развивающейся теперь теории цивилизаций, или этногенеза. Наиболее плодотворный период развития каждой культуры он характеризует как «цветущую сложность», которую понимал как многообразие в единстве.

Этому противоречит распространение единых принципов, целей, идеалов экономической цивилизации. Для плодотворного разнообразия недостаточно свободы, если главным условием всякого успеха, власти, возможности реализации любой идеи служат деньги, если главной целью, одобряемой обществом, является материальное благосостояние. Свобода сама по себе создает только единообразие хаоса. Плодотворное разнообразие возникает при фиксации «точек роста», очагов социального и культурного творчества, как правило, в виде новых влиятельных идеологий. К. Леонтьев, идейный консерватор и сторонник сильного государства, был убежденным противником тоталитарного единообразия. Вот как современно звучит его предостережение о «быстром единообразии» при объединении под общей властью родственных народностей: «Примеры большой Италии и великой Германии доказывают, что объединение племенное, увеличивая на короткое время силу государства, ослабляет культурную плодотворность общества» [48, с. 114].

Чтобы подчеркнуть актуальность проблемы, поставленной К. Леонтьевым, стоит указать еще на связь его категории «упростительное смешение» и современного экстремизма, даже терроризма. Тенденция к упрощению, как правило, становится идейным фундаментом радикальных и экстремистских учений и движений, выбирающих путь отказа от чуждой и непреодолимой сложности мира или традиционного учения. Они часто принимают вид религиозного фундаментализма. Обычно эти учения носят характер разделяющей идеологии. Судя по описаниям востоковедов, такой характер носит современное движение ваххабизма как экстремистского течения в исламе. «Ваххабитский неофундаментализм – это как раз то учение, которое в наибольшей мере подходит для космополитической мусульманской молодежи, покинувшей родину или родившейся, но не укоренившейся в Европе. Молодые люди стремятся сохранить какую-либо связь с родиной, с культурой и религией отцов. Среди исламистов – иммигранты в поисках работы, студенты, которые знают, что они никогда не вернутся домой, и не хотят ассимилироваться в чуждом им мире, в мире враждебном, жестоком и несправедливом к ним. У них даже не остается родного языка: английский, французский или чужой им литературный арабский. Остается только религия, которую неофундаменталисты очищают от национальных особенностей и делают приемлемой для космополитического пролетариата любого общества. Неофундаментализм – продукт декультурализации и как таковой не признает национальных государств и культур. Он обращается не к нациям и народам, а к отдельной личности. Это как раз то, что требуется отщепенцам. Он приветствует глобализацию, но не по-американски, а по-исламски: мир должен стать мусульманской Уммой». Это цитата из книги Бориса Ключникова [49, с. 285]. Там же автор показывает (ссылаясь на мнения востоковедов), что в поведении и идеологии исламистских неофундаменталистов много черт, свойственных протестантским фундаменталистским сектам. Они нападают на культуру, противопоставляя ее моральному коду поведения. Среди них отмечается стремление к насилию и терроризму. Обоих роднит фанатизм, чувство превосходства над иноверцами. Он ссылается также на Макса Вебера, отмечавшего родство оригинального ислама с радикальным кальвинизмом, укоренившимся главным образом среди революционеров Кромвеля, а также среди непримиримых переселенцев в Массачусетсе.

Литература к Введению и Части I

1. Волконский В. А. Смысл жизни и история. – М. – Казань: Алтай-ТАУ, 2008. Также на сайте www.koriagina.com.

2. Гундаров И. А. Пробуждение: пути преодоления демографической катастрофы в России. – М.: ЦТ «Беловодье», 2001.

3. Рашковский Е. Что же такое развитие? (Заметки историка). // Мировая экономика и международные отношения, 2010, № 12.

4. Светлов П. Где Вселенская Церковь? К вопросу о соединении церквей и к учению о Церкви. – Сергиев Посад, 1908.

5. Огицкий Д. П., свящ. Максим Козлов. Православие и западное христианство. – М.: Московская Духовная Академия, 1999.

6. Волконский В. А. Драма духовной истории: внеэкономические основания экономического кризиса. – М.: Наука, 2002. Также на сайте www.koriagina.com.

7. Делягин М. Будущее как риск. Глобальный кризис: путешествие будет тревожным. // Завтра, 2010, № 29.

8. Либерализм и социализм: Запад и Россия (к 200-летию со дня рождения А. И. Герцена) / Под ред. М. И. Воейкова. – М.: ЛЕНАНД, 2013.

9. Волконский В. А. Возникновение многополярного мира: поворот идеологической оси. – М.: МАОН, ЦЭМИ РАН, 2010.

10. Осипов Ю. М. Экономическая цивилизация и научная экономия. Экономическая теория накануне XXI века. – М.: Юрист, 2000.

11. Шафаревич И. Р. Духовные основы российского кризиса XX века. – М.: Изд. Сретенского монастыря, 2001.

12. Касьянова К. О русском национальном характере. – М.: Институт национальной модели экономики, 1994.

13. Кара-Мурза С. Г. Советская цивилизация. Книга 2. От Великой победы до наших дней. – М.: Алгоритм, 2001.

14. Елисеев А. В. Разгадка 1937 года. «Преступление века» или спасение страны? – М.: Яуза, Эксмо, 2009.

15. Елисеев А. В. 1937. Сталин против заговора «глобалистов». – М.: Яуза, Эксмо, 2009.

16. Елисеев А. В. Сталин против «оранжевой чумы». Глобальный заговор 1937. – М.: Яуза-пресс, 2012.

17. Сталин И. В. Экономические проблемы социализма в СССР. Сочинения. Т. 16. – М.: Писатель, 1997.

18. Галин В. С. Последняя цивилизация. Политэкономия XXI века. – М.: Алгоритм, 2013.

19. Гаврилец Ю. Н. От Homo sapiens и Homo economicus к Человеку социальному. / «Экономико-математические и инструментальные методы на службе модернизации народного хозяйства». Сборник. – М.: ЦЕМИ РАН, 2013.

20. Ортега-и-Гассет Х. Восстание масс. // «Вопросы философии», 1989, № 3.

21. Фёрстер-Ницше Е. Возникновение «Так говорил Заратустра». / В кн.: Фридрих Ницше. Так говорил Заратустра. – СПб., 1913.

22. Рудык Э. Н. Национализация, социализация, демократизация власти (к постановке проблемы). // Альтернативы, 2013, № 1.

23. Элькин А. Коренное население Австралии. – М., 1952.

24. Гундаров И. А. Почему умирают в России, как нам выжить? – М., Медиа сфера, 1995.

25. Маркс К., Энгельс Ф. Соч., 2-е изд. Т. 42.

26. Катасонов В. Ю. Капитализм. История и идеология денежной цивилизации. – М.: Институт русской цивилизации, 2013.

27. Экономическое положение капиталистических и развивающихся стран. // Приложение к журналу «Мировая экономика и международные отношения, 1988, № 8.

28. Financial Times, 1998, 22.01. Annex. FT500, p. 5–6.

29. Де Сото Э. Загадка капитализма. Почему капитализм торжествует на Западе и терпит поражение во всем остальном мире. – М.: Олимп-Бизнес, 2001.

30. Волконский В. А., Корягина Т. И. Современная многоярусная экономика и экономическая теория. – М.: Институт экономических стратегий, 2006. Также на сайте www.koriagina.com.

31. Колеман Дж. Комитет 300: тайны мирового правительства. – М.: Витязь, 2009.

32. Золотарев В. А., Путилин Б. Г. Месть за Победу: Советский Союз и холодная война. – М.: Военная книга, 2014.

33. Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. – М.: Наука, 1990.

34. Булгаков С. Православие. Очерки учения православной церкви. – Киев, Лыбедь, 1991.

35. Волконский В. А., Корягина Т. И. Принципы устройства экономических систем многополярного мира. // Банковское дело, 2011, № 8.

36. Гайденко П. П. Философская герменевтика и ее проблематика. / Природа философского знания: Сборник. – М.: ИНИОН, Институт философии АН СССР, 1975.

37. Баш Хайдар. Модель национальной экономики. Новая экономическая система. – Казань, Татмедиа, 2011.

38. Боголюбов Н. Тайные общества XX века. – СПб.: Вера, 1997.

39. Платонов О. А. Криминальная история масонства. 1731–2004 гг. – М.: Алгоритм, 2005.

40. Тихомиров Л. А. Религиозно-философские основы истории. – М.: Айрис-пресс, Лагуна-Арт, 2004.

41. Гумилев Л. Н. Этногенез и биосфера Земли. – М.: Танаис ДИ-ДИК, 1994.

42. Бузгалин А. В. Специфика российского социума: марксистский подход и державность как изнанка либерализма. / Либерализм и социализм: Запад и Россия (к 200-летию со дня рождения А. И. Герцена). Под ред. М. И. Воейкова. – М.: ЛЕНАНД, 2013.

43. Маркс К. Письмо в редакцию «Отечественных записок» / Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 19.

44. Васильев Л. С. Возникновение и формирование китайского государства. / Китай: история, наука, историография. – М.: Наука, 1977.

45. Wittfogel К. Die orientalische Despotie. Eine vergleichende Untersuchung totaler Macht – Koln-Berlin, 1962.

46. Шафаревич И. Р. Социализм как явление мировой истории. / Есть ли у России будущее? Сборник. – М.: Советский писатель, 1991.

47. Шафаревич И. Р. Духовные основы российского кризиса XX века. – М.: Изд-во Сретенского монастыря, 2001.

48. Леонтьев К. Н. Византизм и славянство. / Избранное. – М.: Рарог, Московский рабочий, 1993.

49. Ключников Б. Ф. Исламизм, США и Европа: Война объявлена! – М.: Эксмо, 2003.

Часть II

История идеологий и поиски их обновления

2.1. Генезис идеологий капитализма и социализма

Поскольку цель книги – критический пересмотр доминирующих идеологических систем, естественно начать анализ с описания истории их возникновения и причин ослабления их влияния.

Идеология капитализма, складывавшаяся под влиянием протестантской этики, вызвала колоссальный пассионарный подъем и оказала огромное воздействие на развитие человечества. Но основной период этого подъема, на наш взгляд, уходит в прошлое. Современная фаза развития капитализма – финансовый капитализм – была описана уже Р. Гильфердингом и В. Лениным. Наступление фазы, или эры финансового капитализма – это важный перелом в духовно-идеологической сфере. Так же как в свое время Ф. Ницше объявил: «Бог умер!», теперь можно констатировать: умер Дух капитализма (о котором писал Макс Вебер в своей знаменитой книге). Это, правда, не Бог, но, несомненно, Великий Созидающий Дух, которому Человечество обязано практически всем современным техническим могуществом и жизненным благополучием.

Макс Вебер, определяя его, специально подчеркивает: «Свободное от каких бы то ни было норм приобретательство существовало на протяжении всего исторического развития… «Стремление к наживе», «к злату проклятая страсть», алчность… Не в этом различие между капиталистическим и докапиталистическим «духом»» [1, с. 78]. Капиталистический Дух заключается в том, что смыслом жизни, призванием становится «само дело с его неустанными требованиями, которое становится необходимым условием существования» предпринимателя, дело которое «требует не отдавать прибыль в рост, а вкладывать в производство…» [1, с. 88–89]. Приходится констатировать, что в эпоху финансового капитализма от Великого Созидающего Духа все чаще остается только неукротимая страсть к «быстрому обогащению». Великий Дух отлетел, испустил дух (извиняюсь за каламбур). Элита по своей духовной и мотивационной структуре возвращается к докапиталистическому уровню. Это относится в первую очередь к главной, бурно растущей части современной капиталистической экономики – финансовой системе. Конечно, во многих быстро развивающихся инновационных отраслях реального сектора экономики, как и в научных институтах, Дело остается главным смыслом жизни для творческих работников и команды руководителей. Но этот смысл уже не служит основой для идеологии, объединяющей общество и «мотором» для пассионарного подъема. Это стало обычным делом для человечества, как любая профессиональная работа.

Относительно причин преображения христианской западноевропейской цивилизации в цивилизацию, в основе которой лежат совершенно иные (во многом противоположные) нравственные нормы, цели деятельности, ценности, смыслы, имеется масса работ социологов и историков (подробное изложение и анализ см., например, в книге [2]). Это преображение представляется не менее парадоксальным, чем превращение Римской империи в христианскую цивилизацию. Главной причиной второго превращения очень трудно признать развитие экономики и производственных технологий. В отношении же причин возникновения капиталистической цивилизации дискуссии ведутся на протяжении столетий. Макс Вебер (которого называют Эйнштейном в социологии) в своей знаменитой книге «Протестантская этика и дух капитализма» без сомнений и колебаний рассматривает в качестве первичной причины именно новые религиозные учения, возникающие в протестантских сектах. Заметим, что в качестве следствия его в первую очередь интересует тоже не развитие технологий и экономических институтов, а «дух» капитализма.

Между тем Эрих Фромм приводит данные, которые говорят в пользу первичности именно развития «духа капитализма». В Европе в период позднего средневековья возникло уникальное сочетание достаточно высокого уровня производственных возможностей и социально-экономических и политических условий, когда большая часть членов общества могла на протяжении своей индивидуальной жизни зримо улучшить свое материальное положение за счет законной экономической деятельности, не опасаясь набегов соседних племен или произвола деспотического государства. При этом богатство было не менее значимо для социального положения, чем знатное происхождение. Очень характерно в этом отношении свидетельство средневекового проповедника Мартина Бутцера: «Все вокруг ищут занятий, дающих наибольшую выгоду… Все умные головы, наделенные Господом способностями к более благородным наукам, захвачены коммерцией, а она в наши дни столь проникнута бесчестностью, что стала наипоследнейшим делом, которым мог бы заниматься достойный человек» (цитируется по [3, с. 59]).

Кто же вонзил этот гвоздь беспокойства в мозги германцев и англосаксов? Может быть, Лютер и Кальвин? Э. Фромм связывает это с развитием рынка и конкуренции и, соответственно, разрушением корпоративных (цеховых), общинных церковных систем регламентаций и социальной защиты средневекового общества. Люди лишились чувства уверенности и защищенности, которое давала принадлежность к традиционной общности.

Э. Фромм трактует постоянную потребность западного человека действовать – как невроз. Индивид должен быть деятелен, чтобы побороть свое чувство одиночества, сомнения и бессилия. Он так суммирует свидетельства специалистов-историков: «К концу Средних веков жизнь стала насыщаться беспокойством. Время стало настолько ценным, что его уже нельзя было тратить без пользы. Развилось новое отношение к работе… Нищенствующие монашеские ордена вызывали негодование: раз они непроизводительны, – они безнравственны… Стремление к богатству и материальному успеху стало всепоглощающей страстью» [3, с. 58].

Но для объяснения явления такого масштаба чисто психологического фактора (массовый невроз) явно недостаточно. Надо сопоставить его с другими аналогичными историческими событиями. Массовое «беспокойство», переходящее во «всепоглощающую страсть», о которых пишет Э. Фромм, – это и есть процесс пассионарного подъема, то есть этап этногенеза или возникновения новой цивилизации. А «беспокойство, невроз» – это только описание симптомов и истории болезни на языке патопсихологии. Появление пассионарной энергии западноевропейской «фаустовской» цивилизации О. Шпенглер прослеживает с раннеготической эпохи, т. е. значительно раньше, чем можно говорить о доминировании экономического хозяйства или формировании протестантских учений. Из этого можно сделать вывод, что социально-экономические факторы – только инструмент, орудие или необходимые сопутствующие условия для развития европейской цивилизации и ее экспансии во все географические и культурные ареалы планеты.

Вряд ли возможно однозначно разрешить спор, протестантизм ли породил капиталистический уклад (по Максу Веберу), или наоборот, дух капитализма и его (пользуясь термином Л. Гумилева) наиболее пассионарное выражение – протестантизм родились из потребности духовного, «идеологического» оформления уже сложившегося или складывающегося капиталистического уклада. Заметим, что в обоих объяснениях остается загадкой, почему именно в данном месте и в данное время возник пассионарный подъем энергии. Такая загадка касается большинства исторических примеров возникновения пассионарных подъемов.

Возможности достижения большого успеха в экономической сфере стали размывать все связи и ограничения в других сферах общества, замещая их нормами и критериями из сферы экономики. Иными словами, все ценности стали превращаться в цены, качественные различия – в количественные, свобода личности – в свободу продавать и покупать. Экономическое хозяйство развивалось, подчиняло себе все остальные стороны жизни общества, так что стало возможным говорить о приходе экономической цивилизации (см. [4]). Впоследствии на ее основе постепенно сформировался капиталистический уклад, который подробно описывает и исследует классическая политэкономия.

Главный духовно-идеологический принцип, обусловивший «выброс пассионарной энергии» капитализма (как созидательной, так и разрушительной), – освобождение от морального и религиозного осуждения стремления человека к личному обогащению. Большинство религиозно-нравственных систем признают правомерность получения личного богатства как законное вознаграждение за совершенные человеком дела, ценные для общества и одобряемые им. Протестантскими учениями этот принцип был перевернут: именно накопленное частное богатство есть признак благоволения Бога к человеку и богоугодности его деяний. Общественное признание и одобрение получило следование своему призванию. Эти принципы стимулировали также борьбу за освобождение человеческого разума и художественного творчества от всех ограничений, налагавшихся на него феодальным государством и церковью. Результатом стало создание идеологии индивидуалистического либерализма и экономической цивилизации (подчинение всех ценностей и смыслов человеческой деятельности единой денежной оценке). Наглядные успехи капитализма в науке, технике, экономике, культуре стали основой для формирования духовности европейского Модерна с центральной идеей постоянного Развития, Прогресса как высшей ценности и цели общества.

Человек, в силу несовершенства своей природы, всякое движение доводит до пределов разумного и всегда проходит дальше за эти пределы. Начав с провозглашения свободы и равенства, капиталистическая система к настоящему времени превратилась в мировую централизованную империю. В разделе 1.2 уже говорилось об этом и о гигантском разрыве между узким слоем элиты и остальным населением планеты – в богатстве, власти, возможности реализовать свой человеческий потенциал.

В ответ на этот разрыв еще в XIX веке активизировалась и стала быстро набирать силу идеология социализма и коммунизма, элементы которой содержались во многих религиозных движениях (наверно, больше всего в различных учениях христианского направления). Вульгаризируя, можно сформулировать различие идеологий капитализма и социализма следующим образом: для капитализма священны принципы частной собственности и рыночной свободы, а для социализма – интересы большинства народа. Маркс и Энгельс создали научную базу для идеологии, позволяющей прогнозировать трансформацию капиталистического общества в социалистическое. В условиях доминирования в Европе научного мировоззрения они провозгласили антирелигиозный характер коммунистического движения, хотя духовные корни коммунистического учения, его основные вопросы и варианты ответов на них, несомненно, содержатся в христианстве.

Трансформация, которая произошла в Западной Европе, связанная с возникновением экономической цивилизации, религиозной Реформацией (с идеей индивидуального спасения) и становлением капитализма, привела к значительному опережению Западом стран незападной цивилизации в уровне его цивилизационного развития. Это стало для них важнейшим вызовом (challenge, по А. Тойнби). Некоторые из них нашли эффективный ответ (response), который позже стали называть модернизацией. Первыми примерами модернизации служат реформы Петра Великого в России и реформы Мэйдзи в Японии. Но для «пробуждения» миллиардного Китая и других незападных стран, для создания предпосылок для самостоятельного индустриального развития понадобились коммунистическая идеология и пример борьбы коммунистических партий.

Социализм стал реальной политической и институциональной альтернативой капиталистическому устройству общества только тогда, когда индустриальное развитие стало быстро преобразовывать структуру общества в странах незападной цивилизации. Принципы и ценности социалистической идеологии в большей мере соответствуют цивилизационным архетипам и традиционной культуре России, Китая и других азиатских стран, чем европейских. В азиатских странах экономические отношения и мотивации, а также и классы, формирующиеся на основе этих отношений, имеют меньшую значимость по сравнению с социальными и личностными связями. Зато гораздо большую роль играет государство (не только в области социально-политических, но и собственно экономических отношений и процессов) и поддерживающие его идеологические (религиозно-философские, культурно-этические, социально-политические) «скрепы» общества.

Н. А. Бердяев писал: «Классы всегда в России были слабы, подчинены государству. Они даже образовались государственной властью. Сильными элементами были только монархия… и народ» [6, с. 15]. Заметим, что при нынешней (ельцинской) реформе класс капиталистов также специально создавался государственной властью. Чтобы создать «социальный слой» (или класс) капиталистов («социальную опору реформ») «реформаторы» разработали и реализовали программу форсированной приватизации, сознательно закрывая глаза на неизбежные при спешке нарушения законов и морали и специально создавая возможности для стремительного обогащения частных структур за счет обнищания не только населения, но и государства. И сейчас в России доля малого и среднего бизнеса в экономике в несколько раз ниже, чем на Западе. Важная причина – нехватка кадров предпринимателей, традиционно невысокий статус предпринимателя. И одновременно разбухание сверх меры бюрократического аппарата государства. Те же беды описывает Г. Мюрдаль в странах Южной и Юго-восточной Азии.

Ортодоксальным марксистам как европейским, так и российским, революция 1905–1907 гг. в России (которая, по словам Каутского, «по своей природе должна и может быть только буржуазной») преподнесла ряд неожиданностей. Так, в период революции собственно буржуазия (владельцы капиталистических предприятий) в очень малой степени заявила претензии на власть [7, с. 294]. Из политических партий наиболее адекватно ее интересы выразили кадеты. Решения их первого съезда в октябре 1905 г. звучали вполне революционно («никаких врагов слева»). Однако уже со второго съезда в начале 1906 г. они объявили себя сторонниками конституционной монархии и отмежевались от революционных действий. В дальнейшем «государственнические» тенденции кадетов только усиливались. Стоит еще добавить, что на выборах в Учредительное собрание в 1917 г. кадеты получили только 4 % голосов.

Если развитие социалистического движения в Европе в XIX в. (включая возникновение марксизма) можно рассматривать как идеологический раскол внутри пассионарной элиты западной цивилизации, то разрыв В. Ленина с западноевропейской социал-демократией и меньшевиками и затем построение в России социалистического государства не «по Марксу» знаменуют различие проблем и путей их преодоления в разных цивилизациях. Принятие марксовой формационной схемы развития как общеобязательной для всех стран фактически обрекло социалистов незападных стран со слабым развитием капитализма на теоретически двусмысленное положение. Вместо того чтобы бороться с развитием капитализма (возможно, в течение многих десятилетий!), они должны были помогать его развитию (которое отнюдь не безболезненно для трудящихся классов и неизбежно ведет к тотальному расколу общества на имущих и неимущих), – и только добившись этого, переходить к строительству социализма. Но Ленин не был «догматиком и начетчиком». Для него важны были Смысл и Цель, которые поставил Маркс. А должна ли Россия идти «по дорожке Запада» (как он предрекал в начале века), – это, он был уверен, знает лучше Маркса, поскольку он был и чувствовал себя частью той сущности, которую позже назвали российской цивилизацией (отличной от европейской). И Ленин создал марксизм для незападных цивилизаций. Именно он стал реальной альтернативой капитализму. Европейская социал-демократия выполняет роль его гуманизации, смягчения его наиболее неприемлемых пороков (см. также [8, разд. 3.5–3.6]).

Капиталистическая система и либеральная идеология ориентированы на победителей во всеобщей конкуренции. Это система и идеология – для элиты. А как жить (или как выжить) тем, кто не может или не хочет принять за норму «прекрасный новый мир» с его непрерывной конкуренцией в силе, богатстве, агрессивности, наглости, беспощадности? Многие незападные народы, а тем более значительные слои их населения как по своим культурно-смысловым установкам, так и по психологическим способностям оказываются не в состоянии адаптироваться к новым требованиям. Ответ на этот вопрос давали идеология социализма и образец общественного устройства в СССР. После победы социалистической революции в России надежды человечества переключились на Советский Союз и социалистический лагерь. И он долгое время был маяком для всего остального мира, указывающим дорогу в светлое будущее.

Идеологический кризис. Однако общественные системы не вечны. Когда выяснилась нехватка интеллектуальных и духовных сил у коммунистов и социалистов, чтобы обновить «кадровый состав» властвующей и творческой элиты, оживить идеологию и лежащие в ее основе экономические и политические теории, стали выявляться трагические страницы гражданской войны и периода массовых репрессий. (Тот период может быть полностью понят только как продолжение гражданской войны, а также как первый эпизод продолжающейся борьбы за сохранение и укрепление самостоятельного цивилизационного полюса «Россия», противостоящего силам глобализма. Но об этом позже.)

В 70-80-е гг. прошлого столетия окончательно выяснилось безрадостная картина. Капитализм – система, опирающаяся на индивидуальные инстинкты увеличения богатства и власти и последовательно устраняющая все институты, которые ограничивают свободную рыночную конкуренцию, ведет к ситуации всевластия олигархии, отрицающей ее собственные идеологические основы. Альтернативная система, в силу жесткого противостояния всему «старому миру», могла быть только централизованной структурой государственного социализма. Она продемонстрировала другую крайность в управлении экономикой и обществом, опираясь почти исключительно на планово-административные методы, на доминирующую роль государства и партии. Она не смогла достаточно быстро перестроиться и потерпела поражение в идеологической борьбе. В отличие от ее противника, который сумел использовать в своих целях как достижения, так и слабости нового строя. Когда обе крайности в построении модели общества и экономики обнаружили свои недостатки, выявился глубокий идеологический кризис, даже духовный вакуум. Для его преодоления необходимо духовное обновление.

Причины упадка универсальных идеологий (дополнительные соображения). Одной из важных причин ослабления великих идеологий XX века, видимо, служит беспрецедентное ускорение течения истории, особенно в последние десятилетия. Быстро меняется не только ее «ландшафт» (сцена). Меняются и субъекты (актеры). В XIX столетии главными акторами истории были крупнейшие государства, церкви (или другие конфессиональные организации) и тайные общества (наиболее известные – масоны и иллюминаты). Во второй половине века начинают играть роль классы, осознавшие себя как субъекты истории с определенными интересами и оформившейся идеологией («классы-для-себя»). В результате разных исторических процессов, но в значительной мере благодаря успехам наук об обществе и созданию трех доминирующих идеологий – национализма, либерализма, коммунизма, заряженных великой исторической энергией, XX век стал веком интеграции, концентрации множества субъектов в три мировых субъекта, или полюса – капитализма, социализма и фашизма. XX век стал веком противостояния этих полюсов и страшных мировых войн (горячих и холодных) между ними. Каждый член рода человеческого мог отнести себя к одной из этих идеологий-религий и смотреть на историю через построенную в ней «систему линз и зеркал». В отличие от предшествующих столетий, знания ученых людей не успевают откристаллизоваться в более или менее стабильную картину, подобную марксизму или теории цивилизаций[24].

На протяжении существования социалистической системы (сначала в СССР, теперь в Китае и других странах) эта система заимствовала и «ассимилировала» многие институциональные принципы и механизмы капитализма. Также и в капиталистических странах заимствовали принципы и институциональные «открытия» социализма. Это относится к институтам плана и рынка, роли государственной собственности, системы социального обеспечения и пр. В результате категории социализма и капитализма «размывались», теряли свою определенность. Если говорить об институциональной сфере, как в теории, так и в практической реализации, то можно согласиться с таким выдающимся экономистом, как нобелевский лауреат Дж. Гэлбрейт, который был убежден, что идет процесс конвергенции социализма и капитализма.

Действительно, теперь эти две категории по ряду моментов стали трудно различимыми. Определяющим признаком социализма, сформулированным в работах Маркса и Энгельса, является плановое управление хозяйством на основе общественной собственности на средства производства. При этом многие социал-демократические лидеры подчеркивают, что основоположники учения никогда не отождествляли государственную и общественную собственность. Однако что такое собственность общества, какими механизмами она должна обеспечиваться (особенно, если под собственником не имеется в виду государство как единый Субъект, представляющий интересы общества)? Это по сей день остается актуальной и дискутируемой проблемой. Если рынок регулируется и ограничивается планом, значит, он не обладает неоспоримыми измерительными инструментами для определения цен и затрат труда? Но тогда проблемой оказывается и формула «от каждого – по способностям, каждому – по труду».

За полтора-два столетия со времени создания классической политэкономии в результате технического и экономического прогресса резко преобразилась институциональная структура всей экономической системы. Ее отражение в теории, т. е. научная база как для капиталистической, так и для коммунистической идеологий, а также и для четкости их различения, тоже несомненно нуждается в серьезном обновлении. В разделе 3.1 рассмотрены примеры фундаментальных категорий экономической науки, в значительной мере утратившие определенность. Здесь коснемся только понятия собственности. Категория собственности когда-то в хозяйственной практике однозначно понималась как юридическая собственность. С течением времени юридическое право собственности все больше распадается на множество правомочий, вытесняется частичными правомочиями – владение, распоряжение, получение дохода.

Возникает масса юридически неоформленных типов зависимости, аффилирования, включая неформальные (в частности, межличностные) связи. Крупные компании обрастают многочисленными мелкими и средними зависимыми от них фирмами и предприятиями, образуя «гроздевые структуры». Идут процессы, названные структурированием рынка (см. разд. 3.1). При описании и анализе чаще используют не понятие «собственность», а более широкое понятие «контроль». Благодаря многообразию форм контроля и экономической и социальной зависимости или согласованности действий резко возрастают возможности скрывать эти отношения от контроля со стороны государства и общества. Этому в большой мере способствует принцип коммерческой тайны, который наряду с частной собственностью либеральная идеология считает незыблемым.

Изменения институтов привели к преобразованию классовой структуры общества – изменению облика основных классов и их роли в обществе. После появления в 1933 г. работы А. Берла и Г. Минза «Современная корпорация и частная собственность» [9] стало общепризнанным отделение собственности крупных корпораций от их управления. Произошел отрыв слоя собственников, т. е. тех, кого именно принято считать капиталистами, от слоя менеджеров – тех, кто управляет компанией, кого Дж. Гэлбрейт называл техноструктурой компании, а при обсуждении корпоративных отношений именуют обычно инсайдерами. Жизнь собственников, их интересы и стремления переместились из сферы реального производства – в сферу финансов, которая все больше сплавляется с политикой. Это касается, конечно, крупных собственников. Мелкие акционеры давно потеряли возможность играть самостоятельную роль в принятии стратегических решений. Крупные компании, которые являются главными субъектами экономического и технического развития, имеют одинаковую организационную и мотивационную структуру как на Западе, так и на Востоке. Их деятельность и эффективность существенно не различаются в зависимости от того, являются ли они государственными или частными.

Дж. Гэлбрейт [10], [11] писал, что техноструктура (менеджеры) крупных корпораций идентифицирует свои цели и интересы с целями долгосрочного развития компании. Теперь именно инсайдеров с большим правом, чем собственников, можно считать носителями Духа капитализма, для которых Дело служит призванием и смыслом жизни. Однако они – наемные работники. Поведение, цели, мотивации техноструктуры практически одинаковы как при капиталистическом, так и при социалистическом устройстве общества. При обеих общественных системах управленцы реализуют свой духовный потенциал в условиях противостояния – при социализме чаще с госчиновниками, при капитализме – с собственниками.

Означает ли теоретическое и практическое сближение капитализма и социализма, что противостояние этих категорий и идеологий потеряло свое историческое значение? Следует ли считать, что марксистское учение полностью утратило свою историческую роль? Возможно ли его возрождение за счет обновления, как это не раз случалось в истории мировых религий? На этот вопрос нельзя дать правильный ответ, если оставаться только в круге экономических и институциональных понятий и факторов. Их главное значение и противостояние – не в институциональной, а в первую очередь именно в духовно-идеологической, смысловой сфере.

И. Сталин в работе 1951 г. «Экономические проблемы социализма в СССР» [12] определяет социализм не через господство общественной или частной собственности, не через наличие рынка или плана, а через цель, на которую направлено данное общество (в чьих интересах?). Капитализм – такой строй, который обеспечивает максимизацию прибыли держателям капитала. Социализм – такой строй, который направлен на «максимальное удовлетворение постоянно растущих материальных и культурных потребностей членов общества» Он понял, что идеология – это не функция от производительных сил и производственных отношений, не «надстройка», а нередко главный двигатель истории. В эпоху информационного общества в этом трудно сомневаться.

Непреходящее значение марксистского учения – в духовно-идеологической, смысловой сфере. Оно показывает, что кроме стремления к материальному благополучию и богатству, которых капитализм достигал за счет конкуренции, для человечества вполне достижимой является цель построения общества, где сотрудничество будет важнее конкуренции, а принцип справедливости не противоречит принципу развития.

Соответственно, это является и объяснением оживления интереса к марксистскому учению в последние годы, хотя многие его описания и выводы очевидно устарели. Ю. Я. Ольсевич в коллективной монографии [13, с. 688] приводит слова римского папы Иоанна Павла II (1993 год): «Коммунистическую идеологию нельзя огульно отрицать, не признавая за ней некоего «ядра истины». Благодаря этому ядру истины марксизм смог стать притягательной реальностью для западного общества». Капитализм изменился «в основном благодаря социалистической мысли», которая породила такие «социальные амортизаторы», как профсоюзы и контроль со стороны государства. Глава католической церкви понял значение марксизма для истории лучше, чем многие последователи этого учения. Человечеству необходима вера в светлое будущее. В этом социалистические идеи являются продолжением, «разверткой» христианства в сферу социально-экономических проблем.

Категории капитализма и социализма с точки зрения формирования периферийных полюсов. Для формирования периферийных полюсов задача политического, экономического и духовного объединения крупных регионов не менее важна и не менее трудна, чем выделение поднимающегося полюса из общемировой экономической системы, обеспечения его суверенитета. Чтобы решать эту задачу, им неизбежно придется использовать духовный и теоретический «ресурс», накопленный социалистическим движением.

Термин капитализм давно не употребляется политологами, лояльными к господствующей экономической системе, поскольку он несет ее негативную оценку. Однако капиталистическая система достаточно четко описана классиками экономической мысли. Она может быть определена достаточно однозначно именно как экономическая система, не зависящая от типа государства и его идеологии. Альтернатива капитализму – социализм, в его сущностных чертах зависит от политико-идеологической системы. Его реализация в разных странах и в разные исторические периоды отличаются большим разнообразием, и выделение его сущностных черт, позволяющих дать общепринятое определение, объединяющее основные его формы, остается проблемой.

Главное и непреходящее значение социализма – не в установке на экономическое равенство, не в лучшей организации экономической деятельности (план, а не стихия рынка), а в создании идеологии (если хотите, религии), которая позволяет блага общества, его победы и достижения воспринимать, ощущать благом и достижениями каждого его члена. Социализм – это приоритет общего над частным, интересов общества над интересами его части, группы, слоя, индивида. Именно в этом смысл критики Марксом частной собственности и любого классового общества. С самых первых своих работ он видел смысл противопоставления коммунизма буржуазному строю современной ему Европы именно в «возвращении человека к самому себе как человеку общественному». «Частная собственность является материальным, чувственным выражением отчужденной человеческой жизни… Поэтому положительное упразднение частной собственности есть положительное упразднение всякого отчуждения, т. е. возвращение из религии, семьи, государства, и т. д. к своему человеческому, т. е. общественному бытию» [14, с. 62–63] (см. также [8, разд. 3.5]).

Конечно, создать такую систему отношений в обществе и такое отождествление жизненного смысла и целей человека со смыслом и целями общества как целого – это почти невозможно, если общество отсталое и архаичное. Нужен определенный уровень развития производства, технологий, наличных ресурсов, которые позволили бы удовлетворять хотя бы элементарные потребности всех членов общества. Необходимым условием является определенное развитие культуры и нравственности. Система личных целей и ценностей должна включать, кроме ценностей исключительно материальных, также ценности духовные и культурные, делающие индивида способным понять, что бедный в принципе может быть не менее, а даже более счастлив, чем богатый. Без этого невозможно духовно-нравственное единство общества. Ведь в любом нормальном обществе существует и должен существовать определенный уровень материального неравенства.

Почему обсуждение таких условий, необходимых для социализма, может быть актуальным для проблемы формирования периферийных полюсов? – Именно вопрос, каковы эти условия, оказался причиной раздора между меньшевиками и европейскими правыми социал-демократами (то есть ортодоксальными марксистами) – и большевиками. Первые утверждают, что социализм в России был невозможен. Надо было ставить задачу включения России в союз развитых стран Запада и вместе двигаться к социализму. Национал-большевики нас не послушали, и вот, сами видите, что получилось: разве Советский Союз можно назвать социализмом?

Нынешняя актуальность этого противопоставления в том, что по такому рассуждению, условий для социализма не найдешь ни в одном формирующемся сейчас периферийном полюсе. То есть теория и опыт построения реального социализма в СССР, КНР и других социалистических странах для создания многополярного мира неприменимы. – С этим нельзя согласиться.

В настоящее время элементы социализма как в теории, так и на практике переплелись с элементами капитализма; и социализм, и капитализм в качестве системы хозяйства потеряли теоретическую цельность и однозначность. И все же не только реалистичным, но и наиболее вероятным представляется предположение, что новые региональные объединения, хотя и не будут объявлять построение социализма или коммунизма своей главной целью, но будут включать в идеологию элементы социализма как одну из ее важнейших частей.

Великий Дух капитализма разбудил мощные творческие силы человека. Но одновременно он освободил Демонов личного успеха и обогащения, заклятых мировыми религиями. И они вместе с великими достижениями человечества принесли ему новый распад общества на рабов и господ. Успехи социализма в СССР объясняются в первую очередь тем, что пассионарии – коммунисты сумели передать большинству или заразить его своей верой в неизбежное Светлое Будущее. Первоначально эта вера могла появиться и появилась как трансформация христианской веры в иной, духовный мир, который не менее, а даже более реален, чем мир физический. На первых порах вера коммунистов, их героический порыв в будущее были в основном только ответом на новое порабощение. Советский социализм был попыткой обойтись без этих Демонов, заменив их традиционным доверием к государству, культурой коллективного (артельного) труда, религией Будущего. Переход к НЭПу – это признание того, что Демонов можно и нужно заставить работать, без них Царства Божия не построить, их необходимо приручать. И это было правильное решение. Но «старый» мир больше боялся не Демонов, а освободителей от Демонов.

Социалистическое движение в Европе и России стало образцом и основой освободительной идеологии азиатских стран, в том числе, Китая. Октябрьская революция разбудила Китай. Противостояние СССР Западу позволило Китаю занять позицию сохранения коммунистической идеологии без конфронтации с капитализмом. КПК трансформировала идеи социализма в идеологию многополярного мира. И теперь настало время всем периферийным странам и, конечно, России учиться у Китая. Можно ли противостоять и надо ли противостоять стремлению к личному, групповому, частному обогащению? А если нельзя, то можно ли при этом сохранять веру народа в коммунизм, сохранить государство от перерождения в институт обслуживания олигархов-капиталистов?

В 20-30-е годы, скорее всего, это было невозможно. (Хотя… удалось же Ленину вывести Россию из империалистической войны). Но во второй половине 70-х, когда силы США и СССР уравновешивали друг друга, властвующая элита Китая оказалась настолько мудрой и смелой, настолько уверенной в прочность государства и коммунистической идеологии, что стала говорить: активные частные хозяева, которые готовы работать под контролем государства и партии, укрепляют, а не ослабляют коммунистический строй. Теперь уже членом КПК может стать владелец фабрики или фермы. Партия должна представлять не только интересы рабочих и крестьян, но и интересы наиболее «прогрессивных производительных сил в Китае». Если кто-то из нас стал богаче, значит, мы стали богаче. У нас нет антагонистических классов.

Чем этот строй отличается от капитализма? – Контролем государства над экономикой, государства, которое подтверждает реальными делами свою способность осуществлять такой контроль и действовать в интересах народа и страны, а не в интересах одного класса. Как согласуется с идеей социализма разрыв в богатстве и уровне жизни – между городом и селом, между провинциями, между семьями? – Благосостояние растет у всех. Только одни приходят к богатой и культурной жизни раньше, чем другие, но государство и партия обеспечивают повышение уровня жизни для все. Экономическое могущество страны и государства – вот гарантия лучшего будущего для каждого.

2.2. Возникновение научного мировоззрения и его кризис

Формирование научного мировоззрения. Человек стремится овладеть всем, что его окружает, то есть устранить то, что он не контролирует, любую неопределенность, случайность… Кроме той неопределенности, которую может внести он сам, его свободная воля. Для этого он заменяет многие естественные сущности в своем окружении на искусственные, на им самим созданные. Для этого он учится создавать технические механизмы, все процессы в которых он умеет контролировать. Для этого он изучает звезды и планеты, где все можно предсказать: это образец для тех вещей и механизмов, которые он хочет создавать. Классической научной картиной мира была ньютоновская концепция, согласно которой любое событие однозначно определяется начальными условиями, состоянием мира в предыдущие периоды времени. Отсюда происходит убеждение марксистов о детерминированности всех процессов, включая и историю человечества как результат поступательного развития производительных сил и производственных отношений (теория исторического материализма).

И человек действительно сумел создать вокруг себя такую среду (искусственную, техногенную), что в большинстве случаев (или в большинстве ситуаций) он знает, что произойдет на следующий день, а то и на следующий год с важными для него условиями, параметрами окружающей среды. Он может их прогнозировать, – значит в его психике (в сознании или в бессознательном) имеется достаточно хорошее изображение (картина, или отражение) реальности. В тех случаях, когда подробной картины нет, человек знает: если он будет действовать определенным образом, это приведет к известному ему результату.

Для развития науки необходима была мировоззренческая база, и важно было выбить опоры, которые поддерживали отжившие, лишившиеся жизни идеологии и социальные институты, мешавшие развитию Науки и полной творческой силы Новой духовности. Четкое, обязательное выделение двух участников процесса познания – объекта и субъекта было важным шагом в философии. В эпоху становления науки как важной составляющей жизни человечества и индустриализации, направленной в первую очередь на преобразование вещей, материальной среды, вполне оправданным представляется также приоритет, который отдавался объекту по сравнению с субъектом и, соответственно, объективной реальности, независимой от субъекта («объективистское» идейное направление), а также высокая ценность ее рационально-логической упорядоченности. Наиболее последовательно и полно эти задачи выполнили Маркс и Энгельс и другие философы-материалисты. В этот период оформляется также «объективистская» гегелевская философия – философия развития мира как самопроявления процесса развития абсолютной идеи, ее логики (диалектики).

В душе человека, вынужденного добывать хлеб свой в поте лица и постоянно защищаться от разнообразных угроз и нападений, всегда жила тоска по вечно неизменному, абсолютно надежному порядку, который он видел в движении небесных светил. Божье царство отождествлялось с Небом. Сверхценные знания касались точно предсказуемых движений светил и соответственно неизменных, вечных Законов. Аристотель полагал, что в природе каждое изменение имеет свое причинное обоснование. В результате действия цепи причин возникает однозначно определяемая рациональная сущность каждого объекта, подобно взрослому организму, который возникает из своего зародыша. Случайности, которые наполняют подлунный мир, не представляют интереса с точки зрения Познания мира.

Такое ограничение целей научной деятельности возвысило статус науки до сакральных высот и ее результатов – до непререкаемых истин. Но в то же время это неприемлемо сузило сферу объектов исследования. Потребность в изучении биологического мира, разнообразия социального устройства и культур народов, населяющих планету, заставила отказаться от обязательных критериев универсальности и неизменности открываемых наукой законов и признать ценность и необходимость идиографических исследований, то есть изучения уникальных объектов и форм, а также описание процессов их становления, развития и исчезновения. В развитии наук периоды создания общей теории периодически сменяются накоплением фактов и противоречий, не укладывающихся в общую теорию и требующих более детального изучения конкретных «локальных» и уникальных объектов, ситуаций, проблем.

Фактически единственным признаком научности результатов пришлось признать подтверждение его объективного характера с помощью выработанных естественными науками методов их защиты от ненадежности и субъективизма чисто психологических особенностей человеческого познавательного инструмента. Даже физикам пришлось признать (правда, после долгой и трудной борьбы) научную легитимность таких «слишком человеческих» категорий как случайность, возможность и вероятность. Сначала через больцмановский второй закон термодинамики, а затем – через гейзенберговский принцип неопределенности в квантовой механике. Окончательное утверждение самостоятельной ценности и легитимности основанных на этих понятиях закономерностей как конечных продуктов научных исследований, их введения в философию науки связано с работами Ильи Пригожина. (Наиболее известная книга [18] опубликована в начале 80-х годов)[25].

В противоположность основам «ньютоновского» научного мировоззрения, введение в естественные науки категорий случайности и возможности означает отказ от требования однозначного причинного обоснования каждого события, от принципа, согласно которому любое новое возникающее явление уже содержится в предшествующем состоянии мира, и «нет ничего нового под луной». Оценка важности «нового», «развития», «прогресса» произошла сначала в идеологии и практике социологии и других общественных наук. Затем, с разработкой и утверждением в общественном сознании дарвиновской теории эволюции – в биологии. Философское осознание роли необратимости времени в работах И. Пригожина и в бурно развивающейся в последнее десятилетие синергетике ознаменовало распространение этой проблематики на все пространство науки.

Утверждение о безудержном внедрении науки во все сферы человеческой жизни давно уже стало общим местом, приобрело характер тривиальности. Процесс преобразования самой науки и научного мировоззрения есть пример встречного движения – внедрения в сферу науки все большего количества понятий ненаучного языка, обращавшихся прежде только в практике и обыденной жизни. Это сближение и «сращивание» научного мировоззрения и других сфер человеческой жизни является частью распространения в область науки иных психических способностей человека, помимо способности рационального логического мышления. Другим примером распространения иных психических функций служит серьезная попытка Анри Бергсона в конце XIX века представить альтернативу современной ему науке – убедить научную общественность, что не только логическое мышление, но и интуиция является неотъемлемой составляющей научного исследования. Бергсоновская интуиция – это концентрированное внимание, создающее у исследователя образ проблемы, отражающий своеобразие изучаемой ситуации и проблемного задания. Чтобы создать обобщающую концептуальную систему и чтобы сделать полученный интуицией результат готовым для передачи, для коммуникации с другими исследователями, необходимо формализовать его с помощью языка, логического мышления и математических конструкций. По Бергсону, интуиция и методы классической науки «обе опираются на реальность: их можно было бы рассматривать как два раздела науки или две метафизики, если бы они не знаменовали собой только различные направления мыслительной деятельности» [19] (русский перевод цитаты [18, с. 141–142]).

Успехи в развитии техники и становлении индустриального общества, основанных на достижениях естественных наук, заставляли верить, что и философские предпосылки естественнонаучного мировоззрения являются не только свойством познавательного аппарата человека, его психики, но и свойством, принципом устройства всего объективного мира. Этот взгляд на мир столкнулся с проблемой, когда оказалось, что в самой сфере физических явлений есть процессы, которые не поддаются описанию как однозначно определяемые механические движения и требуют введения категории возможности и вероятности. Традиция признания за научными концепциями отражения объективной реальности потребовала отказа от универсальности детерминистских законов, признания возможных отклонений как свойства объективной реальности. Но другая традиция требовала признания вероятностных законов только результатом неспособности человека более детально описать систему, сложность которой превосходит его распознающие способности. Похоже, что спор двух этих тенденций в философии науки до сих пор не нашел однозначного разрешения. В качестве защитников «детерминистской» позиции в нем называют Ньютона и даже Эйнштейна, «вероятностной» – тех или иных представителей генетических основ биологической эволюционной теории.

В древнем мифологическом мышлении приписывание объективным одушевленным и неодушевленным предметам любых свойств человеческой психики было обычным и привычным явлением. Но и традиция объективизировать, приписывать объективное существование свойствам и продуктам человеческой психики – такая же древняя, как сам человек. Для большей наглядности и понятности эти свойства персонифицировались, олицетворялись в образах богов и демонов. Сон приносил Морфей, а любовь зажигала стрела Эроса. Уже начиная с Платона, философия выделила мышление из всех остальных психических функций человека как особо привилегированную. Платон разделил душу человека на три части и разумную ее часть объявил бессмертной. По Платону, идеи вещей (они постигаются только мыслью) более реальны, чем чувственно воспринимаемые вещи. Эти последние порождаются идеями, они – несовершенные подобия идей. Подлинный мир, настоящая реальность – это мир идей.

Средневековый спор между номиналистами, которые полагали, что общие понятия (универсалии) существуют только в общественном сознании, формирующем их на основе познания единичных вещей, и реалистами, которые признавали их объективное существование, независимое от человека, похоже, не завершился до сих пор. С утверждением научного мировоззрения результаты научных теорий (продукты мыслительной деятельности!) стали признаваться реальностью высшей пробы. Результатам других видов психической деятельности с объективизацией не повезло. Всякие «антропоморфизмы» были исключены из культуры мышления и остались только в качестве поэтических метафор. Поэтому, когда Пригожин и Стенгерс объявили, что природа может быть наделена даром творчества (на полном серьезе, а не в качестве метафоры), это многими было воспринято только как интеллектуальная провокация. Это конечно сыграло свою провокационную роль (и думаю, очень плодотворную). Но дело в том, что они подняли вполне серьезную проблему. «Благодаря неопределенности существует творчество – творчество во вселенском масштабе, включающее в себя, конечно, и человеческое творчество» [20] (русский перевод цитируется по книге [21, с. 333]). Интеллектуальное сообщество приняло эту мысль с интересом и в основном с одобрением.

Но это был уже конец XX столетия. В XIX веке шел процесс укрепления научного мировоззрения в борьбе с доминирующим религиозным мировоззрением. Поэтому любые события, сущности, идеи, реальность которых не подтверждалась методами тогдашней науки, лишались статуса реальных. Л. Фейербах доказал, что не бог создал человека, а человек создал бога – идею, образ бога. Хотя идея бога создавалась и совершенствовалась мудрецами в течение многих веков, она не удовлетворяла требованиям рационально-эмпирического исследования. И ей не присвоили статус реальности.

Для чего люди занимаются наукой? Видимо, ими руководят два стремления (или группы, пучки стремлений, или целей):

• непосредственно познавательный инстинкт, любопытство; стремление создать внутренний образ окружающей среды, скорее всего его надо признать одним из фундаментальных свойств живых организмов, обладающих нервной системой (это в основном фундаментальная наука);

• стремление развивать науку с целью создания технологий совершенствования производства и социально-экономических институтов (прикладная наука).

К первой группе можно отнести (или примыкает) стремление людей использовать методы и навыки научной деятельности не для создания средств улучшения условий жизни, а для того чтобы лучше понять, разобраться в целях и смыслах, определяющих деятельность и развитие человеческих сообществ. Этот аспект, всегда присутствующий в общественных и гуманитарных исследованиях, является главным, когда речь идет не о собственно науке, а о создании идеологии.

Образцом, эталоном собственно научного освоения реальности всегда были физика и астрономия с космогонией. Выработанные в них требования к знаниям, признаваемым научными истинами, легли в основу методологии, форм и логического строя исследований во всех естественных, а затем и общественных науках. По мере распространения сферы изучения на проблемы Земли и живой природы, эти образцы, схемы и модели исследования менялись. Но наука в целом и развитие общенаучных парадигм оставались в значительной мере поставщиками образцов рационального освоения мира также и для наук общественных и гуманитарных, драйвером стиля интеллектуальной деятельности. Это влияние естественно сказывалось и на развитии идеологий.

В XIX веке биологическая наука только во второй его половине стала развиваться на достаточно прочной основе дарвиновской эволюционной теории. Общественные науки по убедительности и надежности их истин и до сих пор не идут в сравнение с науками о природе. Мир был заворожен успехами естественных наук. Соответственно, статус научной теории во всех других областях знания могла получить только универсалистская концепция. Ослабление в европейской интеллектуальной элите религиозных начал потребовало создания идеологических концепций, способных занять место религии в системах координации и управления общественной деятельности. В ответ на этот запрос со стороны общества возникли основные идеологические конструкции, определившие исторические процессы и XIX, и XX веков. И они имели характер универсальных и детерминированных моделей развития человечества.

В настоящее время симптомами если не кризиса в науке, то признаком смены научной парадигмы можно считать в сфере естественных наук — рост интереса к накоплению научных экспериментальных данных о парапсихических и мистических феноменах, накопление эмпирических, в частности, экспериментальных научных данных о них, интенсивную разработку моделей и теорий об их материальных носителях, моделей и теорий по космогоническим и космологическим проблемам. В сфере общественных наук – это оживление интереса к политэкономии и марксизму, к их обновлению. Смена парадигмы в пространстве науки является важной составляющей общеидеологического поворота в мировом духовном пространстве.

Кризис научного мировоззрения. Благодаря науке и научному мировоззрению, человек в значительной мере овладел окружающей средой на земле или создал искусственную среду, так что резко сократил неопределенность, риски и угрозы своему существованию. Научного мировоззрения, выросшего на основе потребностей и методологии естественных наук, в основном хватало для овладения природой и техникой. Но остается жизнь общества, то есть та сфера, в которой он принципиально не может устранить неопределенность[26]. Допустим, первична материя, то есть субстанция, движение которой независимо от наблюдателя и подчиняется вечным законам природы, которые могут быть познаны человеком. Хорошо. А как быть с тем, что никак не назовешь объективным, независимым от человека – с непосредственно данной каждому человеку свободой выбора? Как ответить на вопросы: куда и зачем идти? – то есть на вопросы из сферы духа и души. Материалисты не только не пытаются ответить на эти вопросы. Они просто устраняют сами вопросы из сферы мысли: есть вопросы, на которые ответов в принципе быть не может, «вопросы, не корректно поставленные».

Четкое, обязательное выделение двух участников процесса познания – объекта и субъекта – было важным шагом в философии. В эпоху становления науки как важной составляющей жизни человечества и индустриализации, направленной в первую очередь на преобразование вещей, материальной среды, вполне оправданным представляется также приоритет, который отдавался объекту по сравнению с субъектом и, соответственно, объективной реальности, независимой от субъекта («объективистское» идейное направление), а также высокая ценность ее рационально-логической упорядоченности. В этот период оформляются материализм и гегелевская философия развития мира как самопроявления процесса развития абсолютной идеи, ее логики (диалектики).

Убеждение в существовании вечных универсальных законов, на основе которых можно однозначно объяснить все процессы, происходящие в мире, стало важнейшим стимулом для развития наук, как естественных, так и общественных. Например, политик может быть уверен, что если он будет демонстрировать уважение к традициям и преклонение перед национальными святынями, это укрепит единство народа и предотвратит нарастающие протесты. Поэтому в более широком плане можно говорить о познании как об установлении соответствия между познающим аппаратом человека (субъект, психика) и внешним миром[27], о предсказуемой связи между действием и его результатом. (Правда, человек часто склонен переоценивать адекватность и глубину этого соответствия). Но строго рассуждая, в области общественных явлений это явно противоречило фундаментальным установкам всех активных сил общества, которым необходима вера в их способность воздействовать на исторические процессы.

По мере увеличения числа и глубины исследований гуманитарных и общественных проблем становилась все более очевидной ограниченность, недостаточность тех философских, методологических основ, которые формировались в области естественных наук и изучения природы. Но в период создания научного мировоззрения и завоевания им своего места в духовном пространстве, сформировалась его агрессивная установка в отношении к религиозным, метафизическим и прочим идеям, которые не могут быть верифицированы и редуцированы (сведены к проверяемому на опыте знанию). В то время идеологам Науки важно было выбить опоры из-под этих идей и представлений, теряющих энергию жизни, устаревших, но активно мешавших развитию полной творческой силы новой духовности. Но и до сих пор в образованных слоях, особенно в среде ученых, распространено пренебрежительное отождествление «ненаучное – значит бессмысленное», или, по крайней мере, несовременное.

Ограниченность научного мировоззрения выявляется и в том, что все больше оказывается эмпирических наблюдений и фактов (фиксируемых со всей тщательностью научной методологии!), которые не укладываются в научно признанные теории и модели, – сведения парапсихологов, уфологов, физиологов и даже астрономов. Эти факты и свидетельства остаются вне сферы рационально-логических объяснений. Многие из них позже окажутся событиями и явлениями природной, материальной реальности и полностью объясняемыми наукой. Но часть этих событий, этих фактов никогда не будут объяснены научными теориями, поскольку существует реальность иной природы. (В частности, потому что человек – это не только бесстрастно мыслящий рассудок. Он наделен волей, способностью оценивать священное и банальное, чувствовать восторг и ужас, выбирать и рисковать, то есть наделен элементами духа).

Когда человек изучает природу и конструирует технологии увеличения своей власти над ней, возможно, научного мировоззрения, научной парадигмы достаточно. Но для понимания проблем, которые ставит жизнь, для участия в истории необходима иная философия. Даже развитие самой науки требует введения в философию понятий важно, значимо, ценно, – не объективно существующих, а связанных с человеком как субъектом познания. Необходимо отделение тех явлений, событий, сущностей, закономерностей, которые важны, полны смысла для воспринимающего, познающего их сознания, – отделение от тех, которые для него безразличны, не значимы. Такое различение «уровней реальности» необходимо человеку, субъекту для определения круга тех феноменов и вопросов, на которых человек будет концентрировать внимание, направление его научной и производственной деятельности, тех явлений, которые воздействуют на его индивидуальную или общественную жизнь, формируют систему целей и ценностей. В первую очередь отделение важного от второстепенного необходимо просто потому, что ограничены возможности человека по восприятию впечатлений и переработке информации.

Но важнее сама проблема: что считать значимым, заслуживающим внимания и веры? Именно эта проблема, этот выбор критерия «что есть истина?», ведет к расколам народов и всего человечества на группы и сообщества, противостоящие часто друг другу непримиримо. В то же время зависимость истины, сущности, реальности от субъекта, от индивидуума, от его восприятия или от политической ситуации, которая определяет тот или иной выбор им решения этой проблемы для данного сообщества, – эта зависимость делает такое понимание истины неприемлемо относительным, чисто условным, релятивным, не сущностным, а инструментальным.

Когда историк говорит, что в истории «нет сослагательного наклонения», он думает, что его слушатели никогда не задумывались о смысле и «правде» утверждений историков. Трудно представить, чтобы человек, плохо ли, хорошо ли написавший несколько книг, не понимал, что роль несомненных фактов в большинстве смысловых утверждений составляет, дай бог, половину дела. А остальное – их отбор и интерпретация.

Эти критика и неудовлетворенность вроде бы не относятся к естественным наукам. Ведь их содержание, объект изучения не зависит от субъекта познания. Однако, это не совсем так, поскольку содержание каждой науки состоит не только из установленных истин, но и формулировки тех проблем и гипотез, которые определяют ее социальное, экономическое и идеологическое значение. А когда речь идет о науках общественных, гуманитарных, критерии материализма и рационализма оказываются вовсе не пригодными или совершенно недостаточными. За рамками научного мировоззрения и вообще «объективистского» направления мысли остаются главные вопросы, волнующие людей. Это важнейшая причина возникновения мировоззрений, религиозных учений, философских систем, различающихся ответами на эти главные вопросы.

Интерес к вопросам гуманитарным, духовным и религиозным сейчас усиливается. Физика уже не пользуется безраздельным приоритетом, как полвека назад. Тогда было очевидно «что-то физики в почете…». Допустим, приоритет физики был вызван открытиями ядерной энергии и полетами в космос. А сам интерес к тайнам природы откуда взялся? Разве дерево научных открытий и технических достижений не растет так же случайно и непредсказуемо как дерево биологической эволюции? Без понятия случайного, без разделения закономерного и случайного здесь не обойтись. И это уже выход за рамки научного мировоззрения. Поскольку, хотя вероятности подчиняются закону, но случайная реализация есть реализация чьего-то выбора. Пусть это бесстрастная и равнодушная Природа, но у нас нет метода, нет инструмента, чтобы отличить сложные действия Разума более могучего, чем наш, от чисто случайной последовательности событий (которая, возможно, окажется полностью детерминированной и предсказуемой в результате будущего развития науки). Такое различение – это акт Веры.

Итак, уже с признанием категории случайного рушится претензия (требование) научного познания на объективность, на независимость от субъекта исследования. Более наглядно претензии на объективность противостоит неизбежно присутствующая в любом научном утверждении категория сущности явления или вещи. Выделение, выявление идеи вещи, обусловленной всеми закономерными причинными, логическими связями мира, и противопоставление ее фактической реализации, неизбежно носящей необязательные, несущественные, случайные черты («сотри случайные черты…» и тогда ты увидишь подлинный, истинный образ), – такое выделение зависит от цели исследования. Категорию «идеи» вещи как истинного ее образа ввел Платон. М. Хайдеггер считает этот акт началом катастрофы западноевропейской философии. Поскольку он направляет мысль философов к разделению мира и познания на вечный и неизменный объект (законы природы) и активный, стремящийся к его познанию субъект. Что или кто определяет жизнь субъекта и объекта, – это остается вне поля внимания. Создается «слишком мыслительная, рассудочная» структура познания и мира.

Наиболее глубокой критикой философских основ научного мировоззрения, наверно, следует считать экзистенциалистскую философию Мартина Хайдеггера. Его заслуга в том, что эта философия содержит не только критическую составляющую. Он первый попытался создать систему категорий, которая дала бы единую базу для обсуждения разных смыслов и духовностей (в частности, Веры и Науки, как говорилось выше). Хайдеггер критикует западноевропейскую философию (в частности, научное мировоззрение) за неспособность пробиться к пониманию истины, сущности вещей как абсолютного, существующего до разделения реальности и ее познания – на субъект и объект. Он характеризует закономерный финал ее истории от Платона и Аристотеля до Декарта и Ницше как европейский нигилизм и использует это понятие в общефилософском смысле для критики западноевропейской философии и всей культуры. По его мнению, они утеряли свое единство, свою общность со всем остальным бытием. Сделав разделение на объект и субъект исходным условием сознания (в частности, и философии), а следовательно и самого бытия, философия предопределяет несовместимость в единой мировоззренческой концепции «объективистского» и духовно-творческого, то есть субъективистского начал, невозможность их объединения. Само признание субъект-объектной структуры бытия и сознания предопределяет «выпадение» человека из общей ткани мироздания и «преднамеренное навязывание» своей структуры понятий и желаний всему окружающему, ставшему для него только объектом, не считаясь с его собственным бытием.

На этом пути человек удаляется и отчуждается от смыслов, от жизни мироздания, от того, что Хайдеггер называет бытием. В конце этого пути (Хайдеггер считает концом современную науку и философию Ницше) западноевропейский человек приходит к смысловой, бытийной пустоте – вещи перестают вещать ему свои священные смыслы. Ницше провозгласил свое знаменитое «Бог умер». И для него в сфере смыслов не остается ничего кроме пустой субъективности, кроме воли, произвола субъекта.

Итак, основные претензии к научному мировоззрению сводятся к следующему:

1. Для наук гуманитарных и общественных, имеющих дело с процессами, в которых человек непосредственно участвует, явно не пригодна субъект-объектная структура познания. Поскольку направляет мысль философов к разделению мира и познания на вечный, неизменный объект и активный, стремящийся к его познанию субъект. Что или кто определяет жизнь субъекта и объекта, – это остается вне поля внимания. Создается «слишком мыслительная, рассудочная» структура познания.

Результатом осознания философами относительности и условности ролей субъекта и объекта при изучении истории и культуры стал отказ от субъект-объектной категориальной схемы и переход к схемам социально-культурного и производственного взаимодействия человеческих сообществ, культурных традиций, «объективированных субъектов» и «субъективированных объектов» в процесс исторической практики.

В частности остается в прошлом стремление приверженцев исторического материализма объяснять исторические процессы как результат изменения только производительных сил и производственных отношений (первичность материальных причин) и рассматривать культурные, конфессиональные и т. п. события только как «надстройку». Такая односторонняя схема уступает место картине взаимного влияния процессов различной природы.

2. Научный подход ограничивает поле своего внимания и обсуждения, присуждая звание «реальных» только тем объектам, отношениям, событиям, которые выдерживают «экзамен» верификации и редукции. И оставляет вне поля дискурса те представления, явления, сущности, которые для многих гораздо важнее, ценнее и потому реальнее, чем многие материальные объекты и события, до которых человеку нет никакого дела. Это относится в первую очередь к сущностям, связанным с эмоциональными, интуитивными, парапсихическими феноменами и функциями сознания, определяющими Смыслы человеческой жизни.

Такой принцип определения реальности ведет к отчуждению человека от остального мира, к нигилизму и потере смысловых ориентиров бытия.

3. Современное научное мировоззрение – философская основа для сферы рационального познания и технологического овладения человечества окружающим миром. Жизнь и деятельность человека не ограничивается этой сферой, в нее не укладываются общественные и гуманитарные науки, сфера смыслов и идеологий.

2.3. Философские поиски новой «Тверди»

Основной вопрос философии. Во времена духовного кризиса появляется и даже обостряется интерес к философии. Человеку нужен Смысл, а значит надо знать, что реально, что иллюзия, куда мы идем и что надо делать. Философские системы отличаются друг от друга ответом на главный вопрос философии. (Марксисты называют его основным, М. Хайдеггер – ведущим, Leitfrage). Человек с самого зарождения прекрасно знал, как много вокруг морока, обмана, неподлинного. Человеку непосредственно даны все его ощущения и впечатления, идущие от органов чувств, а также мысли, образы, желания, воспоминания, предчувствия, которые возникают у него в голове. Очевидно, признание всех наших представлений одинаково реальными, – такая позиция пуста и бесплодна. Вот простейший бытовой пример. Быть уверенным на 100 % в реальности того или иного события, даже происходящего в данный момент, мы не можем. Когда мы непосредственно видим излом ложки, наполовину опущенной в стакан с водой, мы только верим, что ложка не сломана, исходя из своего прежнего опыта. Тем более это верно в отношении события прошлого или территориально удаленного. Поэтому для философии основным вопросом всегда был вопрос выявления, что есть «настоящая реальность», несомненная и безусловная.

Как же отвечали на него философы?

Эммануил Кант разделил реальность вещи на два разряда – «вещь-для-нас» и «вещь-в-себе». Мы всегда имеем дело только с вещами-для-нас, феноменами. Феномен – это явление, данное нам в ощущениях или конструируемое рассудком на их основе. У нас нет способов и инструментов узнать что-либо о вещи-в-себе, ноумене, соответствующем феномену. Другие философы делают совсем разные выводы из этой констатации.

Эдмунд Гуссерль: о вещи-в-себе ничего не знаем? – А нам и не нужно ничего знать о ней. Надо разобраться с феноменами (то, на что направлено наше сознание) и с нашим сознанием как органом познания истины, очистить его от психологизма, исторических, расовых и иных особенностей субъектов познания. Это первый шаг выделения «подлинной» реальности, с которым согласны практически все философы, – очищение явлений, наших исходных впечатлений, т. е. предметов восприятия и сознания, а также самого сознания от дефектов психики, от групповых, расовых и прочих особенностей человека. Предметы и представления, реальность которых утверждена таким процессом очищения, Э. Гуссерль называет феноменами.

В период становления научного мировоззрения гораздо более важным для идейной борьбы того времени было отделить сферу науки от религии. В философии это проблема разделения материи и духа.

Материалисты верят, что знания о мире, полученные с соблюдением научной методологии – это не только феномены, т. е. воспринимаемые пятью органами чувств, и понятия, конструируемые разумом на их основе, это отражение реальных предметов и законов их движения (т. е. по Канту, вещей-в-себе, ноуменов). Это единственная реальность – материя. Она «дана нам в ощущениях». При этом все свойства вещей и связи, отношения между ними содержатся в наших представлениях, феноменах. Так что на долю вещи-в-себе как некой непознаваемой сущности ничего не остается. Сам вопрос Маркс формулировал так: что первично – дух, идея или материя?

Артур Шопенгауэр. О любом объекте исследователь имеет только свое представление. Но это Шопенгауэра не удовлетворяет. Действительно ли «мир проходит перед нами как бесплотное сновидение, или призрак, не достойный нашего внимания»? «Мы хотим знать смысл этих представлений. Этот смысл… остался бы навсегда скрытым, если бы сам исследователь был только чисто познающим субъектом, крылатой головой ангела без тела… Но ведь он сам укоренен в этом мире».

Здесь Шопенгауэр в прекрасном образе выразил ту неудовлетворенность, которую высказывали многие философы. Это неудовлетворенность «чисто научным» определением истины, согласно которому достоверность любого факта-представления подтверждается только его закономерно-причинными связями с другими такими же фактами-представлениями, а истинность каждого утверждения удостоверяется лишь его логическими отношениями (пусть даже установками и правилами действий, подтвержденными практикой) с другими утверждениями. Для изучения природных явлений и взаимодействия с природой этого, возможно, достаточно. Здесь успешность практики подтверждается соответствием результатов эксперимента – показаниями пяти органов чувств человека или, скажем, объемом производимой продукции. Но для жизни общества, для истории такое понимание истины делает его неприемлемо релятивистским, безосновным, беспочвенным, поскольку у каждого исторического субъекта – своя практика и свои критерии ее успешности.

Шопенгауэр дает следующий ответ на эту неудовлетворенность. Любой объект – только мое представление. Любой, кроме собственного тела. Здесь объект (то, что вызывает представление) и субъект (воспринимающий его) совпадают. Тело и все его взаимодействия с другими объектами появляются в сознании не только как представления, но и как боль, желания, способность выбирать и оценивать. Этот иной вид знания о своем теле по сравнению с другими представлениями (объектами) Шопенгауэр называет волей.

Строго говоря, из этого соображения следует позиция, близкая к солипсизму Беркли и Фихте. Мир состоит из моих представлений обо всех объектах и из того особого вида знания, которое я имею только о самом себе – моей воли. Эту позицию Шопенгауэр признает теоретически неопровержимой (теоретический эгоизм) и встречающейся на практике, когда «только собственную личность рассматривают как действительную, а во всех остальных видят лишь призрака и соответственно обращаются с ними (практический эгоизм) [23, с. 96]. Однако он не принимает этой позиции всерьез («как серьезное убеждение ее можно найти только в сумасшедшем доме»).

Чтобы избежать солипсизма и наделить свойством реальности все объекты, а не только свое индивидуальное тело, Шопенгауэр рассуждает достаточно убедительно: «Мы будем рассматривать все объекты по аналогии с нашим собственным телом и признаем поэтому, они… суть представления субъекта, и… если устранить их бытие в качестве представлений, то остаток должен быть тем, что в себе мы называем волей» [23, с. 97].

Фридрих Ницше уточнил, что речь идет о воле к власти. Надо признать, что для эпохи, когда главной ценностью, безраздельно доминирующим смыслом существования в европейской культуре становится Дело, практическая Деятельность, категория воля – воля к власти как всеобщая субстанция оказывается очень даже адекватной. Несмотря на это, благодаря ошеломляющим успехам науки и техники, научно-материалистическое мировоззрение побеждает.

В русском языке слово «воля» имеет два различающихся смысла. Один, связанный с силой воли, утверждением своей власти, достижением своих целей, преодолением препятствий. И другой, близкий к словам «произвол», «свобода» – высвобождение от сковывающих, ограничивающих внешних условий. В немецком языке слово Wille, используемое Шопенгауэром и Ницше, гораздо ближе к первому из русских смыслов. Для второго используется слово Freiheit.

Попытка Шопенгауэра и Ницше заполнить проблемное пространство вещи-в-себе конкретной реальностью воли (Wille) выглядит необоснованной ограниченностью (возможно на мой недостаточно европейский взгляд?). Воля – только одна из функций или свойств нашей психики, которая имеет сложную многогранную структуру. Непосредственные ощущения, восприятия, осознание… реальности, истинности, существенности, возможности, важности, не прозрачности… события, чувства, представления, образы, утверждения… далеко не сводятся к тому содержанию и тем ассоциациям, которые связаны со словом «воля», или Wille. Выбор этой категории представляется гораздо более произвольным (или «преднамеренно навязанным», если использовать термин Хайдеггера), чем категорий материи или души.

Шопенгауэр признает: «То, что в камне проявляется как сцепление, тяжесть и устойчивость данного положения, это по своему внутреннему существу то же самое, что я познаю в себе как волю, и что он признал бы как волю, если бы только он обрел познание» [23, стр. 112]. Трудно понять, почему камень должен осознать силу тяжести как волю, а не, скажем, как любовь, Судя по всему, это трудно не только для меня. Однако представить, что каждое дерево и каждая машина имеет душу, гораздо проще. И не только потому, что до прихода христианства мы все только так и представляли себе мир: каждая стихия, каждое дерево – это духи, демоны или боги. Вернуться от мира чуждых человеку бесстрастных и, как правило, опасных стихий и конструкций, постигаемых только рациональным мышлением, к картине мира, населенного существами с живыми душами – это задача не только для индустрии кино. Это и для атеистически ориентированных интеллектуалов мог бы быть путь преодоления духовно-идеологического кризиса, поиск утерянного Смысла. В изданной в 1979 г. книге Джеймса Лавлока «Гея: новый взгляд на жизнь на Земле» обосновывается гипотеза, согласно которой Земля является саморегулирующимся телом, подобным телу человека. И если человечество нарушит хрупкий экологический баланс, планета сможет, подобно разумному существу, вступить в борьбу против человека и подорвать его господство.

Шопенгауэр прав: на вопрос, существует ли у объектов мышления какая-либо реальность кроме представления, не может быть положительного ответа, который можно научно доказать. Но в период духовного вакуума становится боле важным обратное. В арсенале науки нет таких методов и категорий, с помощью которых она может доказать, что таким сущностям, как вулкан Везувий или христианская Церковь не соответствует некая реальность, аналогичная непосредственно мной ощущаемой или осознаваемой реальности моей души.

В период торжества Просвещения доблестью и славой венчались мыслители, которые убедительно показывали: нельзя доказать, что Бог существует. Похоже, теперь важнее доказывать обратную сторону этой истины: нельзя доказать, что Бога нет.

Сложность основного вопроса философии связана с многообразием типов реальности как в мире физическом, так и духовном, смысловом. Каждый человек убежден в том: что он лично обладает свободой выбора, т. е. способностью создания в мире чего-то нового, не обусловленного причинными закономерностями объективного мира, т. е. способностью к творчеству. И это главный интеллектуальный аргумент философов, доказывающих реальность вещей-в-себе, природа которой отлична от чисто рационально-мыслительных представлений науки. Эту реальность, в отличие от материи, называют духовной, или душой. Обладание этой реальностью признается только за человеком или за Богом (для верующих). Вера в существование души у животных и растений, а тем более у «бездушных» стихий или машины – это несомненный признак суеверия, дремучей отсталости, необразованности, некультурности. Но вот, известный физик Илья Пригожин, получивший в 1977 г. Нобелевскую премию за работу по термодинамике неравновесных систем, в 1979 г. издает книгу, где показывает, что природа тоже способна создавать новое, не содержащееся в прошлом. Он пишет: «Возможное богаче реального. Природа дарит нам образ творчества, непредсказуемого, новизны… Наука – это диалог с природой» [20, с. 83, 177]. Иными словами, за природными объектами признается антропоморфная черта, требующая для своего описания категорий, присущих человеческой духовности.

Обращаясь к основному вопросу, философы обычно ставили задачу найти единый принцип, единое понятие, охватывающее все сущности, или предметы, которым приписывается атрибут реальности. Стремление свести все многообразие явлений к небольшому числу «начал» или субстанций характерно уже для первых древнегреческих и древнекитайских философов. В дальнейшем утвердилась неизменная тенденция к монистическому мироощущению и в прозрениях философов Древней Греции, и в откровениях религиозных пророков. Эта тенденция, наверно, генетически заложенная в человеческой культуре, исключительно плодотворна. Проблема объединяющего начала стала главной мыслью Парменида (VI–V в. до н. э.), который назвал это начало, или свойство бытием.

Охватить структурировать, описать все многообразие представлений и смыслов, присутствующих в сфере сознания в виде философской системы, – такая задача вряд ли выполнима. Видимо, Шопенгауэр был все же прав, когда отмахнулся от солипсизма. Солипсизм признает единственной несомненной реальностью только представления, присутствующие в сознании конкретного человека. Не надо быть специалистом-социологом, чтобы знать: как представления об объектах, так и собственные желания и мечты отдельного человека (моя воля) в подавляющем числе случаев определяется той культурой, теми религиозными, научными, бытовыми представлениями, которые доминируют в обществе, где живет данный индивид в современной ему среде. Поэтому, конечно, для исследования интересны представления, стремления, желания, характерные не для индивида, а для общества в целом, для культуры, для науки. Философия, как и наука, это специальный вид освоения мира человеком, цель которого – учение об общих принципах мироздания и пребывания человека в мире, взаимодействия с ним. Знания об индивидуальных вещах и событиях становятся интересны для философа в том случае, когда единичное, индивидуальное явление приобретает значение общее, становится фактом истории, природы, общества, культуры.

Видимо, вполне осмысленно и плодотворно говорить о реальности таких сущностей, как душа организации и той религии или идеологии, которая лежит в ее основе – о таких сущностях, которые представляют их в духовно-идеологической сфере. Ведь когда мы говорим о служении государству или служение театру, это вовсе не метафора, за этим стоит вполне «материальная» реальность поведения людей. Наверное, именно такие сущности имеет в виду св. Иоанн Богослов, начиная Откровение с обращения Иисуса Христа к Ангелам семи церквей (Откр: 2–3). Хотя телесные воплощения этих духовных сущностей состоят из людей, было бы не правильно сказать, что они существуют только в головах отдельных людей. Они, конечно, не похожи на небесные звезды и галактики, совершающие свои предначертанные от века пути и безучастные к земным скорбям и радостям. Но отдельный человек не может ими распоряжаться, как бездушной вещью. Наиболее удачный образ применил к «бытийным» сущностям М. Хайдеггер в его известной формуле: «Человек – пастух бытия».

Для истории, а тем более для искусствоведения, для анализа и оценки художественных произведений понятие реальности, реализма неразрывно связано с понятием правды, правды жизни. Вот в фильме А. Смирнова «Жила-была одна баба» показана жизнь в дореволюционной России, а затем во время гражданской войны. И создается такое впечатление, что жизнь в России была (да видимо, и будет) ужасной и невыносимой всегда. Похожее впечатление выносит зритель о жизни в Германии эпохи раннего Ренессанса после фильма Сокурова «Фауст». Но ведь мы знаем описание жизни крестьян в России и после освобождения от крепостного права в 1861 году, и до этой даты, вовсе не оставляющие такого впечатления безысходности. И жизнь горожан и крестьян в Германии, которую мы видели на полотнах великих мастеров живописи, совсем иная, чем у Сокурова.

Современный зритель, конечно, прекрасно знает, что претензия на реализм подобных «открывателей правды» настолько же продиктована их художественно-эмоциональной (или религиозно-философской) позицией, как, скажем, соцреализм. Только с обратным знаком. Их авторы просто в данный момент ненавидят всю русскую жизнь или даже всю земную жизнь человека. Вопрос о «подлинной реальности» или «заказной» агитационности художественных образов – наглядное свидетельство острой актуальности философской проблемы: что считать реальностью, Бытием? Могут ли философы уйти от этой проблемы, сказав, что это вопрос личного видения художника или политиков, формирующих общественное сознание? Мы в России привыкли отвергать и высмеивать партийное требование к творцам в искусстве и литературе создавать произведения в стиле социалистического реализма. Вполне можно понять возмущение художников и режиссеров, когда судьба их творений зависит от бюрократов, невежественных в вопросах искусства. И это оправдано философией, которая признает культуру народов их настоящим Бытием. Но разве эта философия не признает не менее важной ценностью и частью Бытия народа – ту идеологию, которую разделяет народ и которая служит главной опорой государства? Мы прекрасно знаем, что для многих выдающихся писателей и кинематографистов требование противопоставить царящей бездуховности образ героя, беззаветно верящего в торжество Идеи, лежало в основе их собственного внутреннего восприятия действительности. Значит, метод соцреализма вполне оправдан философски (и религиозно, если заменить термин социалистический на термин, скажем, христианский). Дело только в том, какими методами обеспечивается культурная политика в обществе и какие люди ее формируют. В СССР не хватало людей, достаточно мудрых, чтобы обновлять Идеологию и, соответственно, чтобы формировать культурную политику.

Бытие: существование и жизнь. Для создания расширенной категориальной базы, очевидно, надо более содержательно представить, в каком виде требуется ответ на основной вопрос философии. Чтобы служить базой для сопоставления и обсуждения материальных и смысловых реальностей, конечно, нужна единая всеобъемлющая категория. Но этого не достаточно. Необходимо выявление структуры и иерархии категориальной системы, соответствующих многообразию в единстве самих смысловых реальностей. Для сферы естественнонаучных высказываний и реальностей, как уже отмечалось, такой всеохватной категорией служит материя. Можно установить иерархию реальности по признаку «достоверное – возможное (вероятное)». Возможное событие – это, конечно, тоже реальность. Но она тем «менее реальная», чем ниже вероятность такого события.

В сфере смыслов и ценностей единую всеохватывающую категорию найти очень трудно. Самые пламенные идеи и духовные вершины, привлекающие миллионы и миллиарды верящих и готовых следовать за учителями и вождями, постепенно теряют свою силу и встречают яростных противников.

Монотеисты верят в вечного Бога – Всеведущего и Всемогущего, ведущего мир ко всеобщему благу. Но Его служители на земле искажают Его заповеди и используют веру в своих алчных и греховных интересах.

И появляются гуманисты: религия – это для убогих и немощных. «Все в человеке, все для человека». «Человек – это вершина развития Вселенной».

Вот восходит заря Коммунизма:

«Никто не даст нам избавления…

Добьемся мы освобождения

Своею собственной рукой!»

Но когда коммунизм потерпел поражение, приходят сомнения и разочарование во всем гуманизме. «Кто же верит в это слабое, капризное, ненадежное, убогое существо – человека? В эту «плесень» на шарике, затерянном в бесконечном космическом пространстве? Да все ли у этого «верящего» в порядке с психикой? Скорее всего, это симптомы паранойи и мании величия».

Наука ищет неизменные законы природы, действующие всегда и везде. Но каждый раз убеждается, что каждый закон действует только в области, ограниченной по времени и пространству и по другим параметрам. И вот она ищет их все дальше – в космосе и в микромире. Но что нам до них, и им до нас! Мы живем в мире неопределенности, риска и катастроф. И многие начинают исповедовать религию «Звезды, что сорвалась и падает»:

«Призрачно все в этом мире бушующем.

Есть только миг, – за него и держись.

Есть только миг между прошлым и будущим —

Именно он называется жизнь».

Мы проиллюстрировали разнообразие ценностных и духовных установок, играющих важную историческую роль. А какое многообразие мироощущений человека связано просто с различиями психологических типов! Их описание можно прочитать в книгах Карла Юнга и его последователей.

В 2010 г. вышла книга А. Дугина о Хайдеггере [24], где он ставит Хайдеггера на самую высшую ступень, даже не только в истории философии, но в истории мысли. Действительно, Хайдеггер внес наверно наибольший конструктивный вклад как в прояснение основной проблемы, которую призвана решать философия, так и в подходы к ее решению. Доказательством этого служат ссылки на его работы и использование введенных им понятий чуть ли не каждым философом XX века. Моя оценка – не профессионала-философа, к тому же познакомившегося с работами Хайдеггера по существу через книгу А. Дугина, не многого стоит. Рискуя вызвать заслуженный упрек в недостаточном знании трудов этого крупнейшего мыслителя, я все же решил дать свое упрощенное (а потому, возможно, вульгаризованное) понимание обрисованной им фундаментальной задачи, которая стоит не только перед философами, а фактически перед всем интеллектуальным сообществом. Эта задача вытекает из его критики философской, мировоззренческой основы всей западноевропейской цивилизации, которая стала одним из главных факторов, приведших эту цивилизацию к современному нигилизму и духовному вакууму. Хайдеггер не считал, что он дал решение этой задачи, но он указал путь к ее решению. Этот путь проходит через поиск ответа не на вопросы, как сделать жизнь лучше, как служить Богу, а на вопросы: что такое жить, или быть? Кто или что такое Бог? Кто или что формирует мои желания, мою волю? Направление работ Хайдеггера, возможно, наиболее адекватная на сегодня и исключительно актуальная попытка создать философскую базу для объединения или хотя бы взаимопонимания и сближения людей Науки и людей Веры, научного и религиозного мировоззрений, а также и людей разных мировых конфессий.

Схематично концепцию Хайдеггера можно изложить следующим образом. То по преимуществу мыслительно-рассудочное овладение миром, которое было начато Платоном и Аристотелем и завершено Декартом и Ницше, стало важнейшим фактором, заведшим западноевропейскую цивилизацию в тупик духовного вакуума. Чтобы избежать этого пути, и направить разум человека по пути истины, Хайдеггер возвращается к философам-досократикам и ставит задачу выделения из всего «сущего» (т. е. всего что есть – всей массы вещей, представлений, феноменов, смыслов) того, что философы называют сутью вещей, а религиозные люди – священным, сакральным. Это должно быть наделено статусом подлинного существования, Бытия. Для обозначения этого выделения, различения Хайдеггер использует два способа написания в немецком языке слова, обозначающего бытие: современное – Sein и устаревшее – Seyn.

Хайдеггер не дает строгого определения Seyn-бытия. Оно, как поэтический образ или откровение пророка, может быть дано только иными человеческими способами выражения – аналогиями, намеками, противопоставлениями, ассоциациями. Главное, что подчеркивает Хайдеггер в качестве отличия Бытия от всего существующего, – то, что Бытие воспринимается, осознается, как озарение, «подобно вспышке божественной молнии». Проявление Бытия не является гарантированным. В своем эссе «К чему поэты?» Хайдеггер, опираясь на философские стихи Рильке и Гёльдерлина, фактически описывает Бытие как состояние пророческого и поэтического вдохновения. Когда речь идет о создании или поиске надолго гарантированного, некой тверди (как в заглавии настоящей статьи), Хайдеггер мог бы это принять только как приход нового Начала, нового направления в философии и во всей истории. Считать, что Бытие есть всегда как вечное и неизменное, значило бы лишать его творческой способности. Бытие проявляется, обнаруживает себя не в мире, но в войне (Хайдеггер принимает мудрость Гераклита: «Война – отец всех вещей. Все возникает через вражду и взаимообразно»).

То, что выше в тексте было обозначено как важное, значимое, ценное, но что было определено только чисто мыслительно, рассудочно, как платоновские идеи, – это тоже попытка выделить «сущность, суть из сущего». Так определенное Бытие Хайдеггер обозначает Sein. Но такое определение Бытия как некоего свойства, присущего всему сущему, «сущность сущего» – это именно тот путь, который привел западноевропейскую философию к нигилизму. Строго формально определить альтернативное (правильное) понятие Бытия, обозначенного Хайдегге-ром как Seyn – невозможно. Можно только дать о нем косвенное понятие: «Имеющий уши, да слышит».

Хайдеггер для выражения своих идей фактически создает свой специальный язык, конструируя новые слова из старых корней и придавая словам, имеющимся в немецком языке, новый смысл. Это стало одной из причин, определивших трудность для понимания его философии, особенно для не говорящих на немецком языке. Тем не менее, многие его идеи были усвоены экзистенциалистами и оказали большое влияние не только на философов, но и на развитие всей культуры.

Я попытаюсь сделать понятным для современного российского читателя основное направление философии Хайдеггера (как я его понял) и, прежде всего, его категорию Бытия через понятие жизни. (Видимо, многое в философии Хайдеггера параллельно высказывалось представителями так называемой «философии жизни».) Мы не говорим, что человек существует, если он умер. Настоящая, подлинная жизнь не сводится к биологическим функциям организма. Если человек лишен страстных желаний, упорных стремлений, интереса к окружающим событиям, мы говорим: «Разве это жизнь? Это не жизнь, это только существование».

Наиболее наглядное отличие бытия от существования связано с идеей небытия, ничто. Многим нравится известное рассуждение якобы устраняющее из человеческой жизни проблему смерти: «Пока есть я, смерти нет. А когда будет смерть, не будет меня». Подобная мысль присутствует уже у Парменида: бытие есть, небытия нет. Но это не больше, чем софизм. Смерть реально присутствует в нашей жизни, когда мы учитываем риск, опасность, в виде сознания ее неизбежности, смертности человека. Важнейшим элементом Бытия Хайдеггера и всех философов-экзистенциалистов является Ничто – Nichts.

Конечно, как Бытие не идентично биологической жизни, также и Ничто не идентично биологической (физической) смерти. Современная либеральная идеология, боящаяся возвращения массовых идеологий XX века, а также и накаленной религиозной духовности, стремится к утверждению, что физическая жизнь – это высшая ценность для человека. С этим не согласятся все те, для кого слова «Родина», «Вера отцов», или «Да здравствует свобода!», «Да здравствует коммунизм!» – не пустой звук.

Бытие М. Хайдеггера можно рассматривать как расширенное понятие Жизни. Полнотой жизни обладает человек, который поглощен великой любовью, или любимым делом и, конечно, духовно связан со своим сообществом – народом, людьми культуры или науки, живет его победами и поражениями, чувствует боль и радость человечества, как свою собственную, – это и есть настоящая Жизнь. Живое, обладающее бытием – это не вечно неизменное, независимое от иного бытия. Это то, что может быть утрачено, что связано с риском. По мнению некоторых протестантских теологов (напр., Карла Михельсона), смысл истории придает именно эсхатологическая вера в ее конец.

Если у жизни нет Смысла, нет духовной основы, то все движение вокруг – только суета, похожая на жизнь. А если это жизнь, то жизнь не моя. Она отчуждена от меня. Человек, для которого нет ничего священного, сверхценного, что страшно потерять, чему не противостоит Ничто, – тот не причастен к бытию, в нем нет жизни. Так понимают бытие поэты, пророки, герои. Вспомним пастернаковское:

И надо никакою долькой

Не отрекаться от лица

И быть живым, живым – и только.

Живым и только, до конца.

Об этой же Жизни писал Маяковский:

Потому что ненавижу всяческую мертвечину,

Потому что обожаю всяческую жизнь.

Духовные ценности, священные верования, которые дороже, чем физическая жизнь – это главный источник жизни. Хайдеггер называет его другим Началом, Seyn-бытием. Бытие – это то, что отличает живое от неживого, важное от безразличного, священное от обыденного. В современном русском языке самым близким к этому обобщенному понятию, наверно, надо считать слово духовность.

А можно ли вынести из нашего краткого рассмотрения какой-то современный ответ на вопрос, который долгое время считался основным в философии: что есть реальность? что первично? что такое бытие?.. – Вопрос не может иметь строго сформулированного ответа. Такой ответ мог бы в лучшем случае удовлетворить тех, для кого высшая ценность – научное познание или научно-технический прогресс. Для тех, кому небезразлична судьба человечества в целом, его история, его место в мироздании, приемлем ответ: конечная реальность, Бытие – это те Духовность, Идеология, которые дают смысл жизни и деятельности.

В европейской культуре, по сравнению с восточной, человек занимал всегда гораздо «более центральное» место – и не только после торжества гуманизма. Античные боги всегда антропоморфны. В исламском изобразительном искусстве человек и антропоморфные изображения запрещены. А на христианских иконах не только Христос и святые, но и сам Творец и Вседержитель всегда пишется в виде вполне реалистичного конкретного старца. В китайской живописи веками доминирует пейзаж. Причем, если на картине и присутствует человек, то это небольшие фигурки, которые не сразу и отыщешь среди гор и деревьев. Христианство призывает к милосердию и любви к ближнему – человеку. Индусские традиции учат любви ко всему живому, ко всем живым существам.

Такое же выделение человека как центра внимания, как главного Субъекта, часто «по умолчанию», характерно и для философии. Возможность и необходимость сохранить в том или ином виде центральную роль человека во Вселенной, в сфере внимания и значимости всегда остается важной проблемой. Без нее рушится Смысл жизни европейца. Богословие авраамических религий полностью осознает Единого Бога как вездесущего и всемогущего, пути Которого неисповедимы. Но ведь Он – в постоянном диалоге с человеком. Христианин любит Бога, и Бог любит его. По слову немецкого мыслителя и мистика Ангелуса Силезиуса (XVII век): «Я знаю, что без меня Бог не может прожить мгновения, если я обращусь в ничто. Он должен по необходимости испустить дух» [25, Ангелус Силезиус, с. 46].

Гуманизм и научное мировоззрение фактически ставят Смысл жизни в зависимость от успехов человечества в научно-техническом развитии, от суммы знаний о космосе и о микромире, от вопроса: «Царь я или не царь (природы)?». Сейчас в духовном пространстве появился новый мощный вызов – присутствие рядом с нами представителей явно более высокоразвитой цивилизации – инопланетян или пришельцев из параллельных миров. Сможет ли справиться с этим вызовом наше научно-интеллектуальное сообщество, если не «вспомнит» и не оживит, не осветит новым светом духовные богатства, «забытые» в музеях и библиотеках, и сохраненные в провинциальных религиозных общинах?

Человек не может быть «мерой всех вещей». Он лишь одна из мировых сущностей. Откуда берутся его прозрения и открытия, восхищение и ужас, что определяет его выбор вопросов и направления поисков? Сказать, что их источник сам человек – значит, не решить проблему, а просто отбросить ее.

При крутых переменах в жизни общества или в личной судьбе, многие не могут справиться с трудностями, утрачивают смысл жизни, спиваются или по другим причинам быстро гибнут. Устоять часто помогает укорененность в вере, в духовности. То же для народа или для иного сообщества. Справиться с историческими вызовами и кризисами, обрести и не утерять жизненные Смыслы может только то сообщество, которое основано на духовных богатствах, накопленных человечеством. В первую очередь на опыте осознания роли и места человека во Вселенной – во Вселенной, которой управляет не человек, а Бог. И роль человека – не центральная, но необходимая для мироздания. На уровне человеческой истории это соответствует согласию жить в многополярном мире, принять, не отвергнуть жизнь в прекрасном мире многообразия Смыслов.

Римский Папа Бенедикт XVI признал возможность существования инопланетян, пришельцев как представителей более продвинутой цивилизации. Это никак не противоречит вере в Единого Бога – Творца и Вседержителя. Инопланетяне созданы Богом также как человек, также как ангелы и демоны.

Хайдеггер – не религиозный мыслитель в том смысле, что он не принадлежит ни к одному официальному вероучению. Однако главная цель, ради которой он работает, – дать новое направление истории, которое привело бы человечество от доминирования «плоского», чисто рассудочного и расчетно-прагматичного нигилизма – к «объемному» восприятию мира, устранило бы искусственно воздвигнутые им барьеры, закрывающие для него главный источник Жизни.

Чтобы читатели и последователи не отождествляли этот источник с церковным христианским учением или с иной определенной религией, чтобы было понятно, что он охватывает все философские позиции и духовные движения, Хайдеггер говорит о божественном, о богах, но не о Едином Боге. Хотя по существу единый источник духовности, определяющий существование и развитие Бытия, идентичен Единому Богу монотеизма. Отличие заключается лишь в конкретных проявлениях Бога монотеистов для людей в форме судьбоносных Событий и в Откровениях пророков. Т. е. отличие хайдеггеровского Бытия от Единого Бога богословов не больше, чем различия монотеистических религий. Недаром протестантские теологи свидетельствуют, что хайдеггеровское учение о Бытии может служить фундаментом для построения систематической теологии. Известный российский исследователь философии Хайдеггера Пиама Гайденко так суммирует мнение авторитетного протестантского теолога Генриха Отта: «Хайдеггеровское понимание мышления и языка по своему характеру не отличается от веры… Это позволяет преодолеть субъективизм «исторического существования»» [26, с. 133].

Хайдеггер – сын своего века. Века, когда христианская Церковь утеряла свой творческий дух. Смыслы перетекали от религиозной веры в новую, светскую духовность. Церковь становится одним из социальных институтов. И как любой социальный институт, она защищает свою духовную основу от проникновения новых смыслов догматическим каноном. Это отчуждает христианское учение от пассионарных взлетов, основанных на иной, живой духовности. По Хайдеггеру, боги, священное, сакральное – это вовсе не обязательно сущности, объекты религиозного поклонения. Это скорее любые проявления Seyn-бытия, или духовности. Или разные имена другого Начала. Слово «священное» (Heilige) принадлежит к сфере поэзии, Seyn-бытие – к философии [24, с. 166].

Философия Хайдеггера, его понимание Бытия – это, может быть, наиболее серьезная попытка построить мост, по которому современный интеллектуал, воспитанный на атеистической культуре, может подойти к вере в Единого Бога. Попытка сделать понятным и актуальным для него Смысл божественных Откровений.

Конечно, труды Хайдеггера сами по себе не могут привести мир к другому Началу – к возникновению новой духовности, объединяющей верующих и атеистов. Сам Хайдеггер понимает это лучше других. Движение духовной истории не в руках человечества (тем более – одного человека или нескольких философов). Хайдеггер считал Ф. Ницше последним философом западноевропейской философии, который стремился преодолеть западноевропейскую метафизику. Приводя возглас Ницше «Бог умер», Хайдеггер добавляет: «Уже полночь, а может быть, все еще нет». В интервью, опубликованном после его смерти, Хайдеггер говорит: «Видимо, теперь нас может спасти только Бог» [24, с. 90, 128].

* * *

Целью нашего краткого обзора движения философской мысли было показать, как философы пытаются устранить ограниченность и излишний ригоризм научного мировоззрения и снять, преодолеть необоснованный разрыв между познанием мира материального и мира духовного. Преодоление этого разрыва имеет не только познавательное, но и социально-политическое значение.

Носители идей монотеистических религий и восточных религиозно-этических учений и созданной в их рамках интеллектуально-мистической и художественно-эстетической духовности, по существу давно «научились» интерпретировать свои «мифологические» основания так, чтобы со всей серьезностью признавать научные результаты и переводить разногласия в регистр плодотворного диалога с наукой. Ученые – культурологи, создатели космогонических и физических теорий, исследователи аномальных явлений – со своей стороны также расширяют основу для такого диалога. Своя важная роль в создании объединяющей идеологии, несомненно, должна принадлежать и философии.

По мнению едва ли не большинства крупных философов, одной из причин нынешнего духовного кризиса является излишне прагматическое, рационально-волевое отношение человека к миру. А важным фактором, породившим такое отношение, служило практически безраздельное доминирование научного мировоззрения, как правило, противостоящее религиозному мировосприятию. Я присоединяюсь к тем, кто считает, что давно пора закончиться конфликту между этими мировоззрениями (см., напр., опубликованный в 2003 г. сборник [27]). Между теми, кто верит только в результаты науки, и глубоко верующими в Единого Бога, в Христа, в святых и пророков. На место противостояния Науки и Веры должно бы придти различение священного как высшего проявления Жизни от циничного и низкого как дыхания Смерти. Критика атеистического научного мировоззрения присутствует в философии и религиозно-философских учениях с самого момента его возникновения. Но его жизнеспособный синтез с религиозной духовностью или какое-либо новое учение, которое сдвинуло бы это мировоззрение с его доминирующего места в интеллектуальной жизни общества, пока не возникло. Возможно, мечта о синтезе этих видов мировосприятия неосуществима. Да и нужен ли синтез? Надо заботиться не только о единстве, но и о плодоносном многообразии видов. К чему можно и нужно стремиться, – так это симбиоз, а не синтез, взаимопонимание, дополнение и обогащение друг друга.

2.4. Однополярный мир и «религия Свободы»

Об интерпретации великого символа Освобождения. Нынешняя ситуация воспринимается как кризис в первую очередь людьми, ориентированными на духовные ценности, на высшие Смыслы бытия. Но есть большая часть человечества, которая считает реальными ценностями только материальное благосостояние, непрерывные удовольствия и развлечения, уход от любых усилий, борьбы, преодолений. Эта часть воспринимает торжество бездуховности вовсе не как кризис, а как победу реального взгляда на вещи, победу над опасными мечтателями.

Великий символ Освобождения духовные учителя человечества и святые понимали как освобождение от рабства человека своим плотским вожделениям, от «плена» своим человеческим низменным инстинктам. Лидеры современного либерализма приветствуют Освобождение как отказ от ответственности, от любых религиозных или идеологических запретов, от институтов государства, церкви и идеологии. Цели этих институтов не укладываются в получение награды «здесь и сейчас».

В социально-политическом плане современная идеология либерализма сводится к антигосударственности. Ее главная ценность – права человека, причем под человеком имеется в виду индивидуум. Ценность государства, как и любой надличностной сущности определяется только тем, насколько оно является средством для реализации целей и ценностей индивида. За государством признаются только обязанности. Наоборот, об обязанностях индивида перед государством, идеологией, любыми традициями и другими надличностными сущностями обычно не говорят. Теория цивилизаций свидетельствует, что это признак упадка цивилизации.

Первые признаки надлома и ослабления великих идеологий XX века (только намного позже он перешел в стадию духовного упадка с дискредитацией всяких надличностных смыслов) появились как реакция на беспрецедентное подчинение личности государству и подавление духовной свободы в странах фашизма и коммунизма. Интересно, что наиболее глубокими идеологами новой религии Свободы были властители дум «молодежного бунта» 60-70-х годов наиболее глубокие философские критики капитализма Эрих Фромм и Герберт Маркузе (один из основателей неомарксизма). Они – представители знаменитой Франкфуртской школы, в трудах которой наиболее ярко и последовательно проявилась в 1950-1960-е гг. тенденция протеста, бунта против углубляющегося разделения труда и рационализации всех форм жизни индустриального общества. Важнейшим объектом критики для этого направления служит проблема отчуждения людей от природы, «друг от друга и отчуждение от самого себя» (Т. Адорно).

Маркс использовал это понятие для характеристики производственных отношений при капитализме и в любом классовом обществе. А разрешение проблемы видел в построении бесклассового общества. Теодор Адорно, Герберт Маркузе вполне обоснованно переводят ее в регистр, в первую очередь, проблем духовно-идеологических. И они в число отчужденных от человека общественных сил и тенденций развития современной цивилизации включают и все общественно значимые идеологии, которые составляют опору сложившейся социально-экономической и политической системы.

Классики марксизма отвергали идеологию капитализма, чтобы поставить на ее место идеологию коммунизма и социализма. Лидеры Франкфуртской школы отвергают любые идеологии, требующие дисциплины подчинения человека надличностным социально-экономическим структурам и рационально-волевым установкам.

Г. Маркузе в своей известной работе «Эрос и цивилизация» поясняет свою критику индустриального общества с помощью фрейдовских категорий стремление к жизни (Эрос) и стремление к смерти (Танатос). Последнее З. Фрейд интерпретирует как «принцип реальности», т. е. как психическую силу, противостоящую асоциальным бессознательным (в основном сексуальным) желаниям и инстинктам, стремящимся проникнуть в сознание и мешающие преодолеть, удалить «страх смерти». Эта сила вытесняет их обратно в бессознательное. Маркузе связывает Танатос со стремлением индустриального общества к покорению природы, к созданию бесконечного количества техники, автомобилей, тракторов, танков. Этим измеряется уровень жизни. Цивилизация превращает стремление к жизни в «принцип удовольствия», а стремление к смерти – в «принцип производительности».

Общество должно освободиться от этой «репрессивной реальности». В качестве пути освобождения оба мыслителя указывают Великий Отказ. Г. Маркузе призывает к освобождению личности от общественных отношений – политических и социальных, освобождению творческих способностей человека – фантазии, воображения, утопического мышления, чувственного и мистического опыта от подавляющего доминирования рационального знания, к окончательной эмансипации «принципа удовольствия» и «ликвидации принципа реальности». Т. Адорно предлагает личное неподчинение отдельного человека законам существующей социальной реальности. Его программа преобразования этой реальности – ее неприятие, неединство с ней, путь невключенности в систему. Как ни удивительно, эта утопия имела большой успех. «Бунт молодежи» и ее контркультура, «секс, рок, наркотики» изменили лицо Запада.

Э. Фромм констатирует, что фактически усилия всей социально-философской мысли нового времени от протестантизма до Канта направлены на замену явной, внешней власти регламентаций со стороны общества – властью внутренней, интериоризованной. Эта «внутренняя власть» есть нравственность, долг, совесть, ответственность, или «суперэго». – И видите ли, человека, обремененного долгом, совестью, нравственностью, считают свободным!? Э. Фромм разъясняет, что это вовсе не «замена», а подмена, не свобода, а подавление – «подавление своих естественных наклонностей, своей человеческой натуры, установление господства над одной частью личности – над собственной натурой – другой части личности – разума, воли, совести» [3, с. 144]. Дальше выясняется, что «подавляемая человеческая натура» – это, в первую очередь, спонтанные эмоции, в более широком смысле – любая спонтанная деятельность индивида.

Э. Фромм уверен, что именно спонтанная активность, «не обусловленная некритическим восприятием шаблонов» вылечит индивида «от расщепления личности» (на волю и интеллект, с одной стороны, и спонтанные эмоции – с другой), даст возможность объединиться «с миром, другими людьми и с природой». В наиболее известном своем произведении «Бегство от свободы» он пишет: «Важна деятельность, а не ее результат… Жизнь не нуждается в оправдании (успехом или чем-либо еще). У жизни есть лишь один смысл – сама жизнь… Человек не должен быть подчинен чему-то более высокому, нежели он сам… Свобода победит, если целью и смыслом общества станет индивид, его развитие и счастье» [3, с. 218–220].

Вот оно, сладкое слово «Свобода». Цветы такой свободы расцвели особенно пышно к концу XX века в форме теории деидеологизации в политике и постмодернизма во всей культуре. Плоды этого древа Свободы особенно хорошо знакомы современным россиянам. Они лучше, чем кто-либо другой (и лучше, чем Э. Фромм), знают, что такое «спонтанная активность», которую не «подавляет» ни долг, ни совесть. Это тот самый криминалитет, который грабит и убивает, потому что разрушилась система ценностей советского общества и «некритически воспринимаемых шаблонов» поведения (по Э. Фромму).

Социально-политическая реальность. В. И. Ленин назвал современную ему стадию капитализма империализмом, подчеркивая неизбежность конфликтов и войн между основными капиталистическими государствами. После Второй мировой войны Америке, единственной из великих держав, не испытавших разрушений войны на своей территории, удалось объединить властвующие элиты большинства буржуазных стран, фактически обеспечить свое не только доминирование, но и прямое руководство. Точнее, наверное, надо было бы сказать, что властным элитам ведущих стран удалось объединиться для противостояния реальной опасности для них, исходящей от социалистической системы. И в этом главную роль сыграло перемещение основного театра военных действий из сферы собственно военной (разработка новых видов вооружений и их наращивание) – в сферу информационно-идеологического воздействия.

Главным оружием в противостоянии тоталитарным идеологиям коммунизма и фашизма стала идеология либерализма. Но для идеологической войны необходимо было дополнить ее системой тоталитарного идеологического контроля и дискредитации, подавления альтернативных идей. Английский психолог и психоаналитик Эндрю Сэмуэлс правильно пишет: «Свобода не гарантирует многообразия, свобода может оказаться и свободой стремления установить тиранический контроль над всей системой в целом» [28, с. 249].

С помощью разветвленной сети секретных правительственных и неправительственных исследовательских центров, фондов, клубов, институтов разрабатывались и совершенствовались идеологические концепции и методы воздействия на общественное сознание. При этом был успешно использован опыт идеологической работы в Советском Союзе и других идеократических обществах, а также технологии, совершенствовавшиеся в течение нескольких столетий развития могучей системы тайных обществ Европы и Америки (в первую очередь, масонских) и спецслужб. За счет высокой степени монополизации в системе СМИ, разработки и применения социально-психологических и информационно-политических технологий, инициирования национальных и конфессиональных конфликтов, традиций подготовки и продвижения «агентов влияния» на ключевые позиции в структурах власти, экономики, массовой информации, – была создана очень эффективная система идеологического контроля. Великая цель либералов – свобода прессы превратилась в свободу с помощью СМИ манипулировать общественным сознанием. При этом во внутренней политике западные государства, как правило, сохраняют и националистические символы и лозунги, и ценность государства. А идеологию деидеологизации и антигосударственного либерализма используют только как оружие в идеологической войне.

После разрушения СССР эта система идеологического контроля заняла фактически монопольное положение в мире. (Китай в идеологическом противостоянии Западу пока не выходит на активные позиции и занимает скорее положение регионального лидера.) Западная система идеологического контроля жестко централизована. Хотя, возможно, реже использует грубые и явные методы административных запретов, аресты или физическое устранение слишком активных и влиятельных противников, чем советские власти. Такие операции она предпочитает осуществлять чужими руками, не провозглашая своих целей, не выявляя главных субъектов контроля.

В качестве содержательного концептуального оружия была пущена в ход идеология «деидеологизации», объявлявшая злом всякую идеологию. Такая «идеология» легко сочеталась с антигосударственным пафосом индивидуалистического либерализма, но плохо согласовалась с тоталитарной сущностью созданной системы идеологического контроля.

После ликвидации альтернативного идеологического полюса, либерализм (в последние десятилетия – глобализм) представляется безраздельно торжествующей идеологией. Но она в качестве альтернативы социализму уже лишилась большей части своей силы и доверия. В России, как показывают результаты выборов (как их ни исправляй и ни интерпретируй), либералы набирают никак не больше 3–5 % голосов.

Смысл символа Свободы в Европе уже во времена Маркса понимался не однозначно. Более или менее одинаково его понимали все «прогрессивные силы» общества: как альтернативу крепостной зависимости крестьян от феодалов (а в Америке – рабству чернокожих), политическим ограничениям, препятствующим развитию рынка и предпринимательской инициативы, идеологическим ограничениям, устанавливаемым церковью и реально мешавшим развитию творчества в науке и искусстве. Теперь чтобы понять смысл лозунга «освобождение рабочего класса», надо прослушать лекции по политэкономии. В гимне коммунистов поется:

Вставай, проклятьем заклейменный

Весь мир голодных и рабов.

Но кто сейчас рабы? Рабочих никто не заставляет трудиться. Эти «простаки» сами просят капиталиста: дай поработать! И часто рады подписать контракт и заплатить за это своей дорогой свободой на ряд будущих лет! (Совсем как мальчишки просили у Тома Сойера дать им покрасить забор).

И во времена Маркса использование понятия Свобода требовало серьезных объяснений. Когда Маркс говорит, что социализм – это переход из «царства необходимости» в «царство свободы», надо ли это понимать в духе представлений либералов, превыше всего ценящих свободу индивида, как уступку этим представлениям? – Нет. Под «царством необходимости», как всем понятно, понимается господство экономических стихий, над которыми человек не властен. А что такое свобода? Для кого свобода? Имеется ли в виду свобода для Человека, для человечества в выборе своего исторического пути? Или это свобода либералов, т. е. свобода для каждого индивида, вовсе не предполагающая подчинение единой цели, какого-либо духовного, идеологического единства народа или класса? Свобода в этом втором понимании, очевидно, полностью отрицает свободу в ее первом понимании.

Для свободного выбора исторического пути необходимым предварительным условием служит обеспечение единства, будь то с помощью силы или добровольной поддержки монарха или диктатора. В истории часто именно так и бывает (хотя более предпочтительным является, конечно, путь добровольного образования политического союза типа Евросоюза, дай Бог ему сил не развалиться еще сотни или хотя бы десятки лет). Таков политический аспект старого философского противопоставления по Дж. Стюарту Миллю. Первый смысл соответствует «свободе для», liberty, второй – «свободе от», freedom.

Либерализм современных глобалистов сводится в основном к освобождению общества от государства[28]. Сейчас в период мирового экономического кризиса раздается все больше голосов в пользу расширения государственного сектора и усиления государственного регулирования. В России с ее государственнической традицией (да и во многих других странах незападной Периферии), видимо, пора возвращаться к преимущественному пониманию символа Свободы в духе национально-освободительной традиции: свобода – это возвращение и отстаивание государственного суверенитета.

Символом Свободы слишком много пользовались для обмана и ограбления простаков. Теперь мир уже видел столько примеров закабаления во имя свободы, что в пору призывать к освобождению от освободителей. В современном мире использование «сладкого слова «свобода»» без объяснения, свободы от чего, от кого и свобода для чего – это признак манипулирования сознанием. Можно внушить ребенку, что отец ограничивает его свободу, когда не пускает без взрослых на улицу. Каков же вывод? – Символ абстрактной свободы для личности, для ее творчества теперь уже не понят и не адекватен без объяснений. Эпоха освобождения от сменяется эпохой освобождения для. Но это уже не либерализм. Это эпоха поиска смыслов.

2.5. О роли России в мире

Проблема геостратегического выбора. Россия сейчас переживает тяжелый период Смутного времени. Но, несмотря на планы ее раздробить, разделить на сферы влияния между более мощными «игроками на мировой шахматной доске», она несомненно будет одним из влиятельных «полюсов» в формирующемся многополярном мире. Конечно, в истории случалось, что могучие цивилизации умирали. Но это не может произойти быстро. А если говорить о роли России в духовно-идеологическом пространстве, то здесь ее некем и нечем заменить.

Многие аналитики и идеологи уверены, что сейчас для России вопрос концептуально-идеологического поиска, формирования новой духовности есть вопрос жизни и смерти. Россия относится к тем народам, для которых религиозные и идеологические установки всегда являлись одной из главных движущих сил истории. В отличие от европейской экономической цивилизации, где приоритетом стали материалистические, прагматические Смыслы. Филологи убедительно выявляют это отличие России от Европы при сопоставлении художественной литературы и искусства XIX века. В XX веке Россия-СССР создала социально-экономическую систему на основе идеологии коммунизма и социализма, целью которой было единство человечества, преодоление раскола общества на враждующие классы, отчуждения элиты от народа, народа – от участия в истории. Благодаря этому Россия стала сверхдержавой, наряду с США определяющей судьбы мира. В сфере культуры и идеологии Россия-СССР создала реальную альтернативу доминирующей империалистической системе, не способной указать пути возрождения для периферийных цивилизаций[29].

Призыв России к духовному обновлению был отвергнут политической элитой западной цивилизации. Конфликт привел ко Второй мировой войне, в которой против СССР воевала большая часть континентальной Европы с ее высокоразвитой индустрией. Несмотря на победу в войне, у советского народа, у российского этноса не хватило сил, чтобы выдержать противостояние с капиталистическим Западом. Прежде всего, не хватило духовно-интеллектуальных сил, чтобы развить и укрепить свою духовно-идеологическую систему, которой была необходима модернизация.

Наиболее вероятный сценарий мирового развития – наступление на тот или иной срок эпохи многополярного мира. Другой возможный сценарий – переход из нынешней однополярной структуры сразу к двухполюсному жесткому противостоянию Китая и Запада. Для России в ее современном состоянии эта альтернатива – пессимистическая. Ее присоединение – что к Западу, что к Китаю – могло бы стать ее поглощением с постепенной потерей самостоятельного значения для мировой истории. Для нее наиболее вероятный прогноз (или пророчество?) – неизбежность (судьба) выстраивать самостоятельный цивилизационный полюс в многополярном мире (при всех несомненных угрозах и рисках в ее нынешнем ослабленном состоянии). В декабре 2006 г. Аналитический центр Ю. Левады провел большой опрос на тему «Россия и Запад». На вопрос, является ли Россия частью западной цивилизации, положительно ответили лишь 15 % респондентов. Большинство же – 70 % опрошенных – выбрало ответ: «Россия принадлежит особой (евразийской или православно-славянской цивилизации), и поэтому западный путь развития ей не подходит».

Россия как один из главных Субъектов истории последних столетий несомненно имеет достаточный потенциал, чтобы стать самостоятельным полюсом. (А может быть, и одной из вершин геостратегического треугольника, определяющего направление исторического развития в течение нескольких десятилетий XXI века: США – Китай – Россия). Роль и предназначение России в мире, ее миссия – воспринять и воплотить достижения духовности Запада и Востока, осуществить их синтез, продемонстрировать образец невраждебных, дружеских отношений. И Россия долгое время выполняла эту миссию: показать Востоку, что ценна не только Традиция, но и Прогресс; Западу – что к экономическим успехам ведет не только свободное предпринимательство, но и государственное руководство экономикой и т. д. – перечислять можно долго[30].

В истории России многое определяется ее географическим и «геоэтническим» положением между цивилизациями Востока и Запада. Оно всегда было важной причиной раскола в российской элите. В настоящее время духовно-идеологический цивилизационный раскол накладывается на раскол (разрыв, разлом) социально-экономический, и вместе они являются главным препятствием для оздоровления и развития.

Раскол российской элиты, естественно, в полной мере выявляется и в набирающем злободневную актуальность вопросе выбора: на что следует преимущественно ориентироваться России – на Запад, или на Китай и противостоящее Западу объединение БРИКС? Ответственность за этот судьбоносный выбор требует всестороннего учета и анализа всех факторов – как тысячелетних цивилизационных ориентаций, так и ситуационных факторов, экономических и политических реальностей, определяющих положение «белых» и «черных» на мировой «шахматной доске».

Стремление части российской элиты «хоть чучелом, хоть тушкой» вписаться, включиться в элиту развитых стран Запада вполне понятно. Великий подъем русской культуры XIX–XX веков был несомненно ответом (по А. Тойнби) на вызов рывка западной цивилизации – Ренессанса, капитализма и всего европейского Модерна. Запад для россиян был образцом, миром мечты, «страной обетованной». Но сейчас чрезмерное сближение с Западом слишком опасно. Не говоря уж о Европе, США переживают сейчас трудные времена. Догоняющее развитие незападных стран набирает скорость. Значительная часть американской элиты готова бороться за сохранение своего господствующего положения в мире любыми средствами, включая не только когнитивно-сетевые методы, но и развязывание «горячих» войн. Непредсказуемость этого великана делает его похожим на невротика.

Наоборот, Китай и другие быстро растущие страны Периферии (в том числе и Россия) жаждут видимого и осязаемого уже «здесь и сейчас» благосостояния и комфорта. А для этого нужны мир и стабильность. Проект G-2 соединения американской финансовой элиты с Китаем, более глубокого и долговременного, чем ситуационное совпадение интересов, представляется очень сомнительным. Мудрые руководители Китая прекрасно понимают: результатом такого соединения неизбежно будет быстрое разложение китайской элиты и ее скольжение по пути Горбачева и Ельцина.

Прозападная часть российской элиты подчеркивает факторы экономические. Сейчас основным торговым партнером России и основным поставщиком прямых иностранных инвестиций является Европа. И это положение сохранится, по крайней мере, до конца текущего десятилетия. Экономическое сотрудничество с Китаем в силу его территориальной удаленности от российских индустриальных центров (предопределяющей чрезмерные затраты по транспортировке) и в силу труднопреодолимого культурного барьера должно рассматриваться в первую очередь как потенциал для модернизации российского Дальнего Востока. В то же время необходимо внимание российского государства к механизмам, ограничивающим чрезмерную китайскую экспансию и иммиграцию китайского населения. По мнению «западников», учет этих факторов приводит к выводу, что в качестве основного стратегического партнера как теперь, так и в ближайшем будущем должен рассматриваться Европейский Союз, что ориентация на альянс с КНР для России не реалистична.

Укрепление связи с ЕС, несомненно, полезно для России, и не только в экономическом отношении. Это может помочь Европе укрепить свой суверенитет, стать более независимой от США, стремящихся замедлить формирование самостоятельного цивилизационного полюса. Европа начинает уже тяготиться своей вассальной зависимостью от мирового гегемона. Заметим, что демонстрируемая Евросоюзом готовность вмешиваться во внутренние дела России в духе 90-х годов, навязывая чуждые ей якобы «общемировые» ценности, может быть использована для убеждения нашего интеллектуального сообщества в необходимости и своевременности переоценки советского опыта и корректировки государственной идеологии. Корректировка в сторону фундаментальных принципов нашей цивилизации является также важнейшим условием и главным потенциалом нашего сближения с КНР.

Именно «азиатская» компонента нашей цивилизации (высокая роль государства, коммунистические принципы морали и т. д.) и исторический опыт совместного противостояния мировому капитализму должны компенсировать недостаток взаимовыгодных направлений экономического сотрудничества. Несомненна правота небополитиков и Андрея Девятова [29], что приоритетом для России должно стать стратегическое партнерство с Китаем, срочное укрепление политических, экономических и идеологических связей с Восточной Азией. Так что учите китайский!

Другое дело, как идеологически и политически выстраивать это партнерство, не рискуя невзначай быть проглоченным мировой империей с полуторамиллиардным населением. Убедительные обоснования небополитиками возможного возвращения Новой Орды в историческом цикле вызывают сомнения, прежде всего, в отношении принятия русскими слова «Орда»[31]. А также в части аналогии со временем Орды, когда и монгольские племена при Чингисхане, и Русь при Золотой Орде переживали период объединения и пассионарного подъема. Сейчас Россия совсем не похожа ни на монгольскую Орду, ни даже на Московию XIV–XV веков. Это, конечно, ни в коей мере не подвергает сомнению надежность в качестве идеологической основы для сближения России с Китаем самого фактора общности глубинных принципов («кодов») наших цивилизаций (цивилизаций континентального типа). А также подобия их исторических судеб, прежде всего, в их многовековом противостоянии экспансии Запада.

Новое мироощущение на Запад могут принести люди с Востока, у которых авторитет традиционной духовности не успел разрушиться под влиянием рационально-материалистических установок сознания. В период Античности римская вестернизация также окончилась тем, что цивилизация была спасена новой христианской духовностью, пришедшей с Востока.

Российская цивилизация между Востоком и Западом. Для понимания современных проблем важно описание и сопоставление фундаментальных черт западноевропейской, российской и китайской цивилизаций. Западная и российская цивилизации достаточно глубоко и всесторонне описаны и сопоставлены. Здесь можно указать на всю великую традицию западной философии, культурологи, историософии, включая такие имена, как Освальд Шпенглер, Мартин Хайдеггер, Арнольд Тойнби, а также русских мыслителей Николая Данилевского, Николая Бердяева, Сергея Булгакова, Льва Гумилева. К сожалению, менее исследованы история и «коды» китайской цивилизации, включая империю Чингисхана и чингизидов. По крайней мере, у нас о них известно гораздо меньше. Важный вклад в восполнение этого дефицита сейчас вносят работы Андрея Девятова и группы небополитиков [29].

Наиболее известное и наглядное отличие китайской цивилизации от западной – гораздо большая роль государства. Российское представление о государстве всегда было близко к гегелевской традиции. Идеальное государство по Гегелю принципиально не отделимо от общества. Речь может идти только о государственно организованном народе, который есть единая духовная сущность. Государство – это представитель народа, осуществляющий функции права и управления.

Основным приемом либеральной пропаганды служит противопоставление «простых людей» – власти, государству: «они» – чиновники, депутаты, и «мы» – все остальные граждане, общество. Как будто общество есть некое единство, противостоящее государству, и государство – не представитель общества и выразитель его интересов в его отношениях с антиправительственными силами и группами. Современные коммунистические партии в их идеологической борьбе с либерализмом доказывают, что «мы» – это все общество вместе с государством (которое должно быть представителем и защитником его интересов), а «они» – олигархи, компрадоры, капиталисты, которые претендуют на руководство обществом и коррумпируют и подчиняют себе государство. Это соответствует российской и китайской ментальности.

В Китае утвердилась и просуществовала почти три тысячелетия система, базировавшаяся на государственно-административном («азиатском») способе производства с характерным для него типом производства и отчуждения прибавочного продукта «производитель – казна». В работах по китайской истории описаны циклы разрушения и каждый раз регенерации имперской системы при смене династий. Приведем некоторые характерные черты этой социально-экономической системы по работе Л. С. Васильева [32].

Форма организации господствующего класса в государственный аппарат считалась нормой, освященной авторитетом традиций. Л. С. Васильев ставит вопрос: «Что же придавало государству колоссальную силу и живучесть? – Ответ не вызывал сомнений: идеология, прежде всего, религия» [32, с. 15]. В Китае это философско-этические учения конфуцианство и легизм. Спецификой бюрократии как важнейшей части господствующего класса являлось то, что у нее, как правило, не было иной собственности на средства производства и иной власти, кроме тех, что имела в силу своего положения в системе управления. Отдельные представители бюрократии, особенно чиновники высших рангов, были, естественно, весьма богатыми людьми. Высокое положение и большие доходы, выплачивавшиеся обычно в виде денежного и натурального довольствия, давали возможность этим бюрократам приобретать земли, иметь множество слуг и рабов. В определенные периоды превалировало землевладение на правах ненаследуемого условного владения. Сдавая земли в аренду, они выступали в качестве эксплуататоров феодального типа. Однако значение их как землевладельцев вне их места на служебной лестнице было весьма незначительным. Наследство отставного бюрократа, делившееся поровну между его многочисленными сыновьями (нормы семейного права вынуждали высокопоставленного чиновника иметь несколько жен и наложниц и, соответственно, очень большую семью), обычно не представляло значительной величины. Наследникам приходилось заново, наравне с другими претендентами добиваться места в системе административного аппарата, чтобы гарантировать доходы и быть приобщенными к власти. Таким образом, должность, прежде всего и главным образом, предоставляла высокопоставленному чиновнику все те же жизненные блага, которыми он обладал и к которым стремился. Отсюда – необычайный культ Должности, характерный для конфуцианского Китая, стремление бюрократического аппарата возвеличить ее и использовать для этого всю мощь укорененной идеологии и ценностной иерархии.

Духовно-психологические черты россиянина. Здесь нет возможности и надобности реферировать обширную литературу с описанием и сопоставлением западной и российской цивилизаций. Приведем только совсем немногие черты, фиксируемые классиками философии и культурологи, а также результаты психологического исследования Ксении Касьяновой [31], подтверждающие и уточняющие констатации философов. Эта работа замечательна тем, что она, в отличие от большинства философских трудов, полностью соответствует сегодняшним требованиям научной верификации. В ее книге приводятся результаты сравнительного анализа (с помощью современных методов тестирования) достаточно представительных выборок россиян (советских граждан)[32] и американцев, демонстрирующие вполне значимые различия по большинству фундаментальных психологических характеристик.

Вот данные, приведенные в книге [31], по группе переменных, характеризующих господствующий тип общения. Русские по всем шкалам выбирают значения, соответствующие (по Т. Парсонсу) склонности к «диффузному общению» в противоположность американцам, демонстрирующим «конкретное общение». Конкретный тип общения характеризуется тем, что человек устанавливает связи с разными людьми для разных целей общения (с одними занимается туризмом, с другими беседует на философские темы и т. д.). При диффузном общении человек выбирает себе друзей, круг общения не для реализации тех или иных конкретных целей, а по некоторым общим признакам, характеризующим их как личности. При этом круг общения складывается медленно и не просто и характеризуется определенной замкнутостью. Устанавливаются тесные и устойчивые связи, которые если разрываются, то весьма болезненно и только при крайних обстоятельствах.

Естественно предположить, что носители культуры или представители психологического типа, предпочитающего диффузное общение (русские), должны быть менее способны к деятельности «торговой», точнее, посреднической, и более способны к производственной деятельности, требующей психологической «притирки» друг к другу членов относительно узкого и постоянного коллектива. Эта гипотеза становится особенно убедительной при рассмотрении конкретных шкал, обнаруживающих различия в типе общения. Эти шкалы К. Касьянова интерпретирует как «трудность в завязывании контактов, медленность вхождения в новую социальную среду, суженность сектора общения» наряду с «умением считаться с мнением окружающих», «сохранением и налаживанием согласия с другими людьми, стремлением к сохранению и поддержанию отношений в группе» (шкала «конселорности») [31, с. 50, 55, 61]. Общий результат можно суммировать понятием «социальный интроверт», склонность брать много от немногих.

Отличие русских в «характере общения», в высокой ценности межличностных отношений можно связать также с характером мотиваций труда и творчества. Необходимой частью творческого труда служит стремление «воплотиться во внешнем мире», «закрепить себя в мире». Согласно Марксу, труд должен превратиться из тяжелого бремени в труд творческий, в первую жизненную потребность. Этот процесс в современном постиндустриальном обществе прослеживает, в частности, А. Бузгалин. Он пишет [33, с. 10]: «В отличие от «обыкновенного» труда, целью и мотивом которого является продукт, «творческий труд» сам по себе, как процесс, есть цель и стимул, его содержание не отчуждаемо, отчуждаем лишь материальный продукт». По-видимому, это представление стоит уточнить. Не просто процесс труда является сам по себе целью и мотивом (тружусь ради удовольствия, «удовлетворяю свое любопытство» и т. п.), а возможность благодаря этому труду «воплотиться во внешнем мире», закрепить себя в мире» (выражения П. Флоренского), в частности, результат труда должен получить признание современников или потомков. Так вот, «носитель нашей культуры больше склонен закреплять себя в своеобразном материале, а именно – в других людях» [31, с. 258].

В то же время высокие значения по шкале «конселорности» могут быть интерпретированы как склонность русских «работать на согласие», склонность к коллективизму. Шкалы «эго-сверхконтроль» и «альтруизм» свидетельствуют о высоком значении для нас долга и иных моральных, а не юридических (не формализованных) образцов, заложенных в нашем сверх-Я. Это качество нашей культуры составляет и базу для высокой ценности служения государству.

Возможны два принципа существования общества и культуры: «Либо изменения и приспособления к себе окружающей культуры, либо сохранения ее и приспособления себя к ней. Первый принцип максимизируется в западноевропейской и производных от нее культурах… Такие ценности, эталоны, как борец, преобразователь, мы воспринимаем на рефлекторном уровне. А на уровне «социальных архетипов» реализуем, по-видимому, второй принцип» [31, с. 107–112].

Гётевский Фауст, великий выразитель культуры Запада, подводя итог своему жизненному опыту, провозглашает: «Лишь тот достоин чести и свободы, кто каждый день за них идет на бой». Он и на краю могилы хочет переиначивать мир по-своему. Как это непохоже на индийского Бхакти (идущего по пути Любви), который боится наступить на муравья, чтобы не нарушить прекрасную гармонию Вселенной! В восточноазиатской ментальности большую роль играет принцип Недеяния и Ненасилия, принятия мира таким, каков он есть. Лао-Цзы говорит: «Когда все в Поднебесной узнают, что прекрасное прекрасно, появляется и безобразное, когда все узнают, что доброе является добром, появляется и зло. Поэтому бытие и небытие порождают друг друга, трудное и легкое создают друг друга, высокое и низкое взаимно определяются, звуки, сливаясь, приходят в гармонию, предыдущее и последующее следуют друг за другом…». И поэтому «Искусный полководец побеждает, не нападая. Он побеждает и не гордится. Он побеждает потому, что к этому его вынуждают…».

В русской ментальности эго-идеал – это, в первую очередь, идеал смирения и терпения. Эти качества действительно присущи русской культуре и русскому национальному характеру. Но они вовсе не являются отражением чувства бессилия или страха перед миром. Это выражение исходного христианского аскетизма и умаления себя перед высшими ценностями, знак уважения к другому и к обществу. Это не слабость, а именно идеал самоограничения, жертвования собой в пользу другого, это предмет культурного выбора, принципиальная ценность. Без этого нет уважения к человеку со стороны окружающих и самоуважения. Эти черты русского характера связаны с радостной готовностью чувствовать себя встроенным в общую гармонию вселенной, сознавать себя частью социального целого («рабом Божьим», «слугой царя»).

Именно высокая ценность общего, межличностных и коллективистских связей соответствует духу православной культуры. «Для того, чтобы достигнуть устроения каких-то своих дел, мне, согласно нашей архетипической модели, нужно сначала устроить дела некоторого социального целого, которое более важно, чем мои собственные дела… Наш социум, наша группа – это средостение, связующее звено между нами и этим миром. Чтобы стать личностью относительно космоса, мы должны стать соборной личностью» [42, с. 180].

К. Касьянова констатирует, что в русской культуре в значительно большей степени чем в западной (чем у американцев), «репрессируются действия, направленные на достижение личных целей, и поощряются действия, способствующие поддержанию социального целого» [31, с. 167, гл. 11] (например, трудового коллектива лаборатории или предприятия). Европеец сказал бы, что мы слишком много времени и сил тратим на «выяснение отношений», что это идет в ущерб производственным или научным достижениям. Но в том-то и дело, что для нас отношения в коллективе, вопросы нравственности, наш «социальный космос» важнее этих достижений.

Общественное дело по-настоящему ценится нами, только если отсутствует личная выгода, личная заинтересованность. Часто получается, что мы «суемся» в чужие дела, а свое собственное дело не делаем. Если для западного человека важнейшим двигателем служит самоутверждение, то высокая ценность христианского смирения в православной культуре (сохранившееся в современной нашей системе ценностей), по выражению Н. Бердяева, «означает внутренний духовный акт преодоления эгоцентризма» [34, с. 150]. Человек действует не ради утверждения собственной личности, а ради утверждения правды, общего закона. Мы природные социалисты и коллективисты.

К. Касьянова приводит в своей книге также реферативные данные о японской этнической культуре в их сопоставлении с российской. Для целей нашей книги данные о японской культуре представляют интерес, поскольку японскую культуру можно рассматривать как часть дальневосточного (в основном китайского) цивилизационного полюса. Ряд черт, несомненно, сближает японский тип культуры с русской. Это «преувеличенное сознание роли социальных связей и общественных обязанностей», признание высокой ценности государства. Наряду с этим имеется существенное отличие японцев, которых никак не назовешь «социальными интровертами». Для них характерны «эмпиризм», «практицизм», «утилитаризм и прагматизм» в смысловой сфере, преобладающее внимание к событиям и фактам по сравнению с абстрактными законами и умозаключениями, а также к частностям по сравнению с общими понятиями. Это типичные черты экстраверта, которые, несомненно, помогли японцам вырваться в лидеры современной либерально-рыночной экономики.

Черты западной цивилизации. Для описания духовно-идеологических «кодов» западной цивилизации, приведем цитаты из основного труда апологета западной культуры О. Шпенглера. Шпенглер определяет общую субстанцию западной цивилизации как деятельность и волю к власти. Европейская цивилизация принесла в мир как смысл бытия – постоянное движение, преодоление всех пределов, становление, деяние. «Жизнь важна постольку, поскольку она есть деятельность» [5, с. 541]. Гете выразил эту сущность европейского духа в образе Фауста. В «Прологе на небесах» Господь размышляет:

Слаб человек; покорствуя уделу,

Он рад искать покоя, – потому

Дам беспокойного я спутника ему:

Как бес, дразня его, пусть побуждает к делу.

И дает в спутники Мефистофеля. Наверно, именно он виновник подмены, которую совершает Фауст, переводя Евангелие. Вместо «В начале было Слово», он ставит «В начале было Дело»[33].

Вот где главный разрыв Запада с восточной традицией созерцания, медитации, отвержения материального во имя духовного, отказа от земного богатства, и с христианским призывом к совершенствованию самого человека. Протестантизм в значительной мере устранил из духовной сферы Запада остатки восточной, не свойственной Западу мистической созерцательности, доставшейся ему вместе с восточным по происхождению христианством. Вот великий мистик Запада – Майстер Экхарт: «Этим неподвижным движимы все вещи. Глубина эта – одна безраздельная тишина, которая неподвижно покоится в самой себе, от нее получают свою жизнь все живущие, живые разумом, погруженные в себя» [17, с. 39].

Западный культ Деятельности создает человека с «безблагодатным» мироощущением, которому, если он не действует (часто на пределе своих возможностей) и не достигает своей деятельностью результатов, значимых для общества или хотя бы для своего личного положения в обществе, и жизнь не в жизнь (Очевидно, благодаря этому свойству западной цивилизации, она одержала и будет еще одерживать свои победы над иными цивилизациями). Как писал Честертон, у него «отсутствует та самая безмятежность, благодаря которой человек счастлив от одной мысли, что он живет» [35, с. 321]. Мне очень запомнилось объяснение В. Шляпентоха, известного российского, а теперь американского социолога, почему советская экономика никогда не догонит экономику капиталистическую (разговор происходил еще до разрушения Советского Союза). Он говорил: «В период Великой депрессии в Америке было много случаев самоубийства предпринимателей, предприятия которых разорялись. Разве можно себе представить советского директора, который пустит себе пулю в лоб из-за того, что его предприятие оказалось банкротом?»

Сохранение Священной Традиции, «деяние посредством недеяния», православный исихазм (по-гречески «покой», «мир») – современное (западное) сознание воспринимает обычно как признак восточной отсталости и застоя. Российскими западниками и Россия всегда рассматривалась как Восток в этом отрицательном смысле. С их легкой руки за Россией закрепился образ «обломовщины», «азиатчины», отсталости, застойности – по сравнению с динамичной Европой. Действительно, всегда значительная часть русских по своим предпочтениям были очень далеки от деятельных европейцев. Они готовы довольствоваться лишь самым необходимым минимумом жизненных благ и, как горьковский Сатин, всегда искренне презирали таких людей, «которые слишком заботятся о том, чтобы быть сытыми». Да – прогресс, да – бесконечное совершенствование, стремление к возвышению. Но стремление к чему? В чем Цель, Критерий, в чем Совершенство?

Для Запада – в развитии интеллекта, господства человека над природой, материальных возможностей реализации личности, возможностей для Действия.

Для Востока, для изначального христианства – в углублении мудрости, способности к любви, приближении к Богу, более широко – в росте Духовности.

Постепенно западный культ Дела и его показателя Богатства завоевывал все более прочные позиции и на Востоке, в частности, в России. Сейчас уже человека, серьезно проповедующего Бедность и отказ от Труда и Прогресса, многие назовут юродивым – и не только со смехом, но и с презрением.

Запад написал на своем знамени «Свобода для Индивида». Имеется в виду свобода от внешних ограничений. Есть «мое» и «внешнее», и внешнее меня не интересует («Это ваши проблемы!»), точнее, интересует только как материал или как препятствие для того духа, того разума, который только я могу внести. Это общее мироощущение порождает отношение людей западной цивилизации к «традиционным» обществам и представителям их народов, которое часто бывает ближе к заповедям раввинов, составителей Талмуда (не считать гоев за людей), чем к христианскому «нет ни эллина, ни иудея». В категориях разд. 2.4 западная идеология – скорее разделяющая, в противоположность российской – объединяющей. Православная и русская ментальность в значительно большей степени сохраняет потребность входить «в чужие проблемы», искать «истину», «правду», общую как для «меня», так и для «внешней» стороны, и строить отношения на общих принципах морали [31, с. 180–184, 228–229].

Апологеты капитализма именно этому строю приписывают те фантастические успехи, которых добилось человечество за последние три-четыре столетия. Наоборот, противники капитализма (как слева, так и справа) считают результатом распространения его (или экономического хозяйства) аморализм, бездуховность, загрязнение среды. В их представлении капитализм или демонизируемая ими власть Денег и Капитала вызывает перерождение тех укладов и цивилизаций, с которыми он взаимодействует, и распространяется по планете подобно раковой опухоли.

О. Шпенглер пишет: «Когда фаустовский инстинкт требует терпимости, – это он требует пространства для собственной деятельности. Но только исключительно для нее… Воля к власти, также и в области нравственного, стремление придать своей морали всеобщее значение, принудить человечество подчиниться ей, желание всякую иную мораль переиначить, преодолеть, уничтожить: все это самое наше собственное достояние… Кто иначе думает, чувствует, желает, тот дурен, отступник, тот враг. С ним надо бороться без пощады» [5, с. 495, 499, 541].

Западный человек воспринимает мир разделенным на «мое» и «не-мое», т. е. неупорядоченное, хаотическое, куда должен быть внесен порядок, т. е. «мой» закон, «цивилизованность» и т. п. Сделать своим – значит покорить, подчинить, навязать свое видение мира, сделать для меня управляемым, манипулируемым. Восточный человек больше доверяет установившемуся порядку, традиционному или божественному (если речь идет о мире в целом). Его главная цель – установить не свой личный (именной) порядок, а общий (анонимный) нравственный закон. Для православной традиции «усвоить» внешнее, инородное означает «понять» его, войти в мир этого внешнего, так чтобы оно стало моментом «моего существования». Его цель не установить «свой» порядок, а найти систему отношений «правильную», «справедливую» с точки зрения целого, где уже нет разделения на «мое» и «не-мое». «Усвоить», «понять», не разрушая общего, в основе своей благого, нравственного Космоса – именно этот путь предпочтет восточный христианин для преодоления ограничений своей свободы. Отсюда характерное для российской культуры правдоискательство. Выражением этого свойства является и та русская «всечеловечность», «всемирная отзывчивость», которую Ф. Достоевский увидел в Пушкине и назвал «главнейшей способностью нашей национальности».

Свойственному для православного сознания стремлению понять смысл своих страданий в общем устройстве бытия, преодолеть чуждость мира его пониманием, «усвоением», Ильф и Петров накрепко припечатали образ Васисуалия Лоханкина: «Может быть, в этом и есть сермяжная правда».

В западной традиции важное место занимает свобода личности. Христианство как западное, так и восточное признает ее высокой ценностью. При этом для либеральной западной традиции общество, коллектив, государство обладают ценностью лишь постольку, поскольку они обеспечивают свободу и реализацию личности. На протяжении последних столетий там идет непрерывная борьба за сокращение роли государства, традиционной морали, даже церкви.

Восточная традиция акцентирует внимание на содержании свободы. Сама по себе свобода – пуста, бессодержательна. Содержание (интересы, проблемы) личности, если использовать понятие теории множеств, есть «пересечение» содержаний тех групп, общностей, к которым она принадлежит, точнее, к которым она себя относит. Для большинства людей основное значение имеет принадлежность к семье, коллективу соседей или сослуживцев, к родной стране, долг перед государством. На Востоке эти общности выполняют гораздо больше функций, несут больше обязанностей перед индивидом. Человек привык больше функций и прав делегировать власти и лидерам. Социализм в противоположность либерализму признает приоритетной ценностью народ, общность единомышленников, трудовой коллектив, отечество, государство, человечество.

Человек, который живет только для себя или только для своей семьи (как положено западному «экономическому человеку»), с точки зрения русской традиции убог и ущербен. «Американская мечта» (собственный дом, машина, дерево перед домом…) – этот идеал не вызовет у русских ничего похожего на ту самоотверженную преданность делу, тот взлет социальной энергии и героизма, которые демонстрировал российский народ в лучшие периоды своей истории.

Роль России в многополярном мире. Фундаментальная черта российской цивилизации, делающая ее общественное устройство ближе к азиатско-китайским, чем к европейско-американским образцам, которая наиболее наглядно проявляется на протяжении уже средневековой истории, а затем – истории социалистического периода XX века, – это более высокий статус государства по сравнению со всем слоем властвующей элиты. Общие ценностно-этические принципы недавно коротко и точно сформулировал Андрей Девятов («Опять о России и тихоокеанстве» [29]) как этику «пять выше»:

– власть выше собственности,

– служение выше владения,

– справедливость выше закона,

– общее выше частного,

– духовное выше материального.

Если совсем кратко, односложно выразить западноевропейский и российский эталонные образцы, «идеалы» общественного устройства, то можно сказать, что согласно европейским представлениям это рынок, согласно российским – семья.[34]

Для России всегда самые острые проблемы были связаны с расколами. У российской элиты часто не хватало духовно-интеллектуальных сил и исторического опыта, чтобы примирить и синтезировать эти два мощных воздействия и удерживать их борьбу в духовно-идеологическом пространстве России в рамках мирного соревновательного процесса. Это приводило к трагическим переломам траектории исторического развития – к смене элиты, т. е. к революциям.

Последняя такая революция в России (первая «оранжевая революция») произошла в 1991–1993 гг. Она в значительной мере стала результатом кризиса идеологии социализма. Элита, пришедшая на смену позднесоветской, не была заряжена пассионарной энергией новой исторической идеи. Большинство нынешних политиков и олигархов не имели идеалов, за которые готовы были бы беззаветно бороться. В результате получился криминальный компрадорский капитализм.

Запад заинтересован в том, чтобы этот строй (режим) в России не сменился сильным патриотическим государством, и будет препятствовать смене элиты. Поэтому пока сохраняется доминирование Запада в мире, государство в России слабо, резкая смена элиты силовыми методами (так мы представляем себе революцию) для России очень опасна (пока «лимит на революции исчерпан»). Возможна и необходима упорная (рассчитанная на немалый срок) работа по возвращению страны к духовно-идеологическим основам («кодам») исторически сложившейся российской цивилизации (разумеется, в современном образе).

Сейчас расколы (может быть, разломы или разрубы?), которые привели к крушению СССР, только начинают заживать. Но в условиях беспримерного ускорения всех социальных, экономических, политических процессов залечивание некоторых из них может стать вопросом жизни и смерти. Это относится, прежде всего, к противостоянию приоритетов государства или частной (в основном экономической) свободы и собственности и связанной с этим оценкой советского периода российской истории.

Явный перекос в советское время системы управления экономикой и обществом в сторону государственных, централизованных механизмов и институтов привел к формированию в обществе представления, что во всех бедах у нас виноваты чиновники. После крушения СССР, в условиях бездуховности, морального и правового беспредела масштабы коррупции возросли по сравнению с советским периодом в десятки раз. Этим воспользовались антигосударственные и антироссийские силы для дискредитации государства. Иллюстрацией может служить упоминавшаяся выше статья в газете «Аргументы недели» (20 мая 2010 г.) Гавриила Попова под заголовком «Наша национальная идея – ненависть к чиновнику».

Российская цивилизация и культура устойчиво антибуржуазные. Общество прекрасно понимает, что приватизация 90-х годов была ограблением народа, что государство сейчас слабо, а олигархи богатеют. Несмотря на это, либеральному меньшинству удалось в значительной мере «перевести стрелки» с олигархов, получивших даром, без всяких заслуг беспримерные богатства – на более бедных чиновников и депутатов. Скорее всего, причина (кроме «заслуг» капиталистических идеологов и журналистов) в том, что народ продолжает считать государство обязанным и способным быть главным гарантом и защитником интересов страны, общества и всех его членов. Это является нормой. И верит, что нынешнее его бессилие и разложение будет преодолено, что ждать оздоровления государства – это более реалистично, чем ждать создания честной и эффективной рыночной системы.

Перед российскими интеллектуалами стоят насущные, не терпящие промедления задачи:

• примирение «красных» и «белых» (преодоление разрыва времен)[35];

• поиск эффективного согласования установок государственников и либералов-антигосударственников;

• создание духовности, стимулирующей сотрудничество верующих и атеистов;

• сближение традиционных религиозных и этических учений.

Есть время разбрасывать камни, есть время их собирать. Продвижение в решении этих задач нужно не только самой России. Оно стало бы образцом для других стран, указателем пути, на котором человечество могло бы избежать катастроф, которыми грозят войны при современном уровне технологий.

В разделах 1.2 и 1.5 говорилось, что от народов и культур в условиях многополярного мира будет востребована способность восприятия и понимания культур других народов, иной духовности, иных смысловых установок. Как показывают исследования психологов, такими способностями русские наделены в большей мере, чем люди западной культуры. Не случайно система Станиславского, система, которая учит актера вживаться в образ, возникла на почве русской культуры. Всечеловечность русских, о которой говорил Ф. Достоевский в своей знаменитой пушкинской речи, их способность вчувствоваться, вжиться в образы другой культуры – вот тот главный капитал, который приносит русская культура в духовную копилку человечества.

Способность русского психологического типа проникаться духом чужой культуры нашла отражение и в пластичности русского языка. Ее прекрасно выразил еще Михаил Ломоносов в известном отрывке из Посвящения «Российской грамматике»: «…ишпанским языком с Богом, французским с друзьями, немецким с неприятелями, итальянским с женским полом говорить прилично». Российским же языком «со всеми оными говорить пристойно, ибо в нем есть великолепие ишпанского, живость французского, крепость немецкого, нежность итальянского…».

Задача, которая стоит перед русской культурой (замысел Бога о России) – понять другого, и сделать понятным себя.[36]

Литература к Части II

1. Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма. / Избранные произведения/ Сборник. – М.: Прогресс, 1990.

2. Катасонов В. Ю. Капитализм. История и идеология «денежной цивилизации». – М.: Институт русской цивилизации, 2013.

3. Фромм Э. Бегство от свободы. – М.: Прогресс, 1990.

4. Осипов Ю. М. Экономическая цивилизация и научная экономия. Экономическая теория накануне XXI века. – М.: Юрист, 2000.

5. Шпенглер О. Закат Европы. Очерки морфологии мировой истории. Т. 1. Образ и действительность. – Минск: Попурри, 1998.

6. Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. – М.: Наука, 1990.

7. Шанин Т. Революция как момент истины. Россия 1905–1907 гг. – 1917–1922 гг. – М.: Весь Мир, 1997.

8. Волконский В. А. Драма духовной истории: внеэкономические основания экономического кризиса. – М.: Наука, 2002.

9. Berle A., Means G. The modern corporation and private property. – New York: Macmillan, 1933.

10. Гэлбрейт Дж. Новое индустриальное общество. – М.: Прогресс, 1969.

11. Гэлбрейт Дж. Экономические теории и цели общества. – М.: Прогресс, 1976.

12. Сталин И. В. Экономические проблемы социализма в СССР. Сочинения. Т. 16. – М.: Писатель, 1997.

13. История экономических учений: современный этап. Учебник. / Под ред. А. Г. Худокормова. – М.: ИНФРА-М. 1999.

14. Маркс К., Энгельс Ф., Ленин В. О коммунистической общественной формации. Т. 1. – М.: Политиздат, 1987.

15. Роллан Р. Жизнь Рамакришны. Собрание соч., т. XIX. – Л.: Художественная литература, 1936.

16. Роллан Р. Жизнь Вивекананды. Собрание соч., т. XIX. – Л.: Художественная литература, 1936.

17. Майстер Э. Духовные проповеди и рассуждения. – М.: Политиздат, 1991.

18. Пригожин И., Стенгерс И. Порядок из хаоса: новый диалог человека с природой. – М.: Прогресс, 1986.

19. Bergson H. The Creative Mind – Totowa, N.Y.: Littlefields, Adams. 1975.

20. Prigogine I. La fin des certitudes. – Paris: Odile Jacob, 1996.

21. Валлерстайн И. Конец знакомого мира: социология XXI века. – М.: Логос, 2004.

22. Степин В. С. Саморазвивающиеся системы и философия синергетики. // Экономические стратегии, 2009, № 7.

23. Шопенгауэр А. Мир как воля и представление. / В кн.: Шопенгауэр А. Собрание сочинений. – М.: Престиж Бук. 2011.

24. Дугин А. Г. Мартин Хайдеггер: философия другого Начала. – М.: Академический Проект; Фонд «Мир». 2010.

25. Аверинцев С. С. София-Логос. Словарь. – Киев: Дух i лiтера, 2006.

26. Гайденко П. П. От исторической герменевтики к «герменевтике бытия». Критический анализ эволюции М. Хайдеггера. // Вопросы философии, 1987, № 10.

27. Наука – философия – религия: в поисках общего знаменателя. – М.: Институт философии РАН, 2003.

28. Самуэлс Э. Тайная жизнь политики. – СПб.: ИЦ «Гуманитарная Академия», 2002.

29. Девятое А. Небополитика. Путь правды – разведка. – М.: Волант, 2013; Девятое А. Обогнать не догоняя – М.: Волант, 2013; Девятое А., Ачлей А., Кашанский А., Лермонтов М. Небополитика. Благовествование Надежды. 10 лет борьбы за преображение Отечества. – М.: Волант, 2013. Сайт http://www.peremeny.ru/books/osminog/category/nebopolitica.

30. Бузгалин А. В. Специфика российского социума: марксистский подход и державность как изнанка либерализма. / Либерализм и социализм: Запад и Россия (к 200-летию со дня рождения А. И. Герцена). Под ред. М. И. Воейкова. – М.: Ленанд, 2013.

31. Касьянова К. О русском национальном характере. – М.: Институт национальной модели экономики, 1994.

32. Васильев Л. С. Возникновение и формирование китайского государства. // Китай: история, наука, историография. – М.: Наука, 1977.

33. Бузгалин А. В. Будущее коммунизма. – М.: ОЛМА-ПРЕСС, 1996.

34. Бердяев Н. Экзистенциальная диалектика божественного и человеческого. – Париж, 1952.

35. Честертон Г. К. Писатель в газете. Художественная публицистика. – М., 1984.

36. Культура. Власть. Социализм. Противоречия и вызовы культурных практик / Под ред. Л. А. Булавки. – М.: Ленанд, 2013.

Часть III

Экономика и экономическая теория

3.1. Возвращение политэкономии

Несмотря на идеологический кризис, на необходимость обновления смыслов, важнейшими целями и смыслами человеческой деятельности остаются материальные ценности и экономическое развитие. Объекты экономической части научного, смыслового, идеологического пространства, проблемы и их решения, и одновременно описания развития реальных экономических систем и их интерпретации, – можно и нужно классифицировать в соответствии с теми различиями, которые характеризуют всю духовно-интеллектуальную сферу. Как было описано в предыдущих частях книги, среди теорий, систем ценностей и интересов, задач и подходов к исследованию можно выделить, прежде всего, такие, где человек выступает как единый субъект, само существование которого требует овладения окружающей средой, обеспечения физиологических условий жизни, безопасности, предсказуемости будущих изменений.

Настоящая книга в большой степени посвящена проблемам многообразия. Проблемам, которые возникают вследствие глубинных различий человеческих сообществ как в материальных условиях их жизни, так и в исторических традициях, в психологическом складе, особенностях культуры и т. д. Это различия систем реальных экономических отношений, а также ценностей и интересов внутри и между социально-экономическими классами, нациями и цивилизациями, разными религиями и идеологиями. Многие из этих систем (и их различий) хорошо известны и исследованы как экономические системы в разных странах и в разные эпохи. Но эти различия касаются и самого содержания экономической науки. Поэтому надо начать с обсуждения самой суммы знаний, называемой экономической наукой.

Политэкономия и Economics. В Москве 16–17 апреля 2012 г. произошло знаковое событие – состоялся Первый международный политэкономический конгресс стран СНГ и Балтии. Кроме экономистов из России и стран постсоветского пространства в нем приняли участие представители Международной политэкономической ассоциации из США и Европы. Этот конгресс показал, что мировое интеллектуальное сообщество освобождается от шока, полученного в результате разрушения СССР и социалистического содружества и установления однополярного мира. В войне идеологий капитализма и социализма «полюс» социализма потерпел поражение. Социалистическая идеология в большой мере была дискредитирована не только в России и странах бывшего СССР, но и во всем мире. Противники марксизма и социализма постарались закрепить свою победу, насаждая идеологию деидеологизации. В большинстве университетов развитых стран и России были устранены курсы политэкономии из учебного процесса, поскольку считалось, что предмет ее изучения распадается на проблемы и теории чисто экономические (преподаваемые в курсах Economics) и социально-политические (покрываемые дисциплинами социологии и политологии). Последний полный учебник, охватывающий большую часть современных проблем политэкономии, был издан в СССР в 1989 г. авторским коллективом под руководством В. А. Медведева [1].

Можно сказать, что был поставлен широкомасштабный «эксперимент». И вот в последние годы, похоже, большая часть сообщества экономистов склоняется к тому, что «эксперимент» дал отрицательный результат. Выявление связей между чисто экономическими явлениями и параметрами не может объяснить наиболее значимые процессы и дать ответы на главные вопросы, которых ждут от теоретиков-экономистов и действующие политики, и просто интеллектуалы (в разд. 1.2 уже обсуждался вопрос о связи экономики и политики). В этом смысле можно сказать, что экономика – не самостоятельная дисциплина. Свои наиболее значимые достижения она получает только в постановке и решении общих проблем исторического развития, включая проблемы политические, социологические, идеологические. Возвращение политэкономии знаменует признание этого факта. Оно диктуется также необходимостью осмыслить бесценный опыт, приобретенный человечеством благодаря попытке реализовать свою вековую мечту об обществе справедливости. Общество и экономика Советского Союза, просуществовавшие 70 лет, по ряду коренных черт и свойств были действительной альтернативой капиталистической системе. Задача науки постараться выявить достоинства и важнейшие недостатки как капиталистической, так и социалистической систем, чтобы уроки истории не пропали даром.

По нашему мнению, из этих констатаций вырисовываются следующие выводы. Сумма знаний, которая обозначается термином Economics, состоит в основном из закономерностей, характеризующих поведение экономических организаций и отдельных членов общества в условиях рыночной экономики с приоритетом права частной собственности и индивидуального предпочтения и выбора. Роль общественных целей и предпочтений, а также роль государства как их представителя и выразителя сводится чаще всего к его участию в рыночной системе и формированию ее правил в тех немногих ситуациях и для тех задач, которые рынок не в состоянии решить.

Узость рамок, которые устанавливает для экономической науки современный «рыночный» mainstream, привела к созданию направлений и теорий, выходящих за эти рамки. Многие из них оказались весьма плодотворными. В рамках марксистской парадигмы также произошли серьезные сдвиги, позволяющие адаптировать политэкономическую теорию к новым реальностям [2]. Содержательный обзор и анализ инициатив по обновлению экономической науки представлен в [3].

Как уже было сказано, Economics содержит в основном исследования «чисто экономических» проблем и закономерностей. Значительная часть содержания политэкономии связана с проблемами, которые можно отнести к социальной и политической истории. Для формирования многополярного мира и его цивилизационных полюсов потребуются, несомненно, и те, и другие проблемные и содержательные поля. Важнейшим и пока слабо разработанным направлением должен стать анализ тех институтов и механизмов, которые использовались для решения экономических и социально-политических проблем в СССР, КНР и других социалистических странах.

Теория социалистического хозяйства разработана гораздо слабее, чем капиталистического, прежде всего потому, что капиталистические системы существуют уже 4–5 столетий, а система социализма в Советском Союзе просуществовала только 70 лет. И теперь из крупных стран социалистическим остается только Китай. Другая причина состоит в том, что в советское время политэкономия была слишком идеологизированной дисциплиной, и в работах многое утрачивалось за счет цензуры и самоцензуры авторов. В то же время реальная социальная и экономическая институциональная система СССР была великой «кладовой» положительного и отрицательного опыта и содержала массу открытий и инноваций, которые были позднее в том или ином виде восприняты также в других странах и наверняка еще будут переоткрываться при поисках общественно-политических устройств в будущем многополярном мире.

Можно надеяться, что будут достаточно подробно изучены системы СССР, КНР и других социалистических стран и их истории. Тогда идеологи формирующихся цивилизационных полюсов смогут черпать готовые проекты или хотя бы подсказки для решения возникающих проблем, подобно тому как сейчас используются библиотеки технических патентов. Пока эта «кладовая» изучена и описана гораздо меньше, чем она того заслуживает. Важнейшим шагом в сохранении и освоении этого богатства является работа С. Г. Кара-Мурзы [4], [5]. Фактически оказалось, что большая часть теоретических работ о социализме написана либо противниками любого социализма, либо социалистами, но отрицающими СССР как реализацию социалистической идеи, либо это излишне идеологизированные роботы, не отвечающие на неудобные вопросы. В качестве одного из немногих исключений из этого «правила» следует указать на содержательное всестороннее исследование как теории социализма, так и ее практической реализации в Советском Союзе Ф. Н. Клоцвога [6], написанное человеком, который в течение 30 лет непосредственно участвовал в разработке механизмов планового управления хозяйством и в подготовке ряда практических решений. Книга содержит как положительные оценки применявшихся экономических механизмов, так и их критику. Книга ценна тем, что те и другие оценки даны с высоты нашего современного опыта.

В работах А. И. Амосова [7], [8], [9] на основе обширного исторического материала прослеживается возникновение элементов идеологии и системы управления хозяйством, которые позже вошли как составные части в идеологию и в практику советской модели. Автор описывает эти элементы в дореволюционной России, в компании Генри Форда, в государственном регулировании цен и в планировании в развитых капиталистических странах. Он называет их элементами социального хозяйства. Часто в капиталистических странах они применялись более рационально, чем в СССР, и приносили больший эффект. В работах А. И. Амосова описано использование в практике несоциалистических стран и укладов различных институтов, которые считаются характерными элементами социализма: планирование, «трудовые коллективы» на предприятиях, системы социального обеспечения и др. Ряд проблем советской экономики, которые, несомненно, будут важны для разработки экономических механизмов многополярного мира, исследованы в работах А. Л. Вайнштейна, Ю. В. Яременко (см., напр., [15], [16]).

Отличие общественных наук от естественных. В естественных науках главная задача состоит в выявлении таких закономерностей и связей между объектами, которые устойчиво обнаруживаются независимо от наблюдателя, как только возникает определенный набор условий. Это создает возможности надежного предвидения результатов тех или иных действий экспериментатора. В отличие от естественных наук экономические теории и модели в большинстве случаев способны давать прогнозы лишь на очень короткий срок. Чтобы обеспечить их достоверность, необходимо специально гарантировать массу условий, имеющих внеэкономический характер и недостаточно изученных. В качестве прикладной науки экономическая теория также не идет в сравнение со знаниями о природе и их техническими приложениями по надежности ее рекомендаций.

Основатели экономической науки стремились построить ее по образцу естественных или даже точных наук на базе очевидных и не подвергающихся сомнению аксиом. Поэтому оказалось, что значительная часть ее обобщающих утверждений выведена из аксиом, не имеющих научного обоснования и держащихся «на вере». Ученые-экономисты чаще всего стремятся создавать теории и модели, свободные от идеологической односторонности, отражающие только те закономерности и тенденции, которые существуют в объективной реальности и по возможности наиболее полно ее характеризуют. Однако путем отбора фактов и выводов и их соответствующей интерпретации эти теории становятся также базой для формирования определенной идеологии. Подобного рода положения постепенно приобретают статус всем известных, общепризнанных истин – постулатов, или аксиом, и на их основе делаются вполне конкретные выводы для формирования политики государств и международных организаций.

Даже в естественных науках часто нет экспериментальных результатов, однозначно доказывающих правильность той или иной концепции, так что нельзя говорить о достоверности соответствующих теоретических построений. В общественных науках недостаточность информации усугубляется еще более важным фактором – исходной принадлежностью исследователя к определенной духовно-интеллектуальной традиции и к определенной социальной группе со своими интересами и политическими установками.

Главная причина «возвращения» политэкономии в том, что от общественных и гуманитарных наук общество ждет не только объективной картины происходящего. Оно надеется, что вновь разрабатываемые теории помогут ответить на «ненаучные», но может быть более острые и настоятельные «смысловые» вопросы: что есть Благо и что есть Зло? что считать Светлым Будущим? что делать? (См. разд. 1.1 и 2.2).

Замыкаясь в узких сферах профессиональных проблем, экономисты, как и ученые других специальностей, часто оставляют эти вопросы вне поля своего внимания, считая, что ответы на них и так ясны или что искать ответы – не дело науки. Этими вопросами и ответами на них отличается идеология от научной теории. Общественные науки обязаны дать базу для идеологии. От ученых-общественников и гуманитариев в решающей степени зависит, какая идеология объединит или расколет общество. В сфере общественных наук именно политэкономия является главной базой для идеологии, которую общество или его часть воспримет как смысл своего исторического существования.

Надо заметить еще, что связь экономики и идеологии – двусторонняя. Не только экономическая наука является важнейшей составляющей идеологии. Формирование объединяющей общество патриотической идеологии – абсолютно необходимая часть любой стратегии выхода страны или регионального союза на траекторию высоких темпов экономического роста. Отсюда следует, что проблемы идеологии обязаны стать составной частью политэкономической науки.

К. Маркс выявил важнейший фактор, порождающий накопление богатства и бедности на разных общественных полюсах – наличие у представителей богатого класса капитала, которого лишены наемные рабочие. Следствием этого является специфическое распределение полученного предприятием дохода (по современной терминологии – добавленной стоимости): капиталист получает в качестве прибыли не сумму, необходимую для возмещения капитальных вложений, а значительно больше, отнимая у рабочего часть добавленной стоимости, или двойственной оценки принадлежащего ему ресурса – труда.

К. Маркс первый проанализировал институциональные механизмы превращения собственности в капитал – стоимость, способную создавать добавочную стоимость. Важнейшим из таких механизмов являются формальные и неформальные отношения, обеспечивающие права собственности. Серьезным вкладом в институциональную теорию капитала в наше время явилась концепция Эрнандо Де Сото [38] (см. также [22, глава 2]). В 60-е годы XX века важный шаг, расширяющий представления о формировании цен и финансовых потоков сделал П. Сраффа [40]. Он выявил и детально проанализировал влияние на эти параметры пропорции распределения дохода между трудом и капиталом – т. е. в определенном смысле внеэкономического, социально-политического фактора.[37] П. Сраффа показал, что норму прибыли и уровень оплаты труда нельзя рассматривать как объективные параметры, заданные господствующими производственными технологиями, и ввел очень плодотворное понятие «силы капитала». Это понятие заслуживает более широкого применения, чем у самого П. Сраффы.

Трансформация экономических категорий. Существенное отличие общественных наук от естественных вносит отмечавшийся уже факт большой (и увеличивающейся) скорости изменения самого объекта изучения – общества и, в частности, сферы экономической деятельности человека. Изменения наступают раньше, чем исследователям удается выделить основные факторы происходящих процессов и законы их взаимодействия. Причем скорость подобных изменений нарастает. Ученые и идеологи не успевают за мчащейся историей. В экономической науке это ярко проявляется в том, что постепенно трансформируется содержание и роль фундаментальных категорий, – и под влиянием изменения самого предмета изучения (экономической системы), и их переосмысления вследствие углубления наших знаний. В результате эти категории, считавшиеся характеристиками объективной реальности, настолько же устойчивыми, как эта реальность, оказываются инструментами в руках финансово-политических групп или даже кланов, а их количественные оценки утрачивают свою устойчивость.

Примером может служить категория цены. Из постулата, что цена определяется затратами вроде бы следует, что установление цены в рыночной экономике лишается своего субъективного элемента, цена оказывается объективным параметром, определяемым господствующими технологиями производства, не зависящими от социальных, политических и иных внеэкономических действий или характеристик отдельных групп или личностей. Надо заметить, что объективный в этом смысле характер цены (если не считать случайных отклонений цен от их объективно заданного уровня) по существу не подвергается сомнению не только у либеральных экономистов, но и у классиков марксизма. К сожалению, всем известны примеры манипулирования такими важными параметрами, как цены на нефть и газ и группами монополий, и правительствами во имя своих экономических или политических целей. У всех на памяти повышение мировой цены на нефть в 1973 году организацией ОПЕК, и потом ее обрушение в 1986 году по договоренности с главой ЦРУ Кейси в качестве удара по экономике Советского Союза.

В экономических теориях (и в классике, и в неоклассике) цена всегда есть величина, связанная с затратами. Однако этим фундаментальным свойством она обладает, если это цена равновесия. В моделях конкурентного равновесия или оптимизации цена строго равняется затратам. Но это модели бескоалиционной игры: цены выбираются игроками, независимыми от производителей и потребителей. По существу, это цены совершенной конкуренции. Такие цены нередко фигурируют в теоретических работах как нормативный уровень цены, от которого отклоняются реальные (в той или иной степени монопольные) цены. Кажется, можно и в целом о концепции конкурентного равновесия сказать, что она сохранила свое значение как нормативная теория, но не как отражение реальности. Джоан Робинсон пишет: «Исследование закономерностей экономической теории принято начинать рассмотрением условий совершенной конкуренции, трактуя затем монополию как особый случай… Правильнее начинать исследование рассмотрением монополии, трактуя затем условия совершенной конкуренции как особый случай» [17, с. 400]. Наибольший отрыв цен от их затратной основы и их неустойчивость и непредсказуемость характеризуют цены на капитальные блага, т. е. котировки различных ценных бумаг на финансовых рынках. А их суммарная рыночная стоимость во много раз больше, чем стоимость потребительских товаров и услуг.

Эти замечания не означают, что цена потеряла свою роль как научная категория. Сокращается ее значение как параметра, отражающего объективные процессы. Она часто становится инструментом воздействия на ситуацию. Она может быть оружием в конкурентной борьбе олигопольных групп. А вот в советской экономике именно установление нормативных цен, жестко связанных со средними затратами, было главным принципом всей системы государственного ценообразования. И наверняка этот принцип будет использоваться в механизмах управления тех полюсов многополярного мира, где велика роль государства.

Размываются, теряют определенность также такие категории, как деньги, собственность. Сертификация и секьюритизация долговых обязательств и других ценных бумаг, обращающихся на финансовых рынках, повышают их надежность и ликвидность, т. е. «стирают» их отличие от собственно денег, эмитируемых государством и банками (см. разд. 3.3). О категории собственности вкратце было сказано в разделе 2.1.

Равенство затрат и результатов – экономический закон сохранения. Наука начала изучение экономической сферы по образцу естественных наук с описания замкнутой системы в состоянии равновесия. Затем можно перейти к поведению системы, которая выведена из равновесия, к условиям устойчивости равновесия и т. д. Равновесное состояние замкнутой системы в физике характеризуется законами сохранения энергии, массы и т. д. Равенство результатов экономических процессов затратам – это классический закон сохранения экономической субстанции (стоимости или ценности). Этот закон можно интерпретировать разными способами, и он имеет важнейшее эвристическое значение. К середине XX века неоклассическая теория приобрела такую логическую законченность и совершенство, что оказалась готовой к математизации и действительно была облечена в такие красивые модели, как модели конкурентного равновесия Эрроу-Дебре, Купманса, модели оптимального планирования советских экономистов-математиков. Модели конкурентного равновесия обладают великолепными свойствами. Состояние равновесия является устойчивым: будучи выведенной из состояния равновесия система в него возвращается. В случае если общество рассматривать как единого потребителя, состояние рыночного равновесия совпадает с состоянием оптимума – наилучшего использования имеющихся ресурсов. Казалось, что экономика становится частью «математической экономики», подобно теоретической физике.

Резкое ускорение технологического и социально-экономического развития сыграло злую шутку с одним из действительно великих достижений экономической теории – моделями экономического равновесия. Не успели исследования рынка отлиться в красивую математическую форму этих моделей, как оказалось, что их основная аксиома – независимость рыночной цены товара от решений отдельных производителей и потребителей (условие бескоалиционной игры) – на реальных рынках не выполняется. Точнее, выполняется только на рынках с совершенной конкуренцией, где действуют малые и средние предприятия, и нет препятствий для свободного перемещения ресурсов. Как было отмечено выше, такие рынки давно не определяют состояние всей экономики. Рынки, которые формируют основные черты социально-экономической жизни общества, являются олигополистическими или монополистическими. В свою очередь, государство постоянно по тем или иным причинам нарушает рыночную свободу.

Великолепная, вполне научная картина несколько омрачалась также тем, что затраты «хорошо измеримых» ресурсов, распределение которых хорошо описывали математические модели, составляли все меньшую долю от стоимости продукции. А «экономический закон сохранения» (цена равна затратам) становится содержательной научной истиной только в том случае, если затраты можно представить как сумму однородных ингредиентов. Причем цена каждого ингредиента формируется независимо от того, в какой отрасли и каким субъектом рынка он используется. Такими ингредиентами (ресурсами) считаются земля, труд и капитал. Текущие производственные затраты таких однородных и хорошо измеримых ингредиентов – это промежуточное потребление материальных ресурсов и оплата труда. Однако доля этой части затрат в цене продукции с ростом эффективности производства становится все меньше. В последние годы в России эта доля, согласно Национальным счетам, в среднем составляет 70–71 %, в США в целом по обрабатывающей промышленности – также около 70 %. Какими факторами и механизмами определяется современная структура остальной, «виртуальной» части цены? Эта проблема становится все более актуальной для экономической науки. В экономической сфере неуклонно повышается удельный вес финансово-посреднического сектора и управляющих звеньев за счет собственно производственной деятельности и производственных секторов.

Прибыль составляет большую и возрастающую долю цены и, как правило, слабо связана с хорошо измеримыми затратами или результатами. Себестоимость обычно также включает значительную «виртуальную» часть расходов. В результате цена сильно превышает величину объективно необходимых «ресурсных» затрат. Поэтому следует констатировать, что постулат классической и неоклассической теории, согласно которому цена является объективным параметром, определяемым господствующими технологиями производства, теперь плохо отвечает реальности. Цена теряет свою объективную основу.

Проблемы жизни и деятельности управляющей и властвующей элиты, ее роли в жизни и развитии общества всегда представляли наибольшие трудности для изучения. Это относится и к вопросам использования и роли прибыли в хозяйственной системе. Долгое время внимание экономистов сосредоточивалось только на взаимодействии хозяйственных субъектов, которое выявлялось в процессе их рыночных отношений с помощью спроса и предложения, цен, финансовых показателей. А сами агенты рынка, их внутренняя структура и смыслы их деятельности не становились объектом исследования. Не удивительно, что исключительно плодотворным оказалось введение и систематическое использование теоретиками институционального направления понятия транзакционных издержек.

Одна из главных работ, определяющих реальное место рыночных отношений и конкуренции в экономической жизни, а также «внеэкономических» факторов, учет которых должен модифицировать представление о них как доминирующем типе отношений, была написана еще в 1931–1932 гг. Р. Коузом [42] (в то время еще студентом), но не была замечена сообществом ученых и идеологов. Он задался «простейшим» вопросом: почему большая часть экономической деятельности осуществляется внутри фирм, представляющих собой островки «административно-командных систем» (этот термин появился, правда, гораздо позже), а другая часть – на рынке, т. е. на основе двусторонних контактов, на основе цен и критерия выгодности? Ответ состоял в том, что использование ценового, или рыночного механизма может потребовать слишком высоких издержек (которые впоследствии он стал называть транзакционными издержками).

В теории различают трансформационные издержки (затраты на трансформацию, изменение физических свойств продукции – размер, цвет, местоположение и т. д.) и транзакционные издержки (на определение, защиту, обеспечение прав собственности, принуждение к выполнению контрактов и т. д.) [43, с. 46]. В число транзакционных издержек следует включить, конечно, и все затраты на обеспечение контроля над рынком и предотвращение входа на него новых участников, т. е. собственно затраты на поддержание монопольного господства в традиционном понимании. Поскольку в монополизированных (или олигополизированных) отраслях речь идет об огромных деньгах, то естественно и объемы этих затрат оказываются огромными. Косвенно это подтверждается тем, что в развитых странах давно доходы от производства услуг превосходят доходы от производства товаров. Оценки объемов транзакционных издержек свидетельствуют о том, что они приближаются к объемам ресурсных, т. е. трансформационных затрат. Согласно оценкам Уоллиса и Норта [44], транзакционные издержки при продвижении товара на рынке США (затраты на банковские и финансовые услуги, страхование, оптовую и розничную торговлю или, с точки зрения профессий работников, на оплату юристов, бухгалтеров и т. д.) за столетие 1870–1970 гг. возросли с 25 до 45 % национального дохода.

По России и СССР такие оценки не проводились. Однако, используя показатели, связанные с величиной транзакционных издержек, например доходы от посреднической деятельности, можно получить следующую качественную картину. В СССР доля в ВВП доходов от финансово-посреднической деятельности удерживалась на уровне в 4–5 раз более низком, чем в развитых странах. За первые же 3–4 года реформы (1992–1995 гг.) эта доля возросла в 3–4 раза. Динамику, в частности, можно проиллюстрировать показателем затрат на торгово-посреднические услуги. В 1990 г. их доля в ценах приобретения товаров в среднем по отраслям материального производства была равна 7 %, а в 1995 г. – составляла уже 25–30 % (см. [45, с. 46–47]).

Неоклассическая теория как научная база для рыночной идеологии. Теории, составляющие основной корпус современной экономической науки и соответствующих университетских курсов на Западе, стали основой идеологии, в которой главной ценностью и главной движущей силой прогресса считается свобода личности, понимаемая, в первую очередь, как свобода предпринимательской деятельности. Ее обозначают как либерализм. Марксистская литература трактует ее как буржуазную, направленную на сохранение сложившегося капиталистического порядка и господствующего положения класса капиталистов. В середине XX столетия противостояние двух концепций – марксистской и буржуазной – представлялось тотальным, так же как основы устройства общества и управления экономикой в мире капитализма и мире социализма. В настоящее время идентификация того или иного общества как капиталистического или социалистического сама становится предметом дискуссий.

Та сумма знаний, которая накоплена в Economics, в определенной мере выполняет функцию теоретической базы для оптимизации поведения фирмы на рынке, для выработки государственной политики, позволяющей решать конкретные проблемы в условиях рыночной экономики. Иными словами, является хорошей фундаментальной наукой для создания технологий, то есть для прикладных разработок. Роль государств в экономической деятельности общества на протяжении XX века возрастала (и в капиталистических странах, см. разд. 3.3) и в качестве самостоятельной экономической организации, и как регулятора рынков. Судя по всему, она должна возрастать и в дальнейшем. Можно ожидать, что будет развиваться и теория, обобщающая опыт «командно-административных» механизмов, включая опыт управления крупными компаниями и управление национальным хозяйством в социалистических и капиталистических странах. В условиях многополярного мира неизбежно будет повышаться спрос на теоретическое осмысление проблемы согласования рыночных и административных методов управления, которая была поставлена еще в Советском Союзе в ходе дискуссии о «плане и рынке».

В качестве базы для идеологии (обоснования рыночной системы) используется в основном часть Economics – неоклассическая теория. Эту задачу она выполняет явно неудовлетворительно, и в этом отношении она в первоочередном порядке нуждается в обновлении. Фактически на большую часть идеологических вопросов она отказывается отвечать, по примеру естественных наук, считая их «ненаучными». Классическая политэкономия и, в первую очередь, ее наиболее разработанная, обобщающая часть – марксизм – этих недостатков в значительной степени лишена. Многие критики неоклассической теории указывают на ограниченность ее «аксиом» и методов. Похоже, что неуклонно сужается то поле, где выполняются эти исходные постулаты (замкнутость системы, отсутствие барьеров, препятствующих свободному перетоку ресурсов, и т. д.). Реальность утекает из-под описывающей ее теории. Как будет показано ниже, значительные претензии могут быть высказаны и в адрес марксистской теории.

Дальше в настоящем параграфе представлены аргументы критики постулатов неоклассической теории и теории трудовой стоимости как базы для современной идеологии, а также общие проблемы несоответствия между теорией и современной реальностью[38].

1) Согласно теоретической схеме свободного рынка, каждый экономический субъект выбирает и меняет своих контрагентов, руководствуясь только сопоставлением цен и затрат. Эта концепция наталкивается на фундаментальную теоретическую трудность. Если предположить, что каждая фирма на рынке действует независимо, не оказывая влияния на рыночную конъюнктуру в условиях непредсказуемости действий других фирм, то получим процесс достижения равновесия (оптимума), сопровождающийся практически неутихающими стохастическими колебаниями, которые на практике привели бы не к народнохозяйственному оптимуму, а к полному прекращению инвестиций и, в конце концов, к полной бессмысленности продолжать производство. Эта трудность сродни известной трудности эволюционной теории. Если бы процесс возникновения разнонаправленных мутаций в генах было чисто случайным, а менее приспособленные формы постепенно устранялись бы вследствие естественного отбора, то времени существования земли и даже солнечной системы не хватило бы для появления высокоорганизованных животных и растений.

Значительное отличие реальности от этой картины выявляется, если агент рынка учитывает нежелательность разорения своих партнеров по всей производственной цепочке. Теоретики «ресурсной взаимозависимости» экономических партнеров [46] утверждают, что в условиях современной сложности техники и экономики, разветвленности и многообразия технологических цепочек, роста влияния политических структур и профсоюзов создаются сети, элементы которых, осознавая зависимость друг от друга, предпочитают действовать на основе совместно выработанной стратегии. Значительная часть мелких и средних предприятий связаны с той или иной крупной организацией типа финансово-промышленной группы (ФПГ) или транснациональной корпорации (ТНК), или с одним из их «полюсов», образуя «гроздевую» структуру. Но речь идет не только об иерархических, но и о горизонтальных структурах, чаще, не формализованных, но устойчивых и обнаруживающих «холистическое поведение» (от греческого holos – целое), обеспечивающее синергический эффект. Предприятия со сложным производством были поставлены перед необходимостью формировать, реорганизовывать свою «среду взаимодействия» [47], [48, с. 281–293], [49], [50, с. 82, 90, 92]. Крупные фирмы и корпорации оказались способными решать эту задачу, нередко с помощью государства, используя лоббирование в политических структурах [51]. (Подробнее см. в разд. 3.2).

Усложнение и удорожание производства требовало укрупнения размеров предприятия, т. е. расширения сферы административных методов управления (управление внутри предприятия) за счет сферы рыночного согласования интересов. Но кроме того требовалось и укрепление дисциплины и надежности в отношениях со всеми рыночными партнерами, устранение непредсказуемости конъюнктуры. Практика рынка преодолевает указанную трудность, реализуя разные способы структурирования рынка. Наиболее известным из них служит установление контроля над рынком со стороны одной фирмы или коалиции нескольких фирм, т. е. монополизация. Но это противоречит одной из главных аксиом, без которой все прекрасные, оптимизирующие свойства конкурентных моделей теряют свою доказательную силу, – аксиоме бескоалиционности соответствующей игры: цены выбираются игроками, независимыми от производителей и потребителей.

Уже в начале XX века Р. Гильфердинг и В. И. Ленин констатировали, что капитализм стал монополистическим капитализмом. Однако еще долгое время (в значительной мере и до сих пор) либеральная экономическая наука рассматривала монополизм скорее как досадное исключение, искажающее общее правило – правило свободной конкуренции, выравнивающей условия экономической деятельности. В реальности же правилом давно стало более сильное влияние на финансовые результаты монополизма, ограничений, порождающих ренту или «квазиренту», барьеров, сегментирующих рынки («коллективный монополизм»), – по сравнению с легальной конкуренцией.

2) Важнейшим последствием усиления монополистических структур становится неспособность рыночных, конкурентных сил обеспечить возвращение системы к состоянию равновесия и стабильности. Свойства конкурентной системы возвращаться к равновесному состоянию основано на предположении, что превышении цены товара над предельными затратами на его производство (сверхнормативная прибыль) ведет к увеличению производства, снижению его цены (и предельной полезности для потребителя) и росту предельных затрат. До тех пор, пока цена не станет равной предельным затратам, т. е. пока не произойдет выравнивание норм прибыли. Как говорят кибернетики, образуется контур отрицательной обратной связи.

В случае монопольного рынка этот контур разрывается: превышение цены над затратами не ведет к росту производства, сверхприбыль просто изымается из сферы производства или направляется на укрепление барьеров, обеспечивающих монопольное положение компании, или на стимулирование спроса и сверхприбыли (без роста производства). Выравнивание норм прибыли не происходит (контур обратной связи разорван) или даже сверхприбыль возрастает (образуется контур положительной обратной связи).

Типичный пример положительной обратной связи (и нарушения стабилизирующих свойств конкурентного рынка) дают спекулятивные технологии на финансовом рынке, не связанном с реальным производством. Если удается чисто информационными средствами обеспечить приток инвестиций в покупку акций определенных компаний и соответственно рост стоимости этих акций, это не ведет к росту производства какого-либо товара и к снижению доходности дополнительных вложений. Наоборот, рост стоимости акций повышает привлекательность дополнительных вложений для инвесторов (они верят в связь стоимости акций с увеличением дивидендов). Возникает положительная обратная связь. Растут финансовые пирамиды, многие из которых являются «мыльными пузырями», увеличивающими вероятность банкротств и кризисов (см. разд. 3.3).

Из оптимизирующих свойств моделей равновесия выводится идеологическая «истина», что рыночная конкуренция есть главная движущая сила экономического прогресса. Однако при этом остается в тени тот факт, что в реальности при современной частоте технологических и политических изменений даже ценовые пропорции, не говоря уже об отраслевой структуре производства, оказавшись вдали от состояния равновесия, как правило, не успевают к нему возвратиться до возникновения очередного резкого изменения «исходных данных модели». В результате оказывается, что реальная экономика может быть описана только неравновесными моделями. А если экономика постоянно находится вдали от равновесия, то оптимизирующие свойства свободного рынка оказываются проблематичными.

3) Типичной чисто идеологической «аксиомой» либеральной концепции (в общем виде не доказанной и не отвечающей реальности) служит, например, утверждение: частная собственность на производственные предприятия и другие активы обеспечивает более эффективное их использование, чем государственная собственность. Для таких общих утверждений нет никаких надежных данных. Влияние институтов частной или государственной собственности на эффективность всей экономической системы или ее частей в решающей степени зависит от духовно-нравственной и политической ситуации в стране и от структуры той отрасли экономики, о которой идет речь.

В 2012–2013 гг. опубликована большая работа академика В. М. Полтеровича [10], посвященная вопросу, острому для экономической политики Росси, – о целесообразности приватизации. Общий вывод: «Ни международный, или собственно российский опыт, ни эмпирические или теоретические исследования не позволяют утверждать, что приватизация обязательно или хотя бы в большинстве случаев идет на пользу народному хозяйству».

На практике решение вопроса о приватизации, как правило, принимается, исходя из политических интересов. Его собственно экономическую часть более корректно ставить как вопрос о рациональном сочетании частной и государственной собственности. Главными факторами для теоретического решения этого вопроса служат качество управления, которое государство может обеспечить государственным предприятиям, и качество рынка, когда речь идет об эффективности частных предприятий. Оба фактора на практике, конечно, невозможно «научно» количественно измерить и сопоставить. В условиях России сейчас оба «качества» очень низкие. Мы обозначили бы отношения людей к приватизации как две разные «веры»:

• «по большому счету» нет на свете большей силы, чем силы рынка, или

• в России легче добиться, чтобы государство стало сильным и честным, были такие примеры в истории.

4) Другой пример: рыночная конкуренция является главной движущей силой экономического развития. Это утверждение перестает быть истиной, если в обществе недостаточно Духа предпринимательства, т. е. нет необходимого количества предпринимателей, которые смыслом своей деятельности считают увеличение прибыли как доказательства успешности своего Дела. Это проблема для теории цивилизаций.

Согласно теории, главным орудием конкурентной борьбы является создание более совершенных и качественных изделий или применение более экономичных технологий производства. Однако возможности завоевать и поддерживать доминирующее положение на рынках, положение «вне конкуренции», приносящее часто более весомую добавочную прибыль, достигаются далеко не только этими «собственно экономическими» методами. Барьеры, устраняющие конкурентов, могут иметь самую разную природу. Это может быть и близость к власти, и лоббирование определенных вариантов законодательства (вспомним принятие в России законов по соглашениям о разделе продукции в период правительства «младореформаторов» в середине 90-х годов), и информационную асимметрию, способность воздействовать на массовый спрос, и неразвитость финансово-посреднических структур, не говоря уже о теневых и прямо криминальных методах. Все это свидетельствует, что конкуренция, если и была когда-нибудь главной движущей силой экономики, то в современной экономике она явно уступила первенство внеэкономическим факторам. Все более актуальным и, главное, более плодотворным как в теории, так и для практических приложений экономической науки становится исследование не экономики конкретных рынков и отраслей производства, а барьеров между ними и механизмов их поддержания или устранения. Часто сама конкуренция принимает характер конкуренции за право стать монополистом.

5) Еще пример: устранение барьеров, ограничивающих свободное перемещение любых ресурсов между разделенными рынками (в частности, ограничение для импорта и экспорта и для движения капиталов между странами) ведет к экономическому и технологическому прогрессу, к повышению общих суммарных показателей системы. В последние десятилетия в рамках Программы международных сопоставлений ООН проводятся регулярные (каждые три года) сопоставительные обследования по более, чем 130 странам. Основной целью данной Программы является измерение паритетов покупательной способности национальных валют по отношению к доллару. Эти обследования свидетельствуют, что существуют устойчивые диспаритеты цен и доходов (см. разд. 3.3). Несмотря на более низкие затраты в бедной стране, по многим товарам рентабельность их производства для внутреннего рынка оказывается очень низкой. Последствия сложившейся системы диспаритетов для бедных стран чаще бывают отрицательными. Объяснение ищут в наличии барьеров, которые препятствуют прохождению товаров и услуг с одного рынка на другой. Конечно, понятие «барьеры» можно трактовать как угодно широко. Например, можно назвать «психологическим барьером» приверженность и работников, и предпринимателей традиционным технологиям и традиционной структуре потребления.

Политики-глобалисты делают вывод, нужный для политики развитых стран Запада: в диспаритетах и их негативном влиянии виноваты административные (тарифные и нетарифные) барьеры, препятствующие межстрановой конкуренции. В разд. 3.3 будет показано, что главная причина этих явлений – требование клуба развитых стран о полной внешнеэкономической открытости. Почему, например, российская сельскохозяйственная техника не конкурентоспособна по сравнению с европейской? – Потому что на внутреннем рынке России недостаточно конкуренции. Вот когда вступит Россия в ВТО, российским производителям придется конкурировать с импортной техникой, тогда и российским производителям придется переходить на новые модели и технологии… или закрыться. Последний вариант теоретики-экономисты обычно не анализируют. А ликвидация этой отрасли в России может иметь негативные последствия не только для России, но и для общемирового экономического и технологического развития.

С точки зрения теории и аппарата неоклассических моделей (учитывающих чисто экономические факторы), следует признать, что реальная экономика находится не в точке равновесия. Какие причины препятствуют ей быстро двигаться к состоянию равновесия, и является ли это состояние наиболее эффективным для мировой экономики? Ответы на эти вопросы никак не вытекают из анализа моделей равновесия и вообще из теорий, оперирующих чисто экономическими понятиями и факторами.

Можно привести также много примеров, свидетельствующих, что картины мира, рисуемые «рыночными» («буржуазными») экономическими теориями быстро устаревают. Конечно, то же самое происходит и с концепциями в русле марксистской политэкономии.

Справедливость и эксплуатация труда. Аксиома трудовой стоимости. Самое интересное в «естественнонаучном» подходе и утверждении «цена равна затратам» – то, что пропадает различие между затратами и прибылью. И, следовательно, лишается опоры различие и противостояние идеологий, вопрос об эксплуатации, классовой борьбе, справедливости распределения. Экономисты, анализирующие экономические процессы, подобно природным в естественных науках (которым необходим закон равенства затрат и результатов), строго говоря, должны из реальной (бухгалтерской) прибыли выделить ту часть, которая необходима для продолжения и развития конкретного производства. Но они могут и всю прибыль назвать необходимыми транзакционными издержками и объявить, что понятие прибыли – вообще не научное.

А сторонники марксистской теории трудовой стоимости скажут, что прибыль незаконно присваивается капиталистом. А должна она принадлежать рабочим, они должны ею распоряжаться, решать, на что ее расходовать, поскольку вся добавленная стоимость создана их трудом. Надо, чтобы прибылью распоряжался трудовой коллектив или государство рабочих и крестьян. Этот спор наука, изучающая объективные характеристики производственных процессов, разрешить не может. Это вопрос идеологической интерпретации.

Одной из наиболее сложных проблем политэкономии (в том числе и для марксистской теории) была и остается проблема определения эксплуатации и, в более широком плане, проблема справедливости распределения[39]. Марксистская теория стоимости опирается на исходный постулат социалистических учений: весь продукт производства должен принадлежать труду. С точки зрения современной экономической науки и даже массового сознания, воспринявшего как очевидные представления о различных факторах производства, этот постулат представляется достаточно произвольным.

В эпоху становления капиталистической системы хозяйства доминирующим производственным ресурсом был труд, причем в значительной части труд физический. Различие в качестве этого ресурса, квалификация работников, их уровень культуры не играли решающей роли с точки зрения экономической эффективности производства, то есть ресурс был достаточно однородным и универсальным. Затраты рабочего времени были приемлемым измерителем его количества. Различия в технологиях и условиях производства были не слишком велики (за исключением ситуации, где возникала природная рента), так что можно было пользоваться для измерения и анализа средними величинами. Рынок выполнял функцию возвращения системы к равновесию. Он выравнивал затраты и нормы прибыли. В такой ситуации модель, в которой прибыль есть функция от стоимости капитала, а цена – от капитала и затрат труда, то есть исходная модель трудовой стоимости, оказывается достаточно адекватной. Работа предпринимателя представляется рутинной. Она может быть выполнена рядовыми работниками самоорганизующегося предприятия или нанятыми ими инженерами и бухгалтерами. Разработка и внедрение в производство новой технологии – редкое, чрезвычайное событие. Поощрением разработчикам будет специальная премия.

Встает естественный вопрос: кому должны принадлежать добавленная стоимость и прибыль, кто должен ими распоряжаться? Поскольку капитал, как и все материальное богатство, создан руками наемных работников, ответ однозначен: все принадлежит труду, рабочему классу. Только они имеют право всем распоряжаться. Изъятие прибыли в пользу собственника капитала, оставляющего на долю создателя всех богатств непосильный труд и безысходную бедность, представляется вопиющей несправедливостью, эксплуатацией труда. В середине прошлого века было проведено несколько исследований, в которых разрабатывались математические межотраслевые модели на основе марксовых аксиом. На базе реальной статистики проводились расчеты стоимости, добавленной стоимости, цены производства. Эти модели позволяли количественно определить, измерить меру эксплуатации труда.

В последнее время это понятие редко употребляется специалистами, поскольку сильно изменилась та реальность, которую описывает теория трудовой стоимости. И как следствие выявились факторы, которые позволили заменить некоторые упрощающие представления Маркса более адекватными, а другие вывести из поля собственно научных, верифицируемых утверждений в поле смысловых, ценностных, идеологических.

Ускорившийся научно-технический и экономический прогресс резко повысил роль отдельной личности и экономической организации (предпринимателя, расширяющего пределы рынка, компании, внедряющей новые технологии и т. п.). Один человек может принести экономический эффект, в сотни раз больший, чем даст дополнительное привлечение к труду среднего работника. Этот факт был осознан (в первую очередь благодаря трудам Макса Вебера и Йозефа Шумпетера) и получил всеобщее признание в виде «легализации» предпринимательской прибыли в цене продукта.

Является ли это признание опровержением важнейшего положения марксизма о наличии эксплуатации рабочего класса классом капиталистов и доказательством справедливости распределения доходов в капиталистической системе? – Нет, конечно.

Что означает утверждение: один экономический субъект эксплуатирует другого экономического субъекта? – Это означает, что от дохода или от прибавочного продукта, полученного от совместной экономической деятельности, первый получает больше, чем ему положено. Но кем или каким законом «положено»? – Сформировавшимися институтами. Институты признаются обществом и имеют силу, если они соответствуют господствующей в обществе идеологии. В основе капиталистической системы лежат институт частной собственности и договорное (рыночное) право.

Согласно действующим институтам договорного права и священной частной собственности, рыночная выручка от продажи произведенной продукции оказывается в собственности капиталиста. Он должен из нее выплатить все затраты, включая налоги и рыночную цену труда наемных работников. Остаток – прибыль, доход капиталиста. Он назначает любое вознаграждение своим управляющим (сейчас их можно назвать инсайдерами). С точки зрения буржуазной идеологии и системы ценностей, такое распределение доходов (и, соответственно, экономической власти) вполне отвечает представлениям о справедливости и вовсе не является эксплуатацией. С позиции этой идеологии, еще неизвестно, кто кого эксплуатирует в современном обществе. С точки зрения многих инициативных, трудолюбивых, готовых рисковать предпринимателей, именно заведомому меньшинству таких как они все современное общество обязано высоким уровнем потребления, созданием рабочих мест с высокой оплатой труда, всеми социальными благами. Огромные налоги, которые отбирает у них «социальное государство», – это и есть эксплуатация их со стороны не умеющего и не желающего трудиться большинства населения.

Несправедливостью, эксплуатацией капиталистическая система выглядит только с позиций альтернативной идеологии, альтернативной системы ценностей и категорий. В настоящее время нет общепринятой, однозначно понимаемой идеологии социализма. И ровно в такой же степени нет однозначно понимаемой категории справедливости. Главный конституирующий принцип, отличающий идеологию социалистическую от буржуазной, – «общее выше частного», интересы и цели общества в целом (с его понятиями о справедливости!) ставятся выше частных, в том числе выше священного права частной собственности.

Представления о справедливости сильно различаются у разных народов в зависимости от их исторических традиций, национальной культуры, от их цивилизационных архетипов. Западная традиция считает нормальным существование гигантских частных состояний, если только их хозяин не признан нарушителем закона. Для признания богатства, нажитым неправедно, важно только признание его незаконности. Любые моральные оценки пути к богатству не имеют серьезного значения. Хотя всем известно, что в период первоначального накопления многие крупные состояния были созданы пиратством, разбоем и мошенническими аферами. Об этом свидетельствует и то, что вопросы о происхождении богатства считаются неприличными. Бедность считается не бедой, а виной бедняка: раз бедняк, значит лентяй, или пьяница, или не честен, не заслужил доверия.

Согласно русской традиции, большие богатства должны быть оправданы заслугами перед обществом. Без известных народу заслуг частная собственность, в сотни раз превышающая средний уровень, будет считаться несправедливой (вне зависимости от презумпции невиновности «не пойман – не вор»). Поражать богатством и великолепием, во много раз превосходящим уровень жизни народа, может только собственность церкви (роскошь для бедных) или собственность государства (напоминание властным).

Такое понимание справедливости в большей степени отвечает не европейской (узаконившей рынок и частную собственность), а азиатской цивилизационной традиции. Конституирующий признак социализма «общее (интересы общества) выше частного (индивидуальных и групповых интересов)» также больше соответствует этой «неевропейской» традиции. В частности, привычная формула распределения «по труду», которая по Марксу должна сохраниться при переходе от капитализма к первой фазе коммунистического общества, может оказаться противоречащей этому традиционному пониманию справедливости. Если научная или управленческая деятельность некоторого человека принесла обществу огромный (скажем, миллиардный) эффект, то, несомненно, уровень его дохода и потребления, а также и возможности влияния на жизнь общества, должны быть намного выше, чем у среднего члена общества. Но это не значит, что именно ему принадлежит весь эффект его деятельности, как это постулируется в либеральной идеологии. Тем более что сам измерительный инструмент, определяющий этот эффект, – рыночный механизм (как признает большинство), далеко не всегда способен давать надежную количественную оценку пользы для общества продуктов и услуг.

Задача сопоставления разных видов труда, соизмерения его сложности и эффективности (его «редукции») может выполняться не только механизмом рынка. Для многих видов труда она может быть решена научными методами с целью установления справедливой оплаты (в большей степени отвечающей представлениям большинства о справедливости, чем механизм рынка). В Советском Союзе существовали значительные научные коллективы, разрабатывавшие эту проблему с целью совершенствования системы оплаты труда.

Рынок эту задачу выполнить не может. А вот создание национальной информационно-статистической службы, которая проводила бы расчеты по приведению основных видов труда к единому измерителю, и затем на базе «редуцированных» показателей труда – индексов нормативной стоимости массовых видов ресурсов и продукции, – такой «проект» вовсе не выглядит утопией, чем-то не реальным. Надо учесть, что минимизация затрат рабочего времени является хорошим целевым показателем, «критерием оптимальности» как для частных, так и для государственных хозяйственных организаций. Мы верим, что через пару десятилетий начнется регулярная публикация таких расчетов. Они могут стать полезной базой для совершенствования экономического управления, независимо от господствующей формы собственности и доли государственного сектора, устранения социальных конфликтов и т. д.

3.2. Конкуренция и монополизм. Многоярусная экономика

О выравнивании норм прибыли. Первое, что потребовало более убедительного объяснения в связи с парадоксом «исчезновения прибыли», был гигантский разрыв в социально-экономическом положении людей, владеющих богатством и не владеющих им. Этот парадокс фактически устранял политэкономию от объяснения концентрации богатства на одном полюсе общества и бедности – на другом.

Усилия, направленные на осмысление этого феномена, проходят через всю экономическую теорию и приводят к появлению все новых и новых понятий, разделяющих затраты на производительные и непроизводительные (или даже вредные), результаты – на «праведные» и «неправедные» (результат эксплуатации). Одни из экономистов старались наполнить эти категории острым политическим и идеологическим смыслом, другие – подчеркнуть их нейтральность, чисто научную объективность.

Теории, описывающие экономику как систему, постоянно выводимую внешними влияниями из состояния равновесия и постоянно возвращающуюся к нему за счет сил конкуренции, основаны на постулате о выравнивании нормативов рентабельности. Однако фактически уровни рентабельности резко различаются как между разными группами товаров и отраслями производства, так и одинаковыми товарами, производимыми разными производителями или продаваемыми на разных рынках. Причем эти различия оказываются очень устойчивыми.

Постулат о выравнивании норм прибыли на капитал можно считать приемлемым, если речь идет о кредитном капитале, который обладает достаточной ликвидностью, и то со значительными оговорками и в условиях примерного равенства разных видов банковского процента. Даже если рассчитать обслуживание долгов в предположении, что весь капитал создан на заемные средства, это будет только часть прибыли. Она действительно удовлетворяет требованию к объективно необходимым затратам на производство и, соответственно, закону равенства затрат и результатов.

Однако когда речь идет о понятии всего капитала (всех его видов) в комплексе, то следует признать, что указанный постулат резко контрастирует с наблюдаемой реальностью. Огромные различия норм прибыли по отраслям и по регионам устойчиво сохраняются, а часто и усугубляются даже там, где юридически обеспечен свободный перелив капитала.

Здесь надо сделать оговорку относительно оценки капитала. Капитал фирмы можно измерять затратами на строительство заводов, производство оборудования, обучение персонала и т. д. Но есть и другая оценка – его капитализированная стоимость, определяемая ценой его акций на финансовых рынках. Перелив капитала создает тенденцию выравнивания нормы прибыли на капитал, но на капитал, измеренный его капитализированной стоимостью[40]. Экономический «закон сохранения» сохраняется, но при этом приходится переосмыслить механизм выравнивания. Оно осуществляется не обязательно за счет перелива капитала, а за счет изменения его «цены». Поскольку стоимость капитала определяется величиной прибыли, его стоимость устанавливается так, чтобы этот закон выполнялся.

Для этого пришлось и вместо прибыли ввести новое понятие. Слово прибыль, которым все пользуются в жизни, и понятие прибыли, о котором пишется в экономических учебниках, – это цена минус материальные и трудовые затраты. Еще используют «прибыль за вычетом платежей за использование фактора, дающего добавленный доход» (например, процента от капитализированной стоимости бренда фирмы). Вместо первого понятия теперь следует говорить «бухгалтерская прибыль», второе – это «экономическая прибыль». В этом случае спасенные «закон сохранения» и «закон выравнивания» теряют свою практичность и отчасти теоретическую содержательность.

Проблема выравнивания отраслевых норм прибыли (точнее, отсутствие их выравнивания) привлекала внимание экономистов по крайней мере с 30-х годов XX века. Подробный статистический и содержательный анализ этой проблемы на основе данных по 106 отраслям промышленности США за десятилетие 1919–1928 гг. был дан в книге Р. Эпштейна [52], вышедшей в 1934 г. Важнейший вывод состоял в том, что межотраслевые различия в нормах прибыли[41] в течение рассматриваемого десятилетия были устойчивы. Нормы прибыли, усредненные за 1919–1928 гг., в 20 отраслях колебались от 1,9 до 9,9 %; в 57 отраслях – от 10 до 14,9 %; в 22 отраслях – от 15 до 19,9 %; в оставшихся 7 отраслях – от 20 до 31,6 %.

Статистика многих стран свидетельствует, что отраслевые нормы рентабельности различаются в несколько раз. Это общее правило. В 60-е годы вывод о «неэффективности механизма выравнивания» отраслевых норм прибыли был оспорен, но затем все же подтвержден в результате научной дискуссии (см. подробное описание в работе С. М. Никитина [53, гл. 5]). Не вызывал споров тезис о том, что различия в нормах прибыли, получаемой отдельными компаниями внутри отрасли, характеризуются и большим размахом и большей устойчивостью по сравнению с межотраслевыми различиями норм прибыли.

Чем же объясняют разброс норм прибыли классическая и неоклассическая теории? Наиболее общие понятия, позволяющие объяснить этот факт, – монополизм, барьеры между разными рынками, рентные доходы от использования ограниченных ресурсов. Сверхприбыль реализуется преимущественно в компаниях, занимающих высшие звенья в иерархической монополистической структуре. Было доказано также, что более высокая концентрация производства и капитала в отрасли ведет к более высоким нормам прибыли. Отрасли с наивысшими барьерами для вступления новых производителей (те отрасли, где даже повышение цен на 10 % не приводило к появлению новых производителей) устойчиво имеют более высокие нормы прибыли, чем отрасли с более низкими барьерами.

Если социально-политическую оценку роли мировой тенденции монополизации дали Р. Гильфердинг и В. И. Ленин, то первым систематическим исследованием феномена монополизма методами собственно экономического анализа можно считать фундаментальную работу Джоан Робинсон [17], изданную в 1933 г. Она указала фундаментальные факторы, оказывающие постоянное давление на рынок в сторону монополизации. «Каждый отдельный производитель располагает монополией на собственную продукцию (и это совершенно очевидно)… Монополия означает лишь то, что продукция отдельного производителя должна быть, как правило, заметно обособлена от товаров-субститутов». «Везде можно наблюдать действие тенденции к монополизации, проявляющейся в форме программ ограничения, систем квотирования, рационирования, роста гигантских корпораций» [17, с. 11 и 401].

Однако оценку того влияния, которое оказывают монополизация и «неравномерность распределения богатства» между отраслями и секторами экономики Дж. Робинсон дает все же недостаточно глубокую. Фактически она присоединяется к господствовавшей в ее время негативной оценке этой неравномерности – только с точки зрения несправедливости результативного распределения богатства. «Увеличение размеров единицы управления в той или иной отрасли может обусловить улучшение методов производства. Однако оно обязательно способствует еще большей неравномерности в распределении богатства. Таким образом, проблема монополизации производства выливается в дилемму: эффективность или справедливость» [17, с. 421].

Между тем, главным результатом «неравномерности», о которой пишет Робинсон, являются устойчивые межотраслевые диспаритеты и диспропорции, не только противоречащие целям общества и государства, их оценкам состояния экономики, но и приводящие непосредственно к неэффективному использованию имеющихся ресурсов. Примером такой диспропорции может служить хорошо известная в нынешней России «голландская болезнь», когда непропорционально богатый экспортно-сырьевой сектор «отсасывает» все наиболее качественные ресурсы – и материальные, и инвестиционные, и кадровые – из обрабатывающих отраслей. И в результате накопленный в них капитал и большая часть трудовых ресурсов страны используются неэффективно и деградируют. Таким образом, неспособность рынка справиться с задачей исправления межотраслевых и межсекторальных диспропорций ведет не только к непосредственной несправедливости распределения, но и к неэффективности.

Согласно теории, возможность монопольного распоряжения тем или иным ресурсом или монопольное положение компании на рынке определяются ее технологическим превосходством, качеством продукции, экономичностью производства. Однако не меньшее значение имеют и такие факторы как близость к властным структурам, способность раньше других получать информацию об изменениях политической и экономической ситуации, наличие высококлассных юристов и специалистов по рекламе и т. д. Каждый из перечисленных факторов обычно можно интерпретировать как ограниченный ресурс. Однако это ресурсы далеко не однородные, не воспроизводимые и часто не имеющие даже хорошего натурального измерителя. Каждый из них дает определенный добавок к прибыли, и поэтому его можно рассматривать как свойство или часть приносящего прибыль капитала. Но интерпретация этих частей прибыли как возмещения капитальных затрат мало содержательна с точки зрения теории.

В последнее время любая способность удерживать монопольное положение на определенном рынке, любой барьер, препятствующий входу на рынок новых участников, интерпретируется как обладание определенным ограниченным ресурсом (фактором производства), которым не обладают другие фирмы. Соответственно, монопольная сверхприбыль, или излишек есть рента, связанная с использованием этого ресурса (фактора). «К подобным факторам могут относиться земля и природные ресурсы, предпринимательские способности или другие творческие способности личности» [18, с. 307]. Дополнительный доход от использования всякого ограниченного ресурса (который может иметь и вполне материальный характер, как участок земли или взятое в наем помещение, и чисто конвенциальное происхождение, как лицензия на выполнение нотариальных операций) можно назвать рентным доходом. К сожалению, при таком расширительном использовании понятия утрачивают свою определенность и идеологическую направленность.

Примером понятия, сохраняющего четкий смысл, служит понятие природной ренты (см. [19], [54], [96]). Отрасли, где превышение цены продукции над затратами особенно велико, – топливно-сырьевые отрасли, в которых прибыль включает природную ренту, реализуемую в основном как экспортный доход. Так в России в 2000–2008 гг. рентабельность нефтегазовых отраслей была в 5–8 раз выше, чем рентабельность обрабатывающих производств. Определим рентабельность как прибыль до уплаты налогов, включая налоги в составе себестоимости, отнесенную к текущим затратам (себестоимости без включенных в ее состав налогов). В 2008 г. этот показатель составлял [20, таблицы]:

• по добыче и транспортировке нефти и газа – 272 % и 287 %,

• по переработке нефти и реализации нефтепродуктов – 174 %.

В обрабатывающих производствах рентабельность до уплаты налогов составляла в среднем 35 %. Чуть менее наглядное соотношение характеризует рентабельность к основным производственным фондам.

Устойчивость состояния бедной отрасли часто объясняется тем, что они попадают в порочный круг «бедность – неэффективность» [37, разд. 4.2] (другое название – «институциональная ловушка»). Этот порочный круг можно описать, включая в него разные факторы, например, так. Бедность предприятий характеризуется нехваткой капитала, а следовательно, устаревшими технологиями и оборудованием. – Это порождает низкие производительность труда и его оплату, а следовательно, нехватку квалифицированных кадров инженеров, менеджеров, рабочих. – Отсюда низкая эффективность, низкая норма рентабельности. – Круг замыкается непривлекательностью для инвесторов, нехваткой капитала, бедностью, экономической слабостью отрасли.

В подобный порочный круг попадают не только отрасли и сектора экономики, продукция которых может быть необходима населению и народному хозяйству (наиболее изученный пример – сельское хозяйство), но и целые страны. В описание порочного круга для бедных стран, как правило, следует включать такие факторы, как бегство капитала, «утечка мозгов», потеря перспективы и деморализация населения, потеря доверия к власти и к властвующей элите. Чисто рыночные силы обычно не в состоянии разорвать эти сковывающие кольца. Это задача государства (см. разд. 3.6).

Интересно заметить, что такой порочный круг для России еще полтораста лет назад (60-е годы XIX века) описал один из самых талантливых революционных демократов Д. С. Писарев в статье «Реалисты». Вот его наиболее краткая и выразительная формула: «Мы глупы, потому что бедны, и бедны, потому что глупы».

Роль крупных корпораций. Конкуренция и монополизация. Мы не случайно начали описание современной структуры экономики с вопроса о выравнивании рентабельности по отраслям. Исторически он оказался едва ли не первым из вопросов, который высветил не просто «провалы рынка» при решении ряда второстепенных проблем, где требуется дополнить, скорректировать его механизм путем локального государственного вмешательства, а общую неспособность рыночной конкуренции регулировать должным образом проблему межотраслевой структуры. А эта проблема связана и с коренной проблемой экономической теории о роли конкуренции и монополий в экономическом развитии и с важнейшей практической проблемой разработки механизмов экономического управления, в частности, промышленной политики и роли плана в формирующихся «полюсах» многополярного мира (см. разд. 3.3).

Концентрация капитала и укрупнение экономических организаций является преобладающей тенденцией на протяжении всей истории капитализма. К укрупнению капиталистическую фирму толкают как экономические факторы (экономия от масштаба, необходимость контроля над рынком), так и внеэкономические (необходимость защиты от криминала, стремление к росту социально-политического влияния и т. д.). Можно сказать, преобразуя известную фразу В. И. Ленина: конкурентный рынок «повсеместно и ежечасно» рождает монополизм (локальный и глобальный). Наиболее проницательные наблюдатели уже в начале XX века констатировали конец периода домонополистического капитализма, а к концу XX века – установление контроля над мировой экономикой нескольких сотен крупнейших транснациональных промышленных корпораций и банковско-финансовых групп.

Согласно известному положению институциональной теории, главная причина возникновения фирмы и увеличения ее размеров – более низкий уровень издержек на осуществление транзакций внутри фирмы за счет «командно-административных», вертикальных связей, чем за счет рыночно-ценового механизма (горизонтальных связей). Конечно, определяемый этим соотношением размер фирмы зависит от господствующих технологий производства, его фондоемкости и т. д. Условия индустриализации XIX – первой половины XX веков (развитие отраслей с высокой фондоемкостью, дефицит образованных специалистов, постоянные колебания конъюнктуры и т. д.) способствовали «экономии от масштаба» и увеличению средних размеров фирмы[42].

Наблюдая повышение эффективности капиталистических компаний по мере их укрупнения, усиления их контроля над рынком и в то же время разрушительных последствий для экономики конкурентных конфликтов между ними, К. Маркс, а за ним и В. Ленин делают вывод о необходимости довести процесс монополизации до предельной фазы – до работы «всего общества одной конторой и одной фабрикой». «Все граждане становятся служащими и рабочими одного всенародного государственного синдиката» [55, с. 445]. Идея о государственной монополии как высшей форме управления народным хозяйством в СССР была возведена в ранг государственной идеологии. Она была положена в основу системы централизованного управления народным хозяйством, созданной в начале 30-х годов и сохранившейся (конечно, со значительными модификациями) до конца 80-х. Надо сказать, что эта система в значительной степени выполняла функцию, которую от нее ожидали – снижение «непроизводительных» затрат на финансово-посредническую деятельность. Доля этих затрат в ВВП в советской экономике была в несколько раз ниже, чем в развитых капиталистических странах и чем ее величина после реформ начала 90-х годов. Это послужило одним из важных источников высокой рентабельности «ресурсных» (трансформационных) затрат и высоких темпов экономического роста СССР.

Оценки влияния укрупнения экономических субъектов и монополизации рынков на экономическое развитие существенно различаются. Либеральное крыло экономической науки всегда считало конкуренцию главным двигателем экономического прогресса и монополию оценивало негативно. Соответственно, и распределение богатства в рамках конкурентного рынка считается справедливым. Справедливость нарушается только по вине нарушителей приличия – монополистов. С негативной оценкой смыкалась и марксистская традиция, видевшая в монополизации признак загнивания капитализма. Эта оценка стала теоретическим обоснованием антимонопольных законов, которые с конца XIX века принимаются во всех развитых странах капитализма.

В неоклассической теории монополистическим ценам и излишкам прибыли, возникающим за счет монопольного положения, противопоставляются цены, которые возникли бы в условиях совершенной конкуренции, т. е. в состоянии равновесия бескоалиционной игры. Видимо, во времена Адама Смита категории совершенной конкуренции и модели конкурентного равновесия могли претендовать на приближенное описание реальности. Однако теперь это заведомо нереалистичные, идеальные условия. Так же как в реальности не существует отраслей с совершенной конкуренцией, так же не существует и полной монополии. Даже если определенный товар или услугу производит единственная компания, фактически она сталкивается с конкуренцией своей продукции с другими товарами или услугами при распределении ограниченного дохода потребителем, при формировании им спроса на разные товары и на удовлетворение разных потребностей. Мы используем термин монополизация как некий показатель, возрастающий от нулевого до максимального значения при переходе от совершенной конкуренции до полного контроля одной фирмы или группы над всем рынком, так что можно говорить о степени монополизации (подробнее см. [41]).

Хозяйственные отрасли существенно различаются по тому, способствуют или препятствуют условия, в которых работают фирмы и предприятия, их укрупнению. Те отрасли, где увеличение размеров фирм не приносит выгоды, и которые состоят в основном из мелких предприятий в развитых странах, как правило, пользуются многосторонней поддержкой государства.

Число и средний размер предприятий и компаний и уровень монополизации в отрасли – важный (хотя и не единственный) фактор, определяющий ее финансовое положение, а также различия среднего уровня рентабельности активов и рентабельности продукции в разных отраслях. Отрасли и сектора хозяйства обычно устойчиво делятся на две группы: 1) отрасли монопольной, или олигопольной структуры, где большая часть рынка контролируется одной или несколькими крупными компаниями, и 2) отрасли, состоящие из большого числа малых и средних фирм, для которых характерна совершенная или монополистическая конкуренция. Точнее, они устойчиво тяготеют к тому или иному полюсу. В отраслях первой группы, как правило, более высокий уровень рентабельности капитала и оплаты труда. К ним относятся отрасли, контролирующие основные финансовые потоки в стране. Отрасли второй группы, наоборот, часто оказываются низкорентабельными или даже убыточными. Это та самая «неравномерность в распределении богатства» (термин Дж. Робинсон в приведенной выше цитате), которая всегда рассматривалась как главный негативный результат монополизации.

Во второй половине XX века, в основном благодаря работам Дж. Гэлбрейта [11], [12], стало пересматриваться отношение к проблеме конкуренции и монополизации. Стремление к монополизации рынка всегда объясняли только возможностью устанавливать повышенную цену на свою продукцию (или пониженную – на продукцию поставщиков). На этом основании монополизация всегда рассматривалась как негативное явление, в то время как давление конкуренции всегда стимулирует снижение затрат. Между тем, наиболее важной причиной стремления к контролю над рынками, усиливающуюся с усложнением и удорожанием производства, чаще всего было требование укрепить дисциплину и надежность отношений со своими рыночными партнерами, устранить непредсказуемость конъюнктуры. Предприятия со сложным производством были поставлены перед необходимостью формировать, реорганизовывать свою «среду взаимодействия». Крупные фирмы и корпорации оказались способными решать эту задачу (нередко с помощью государства, используя лоббирование в политических структурах).

Дж. К. Гэлбрейт, один из классиков экономической мысли, в своей последней работе 2004 года [13] с высоты своего 70-летнего опыта работы в экономической науке писал: «Нет сомнений в том, что корпорация является господствующей силой в современной экономике… Вера в рыночную экономику, в которой покупатель независим, является одной из наиболее распространенных форм заблуждения». Он один из первых, кто проанализировал и подробно описал изменение природы мирового капитализма. Он называет это переходом его в стадию «корпоративного капитализма». Сейчас экономическое и социальное доминирование крупного бизнеса общепризнано. О роли малых и средних предприятий в развитии технологических инноваций он пишет: «Таланта производить недостаточно, необходимо также обладать организационными и иными предпринимательскими способностями… Власть переходит к более крупному экономическому субъекту – к менеджменту, к организации… В стремлении приписать собственникам, акционерам и инвесторам компании роль, которой они в действительности не играют, заключен очевидный и вовсе не безобидный обман… Мы избавились от бранного слова «капитализм». Термин, который сегодня может служить его подходящей заменой, – «корпоративная бюрократия»… Устоялось мнение, что бюрократия существует в правительстве, но никак не в мире корпораций… не в частном секторе. Это проявление «невинного обмана»» [13, с. 40–42].

Систему транснациональных корпораций (ТНК), их долгосрочных соглашений, связывающих их материальных, финансовых и информационных потоков, давно называют каркасом мировой экономики, задающим направление ее движения. Дж. Гэлбрейт называл эту систему «планирующей системой». Роль каркаса, которую в развитых странах капитализма играет система крупных корпораций, в СССР выполняли как производственные объединения, так и главки, ведомства и даже министерства. Большая часть этих организаций, в первую очередь, в машиностроении и оборонке, были разрушены в 90-е годы (путем прекращения государственного финансирования, приватизации предприятия по частям, ликвидации государственных структур и других процессов). И это стало одной из главных причин упадка обрабатывающей промышленности в современной России, ее преимущественно экспортно-сырьевой направленности.

Современная крупная корпорация управляется групповыми решениями «коллективного мозга» того устойчивого ядра управляющих, круг которых обладает специальными знаниями, способностями и опытом группового принятия решений, которые Дж. Гэлбрейт назвал техноструктурой. Чтобы такая группа или организация стала дееспособной и эффективной, необходимы значительное время и усилия высококвалифицированных людей. Это не технический аппарат, который может быть собран из стандартных комплектующих. В определенном смысле эффективно и стабильно работающая корпорация, «выросшая» до крупных размеров, представляет собой несомненную ценность и, как каждый день повторяет известная телевизионная реклама Газпрома, есть «национальное достояние».

Недостаток радикальной рыночной теории (точнее идеологии) состоит в том, что она переоценивает значение экономической свободы и горизонтальных связей типа биржевых сделок в ущерб роли государства и крупных компаний, рост которых обеспечивает необходимую долю долгосрочных соглашений и структурообразующих вертикальных, административных воздействий и установок. Если предположить, что каждая фирма действует независимо, ориентируясь только на цены, сложившиеся к настоящему моменту, то получим процесс, сопровождаемый неутихающими колебаниями. В этих условиях любые инвестиции становятся бессмысленными в силу высокой неопределенности и непредсказуемости будущего. «Вмешательство» государства в рыночные процессы, таможенная защита внутреннего рынка от разрушительных колебаний мировых цен, контроль над рынком монополий и крупных субъектов рынка, объединенных в картели – такого типа явления в определенных условиях могут оказаться и оказываются необходимыми условиями стабилизации и предсказуемости, необходимыми для поддержания инвестиционной активности.

Один из главных постулатов всех нормативных моделей рыночной экономики: цель всех субъектов рынка – максимум прибыли. Этот постулат перестает действовать для крупных фирм индустриального сектора. Ряд известных экономистов (один из первых – Дж. Гэлбрейт) констатировали, что их поведение значительно изменилось и определяется, как правило, стремлением максимизировать объем производства при некотором нормальном уровне прибыли. Другая формулировка той же цели – сохранение и возможное увеличение своей доли от всех рыночных продаж. Критерий максимизации доли рынка вполне согласуется с приоритетной задачей упорядочить рыночную стихию и расширить контроль над «средой взаимодействия». В настоящее время в большинстве отраслей тяжелой промышленности образовалась если не монополистическая, то олигополистическая структура, т. е. рынок контролирует не одна крупная фирма или корпорация, но небольшое их число (скажем, 3 или 5).

Дж. Гэлбрейт, анализируя работу современной крупной корпорации, пришел к выводу, что она во все большей мере управляется групповыми решениями «коллективного мозга» наемных управляющих, круг которых охватывает тех, «кто обладает специальными знаниями, способностями или опытом группового принятия решений». Организацию, составляемую этими специалистами, он назвал «техноструктурой», и считал, что цели и критерии техноструктуры существенно отличаются от целей и критериев единоличного мелкого или среднего независимого предпринимателя, который фигурировал в главной роли героя теорий рынка [11, с. 112–113].

На первый план для техноструктуры выступает задача сохранения корпорации и поддержания стабильности в ее взаимоотношениях с окружающей экономической средой. Основным инструментом достижения этих целей становится долгосрочный контракт: создается «…возможность для существования гигантской сети контрактов». Систему корпораций с их техноструктурами, охваченную сетью контрактов, Дж. Гэлбрейт назвал «планирующей системой» в отличие от «рыночной системы» мелких и средних предприятий, функционирующих по неоклассическим законам.

Он считает, что если в рыночной системе взаимоотношения участников строятся по схеме «игры с нулевой суммой», где каждый стремится получить максимум прибыли и выигрыш одного равен потере другого, то в планирующей (или контрактной) системе имеет место игра с положительной суммой, т. е. само заключение контракта и связанный с ним рост объемов производства дают дополнительный выигрыш всем его участникам, и это обеспечивает устойчивость отношений в долгосрочных контрактных сетях [12, с. 170–171].

Как же совмещается необходимость контроля за рынком, ведущая к укрупнению компаний, согласованию их действий (гласному или негласному) с необходимостью устранения негативных последствий монополизации?

Имеется два способа предотвращения негативных эффектов монополизма. Первый – дробление крупных компаний, запреты на их объединение, картели и т. п., добиваясь таким путем расширения конкуренции (путь американских антитрестовских законов). Второй, – используя общность интересов крупных компаний и государства (если она есть!), договариваться о приемлемых для общества правилах хозяйственной деятельности компаний (и об их правах, о государственных гарантиях и т. п.), в определенных случаях о ценах, нормах рентабельности, распределении доходов (а со стороны государства – о величине рентных налогов, внешнеторговых пошлинах, льготах). Первый способ характерен для конкурентной, либеральной парадигмы, второй – для государственнической концепции, а особенно – не для идеологии или законодательства, а для практики таких стран, как Япония, Китай, Южная Корея.

По целям и мотивациям техноструктуры и по их эффективности, частные и государственные корпорации не имеют существенных различий. Это неоднократно подчеркивал Дж. Гэлбрейт. Это доказывает, что важнейшая часть экономической сферы не подвержена разделяющему влиянию разных идеологий и институциональных систем капитализма и социализма. И это было прочным основанием для неизменной веры Дж. Гэлбрейта в возможность и необходимость конвергенции двух систем.

В 70-80-е годы в странах соцлагеря искали способы распределить функции принятия решений по разным этажам и структурам системы административного управления и сделать взаимосвязи в ней менее жесткими. В рыночных странах в это время продолжалось опробование различных форм структурирования моря атомизированных предприятий, которые позволили бы сократить излишнее число степеней свободы и центров принятия решений. Само противопоставление анархического либерализма и планового централизма обязано своим появлением относительно примитивной двухуровневой схеме, лежащей в основе большей части теоретических концепций, которые появились в XIX веке и оказывали наибольшее воздействие на умы в начале XX века: вождь (или партия) и массы, государство (центр управления) и масса предприятий (однородных и атомизированных).

В СССР такая двухуровневая схема была создана на рубеже 20-х и 30-х годов и просуществовала до 90-х. Несмотря на длительную кампанию, начиная с Постановления Совета Министров СССР 1974 г. по созданию промышленных объединений, к началу перестройки среднее число предприятий в объединении было меньше 2. Иными словами, в среднем к головному предприятию (обычно достаточно эффективно работающему) удалось «прицепить» в среднем еще одно предприятие (как правило, слабое). Роль «крупных корпораций» выполняли по-прежнему главки и министерства. Так что в России к началу реформы 1992 года практически не было межотраслевых производственных объединений, отсутствовал опыт согласования взаимных интересов в условиях свободных цен и самофинансирования. Функции межотраслевой координации выполнялись аппаратом министерств, главков, Госплана. Разрушение этого аппарата и либерализация цен привели к гигантским диспаритетам в ценах и финансовом положении предприятий и целых отраслей, инфляции, росту неплатежей.

Когда в 1992 г. эти структуры были ликвидированы, а цены освобождены, крупные предприятия индустриального сектора, будучи олигополистами или даже монополистами по многим видам продукции, лишившись координирующего центра в лице государства, за редким исключением не сумели обеспечить межотраслевое согласование цен, сохранить связи с партнерами, добиться изменения экономической политики государства. Те из них, которые не были экспортерами и не испытывали конкуренции со стороны импорта, действовали как классические монополисты: повышали цены и снижали производство (см. также [37, разд. 4.4]).

Серьезным отличием российской экономики от экономики большинства других стран, в том числе и развитых, является гораздо меньшая доля у нас малого бизнеса – и по доле занятых, и по доле продукции. Нередко высказывается мнение, что это – одна из важных причин ее низкой эффективности. В частности, с повышением доли малых предприятий связывают переход к инновационному развитию. 25–26 января 2010 года Анатолий Чубайс и Владислав Сурков побывали в Массачусетском технологическом институте. После этого В. Сурков сказал, что России для инновационного рывка нужны именно небольшие компании типа тех, что образовались в Силиконовой долине, вокруг Стэнфордского университета и МТИ. Можно однозначно утверждать, что в современной России главным препятствием для ее возвращения на траекторию инновационного развития служит не нехватка (практически – отсутствие) независимых малых предприятий, разрабатывающих новые научные и технические идеи и решения, а именно нехватка крупных компаний, заинтересованных в новых идеях и способных осуществлять их опытно-конструкторскую доработку и «раскрутку» для превращения в основу для массового производства. Передовые научные и технологические достижения могут быть получены небольшими группами талантливых энтузиастов «в гараже», «на коленке» и в условиях экономической изоляции. Но превратиться в значимый факт мирового экономического развития они могут только при условии, если их использованием, «встраиванием» в действующие структуры производства и реализации готовых изделий займется транснациональная корпорация. В России таких корпораций почти нет. Поэтому стратегия модернизации должна состоять в обеспечении максимальной привлекательности условий работы в России для западных компаний. Но станет ли Россия в результате такой стратегии одной из стран – лидеров научно-технического прогресса или только лабораторией, осуществляющей научное обслуживание транснациональных корпораций?

Конечно, как сам государственный бюрократический аппарат, так и корпорации государственного сектора, часто на деле руководствуются совсем другими целями и мотивациями. Нынешним россиянам не нужно это доказывать. Мы достаточно хорошо информированы о коррумпированности государственных чиновников и о готовности многих из них поступиться интересами государства во имя личных выгод.

С другой стороны, оправдание социальной безответственности экономических корпораций – это только идеологическое «заострение» теоретической мысли экстремистами-либералами, понимающими свободу как минимизацию роли государства. На практике как частные, так и государственные корпорации чаще всего настроены достаточно патриотично и стараются соответствовать своей роли опоры национальной экономики. Примеры высокоэффективного и плодотворного для развития страны взаимодействия имеются и в условиях государственной собственности на все крупные корпорации – СССР, и в условиях, когда большую часть даже оборонных и космических проектов выполняют частные компании, – США.

Когда экономические и политические сила и влияние некоторых частных корпораций сопоставимы с властью и возможностями государства, содержание взаимодействия государства и корпораций приобретает очень важное значение. Вульгаризируя проблему: надо понимать, кто кого использует в этом тандеме, «кто на ком больше ездит». В любом случае крайне важно, чтобы эти столь значимые для страны экономико-политические силы не противоборствовали, необходимо их политическое и экономическое партнерство, т. е. всесторонний взаимный учет краткосрочных и долгосрочных интересов друг друга. Очевидно, необходимостью обеспечения такого взаимодействия объясняются многие политические и экономические решения и процессы, которые без этого выглядят как непрофессионализм или банальная коррупция.

* * *

Из этих констатаций можно сделать следующие общетеоретические выводы (более подробно см. в разделе 3.6). С ростом концентрации и сложности производства теоретические аргументы, обосновывающие преимущества свободной конкуренции теряют свою силу. Организация сложного производства требует усиления контроля над рынком, то есть повышения степени его монополизации. В условиях малого числа игроков цены оказываются зависимыми от стратегий производителей и потребителей. А следовательно, теряет силу интерпретация рыночного равновесия как состояния оптимального распределения ресурсов. Здесь определяющее значение приобретает не победа в конкуренции, а внеэкономические факторы (часто близость к государственным структурам, задающим «правила игры»). Наоборот, те сектора экономики, где действует большое количество относительно малых субъектов и где рыночная конкуренция должна вести к росту эффективности, – эти сектора теперь, как правило, сами нуждаются в защите и поддержке государства или крупных компаний.

Рынок является эффективным инструментом активизации экономической деятельности. Однако он чаще всего не применим в отношениях между секторами, отраслями, регионами, сильно различающимися по размерам «населяющих» их фирм и организаций. Это в основном механизм внутриотраслевого управления. Определение межсекторальных и межотраслевых пропорций, приемлемых ценовых и кредитно-финансовых параметров – компетенция государства. Государство совместно с крупнейшими финансовыми и промышленными компаниями должно отвечать за поддержание необходимых финансовых и ценовых пропорций между секторами и сегментами экономики, за создание нормальных условий деятельности малых и средних фирм и предприятий. Роль конкурентного рынка – отбор наиболее эффективных из фирм, действующих в пределах одного сектора (сегмента рынка), и стимулирование их к повышению эффективности.

При описании капиталистических кризисов часто не акцентируют внимания на ценовой, финансовой, ресурсной диспропорциональности, накапливающейся в результате стихийного рыночного развития, как на главной причине кризиса. Хрестоматийный пример: как Фр. Рузвельт в 1933 г. выводил страну из тяжелейшего кризиса? – Одним из первых законов, которые он провел через Конгресс, был «Закон о регулировании сельского хозяйства». Государству вменялось в обязанность поддерживать сельскохозяйственные цены на уровне паритета с промышленными. Это не только забота о фермерах. Это исправление межотраслевой диспропорции, из-за которой большая часть населения не могла создавать спрос на промышленные товары. Поэтому государство организовывало общественные работы для сокращения безработицы и развития инфраструктуры.

В послевоенные десятилетия, в период двухполярного мира многие страны демонстрировали исключительно высокие темпы развития не в последнюю очередь потому, что благодаря индикативному межотраслевому планированию предвидели и своевременно предотвращали межотраслевые диспропорции. Роль государства в эти десятилетия достаточно наглядно демонстрируется увеличением доли государственных расходов в ВВП в развитых странах в послевоенный период (см. ниже таблицы 1 и 2).

Стратегическое планирование и централизованное регулирование макропропорций особенно важны для экономики стран, осуществляющих ускоренное догоняющее развитие, сопряженное с многочисленными резкими изменениями структуры. Без вмешательства государства в рыночный механизм, в частности, без масштабного перераспределения финансовых ресурсов из одного сектора в другой, невозможно преодоление многих диспропорций, тормозящих экономическое и технологические развитие.

Первым чрезвычайно успешным опытом сочетания рыночного механизма с государственным руководством экономическим развитием был советский НЭП, который продемонстрировал фантастические темпы восстановления хозяйства и начала периода индустриализации.

В современной мировой экономике такие масштабные переброски происходят по причине беспрецедентного превышения финансовых ресурсов по сравнению с потребностью в них реального сектора, – переброски от одного «финансового пузыря» в другой, в поисках ниши, где можно если не умножить, то хотя бы сохранить накопленные виртуальные богатства. Они далеко не всегда работают в пользу исправления диспропорций.

Современная экономика стала многоярусной. В то время как крупнейшие корпорации в высоко монополизированных отраслях борются с государством за доминирующие позиции в руководстве экономикой и обществом, слабо монополизированные отрасли, состоящие из мелких и средних предприятий часто попадают в ловушку или, точнее, в порочный круг «бедность – неэффективность». Эта ситуация была описана выше, в начале данного раздела. Там уже было сказано, что эту задачу должно выполнять государство.

Наиболее высокие барьеры не межотраслевые или межстрановые, а именно барьеры между ярусами этой иерархии. Эти барьеры определяются чаще всего более высокой эффективностью крупных компаний: экономия от масштаба производства (как правило, в рамках крупных компаний сосредоточиваются и наиболее крупные предприятия), использование передовой технологии (крупные компании концентрируют у себя основную часть патентов, имеют собственные научно-технические подразделения) и т. д. В результате крупнейшие компании далеко превосходят средний уровень по норме прибыли и по производительности труда. Так, например, три крупных компании в промышленности США («Дюпон де Немур», «Истмен кодак», «Дженерал электрик») по среднегодовой норме прибыли за 1947–1965 гг. (34 %, до вычета налогов) вдвое превосходили средний уровень по всей обрабатывающей промышленности (14,8 %). У «Дженерал моторс» норма прибыли составила 51 %, т. е. была в 3,3 раза выше среднепромышленной. Среднегодовая норма прибыли в среднем по 22 крупнейшим компаниям составила 22,1 %, т. е. в полтора раза выше среднепромышленного уровня (взято из [53, с. 318–319]). Как правило, мелкие фирмы действуют «под крышей» крупных (образуя «гроздевые структуры») или под патернализмом государства (например, фермерство в развитых странах). Первостепенное значение имеют, конечно, и неэкономические факторы и механизмы, обеспечивающие наличие барьеров между ярусами монополистической иерархии [37, глава 2]. В разделе 1.2 было сказано об экономической и политической власти высших ярусов этой иерархии, о значении неэкономических факторов в разрывах между высокими и низкими ярусами. Это важные черты сложившейся многоярусной структуры. Но нет смысла повторять их здесь.

3.3. Центр и Периферия. Диспаритеты цен и доходов

Центр и Периферия. Важнейшая трансформация всей экономической и политической системы связана с распространением капитализма на незападные цивилизации. Это обстоятельство создало серьезную проблему для марксистской политэкономии. Исходный пункт и главная проблема марксистской идеологии – разделение общества на классы и классовая борьба. В период становления капиталистического строя в Европе и во времена Маркса, наиболее острыми противоречиями в социально-политической сфере и источником исторического развития были антагонистические внутристрановые противоречия между классами буржуазии и пролетариатом. С распространением капитализма на страны незападной цивилизации и особенно с утверждением сначала двухполярного, а затем однополярного мира, приоритет в остроте и влиянии на судьбы человечества перемещается с внутригосударственных межклассовых противоречий на межгосударственные и межнациональные.

Капиталистические страны Запада, резко вырвавшиеся вперед в социально-экономическом развитии, сейчас образуют Центр, Ядро мировой экономической системы. Ему противостоит Периферия. Система капитализма поначалу выполняла функцию демократизации сословных докапиталистических империй и была силой, объединяющей общество. Однако в скором времени она сама стала силой, разрывающей общество на нищих и богатых, на узкий слой властителей мира и массы, не имеющие возможности реализовать свой потенциал. Отрыв «золотого миллиарда» от остального населения земли не сокращается, а увеличивается. Особенно наглядно это проявилось, когда система капитализма стала распространяться на страны незападной цивилизации. Внутри стран «золотого миллиарда» (особенно в странах ЕС) этот разрыв удается сохранить на приемлемом уровне. Но этот успех в большой мере достигается за счет экономических, финансовых, политических механизмов, обеспечивающих потоки наиболее качественных ресурсов (материальных, технологических, кадровых) «снизу вверх», от более бедных стран к богатым, более развитым.

Хотя некоторым бедным странам удалось создать условия для догоняющего развития и добиться высоких темпов экономического роста, в масштабе мира решить проблему разрыва, распадения человечества на «угнетателей и угнетенных» и преодолеть связанные с ней социальные и политические напряжения и угрозы капиталистическая система не способна.

По-видимому, первым целостным исследованием структуры и проблем периферийных стран были еще в 60-70-х годах работы Р. Пребиша [36] и других экономистов, в основном группировавшихся вокруг Экономической комиссии ООН по Латинской Америке (ЭКЛА). Это общество они назвали «периферийным капитализмом».

Главная характерная черта периферийного общества – наличие двух секторов производства, резко различающихся по технологическому уровню, а также и по жизненным стандартам, социальному статусу, образовательному уровню и культурной ориентации связанных с ними частей населения. Один из этих секторов – это сектор традиционного производства, в котором участвует большая часть населения страны. Второй – производства, а также банковские, финансовые и иные посреднические структуры, обычно более тесно связанные с мировыми экономическими центрами и транснациональными корпорациями, чем с традиционным сектором своей страны. Он развивается в той мере и в тех направлениях, в каких это нужно мировым центрам, формирующим спрос на его продукцию и, как правило, обладающих правами собственности (или иными механизмами эффективного контроля) на большую часть его производственного капитала. На первых этапах индустриального развития этот сектор часто представляет собой отдельные анклавы, или «очаги модерности» [56] в море населения, живущего в условиях традиционного уклада.

Элита второго сектора включает землевладельцев и собственников других природных ресурсов, присваивающих соответствующие рентные доходы, в частности, доходы от экспорта сырья. Банковские и финансовые структуры в подавляющей части ориентируются на этот сектор, поскольку именно в нем концентрируется подавляющая часть денежно-финансовых ресурсов. Им просто нечего делать в традиционном секторе. Кроме того, собственники и работники этих структур – это, как правило, люди, сформировавшие свое мировоззрение через западное образование (по крайней мере, усвоившие западную финансовую науку), многие учились в западных вузах. Иными словами, элита второго сектора – это тот класс, который называют компрадорами. То же можно сказать о большинстве чиновников и политиков. Марксистское представление о государстве как об орудии в руках господствующего класса можно дополнить указанием на их культурную и мировоззренческую близость к западным культурным центрам, а также деловые и финансовые связи с ними.

В литературе для обозначения двух описанных секторов обычно используется оппозиция «традиционный – индустриальный». Однако двухсекторная структура периферийного общества пережила период индустриализации. В настоящее время основной чертой, различающей эти сектора, является ориентированность на внутренний рынок или на связь с внешним рынком и мировыми экономическими центрами.

Для многих стран третьего мира такая двухсекторная структура общества и экономики стала порочным кругом, или институциональной ловушкой, о которой упоминалось выше. Еще У. Ростоу в 1959 г. в книге «Стадии экономического роста» [57] подробно описал тот высокий барьер, который должна «взять» страна, чтобы обеспечить условия для непрерывного экономического роста. Необходимы крупные «неделимые» капиталовложения, не сразу начинающие приносить доход (строительство шоссейных и железных дорог и каналов, жилищное строительство в городах, инвестиций в повышение эффективности сельского хозяйства для обеспечения продовольствием растущих городов). Нужны значительные инвестиции общехозяйственного и социально-культурного характера, прибыли от которых возвращаются не к инициаторам-предпринимателям, а ко всему населению города, района, страны в виде удобств и выгод. (Поэтому на стадии подготовки индустриального подъема решающая роль всегда принадлежит государству). Проблема инвестиций в периферийной экономике – одна из наиболее тяжелых проблем.

Однако дело не в трудности обеспечить высокую норму накоплений. Несмотря на бедность страны, индустриальный сектор имеет высокие прибыли из-за низкой оплаты труда. А низкий уровень оплаты труда удерживается вследствие резкого разрыва в ценах и доходах между индустриальным и традиционным сектором, порождающего явную безработицу в городах и скрытую – среди сельского населения.

Дело в том, что структуры, концентрирующие в своих руках основные финансовые ресурсы (компрадорская верхушка хозяйственной и политической элиты), стремятся встроиться в систему лидирующих мировых центров и корпораций, и вовсе не расположены направлять их на решение первоочередных задач, стоящих перед страной.

Такой тип поведения рационален в рамках либерально-индивидуалистической установки. В условиях низкого уровня жизни большинства населения, вложения в отечественное производство сопряжены с большими политическими рисками, с высокими транзакционными издержками (если только ты не «под крышей» транснациональной структуры). Поэтому не только иностранные компании, но и значительная часть национальной буржуазии предпочитает вывозить капитал и хранить средства в экономических центрах (или в «оффшорах»).

В то же время, если тем или иным элитным группам удается концентрировать в своих руках значительные богатства и доходы (по терминологии К. Маркса – прибавочная стоимость, по Р. Пребишу и П. Суизи – экономический излишек), они прежде всего стремятся обеспечить себе жизненный стандарт на уровне элиты лидирующих стран («демонстрационный эффект»). Прибыль тратится на непроизводственное потребление узкого слоя, который Р. Пребиш называет «привилегированным обществом потребления». Значительная ее доля вывозится за рубеж. В результате страна вынуждена нести огромную «внеэкономическую нагрузку». Если лидирующий сектор экономики устойчиво обеспечивает себе слишком высокие доходы, то остальные, слабые сектора могут оказаться убыточными (ситуация диспаритета цен). Объемы их производства сокращаются, предприятия закрываются. Их усилия добиться необходимого для выживания уровня доходов за счет повышения цен на свою продукцию и оплаты труда для своих работников приводят только к раскручиванию инфляционной спирали, но ценовые и финансовые диспропорции сохраняются.

Первоочередной проблемой в периферийной стране, возникающей от нехватки инвестиций, является высокий уровень безработицы, который имеет негативный экономический эффект не только в качестве неиспользования производственного ресурса (труда), но и как фактор, тормозящий рост оплаты труда и консервирующий низкий уровень доходов подавляющего большинства населения. Этот фактор (характеризуемый величиной разброса дифференциации распределения доходов) составляет важное звено того порочного круга, который ограничивает темпы экономического развития, поскольку низкие доходы порождают низкий спрос и служат источником социально-политической нестабильности и роста преступности. Эти факторы в свою очередь обусловливают высокие риски и служат главным препятствием для инвестиций в реальный сектор (как правило, долгосрочных). Главная (а часто и единственная) отрасль в сфере производства, куда традиционно направлялись значительные капитальные вложения, – добывающая промышленность, поставляющая топливо и сырье на мировые рынки. Развитие добывающей промышленности во многих странах периферии остается основой индустриального сектора. Это высоко капиталоемкая, но не трудоемкая отрасль. Количество предоставляемых ею рабочих мест, как правило, способно проглотить лишь небольшую часть трудоспособного населения.

Наглядным выражением (или следствием) разрыва между этими двумя секторами служит высокая дифференциация доходов (или потребления) в обществе. Для иллюстрации приведем данные по странам Латинской Америки. В качестве меры дифференциации возьмем отношение между средними доходами в крайних децилях (т. е. отношение душевого дохода у 10 % самых богатых к душевому доходу 10 % самых бедных) и то же между крайними квинтилями (20 % самых богатых и 20 % самых бедных). В 1990-е годы в странах ЕС первое из этих отношений колеблется от 5 до 10 и второе – от 3,5 до 5,6. На этом фоне большинство латиноамериканских государств предстают как страны контрастов, соседства богатства и нищеты.

Из крупных стран Латинской Америки относительно наименьший разброс доходов в Перу (отношение децилей – 22,1, квинтилей – 11,6), Аргентине (22 и 12), Венесуэле (23,7 и 12), Чили (33 и 17,4). В других странах эти показатели дифференциации доходов гораздо выше: Мексика (24,5 и 16,2), Бразилия (60 и 26), Парагвай – 66,6 и 27,1, Панама – 62,5 и 26,3. В США дифференциация доходов гораздо выше, чем в странах Западной Европы, но ниже, чем в Латинской Америке: 19 и 9,4[43]. В СССР отношение децилей и отношение квинтилей удерживались на уровне 5–6 и 3,4–3,6 раз, в России сейчас, по официальным данным, эти показатели составляют 15–16 и 8–9 раз.

Важная заслуга теоретиков периферийного капитализма и прежде всего Р. Пребиша состоит в описании тех механизмов (отнюдь не только экономических), которые многими десятилетиями поддерживают экономически не оправданные привилегии внешне-ориентированного сектора и консервируют отсталость и нищету внутренне-ориентированного.

Рыночные силы не в состоянии преодолеть барьер между этими секторами, который оказывается «полупроницаемым»: «свободный» капитал утекает из внутренне-ориентированного сектора, но в него не возвращается, несмотря на избыток там дешевых трудовых ресурсов. Борьба трудящихся за передел в свою пользу доходов от производства, усиление профсоюзов ведут к повышению заработной платы и сокращению доходов правящего класса. Однако в результате снижается не «внеэкономическая нагрузка», а объем инвестиций в производство. Повышение спроса на внутреннем рынке ведет к росту цен и падению национальной валюты, а следовательно, – к снижению реального дохода трудящихся и увеличению излишка – прибылей во внешне-ориентированном секторе. Разрыв в доходах восстанавливается.

Теоретики периферийной экономики описывают и другой вариант динамики, возникающий в ситуации, когда компрадорская буржуазия, контролирующая аппарат государственной власти, лишает защиты противостоящий ей экономически неразвитый первый сектор, ориентированный на внутренний рынок, неспособный конкурировать с более дешевыми товарами мирового рынка. Результатом политики внешнеэкономической открытости становятся диспаритеты внутренних цен, снижение рентабельности, сокращение производства и исчезновение предприятий первого сектора.

Очерченный на предыдущих страницах образ периферийной страны с ее проблемами – это образ, сложившийся еще в предыдущем веке. Это не значит, что этот образ не годится теперь для большинства периферийных стран. Конечно, эти страны существенно отличаются друг от друга, в зависимости от географии страны, истории, политической ориентации. Ниже будут охарактеризованы экономические различия, связанные с принадлежностью стран к двум разным цивилизациям – восточноазиатской и латиноамериканской. Это важно для общей задачи книги, которая включает иллюстрацию цивилизационных основ формирующихся полюсов многополярного мира.

Выше уже не раз отмечалась увеличивающаяся скорость изменения всех факторов мировой социально-экономической и политико-идеологической ситуации и естественно в каждой из стран в отдельности. Тот образ стран Центра и Периферии, который обрисован выше, сложился в науке в процессе осмысления реальности конца прошлого и начала нынешнего столетия. Картина тех перемен, которые происходили в последнее десятилетие и происходят на наших глазах, еще недостаточно «откристаллизовались», чтобы описать ее так коротко и «образно», как диктует стиль этой книги. Изменения в мировой экономической системе в течение последнего десятилетия будут коротко отражены в следующем разделе в связи с финансово-экономическим кризисом 2008–2009 годов.

Валютные курсы и цены. Одна из важных черт мировой экономики состоит в том, что в бедных странах (особенно в крупных, где внешняя торговля обеспечивает небольшую часть спроса) средний уровень внутренних цен, пересчитанных в доллары по обменному курсу, гораздо более низок, чем в странах богатых (по душевому ВВП). Различие достигает нескольких раз, в Китае и Индии – примерно в 4 раза, во Вьетнаме – в 5 раз. Такие различия нельзя объяснить затратами на транспортировку. Заметим, что в странах Западной Европы, Японии, Канаде, Австралии, Гонконге, Сингапуре уровень цен близок к уровню цен в США (обычно несколько выше). Уровень внутренних цен в этих (богатых) странах по большинству товаров близок и к уровню мировых (экспортных) цен. Межстрановые различия в уровнях цен (а следовательно, и в доходах производителей товаров для внутреннего рынка) называют диспаритетами цен и доходов.

Уже давно для сопоставления средних уровней цен и уровней экономического развития разных стран разрабатываются показатели паритетов покупательной способности (ППС) национальных валют к доллару США. В последние десятилетия в рамках Программы международных сопоставлений ООН проводятся регулярные (каждые 3 года) сопоставительные обследования по широкому кругу (более 130) стран – с 1996 г. по единой методологии. Основным показателем в международных сопоставлениях признается индекс «физического объема» валового внутреннего продукта на душу населения. ППС рассчитываются путем сопоставления цен по узким группам достаточно однородных товаров и услуг, а затем агрегируются в более широкие группы и, в конце концов, в общий показатель ППС для всего ВВП.

Когда речь идет о сопоставлении уровня цен, скажем, в России и США, по узкой группе однородных товаров, то ППС имеет вполне конкретный и однозначный смысл: это сумма в рублях, необходимая в России, чтобы купить такое же количество данных товаров (с учетом качества!), какое в Америке можно купить на 1 доллар. Такой же смысл имеется в виду, когда используют агрегированные показатели ППС. Чтобы сравнить физический объем ВВП России с американским, делят стоимостной объем ВВП в рублях на ППС (в руб./долл.). То есть ППС по ВВП (точнее, его отношение к обменному курсу валют) рассматривается как показатель соотношения уровней цен в этих странах в среднем по всем товарам и услугам.

Если обозначить уровень относительных цен в России или какой-либо другой стране по отношению к ценам в США через р, курс доллара в национальной валюте через К, и ППС доллара – через П, то

р = П/К.

Результаты оценок ППС свидетельствуют, что отношение ППС доллара к его обменному курсу (т. е. уровень относительных цен) для различных стран резко различается, снижаясь по мере сокращения душевого ВВП. Еще в начале 70-х годов было замечено [26], что между этими величинами имеется достаточно строгая регрессионная зависимость. С тех пор неоднократно проводились аналогичные регрессионные расчеты (см., напр., [24]). Нами были проведены расчеты [25] по большому массиву стран (106 точек, данные за 1998 и 1999 гг. [27, с. 238–239], [28, с. 214–215]) по различным моделям такой зависимости. Наиболее хорошо аппроксимирующей эту зависимость (наиболее близкой к эмпирическим данным), оказалась модель:

К/П = 1/р = 3,66 – 3,57Х, (1)

где Х – отношение душевого ВВП рассматриваемой страны, измеренной по ППС доллара, к душевому ВВП США. Можно записать чуть хуже аппроксимирующую исходные данные, зато более наглядную формулу:

1/р = 3,6 (1-Х).

Точки, соответствующие бедным странам, хорошо ложатся на эту прямую. Полученные зависимости подтверждают закономерность роста К/П (или снижения уровня относительных цен) при переходе к более бедным странам (при увеличении Х).

Важный факт состоит в том, что в условиях внешнеэкономической открытости уровни цен в богатых и бедных странах оказываются различными. И не на проценты или десятки процентов, а в несколько раз. При этом кривая зависимости уровня цен в стране от показателя богатства страны – душевого ВВП оказывается вполне устойчивой. Отдельные страны могут продвигаться вдоль кривой или «отрываться» от нее вверх и вниз, но сама регрессионная кривая меняется очень медленно. Надо признать, что механизмы, обеспечивающие большие межстрановые различия в ценах и доходах пока недостаточно осознаны экономистами и даже, пожалуй, не нашли полного общепризнанного объяснения в науке.

Причиной ценовых диспаритетов могут быть:

• барьеры для перетоков ресурсов, продукции, инвестиций между рынками;

• большие различия между странами в системах предпочтений (целевых функций) конечных потребителей (например, разное соизмерение ценности свободного времени и достижения высокого материального благосостояния за счет трудовых усилий и дисциплины);

• нахождение экономической системы вдали от состояния равновесия.

«Барьером», прежде всего, служит нетранспортабельность продукции (например, большей части услуг). Низкие цены на многие виды услуг в бедных странах служат важной причиной более высокой покупательной способности национальной валюты по сравнению с обменным курсом. Большие количества иммобильных природных ресурсов в слаборазвитых странах создают условия для производства дешевых сельскохозяйственных продуктов и возможности установления низких внутренних цен на ряд полезных ископаемых.

Для описания мировой ситуации, связанной с межстрановыми различиями в уровнях цен, можно использовать категории качественных и массовых ресурсов, введенных Ю. В. Яременко [16] и последовательно использованные им для изучения советской экономики, а также понятия технологического уклада, описанное, например, в работе С. Ю. Глазьева [58].

Для технологической совместимости в производственных цепочках ресурсы, изделия, узлы должны быть близкими по технологическому уровню. Это обстоятельство определяет необходимость концентрации качественных ресурсов в странах и секторах, достигших высокого технологического уровня. В СССР качественные ресурсы направлялись, главным образом, в военно-промышленный и космический комплексы и в связанные с ними отрасли машиностроения и иные отрасли тяжелой промышленности. Эта задача обеспечивалась в основном административными механизмами и ограничениями. Например, сельскохозяйственное машиностроение практически не получало качественных (дефицитных) видов стали и проката. Кадровая политика обеспечивала направление в приоритетные отрасли наиболее талантливых и перспективных руководителей. Можно сказать, что разрыв в уровнях цен индустриально развитых и развивающихся стран выполняет ту же задачу. Только в качестве барьера используются не административные ограничения, а чисто экономические факторы.

Создание компанией IBM предприятия по производству компьютеров в развивающейся стране для использования дешевой рабочей силы можно сопоставить с феноменом «компенсации», описанным Ю. Яременко, когда нехватка качественного ресурса (например, сложного оборудования) компенсировалась применением больших количеств массовых ресурсов (дешёвых трудовых ресурсов). Покупка развивающейся страной новейших технологий аналогична процессу «замещения» в теории Ю. Яременко – замещению массового ресурса качественным, когда расширение использования массового ресурса наталкивается на естественные ограничения (например, недостаток производства продовольствия традиционными методами).

Среди качественных и массовых ресурсов, мобильность которых, возможности перемещения из страны в страну ограничены, важнейшее значение имеют трудовые ресурсы. В первую группу попадают предприниматели, организаторы производства и финансовых структур, высококвалифицированные рабочие, работники науки, культуры, медицины, журналистики. Концентрация этого «ресурса» обычно приносит богатым странам дополнительные доходы, которые можно назвать цивилизационной рентой. Одним из «ресурсов», обеспечивающих приток цивилизационной ренты, служит высокооплачиваемый государственный аппарат, в частности, правоохранительные службы, поддерживающие безопасность, стабильность, предсказуемость, низкий уровень инвестиционных рисков.

Товары и услуги можно разделить на три группы. 1) Дорогие товары и услуги, потребляемые преимущественно в богатых странах. Большинству населения бедных стран они не по карману. Сюда относится большая часть наукоемкой продукции (новые технологии, новые модели техники, цены которых содержат интеллектуальную ренту). 2) Товары, которые потребляются и в богатых, и в бедных странах (это, прежде всего, сырье, топливо, продовольственные товары массового потребления). 3) Дешевые товары и услуги, по тем или иным причинам потребляемые только в бедных странах. Локализация качественных (дефицитных) ресурсов и производства качественной продукции в развитых странах создает определенные барьеры, благодаря которым в этих странах производится и потребляется продукция с более высокой добавленной стоимостью в цене и на единицу инвестиций (добавленная стоимость включает оплату труда, прибыль и налоги).

Значительная часть потребительских товаров, производимых в богатых странах, реализуются в бедных странах по более высоким ценам, чем их вполне качественные отечественные аналоги, из-за факторов престижности, лучшей рекламы, большего опыта маркетинговых служб и т. п. Немалую роль здесь играет и политическая поддержка богатых государств и международных организаций. Ряд товаров, импортируемых из периферийных стран, продаются в развитых странах по более высоким ценам за счет таможенных пошлин или налогов (например, сельскохозяйственная продукция, автомобильный бензин). В тех случаях, когда речь идет о жизненно необходимых товарах, (например, об энергоносителях в России), которые в бедных странах можно реализовать только по низким ценам, создается двойная система цен: внутренние цены на один и тот же товар оказываются гораздо ниже, чем мировые (при пересчете по валютному курсу). Это требует от государства достаточно эффективных механизмов защиты внутреннего рынка от утечки данного ресурса за рубеж. Такое положение создалось в России с реализацией нефти и газа. В результате структура цены в среднем по товарам, торгуемым на внутреннем рынке бедной страны, оказывается отлична от структуры цены в богатой стране. В бедной стране доля добавленной стоимости (оплата труда плюс прибыль), как правило, оказывается ниже. Особенно низка доля оплаты труда. Поэтому диспаритет цен тесно связан с диспаритетом доходов, можно говорить о ценовых и финансовых диспаритетах.

О роли межстрановых диспаритетов для экономического развития. Имеется две интерпретации различия в уровнях цен на взаимозаменяемые товары и услуги в бедных и богатых странах. Одна исходит из неоклассической рыночной теории и объясняет феномен чисто экономическими факторами. Хотя экономиста, привыкшего рассматривать любую ситуацию через «волшебное стекло» модели конкурентного равновесия, все же удивляет явная и устойчивая неравновесность нарисованной картины. Почему не выравниваются цены? Другая точка зрения придает больше значения внеэкономическим, политико-идеологическим факторам. Еще более важно ответить на вопрос: каково значение межстрановых диспаритетов для долгосрочного мирового развития? Как оценить их роль с точки зрения интересов стран Центра и Периферии?

Как уже отмечалось, благодаря низкому уровню цен в бедной стране и более высокой покупательной способности ее валюты по сравнению с ее обменным курсом, сокращается разрыв между уровнями реального потребления в богатых и бедных странах по сравнению с различиями их номинальных доходов (пересчитанных в доллары по обменному курсу). Снижение курса национальной валюты (и повышение курса доллара) соответствует интересам экспортеров, делает привлекательным для иностранных инвесторов развитие экспортных производств в стране и защищает отечественных производителей от конкурирующего импорта. Господствующая в настоящее время доктрина глобализационной идеологии утверждает, что именно иностранные инвестиции и развитие экспортных производств являются для развивающейся страны главной движущей силой ее быстрого развития. Это вроде бы подтверждается успешными результатами политики руководителей китайского чуда. Только в последние годы, в связи с мировым финансово-экономическим кризисом, китайское руководство стало ставить задачу переориентации экономики на внутренний спрос. Эти факторы высвечивают положительную сторону сложившейся системы диспаритетов.

Но это односторонний взгляд на проблему, поскольку низкий уровень цен ставит в невыгодное положение производителей, работающих на внутренний рынок, где они получают низкие доходы. Более взвешенную и адекватную оценку можно получить, исходя из непосредственного смысла ценовых диспаритетов: всё, что происходит на внутренних рынках бедной страны, – гораздо менее важно, чем ее международные связи, оплачиваемые в долларах по мировым ценам.

Чтобы оценить долгосрочное историческое значение сложившейся структуры мировой экономики, и получить основу для выбора стратегических установок экономической политики, необходимо рассмотреть также воздействие межстрановых диспаритетов на внутреннюю структуру экономики периферийной страны.

«Голландская болезнь». Как было описано выше, экономика периферийной страны распадается на два сектора: привилегированный, экспортный и традиционный, ориентированный на внутренний рынок. Это важнейшее следствие межстранового диспаритета цен. Этот разрыв становится тяжелой проблемой для развивающейся страны. Низкий курс национальной валюты ставит в привилегированное положение тех производителей и посредников, которые производят продукцию на экспорт, он снижает их затраты по сравнению с выручкой. Поскольку цены товаров, реализуемых на внутреннем рынке, ограничены низкими доходами их потребителей, растут цены только на продукцию экспортирующих отраслей и обслуживающих их секторов. Возникает диспаритет внутренних цен между двумя секторами – со всеми его негативными последствиями.

Экспортный сектор становится гораздо более привлекательным для инвесторов – как иностранных, так и отечественных. Капиталы устремляются в этот сектор или обслуживающие его отрасли. Понижение курса национальной валюты необходимо в тот период, когда главная цель государства – максимально развить экспорт, включиться, встроиться в мировое экономическое сообщество. В то же время для комплексного развития производств, обеспечивающих внутренние потребности страны, высокий доллар может оказаться препятствием, поскольку финансовые и качественные материальные и трудовые ресурсы будет отсасывать экспортный сектор. Возникает давление (экономическое, лоббистское, через СМИ) за повышение и внутренних цен на экспортную продукцию под лозунгом «приближения цен к мировым». Это явление получило название «голландская болезнь».

Наиболее остро она проявляется, когда основной частью экспорта служат топливно-сырьевые ресурсы. Доходы экспортного сектора становятся особенно высокими за счет получаемой им природной ренты. В такую ситуацию попала Россия в результате реформ и ослабления государства в 90-е годы. Таблица 1 показывает, что доля экспортно-сырьевых отраслей (нефтегазового и металлургического комплексов) в общем объеме производственных капиталовложений за период с 1990 г. по 2001 г. увеличилась с 13,4 до 23,4 %, а машиностроения и сельского хозяйства снизилась соответственно с 8,3 % до 2,1 % и с 15,9 % до 3,9 %. За последние годы эти пропорции начали медленно исправляться, правда, не в части инвестиций в машиностроение.

Таблица 1.

Доля инвестиций в основной капитал отраслей экономики и видов экономической деятельности в их общем объеме, %. [59, с. 661 и [60, с. 643].

В настоящее время уровень оплаты труда работника определяется отраслевой и региональной принадлежностью рабочего места и только во вторую очередь – уровнем его квалификации. Фактически такая система оплаты труда служит важным фактором закрепления топливно-сырьевой ориентации российской экономики. В 1990 г. среднемесячная заработная плата в топливной промышленности была выше средней по всей экономике в 1,5 раза, в 1995 г. – в 2,5, в 2000 г. – в 3 раза. С 2000 г. наметилась тенденция к медленному снижению этого показателя, в 2011 г. он был равен 2,2 раза. Наоборот, уровень заработной платы работников сельского хозяйства, которая в 1990 г. была почти равна средней по народному хозяйству (95 %), к 1994 г. опустилась до 50 %, а к 2000 г. – 40 %. В течении последнего десятилетия шло медленное улучшение: в 2011 г. – 53 %. В легкой промышленности динамика аналогичная: 1990 г. – 82 %, 1995 г. – 55, 2000 г. – 54, 2011 г. – 47.

Таким образом, диспаритет цен оказывает негативное воздействие на периферийные страны, препятствуя комплексному развитию их хозяйственных систем, заставляя их развивать производство только тех видов продукции, которые нужны Центру, делая их полностью зависимыми от мирового рынка. Наоборот, интересам развитых стран, их транснациональных корпораций и финансовых групп это полностью соответствует.

Тут следует вспомнить, что наш анализ проводится в ситуации внешнеэкономической открытости, и полученные выводы верны только при этих условиях. Под этим имеется в виду, что практически единственным инструментом, с помощью которого страна может защитить свои производства от нежелательного импорта или, наоборот, ограничить излишний экспорт, является воздействие на обменный курс национальной валюты.

Освободить обменный курс от статуса единственного механизма защиты внутреннего рынка и стимулирования экспорта могут таможенные тарифы и эффективный государственный контроль за валютными операциями. Преимущества таможенных инструментов защиты состоят в том, что они позволяют воздействовать на экономическое развитие гораздо более дифференцированно и целенаправленно. С их помощью могут и должны реализовываться приоритеты промышленной политики. Промышленно развитые страны всегда активно использовали инструмент, получивший название эскалация импортных тарифов, – повышение ставок в соответствии с увеличением степени переработки. Это позволяет стимулировать ввоз необходимого сырья и комплектующих при ограничении импорта готовых изделий. С помощью тарифной политики можно стимулировать развитие не только экспортных, но и других производств, необходимых в данный период. Так поддержка цен на сельскохозяйственную продукцию была одним из важных инструментов преодоления продовольственного кризиса в Европе после Второй мировой войны. Во всех развитых странах накоплен большой опыт по поддержанию паритета сельскохозяйственных и промышленных цен, обычно с использованием высоких пошлин на ввоз сельскохозяйственной продукции.

Политико-идеологический фактор. Описанная картина чисто экономических факторов свидетельствует о том, что система ценовых диспаритетов – не что иное, как инструмент поддержания сложившихся конкурентных преимуществ клуба богатых стран. В настоящее время оказывается, что все страны вынуждены поддерживать сложившийся порядок ценовых и валютных диспаритетов. Он стал уже восприниматься как естественный закон. Это вроде бы подтверждает и удивительно устойчивое сохранение зависимости (1). Однако этот «закон» действует за счет того, что в господствующей идеологии и в международных экономических отношениях был утвержден принцип максимальной экономической свободы и открытости: «мир без границ» для товаров и капиталов.

При существующих условиях все страны оказываются заинтересованными в развитии производства и экспорта именно тех товаров, которые нужны развитым странам. Инвестиции оказываются очень выгодны для владельцев доллара, капитал развитых стран может легко установить контроль над любым производством в бедных странах. Поэтому международные экономические организации, контролируемые сообществом развитых стран (МВФ, Всемирный банк, ВТО) ведут экономическую, идеологическую и политическую борьбу против использования государствами для защиты своего внутреннего рынка и стимулирования экспорта других инструментов, кроме валютного курса. Благо экономическая власть в их руках. И они ее успешно употребляют в своих интересах, которые, как они убеждают, совпадают с интересами других народов (как говорили в советское время, – с их «подлинными» интересами). Правила Всемирной торговой организации (ВТО) направлены в основном на то, чтобы сохранить действующий (в среднем низкий) уровень импортных тарифов, не допуская их повышения и требуя снижения тарифов от стран, вновь вступающих в ВТО, в торговле со странами – членами этой организации. В то же время тарифы по некоторым группам товаров в развитых странах с самого начала создания этой организации были и сохраняются на очень высоком уровне. Так средневзвешенный тариф по группе продовольственные товары и сельскохозяйственное сырье десятилетиями удерживается на уровнях: в странах ЕС – около 100 %, в США – около 30 % (по импорту из стран-членов ВТО), около 50 % (по импорту из стран, не входящих в ВТО).

Такой «естественный» порядок выгоден клубу развитых стран. Принцип максимальной открытости объявлен ими необходимым условием экономического прогресса и фактически стал его исключительно эффективным идеологическим оружием в борьбе за господство в мире. Сложившиеся отношения господства и зависимости могут быть изменены только за счет внешних инвестиций в бедные страны (если это в интересах богатых стран), либо в результате сильной протекционистской политики государства бедной страны. (Но для этого бедной стране приходится вести оборонительную борьбу против этого «клуба богатых» и экономическими, и идеологическими, и политическими силами).

По существу, требование внешнеэкономической открытости остается главным оружием европейской экспансии, по крайней мере, с середины XIX века. В 40–50 годах XIX столетия Китай, проиграв войны, которые историки назовут «опиумными», вынужден был подписать кабальные договоры, открывшие китайские порты для иностранной торговли, предоставившие иностранцам экстерриториальные права и зафиксированные таможенные пошлины на 5-процентном уровне. С тех пор 100 лет китайские таможенные тарифы были одними из самых низких в мире: 4 % в 1913 г. и 8,5 % в 1925 г. против 30 % в США в те же годы [31, с. 36–37]. Не только европейские товары, но и опиум, который англичане производили в Индии, продавался в стране без всяких ограничений. Ни свержение императора в 1911 г., ни буржуазные прорыночные реформы Гоминдана не принесли экономического оздоровления. До 1950 г. душевой ВВП Китая оставался (с колебаниями) на том же уровне, что и в начале XIX века – 450–550 долл. За то же время душевой ВВП Запада вырос на порядок. «Либеральную экономическую систему» в Китае империалистические страны защищали героически. Иностранные интервенции в Китай следовали одна за другой. «Несите бремя белых!» – призывал прекрасный поэт Р. Киплинг.

Еще Фридрих Лист [29] в середине XIX века убедительно опровергал утверждение либеральных экономистов, что протекционизм ведет к снижению общей эффективности мировой экономики, что либерализация как во внутренних, так и во внешнеэкономических отношениях – необходимое условие экономического и технического прогресса. Он противопоставил сиюминутной выгоде увеличения материального имущества задачу «промышленного воспитания нации». Ф. Лист приводит четкую формулировку Луи Сея (брата Жана-Батиста Сея, не согласного с его либеральной теорией): «Богатство нации – не материальное имущество, а способность постоянно воспроизводить это имущество».

Внедрение в систему международных отношений требования максимальной внешнеэкономической открытости диктовалось непосредственными экономическими интересами сообщества развитых стран. Это требование как основа всеобщего экономического процветания было возведено в статус «научной истины» постепенно, по мере того как развитые страны обеспечили себе надежное превосходство в эффективности производства. Фр. Лист показывает, что англичане стали осуждать протекционизм и прославлять теорию свободной торговли А. Смита только тогда, когда Англия восстановила свое доминирующее положение во внешней торговле. Англия достигла процветания с помощью последовательной государственной политики всесторонней поддержки развития национальной промышленности и доминирования во внешней торговле. А «космополитическая теория А. Смита» помогала «замаскировать эти принципы ее политики, чтобы ей не могли подражать другие», чтобы «оттолкнуть лестницу, по которой долез до величия». Как говорится, умри, лучше не скажешь.

Фр. Лист подробно описал те принципы экономической политики, которые позволили Англии в XVII – начале XIX века выйти в лидеры промышленного развития:

– «ввозить только сырье и земледельческие продукты и вывозить только изделия фабрично-заводской промышленности;

– оставить исключительно за метрополией право снабжения колоний и подчиненных территорий изделиями фабрично-заводской промышленности и взамен того получать от них предпочтительно их сырье и колониальные продукты;

– сохранять за собой каботаж и морское сообщение между метрополией и колониями;

– не делать независимым нациям никаких уступок, не касающихся ввоза в Англию земледельческих продуктов, и то с непременным условием открыть сбыт в эти страны английских мануфактурных изделий;

– предпринимать войны и заключать союзы исключительно в интересах развития фабрично-заводской промышленности и торговли, извлекать выгоды как из врагов, так и из друзей; из первых, расстраивая их морскую торговлю, во-вторых, разоряя их фабрично-заводскую промышленность субсидиями, платимыми в форме мануфактурных изделий.

Некогда все эти правила были открыто провозглашены всеми министрами и членами парламента… Со времени Адама Смита к вышеперечисленным правилам было прибавлено еще одно: уметь с помощью космополитических образов выражения и аргументов, измышленных Адамом Смитом, так замаскировать настоящую политику Англии, чтобы иностранные державы не могли ей подражать» [29].

Стратегия догоняющего развития для бедных стран фактически может быть реализована только за счет реального участия государства в экономике как самостоятельного игрока, монопольно контролирующего ключевые экономические процессы. Об этом убедительно свидетельствуют исследования проблем экономики периферийных стран.

Идеология агрессивного неолиберализма была принята клубом развитых капиталистических стран в конце 70-х годов, когда было достигнуто их экономическое превосходство и выявилась неспособность СССР и социалистического лагеря в обозримые сроки модернизировать свою социально-экономическую систему и поддерживать высокие темпы роста в условиях гонки вооружений. Тогда США, ЕС, Япония и контролируемые ими международные институты (МВФ, ГАТТ-ВТО, Всемирный Банк) стали проводить активную политику устранения государства из экономики периферийных стран, добиваться ликвидации защитных барьеров для свободного перетока ресурсов и капиталов. Соответствующая теория стала важным идеологическим оружием и основой политики обеспечения экономической зависимости периферийных стран от центров.

В наиболее явном виде требования устранения государства из экономики формулируются в базовых и дополнительных документах ВТО. Эти документы предписывают: отменить все меры нетарифного регулирования импорта, снизить импортные тарифы, предоставить всем нерезидентам тот же налоговый режим, что и отечественным участникам рынка (статья III Генерального соглашения по тарифам и торговле 1994 г. – ГАТТ-94), отменить госзаказы и закупки для государственных нужд (Соглашение о правительственных закупках – СПЗ), субсидии и иные меры государственной поддержки (Соглашение по субсидиям и компенсационным мерам – ССКМ), отказаться от ограничений на иностранные инвестиции в отдельные отрасли, от контроля за внутренними ценами (в частности, от России требуют отменить практику «двойного ценообразования» в смысле различия внутренних и мировых цен на энергоносители и перевозки). Партнеры по переговорам о вступлении России в ВТО настаивали на сокращении всех экспортных пошлин до 5 %, а также на ее присоединении к Соглашению по торговле гражданской авиационной техникой (СТГА).

В целом правила ВТО выгодны прежде всего лидирующим странам, а от развивающейся страны требуют отказаться от защиты и поддержки отечественных производителей со стороны государства. Как не вспомнить выражение Фр. Листа о «банальном правиле благоразумия: запретить использовать лестницу, по которой долез до вершины».

Формируется новая идеология и тактика установления новых отношений зависимости периферийных стран от Центра, но осуществляемых с помощью преимущественно информационных и финансовых механизмов. В области идеологии концепция государства благосостояния (welfare state) сменилась агрессивным неолиберально-монетаристским подходом. Постепенно был отработан алгоритм установления финансово-информационного контроля над той или иной страной, точнее включения страны в единообразную систему ресурсно-финансовых отношений. Превосходство уровня жизни и социально-экономические достижения развитых стран позволяют путем информационного воздействия (в первую очередь демонстрационного эффекта) и использования личных корыстных интересов «перевербовать» определенную часть властной и культурной элиты, которой затем различными способами помогают придти к власти (или, по крайней мере, получить возможность влиять на экономическую политику). С ее помощью утверждается на государственном уровне идеология необходимости экономической и политической либерализации и привлечения зарубежных инвестиций, а также принимаются решения о программах структурной адаптации (structural adjustment programmes) с получением займов «помощи» от МВФ и Мирового банка. Хорошее описание механизмов установления долговой зависимости периферийных стран, роли международных финансовых организаций и анализ результатов их политики содержится, например, в работе [30].

В период до 1992 г. эти новые процессы можно рассматривать как действия в рамках холодной войны. После крушения социалистической системы их, видимо, надо интерпретировать как процессы формирования однополярного мира и идеологии глобализма.

Выгодные чисто финансовые условия этих кредитов сопровождаются стандартным набором требований относительно экономической политики, практически одинаковым для всех «принимающих» стран, будь то Бразилия, Гана, Филиппины и т. д. Тот же набор условий предъявляется и России и другим постсоциалистическим странам как программа рыночных реформ. Этот набор включает естественно, прежде всего, требование свободной конвертации национальной валюты и либерализации экспорта и импорта. Кроме того, требуется либерализовать внутренние цены и приватизировать государственную собственность. Иными словами, требуется сократить участие государства в экономике (что естественно ведет к его общему ослаблению).

Дж. Стиглиц, который был главным экономистом Всемирного банка в 1997–1998 гг., т. е. в период финансового кризиса, свидетельствовал [35]: либерализация финансовых рынков в этих странах в начале 90-х годов, инициировавшая процессы, приведшие впоследствии к кризисам 1997 г., была осуществлена не в силу того, что эти страны нуждались в иностранных инвестициях (доля накоплений в ВВП составляла там 30 % и более), а в результате международного давления (в том числе со стороны Казначейства США).

Анализ результатов этой политики международных финансовых организаций за 15 лет с 1980 по 1995 г. показывает, что страны, активно использовавшие их кредиты ради обеспечения экономического роста, не имели преимуществ перед теми, которые полагались в основном на внутренние ресурсы (например, Китай). Даже в тех случаях, когда зарубежные займы поначалу стимулировали некоторые положительные сдвиги в экономике, затем увеличение бремени обслуживания долга приводило к существенному уменьшению инвестиций и текущего потребления, к замедлению развития и консервации бедности и нищеты в странах-должниках. Задолженность не сокращалась, а увеличивалась. Она превратилась в новую форму зависимости Периферии от Центра. Отношение внешнего долга к ВВП практически всюду повысилось.

По опыту России мы знаем, что либерализация внутренней и внешнеэкономической деятельности, ослабление государственного контроля приводят к увеличению утечки капиталов из страны, которая перекрывает приток кредитов и иностранных капиталов. Такая ситуация характерна и для других стран-должников. В качестве примера приведем данные по Латинской Америке за 80-е годы. Согласно оценкам, приведенным в [32, с. 12], в период 1981–1990 гг. суммарный внешний долг стран Латинской Америки вырос с 242,5 млрд. долл. в 1980 г. до 426,6 млрд. долл. в 1990 г., т. е. на 76 %. За этот период было выплачено 320, 8 млрд. долл. в качестве обслуживания долга. Сверх этого происходила утечка капитала (большей частью незаконная через контрабандный вывоз денег, переводы их в швейцарские банки и т. п.), которая составила в сумме 157,6 млрд. долл. Итого, из региона ушло 478,4 млрд. долл., или 11,6 % от суммарного ВВП по региону за этот период. Важно заметить, что при этом реальная заработная плата и объем инвестиций за десятилетие снизились вдвое.

Тенденция нарастания долговой нагрузки продолжалась и в 90-е годы. К 1995 г. суммарный долг стран Латинской Америки составил 608 млрд. долларов. Как уже отмечалось, в большинстве стран за период 1980–1995 гг. увеличилось процентное отношение долга к ВВП. В Мексике это отношение возросло с 30,5 % в 1980 г. до 70 % в 1995 г., в Венесуэле – с 42 до 49 %, в Перу – с 47 до 54 %, в Колумбии – с 21 до 28 %. Внешний долг всех стран третьего мира в 1981 г. равнялся 0,5 трлн. долл., а в 2001 г. – уже 2,1 трлн. Общим правилом для стран-должников является быстрое увеличение дифференциации доходов населения. Даже там, где происходил рост среднего дохода, уровень жизни низкодоходных семей понижался [30, с. 13–14].

Поскольку страны-должники не могут расплатиться за кредиты, им рекомендуется сокращать социальные расходы, государственные субсидии и льготы производству и населению, а также снижать курс национальной валюты. Это ведет к снижению внутреннего спроса, падению производства, безработице, обострению социальной напряженности. Несмотря на многочисленные указания на эти негативные результаты либеральных «реформ» по рекомендациям МВФ и критику в его адрес, даже в 1998 г. в качестве ответа на кризисные последствия финансовых обвалов в странах Юго-восточной и Восточной Азии МВФ продолжал настаивать на необходимости еще большей финансовой либерализации.

В [30, с. 17] приводится цитата из работы индийского экономиста, где он очень удачно сравнивает рецепты МВФ со стандартным набором лекарств средневековых докторов от всех болезней – поставить клистир и пустить кровь. «И чем хуже чувствует себя пациент, тем больше крови из него выпускают». Как уже отмечалось, снижение курса национальной валюты порождает диспаритет цен, усиливает дифференциацию доходов. Результатом становится дальнейшее возрастание финансовых трудностей и усиление кредитной зависимости от богатых стран.

В тех случаях, когда национальная элита недостаточно расторопно «адаптируется» к сложившейся в мире финансовой системе, стране напоминают о предписанных правилах экономического поведения с помощью финансовых кризисов. Одним из таких правил является достаточно низкий курс национальной валюты (точнее, его отношение к ППС). В большом количестве исследований, где анализируются признаки, предвещающие денежно-финансовые кризисы, повышенный уровень обменного курса национальной валюты обычно указывается как один из наиболее надежных индикаторов (см., напр. [33]). В результате кризиса обычно происходит девальвация, снижение курса национальной валюты.

Механизм самого кризиса в периферийных странах также имеет стандартный вид (см. [30], [34]). Сначала – приток краткосрочных инвестиций, в основном, спекулятивного характера, разогревание фондового рынка «принимающей страны», причем – с рекомендации международных финансовых центров (например, приток портфельных инвестиций в страны Юго-восточной Азии в 1995–1996 гг. по рекомендации Международной финансовой корпорации, ответвления Мирового Банка). Затем – быстрый отток «дешевых» долларов из страны, обвал финансового рынка и формирование «пакета помощи», но уже значительно более дорогих долларов (не 5–6 %, а порядка 30 % годовых). Так было в Мексике в 1995 г., Юго-восточной Азии в 1997 г., в России и Бразилии в 1998 г.

Таким образом, система контроля Центра над странами Периферии обеспечивается ослаблением национальных государств, ростом их долговой зависимости. Целями этого контроля является экономическая экспансия развитых стран 1) в форме завоевания рынков периферийных стран и создание у них заинтересованности в экспорте ресурсов и 2) в форме получения прав собственности на национальные компании и банки. Еще в 1989 г. американским сенатором Брейди была выдвинута идея о расплате за долги акциями национальных компаний и уже есть опыт ее реализации (в частности, приобретение западными компаниями крупных пакетов акций южнокорейских «чеболей»). С 1970 по 1999 гг. доля западного капитала в общем объеме корпоративной собственности стран Периферии увеличилась почти в 200 раз. Для этих целей важнейшим условием является низкий курс валют периферийных стран и рост их задолженности.

Параллельно с процессами укрепления новых форм зависимости стран периферии от Центра, постепенно вызревали условия, толкавшие эти страны к формированию самостоятельных региональных полюсов (см. ниже).

3.4. Денежно-финансовая система и государство

Финансовый капитал. Важнейший процесс, радикально изменивший весь облик экономики, происходил в денежно-финансовой сфере. Появление многообразных финансовых инструментов – символов и титулов собственности, форм кредитования и инвестирования, а также развитие фондовых и валютных рынков создало практически безграничные возможности концентрации богатства и власти. Многообразные виды ценных бумаг и механизмов их движения, обмена, трансформации первоначально возникали как дубликаты, или отражения реальных форм производственного и непроизводственного капитала и имущества. Деньги и финансы были одной из подсистем системы управления производством и потреблением. Теперь они стали жить собственной жизнью, все больше обособляясь от сферы производства. Систему «дубликатов» было гораздо легче скрывать от контроля государства и общества. Возникла «виртуальная» сфера богатства и рыночного оборота, где формула «деньги – товар – деньги» превратилось в формулу «деньги – деньги» (деньги делают деньги, минуя стадию превращения в товар). Ее рост многократно обгонял рост реального производства товаров и услуг (ВВП).

Особенно быстро она стала увеличиваться в последние десятилетия за счет «изобретения» многообразных производных ценных бумаг (деривативов). Сертификация (придание легального статуса), секьюритизация, повышение ликвидности «долговых расписок» позволили любому субъекту рынка превращать их в квазиденьги и эмитировать эти квазиденьги, наподобие собственных монет, которые в средневековой Европе могли чеканить любые графства, княжества, герцогства. Сбывается мечта радикальных либералов – разрешить любой фирме, каждому желающему эмитировать свою валюту: за счет конкуренции, естественного отбора, на рынке останутся те, кому можно доверять.

Как предрекал уже 100 лет назад Рудольф Гильфердинг, финансовый капитал в течение XX века развивался гораздо быстрее, чем капитал промышленный (на современном языке, реальный сектор). И по количественным, объемным показателям к началу XXI столетия превзошел его на порядок. Правда, Р. Гильфердинг представлял будущую историю вполне в духе германского социализма как борьбу финансового капитала за «организованный капитализм» против «местно-органиченного» промышленного капитала, носителя конкуренции, то есть стихийности и анархии.

Чтобы понимать значимость для мировой экономики и для самой жизни человеческого рода процессов, происходящих сейчас в финансовой сфере, необходимо представлять себе хотя бы приблизительные масштабы этих процессов.

Приведем количественные оценки по данным за 2005 г. из работы А. Д. Смирнова [62, c. 21–22], который опирается на данные МВФ [63]. Общий объем глобальной ликвидности состоит из 4-х агрегатов, которые измерены в процентах к мировому ВВП и в триллионах долларов. Объем мирового ВВП за 2005 г. при пересчете в доллары по паритету покупательной способности национальных валют оценивается в 61,1 трлн. долл.

• Денежная база составляла 9 % от ВВП, т. е. 5,5 трлн. долл.

• Агрегат «мировые деньги» (по-видимому, имеется в виду показатель М3) – 122 % от ВВП, или 74,5 трлн. долл.

• Секьюритизированный долг – 138 % ВВП, 84,3 трлн. долл.

• Общая совокупность деривативов – 964 % ВВП, или 590 трлн. долл. (к 2008 г. эта оценка поднялась до 860 трлн. долл.)

Таким образом, согласно этим оценкам, общая масса ценных бумаг, обращающихся на финансовых рынках (глобальная ликвидность) в 10 раз больше мирового ВВП, а инструмент, с помощью которого государства пытаются эту массу регулировать, денежная база – в 10 раз меньше ВВП. Реальный сектор оказывается незначительным добавком к живущему самостоятельной жизнью «сектору финансовых услуг».

Это очень важный вывод, который разделяется многими специалистами. Надо сразу оговориться, что количественные оценки, на которых он основывается, далеко не являются общепризнанными. Главный спорный пункт – оправданность включения приведенной оценки объема совокупности деривативов в общую оценку глобальной ликвидности, или финансового капитала. Действительно, большинство видов производных финансовых инструментов, составляющих этот объем, не могут использоваться на тех же основаниях и приносить банковский процент, как традиционные виды ценных бумаг. Если резко завышена оценка деривативов, то должна быть снижена и общая оценка денежно-финансового капитала. Учитывая объем остальных агрегатов глобальной ликвидности (269 % ВВП), следует говорить, что общая оценка денежно-финансового капитала превосходит ВВП не в 10 раз, а только в 3 раза. Тем не менее, этого достаточно, чтобы, глядя со стороны финансистов, финансовая деятельность представлялась не частью системы, управляющей реальной экономикой, а скорее наоборот: экономическая деятельность должна казаться некоей добавочной работой, которой, к сожалению, время от времени приходится заниматься серьезным людям – специалистам по финансам.

Чтобы адекватно оценить роль этого ресурса в экономической и политической жизни, надо учесть также его мобильность. Сейчас любые суммы могут быть переброшены в любую точку планеты за несколько минут. И почти никто этого не увидит. Оценки масштабов, до которых выросла финансовая сфера, а также и события, происходившие на нашей памяти, показывают всем неравнодушным к судьбам человеческого рода, что современные финансовые потоки, часто управляемые коллективными решениями нескольких сотен семейств, могут ускорить или затормозить развитие любого производства, того или иного направления научных исследований и т. д.

В высшем слое мировой элиты интересы и властные возможности представителей финансового и промышленного капитала неразрывно переплетены. Тем не менее, благодаря успехам глобализации – созданию международных надгосударственных финансовых и политических институтов, консолидации многонациональной элиты, завоеванию долларом статуса единой мировой валюты и т. д., можно говорить с определенной долью условности о «победе» финансового капитала над промышленным, которую предрекал Р. Гильфердинг. Ее можно интерпретировать, используя образ многоярусной экономики, как доминирование финансового капитала, его интересов и инструментов на высшем, глобальном ярусе. А представителей промышленного капитала (производственных ТНК) – на следующих по значимости ярусах в силу их отраслевой или местной (территориальной) ограниченности («местно-ограниченный» – термин Р. Гильфердинга). Они в большей степени зависят от государства, где расположены их предприятия.

Конфликты между кланами «банкиров» и «промышленников» (как например, Ротшильдами и Рокфеллерами) вряд ли можно считать устойчивыми и имеющими глубокое историческое значение. Как и само различение этих понятий является довольно условным. И все же, если рассматривать возможности формирования и усиления цивилизационных полюсов многополярного мира, для которых важнейшей проблемой несомненно является сотрудничество с теми или иными частями элиты, более вероятными союзниками или попутчиками должны оказаться представители промышленного капитала (используя термин 20-30-х годов, более «социально-близкими»).

Государство. Единственная институционально оформленная сила, способная (хотя бы теоретически) противостоять финансовой системе в ее стремлении к господству над миром – это государства. Теперь многие транснациональные финансово-промышленные группы уже стали более сильными организациями, чем большинство государств. Государства в настоящее время – лишь один из видов организаций, действующих в социально-экономической сфере. Оно далеко не всегда способно противостоять финансовой олигархии, транснациональным корпорациям, мощным наркокартелям или сепаратистским террористическим организациям. Однако государство – это особый вид организации в обществе.

Экономические и финансовые компании по своему предназначению не ответственны перед народом. Их дело и их цель – только максимизация прибыли Государство отличается от экономических, религиозных, криминальных и прочих корпораций тем, что оно по смыслу своего существования должно быть представителем народа, выразителем и защитником его интересов и будущего страны. Государство становится силой, способной противостоять современной капиталистической системе, если оно выполняет свое предназначение. И руководствуется идеологией, которую разделяет народ.

В 1970-е годы развернулась большая дискуссия на тему о социальной ответственности бизнеса [64, с. 76–87], в которой приняли участие экономисты, социологи и сами представители большого бизнеса (заявление Комитета экономического развития США). Для всех очевидна зависимость общества и крупных корпораций. Последние могут эффективно функционировать в развитых странах только в том случае, если им удается убедить общественность в ответственности своего поведения. В то же время часто жесткая конкуренция обусловливает их стремления к увеличению прибыли, поддержанию необходимых объемов производства и темпов роста. Поэтому значительная часть выступлений на эту тему не содержало конструктивных предложений и имело характер благих пожеланий. В этом смысле приходится согласиться с реалистичной позицией Милтона Фридмана, что в свободной экономике «социальная ответственность бизнеса заключается в увеличении своих прибылей». Это название его статьи специально на данную тему. Их задача состоит только в том, чтобы «использовать свои ресурсы и осуществлять деятельность, направленную на увеличение своих прибылей до тех пор, пока она остается в рамках правил игры, т. е. участвует в открытой и свободной конкуренции без обмана и мошенничества».

Большая часть участников дискуссии высказывается за то, что менеджеры и собственники капитала должны осознать свою социальную ответственность. М. Фридман как представитель либеральных фундаменталистов отвергает это пожелание. Концепцию социальной ответственности бизнеса он характеризует как «фундаментально подрывную доктрину, широкое применение которой разрушит свободное общество» [65, с. 133]. Даже признание на словах необходимости социальной ответственности бизнеса «укрепит и так превалирующее убеждение в том, что стремление к прибыли нехорошо и аморально и должно быть обуздано какими-нибудь внешними силами. Как только это суждение будет признано, обуздывать рынок станет не «социальная совесть» управляющих, какой бы высокоразвитой она ни была, а «железный кулак правительственных бюрократов»» (цитируется по [64, с. 81]).

Все же большинство экономистов не разделяет антиэтатистской позиции М. Фридмана и признает необходимость активного участия правительства в экономической жизни. Правительство должно обеспечить законодательные рамки и условия для прибыльности «социальных инвестиций», создать рынок для социально желательных товаров и услуг» и т. д.

Многоярусная система капиталистической экономики, консолидированная политическими институтами и либеральной идеологией, обладает огромной властью. Одной из главных, если не главной, линией противостояния, главной «интригой» в драме монополистического капитала является борьба за статус государства: будет ли оно только инструментом в руках крупнейших корпораций и банковских групп или будет представителем интересов народа и перспективного развития страны.

Государство играет разную роль в западной и в восточной (китайской, российской) цивилизациях (см. разд. 2.4–2.5). В западном представлении (по крайней мере, отраженном в господствующей либеральной идеологии), государство – это просто одна из отраслей услуг, сферы обслуживания. Все чиновники – даже самые высшие – это нанятые народом работники, единственным мотивом которых является оплата их труда. В российской традиции, сохранившейся в значительной части до настоящего времени, государство – это инстанция высшего сакрального порядка. Бессилие, коррумпированность государства рассматриваются как тяжелая болезнь всей страны, всего народа, и это не служит основанием для вывода о «минимизации» государства. Работа на защиту или укрепление государства рассматривается как Служение, выполнение высокого Долга.

Деньги, наверно, появились в истории не позднее, чем духовно-нравственные установки и верования, и по-видимому, столь же необходимы для устойчивости больших человеческих сообществ. Как любая стихийная сила, они могут принести великое благо или великое разрушение. Обычно человечество сначала испытывает вполне оправданный страх перед такой силой и терпит многие бедствия, пока не усвоит главные заповеди в обращении с ней. Есть версия, что homo sapiens на заре развития земледельческой культуры научился осваивать новые участки земли, устраивая ограниченные лесные пожары, используя встречный пал. Это давало несколько лет хороших урожаев на новых землях. В результате в Европе была сведена большая часть лесов, и выжили только те племена, которые освоили другие технологии земледелия и скотоводства.

Из недостатков бюрократии, из захвата государственной машины классом буржуазии нередко делают вывод, что следует отказаться от бюрократии и государства. Такой вывод наивен и утопичен, также как установка «либеральной» экономической теории добиваться любыми средствами устранения монополизма и контроля над рынком со стороны крупных корпораций. Экономическая роль государства не однозначна, как и роль любого института. Одна ипостась его – защитник и гарант права, в частности, гарант прав собственности, защитник равенства возможностей и принципов справедливости, противовес власти и групповым привилегиям господствующих классов и олигархических слоев. Другая ипостась – инструмент в руках этих самых антиобщественных сил, используемый ими для защиты своего господствующего положения, своих социальных и экономических преимуществ. Третья его ипостась – защита собственных групповых интересов бюрократии как социального слоя и поддержка (законодательством и практикой их выполнения) своего положения как сильной социально-экономической монополии.

Задача может состоять в том, чтобы государственную бюрократию, как и бюрократию крупных хозяйственных организаций, преобразовать изнутри, преобразовать их из классов, добивающихся реализации своих интересов за счет других классов, вопреки интересам общества как целого, – в классы, осознающие себя необходимой частью общества, гордящиеся своей ролью представителя и выразителя его интересов. Иными словами, задача состоит в преобразовании их идеологии.

Кризис 2008–2009 годов в большей мере, чем прежние, направил внимание интеллектуального сообщества на те тенденции в развитии действующей денежно-финансовой системы, которые несут серьезные угрозы для всего общества. Это, прежде всего, последовательное устранение механизмов контроля со стороны общества, освобождение и стимулирование тех стихийных сил, которые периодически вырываются в виде кризисов и разрушают доверие к институциональным основам общества. Вторая угроза, связанная с первой, – это прогрессирующая концентрация богатства и власти в мире в руках узкого слоя финансовых олигархов, топ-менеджеров и обеспечивающих их доминирование политологов и экспертов. Эту власть фактически почти не ограничивают институты политической демократии и экономической конкуренции. Комфорт и возможность осуществлять свои потребительские фантазии (медицина, путешествия, развлечения, разнообразие жилищ и мест проживания), возможности контролировать не только поведение, но и образ мыслей огромных масс населения – таких возможностей не имели ни римские императоры, ни короли Европы в эпоху абсолютизма. Масштабы власти современной мировой элиты, могут быть сопоставлены с властью египетских фараонов или древнекитайских императоров и их окружения. Эти глобализационные процессы разрушают накопленные долгим историческим развитием духовные и, шире, цивилизационные опоры общества.

Одна из наиболее значимых линий конфронтации, так сказать, главная «интрига» в драме новейшей истории – борьба за статус и роль государства: будет ли государство реальным представителем народа, выразителем интересов страны и ее экономики, или инструментом в руках крупных корпораций и мировой финансовой олигархии?

Будем надеяться, что с приходом многополярного мира эпоха суеверного страха и отступления перед стихией денег и экспериментов с ее бесконтрольным использованием подходит к концу. Начинается эра постепенного подчинения денежно-финансовой стихии человеку.

Начало и середина XX века были периодом усиления роли национальных государств. Однако в последней четверти века, несмотря на высокую долю государственных расходов в ВВП, обозначились признаки постепенной утраты ими суверенитета и «перетекания» этого суверенитета к глобальным финансовым группам и корпорациям. Распространенное еще с XIX века слово интернационализм подразумевало усиление связей и сотрудничества между нациями и государствами. К концу XX века не случайно это слово было заменено, вытеснено термином глобализация. Чувства патриотизма, долга перед родиной и государством все больше замещаются приверженностью к своей компании. Дж. Гэлбрейт еще в 60-е годы описал эту тенденцию, называя ее «идентификацией» личных целей и интересов служащих с интересами компании. Ее часто тоже называют «патриотизмом».

Основной ресурс укрепления «суверенитета» компании – это ее экономическая эффективность. Для авторитета и суверенитета государства этот фактор, несомненно, играет важную роль. Однако более важным ресурсом для него являются духовное единство, исторические традиции, богатство национальной культуры, действенность патриотических и религиозных ориентаций.

Таблица 2.

Доля государственных расходов в ВВП/ВНП, 1929–1990 гг., % [61, с. 148]

В среднем государственные расходы в странах Запада выросли в 1960–1996 гг. с 27 до 48 % ВВП. По другим данным, пик государственных расходов в странах ОЭСР был достигнут в 1993 г., когда доля бюджетных расходов в ВВП достигла 43,1 %. Впоследствии этот показатель несколько снизился и составил 41,1 % в 2003 г. В странах-членах ЕС доля государственных расходов достигла максимума в 1993 году – 52,9 % от ВВП. В 2003 г. эта доля сократилась до 48,9 %.

Таблица 3.

Доля государственных расходов в ВВП в странах ОЭСР, 1960–1996 гг., % [61, с. 149]

Источники: OCED Economic Outlook (December 1997); OECD Historical Statistics (various issues); IMF Government Finance Statistics Yearbook, 1994; New Zealand Official Yearbook (various issues); and Economic Report of the President (February 1997).

В 80-е годы началось мощное идеологическое наступление на государство со стороны неолибералов в Европе и правоконсерваторов в США, связанное с именами М. Тэтчер и Р. Рейганом. Появились лозунги «Долой большое государство!», «Чем меньше государства, тем лучше!» Эта атака стала одним из факторов крушения Советского Союза и социалистической системы.

Сравнительную силу и влияние в современном мире транснациональных финансовых и промышленных групп и корпораций с одной стороны, и государств – с другой, наиболее выразительно характеризуют высказывания руководителей государственных финансов и ведущих корпораций, приведенные в [66, c. 261–265]. Так первый заместитель министра финансов Германии Ганс-Георг Хаузер писал о «соревновании налоговых систем» (за снижение налогов на прибыль корпораций), в которое за последние десятилетия ТНК сумели втянуть чуть ли не весь мир. Их оружием является угроза перевести все прибыли в те страны, где налоги наименьшие. Глава Daimler Benz Юрген Шремп в 1996 г. откровенно пригрозил депутатам Бундестага: «Вы от нас больше ничего не получите». Аналогичную угрозу высказал в российской Думе Михаил Ходорковский на парламентских слушаниях по проекту реформы налогового законодательства в 2002 г.

Несмотря на неолиберальную волну в Западной Европе и США, достигнутый исторический уровень государственного вовлечения в экономику в последние десятилетия изменился весьма незначительно – всего лишь на несколько процентов ВВП. Расходы на социальное обеспечение в странах ОЭСР по-прежнему сохраняются на уровне примерно 21 % ВВП, расходы на образование – 5–8 % ВВП. В России доля расходов консолидированного государственного бюджета в ВВП в 1999 г. (после дефолта 1998 г.) была равна 27,5 %. В 2011 г. она составила 36,6 %.

О роли государства в экономическом развитии выразительно свидетельствует различие между типичными странами периферийного капитализма (пример – страны Латинской Америки) и крупными странами Восточной и Юго-восточной Азии, где традиционно государство играло гораздо более активную роль [37, раздел 4.5]. В 80-е – начале 90-х гг. последствия этого различия наглядно выявились в резком снижении темпов экономического роста в латиноамериканских странах, в то время как на темпы азиатских стран изменение политики Запада не оказало серьезного влияния.

В настоящее время государство испытывает двойное давление. «Сверху» – со стороны быстро усиливающихся наднациональных международных институтов типа МВФ, Всемирного Банка, ВТО и т. д. «Снизу» – под влиянием антигосударственной либеральной идеологии размываются духовные опоры государства, часть его функций переходит на местный и региональный уровень [61, c. 10–11]. Глобализация непосредственно воздействует на государственные финансы. Налоговые льготы, направленные на привлечение прямых иностранных инвестиций, приводят к снижению средних ставок налогообложения. При этом снижаются в основном налоговые ставки для более мобильных факторов производства (государство не способно обеспечить собираемость налогов). В эпоху глобализации наиболее мобильными являются активы и доходы корпораций и наиболее богатых физических лиц. В конце XX века в большинстве стран снизились предельные ставки налогов на доходы физических лиц и средний уровень налогов на доходы корпораций. В результате усиливается зависимость государства от косвенных налогов и налогов на относительно менее мобильные факторы, такие как низко– и среднеоплачиваемые трудовые ресурсы. Растет неравенство доходов (не только в периферийных, но и в развитых станах), что подрывает социальную и идеологическую базу государства.

В то же время в пользу увеличения роли государства действует такой важный фактор, как переход от «индустриальной экономики» к «экономике знания», когда главным фактором становятся вложения в науку и в «человеческий капитал». Условия привлечения и предотвращения утечки «мозгов» напрямую зависят от вложений в образование, НИОКР, здравоохранение и от общей социально-культурной обстановки в стране. Основную роль в обеспечении этих условий, в частности, в финансировании вложений в «человеческий капитал» всегда играло и сейчас играет государство. Если в 50-е годы по доле в ВВП государственных расходов на образование, здравоохранение, социальные расходы СССР далеко превосходил страны Запада, то к 90-м годам Запад существенно опередил СССР. В работе С. М. Рогова [61] собран убедительный материал, демонстрирующий «переключение» государственных расходов в богатых развитых странах именно на образование, здравоохранение и другие социальные услуги. (Автор называет эти расходы «современными функциями государства»). В настоящее время важным фактором повышения экономической эффективности, сокращения нестабильности и непредсказуемости условий хозяйственного развития не только для периферийных, но и богатых и развитых стран надо признать не только усиление роли государства, но и совершенствование форм социально-экономического партнерства и сотрудничества крупных экономических организаций (в рыночной системе – субъектов рынка) и государства. Примерами такого сотрудничества были все страны, продемонстрировавшие в XX веке «экономическое чудо». Наиболее перспективной для России в настоящее время, возможно, окажется концепция корпоративизма.

Эта концепция должна стать заменой идеологии конфликтного противостояния социальных, региональных, профессиональных и иных политически влиятельных общественных групп и слоев (теории классовой борьбы) – заменой ее на идеологию выявления и политического оформления их интересов и создания механизмов и процедур согласования их позиций под руководством государства как представителя и выразителя общенационального единства. Открытое признание законности интересов партнеров, готовность к достижению компромисса обычно является плодом длительной истории и осознания ценности социального мира и стабильности. Осознание неприемлемости потерь, сопутствующих ожесточенным классовым конфликтам. Большой опыт теоретической разработки и реализации современных принципов корпоративизма накоплен социал-демократами и отчасти христианскими демократами в послевоенной Германии. Один из главных моментов в концепции и практике неокорпоративизма состоит в готовности всех партнеров сесть за общий стол и искать решение проблем, приемлемое для всех участников. Если участники не приходят к компромиссу в процессе переговоров, правительство привлекает их непосредственно к процессу выработки правительственных решений (подробнее см. в [64, с. 286–304]).

В России попытки использовать опыт социального партнерства делались еще с начала 90-х годов (заключение генеральных тарифных соглашений между правительством, представителями профсоюзов и союзов работодателей). Однако и до сих пор это носит во многом формальный и, главное, юридически не обязательный характер. По-видимому, главным препятствием для реального социального партнерства служит слишком резкая поляризация социально-экономического положения различных слоев общества, отсутствие достаточного единства в политической, идеологической и моральной оценке реформ 90-х годов, а, следовательно, и недостаток доверия друг к другу разных социально-политических сил, доверия их членов к представляющим их интересы организациям, сформированным в 90-е годы (например, доверия работников к профсоюзной верхушке).

В XX веке все «экономические чудеса» были реализованы в те периоды, когда государство играло руководящую роль в развитии экономики. В настоящее время стратегия догоняющего развития для периферийных стран может быть осуществлена только за счет масштабного перераспределения средств из высокорентабельных сырьевых (экспортных) секторов в сектора обрабатывающей промышленности, высокотехнологичные производства, на развитие науки и образования. И это может сделать только государство. Но следует признать, что в развитых капиталистических странах победу в противостоянии с государством одержала финансовая олигархия. Ее победа не в том, что становится маленьким госсектор (он растет). А в том, что оно срослось с капиталистической элитой, ее цели и смыслы стали и его целями и смыслами. Карл Маркс был прав: государство стало инструментом в руках господствующего класса капиталистов.

3.5 Финансы – главная система управления современной капиталистической экономикой

[44]

Денежно-финансовая система – новый претендент на мировую власть[45]. С самых древних времен культ денег (золотой телец) стал восприниматься как символ злого, разрушительного божества (в библейской традиции – Мамона). Сейчас вряд ли найдется человек, который сомневался бы в том, что человечеству и его экономике необходимы деньги[46]. Иное дело ростовщичество (а теперь и стихийно размножающаяся масса финансовых бумаг). Возможность превращения людей и организаций, накапливающих деньги, во власть, альтернативную власти государства, давно осознавалась в мире, так же как разрушительные возможности ростовщичества. Христианская церковь на протяжении многих веков запрещала ростовщичество. Взимание процентов было осуждено 17 римскими папами и 28 Соборами в том числе 6 Вселенскими соборами. Нарушение этого запрета каралось отлучением от церкви, лишением причастия и христианского погребения, права делать наследственные распоряжения и т. д.

В Коране сказано: «Сделал дозволенным Аллах торг, но сделал запретным рост-рибу» (ростовщичество). «Те, которые питаются ростом-рибой, не существуют иначе, как существует тот, кого растаптывает сатана-шайтан» (Сура 2: 275) [36, с. 165].

Только в XVIII–XIX веках в европейских странах появились законы, разрешившие на определенных условиях ростовщичество, существовавшее ранее нелегально. В течение нескольких последних столетий история шла под знаком непрерывного нарастания власти и влияния денежно-финансовой системы. На заре развития капитализма она была одной из важных (но далеко не единственной!) измерительных, регулирующих и стимулирующих систем, которая помогала человечеству решать одну из важных (но тоже не единственную) задач – производство товаров и, услуг. Хотя уже на рубеже XIX и XX веков Р. Гильфердинг и В. Ленин констатировали переход капитализма в стадию финансового капитала (тогда такого многократного преобладания финансовых капиталов и потоков над капиталами физическими и потоками товарными, как на рубеже нынешнего столетия, еще конечно, не было).

Бурное развитие капитализма в XVII–XIII столетиях привело к легализации ростовщичества. И с этого события начинается история подъема банков на высший ярус капиталистической системы. Как уже отмечалось, денежно-финансовый капитал развивался быстрее, чем капитал промышленный. И к концу XIX века поднялся на более высокую ступень. Однако XX век стал веком возвращения государством своих приоритетных позиций, в том числе и усиления его «руководящей роли» в развитии экономики. Главной причиной этого ренессанса, видимо, стали подъем социалистической идеологии и создание СССР и системы социалистических государств.

В выпуске единой валюты, укрепляющей единство страны как экономически, так и политически, заинтересованы и государство, и субъекты рынка. Однако вопрос, кто управляет ее выпуском и определяет условия ее распространения, – этот вопрос до XX века был полем острой политической борьбы, борьбы за статус Центральных банков и за принцип частичного резервирования депозитов.

В XX веке борьба частных корпораций и государства приняла форму обоснования либерального принципа независимости центрального банка страны от государства. Важным событием в процессе эмансипации банковского капитала от государства было создание в 1913 г. Федеральной Резервной Системы (ФРС) США как системы 12 частных банков, контролирующих массу основной мировой валюты – долларов, в большой мере независимо от государства[47]. Предшественником ФРС в этом смысле было создание независимого от государства Банка Англии. Сейчас в большинстве капиталистических государств Центральные банки являются институтами, практически независимыми от своих государств. Их политика фактически определяется международными валютно-финансовыми институтами и действиями крупнейших банковских групп. О необходимости независимости центробанка от государства говорится и в Маастрихтском соглашении, утверждающем основы Европейского Союза.

В Конституции России (ст. 75) сказано: «Защита и обеспечение устойчивости рубля – основная функция Центрального Банка Российской Федерации, которую он осуществляет независимо от других органов государственной власти». «Денежная эмиссия осуществляется исключительно Центральным Банком Российской Федерации». Эти формулировки можно трактовать по-разному [90]. С одной стороны, «финансовое, валютное, кредитное, таможенное регулирование, денежная эмиссия» находятся в ведении Российской Федерации (Конституция РФ, ст. 71) и, следовательно, Центробанк России осуществляет политику государства, как любой орган государственной власти. Но Центральный Банк на своем сайте (www.cbr.ru) в разделе «Правовой статус и функции Банка России» специально подчеркивает: «Он не является органом государственной власти… Ключевым элементом правового статуса Банка России является независимость». Учитывая реальную роль мировой валютно-финансовой системы, очевидно, что Центральный Банк России не может быть независимым от мировых финансово-валютных центров, в частности, от ФРС и европейского Центробанка, эмитирующих доллар и евро. Так что декларируемая Центробанком России независимость от российского государства подчеркивает только его зависимость от мирового финансового Центра.

Описывая механизм частичного резервирования депозитов, Пол Самуэльсон в своем учебнике «Экономика» [67] приводит в качестве эпиграфа к одной из глав слова американского юмориста В. Роджерса: «С начала мира было три великих изобретения: огонь, колесо и центральная банковская система». И это вовсе не юмор. Действительно, простое и легко контролируемое требование держать небольшую установленную законом долю от своих активов в виде наличности оказывается достаточным, чтобы вся масса денежных средств, эмитируемых всеми независимыми банками, оказалась ограниченной.

Центральный банк (в США – ФРС) может регулировать массу кредитных денег, эмитируемых всеми банками, воздействуя тем или иным способом на гораздо меньший объем, контролируемый одним банком, – денежную базу. Это масса наличности плюс резервы коммерческих банков. «Вливая» в экономику дополнительный миллиард наличных долларов (например, покупая казначейские векселя или печатая дополнительные количества банкнот), ФРС уверена, что в результате количество банковских кредитов и депозитов не увеличится больше, чем на 1/r миллиардов, где r – установленная законом норма резервирования. Если r = 0,2, то увеличение денежной массы (включая депозиты) не превысит 5 млрд. Финансовый рычаг здесь строго ограничен. Объем денежной ликвидности практически полностью зависит от решений Центрального банка.

Таким образом, был найден компромисс, вполне устраивающий банковский капитал: в стране вводится единая валюта, и в то же время контроль над этим важнейшим институтом остается в его руках.

В периоды спокойного развития, инфляция – двусторонний процесс: рост цен ведет к увеличению спроса на деньги. Если спрос на деньги не будет покрываться увеличением денежной массы, это приведет к сокращению инвестиций и производства (а также к росту использования квазиденег и к распространению «товарно-безденежных» отношений – см. ниже). Поэтому денежные власти вынуждены смягчать кредитно-денежную политику (например, снижать ставку рефинансирования ЦБ). Это «узаконивает» инфляционные ожидания, растут цены, и начинается новый виток инфляционной спирали.

Фондовые и товарные рынки. Однако прекрасный механизм регулирования денежной массы применим только к массе собственно денег (наличных и кредитных). На товарных рынках подавляющая часть продаж опосредуются деньгами и, как правило, заканчиваются физическими поставками товаров. А основные богатства финансового капитала – это масса разнообразных ценных бумаг, в основном акции и облигации компаний, которые обращаются на фондовых рынках. Если функционирование товарных рынков, в частности, средний уровень потребительских цен, человечество (государство и центробанки) научились держать под контролем и стабилизировать, то для фондовых рынков такого надежного механизма нет.

Оценки физического и финансового капиталов с помощью биржевых индексов капитализации, демонстрируют гигантские отличия друг от друга и гигантские колебания за короткие промежутки времени. Тем не менее, очевидно, богатство (соответственно права собственности), обращающиеся на фондовых рынках (а следовательно, и их роль в экономической и политической сферах) на порядок больше, чем роль «хорошо управляемых» рынков потребительских товаров.

Этот факт, кстати, объясняет главную причину удивительного явления. Центробанки США и ЕС годами и даже десятилетиями проводят политику «дешевых денег» (сейчас это называется политикой количественного смягчения), и денежная масса действительно увеличивается, а инфляции ни в США, ни в Европе нет. Важнейшая причина этого заключается в том, что в богатых странах большая часть эмитируемых денег идет не на потребительские рынки, а на фондовые, на покупку акций, облигаций, а в последние два десятилетия – и производных финансовых инструментов. Как будет показано ниже, объемы финансовых рынков могут расти в значительной мере и независимо от поступления «настоящих» денег. А для функционирования товарных рынков действительно необходимы настоящие деньги.

У правительств и центробанков нет надежного инструмента, подобного механизму частичного резервирования, с помощью которого можно было бы управлять фондовыми рынками. Конечно, для их функционирования, как на любом рынке, нужны деньги. «Вбрасывание» добавочной денежной массы может стимулировать производство. Это является главным аргументом в пользу политики дешевых денег (в частности длительных периодов сохранения центробанками почти нулевых учетных ставок), к которой «приклеился» наглядный образ «разбрасывания денег с вертолета».

Но еще Дж. М. Кейнс убедительно показал, что влияние монетарных стимулов воздействует на производство до определенного предела (при неполной загрузке производственных мощностей). При дальнейшем увеличении платежеспособного спроса за ним может не успевать рост производства. И тогда превышение спроса над предложением ведет к повышению уровня цен.

Долговая экономика. Похоже, что имеется такого типа «предел» и для зависимости активизации экономики от вбрасывания в нее дополнительных денег («разбрасывания с вертолета»). Этот процесс ведет к нарастанию массы долгов и доли в этой массе – просроченных долгов, а также тех, которые в принципе не могут быть возвращены. Экономика развитых стран превращается в долговую. Лидером в этом процессе являются США. Их государственный долг перерос объем ВВП и стал полем политических боев между республиканцами и демократами. За период с 2001 по 2008 гг. потребительский долг американских семей почти удвоился и достиг 14 трлн. долл. [69], т. е. примерно по 140 тыс. долл. на семью, включая безработных (при 80–85 тыс. долл. среднесемейного годового дохода!). Эти данные, кстати говоря, иллюстрируют возможные масштабы ипотечного кризиса, который стал «спусковым крючком» банковского кризиса 2008 г.[48] Страна давно живет не по средствам.

Система долгов в большей мере, чем вся рыночная экономика, держится на взаимном доверии агентов рынка друг к другу. Подрыв доверия грозит уже не только кризисом. Вера в экономическую стабильность поддерживается укреплением (политическими, информационными, а нередко и военными средствами) имиджа США как вполне устойчивой и наиболее надежной экономико-политической системы. У всех, включая инвесторов и кредиторов Америки, создается убеждение, что какие бы проблемы и опасности ни угрожали великой финансовой и политической империи, она сумеет справиться со всеми.[49] В условиях множащихся признаков ослабления глобального доминирования США, весь мир и особенно страны – претенденты на роль, если не глобальных, то региональных полюсов в возникающем многополярном мире, пристально следят за всеми промахами и проблемами «мировой империи». Биржевая паника или другое очевидное свидетельство неспособности Америки справиться с кризисом сразу породит весть, как в джунглях у Р. Киплинга: «Вожак стаи Акела промахнулся!».

Последние десятилетия обогатили копилку знаний экономистов и социологов дополнительными фактами (или их осознанием). Что делается с рынком, когда денег оказывается «слишком мало» или «слишком много»?

Хотя Россия живет на рынке только два десятилетия, у нас уже достаточно опыта, чтобы на примерах из нашей недавней истории описывать явления современной мировой экономики.

Ситуация излишка денег. Завоевавший доминирующие позиции в обществе и экономике класс или слой денежно-финансовых капиталистов не имеет смысловой идеологической установки, которая могла бы открыть для всего общества или для активной части элиты влекущую, вдохновляющую перспективу. Анализ основных тенденций экономической истории XX века свидетельствует, что его главной заботой было сохранение своего господствующего положения, укрепление статус-кво. А для этого необходима повседневная забота об увеличении богатства и о создании условий, чтобы оно не утрачивалось со временем.

Ситуация излишка денег обычно создается на нисходящей фазе долгосрочного цикла, когда сокращается количество проектов, обещающих высокую норму прибыли – проектов, связанных с производством товаров, использованием новых технологий, когда спрос на многие старые товары насыщен и снижается. Проценты по банковским вкладам тоже снижаются. Тогда перед богатыми людьми, накопившими большие денежные сбережения, особенно банкирами и финансистами, встает тяжелая задача: как увеличить свое богатство или хотя бы не потерять за счет инфляции. Многие из них готовы рисковать, верить рекламе и рассказам знакомых о высокоэффективных новых предприятиях. Так появляется множество финансовых «пузырей», для россиян более привычно «пирамид». Российское население помнит такие пирамиды по началу 1990-х гг., когда все телевидение помогало Мавроди, «Властелине» и другим «талантливым» финансистам открывать отсталой России сияющие перспективы капитализма.

В классической финансовой пирамиде (в теоретических работах их чаще зовут «пузырями») базой для притока инвестиций служит сектор действительно перспективный в отношении роста эффективности. Однако в него привлекается гораздо больше капиталов, чем этот сектор может освоить с достаточным уровнем прибыльности. При этом финансовые компании и группы менеджеров, контролирующие приток средств, используют большую часть вложений для личного обогащения и неоправданного роста контролируемых структур. А на дивиденды инвесторам направляется часть все новых и новых привлекаемых инвестиций. Долгое время инвесторы в основном довольствуются ростом стоимости купленных акций или недвижимости, будучи уверены в будущих прибылях. Важным условием обычно бывает высокая степень монополизации соответствующего рынка. Для поддержания имиджа высокоэффективной и перспективной финансовой организации используются разнообразные, по сути коррупционные методы, привлечения авторитетных аудиторских, статистических и информационных фирм и учреждений, СМИ и журналистов. Однако в некоторый момент оказывается, что получаемой реальной прибыли уже не хватает на обслуживание чрезмерных привлеченных инвестиций, доверие к организации падает, инвесторы начинают изымать вклады, пузырь лопается.

Такой генезис имели все локальные «пузыри», предшествовавшие кризису 2008 года. В 2000–2001 гг. разразился фондовый кризис, связанный с компаниями в сфере высоких технологий. В книге [71] показано (графики 10–16), насколько сильно цены на акции компаний могут отрываться от объемов их чистой прибыли. Так отношение капитализации к чистой прибыли по высокотехнологичным компаниям (учитываемым индексом NASDAK) с декабря 1990 по декабрь 2000 г. увеличилось в 20 раз и составило 250 раз. (Это означает, что в стабильных условиях вложения в акции окупятся только за 250 лет!) Надо сказать, что и в среднем по американскому фондовому рынку (10000 компаний Нью-Йоркской фондовой биржи) это отношение увеличилось за 90-е годы, но не в таком размере: с 15 до 30 раз, т. е. только вдвое. В последние годы перед кризисом 2008 г. «горячие деньги» американских инвесторов устремились на покупку недвижимости и строительство жилья. Результатом стал «ипотечный кризис» с большим количеством непроданных квартир, массовыми списаниями невозвратных долгов, тяжелым положением мелких и крупных банков и инвестиционных фондов. Такой же характер носит и беспрецедентный рост нефтяных фьючерсов, начавшийся с 2005 г. На рост нефтяных цен, порождаемый долговременно действующими факторами спроса и предложения, накладываются краткосрочные спекулятивные интересы. Уже начиная с 2002 г. средства финансовых институтов стали активно инвестироваться в сырье. Прилив спекулятивного капитала непрерывно вздувал как объем рынка, так и цены на сырье. При этом рост торговли долгосрочными контрактами – «виртуальным» сырьем намного опережал рост торговли физическими объемами сырья. Темпы роста торговли сырьевыми контрактами особенно повысились с 2005 г.

Увеличение числа и масштабов финансовых пузырей приводит к отрыву суммарной стоимости финансовых инструментов, или финансовых «продуктов» на фондовых рынках от той денежной массы, которая была затрачена на их покупку (она в определенной мере регулируется центробанками). Этот отрыв тоже можно рассматривать как раздувание пузыря, только уже национального или мирового масштаба. Как любой пузырь, он должен лопнуть. Перед финансовым кризисом 2008 г. были вполне убедительные предупреждения ученых о его неизбежности.

В книге А. Б. Кобякова и М. Л. Хазина [71], опубликованной в 2003 году, приводятся чрезвычайно выразительные графики (№ 5–8), свидетельствующие о том, что «галопирующая инфляция» фондовых индексов Dow Jones, S&P-500 (динамика котировок по 500 ведущим компаниям), NASDAQ в период перед кризисом «новой экономики» в 2000 г. (подъема нового технологического уклада, связанного с информационными технологиями) поразительно похожа на взлет индекса Dow Jones’а перед Великой депрессией 1929 г. Видимо, урок, преподанный тогда человечеству, не пошел впрок (см. также [72]).

Перед финансовым крахом 1929 года (так же как перед 2008 г.) ФРС предприняла попытку оживить потребительский спрос и капиталовложения, которые начали снижаться. В 1927 г. была снижена ставка рефинансирования. Компании стали развивать потребительский кредит. Однако, рост денежной массы (с 43,7 млрд. долл. в 1926 г. до 46,6 млрд. долл. в 1929 г.) не идет ни в какое сравнение с ростом капитализации: за тот же период отношение суммарной стоимости акций к ВВП США выросло в 3 раза.

Динамика параметров финансовой пирамиды, независимо от ее масштаба, плохо согласуется с фундаментальным представлением либеральной рыночной теории о возвращении рынка к состоянию равновесия, обеспечивающему его устойчивость. Согласно теории, чрезмерные превышение спроса над предложением и рост цены товара или услуги порождают приток инвестиций и ресурсов в данную сферу деятельности. Предложение растет, и цена начинает снижаться. Рынок возвращается в состояние равновесия. «Товар» финансовой пирамиды – будущие доходы. В отличие от реальных товаров, рынок, скажем, акций конкретной компании не имеет надежной информации о будущих дивидендах. Устойчивость конкурентного рынка обеспечивается «отрицательной обратной связью» между превышением предложения над спросом (точнее производной этого превышения по времени) и потоком инвестиций. Пирамида создается именно за счет того, что эта обратная связь нарушается (или даже становится положительной): чем больше куплено акций, тем выше спрос. Система растет, пока не наталкивается на внешнее ограничение: в случае финансовой пирамиды – потерю доверия инвесторов, дефолт. Возвращение к равновесию происходит в форме разрушительного кризиса.

С точки зрения оснований экономической теории (модели конкурентного равновесия), огромная задолженность всей американской экономической системы и увеличивающийся в последние годы поток признаков (и аналитических материалов), указывающих на приближение кризиса, давно должны были бы привести к уходу инвесторов из долларов, массовому изъятию активов из американских банков, освобождению от ценных бумаг правительства США и т. д. В реальности шел обратный процесс (по крайней мере, до нынешнего августовского кризиса). Вспоминается песенка (кажется, Б. Окуджавы) про черного кота, живущего в черном ходе:

Он не ходит и не просит,

Только смотрит и молчит.

Каждый сам ему приносит

И «спасибо» говорит.

Этот экономический парадокс, очевидно, объясняется политическими, идеологическими и прочими не экономическими факторами.

Таким образом, спрос на деньги растет гораздо быстрее их предложения, на фондовых рынках создается ситуация нехватки денег.

Ситуация нехватки денег. На товарных рынках, как и предписывается рыночной теорией, состояние равновесия поддерживается отрицательной обратной связью между разрывом спроса и предложения и потоком инвестиций (см. описание выше). В отличие от этого, отклонение от состояния равновесия на фондовых рынках может быть достаточно длительным. Отрыв темпов роста фондовых индексов от темпов роста денежной массы «обвально» увеличивается перед финансовыми кризисами и может служить одним из признаков надвигающейся финансовой катастрофы. При этом излишек денег в основном обычно сказывается на ситуации на фондовых рынках, а нехватка денег воздействует и на товарные рынки – на их уровень цен и на объемы производства.

Для российского читателя, который помнит наши 90-е годы, нагляднее всего можно описать ситуацию, также обратившись к нашей недавней истории. В 1992–1994 годах наши недоучившиеся реформаторы во главе с Е. Гайдаром и под руководством «советников» из МВФ стали героически бороться с гиперинфляцией, твердо ограничивая денежную массу.

Тогда с января 1992 г. одним махом были сделаны свободными все цены, – кроме цен на топливо, которые остались, государственными, но были подняты в 5 раз! (Надо же было предусмотреть, чтобы внутренние цены на нефть стимулировали снижение внутреннего потребления: мир ждет от России увеличения, а не сокращения ее экспорта). Естественно, руководители предприятий, не имеющие никакого опыта самостоятельного установления цен, приняли 5-кратное повышение цен на топливо – за ориентир, по которому надо равняться. И поскакала «галопирующая» инфляция издержек. Тогда обеспеченность экономики денежными средствами (отношение денежной массы М2 к валовому национальному продукту) снизилось от 60–70 % в 1990–1991 гг. до 9 % в первом квартале 1994 г., т. е. в 6 раз. А Правительство РФ тогда использовало как главное, если не единственное оружие для подавления инфляции – не печатать дополнительные деньги, не давать кредиты, не платить по своим обязательствам даже зарплату. Международные разработчики сценария реформы для России к тому времени имели уже значительный опыт тушения гиперинфляции и теоретические заделы и, думаем, хотя бы предвидели те проблемы, с которыми должны столкнуться российские предприятия. (В период Великой депрессии с 1929 по 1933 годы за четыре года денежная масса М2 сократилась с 46,6 до 32,2 млрд. долларов [72]. Всякий финансовый кризис сопровождается острой нехваткой денежных средств.)

И как же выживали предприятия, когда цены – гигантские, а денег взять негде? – Правильно: выживали за счет неплатежей и бартера (см., например, [73]). Что такое неплатежи? – Это вынужденное взаимное кредитование, форма коммерческого кредита. Позже появляются попытки заменить их векселями и другими сертифицированными долговыми обязательствами. Проблема нехватки ликвидности – общемировое явление, возникающее из противоречия между бурным ростом спроса на ликвидность (как правило, вследствие увеличения стоимости активов) и неизбежным ограничением темпов роста денежной, банковской ликвидности, необходимым для сохранения главного инструмента контроля в руках центробанков. Конечно, российские неплатежи – это не цивилизованный путь ее решения. Во многих ситуациях они воздействовали на систему налаженных связей не менее разрушительно, чем нехватка денег.

Вернемся от «неправильных» российских неплатежей (помните, у Винни Пуха – «неправильные пчелы») к респектабельным научным понятиям. В США и ЕС используют в основном два метода решения проблемы нехватки ликвидности: политика дешевых денег и расширение разнообразия производных финансовых инструментов, обеспечивающих все большую степень ликвидности внебанковских долговых обязательств. На большинстве рынков в той или иной мере используются разнообразные виды свопов (безденежного обмена). Простейший вид свопов – товарные свопы, т. е. знакомый нам бартер. Большая часть деривативов – это форма «облагораживания» и легитимации «варварского» российского феномена неплатежей.

Не должно создаваться представления, что такое явление – нечто редкое или даже уникальное. По сути, каждый социально-экономический институт действует только в ограниченной области изменения определяющих его параметров. Когда параметры выходят за пределы этой области, механизмы, обеспечиваемые данным институтом, перестают действовать. Отношения выходят в нелегитимную, «серую» сферу. Самой распространенный пример – явление, которое возникает при чрезмерном повышении налоговой нагрузки на бизнес или на личные доходы. Результатом становится уход плательщиков в «тень» и снижение собираемости налогов.

Аналогичная ситуация возникает и при чрезмерном повышении тарифов на жилищно-коммунальные услуги [76]. При этом должен падать спрос на них. Однако население не может отказаться от этих услуг. И вместо сокращения их физического объема, нарастает доля неплатежей. Прекращение зависимости спроса от цены наступает и в полностью легитимном и давно описанном процессе установления цены монополистом. Только обычно используется предположение, что коэффициент эластичности спроса постоянен. А это часто вовсе не так. В недавних работах И. А. Башмакова [74], [75] исследуется взаимозависимость спроса на энергоресурсы и их цены. Обосновывается положение, что эластичность спроса на энергоноситель от цены оказывается различной в зависимости от доли расходов на этот энергоноситель в доходе потребителя. Существует некий порог доли расходов при приближении к которому эластичность растет и при достижении которого, становится равной -1. Т. е. если доля расходов в доходе равна порогу, то дальнейшее повышение цены энергоносителя на 1 % вызывает сокращение на 1 % физического объема продаж, так что выручка не увеличивается. Это классическая модель установления цены монополистом.

Ликвидность, надежность, доходность. Деньги – это официально оформленные долговые обязательства, сертификаты, удостоверяющие право сегодня или в будущем обменять их на реальные блага по рыночной цене, какая сложится на тот момент. Разные виды денежных средств, как любых ценных бумаг (ц/б), различаются по степени их ликвидности (возможности их обменять на другие ценности, по условиям обмена), надежности (защите от всевозможных рисков) и номинальной (и реальной) стоимости (для других ц/б это показатель доходности).

Срочный банковский депозит сам по себе не является ликвидным средством, поскольку не может непосредственно использоваться как средство обмена или платежа. Другое дело, если его владелец получит от банка сертификат, который может быть продан или использован в обменных операциях. Сертификация любых долговых обязательств делает их ликвидными средствами или, точнее, увеличивает степень их ликвидности, а тем самым повышает их биржевую стоимость. Древнейший долговой сертификат – переводной вексель, который может быть продан любому третьему лицу. В период Великой депрессии нехватка денег восполнялась в основном векселями. За 70 лет разнообразие денежных суррогатов увеличилось необозримо. Покупка акций – это обмен ц/б, обладающих высокой ликвидностью и надежностью (деньги), на ц/б с меньшей ликвидностью и надежностью, но обещающую высокую доходность в будущем.

Если понятие денежной массы давно получило общепризнанное определение (в виде различных денежных агрегатов М0, М1, М2, М3), то термин ликвидность не получил пока однозначного общепризнанного определения. Понятие «ликвидность» иногда употребляется для обозначения собственно денежной ликвидности или даже денежной базы – агрегата, объем которого полностью определяется государствами или центробанками и с помощью которого государства могут воздействовать на объем всех ценных бумаг. Это наиболее узкое определение ликвидности. В других контекстах понятие ликвидности может обозначать саму эту массу ценных бумаг, отражающихся на фондовых биржах. Однако для этих понятий, конечно, следует применять термин ликвидные средства. А «ликвидность» – это свойство товара или ценной бумаги, их возможность быть быстро проданными за деньги.

Для нормального функционирования рынков (как товарных, так и фондовых) необходимо достаточное количество денег или иных ценных бумаг высокой ликвидности и надежности (квазиденег). Растущая потребность в них составляет смысл постоянных жалоб и банков, и производственных компаний на нехватку ликвидности. Но имеется множество способов и инструментов для ослабления зависимости финансовых рынков (объема торгуемых ценных бумаг) от более или менее контролируемой государством денежной массы. Бурный рост разнообразия и массы деривативов (производных финансовых инструментов) в последние десятилетия был направлен на решение этой проблемы. Для этого выпускается масса неименных ценных бумаг (на предъявителя), включая безденежные и внебанковские долговые обязательства. Будучи сертифицированы как неименные, они могут использоваться в качестве квазиденег, не регулируемых государством. Меры по секьюритизации ценных бумаг повышают их надежность (securities). Чтобы не быть связанными зависимостью от денежной массы, участники финансовых рынков используют разнообразные виды свопов (безденежного обмена). Простейший вид свопов – товарные свопы, т. е. знакомый нам бартер.

Возникает вопрос, почему же перечисленных инструментов оказывается недостаточно в послекризисные годы 2013–2014? Почему, несмотря на многие годы проводимую ФРС и ЕЦБ политику «количественного смягчения» (дешевых денег), требования продолжать эту политику звучат так же громко? Почему, несмотря на эту политику, в Европе не удается стимулировать инфляцию? Наша гипотеза состоит в том, что эти требования идут от участников рынков товаров и нефинансовых услуг (а не от участников финансовых рынков!) Для функционирования товарных рынков действительно необходимы настоящие деньги. А все вновь поступающие деньги банки тем или иным путем отправляют на финансовые рынки. Укрепление барьеров между товарными и финансовыми рынками – одно из главных направлений решения задачи предотвращения кризисов.

Финансовые кризисы – стихийны или рукотворны? Доминирование финансовой сферы над реальным производством делает систему мировой экономики неустойчивой и чреватой регулярным повторением разрушительных кризисов. Существующие механизмы государственного регулирования не дают никаких гарантий их предотвращения. Это является одним из важных аргументов за конструктивную перестройку системы экономических отношений, которая поставила бы всю денежно-финансовую сферу под эффективный контроль государств с помощью жестких законодательных ограничений. Этот принцип обычно кладется в основу практической политики в периоды кризисов. Однако в качестве общего правила, он не разделяется многими либеральными экономистами.

Написаны не только статьи, но и книги о том, что финансовые кризисы (включая и нынешний) готовятся и провоцируются небольшой группой финансистов, хорошо понимающих функционирование денежно-кредитных механизмов в целях получения выгоды за счет обладания информацией, которой не имеют другие, а также решения своих политических задач. В отечественной литературе изучением этой проблемы занимается Валерий Шамбаров (см. его интервью-обзор [79]). Имеются данные, что кризис 1907 г. в США был сознательно спровоцирован американским банкиром Джоном Пирпонтом Морганом, распустившим слух о неплатежеспособности одного из крупнейших нью-йоркских банков. Результатом были проведение на пост президента Вудро Вильсона (при поддержке крупнейших банкиров Уолл-стрит) и создание ФРС как системы частных банков, не подотчетных правительству.

Механизм генерации кризиса 1920 г. и Великой депрессии 1929 г. исследуется в работах Ральфа Эпперсона «Невидимая рука, или Введение во взгляд на историю как на заговор» и американского конгрессмена Линдберга «Экономические тиски». Другой конгрессмен Мак Фадден пытался выдвинуть официальное обвинение в заговоре против банков, входящих в ФРС. На него было три покушения, в результате третьего он был отравлен.

После серии финансовых кризисов 1997–1998 гг. в Юго-восточной Азии и России было много публикаций, исследующих общие черты и механизмы кризисов в разных странах и роль в их развитии крупнейших банков и международных финансовых олигархов типа Дж. Сороса.

Подробное изучение картины мировых кризисов, таких как кризисы 1929 и 2008 гг., свидетельствует, что они вовсе не похожи на события, неожиданно возникающие «на голом месте», подобно поломке машины. Они имеют общие черты, позволяющие применить к ним аналогии с «пирамидами» и «мыльными пузырями», причем надувание «пузырей» занимает период в несколько лет. В течение этого периода происходит чрезвычайно интенсивный рост всех финансовых показателей, так что кризис (взрыв пузыря) должен произойти уже вне зависимости от провоцирующих операций каких-либо банковско-финансовых групп. Точнее, такие операции способны сместить момент срыва лавины, и эта способность, конечно, позволяет той или иной группе олигархов получить свою долю сверхприбылей. Уж если говорить о субъекте, способном управлять кризисами, так это, конечно, ФРС, в руках у которой главный инструмент, от которого в наибольшей степени зависят как процессы, подводящие финансовую систему к кризису так и события, определяющее его начало, – а именно решение по расширению или сокращению массы мировой резервной валюты – доллара.

Если нас интересует причина серьезных кризисов и возможность избавить от них экономику, то следует говорить о длительном процессе, подготавливающем систему к кризису, о проводимой в течение многих лет политике освобождения денежно-финансовой сферы от государственного регулирования. Эта политика анализировалась многими экономистами, особенно в период после 2008 года.

Стремление денежно-финансового капитала освободиться от ограничений, накладываемых контролем государств и центробанков за массой ликвидности, было поддержано правительствами и центробанками, принявшими политику всемерной либерализации денежно-финансовой сферы. Одной стороной этой политики стала линия снятия запретов на создание все новых деривативов и условий их использования. Их главным свойством является внебанковский, «бесконтрольный» характер.

Другая сторона политики либерализации состояла в превращении экономики в долговую экономику. Охватившая все стороны жизни развитых стран установка гласит: «Не бойтесь жить в долг». Финансовой деятельностью в той или иной форме занимается огромная доля населения развитых стран. В последние годы перед кризисом половина семей в США имели те или иные ценные бумаги. Доля сектора финансовых «услуг» в национальном продукте росла, как на дрожжах. Эта установка породила бурный рост долговых обязательств, обеспеченных (секьюритизированных) также долговыми ценными бумагами. В результате превращения долгов в ценные бумаги стирается разница между ними и ликвидностью. Все бумаги становятся ликвидными. Различия касаются только их рыночной цены.

Западное общество перестало бояться банкротств и дефолтов. В споре «надежность или доходность» предпочтение было отдано «доходности»[50]. Анализируя кризисы, стали подчеркивать их необходимость как очищающего средства и благотворность для гибкой и динамичной экономической системы (т. е. для западных стран). Поддержка, секьюритизация бумажных долговых активов закладными, которые сами обеспечены такими же долговыми бумагами, создавала иллюзию надежности многоступенчатых цепочек долговых обязательств. В последние десятилетия с взрывной скоростью распространялись также технологии хеджирования – распределение рисков между разными финансовыми инструментами, между контрактами на разные моменты времени (форварды и фьючерсы). Все это делало спекулятивные игры менее опасными для отдельного участника и более привлекательными. Сейчас многие аналитики признают создание массы новых инструментов важной причиной нынешнего кризиса. Дж. Стиглиц на слушаниях по парламентскому надзору 14 января 2009 г. говорил: «Финансовые рынки вводят новшества, но эти новшества уже привели к сотням тысяч ссуд, которые оказались вне способности индивидов их оплатить» [78].

Кризис 1929 г., так же как кризис 2008 г., начался с безудержного роста капитализации на фондовых рынках. Когда «вавилонская башня» долговых бумаг становится слишком высокой, происходит кризис доверия. Инвесторы и население изымают вклады, все «уходят в cash», выявляется острая нехватка ликвидности. За период с 1929 по 1933 год в Америке прекратили деятельность около 40 % всех банков. Страдают не только спекулянты. Прекращается финансирование предприятий и проектов реального сектора. Есть много фактов, свидетельствующих о том, что рост спроса на ликвидность со стороны финансовых рынков, в частности, увеличение задолженности, заставляли центральные банки и правительства снижать ставки рефинансирования и эмитировать денежные средства, чтобы избежать банковского кризиса и панического изъятия вкладов.

В 1990-е годы на американских фондовых рынках началась очередная скачка в погоне за баснословными суммами виртуального богатства. Она была подготовлена десятилетиями формирования идеологии «рыночного фундаментализма», которая в эпоху Р. Рейгана и М. Тэтчер превратилась в манию дерегулирования – род интеллектуального экстремизма. Джозеф Стиглиц [80] называет это тотальное наступление за снижение роли государства не иначе как «безумием», «амоком дерегулирования». Этому безумию оказываются подвержены не только политические идеологи и работники правительственной администрации, не только менеджеры банков и корпораций, непосредственно заинтересованные в котировках акций своей компании или в расширении кредитной экспансии своего банка. Им захвачены и финансовые аналитики, и работники наиболее авторитетных консалтинговых и брокерских фирм. Вот типичный пример взаимного подталкивания участников фондовой инфляции: «Когда аналитик банка приходит к негативному заключению о [кредитоспособности] какой-либо фирмы, для которой его банк намеревался выступить посредником в осуществлении дилерской операции, глава фирмы, наметившей эмиссию акций, начинает шантажировать банк, угрожая прекратить с ним деловые связи, если банк не даст высокого рейтинга компании». «Когда каждый делает огромные деньги, мало кто задается вопросом, сходится ли общий баланс» [80, с. 201].

Лоббирование со стороны «делающих огромные деньги» медленно, но верно ведет к ослаблению законодательных ограничений и использования Центром, денежными властями своих полномочий и инструментов для сдерживания финансовой скачки.

Традиционно в США существовали два вида банков – коммерческие банки, дававшие ссуды из денег, которые в них депонировали вкладчики, и инвестиционные банки, эмитировавшие облигации и акции для своих клиентов. Одной из важных мер Франклина Рузвельта по оздоровлению денежно-финансовой системы было принятие в 1933 г. Закона о банковской деятельности (Закона Гласса-Стигала), в котором два вида банков были строго разделены, и коммерческим банкам запрещалось заниматься операциями на фондовых рынках.

Принятое в 1999 году законодательство привело к слиянию банков этих двух видов. Прибыльность инвестиционных банков традиционно была основана на надежности информации о стоимости компаний, которые они выводили на фондовый рынок, которым оказывали помощь в привлечении капитала. Фактически инвестиционные банки давали взаймы свою репутацию.

Когда универсальный банк делает большую часть своих денег путем продажи акций и облигаций и организации дилерских операций, предоставление ссуд становится для него почти вспомогательным, побочным видом деятельности. Банки перестают выполнять функцию контроля надежности заемщиков и эмитентов. В условиях бурно растущих фондовых рынков взаимное сдерживание коммерческих и инвестиционных банков потеряло смысл.

Отчетно-аудиторская информация также перестала быть сдерживающим фактором для банков. Когда речь идет о слишком больших деньгах, вопросы доброкачественности информации отступают на второй план.

В период финансового бума, когда масса ценных бумаг (бумажных ценностей) растет как на дрожжах, дефолты происходят редко, спрос на кредиты, как правило, удовлетворяется, пузыри, если и лопаются, то маленькие. Близость к «точке бифуркации» (финансовому кризису) характеризуется накоплением огромных масс ликвидности, которые только ждут сигнала от «авторитетов» (операции крупного банка, кампании в СМИ, заявления министра финансов), чтобы потоки денег и ценных бумаг устремились строить «пирамиды» национального масштаба (где, несомненно, огромные прибыли ждут тех, кто быстрее других учует запах новых возможностей). Постепенно остается все меньше простых людей и даже профессионалов, которые, несмотря на растущее вокруг них богатство, продолжают помнить, что это богатство сопряжено с накоплением риска.

Этот поток, усиливаясь, последовательно сметает многие моральные и юридические барьеры, стоящие на его пути. Это приводит к увеличению числа финансовых скандалов. Самым громким их них было банкротство и расследование деятельности крупнейшей энергетической компании «Энрон», которая стала эмблемой корпоративной алчности, скандалов с бухгалтерской отчетностью, коррупционного влияния на публичную политику.

Надо сказать, что давление погони за прибылью, приводящее к финансовым результатам, противоречащим интересам общества, вовсе не обязательно связано с нарушением юридических норм. Юристы и руководство крупных компаний постоянно занимаются поиском щелей в законодательстве, неоднозначности в формулировках, разрабатывая новые схемы и инструменты, которые позволяют использовать вновь открытые возможности в своих интересах, «оптимизируя» налоговые платежи, фальсифицируя отчетную статистику и т. п., чаще всего на «спорной территории» законодательства.

Когда злоупотребления достигают слишком заметных масштабов, в законодательных органах начинается борьба за поправки к законам, с целью залатать дыры, через которые происходят наиболее значимые утечки. Баталии с лоббистами, защищающими привычные источники наживы, чаще всего длятся годами. Экономисты, изучающие теневую экономику, констатируют, что в большинстве развитых стран такие баталии – это постоянное, нормальное состояние общества [81].

В периоды, предшествующие финансовым кризисам, массовое стремление к «иллюзорному богатству» (пророческое выражение из «загадочной» фразы председателя ФРС Алана Гринспена в 1996 г., которая тогда долго обсуждалась в СМИ) часто захватывает часть законодателей и профессионалов, которые начинают помогать финансистам и менеджерам расчищать русло для расширяющегося финансового потока.

Урок кризиса 1929 г. был плохо усвоен и хорошо забыт. Рано или поздно раздувающийся «пузырь» мировых финансов должен был лопнуть. И он лопнул в 2008 году.

3.6. Принципы альтернативной теории устройства экономики

Как уже отмечалось, область экономической деятельности очень трудно выделить из общей сферы общественных процессов, из комплекса тесно переплетенных взаимодействий политических, идеологических, социологических. В сумме знаний об этих быстро изменяющихся сторонах жизни чрезвычайно мало научно обоснованных закономерностей. Любая концепция оказывается предметом дискуссий, столкновением разных точек зрения, причем обычно ангажированных интересами различных геополитических субъектов. Попытка собрать основные черты такой концепции представляют интерес либо как попытка спрогнозировать (а точнее, угадать) контуры тех реальных идеологий, которые будут двигать историю в будущем (на хороший прогноз надежды довольно призрачны), либо это должен быть образ Светлого Будущего, настолько прекрасный и несомненно достижимый, что способен вызвать прилив пассионарной энергии в обществе. В этом варианте попытке грозит опасность оказаться на деле маниловскими мечтаниями[51]. И все же надо двигаться хоть малыми шажкам, нащупывая путь к обновлению идеологий. Это категорический императив.

Судя по скорости, с которой в настоящее время создаются и распространяются информационные, финансовые, экономические, когнитивные взаимосвязи между субъектами мировой истории, главной проблемой на ближайшую перспективу надо считать сам процесс формирования цивилизационных полюсов и их выделение из системы однополярного мира. Сложившиеся и формирующиеся идеологические и экономико-политические системы характеризуются существенно различными чертами. Для предотвращения разрушительных конфликтов, должны быть признаны необходимость и ценность существования крупных экономико-политических комплексов, полюсов многополярного мира, развивающихся на разных духовно-идеологических и институциональных основаниях. Эти различия, как правило, характеризуют различия мировых цивилизаций.

В разных разделах части III книги и в разделе 1.3 описаны те положения современной экономической теории, которые в настоящее время не отвечают реальности и нуждаются в обновлении. В настоящем разделе будут коротко изложены рекомендации по их изменению, которые, по мнению авторов, должны найти отражение в разработке альтернативной теории или в формирующихся идеологиях «полюсов». В экономической, точнее, политэкономической сфере черты новой парадигмы нашли свое воплощение во многих весьма успешных социально-экономических системах индустриального и постиндустриального периодов. Они также не раз были в том или ином контексте описаны в различных теоретических работах (в частности, см. [82], [83], [84], [85], [37, разд. 4.2 и 4.3])[52]. Ниже коротко перечислены эти черты, или принципы.

1. В господствующей сейчас идеологии глобализации важную роль играет требование внешнеэкономической и информационной открытости. К настоящему времени накоплен значительный теоретический задел и практический опыт, доказывающие, что возможно успешное функционирование экономических систем, базирующееся на иной парадигме. Для этого, в частности, необходимо создание механизмов, обеспечивающих определенную степень суверенитета экономико-политического комплекса, разумной автаркии (см. разд. 1.3 и 3.3).

Защита внутренних товарных и финансовых рынков с помощью импортных и экспортных таможенных тарифов, ограничения вывоза и ввоза валюты и товаров должна быть признана вполне законным и часто не менее эффективным средством для развития отечественного и мирового производства, чем максимальная экономическая открытость. Ее необходимо считать важной частью национального суверенитета. Кроме таможенных тарифов, квот и т. п., имеется такой важный регулятор, как валютный курс. С его помощью можно существенно воздействовать на активность внутренних производителей и внешних партнеров. Но это только единственный экономический параметр (одна степень свободы) в целой системе взаимодействующих внешнеэкономических регуляторов. С его помощью не решишь таких структурных задач, как стимулирование спроса на отечественную наукоемкую продукцию, исправление структуры агрокомплекса и т. д.

2. Для выявления основных черт господствующей и альтернативной концепций, можно обозначить их как рыночно-финансовую и производственно-государственническую. Первая характеризуется полным доверием к измерителям, формируемым рынком, и считает главной целью экономической деятельности максимизацию таких показателей, как прибыль, денежно-финансовые ресурсы и т. д. Вторая требует подчинения ценовой и финансовой сферы задачам развития производства благ, имеющих реальную полезность[53]. Товарные, денежные и финансовые рынки и институты используются государством как важнейшие инструменты управления экономикой. Государство определяет их роль, сферу и масштабы деятельности.

Доминирование в мировой экономической науке рыночно-финансовой парадигмы является закономерным следствием победного шествия по миру в течение нескольких последних столетий экономической цивилизации и ее постепенного превращения в господство финансовой олигархии. Эта тенденция является доминирующей, но не непрерывной и не равномерной по разным аспектам. Наиболее серьезным ее нарушением было создание социалистических государств. Однако в период существования социалистического «второго полюса» (и наверняка под воздействием этого альтернативного образца) и в ряде капиталистических стран возникали политические режимы и социально-экономические уклады, которые по многим признакам можно было бы отнести к реализации второй, производственно-государственнической концепции.

Наиболее последовательным, а можно сказать и экстремальным осуществлением государственного управления экономикой была советская плановая система, где ценовые и финансовые условия функционирования каждой отрасли производства, параметры перераспределения финансовых и материальных ресурсов формировались, исходя из общего для всего хозяйства плана развития (долгосрочного и пятилетнего) и ежегодно корректировались. Ценовая и финансовая системы играли обслуживающую роль, а цели намечались в натуральных показателях производства и потребления. Эта экстремальная форма возникла из потребности сначала защиты республики в период гражданской войны и интервенции, а в конце 20-х годов из необходимости форсированной индустриализации для ускоренной подготовки к неизбежной следующей войне. Эта система сыграла свою роль в подготовке к Отечественной войне и победе над врагом и быстром послевоенном восстановлении хозяйства. Для мирного развития необходимы были глубокие реформы системы с целью придания ей большей гибкости, расширения экономической свободы и децентрализации принятия решений. Необходимость реформы осознавалась и учеными, и политиками.

Самые прозорливые из советских экономистов ясно видели, что сверхцентрализация плановой экономики не только снижает эффективность производства, но и не решает проблемы управляемости, т. к. сам план, заменяющий решения независимых экономических субъектов директивами из центра, оказывается чем-то в значительной степени случайным. В пик хрущевской оттепели в 1963 г. академик В. С. Немчинов ставил на одну доску «стихию рынка» и «стихию плана»[54]. В стране шел напряженный поиск совершенствования хозяйственного механизма, включения рыночных элементов в излишне жесткую централистскую модель. Но на самом деле нужен был глубокий политический и идеологический поворот, по радикальности сопоставимый с поворотом к НЭПу в 1921 г. На это в условиях холодной войны у страны, у российской цивилизации не хватило ни экономических, ни интеллектуальных сил. В конце 80-х – начале 90-х годов советская система была не реформирована, а разрушена.

Прототипом для ряда социально-экономических систем, которые можно отнести ко второй альтернативной парадигме, можно считать экономику советского НЭПа, который был фактически первым экономическим чудом XX века. В 1921 г. промышленное производство России составляло около 15 % от довоенного. Довоенный уровень был восстановлен уже к 1927 г. В 1929 г. по сравнению с 1921 г. его рост составил 11,4 раза. За этот же период объем промышленного производства Франции увеличился в 2,4 раза, в Германии – в 3 раза.

Опыт сочетания рыночных механизмов с государственным руководством экономикой по типу НЭПа в XX веке использовался большинством стран, преодолевавших тяжелый кризис (в США при Ф. Рузвельте), послевоенную разруху (Франция, Япония), достигших высоких темпов экономического роста (Китай, Южная Корея). Система управления народным хозяйством, близкая к НЭПу по принципам и структурам, была создана в КНР и позволила достичь фантастических темпов экономического роста: в 80-90-х годах – по 8-10 % в год в течение двух десятилетий. По прогнозам Всемирного банка к 2020 году объем ВВП в Китае увеличится еще примерно в 8-10 раз, тогда как в США, Японии, Германии, Франции – примерно в 2 раза.

В послевоенные десятилетия во Франции, Японии, Южной Корее государство разрабатывает среднесрочные планы и с помощью соглашений с промышленными группами, отраслевыми («профессиональными») ассоциациями предпринимателей и менеджеров, банками, профсоюзами добивается их выполнения. Смысл института государственного планирования – осуществление целенаправленной структурной перестройки экономики и обеспечение стабильности, точнее, предсказуемости экономического развития.

В этот период даже в странах, провозглашавших либеральное направление экономической политики, государство в тех или иных формах играло очень большую роль в руководстве хозяйственным развитием [87, с. 182–202]. В большинстве европейских стран делались попытки внедрить методы индикативного среднесрочного планирования по примеру Франции. Во Франции до 1986 г. государство регулировало большую часть цен. Когда правительство заключало «программные контракты» с отраслевыми ассоциациями в рамках разработки плана, оно разрешало в определенных пределах повышать цены, при условии, что ассоциации обязуются придерживаться запланированных объемов инвестиций в развитие производства. Отраслевые ассоциации совместно с плановыми комиссиями, министерствами экономики и финансов разрабатывали отраслевые программы и брали на себя обязательства по реорганизации, специализации и развитию производства в обмен на субсидии, налоговые льготы, льготные режимы амортизации и кредита и т. п. (Еще в 1972 г. во Франции сумма трансфертов, связанных с такими соглашениями, составила 31 % от валового объема капиталовложений, или 6 % от ВВП) [88, с. 4303–4305]. После войны во Франции именно государство долгое время играло роль основного посредника, мобилизующего свободные средства населения и предприятий и направляющего их на долгосрочные цели. Использовалось как прямое перераспределение через госбюджет, так и перераспределение через контролируемые государством кредитные институты [89].

Один из наиболее ярких образцов экономического устройства, соответствующего альтернативной концепции – экономика Японии. Здесь эта уникальная система отношений не будет описываться, поскольку большая часть ее черт обусловлена национальными (или цивилизационными) особенностями этого удивительного народа и вряд ли могут быть воспроизведены в рамках какой-либо иной культуры. Описание японских экономических и производственно-государственных отношений (с указанием источников) имеется, в частности, в брошюре [95, с. 78–90].

3. В разделе 3.3 описаны резкие различия разных отраслей и секторов экономики в эффективности и привлекательности для инвесторов. Причинами этих различий могут быть наличие природной ренты, возможность реализовывать свою продукцию на мировых рынках и в развитых странах, особая значимость для государства. Чаще всего причиной низкой рентабельности и депрессивности отрасли служит малый размер большинства ее предприятий, неэффективность по тем или иным причинам их укрупнения. Наоборот, отрасли с небольшим числом крупных компаний характеризуются высокой степенью монополизма, высокой производительностью труда и других рыночных показателей. Эти различия оказываются причинами хронических межотраслевых диспропорций, ценовых и финансовых диспаритетов, зависимость страны от импорта и иностранных кредитов. Они препятствуют экономическому росту, порождают «голландскую болезнь». Депрессивные отрасли попадают в порочный круг «бедность – неэффективность».

Силы рынка, как правило, не способны исправить эти диспропорции. Историей накоплен большой опыт успешного решения этих проблем государством. Путем масштабного перераспределения финансовых ресурсов из «богатых» отраслей в депрессивные, путем создания эффективной таможенной защиты отечественных производителей, системы государственных закупок, регулирования ценовых пропорций и т. д.[55] Ниже описаны ситуации таких успешных действий, использовавшихся государствами уже с начала XX века.

В США, где государственный сектор традиционно мал, в 60-70-е годы мощное регулирующее влияние оказывала Федеральная контрактная система. С ее помощью осуществлялись грандиозные космические и военно-промышленные целевые программы, поддержка малого бизнеса (устанавливались целевые ориентиры по проценту мелких фирм в производстве), поддержка депрессивных регионов. С помощью законодательства многочисленные ограничения накладываются на трудовые отношения.

Все страны сталкиваются с проблемой диспаритета цен в период индустриализации. Низкие цены в традиционном секторе (обычно это сельское хозяйство) и высокие в индустриальном становятся тормозом развития как того, так и другого. Нехватка финансовых средств у традиционного сектора препятствует его модернизации, применению достижений научно-технического прогресса, консервирует отсталые технологии. Но в то же время она приводит к сужению внутреннего рынка для продукции индустриальных секторов, которым часто приходится развиваться в виде не связанных друг с другом «очагов модерности», ориентированных почти исключительно на внешнеэкономические связи.

Паритет промышленных и сельскохозяйственных цен. Классический пример конкурентно слабой отрасли – сельское хозяйство с массой разобщенных мелких производителей. Причем необходимость ее поддержки государством давно признана не только на практике, но и учеными-экономистами.

В индустриализирующихся странах низкий уровень цен на сельскохозяйственную продукцию по сравнению с промышленной выполняет роль механизма перекачивания ресурсов из сельского хозяйства в развивающуюся промышленность. В СССР как в 30-е годы, так и в первые послевоенные десятилетия, сельское хозяйство (как и в других странах на ранних этапах индустриализации) служило практически неиссякаемым резервуаром сравнительно дешевой рабочей силы и финансовым донором для развития промышленности.

На этапе индустриализации самого сельского хозяйства все страны, проходившие эту стадию индустриального развития, сталкиваются с проблемами аграрного перенаселения и диспаритета цен на сельскохозяйственную и промышленную продукцию. Причинами являются более быстрый рост производительности труда в сельском хозяйстве по сравнению с сокращением сельского населения, а также значительно более высокая степень монополизации индустриального сектора. Соответственно понижается относительный уровень доходов большинства сельского населения. Если речь идет о периоде, когда сельскохозяйственный сектор составляет большую часть всего производства и занятых, то это вызывает стагнацию потребительского спроса и сырьевые проблемы во всей экономике, а также социальную напряженность.

Стратегия интенсификации сельского хозяйства требует поддержания ценового паритета между индустриальным и аграрным секторами. Советская экономика столкнулась с аналогичной проблемой в период НЭПа, когда «ножницы цен» (высокие цены на промышленную продукцию и низкие – на сельскохозяйственную) привели к «кризису сбыта» промышленных товаров. В 1922 г. впервые была осознана необходимость регулирования соотношений цен. Начиная с 1923 г. прямое нормирование цен и торговых наценок в обобществленном секторе (государственные и кооперативные производственные и торговые предприятия) и регулирование с помощью товарных интервенций в отдельные районы были направлены на решение этой проблемы.

Отношение уровней цен на промышленные товары к ценам на сельскохозяйственные товары в России и до 1913 г. было устойчиво выше (в 2–2,5 раза), чем в странах Западной Европы и США. Однако к осени 1923 года в России оно повысилось еще в 3 раза в основном за счет роста промышленных цен. В результате целенаправленной ценовой политики уже к февралю 1924 г. индексы промышленных и сельскохозяйственных оптовых цен резко сблизились (за счет быстрого роста вторых и небольшого снижения первых). Отношение индексов оптовых цен снизилось до 1,3. Порочный круг был разорван. Индексы розничных цен на эти группы продуктов сближались медленнее, и их отношение достигло величины 1,2 только к 1924/25 году [23:92–94]. В 1927/28 году лезвия «ножниц» наконец сомкнулись за счет роста розничных цен сельскохозяйственной продукции в частной торговле и стабильного уровня промышленных цен в течение восстановительного периода (1923–1928 гг.)

В СССР в 60-е и особенно в 70-80-е годы сельское хозяйство получало от государства большие финансовые субсидии и льготы. Вплоть до 1990 г. продолжалось его насыщение техникой и иными материальными ресурсами, шел рост урожайности, надоев молока на одну корову и других показателей эффективности. В 80-е годы уровень реальных доходов колхозников (с учетом доходов от личного подсобного хозяйства) сравнялся с доходами рабочих и служащих. К началу 90-х годов объемы производства и потребления многих видов сельскохозяйственной продукции на душу населения в СССР были близки к европейским и американским или превосходили их.

В США в 1933 г., когда в разгар Великой депрессии президентом стал Франклин Рузвельт, одним из первых законов, которые он провел через Конгресс, был Закон о регулировании сельского хозяйства. В нем устанавливалась обязанность государства поддерживать сельскохозяйственные цены на уровне паритета с промышленными. Как руководители советской экономики в период НЭПа, так и администрация Ф. Рузвельта в 1933 г., рассматривали паритет цен далеко не только как способ поддержать крестьян (или фермеров) в трудный период кризиса, а как важнейший фактор оживления и восстановления всей экономики. После войны государственная поддержка сельскохозяйственных цен была узаконена в странах Западной Европы и в Японии.

Таким образом, в отношении сельского хозяйства давно признано, что рыночный механизм не способен решить проблемы его модернизации, что для индустриальных стран нормой является механизм всесторонней государственной поддержки и огромные суммы бюджетного финансирования. И накоплен большой опыт по использованию механизмов поддержания необходимого уровня сельскохозяйственных цен. Основными элементами таких механизмов являются минимальная (или интервенционная) цена, по которой государство обязуется скупить излишки у производителей сельскохозяйственной продукции по их желанию, и максимальная (или целевая) цена – уровень, на котором удерживается цена конкурирующей импортной продукции с помощью соответствующих импортных пошлин. Экспортерам, продающим продукцию по мировым ценам, более низким, чем внутренние, выплачиваются компенсации (реституции). Цены мирового рынка формируются по лучшим природным и экономико-социальным условиям. Поэтому в странах Европы, Канаде, Японии, а на многие виды продукции и в США, цены внутреннего рынка поддерживаются на уровне, превосходящем мировые, нередко в несколько раз. Например, в конце 80-х годов мировые цены на пшеницу твердых сортов колебались в пределах 110–120 долларов за тонну. В то же время целевые цены в Западной Германии, Бельгии и ряде других стран ЕЭС поддерживались на уровне, превышающем 300 долларов за тонну. Относительно государственной поддержки говорят следующие данные о ее совокупной доле в доходах фермеров: в конце 80-х годов в США – 25 %, в ЕЭС – 50 %.

В России в 1990-е годы разрушители советской «неэффективной» экономики (кто по невежеству, а кто сознательно), утверждали, что колхозное сельское хозяйство – «черная дыра», поглощающая огромные суммы бюджетных дотаций. Только через несколько лет после реформы, подорвавшей ресурсный потенциал агропромышленного комплекса, стали появляться газетные статьи и отрывочные сведения о механизмах поддержки и объемах финансирования сельского хозяйства в ведущих капиталистических странах[56]. При этом, когда обсуждались вопросы бюджетной поддержки сельского хозяйства, у нас, как правило, даже не ставился вопрос о том, что главный элемент поддержки – не денежные дотации, и тем более не кредиты (которые убыточная отрасль не сможет вернуть), а исправление ценовых диспаритетов. О каких инвестициях в отрасль, которая сводит концы с концами только за счет «иждивенческих» дотаций из бюджета, может идти речь?

В отличие от России, в КНР при Дэн Сяопине была создана система управления народным хозяйством, близкая к НЭПу по принципам и структурам, которая позволила достичь фантастических темпов экономического роста. В частности, там был успешно использован мировой опыт государственного регулирования межотраслевых ценовых пропорций. На опыт, полученный в ходе китайской экономической реформы, обращает внимание консультант лейбористской фракции английского парламента Джон Росс [24], который был в 1992–1995 гг. советником при парламенте России. Он рассматривает экономические реформы в посткоммунистическом мире через призму «двойственной (двухсекторной) экономики» и отмечает, что динамика ценовых пропорций в КНР в течение десятилетия 1978-88 гг. была обратной к той, которую мы наблюдаем в настоящее время в России. А именно: рост цен на продукцию сельского хозяйства и потребительские товары, производимые в основном немонополизированным, негосударственным сектором, сильно опережал рост цен на продукцию базовых отраслей, относящихся к государственному, монополизированному сектору. Достигалось это государственным контролем над ценами во втором секторе. В результате происходила перекачка финансовых ресурсов в потребительский сектор, что обусловило его бурное развитие, обеспечило наполнение рынка и расширение платежеспособного спроса. В то же время, хотя цены монополизированного сектора сдерживались, его производство также быстро росло под комбинированным воздействием растущего спроса и дешевых государственных кредитов. В данном случае сдерживание цен служило стимулом для увеличения выпуска (в целях обеспечения объема прибыли при заданной цене), а дешевый кредит позволял расширить выпуск.

В условиях современной чрезмерной роли денежно-финансовой системы, межотраслевые и межрегиональные диспропорции и ценовые диспаритеты нередко вызывают (или провоцируют) стремительную переброску огромных финансовых потоков, «надувание и лопание» финансовых пузырей, перераспределение собственности и сфер влияния. Методы и механизмы, которые используются в этих условиях, в отсутствии стратегических государственных установок относительно целевой структуры экономики, межотраслевых пропорций, часто приводят не к исправлению диспропорций, а к разрушению нормально работающих банковских и производственных структур и в результате – к потере эффективности.

Переход от рыночно-финансовых методов и механизмов в руководстве экономикой к доминированию производственно-государственнических – это наиболее настоятельная из проблем исправления современных диспропорций.

Литература к Части III

1. Политическая экономия. Учебник для вузов / Медведев В. А., Абалкин Л. И., Ожерельев О. И. и др. – М.: Политиздат. 1988.

2. Бузгалин А. В., Колганов А. И. Пределы капитала. – М.: Культурная революция. 2009.

3. Бузгалин А. В., Колганов А. И. Открытость политэкономии и империализм mainstream'а: economics как прошлое // Горизонты экономики, 2012, № 2.

4. Кара-Мурза С. Г. Советская цивилизация. (Книга первая). От начала до Великой Победы. – М.: Алгоритм, 2001.

5. Кара-Мурза С. Г. Советская цивилизация. (Книга вторая). От Великой Победы до наших дней. – М.: Алгоритм, 2001.

6. Клоцвог Ф. Н. Социализм: теория, опыт, перспективы. Изд. 2-е. – М.: Изд-во ЛКИ, 2008.

7. Амосов А. И. О победе социального хозяйства в XX веке // Экономическая наука современной России, 2006, № 4.

8. Амосов А. И. К дискуссии о новой индустриализации. // Экономист, 2009, № 6.

9. Амосов А. И. Последствия сверхускорения эволюции экономики и общества в последние столетия. Закономерности социального и экономического развития. – М.: Изд-во ЛКИ, 2009.

10. Полтерович В. М. Приватизация и рациональная структура собственности // Экономическая наука современной России, 2012, № 4 и 2013, № 1.

11. Гэлбрейт Дж. Новое индустриальное общество. – М: Прогресс, 1969.

12. Гэлбрейт Дж. Экономические теории и цели общества. – М.: Прогресс, 1976.

13. Гэлбрейт Дж. Экономика невинного обмана: правда нашего времени. – М.: Европа, 2009.

14. Катасонов В. Ю. Капитализм. История и идеология «денежной цивилизации». – М.: Институт русской цивилизации, 2013.

15. Вайнштейн А. Л. Цены и ценообразование в СССР в восстановительный период 1921–1928 гг. – М.: Наука, 1972.

16. Яременко Ю. В. Структурные изменения в социалистической экономике. – М., Мысль, 1981.

17. Робинсон Дж. Экономическая теория несовершенной конкуренции. – М.: Прогресс, 1986.

18. Пиндайк Р. С., Рубинфельд Д. Л. Микроэкономика (Сер. «Зарубежный экономический учебник») – М.: Дело, 2000.

19. Волконский В. А., Кузовкин А. И., Мудрецов А. Ф. Природная рента и методы ее оценки. // Проблемы прогнозирования, 2005, № 1.

20. Волконский В. А., Кузовкин А. И. Роль крупных компаний нефтегазового комплекса России. // Проблемы прогнозирования, 2011, № 6.

21. Катасонов В. Ю. Палка о двух концах: об Иране, Саудовской Аравии и экономических санкциях Вашингтона. // Советская Россия / Отечественные записки, 5 декабря 2013 года.

22. Волконский В. А., Корягина Т. И. Современная многоярусная экономика и экономическая теория. – М.: Институт экономических стратегий, 2006. Также на сайте www.koriagina.com.

23. Пребиш Р. Периферийный капитализм. Есть ли ему альтернатива? – М.: Институт Латинской Америки РАН, 1992.

24. Суворов Н. В. Методология и инструментарий прогнозирования межотраслевых связей и динамики современной российской экономики. Диссертация. – М.: ИНП РАН, 1999 г.

25. Волконский В. А., Кузовкин А. И. Диспаритет цен в России и мире. // Проблемы прогнозирования, 2002, № 6.

26. David P. A. Just How Misleading are Official Exchange Rate Conversion? // The Economic Journal, 1972, Sept.

27. Знания на службе развития. Отчет о мировом развитии 1998–1999 гг. – М.: Весь мир; Всемирный банк, 1999.

28. На пороге XXI века. Доклад о мировом развитии 1999–2000 гг. – М.: Весь мир; Всемирный банк, 2000.

29. Лист Ф. Национальная система политической экономии. – СПб.: Изд-во А. Э. Мертенс, 1891.

30. Хорос В. Г. Вместо введения. / Постиндустриальный мир: Центр, периферия, Россия». Сборник 2. – М.: ИМЭМО, 1999.

31. Попов В. В. Три капельки воды: заметки некитайца о Китае – М.: Российская экономическая школа, 2001.

32. Смолл Д. Латиноамериканский мятеж против МВФ начался. // Информационный бюллетень Шиллеровского института в Москве. Вып. 1, 1992.

33. Kaminsky G., Lisondo S., Reinhart C. Leading Indicators of Currency Crises. // JMF Staff Papers, Vol. 5 № 1, March 1998.

34. Макушкин А. Уроки азиатского кризиса и Россия. // Свободная мысль, 1998, № 6.

35. Stiglitz J. The Insider: What I Learned at the World Economic Crisis. // The New Republic. 2000, Apr. 17.

36. Коран. Перевод образов с арабского языка с подстрочником и транслитерацией / Под ред. А… Бахтиярова. В 2 т. Т… – М.: Вече, 2013.

37. Волконский В. Драма духовной истории: внеэкономические основания экономического кризиса. – М.: Наука, 2002. Также на сайте www.koriagina.com.

38. Де Сото Э. Загадка капитализма. Почему капитализм торжествует на Западе и терпит поражение во всем остальном мире. – М.: Олимп-Бизнес, 2001.

39. Теория капитала и экономического роста. Учебное пособие. / Под ред. Дзарасова С. С. – М.: Изд-во МГУ, 2004.

40. Sraffa P. Production of Commodities by Means of Commodities. – Cambridge, 1960.

41. Kalecki M. Selected essays on the dynamics of the capitalist economy. – Cambridge, Cambridge University Press, 1971.

42. Коуз Р. Фирма, рынок и право. – М.: Дело лтд., 1993.

43. Норт Д. Институты, институциональные измерения и функционирование экономики. – М.: Фонд экономической книги «Начала», 1997.

44. Wallis J. J., North D. C. Measuring the Transaction Sector in the American Economy 1870–1970. – In «Long-Term Factors in American Economic Growth», Chicago: University of Chicago Press, 1986.

45. Волконский В. А., Гурвич Е. Т., Кузовкин А. И. Ценовые и финансовые пропорции в российской экономике. // Проблемы прогнозирования, 1997, № 3.

46. Pfeffer J., Salanci K. J. The External Control of Organizations: A Resourse Dependence Perspective. – N.Y., 1978.

47. Aldrich H. E. Organizations and Environment. – N. Y. Englewood Cliffs, 1979.

48. Marsden P. V., Nan L. (eds.). Social Structure and Network Analysis. – Beverly Hills, 1982.

49. Chandler A. D. The Visible Hand: The Managerial Revolution in American Business – Cambridge, Mass. 1979.

50. Hannan M. T., Frecman J. H. The population, ecology or organizations, – Am. J. of Soc., 1977.

51. Волконский В. А., Корягина Т. И., Пирогов Г. Г. Крупные корпорации: враг рынка или его опора? // Деловой мир, 1995, 29 мая – 4 июня.

52. Epstein R. C. Industrial Profits in the United States. – New York, 1934.

53. Никитин С. М. Проблемы ценообразования в условиях современного капитализма. – М.: Наука, 1973.

54. Кузык Б. Н., Агеев А. И., Волконский В. А. и др. Природная рента в экономике России. – М.: Институт экономических стратегий, 2004.

55. Ленин В. И. Полное собрание соч. Т. 21.

56. Ярошевский Б. Е. Теория периферийной экономики. – М., 1973.

57. Ростоу В. В. Стадии экономического роста. – Нью-Йорк: Фредерик А. Прегер, 1961.

58. Глазьев С. Ю. Экономическая теория технического развития. – М.: Наука, 1990.

59. Российский статистический ежегодник 2005. – М.: Росстат, 2006.

60. Российский статистический ежегодник 2012. – М.: Росстат, 2012.

61. Рогов С. М. Функции современного государства: вызовы для России. – М. Институт США и Канады РАН. 2005.

62. Смирнов А. Д. Кредитный «пузырь» и перколация финансового рынка. // Вопросы экономики, 2008, № 10.

63. New Monetarism. – Independent Strategy. – Washington. 2006.

64. Шамхалов Ф. И. Государство и экономика. Власть и бизнес. – М.: Экономика, 1999.

65. Friedman M. Capitalism and freedom. – Chicago, 1961.

66. Мартин Г.-П., Шуманн Х. Западня глобализации: атака на процветание и демократию. – М.: Альпина, 2001.

67. Самуэльсон П. Экономика. – М.: Прогресс, 1964.

68. Макконнелл К. Р., Брю С. Л. Экономикс: принципы, проблемы и политика. Том 1 – М.: Республика 1993 г.

69. Леонтьев М. Питер Питерсон: мы должны слезть с мертвой лошади. // Профиль, 2008, № 29.

70. Лисовский Ю. Экономика безумия: вчера и сегодня. // Приложение к газете «Знание – власть», 2008, № 47 (415).

71. Кобяков А., Хазин М. Закат империи доллара и конец «Pax Americana» – M.: Вече, 2003.

72. Смирнов А. Д. Уроки Великой Американской Депрессии, которые никого ничему не научили. // Промышленные Ведомости, 2008, № 12, декабрь.

73. Волконский В., Кузовкин А., Гельман М. Неплатежи как зеркало российских реформ. // Деловой мир, 1994, № 237, 24–30 октября.

74. Башмаков И. А. Цены на нефть: пределы роста и глубины падения. // Вопросы экономики, 2006, 3.

75. Башмаков И. А. Опыт оценки параметров ценовой эластичности спроса на энергию. // Тарифное регулирование и экспертиза, 2007, № 3.

76. Башмаков И. А. Способность и готовность населения оплачивать жилищно-коммунальные услуги. // Вопросы экономики, 2004, № 4.

77. Кузовкин А. И. Энергетический кризис и энергореформа в России: конкуренция вместо надёжности. // Проблемы прогнозирования, 2006, № 2.

78. Stiglitz J. E. Testimony at the Regulatory Reform Hearing, Congressional Oversight Panel, January 14, 2009. http://www2.gsb.columbia.edu/faculty/jstiglitz/Crisis.cfm.

79. Кто стоит за мировым кризисом? Интервью с Валерием Шамбаровым. // «Знание – власть», 2008, № 46, ноябрь.

80. Стиглиц Дж. Ю. Ревущие девяностые. Семена развала. – М.: Современная экономика и право, 2005.

81. Волконский В. А., Корягина Т. И. Официальная и теневая экономика в реальности и статистике. // Экономика и математические методы, 2000, № 4, т. 36.

82. История экономических учений. Ч. 1. / Под ред. В. А. Жамина, Е. Г. Василевского. – М.: Изд-во МГУ, 1989.

83. История экономических учений. Ч. 2. / Под ред. А. Г. Худокормова. – М.: Изд-во МГУ. 1994.

84. История экономических учений: современный этап. Учебник. / Под ред. А. Г. Худокормова. – М.: ИНФРА-М, 1999.

85. Лужков Ю. М. Транскапитализм и Россия. – М.: ОАО «Московские учебники и Картолитография», 2009.

86. Ларуш Л. Физическая экономика. – М.: Наука, 1994.

87. Ван дер Bee Г. История мировой экономики. 1945–1990. – М.: Наука, 1994.

88. Le Pors A. Les transferts Etat-Industrie en France et dans les pays occedentaux. / In: «Notes et etudes documentaires, 1976.

89. Ранверсе Е. Финансирование оживления экономики: французская финансовая система в 1945–1949 гг. «Денежные и финансовые проблемы переходного периода в России. Российско-французский диалог». – М.: Наука, 1995.

90. Гельман М. Центробанк против России. Прибыль мегарегулятора выше интересов государства? // Завтра, 2014, № 8.

91. Вайнштейн А. Л. Цены и ценообразование в СССР в восстановительный период 1921–1928 гг. – М.: Наука, 1972.

92. Росс Дж. Почему экономическая реформа в Китае увенчалась успехом, а в Восточной Европе потерпела крах? Рукопись, 1992, сент.; Тактика и стратегия экономической реформы. Рукопись, 1992, дек.

93. Кара-Мурза С. Г. Советская цивилизация. Книга вторая. От великой Победы до наших дней. – М.: Алгоритм. 2001.

94. Кара-Мурза С. Г. Село, которое сегодня уничтожают. // Правда, 1993, 1 апреля (№ 62).

95. Волконский В. А. Институциональные проблемы российских реформ. – М.: Диалог – МГУ, 1998.

96. Волконский В. А., Кузовкин А. И. Ценовые и финансовые проблемы топливно-энергетического комплекса. – М.: Наука, 2008.

97. Россия на пути к современной динамичной и эффективной экономике. Доклад РАН под редакцией С. Ю. Глазьева, В. В. Ивантера, А. Д. Некипелова. // Экономическая и философская газета, 2013, № 52; 2014, № 1.

98. Глазьев С. Ю. Обучение рынку. – М.: Экономика, 2004.

99. Глазьев С. Ю. Стратегия опережающего развития России в условиях глобального кризиса. – М.: Экономика, 2004.

100. Глазьев С. Ю. Уроки очередной российской революции: крах либеральной утопии и шанс на экономическое чудо. – М.: Экономическая газета, 2011.

101. Волконский В. А., Корягина Т. И., Кузовкин А. И. Можно ли считать кризисы рукотворными? // Банковское дело, 2009, № 4.

102. Волконский В. А., Корягина Т. И., Кузовкин А. И. Что необходимо денежно-финансовому рынку: ремонт изношенных деталей или конструктивная перестройка? // Банковское дело, 2009, №№ 5, 6.

103. Волконский В. А., Корягина Т. И., Кузовкин А. И. На уроке у финансового кризиса: задание на третье тысячелетие. / Сайт www.koriagina.com.

Изборский клуб

Изборский клуб экспертов – создан в сентябре 2012 года в городе Изборск Псковской области. Инициаторами клуба выступили известные политики, мыслители и общественные деятели государственно-патриотической направленности Председателем клуба был избран А. А. Проханов, а исполнительными секретарями – В. В. Аверьянов и А. А. Нагорный.

Идеологическое направление Изборского клуба можно обозначить как социальный консерватизм, синтез в единую идейную платформу различных взглядов русских государственников (от социалистов и советских патриотов до монархистов и православных консерваторов). Изборский клуб нередко рассматривается как альтернатива многочисленным клубам и площадкам либеральной направленности, долгое время претендовавшим на выражение и интеллектуальное обслуживание официальной политики РФ. В то же время необходимо видеть, что Изборский клуб отражает не новоявленный, а зрелый и давно сложившийся политико-идеологический полюс, который долгое время не удавалось институционализировать в силу различных субъективных факторов и целенаправленного регулирования экспертного поля со стороны властей, курирующих внутреннюю политику. О зрелости и укорененности в российской почве данного направления свидетельствуют дела, труды и биографии основных участников Изборского клуба.

Примечания

1

Советскую общественно-экономическую систему Ф. Н. Клоцвог называл ранним социализмом.

2

Согласно смыслу, пришедшему из физики, термин полюс означает одно из двух противостоящих начал, или одну из сторон противоречия в диалектической логике, которое составляет суть всякого развития. Однако в современном политическом языке давно утвердились термины многополярный мир и одно-полярный мир, которые составляют понятную всем гегелевскую пару, как тезис и антитезис. В книге будут использоваться эти устоявшиеся термины. Нет необходимости отбрасывать их только потому, что в физике принято вкладывать иной смысл в слово полюс.

3

В книге В. Ю. Катасонова [26] собран огромный материал по развитию и современному состоянию капитализма и его разрушительному воздействию на человеческое общество. Однако в ней практически ничего не говорится о том обществе, которое должно придти ему на смену.

4

Андрей Пелипенко и другие культурологи называют преобладание последовательно-логической мыслительной практики освоения мира, доминирующее значение Слова (Логоса) и Книги у народов Западной цивилизации и авраамических религий – логоцентрическим типом культуры и связывают его с преобладанием левополушарного типа психики.

5

Это основная причина того большого значения, которое придавали практически все философы категории отчуждения.

6

Впервые этот образ я услышал от А. Р. Бахтиярова.

7

К. Маркс всегда осознавал, что идеология может играть смыслообразующую роль в истории, роль духовного ориентира. Уже в «Экономико-философских рукописях 1844 года» читаем: «Коммунизм… есть действительное разрешение противоречия между человеком и природой, человеком и человеком, подлинное разрешение спора между существованием и сущностью, между опредмечиванием и самоутверждением, между свободой и необходимостью, между индивидом и родом. Он решение загадки истории» [25, с. 116].

8

Правда, в последнее время появились эффективно действующие политико-информационные технологии, позволяющие создавать ощущение невыносимости жизни искусственно, чтобы спровоцировать начало цветной революции. Вспомним фильмы и статьи известных деятелей советской науки и культуры в годы перестройки, которые убеждали: «Так жить нельзя!».

9

Именно это происходит сейчас с системой ценностей капитализма и более широко – с монопольно доминирующей материально-прагматической установкой.

10

Предложенные здесь характеристики идеологий аналогичны списку характеристик (потенциалов) социальных систем, приведенных в статье Ю. Н. Гаврильца [19].

11

Антуан Сент-Экзюпери, этот удивительный цветок, чудом выросший среди суровых войн и выжженных земель европейской духовности XX века, вовсе не ради красивого слова писал, что единственная настоящая роскошь – это роскошь человеческого общения.

12

В 1950-е годы говорили о «родимых пятнах» капитализма. Но это скорее родовая травма марксизма и коммунизма, поскольку он зародился и появился в лоне европейского Модерна, восприняв от него его атеистическую, материалистическую составляющую. Сейчас наступает не только кризис, но и конец однополярного мира в его геоэкономическом, геополитическом и идеологическом планах.

13

Известный культуролог Андрей Пилипенко обосновывает тенденцию к смене логоцентрического типа мышления и культуры на интуитивно-образное, экранное сознание.

14

Правда, социологи из секретных и несекретных лабораторий успевают понять происходящее настолько, чтобы создать эффективное оружие для провоцирования и реализации цветных революций. Эти разработки пока не могут стать основой, скажем, обновления идеологии глобализма, поскольку их авторы не декларируют и не афишируют общеисторических или общедуховных смыслов и целей, во имя которых они работают.

15

См. также об идеологиях разделяющих и объединяющих в разд. 2.4.

16

Стоит специально упомянуть образ homo institutius, предложенный Г. Б. Клейнером [47, глава 2], который оказывается вполне плодотворным при описании разных типов социально-экономического устройства общества в разных цивилизациях.

17

На графиках подъема и снижения этой энергии ее измерителем служит количество событий этнического масштаба в единицу времени, например, столкновения субэтносов.

18

Некоторые проблемы этого раздела более подробно раскрыты в [1].

19

Примером выявления длительной эволюции идеи были, например, работы Н. А. Бердяева [33], К. Виттфогеля [45], И. Р. Шафаревича [46] по истории социалистических идей и опыта их реализации, оказавшие значительное влияние на общественные оценки этого движения.

20

Результаты научных исследований психологов, изучавших различия россиян и американцев (граждан США) подробно описаны в книге К. Касьяновой [12] (см. разд. 2.5).

21

В сборнике «Коммунизм – еврокоммунизм – советский строй» (М., 2000), цитируется по [13, с. 293–294].

22

Современному читателю не надо разъяснять фундаментальное различие этих революций. Для революционеров 20-х годов социализм – это их вера, смысл их жизни. Для кукловодов «цветных революций» демократия и свобода только инструмент для установления американского контроля над страной, богатой нефтью, или создание криминального государства, – постоянного очага напряженности и наркотрафика.

23

В Китае престиж интеллектуальных способностей еще с древних времен поддерживался системой экзаменов на замещение государственных должностей.

24

Правда, социологи из секретных и несекретных лабораторий успевают понять происходящее настолько, чтобы создать эффективное оружие для манипулирования общественным сознанием и провоцирования цветных революций. Но эти разработки не могут стать основой новой идеологии. В частности потому, что их авторы не декларируют и не афишируют общеисторических или общедуховных смыслов и целей, во имя которых они работают.

25

Правда, до сих пор наверно как большинство физиков, так и людей, не связанных с наукой, в глубине души считает, что в принципе случайность всегда можно устранить, для этого только не хватает той или иной информации.

26

А во всей остальной Вселенной может? Там вроде нет принципиальных препятствий для познания, овладения все большим количеством процессов – постепенно, со временем. А может быть, и это неверно? Если Бог – «всеведущий и всемогущий», Его же промыслы и провидения неисповедимы. А может быть, и природные объекты обладают душой, непостижимой для человека?

27

Философы ставят вопрос о различении естественного и искусственного [22]. Степень различения – это возможность предсказания и воздействия.

28

Чего стоит, например, только заголовок статьи одного из главных идеологов либеральной перестройки в России Гаврилы Попова: «Наша национальная идея – ненависть к чиновнику!» («Аргументы недели», 20 мая 2010 г.)

29

О роли и проблемах советской культуры см. [36].

30

В работе А. В. Бузгалина [30, с. 324–322] представлена критика «на два фронта» двух «уклонов» в современном идеологическом поле России – «западнического» либерализма и российского «почвеннического» державничества. К сожалению, автор видит свою задачу не в том, чтобы выявить наиболее ценные, положительные достижения того и другого направления и создать дееспособный синтез, а, как правило, только в том, чтобы показать их несовременность, даже архаичность. Он считает, что «сегодня реализовать синтез («снятие» противоречий) державности и либерализма в новой теории, идеологии невозможен» [30, с. 331]. На мой взгляд, процесс такого синтеза сейчас реально происходит. Вместо работы по созданию такого синтеза, А. В. Бузгалин формулирует первоочередную задачу как «доделку незавершенной в России программы работы буржуазного либерализма».

31

«Орда» для русского человека не может звучать как сакральный символ. Создание идеологии включает поиск словесных символов, наиболее точно соответствующих глубинным архетипам национальной культуры: «Не гордость, а слава, / Не Орда, а Держава».

32

Автор не делает различия между психологическими чертами русских и россиян, а также западноевропейцев и американцев.

33

По-еврейски «давар» означает и «слово», и «дело».

34

Социалистическая идеология декларирует отношения между нациями и цивилизациями по образцу отношений в семье. Старшие, более успешные и опытные помогают младшим, больным, не приспособленным в их развитии, выздоровлении, выживании. Капиталистическая идеология в ее фундаменталистском варианте (который регулярно реализовывался в исторической практике) декларирует выживание наиболее приспособленных по образцу отношений между разными видами в теории Дарвина. Ярким примером может служить отношение западного «цивилизационного полюса» к побежденному в холодной войне социалистическому полюсу. Эти отношения очень похожи на действия паука в отношении его добычи – мухи. Паук парализует центральную нервную систему жертвы, а затем постепенно превращает остальные ее органы в подходящие для усвоения продукты и высасывает их из несъедобной оболочки. В 90-е годы была проведена приватизация, позволившая «вынимать» наиболее качественные части (подразделения) предприятий и НПО. При этом оставшаяся часть предприятий (и большая часть персонала) обрекается на умирание в условиях гиперинфляции и ценовых диспаритетов. Отключая «иммунную защиту» – внешнеторговые барьеры, обеспечивают ценовой и финансовый диспаритет между внешним и внутренним рынком, то есть блокируют «приток крови» к несъедобным частям тела. Жизнь поддерживается в необходимых для «паука» топливно-сырьевых производствах. Для удобства высасывания «мозговой ткани» вводятся Болонские стандарты в системе высшего образования и т. п.

35

Эту задачу активно решает недавно созданный Изборский клуб, материалы которого регулярно публикуют газета «Завтра» и журнал «Изборский клуб».

36

Другой народ, в высокой степени наделенный этой способностью – индусы. Одним из высших выражений индийского духа является «живое воплощение божества» – Рамакришна. Вот что пишет о нем Ромен Роллан [15, с. 116]: «Чтобы понять людей, он становился ими. Он понимал всех, он любил всех. Он видел пути и намеченную цель каждого человека; он видел их яснее, чем они сами, и он им их указывал. Говоря с людьми, свидетели восхищались этим, он тотчас же начинал пользоваться оборотами и мыслями, свойственными им». Достигнув встречи с божеством (возлюбленной богиней Матерью Кали), он затем воплощается в других богов. «Так он стал Рамой, Радхой, Возлюбленной Кришны, превратился в Сита и даже в большую обезьяну Ханумана» [15, с. 22]. // В 1893 г. в Америке собирается Парламент религий. Другой великий индийский йог, борец за взаимопонимание и «взаимопроникновение» религий Свами Вивекананда на заседании этого Парламента говорил: «Христианину не надо становиться индуистом или буддистом, а индуисту или буддисту христианином. Но каждый должен проникнуться учением других, не переставая культивировать свою индивидуальность и развиваться сообразно своим собственным законам…». «Божество присутствует во всех религиях. Да вдохновит вас тот, кто является Брахманом индусов, Ахурамаздой зороастрийцев, Буддой буддистов, Иеговой евреев, Небесным Отцом христиан… На знамени каждой религии будет вскоре начертано: взаимопомощь, а не борьба. Взаимное проникновение, а не разрушение» [16, с. 231].

37

Подробное изложение и оценка значения вклада П. Сраффы в экономическую теорию дана в книге С. С. Дзарасова [39, гл.4 и 6].

38

В следующих параграфах важнейшие тенденции изменения экономической реальности и соответствующие «проблемные узлы» будут рассмотрены более подробно.

39

Многие приверженцы коммунистической идеи считают главным преимуществом коммунизма перед капитализмом реализацию принципа справедливости, а вовсе не более высокий уровень производительности труда и преодоление недостатков капиталистической системы, ограничивающих возможности экономического развития.

40

Понятие капитализированной стоимости позволяет распространить принцип выравнивания прибыли на капитал и на отрасли, где прибыль включает природную ренту. Для этого надо включить природный объект в суммарную величину капитала на фондовом рынке.

41

В качестве прибыли была взята сумма всех видов дивидендов, процентных платежей и нераспределенных прибылей (за вычетом налогов); в качестве капитала – все активы соответствующих корпораций, т. е. стоимость основного капитала, материально-производственных запасов и финансовых активов (за исключением инвестиций в другие корпорации).

42

В определенном смысле всю деятельность государства по укреплению правопорядка (а следовательно, и укреплению своего влияния на условия рынка) можно рассматривать как защиту и обеспечение прав собственности, принуждение к выполнению обязательств и т. д. Соответственно, затраты экономических агентов на финансирование этой деятельности государства (через налоговую и бюджетную систему) – как вид транзакционных издержек.

43

Указанные отношения рассчитаны на основе таблицы «Распределение доходов или потребления» в [27, с. 246–247] и [28, с. 222–223].

44

Большая часть содержания этого раздела отражена в работах Волконского В. А., Корягиной Т. И., Кузовкина А. И. [101], [102], [103].

45

Подробное и многостороннее описание истории денежно-финансовой системы имеется в недавно изданной книге В. Ю. Катасонова [14].

46

Хотя еще в 1918 г. в социалистической России была попытка законодательно отменить деньги – по инициативе Ю. Ларина.

47

Правда, К. Р. Макконнелл и С. Л. Брю, авторы популярного учебника по Economics [68, с. 277–278], пишут, что «хотя 12 федеральных резервных банков – частные банки, прибыль не является их главной целью. Принципы их политики устанавливаются государственным органом – Советом управляющих. Целью этой политики должно быть улучшение состояния американской экономики в целом». И даже, что «часто их деятельность входит в противоречие со стремлением к прибыли» и называют их «квазиобщественными банками».

48

Соответствующие статистические данные собраны, например, в [70].

49

В этой связи стоит обратить внимание на резкое повышение котировок американских компаний и снижение котировок многих российских компаний в первый день после нападения Грузии на Цхинвали. После решительного и успешного ответа России котировки российских компаний продемонстрировали возобновление роста.

50

Россиянам эта альтернатива напомнит споры в период подготовки и проведения чубайсовской реформы электроэнергетики (см. напр., [77]). Тогда в споре «конкуренция или надежность» тоже победило направление «конкуренция» в ущерб «надежности».

51

Лишена этих сомнений и безусловно необходима работа по формированию экономической политики: не претендовать на создание фундаментальной науки (познание объективных закономерностей бытия), а решать задачу скорее «технологическую» – дать эффективные ответы общества и государства на реально возникшие проблемы. Важнейшим событием в 2013 году стала разработка академиками РАН по поручению Президента В. Путина новой экономической политики по выводу страны на путь устойчивого развития. Полный текст Доклада опубликован в «Экономической и философской газете» [97] и на сайте РАН. Анализ опыта развития мировой экономики в последние десятилетия и выводы из этого опыта для экономической теории и экономической политики содержат работы академика С. Ю. Глазьева [98], [99].

52

Это направление может восприниматься как восстание, как революция по отношению к сложившемуся и традиционному направлению изучения и совершенствования идеологических и экономико-политических систем, которое считается «общепринятым». Но это консервативная революция. Она должна возвратить мир к понятиям и ценностям, которые были очевидными и несомненными на протяжении веков и тысячелетий.

53

По определению одного из наиболее последовательных борцов против углубляющегося отрыва «финансовой экономики» от реальных потребностей – Линдона Ларуша, это «физическая экономика» [86].

54

Использование плановых показателей как директивных, спускаемых сверху заданий не оправдало себя в условиях повысившейся сложности экономической системы. Однако опыт разработки индикативного плана в межотраслевом разрезе, включающего показатели объемов производства, ценовых соотношений, систем финансирования, несомненно будет использован в экономиках с производственно-государственнической установкой.

55

В настоящее время для обозначения государственного регулирования межотраслевых пропорций и других показателей путем «вмешательства» государства в развитие производства, обычно используют термины промышленная политика, агропромышленная политика и т. п. Рыночники-экстремисты типа Анатолия Чубайса пытались полностью изгнать эти категории из политики и экономической теории.

56

Подробно рассматривается вопрос о сопоставлении государственной поддержки в странах Запада и в СССР в книге С. Г. Кара-Мурзы [25, ч. 2, гл. 9]. Там же приведены чисто идеологизированные высказывания наших академиков-экономистов А. Г. Аганбегяна, Т. И. Заславской, доктора экономических наук О. Лациса времен перестройки, направленные на дискредитацию колхозов и содержащие даже прямую фальсификацию реального положения относительно эффективности советского сельского хозяйства. Надо сказать, что С. Г. Кара-Мурза был одним из первых, кто выступил (в 1993 г.) с опровержением всей массированной лжи про колхозно-совхозное сельское хозяйство [26].

Content

В. А. Волконский
Многополярный мир
Идеология и экономика
Конец доминирования Западной цивилизации
Что дальше готовит нам история?

Введение Задача книги

Часть I Поворот идеологической оси

1.1. Человек обитает в двух мирах

1.2. Кризис или конец доминирования западной цивилизации?

1.3. Возникновение многополярного мира

1.4. Борьба идей глобализма и национальной государственности в советской истории

1.5. Идея прогресса и теория цивилизаций. Две линии в истории идеологий

Литература к Введению и Части I

Часть II История идеологий и поиски их обновления

2.1. Генезис идеологий капитализма и социализма

2.2. Возникновение научного мировоззрения и его кризис

2.3. Философские поиски новой «Тверди»

2.4. Однополярный мир и «религия Свободы»

2.5. О роли России в мире

Литература к Части II

Часть III Экономика и экономическая теория

3.1. Возвращение политэкономии

3.2. Конкуренция и монополизм. Многоярусная экономика

3.3. Центр и Периферия. Диспаритеты цен и доходов

3.4. Денежно-финансовая система и государство

3.5 Финансы – главная система управления современной капиталистической экономикой

3.6. Принципы альтернативной теории устройства экономики

Литература к Части III

Изборский клуб

Примечания