Филимонов Макс Батурин, Андрей

Из жизни ёлупней

АНДРЕЙ ФИЛИМОНОВ, МАКС БАТУРИН

представляют

к а р т и н ы и с л у ч а и

Из жизни ёлупней

Часть первая

Чыноунiк спазнiуся на работу.

Начальнiк запытау, што здарылася.

– У жонки былi цяжкия роды.

Праз тыдзень усё паутарылася.

– Вы што, лiчыце мяне за ёлупня?-

раззлавауся начальнiк. – Вы, мабыць, забылiся,

што на мiнулом тыднi казалi тое ж самае!

– Казау, сеньёр.

– Ды як жа так? Цi вы самi з глузду з`ехали?

– Не, сеньёр. Справа у тым,

што мая жонка – акушэрка.

Журнал «Работница i сялянка», раздел «Из иностраннава гумору» (1989, № 4)

I

25 апреля 1988-го

Поезд «Томск – столица нашей Родины город-герой…».

У Володи в купе – облом (в смысле принять на грудь): не то какая-то суровая семья, не то её снимают. Потому что всё время, уже полчаса, – в галстуке и «да, да».

Ну и фиг с ними! Мы под бутерброд, яйцо вкрутую и рассказ Коли Л. о заглатывании одним мужиком двух «огнетушителей» с горла… Филимонов опьянел и купил шоколадку. Какая девочка напротив!..

«Немой» нам даже фотки не предложил. Интеллигенты мы собачьи!

Федяев махнулся с бабушкой местами. Теперь он сверху. Коля рассказывает о своём блокноте, Макс внимает, потом говорит: «Вот – собака» (животную, значица, увидел).

9:45. Баба в белом красит свой забор.

9:47. Пролетела птица на запад.

Макс говорит: «Какие женщины!» Коля Л. говорит, что они юродивые от Кардена. Говорим о Сенеке. Бабы рядом – о колбасе и мясе. Филимонов шоколадке целку сломал – тренируется.

II

У девочки напротив чёрная короткая юбка искусственной кожи, чёрные неоднотонные колготки, рассеянный, неоднозначный взгляд.

Смотреть на неё бы не только! Обручальное кольцо у неё как у меня. Опять птица, и опять – на запад. Что за низкопоклонство! Поехали из Межениновки. Девочка читает журнал. Она в спортивной куртке. У неё красные детские часы «Электроника». Ей лет восемнадцать-девятнадцать.

III

В их программе прозвучали вальсы Чайковского, Шопена и Крайслера. В вагоне топят. У нас безропотно взяли льготные билеты.

А.Ф. и Коля Л., оказывается, наркоманы: часто курят и сыр не берегут. Сейчас 10 утра. А.Ф. думает о ногах. Снега, стога, какие-то бани… Ханыги по вагону ходят. Тормозим. Мужик книгу читает: извержения, взрывы, пожары… Террорист, наверно. Спать хочется. Деревня за окном… Чем люди живут?..

Не могу писать, трясёт. Коля с Колей решили играть в айс-хоккей с пуговицей, но остановились на спичечном коробке. Опять стога полусгнившие… М. и А. пошли в ресторацию, купили два пузыря «Саян».

Коля Ф. замечтал о тамошнем кондиционере, хочет пойти поесть салату. Тормозим, близимся к Тайге.

Тормозим…

Затормозили!

IV

Попали мы с Андрюхой в Сибирский филиал ВНЦПЗ 16 майя и зажили – и-и…

Попали весело: вышли одновременно из передней и задней дверей автобуса № 40 на остановке «Свечной завод».

17.05.88 (день второй)

У Макса никакой релаксации, потому что в туалет врываются люди с лопатами, граблями и носилками. Люди эти – сумасшедшие, которых лечат трудом. Живём, бля, как звери, – на одной кровати.

Познакомились с Таней, ругали с ней вчера советскую власть.

Опять же вчера слышал: «Есть этика и эстетика. Этика – это наука о красоте, о лесе, а эстетика… о нашей жизни. В ней есть две главные вещи – характер и наша жизнь».

Мы сегодня уклонились от трудотерапии и от зарядки. Дремали на одной кровати, ибо неясно до сих пор… Зато кормят отвратительно, но вкусно. Я уже выпил пол жёлтой таблетки, а Андрюха всё выплюнул в унитаз. Сидим и ждём прогулки.

Во время прогулки побывали в районе Бетонного завода, купили «Красное знамя» и пачку папирос. На обратном пути, в лесу, ели хлеб с тмином, колбасный сыр и ряженку. Было тепло, хорошо и весело.

Я вновь уклонился от трудотерапии, беседуя с Таней, которая говорила: «Что всё-таки первично – материя или чувства? Надо искать Бога в себе самом. Но Бог – это не всё, кроме Бога существует насилие». По-моему, это бред девственницы. А может, и настоящая шизофрения.

Во время второй прогулки ездили к Maксу пить кофе в окружении тихих, но напряжённых: жены, тёщи и… как это назвать? – короче, бабушки жены. Все три – татары.

Постоянные стычки с медсёстрами. А.Ф. критиковал пейзажи на стенах (пейзажи нарисованы больными, которых лечат творчеством). Не встретил понимания среди персонала. «А чё?» – успокаивают добрые нянечки. Макс просил А.Ф. сказать спасибо, что он в институте, а не в больнице – там бы ему показали, чё у нас с Мондрианами делают. Пейзажи ему не нравятся!

День закончился чтением в креслах.

18.05.88 (день третий)

С утра сдавали разнообразные анализы. Уклоняясь от трудотерапии (терминология!), спали почти до прогулки, которую провели лёжа в сосновой рощице, овеваемые майским ветерком, мечтая построить на этом островке среди картофельных плантаций дом, а также устроить в психбольницах прибежища для поэтов, а поклонники чтоб вели хозяйство (!) – поили и кормили.

Стали колоть уколы со вчерашнего дня. Чувствуем себя хорошо оба, кроме А.Ф., которому начали колоть пантокрин, и он боится стать, как солдат, который смотрит на кирпич, а думает сами знаете о чём.

Позвонили Петропалычу. Он ждёт нас дома на Каштаке как гостей, с 16 до 18 час.

Болтал Макс с Таней о творчестве, Боге и прочей ерунде. Он же (Макс, а не Бог) пропылесосил дорожку в коридоре – после слёзных просьб старушки-нянечки, чем заслужил её мимолётную симпатию (царство ей небесное!). Приходил Андрей А. Батурин, ждал два часа, пока нас выпустят к нему (режим!). «Гуляли» за чаем у Петропалыча Гавриленко. Впереди целый вечер и вся жизнь, а делать ничего не хочется. Андрюха в коридоре читает «Исэ моногатари» и размышляет о том, что с ним сделают в родном военкомате, если лечащий врач не признает его психопатом (статья 7б, например), – а обещали разное, ибо он их достал уже.

Таня хвалит последний сборник Макса «Все мы дочери Schwitters’a».

Больные и испытуемые мотаются туда-сюда по коридору – одна из любимых форм досуга в психбольнице и её окрестностях…

V

Январь 1989-го.

И СНОВА НОВОСИБИРСК

Вышли с Максом из автобуса (приехали с Куртуковым) и поехали в Дом книги. Купив там книг на самое первое время, пошли по Красному пр. и сфотографировали военный объект – расписные ворота штаба ВВС СибВО (эстеты грёбаные!), – за что были приглашены в караулку майором Барановым (Макс, как старшина запаса, советовал не ходить, но А.Ф., который майоров ВВС видел только в кино, легкомысленно «приглашение» принял), который стал звонить особистам и рассказывать страшные истории как им про нас («Называют себя писателями, говорят, что приехали из Томска»), так – в перерывах – и нам про них («Был выпускной в соседней школе – один родитель снял тут же, у ворот, дочку. Так они потом три часа у нас плакали ночью, пока их особисты не допросили»).

Выходя из караулки, он говорил часовому: «Вот этот (А.Ф. то есть) арестован, а другой может идти». Но другой, друг и соратник Макс, уходить отказался и подначивал часового вопросами типа, какое оружие он предпочтёт, дабы воспрепятствовать попытке А.Ф. вырваться из караулки. Часовой смеялся, нарушая Устав. А потом были мы увезены приехавшими на зов майора ментами в Центральное РОВД, где с нас взяли «объяснения» и заставили засветить плёнку; а когда А.Ф. предложил компромисс – открыть аппарат и погубить лишь отснятые кадры, ибо плёнка, как и всё остальное, была в дефиците, – они позвонили в ГБ и cпросили там, КАК ПРАВИЛЬНО засвечивать плёнку.

Спрашивали, есть ли порнография в романе «Подвиг», фотокопия которого была у нас обнаружена, – одним словом, вели себя дебильнейше, как, впрочем, и положено стражам порядка. Когда, взятые на заметку, мы уже занесли свои правые ноги над порогом, скромный мужчина-следователь предложил нам побыть понятыми, то есть постоять минут пятнадцать возле трупа, который только что нашли в канализации. Как это ни странно, мы отказались. Отпущенные наконец с миром, купили у бабки за пятьдесят копеек трёхлитровую банку, в неё – три литра пива, пили его в подъездах, трамваях и в Берёзовой роще.

Так легко поэты теряют свободу и так сильно ей радуются

(мораль).

VI

25 апреля 1988 г.

Тайга-1. Купили газет и гэдээровский журнал «Фотографии». Там тётки с ногами. В вагоне жара. Поезд уже опаздывает. 11 часов.

11:35. «Фотографии» нужно смотреть под одеялом и с «жучком». Стало веселее. Вторая пошла лучше. Больше нет, а ещё долго ехать. Надо открыть окно близ сортира, т. к. остальные окна позакрывали слесаря (ужас-то какой!). Вид из окна хороший, низменность хорошая, кемеровская. Отопительный сезон ещё не кончился. А снаружи весна, оттепель. Музон клёвый играет. Хочется бардака, ног и «жучка». Утёсов поёт. В голове приятный лёгкий звон. За окном что-то цементно-грязное. Это завод. Стояли. Поехали. А.Ф. и К.Ф. пошли в ресторацию за «Саянами».

11:47. Включили вентиляцию. Жить стало лутьше и веселее.

12:12.Первый раз пели, глядя на рельсы, открыв заднюю дверь нашего, последнего, вагона. Макс и А.Ф. ушли опять петь.

12:35. Проехали Юргу.

Макс и Андрей плюнули в Томь – привет Томску.

Ещё посмотрели на рельсы. Противник сна Филимонов залёг наверх. Лисицын уподобился ему. Макс и Федяев жрут и пьют.

«Прошло двадцать лет».

Федяев достиг-таки цели – купил у «немого» порнографический календарик. И он, и Макс уснули в соседнем полупустом вагоне – до самого Н-ска. Финита ля…

VII

19.05.88 (четверг)

СФ ВНЦПЗ. С утра Макс повздорил с медсёстрами и был обласкан обещанием крутых мер. Главврач обещал Андрею просидеть здесь весь уик-энд. А потом перевести на режим «Г», то бишь выпустить на полувольное существование.

Макс разгружал кафель, помогал А.Ф. оттранспортировать пустые бачки в столовую. Осмотрели попутно знаменитую сосново-борскую старорежимную башню из красного кирпича. Перед обедом Макс встретился с врачом Евгением Марковичем Райзманом и говорил с ним о своей душевной болезни. Тот обещал ещё завтра вечером обо всём понемногу поболтать. Во время утренней прогулки съездили на Спутник. Природа хороша, соснова, но в посёлке – ничего интересного. Пообедав, поспали. Затем к Андрею приехала бабушка. Пообщались с прибывшими к Тане Шатовым и Сницером (она передавала им ей прописанные психотропные средства). Бабушка принесла продуктов. Опоздали с прогулки на 15 минут и имели порицание. Здесь всем распоряжаются медсёстры и санитарки; есть ещё несколько уверенно идущих на поправку – этих больных долечивают делегированием властных полномочий и доверяют им надзор за менее вменяемыми собратьями, отсюда пионерско-идиотская атмосфера, когда, например, сорокалетний мужчина чуть не плача отпрашивается у старухи в халате «с остальными покурить». Я заметил, что чаще всего здесь плачут, увидев родственников. К высокому, стройному психопату вчера пришли мать и какая-то девица – он сел на диванчик и, размазывая по лицу сопли, стал говорить, что он «такой дурак, такой дурак!». Распространена дружба полами (вот, скажем, Макс и Таня) – во время дневной прогулки я был увлечён в заросли Лидией Александровной, маленькой женщиной лет за тридцать, которая два часа рассказывала мне, как она любит искусство – изобразительное, театральное, любое… Мне было дурно.

Макс сказал: «Я не знаю, как вам, а я хорошо сижу». Ему недавно чего-то вкатили – и он странен. Таня рассказала анекдот про дураков – она их не любит. Хотим подъехать к новой (молодой) медсестре с предложением отпустить нас погулять внеурочно вечером.

Сестра показала нам член, но А.Ф. испросил разрешения прогуляться у своего лечащего врача. Вечером закусывали колбасой и валяли дурака. Стирали носки и нюхали их уже чистыми.

А.Ф. был обещан аминазин за то, что он не спит. Ну это какое-то гестапо!

Уже ночью при свече написал в Новосибирск любимой девушке Арине – выпускнице НГУ по линии филологии – юмористическое письмо.

Было очень скользко спать на заляпанной парафином простыне.

20.05.88 от Р.Х. (пятница)

Эта жизнь разочаровывает, потому что многого от неё ждёшь. Думал А.Ф., что отпустят его домой в пятницу, – оказалось, лишь в субботу. Макса вообще не хотели отпускать – много он им, видать, всяких психических страстей нарассказывал, потом сжалились – он может в субботу быть дома. А бедной Тане показали член.

В этот момент А.Ф. спит на своей кроватке, а Макс уже заправил диванчик и пишет эти строки, хотя до прогулки около часа ещё.

Во время прогулки: в главном корпусе института продавали всякие лекарства. До сих пор жалеем, что не взяли галоперидолу.

Макс звонил Юре Фатееву, договорились встретиться завтра. Ещё потеряли значок «С новым, 1971 годом». Жаль. Надеемся найти.

Зато нашли ложечку для обувания обуви, сочли её знаком.

20.05.88. ПРОДОЛЖЕНЬ

Андрюха отбил за отчётный период две телеграммы Арине в Н-ск: «Над всей Испанией безоблачное небо Андрей», а также: «Жду звонка субботу вечером Сальвадор Дали».

Девочка Наташа, которой дают 66 таблеток в день, сегодня встала, бродила не без помощи товарок по коридору; будучи выведенной под руки «во двор», бормотала: «Кошечка, птичка, солнышко…» Это (плюс ещё кое-какие личности, блуждавшие, по обыкновению, там же) напоминало сцену следования трупаков из видео-ленты «За чертой».

VIII

25.06.89.

Отбыли из Томска в Новокузнецк в плацкартном вагоне на боковых местах.

В багажной квитанции на картины Максу было отказано. Квитанции выдают только на телевизоры и собачек.

Сели в поезд, открыли окна. Провожавший нас и всю дорогу поровший несусветицу Игорь Щеглик выходил уже на ходу. Поезд ехал не спеша и за три часа дополз до Тайги. Там наш вагон отцепили от мариинского поезда.

Что сказать о населённом пункте Тайга? Как-то не думается в маленьких городах, не мыслится. Что было, что будет… – на то здесь цыганки есть, да и те куда-то подевались, жарко им, наверно.

Зато слушаем былинный мат грузчиков – в багажный вагон барнаульского поезда груз грузят (прости, Господи, такую стилистику): «Ты мне, ёбана, по порядку кидай! Я тебе не Баба-яга тут крутиться!»

Видели на почте старинный телефон-автомат, с дверцей для возврата денег и чёрными рогами, на которые трубку вешать.

Но самое весёлое – это отправление поезда № 5, «Улан-Батор – Москва». Из каждого окна торчит по несколько монголов, держат в руках штаны, куртки, шляпки, один всё время распахивает и закрывает зонтик-парасоль; некоторые выскочили на перрон и, потея, лавируют среди милиции и граждан, носят на голове тюки с одеялами. Серьёзный мужчина в синем кителе орёт со второго этажа вокзала: «Отправление! Отправление давай! Опять монголоиды разбегутся!»

Раза четыре поезд трогался: монголы прыгали в тамбур; те, что в окнах, рвали у покупателей деньги из рук, выкидывали в толпу товар. Поезд тормозил – и торг начинался по новой. Одного монгола заклинило в окне с детским трёхколесным велосипедом… Менты ухмылялись, проводники махали жёлтыми флажками, но кто бы их заметил среди разноцветного тряпья, которым был увешан поезд?

Но вот и наши вагоны повлекли и прицепили к поезду Иркутск–Новокузнецк. В вагоне мы стали есть купленные в Тайге булочки и вспоминать увесистые зады буфетчиц из местной столовой, украшавшие интерьер вместе с плакатом:

ПОЕЛ-ПОПИЛ – НАБРАЛСЯ СИЛ.

ТАК БУДЬ РЕШИТЕЛЬНЫМ И СТОЙКИМ

И ОТНЕСИ ПОСУДУ В МОЙКУ!

Зоркий взгляд А.Ф. набрёл на воскресный выпуск газеты «Кузбасс» – его привлекли материалы о том, как некий зэк потребовал себе благ и свобод, взяв в заложники директора школы в Анжерке; репортаж о выставке Шилова в Щегловке с истерическими восторгами из книги отзывов: «Ваши картины заставляют вспомнить о былом величии русского народа, его славных делах, его прекрасном будущем!» А.Ф. читал особо зажигательные места вслух, а мужик в майке, с волосатой грудью, опасливо на нас посматривал.

IX

25.04.88.

Добрались до Фёдора Лютова, несмотря на то, что автобус за две остановки сломался. У Феди обедали, пили «Сонгурларски мискет» и «Манастирску избу», знакомились с его будущей женой Ирой. Слушали ретро-пластинки, которые Федя нам подарил.

По телефону связались с Игорем Нургалиевым, деятелем «параллельного кино», которого мы сначала приняли за наркомана, и выписали его к Фёдору.

Болтали бог знает о чём. Нургалиев говорил с нами о валюте. Н.Л. и А.Ф. остались ночевать у Фёдора, который показывал им чемоданы, набитые керамикой, которую обжигает прямо на своей кухне, демонстрировал фотографии и слайд-фильмы о заброшенных парках и распадающихся домах, показывал им свои пьесы о победе Мировой Анархии над ментами и негодяями, – короче, этот вечер стоил всей культурной программы Интернедели. А Федяев с Максом ночевали у чёрта на рогах.

День 26 апреля был примечателен тем, что мы вписались в вышеупомянутую культурную программу Интернедели, поселились в общаге НГУ и в связи с этим довольно обильно попили пива «Российского» и водки «Столичной» – с ними в Н-ске всё в порядке.

(Пока Федяев с Лисицыным осуществляли в штучном слияние с массами – мордой о стену, прилавком под дых, – хитрые Филимонов с Батуриным получали в какой-то каптёрке бельё, а затем встретили на лестнице девушку лет двадцати восьми, которая взглянула на них, опечалилась и отвела к себе на пятый этаж – ужинать. Юные поэты чавкали и насыщались, а дева рассказывала о непростой жизни студентки-старшекурсницы экономического факультета, обременённой мужем, проходящим службу в рядах вооружённых сил. Так задушевно лилась её речь, что друзья наши уже чёрт знает что себе вообразили, но едва лишь они опустошили тарелки, как хозяйка сказала, что ей пора, и выставила М.Б. с А.Ф. безо всяких авансов. Вот! Честные в Академгородке девушки! Не какие-нибудь там! Это вам не ХТФ ТПИ, на фиг!

27.04.88. Поехали в город. Расстались с Федяевым. Встретились со Славой. Гостили у Фёдора. Пили спирт на орехах. Слушали ретро-музыку. Полоскались под душем. Вернулись в Академгородок. Были в клубе Интернедели, накачались «Байкалом».

Спали спокойно.

28.04.88. Воспоминания о позавчерашнем пиве не давали покоя уже с утра. А.Ф. и М.Б. решили ехать за ним в экзотический район Шлюз. По дороге зашли на почту и от избытка чувств, вызванного полнотой жизни и хорошей погодой, отправили в родной томский «Молодой ленинец» Серёге Сердюку телеграмму, текст которой был

искажённой цитатой из записных книжек Блока с нашим добавлением: «Хорошо сейчас сидеть на Сестрорецком вокзале и пить кофий с пирожными вскл Только не говори об этом Аегудовичу тчк Марсианские хроники». Пиво купили, разливного на сей раз, и от избытка же, видимо, чувств начали пить его прямо в автобусе, ужасно радуясь как самому пиву, так и обстоятельствам времени, места и образа действия.

X

24.05.88.

Восемь с небольшим утра. Институт псих. здоровья.

Перерыв в записях вызван «домашними отпусками». Максу в воскресенье вечером были даны таблетки, от которых он вырубился до вечера понедельника. В понедельник были у Макса дома на Каштаке с Петропалычем, который получил от универа деньги за картину «Туман». Он сказал на прощание: «Выздоравливайте. Я к вашему освобождению десять “обнажёнок” накрашу». И, действительно, накрасил, касатик, правда не десять, а две: такой, знаете ли, вид сзади и немного сбоку одной хорошо имевшейся нами барышни. Так вот, этот самый «вид» стал украшать, со временем, домик Максима Александровича, а пришедший к нему в гости Джоник Шестаков, едва картину увидел, произнёс со вздохом: «Какая знакомая жопа! И какая… вообще, замечательная!» Потом жопу продали за бесценок анонимному алкоголику Бондаренко. Да и хуй с ней, с жопой…

Вечером играла гитара, точнее, Макс на ней. Потом он же чего-то разговаривал с Таней в пустой столовой. А А.Ф. читал Мандельштама, сидя по-буддистски, и тащился, вспоминая, как посетил он общежитие № 10 в Н-ском Академгородке, населённом исключительно гуманитарными девами, иноземцами и прочими людьми подсознания. Посетил он, значит, общежитие, сжимая в кулачке конверт с таблетками на выходные, на котором, чтоб больной не знал, чем его пользуют, написано было что-то вроде: «Белая таблетка – 2 раза», «Пол жёлтой – на ночь» и пр. и пр.; но грамотные гуманитарии быстро отделили циклодол от прочих плевел и часа два общались с духами предков по всей общаге; А.Ф., сытый этим кайфом по самые бакенбарды, нежное шептал любимой девушке, но та, по неопытности, объелась колёсами и всё только смеялась… Жастокая!

Утром сегодня Макс ходил за завтраком, а потом уехал за выстиранным бельём на Нефтехим, ажно до обеда.

26 мая. Вчера оба юных поэта отпросились на поэтический турнир в писательской организации, в котором и участвовали. Максу было присуждено второе место. Подробностей награждения он не запомнил, потому что был заторможен медикаментами. Через пять минут после выхода из Дома творчества у Макса остановились наручные часы, чего он не заметил, а по прибытии в Сосновый Бор очень удивлялся и радовался, что проехали мы пятнадцать остановок всего так скоро. Вот оно, глупое счастье.

Вечером опять играла гитара, потом спали. А.Ф. это давалось с трудом, потому что сосед по палате Ефим испортил воздух да ещё полночи любил себя под одеялом. «Не могу, – объяснил он всем, – уснуть, пока не вздрочну».

Сегодня с ранья отключили в нашей психушке свет. В сумерках ждали врачебного обхода. А.Ф. всё дремал, одурманенный медикаментами, на вопросы врачей о самочувствии мямлил, потому что у него самочувствия совсем не было.

Видимо поэтому, на утренней прогулке он без понимания встретил предложение Лидии Александровны сделать ему минет. Проще надо быть, дружок! Не пришлось бы тогда час слушать монолог на темы: «Я и живопись», «Я и симфоническая музыка», «Я и письма Марины Цветаевой Райнеру Марии Рильке»…

Днём Макс, А.Ф. и Таня поехали к Петропалычу на чай и суп. П.П. гулял во дворе с сыном, Павлом Петровичем. Завидев нас, он картинно испугался и закричал: «Психи! психи!..» Сидели на кухне, вспоминали недавний визит в Томск брата-близнеца Гавриленко Николайпалыча, который в Питере трудится абстракционистом, – как у всех крыши посъезжали от их сходства и палёной водки, а потом все потерялись; Петропалыч накричал на таксиста, но убоялся физической расправы и вышел с заднего сидения через переднюю дверь и пропал на два дня, так что занятия в вечерней художественной школе вместо него пришлось вести Николайпалычу. И ни один ученик не заметил подмены. Тоже мне будущие художники!

2 июня. Со времени последней записи успел произойти домашний отпуск, в ходе которого А.Ф. посетил любимую девушку в Н-ске и опоздал в «дом скорби». В понедельник он же побывал в военкомате, привёз «Акт обследования» и наговорил гадостей капитану. Во вторник днём ездил к папе за червонцем, на который в местном сельпо были закуплены такие деликатесы, как печенье «Счастливое детство», биомасса «Ставрида натуральная с добавлением масла» в консервной банке и яблочный сок с мякотью.

Принятый внутрь единовременно этот доппаёк вызвал столь бурное веселье, что дежурная сестра заподозрила нас в чифиризме, устроила в палате обыск и, на свою беду, распахнула шкаф. А я как раз накануне нечаянно отломил дверцу стоявших на шкафу антресолей и, чтобы никто не заметил, аккуратно приставил её на место. В результате широкого жеста сестры проклятая дверца обрушилась на её затылок со стремительностью ножа гильотины. «Что же вы не сказали, что у вас в палате шкаф сломан?» – строго спросила сестра. И кликнула для починки мебели старикашку, который был хоть и сумасшедший, но на все руки мастер.

Вечером, с благословения заведующей, печатали стихи. В среду днём нам была обещана поездка на капусту, а за это – отпуск с пятницы до понедельника. В среду вечером нас обломили с пишущей машинкой, т. е. заведующая разрешила печатать с 20 до 22 часов, а соответствующую запись в журнале разрешений не оставила.

ЗДЕСЬ НИКОМУ НЕЛЬЗЯ ВЕРИТЬ НА СЛОВО.

Под занавес дня А.Ф., в ванной комнате стирая носки и трусы, сочинил там два стихотворения, а Макс с Таней сидели в тёмной столовой и комкали скатерть дрожащими руками.

А сегодня утром сообщили, что для нас капуста отменяется. На неё поедут только доктора. Появилось опасение, что накроется и долгий отпуск. Сидим, как монахи, и ждём милости Господней в виде врачебного обхода…

XI

Из рассказов новокузнецкого художника Александра Суслова.

В 1969 году он, студент Харьковского худграфа, калымил с приятелем в некотором степном населённом пункте Оренбургской области.

Они расписывали сельский клуб райскими птицами. А 31 декабря 1968 года ему при помощи блюдечка нагадали, что в новом году он женится, в ответ на что он расколотил посудину с гневом. В деревне же две молодые профессорки ходили к ним в гости – дружить и готовить еду. Одна была как бы Суслова (как её звали – он не помнит), а другая, Лена, – как бы его приятеля. «Как бы» – потому что ничего «такого» у них не было. Целомудренно жили, по-деревенски. Однако настало время уезжать. Друзья-художники получили по три тысячи рублей (это в 69-то году!) и принялись собирать вещи. Сусловский приятель под проливным дождём пошёл попрощаться с профессурками. Вернулся он удивлённый: «его» Лена передала свёрток «для Суслова» – с наказом не раскрывать до Куйбышева (ехали туда). Суслов, приговаривая, что ерунда, мол, – хотел вскрыть тотчас же, но приятель не позволил, крича, что обещал. А назавтра утром девы пришли провожать художничков к поезду, и, когда Суслов из тамбура заревел им что-то прощальное, Лена сказала: «А Я НЕ ПРОЩАЮСЬ, ибо через месяц встретимся». Суслов сказал, что ерунда, мол. «НЕТ, увидишь, ВСТРЕТИМСЯ». Ну встретимся так встретимся – и прочь умчались.

В Куйбышеве свёрток вскрыли и увидели польскую икону чёрного дерева – двойную, со святой Barbar’ой и святым Stephan’ом, с виду очень дорогую. Приятель предложил «толкнуть» её, но тут уж Суслов ни в какую. С того момента он затосковал. Приехав в Харьков к худграфу, он чуть ли не ежедневно стал писать письма в далёкий степной посёлок и получать на них ответы. Регулярно, по целой ученической тетрадке. Дождавшись ноябрьских праздников, поехал в заснеженное Оренбуржье. 27 декабря 69-го они поженились.

Такая история, а дальше…

XII

А 3 июня 1988 года во втором отделении Института псих. здоровья было собрание больных, посвящённое вопросам дисциплины и внутреннего распорядка. Персонал пытался занять жёсткую позицию. Но Макс выступил неформальным лидером ненормальных, непримиримо отстаивал права прибабахнутых и шизанутых – короче, показал персоналу такого Николсона-Макмёрфи, что был удалён с собрания, а через несколько часов и выписан из института психически здоровым. Получил таблетки на самое первое время, попрощался с Андреем, который там ещё неделю дообследовался по настоянию военщины.

XШ

Двадцать восьмого же апреля 1988 же года купили мы в торговом центре А-городка надувной сувенир в виде рака (он привлёк нас своим безобразием и разительным несходством с собственно раком) и маленькую детскую белую «трубу», издававшую звук одной тональности. Она стала нашим любимым развлечением; особенных успехов в игре на ней достиг Филимонов – он дул в неё со всех концов, и она, покорная, выдавала разнообразные рулады. Мы выползли, попив пива, в коридор, и А.Ф. старался дудеть вовсю, а Макс с Лисицыным изображали грузинский горный хор.

Минут через двадцать мы так достали аборигенов общаги (привыкших, что на время Интернедели их обитель учёности превращается в вертеп празднословов и сквернозвуков, которые выражают свою любовь к угнетённым арапам и эфиопам самыми дикими способами), что нас попросили репетировать в другом месте.

Вечером того же дня – точнее, уже ночью – мы сидели печальные, слегка фрустрированные тем, что нам нечего противопоставить буйному темпераменту угнётенных и борющихся в смысле воздействия на хрупкие девичьи… ну, скажем, души. («Я тебе, допустим, сейчас отдамся, а послезавтра ты уедешь, и всё кончится?» – грустно сказала она и ушла с чилийцем в ресторан «Поганка»).

Пиво уже слабо шумело в голове. Макс читал «Золотой ключик» на българском езику, Андрей рисовал, вернее, ваял широкое полотно – белым карандашом на белой бумаге – «Бесплодная эротика, или Ночной плач».

29.04.88. Участие в культурной программе Интернедели вынудило нас к этому дню пройти «прослушивание» в целях ценсуры и профпригодности (а то: «Где эти левые поэты из Томска? Давайте их на митинг в Бердск!» – «А они прослушивания не прошли». – «А-а-а…»). Для этого мы, совершенно не выспавшись, встали в 9.30. Призрак обязанностей, не дав позавтракать, погнал нас в полутёмный зал физматшколы. И целый час мы тупо пялились на сцену, где сначала вообще ничего не происходило, а потом изгалялись прочие ценсурируемые. Прослушивание так нас подкосило, что мы уснули до трёх часов; поднявшись, автоматически поехали на «Шлюз» за пивом, где пива не было, зато (?!) были похороны с пьяным оркестром ни в зуб ногой.

Вечером посетили концерт отцеженных эстонских панков J.M.K.E. «Мы – последняя генерация перед концом, больше ничего не будет!» – кричал на эстонском языке со сцены Villu Tamme, владелец изумительного гребня, ходя по сцене циклически, насилуя гитару, возбуждая и изнуряя публику крейзовой энергетикой своих песен. Он был на высоте, и под конец даже мы, стоя, орали что-то, махая руками. Концерт завершился музыкальной композицией, состоявшей из жуткой панк-мелодии и вокала без слов на мотив «Полюшко-поле». Зал пёрся апокалиптически. Фотографы с расписных панков переключились на толпу и тусовку. Милиция плакала в бронежилетки дружинников. После кончерто, ежу понятно, мы не могли не купить водки.

Пошли Макс и А.Ф. в ночь (последний – со значком «Судья» на грудях). Приставали к частным автомобилистам, значка попугивавшимся, но водку за 20 рублей продавшим. Кругом была, подчёркиваем, ночь; пространства, покрытые лесом и асфальтом, молча и пустынно простирались бог знает до каких пределов… Мы шли, проникнутые каким-то космическим чувством, и думали о том, что водка, возможно,

метиловая. Придя, поделились мыслью с Лисицыным. Тот, как медик, сказал, что нужно выпить по 30 грамм и слушать, что будет. Мы выпили по 80 и пошли в НГУ, в клуб Интернедели. Там повстречались, беседовали и подружились с музыкально-декоративными эстонскими панками и фотографировались с ними. Окрылённые этой новой дружбой, а также перспективой обладания фотографическими карточками, вернулись в логово своё и водку спокойно допили.

XIV

26 июня 1989 г.

Проснулись в 8 часов и увидели за окном трамваи. Засуетились – думали, Новокузнецк. Опытные люди успокоили: Прокопьевск. Но настал и Новокузнецк (основан в 1614 году, первая домна вздута в 1932-м), где нас встретил Суслов, и мы поволокли кармановские полотна в Дом творческих организаций. Там-то мы и поняли, что Новокузнецк – это культурный город, где художники ещё открывают новые земли, а в новолуние на горе собираются астрологи и воют с шаманами в сторону Шамбалы. Воздух был свеж, знаменитого смога не чувствовалось, и вообще городишко нам сразу и бесповоротно понравился.

Мы быстро попали с Сусловым в мастерскую Виталия Карманова, который был нам рад, но не помнил нас и с удовольствием ещё раз познакомился. Первый раз, весной, он был в задницу пьян (о чём смотри во второй части этой эпопеи). Мы с Сусловым объяснили Виталию, что к чему, и он нам с наслаждением поверил. Так мы познакомились вторично. Мастерская его помещается на девятом этаже – светлая, забитая законченными и незаконченными полотнами. На антресолях – закуток некоего Электрона, апологета шизореализма в графике и живописи. (Я, честно говоря, не понял принципов этого направления, зато мне очень понравилось, что Электрон принципиально трахает только некрасивых девушек, вдохновлённый, видимо, гайдаровско-тимуровским лозунгом: «Кто, если не я?» К сожалению, познакомиться с ним не удалось, ибо в описываемый период он находился на пасеке,

где принимал пчелиный яд – готовился к своей персональной выставке.) Вообще, мастерская Карманыча полна разных забавных вещей и кунштюков. Он рассказал нам, что какие-то полузнакомые бомжи принесли ему недавно копию картины «Запорожцы пишут письмо турецкому султану» и теперь он (Карманов) переделывает её в полотно под названием «Маркс, Ленин, Сталин, Наполеон, Мао Цзэ-дун и др. пишут письмо Богу» (на его месте так поступил бы каждый).

Мы радовались, аки дети. Пили ледяную воду. Виталий сказал, что, по гороскопу из журнала «Крестьянка», ему предстоит тяжёлый июль, да и заказы грядут, поэтому с алкоголем он завязал.

Мы имели гуд тайм. Дарили Александру с Виталием свои сочинения и хармсинги про Лукича и других комических персонажей, вышедшие из-под пера наших земляков Карла Тойфеля и Плюни. Читали хармсинги вслух. Живописцы ржали как кони. Да и было с чего. Например:

«После смерти выяснилось, что Леонид Ильич Брежнев ко всему прочему ещё и ледокол».

Или:

«Черненко, когда его вскрывали, даже не поморщился».

Или даже так:

«Встретил как-то Егор Кузьмич Лигачёв на ул.Горького Виталия Алексеевича Коротича и ударил его палкой по голове. “За что?” – вскричал Виталий Алексеевич. “За нашу Советскую Родину”, – ответил Егор Кузьмич, вытирая палку».

Потом Суслов, начальник всех кузнецких художников, пошёл ими руководить, а мы с Кармановым отправились гулять в пивбар. В Новокузнецке в пивбар покупают билеты вроде как в драматический театр и дают две кружки напитка с закуской, чтоб не опьянеть. Но можно кружек взять больше – за дополнительную плату. Но только сразу – потом уже не дают. Выхлебав по первой кружке, Карманов рассказал нам, как в тридевятом пивбаре случайно зарезали официанта и как другие официанты – жлобы и каратисты, – взяв убийцу за руки и за ноги, колошматили его об стену, пока он не умер в тюремной больнице. Прочли, выходя курить, объявление: «Приносить с собой рыбу запрещено!» Сходу принялись сочинять продолжение:

Не курить! Не плевать!

Под стрелой не стоять!

Разговором водителя не отвлекать!

Припев:

Выдерни шнур! Выдави стекло!

Это запасный выход!

Вообще-то, как пояснил Виталий, мы были в пивбаре высшей категории, чем и объяснялись касса, некоторые строгости и полное отсутствие мордобоя. Но на обширных рабочих окраинах есть такие забегаловки, где главное – захватить графин и следить, чтоб сзади что-нибудь не прилетело, да и графин беречь, – и можно «повторять» хоть до бесконечности. А пол в подобных заведениях цементный с дыркой в углу, как на скотобойнях, чтобы можно было, значит, перед закрытием пуговицы, мозги и рыбьи хребты из шланга бесхлопотно смыть.

Опорожнив по три кружки, двинулись в Дом книги, где украли два экз. книги Сью Таунсенд «Тайные дневники Адриана Моула», распрощались с Кармановым и отправились в «Мелодию». Ничего в этой «Мелодии» хорошего нет. Зато первого секретаря горкома зовут Альберт Ленский. Эвона! Это нам сказали «Чистые» художники в кукольном театре, где они работают. Они затеяли с нами дискуссию о дадаизме, представителями оного нас полагая. А потом дали один из своих адресов и приглашали вечером заходить поболтать и переночевать.

Но мы им ничего не обещали, ибо Суслов хотел прийти вечером к Карманову и всех повести к монстру социальной «чернушной» фотографии Бахареву, который лето проводит на городских пляжах, подстерегая писающих девушек и влюблённых, а зимой откочёвывает в рабочие общежития, где при помощи водки доводит тех же девушек до состояния топ-моделей. Западные интеллектуалы его за это очень любят, а новокузнецкие кавалеры часто бьют.

Суслов, между тем, не пришёл, но мы не очень-то горевали, успев посмотреть все картины Карманыча и даже ещё Электрона. Да и на вечер программа составилась – поехали к ещё с н-ской Интернедели знакомой девушке Фроловой И.

XV

РУССКО-АНГЛО-САКСОНСКО-ИНДО-АРИЙСКО- ТИБЕТСКИЙ РАЗГОВОРНИК ДЛЯ ПРИЗЫВНИКОВ СА, СЛАБО ВЛАДЕЮЩИХ РОДНОЙ РЕЧЬЮ

(Фрагменты)

– Я хотел бы выпить шнапсу (коньяку, рому, медовухи, кумысу).

– Можем ли мы встретиться с далай-ламой (госсекретарём, канцлером, председателем КГБ)?

– Я тебя люблю (не люблю, не знаю, не помню, давно не видел, в гробу видал).

– Где находится синагога (обком партии, мужской туалет, избирательный участок, наше посольство, чайхана, опиекурильня, линия фронта)?

– Мин син аузын бирссегет, фортощкадан ляктырдым.

– Я домохозяйка (вождь небольшого племени, депутат Верховного Кнессета, содержатель притона, начальник штаба дивизии тяжёлых пулемётов, руководитель группы дрессированных пюпитров, простой, как три рубля).

– Александр Сергеевич Пушкин (Никита Сергеевич Хрущёв).

– Ещё рюмочку (стаканчик, кружку, пиалу, бурдюк кумысу) на посошок?

– Дай я тебя поцелую. (Кого-кого ты козлом назвал?)

– Не для того я гремел кандалами (проливал кровь, гнил по тюрьмам, выходила за тебя замуж, вставал в шесть утра), чтобы…

– Кто занял город (очередь)?

– В городе белые (зелёные, красные, красные кхмеры, голубые, звёздно-полосатые, наши, ваши, свои)?

– АУМ мани падмэ хум.

– Государство – это я (аппарат насилия).

XVI

Осенью 88-го года

настали у М.Б. и А.Ф. весёлые времена. С некоторым ещё Толиком Скачковым основали они Всемирную ассоциацию нового пролетарского искусства, немало доброго вложившую в культурную жизнь родного и окрестных заснеженных городов, – будь то Первый Всесоюзный дада-концерт 4 февраля 89-го в Доме учёных

Томска или открытие художественной выставки «Периферия-89» в апреле в Кемерове.

Апофеозом же и финалом ныне не существующей ассоциации была в мае 89-го г. Неделя идей авангарда в музыке, живописи и кинематографе, организованная вместе с методистом к/т «Октябрь» Андреем Самусевым. Кино, правда, нам тоже самим с помощью Игоря Нургалиева показывать пришлось. А со стороны управления кинофикации имели мы одни препоны и оттяжки.

…Началось всё 15 мая в 20.00 индустриальным шоу имени Ивана Сусанина. Был принесён заранее раскрашенный металлолом, и на площади перед «Октябрём» бригада Ассо во главе со Скачковым приступила к сооружению конструкции, к буйной радости детей и хиппи. Действие должна была сопровождать университетская хоровая капелла – исполнить предполагалось квазиреволюционную «Оду науке» (слова Филимонова, музыка народная), но капелла не пришла, да и без неё было весело, так как разраставшаяся толпа скоро запрудила рельсы, начали останавливаться трамваи – люди выходили из них и присоединялись к большинству. Большинство, как всегда, волновал вопрос, что здесь происходит. Поиметь эстетическое удовольствие от происходящего смогли немногие.

Наутро 16 мая Макс и Андрей, вернувшиеся из Кемерова с партией картин для выставки в рамках, в сопровождении Игоря Щеглика запечатлели конструкцию на киноплёнку и пошли отдохнуть с дороги.

А явившись к полудню в «Октябрь», узнали, что Неделя закончена (от директора к/т), что «весь этот хлам» (имелись в виду картины) надо немедленно убрать. Заскучав, организаторы вышли на улицу и смогли пронаблюдать, как группа молодых людей быстро и методично разрушала гениальную конструкцию ногами, мистически уловив настроение администрации. Когда А.Ф. робко приблизился к ним и безнадёжно, как Бунин, узнавший о разгоне Учредительного собрания, спросил: «Зачем вы это?», ему было отвечено: «Мы – “октябрята”! Это наш район! И чтобы этого говна здесь не было!»

Унынию не поддались, ринулись во всевозможные инстанции жаловаться на жизнь. Плакали в управлении культуры у Валентины Исааковны, в обкоме комсомола у второго секретаря Сергея Захаркова, в «Томском зрителе» у Марии Смирновой и Виктора Лойши, оттуда же звонили в худ. музей и, обнадёженные, принятые ласково, вдохновлённые обещанной помощью, решили собрать всех, кого можно, к шести вечера в «Октябре» и устроить если не обещанное открытие выставки, то хотя бы демарш. И отвести душу.

Но и далее всё развивалось по законам абсурда. По наущению Самусева, из отдела идеологии явился человек, с отвращением осмотрел картины (Суслов, Карманов, Макс Батурин, Куртуков, Фёдор Лютов, «Чистые», Гавриленко – Николай, брат Петра) – и разрешил ВСЁ. Дай ему бог здоровья, доброму человеку…

Штурмом унд дрангом экспозиция была доведена до ума к назначенному сроку. Пришедшие на открытие прорвались сквозь кордон билетёрш и смогли насладиться. А искусствоведши из музея не пришли, предпочтя сомнительному авангарду реальный банкет после открытия в Концертном зале выставки томских художников, воспевающих красоту и суровое могущество Обского Севера. Что ж,

каждому своё!

Над входом (или выходом?) нашей выставки красовался поясной портрет М. А. Суслова тех ещё времён (которого, впрочем, почти никто не узнавал) и перевёрнутая «Великая американская обнажённая» Иры Кублинской. Ничего более страшного в тот день не происходило.

XVII

Из историй художника Александра Суслова

Некий скульптор Х. очень любит прикалываться по fuck’у, о чём в Кемерове ходят легенды. Однако всякая деятельность имеет свои издержки. Звонит как-то ему очередная подруга, говорит: «Приходи, у меня для тебя кое-что есть». Он пришёл, довольно неохотно, как бы что-то предчувствуя. Подруга привела его на кухню и достала из холодильника завёрнутого в целлофан младенца, недоношенного, месяцев пяти. «Это твой!» – объявила она. «Ты что, сдурела?!» – отвисла челюсть и всё остальное у Х. А она принялась объяснять: «Понимаешь, я тут сделала аборт, очень поздно, еле врача уговорила, а потом пришла домой, чувствую – схватки, и вот дома ещё один родился». У Х. отнялся язык, а подруга продолжала: «Нам надо куда-нибудь его спрятать, давай у тебя в мастерской под полом». – «Ты думай, что говоришь», – простонал Х. «Но это ведь твой, ты должен мне как-то помочь!» – в ответ ему молвила ебарица.

Тут у скульптора случилась истерика, и он покинул некогда счастливую обитель. А подруга стала звонить товаркам: «Алё, Люда, представляешь, я тут от Х. залетела, сделала аборт, прихожу домой… – (и далее – по тексту). – Ты не знаешь, куда его девать?», «Алё, Мила…» Над Х. вся Щегловка потешалась.

Чудом забылась история.

XVIII

30 апреля 1988 г.

Новосибирский А-городок.

Поднялись с изрядным трудом. После короткого совещания решили отъезжать завтра утренним автобусом. Телефонировали Фёдору Лютову. Он приезжает вот-вот и хочет знакомить нас со своей импресарихой. Чтоб уж было с чем, взяли ещё водки. А Н.Л. с М.Б. отправились на Шлюз по проторённой тропе за пивом, коего не купили, потому что не было, но полюбовались на красивые льдины, толщиной в рост человека, на берегу Обского моря. А Филимонов остался караулить казённое белье и, чтоб скоротать время, дудел на трубе, приводя в отчаяние каких-то узбеков.

Тут-то и явился Федя, привёз Хармса и Олейникова в форме самиздата. Вскоре прибыли ни с чем пивные гонцы. Выпив водку, двинулись к импресарио, но она, увы, ушла на исповедь в только что открывшуюся академгородковскую часовню. Задумчивые, пошли по берёзовой роще, навстречу нам бежали пожилые мужчины, на ходу выкрикивавшие наиболее ямбические стихи Пушкина: каждую минуту то один, то другой отставал, падал на колени перед понравившейся берёзкой и взасос целовал её ствол. «Поэзия! – воскликнул я. – Мужики, когда мы вчера христосовались с панками, подошла компактная шатенка и пригласила в гости. Это в какой-то общаге. Кто помнит адрес?» Адрес помнил Коля.

В первый момент её тоже не оказалось, и только уже нам стало мучительно больно после бесплодного стука в дверь, как она появилась – свежая, загримированная, с тортом, в нарядных красных босоножках. Кажется, она растерялась, увидев четыре невесёлые фигуры (мне ещё накануне вечером показалось, что, приглашая нас «почитать стихи», она имела в виду только Колю Л., самого среди нас обворожительного), – но вышла из положения (и из комнаты) со словами: «Ну, я надеюсь, ни у кого тут нет тинейджерских настроений».

И через десять минут перед нами предстали ещё две девы, нежные и удивительные, словно модели Модильяни. Увидев их, Федя попросил стаканчик молока, а Макс пошёл зашивать джинсы, некстати разошедшиеся сзади по шву. Это ему не помогло – девушек мы поделили по-братски: одну мне, одну – Николаю, одну – никому. Да тут

ещё под окном пьяные голоса заревели: «Свободу Нельсону Манделе!» Это было уже слишком. Макс свесился из окна и крикнул: «Да ему в тюрьме самое место!» – «У тебя выпить есть?» – миролюбиво спросили его снизу.

А я самозабвенно танцевал с девушкой и застенчиво шутил, прижимая её покрепче, – она тихо смеялась, опустив очи долу, в конце концов я тоже опустил очи и обнаружил, что правый мой носок украшен кремовой розой в натуральную величину.

Потом мы танцевали на улице при свете костра, под музыку из матюгальника на столбе. Была нежная, звёздная, нехолодная вальпургиева ночь. Ежу понятно, что стихов никто не читал, да и домой никто не поехал, кроме Максимушки в Томск с Феденькой в город. При этом Максимушко уехал злой, как «Доцент», но с деньгами, а мы, его товарищи, остались счастливые, но без копейки, поэтому мы постирали всё, кроме джинсов и курток, и отправились в студенческую столовую, где я делал жалестное лицо и просил денег, а в ответственный момент, когда жертвы колебались, я говорил: «Коля, покажи!..» Коля, молча глядя в глаза оппоненту, расстёгивал куртку и демонстрировал голую волосатую грудь. Общий сбор составил пять рублей.

XIX

26 июня 1989 г.

НОВОКУЗНЕЦК

Вечер у Фроловой! Перо опускается. Пишущая машинка ржавеет от слёз! Варка супа вылилась в балет на три персоны, а либретто состояло из извинений Иры и наших незамедлительных и великодушных прощений. Пили домашнее, на ошибках молодости настоянное вино. Внизу, под окном, три пролетария пытались клюкать водку с горла, не смогли, – прислали товарища, самого вежливого, – почему-то именно к нам, – за стаканчиком и хлебушком. С ним беседовали всей семьёй. Фролова напрягалась, рассказывала нам о здешнем бескультурье, а Макс менял пластинки.

Нарубались супу, потрепались о том, как трудно быть девушкой-корреспондентом заводской многотиражки. Пока выясняли мировоззрение, гегемоны квакнули. Всё тот же вежливый вернул нашей семье стаканчик, рассыпался в благодарностях и укатился вниз. Ночь провели унизительно спокойно, я, разумеется, пробрался в постель хозяйки, она проснулась и сказала: «Как у тебя колотится сердце». Вышла почти нагая из комнаты и вернулась с таблеткой валидола – я засмеялся и уснул в её объятиях, как раненый рыцарь.

Утром Фролова оставила нам ключ, с тем чтоб вернули его в 17.00. Под дождём искали книжные магазины в этой, правобережной, части города и насмотрелись сталинской архитектуры вволюшку. На холме наблюдали крепость – остатки Кузнецкого острога, но туда не пошли, поработав над собой, отложив до следующего раза.

Настало, таким образом, 27 июня. Дождь кончился. Мы бродили по мокрому городу – от Карманова в Союз художников, никого не заставая. Пили яблочный сок на бетонных ступенях Дома творческих организаций, глядя на серое здание с уже изрядно надоевшей нам надписью: ПРИ ЗАПАХЕ ГАЗА…

В конце концов отыскали Суслова, сговорились встретиться вечером и поехали в кукольный театр. Побеседовав ещё разок с «Чистыми», отбыли на трамвае через полгорода к Фроловой. У неё пили чай с чебуреком и, на всякий случай попрощавшись, подались обратно к Суслову.

Александр Васильевич был в ударе и травил нам вечерние истории: о странной своей натурщице Наташе, лесбиянке наполовину, регулярно ложащейся на крейзу и, вследствие накачанности нейролептиками, не могущей достичь того загадочного оргазма, о котором так много пишут сейчас; как Суслов с друзьями очень хотели ей помочь, но не знали чем; как она села на кактус, прислуживая в голом виде пьющим художникам; как одна резвая деятельница управления культуры облажала народного художника РСФСР Кирчанова (60 лет), который желал поцеловать ей грудь, а она предложила ему колено, и смеялась над ним, а он кричал, что он – народный художник; и как он отомстил ей на открытии некоей выставки, при стечении народа объявив её проституткой, пытавшейся соблазнить его, аксакала.

Рассказывая это, Суслов сводил Максу бородавки на руках, завязывая узелки на верёвочке по количеству бородавок. Они вскоре сошли, покорные чутким рукам умельца и мага.

Пишу всё это на станции Малая Вишера Николаевской железной дороги, сидя с Максом в вагоне СВ почтово-багажного поезда Баку – Ленинград. Сегодня 7 июля, пятница. Едем в Ленинград, но как-то очень медленно.

Всё началось вчера. Мы мирно отмечали мой день рождения (пиво и портвейн) в Зеленограде у Лёхи Коблова, корреспондента «Урлайта», и вдруг (о, это прекрасное, любимое русскими писателями «вдруг»!) мне пришло в голову, что настало время выходить на трассу. Очень быстро согласились ехать пьяные Скачков, Люки, Борька, Евген из города Череповец. Лёха благословил нас и ушёл блевать. Вышли на трассу, разбились на три группы. Долго не простояли – нас с Максом подобрали три дагестанца на «жигулях» до Калинина (ныне Тверь).

(Я пишу, а Макс пытается открыть банку мясных консервов ключами проводника. Он вчера впьянях обчистил холодильник в общаге, готовясь в путь, – в результате пара-тройка яиц разбилась у него в сумке, и всё там стало липко.)

Мчались дагестанцы неплохо. Курили нашу «Герцеговину Флор» и болтали то по-русски, то на родном языке – на каком, мы не поняли, ведь в Дагестане говорят на сорока языках! А когда мы через пару часов оказались у калининской заправки, «шеф» запросил 10 рублей «за бензин». Пришлось отдать им бутылку ихнего же, дагестанского, портвейна «Дербент», купленного накануне по случаю именин А.Ф. Кстати, мне ведь сегодня 20 лет, и не выпить ли по этому случаю последнюю бутылку?

Слышь чё, это ж не ихний «Дербент», в натуре, а туркменский, наоборот, – «Копет-Даг». А не всё ли нам, юным бодхисатвам, равно? И твоё здоровье! Слышь, а здорово ты гаишника построил с этим командировочным удостоверением из писательской организации. Это же кому рассказать!.. М. Батурин, должность – поэт, командирован – Москва, Ленинград, Таллин, Рига, Львов… Львов-то зачем приплёл? А если занесёт? А как он ответил! «Вы, товарищи, хоть и поэты, но машину из города я для вас не остановлю – вдруг вы шофёра зарежете за поворотом!»

XX

17 мая 1988 г.

с утра А.Ф. вместе с группой «Алеф» п/у Гриши Зубова («это не рок-н-ролл – это суицид») перетаскивали в к/т «Октябрь» их увесистый аппарат. Билетёрши уже ничему не удивлялись, а только что-то злобно бурчали, наподобие побеждённых врагов народа из советских фильмов тридцатых годов.

На 20.00 было запланировано «параллельное кино» + концерт «Алефа». Тогда же стало известно, что у организаторов нет видеомагнитофона, а есть только ТВ, но Игорь Нургалиев утешил всех, заверив, что подключит видеокамеру прямо к ящику для идиотов. Около 19.00 озверевшие от репетиции «алефовцы» пошли чего-нибудь перекусить, а к зданию стали прибывать желающие попасть на концерт. Но 1,5 рубля они платить не желали, поэтому всё те же Батурин, Филимонов, Скачков должны были проводить их мимо билетёрш, которые сильно подозревали, что весь этот фестиваль устроен затем, чтоб целую неделю ходить без билетов в кино.

Нургалиев же осознал, что совокупление японской камеры и совкового ящика невозможно. Оставив видео-кассету с «параллельными» фильмами, он решил возвращаться в Н-ск, бурча, что так дела не делаются, и был прав.

Организаторы торжественно проводили его до моста через Томь, и он пошёл, красиво освещаемый лучами заходящего солнца.

Таким образом, кино обломилось, остался один «Алеф», и надо было что-то придумывать, а придумывать уже ничего не хотелось и хотелось на всё положить, и Самусев показывал публике страшное лицо сквозь пуленепроницаемое окошечко кассы. Но тусовщиков набился полный второй этаж, и «алефовцы», немного попугавшись своего сценического одиночества, грянули в струны и бубны. Тут выяснилось, что атмосфера возникла сама собой, что звук и текст самоцельного значения не имеют, а важно то, что все собрались здесь и Гриша Зубов призывает прийти к Господу нашему Христу. И всё это называется «Неделя авангарда» эт цетера…

Но всё было уже по фигу. «Делайте вы что хотите!» – думалось. И на этой деструктивной волне выплыла идея уговорить выступить «Детей Обруба» (в лице Мистера Панка с Витяем) и Шатова, затесавшихся среди зрителей. Они согласились, назвались «Антантой» и, зверски крича и ломаясь, разрушили две микрофонные стойки.

Воны так резко достали администрацию, что посланный оной диверсант-пожарник, с виду безобидный старик, отрубил электричество.

Мистер Панк ещё немного покричал без микрофона, и всё на сей день кончилось. Усталые, но довольные…

XXI

7 июля 1989 г.

После целого дня безумных походов по Ленинграду, вписались ночевать в общагу ЛГИТМИКа, в спортзал. Здесь живёт человек тридцать абитуриентов на матрацах и матах. Свет на ночь не гасят. Какая-то девушка показывает сценку, ей аплодируют.

Борька в ответ рассказал анекдот из серии «Разговоры с соседом через ограду». Исполняэтся с капказским аксентом:

– Ашот, Ашот, скажи, пожалуйста, зачем твоя корова мой виноград кульёт?

– Э-э-э, дорогой Дато, она его не кульёт, она его нухает.

– Слушай, Ашот, ты скажы своей корове, по сэкрету скажы: пусть она твой хуй нухает, как мой виноград кульёт.

В Ленинград мы с Максом приехали почти в 16.00, расплатившись с почтово-багажным проводником червонцем, вырученным от продажи в Малой Вишере «Дербента» старому, трясущемуся хрену.

Ринулись в Катькин садик, где у нас была забита стрелка, и не нашли никого. В мастерской Николая П. Гавриленко тоже пусто. Призадумавшись и оставив записку, двинулись в ЛГИТМИК, где Макс не обнаружил никаких следов любимой девушки Тани (жажда встречи с которой и толкнула его в Питер).

Пошли искать столовую. Очень жарко, голодно. Питерская архитектура вызывает лёгкий культурный шок, который был бы совсем в кайф, если б ещё чего-нибудь поесть… Идём по улице Восстания и всё больше устаем. Я звоню по телефону. Длинные гудки. Что, ночевать сегодня не придётся? Столовые не попадаются. Покупаем две банки «Славянской трапезы», идём по улице и поём: «Хороший автобус уехал без нас, хороший автобус уехал прочь» (Егор Летов). Садимся на остановке ждать автобуса, который отвезет нас в общагу ЛГИТМИКа, где Макс найдёт любимую девушку или же мы кого-нибудь трахнем. Едем почти через весь центральный Питер.

Добрались до общаги Ленинградского государственного института театра, музыки и кинематографии. Приятный летний вечер. Местность ничего себе. На балконе стоит красивая девушка с мороженым. Увы, не любимая Максова. А любимой в списке абитуры не оказалось. Но какой-то парень, видимо староста, предложил зайти вечером и посмотреть некий «полный список». Может быть, удастся покушать хотя бы спермы. Отдохнули в парке с пенсионерами, краем глаза полюбовались на гавань и опять отправились в мастерскую Н.П.Г. Проезжая на троллейбусе по Литейному, увидели бредущего по тротуару Борьку, замахали ему и, выйдя из колесницы, облобызались с ним.

Мы-то думали, что одни до Питера с Андрюхой добрались. Узнали, что Борька всю ночь с Евгеном шёл по трассе, что они побывали в Вышнем Волочке (а это труба!) и что от Новгорода их вёз со скоростью 160 км/час некий фирмач на последней модели «жигулей».

В мастерской опять облом. Вышли втроём на улицу, стали звонить по телефонам, надиктованным добрым пьяным Лёхой Кобловым. Беседовали с Мишей, он отослал к Алле, она сказала, что «вписать» нас не может, но дала телефон Оли. Оля сказала, чтоб мы приезжали на улицу Боровую, а там будем посмотреть. Отправились на 25-м трамвае, переехали Обводный канал, вышли и попали в руки некоей мистической мафии, которая преследовала нас всё время, пока мы искали в Питере нужные улицы: сначала нетрезвая женщина отправила нас в противоположную сторону, там напитая до бровей бабка пыталась и вовсе отправить нас за Обводный обратно, мы не поверили – вернулись. Почти дошли до Боровой, но на всякий пожарный проконсультировались у группы дышащих пивом мужиков. Направление они подтвердили, но напоследок соврали насчёт расположения дома. Всё-таки дошли. Оля нас встретила, поставила чайник и сообщила, что с ночлегом – облом. Она живёт в коммуналке и планировала поместить нас в комнате соседа. А его нет, дверь закрыта.

Увы. Вскрыли «Славянскую трапезу» и съели её под весёлые разговоры о том о сём. Оля рассказала, что не признаёт театр как искусство.

Напоила нас чаем, который получает пачку в месяц по талону и бережёт для гостей. Мы пили, нахваливали и кланялись в пояс, прощаясь.

Вернулись в уже почти родную общагу ЛГИТМИКа, посмотрели хвалёные «полные списки» – тщетно, зато набились в спортзал ночевать с абитурой. Устроились втроём на матрацах под баскетбольной сеткой. Ночью какие-то дебилы играли в пианино и блажили несусветную муть, а их менее одарённые собратья упражнялись в центре зала с боксёрской грушей.

XXII

Черновик сочинения Дмитрия Гоголева, ученика 9-го класса

Вновь засияло

В разрывах туч грозовых

Вечернее солнце.

На эту сторону гор

Белые цапли летят.

Максим Горький е (зачёркнуто).

Максим Горький человек живущий в интересное время, не менее интересней чем другие времена, для меня (зачёркнуто) нас написавший (зачёркнуто) извергнувший из своих (зачёркнуто) своего мозга интересные мысли и сумел записать их. Роман «Мать» не наилучшее произведение Горького. Горький во-первых замечательный писатель, но так как время (зачёркнуто) ситуация создала революционный подъём, то по стечению всяческих обстоятельств

Счастье (зачеркнуто)

Это когда (зачеркнуто)

(Все предыдущие строки зачёркнуты, включая эпиграф).

Смотря в окно ты смотриш в окно (зачёркнуто) на мир, но с другой стороны смотрит (зачёркнуто) на тебя смотрит мир, а межоконный воздух с грохотом смеётся (зачёркнуто) смеющейся изменяя координаты скользящего воздуха гармонично пульсируя твои перепонки и называется состоянием счастья (последние три слова зачёркнуты).

Посмотри на себя в расплавленный хрусталь ты увидишь дно своих глаз захочешь дотронутся обожжёшся, сделаешь (зачёркнуто) проснёшься, умоешься, поешь, пойдёшь, сделаешь и удивишься. Возьмёшь глупый хрусталь выставишь на край балкона и стукнешь кулаком об край, не забудь (нрзб.) изрезанный в геометрических ранах хрусталь то что так влечёт искажая, обманывая, усыпляя … Максим Горький, на сколько мне известно понимал это и поэтому именно Мать в его произведение (зачёркнуто) романе «Мать» счастлива.

Один из китайских философов сказал: «Жизнь человеку дана для того что бы делать (зачёркнуто) творить не деяние». Возможно, от того, что Ниловна не понимает своего (зачёркнуто) своей деятельности (нрзб.) – (после слова «Ниловна» всё зачёркнуто) нечто непонятное для неё (непонятное всегда ново) она счастлива. Счастье

как таковое не может быть горьким или радостным или ещё какимнибудь или безпартийным, все эти разделения вздор вызывающий улыбку. Право же у меня нет причин говорить что она несчастлива.

Она встала на путь революционерки, но булгаковский Шариков стоял на этом же пути. Самая счастливая для меня это (последние три слова зачёркнуты) маленькая девочка, которую интересует почему она такая слабая и почему такая вечная, и «Степной волк» (зачёркнуто) Будда (зачёркнуто). Да будь я гнусный конфуцианец если это не так. Ниловна (зачёркнуто) Ниловна ближе к Будде. Её счастье счастье матери, которая гордится сыном. К чёрту деятельность Павла, да и сам пусть идёт он ко всем чертям. (Извеняюсь за свой максимализм). Её счастье растёт по мере роста деят (всё после точки зачёркнуто).

Дело не в том какой деятельностью занялся её сын и после она сама. Мать радуется тому, что её сын не таким как основная (зачёркнуто) основное число его сверстников. Радуется, когда сын «выше всех», его слушают, он говорит, к нему приходят за советом. Беспредельно счастлива, когда сама начинает действовать. Но всё это не интересно не для кого.

У меня есть единственный разум которым я всё-таки не сумею выразить настолько энергетически искристое чувство – счастье. По поводу матери. У меня есть стихи, лучше объяснять не вижу смысла.

У всех он гопник, краска.

Изредка он розовое зло.

Но есть Бельмондо, Шерлокхолмс,

Есть невидимые гении флоры и фауны. А у неё был он свистящей

(непонятно зачем)

ВСЕЛЕННОЙ

И в ней был смысл

Такой весёлый, лёгкий, гибкий, скучный, наркотический.

Смысл неопознанного состояния

внутри мыльного пузырька.

Я не хочу сказать, что Павел был идеальным сыном, но он спо-

собствовал в будущей счастливой жизни матери.

XXIII

А 27 июня 1988 г.

в Новокузнецке с утра (переночевав, – Макс в пустой мастерской Суслова, Андрей у Фроловой) мы решили уезжать по трассе. В 8.00 все собрались в мастерской Александра Васильевича, доброго человека, похожего на исполнивший свой долг дьявола, и сели завтракать. Мэтр погнал свои утренние истории, исполненные мистической лирики. Потом пошли ставить печать в командировочные удостоверения. Потом Суслов купил арбуз. Короче, выбрались на трассу около двенадцати. Простояли за гигантской надписью ПРОКОПЬЕВСК часа три.

Водители изумлённо пялились, когда мы говорили, что нам бы в Кемерово. Придумали себе занятие: разбить все банки на небольшой помойке, разделявшей с нами тень от большого тополя в этот солнечный и жаркий летний день. Разбили. Но никто всё равно не берёт. На картонку с надписью КЕМЕРОВО реагируют странно. Дальнобойщики вообще не останавливаются. Решили возвращаться в Новокузнецк, на вокзал. Я напоследок вяло махнул рукой – остановились «жигули», водитель сказал: «Возьму до Панфилова». Это не доезжая полсотни км до Кемерово. Мы сели. «Шеф» гнал со скоростью от 110 до 140 км/ч по транскузбасскому хайвею. А мы, по его доброте душевной, наслаждались «Ласковым маем» в магнитозаписи. Незабываемое путешествие!

Вышли в Панфилове, где на главной площади были автостанция, шашлычная, пивбар, кооператив «Манты», столовая, промтоварный магазин. Мы вдруг запсиховали, чуть было не приняли участия в битве за пиво, но опомнились и, гнусно пообедав в столовой, сели в автобус Гурьевск – Кемерово, куда нас бесплатно взял добрый, купивший пива вне очереди водитель.

Прибыв в К. через час, отправились искать трассу на Томск. Искали долго. Не нашли. Макс потерял куртку. Вернулись. Куртку нашли. Купили на вокзале билеты и отправились к В. Колесникову, где и поболтали, и поужинали. Уехали в Томск в плацкартном вагоне, рядом с туалетом, в одном отсеке с психопатом, который вёз в родную безалкогольную деревню чуть не полтора ящика водки. Он нас испугался и стал травить байки про своих друзей-«химиков», которые едут в других вагонах. Легли спать в духоте, потом стало свежее. Выходя утром, психопат набил водкой чемодан, сетку и бутылок пять рассовал по карманам.

В общем, и всё путешествие. Как бы то ни было, главная цель – вернуть картины – была достигнута.

XXIV

А началось всё, мы подчеркиваем – ВСЁ, 18 апреля 1988 года, когда стартовал наш с Андрюхой анабасис, как мы его назвали, не закончившийся, в принципе, и Посейдон. В тот день Макс, трудившийся в многотиражке ТПИ, не пошёл на службу, а Андрей, тогда студент юрфака ТГУ, не пошёл на учёбу, потому что накануне мы были приглашены Серёгой Чернышёвым, звукооператором «Конструкции», весельчаком и всеобщим другом, пить к нему на Иркутский тракт пиво и смотреть экзотическое тогда видео. По дороге мы отправили звезде рок-н-ролла Майку Науменко (который был у нас месяц назад на гастролях и с которым мы пили пиво и коньяк в легендарном подвале на Кирова, 2, у Федяева, в присутствии Маликова и Позднякова-старшего, которые сумели нажраться и подраться) довольно дурашливую телеграмму – поздравили с днём рождения, в тот день у него случившимся. Пива у Чернышёва не было, но видео мы насмотрелись вволю: одну серию эрекционной «Эммануэль», фильм о Джеймсе Бонде и загробный фильм про ходячих трупаков «За чертой». После этаких увеселений подались на Первый Томск, в мастерскую художника Вадима Дорофеева, куда приехал из Новосибирска наш новый товарищ художник Федя Лютов.

Смотрели там Фёдоровы картинки, познакомились с молодым керамистом Олегом Даниловым, который пригласил нас на завтра в Богашёво на керамический завод, где он работает; бродили по городу, Фёдор запечатлевал его на фотоплёнку. Погода была как раз для Фёдора, да и время года – тоже: пасмурно, снега нет, но и листьями не пахнет ещё.

На следующий день Макс и я опять не пошли ни в какие присутственные места, а отправились на керамический завод к Олегу, который показал нам свои художества (весьма недурственные) и подарил нам по обожжённому глиняному сувениру. С нами был Юра Фатеев. Потом вернулись в город, бродили по Воскресенской горе, в районе речпорта и далее по улице Мельничной до завода муки, любуясь развалинами и ещё не развалинами, а Фёдор и Олег фотографировали эту страшную силу, несмотря на то что пошёл мокрый снег – подарок любителям весенних прогулок.

И понеслось: на следующий день пили у Макса шампанское с фруктами и слушали ретро-пластинки с советскими шлягерами 60-70-х годов, которых Макс собрал уже полный диван; опять гуляли в центре, опять Фёдор фотографировал, потом он уехал, но мы уже больше не ходили ни на службу, ни на учёбу, а занимались тем, что… (см. выше).

XXV

А на следующий – 18 мая 1989-го – день, команда ассоциации собралась в Академгородке, где в семь вечера должна была состояться аудиовидеоакция «Все мы дочери Швиттерса». Был приведён под уздцы видеооператор и бывший поэт Семёнов Валерий с камерой VHS. Ничего никому не объясняя, Скачков сначала заставил Валеру снимать абсолютно разномастные картинки и фото, а затем присутствовавшие (Андрей, Анжела, Филимонов, Глеб, Слава, Игорь, Ольга) совершали под его руководством действия, которые тоже фиксировались – сначала в ДУ, потом на автобусной остановке, потом в подъезде. Подъехал Макс. Все отправились в лес, где попарно раздевались, надвигаясь на оператора. Слава, застеснявшись, ушёл в лес с саксофоном. В заключение четыре голых человека – три юноши и одна дама – удалились вниз, в сторону Ушайки, под палящим солнцем по травянистому склону, майски-изумрудному. Кое-что потом досняли в Доме учёных А-городка. Наложили на то, что получилось, идиотский текст и разбрелись принимать пищу. (Нотабене: директор ДУ Академгородка, женщина, раззвонила на весь Томск, что в лесу нами была устроена групповуха, а река Ушайка стала красной от девственной крови некрещеных младенцев. Ну и кто после этого психопат?)

В 19.00 в зале не было никого, кроме участников. Но постепенно, по одному-двое, человек двенадцать всё же набралось. Их дорогие лица были знакомы нам с первых дней Недели. У нас появился СВОЙ зритель! Замысел действа состоял в том, что в некоторых местах «фильма» люди как бы сходят с экрана и, не поспев за видео-действительностью, начинают жить на сцене. Запись пустили на предельном замедлении. За экраном трио наших музыкантов (Глеб, Слава, Серёжа), при помощи фисгармонии, сакса, скрипки, флейты, ударных и ещё чего-то, воплощали в музыке идеи Хичкока, нагнетая нехилый саспенс. Причём, не видя изображения, попадали в точку.

Это продолжалось минут тридцать, потом действие пошло живьём. Скачков был подстригаем в сопровождение рассказа Джона Леннона в исполнении Макса, а Андрей ходил с шаманским бубном и палкой, стуча в пол и камлая. Из живого человека Глеба Успенского и разноцветного тряпья был сооружён памятник Беженцу. Семёнов с помощью своей видеокамеры должен был транслировать это и лица зрителей на экран, но что-то там закоротило, какой-то блок полетел, и пришлось обойтись одним живым видеорядом.

Зрители разошлись, не особенно заскучав. А организаторы, чувствуя, что за все перенесённые лишения положена сатисфакция, купили на деньги сочувствующей идеям ассоциации Маргариты Ждановой два «огнетушителя» «Колхети» в ресторане «Томск»; выпили их на угодьях ботанического сада за железнодорожной насыпью. А потом, с пьяной Маргаритой на руках, прибыли на Каштак к Рюмочке Позднякову на именины, где всю ночь веселились, роняли с балкона вещи, прятали друг от друга бутылки, а от Толика Скачкова, взалкавшего, – бесчувственное и невинное тело Маргариты, а Макс даже чуть с одним ёлупнем не подрался (по фамилии Кретов). Лично меня утро нашло без сил.

На следующий – 19 мая – день была запланирована в «Октябре» только «Тройка гнедых», реанимированная группа левых поэтов: Батурина, Лисицына и Филимонова. Поэтому все отдыхали, а А.Ф. болел с похмелья. В полседьмого, выкушав для подкрепления бутылочку яблочного сока, он уселся в кассе «Октября» и приготовился продавать билеты. Вновь пришло несколько своих, которые прошли

так. Десяток праздно пришедших в кино людей мне всё же удалось переманить на наше «мероприятие». К сроку Филимонов сломался и пошёл наверх прочищать горло. Лисицын не прибыл, поскольку задержался на строительстве свинарника, и, таким образом, группу левых поэтов реанимировать не удалось, посему М.Б. и А.Ф. своих виршей решили не читать, а развернуть перед господами публикой ретроспекцию русского авангарда: имажинисты, Вагинов, Кручёных.

Особенно публику порадовал Алексей Кручёных (1886–1968). Закончив, отправились к Пете Слепкову, ценителю и собирателю всяческого авангарда, что напротив бани на Советской, и пили спирт с клубничным вареньем и чаем. А потом штурмовали комнату на втором этаже общежития, временно уступленную Максу одним студентом литинститута.

Провели там весёлую ночь, в результате чего Макс втрескался в Таню насмерть, променяв на неё Кублинскую, которая отошла к Толику. «Ты в поля отошла без возврата» (А. Блок).

XXVI

В Ленинграде 8 июля 1989-го проснулись на матах. Я вышел из спортзала и курил, глядя в стену. Новые походы по Питеру представлялись полным бредом, и всё, что за этим днём последует, – тоже.

Поднялся сильно помятый Борька. После умывания стало чуть полегче. Позавтракали недёшево и невкусно в столовой на Гаванской. Макс её сначала принял за Гава нскую и очень удивлялся, тем более что там ещё и проспект одноимённый есть.

Приехали на Невский на метро и попёрлись по жаре к Зимнему, заходя чуть не во все магазины подряд. Но не купили ничего, кроме определителя нитратов коопизготовления и трёх экологических значков: из любимой Максом серии «Берегите» – горный баран чубук, из серии «Фауна Сибири» – лось сохатый и рысь. Да ещё в Лавке писателей новый сборник Сосноры взяли. На мосту через Фонтанку Борька разулся и завернул ботинки в свежий номер «Ленинградской правды». Добрались до Центрального переговорного пункта, что у арки Генштаба. Макс, не потерявший ещё безумной надежды найти любимую девушку, принялся названивать в Томск её родителям, чтоб узнать её питерский адрес. Тщетно…

XXVII

Очень сильно трясёт. Пишу в поезде Волоколамск – Ржев.

Скачков нас фотографирует – меня, Борьку, Люки.

Мы в вагоне одни.

Проводница рассказывает о том, что завтра в Волоколамске – конец света.

Едем в Ригу. Страшный дождь и моррисоновская гроза.

Макс, подкошенный невстречей с Таней, остался отмокать в Зеленограде у Коблова.

А мы сидим во Ржеве, обтекаем.

В скорый до Риги нас наотрез не взяли.

Хотя какая-то алчная баба запросила 15 рублей до Великих Лук с лица (!!), но потом и сама опомнилась. Хотя билетов не отдала.

Потолкавшись в очереди, взяли четыре плацкарты до Великих же Лук за госцену (5 инфлянков).

Обнаружили в расписании феерический поезд № 185, «Москва – Рига».

Цитирую по расписанию: «Ржев: прибытие – 3.27, отправление – 3.35; прибытие на конечный пункт (т. е. в Ригу) – 21.09».

Медленнее ходит, наверное, только «Белый Яр – Мариинск».

По ходу дела (в смысле – поезда) удалось побывать на Волоколамском вокзале. Страшный шухер на бану.

Привокзальная площадь покрыта ровным слоем грязи.

Имели стычку в дверях магазина «Продукты». Она стояла наотрез.

А времени было без десяти до закрытия.

Мы просительно кричали, что голодны, – она парировала: «Мы тоже».

Было яркое доказательство несостоятельности

абстрактного гуманизма противу простого насилия.

На мой вопрос: «Вы что, не человек?» – она ответила: «Нет».

А какой-то мужик, желавший купить курительных палочек,

просто отворил дверь путём рывка.

Она потребовала милицию, мы (интеллигенты собачьи) тоже вошли и были отоварены (печенье, плавленый сыр) под всеобщую перебранку.

Постоянно льёт дождь…

XXVIII

Ленинград.

Вышли из переговорного пункта; не заходя на Дворцовую площадь, поплыли обратно в мастерскую злосчастного уже Гавриленко-брата. Глазели по пути на афиши польского эротического театра «Сексамерон», прочли анонс встречи с журналом «Континент».

В мастерской получили традиционный облом. Напились на улице «Золотистого» напитка, поболтав с юным рыжим продавцом оного.

Побрели по Литейному и попали на выставку художников группы «Свои» в доме № 57. Там с нас запросили по рублю с лица, и мы, обидевшись, решили уйти. Но билетёрша предложила сходить втроём (АФ + МБ + Борька Стригунов) за рупь. Выставка оказалась довольно отцеженной. Гвоздём на ней оказался некий Гиппер Пупер, такой панк-сюрреалистический живописец и мастер загадочно-эротического офорта. Его картины: «Зенит – чемпион», «Песнь жёлтому металлу», «Ты почто, мужик, ужика мучаешь?» – запали в нас глубоко. А в книге отзывов обнаружили запись легендарного В. Шинкарёва: «Передембелевали нас!» (митьков то есть).

Выйдя с выставки, попали в толпу «чернокнижников». Они продавали эстонского Мандельштама за 15 инфлянков, «Лолиту» – за 20, и т. д. Макс умудрился посетить бесплатно платный туалет.

XXIX

Из рассказов крестьянина Ивана Павлова, записанных в 1907 году в деревне Богомолы, входившей в состав имения Ганнибалов – Пушкиных.

«Чего же мне не помнить Александра Сергеевича-то, коли я с ним не раз и купался в речке-то Сороти. Мужики наши Александра Сергеевича кругом одобряли, потому что разговорчивый он был на все добрые дела. А как увидит – девки навоз везут, всем велит вокруг потом сойтись, песни поют, а он слушает…

Одним словом, человек умственный и добрейший.

Был он в те поры к нам прислан, под началом находился. И за что только его начальники притесняли, памжа их ведает! С жандармами дерзко разговаривал. А стариков нищих, которые песни поют, отыскивал да просил ещё петь, а сам эти песни в бумажку списывал…

Много по полям да по рощам гулял и к мужикам захаживал, всё для разговору. Всё по-русски, знамо; сустречатся люди, так неужто сопеть, разговоры разговаривать нужно, ну, он, значит, надлежаще это и любил.

И не чаял-то он свово отъезду… Вдруг, откуда ни возьмись, жандарм прёть: подполковник вас к себе требують, арёть. А Александра-то Сергеевич Пушкин и отвечает тому жандарму таково скоро: я, говорит, вашему подполковнику вот энтим местом кланяюсь. И указал пальцем, каким местом. М-да» (из книжки Семёна Гейченко).

XXX

Итак, сидим в километре от города Резекне с Борисом на скамейке. До В. Лук пришлось ехать по билетам. Но выспались. Прибыли в одиннадцатом часу. Проводница принялась вытаскивать из-под меня, сонного, матрац, бормоча, что нельзя, мол. Вышли и осмотрелись.

Впервые эти Луки упомянуты в летописи под 1166 годом.

Ничего городишко: напоминает Кемерово сталинско-барочными домами. Около вокзала и автовокзала имеются пивные залы, где толкаются мужики с полностью, судя по лицам, разрушенным генофондом. Выяснили, что наш номер – 15. Это автобус.

Выехав на трассу, отоварились сухарями в коопмагазине, а я украл там два помидора.

Трасса маломашинная. Прошли с километр. Послушали сводку погоды из транзистора идущего навстречу мужика. Тут нас и подобрал всех четверых добрый дядя из Москвы, оказавшийся на поверку военным.

Как только пересекли невидимую тогда границу Литовской ССР, дорога стала ровной, как незапиленная фирменная пластинка; мы бесшумно взмывали на холмы и плавно мчались вниз, а вокруг были аисты и белые хутора.

Расстались мы со своим счастьем у города Резекне, где русскому человеку делать нечего. И попали, балбесы, в медленный поезд № 185. А балбесы потому, что купили на него билеты, которых у нас никто не спросил.

В Ленинграде пошли по улице Рубинштейна дальше и вышли к Фонтанке. Перешли на другую сторону и устроились в тени у самой воды. Было замечательно полоскать в речке грязные ноги и смотреть на проезжающие мимо катера. А Борька увлёкся рыбной ловлей и заразил нас с Максом, особенно меня. Рыбы сначала никак не давались в руки, а потом маэстро таки поймал одну. Она оказалась мутантом: вместо плавников, на спине и на боках имела иглы. Пустили её в лужицу на ступеньке. Она там ходила. Макс предлагал оставить её там, а мы с Борькой сжалились и отпустили в речку.

А затем я стал внедрять в массы идею поездки в Петергоф.

Подъезжаем к Риге. Вот уж почти совсем всё. Тхис из тхе енд май бьютифул фрейнд! Что мы имеем: грейпфрутовый сок и вид на Домскую площадь. Намертво бритый мужик с бородой плохо играет на трубе. Впрочем, уже перестал. Толик ведёт себя как последний турист – фотографирует достопримечательности! Переночевав на вокзале, вновь пошли по старой Риге. Воскресенье, эрго, толпы глазеющих по сторонам под предводительством экскурсоводов-вождей. Чичероне энд папарацци. Отмечаются возле памятников.

В римско-католической церкви видел таинство исповеди. Исповедник сидит, закрыв лицо расшитой золотой лентой. С непривычки кажется, что от ужаса. В кафе около собора (Св. Яна, вспомнил) пять рижских гопников пытались разжечь межнациональную рознь, высокие молодые люди с мягкой русской речью. Они спросили: «Сачем вы приеххали сюта? Стесь нет ничего интересного». Мы дали им бутылочку местного пива. Мы, два славянина и два еврея, наблюдали стремительное окосение латышских парней. У них, конечно, была своя водка.

Пошли к Дворцовой площади. Получив возле торца Зимнего по люля-кебабу, вышли на пристань, откуда стартуют «Ракеты» на Петергоф. Проходя мимо Казанского собора, обнаружили грязную тусовку, раскинувшуюся по всей колоннаде. Какой-то панк, а может, и просто гопник, мочился на могучую колонну. Вырулив с Соборной площади, наткнулись на Ларису с Каштака, которая под руководством старшей сестры выгуливала на Невском подозрительно трезвых финнов.

Билеты до Петергофа ценит Родина по 1,5 рубля в один конец. Решили не ехать. Попытались сходить в Эрмитаж – поздно. Тут разулся я. Посидели у столпа памяти 1812 года и опять пошли по Невскому. Это начинает доставать… В ларёчке купили «Славянскую трапезу» и съели её в колоннаде Казанского с украденными в хлебном магазине псевдомельхиоровыми вилками. Полюбовались на ораторов, к чему-то призывающих, на юношу с гитарой, который пел стоящим внизу: «Будет очень больно, будет так трагично…» (Егор Летов), а в проигрышах выдавал трагический апарт: «Аскайте же кто-нибудь!»

А мы решили покидать Питер, выйти на трассу, может быть вдохновлённые худым мужчиной в чёрных очках и капитанской фуражке (чем-то напоминавшим Д. А. Пригова), который сидел, прислонясь к Казанскому собору, и пел в никуда сорванным баритоном:

«Выплывают расписные…»

XXXI

Константин Устиныч Черненко писал в 1982 году: «Важное значение в этом отношении имела и резолюция ЦК РКП(б) “О политике партии в области художественной литературы” (1925)». В ней подчёркивалось, что «…партия в целом не может связать себя приверженностью к какому-либо направлению в области литературной формы». Конечно, зачем себя связывать, когда можно вязать других?

XXXII

Симпатичный дизель везёт нас в Ригу. Возникла мысль о возвращении в Москву. Здесь совсем другой мир. Вчера, когда ехали на улицу Таллиннас, где планировали ночевать, повстречали двух металлисток, точнее, они стали с нами общаться и были, кажется, не прочь продолжать, но мы с ними распрощались. И зря, потому что дверь на вписке нам никто не открыл. Вообще, у здешних неформалов катим за своих. Нынче утром двое волосатых с гитарами взяли у Борьки две беломорины, а потом спросили, не из Питера ли мы и не «привезли ли чего-нибудь с собой». Я их понимаю: хайратый Борька стоит посреди площади в шлёпанцах и плащ-палатке до пят; в ответ на просьбу, откуда-то из середины одеяния возникает рука с папиросой – вполне можно предположить, что там, внутри, происходит процесс забивки, а то и более загадочный процесс.

А едем мы из Сигулды, которую воспел один советский поэт. Там мы блуждали туристскими тропами, так что я под конец осатанел и не пошёл в Парк скульптур, а сидя на бревне у ресторана, описал попытку съездить в Петергоф. В какой-то экскурсионной пещере Скачков вынул из родника рубля два мелочью. Стены пещеры густо покрыты автографами. Самый ранний из мною обнаруженных остав-

лен неким Бахом в 1624 году.

Третий час ночи. Идёт шмон. Менты с дубинками… Вот и у нас проверили паспорта. Ура! Чувствую себя вполне добропорядочным и на своём месте – в зале ожидания на вокзале в Риге. Старшина требует, чтоб какая-то девушка прошла с ним. Уже увёл. Кресла тут неудобные, в форме змеи, а на полу спать не разрешают. Внизу грохочут поломойные машины. Чувствую себя как дома. Вообще, очень нравится, что на улице говорят не по-русски.

Вечером опять торчали на Домской в надежде на встречу с симпатичными металлисточками. Но фортуна не улыбается дважды.

XXXIII

А в это время в Москве Макс жил у Лёхи Коблова.

Они пили пиво и имбирную горькую настойку,

слушали любимых обоими «Роллинг Стоунз»

и много ещё чего хорошего,

ездили по пластиночным магазинам,

где купили себе по редкостному куску винила «Музыка Бурунди»,

а когда приехала вся команда из Риги,

опять же пили пиво и «Имбирную горькую»

в компании с двумя ещё люберецкими рокерами.

Выезжали в город, танцевали с таксистами у метро «Речной вокзал»,

хотели эмигрировать в Аргентину… Эх!

XXXIV

Питер. Июль 89-го. Ещё раз безнадёжно прошлись по Катькиному садику. Н.П.Г. среди художников нет. Купили в Гостином дворе по пластинке Курёхина, оттянулись на всю катушку в платном туалете и отправились искать трассу на Москву.

Выехали на метро до Купчина – оказалось, перелёт. Вернулись до Звёздной. Там мистическая мафия в лице некоторого бритоголового типа с букетом ромашек напоследок пыталась запутать нас. Но мы не поддались – вышли на трассу в районе мясокомбината. Город-памятник, колыбель революции, прощался с нами двумя каменными быками, в человеческий рост, по обеим сторонам ворот комбината.

Мементо мори ли это – или олицетворение мощи нашей мясной промышленности?

Пошли в сторону Москвы, жуя хлеб. И провели на этой поганой трассе три часа!!! Если кто и останавливался, то ехал недалеко. Случайно остановили такси. Таксист, кажется, очень обиделся, когда на вопрос «куда?» услышал: в Москву.

Загрустив часам к одиннадцати вечера, подались на вокзал, решив вписываться в поезд или электричку. На электрички опоздали. С горя купили девять пирожков и три бутылки пепси.

Тут подошли две волосатые гирлы и спросили: «Ребята, вы хиппи?» Мы им сказали, что нам всё равно, как называться. А они нам почему-то обрадовались и стали звать ехать с ними. В Москве они живут в заброшенном дореволюционном доме, разумеется без света, воды и прочего. Сказали, что и для нас там место найдётся. Нужно только матрасы найти. Ужас до чего заманчиво!

Назначили встречу у Лысого камня без пятнадцати два. После нудных прогулок по перрону и попыток вписаться к машинистам и к проводникам-студентам в почти пустой поезд получили предложение ехать за червонец на троих на третьих полках, каковое предложение и приняли, почти не раздумывая. И это была, оказывается, миссис Карма собственной персоной. Ибо в этом же поезде ехали наши любимые и родные Андрей Рыбацкий с Анжелой, члены Всемирной ассоциации. Их дальнейший путь пролегал до Томска, и мы отдали им пластинки, чтоб довезли до родного города.

XXXV

Познакомились М.Б. и А.Ф. в октябре 1987 года в Томске на семинаре молодых писателей.

XXXVI

Ну, и настало, значица, 19 июля 1989-го, и гуляли мы с Бертом, известным тусовщиком, по Москве. Купили чаю домой и «Стрелецкой», чтоб не скучно было ехать. А когда пришли на перрон, наш собрат по бесплатному проезду Липницкий вынес из поезда, стоящего под парами, бутыль коньяку, которую (за отъезд!) допив мы прыгали в вагон уже на ходу, махая Берту свободными руками.

В поезде немедленно начали пить водку. Наши добрые проводницы – студентки Ира и Марина, – в которых купе для отдыха мы расположились и которые везли нас бесплатно туда (а теперь и обратно), убаюкав пассажиров, отправились пить виски с бандитами из пятого купе. Мы, допив водку, приступили к «Стрелецкой» – настойке горькой. А Липницкий учил правилам поведения тюменских урелов, зашугавших с первых же секунд одними своими золотыми зубами и декольтированными животами вьетнамца Толика и его сестру Таню. Ехать было уже весело. Толик жался к нам и рассказывал по-вьетнамски, что боится, как бы ему соседи горло ночью не перерезали. Поезд трясло. А уже была, собственно, ночь. Успокоить мы его не смогли, но выпроводили в коридор, где он и ехал, пока всё не утряслось.

Вернулся гуру Липницкий, вёзший в Томск экзотическую вещь – компьютер, и мы стали пить грузинский коньяк. И нам сделалось хорошо, и мы решили пойти искать дев-проводниц, засидевшихся за стаканчиком виски. Мы открывали все двери подряд, а в одно купе А.Ф. толкнулся дважды. После чего к нам явился хозяин виски и земли из Казани. Впихнув нас в «купе для отдыха» и закрыв дверь изнутри, он стал орать, что мы, сука, сопляки, совсем распустились, страх потеряли, что он нас здесь изнасилует за то, что шаримся и людям отдыхать не даём. Мы же, одурманенные, воспринимали его эскапады как моноспектакль. Потом он вышел, но немедленно вернулся, сказал: «За это вы мне чтоб сейчас четыре стакана чаю, суки, принесли!».

Но случилась какая-то станция – девы вышли, узнали об инциденте и, как фаворитки босса, вступились за нас. Гроза поутихла, но мы на всякий случай запёрлись в купе и постепенно уснули валетом на нижней полке. А утром узнали от проводниц, что «босс», оказавшийся казанским мафиози, потрясая у них перед лицами толстым брюхом и пачкой четвертных билетов, подписывал их на минет, но

своего не добился и вышел в Казани со товарищи по перу.

Почуяв опять волю, похмелились остатками виски, похожего на самогон, допили ещё какой-то коньяк и, приободрённые, опять уснули, уже раздельно, до обеда. В момент нашего следующего пробуждения пьянь в служебных помещениях развернулась нешуточная. Мы присоединились.

Неутомимо Липницкий раздобывал всё новые бутылки водки, которые немедленно выпивались. Когда у Липницкого деньги кончились, он стал брать их из банки, куда складывались доходы от выдачи белья пассажирам. К ночи все были упиты чуть не вусмерть.

Липницкий, когда мы его в последний раз наблюдали, сидел в рабочем купе тет-а-тет с шестью стаканами водки и всем мало-мальски знакомым, проходившим даже хоть мимо, говорил твёрдо: «Пить будешь!» А мы вспоминали свои жизни почти от самого Рождества Христова. Было к тому же полнолуние, и бардак в голове царил. Почти не спали, да и как уснёшь с химической водки?.. Известью её, что ли, гасили?

А где-то за стенкой Анатолий Скачков, овладевая девушкой, с грустью вспоминал об утраченной в Москве невесте, ехавшей в этом же поезде и подмигнувшей Максу на перроне станции Дружинино.

Ночью расходились тюменские урелы, расправившие крыльяпосле выхода мафиози в тираж, т. е. в Казань. Они примкнули к Липницкому, которого остальные старались избегать, добавили от себя ещё водки, а через час уже из служебного купе слышался звон стекла и крики: «А ты сидел?»

Утром урелы вышли в родном городе, прихватив с собой ключи и банку трёхлитровую со 120 рублями за бельё.

Проспавшийся к вечернему прибытию в Омск Липницкий обнаружил, что у него разбиты рука и губа, а также узнал о пропаже денег.

А девушки рассказали, что и урелы их полюбили, и хотели доказать это, но не совсем традиционным способом, и вели себя не так по-джентльменски, как мафиози, да ещё и по мордам надавали. За отказ.

В общем, купили в Омске арбуз, чтобы испытать наконец определитель нитратов, и поехали дальше.

XXXVII

Мы планировали закончить нашу эпопею сочинением Димы Гоголева на тему «Два мира – два детства», но оно нами, ёлупнями, кажется, утрачено, и так получается, что

ПОКА ВСЁ.

Октябрь – декабрь 1989 г.,

Томск

Часть вторая

Никакого вопче спокою

и никаких правилов нет.

А. Блок (из «Записных

книжек», 26 мая 1917 года)

АДЗИН

Из эмалированных ли кастрюль едите и пьёте вы теперь, Инесса Мурузина, выученица демонстратора пластических поз Стёпы Тихоненко, сумасшедшая богиня философии с большой мягкой грудью, жирным, висящим животом, влажной обильной промежностью, горячей кожей шеи и щёк, – и вы, гном-альбинос-трубач Мойша Белорусов, не давшие мне, пьяному, осенью 88-го года выброситься в окно? Из эмалированных ли? Я не помню ваших губ и вашего бреда. Всё, кажется, позади – и спирт ваш вылейте во многочисленные сопредельные отверстия, за неимением хрустального графинчика восемнадцатого века из коллекции вашей ни в чём не повинной старенькой мамы-профессора. Плодитесь и размножайтесь, дети мои! Надеюсь, мы с вами не встретимся в одном ковчеге.

ЦВАЙ

Газукина рассказала про неких своих знакомых Семёновых, чету философов-лицедеев, живущих в хрущёвском доме с сами знаете какой толщины стенами. И вот за этой стеной, тоньше конского волоса, обитает сосед, которого супруги прозвали Оргазмом – за слишком бурное вокальное обрамление финалов коитусов.

Стену, за которой свирепствует Оргазм, супруги всячески звукоизолировали: прибили пенопластовые плиты, повесили настоящий персидский ковёр…

Однажды ночью Оргазм бурно обрамлял вокалом окончания, не давая Семёновым беседовать о возможностях сценического воплощения хайдеггеровских категорий Времени и Бытия, а под утро стал бродить по своим апартаментам и громко провозглашать, что он уже ни во что, ну ни во что не верит уже. Супруги, лишённые покоя и включённые в иную реальность, стали сопереживать Оргазму и так же громко спросили: «Даже в коммунизм?» На что соседушка их гомерически расхохотался из-за стены. Потом всё стихло, но газукинские знакомые долго не могли в это поверить, отпаивая друг друга каплями слёз…

А ещё Оргазм сильно любит песню «Горная лаванда» и каждый день её заводит в исполнении электрофона, ну просто непрерывно. Так что супруги сами приобрели проигрыватель и глушат теперь Оргазма органными концертами Баха, предварительно уходя из дома и поставив регулятор повторов на «бесконечность».

А вот наш знакомый, Виктор «Панк» Шестаков, историк во всех смыслах этого слова, тоже любит эту «Лаванду», но по-другому: он включает пластинку-сорокапятку на 33 и одну треть оборота, снимает штаны и демонстрирует муки человека, какающего круто. «Лаа-ава-а-анд-а-а», –помогает ему басом София Ротару.

Так оттягиваются держатели талонов на чай, сахар, вино, мыло, стиральный порошок и крупу в заснеженном городе Томске.

ТРУА

I

Мне снился Бог. Он был бесформенным светом.

Его ангелы мерцали.

Затем Он сгустился в изображение, и стало не так интересно.

Но – дальше! – Бог со своими ангелами решил заселить Землю,

которая приняла вид библиотеки им. Пушкина.

Но увы! – планета осталась пустынной,

ибо Бог, превратившись в капитана Жеглова,

не смог въехать в двери библиотеки на белом коне и даже разбил голову о притолоку.

Я проснулся от собственного пьяного смеха.

II

Мне снилось, что я гуляю

по весеннему Ленинграду

и дышу его гниловатым воздухом.

Я фланирую и дохожу до Дворцовой набережной,

где, облокотившись о перила, упиваюсь бессмертным детищем Фальконе.

Но тут моё безмятежье разрушают гулкие шаги.

Я поворачиваю голову и вижу малохудожественный памятник Лукичу

из дрянного гранита.

Он приближается к Всаднику и каменной, сжимающей кепку, рукой

сшибает Его Величество с коня.

Медленно, поскольку каменное тело почти не сгибается, влезает на Его место…

Тут во всём городе воцаряется странная тишина,

и в этой полной тишине

позолоченные яйца коня со звоном падают –

и медленно удаляются…

ЧЕТЫРЕ

Не пойму, чем заболел, – но насморк, и в голове шумит, хотя температуры сейчас нет, а вчера поздно вечером была всего 37.

Вчера же, стоя, я, уже заболевающий, а Филимонов, как всегда, с похмелья, на Лагерном саду, ожидая транспорта на Южную (ибо надо было и после обеда поработать перед выходом в астрал), выразили мы обоюдоострое прискорбие в связи с неописанностью ещё многих моментов нашей жизни, так что мы подчеркнули необходимость продолжения этой гуманной миссии, ибо кто же, если не мы, – о нас, драгоценных?

Присутствовавшие на остановке средней руки мордовороты из гильдии контролёров нас одобрили и умоляли не передумать. А ведь в контролёры у нас попадают люди достойные – вот хотя бы Витя Шестаков: играл с тремя товарищами в Советско-финскую войну однажды ночью, имея в виду, конечно, финальное торжество сталинских соколов, чего менты не оценили, а «соколы» получили через их непонимание по месяцу исправработ, которые оказались трудом по искоренению зайца из наших симпатичных красно-белых трамвайных вагонов.

Решили мы, значит, продолжить, а в связи с этим, начать с богатого событиями и более памятного прошлого, 1989 года.

Тогда весной, в марте, после полимедикаментозного суицида реанимированный, я вернулся на короткое время к жене Светке, но, придя в себя, был изгнан обратно – в пространство, снег и мороз, как не соответствующий статусу мужа и отца, – но зла не

держу, поскольку:

1) наверное, карма;

2) стал жить в мастерской Юры Фатеева (род. в 1955-м).

Проживание моё там – отдельная песня. Но дайджест таков, что пили с Юрой, Петропалычем, Рудиком Корягиным, со Скачковым и его любовницей Оленькой тоже пили, отдельно пили с моим родным братом Андреем и его безымянными собутыльниками, забредавшими в расположенную на Привокзальной площади мастерскую из ресторана «Томск», ту же площадь украшающего; ещё пили с Валентином Долговым – обладателем роскошной рыжей бороды и не менее роскошно оволошенного тела; я кое-что нарисовал, сделал плакат для молодёжной выставки и трахался, трахался: одну даже дефлорировал, что послужило началом бурных при– и злоключений с её подругой в упомянутом году.

Жизнь там была всего около месяца, но очень бурная, даже, пожалуй, чересчур, потому что в конце апреля наши с Юрой отношения оборвались навсегда… Вот.

Тогда же, в марте 89-го, я помню, как мы толковали в Юриной мастерской, попивая мариинскую водку, которую теперь можно попивать спокойно, ибо папа А.Ф., химик, регулярно ездит в этот славный городишко дегустировать ихние спиритуозы. Попивая, мы толковали с Рудиком Корягиным (род. в 1941-м) – кемеровским начальником над изящными искусствами – о грядущей у них в Щегловке зап.-сиб. худ. выставке «Периферия-89», которую, подливая «Столичной», предлагал я товарищам переименовать в «Дыра-89»…

Несмотря на то что по мере выпивания мы всё больше раскрепощались, до того вплоть, что боролись все поочерёдно и мне разбили очки, а затем была куплена новая водка на выданные мне Юрой для приобретения контактных линз 19 рублей, было всё же решено, а может быть, именно поэтому решено было, что на открытии выставки будет кривляться команда Всемирной ассоциации нового пролетарского искусства

(АЛЕКС – ЮСТАСУ: «Кроме того, на открытии выставки ожидается ещё один сюрприз. В этом празднике художников и зрителей примет участие шоу-группа под руководством Макса Батурина, представляющая неизвестную пока кузбассчанам ассоциацию. Гости из Томска покажут в новом зале Дома художника шоу-спектакль по стихам Макса Батурина и Андрея Филимонова». – Газета «Кузбасс» от 13 апреля 89 года).

Таким образом.

От Томска картинки должны были дать Петя Гавриленко (род. в 1953-м) и Юра Фатеев. Последний был включён в каталог, но картин, по своему обыкновению, не дал.

Примерно за неделю до выставки Петропалыч повёз в Щегловку свои работы. Я поехал с ним. Заодно мы прихватили моё «Полимедикаментозное отравление» (холст, масло), которое думали пропихнуть на выставку, чего не случилось, зато она и посейдон висит в кабинете Корягина в СХ Кемерова. На следующий день Петропалыч вернулся в наш заснеженный город, а я остался в заснеженном их на одноимённой реке.

Ночевал я у томского бывшего художника Вадима Дорофеева (род. в 1947-м) – до тех пор, пока не приехал из Новосибирска Федя Лютов (род. в 1962-м) – монотипист, керамист, любитель оперы, анархист и наш, вот уже год, почитай друг, проживание которому в мастерской Вадима было обещано презело давеча, что меня мало волновало, ибо после открытия мы собирались вернуться кто куда. А открытие обещало вылиться в гигантскую пьянку по имени «банкет» – такая традиция у нас в Сибири пошла от первых поселенцев-казаков, почитай с начала XVII века, с поминок по Ермаку Тимофеичу – первому в наших краях шоу, после которого татар всерьёз уже никто не принимал.

Федя приехал утром в день открытия выставки. А до тех пор я пользовался радушием Вадима и ключом персональным владел.

Днями Вадим работал, а я уезжал в Дом художника, где подрядившийся закалымить художник Юра Юрасов (род. в 1948-м) и ещё ряд персонажей завершали выстраивать экспозицию под чутким руководством художника-администратора Шуры Кирпичёва (род. в 1952-м).

Экспозиция завершалась круто. Круто завершалась экспозиция: после одиннадцати утра начинались походы за пивом в окрестные бары «Улыбка» и «Солнечный», где пиво бралось в трёхлитровые банки с чёрного хода, запретно на вынос, потому что а как же иначе?! Пиво мои товарищи-художники употребляли в пищу в ходе работы, а моим – как приехавшего из безалкогольного Томска в белопенное Кемерово – основным занятием и было питие пива.

Ходить за напитком в основном приходилось мне, чтоб товарищи не отрывались от труда – и потому ещё, что средств, за почти полным отсутствием последних, я в коллективный кир не вкладывал.

Вследствие этих походов я узнал множество винных и пивных точек, лежащих на одной плоскости с Домом художника и формирующих ландшафт, кругозор и мировоззрение его обитателей.

После двух часов дня прицел брался на вино: собирались деньги, занимались очереди или, наоборот, занимались деньги, собирались очереди, – как угодно. Дни летели незаметно ещё благодаря и тому, что я познакомился с Лёхой Цурцумия, кемеровским грузином, с которым, в отличие от прикованного днём к месту работы долгом, а вечером – пьяной невменяемостью Юрасова, мы имели трезвые, пьяные и похмельные анабасисы по всему городу, включая шахту Ягуновскую (куда мы ездили с кемеровским китайцем Борисом за водкой, у которого я даже один раз переночевал, не дойдя пятисот метров до дорофеевской мастерской).

Мы с Лёхой подружились насмерть, и он подарил мне индийскую пластинку Леннона – предмет моих тогдашних мечтаний…

Было начало апреля, движущееся к середине. Дни запомнились пасмурными, прохладными и сыроватыми. На улицах снега почти не было, хотя дворы были изрядно запорошены сугробами.

Славное было время – почти ничего не колыхало и не волновало (включая полное отсутствие жилья, быта и денег). Синдром томича – сразу по приезде в другие города нажираться вусмерть пять раз подряд – я преодолел. Люди кругом были хорошие – художники! – да и со дня на день должна была прикатить по чугунке наша толпа и прочие участники выставки. Я дышал кемеровским смогом и предвкушал…

СИКС

«Жить всё-таки скучно, и чего-то всё не хватает, так узко как-то и тесно» (из «Записных книжек» А. Блока. 6 июня 1916 г.).

ДЗЕВЯЦЬ

За день до открытия «Периферии-89» в Кемерово приехали Скачков и Филимонов. Всё время, пока я тут оттягивался, они репетировали с народом «спектакль по стихам» – ведь режиссёром А. Ю.Трушем в те поры нас ещё не наградил Бог.

Они прибыли на поезде около девяти утра, так что ещё смогли поспать пару часов на сцене зала, где нам предстояло выступать, пока я пробудился на улице Космической, у Дорофеева в мастерской, и прибыл в Дом художника, где и накрыл спящих прибывших. У юных томичей без возраста глаза горели по всем правилам – левый ярче.

Не переведя дыхания, я возглавил поход нашей крепко спитой группы в пивбар «Улыбка», где мы взяли банку «Колоса», с переплатой разумеется, и стремительно выпили его (её) в каком-то детсадовском дворике с беседками, ракетами и прочими причиндалами, на которые щедра наша Родина-мать для однообразных рассадников счастливого детства. Покупка была повторена, и вновь сосуд был осушен в этом пасмурном, серийном дворике под беседу наконец встретившихся под, кажется, мельчайший редкий снежок…

В тот же день, дай бог памяти, прибыла новокузнецкая делегация в лице знакомого нам по картинам и слухам Виталия Карманова (род. в 1947-м), незнакомых Александра Бобкина (род. в 1952-м) и Александра Суслова (род. в 1947-м) – главы недавно сбросивших щегловское ярмо кузнецких художников. Прибывали ещё какие-то делегации, привозили художественные полотна, которые немедленно были развешиваемы на всё же возведённые Юрасовым со товарищи конструкции… Кстати, о Юрасове, – пока мы пили во время его работы, он постоянно что-то рассказывал, но запомнились только два лейтмотива: как он за что-то лет три-пять сидел в тюрьме и как он, готовя прошлую выставку, упал со стремянки и сломал мизинец на какой-то из своих ног. А ещё он постоянно говорил о своей невесте, готовящейся стать его четвёртой женой, деве лет девятнадцати, каковой брак в ходе его трудового пьянства расстроился и рухнул.

А вообще он мне понравился, этот Юра, однокурсник которого по училищу Фатеев много мне рассказывал и картинка которого «Беременная на паровозе» пришлась нам на выставке весьма по кайфу.

Да, вспомнил! А сидел-то он за то, что отправил на хуй какого-то мелкого большевика. Что неудивительно: а куда же ещё? Сначала было страшно: ГУЛАГ, овчарки, пидоры… Однако узнал «пахан», что Юрий – художник, и повелел ему розу на тряпице (с целью последующего татуирования) стержнем для авторучки изобразить. Изобразил Юрий. Тут-то и пришла к нему слава. Прогнал «пахан» с нар какого-то мужика, приговаривая, что «здесь художник будет спать отныне». Так и зажил оневоленный мэтр. Приходилось ведомости «красивым почерком» заполнять и в прочей канцелярщине копаться.

Не понравилось Юре за решёткой, однако отправлять на хуй несимпатичных ему людей он не бросил. Вот.

Карманов, пивший глобально тогда, прибыл уже грандиозно загазованный, где-то быстро добавил и моментально влился в нашу альдегидную компанию. Мы познакомились за руку, о чём он, разумеется, потом забыл, потому что не запомнил (см. «Из жизни ёлупней», часть 1).

И вот мы подходим, meine Damen und Parteigenossen, к описанию главного – последнего дня и ночи в Кемерове, в том апреле, нежарком, но знойном. Вот, значица, ядрить твою! С утреца, знамо дело, сустречамси, да… Слушай! Так ночевал-то я ить в гостинице «Центральная», где размещались на постое актёры театра кукол «Скоморох», приехавшие гастролировать по линии культурного обмена между нашими заснеженными городами, п/у в данный момент Алёны Шафер, которую я, решив трахнуть в гигиенических целях, умолил взять меня, вопреки всем правилам проживания и гастролирования, в эту гостиницу, похожую больше на общагу. Взять – но не более того, ибо, раздевшись и занеся корпус над постелью, Алена сказала: а) у неё рак груди, не помню какой; б) половая жизнь у неё началась с изнасилования, и добровольно она никого не хочет. Я, ещё одетый, настаивать не стал и даже не особенно задумывался потом, правда это или так… кокетство.

Утречком кукловоды укатили гастролировать дальше, я же побрёл пешком к Колесникову, жовиальному деморосу, поэту и методисту местной киносети, купил по дороге журнал «Гутен Таг» и поспел к завтраку трёх джентльменов, после которого мы поехали на вокзал покупать билеты в Томск… хотя… нет, то есть да, в смысле в Томск, но не сразу, не на вечер, а на завтра, на завтрашний вечер: точно, ибо после открытия выставки предстоял БАНКЕТ!

(Тут вот зашёл Филимонов, который где-то шлялся, пока я один опухал над эпопеей, и сказал, что я всё путаю: что, мол, не было тогда в Щегловке никакой Алёны Шафер, и что вообще никакой Алёны в природе нет; говорит, что многие на вид достоверные физически граждане – майя и не больше… Пьяный он, что ли? Ну, ладно, пойду покакаю, а он тут пускай без меня пока…)

А ночевал Макс тихо у Дорофеича, а мы с Толиком у Колесникова с его женой бутылку коньяка распили и порознь спать легли.

Хотя это уже я вру: бутылку мы с ней раньше, в ноябре 88-го, когда приезжали я, да Макс, да Скачков, да Федяев в библиотеке им. Волкова да в универе местном с кемеровскими пиитами стихи читать да оттягиваться. В универе у них, похоже, в тот день был праздник дурака, потому что серьёзные юноши нас спрашивали, как мы смеем дадаистами (опять!) называться, и просили им голову не морочить.

Мы и не морочили.

Я, помню, публику водой из пульверизатора обрызгивал, мы хором «Последнюю электричку» пели, Брежнева в исполнении магнитофона включали, а после нас вышли кемеровчане, зажгли свечи, задрапировались во что-то, и, пока они, значит, декадентствовали, мы «за кулисами» так нарезались коньяку азербайджанского, местного шпалопропиточного разлива, что, вызванные публикой на бис, с Максом такое про политических наших лидеров наворачивали в форме хармсингов («Пришёл к Ленину мужик. Стоит и молча бороду жует. А Ленин встал из-за стола, глаза хитрым прищуром прищурил и спрашивает: “Чего вам, товагищ, нужно, зачем пожаловали?” – “А и не знаю ужо, – отвечает мужик. – Ливорверт-та дома забыл!”»…), что и вспоминать сейчас не хочу.

Тогда же, но днём, в пивбаре «Солнечный» возмущенная урла чуть не растоптала нас всех, оттого что мы, наивные обитатели Сибирских Афин, заявились в питейное заведение во фраках (я не шучу), украшенных нагрудными знаками «Ударнику социалистического труда» и прочими такими побрякушками. Однако кровь пустили только сотруднику скорой помощи Андрею Правде, одетому нормально. Мне, например, лишь успели пообещать «фрак на яйца натянуть».

А в апреле 89-го билеты купили, в Дом художника приехали, нашу банду, декоративно-революционную, встретили, расцеловались, стали обживать сцену, а Щеглик-младший нас фотографировал, и – как позднее, десять лет спустя, выяснилось – неплохо фотографировал.

ОНЗЕ

Я пил пиво с Шатовым и Сницером в пивбаре тбилисского трёхэтажного ж/д вокзала (пока он не закрылся вместе со всем вокзалом на ночь) в середине октября 88-го года, проехав с побережья до Кутаиси автостопом, а оттуда до Тифлиса – за червонец

на троих – на автобусе.

Проезжая через тёмный, вечерний Гори, мы увидели неоновую надпись «Культтовары» и хохотали километров двадцать по горной дороге, пугая славянско-еврейским рёготом сумрачных мингрелов, двигавшихся по направлению к сванам. Затем мы ржали на окраине ночного Тбилиси, проехав по проспекту Давида Строителя и остановившись напротив высотного дома с рекламой из поочерёдно, а потом хором зажигавшихся букв: А-Э-Р-О-Ф-Л-О-Т.

Там хорошо, в Грузии, там можно смеяться, говорю я вам! Листья платанов и чего-то ещё частью облетели, а частью радовали глаз в ещё висячем состоянии, – это в Тбилиси, а на побережье, в Пицунде, всё зелено, там всё вечно зелено, и мы купались

в море, сбросив свои трансконтинентальные прикиды на черноморскую гальку.

Мы пили замечательное пиво в Кутаиси, в пивбаре возле автовокзала. Оно так и называлось – «Кутаисское». И мы пили пиво (уж не помню какого сорта, но замечательное) в пивбаре тбилисского вокзала, насобирав ништяков, оставленных сытыми, богатыми грузинами. А ещё мы пили сухое вино в Пицунде, на пляже, заедая ежевикой с куста, – белое вино. А красное вино «Ахашени» мы пили в Тбилиси возле развалин какой-то крепости и ещё в поезде, повёзшем нас обратно, на траверсе Гори с огромным портретом, сами понимаете кого, на здании вокзала. На вокзале нас угощал некий грузин, почти не знавший по-русски.

Он накачал нас под завязку, потому что постоянно заказывал всё новые и новые дюжины кружек, а Шатов заявил, что пока всё не выпьем – никуда не уйдём. Спасло нас закрытие пивбара на ночь.

А так бы мы до утра там просидели под мучительные попытки грузина рассказать, как он служил в армии под Астраханью и очень любит русских, а грузин, армян и азербайджанцев – нет; при этом он пьяно впадал в гигантские паузы, из которых блестяще выходил с криком: «Э-эа, давай лютьче випьем!» И мы пили. Маленький пьяный грузин с тремя здоровенными сибиряками. А потом он повёз нас к себе ночевать. Таксисты не соглашались везти нас за предлагаемую нашим аборигеном-чичероне сумму.

Ночь углублялась. Хотелось писать и спать. Наконец он договорился с таксистом, лелеявшим милицейского капитана рядом с собой на переднем сиденьи. Мы забились назад вчетвером. Ехали через незнакомый город на улицу Коллективизации – это единственное, что мы могли понять из грузинских переговоров. В душе теплилась тревога, подогреваемая смутными воспоминаниями детских анекдотов о кавказском мужеложестве. Сницер тихо попросил у меня столовый нож и спрятал его в рукаве, сказав мне на ухо, что так просто не сдастся. А Шатов, имевший в своей бурной биографии ночёвку на штаб-квартире питерских голубых, смеялся над нами, развивал мысль, что, мол, «один раз – не пидарас» и что он за 75 рублей сам отдаться может.

Однако обошлось. Такси мы покинули беспрепятственно. И хотя в доме мы встретились с двумя младшими братьями нашего нового друга и эта встреча на мгновение вновь заставила только что успокоившихся нас со Сницером побледнеть, это было последней ложной тревогой перед безмятежным отдыхом умаявшихся путешественников. Впервые после отъезда из Томска мы спали в приличных постелях и не в трясущемся вагоне.

На следующий день всё было тривиально, кроме того, что мы находились в волшебном городе, что само по себе было полным кайфом, а описания полного кайфа обычно получаются довольно скучными, и позволю себе этого не делать.

Вечером мы уехали в Москву, купив почти перед самым отходом поезда три билета на мои заначенные с дому в нагрудный карман псевдоджинсовой пакистанской рубашки 50 рублей.

В поезде, выпив ахашени и «Алазанской долины», я долго не мог заснуть. Борясь с бессонницей, я принял каких-то специальных таблеток, и смесь эта получилась неудачной, ибо утром, проснувшись, мне показалось, что я сошел с ума, – такое меня охватило беспокойство, беспричинная тревога, и я даже не умею сказать, что ещё, но я до сих пор помню тот ужас, обуявший меня, и с трудом перебарываемое желание выброситься из поезда и убиться. Если бы не Сницер, скормивший мне полстандарта сонапакса, я бы мог уже и не писать этих строк тихим январским вечером 1990 года, поджидая любимую девушку Анжелику.

В Москве мы расстались. Они собирались поехать в Прибалтику, и я оставил им серебряную германскую марку, с портретом кайзера Вильгельма Второго, – на чёрный день…

ОН УЧ

Ну, а на открытии «Периферии-89» ничего особенного (для нас) не было. Картины мы все видели в процессе развешивания.

Так что мы просто вырядились кто во что мог (а у кого фантазии не было – те обнажились) и расцвечивали публику и уже начали принимать участие в этом празднике художников и зрителей.

Потом был спектакль, кайф которого состоял в том, что ни один стих прочитан не был (спектакль, напомню, был «по стихам»); голос вообще отсутствовал почти, только я почитал немного инструкцию по наклеиванию полового покрытия к полу да мы с А.Ф. исполнили популярную тогда среди нас «Похмельную песню» (слова А.Ф., музыка Н. Коцмана) с изрядным уклоном в панк в аранжировке. Всё остальное время в плотно набитом стоящими людьми довольно небольшом зале, на очень невысокой и тесной сцене, наполнялись водою различные посудины. Причём воду носили тоже в разных посудинах, продираясь через зрителей, из туалета. Когда сосуды наполнились, Скачков их стал куда-то (или из друга в друг) переливать, всё и вся довольно странно перемещалось по сцене; Оля запутывалась в канаты, концы которых предлагалось тянуть зрителям, и рьяные Карманов с Юрасовым чуть не задушили бедную сестрёнку-лице-телодейку, алкоголики несчастные! и ведь задушили бы, если б я не перерезал веревку (ниже вы увидите, что Оля – не единственная душа, спасённая мною в тот вечер-ночь). А потом центром внимания стала Анжела, в не то белом, не то розовом, не то кисейном платье… а не то в батистовом, мазавшая с задумчивым видом что-то на ватмане, закреплённом на мольберте. Желающим предлагалось вырезывать из платья кусочки на память, желательно – не калеча деву. Но публика вела себя довольно индифферентно, лишь опять же Карманов с Юрасовым блистали пасссионарностью, причём Карманов, как он всё-таки есть большой художник, вырезал очень красивую дырку формы бубен (в смысле карточной масти) – на таком, как вам сказать, месте… сзади, там, где ноги переходят одна в другую. Вид у него во время творческого акта был вдохновенно-плотоядный.

Платье же это, касатики, было платьем не простым, а свадебным матушки её, Анжелы-сестрёнушки, красавицы нашей, во Христе возлюбленной. Как я недавно сказал Анжелике: «То, что свадебное платье матери порезали на дочери пьяные художники, – весьма символично».

А сцена эта была очень живописна: слева от Анжелы – Виталий Карманов с ножницами, справа – Слава, дующий ему в лицо через саксофон… Ножницы потом отобрала у живописцев какая-то юная тётенька, крича, что мы все – негодяи.

На этом наше шоу, из которого мало кто чего понял, но почти все ушли потрясёнными, закончилось, и вся толпа пошла досматривать картины, а я вооружился шляпой и с группой товарищей стал вымогать у посетителей деньги, сконструировав на репе хитрое и жалобное лицо, бормоча подобающие случаю слова. Многие давали. Потом вышли мы на улицу, все расписные, где, пугая редких прохожих, я просил подать копеечку нищим актёрам, а Слава дул в саксофон. Но сборов почти не было, и мы вернулись внутрь и ещё походили со шляпой, пока устроители не удовлетворили своё тщеславие и не решили, что можно идти в ресторан, то есть какой ещё, господи, ресторан-то! – в мастерскую Корягина, на банкет.

Солнце заходило, небо разъяснилось, и апрельский вечер был неизъяснимо прекрасен сам собой, а ещё тем, что «спектакль по стихам» и связанные с ним напряжёнки завершились, предстояло пить и веселиться. Мастерская Рудольфа находится на Арочной улице, в сталинско-архитектурной части Кемерова, недалеко от набережной Томи. Путь от Дома художника туда – около километра: мимо драмтеатра (жутко драматического), по центральной улице мимо обкома (достаточно мирного, когда не звонят в колокол), мимо магазина рыботоваров «Мелодия» по действительно арочной улице – настолько арочной, что одна арка даже чем-то напоминает Арку Генштаба в Питере.

А что, хорошее еврейское имя – Арка Генштаб!

Третье место среди явлений природы, после арок и речных красот, уверенно занимал Карманов. Его тянуло к девам, Оле и Анжеле, шедшим парой и о чём-то шептавшимся. Он прибился к этой парочке со стороны Анжелики, стал спрашивать, как её зовут, а когда она сказала ему жеманно: «Анжелика», Карманов демонически захохотал, хрипя в перерывах между приступами смеха:

«Как ты сказала? Анжелика?! О-о-а-ах-ха,ха-о-хо-хо-оах-ху-х-ху-…»

Да, чуть не забыл: как только Виталий прибыл в Кемерово, ему в Союзе художников перевели на куртку летрасетом большие буквы «КВ» (т. е. «Карманов Виталий») – «чтоб не потерялся», как объяснил нам Кирпичёв.

Когда мы повернули на Арочную улицу, пройдя под «Аркой Генштаба», вид открылся изумительный: красные, сталинского барокко дома и газоны с еле пробивающейся, юной травой, освещённые наклонными, почти скользящими лучами закатывающегося за притомские холмы солнца.

Карманов нашёл на газоне бездыханного пьяного и стоял у него в головах, причитая что-то о долге и милосердии минут пять, пока какие-то прохожие не уверили нас, что сейчас же позвонят в скорую. За то время, пока балансирующий на грани вменяемости и невменяемости Виталий заботился о братушке, формируя себе хорошую карму, вся группа скрылась в одной из арок во двор, и мы с мэтром ещё минут пять искали, куда нам, двоим заблудшим, идти, потому что КВ «вроде бы помнил, где мастерская Рудика»…

Всё-таки нашли.

Мастерская Рудика – это отдельная песня, ибо он по специальности скульптор вообще-то и имеет в своём распоряжении целый ангар со сварочными аппаратами, грудами железяк и рядами произведений искусства собственного производства. В

центре этого ангара с антресолями без перил, на которые забираться было хозяином строго запрещено, «чтоб не поубивались», стоял огромный, явно импровизированный стол, накрытый бумагой, уставленный закусками, запивками и пирамидами картонных стаканчиков.

Народ суетился, готовилась какая-то пища. Все были весёлые и оживлённые, какими всегда бывают русские интеллектуалы перед выпивкой. А жрать, кстати, хотелось ужасно.

Но пища была лишь в виде закуски, и пришлось пить и закусывать, и поэтому стало быстро совсем весело, всем почти хорошо, разве что поэт Андрей Правда, профессиональный медик-шизоид, крышей ослабел с водки и стал кричать всякую ерунду, привлекая к себе внимание. Хотя, если вдуматься, какое уж там внимание в

этой-то обстановочке? Только мы, ёлупни, и заметили…

Со мной рядом сидел Скачков, который водку никакими жидкостями запивать органически не может, и я, пируя, после каждого тоста был вынужден наблюдать, как судорожно-страдальчески морщится и передёргивается его молодое красивое семитско-синантропное лицо. С другой стороны от меня сидела корягинская жена Маргарита, и я ей галантно подливал водки в бокал, который, дурилка, раскисал прямо на глазах (как, впрочем, и Правда, и ему подобные), превращаясь в пропитанную спиртовым раствором макулатуру. Насколько можно было видеть, это происходило у всех, что вносило дополнительные штрихи в общую картину банкета, ибо всяк по-разному исхитрялся бороться с водочно-картонной энтропией, спеша не замедлять стахановское движение ударного нажора и освинения, хохоча, тостуя и флиртуя.

В частности, многие участники банкета втыкали в размокший стаканчик его ещё сухого собрата, и вскоре некоторые персонажи уже радостно чокались чем-то наподобие целлюлозных телескопов… А поднося эти «телескопы» к лицу, они, пока водяра в рот лилась, наблюдали что-то такое, ну совсем необыкновенное, не от мира сего, главное – радостное что-то они наблюдали, ибо с каждым подношением к лицу «телескопа» они делались всё более весёлыми, хорошими и буйными; а вот слышалось на расстоянии плохо, поэтому, видя хохочущие лица за десять метров на противоположном углу, трудно было понять – о чём это они, чему?

Приходилось хохотать о своём, подливая и подливая водки сидевшим ошуюю и одесную.

А буйство разгоралось, но помнится всё чем дальше, тем фрагментарнее. Помню А.Ф., брезгливо стряхивавшего с одежды водку, которая попала туда из Анжелиного стаканчика, по которому её тогдашний жених, Рыбацкий, стукнул рукой, выражая тем заботу о здоровье и нравственном облике девы, которая хоть и была невинна в половом смысле, но и не более.

Подобное обращение с продуктом показалось мне неправильным, и мы прятали в пьяном бреду под столом бутылки, заботясь, вероятно, о будущем. Когда будущее наступило, я, помню, захотел подраться с младшим корягинским братом Евгением, мужчиной лет 35–40, а все нас отговаривали, и мы выходили во двор, оберегаемые секундантами от цепного корягинского пса, пьяно мирились и в знак примирения писали дуэтом на стену мастерской…

Потом… потом – ночь. Я иду с сумкой мимо каких-то труб, вокруг ужасно воняет промышленными газами, я страшно всему этому удивляюсь, не понимаю, где я и почему, но всё-таки решаю, что иду не туда, поворачиваю назад: я так один совершенно, где я вообще?

Ничего не понятно, трубы дымят, я почти плачу, но нужно возвращаться – куда? мы пили у Корягина – на Арочную…

Дохожу медленно, тупо до трамвайной линии и начинаю ждать. Времени – ночь кромешная, однако трамвай идёт – пустой, тяжело поворачивая по кольцу. Я вяло машу рукой, он останавливается, передняя дверь открывается, я молча вхожу, и мы едем…

Едем минут двадцать, такое ощущение – что через весь город. Начинает казаться, что места знакомые. Трамвай останавливается на светофоре. Я что-то мычу, дверь открывается, выхожу… Нет, незнакомые места. Но по улице, довольно, кстати, широкой, изредка проезжают автомобили. Ловлю один из них и велю везти себя, мчать, на Арочную улицу. Мы приезжаем, за это с меня берут деньги какие-то – откуда это у меня деньги? Но я очень всему рад, потому что из небытия вернулся к мастерской Рудика. Ура!!!

Там оказываются ещё пьющие люди. Наши ушли, поэтов Кемерова нет, Колесников на моих глазах проблевался под стол и отбыл. На ногах держатся старые кони – Бобкин, Суслов, мой новый друг Женя Корягин и ещё кто-то (не помню). Карманов спит в обнимку с Юрасовым на узеньком диванчике, причём половина его мужественного лица залита кровью, кажется из рассечённой брови. Я немного пью, стремительно, но прочно сдруживаюсь с Сусловым и Бобкиным, этими двумя замечательными новокузнецкими Александрами, и нетвёрдой рукой записываю их адреса и телефоны. Потом все разошлись, диван был разложен, и я стал третьим в компании Юрасова и Карманова, меня чем-то накрыли, и я уснул.

…Утром я проснулся, разумеется. Было светло. Рядом спал Карманов. Больше никого не было. Я всё воспринимал адекватно, хотя понимал, что спирту в моей крови – как в Томи фекалий. Я лежал и думал, а точнее, вспоминал. Прошедшие сутки пронеслись как буря, и я не знал, скольких, может быть, мы потеряли товарищей. Карманов похрапывал, где-то под диваном шебуршали крысы. Потом стало совсем тихо. Через несколько минут подозрительной тишины я насторожился и постарался понять, что же меня вдруг обеспокоило… Карманов не дышал!!! Это вывело меня из оцепенения и подвигло к активности. Я осмотрел художника и, как бывший санинструктор, определил, что у него запал язык. Самым разумным мне представилось перевернуть тело на живот, что я и сделал. И надо было слышать этот первый слоновий вздох воскрешённого Карманова!

Происходило ещё что-то в этот апрельский день возвращения домой, пили почему-то шампанское, вздымаясь над Томью в люльках чёртова колеса, снова пили шампанское в купе родного томского поезда; Скачков хотел о чём-то попросить проводницу, но как раз в этот момент его внутренняя загазованность достигла своего ПДК, и изо рта его вместо человеческой речи раздалось змеиное шипение, а из ушей брызнули струйки. Тётенька испугалась. Было, было – не спорю! – однако на фоне уже имевшего место это было хоть и будоражащим, но малозначительным, как покушение на Гитлера после Сталинградской битвы.

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ

Тень Александра Суслова встаёт из первого тома и тревожит моё перо. Она диктует, я записываю ещё одну историю.

Александра Васильевича домогалась какая-то дева. В то время он уже перебрался в Кузнецк, но частенько навещал Щегловку и жил в мастерских друзей-мастеров. В одну из этих мастерских и набилась как-то к нему в гости упомянутая особа. Мэтр пообещал принять её вечером, позабыв совсем, что вечером как раз таки улетает по делам в Ялуторовск.

Вернулся он дня через три, и едва переступил порог мастерской, как туда заглянула соседка-художница (из соседнего подъезда соседка). Она сообщила Александру, что дня три назад вечером у неё гостила подруга – женщина, весьма приятная собой. Они заболтались чуть не до полуночи (открытия выставок, свадьбы, рецепты, ссоры и проч.). В конце концов подруга собралась уходить, художница открыла входную дверь и… обнаружила медные монеты, рассыпанные во множестве на площадке. Удивившись, она наклонилась к россыпи. Все монетки были однокопеечные, но подруга не дала ей трогать ничего, потребовала веник, совок и ведро. Удивившись ещё, хозяйка принесла требуемое. Подруга ссыпала копейки в ведро, не прикасаясь к ним руками. Затем она велела подать бумагу и спички и со словами: «Если это – не то, что я думаю, – ничего не будет; если же наоборот – через пять минут увидишь кое-что интересное» – бросила бумагу в ведро и подожгла.

Пяти минут ждать не пришлось: распахнулась дверь, и в мастерскую влетела женщина в домашнем халате и с горящими глазами на лице. Её трясло. Стуча зубами, она крикнула: «Суслов здесь живёт?» Женщины были не болгарки и поэтому отрицательно покачали головой. Тогда она выскочила за дверь и, подвывая, помчалась по лестнице вниз.

Назавтра Александр, совершая привычный променад в районе производственного объединения «Азот», повстречал подругу назойливой девы (проницательный читатель конечно же признал её в незваной гостье художницы), и та рассказала, что Наташа лежит в больнице с температурой более ста градусов (по Фаренгейту, разумеется), а врачи не могут понять, что с ней. А вскоре после Дня рыбака Александр повстречал на панели и саму Наташу и ехидно поинтересовался у неё «о здоровьице», на что она зло и со значением посмотрела ему в глаза.

Так-то вот! Хороших-то людей Харя Кришны завсегда от порчи оборонит!..

ДЗЕВЯНЦЬНАДЗЕСЯНЦЬ

Глоссарий половых слов и выражений по материалам И. Кона

ВИКХАРИТА – одна из суррогатных форм полового сношения. Оргазм вызывается введением полового члена между сомкнутыми бёдрами женщины. Распространена в странах Третьего мира.

ВИРГХАТА – суррогатная форма. Оргазм вызывается трением полового члена о промежность женщины. Иногда приходится тереть довольно долго.

ВОЛЛЮСТ – сладострастное чувство, сопровождающее половой акт.

ГРЕФЕНБЕРГА ПЯТНО – участок на передней стенке влагалища, размер которого у некоторых женщин увеличивается при половом возбуждении и раздражение которого, предположительно, связано с женским Оргазмом.

ДЕФЛОРАЦИЯ (многие думают – это значит «срывание цветка». Фигушки! Посмотрите в словарь: defloratio – старение) – разрыв девственной плевы.

ИМПОТЕНЦИЯ – термин исчезает из современной научной терминологии.

ИНТРОМИССИЯ – введение во влагалище полового члена и не только.

КОИТУС ПРОЛОНГИРОВАННЫЙ – половой акт, произвольно затягиваемый с целью продлить воллюст (см. выше).

КУННИЛИНГУС – оральное стимулирование женских гениталий. В иных книгах написано, что они, эти гениталии, по вкусу напоминают устриц. Не знаем. Не пробовали.

НАРВАСАДАТА – суррогатная форма полового сношения путём введения полового члена между молочными железами женщины. Как и все суррогаты, изобретена в Германии в период Веймарской республики.

ПЕТТИНГ – преднамеренное и умышленное вызывание Оргазма искусственным возбуждением эрогенных зон в условиях двухстороннего сексуального контакта, исключающее непосредственное соприкосновение гениталий. Может быть поверхностным (раздражение эрогенных зон, обычно обнажённых, а гениталий – только через одежду), глубоким, гомо– и гетеросексуальным, активным и пассивным. А также групповым, например, в часы пик в общественном транспорте.

ПОЛЛЮЦИОНИЗМ – половое стремление пачкаться выделениями полового партнёра с целью полового возбуждения.

ФЕЛЛЯЦИЯ (пенилинкция) – разновидность орогенитального контакта, – вызывание полового возбуждения партнёра путем воздействия ртом и языком на его половой хуй.

ЭУПАРЕУНИЯ – одновременное наступление Оргазма на мужчину и женщину.

ДВАЦЦАЦЬ СЕДЕМ

Карл Тойфель долгое время был совладельцем видеотеки с интеллектуальным названием «Ленка» (в честь Газукиной). Он до сих пор учится на истфаке, то отчисляясь, то снова восстанавливаясь, посвящая свободное время творчеству и еврейской красавице Бэле Вольфовне.

В прошлом году умерли Арсений Тарковский, аятолла Хомейни и Сэмюэль Беккет.

А вы смеётесь.

Скачков собирается ставить спектакль по Эсхилу, креститься по католическому обряду и поехать в Польшу за чаем и пластинкой Эрика Клэптона.

Б.Г. расчёсывает бороду каждое утро, раздумывая, не сбрить ли её и не перестать ли выпендриваться.

Игорь Куртуков на сегодняшний – 19 февраля – день находится в Томске.

Он привёз нам китайские и суахили числительные, чтобы мы нумеровали ими главы этой эпопеи из нашей, ёлупней, жизни.

Ханс Модров стал премьер-министром ГДР.

Лёха Коблов является членом редколлегии журнала «Контр-Культ-УР`а», а также очень любит девушку-певицу из группы «Хуй забей».

Следы Инессы Тарусиной напрочь затерялись в вихре перестройки, с союзом революционного содействия которой она уже давно была связана. Ох, многих ещё потеряем!

У Тэна на днях был день рождения, по каковому поводу он и Фреер три дня жали друг другу руки.

Ленин и сейчас… э, да что говорить!

Кувшинов на нас обиделся и теперь ходит на службу без завтрака. Ещё и китайский язык изучать принялся на голодный желудок – исключительно, чтоб нам насолить.

Труш отрастил гаденькие усёнки. И это ещё далеко не всё, на что он способен…

Щеглик-мл. отчислился с кафедры журналистики и теперь учится у жизни.

Щеглик-ст. взял у знакомого посмотреть видеомагнитофон, подарил Максу пиджак, но не отдал, а его жена Оля сказала Максу, что он «юноша бледный со взором горящим», – оскорбить хотела. Эх,молодость, молодость!..

Стоят никольские морозы.

Мы ходили в художественный музей смотреть картины Поздеева, а увидели Петра Палыча Гавриленко в чёрном кожаном пиджаке, дремотно покоящегося у полотен Фалька и Лабаса.

Лидка Кудряшова сшила Панку фрак из его же старых джинсов, училась у Валентина Долгова резьбе по дереву, вышла замуж за Костю Сницера, а сама два раза прошлась по пр. Кирова под руку с другим мужчиной.

Книжная торговля в городе поражена мафией.

Брат Макса, переплётчик, зачем-то читает Юнга и пишет на английском языке пояснительную записку к проекту юных архитекторов Анжелы и Андрея, который они собираются послать… на конкурс в Канаду.

Замечательный город Юрга! Мы теперь туда за книгамиездим.

Стёпа Тихоненко опять собирается поехать в Англию, мало ему одного судилища с «Красным знаменем» и стукачом А. Пельтом! Ехал бы уж в свой Ужгород, от греха подальше…

Фотограф Мимхельсон Юрий Семёнович снялся в кинокартине «Стару-харм-са» – в роли не то старухи, не то Хармса. Мало того что фильм – дерьмо, так его, Мимхельсона, ещё и Макс с лестницы спустил, заменив фотографа собою (ёлупнем) на свидании с некоей очаровательной Светой.

Ну вот – пожалуйста, – Фатеев, Корягин, Карманов, – какие всё люди кругом, а мы, ёлупни, любим своих любимых девушек.

А.Ф., идя за пивом, потерял пуделя Чарльза – боимся, как бы пёс не сменил признаки пола, как пернатые в снегу (Жан Кокто, перевод Бенедикта Лившица).

Ленка Газукина – хороший человек. Как-то с утра позвонила А.Ф. и сказала, что их с Батуриным за антиалкогольный дебош в Большом концертном зале в милицию вызывают. Беречь будут. А Ленкина дочь – Наташа. Муж – Виталий.

Федя Лютов отморозил ухо, рисует по ночам гвяков и щенов, собирается в Западную (пока) Германию.

Шатов доказал, что он всё-таки человек: испугался женского манекена в ТЮЗе. Мы все через это прошли и теперь братишки ему.

Лена Кузнецова (бас-гитара) всем врёт, что была валютной проституткой в Москве. На её месте мог ли быть каждый?

На шесть талонов дают полкило турецкого чаю. Он, говорят, радиоактивный.

Популярный букинистический писатель Казанцев А. И. назвал нас, ёлупней, матерщинниками и не принял под этим предлогом первую часть сей литературной эпопеи для освистания на известном балагане «Семинар молодых писателей».

Счётчик Гейгера на горисполкоме сломался.

Хотели сварить грог, а получился омлет с коньяком.

Начинаются перебежки из положения лёжа.

В давние времена жил микадо по имени Микадо Томура.

Северный вокзал в Париже походил на табор.

Милюков был головой выше других – и умом, и характером.

И тот, кто счастливо избежал инцестозной фиксации своего либидо, тоже несвободен от её влияния.

Наша лодка плывет по великой Жёлтой реке.

У трупа на спине его пальто имеется смертельная рана.

Россия того времени была полна противоречий.

Однажды из ЦУМа вышел грузин со звенящим будильником в руках.

Весенний ледоход продолжается на реках области в среднем около недели.

Хороший автобус уехал без нас, хороший автобус уехал прочь.

Большое место в пьесах Шекспира занимают драки и поединки с оружием.

Концептуальное искусство известно также под названием «антиискусство».

Холодно и голодно птицам зимой!

Всё будет хорошо, если я буду твёрже, а ты мягче.

Слава и Юра купили в Анжерке презервативов, а сейчас уехали в Юргу за саксофоном.

«Важзондтбитте, – бормотал пьяный половой. – Ступайте себе и будьте счастливы».

Авторы этих строк готовятся к Страшному суду, подбивая на это и бабку. Она уже почти согласна. До встречи там! А пока –

НОН-СТОП

Январь – февраль 1990 г.,

Томск

Часть третья

26 АПРЕЛЯ 90-го

Отправление скорого поезда Томск – Москва, на котором мы, ёлупни из Всемирной ассоциации нового пролетарского искусства, должны были отправиться в Горький Новгород на Третий Всесоюзный фестиваль нетрадиционной пантомимы со своим спектаклем «Стремление к нулю» (премьера которого состоялась в декабре прошлого года в Томском городском Доме учёных с шумом и помпой, включая банкет в Тимирязевке у Коли Лисицына), было назначено МПС на 9.38 утра.

Когда я, продвигаясь не спеша, прибыл на перрон, было 9.26, и я застал там любимую Анжелу, Ольгу, Дину и Рыбацкого, томительно ожидавших из ТЮЗа остальных мужчин с реквизитной поклажей. Я присоединился, усилив энергетику ожидания, и мы с Анжелой, куря, стали мечтать о том, чтобы не поехать.

(Отношения наши как раз переживали фазу расцвета, начавшись в новогоднюю ночь, отмечавшуюся ВАНПИ в квартире Ольги Коверчик. Началось всё чудесным образом и продолжалось всё более волшебно – особенно после того, как я полежал в начале апреля в клиниках Института психического здоровья, откуда вышел под пред

логом поездки в Горький, однако наше желание просто всё время быть вдвоём легко перевешивало тягу к искусству).

Тем не менее чувство коллективизма пересилило, когда навьюченные реквизитом и костюмами товарищи появились перед третьим звонком. Мы все успели погрузиться, и наше путешествие началось.

Едем в «вагоне для пожилых», на верхних полках вразбивку.

Мы с Анжелой – в одном купе, так что постоянно нежно общаемся. Проводник смотрит на нашу шумную и, говоря жаргоном газет, «неформальную компанию» косо и на всякий, видимо, случай постращивает милицией. Но все успокоились, залегли и многие уже спят.

* * *

Будучи проездом в Тайге, позавтракали. Ира К. купила «Римскую сатиру», на радость Скачкову, который, я сам видел, заставляет её не только читать, но и любить умные книги. Мы с Анжелой купили «Космос» и покуривали на перроне, уже подсушенном юным утренним апрельским солнцем. Всё вокруг и в душе было прекрасно, как моя любимая девушка, железнодорожная близость с которой радостно волнует меня, так же как и зреющая день ото дня весна природы и наших чувств.

С северной стороны вокзала электропоезд из Томска прибыл. Последний привет с родины. У Фреера есть антикварный компас. Не пропадём. С началом движения на запад все опять легли спать – видимо, работает дорожный рефлекс. Лишь по-

лузнакомая всем, кукольная Марина читает некую книгу да Ольга

бродит по вагону, заглядывая в лица спящим.

* * *

Джон Е. Куз, который у нас в спектакле играет «железнодорожного немого», распространяющего за мзду порнографические открытки с кошечками, проспал проход по вагонам своего реального прототипа. Как он станет в образ входить?

* * *

Фреер чуть не умер от духоты: топят у нас вагоне не по-весеннему. Потом, спасаясь, стоял у по-зимнему не открывающегося окна в тамбуре и дышал в щёлочку, но тут лопнул какой-то кран в потолке, на него пролилась ж.-д. вода, и он регенерировал. Мне предлагали водку в Тайге за 20, а Максу – за 10 в Новосибирске…

* * *

Время не знаю. Едем по степям. Перегон Барабинск – Татарская. Поели в вагоне-ресторане (я, А.Ф., Марина, Ольга), опять попили чаю со сластилином, который я предусмотрительно купил за бесценок в аптеке в Сосновом Бору и взял с собой, как бывший санинструктор советских войск, наряду с другими полезными и могущими пригодиться нашему дружному табору медикаментами в далёком пути.

Сейчас сходил покакал и вытер попу половиной страницы «Молодого ленинца» годичной давности, с моими и А.Ф. стихами. Я пошёл по стопам Макса со второй половиной. Всюду родина!

Чувства, испытываемые от подтирания собственными стихами, от всего происходящего, смешаны с пейзажем, вагонными запахами и с чем-то неуловимым, как шарик напёрсточника. Анжела спит, милая, мчась in dreams вместе с зелёным железным составом…

* * *

Вот, вторгаюсь в записи бортового журнала. (Вторгайся, Дима Гоголев, братец Анжеликин! – это ничаво). Это оттого, что он был мне даден, а ещё от свежести в теле, которая пришла ко мне после долгой тоски по Ней. Во избежание нарушения традиции ведения писания подобного характера, опишу то, что есть, а есть следующее: некоторым образом – поезд, дорога, старушки в поезде, с весьма при влекательной внешностью и одуревшие от жары внутренней, искусственной. Есть мои мысли о Тане, девочке, которая меня любит. (Ну, дальше пошло личное, я его опускаю (А.Ф.). М.Б.: – А почему? Может, другим тоже интересно будет?)

27. А. 90

Ночь прошла. Все встали, и поздние птички заканчивают завтрак (приготовленный из ранних. Ха-ха!). Выходили под пестню Маши Распутиной «Играй, нрзб!» в Тумене, осматривали лотки и киоски в страстном – синдром туриста и проезжающего – желании что-либо приобрести, но ничем нас эдаким не смогли соблазнить.

Устроили на перроне, обширном и пустынном, кинофотосъёмки. Поцеловал вкусную, тёплую и нежную со сна Анжелу. Что делать?

Будем ждать Свердловска. Я уронил бутылку, и отработанное при производстве морса варенье, покоившееся в ней, упало в сухой чай. А.Ф. ликвидировал, любезный, последствия лажи. Труш, режиссёрушко наш, мечет икру, требует заняться реквизитом. Все его отговаривают. Пока затих, пишет что-то в своих бесчисленных тетрадях.

После принятого на ночь аминазина чувствую себя хорошо. I have a good time now and here. Поговорил с Анжелой о её самочувствии. Она солидарна со мной. Фреер, мой медикаментозный брат, тоже ничего себе. Даже постель свою куда-то уволок: оказалось, что освободился предтуалетный отсек, и, видимо, теперь там будет штаб.

* * *

В одиннадцатом, соседнем, вагоне едут не поместившиеся по причине своей огромной любви друг к другу в наш десятый Рыбацкий и Дина. Они, Труш, Скачков, Ира и Джон рисуют тушью на к/плёнке заключительную фильму для нашего спектакля. Я попытался поучаствовать, но Скачков велел мне не трогать гусиное перо Иры К., т. о., нанёс мне фрустрацию, и я ушёл курить. Даже Анжела что-то пишет на листочке, ласточка. Чтобы не нарушать равновесия, пойду-ка я бездельничать и слоняться.

* * *

Вчера спрашиваю у А.Ф.: мнится ли мне или где-то недавно всплывали сигареты «Дельфин» батумского (сухумского?) производства, про которые у нас в армии устойчиво шутили, что их начиняют сушёной морской водой? Он был в неведении. А сейчас вышел в тамбур – в пепельнице лежит пачка из-под «Дельфина».

А.Ф. охарактеризовал это как невротическое наблюдение за действительностью. А ещё он понял, что жить в обществе и быть от него независимым – невозможно. Не зря едет парень!.. Проехали кладбище.

* * *

Вошли двое с коробками, полными цыплят. Вчетвером ходили в ресторан, съели три первых, два вторых, салат и бутылку воды – человек подал счёт на 3.80. После всеобщего выверта карманов обнаружили, что у нас как раз три восемьдесят. Fuck us! Что скажешь?

Ушли, сытые, молча…

* * *

Выходили в Свердловске. Купили пищи себе и трём гусятам, которых по цене рупь за штуку собираемся приобрести у проезжающих параллельно с нами сельхозлюдей. Нашли для них коробку. Наблюдали на вокзале книги по «договорным ценам». Ничего не купили. Народу набился полный зал, пардон, вагон. Снова едем, едем, едем et cetera, пока не кончится страница…

* * *

Приобрели трёх утят у четы пожилых татар. Птенцов они, басурмане, пивом поят. Мы своих покормили, сейчас они орут надо мной, на третьей полке.

* * *

Опаздываем минут на сорок. Марина уже час читает англо-русский словарь. Солнце слабо светит, пробиваясь в окно сквозь трещины в грязных тучах. За бортом – Дружинино. Одно слово. Взяв Анжелу за руку, долго смотрел ей в глаза, молча шевеля губами. Она своим взглядом как будто проникла до самых глубин моей любви к ней. О чём я ей и прошептал сквозь грохот сами понимаете чего.

* * *

В результате двух дней непрерывного жора труд перестал быть моей естественной потребностью. Поехали на… из Красноуфимска.

Две крашеные серебрянкой гипсовые девушки-лыжницы без палок и алебастровая туристка, лишённая местными любителями антиквариата правой руки, охраняют подходы к шикарному, удаляющемуся от нас вокзалу в мавританском стиле. Потрясённый Труш молча провожает их невыразимым взглядом, забыв курить.

* * *

За полдня внешние впечатления: штук пять ошизительных тоннелей, проезжая которые мы с Анжелой целовались; «милосские» лыжницы у вокзала, после чего – два офигенных моста, подобных разве что древнеримским. Кайф! Едем быстро. Может, нагоним опоздание. Анжела думает о вечности и смерти.

* * *

Начались дождь и Европа. Я не могу уже ни есть, ни пить.

* * *

БАШКОРТОСТАН! БАШКОРТОСТАН!

Близимся к Янаулу.

* * *

Продолжаем близиться к Янаулу. Даже противно.

* * *

Постояли в Янауле под дождём. Наблюдали движущийся в противоположном направлении поезд «Томич». Плывут пароходы – привет Гайдару! Я продолжаю снабжать всех медикаментами всевозможного характера.

28.А. 90

Утро пасмурное, туманное, где-то даже седое. ЧАВАШ АССРы.

Трава совсем зелёная, и кусты и берёзки – тоже. Не то что у нас в Сяпыре. Снега вовсе нет. Landwirtschaft за окном довольно развитая.

Проехали г. Канаш с восемью замечательными побелёнными женскими статуями у вокзала; набор их увлечений – от сбора лавровых листьев и раскрывания книги до собирания камней в рюкзак. Ехать ещё 3,5 часа до нашей высадки/пересадки в Арзамасе, а все уже соскочили. Анжела мне рассказывает о своём сне, в котором она любила меня острее, чем в жизни, а ещё было множество спичек, и половина их – волшебные. Она пьёт чай из своего пластмассового красного стаканчика, с надписью «Сихарули». Солнце в тучах оранжевым пятном мутнеет. Все сидят и покорно ждут Арзамаса. На лицах напряжённое спокойствие.

* * *

Продолжает наш поезд оправдывать звание цирка на колёсах.

Столкнулся Скачков с проводником по поводу того, «кто здесь командир». Он, проводник, пытался туалет, «в виду с нехваткой воды», аж до Мурома запереть, а Толик, действуя в соответствии с Декларацией прав пассажира и парохода, ему препятствовал. Конфликт не разрешился.

* * *

Станции с названиями Канаш, Шумерля, Пинер…

Кладбище, где среди крестов бродит белая чувашская лошадь.

Высокие чёрные деревья…

Слово «лестригоны» в голове.

* * *

Родной город Аркадия Гайдара, Арзамас, потряс разве что Макса, да и то лишь обилием медикаментов в вокзальном аптечном киоске. Поэтому мы быстренько приобрели пирожков и билеты на автобус.

Дима Гоголев вступил в междугородний орально-отический контакт с Таней Витрук и поздравил её, печальную и сексапильную, с днём рождения. Макс с Анжелой наблюдали, держась за руки, гуляющих в древах Дину и Рыбацкого, беседовали о непростых путях любви через сердца человеческие (Рыбацкий – бывший Анжелин

жених и будущий муж).

Погрузились со всем скарбом в автобус и через два часа были в Горьком.

После лихорадочных звонков в оргкомитет фестиваля определились во времени и пространстве и вписались в гостиницу «Нижегородская», что на высоком берегу в месте слияния Оки и Волги, напротив Нижегородской ярмарки. Красотища!.. Разумеется, не обошлось без перипетий. У Фреера и Марины не оказалось паспортов,

и они, чуть не свинченные местными ментами, в течение трёх дней были скрываемы нами в недрах отведённых для владеющих паспортами нумеров вместе с тремя гусятами.

Например, Макс, побрившись (и порезавшись нещадно), разместил на своей кровати в нумере с Трушем человека без паспорта Фреера (а под кроватью – его подопечных птичек), а сам переместился в одноместный номер Анжелы, откуда они, голуби, практически и не выходили, разве что город осмотреть, в пивбаре отрёхлит риться, да старого (со времён в 1980 году пребывания в сочинском санатории «Восход») другана Лёху Скуридина навестить, да Creedence Clearwater Reviwal у него с кайфом послушать. Что делали они в этом государственном помещении с видом на Заочье? Да то же самое, что и Скачков с Ирой К., Дина с Рыбацким, А.Ф. с Оленькой,

сестрёнкой, Труш с Фреером, братишкой, в аналогичных помещениях окнами насупротив… Проводили лучшие дни своей жизни…

Впрочем, мы забежали вперёд. В череде дорожных переживаний все подзабыли, зачем, собственно, прибыли в город ярмарок, пролетарских писателей, родину Свердлова и памятника Чкалову, взирающего на еле видный за Волгой город Бор, столицу советского закалённого стекла.

Исключение, разумеется, составил Дядя Труш, предводитель в звании режиссёра нашего театра, Немирович и Данченко в одном лице, – он не расслаблялся ни на минуту, пропадал в ДК им. Ленина, где происходил фестиваль. На Ленина во время этих дней Труш и был похож. Потому из всего путешествия он запомнил лишь название города, да и его вскоре после нашего отъезда упразднили.

Итак, мы были возвращены к реальности организаторами этого праздника жеста, которые подали к подъезду отеля автобус и повезли к месту будущего действия. По дороге мы восхищались видами, ибо в центре преобладает отцеженный модерн, в смысле архитектуры, вперемешку с нижегородским классицизмом, а сопровождавший нас вергилий на бойкие наши вопросы о пиве и ночных развлечениях ответствовал, что первого лучше не искать, т. к. могут угрохать местные урелы, которые вывели славный своим автозаводом город на второе место по уровню преступности не то в Союзе, не то во всём мире.

Ещё он сообщил, что раньше, чем закончатся «майские праздники», мы из города Г. не выберемся ни в каком направлении. Но ему не удалось сломить наш здоровый западносибирский дух, этому нытику-космополиту. И мы отправились гулять, радуясь солнечному концу апреля, тому, что в Горьком оказалось метро, и тому, что одна из его станций называется «Двигатель революции» (!). Должно быть, самое

урловское место, брюзгливо подумал я, но через минуту уже внутренне затих, очарованный сумеречным дыханием древней и славной реки, – мы оказались на набережной.

Мы порасспросили аборигенов, какие колесницы следуют в направлении кремля, и отправились туда, как истые почитатели древности. Не могу смолчать о том, что город стоит на холмах и лежит между ними. А то, что у нас в Томске – взвоз, у нижегородцев – съезд.

Поднявшись одним из съездов к кремлю, мы осмотрелись. Начался дождь, и затуманились городские цвета и огни. Молчаливо краснела громада старой русской крепости, о стены которой расшиблись в XIII веке татаро-монгольские морды. Мы обнимали наших девушек, и наша любовь нам казалась столь же величественной и… (см. словарь синонимов любого языка).

В сумерках мокрые улицы, ведущие к набережной и речному порту, мокрые парапеты набережной и мокрая река казались одним чёрным зеркалом, отражающим наши влюблённые души. Напротив главного входа в кремль два нарядных гопника стучали по фейсу какого-то юноши, а две симпатичные горьковчанки в сторонке ожидали, пока закончится встреча юноши с земляками.

Мы двинулись вдоль крепостной стены, и нам открылась панорама города… И тут я

зачехляю свою пишущую машинку, потому что описать то вечернее великолепие невозможно.

А чего стоила первомайская демонстрация, когда мы из окна анжелино-максовского нумера наблюдали идущих по мосту через Оку анархистов под чёрными флагами?! А покупка вина «Анапа» и банкет по случаю нашего несостоявшегося спектакля вчетырнадцатером в моём одноместном номере на шестом этаже, по карнизу которого Анатолий С. Скачков уходил от нас в ночь, в последний путь, и мы пригорюнились было, но он вернулся – пьяный, весёлый, с рассказом, как напугал до обморока девиц из соседнего номера; правда, на следующее утро ему было возмездие: он лежал на кроватке зелёный, как авокадо, а Ира – верная его соратница и птица-секретарь – повествовала: «…а потом, Толик, ты открыл окно и вышел наружу…»

Как он блевал после этих слов, как задорно блевал! Fucking shit!

ПРОДОЛЖЕНИЕ БОРТОВОГО ЖУРНАЛА ЁЛУПНЕЙ

14:00 местного (московского) времени.

Сидим в своём купе, что в фирменном поезде «Сибиряк». Завтра – День радио. Сидя – легче, а с утра затрясало так, что у Лёвы за завтраком селёдочный паштет лез из ушей. Ночью не спали на одной кровати; катастрофа была рассортирована по всему телу мелкими дозами; вспоминался пьяный «в дрова» Коблов, который по прибытии к Лёве начал икать и икал до полуночи, а потом был уведён фельдмаршалом «Тихого парада»Ромой Никитиным…

Вспоминались дикие пляски с каким-то незнакомым панком возле метро «Речной вокзал», вспоминался непотоп ляемый рок-журналист Гурьев, с добрым лицом людоеда из сказки о Волшебнике Изумрудного Города…

Но всё позади – мы забрались в поезд. Наша соседка – тётенька лет пятидесяти с крашеными волосами…

* * *

И вот мы снова пассажиры: мы созерцаем нашу тётеньку (одну на двоих в ожидании наших любимых девушек), придорожные прелести, читаем на верхней полке, курим в тамбуре «Астру» и «Герцеговину Флор», ждём открытия ресторана и туалета – мы расслабляемся и ещё посмотрим, до какого забытья сможем дойти за двое суток дороги до Н-ска.

* * *

Принесли чай. За нас думает МПС, и поэтому всё хорошо, пока хорошо, и дальше будет хорошо, если мы не станем чудить и своевольничать.

* * *

15:50 местного (бортового) времени. В четверг Коблов сказал, что ЗАВТРА прибывает его кузен с семьёй, а посему мы должны позаботиться о своём ночлеге с пятницы на шабат. Вернувшись вечером в Зеленоград из ДК им. Горбунова, где приобретали у меломанов пластинки зарубежных музыкальных исполнителей по сходным ценам, мы явились в конгломерат общаг МИЭТа и отыскали там знакомую по безоблачному 89-му году ярославскую евреечку Люки, тогдашнюю скачковскую подругу. Найденная нами пила водку в компании еврейской интеллектуальной киномафии (как и подобает при начале шабата) в комнате Рауха-Дулерайна.

Люки нас облобызала и сказала, что у неё, хотя желает безумно, ну никак в смысле ночлега зато вот познакомьтесь Толик большие сибирские поэты у него полдома в Фирсановке не свои конечно он снимает там есть комната туда ходит номер семь сейчас нарисую как дойти до конечной это вот здесь спасибо мы завтра приедем под

вечер если никого не окажется ключ под крыльцом позвольте угостить вас ха-ха национальным напитком.

И мы пили с этими буйными и симпатичными людьми, а они кричали друг другу с универсальным «кавказским» акцентом: «Эе, хесли ты настоящый вайнахх, ты убъёш мэна вылкой за эта!» Там был литовец, который требовал прижать к ногтю железной руки распоясавшихся прибалтийских националистов, а кто-то рассказывал нам о Сибири. Потрясающий край!!!

Следующим вечером гостили у Лёвы, ужинали, беседовали о перспективе издания НАШЕГО журнала под эгидой «КонтрКультУРы» (эх, хвост-чешуя! Чего только с нами в жизни не бывало!).

Ажена Лёвы Оля рассказывала стих их дочери Маши:

Я не покоряюсь.

Я не покоряюсь.

Я не покоряюсь.

Я художник.

Я топаю ногой.

Вернулись в З-град поздно, потрепались с пьяненьким Кобловым, он посадил нас на последнюю «семёрку», качаясь, пропал за кустами.

Через пару остановок мы остались в ней, лиазовской, одни.

Зеленоград кончился, мы ехали сквозь тьму, из которой вдруг выскакивал забор или дерево. Нулевой пейзаж. Автобус остановился, отворились двери, в салоне погас свет. Мы вышли в холод ночи и двинулись вдоль дороги согласно схеме. Прошли переулком без фонарей. Светили нам звёзды. Миновали главный ориентир – колонку и как будто вышли к нужному дому. Он был тих и тёмен. Мы позвонили. Послушали дуэт собаки и самолёта. Позвонили ещё. Поискали ключ под крыльцом. Нервно помочились на дорожку (сада). Закурили. И в результате всех этих магических действий материализовали в дверном проёме силуэт, принадлежащий, видимо (невидимо), Толику. Он указал нам свободную комнату, где мы разместились и довольно скоро покинули непрерывную реальность ради земли обетованной снов.

Утром наш хозяин и его подельник позавтракали сигаретами и отправились за квасом. Не то чтобы их мучила жажда или любовь к национальному пойлу – квасу они собирались приобрести 980 литров, а затем уступить его по сходной цене какой-нибудь торговой точке. Так зарабатывают на жизнь культурные, осевшие в Подмос-

ковье юноши из хороших провинциальных семей. Мы вежливо отклонили их предложение вкупиться в бизнес и отправились на прогулку по окрестностям, ведь всякому любителю русской словесности известно, что не только панфиловцами и деревней Крюково славны эти места, а ещё и усадьбой Шахматово, в которой юный Блок читал Шопенгауэра, играл в любительских спектаклях и любил Любовь Менделееву.

* * *

Я осторожно подул на хлебные крошки, но они не сдвинулись с места.

Тогда я накрыл стол газетой и вышел из купе с непогашенным светом в руках.

* * *

Настала ночь. Ужин сменился medication time – это для нас, а для поезда – движение, подгоняемое привычкой и электричеством, к постоянному и всё же промежуточному (жуть!) финишу.

* * *

Доехали до Урала. Видели снег. Неужели и дальше так будет.

На вопросительный знак нету сил. Остаюсь железнодорожно Ваш.

С сигаретой в тамбуре.

P.S. Амитриптилин – друг человека, и феназепам – пророк его.

* * *

Вышли в Свердловске, измученные сном совершенно. Купили четыре пирожка, осмотрели «договорные книги» и ништяки в кафе «Экспресс». В наш вагон пришла телеграмма: чувак, где-то выйдя, забыл здоровенный ящик с «дефицитом». Ящик описали и унесли вместе с понятыми. Пошедшего в ресторан за «Явой» меня подняли на смех – сказали, что сами её курят, утешили «Лирой». Я её попробовал – она… Вот опять чай разносят. А чем я хуже Тургенева? Я тоже люблю, чтоб меня отвлекали от рукописи!

* * *

«Наркотики – это нехорошо!» – сказал Энди Уорхол. «Чепуха! – сказала Нико. – У нас будут новые, хорошие наркотики. От них появятся у нас большие дети, которые не узнают нехороших наркотиков».

Она снималась в фильме «Сладкая жизнь», пела в «Бархатном подполье». А однажды три недели трахалась в гостинице с Игги Попом, так что Игги бежал от неё по водосточной трубе. Его рост – 1 м 53 см, её – шесть футов.

Молодая и красивая, она умерла, упав с велосипеда.

Такую историю рассказал Лёха К. в Зеленограде – второй после Новосибирского Академгородка советской Швейцарии.

* * *

20:00 Москвы. Как поздно садится здесь солнце! Подружился с моряками, они дали мне пять пакетиков растворимого кофе. Скоро Тюмень. Степя! Однако, домой едем. Одинокие, крепко спаренные разлукой с родными.

Капитально стемнело. Тётенька-соседка спит – и сыра нам не будет. О чём я думаю? Как раз об этом и думаю.

Прошёл час. Предместья Тюмени полыхают ртутью.

* * *

На траверсе Тюмени, чахлой столицы советской нефти, приняли медикаменты, обеспечив себе покой. Хватит с нас столиц!

Нужно релаксироваться перед спрутным Н-ском. А тётенька оживилась, хочет есть, послала А.Ф. за кипятком. Может, и сыр будет?..

* * *

Феназепам, он укорачивает щупальца восприятия и равномерно размещает их вокруг корпуса. А циклодол – тот изымает субъекта из контекста реальности, делая его автономным и молчаливым.

Что же касается амитрипилина, то, когда мы с Максом служили в четвёртом отделении связи г. Томска разносчиками и возбудителями телеграмм, мы перед тем, как пойти вразнос по ноябрьскому морозцу куда-нибудь в сторону улицы Пифагора, раскусывали напополам жёлтую вкусную таблетку и вываливались в снег и тьму с полными карманами телеграмм и с широкими швейковскими улыбками на небритых юных лицах.

Тётенька-соседка пытается прервать процесс письма рассказами об изобилии 60-х («В Новосибирске было как в Москве…»), а также озадачить меня вопросом: неужели машинист всю дорогу один едет?

Опять нас за Тургеневых приняли… О чём бишь я? Ох, утомила она меня. Зевнул. Лягу спать, и к кому захочу, к тому и явлюсь во сне.

* * *

8:00. Стояли в Колонии Омской обл. Очень долго. Заплетаясь феназепамовыми щупальцами об рельсы, посетили станцию. На всём лежит пыль. Поспал ещё. У моряков радио орёт на весь вагон, Сижу у окна со скоростью 70 км/ч относительно придорожной флоры. А снотворная потенция во мне всё равно не исчерпана.

* * *

Промчались Барабинск и продолжаем дальше, опаздывая на 1,5 часа. Ввиду с ремонтом путей. Попили кофий, доели свой паштет, по моей инициативе таки угостились тётенькиным сыром. Она рассказывала в ходе завтрака, как её в грязелечебнице под Барабинском мужики в грязевые конверты заворачивали и как ей было неловко. Успокоил её тем, что они врачи.

Насыщение привело к извержению каловых масс, к каковому процессу всегда располагают вагонные перемещения. Слегка поташнивает. Деревья за окном почти голые. Это нам не Горький-Москва, это нам Юрга Болотная! Ощущений в принципе никаких, в голове – тяжесть, в жилах – феназепам, в животе как-то неуютно. Любовь бродит в подкорковых областях лиловой тенью пакта Молотова – Риббентропа. По большому счёту, хочется выйти на землю, желательно в Томске, в отличие от втянувшегося в путешествие А.Ф., который обжился в нашем бронепоезде, ему теперь – хоть куда, лишь бы ехать и ехать и пищу чтоб бесплатно давали.

Так недолго и в ревизоры железнодорожные податься.

* * *

И вот мы приехали… Хотя стоп! Если, дорогой читатель, ты не являешься работником МПС, а ведь ты им не являешься, то какое дело тебе до этих транспортных перипетий-перепутий? Сам, что ли, не катался по железке через пол-Союза? И к чему эти предыдущие строки, в которых информации почти ноль, если не считать жалобна здоровье?

Да, дорогой читатель, милый и единственный друг, ты…ты… ты… ты сячу раз прав, но я так хочу, а ты ещё потерпи – всё не так уж анально, как может с панталыку показаться…

Новосибирск был серый. Пальто встретившей нас Ольги – чёрное. Цвет наших лиц… тоже серый. Один серый, другой белый – дваля-ля-ля…

Фёдор сидел на чемоданах. Его мысли были о Германии, тогда ещё Западной. Наличествовали: бутерброды, чай, мёд, разговор – о чём-то дежурном, дневально-ночевальном, о чём-то неблизком, словно покушение на Папу Римского. (Кстати, почему русские так любят упоминать этого наместника Отца и Сына на Земле? Вот она, тяга к буржуйской Европе! Или потому, что отцами в детстве недоласканы, да ещё заграничными? Вот о чём целый роман можно наваять – но это не для ёлупней, конечно. Это я так, в порядке разрядки-подзарядки.) Итак, Фёдор, любезный, был далеко. Мы думали о: ночлеге у Куртукова, возвращении в Томск, пережитом. Музыка была симфонической. Прощание – сдержанным. Номер автобуса – восьмым. Одиннадцать дрессированных градусов Андерса Цельсия холодили напутешествовавшееся лицо.

Академгородок не изменился ничуть. У Куртуковых было хорошо, и – чай.

Ночь прошла. Утро с нами на полосатые надувные матрацы прилегло. Факты перепутались с переживаниями. Лёжа на пляже в леденящем песке, я с сочувствием смотрел на служащих ОСВОДа, куривших, оседлав перевёрнутые лодки, – им некого было спасать в холодной воде, разве что добыть для Родины немного солнца. Никто

не бултыхался в ледяных волнах – разве что под ними, как в нашем подсознании трупы и зародыши чего-то/кого-то неведомого нам и ведомого не нами, ведо мыми.

Продолжался май. Я и Ольга шли с пляжа, фотографируя всё подряд. Макс осуществлял звукозапись чего-то науменковского. Мы ужинали с Куртуковыми, всем было хорошо; и Макс звонил по межгороду, и я звонил по межгороду тоже. Тяга к дому, кайф от путешествия, любовь и словотворчество жизневращающе ворочали тяжёлыми крыльями нашего ego.

Мы узнали, что m-lle Астраханцева приглашает нас в Красноярск и оплачивает проезд. Мы шли по ночному проспекту Строителей – опять вдвоём (неразлучные, как попугайчики, хором щебечущие), ибо Ольга решила погостить ещё, – на станцию Сеятель, на родимый бийский поезд до Томска. Приключений не было. Опять была

ночь.

Так закончилась эпоха бессознательных путешествий в объективном, согласно решениям последнего Пленума ЦК, мире, началось осторожное существование внутри, полное чудовищного драматизма и саспенса, кажется бесконечного, сладостно не имеющего потенции финишировать. Ну, поможем ему –

КОНЕЦ первого куска.

ПРИЛОЖЕНИЕ НАМБА ВАН

Отдыхали, оттягивались и «папашку» вконец загоняли…

А.Ф. рассказывал за завтраком, что никогда не мог доесть кашу до конца: она его стремительно насыщает. А сейчас, в полвторого ночи, после восьми, в сумме за день, часов у бильярда, он сидит курит, ест сухарь, следит за последним комаром в нашем бунгало в июне 90-го года на базе отдыха «Синильга», что на Оби, и, говоря о завтрашней каше, рассуждает о том, что она – это вообще новосибирский прикол: Фёдор Лютов по утрам гостей кашами потчует, Куртуковы – тож…

«Жалко, – говорит он, – нет с нами Скачкова. Вот бы он повеселился… В бильярд играть не смог бы – натура не та. Шарился бы по лесу, клещей собирал». А со Скачковым, вообще, такая тюлька, что ему надоела семейная жизнь с мамой и Ирой К., и он, узнав, что у нас «есть база» и мы там сезон текстовым шоу открывать собираемся, стремительно принял решение оставить дома записку, что едет с нами, а самому остаться в городе – нажраться водки где-нибудь на халяву, трахнуть кого-нибудь во что дадут…

А мы с А.Ф. под руководством Эдика Литвина, который ангажировал устроить на открытии для отдыхающих советских ИТР поэтический вечер, обеспечил бесплатные путёвки (за них обычные ёлупни платят по 17 р.) и ещё наличными обещал по 15 на фейс дать, – под его, повторяю, руководством мы научились играть в большой бильярд, у зелёного сукна которого стали завсегдатаями.

Ещё мы довели до бешенства столовских работников, которые, экономя, видимо, продукты, отказывали, на фиг, нам в добавках, а мы их всё равно добывали, до тех пор пока директор не объяснила нам, что, дескать, один народ – один фюрер, одна путёвка – одна порция.

А.Ф. лёг, укрылся одеялом, слушает цикад. Я сижу раком и пишу это. Чешско-словацкое наше бунгало сгорает за две минуты, согласно висящим на стене «правилам»…

Он говорит: «Фёдор сидит, наверно, сейчас на берегу Майна, напившись предварительно пива, швыряет, как мы сегодня в Обь, камни; продал уже наши значки, ибо сегодня торговый день на тамошних потешных базарчиках…»

На улице люди у костра, которых по радио, зазывая на обед, величают «уважаемыми товарищами отдыхающими», поют народные песни под баян, на котором аккомпанируют им пьяные электрики и сторожа, чуя завтрашний после обеда отъезд временно не трудящихся персонажей.

А мы открыли нынче купальный – среди себя – сезон и час демонстрировали на песке и топляке нудистский пляж в лице меня, созерцая в бинокль волны, дебаркадер, корабль «Ракету», тёток, лес, небо, а уже поднявшись наверх, на высокий берег, – небо, лес, реку, соседнее бунгало, и хохотали, и скалили зубы, режась в бильярд, гоняя по зелёному сукну розовый шар – «папашку» – коротковатыми киями среди ос, комаров и отдохновенствующих.

Два дня у нас в бунгалке жила горбатая лягушка, совершенно охерела от голода; пытались ей подсунуть кормового комара, так она, дура, неподвижное не жрёт. Вообще, живности всякой, говорят, много, – пьяный в жопу голос женщины за стеной: «Ой, клещи всюду кусают! Даже в постели!» – и следом – неразборчивые мужики сквозь баян.

Поэтический вечер всё никак не может пройти – перенесён на завтрашнее, непраздничное, ординарное утро. Эдик всё суетился, суетился, пока директор не предложила ему «этих мудаков, что добавку клянчат» выпустить на крышу столовой, чтоб мы, значить, оттудова вешшали, ассенизаторы и водовозы… Отдыхаем, бля!

А семнадцатого июня – сегодня – Эдик с утра запсиховал, что поэты (мы) должны быть выступленными (ничё, девчонки! Один раз – не пидарас), а праздничные призы – разыгранными, поэтому он бегал от нашего бунгало к бильярдной, сочинял при помощи нас вопросы «для конкурса». В конце концов на призыв явиться в столовую для встречи со знаменитыми сибирскими литераторами и для сатори уважаемые отдыхающие не откликнулись. Мы забились в радиорубку и, пока Эдик заламывал руки в коридоре, читали «Из жизни ёлупней» в микрофон.

Над бунгалами, Обью, берёзами et ceter’oй разносились могучие строки. Потом мы встретились с публикой в «видеосалоне», читали лиричнейшие свои стихи и прозу. Публики было человек девять, посему перед сменившим нас на подиуме т. Литвиным встала задача, обратная Иисусовой – распределить меж этими людьми тридцать призов. И он сдюжил: он он ОН вручал призы даже за отказ отвечать на вопросы викторины!

Сейчас мы сдали бельё и ждём инспекции, которая примет или не примет наше б…

В эфире нас сменили блатные песни («Тебя, как рыбу к пиву, подают…»…). Лето стоит на дворе. За обедом беседовали о том, куда в августе лучше податься из Польши – во Францию ли через Deutschland, в Италию ли скрозь esko-Slovensko и Цsterreich. Ели споро и с аппетитом (гороховый суп, котлета с несолёным рисом, кисель из скоморошки).

Птица поёт, бабочка летит, радива замолкла. А.Ф. ловит комара и отрывает ему жало. На память о базе отдыха.

З А Н А В Е С

Июнь 90-го, апрель 91-го

Лазурный Берег – Беверли-Хиллз

БОРТОВОЙ ЖУРНАЛ № 4

14.М.90 – 17.М.90

По томскому времени в полпервого ночи уже 15 мая я – Макс «Сэтисфэкшн» Батурин, ранее несудимый, А.Ф. и Толик Скачков выехали из Томска в Красноярск пока на электричке – с перспективой пересесть в Тайге на поезд. В Крас-ке должны мы с А.Ф. выступить на Вечере авангарда. В Авангардии – вечер! Хотим Петропалыча, гостящего у родителей на плодово-ягодной станции, повидать также.

Близимся к Басандайке. Готовятся выходить мужики с холодильником. Мы поговорили о Сибири, её истории, богатстве её недр и перспективе отделения от метрополии. За окнами – тьма, впереди – Тайга, слева и справа – колючая проволока, за которой колонии не то общего, не то строгого режима. Отступать некуда.

А.Ф. после случая с амитриптилином в бийском поезде, когда, внезапно очнувшись на полном ходу, не смог вспомнить, кто он такой и куда едет, решил больше таблеток не пить. Столь переменчиво сердце людское! Зато свобода воли – налицо. А я насчёт таблеток – не знаю, не знаю… Просто пить – хочется. Хочется ждать Тайги

в этой связи.

15 МАЙА 90

Световой день ужо.

Сели ночью в Тайге на «Новосибирск – Иркутск». Скачков взял билет на вокзале в первый вагон, но подделал его в наш с А.Ф. вагон № 6. Доехали нормально, особенно я, всё ж таки принявший друга амитриптилина внутрь.

В Красноярск въехали часов в 14. Отправились по наколке Федяева (которую он дал по телефону из Томска, собираясь в Омск, нам, находившимся в Новосибирске) на троллейбусе № 5 до Дворца молодёжи, где пытались выяснить, не выступаем ли мы у них. Замдиректора обзвонила что могла – выяснила, что выступаем мы в ГорДК, а где жить будем – нам там объяснят. Что ж…

Пошли, объяснённые, в ГорДК. И сразу же встретили Федяева со товарищи, они стремительно убедили нас, что жить будем в гостинице «Юность» при Дворце. И действительно, мы пришли туда и вселились все, включая «левого» Скачкова, в трёхместные нумера. Я, А.Ф. и Толик – вместе. Только присели в нумере на кровати (стульев нет), пришёл Сухушин, спросил, где ближайший или какой угодно винный магазин. При себе он имел пищевой бак с краником, куда можно складывать бутылки, а можно и просто жидкость наливать. Удивительная вещь в арсенале группы «Волосы»!

Про магазин мы хотя ничего не знали, но благословили Аркашу на самостоятельный поиск, дали денег. События пошли впереди нас.

Сейчас 17.00.

* * *

Есть народное мнение, что кефир и бланшированная сельдь «Иваси в масле» женским половым органом пахнут. А вот в поезде № 174, проснувшись вскоре после станции Козулька КЯР ЖД (Родина Петропалыча!), стали мы с Максом осуществлять столь милый его сердцу satisfaction (под знаком которого он живёт последний год с лишком) – есть печение Толика и запивать его кипятком титана. Я выпил последние капли, а Макс, оставшись с навязшим на зубах печением, пробурчал: «Что ж, я не маленький – хуй пососу».

Так вот ляпнешь не подумав, а потом придурковатые красавицы интересуются: вы оттого ко мне не пристаёте, что Великий пост соблюдаете, – или вы всё-таки пидарас?..

ПОВТОРЯЮ: 16 МАЯ.

Восстановление всей цепи событий вчерашних вечера/ночи невозможно, потому что все нажрались питьевым спиртом (по 21 р. 70 к. бутылка) вперемешку с томатным соком и не осталось ни одного вменяемого лето– и баснописца.

* * *

Вечер авангарда, как мы и ожидали, оказался полной хернёй.

На стенах – картины местных шизофреничек, на сцене – поют – или хорошо знакомые («Волосы»), или такие, которых даже Януш Корчак из чистой жалости лично бы отвёл в газовую камеру. Мы вышли на сцену последними, втроём, одолжили из первого ряда ребёнка, поставили на клавиатуру рояля, по которой он с удовольствием ходил (хотели авангарда, какастики? Получите!). Прилегли на сцену в обнимку с микрофонными стойками и зашептали свои стихи. Такого успеха не имел даже Хлебников! – всего за двадцать минут от пятисот, примерно, зрителей в зале остался десяток, приблизительно, мужиков, громко обсуждавших, стащить нас за ноги со сцены или не стащить.

Потом устроительница всего Л. Астраханцева со слезами на глазах пыталась отказать нам в обещанном гонораре, но мы её заломали.

Однако главным событием дня, конечно, было знакомство с Андреем Геннадьевичем Поздеевым, патриархом живописного модерна в Сибири, из-под мольберта которого вышли П. П. Гавриленко и много других мастеров пустоты. Если бы Петропалыч в прошлом году не сводил Макса к Андрею Геннадьевичу, тот бы нас

не принял, потому что опасается незнакомых молодых людей. Трое для него – уже «как вас много!». Но – обошлось: не нахамили, пили чай с вареньями и задавали почтительные вопросы о природе творчества. А Поздеев – маленький, похожий на Пикассо, переодетого пенсионером, – посасывал из блюдечка и отвечал, что у него сейчас нет особо времени об этом думать. «Рисую много, – говорил он, указывая на гигантские, в два его роста, картины. – Рисую, рисую, целый год рисую. За год холстов сто выходит. Потом из них беру шестьдесят-семьдесят – и на помойку…» – «Почему?!» – простонали мы. «Потому что – гОвно», – добродушно пояснил Андрей

Геннадьевич.

Когда, с в корне изменившимися взглядами на искусство, мы спускались по лестнице, Макс задумчиво сказал: «Надо бы к этой помойке своего человека приставить». Навстречу нам поднималась приятная дама, с букетом колбы в руках. В полуметре от нас она остановилась и сделала шаг назад, предварительно побледнев. «Мы от Поздеева», – проворковал ей знойный брюнет Скачков. «Ах…» – только и сумела вымолвить дама. И мысли о групповом изнасиловании покинули её сердце.

* * *

Погода позавчера в Красноярске была хорошая и тёплая, супротив последующих дней, вплоть до дня сего (правда сейчас, подъезжая к Мариинску и проснувшись, обнаружили обратное её поступательное движение к лучшему). Отбыли из гостиницы, поехали, плевав на планировавшуюся встречу с устроителями концерта, к Петропалычу на плодово-ягодную станцию, где он у своих престарелых родителей

вот уж неделю пребывает – матушка ногу сломала, и он, забросив в Томске марание холстов, помогает папе засевать огород, а любимый сын и внук Павел Петрович Гавриленко оттягивается в полный малолетний рост.

Поехали на 46-м автобусе в надежде пересесть на 26-й – единственный, путешествующий на эту станцию. Со всеми плюсами и минусами, вытекающими из сего положения, ниже мы и столкнулись. Поехали, ёлупни, в час пик. Наш автобус с полчаса простоял на светофоре в районе Путепровода – там вообще чудовищный у

них перекрёсток: куча машин, тьма грузовиков, газ, чад, население, перебегающее дорогу как в последний путь – лавируя между транспортом трудового советского города. Мы вышли, перебежали дорогу, стали ждать двадцать шестого. Ждали долго, сидя на бетонной такой хреновине; а нужно заметить, что перед стартом из гостиницы я похитил с администраторской стойки красивую, в плексигласе надпись «МЕСТ НЕТ», которую мы поместили рядом с собой. Наблюдали двух крайне подержанных мужчин, один из которых держал в руке жёлтый портфель, а второй на него претендовал. Из его криков (а претендент время от времени начинал призывать на помощь каких-то «товарищей», возможно нас) мы поняли, что в портфеле находится мыло, зубная щётка, бритва и полотенце. Вскоре оба мужика обнялись и, невзирая на мчащиеся авто, моторы и камионы, шофёры которых скорости не сбавляли (похоже, уже видели обоих в гробу), перешли на противуположную остановку.

Был ещё один, третий, с бездонным взглядом, в куртке из заменителя кожи, мятой и чёрной. Он ждал автобуса в пос. Таймыр, сидя рядом с табличкой «Мест нет». Счастливец занимал последнее. Когда желанная колесница прибывала, он вздыхал, медленно поднимался и медленно шёл к дверям. Так медленно, что они успевали не спеша закрыться как раз перед его спокойным лицом. Мужик вздыхал и возвращался на место.

Мы успели пронаблюдать четыре его попытки (да-да, вернёмся к нам); истомлённые ожиданием, измученные обилием и разнообразием номеров автоматических бусов, среди которых не было только нужного нам, начали сомневаться в правильности (в смысле соответствия дао) похищения упомянутой таблички… И разбили ее об асфальт, чтобы исправить карму. После чего совладельцы портфеля перешли к драке. А ещё через каких-то полчаса № 26 – прибыл…

* * *

На плодово-ягодной нас встретил изумительный лесисто-холмистый пейзаж. Настучали мысленно А.Ф. по башке за то, что забыл фотоаппарат в номерах. Я, как бывавший в прошлом роке на исторической родине мэтра Гавриленко, повёл неофитов к усадьбе. Перейдя ручей по буколическому деревянному мостику, они обнаружили в себе желание помочиться, – так велико, полагаю, волнение было. Желание удовлетворяя (satisfaction, fucking shit!), Толик нашёл пятиалтынный между кустиками изумрудного мха. Подобрал его на счастье, и мы, по моей памяти и наитию, отыскали улицу Пасечную, 14, где в огороде копошился родитель мэтра, подлинный бодхисатва на вид. Привожу диалог для примера/назидания:

– Здравствуйте! А Петя-то дома? Мы вот к нему из Томска приехали.

– А хрен его знает! Вроде дома был, а может, уже умотал куда…

Старик ушёл в хату, через несколько минут вернулся и молвил:

– Сейчас выйдет.

И он вышел: он вышел, повёл с нами беседу о погоде, об экзистенции, о сельском хозяйстве, о видах на жизнь и ценах на землю.

Он был мужественно-пасторален, полуобнажён и бронзовокож. Нас накормили в летнем домике чем-то очень свежим и вкусным. Макс, коллекционер всего, сияя, отлепил этикетку «Жемчужина Азербайджана», и мы совершили прогулку в лес – на круглое озеро, где запечатлевали друг друга на слайды, размещаясь живописными группами на огромном пне. Потом П.П. с сыном провожали нас на автобус да ещё встретили по дороге товарища детства Петропалыча, бандита-рецидивиста, застенчивого мужчину подшофе, чувствовалисебя удивительно покойно.

Вернулись в свой Дом казака и крестьянина часам к 22, где с Федяевым и федяевцами (+ Лина Астраханцева + местные какие-то культурфраеры) приняли участие в акции под девизом: «Вырвались томичи с безалкогольной родины – и понеслось…»

Это было круче, чем сэтисфэкшн, – это была НОЧЬ, КОГДА ПАДАЮТ СЛОНЫ.

Неутомимый и всепроникающий Аркаша Сухушин закупил абсалютна нецэнзурнае количество питьевого спирта и с помощью томатной пасты приготавливал «Кровавых Мэри», в результате чего к утру унитазы в наших нумерах выглядели так, словно в комсомольском отеле работал Потрошитель; а Ник. Федяев принимал ванну, залив водами пол ванной комнаты, то бишь на полу, собственно, её и принимал, а потом набежавшая волна вынесла его в коридор прямо под ноги собравшейся от ужаса уходить m-me Астраханцевой, и он, обнажённый, ничком целовал её туфли, а Макс сквозь сон пытался писать в окно и чуть не выпал, да был вовремя пойман Скачковым.

Нада ли гаворыць, шта на следующий день мы были готовы показать высокий класс художественного авангарда? Нада ли гаворыць аб этам, шановни сябры?

* * *

РУССКО-УЗБЕКСКИЙ РАЗГОВОРНИК

(по данным Эгемберды Кабулова )

Ищ – работа.

Ищак – рабочий.

Коарным очты – я голоден.

Учинчи боласынмы? – Третьим будешь?

Хайям – гениталиии.

Тухум – яйцо (человеческое).

Джоник (Шестаков) – Сиражеддин.

Одам – человек.

Чимчик – птичка.

Нема керек? – Что хочешь ты?

Озинны юм. – Закрой рот.

Ичищ барма? – Выпить есть?

Кюзайнэк – очки.

Куяш – солнце.

Неч пул? – Сколько стоит?

Отыр – садись.

Койнот – Вселенная.

Нухта – точка.

Ошкозан – желудок.

* * *

Идёшь по коридору, а он качается, а на полу его во всю длину лежит ковёр, а сверху ещё двухсторонняя дорожка, которую нерадивые проводницы-студентки переворачивают, вместо того чтоб пылесосить. Они ездят на поездах летом и не умеют орать на пассажиров, а наоборот – суетятся; эти же – в кителях, осенне-зимне-весенние, – всё умеют, они гогочут в своих служебных помещениях, жрут там спирт, обделывают какие-то делишки (вид, по крайней мере, у них такой), и хочется, идя по шаткому коридору ни краем одежды не задеть их, не задержать взгляд на их лицах, не узнать о них ничего, а только идти, идти, а потом сразу выйти на своей станции, которая превратится в город, едва лишь покинешь вокзал и повстречаешь в недалёком сквере проводницу позапрошлого лета, у которой был в зайцах до самой Белокаменной, а она в твоих яйцах живёт до сих пор метаболическим воспоминанием о неслучившемся, случившемся не так, излившемся не туда. Вот она стоит перед тобой, опустив лицо в букет маков, но ждёт не тебя, даже не человека ждёт она, милая, – а чуда. Она, которая не любила тебя так, что ты возбуждался от одного её отсутствия, знает всё об одиноких ночах на колёсах. И путевые обходчики сходили с ума, когда её поезд проносился мимо, и переводили все стрелки в тупик, и были уволены за профнепригодность. А ты спасся. Теперь всё будет хорошо, ты заработаешь много денег, достигнешь наконец просветления и умрёшь в Катманду.

* * *

В нагретом прямоугольнике жизни табак дней сгорает грустью

о ещё не совсем ушедшем, опадая пеплом невозможности сохранения

внутри улетевшего в космос.

День сотворения печали шуршит внешним дождём,

твоими слезами и моей беззвучной истерикой.

Тихо перелистывается наполовину не прочитанная,

теперь уже безвозвратно, страница.

На следующей – всё залито кровью.

«Перелистнётся ли она?» – кричит тоскующий о пожелтевших липах

нездешний и навсегда одинокий…

ЭПИЛОГ

Письмо к девушке Зейнеш,

или История о том, как оттянулись мы с братцем,

когда его жена и дочь были отправлены в Ачинск.

Они были туды отправлены, и мы несколько дней жили мирно.

Он, как переплётчик-любитель, переплетал «Лолиту». Я чего-то такое тоже делал.

В один прекрасный день, уже к вечеру, пришёл к нам Андрей В. Филимонов, представлять тебе которого нет надобности, конечно.

Он включился в беседу о всякой всячине, посидел с нами, послушал мелодии. Всё протекало спокойно, как и в те дни, что мы пребывали с братцем без него. Но, видимо, спокойствие этих жарких июльских, что ли, дней уже тяготило нас, потому что, когда А.Ф. собрался уходить, без определённой, впрочем, цели, – мы засуетились, осознав, наверное, что с его уходом вновь воцарится у нас поднадоевшее спокойствие, и неожиданно, а на самом деле закономерно всплыла мысль о том, что зря разве отправил братец жену и ребёнка и что надо выпить.

Наличными у нас было восемь рублей филимоновских, а на книжке у брата имелось сто инфлянков. Сберегательная касса на остановке «ТЭМЗ» ещё функционировала – мы отправились туда и спокойно, безо всякой очереди, сняли с протекающего через сберкассу счёта Андрея А. Батурина 50 рублей. Попутно братец вспомнили, что в каморке музыкантов ресторана «Томск», в котором он трудится певцом песен в коммерческом ансамбле, стоят себе и стоят полбутылки водки, не допитые им уже давненько, т. к. кабак закрылся на спецобслуживание иностранцев, прибывших в наш полуприкрытый город по случаю международной конференции, что-то там по лазерам. А ключа от каморки у него не было – отдал товарищу по службе. И мы пошли к руководителю ансамбля и барабанщику Артуру Г. Николаеву за ключом. Идя, весёлые, обладающие суммой и перспективой (как минимум полбутылки водки), по проспекту им.В. И. Ленина, мы встретили Б. Г. Привалихина, видного сибирского миротворца. Он только-только вышел из тайги, где had a good time с какими-то америкосами. Вид у него был диковатый, покусанный гнусом и измождённый. Он сказал, что болеет, что находится в ошизевшем состоянии по случаю горячки, что скоро уедет в Америку навсегда (о, эта исконная мечта русского, белорусского, малорослого и многих других народов!), и при этом посасывал белый аптечный порошок, имея дурной запах изо рта.

Мы поболтали с ним о каких-то делах, похохатывая и признаваясь друг другу, что рады нас видеть.

Когда мы с ним расстались, я сказал своим спутникам: «Теперь я уверен, что мы будем иметь анабасис, то есть не только напьёмся, но и приключений себе на жопу найдём», – потому что я давненько уже не люблю пить просто так, ради употребления напитка внутрь, и всегда стараюсь пьянку во что-то весёлое развить. Хотя, честно скажу, приключения я люблю бескровные и желательно бесплатные

(потому что денег нет у поэтов никогда).

Мы добрались до кабака, забрали полбутылки, купили там же ещё одну, купили огурцов на базарчике рядом и пошли, палимые склоняющимся солнцем, озадаченные довольно пионерской проблемой: где пить? (Братец почему-то, несмотря на обладание изолированной комнатой, очищенной к тому же женой и дочерью, не хотел пить дома.)

Мы пошли по Бульварной по направлению к центру. Думали завернуть к Газукиной, но вспомнили, что её дитя Наташа не даст нам набрать нужного кайфа, и, не заходя, передумали. Шли дальше, попутно купив газировки и хлеба: заботились о закуске.

Зашли ещё в одно место, но обломились, и пришлось-таки идти к нам. Где было всё очень хорошо – то ли братец зря паниковал, то ли своей паникой обеспечил нам всем хорошую карму.

Да, дело было 27 июля.

Выпив у нас под музыку и беседу эти полторы бутылки, почувствовав себя посвежевшими, мы ступили на стезю анабасиса.

Мы пошли в ресторан «Осень» и купили там ещё две бутылки водки. В это время мы ещё вполне владели собой, просто хотелось продолжения банкета. Братец чуть не остался в «Осени»: какие-то кореша предложили ему ничейную девушку, потенциальный факер которой куда-то пропал. (Отбегая назад, скажу тебе, что мы не поехали в ресторан «Томь» за шампанским, как хотели, ибо оно предпочтительнее химической водки, но там был банкет иностранных лазерных специалистов.) Однако в самый момент переговоров факер появился, и предложение корешей отпало. К тому же за столиком, где мы присели, началась драка, очень, тебе я скажу, аккуратная: некий кавказец бил одного из сидящих за столом ногами по голове – но так прицельно, что сидящие рядом, практически впритык, могли не только продолжать светскую беседу, но и спокойно пользоваться ножом и вилкой, как их ещё в детском саду научили.

Короче говоря, братец присоединился опять к нам, и мы пошли в ресторан «Сибирь» – решения с момента прихода с флаконами к нам домой принимались автоматически. В «Сибири», несмотря на заполненность зала до отказа, мы сели за столик к каким-то восточным людям (опять!), знакомым братцу по его кабаку, и выпили ещё бутылку водки, чем-то невыразительным, оставшимся на чужих тарелках закусывая. «Сибирь» стали закрывать, и мы покинули еёзело гостеприимное зало.

Владели мы собой неплохо, но кураж уже пошёл наружу и вовне. Мы сделали то, чего, будучи трезвыми, избегали: мы абонировали таксомотор, развесёлые, и поехали в ресторан «Томь» (причём вместе с нами вывалились из «Сибири» и впали в авто сильно горячие девушки, которые думали, что мы станем к ним клеиться и заблаговременно пели модную тогда в кабаках песню «Пацаны, пацаны, вы держите штаны!», однако мы мчались сквозь ночь такие одухотворённые, что даже между собой не разговаривали).

В «Томи» завершался лазерный банкет. Веселье царило. Наши братались с буржуинами. Танцы шли. Песни звучали из динамиков и уст. Вином наполнялся бокал.

На лето начальником ансамбля в «Томь» устроился Аркаша Сухушин, федяевский клавишник. Играли парни из «Томска». Стучал в барабан Гена Власов. Устроители конференции постарались иметь хороший band для своего банкета. В кабаке были вино, водка, шампанское, специально привезённые из московских «Берёзок» в Томск для конференции (всё ж-таки международная!).

Мы сначала раскрутили Аркашу на бутылку шампанского. И с этого момента я действовал, повинуясь исключительно инстинкту, карме – назовите как хочете. Как будто чья-то рука вела меня, беспечного, думается, оглядываясь на этот вечер, эту ночь. Не исключено, что она была судьбоносной.

После шампанского стало весело. Я бродил по залу, беседовал с иностранцами, постоянно забывая английские слова, дико жестикулируя. Периодически я обходил наполовину пустовавшие столы (их хозяева не то уехали, не то курили на свежем воздухе) и сливал в подобранный мною большой бокал разные вина и шампанские, поминутно это сборное пойло отхлёбывая, которое ложилось на немалое количество предыдущей водки и действовало весьма веселяще, бодряще и раскрепощающе. Потом я выбрел с этим бокалом на улицу и бродил, веселясь и рассказывая малознакомым японцам о том, что «I am a Siberian writer und Schriftsteller».

Братец и А.Ф. в это время действовали по каким-то индивидуальным планам, потому что пути наши не пересекались. Очевидно, подсознательно мы заключили конвенцию, как дети лейтенанта Шмидта, и каждый «окучивал свой огород». Встретились мы возле «Икарусов», долженствовавших отвезти разотдыхавшихся учёных в Академгородок. Я, как потом рассказали мне (потому что мелких подробностей не помню), допил свой бокал до дна и широким жестом пригласил своих собутыльников в автобус, одновременно шмякнув и раскрошив бокал о газон.

Потом, кстати, многие удивлялись, как нас вообще пустили в ресторан, а лично сам я немного есть изумленний, как нас не выкинули на полном ходу из автобуса гэбэшники, – видимо, сами были капитально подшофе либо впали под беспощадное обаяние больших сибирских писателей…

Так мы со всей честной компанией прибыли в А-городок, где началась следующая серия анабасиса, но ещё не последняя. Вторая серия начинается с высадки у высоких ступеней гостиницы «Рубин», которую построили, чтобы не зависеть от города в приёме учёных гостей, отцы ТФ СО АН СССР.

За время поездки (как выяснилось потом) братец успел подружиться с неким западным немцем и обзавёлся его написанным нетвёрдой рукой адресом (+ пачка «Marlboro»). А.Ф. просто мчался сквозь ночь, лелея бутылку водки, которую из одолженной нам музыкантами «Осени» мы переложили в его непрозрачную сумку. Я пытался, так же запинаясь, как и в «Томи», через слово, беседовать с каким-то забугорным лазерным мэном. Слушать меня, наверное, было так мучительно, что свои переводческие услуги предложил наш товарищ, оказавшийся впоследствии сотрудником ГБ (белая рубашка, красный галстук, незапоминающееся лицо).

На крыльце «Рубина» началась тусовка. Учёные прощались, целовались, обменивались матрёшками, микрофильмами и пенковыми трубками. Иностранцы завтра отбывали двумя партиями – утром и вечером. Я уже действовал полностью автоматически и сразу, бросив братушек, прошёл внутрь. Причём меня никто не остановил.

При этом, мне кажется, я ничего не хотел и ни о чём не думал – пьяное добродушное состояние: приехали к гостинице – надо войти. И вошёл, равнодушно посасывая виноградный сок из тетрапака с родины Афродиты, где-то прилипший к моим рукам.

Товарищей ждать я не стал, сразу пошёл по этажам. Гостиница довольно высокая, этажей около девяти. Внутри у неё пусто, то есть коридор идёт квадратом, внизу зимний сад, сверху – стеклянное перекрытие. Довольно мило.

Я забрёл в какой-то номер. Там никого не было, хотя кругом лежали вещи. Я залез в какой-то мешок: там находился фотоаппарат, явно иностранный. На столе – куча разной импортной мелочи.

«Иностранец!» – подумал я, по проницательности не уступая анекдотическому Штирлицу. И тут же: «Может, украсть чего?» Об обратном выходе я как-то не думал, но и брать (наверное, чисто инстинктивно) ничего не стал. Вышел в коридор, заметил направляющуюся к лифту женщину, пошёл за ней, вошёл в кабину, поехали

вверх. Там я пытался помочь ей донести вещи до номера, бормоча что-то по-английски, но она от моей помощи отказалась. (Повторяю, что я в этих своих действиях ничем не руководствовался абсолютно, меня мотало, как последний осенний лист, и я готов был поддаться любым порывам.)

Так я попал на последний этаж и побрёл по периметру коридора. И заметил там стоящую у перил, смотрящую вниз на растения гирлу. Я подошёл к ней. С десяти шагов от неё нельзя было глаз оторвать, а с трёх – уже можно. Я прибился к ней и стал рассказывать на английском языке, что я – гость лазерной конференции из Канады. Понимала ли она меня, не помню. А она была явно наша томская тётка, – кстати, вот так вот сейчас её припоминая, не могу объяснить, какого морского дьявола она там стояла. Постепенно я всё более переходил на русский, объясняя это тем, что учил язык, но плохо помню, и что вообще в Канаде полно русских и украинцев, и что все люди – братья. По-русски я говорил с качественным бруклинским акцентом. Потом она ушла куда-то безнадёжно насовсем, потому что я помню себя бредущим по этажам вниз.

Где-то на третьем этаже я толкнул наугад дверь, и она открылась. Я зашёл. Свет горел. На кровати лежал и спал одетый мужчина, лет сорока трёх, с седоватыми усами. Я сказал ему бодро: «Хэллоу», отчего тот проснулся и вскочил с довольно испуганным видом. Я сказал ему, чтобы он донт э фрейд и так далее, но поскольку я не знал, чего от него хочу, то замолчал. Потом он начал говорить, беседа завязалась (по-английски – «сёртенли»). Я узнал, что зовут его Пол, что он из Флориды, что жена его – полячка и он немного знает порусски. Дальше всё выглядело довольно смешно, потому что я пытался продолжать разговор по-английски, а он со мной – по-русски (правда его русский был больше похож на чешский). И он не мог понять, кто я. Сначала он думал, что я – служитель отеля, и извинялся за то, что уснул, не погасив свет и не закрыв дверь. Я его успокоил, что это всё ерунда. Потом он стал думать, что я – фарцовшчик, но и в этом я смог его переубедить. Но говорил с большим уже трудом, так что он вынужден был дать мне русско-английский/англо-русский словарь системы покетбук производства США, которым я пользовался, подбирая слова.

И вот, представь себе эту картину: сидят два ёлупня пьяных (он тоже, чувствуется, поддал на банкете) и беседуют со словарём! Он, кстати, спросил меня, как я попал в его номер: что, дверь была открыта? Нет, объяснил я, она была закрыта. А как же я открыл её? Я вывел его в коридор и показал, как я открыл её, просто толкнув рукой. И объяснил, что могу так открыть любую дверь. И доказал это на примере соседней двери, которая тоже открылась. Он призадумался. И сказал, что хочет спать, а если я ему хочу ещё что-то важное рассказать, то смогу найти его завтра в компьютерном зале.

Против этого у меня не было аргументов, да, тем более, я от него на самом деле ничего не хотел, и мне, уже несколько протрезвевшему от напряжённых бесед на неродном с детства языке, пришлось ретироваться. В процессе ретирады я хотел прихватить с собой словарь, но фортуна и тут спасла меня: он заметил и с доброй улыбкой вынул книгу из моей тёплой братской руки.

Так я воротился на круги своя – один в коридоре чужой гостиницы, пьяный, без товарищей, судьба которых, уж не помню, волновала ли меня, но то, что они не проникли в гостиницу, – я понимал.

«А где же мой виноградный сок?» – подумал я. Ведь часто вспоминаешь о бывшей у тебя в руках вещи, обнаружив отсутствие её…

Я пошёл на второй этаж, нашёл, примерно, номер, в котором я был в самом начале. Вошёл в него. В номере было темно. Я зажёг свет. На постели спал человек. Он проснулся. Ему явно не было ещё тридцати. Молодёжного такого вида. «What do you want?» – спросил он. Я замялся. Обшарил взглядом номер и обнаружил на столе синий параллелепипед с красными виноградинами. «It is your juice?» – триумфально спросил я, указуя десницею на сок, МОЙ сок. «No, it is not», – довольно растерянно ответил чужестранец. «It is my juice!» – торжественно объявил я, взял сок, помялся, думая, не поболтать ли и с ним о чём-нибудь… Решил, что пусть его спит, погасил свет и вышел.

Спустился на первый этаж. Прихлёбывая сок, прошёлся по саду. Оттуда был виден вестибюль. Там сидели менты. Терять было нечего, и я пошёл на выход. Отхлёбывая сок, поплыл к выходу, не глядя на мужчин в мышиных пиджаках. Но они окликнули меня, и я был вынужден прервать своё гордое шествие. Тут из недр вестибюля выполз мужчина в белой рубахе и в красном галстуке. Я не мог вспомнить, откуда я его знаю. Я не знал, что началась новая жизнь.

«О, привет!» – сказал я ему. «Я тебе дам “привет”!» – ответил он и подтолкнул меня к ментам.

– Значит, так, – сказал полуглавный мент. – В каких номерах был?

– Ни в каких.

– Что делал в гостинице?

– Гулял по саду.

– Значит, так. Если сейчас честно скажешь, как зовут и адрес, мы тебя отпустим.

Я сказал честно. Они сделали запрос и получили, видимо, удовлетворивший их ответ. Неглавный мент сказал мне: «Иди на улицу. Там тебя встретят». Я вышел. На улице стояла тихая академгородковская ночь. Воздух был свеж. Главный мент подошёл ко мне и, намёками извинившись, стал меня обыскивать. Найдя в левом кармане рубахи абонементы на транспорт, а в правом – талоны на чай (ты, конечно, понимаешь, почему они лежали именно там!), он, засмеявшись, обыск прекратил и сказал мне, что один мой товарищ вёл себя хорошо, а второй – не очень и они его задержали. По приметам я понял, что задержанный – мой братец. «Значит, водка цела», – подумал я, спросил у мента, где город, и пошёл, попивая сок.

Кстати, из невнятных переговоров блюстителей порядка я понял, что они и меня упекли бы в вытрезвитель, если бы у них была машина. Я изрядно побыл в гостинице, вышел около двух пополуночи, и они, наверно, уже перешли на тихое ночное дежурство после вечерних тусовок и треволнений, меня уж никак не ждали, и все машины отпустили. Так восторжествовала свобода.

Я шёл. Постепенно я стал узнавать пейзаж. Я вышел к общагам. Обходя это логово молодых учёных по периметру, я, зная, что денег у меня нет, что идти пешком в город – безумие, а до автобусов ещё часа четыре, автоматически подмечал окна, в которых горел свет, из которых доносился шум явно алкогольных застолий (всё-таки конференция, бляха-муха, кончилась!): седьмой этаж, пятый, третий… Я вошёл в общагу, забрался на третий этаж, в полной темноте пошёл на шум, запнувшись о стиральную (по звуку) машину, нащупал дверь и постучал.

Открыл мне человек, с которым я из-за пустяка, но крепко поссорился два года назад. С которым в Горьком я жил в соседних номерах гостиницы и не здоровался – на фестивале нетрадиционной пантомимы в апреле сего года. Открыл мне руководитель студии пантомимы А-городковского Дома учёных Игорь Плехов. Он помялся в дверях и сказал на моё приветствие: «Ну, проходи…»

Я вошёл и встретил тёплую компанию, пирующую в полутьме. Среди них был мой старый товарищ, физик-топопривязчик Андрей Поздняков. Я обрадовался ему, как родному (а так оно и было после встреч с инородцами и ментами), допил сок и выбросил коробку в окно. Все притихли. Оказалось, что там больше иностранцев, чем наших, и они удивились моему широкому, западносибирскому жесту.

Меня им представили как писателя и шутника. Они заулыбались. Веселье продолжилось, теперь уже с моим участием.

Я оживился, стал накатывать водку и рассказывать дикие истории на английском. Поздняков, почувствовав за меня ответственность, сначала переводил те места, что я не мог сформулировать (он окончил курсы английского и имеет большой словарный запас и знание грамматики, но чудовищное произношение, – я же помню мало слов, средне силён в грамматике, зато произношение у меня дай бог каждому, чему, наверное, иностранцы сильно удивлялись, а может, и нет – я не обращал на них внимания), а потом, поняв, что мои истории бесконечны, дал мне несколько шведских и финских монет, чтоб я замолчал. На что я, монеты взяв, ответствовал ему: «Чтобы заставить меня замолчать, тебе придётся открыть на моё имя счёт с солидным вкладом». Хамил, словом, даже товарищу… И он отступился от меня. Опять я получил вожделённую свободу, в который уж раз за эту долгую лазерную ночь.

Там были швед, финн, два француза и француженка. И были ещё два брата-акробата – Дима и Женя, которых ты, думаю, знаешь, после ухода которых выяснилось, что пропала половина фирменных сувениров (мыло, кофе, сигареты, презервативы) – наверное, положили их плохо… Просидели всю ночь.

Утром Плехов уехал сдавать экзамен на Шарики, во вновь открытое отделение Кемеровского института культуры. А мы поспали чуток. Причём – хохма: я с Военковой – на диване (порознь, конечно), а Ленка Плехова – свернувшись в детской кроватке, иначе не получалось.

Потом Игорь вернулся и снова начали пить хорошую московскую «Столичную», из запасов конференции. Было хорошо.

Анжела была в Питере. В ожидании её – лето, день, покой, воля, буржуйские кофе и сигареты, добрые лица, новые друзья… Словом, сама понимаешь. Я ещё раз там переночевал, но это уже другая история.

Да, такой момент ещё. Когда пили с супругами Плеховыми, оставшись уже втроём, Игорь рассказал мне, что они относились ко мне очень плохо – до того самого момента, пока я не пришёл – незваный, пьяный, из ночи, – когда они, увидев меня, просто подумали: «Вот, Макс пришёл», прислушались к себе и не нашли там никакой

антипатии, а скорее, наоборот. А своим дальнейшим поведением я их окончательно расположил к себе. Да и они – меня…

Вот такое я написал тебе письмо. Надеюсь, ты рада и ответишь мне. Будь здорова, не скучай. Кланяйся директору «Казахфильма», пусть он поскорее разрешит вам снимать по нашей эпопее мультик, как ты хотела. Только нас не забудь пригласить, когда шашлыки поспеют. Увидишь хорошие книги – пришли для меня списочек, вдруг они мне нужны.

Good bye, baby.

КОНЕЦ третьей части

1991 – 1 октября 1995 г.,

Томск

P.S. Письмо девушке Зайнеш в середине «лихих» девяностых годов попало в руки дедушке новосибирской фантастики Г. М. Прашкевичу. Геннадий Мартович так полюбил это письмо, что даже напечатал его под своим именем в какой–то фантастической повести – не то «Противогазы для Саддама», не то «Презервативы для Каддафи».

А на вопрос одного из авторов эпопеи: «Пошто так?» – снисходительно объяснил: такова железная логика современных литературных процессов.

Что ж, с одной стороны, конечно, жаль, что у нас, мудаков, инструмент спиздили, а с другой – ебись оно в рот, это буржуазное чувство обладания! Чем больше пьёшь утреннего пива после вечернего портвейна, тем соборнее душа и сильнее желание забить на копирайт.

Буквы нам придумали Кирилл с Мефодием, слова – Ожегов, Даль и примкнуший к ним Фасмер. Последовательность слов – дело случая.

А случай – это соль литературы. Так что пользуйтесь и наслаждайтесь.

9 января 2011 года,

Лос-Анджелес

Content

Филимонов Макс Батурин, Андрей Из жизни ёлупней