Алёна Лепская

Комплекс Мессии. Рок, туше́ и белая ворона

Предисловие

Я ― рок-музыкант, композитор, поэт и фронтмэн группы. Нетерпимый, не переносящий возражений молодой человек. С интересами и желаниями окружающих не считаюсь. Ко всему, что меня не устраивает отношусь крайне резко, агрессивно. Неуступчив и прямолинеен. Сильный, смелый, одарённый. Социум разделяю лишь на две категории: обыватели и мне подобные. Идеалист, устойчив в убеждениях, по натуре лидер. Чувства гордости и независимости зашкаливают во мне, как счётчик Гейгера в эпицентре взрыва ядерного реактора. Критически жесток, циничен, красив и притягателен. Хитер, изворотлив, готов к интриге и вероломству. Обид не забываю, измен не прощаю. Стоять за моей спиной с недобрыми помыслами решительно небезопасно и настоятельно не рекомендуется. Мстителен. Патологически ненавижу людей. О себе ничего никому не рассказываю. Принципиальный. Религиозные взгляды: отсутствуют. Основные эмоции: злость и непреклонность. Самооценка: объективная. Все свои достоинства и пороки прекрасно знаю и сам. Мотивация: преднамеренный поиск того, с чем не согласен. Репутация: отрицательная. Со мной не рискуют спорить и вступать в любые конфронтации, меня инстинктивно опасаются и разумно предпочитают жить в мире и согласии. Все. Кроме неё…

Виктория.

Невозможная. Она непредсказуема, неприкосновенна, непоследовательна… невменяема. Максимум драматизма, эгоизма, необоснованной ненависти и дерьмового чувства юмора. Её вечно что-то не устраивает и бесит. 100 % жалоб и нападок ― ноль самоорганизации. Социум она делит на три категории: идиоты, потребители, мечтатели. Последние делятся на подкатегории: психи, гении и таланты, и по её мнению абсолютно тождественны. То, что ненормальная, не секрет для неё. Маниакально-гениальна в целенаправленном отрицании, потому убеждена, что нормальных людей не бывает в принципе, и все в той или иной степени сумасшедшие. Её эго способно дать фору любому Божеству, и не на мгновение, не сомневается в своём превосходстве, прекрасно зная, что нечеловечно красива, эрудированна, талантлива и просто гениальна. Подсознание с этим не согласно, и с наглой прямотой младенца диктует, что она ничтожество, убивая всё стремление к жизни. Самооценка: ужасна. Мотивы: отсутствуют. Связь с реальностью: неустойчивая. Концепция мира сконцентрирована исключительно в самой себе. Мыслями всегда находится где-то ещё. Душевная организация: тончайшая. Во избежание эмоционального отвержения и стрессов, ведёт себя так, словно всерьёз верит, что если она не замечает мир окружающий её, то и окружающий мир, её тоже не замечает. Она обычно-необычная… как параллельный перпендикуляр. Основные эмоции: все от эйфории до дисфории с неизвестным интервалом действия. Ругань легко сменяется слезами, может веселиться, а затем устроить сцену на пустом месте, но в этом нет ничего нового. Она сосредоточение всего ― шторм в море. Религиозные взгляды: язычнича-тотемистка. Репутация: сомнительная. Никто понятия не имеет в себе ли она вообще, что вовсе не мешает девушкам завидовать ей, а парням забывать думать, дышать и собственное имя, рядом с ней. Но какая к чёрту разница, её невозможно соблазнить. Ей вообще малоинтересные люди не интересны, и она даже не пытается притвориться в обратном, прямолинейно говоря в лицо всё что она о них думает, относя к первой категории социума, так что вполне естественно ненавидеть её.

Я и ненавидел. Пока одно сообщение, не врезало мне по лицу, и не сказало мне очнуться к чёрту.

Глава 1. Код апокалипсиса

Я помню первые уроки игры на гитаре, как с непривычки от струн болели подушечки пальцев. Помню, что мне нравилось это ощущение ― ощущение боли где-то кроме как внутри, это отвлекало меня, успокаивало, это захватило меня. Тогда я ещё не знала, что это такое, тогда я просто играла и мне казалось, что я лечу…

Музыка в кафе почему-то играла более громко, чем обычно. Наверное потому что посетителей кроме меня ещё не было. Утро воскресенья, все нормальные люди спят ещё. Я узнала композицию группы, Crossfade ― The Unknown. И мне она не мешала, даже напротив, мне очень она нравилась. Ко мне подошла девчушка официантка, и сонно мне улыбнулась, принимая заказ из свежеиспечённых курассанов и двух чашек кофе.

Смотря сквозь стёкла кафешки, наблюдая за опадающими осенними листьями, я отчего-то вспомнила извечный вопрос: «За что ты казнишь себя?»

За что я казню себя? Вопрос был не в том почему, я это делаю. Почему это помогает мне ― вот в чём вопрос. Как это работает, если я и сама не знаю, что пытаюсь стереть. Всё это не так просто. Эта плёнка моей памяти в корни плюралистическая. Она запутанная, в ней много дыр, просто пустоты. И именно эта пустота самая болезненная. Это как… ампутированная конечность. Ты её не видишь, но порой ты можешь её ощущать: чувствовать движения и даже боль, психогенную боль, она такая же как фантомная. Вроде бы и нет её, но она есть. Так и здесь ― картинки событий нет, а ощущения остались.

Я увидела в окошко Солу, переходящую дорогу. Она спешила и была такой красивой сегодня. Она всегда такой была. Вечно спешащей и красивой как Покахонтес. А я такой потерянной и безликой, что просто слов нет. Какого чёрта она до сих пор возится со мной и моими демонами? Не смотря ни на что считая меня крутой рок-девчонкой. А между тем, когда глаза рок-музыкантов из «Девятого круга»[1] были красны за счёт линз, мои глаза были красны от слёз…

Мои слёзы были насильно высушены, прежде чем подруга вошла в кафе. Увидев меня, Сола улыбнулась и направилась к столику. Я в тысячный раз подумала, что какой-то парень вне сомнений станет грёбаным счастливчиком. Сола никогда никого не подпускала к себе и на пушечный выстрел, но наверное она полюбит кого-нибудь позже.

― Доброго времени суток, скво.[2] ― Сола как и принято в приветствии индейцев, смотрела вниз, садясь напротив. Смотреть в глаза, приветствуя индейца ― это чистейшее проявление неуважения, практически оскорбление.

Она была бодрой, но нервной. Это насторожило меня. Я кивнула, неуверенно улыбнувшись в ответ.

― Привет, кори.[3]

Это у нас фишка такая. Эдакая дань истокам. У неё к греческим. У меня к индейским.

― Ты чего такая? ― обеспокоилась Сола, блуждая по моему лицу. Наверное я была заплаканной. Я спрятала глаза, разглядывая белую чашку с кофе.

― Не бери в голову, не выспалась просто. Ты чего меня всполошила не свет не заря?

Я была смущена, тем что она могла догадываться, о том что я плакала.

Пункт № 2 в списке того, что я ненавижу: ненавижу когда видят мою слабость.

― Сдурела? ― усмехнулась Сола, ― Время пол двенадцатого!

Пункт № 3: ненавижу просыпаться.

Укоризненно посмотрела на подругу.

― Воскресенье, кори!

Вдохнув, она стянула с плеч кардиган и повесила на спинку стула.

― Я в общем… поговорить с тобой хотела, ― заявила Сола, ― Что с тобой произошло? Что вообще с тобой такое происходит, а?

― А? ― я растерялась и напряглась от этого её волнения.

― Не прикидывайся! Я же вижу, по тебе вижу! То нормально-нормально, то чёрте что! ― пожаловалась подруга. Мне стало стыдно.

Пункт № 4: ненавижу свою совесть.

Я закусила губу. Меня по сей день это поражает. Серьёзно, я просто в чертовском благоговении от её силы и преданности.

― Ты, будто меня не знаешь, ― сокрушилась я, ― Знаешь же какая я…

― Skesse![4] ― резко осекла меня Сола, её тон был строгим, ― Тебе придётся придумать что-то покруче своего сумасшедшего дерьма, скво, чтобы от меня избавится. Так и всё-таки?

Она облокотилась на стол, весьма проницательно меня рассматривая. Уверенна, от неё не укрылись мои перемены за лето не в лучшую сторону. Я отчаянно нуждалась в дружеской индульгенции, но как я могу признаться ей на чистоту?

― Воля случая, Сол. Всё позади уже, всё хорошо, ― соврала я и тут же напоролась на свою совесть.

Пункт № 5: ненавижу врать.

Сола немного нахмурилась.

― Я просто интересуюсь, ― оправдалась Сола, она казалась обиженной. ― Извините мадам, что мне на вас не наплевать!

Пункт № 6: ненавижу, когда за меня беспокоятся.

Выставила ладони на подругу, в примирительном жесте.

― Не пыли, кори.

Она глубоко вздохнула, волны тревоги в её больших карих глазах, заставили меня напрячься и сконцентрироваться на защите.

― Ладно, ― сдалась Сола и нашла взглядом чашку кофе, ― Это мне, да?

― Да, кори, с добрым утром, ― улыбнулась я, ― Всё, теперь твоя душа за меня спокойна?

Сола достала из своей сумки две папки. Одна, я так подозреваю выпускной альбом, а вторая мой аттестат. Меня не было на выпускном, сдав экзамены я уехала к отцу. Зря я это сделала.

― Ты извини, если что? ― немного замялась Сола, передавая мне всё это через стол, ― Просто, я наверное не так всё поняла.

Сола выжидающе застыла взглядом в моих глазах. В карих глазах мелькнула искра любопытства, но так же быстро её заволокла дымка разочарования и печали. Её глаза говорили мне: «Ты напугала меня». Сердце с визгом затормозило в груди, касаясь края пустоты… Это было так неожиданно, обычно я спокойно балансировала на краю своей переменчивой пропасти. Всё изменилось, словно зависло на спусковом крючке.

Пункт № 7: ненавижу переменчивость.

― Тори, ты чего?

Посмотрела на подругу: она в недоуменном замешательстве смотрит на меня. Очень обеспокоено. Великолепно, просто. Меня накрыла злость. На неё, за это тупое беспокойство. На саму себя, за то, что чувствую себя виноватой перед ней.

Какого чёрта, я виновата перед ней?!

Я забрала протянутые над столом, папки, и убрала их в сумку к ноутбуку и журналам. Отвернулась, смотря в сторону, пробегаясь разрозненным взглядом, по помещению кафе, я сдерживалась, переводя мысли куда угодно, только подальше отсюда. Чашка кофе подрагивала в моих пальцах. Я отставила её на стол, пока не пришлось оттирать кофе от одежды.

Сола, что-то рассказывала, что-то о своей учёбе, об институте, каникулах на Крите, но я не уверенна. Я не могла её слышать. Я вообще ничего не слышала. Только шум в голове. Только считала ритмы своего дыхания. Я смело могу писать доктрину о различных способах дыхания.

Я с силой стиснула зубы и кулаки. Так сильно, что челюсть свело, а ногти до боли впились в ладони. Потребовалась целая минута, а может и восемьдесят, чтобы поймать хрупкое равновесие. Правда в том, что нет никакого равновесия. Я давно уже поняла, что со мной твориться какое-то невообразимое дерьмо. Или слишком быстро и потрясающе. Или слишком медленно и очень убийственно. Где-то подсознательно я чувствую, что все мои выводы о собственном состоянии не больше чем продукт моего больного мозга. Ведь, когда задаёшься вопросом: «А, не спятила ли, я, часом?» ― это как правило уже свершавшийся факт. Но всё гораздо запутаннее. Я могла быть избалованной малолеткой вчера. Могу быть сломанной и испуганной завтра. Я могу быть замкнутой сейчас, а через час не быть…

Нехотя, я расслабила руки, боль затихла совсем, оставляя лишь лёгкое напоминание о себе в виде пульсирующей дрожи в желваках и в руках. Я начинаю путаться в себе. Я могла почувствовать, как притормаживали мыслительные процессы, чувствовать поползновения теней подкрадывающегося кризиса. Желание освобождения из клетки, сильно зашкаливало. С моей головой вновь что-то не так. Не так, не то всё, всё не то…

С Солой мы попрощались, выйдя из кафе. Завтра мы увидимся. Наверное. Я никогда не была уверенна в завтрашнем дне, даже в том, что мы подруги я не уверена. Чёрт! Злость и неопределённость, повисли камнем на моей шее. Я слишком далеко зашла, чтобы сдаться. Я не могу себе позволить реплей рецидива. Правда в том, что ещё в начале лета я парила и наивно верила, что всё это стало пройденным этапом. Однако, я не была бы собой, если бы не являлась просто Королевой-Грёбаных-Вторых-Шансов.

Заприметив возле кафе знакомую чёрную шевелюру с телефоном у уха, я принялась заполошно шарить по карманам в поиске ключа. Я не намеренна встречаться с ним. Это целая цепочка. Мне почти удалось распутать звенья этой уничтожающей цепи, когда мы с ним сталкиваемся лицом к лицу. Точка её замыкания ― мой код апокалипсиса.

Пункт № 8: ненавижу Гордеева.

Сталкиваться с ним не было никакого желания. Этот грёбаный парень пугает меня до чёртиков (но я никогда не признаюсь в этом вслух, разумеется). Мы пришли в класс в один год, двумя годами ранее в ноябре. Успев зарекомендовать свою демоническую персону не самым лучшим образом, он сделал своей миссией, превратить каждый мой день в школе в чёртов ад, и надо признаться очень в этом преуспел. Не знаю, что за проблема у этого придурка, но он очень жестокий, подавляющий и разрушающий всё на своём пути, эгоцентричный деспот. Ему совершенно наплевать, на чьи либо чувства и боль, помимо своих собственных. Хотя, я очень сомневаюсь, что он вообще может чувствовать боль. Для этого нужно иметь сердце. У этого ксантиппичного экземпляра, его не наблюдается. Как только толпы девчонок могут образовать вокруг него целое паломничество? Клянусь, у нас в городе целый культ в его честь, мы его так и называем, «Гордеевский фан-клуб». Вот только, он красив лишь снаружи, внутри он конченный гад. Я вообще не удивлюсь, если он пришёл в этот мир прямиком из преисподней. Одно наше знакомство чего стоит…

«…Пролетая поворот ведущий к боковой лестнице, или над гнездом кукушки; я была зла. Нет, не просто так зла, я так прям ЧертовскиОченьМатьТвоюЗла!..вот кстати на неё и зла. На мать, то есть. Она выбросила мои вещи! Мои вещи! МОИ! Она не имела никакого права на это! Не она их покупала! Всё что у меня оставалось там, оставалось в этом долбанном доме, всё!..каждая мелочь куплена отцом, на деньги отца! Моего предателя отца!

― Чёрт!

Я вписалась в высоченного парня, сбивая его с не менее стремительного пути. Я задохнулась. Он остервенело выругался. Его рука машинально зацепилась за перила, удерживая равновесие. Вторая его рука удерживала моё равновесие, разрушая хрупкое равновесие душевное. Спешка никогда не доводила до добра. Не зря говорят, поспешишь ― людей насмешишь. В моём случае, смешно не было никому, совершенно. Я не дышала под тяжестью фобии. Парень зло сверкнул тёмно-синими глазами.

― Ты куда несёшься, бестолочь? ― прошипел он вкрадчиво, ― Какого ты… ― он заглянул в мои глаза и резко выдохнул. Меня напугал этот звук «Ах…». Наверное. Не знаю. Но меня затрясло. Казалось, он растерян. Я могла ощутить его замешательство. В его тёмно-синих сапфировых глазах, словно что-то вспыхнуло, сметая растерянность, кардинально меняя его черты. Он крепко сжал челюсть. Меня окатило волной ярости. Мне нужно срочно убраться от него, моя неправильная башка, подстрекает меня дать по роже каждому, кто расшатывает моё, и без того нестабильное состояние. Я оттолкнула себя от него.

― А ты сам-то, не пробовал смотреть, куда прёшь, придурок долбанный! ― выпалила я, под властью вспыхнувшего гнева. Я пошла прочь, мимо него, замечая серёжку в левом ухе парня, как маленький кристалл. Клянусь я случайно его бортанула плечом. А может и нет.»

Тогда я ещё не знала, что мои вещи сберегли, спрятав на чердаке. Тогда я ещё не знала, что он ― Рафаэль, ― злой как чёрт деспот, и с этим чёртом мне придётся учиться в одном классе. Хотя, быть может сказывается цыганская кровь. Цыгане народ агрессивный, по большей части, а Раф ― сын цыгана. В нашем Златске, это, не редкость, наверное треть города ― цыгане. Всё из-за многочисленных таборов, которые, к слову сказать, этот город и образовали ещё при царе, облюбовав золотые и алмазные прииски, коими славится наш северный град. Вообще-то, по мне так, Гордеев и не похож на отца. Он на цыгана-то, даже не похож. Только что волосы чёрные и немного вьются, а в остальном он на мать похож, она русская. Даже глаза те же, синие, только у него темнее. Но сколько людей, столько и мнений. Да, и мне чертовски жаль эту женщину. Она конечно выглядит, роскошно, такая статная чисто славянская красота, но не знаю… несчастной что ли. Неудивительно, я бы вообще пристрелилась с таким сыночком.

Подойдя к перилам, к коим был приставлен мой транспорт, то бишь велосипед, я присела, а сумка с ноутбуком скатилась с плеча и громко стукнулась об асфальт. Выругавшись под нос, на сей счёт, поправила ремень, а ключ от велосипедного замка, зараза, запропастился куда-то. Я крутила головой, озираясь, всецело занятая рекогносцировкой местности на предмет обнаружения себя. Паранойя ― это тоже про меня.

Замешкалась, забыв, что делала. Мне не нравится это. Я отвлекаемая конечно, но не на столько же? Концентрации никой вообще. Уверенна одного из моих демонов зовут Вельзевул ― повелитель мух. И я не о тех демонах, что таятся в преисподней, я о тех демонах, что таятся в наших головах. Мысли, как мухи сонные и бесполезные, всё замедляются, и замедляются, и замедляются… медленно замыливая сознание, обматывают канатом мою шею, завязывая узел петли. Когда они умрут, демон выпнет табуретку из под моих ног.

Пункт № 9: ненавижу своих демонов.

Вздохнув, окинула свой велик взглядом, и продолжила поиски. Спустя вечность, я нашла наконец проклятый ключ в кармане джинсов. Он сорвался с руки, отлетев в сторону, меня немного повело, из-за того, что я резко выпрямилась во весь рост. Моё напряжённое до мозга костей, тело, пережило столкновения с неким чужеродным предметом. Я испуганно втянула воздух. От столкновения с асфальтом, меня спасла только рука. Тоже кстати чужеродная. И это последний человек из всей планеты возможных, рука которого была приемлема на моей талии. Не знаю, чего там с моим лицом, но я возблагодарила солнцезащитные очки, за то что они на мне и не дают Гордееву видеть моих глаз. Говорят, глаза ― зеркало души, ведь глаза говорят вещи, которые язык сказать не может. Вдох так и не достиг лёгких, застряв где-то в пространстве. Хотелось закричать. Так я собственно и сделала бы, и не исключаю, что даже матом, но для этого мне нужно сделать вдох, а я не могу этого сделать.

Некоторые, с антагонистическим ко мне отношением и хищной ухмылкой, самым наглым образом стянули с меня очки.

― Ага? Вот это улов.

Я открыла рот. Но глоток воздуха ― это всё что мне удалось. Закрыла рот. Ладно, это тоже уже что-то. Как вообще он посмел? Он знает! Знает, что нельзя трогать меня, прикасаться ко мне! Он уже сталкивался с этим… в смысле… он безумно меня напугал однажды, давно ещё, мы только в школу в пришли. Схватил меня за руку, да главное внезапно так! Я была не в самом хорошем состоянии тогда, и уж точно не в самом адекватном. Не то чтобы меня мучали галлюцинации, вообще-то, это большая редкость, но порой мне может причудится что-нибудь. И к несчастью, это что-нибудь причудилось мне именно в тот момент, когда он перехватил меня за руку, останавливая в школьном коридоре. У меня случился сильнейший приступ паники. И прямо сейчас мне надо дышать и надо чтобы Раф…

― Руки убрал, ― прорычала я, сквозь зубы и попыталась выхватить у него свои очки, пользуясь его близким к себе положением. Чересчур близким. Я могла видеть все грани переливов кристалла в его ухе. Я могла даже слышать удары его сердца. Могла чувствовать. Клянусь, оно билось прямо о мои рёбра! Он отдёрнул руку с моими очками. Ах, так значит? Со всей дури наступила ему на ногу. Он едва слышно застонал, скривившись от боли, но ухмылку не стёр. Лишь губу закусил. Обе его руки взлетели вверх. В одной руке мои очки, в другой ключи, и тоже мои.

― Хорошо, Смолова, я не трогаю тебя. Я понял, ― он кивнул, и вопросительно развёл руками, чуть склоняя голову, ― Между прочим, ты бы грохнулась прямо на асфальт, не поймай я тебя. Так в чём проблема?

Вот так, удивил. С какой стати он такой любезный? (И да, это он ещё любезный).

― И тебе привет.

Я в наглую смотрела на Рафа, прямо в его глаза.

Пункт № 10: ненавижу зрительный контакт с людьми.

Но отвести сейчас взгляд, всё равно, что признать поражение. Я вроде как решила, что этому не бывать? Да! Мне конец…

Он молча протянул мне ключ от велосипедного замка и прикурил сигарету.

Отстёгивая свой велосипед от перил, я покачала головой.

― Ну и ну. Прямой потомок Навуходоносора, замешан в благих делах.

Потомок жесточайшего тирана в истории человечества, пару раз моргнул.

― Чего?

― Навуходоносор? Да был такой ганд…

― Он был Вавилонским царём, я в курсе, Смолова.

Рафаэль послал мне предупреждающий взгляд, намекая не хамить. Но это же не значит, что я так и сделаю, не так ли?

― О, ну надо же, ты знаешь кто такой Навуходоносор. Класс. Очки верни. ― вытянула ладонь. Игнор. Тёмно-синие глаза с прищуром следили за мной. Что за привычка такая щуриться подозрительно? А вообще-то странно как-то. Он же двоечник, откуда он, чёрт побери, знает про Вавилонского царя? Хм. Я что, всё-таки брякнулась головой об асфальт и попала в какую-то параллельную вселенную?

Проницательно на меня смотря, он хмыкнул и нацепил мои чёрные «Рэй Бэны». А вообще-то ему идёт. Маловаты правда. Гордеев же ведёт себя так, словно и не было этой школьной войны между нами, что делает всё в сто крат более странным. Это не типично для него.

― Ответишь на вопрос, верну.

― Дарю, ― улыбнулась я неискренне. Подумаешь… У меня их всё равно целая коллекция. Люблю очки, что здесь такого?

Я взобралась на свой транспорт. Раф запульнул сигарету в неизвестном направлении. Он кривовато ухмылялся, разворачиваясь и уходя по тротуару, достал телефон из кармана. Вот так вот, ни зарасти, ни до свидания. Некоторые вещи не меняются ― как был хамлом, так хамлом и остался.

Сола вообще думает, что он социофоб. Он ― это вообще последнее о чём я думаю, но полагаю она слегка ошиблась. Он не ходит по стеночкам, и в тени не прячется. Напротив. Привлекает к себе столько внимания, сколько вообще возможно. И тут стоит обратить внимание на пути которыми он достигает, этой славы, что идёт впереди него. Это как с синдромом Туретта. Все довольствуются заблуждением что, человек страдающий от этого недуга, должен представлять из себя персонажа из «Пролетая над гнездом кукушки». Ожидают, что он будет выкрикивать кому-то что б он отвалил нахрен, параллельно рассуждая о ситуации на мировом фондовом рынке. Но это на самом-то деле лишь яркий и очень редкий симптом у людей страдающих этим расстройством. По большей части, это незначительные нервно-моторные тики, и ты сможешь только с течением времени понять, что тот или иной человек страдает синдромом Туретта. Или как с моей гаптефобией. Я боюсь прикосновений людей, но это не означает, что я впадаю в ошеломляющую психованную истерику от этого, как в фильме «Босиком по мостовой». Ну, уже нет… и не всегда, по крайней мере. Просто у меня своеобразная реакция. Ладно, неудачный пример. Я это собственно к тому, что так же и с социофобией. То, о чём говорит Сола ― клеше, стереотип. Социофобы конечно психи, но они не такие. Гордеев не боится общества. Гордеев общество просто ненавидит. Он ненавидит людей, и можно было б предположить, что он социопат, но…

Когда видишь, что гремучая змея готовится к удару ― бей первым. Первоисточник ненависти в основном именно страх. Спрятать свой страх перед обществом можно, внушая обществу страх к себе, идя на поводу у собственного заблуждения, что лучшая защита ― это нападение. Однако, его поведение не просто защитная реакция. Он ненавидит людей, но он их не боится, это они боятся его, и ему нравится производимое им впечатление, нравится внушать страх и это, не просто необходимо для чувства безопасности, неа. Он просто в восторге от этого, ему доставляет едва ли не физическое удовольствие сам процесс нападения, запугивания, не удивлюсь если ему нравится причинять боль ― а это уже гораздо глубже социопатии. Но я так же допускаю мысль, что он просто грёбанный наглый урод.

Да уж, давно я с психологией дружу. Знал бы кто, насколько давно…

Глава 2. Дух затмения

Крутя педали, я старательно игнорировала тянущую пульсацию в недавно раздробленной лодыжке. Но медленные негативные мысли игнорировать куда сложнее физической боли. Я, как грёбаный фильтр в такие времена, словно все потоки информации, проходя сквозь меня забирают с собой всё то немногое хорошее, и оставляют во мне всё негодное дерьмо. А я всё накапливаю, и накапливаю эту грязь внутри себя, накапливаю и не могу очистится.

А потом я тону.

Я сбегаю по краю этой пустоты и падаю вниз, в огромную грязную лужу, именуемую чёрным океаном льда в моём мире. В нём нет течения, только затхлые воды, вязкие, медленные воды, в которых я зародилась. Там, между рождением и смертью, океан и мрак открыли для меня переменчивые сумерки. Там таятся истоки зла. Вся моя суть в этом океане.

Проезжая мимо домов, витрин магазинов и незнакомых прохожих, в сторону поместья, я видела, как срабатывали фонари вдоль дороги. Реагируя на движения, они сеяли блёклый свет, хотя был всего лишь полдень. Редко проезжающие машины, были безликими, клянусь, я бы при всём желании не смогла сейчас отличить «Ягуар» от «Запорожца». Зато видела, как закончился город, начался пригород, и мой путь постепенно опустел, словно я пересекла какую-то границу миров, стоило только выехать на аллею ведущую к нашему фамильному дому. Деревья были тёмными, местами побагровевшими и пожелтевшими, тронутые сентябрём. Цепляясь ветками друг за друга, они нависали над моей головой, образуя арку. Но не это заставляло чувствовать себя в клетке. Свинцовое небо, грозилось мелким противным дождём и ветер касался меня лишь от собственного движения. Дорога до моего дома казалась прогулкой во мраке, из-за тумана, позёмкой стелющегося по пасмурной пыльной дороге и по корням унылых деревьев. Дэт-металл группа «9 circle» заставила эту жуткую апатию содрогнуться, разряжая обойму творческих пуль композицией «Пересмешник», в моём МP3. Под тяжёлые аккорды и ритм, солист проливал сильный голос, сначала вкрадчиво, чувственно, усыпляя бдительность… заставляя довериться, следовать за этим голосом, внимать только ему одному…

Каково быть Богом?

Высокий сонм…

Слишком долго!

Вековечный стон —

Одиноко…

Затихнув, его голос сорвался в мощный гроул[5] щедро приправленный мрачно-агрессивной музыкой.

Всё, хватит! Биться в стену головой!!!

Объятый! Кричит, моё имя, постой…

Я спятил, я слышу шёпот твой…

Раз пятый, вбиваешь гвозди, стой!

Распятый! Я не твой герой,

Просто, псих или изгой! Да, что со мной?!!

Переведи часы назад, Два года сна…

Она одна… Здесь суть одна: протри глаза!!!

Это было немного удивительно, то как я делала это. Я хорошо знаю иностранные языки, в том числе английский, и это было даже забавно: мой мозг противился и восставал против меня из-за всякой невразумительной мелочи, зато мог лингвистически обрабатывать для меня песни, в любом случае превращая их в стихи в моём сознании, не теряя первозданного смысла. А может это была я, но я не уверена в прочности этого нашего союза с мозгом.

Доехав с горем пополам, на велосипеде, до коттеджа, приставила велик к кованной оградке. Белоснежный фасад в три этажа заявлял о своём величии колоннами с торца и диковинным, почти эльфийски сказочным дизайном. Поднявшись по ступенькам, повернула ручку двери. Застыла в пороге, прислушиваясь к себе.

Я приехала сюда вчера, а такое чувство, словно вошла только сейчас. Это место мне чужое. Всегда было. Даже в кабинете школьного психолога, было уютнее чем здесь. Хотя, бьюсь об заклад, даже в аду куда уютнее, чем здесь. Мне плохо в этом доме. Он убивает меня. Разбивает на тысячи частей.

Пункт № 11: ненавижу этот дом…

Паника сжимала внутренности в тиски, отрезая воздух. Отрезая от внешнего мира.

«― Спокойно. Успокойся. Давай, Виктория, дыши. Вдыхай через нос и выдыхай через рот. По одному вдоху за раз…»

Глубокий вдох через нос. Цифры, рябью мельтешили в моей голове, до двадцати… Выдох… И обратно до единицы… И так раз пять. Опять.

Первый этаж, обустроенный дизайнерской рукой, красовался пастельными тонами в классическом стиле. С первого взгляда сразу можно сказать, что ты зашёл в дом богачей. Эта красота пустая. Такая всепоглощающая пустота, от которой хочется закричать, чтобы разбить этот вакуум. Снаружи, дом куда приятнее выглядит. Со второго этажа слышался холодный голос Инны, то бишь моей матери, собственной персоной.

Пункт № 1: ненавижу свою мать.

Терпеть не могу свою мать. В ней и нечего любить. Совершенно. Она бессердечная, самовлюблённая, не расстающаяся с трубкой телефона, и ежедневником, с расписанием бизнес встреч и прочей лабудой. Когда-то она была популярной джазовой певицей. Когда-то, когда она ещё не изменила моему отцу, раз так, несколько и они не развелись.

Мой отец ― Константин Смолов, ― художник и архитектор, достаточно известный теперь. Иногда музыкант. Но это скорее увлечение, хотя он фронтмэн[6] хард-рок группы «Ravens Crow», на-русский это перевести непросто, но принято считать, что «Вороная ворона». Он плохо пережил предательство маман, и как следствие развод. Запил. Уехал в штаты. Вернулся, и снова запил. Я пыталась вытащить его из этого коматоза… без толку. В последний раз, когда я его видела, до суда и всей этой летней передряги, он воинственно-офигевающе на меня уставился, моргнул пару раз и спросил: «Нитиве хи?», что в переводе с навахо значит следующее: «Ты кто?»

Просто потрясающе, не так ли?

Всегда хотела остаться с отцом. Теперь даже видеть его не могу. Во всех смыслах. Я всё ещё не могу спокойно думать о нём и не думать не могу. Но удивительного мало конечно. Долбанный когнитивный диссонанс, вечно перетасовывает карты моей рациональной логике, поэтому она иррациональна в доску.

Мои родители развелись когда мне было три, я осталась с матерью, а отец уехал в соседний город Зареч. Но я даже не помню этого, ведь моя память ясная только с девяти лет, всё что кроется за этим рубежом ― темнота, что причиняет боль, стоит лишь попытаться осветить её. И потому, всё моё детство это ― мячик, который мои предки гоняли по полю от ворот к воротам. Из города в город. Они нашпиговали меня тоннами взрывчатки, мне оставалось лишь чиркнуть спичкой. Этого выбора я хотела меньше всего на свете, но был ли вообще у меня выбор? Его не было. Потому что не было другого пути. Мне его не оставили, этот был единственно возможным. Я дала искру. Слетела с катушек и сдалась. Мы всё разрушили. Окончательно. Как бы сказала моя бабушка, Мир её Духу: «Не бросай все дрова в один костёр.»

Конечно же маман не могла просто так этого оставить. Не из-за меня, нет. Я просто помогла ей в её маленьком триумфе. Она не могла не воспользоваться ситуацией в свою пользу и не втоптать отца в грязь. Там, в зале суда, я немножечко умерла, когда отца лишили родительских прав. Лишили из-за меня, моего эгоизма и слабости. Отец обещал все исправить. Как, мать его, он может это исправить? Как?! Вырвет мою неправильную душу и вставит новую? Или прибегнет к лоботомии?

К чёрту это всё!

Это было крайне эгоистично, но я устала сражаться, то за его внимание, то за него, осточертела эта война. Мне достаточно своих ежедневных боевых баталий, внутри на протяжении семнадцати лет. Семнадцать! Что такое семнадцать лет? Мои бывшие одноклассники, сдали выпускные экзамены, весело провели лето и поступили в ВУЗы. А между тем, где-то между адом и раем злогустная ― я, испытываю тревожный хаос, просто от того, что думаю обо всём этом. Думаю о том, что моя жизнь больше похожа на психологическую драму! Вывод: лучше не думать и просто передвигать свои ноги.

Горло сжалось от всего этого. Сердце стало отбивать неровные ритмы на пару с рваным дыханием. Всё кружило вокруг, а в противодействие, словно в обратную сторону от вращения планеты всей, калейдоскоп сбитых эмоций сворачивал узел внутри меня, создавая грёбаный плюралистический хаос в примитивном моно-мирке. Что такое, опять? Откуда берётся всё это? Какой-то сраный бал-маскарад прямо внутри меня, и этот шум в голове… он давит на мозги. Невыносимо…

Я вбежала по лестнице наверх, в свою комнату и сбросив сумку с ноутбуком на кровать, забрала гитару и студийные наушники. Спустившись вниз, я пересекла идеально прибранную гостиную в бежевых тонах, и выскочила на задний двор. Часто вдыхая густой осенний воздух, я хотела щелчок, тот, что всё преобразит. Хотела, чтобы меня захлестнула лёгкая эйфория от резкой смены эмоций. Это не всегда так, но порой и так бывает. Из огня в полымя. Таблетки, вовсе не панацея. Не для меня, по крайней мере.

По коже пробежались мурашки. Голова немножко закружилась. Я чувствовала запах жжённой листвы, сырой земли и арабского жасмина от своих волос, и желала перемены настроения на великолепное, желала продлить это на вечность. Но этого не произошло. Расстроенная, я уплелась в домик на дереве.

Вот он мой настоящий дом. Если бы не времена года, сменяющие зной на снег, так бы и жила в своём маленьком домике на старых, переплетённых друг с другом клёнах. Поэтому кажется, что он один. Его красные яркие листья напомнили мне кровь. Щелчок. Взамен эйфории, мой химический дисбаланс в мозгах любезно предоставил мне нечто иное — механизм маниакального самоуничтожения. Кончики пальцев закололо от желания, что-то сделать. Что-то, что заглушит внутреннюю боль, затопит пустоту, освободит из темницы и вознесет к пику. Тяжело сглотнула, ощущая назойливую тревогу. Притормаживая шаг, я закусила губу. Вспышка боли. Щелчок. Вдох. Я одёрнула саму себя, прежде чем смогла ощутить металлический привкус солёной крови во рту. Знаю я чем это кончиться. Никаких сожалений и мук долбанной совести. Я крепче впилась пальцами в гриф электрогитары Lag Gla. Не моя мечта, но у нее неплохой звук.

Взобралась наверх, по верёвочной лестнице. У меня дыхание перехватило. Всё точно также, как я оставила в начале лета. Всё, вплоть до мельчайших деталей. Куча подушек: красных, фиолетовых, чёрных, и дымчатого серых. Некоторые расшиты нитками и бисером, руками Солы, в винтажном стиле. Здоровенная плюшевая панда Эдди. Хм, это Эдвард Руки-Ножницы ― мой любовник, я с ним сплю. Да ― я до сих пор сплю с игрушкой. Да ― я назвала его в честь того самого «Руки-Ножницы».[7] Да ― мне было девять лет и я лежала в больнице, когда мне его подарил Колян. Ему было тогда пятнадцать, если я не ошибаюсь. И по идее Колян мой, вроде как крёстный, а Эдвард ― это бирка вшитая в шов игрушки. Ну, в смысле медведя изначально так звали. Колян долго гомерически хохотал, когда я заявила, полное имя полутора метровой, плюшевой зверюги. Причём панда упрямо напоминала мне чёрно-белым цветом, волосы у иного персонажа Тима Бёртона, конкретно: Суни Тодда, демона парикмахера с Флит-стрит, из одноимённого фильма. Да, и ладно, я была маленькой, и честно признаться, понятия не имею, откуда я это знала, не зная ничего, так что с меня взять? А вот после аналогии красного галстука-бабочки у игрушки, со вспоротой шеей, Колян смеяться перестал…

Стопки книг, составленные прямо на полу. Воздушный фиолетовый шифон и белые кружева старых штор, завешивают два окна, стену и являются балдахином над подиумом с подушками, если надо. Насекомые могут быть очень настойчивыми. Всё пространство домика занимает где-то шесть квадратных метров… не больше кухни в «хрущёвке». И он круглый и конусообразный. Хотя, интерьер здесь имеет скорее готический вид. В нём мне комфортно. Мне всегда комфортнее в темноте. Вот такой он мой вигвам. Вамакаогнака иканти ― Сердце Всего Живущего. «Все, что делает индеец, имеет форму круга, потому что сила мира всегда действует по кругу и все стремиться быть круглым. Небо круглое, и земля кругла как мяч, и таковы же все звезды. Ветер, достигая своей величайшей силы, вращается. Птицы строят свои гнезда круглыми, так как их религия та же, что и у нас. Солнце встает и садится снова по кругу. Так же поступает Луна, и оба круглые. Даже времена года образуют великий круг, сменяя друг друга, и всегда возвращаются в свой черед. Жизнь человека ― круг от детства к детству, и так происходит во всем, где движется сила»[8]..

Я верю в это ― верю, что души возвращаются. Смерти нет. Есть только переход между мирами. И хотя я не всегда знаю, во что верить, отец как-то говорил мне: «Жизнь течёт изнутри вовне. Следуя этой мысли, ты сам станешь истиной.» Правда, не знает он, что для меня это более чем невозможно. Всё на земле имеет свою цель, каждая болезнь ― лекарство, которое лечит её, а каждый человек ― предназначение. Проблема в том, что я его не вижу. Предназначения, в смысле.

Мы с любовью и благоговением относились к этому месту. Я столько, сколько себя помню. Друзья, столько, сколько существует наша дружба. У меня только два друга. С Солой мы знакомы пару лет, что я живу в Златске, я училась в с ней в одном классе. А Миша, мой сосед, брат Коляна, и друг с пелёнок. Реально с пелёнок, и ни моя потеря памяти, ни переезд к отцу, не смогли сломить нашей дружбы. Думаю это потому, что он не видел моего грехопадения.

С девяти лет, ни один доктор так и не смог поставить мне вразумительный диагноз… Да, какой к чертям, диагноз, я даже не помню ничего! Я не могу вспоминать, мой разум незамедлительно швыряет в меня чёрный лист. А в тринадцать лет, сеанс гипноза в попытке выяснить, что же на самом деле случилось со мной, не только не принёс результата, но и вовсе обернулся мощным кризисом. В глубокой саморазрушительной депрессий, я провела больше двух лет, а затем пройдя курс реабилитации, в очередной раз сменила место жительства с Зареча, на Златск. Миша говорил, что раньше я была замкнутой, он был очень удивлён когда я вернулась сюда. Я была почти нормальной два года назад. Пусть и недолго…

Наверное с десяток разных ловцов снов и множество всяких побрякушек на балках под потолком. Старая, дедушкина акустическая гитара на стене. На ней я училась играть. На зиму всё это перекочует в мою комнату. А пока температура позволяет, это место заменяет мне дом. Мне рассказывали, что этот домик построил мне отец с Коляном. Точнее начали вместе, а Колян закончил. Отец ничего не доводит до конца. Такой уж он есть.

Отбросив опасные мысли, зарыв их на индейском кладбище на задворках своего сознания, я одела наушники и подключила их к электрогитаре. Не очень люблю так играть, но я на улице и рискую привлечь внимание некоторых соседей. Не сегодня. Я не хочу никого видеть сегодня. «Для того чтоб услышать себя, нужны молчаливые дни» , ― так моя бабушка писала в своих дневниках. Индейская мудрость между прочим. Её образ, журналы с записями и пять подвесок ― вот и всё что мне осталось от неё. Но одно я знаю точно: она улыбалась как солнце.

Я растянулась на подушках, с гитарой в руках, уставив взор в потолок. Под балки перекладин, подвешены ловцы снов, и самодельные «ветерки» из маленьких колокольчиков и битых кусочков стекла и зеркал. Мы их с Мишей делали ещё в детстве. Вообще семья Раевских вроде как ни одно поколение дружила с родословной линией моего отца. Пока в нашем царстве не наступили тёмные времена. И Раевские, большая семья. Колян ― старший. Миша ― средний. И Кирилл ― двухлетний карапуз. Итого: трое детей, в чете Раевских. Хм-хм. Счастливых ко всему прочему и здоровых. Мои предки угробили одну жизнь, в то время, как Раевские умудряются растить и воспитывать сразу троих детей. Вызывает ли это зависть. О, да, безусловно.

Что до Солы… Мне вообще-то всегда нравилась моя подруга со странным именем в честь звезды и греческими корнями. Фишка в том, что я всегда это делаю ― отталкиваю и раню людей, которые ближе всего ко мне. Словно хочу их оградить, защитить от себя.

Но я не хочу этого, не хочу её терять. Не хочу, и всё тут. Не умею сближаться с людьми, от того и особенно болезненно отпускать людей, что стали дороги. Меня не покидала мысль, что Сола говорит со мной иначе. Это её обеспокоенное лицо… мне не нравится, это выражение. Так на меня смотрели слишком многие. С беспокойством, с напряжением, осторожно, под маской невозмутимости, так, как будто следили за каждым моим вдохом. Именно это они собственно и делали, ведь я трудный ребёнок. Угу. Ребёнок, мать их! Я перестала быть ребёнком, когда в моей жизни разверзся ад, посеял хаос и разорвал мой мир на части. Я никогда и не была ребёнком.

Психологи ― идиоты.

Даже я уже давно поняла, что это никакой не сложный переходный возраст. Я такая, сколько помню себя. Гиперреактивность и неусидчивость, перетекли в откровенно неадекватное, вспыльчивое поведение, резко срывающееся в депрессивный ступор, внезапные приступы сильного страха и манию к самоповреждениям. А после, снова эйфорический взлёт, и снова падение, и снова всё сначала. По чёртовому кругу, словно сквозь все девять кругов ада и небесных сфер. И гаптофобия ― сколько себя помню, панически боюсь физического контакта, любых прикосновений людей. У меня реально серьёзные проблемы с контролем эмоций. Я, кажется, знаю свой диагноз, давно уже поняла. Но, как знать? Я могу и ошибаться, я конечно весьма близко знакома с психиатрией, но в толковании самой себя, я не мастак. Для этого мне нужен доктор. Пункты с двенадцатого по шестнадцатый: ненавижу докторов. Я ненавижу таблетки которые они заставляют меня принимать, без них я не могу нажать на стоп. Я ненавижу жать на стоп, но когда я принимаю препараты, я забываю об этом в тупом терапевтическом тумане забвения. Я ненавижу себя, но больше всего я ненавижу терять эту ненавистную себя. Без неё ― я никто.

Мысли сумасшедшего. Нон-стоп.

Сосредоточила все своё еле живое внимание на движении от колыхающихся штуковин, и вплела в них переливчатую мелодию струн, воспроизводя композицию «Не Надо Слов», группы Люмен. Я с нетерпением вела музыку от медленного вступления, к феерии композиции. Я не люблю спокойную музыку, мне сразу хочется подпевать. Желание петь ― это путь к замыканию. Эта мысль молниеносно разожгла во мне сильнейшую ярость. Я зажмурилась и рванула струны. Резко, громко, агрессивно, ровно на столько, чтобы сжечь ярость внутри о вибрации струн. Меня стало потряхивать, от отвращения и ненависти. Хотелось рычать, реветь, кричать. Перекричать. Хотелось заглушить. Меня качало на волнах, струны кричали свою запальчивую мелодию…

А я застряла где-то посередине. Между адом и раем, в проклятом промежутке.

Я открыла глаза, не смотря на струны, следя за движением по запястью, моего браслета из множества переплетённых цепочек с подвесками из разных металлов и камушков. Украшение холодило мою кожу. На второй моей руке, специальная нить ― инициальная красная нить, с нанизанными на неё серебренными бусинами. На обеих моих руках татуировки, вечно скрытые под рукавами ото всех. На обеих моих руках отвратительный лик моих демонов…

Я запуталась и запнулась на пол такта. Маленький медиатор выскочил из руки и пальцы пронзила боль, по инерции зацепив грубые струны. Подняв медиатор с пола, я уже чувствовала, как боль остывала в осеннем полуденном воздухе. Меня догнала и заколотила боль иной природы, психогенная боль ― мой ад на бренной земле. Демон вожделения выбирался наружу, но я не позволяла направлять меня. Он может завораживать меня. Убивать меня. Накпэна Ачэк[9] ― мой демон затмения. Я резко втянула воздух и посмотрела на свою руку, вырывающую риффы[10]. Я дышала глубоко, часто, полной грудью, удовлетворенно. Боль в пальцах опаляла, пульсировала, опьяняла ещё одно короткое мгновение. Демон тихо нашёптывал на уши. Но пока я могла вдеть это, осознавать, я контролировала ситуацию, не впадая в губительные маниакальные крайности. «Если ты заметил, что скачешь на мёртвой лошади ― слазь!»[11] Я помнила об этом, потому имела власть над этим мгновением, но была не властна ни над собой, ни над своей болезнью, ни над своей жизнью.

Когда-то давно, когда мне было лет тринадцать, я впервые задумалась над тем, почему я не была похожа на своих сверстников. Почему, не могла быть нормальной, как все? Впрочем, я даже среди ненормальных, была… другой. Хотя бы потому что, кто-то своё нездоровье отрицает, кто-то защищает. Точнее, они либо не признают, что больны, либо болезнь становится для них оправданием. Я не отрицала и не защищала, просто где-то глубоко внутри я знала, что нет оправдания без вины. Какие бы процессы не происходили в моей голове, генетический это сбой или что-то ещё, я не искала виноватых. Нет, я осознавала конечно, что мои родители неплохо мне помогли съехать по наклонной, но это их ошибки, свои совершала только я сама, и никто кроме меня. Возможно, это лицемерно с моей стороны, но когда мне встречались люди, говорящие, что едва ли не заблаговременно готовили самоубийство, в смысле реально осознанно, при этом они прятались за своим недугом, словно он оправдывал их… мне хотелось врезать им. Да вот именно так, и можно даже не пытаться понять почему это вызывает такую реакцию у меня. Может, оттого, что я точно знала, что это не круто, что если ты хочешь доказать всем, что у тебя стальные яйца, имей смелость жить. Может, мне было обидно, что такие вот случаи, не много не мало дискредитация тех, кто действительно борется, на личном примере доказывая, что можно оставаться на плаву не взирая на всю эту психо-хрень. И это лицемерно, поскольку, я не обманывала себя и не жалела, но была хуже их всех вместе взятых. Ведь, я могла бы принять помощь, и думаю доктора помогли бы мне справиться с этим, но я была слишком слабой чтобы переступить через собственный страх и солипсизм. Надо ли говорить, что это обернулось не лучшим образом? И так по сей день, и почему я так боюсь оглянуться назад, почему такая перспектива, как вспомнить всё, постигает меня в благоговейный ужас, я клянусь, не знаю, и самое дерьмовое, что даже не пытаюсь. Вот почему я себя ненавижу, не за то что я делала со своей жизнью, с собой, с окружающими меня, а именно за эту трусость. Чёртовая слабачка. Феминистки всего мира, отделали бы меня за то, какая я эмо-размазня. Если бы я собрала всю свою волю в кулак и надрала зад своим демонам, многого удалось бы избежать. Хотя, несколько странным было то, что я находила в себе силы двигаться дальше, даже в такие времена, как сейчас, но не находила сил взглянуть на «вчера». Вообще никогда не боялась жить «сейчас». Я вовсе не прибываю в ангедонии всё время. В этой жизни было то, что меня радовало, то что мне нравилось, чем я увлекалась, но только «сейчас». Моё «вчера» наполовину чёрный лист, наполовину влёты и падения. Поэтому в моём «завтра» нет определённости. Его вообще словно нет, потому что я знаю, что имею свойство по каким-то причинам терять… вкус к жизни наверное. Поэтому, не знаю, когда же наконец наступит тот день, в котором я наконец буду в порядке. Одно я знаю кристально ясно: это зависит только от меня. К несчастью, чтобы прийти к этому осознанию, мне пришлось умереть.

Я расслабила руки, наслаждаясь последним затихающим дребезжанием струн. Я опустилась на мягкие как облака подушки и отложив гитару, взяла книжку из стопки на полу. Джон Фаулз. «Волхв». Я утопила свой безумный мир в художественной реальности. Я всегда это делаю, подчиняясь своему кредо. Домик на дереве ― мой священный храм. Гитара ― моя исповедь. Кисть ― моя правда. Книги ― моё убежище. Не помню когда именно, но дочитав книжку, я в обнимку с пандой Эдди, провалилась в прерывистый пустой сон, без сновидений.

Глава 3. День осеннего равноденствия

Меня разбудила синичка, залетевшая в мой домик. Говорят синичка ― это к празднику или к счастью. Призадумалась. Да уж, хорошо счастье, ничего не скажешь. Бьюсь об заклад, Инна даже не заметила, во сколько я пришла, вчера. Так всегда. Она шагу мне не даёт ступить, умудряясь игнорировать факт моего существования. Меня бесит, что эта мысль до сих пор застревает костью поперёк горла. Не хочу чувствовать боль из-за такой как она. Не хочу этого чувствовать, но вопреки всему, чувствую: боль, обида, злость. Чувствую себя одинокой и сломанной.

Пару лет назад, она забрала меня у отца. И то, только потому, что я видимо отравила ему жизнь и он сам попросил забрать меня, после очередной реабилитации. Собственно не удивительно, ведь пока я с ним жила, я и не жила даже ― существовала. Я давно уже потеряла себя, там, где чёрт ногу сломит. Я ставила школу на уши. Дралась, огрызалась с учителями, вытворяла опасные вещи, любила по крышам гулять… с завязанными глазами. Связалась с плохой компанией, как следствие с возрастом появились пагубные пристрастия. Приводы в детскую комнату милиции, кабинеты соцработников и психоаналитиков, между тем, плавно переросли в судебные иски и курсы реабилитаций в частных клиниках. Думаете, я мечтала вернуться к матери?

Да, чёрта с два!

Я говорила, почему я ненавижу психологов, нет? Всё достаточно просто. Они не смогли залезть в мою голову и залечили моему отцу, что всё это, из-за переходного возраста и дефицита материнского внимания. О, правда?

Да в гробу я видала её материнской внимание. Мне вполне было достаточно его внимания ― внимания своего долбанного безалаберного отца! Но всё что последовало далее, это ссылка к треклятой ведьме, что по злой шутке судьбы является моей матерью. Она меня презирает. Мысли, что её дочь ― больная, дефектная, неправильная, ― вызывают у неё отвращение. У меня это вызывает самодовольную ухмылку. Мне нравится, что её прям-таки корежит рядом со мной.

С боем отодрав свою голову от подушки, оставила синичку в гордом одиночестве и вернулась в дом, в свою комнату. Я поставила гитару на подставку. Приняв душ, выпрямила плойкой-утюжком, волосы спадающие до талии крупными упругими спиралями.

Пункт № 17: ненавижу свои кудри.

Обычно я убиваю их по средствам выпрямления, и мне приходится торчать у зеркала по полчаса, чтобы выпрямить их.

Пункт № 18: ненавижу смотреть на себя в зеркало.

У меня глаза отца, большие, голубые с золотым ободком вокруг зрачка. Смотря в мои глаза можно увидеть затмение. Увидеть, как чёрный диск луны, заслоняет золотое солнце в голубых небесах. Но, глаза свои я всё-таки люблю. Они как идентификация кода ДНК. Наша кровь. Глаза моей бабушки, Мир её Душе. Не смотря на то, что она была племенной индеанкой, уроженкой индейской резервации навахо,[12] у неё были вот такие голубые глаза.

Мы с отцом не православные и даже не католики, мы тотемисты. Бабушка Рэйвэн, была племенной женщиной навахо, просто так получилось, что дочь высокопочитаемого индейского шамана, вышла замуж за хард-рокера, коим являлся наш дед ― Женя. Только потом он вернулся из штатов на историческую родину в Россию, в Златск, со своей интернациональной семьёй и восстановил то, что было утрачено во времена революции, из-за которой и эмигрировала вся графская чета Смоловых. Но это совсем другая история…

Мой отец, копия своего отца, то бишь деда Жени. Только глаза рисуют затмение, так же как у меня. Но в остальном я, грёбанная копия своей маман. Платиновые волосы, почти как жемчуг ― редкий пример натуральный блондинки. С далека вообще можно подумать, что я седая. Хы. Многие, кстати, так и думают. Кретины.

Аристократичные, холодные черты лица, стали словно темнее, прямой нос, тоньше, изящная линия некогда полноватых губ, просто линия. Светлая золотистая кожа, пока ещё весомо бледная после последней катастрофы в моей жизни. Тёмные круги под глазами, и впалые щёки, смотрятся мрачно если не сказать большего. Эдакий, пробужденный от вековечного сна, кровосос. Вроде как… разбудить-разбудили, а накормить забыли. М-да… не комильфо.

Рост метр шестьдесят пять, фигура отсутствует, ничего такого особо выдающегося во мне нет ― не наросло. Вес в лучшем случае, сорок пять килограмм. Надеюсь, что всё-таки сорок пять. Я вообще-то не тощая, мелкая просто, но в последние месяцы, мне было несколько наплевать на свой вес. Была занята. Училась заново ходить и поднимать чёртову ложку, не переставая думать: как врачам это удалось? Сколько раз они воскрешали меня за восемнадцать лет? Сколько ещё они будут воскрешать меня?

Восемнадцать… Откуда эта мысль? Я ментально пробежалась по календарю. Всё верно, сегодня 21 сентября. Вообще-то я родилась в день осеннего равноденствия ― 22 сентября ровно в полночь. По крайней мере так зафиксировано. Потому, я по праву могу праздновать свой день рождения двое суток подряд. Я не праздную вообще. Давно.

Класс. Мне официально восемнадцать. Это нормально, что меня не радует эта мысль?

Я просто не представляю, что мне делать с этой цифрой. Это вообще жестокая аберрация. Я не чувствую себя на восемнадцать. У-у. Вот даже не чуть-чуть. По крайней мере багажа за плечами, на все сто восемнадцать, а ума только на восемь. Как вообще на одного человека может вылиться такое колоссальное количество невероятного дерьма, а? По какому принципу, работает моя чёртова удача? Её давно пора уволить. Она не работает.

Решила прокатиться на велике куда-нибудь подальше ото всех, на утёс например, чтобы спокойно перечитать один из журналов бабушки. Я всё ещё надеюсь вернуть его…

Выпрямив длинные волосы, в идеально прямую гладь, собрала их в небрежный, веерообразный пучок на затылке. Вообще, в последнее время, их длинна стала меня напрягать, но я никогда не обстригу свои волосы. Так я буду слишком похожа на мать. Нанесла прозрачный блеск на губы и подвела глаза. Ресницы ярко не крашу, они и так чёрные и пушистые как у отца. Если вы думаете, что психам наплевать, как они выглядят, то вы не знакомы со мной. Конечно порой и мне наплевать, но в основном всё-таки нет. А вообще, если честно, всё дело в Соле, если подруга увидит меня в ненадлежащем виде, она, клянусь, меня взгреет. Она и так это сделает, наверное, когда узнает какого чёрта я натворила. Она знает, но не всё, я говорила с ней, переписывалась… я была не в себе. Боги, зачем я говорила с ней в таком состоянии?

Я переоделась из пижамы в синие рваные джинсы и белую футболку с длинными рукавами и жизнеутверждающим «Весёлым Роджером», открывающую одно плечо. На глаза, в гардеробе попался красный галстук от школьной формы и форменный тёмно-синий жакет с эмблемой школы. Ненавидела носить дурацкую школьную форму, как инкубаторскую. Всегда было проще меня пристрелить, чем заставить носить её по уставу. Больше она мне не пригодится — хоть какие-то хорошие новости.

Я навязала красную с белым узором, бандану, на шею, скрывая шрам, а что поделать? Шею я пока открыть не могу. Вообще, мне чертовски повезло. Так говорили. Вписавшись в бетонное заграждение, на скорости под 200 км/ч, я сломала только правую ногу, пару рёбер и поранила шею, осколком стекла. Повезло, так же, что все были чересчур заняты спасением моей чёртовой жизни и чего-то, как-то, никто не смекнул, что тормозного пути, как такового и не было. И меня не упекли в психушку за попытку суицида. Хотя бьюсь об заклад отец отстегнул нешуточную сумму, чтобы никто не обратил внимание на отсутствие тормозного пути. Вообще, я бы провалилась прямо в ад, чем пытаться объяснять, что на самом деле произошло, но да, мне определённо чертовски повезло.

― Тори! ― окликнул добрый мягкий голос с порога лестницы, заставляя меня улыбнуться, ― Тори, ты проснулась? Давай, спускайся, завтрак стынет!

Это кстати тётя Альбина. Можно просто Аля. Она наша домоправительница, без неё этот чёртов дом и недели бы не простоял. Видимо она приехала сегодня утром, после выходных. Эта сумасшедшая женщина считает, что я самый сильный человек из всех кого она когда либо встречала. Правда в том, что это вовсе не так.

― Хорошо, Аль! ― крикнула я. Подцепив длинные сережки, в виде перьев, и МP3, закусила зубами душку «Рэй Бэнов»[13], и забрала сумку с ноутбуком и журналом бабушки. Спускаясь по лестнице, вдевая на ходу серьги, направилась в столовую.

― Доброе утро, ― игриво пропела Аля, вытирая руки о полотенце. Тёмно-русые с проседью волосы, были собраны в аккуратный низкий пучок. Одна прядка упала на её загорелое лицо и она сдула её, вместо того, чтобы заправить за ухо. Она явно в приподнятом настроении, как впрочем и всегда.

― Не спеши с выводами, ― заметила я, скидывая сумку-почтальонку, на пол рядом со стулом и уселась за стол.

Женщина укоризненно сверкнула своими карими глазами.

― Ну, что за пессимизм? Сегодня же…

Я рассмеялась.

― Тебе не идёт читать нотации, неа. У тебя глаза шибко добрые.

Женщина добродушно улыбнулась.

― С днём рождения. Кушай, а то остынет.

― Спасибо.

Она весело подмигнула мне и забросив полотенце на плечо, и ушла из столовой на кухню. Я посмотрела на свой омлет на тарелке и кофе. Рядом стакан воды и две моих таблетки. Аля строго следит, чтобы я принимала их в соответствии с графиком. Это не работает безотказно. В этом чёртова куча изъянов. Но я всё равно их принимаю. Оказаться в смирительной рубашке ― перспектива, мягко говоря, так себе.

Из прострации меня вывел перебор пальцев по столу. Я метнула резкий взгляд на руки с идеальным французским маникюром, на коротких ногтях. Это не мои руки. Мои ногти покрыты чёрным лаком и в экстренных ситуациях, сгрызаются мною же за долю секунды.

― Всё в порядке? Почему ты ещё не приняла лекарства? ― поинтересовалась маман, садясь за стол напротив меня. О, ну разумеется. Давай теперь изнасилуем мой мозг. А пуркуа бы и не па, собственно?[14] Это ведь так чертовски увлекательно, правда? Я медленно подняла на неё взгляд, ещё неуверенная как я себя чувствую. Особенно в её компании. В её напряжённых светло-голубых глазах, была тревога и подозрительность. В порядке… О каком-таком, чёрт побери, порядке она говорит? Я сжала челюсть, чтобы не разразиться в гневе.

― Выглядишь нервной, ― заметила она. Альбина уронила что-то на кухне, привлекая наше внимание. Я отставила тарелку. Аппетит пропал окончательно. Отложила вилку. Осторожно встала, подняла сумку за длинную широкую лямку. Окинула взглядом элегантный тёмно-синий брючный костюм, Инны. Она смотрела на меня выжидающе, склоняя кудрявую белобрысую голову набок.

― Само собой, ведь я твоя психически нездоровая дочь, ― прошипела я сквозь зубы, ― И не смотри на меня так. Это вы меня такой сделали ― создали грёбанного монстра. Так, живи с монстром! ― крикнула я, запальчиво, ударяя ладонями по столу и смахивая таблетки, на пол. Она отпрянула и озадаченно выгнула бровь. Я зло расхохоталась над её замешательством и засветила ей фак. ― Отсоси, мамочка!

Я схватила вещи и выскочила из столовой, пролетая через холл… Сунув ноги в белые кроссовки на плоской подошве, у порога, нервно закопошилась в сумке, без понятия что ищу.

― Виктория.

Я обернулась. Аля обеспокоено и строго смотрела на меня. В её руках мои лекарства и вода. Слова слетели прежде, чем я успела подумать:

― Виктория, не злись? На, выпей лекарства, Виктория? Виктория, не убей себя через минуту? Так, что, чёрт побери?!

Я зажмурилась. Какого дьявола, не так со мной?

Открыв глаза резко кивнула и забрала таблетки не в силах говорить. По крайней мере цензурно. Что со мной происходит опять? Я не сорвусь на неё. Я же обещала себе. Я устала.

― Прости. Я опаздываю, выпью их позже. ― по тону я почувствовала, что закрылась. Мой голос ― лёд. Куда вот интересно я опаздываю? На седьмой круг ада видимо, в десятый ров не сворачивая, потому что я вру[15]. Я мысленно простонала от всего этого. Боги, я тону. Я не хочу их пить. Желание почувствовать своё дыхание без лекарственного тумана слишком велико.

Мне не нужен стоп.

Хм. День обещает быть не простым. Не представляю, что я собираюсь делать, но я подумаю от этом позже. Сейчас мне надо убраться отсюда. Сейчас!

Хлопнув за собой дверью, одела наушники и врубила на всю громкость Paradise Lost ― Hollywood Undead. Прикурила бы сигарету, да, за четыре месяца в больнице, как-то избавилась от этой привычки. Но это не впервые и обычно до первого бзика. Взобравшись на велик, я потащила весь этот сгусток накалённых больных нервов подальше от мира ― на утёс. У меня бывают и хорошие дни, просто этот не один из них.

Проехав почти полкилометра, свернула к просёлочной дороге, в лесополосу. Утро выдалось солнечное, влажное, ароматы осеннего леса веяли свежестью и ностальгией. По мере того, как я приближалась к утёсу, видела голубой кусочек неба в конце пути. Голубой просвет среди золотых крон. Желтеющий лес сомкнулся за моей спиной, открывая потрясающий вид. Я затормозила в метре от обрыва, поймав дозу адреналина. Оставив велосипед, я подошла на самый край. Пара камушков осыпалась вниз, туда где волны умиротворённо касались подножья утёса. Скользнув взглядом по воде, отражающей небо, увидела тот берег реки как на ладони. Вот он, Зареч, городок на той стороне реки. Смотря прямо перед собой, на побережье, я видела красивый дом из светло-песочного камня и стекла ― дом моего отца. Он самый красивый на побережье, мой отец всё-таки очень талантливый архитектор.

Я опустилась на жёсткую траву, коей покрыт каменистый утёс. Стянула сумку с плеча и достала журнал. Вместе с ним вытянулся и выпускной альбом с аттестатом. Я даже не видела его. Открыла аттестат, пробежалась по столбцу оценок, закрыла аттестат. То, как я вообще окончила школу, не иначе таинство. Открыла альбом и подумала о том, зачем Сола принесла его мне. Меня там нет, я не фотографировалась на выпускной альбом. Нашла взглядом Солу, улыбающуюся и сияющую. Рядом зацепила некоторых агрессоров. Что ж, ещё одна хорошая новость ― мне больше не нужно с ним сталкиваться. Ну надо же, если так и дальше пойдёт, эта жизнь мне нравится всё больше и больше. Невольно отмотала время назад, вспомнив один из обычных дней в школе. Бывали и такие, как этот, потому нет ничего удивительного в том, что эта авария случилась. Не она, случилось бы что-то ещё.

Даже сейчас, никому и в голову-то не придёт, что я собрала свои манатки, угнала машину своего отца, чтобы уехать на край света, и отпустила тормоз, в ночи междугородней трассы. Хотя бы потому что я, по законам здравого смысла, не умею водить и прав водительских не имею. Вот только, моя жизнь не подчиняется законам здравого смысла.

Дело в том, что я приехала к отцу на лето, а он ещё за неделю до моего приезда запился в доску. Не могу же я пытаться отобрать алкоголь, лишить и оградить от него, далеко не бедного мужика в кризисе среднего возврата? Таким образом выдернуть Смолова из затяжной депрессии ― нереально. Проверено уже и не раз. Тогда я стала тупо брать с него пример и повторила для него на бис, всё то дерьмо, которое я проворачивала, перед тем, как он по совету сраных психологов, отдал меня маман. А может я просто разозлилась и решила его добить, или расстроилась. Клянусь, не знаю. Должна же я была достучаться до него, не так ли? И для него не могло быть секретом с чего ради я шарахаюсь по ночам, а днём дрыхну до обеда. Ругались, разбирались, мирились, но в итоге, всё возвращались на круги своя. Дошло до того, что когда меня приняли менты, (я всё-таки была несовершеннолетней) отец даже не удосужился меня забрать. Слава Богам, я не конченная отшельница и знакомые имеются. Одна из таких знакомых меня и выручила. У нее… родственник в общем ― оперуполномоченный.

Но разве это реально, достучаться до моего отца?

Раньше думала, что ― да.

Теперь знаю, что ― нет.

Когда я зашла домой фазер мой, был настолько мертвецки пьян, что тупо меня не узнал. Я даже ругаться не стала, забрала свои вещи и взяв его машину, уехала. Как всегда, сбежала от боли, чтобы навсегда скрыться за поворотом. Но в считанных метрах от крутого поворота трассы, боль и страдания меня догнали. И вот ведь в чём дилемма: я не могу понять, сама я позволила горю догнать и поглотить меня или это было кратковременным помутнением сознания в состоянии аффекта? Я помню, как вжала в пол педаль, ложа стрелку спидометра. Я помню, как отпустила педаль тормоза, руль, и глаза закрыла темнота… я слышала тяжёлый скрежет, как издалека, звон битого стекла, чувствовала боль, словно меня облили бензином и подожгли.

Перестала бороться, вожделея освобождения из клетки мира? Я могла бы в это поверить, но ясно помню, что я не собиралась возвращаться сюда, не собиралась умирать, и я не дурачилась, я хотела уехать. В смысле, реально взять и начать всё заново, где-нибудь подальше от этого бедлама.

Вообще, тема отца очень плохо мне даётся. Если с маман ясно всё, я просто ненавижу её, то с отцом всё гораздо сложнее. Я не знаю, что чувствую к этому человеку. Жалость, злость, отвращение, любовь, ненависть, не знаю. Я не знаю! Да он и сам не знает. Мы так чертовски запутались в струнах своих душ, что уже и не разберёшь кто прав из нас, а кто виноват.

Я закатала рукав футболки, до локтя. Татуировка. Добро пожаловать на маскарад. Она живёт на моей коже с прошлой осени. Волнообразный нотный стан из пяти линий. Фрагмент «Welcome To The Masquerade», группы Thousand Foot Krutch. Проигрыш. Хм. Проигрыш. Звучит как злая ирония. Жестокая игра слов… Отец был в шоке. Хотя, в некотором смысле, его даже порадовало, что я это сделала. Почему? Я закатала второй рукав. После нового года, я начала вторую тату. Всё у того же Артёма. Я давно хотела, эта идея давно меня мучает, мне кажется, я порой даже могу слышать эту мелодию, но откуда она… я клянусь, не знаю, я не помню. Я вообще много чего не помню или не знаю, откуда знаю. В моей голове всякий хлам. Она незаконченная, но это фазы луны. От затмения до полнолуния. От сгиба локтя до запястья, частично затушёванная россыпь из тринадцати лун, на нотном стане. Взгляд оторвался от затушёванного чёрного диска полнолуния вверху и скользнул на запястье, в пустую окружность. Затмение ― фаза моей луны. Вообще-то, всё это гораздо сложнее. Это целый ворох всего в одном. Хэнви ― фамилия моей бабушки, это означат ― луна. Я родилась в час полуночи. Мои глаза неумолимо рисуют затмение. Я живу, клянусь, между полнолунием и затмением. Моя жизнь долбанная луна! Да, я и сама словно с луны свалилась.

Тонкая кривая линия, просматривается под нотной пяти полосной разлиновкой.

Шрамы.

От запястья и до самого сгиба локтя. Их не стереть, слишком старые шрамы. Потому, я и сделала эти татуировки, чтобы скрыть ото всех моё первое затмение. Моё грехопадение. Шаг за грань. Много чего, выбирать можно что угодно. Кроме отца, Альбины и Солы, никто этого не видел. Ну и непосредственно тату-мастер, но Тёма просто один мой знакомый. Мне стоило титанических усилий решиться на это. Но не потому что больно или страшно, нет. Это ведь значило, что я должна показать ему шрамы. К тому же работа предусматривает, то, что ему нужно прикасаться ко мне. Врачи вообще не в счёт, они и не такое видели. А те, кто видел, едва ли смог разглядеть кривой, рваный шрам под татуировкой нот. Нереально. Рисунок полностью продуман и направлен на абсолютное сокрытие наличия шрама. Я сама его придумала, нарисовала именно для себя.

Мне было девять лет, когда у меня случилась первая паническая атака.

Внутри всё скрутило. Я словно потеряла воздух. Уловив нужный ритм, перевела дыхание и спрятала руки под рукавами.

Паническая атака. Так говорили, сама я даже не помню, что произошло. С этого момента и не помню ничего, что было «до», и снов не вижу. Я стала… стала парить, с переменным самовозгоранием, это не единственный проигранный раунд, он был первым, но не единственным… Я знаю, что мне нужна чёртова помощь. Мне это нужно, но есть большая разница между знанием и осознанием, между желаемым и нужным. Основа-основ моих бед здесь, в это м месте, в этом доме, а так же в том, что я не для меня не существует чётко установленных границ. Бывает хуже. Бывает лучше. И между «можно» и «нельзя», я где-то посередине. Каждый шаг, как по острию лезвия. Одно неверное движение и всё может закончиться. Но чаще всего я просто не знаю какое движение верное, а какое ― нет. И всё чаще в последнее время. Это ежедневная война с самой собой, бой со своей головой, со своими демонами и призраками. И я думала, что это опасно только для самой себя. Но это не так. В зоне риска все кто мне близок. Хотела бы я больше не чувствовать этой пропасти в своей жизни. Но каждая попытка проникнуть в эту темноту, всё равно, что… держать курок на спуске у своего виска. А спустить этот грёбанный курок прямо на себя — не то что я хочу.

Я стараюсь не думать об отце, но это тоже сложно. Я помню, как он спросил меня тогда, когда я даже имени своего вспомнить не могла…

«― Мышка, ты помнишь, что случилось?

Он, огромными, испуганными глазами смотрел на мои забинтованные руки. Пусто уставившись на незнакомого мне человека, с тёмно-рыжей шевелюрой и густой щетиной на бледном лице, я мотнула головой.

― Нет… Ты помнишь, Флориду, Диснейленд? Или Юту, племя… родственников… Боги, хоть, что-нибудь?»

Он тогда жил в штатах, во Флориде, когда я была мелькая он обещал меня забрать с собой в штаты, так он говорил. Он обустроился, привёз меня ненадолго, сводил в Диснейленд, показал всё, что можно было, за короткий срок. Мы ездили в Юту, туда где индейская резервация родом из которой была моя бабушка Рэйвэн, там у меня появился тайный проводник, такой же как у отца. А потом отправил обратно к матери, мол, у него будет очень много работы, чтобы мы потом могли жить и не тужить, как говориться. Он примчался обратно, когда узнал о случившемся и забрал меня сразу после лечения. К несчастью это было уже слишком поздно, но он никогда не узнает об этом. Он и так постоянно винит себя во всех бедах, мириады тысяч раз прося простить. Вряд ли он переживёт, если узнает всю правду моего грёбанного детства. Он не узнает. Хотя бы потому, что я сама её не знаю.

После аварии, моя маман выдвинула отцу иск, ведь он должен был нести ответственность, за то, что не смог уследить за мной. Как будто у них есть хоть один шанс уследить за мной! Мои родители идиоты. Неужто им невдомёк, мне восемнадцать, я могу собрать свои манатки и убраться отсюда. Они судились множество раз, а я множество раз кочевала из города в город. Неделю назад, моим скитаниям пришёл конец — неделю назад, состоялось последнее заседание суда. Суд лишил моего отца родительских прав, с номинальным судебным предписанием о запрете на приближение…

«…Мы вышли из зала заседания, он вцепился в меня руками, крепко зажав. Ему было невдомёк, что я готова быть где угодно, только не в его объятиях. Я была слишком зла, слишком разочарованна, слишком на грани слёз и желания врезать ему по роже.

― Прости меня, мышка, я подвёл тебя…

Я вырвалась и залепила отцу пощёчину.

― Конечно, мать твою, подвёл! Мне не нужны были долбанные штаты, и солнце Флориды! Мне нужен был мой нормальный непьющий, чёртов отец! Любящий, чёрт возьми, отец!

Народ вокруг походу в фантастическом шоке от злостной тирады малолетней пигалицы. Плевать на них!

― Вэкэн Танка, Тори, я всё исправлю, обещаю.

Его голубые глаза сияли на мученическом осунувшимся лице. Его ломало. А я погибала от этого вместе с ним.

― Исправишь? Исправишь, чёрт возьми?! Верни мне мою здоровую душу! Верни мне детство, Константин! А лучше просто оставь меня наедине во тьме! Это единственное, что у вас прекрасно получается!

Он не мог пошевелиться, пригвождённый моими словами. Я причиняла ему боль. Причиняла и ненавидела себя, за то, что мне это нравится. Наплевать. На лице Инны вспыхнуло тщеславное торжество, но мне всё ещё плевать.

― Пойдём Вика.

― Отвали, нахер! ― Я оттолкнула руку матери и прошла мимо тараня её плечом, ― И не смей называть меня так!»

Иногда мне хочется пристрелить своего фазера, честное слово. Из жалости. До сих пор не понимаю, как из долбанных семи миллиардов людей, я родилась у двух лауреатов премии «Самый Ужасный Родитель В Мире» .

Про то, что когда я только переехала и пошла в эту школу, мне первым делом пришлось познакомиться с местным школьным психологом, вообще отдельный разговор. Я уже говорила, как я отношусь к психологам? Он не стал исключением. Отец конечно скрыл информацию обо мне. Никто не знает о многочисленных реабилитациях в забугорных психиатрических центрах. Никто не знает о судебных разбирательствах, за драки, наркотики, и прочее дерьмо, ведь отец решал вопрос конфиденциальности до суда. Всё тщательно скрыто. Спасибо папочке! Хотя, делал он это исключительно в своих интересах, он всё-таки человек публично-известный, и такая слава в виде сумасшедшей дочери, ему не прельщает. Но он просил меня, не игнорить этого психолога. Клянусь, я попыталась. Мне пришлось ходить к нему целый месяц. Разумеется на контакт я не шла, на личные вопросы отвечала коротко и односложно, а то и вовсе не отвечала. Из-за таблеток и недуга я могу быть сонной и невнимательной. А может у меня некоторая степень дислексии[16]. Нет, вряд ли. Я в меру образованная для своего возраста. Просто пункт № 19: ненавижу школу. Хорошая новость в том, что этот пункт отныне можно вычеркнуть со спокойной душой. В общем, в основном мы вели беседы на отстранённые темы, не трогая мою больную голову. В принципе меня вполне устраивало такое сотрудничество. Прям до того момента, когда меня накрыло панической атакой на его глазах. Видимо ему было достаточно тех знаний обо мне, которые он мог получить из отстранённых разговоров со мной, достаточно для того, чтобы точно знать куда ударить и обличить меня по полной программе.

В тот день он каким-то образом умудрился подкрасться к теме матери и моей явной ненависти к ней. Сама не поняла, как он, чёрт подери, это сделал, но я кое-что вспомнила, кое-что из моей темноты ― причину, почему я больше не пою и к роялю не подхожу. Никогда. Я играю на электрогитаре. Но тут всё очень непросто, ведь когда я играю, восприимчивые и чувствительные люди, после этого долго не могут прийти в себя. А Сола услышав спустя полгода нашего знакомства, всерьёз задумалась, что она совсем меня не знает. И не потому что, как музыкант я отстой, нет. Просто в моих руках любая музыка начинает болеть и кровоточить. Уверенна, если бы я была композитором, это была бы в корни больная музыка.

«― Я мыслю, следовательно существую, ― говорила тётя Аля, с горькой улыбкой рассматривая мой рисунок, который нашла среди остальных разорванных в клочья, на полу моей комнаты. ― Помни это ягодка, никогда не отказывайся от своих стремлений, в ущерб себе и уж те более на радость своей матери, ― она наморщила нос при упоминании моей маман, ― Нет ничего постыдного и плохого в искусстве. Это восхитительно, подаришь это мне?»

Это случилось, очень давно, где-то за рубежом девяти лет. То, что я не хочу помнить. Я пряталась в своей комнате от чёртовой матери, заливалась слезами и над своими порванными рисунками. Я знала кто их порвал. Я знала почему, ведь там была правда. Уже тогда боль от ушибленных пальцев помогала мне заглушить внутреннюю боль. Уже тогда я впадала в истерику от прикосновений людей. Альбина, ничего не знала о природе этой панической неприязни прикосновений, что возникли ранее, ведь тогда она ещё не работала в этом доме, но чувствовала, что меня лучше не трогать. Ей не нужно было меня трогать, чтобы согреть моё сердце в своих тёплых ладонях. Я разозлилась из-за того, что она могла видеть мои слёзы и накричала на неё. Но злилась я не на неё. Я вообще не знаю, почему я тогда посмела накричать на тётю Алю. Я злилась на мать, на себя, отца, на грёбанную вселенную, что вышвырнула меня гнить на этот свет, да на кого угодно ещё, но только не на неё. Клянусь, я не знаю по какому наитию живёт эта женщина и какого цвета небо в её мире, но она только грустно мне улыбнулась и осталась сидеть в моей комнате, до тех пор пока я полностью не выплакалась и не уснула в пустоте и бессилии. Хотя я и просила её отвалить. На утро я обнаружила свои рисунки на письменном столе. Она склеила каждый. И забрала тот, мой рисунок, который хотела. Это были красные розы нарисованные моей детской рукой цветными мелками на чёрной бумаге. Я до сих пор рисую, но больше не показываю своих рисунков. Это как спусковой крючок, такой же как пение и прочие дерьмовые механизмы спонтанной бомбы в моей голове. Но в то утро я сдалась в уютный плен этой женщине. Навечно.

Только благодаря этому воспоминанию я смогла тогда выплыть из под волн от воспоминаний о мамаше и грёбанном рояле, что пошатнуло мой разорванный внутренний мир, прямо в кабинете психолога, прям перед ним. Как следствие, полная дезориентация, гипервентиляция лёгких, паника, психогенная боль… А ведь он тогда зацепил далеко не самую страшную ниточку в моей душе. Уверена, далеко не самую страшную. Его голос, твёрдым и авторитетный по сей день преследует меня, заставляя дышать и не поддаваться панике. Взывая к моему разуму, искать спасения в свете. Искать позитив…

Как бы я не старалась, но в моей маман отродясь нет ничего светлого. Но я искала. Упорно. Дышала и искала этот долбанный свет. Мысленно я бежала из гостиной, прочь, подальше от проклятого рояля, металась по ненавистному месту ― по дому, от которого меня корежит по сей день. Я нашла его в лице этой сияющей женщины. Никогда бы не подумала, что это сработает. Но это работало. Я смогла поймать ритм бушующих эмоциональных волн и выплыть наружу.

Это уже потом я узнала, что он не просто школьный психолог, а доктор медицинских наук, специализирующийся на клинической психологии. С чего ради он работает в общеобразовательной школе, пусть и частной, я не знаю, но ходить к нему после этого случая наотрез отказалась. Уперлась и всё. Правда, Гетман, который психолог, неспроста доктор наук. Нам обоими прекрасно известно, что у меня не сложный переходный возраст, и бушующие гормоны тут совершенно не при чём. Он видел моих демонов воочию и до самого выпускного он, как всевидящее Око Саурона, контролировал каждый мой шаг в школе. Я потому и старалась изо всех сил вести себя как мыша. Я ни при каких обстоятельствах не собиралась привлекать внимание к своим психологическим проблемам. Не могу сказать, что с моей стороны это было правильно, но я всё ещё не готова заглядывать своим демонам в глаза, а тогда тем более не была.

Но вопреки всему существовал такой человеческий фактор, как Гордеев, из-за которого я рисковала не только в кабинете психолога оказаться, но и постоянно оказывалась в кабинете директора. Не имею, кстати, ни малейшего представления, почему нас из школы не вышибли, за все наши разборки. Со мной всё ясно, маман в качестве благотворительности, по любому отстёгивала нехилые взносы. А вот, как Гордееву, сходили с рук, и поведение и прогулы ― неясно. А прогулов у него было столько, сколько у меня никогда не было, даже по самым смелым подсчётам.

Вышвырнув прочь все эти нахлынувшие воспоминания, я убрала альбом с аттестатом в сумку и достала ноутбук. Включив его, открыла документ в «Ворде». Открыв рукописный журнал, нашла место на котором остановилась. Читая и переводя по ходу прочтения, я заносила всё в ноутбук, параллельно ища то, что меня интересует в первую очередь. Только так мы и знакомы с Рэйвэн, через дневники. Здесь можно встретить очерки обо мне, об отце, о дедушке, обо всей её жизни со всеми её тонкостями. Я просидела там, как на иголках, но к трём часам журнал иссяк, был полностью мною переведён на русский и занесён в ноут. Этот журнал — последний, но интересующее меня я так и не нашла. Может, я что-то упустила из виду? Я вдруг наткнулась на чертовски странную пометку на полях последней страницы. Её перевод на-русский гласил: «Первый снег выпадет когда сокол прольёт кровь белой вороны, и паук заточит ворону в золотом сердце. Октябрь 2016.» Когда я поняла, что это дата, дикий мороз пробежался по моей коже. Речь идёт об октябре текущего года. Этот журнал датируется две тысячи четвёртым — год смерти Рэйвэн. А ведь уже сентябрь! Что за…

Я закрутила на браслете маленькую золотую подвеску. С детства, моя бабушка давала мне изымать из шкатулки подвески, на Новый Год, как бы в честь обновления цикла. Потом я нашла им применение, цепляя на браслет. Рэйвэн не стало, но в этой шкатулке я нашла очень много этих маленьких украшений. Раз в год, я не глядя запускаю руку в эту шкатулку и достаю что-нибудь. Зачем я это делаю? Однажды, к примеру, я вынула из шкатулки серебренную звёздочку. В тот год я познакомилась с Солой. Солярия — Звезда… Можно назвать это чем угодно, но у меня мурашки по коже от зашкаливающего мистического присутствия, когда я достаю очередную подвеску. Это как история всей моей жизни в маленьких частицах. Вся моя личность читается в этих знаках.

Вообще, моя бабушка, не так-то проста. Не потому что индеанка даже, просто она дочь шамана. То есть, надо иметь в виду, что она и сама была очень близка к этому. Отец отдал мне дневники и эту шкатулку, после того как я всё забыла, надеясь наверное, что я что-нибудь вспомню. И кое-что я действительно помнила. Я не знала никого вокруг, как я жила раньше, как меня зовут, не узнавала себя в зеркале, но знала четыре иностранных языка например, нотную грамоту и уровень моих знаний в девять лет вообще сильно опережал возраст. Перечитывая дневники Рэйвэн, написанные на-дене, я прекрасно понимала ни только слова, но и то, что описано там: ритуалы, шаманские обряды и прочие тайные знания, знала все тонкости магических рисунков на песке, в душе не разумея откуда, но знала и была уверенна, что могу применять эти знания. Это напугало меня. Мне сложно рассуждать о суевериях. Я всегда немножечко опасалась такой стороны вопроса. Страшно. Я живу одним днём, ступая, как канатоходец над пропастью. Моё будущее меня чертовски пугает и я не хочу его знать. Но всё равно каждый Новый Год, я достаю подвеску из шкатулки, словно это даёт мне гарантию, что я доживу до конца года.

Итого: семнадцать фигурок размером не больше сантиметра каждая. Каждая несёт в себе массу информации. От предзнаменования, до целой части жизни. Всё началось, когда Рэйвен передала моему отцу Вороний глаз: овальный тёмно-синий камушек. Голубой, обведённый белым в середине и с чёрной точкой в центре. Он является как защитным амулетом, так и предупреждением. Потом был, медведь ― это сила. Затем, ворон из странного чёрного камня. Ворон ― очень непростой тотемный знак. Клан Мотылька идёт под Западным Ветром и принадлежит элементу Воздух. Ворон, магический проводник в мир мёртвых. Ворон загадочный и не рассказывает первому встречному всех своих тайн и секретов, в экстренных ситуациях может так накаркать, что потом беды не оберёшься. Порой очень нуждается в обществе единомышленников, которые дают чувство безопасности. Но чаще всего одиноки. Равнодушны к соперничеству, избегают шума, беспорядка и эмоциональных потрясений, стремясь сохранить мир почти любой ценой. Направляют свою энергию и силы на консолидацию и привлечение внутренних ресурсов для воздействия на внешние обстоятельства, именно поэтому тотем таких людей ― Ворон. Время, отмечает их стремлением к гармонии, справедливости и уравновешенности. Их время дает возможность компромиссов. Это требует более глубокого понимания… эм, «иного» ― или, по крайней мере, изрядной доли гибкости мышления. Воронам легче продвигать чужие идеи, нежели свои собственные, легко организовать процесс и найти нужных людей, но они привыкли занимать лидирующее положение, и не любят, когда их подталкивают к решениям. В жизни постоянно сталкиваются с вызовами, испытывающими их на прочность, но при этом умудряются сохранять свою независимость. «Ворон ― путь, он твой проводник.» ― так писала Рэйвэн. Так оно и было, пусть и не долго.

Змея ― обновление, исцеление, борьба. Хм, иногда мне кажется, что Рэйвен уже тогда готовила меня к защите и одиночеству. Я просто была слишком мала, чтобы понять это. Сова с изумрудными глазами — мудрость. Эти четыре фигуры ― медведь, ворон, змея и сова ― символы и знаки западного ветра. Моего ветра. Я — Ворон, это как знак зодиака Весы, у северных индейцев.

Луна: «Она осветит твой путь.» ― это последнее, что подарила Рэйвэн. От рождения, по-индейски меня назвали Аяши Ви Хэнви ― Маленькая Солнечная Луна. Бабушка умерла, когда мне исполнилось шесть. Во сне. Через неделю после моего дня рождения. Знала ли она, что скоро всё рухнет и мой путь ляжет сквозь тьму?

Красный камень катлинг, похожий на розочку ― это тётя Аля. Альбина пришла работать в этот дом, когда мне было семь. Она всегда ассоциируется у меня с этими цветами. От части из-за моего рисунка.

Ворон из серебра: долго не могла понять к чему это. А когда поняла, что это за предзнаменование, было уже поздно. Это было своего рода предупреждение об опасности. Мой нагваль[17] ― моя кровь. Моя душа, зверски убитая… Плохая мысль. Она убивает меня, раз за разом, зараза… выбивает меня из равновесия. Шрамы и так не плохо об этом напоминают.

Маленькая обсидиановая нота: в девять лет, Колян, он же мой крёстный, научил меня играть на гитаре. Благодаря ему, прозвучали первые мои аккорды, становясь роковыми, во всех смыслах и ударениях. До сих пор беру у него уроки, совершенствуя свое мастерство. Но от игры в группе наотрез отказываюсь.

Панк-рок-группу «ДиП» основал ещё мой крёстный, когда в школе учился. А пару лет назад его младший брат, и по совместительству мой друг Миша, воскресил «ДиП» из пыли времени. Хм, «Дневник из пыли», из пыли времени… во, загнула… В общем, они давно уже не панк-рокеры, а ушли по стилю в пост-гранж и прогрессивный рок. Что-то панковское там вроде ещё осталось, хотя это уже скорее металлкор[18]. Не суть. Миша давно ещё предлагал мне роль ритм-гитары, когда понял, что я умею играть. И делаю это хорошо и…. и всё бы хорошо, но их солист и бас-гитарист-Рафаэль-самый-деспотичный-чёртов-ирод-Гордеев… так себе перспектива. Вот она проблема, и ни за что я не стану играть с ним в одной группе. Неа. Мне его в классе по горло хватило.

Крестик на красной нити, но это не христианский крест. Индейцы почитали крест, ещё до рождения Иисуса Христа. А красная инициальная нить, с нанизанными на неё серебренными бусинками и рунами ― это отдельный браслет и совершенно другая история.

Жемчужина, чёрная: с 13 лет меня мотало от рецидива к рецидиву. От одного дока к следующему. Клянусь я даже почти не помню себя в этом возрасте. А то, что помню… лучше даже не заикаться об этом.

Маленький осколок акульего зуба ― самый сильный защитный амулет и амулет силы. Индейцы верят, что зуб акулы делает его обладателя непобедимым. Мне всегда приходилось обороняться. Но порой оборонялись и от меня.

Сокол со сложенными крыльями из белого камня. Клянусь, не знаю, что это значит, на самом деле, но именно на будущий год, после реабилитации в забугорном психоневрологическом центре, отец сослал меня к маман.

Серебренная звезда с фианитом, на одном из углов ― это Сола.

В прошлый Новый год я вытащила золотую птицу. Предположительно Феникс: золотой Феникс… Ну, тут вообще [no commends]. Перерождение, возрождение, огонь. Было… Я восстала из мёртвых. В прямом смысле. Я была мертва 3 минуты и 40 секунд. Это капитальное фаталити, но стоит признать, что мне нужна была эта маленькая смерть, чтобы очнуться и понять наконец, сколько стоит жизнь.

Глава 4. Маскарад

Через минут двадцать я уже была дома. Пролетела сквозь гостиную, зашла в столовую. На столе в самом деле стоял обещанный торт. Ещё тёплый. Я уже и позабыть о нём успела. На холодильнике была записка. Тётя Аля уехала в магаз за продуктами. Когда она только всё успевает, а?

Я поднялась в свою комнату. Скинула сумку на пол, завалилась на кровать. Косточки и мышцы постепенно расслабились. Честно? Я даже шевелиться не хотела. Сил в такие тёмные времена просто нет. Я как ёжик, что б его, в тумане в такие времена: маленькая, колючая и не вижу куда иду. Но бездействие всегда несёт в себе массу мыслей, от которых я всегда стараюсь избавиться, занимая своё время. Достав телефон из кармана джинсов, прошлась по контактам, ища номер Солы, но нашла только Горгону. Это я так Солу записала после того, как она наорала на меня, узнав, что я, не выходила на связь, поскольку была в больнице. Это она ещё не знает, всех тонкостей с чего это ради, я чуть было не самоубилась. Впрочем, ни к чему ей об этом знать. И надо бы переименовать контакт, а то увидит, обидится ещё…

Пока писала Соле сообщение, увидела Мишу в окно. Он, судя по разводному ключу в руках, воевал с системой полива у себя во дворе. И судя по междометиям, вылетающим у него, не очень успешно. Я открыла окошко настежь и окликнула парня:

― Миш!

Он вскинул голову вверх, находя меня взглядом.

― О, привет…

Друг и по совместительству сосед, улыбнулся мне, навалившись руками на невысокую деревянную изгородь. Он учился в параллельной выпускном классе. Хм, а он изменился за лето. Светлые волосы выгорели, кожа напротив загорела. Кажется, он стал выше, а может мне только кажется. Серые глаза остались неизменно сияющими. Всегда было интересно, он улыбается даже когда спит? Он кажется столь же задумчивым, сколь и удивлённым.

― С днём рождения, кстати. С ума сойти, я думал ты уже и не вернёшься, ― удивился Миша.

― Я тоже, ― ляпнула я не подумав. Я опустила глаза мысленно матерясь за такую двусмысленность. Успокойся, он не знает. Ничего не знает. ― А ты чего мучаешься, Колян что ли не может починить? ― намекнула я на поломку разбрызгивателя во дворе.

― Да, какой там, он в больничку играет. Взял какую-то жесть, хочет её оживить. Всё лето в гараже зависает, ― объяснил Миша.

― Что за жесть?

Он подавил смех, крутя разводной ключ в руке.

― Знаешь… на данной стадии сложно сказать. Я даже не уверен какой ОНО марки.

― Ясно, ― усмехнулась я, замечая, что его насмешка нервная. Видимо случай действительно тяжёлый. Дело в том, что Коля классный механик, реставратор, инженер и всё что угодно связанное с техникой, особенно с машинами. У него своя автомастерская.

Я окинула взглядом наш двор с беседкой рядом с зарослям терновника и сливовыми деревьями. Это всё Аля, она у нас помешана на садоводстве. С торца дома, вообще целая плантация. Я так даже свой кактус загубить способна. У меня в комнате сколько себя помню никогда не было цветов. Кроме кактуса. Но, он есть пить не просит, сидит себе в своём горшке на моём письменном столе, и цветёт раз в пять лет. Постой-ка… Я внимательнее присмотрелась к беседке, там была ударная установка. Это Колина установка.

Миша, неуверенно потёр шею и опередил мой вопрос о барабанах.

― Слушай… помнишь с нами девчонка играла?

― Заранее отвечая на твой вопрос: мой ответ ― нет, ― открестилось я сходу. Знаю я, знаю. Он ещё перед Лериным выпускным… за полгода до него, начал кипишевать.

― Так вот, Лерка после выпускного, и из группы тоже свинтила.

― Даже не начинай, Миш, ― осекла я, грубее чем хотела. ― Нет. Я не стану находиться с…. ― осеклась. Это не то что стоит говорить вслух. ― В общем, нет.

Миша в отчаянии всплеснул рукой с разводным ключом.

― Чёрт, Тори! Ну хотя бы ненадолго.

― В чём проблема, я не понимаю? Коляна попроси.

― Ты как себе это представляешь? ― хмыкнул Миша, ― Ему 24 года. Он имеет свойство работать семь дней в неделю по двенадцать часов в день.

Я покачала головой.

― Это не ко мне! Это к профсоюзу! Общепринятая норма…

― Тори! ― перебил он, умоляюще на меня смотря, ― Ну пожалуйста. Хотя бы до тех пор пока Раф не найдёт достойную замену!

― С какого вообще перепуга Гордеев ― фронтмэн, а не ты? ― изумилась я.

― Хм. Ну давай подумаем, ― Миша постучал пальцами по губам, прибывая в раздумьях, ― Он автор стихов. Он композитор. Он солист. Он долбанный диктатор, и чаще всего мне просто хочется дать ему по роже, но в организационном смысле, это плюс. Мне продолжать?

Кажется я потеряла свою челюсть где-то в шоке. Вот так ни тебе фанфар! Я думала… я была чертовки уверенна, что Гордеев просто солист, что всё пишет Лера. Хотя я клянусь, за два года ни разу в живую не слышала их, так, маленькие отрывки в исполнении Миши. Стоит мне проявить малейший интерес и произойдет следующее: Миша всю душу из меня вытрясет но, чёрт побери, заставит играть в группе. Ещё и Коляна подключит. Хотя, тот скорее просто рассмеётся над ним. Для моего крёстного, не секрет какой я могу быть упёртой злющей фурией. Боже мой, я до сих пор в недоумении как Миша, смог сладить с Гордеевым? Это клянусь из разряда фантастики. Они же противоположны друг другу точнее, чем рельсы. Не понимаю. Но это открытие, вообще за гранью реальности! Гордеев ― поэт! Ущипните меня.

― Тори…

― Достаточно, ― процедила я, предостерегающе.

И я ненавижу этот его взгляд. Отказывать Мише сейчас, всё равно, что у ребенка конфетку отобрать. Я телепатически умоляла Солу прийти и спасти меня от этого разговора. Как будто это работает!

― Тори, мы оба знаем, что больше ты нихрена не умеешь, а вот рок у тебя в крови! У тебя батя рокер…

― Ты сам знаешь, что это не основной его род деятельности.

― А то, что дед Женя был легендой хард-рока, Царство ему небесное, ― добавил он машинально. ― не в счёт, что ли?

Давай Сола! Где же ты? Я, кажется, вот-вот собираюсь накричать на самого доброго, весёлого и милого парня, которого когда либо знала. Чёрт!

― У тебя есть то, что не каждому дано. У тебя есть талант! Какие ещё тебе нужны аргументы? ― возмутился Миша.

― Я толком и не слышала не одной из ваших песен. Без обид! ― выставила я ладонь и обхватила плечи руками. Дерьмо! Мне приходится защищаться. Плохой знак. Плохой! Меня заносит. Я приложила руку ко лбу и закусила щёку изнутри.

― Я не хочу париться всю жизнь, сожалея об упущенном. ― он вздохнул смотря под ноги. ― Эта группа ― всё что у меня есть. Я вижу будущее в этом. Ни в чём кроме этого. Ты же знаешь, что мы хотим вывести её на новый уровень. И можем это сделать! Просто там кое-чего не хватает. Маленький кусочек пазла, но всё же без него картина не будет полной. Тори… пожалуйста. Это и твой шанс тоже. Я же знаю, что ты и сама хочешь такого будущего. Так чего ты боишься?

Опасно!

― Не троньте, нахрен, моё будущее! ― прокричала я, в окно.

Миша опешил и уронил руки по швам. Давненько он меня такой не видел. Пару лет пожалуй точно. Всё имеет свойство возвращаться на круги своя. Особенно, я. Дыхание сорвалось и кровь отлила от моего лица. Я почувствовала привкус метала во рту.

Будущее, для меня такая же неизвестная переменная, как тёмная сторона луны. Это не то о чём я могу говорить. Это то, о чём я думать-то едва могу. Как я могу смотреть вперёд из-за занавеса ежедневной внутренней борьбы и грёбанной драмы.

Я отшатнулась от окна, восстанавливая дыхание. Пробуя разные техники дыхания. Ничерта не помогало.

Я спустилась вниз на кухню. Маман всё равно дома нет, прятаться от злой колдуньи незачем. Хотя теперь, это скорее она от меня прячется. Раньше, я боялась её. Не знаю… я как только впервые увидела её, там в девять лет, клянусь, едва не зарыдала от страха, и неожиданно для себя бросилась к отцу, наплевав на боль и капельницы торчащие из меня. А теперь же она боится меня. Что интересно она думает? Что я воткну ей вилку в глаз при первом же удобном случае? Не отказалась бы.

Солы ещё не было. Аля тоже ещё не вернулась. Я одна. Совершенно. Взгляд прошёлся по кухне. Тишина… Заварила себе кофе, чувствуя себя измотанной. Аля пришибёт меня, если узнает, что я пила растворимый кофе, поленившись сварить нормальный. Но мне лучше этого не делать, за убежавший на плиту кофе, Аля меня точно по головке не погладит. А он убежит, он всегда убегает. На кухонном островке лежал нож и струны, аккуратно замотанные в круг и украшенные бантиком. Ориентировочно, фирмы Ernie Ball. Ориентировочно с серебряно-никелевой обмоткой. Откуда это?

Покрутила нож в руке. Шум в голове усилился, пробиваясь сквозь туман от препарата. Чувствую себя скверно. В самом деле, не хорошо. Это может быть очередным рецидивом. Меня не на шутку бросает, я не могу сконцентрироваться. И снова эти уродские слёзы накатывают и душат меня. Было стрёмно из-за Миши, зря я так с ним. Какая-то часть меня хотела сбежать, как какая-то трусиха. В последнее время я часто так делаю. Я не решаю проблемы, я сбегаю от них. Я не умею сталкиваться с ними лицом к лицу, не умею справляться с людьми. Я могу заткнуться или взбеситься и устроить ошеломляющую по масштабам психованную сцену, а потом сгорать и страдать от стыда и вины, за своё больное дерьмо.

Да, как же я замаялась…

Когда всё это кончится?

«Никогда…» ― шепнул проклятый шум в моей голове. Я не слышу голоса, нет. Я слышу шум, но этот голос не посторонний, он только мой собственный, внутренний голос ― моё эхо мыслей, медленно шепчущее мне о том, что я ничтожество. Эта мысль так и крутится в голове уже несколько дней. Я не в порядке 365 дней в году, я привыкла, смирилась, научилась как-то жить с этим. Клянусь, я стараюсь, но этого не достаточно. И всё становится хуже. Чем старше я становлюсь, тем сильнее прогрессирует это дерьмо. С каждым днём, часом, минутой…

Я ощутила смыкающееся кольцо оцепления вокруг себя, я чувствую… чувствую себя в ловушке. Ощутила себя в тесных объятьях Злого Духа ― мрачного демона моей вселенной. Он тенью гладил меня по голове, шепча мне слова, что я не хочу слышать, а в руках его зажато моё сердце, оно чернеет от этого объятия… Я словно родилась на чужой планете. И я хочу кричать от этого отчаяния. Хочу бежать от этого проч.

Блеск стали, завораживает, бросает мне вызов, на фоне моей безграничной бесполезности. Мне прямо сейчас стоит поторопиться и найти смысл. Пока не пришлось искать долбанный свет. Я почти вменяема, раз отдаю себе в этом отсчёт. Почти. Мысли путаются, но медленно. Паники нет, но это может быть обманчивое затишье перед бурей. Я кинула взгляд на шкафчик, где Альбина хранит мои препараты. Поднявшись, открыла его, находя взглядом свои таблетки и бета-блокатор. Когда антидепрессанты дают сбой, можно спастись транквилизатором. А можно превысить дозировку и спастись насовсем. Эти мысли испугали меня. Тёмная лапа демона смерти тяжело и сильно сжала мои внутренности. Вызывая трепет и боль одновременно.

Телефон отчаянно зазвонил. Я выронила нож на гранитный пол, подпрыгнув с перепугу.

― Чёртов мобильник! ― выругалась я и провела ладонью по лицу. Я вспотела. Я даже не заметила дрожи в теле, словно я была вне тела некоторое мгновение назад. Нервно достала телефон из лифчика. Когда я успела его туда запихать? Хм. Привычка. Раньше, когда я прибывала во всех этих клиниках, телефон приходилось прятать. Это был запрещённый предмет. Я люблю всё запрещённое. Большинство из запрещённого.

Я наконец посмотрела на дисплей. Не знаю этот номер. Я сбросила вызов, но он повторился и я ответила на звонок.

― Да?

― Хау[19].

Я задохнулась от низкого тихого голоса.

― Константин.

Отец шумно втянул воздух.

― Ладно, я это заслужил, ― усмехнулся он опечаленно, ― Тониктика хи, макки?[20] ― я молчала. Я кажется дар речи потеряла. ― Как дела?

Прекрасный вопрос. Я перевела дыхание и подняла нож с пола. Уселась за островок, вертя лезвие на свету.

― Отстойно. А, я? Соответствую.

Повисло молчание. Я потёрла виски запястьями. Проклятый шум, напоминал мне проповедующую машину, внушающую мне свою дерьмовую сентенцию.

― А так?

Нож исчез из моей руки. Я в шоке устремляю взгляд через плечо. Думала, что выроню телефон. Теперь думаю, как бы не угробить его прямо в руке. Кажется панель смартфона затрещала под сжатыми пальцами. Или это в голове?

― Тебе нельзя здесь находиться, ― процедила я. Голос кажется стальным. Но это не так. Всё не так. Я скучала, чёрт побери! Всегда. Сильно, отчаянно сильно…

― Только потому что ты до сих пор зла на меня?

Он как-то спешно сел напротив и подпёр подбородок рукой. Я еле успела заметить, что-то громоздкое и тёмное, что он положил на колени, пряча от моего взгляда, под столешницей. Он смотрел на нож, так же как и я, любуясь бликами света. Так же как и я….

― Как минимум потому что моя мать ― Королева Зла! ― выплюнула я язвительно, ― И не только на тебя!

Он, кажется, знает меня лучше меня самой. А может ему тупо наплевать, но он не отреагировал на мой яд.

― Твоей матери здесь нет, Тори.

Он отложил нож в сторону и внимательно посмотрел мне в глаза. Это он дал мне такое прозвище… Сердце болезненно сжалось.

― Её никогда и не было.

― Зато есть я и у меня кое-что есть для тебя.

― Ничего из того, что мне нужно.

Отец усмехнулся и протянул мне над столом гитару, держа за основание грифа. У меня дыхание перехватило…

― Святое небо… Это не честно! ― я вскочила с места. Я боролась с эмоциями, но у меня не получалось. ― Не честно! Ради Бога, это что, Gibson Les Paul? ― мой голос сошёл на рваный шёпот. Я с благоговением протянула руки и прикоснулась к чёрному, сверкающему глянцем, инструменту. Перехватила гитару, за гриф, придерживая за корпус. Что-то внутри меня замурлыкало от удовольствия.

― С днём рождения.

Метнула в отца взгляд, сама не ведая, что означающий.

― Даже не надейся, что ты будешь прощён так просто, ясно?

Я сломалась. Он знал, как оставить меня беззащитной, маленькой и сломанной. Я опустила взгляд. Одинокая дурацкая слезинка пересекла моё лицо. Но, чёрт бы меня побрал, я улыбаюсь. Горько, больно, но чуть-чуть счастливо. Я позволила себе это крохотное освобождение. Я не хотела ему грубить или отталкивать его.

― Не обольщайся, ― предупредила я, сквозь слёзы, ― Запомни этот момент, ибо через мгновение я снова тебя возненавижу!

Он рассмеялся.

― Когда-то было иначе?

Я прошлась по струнам, что без подключения к усилителю, звучали металлически, но у этого инструмента есть душа. Ни у кого в радиусе пятисот метров такой нет. Даже у меня. Особенно у меня. Думаю это именно то, что я искала. Gibson Les Paul Standard ― это гитара-идол. Точка. Инструмент-святыня, с клеймом невинности на душе. Я взглянула на струны, что лежат на кухне и решила использовать струны, по их непосредственному назначению. Раскручивая колку, на грифе, потянулась за мотком струн.

― Знаешь, человек приобретает устойчивую память в среднем в возрасте четырёх лет, ― я прочистила горло, и посмотрела на отца, распутывающего струны, он подал мне одну. ― Мне было девять, когда я узнала своё чёртово имя, не так ли? Хм, не сходится. Так что рискну предположить, что да ― когда-то было иначе, просто я не помню этого. ― съязвила я, собирая по кусочкам своё сокрушённое ― «Я».

Он ничего не ответил на это. Да и что он может сказать? Если бы он тогда не отправил меня к матери, этого бы не случилось. Впрочем, зная себя, не это, так случилось бы что-нибудь ещё. В тишине, я поочерёдно сменила струны, тут же отстраивая. Посмотрела на Костю.

― Где Хэн-йэту? ― спросила я не увидев с ним ворона-нагваля. Тотемное животное, тайный проводник и наставник, Хэн-йэту, значит «ночь». Второе имя ― Чэнкууоштей ― «хорошая дорога». Ворона-хранительница, всегда в свободном полете и в то же время навечно бесконечно привязана к своему приемнику, всегда возвращается. Удивительная божественная, мистическая связь.

Он сильно стиснул челюсть прежде чем ответить.

― Где угодно. Испытаешь? ― кивнул он на гитару.

Я окинула отца небрежным взглядом. Двухдневная щетина. Солнцезащитные очки «Авиаторы» на макушке. Неизменная чёрная кожанка. Тёмно-медные волнистые пряди, как всегда торчат в разные стороны, и он явно не стригся тысячу лет, чёлка оставляет глаза в тени. Глаза, в которых можно увидеть затмение. Типичный рокер, сказала бы средних лет, однако, ни за что не дашь ему сорок лет. Если бы не щемящая тоска в глазах и пара мимических морщинок… Да ему и тридцати пяти-то не дашь. Какие, чёрт побери, молодильные яблоки едят мои предки?

Я чувствовала, что он хочет ко мне прикоснуться. Расстояние не позволит ему этого сделать. И я не о том расстоянии, что можно преодолеть в пару шагов. Я о том расстоянии, которое преодолеть поможет только чудо. Я не знаю могу ли верить в чудеса. Меня не научили верить. Меня учили терпеть боль и поражения. Учили искусству жестокой психологической драмы. И преуспели в этом. Я потерялась в этом грёбанном драмтеатре. Пропала без вести.

― Тори! ― прокричала Сола откуда-то из холла, ― Где ты есть, именинница моя?

Ух ты. Походу придётся познакомить её со своим отцом.

Он вопросительно улыбнулся. Он тяжело улыбается. Тяжело для меня.

Никогда не была социопаткой или социофобкой. Ну в основном не была. В зависимости от настроения. Просто общалась не с теми, с кем было бы лучше для моей ненормальной головы. Кажется он немного напрягся. В его глазах вспыхнула тревога.

― Подруга?

― Угу, ― кивнула я и крикнула ей: ― Сол, я на кухне!

― Сол? ― удивился отец.

― Солярия. Сола ― это сокращение.

― Необычно. Как всегда.

Я нахмурилась, без понятия о чём он вообще.

― Что это ещё значит?

― Тебя всегда окружают необычные люди, ― произнёс он задумчиво.

― Да, особенно вы с маман, охренеть, какие необычные.

Он вздрогнул. Ну, вот кажется я возвращаюсь в свою зону комфорта.

― С кем ты раз… ― Сола чуть не споткнулась. Она точно не ожидала. ― Ой. Здравствуйте.

― Знакомься ― Константин Евгеньевич Смолов, ― представила я смотря на него.

Мой отец.

Но я не могу сказать этого вслух. Слишком сильный барьер. Слишком много обид и разочарований. Они могут вырваться наружу, если я произнесу это вслух. Наверное. Не знаю. Он всё усложнил своим появлением. Снова.

― Мой отец… ― прошептала я. Я зажмурилась на секунду. Открыв глаза увидела, что он всё ещё смотрит на меня.

― Сола.

Отец всё ещё смотрел на меня. Ещё пару секунд и посмотрел на Солу.

― Очень приятно, Сола.

Она заметно расслабилась в плечах. Это обращение ей удобнее. И чего она так ненавидит своё имя? Что за загвоздка? Хотя… кто бы говорил вообще о загвоздках. О, особенно с именем!

― Взаимно, Константин Евгеньевич. ― кивнула Сола, немного смущённо улыбаясь. Мой отец чуть-чуть скривил нос и прищурил один глаз, от чего его небритую физиономию комично перекосило. Он не фанат фамильярности.

― Можно просто Костя, ― улыбнулся он. Сола удержала себя в руках, не выказывая удивления, кивнула и уставилась на гитару.

― А она красивая, ― вынесла вердикт подруга.

Оторвав глаза от гитары, я поймала встревоженный отцовский взгляд.

― Она совершенна, ― согласилась я, слабо улыбнувшись, ― Спасибо Кость. ― Наверное не стоило называть отца по имени при Соле, звать отца по имени, это нечто конечно. Он улыбнулся в ответ и улыбка дрогнула. Сола медленно перевела на меня взгляд с неприкрытым остолбенелым замешательством.

― Не сыграешь? ― предложила она и тут же сглотнула и неуверенно взглянула на моего отца. Она видимо чувствует это, струнами протянутое напряжение между нами. Струны нашей кровной связи, критически опасно натянутые.

― Ты предлагаешь мне комбик[21] притащить?

Костя поднялся из-за кухонного островка.

― Он в комнате? ― спросил отец. Не дожидаясь ответа он ушёл и поднялся на второй этаж.

― Тори, ― привлекла моё внимание Сола, ― а ты мне ничего объяснить не хочешь?

Глупо было надеяться, что этого не случиться. Я слишком близко подпустила её. И отпустить уже не могу. Я вздохнула, приобнимая гитару, и посмотрела на подругу. Она заняла барную табуретку рядом со мной.

― Ну, я думаю, за два года, ты уже поняла, что я…. ― сумасшедшая…― Что всё не так просто со мной, да?

Сола только кивнула в ответ. Боже, как я собираюсь объяснить ей, что есть целый чёртов список слов и вещей которые являются спусковыми крючками для моей головы. Есть такое о чём я даже мысленно открещиваюсь. Такие курки неумолимо запускают механизм самоуничтожения.

― Я могу обращаться к родителям только по именам, и никак иначе.

Сола в искреннем изумлении распахнула глаза ещё шире, походя на персонажа анимэ.

― Что… совсем?

Я не могу этого обосновать. Мне просто нечем, я сама не понимаю, почему всё это происходит со мной. И не могу обещать, это не совсем от меня завит, но… Когда-нибудь… хм, возможно, когда-нибудь, я смогу объяснить ей всё это. Когда-нибудь, когда я сама смогу понять, как это в точности работает. Когда я переступлю через себя и позволю какому-нибудь доку, залечить мне про свет во тьме. Когда-нибудь…

― Никогда, ― усмехнулась я невесело, параллельно отвечая на вопрос Солы. Она так быстро потянулась ко мне, что я не успела отреагировать.

― Что за ерунда, он сюда не идёт, ― Сола быстро сдёрнула бандану с моей шеи. Увы, узел был непрочный.

Она втянула воздух и на мгновение её карие глаза расширились раза в три. Во взгляде заметались вопросы. Дерьмо. Я бы не хотела, чтобы она это видела. Рубец, в десять сантиметров ещё розоватый, после коррекции, пересекает шею в артерии. Сола не знает, что именно произошло. Я девятьсот тысяч раз пожалела, что написала ей тогда. Не знаю, что на меня нашло, но думаю, это всё наркота и обезболивающие которые мне тогда кололи в больнице. Я не могла нормально объяснить ей, а потом я перестала выходить на связь, ощущая кучу дерьмовых эмоций. Поймёт ли она меня? Примет ли назад? Как будет смотреть на меня?

― Я отпустила тормоз, ― ответила я сразу на все её вопросы. Клянусь, у меня почти инсульт случился. Она ничего не сказала на это, лишь неспешно кивнула пару раз. Да и что она может сказать? Дать мне по башке и сказать мне какая я больная дура? Не секрет.

Костя спустился вниз со своей старой электрогитарой в руке. Где он нашёл её? Она же была под кроватью! Он лишь заглянул на кухню, но не пошёл к нам.

Я поднялась и забрав свою бандану, завязала на шее. Выглянула из арки в столовую, видя, что Костя пошёл… в гостиную? О, нет.

― Ко-о-ость?… ― я взволнованно вскинула брови, ― Ты куда это?

Я не пойду в чёртову гостиную! Мне хватает того, что я хожу по этому помещению из-за необходимости это делать! Я не стану там, нахрен, играть!

Я осторожно прокралась через столовую, но не чувствовала ног. Костя застыл у стекленных дверей выхода на задний двор.

― Во двор, ― зазывая, он мотнул головой, ― Пойдём.

Клянусь, он что-то задумал. Я жестом подозвала Солу, и вышла из дома на задний двор к большой беседке. Пока отец говорил через забор с Коляном, Сола прибывала в замешательстве.

― Что задумал твой отец?

― По моему, он решил сделать этот день запоминающимся. И поверь мне, если я угадала, ты не забудешь его никогда. Этот человек может организовать вечеринку за долбанные пять минут. Моя маман будет в ярости, ― я с маниакальной улыбкой посмотрела на подругу, ― Я уже в чертовском восторге.

Отец принялся проверять подключённый ноутбук и аппаратуру. Беседка была мини-сценой всегда. Меня ещё даже в планах не было, а она уже была. Мой дед всё-таки был рокером и этот дом когда-то был гостевым, основной фасад поместья, по ту сторону сада и рощи.

В большие динамики ударил «Бой», группы Слот.

― Привет девчонки! ― перекрикнул музыку Колян, махнув рукой, ― С праздником Тори! Как тебе струны, в пору? ― осведомился мой крёстный. О, ну ясно теперь откуда струны растут…

― Круто. Спасибо. ― ответила я машинально. Я пыталась понять, какого же всё-таки чёрта удумал мой отец?

― Сола! ― окликнул Миша, в край растерявшуюся подругу, ― На минутку.

Раздражённо вздохнув она отправилась к парню. Такое впечатление, что они поссорились с Мишаней, всё же он и её друг тоже. И такого друга, как Миша, сложно не ценить и не любить. Он простой, хороший и добрый, как плюшевый мишка. Он весьма симпатичный, впрочем у Раевских других и не наблюдается, все как на подбор блондины голубоглазые, только Колян отличился, у него глаза зелёные. И всё-таки, честно признаться, Миша наверное талантливее Коляна. Он ведь играет с ним на равных, хотя Коляну двадцать четыре, а Мише восемнадцать. Хотя Колян играет на всём понемногу. Ну почти на всём. А Мишаня только на акустической гитаре, но зато как!

Вообще-то, об заклад готова биться, что Миша, Соле нравится куда больше, чем просто друг. Но разве она признается? Впрочем, Миша тоже недалеко в этом вопросе ушёл, Сола ему нравится и давно, это очевидно, но… К ней же не подступишься. Хотя удивительного мало, она вообще-то входила в круг самых красивых девчонок школы. Если бы тень моего негласного сумасшествия не пала на её репутацию, она была бы очень, так сказать, популярной. Какого только чёрта она со мной ловит, не понимаю? Она странная. Порой мне кажется, что даже я не на столько странная, со всем своим больным дерьмом. Костя попал в чёртову точку ― Сола необычная. Она интересная. К тому же единственная способная с лёгкостью поддержать со мной разговор. Мало кто вообще понимает, что за хренату я несу. Она умная. Я тоже не дура. Психи как известно чёртовы гении, но я не усидчивая, когда дело касается, того, что мне не интересно. Я списывала у неё два года к ряду. Если бы не она, я бы слилась из школы за неуспеваемость. У неё очень необычная внешность. Мать у Солы ― русская, а вот отец ― грек, но явно имеет креольские корни. Сола больше похожа на отца. Стройная, высокая, черноокая, черноволосая, со смуглой от природы кожей и со сногсшибательной легендарной голливудской улыбкой. Ну, если хочет, конечно. В основном, она чертовски серьёзна и хладнокровна, думаю так она просто защищает себя, от нежелательных притязаний к своей внешности, а не к личности. Хотя глубоко внутри под всей этой холодной царственной непреклонностью, скрывается очень страстная и мечтательная натура, грезящая о прекрасном принце на белом коне. Она замечательная, талантливая, она мечтательница, она лёгкая как пёрышко, восприимчивая, непосредственная. Может быть редкостной заразой, правда, но это я виновата. Это я её испортила, Сола на самом деле очень справедливая и добрая.

Когда я только пришла в класс, я немного… да не немного, я чертовски парила. Я принимала препараты, антидепрессанты, но они не работали словно, хотя я уже и не была в депрессии. А, может это всё таблетки, может из-за них-то я и стала такой легковозбудимой, гиперактивной… я была вне досягаемости. И должна признаться, я обожаю это состояние: чистая энергия струилась по моим венам. Я потрясающе чувствовала себя, но я была… нестабильной. Меня очень легко можно было вывести из себя. По началу, я сильно притягивала к себе людей, приковывала внимание, они тянулись ко мне. Я конечно несколько грубовата и прямолинейна, но тогда я была весёлой, активной, очень эксцентричной, необычной, это всегда очень привлекает. Соблазняет. Мне было 16 лет, я тогда уже неплохо выглядела. Я в общем-то никогда не была тупицей, я могу шутить не только дерьмовым образом, и поддержать могу любую беседу. И я из состоятельной семьи, и это тоже привлекает внимание. Тогда, я чувствовала себя словно супер-нормальной, такой… обычно-необычной. Но запомнили меня другой. Люди жестоки, можно быть прекрасной лесной феей, но стоит лишь раз перетоптать цветы ― и ты уже злая ведьма, и они во век не забудут этого. Такой меня запомнили, когда я пала со своих небес и всё это кончилось.

Сперва, паническая атака на глазах у всех, из-за того что Гордеев за руку меня схватил. До этого момента, мне удавалось избежать физического контакта с людьми. И была эта страшная галлюцинация… мой мозг закоротило. Что-то случилось со мной, я перестала пить таблетки и стала вести себя… опасно, забыв, что это увидят. И конечно же это увидели.

Я стала пить, я снова вернулась к тому, от чего ушла. Я тусовалась со старой компанией, а эти люди были отрицательным контингентом. Пили. Гуляли. Курили травку. Я могла прийти пьяной в школу, или под кайфом. Или пропасть на неделю. Одноклассники стали побаиваться меня, отстранились от меня, я можно сказать стала изгоем общества. Все отсели от меня, на ряду я осталась в одиночестве за своей партой. И люди с которыми я какого-то хрена общалась, улыбалась им, спустили на меня всех собак. Они вмиг стали примитивными для моего взора, просто серой стаей. Я тогда предельно поняла Гордеева, он ненавидит людей, это очевидно. И тогда, мне казалось, что эта ненависть была справедливой. Но Сола вышла с больничного и как ни в чём не бывало, села рядом за нашу третью парту в первом ряду. В итоге, Сола стала такой же, как и я, таким же аутсайдером. Она пыталась поговорить со мной, требовала от меня объяснений, я послала её. Но даже тогда, она не отвернулась. А Гордеев… он как сидел за нами, так и остался до последнего звонка, так сказать. Он тот человек, который плевать хотел на любое мнение, кроме своего собственного. Ему просто нет дела ни до меня, ни до кого либо ещё. Он эгоист. Думает исключительно только о себе любимом, но по какой-то причине в то время как обо мне по сей день ходят самые пикантные слухи, за его спиной молчат в тряпочку. Про то, чтобы рискнуть сказать ему что либо в лицо, и речи нет. Он никого не боится, это его боятся. И уж тем более он не боится общественного мнения. Он с самого начала был единственным парнем, который даже не пытался со мной флиртовать, ему было наплевать на меня в этом смысле. Он мог нападать на меня, призирать, провоцировать на конфликт, и сдаётся мне, что его привело в бешенный восторг, то, что я не пасовала. Нет, с начала, я пасовала, я не хотела рушить свой полёт, ведь я парила, мир был восхитительным, ярким, полным ― он был прекрасным. Но одна нападка, привела к следующей, я стала чертовски раздражительной, а молва о моей компании набрала обороты, давая ему повод на призрение. Я хотела защищаться, он явно хотел вывести меня из себя, видя мой игнор, ведь я лишь отмахивалась ото всех, наплевав на всю глухую мораль, мол, «Всё круто, чё вам надо от меня? Катитесь к чёрту!» Я отрицала происходящее тогда, отрицала, что это как раз таки я качусь к чёрту. А потом он сумел подцепить некое кольцо во мне, выбрав момент, когда я была уязвимой и сломанной.

Мой мозг поднял бунт. Гордеев вырвал эту чеку… И я взорвалась.

Я стала угрожающе дёрганной, пугливой, самовоспламеняемой… невменяемой. Мне снова стало сильно резать глаза на свету. Я стала сверхчувствительной мембраной: звуки, свет, тактильные ощущения, и… эта боль внутри ― всё обострилось, вскрывая раны. Я снова стала резать себя, перестала спать, есть, забыла, как в зеркале выгляжу. Я стала терять свою грёбаную голову по щелчку. В такие моменты, создаётся чертовски верное впечатление, словно некое Злое Божество сидит за компом и играет в The Sims[22], играет мной, моей головой, а я лишь марионетка в паутине мнимой свободы. «Клик» ― и я устроила драку в столовке. «Клик» ― и я разбила витрину в магазине, опять таки ввязавшись в потасовку. «Клик» ― и я разбила монтировкой машину матери. «Клик» ― я стала яростно нападать на Гордеева, прекрасно зная, что с ним опасно связываться. «Клик», «Клик», «Клик»… Но меня было не остановить. Я слетела с катушек, с ума сошла, я устремила всю свою боль, ненависть, всё своё зло таящиеся во мне, на него. Я могу гордится собой, я единственный человек, который может безнаказанно рамсить с ним. Ну как безнаказанно… клин-клином. За всё в этой поганой жизни нужно платить. Эта цепь замкнутая. Она ― бесконечный двигатель, эта война казалось, никогда не закончится. Мой мозг взбунтовался ― то что заинтересовало его. Ни внешность, ни мой чёртов электорат, он в гробу видал меня как личность, словно моя индивидуальность для его взора заключается лишь в ядовитой ртути ― в той отраве, что течёт по моим венам немым кровотечением, безумным криком проливаясь. Это забавляло его, я уверена он видел в этом какой-то особый смысл, доступный только ему одному… Если бы мы жили в штатах 60-х годов, то я, клянусь, решила бы, что этот парень «Зодиак»[23]. Хотя не удивлюсь, если Гордеев его протеже…

Так, а почему я вообще продолжаю думать о нём? Плевать мне на него.

Впрочем, вся эта двухлетняя война между нами не выходила за вербальные рамки. Да и куда том, сразу же от Миши по зубам схлопочешь. Он может и добряк, может и весельчак, но за своих, как говориться, пасть порвёт и моргала выколет. Вот и за меня тоже пытался вступаться, даже с Гордеевым однажды подрался. Дурак. Неделю потом ходили взглядом друг друга убивали. Но я пересекла это заступничество. Патологически не перевариваю, когда кто-то, кто угодно, суёт свой нос в мои дела или уж тем более пытаются помочь! Это возможно тоже откуда-то из моей, так сказать, истории болезни. Когда мне в самом деле нужна была чёртова помощь, меня наказали, нахрен, за клевету! Вот и проси потом помощи!

По моему плечу легко прошлось тепло, не прикасаясь; вовремя останавливая эмоциональный коллапс в мой голове. Я обернулась.

― Тори, а что происходит? ― озираясь спросила Аля. Чёрт, она же в жизни моего отца не видела. Даже на фото. Все фотографии моя маман изничтожила. А я отчего-то не показывала.

― Вон, видишь того мужчину? ― указала я в другой конец двора, где отец в беседке настраивал аппаратуру, ― Это мой старик.

― Константин? ― уточнила Альбина, ― А…

― А вот, что делать с моей маман, я не знаю, но надеюсь у Кости есть идеи. Пошли познакомлю, за одно и узнаем все детали.

Она на автомате поправила бирюзовую шёлковую блузку и стряхнула с кремовых брюк «дудочек», несуществующую пыль. Я всё чаще в последнее время задумываюсь, почему она не замужем? И вообще, вероятность того, что я увижу Бога, больше, чем мужчину рядом с Алей. Клянусь, никогда не видела ни того, ни другого. А странно, она ведь симпатичная. Если например сравнивать мою маман, и Алю, моя маман конечно же королева долбанной красоты, даже в свои сорок пять, но она не симпатичная. Нет в Инне… не знаю, тепла, глубины, нежности. Вот даже сейчас! Вот оно! Казалось бы ничего особенного: проверяя свой вид, Аля лишь слегка сдула выбившуюся порядку волос, оставляя её обрамляешь лицо, придавая ей свойственный только ей одной, шарм. Аля не доводит свою внешность до грёбанного лощённого блеска. Она словно оставляет игривую ноту в своём образе. Вот что по настоящему цепляет и притягивает. А не брендовые шмотки от кутюр и тонны косметики! Аля вообще не красится, ей и не надо. У неё улыбка ангела и добрые карие глаза.

Альбина посмотрела на меня, улыбаясь.

― Веди, ― кивнула женщина.

Я подвела её в беседку к отцу.

― Кость, ― отвлекла я отца от настройки микрофона, ― Вот, знакомься, Константин Евгеньевич, наша домоправительница и мой друг ― Альбина Дмитриевна.

Он потерял лёгкую улыбку, от чего женщина несколько напряглась.

― Очень приятно, Альбина… Дмитриевна. ― он прочистил горло, протягивая ей руку, ― Можно просто Костя.

Что с моим отцом? Вид такой, словно у него чего-то там в планах не срастается. А вообще, именно Аля-то и может все его планы пообломать. Аля скрестила руки на груди, демонстративно не пожав руку отца. Это что ещё за мини-бунт?

― Вэйст, Сэни[24]… ― разрушила я неловкое напряжение, ― И что всё это значит? ― обвела я рукой преображавшийся на глазах двор.

― У меня к тебе только один вопрос, ― проговорил он игриво в микрофон, ― как ты относишься к крупномасштабным тусовкам, мм?

Я несколько прифигела.

― Вечеринка в стиле рок-н-рол?

Отец медленно кивнул.

― Хм, звучит как хороший план, ― процедила я подозрительно смотря на отца. Я бывала на таких вечеринках. Тематических в смысле. В том числе и на рок-вечеринках, в том числе организованных моим отцом с его друзьями и группой по совместительству. Это предусматривает много народа, живой музыки, и…. выпивки. Всё это конечно прекрасно и замечательно, но… он же должен понимать, что нет никаких гарантий того, что это не станет катастрофой.

― Альбина Дмитриевна, можно вас, на пару слов. ― скомкано обратился Костя к Але. Женщина смерила его небрежным взглядом.

― Ну пойдёмте, Константин.

Это было… воинственно. Ещё бы! Она в курсе, что этот человек приложил руку к моей инициации в сумасшедшую.

Отец облизнул губы, настороженно смотря на воинственно настроенную тётю Алю. Отставил руку, приглашая первой спуститься с беседки, подождал когда Аля спустится и пойдёт к дому. Посмотрел на меня, вымученно улыбаясь.

― Мышка, не подскажешь, какого чёрта я ей сделал? ― спросил он заговорчески.

― А чего ты ожидал? Вы разорвали меня на части и бросили. А она собирает до сих пор, ― кинула я даже не пытаясь скрыть горечь и обиду. Он удерживал мой взгляд, поджав губы. Не решившись, что на это сказать, просто ушёл за Алей с тяжелым выражением на лице. Я делаю ему больно. Всем вокруг себя… Порой я чувствую себя сраным палачом.

Я посмотрела вокруг только спустя долгие минуты, проведя их в составлении плей-листа на ноутбуке. Колян и Миша помогают Кристе и Соле в организации закусок напитков в том числе и алкогольных. Мне-то восемнадцать, но это мало что меняет. Мой старик сошёл с ума? И как он, чёрт возьми, сумел подбить на это Алю? Как она согласилась? Хотя… что-что, а разглагольствовать мой батя умеет. Не дар убеждения конечно, но всё-таки. Али нигде не видела, наверное она в доме. Отец подошёл ко мне.

― Как успехи, мышка? ― он перегнулся через моё плечо, просматривая список композиций, который я составила. Я посмотрела на поднявшуюся к нам в беседку, Солу. Она всё ещё в некотором шоке, но явно уже занята подготовкой или приглашениями через телефон. Вернула внимание к отцу.

― Инна тебя прикончит, ты это понимаешь?

― Даже не думай об этом, ― легкомысленно отмахнулся отец, ― Её я беру на себя. Считай, что уже взял.

Не представляю, что это значит, но видимо придётся поверить отцу на слово. Звучит как катастрофа.

― Хорошо… ― выдавила я из себя, ― Только пожалуйста, не надо упоминать об истинном значении этого события во всеуслышание, идёт?

― А я догадливая, ― подмигнула мне Сола, треща с кем-то по телефону.

Как я и думала, через час в нашем дворе образовалось скопление народа. Самое интересное, что в принципе я всех знаю. Правда, по большей части, это друзья и знакомые Миши с Коляном, среди которых недорослей нет. Кого-то, я знаю лично, кого-то только в лицо. С многими, даже пересекались на сцене, а кто-то и знать не знает, что я гитаристка. И я об заклад бьюсь, что это было спланированно заранее, но честно говоря, зная своего отца ожидать можно чего угодно. И спонтанная вечеринка, далеко не за пределами ожиданий.

Отец подключил гитару к аппаратуре в беседке. Колян подмигнул мне и уселся за ударную установку. Я почему-то очень заволновалась, и взглянула на отца. Прежде чем я рот успела открыть, он включил микрофон и взглянул на меня озорным взглядом, вмиг становясь на двадцать лет моложе.

― Давай, маленькая скво, расправляй крылья и полетели, ― прошептал он напутствие, мимо микрофона.

Я уже говорила, что он балабол и его болтовня умеет убеждать? Перекинула гитару через плечо. Взяла медиатор и посмотрела на отца у микрофона.

― Rockstar?[25] ― предложила я.

Он в свою очередь посмотрел на Солу. Немного оценивающе. Это наталкивало на мысль, что ему не всё равно с кем я общаюсь и я не знала, злит меня это или радует.

― Юная леди знает английский?

Посмотрев на Солу, я рассмеялась.

― У юной леди, между прочим, мать учительница английского, ― уверила я, ― Давай уже, а то передумаю.

Просто так что ли Сола вечно меня перед нашей классной руководительницей отмазывала? Неа, просто Солина мать работала раньше в этой школе. Хорошо, что она перевелась до того, как я переступила порог этой школы, и привела за собой три легиона своих демонов. В противном случае, не было бы у меня подруги, ведь родители Солы, свято верят, что я очень хорошая, образованная и воспитанная девочка. Ха?

― Ой. Так я петь-то не умею. ― опомнилась Сола. Врушка. Умеет, просто стесняется. У неё в самом деле не плохой голос. Но её талант вовсе не в этом. Я не с просто зову её порой звёздной балериной, ей наверное покровительствуют сама Кэчина ― Священный Дух танца. Сола танцовщица, каких надо поискать. Она может танцевать…эм, всё, любой стиль. И делает это в редком совершенстве. Однако учиться пошла в мединститут на нейрохирурга.

Отец придвинул её ко второй стойке микрофона, за рукав футболки. Меня убил этот жест.

― А ты не пой, а подпевай, ― улыбнулся Костя. Он не придвинул её за руку или за плечи. Он сделал так, как всегда делал со мной. Просто потянул за рукав, не прикасаясь. Он даже не замечает этого. Это уже на автопилоте. На уровне инстинктов. Я просто афигела от этого. Может мой отец вовсе не такой уж и невнимательный родитель? Просто у него так же как у меня бывают тёмные времена?

Отец заперебирал струны, и запел своим грубым глубоким голосом, песню группы Nickellback. Конечно же я нервничала, включаясь в игру. Исполнение на публике, не проблема для меня. Мало кто знает, но я уже почти полтора года играю в одном баре, с многообещающим названием «Тоска». Баром это местечко сложно назвать, так кабак меж двух городов, между Златском и Заречем, просто наши близкие незаконные отношения с этим падшим местом очень глубокие и задушевные, но это уже совсем другая история…

А по текущей ситуации: 60 % здесь присутствующих понятия не имеют, что я умею играть на гитаре, и к чёрту скромность, это единственное что я умею делать просто великолепно. Ничего не поделать, рок у меня в крови. И этот инструмент мог затмить всё! Волнение и стеснение, как рукой сняло. Риффы идут только в путь, соло ― божественны. Чистый звук, потрясающий. На мой взгляд, «стандарт» является одним из самых лучших инструментов, которые мне удалось слышать. Гитара сочетает хороший звук, отличную внешность и возможность играть в максимуме стилей. Но было слегка не по себе. Отец редко поёт вне рамках своей группы. Трезвый по крайней мере. В основном он не вылезает из мастерской. Он всё таки художник и архитектор. А когда он пьёт, то не выпускает гитару из рук. Это из-за него я научилась играть. Не для себя. Для него. Я была маниакальна в стремлении приблизиться к отцу хоть на долбанный дюйм. И обречена никогда не узнать его истинное мнение. Он может быть категорически против. Говорить, что индустрия искусства таит себе слишком мощное столкновение с завышенными ожиданиями. Это не то, чего бы он хотел для меня. То говорит, что талантливый человек ― талантлив во всём. И неизвестно, что он хочет этим сказать. Но никогда не предлагал мне вступить на этот путь, хотя я точно знаю, у него есть друг ― продюсер.

Однако, прямо сейчас по взгляду я видела, что ему нравится. Он может не признаваться в этом, но то, как его взгляд следил за моими руками, особенно когда струны пронзали пространство в соло, на целый километр вокруг… Ему и не нужно ничего говорить. Всё говорит за него. И пусть через мгновение всё может рухнуть прахом. Я давно уже привыкла жить краткими моментами.

Взрывные крики, перекрывает запущенную Кристей музыку. Вот же… толпа его любит, невзирая на возраст, мой старик был крут, и нечего тут больше говорить.

― Хм, выглядишь, как рок-идол. Кроме шуток!

Отец пожал плечами, отсоединив шнур усилителя, задвинул гитару за спину.

― Я ― сын хард-рокера, мышка,― подмигнул мне отец, и вскользь поцеловав дедушкин платиновый перстень в виде черепа, на правой руке. Между большим и указательным пальцами, на тыльной стороне его кисти ― маленькая татуировка птицы. Он посмотрел поверх толпы, поверх крыши дома. Такое ощущение, что он видел своего отца на одной из мерцающих звёзд.

― И ты, Тори, явно идёшь по его стопам… ― выдохнул он, спускаясь вниз. Я утонула от его слов. Это было, эм, одобрение? Что, чёрт побери, вообще это было? Через пару мгновений, меня атаковал Миша. Я даже гитару снять не успела, не то, что, отвертеться.

― Тори, прости я всё пропустил! Мы тут последними деталями были… ― он обомлел, ―…заняты. Это что, Гибсон?

Благоговейный шок лёг маской на его загорелое лицо, когда он медленно вернул взгляд на мою гитару.

― Гибсон Лес Пол. Если быть точнее, Стандарт, ― лениво высказался Раф, выходя из-за спины Миши, и поднимаясь на импровизированную сцену в беседку.

Теперь шок был у меня. И не благоговейный, ни разу!

― Токийятанхаи йэхи хи?[26] ― пробормотала я под нос, в то время как нечитаемый русский лихорадочно печатал такие междометий в моей голове, что даже моё беспардонное эго покраснело. Я метнула взгляд в поисках без пяти минут мёртвой Солы. Но нигде её не нашла. Чёрт! Побери! Что ещё за подстава?!

― Он самый, ― процедила я.

― С днюхой, кстати, ― небрежно кинул Раф. Однако Гордеев, может сколько угодно изображать безмерную скуку, но его изучающий взгляд, блуждающий по инструменту, говорит сам за себя. Неудивительно. Любой гитарист, будет в восторге от этого инструмента. Отец знает, толк в гитарах. А ещё он точно знает, что я питаю огромнейшую эстетическую слабость к чёрному цвету. Для меня он всегда чист в каждой грани. Чистота белого цвета на мой взгляд чересчур переоценена. Вот в такие моменты я безоговорочно люблю своего отца.

Колян прошёлся по барабанам, в незамысловатой ритмичной сбивке, завершая её ударом по тарелкам.

― Ну что Гордеев, готов влюбиться в эту девчонку?

Раф вольготно прошил моего крёстного скептическим взглядом.

― Ага. Бегу и волосы назад, не видишь?

Он перебросил свою бас-гитару из-за спины вперёд и подсоединил к усилителю. Я всмотрелась в его инструмент. Мне знаком этот инструмент. Fender Aerodyne Jazz Bass. Бас-гитара, 4-Saddle Standard. Такая красота в идеально чёрном цвете, стоит не мало. Она чем-то похожа на него. Глупость, но всё же…

Сола проскользнула в беседку и оперяясь поясницей на бортик, сложила руки на груди.

― Poio diavolo hre edw autos o vlakas?[27] ― предъявила я, тут же на её родном языке. Подруга, окинула парня взглядом, проигнорировав мой вопрос, и саркастически над ним рассмеялась.

― Спорим на касарь что, как только она коснётся струн, ты отдашь ей своё сердце, малакас!

Мои брови взлетели вверх. Это что такое? Чего она несёт? Она что уже хряпнуть успела? Где, чёрт побери, она была, вообще? Неясное, напряжённое выражение образовавшиеся на лице Миши, меня вообще убило. Я укоризненно уставилась Солу.

― О, ну мы ведь точно этого не хотим, не так ли? ― процедила я. На счёт Гордеева, я ещё с ней переговорю. Чуть позже. Гордеев сверлил Солу глазами. Для него греческий мат давно уже секретом не является. Колян за ударной установкой, почесал подбородок.

― А, «малакас» ― что такое? ― спросил он у меня.

― Смотря, как рассматривать, ― пожала я плечами, ― Возможно это было просто дружеское: «Эй, приятель!» Но судя по интонации сдаётся мне, что это больше похоже, на: «Долбанный, мудак.».

Он рассмеялся, но так же быстро перестал ржать. Гордеев, видимо что-то предъявил Соле за её красноречие, поскольку она явно была не в духе, но определённо в ударе…

Колян вскинул брови, от ярой тирады моей подруги на греческом, и вопросительно мне улыбнулся. Я выставила ладонь на крёстного.

― Даже не спрашивай, Коль. Я не на столько хорошо знаю язык Гиппократа. Особенно в подобной призме… Но рискну предположить, что Гиппократ перевернулся в гробу.

― Ну тогда буди демона, Тори! ― усмехнулся Колян, указав в меня барабанной палочкой.

Гордеев, прерывал свои прения с Солой, отвлекаясь на подошедшего парня. На сколько мне известно он у них клавишник. На его плече висела «расчёска» фирмы Roland.[28] Удобный инструмент. Хотя, сто лет не видела, чтобы кто-то ещё играл на подобном.

Я нашла глазами отца. Он говорил с Алей. Причём эта картина как-то странно воспринималась мной. Но мне определённо нравилось. Он поймал мой взгляд и подмигнув отсалютовал двумя пальцами с зажатым между ними медиатором. Наш жест!

― Хэл-а-хой, скво! ― крикнул Костя в индейском божественном напутствии.

Гордеев фыркнул, высокомерно смотря на меня.

― Ну, давай, удиви меня.

Он будет в чертовском восторге, если я отступлю. По моему, это стало последней каплей и моё обещание самой себе, что я не стану навлекать на себя всевозможные кары египетские за своё неадекватное поведение, провалилось к чёрту в ад. Ярость и негодование заклокотали в каждой клеточке меня. Довольно с меня долбанных пасов! Я не всегда боюсь и сжимаюсь в комок, думая о чувствах других. Никто и никогда не думал о моих чувствах! Так, какого чёрта, я должна?

Злые Духи вожделения, разрушения и хаоса внутри меня возликовали. И кажется я могла слышать боевой клич: «Йю-хууу…!!!! Хи-юп-юп-юп-хия!» ― на переводимом диалекте индейских предков, прямо в своих ушах. Я сжала свой медиатор и повторила жест.

― Нунвэ![29] ― вскинуло подбородок моё эго, и чиркнуло спичкой. Я пронзила Гордеева взглядом, ― Готовь своё чёртово сердце!

Я зажала лады в грифе гитары, покрепче сжала медиатор в пальцах и ударила по струнам, чётко штурмуя аккорд, за аккордом. Уловив удачный сунд[30], я воспроизводила соло ― фрагмент Waking the Demon[31]. Кровь, рок-предка, заструилась по моим венам в послании без слов. Подобно особенному гену в моём ДНК, он проливал бурными волнами, многогранные риффы, моими руками.

Раф явно не был готов к такому повороту событий. Ха? Я заставила этого придурка потерять свою челюсть. Я протяжно оборвала звук, отводя гитару в сторону, заставляя её отчаянно взвыть. Раф резко посмотрел на Коляна.

― А разве это не ты тут Rockstar, пару минут назад выдавал? ― спросил он с подозрением.

― Неа. ― определенно глумился, Раевский старший, ловко крутя ударную палочку между пальцами. Гордеев медленно перевёл взгляд на меня.

― Да ты меня разыгрываешь… ― произнёс он как-то сдавленно. На его лице отразилась замедленная бомба, словно короткая вспышка апатии, его взгляд ничего не выражал. Он казался мне мёртвым в этом крошечном мгновении. Секунда. Он скривил губы в неясном мне жесте. Хотя, почему в неясном. Очень даже. Отвращение. Ненависть. Мм… что-то ещё. Эго было в недоумении. Я с ним солидарна, я вроде даже не слажала не разу, вот даже не сфальшивила. Я окинула взглядом остальных. У Миши и Коляна на губах играла горделивая ухмылка довольного учителя. Никто ещё не отошёл от моей игры с отцом и были добиты моим соло. Те, кто в жизни до этого дня не знал, что я вообще могу взять медиатор в руки, прибывали в доброкачественном шоке переглядываясь с теми, кто об этом знал. Все остались довольны. Все. Кроме него. Мне не понравилось это, заставило насторожиться. У меня что, чёрт побери, потеря связи с реальностью? Но нет, мир вокруг меня настоящий, и происходящие вполне адекватно воспринимается моим сознанием. Следовательно, не во мне дело…

Кого чёрта не так с Гордеевым? Он буквально сжигал взглядом гитару в моих руках и мои пальцы на струнах. На лице у Рафа, плавно появился волчий оскал.

― «Добро пожаловать на маскарад.» [32] ― отдал он команду, остальным. Он пришил меня взглядом в воздух. Маскарад. Ага? Совпадение или он мог видеть мои татуировки? Но он не мог, в школе, я никогда не открывала рук. Вот и где спрашивается, он мог рассмотреть ноты моей татуировки? Так или иначе, я затянула вступление. Правда такого я, клянусь, никак не ожидала…

― У нас огонь есть, у кого есть спички?

Посмотри вокруг на это море масок,

И давай сюда, давайте все,

Добро пожаловать на маскарад,

Где сильный спрятаться рад,

А слабый остаётся на высоте.

Я задохнулась от удивления и чуть не обратила свой медиатор, раня пальцы о струны, когда он запел бридж композиции, кардинально трансформируя тембр своего голоса.

― Я не тот, кто пепел рассыпает,

Но есть вещи, что пластик плавят,

Попробуй вникнуть глубже, если сможешь.

Я не боюсь,

Я не стыжусь,

Я не виноват ―

Добро пожаловать на маскарад.

Я не стыжусь,

Я не боюсь,

Я не рад ―

Добро пожаловать на маскарад!

Никогда раньше, вообще не слышала, как он поёт, но я никак не ожидала что у него именно такой широкодиапазонный голос, которым он ко всему прочему великолепно владеет: форсируя от сильного, грубого и хриплого в бархатный, обволакивающий, ласкающий слух. Он похож на баритон, но было что-то ещё, еле уловимое, ломаное, агрессивное, рокочущие из самой глубины, странно знакомое моему слуху, вне тембра, вне стиля. Много. Очень много граней. Вообще-то это редкость… Лично, я не знала ни одного человека с подобным голосом. По крайней мере лично знакома не была. У моего отца хороший голос, но значительно грубее и ниже, спасибо красному «Mallbaro» за многолетнее сотрудничество с моим отцом. Дед? Та же история! Но это… Я думала, до такой степени видоизменять тембр голоса, вообще нельзя. Тембр ― аспект сугубо индивидуальный, его нельзя просто взять и изменить до неузнаваемости. По крайней мере, я так думала.

Я вообще-то безумно люблю эту песню, но я без понятия, как смогла доиграть до конца. И сдаётся мне, я знаю, что бесит меня. Вот что сносит крышу: он делает то, что мне не доступно. Он может просто взять и спеть, а я чёрт побери не могу! Потому что мой испорченный мозг извращает восприятие. Зависть, ревностная стерва, зелёными тисками сжала мои лёгкие. Эго требовало от меня большего, как зажравшийся босс, от чего мой мозг отчаянно тормозил, на краю обрыва. Всё бы отдала, только бы не чувствовать этой долбанной пропасти в своей жизни.

― Ого, ― пробормотал парень клавишник, поправив душку стильных очков для коррекции зрения. Сашей его звать, если не ошибаюсь, ― А ты, девочка можешь играть. И кажется, я влюбился.

Я послала ему маленькую улыбку. Вообще-то нервную и эмоция быстро улизнула от меня.

Гордеев вплёл пальцы в свои волосы, глядя на мои руки ненавистным взглядом. Он дышал медленно и тяжело, явно удерживая некий хрупкий блок, как… контроль. Раф взметнул взгляд чётко в мои глаза. У меня дыхание перехватило от этого ― от ярких эмоций в водовороте теней тёмно-синих глаз. Они горели синим жестоким пламенем всей душой ненавидя, то, что видят. Моя логика пыталась разгадать его поведение, словно покерный чемпион.

― Ещё раз. ― процедил Раф и покачал головой, словно прибывая в сомнамбуле, ― Это не…

― Невозможно? ― перебила я раздражённо. Я перебрала медиатором струны, доказывая обратное и ухмыляясь.

Гордеев смотрел на меня взглядом, намекающим на мою умственную несостоятельность. Он походу задаётся вопросом, какого чёрта я играю? А что вообще я играю? Marilyn Manson — If Was Your Vampire. Я что решила его подставить? Видимо да. Это довольно тяжело, он может и не вывезти. Тяжёлая рок-сцена ― это не их стиль.

Вопреки всему, Раф скорректировал параметры на эквалайзере своей бас-гитары, понижая звук. Он прочистил горло и подключившись в игру, без проблем запел критически опасно орудуя голосом, практически в экстремальном вокале. Как подобные метаморфозы выдерживают его связки, мне сложно было понять. И сложно сказать кого я подставила. По моему только себя. Его голос в любом проявлении и звучании пронизывает, разрушает, причиняет боль…

Мои руки едва не сбились с ритма. Я внимательно, очень внимательно пыталась уловить, понять, определить. Либо он такой мастерский актер, либо мне ничерта не показалось. Он поёт и… особенно извлекая звуки из инструмента. Ему больно. Физически, чёрт побери! Это слышится в голосе. Это кричит каждое движение его рук. Я только понять не могу: как может быть физически больно от игры на гитаре? Нет, ну если бы он был новичком, могли бы болеть подушечки пальцев, не привыкшие к жёстким струнам. Но, чёрта с два, он новичок. Или это не то, чем кажется? Или это из-за техники вокала? Ничего не понимаю. Я обратила внимание на его руки. Рукава чёрной рубашки, закатаны до локтей. Руки чистые, без татуировок, никаких колец или перстней, как у моего отца или Коляна. Чёрные кожаные браслеты на обоих руках. На левой, обвит цепочкой, с распущенной серебряной розой. На правой серебренная птица с распахнутыми в полёте крыльями. Чем-то напоминает логотип «Winston», если честно. На обособленном браслете-цепочке, свисает маленький серебренный крест. Почему-то мне кажется, что это не простой аксессуар. Это что, православный крест? Он не похож на фигурный, православный, но и на католический тоже не похож. Но так или иначе, это распятие. Кто, мать твою, носит распятие на руке? Хм, ну ладно, я ношу, но мой крест не христианский.

Кстати, многих эти его браслеты всегда наталкивали на определённые мысли. Но с деспотом Гордеевым, никто втыкаться разумеется не стремится, так что все целесообразно мыслят, потихоньку, про себя. Меня эти браслеты, наталкивают на выводы в первую очередь. Да меня просто раздирает маниакальное любопытство! Это функция моего больного мозга ― искать ненормальное в нормальном. Ему видимо одиноко сходить с ума, вот он и ищет себе подобных. Но это не совсем так. Я чертовски зациклена на исследовании, анализе и абсолютной рекогносцировке тех немногочисленных окружающих меня людей, из-за страха. Самая ведущая навязчивая идея в моей дурацкой голове, и именно страх, что я упущу что либо из вида, что-то, что может обернуться против меня ― является двигателем этой идеи, уподобившись ОКР[33]. Шикарно быть долбанным сталкером[34], не правда ли?

Я порвала пространство в соло, под неотрывный цепкий взгляд, тёмно-синих глаз, следящий за каждым моим движением. За моими руками. Что он пытается этим добиться я не понимаю? Народ бурно прошелестел и нас сменила музыка в колонках. На нашей импровизированной сцене, повисла неудобная тишина. Словно колпаком накрыло и отрезало от остальной вечеринки в разгаре. Все под нашим сценическим колпаком смотрели на Гордеева. Он смотрел под ноги. И он был мрачен, как… ну, как Гордеев, собственно.

― Ну и что я тебе говорил, а? ― ехидно потешался Миша с улыбкой чеширского кота. Раф скрипнул зубами, да так, что микрофон прекрасно это уловил.

― Ну, и в чём дело, Раф? ― не выдержал Миша, всплеснув руками, ― Из всех кого мы прослушали ― она лучшая.

― The Offspring ― Будущее уже наступило. ― скомандовал Раф, всё ещё смотря в пол. А вот мне интересно, а если бы я не знала этой композиции? Этого он добивается? Пытается подловить меня, подставить или как вообще? Я взглянула на Мишаню. Он лишь поджал губы, раздражённо взглянув на Гордеева, мысленно явно задаваясь всеобщим вопросом по текущей ситуации. Конкретно: Какого. Чёрт. Побери. Хрена. С тобой. Придурок?!

― Это что, викторина, Гордеев? ― возмутилась я чувствуя, что вот-вот выйду из себя.

― Играй. ― отрезал он категорично.

― Да, без проблем. ― фыркнула я и затянула вступление.

Где-то в фрагменте бриджа, я потерялась от глумливой усмешки, прямо у себя над ухом. Без понятия, как, я могла подкрасться так близко к центру сцены…

― Теперь туши огни…

В тебе небо голубым сияет.

Туши огни,

Они в тебя проникают…

Раф подмигнул, провокационное ухмыляясь, заставляя меня пятиться прочь от него.

Сола переключила динамики, по средствам ноутбука, включая музыку. Я осмотрелась. Чёрт, а народу походу очень даже весело. Когда интересно отец успел организовать закуски и напитки? Кстати и алкогольные в том числе. И хотя, недорослей здесь не наблюдается, всё равно не пойму, как отец уговорил Алю?

― Это может длиться вечно! ― весело заявил Колян, ― Ты можешь хоть на неделю тут застрять, но хуже от этого она играть не станет!

― Да неужели? ― саркастично скривился Раф.

― Да, ― с вызовом кивнул мой крёстный, ― Это я учил её играть. С шести лет, между прочим.

Я поражённо округлила глаза, смотря на Коляна. С шести? Но… это он нарочно преувеличил, или это правда? Может потому-то гитара и поддалась мне так легко, потому что я была знакома с ней ранее, в моей темноте? Видать Колян тоже таким образом предпринимал попытки разбудить мою память.

― Завязывай её испытывать, Раф! ― воскликнул Миша. Сола согласно закивала, в поддержку.

― Тори утёрла тебе нос, смирись!

― Стоп. ― я подозрительно посмотрела на Мишу, начиная соображать, в чём заключается его план, ― Раевский…

― Да, но Лера ещё и петь могла, ― возражал Гордеев, ― Многие из наших песен, это предусматривают, а от неё я не услышал и строчки!

― Я не пою! ― перекрыла я их спор. Причём реально перекрыла. Резко и зло.

― Уверенна? ― усомнился Миша, ― Может…

Я пронзила его взглядом.

― Понял, ты уверенна. Что ж, думаю, выражу всеобщее мнение, от лица всей группы, ты…

― Нет! ― рявкнули мы в один голос с Гордеевым. Мы тут же недоумённо друг на друга уставились.

― Что значит, нет, Раф? ― опешил Миша.

Гордеев оторвал взгляд от меня, каменея в чертах.

― То и значит. Точка.

Коля многозначительно присвистнул. Миша с неприкрытым ошеломлением смотрел на Гордеева.

― Мм-мм… а можно вопрос? Ты идиот?

― А ты застраховался что ли? ― наехал Раф. Но они определённо друг друга ни разу не боятся. Миша повёл бровью, генерируя скепсис.

― Это был риторический вопрос.

― Класс. Останется она ― уйду я.

Миша резко выдернул шнур из гитары и бросил уходя:

― Да, в чём, блин, твоя проблема?

Он перекинул свою полуакустическую гитару за спину и ушёл исчезая в толпе.

― Знаешь, Гордеев, ― произнесла задумчиво, Сола, ― Тот, кто воображает, что может обойтись без других людей, очень ошибается, но тот, кто воображает, что без него не могут обойтись другие люди, ошибается ещё больше.

― Хм… Ларошфуко, кори? ― хитро протянула я. Некоторые излишне гордые, метнули в меня острый взгляд.

― Незаменимых, может, и нет, но незаменяемые точно есть. Любого гения можно заменить идиотом, но что из этого получится, вот вопрос? ― заявил мне по сути не самый образованный элемент бывшего класса. Клянусь, я даже слегка растерялась. Посмотрела на Солу. Она подозрительно окидывала недовольным взглядом некоторых внезапно поумневших.

― Дарий? ― вернула я всё своё внимание к Гордееву, ― Что ж, думаю на этом стоит остановиться, в конце концов, если тщеславие сделало кого-нибудь счастливым, то, конечно, этот кто-нибудь ― дурак.

― Жан Жак Руссо! ― прищёлкнула пальцами Сола, язвительно улыбаясь парню, ― Я бы на твоём месте заткнулась. Тебе ни за что не справится с ней и не оправится после неё.

Гордеев склонил голову чуть влево, смотря на меня с прищуром.

― Умный человек никогда не станет связываться с сильным.

― Пьер де Бомарше? ― усмехнулась я и вскинула подбородок, ― Пусть мой враг будет силен и страшен. Если я поборю его, я не буду чувствовать стыда, ― припомнила я индейскую поговорку. Вот наивный, он же понятия не имеет, что я знаю… всё? Всё, не всё, но в виду отсутствия собственных нор-маль-ных , мыслительных процессов, моя голова содержит наверное терабайты приобретённой информации. Что-то годится к употреблению, что-то откровенная хрень, так или иначе я ходячий аналог «Гугла». Я сама порой не знаю о том, что знаю, и я реально не знаю по какому такому безумному принципу работают мои мозги, но память как по запросу предоставляет, то что я когда-то видела. Порой так детально, что страшновато становится. Или предоставляет мне чёртов чёрный лист и я тону во тьме.

Ко мне подошёл отец, прерывая тем самым нашу недружелюбную дискуссию.

― Вы закончили свои прения? ― обратился он громко ко всем, ― Что у вас случилось?

Все отрицательно покачали головой.

― Устала? ― шепнул он только мне. Ничего не ответив на это, я опустила взгляд, внезапно находя свои кеды ужасно интересными.

Отец подсоединил гитару к аппаратуре. Раф кивнул и уступил ему центральный микрофон, уходя на задний план.

― Ну что, народ?! Шоу должно продолжаться?!

Народ согласно возликовал. Отец точно прирождённый шоумен и музыкант. Я видела его на сцене несколько раз. Он профи. Я отбросила все свои печали и растворилась в композиции Freddy Mercury. Это получалось весьма недурно. Вечеринка в стиле рок-н-рол, самом деле удавалась на славу.

Я не могла не обратить внимание на Гордеева. Не, ну серьёзно. Он играет хорошо, даже чересчур для бас-гитариста. Правда. К тому же музыкальная структура рока ― явно его стихия. Но что-то с ним не так. Это выражение боли и агрессивной злости в движениях и голосе, не давало покоя. А ещё я обратила внимание на синяк на шее, слева. Можно было-бы сослаться, на трофей от какой ни будь девицы, но на засос это не тянет. Это какие надо иметь губы, чтобы такое оставить. Жуть, просто! Ударился? Я в жизни не видела, чтобы он хотя бы, споткнулся на пол шага. Я, со своей неуклюжестью, прославленной во всём регионе, могу с уверенность утверждать, что с координацией у него всё более чем превосходно. Но кто-то же ему это подарил? Хотя зная Рафаэля, я не удивлена. Удивительно, что руки-то целые. Ну в смысле… получается, кто-то поправил ему наглое эго, и ничего ему за это не было? Очень интересно…

― Кость, всё точно в норме? ― осведомилась я, когда мы ушли из беседки и подошли к столику с напитками, ― Ты взвинченный.

Он подал мне стаканчик с колой.

― Всё норм. Я же обещал. Только без фанатизма, хорошо?

Кола видимо с виски. Я отставила стаканчик обратно на стол, с укором косясь на Костю. Алкоголь и антидепрессанты ― решительно не совместимы.

― Ты много чего обещал. ― и это грёбанная правда.

― Тори… ― выдохнул отец, ― Я стараюсь, правда. Я всё исправлю. Поверь мне, мышка, я знаю, что делать. А сейчас расслабься и не думай не о чём. Это же и твой праздник тоже. Твой день.

― Я пытаюсь. ― и это тоже правда. Стоп! И мой тоже?

― Постой… ― я приложила пальцы к губам подозрительно смотря на отца, ― Наги Танка…

― Чего ещё за Дух? ― заполошно заозирался отец, ― Да быть того не может! Ты её видишь?

― Да, я не про Инну! Я кажется кое-что… Кость, а почему ты не отмечаешь дни рождения?

Клянусь, за все свои восемнадцать никогда не видела и даже не слышала, чтобы отец отмечал свой день рождения. И никому не говорил, когда оно вообще. Я однажды даже хотела в паспорт его глянуть, только не нашла документ. Но по некоторым причинам имела подозрения, что где-то недалеко от моего. Правда, я не думала, что на столько.

― У нас что день рождения в один день?

― Откуда знаешь? ― процедил он сквозь натянутую улыбку.

― Ты можешь не паясничать? Почему ты никогда не отмечаешь?

― Хм. Не поверишь, из солидарности.

― Не поверю, ― прошептала я. Отец лишь пожал плечами и загрузился, глядя под ноги. Во дворе творилось что-то невероятное. Только сейчас обратила внимание как возле парней из группы вьются девчонки. Хм. Если у них получится дать ход группе, отбоя по крайней мере, от поклонниц, у них явно не будет. Правда мне не нравится, что между Мишей и Гордеевым, повисло какое-то напряжение. Я как бы просто бросила вызов зазнавшемуся Гордееву, но не планировала бросать яблоко раздора в коллектив. Что Мише неймётся, я не пойму? Зачем он только поднял этот вопрос? Опять! А вообще-то обидно. Не то чтобы я сама не знала, что играю хорошо, не представляю, что я хотела услышать от Рафа, но явно не это.

Раф вскинул голову, каким-то образом, попадая чётко в мои глаза. Клянусь, я аж чуть назад не отшатнулась от неожиданности. В вечернем сумраке, его глаза казались мне чернильно-чёрными с такого расстояния. Он склонил голову чуть в лево, в своей неповторимой манере, от которой кровь стынет в венах, и наконец-то отвёл свой пронзительный взгляд от меня, в сторону. У него реально пугающий взгляд. Я только тогда заметила, что рядом с ним стояла девушка, её для моего взора заслонял какой-то парень, я его отродясь не видела ни здесь, и никогда вообще. И кажется, они ссорились, причём парень молчал, а активно жестикулировала именно блондинка, явно что-то доказывая Гордееву. Он тоже молчал, что удивительно, был спокоен, внимательно на неё смотрел, но молча и бесстрастно. Не дослушав её, Раф перебрал струны своей бас-гитары, и просто пропел ей в микрофон «Rape Me», группы Nirvana, с такой саркастичной интонацией и выражением на лице, что это было выше моих сил, я расхохоталась. Сама песня переводится и с первой же строки гласит «Изнасилуй меня, изнасилуй меня мой друг…» и вообще-то весьма провокационна, трагична и её смысл неоднозначен. Но в данной ситуации ясно предельно, что девушка его просто на просто задолбала своим присутствием. Мишаня видимо подумав о том же, весело хохоча, подхватил течение музыки. И все остальные включились в игру. Я только понять не могу в каком они стиле играют: какая-то гремучая агрессивная смесь в спектре альтернативы, гранжа и… и чего-то там определённо не достаёт. Только тогда я сообразила: ритм-гитара, у них больше нет ведущей гитаристки, а Мишаниной полуакустической гитары мало для такой агрессивной игры.

Девушка сорвалась с места, уходя прочь от Гордеева и беседки. Парень брюнет просто кивнув Гордееву, спрятал руки в карманы джинс и получив в ответ такой же кивок от поющего Рафа, ушёл, теряясь в толпе… Я вдруг вспомнила блондинку. О, так это же Светка Васславская, она в параллельном классе училась! Она по Гордееву сохнет с незапамятных времён, не знаю, что там у них было, а что нет, но с Рафом увидеть девушку ― миссия невыполнима. Он не монах, и не гей. Он просто кобель. И несмотря на то, что с девушками со школы замечен не был, все знают, что у него целый легион одноразовых девиц, без чувства собственного достоинства, что вешаются на него, стоит ему только кинуть взгляд. И видимо Васславская одна из них. Так вот, что всё это значит. Вот, значит, как этот Казанова недоделанный разбивает девушкам сердца? Красиво, бьёт, ничего не скажешь. И вообще, сама виновата! Что, не знала разве, о том, что Гордеев… как бы правильнее сказать-то… мм-м… шлюха? Да, вполне подходящее определение. Все значит знали об этом, а она нет? «Дура…» ― моё подсознание в кои-то веки солидарно с эго покачали опушенной головой.

Я выбросила этот бред из своей головы, взглядом ища Солу, среди всего этого веселья. Здесь словно не было жизни до этого момента. Музыка, смех, танцы. Тётя Наташа, мама Миши с Коляном, говорила, что когда-то были времена, где этот дом всегда был полон гостей.

До неё.

Мой отец никому не рассказывает об этом. Никогда. Костя никогда не станет жить в этом доме. Дедушка Женя умер, почти сразу после развода моих родителей. Бабушка осталась жить в главном корпусе поместья, они никогда не ладили с моей матерью. Отец уехал. А, после очередного суда этот дом отошёл моей матери насовсем. Рэйвен умерла когда мне было шесть. И мы остались втроём. Я, Инна и её сын. Но это не всё. Об этом я узнала от тёти Наташи. Мой отец женился на Инне, в двадцать три. Но это не первый брак, не только для моей маман. Первый раз отец женился в восемнадцать лет на первом курсе архитектурного института, на девушке со своего факультета. Они жили около двух лет, в основном здании поместья с родителями отца.

«― У Кости нет сердца. ― усмехнулась я горько.

Тётя Наташа опустила взгляд.

― Больше нет. Было, когда-то, а потом она умерла и унесла его с собой в могилу…»

Я оборвала тяжелые болезненные мысли.

― Кость, а что ты сделал с моей маман? ― вывела я отца из прострации, ― Она ведь по времени давно должна быть дома.

Он иронично повёл бровью.

― Связал и бросил в подвал. ― усмехнулся он. Я посмеялась, над своей фантазией, обыгрывающее это событие.

― Хороший ответ…

Сола бесцеремонно потащила меня за рукав, напугав меня до чёртиков.

― Украду её у вас! ― крикнула она на ходу.

Эта сумасшедшая явно тащила меня танцевать. Могу ли я танцевать? Перетерпеть боль, если она возникнет?

― Сола! ― рассмеялась я, ― Что ещё за спешка? Кстати, а, что здесь делает Гордеев? ― вспомнила я мотив убийства некоторых гречанок.

― Понятия не имею. У Миши спроси, ― перевела она стрелы.

Я прислушивалась к ощущениям. Боли не избежать ― это факт. С этим я смогу смириться. Но как это скажется на координации?

Я резко застопорилась.

― Сола, я….

Но она утащила меня танцевать, не выслушав. Колонки разразились In The City ― Kevin Rudolf. Пространство для меня расщепилось на части. Танцевать меня учила Сола, она занимается современным танцем, дольше чем я на гитаре играю. Резкий вздох в микрофон и чувственный голос солиста обжигает слух, разжигая адреналин в крови. Мне не нужен стоп. И кажется, Сола просто ставит под угрозу душевное равновесие мужской половины присутствующих, как в отточенном механизме, поражая острыми моментами и агрессивной дерзкой пластикой. Эти движения мне знакомы, они из постановки их танцевальной труппы, что принесла им лауреатскую награду в прошлом году.

Боль в моей ноге обжигает. Но я не останавливаюсь и не сбиваюсь ни на пол такта. Боль обнажает ощущения, кристаллизирует через страх. Не сразу но до меня доходит. Первое: музыкальное сопровождение у нас живое. Только в группе «ДиП» пополнение в виде моего отца с моей гитарой. Убойное сочетание. Но поёт не он. Поёт Раф. Второе: я ощущаю, что не в себе, я где-то упустила момент, в котором меня начало заносить. Это может лишь казаться мне, а может и кончится плохо… Думаю, я слишком запоздала с графиком приёма препарата. Стоит решить этот вопрос, как можно скорее.

Мимолётно, я вижу своего отца на сцене и Рафа. Я не застаю его взгляда, Раф смотрит под ноги. Облизнув губы, он оборачивается к Мише. Не знаю куда он там смотрит, но думаю всё дело в Соле, раз он даже не слышит, что ему говорят.

― Алло! Земля вызывает! ― рявкнул Гордеев в микрофон и заискивающе засвистел, смотря на Мишу, махая руками над головой. Это подействовало. Он рассеянно спохватился и с умным видом посмотрел на Гордеева. Тот покачал головой, что-то сказав. Вывезу ли я? Актуальный вопрос. Battle Cry ― Imagine Dragons. Голос призывал меня действовать. Я держалась только на мышечной памяти и сакраментальных посланиях слов.

Боль в лодыжке, как оказалось меньшее из зол. Скользящий газон, подвел меня в кульминации одного из музыкальных фрагментов. Кружение, и я не успев схватиться за руку Солы, с разворота улетела прямо в волчьи лапы…

Впрочем, волк афигел не меньше меня. Причём где-то на краю сознания, я знаю, что мне надо бежать. Он смотрел в мои глаза не дольше доли секунды, не двигаясь, а казалось целую вечность. Слушая музыку, я кажется не слышала её. Глубина синих, потемневших до черноты глаз, врезалась прямо в мою душу. О, чёрт. Слишком опасный взгляд, не зря он всегда пугал меня. Мне не нравился такой поглощающим пронизывающий взгляд. Я всегда была капельку благодарна, за то, что в исполнении Гордеева, я никогда таких откровенных взглядом не получала. Он подорвал эту систему к чёрту. Лучше бы он смотрел на меня с ненавистью и презрением, как он обычно это делал.

Всеобщее ликование и веселье, прорвалось ударной волной, приводя меня в чувства. Пару раз моргнув, Раф нахмурился. И о ужас… приблизился склоняясь над моим ухом.

― Два момента Тори. ― прошептал он хрипло, ― Момент первый: Дыши кислород полезен для мозга. И второй: тебе нельзя танцевать, Смолова, ― покачал он головой, мимолетно щекоча кожу моей щеки, кончиками волос. ― Это уже второй раз за день, когда мне приходится тебя ловить.

― Ага, над пропастью в грёбанной ржи, ― пробормотала я, сдавленно, ― В третий, нареку тебя рыцарем круглого стола… Лонселотом будешь? ― попыталась я съязвить, хотя оцепенение сковало меня с ног до головы. Почему он не отпускает меня?

― А что ж сразу не Эктором?

Я прибывала в оцепенении и даже шелохнуться не могла. И отпускать мои плечи никто по всей видимости на намеревался. Парень явно веселился, что ему не очень-то свойственно, и я по привычке внутренне сжалась как пружина и была в боевой готовности номер один, подозревая подлянку.

Над моим ухом пронесся смех Солы. Но я не уверенна, мир был искажённым: ощущение чрезмерной свободы и вращения, словно на каруселях. Мир был ненормальным, уподобившись балагану в эхообразном пространстве. Сола запрокинула голову, от души рассеявшись над чем-то. Я видела Мишу где-то рядом, но я всё ещё не уверенна. Солу окликнули и она обернулась. Она же не уйдёт, не вырвав меня из лап грозного зверя, да ещё в таком состоянии. Дерьмо. Именно это она и сделала.

Над моей головой рассмеялся Костя.

― А как же дипломатическая неприкосновенность? ― шепнул он только мне, проходя мимо. Он задержался, ища мой взгляд.

― Мм… считай, что это своего рода, аксиома, Кость.

И я чертовски не в себе, но тебе я об этом не скажу…

Он весело, но очень испытующе посмотрел на Рафаэля. Усмехнулся качая головой и пошёл дальше, мурлыкая себе под нос играющую в колонках Paradise Cite, группы Guns N» Roses. Ага? Что-то с ним не так. В смысле, он вроде как уже под шафе, но ещё не горюет в одиночестве. По крайней мере в его руках две бутылки пива, это подтверждающие. Он затерялся в толпе, так и не открыв мне в чем же фишка. Не приведи Господь Всевышний, если именно это он имел в виду, что маман он берёт на себя! Воссоздание этой семейки Адамс будет полным фурором моей свихнутой психики.

― Дипломатическая неприкосновенность? ― переспросил Раф. Я вернулась к своей проблеме в виде Гордеева и его непосредственной близости, непосредственно ко мне.

Я не могла побороть это странное оцепенение. Нет, я даже дышала, сбито но дышала, но внутри всё замерло: звуки словно стали тише, окружение утратило ясность, интенсивность, значимость, и мысли заскакали, неровно, невнятно… непонятно. Это может закончится плохо…

― Гордеев… ― протянула я недовольно, и мой голос сильно дрожал.

Его руки тут же взлетели вверх.

― Я не клеюсь к тебе, ― замотал он головой, ― У-у. Я просто веселюсь. Просто ты круто танцуешь и я проспорил касарь, потому что, ты реально Курт Кобейн в юбке. ― он нахмурился склоняя голову чуть влево, ― И я, похоже мертвецки пьян, раз говорю всё это вслух, ― добавил он в сторону и оживился, ― Выпьем?

Я пару раз растерянно моргнула. Моя логика, клянусь, сбросила карты на стол и вскинув руки в раздражённом поражении, сказала мне идти к чёрту. Ничего не смогла с собой поделать, я запрокинула голову и рассмеялась.

― Храбрость навеянная огненной водой, кончается трепетом и страхом! ― потешалась я ища глазами Солу. Подумать только он может быть не полным придурком, когда пьёт. Алкоголь может творить странные вещи, однако Солы словно и след простыл, а мой отец держась за стойку микрофона, над чем-то гомерически хохотал, на пару с Коляном, просто сгибаясь пополам от хохота. Я что в альтернативной вселенной? Я от отца подобное видела… да я даже припомнить не могу!

― Они всегда так веселятся? ― спросил Раф.

― Крёстный мой, с отцом и не такое организовать могут.

Кажется, не стоило это говорить. Раф оторвал от меня постепенно изумляющийся взгляд. Посмотрел на Костю. На меня. На Костю. Нахмурился. Он чем-то не слабо озадачен.

― Это твой отец? Ты же…

― Что? ― усмехнулась я, ― Не похожа?

― Вот даже ни чуть-чуть. Ты зовёшь отца по имени? ― удивился Раф, фокусируя зрение на Косте. Я молчала, не представляя, что ему ответь. Протягивая мне бутылку пива, он пытался заглянуть мне в глаза. Мой взгляд замер на бутылке пару мгновений подряд. Качая головой, я скрестила руки на груди, игнорируя навязчивую тягу. Нельзя антидепрессанты мешать с алкоголем. Точно, мне надо выпить таблетки.

Я промолчала, не ответив ни на его вопрос ни на удивление, из-за отказа от алкоголя; и ушла в дом. Заглянув в шкафчик на кухне, я не обнаружила флаконов со своими препаратами. Видимо Аля куда-то переложила таблетки. Просмотрела все шкафы, но искомого не обнаружила. Позвонив Але, наткнулась лишь на бесконечные гудки. В доме Альбину я не нашла, и вернулась во двор. Обошла всё и вся, но нигде не нашла её. В стороне сада, среди этой тусовки, я заметила высокого парня с серебряной косой по пояс. Вздрогнув всем телом, я застыла на пол шаге. Он стоял спиной ко мне, но когда я тряхнула головой, зажмуриваясь, его и след простыл. У меня волосы встали дыбом. Я уже где-то видела его. Я знала его, без понятия откуда, но он был неуловимо знаком мне. Воздух застрял где-то поперёк горла. Вот так ни тебе теория Фрейда в действии…

Сердце как ошалелое заколотилось в груди, а в горле пересохло. Что за чёрт?

Быстрым шагом, я умчалась оттуда. Со столика, я схватила банку с колой. Осушила залпом пол банки, и почувствовала запах табачного дыма. Повернув голову, увидела Гордеева, и судя по тому, как он расслабленно опирался о стол, он давно тут стоит. И прямо сейчас запах дыма раздражал меня.

― С тобой что?

Не стала посвящать его в подробности. Его это не касается. Мне стоило уйти оттуда, но я не могла пошевелиться. Это место казалось мне более безопасным. Я вновь набрала номер Али, но на том конце провода, меня встретили только бесконечные гудки. Хотела набрать отцу, но телефон и вовсе вырубился, от дефицита заряда.

― Слушай, а как правильно тебя назвать? ― внезапно обратился ко мне Гордеев, поворачиваясь в пол оборота ко мне, ― Индианка или индейка?

Моя рука сама собой, сжала пальцами переносицу в многозначительном жесте. Нет, ну, что за идиот, а?

― Индейка ― это птица такая. ― процедила я, ощущая собственный голос дрожащим и чужим, ― А индианка ― жительница Индии.

― А как тогда?

― Представительница коренного населения Америки, исходя из тех же романов Фенимора Купера, к примеру, зовётся индеанкой. ― мой голос звучал так, словно я в лихорадке, ― Через «е», понимаешь? И хотя более поздние словари и правила отказывают термину в праве на существование, он более объективный и точный.

Раф потянул за красную нить, на своём запястье.

― У твоего отца такая же. Что это?

― Крещение. ― бросила я, коротко.

― Как это, ты же язычница? ― решительно не понимал парень.

― Не беспокой людей об их религии, ― припомнила я индейскую поговорку.

Рафаэль призадумался, потягивая пиво.

― А твой отец, что, ещё и музыкант? ― спросил он следом, ― Просто я был уверен, что он художник. ― Раф мгновенно сменился в лице, с видом, словно лишнего сболтнул. Я была очень поражена этим. Откуда он знает, что Костя художник? Я никому не говорила об этом. Никто в школе вообще понятия не имел, кто мой отец.

― Нет, дед мой был рокером, ― ответила я слабым голосом. ― С чего ты взял, что он художник?

Раф свёл брови. Я отматерила саму себя. Это вообще-то не то, что ему надо знать. Какого чёрта я вообще с ним разговариваю? Кажется, я отвлекаю себя, чтобы не думать о том, кого я видела.

― Ясно, ― скучающе усмехнулся, Раф, ― Гены?

Он явно уходил от прямого ответа, что мне очень не понравилось.

― Ага, евгены…

― Мм? ― не понял парень.

― Да, деда моего так звали, Женя, Евгений…

Тревога обволокла меня. Раф вполне мог знать, что мой старик, музыкант, но на счёт художника, он вряд ли мог узнать случайно. Как архитектор отец работает под фамилией Смолов. Но как художник, он работает под фамилией бабушки ― Хенви. И в основном, он работает зарубежном.

― Слушай, а ты что, так никуда и не поступила? ― спросил Раф, прерывая мои эмоциональные дебаты. Я вскинула на него взгляд.

― Ты тоже, и что с того?

― Ну мне есть чем заняться.

― Аналогично. ― хмыкнула я безразлично и перевела тему: ― А, где Миша?

― А, действительно… ― Раф заозирался, прищуриваясь.

― И Солы не видать. ― заметила я. Меня осенила странная идея, ― Хм-м-м…. что бы это значило, а? ― заподозрила в этом совпадении, больше, чем просто стечение обстоятельств. Гордеев поменялся в лице и потеряв беззаботную едва заметную ухмылку, перестал осматриваться в поисках Миши. Он посмотрел на меня в неясном мне выражении. Не знаю… в растерянном каком-то, что ли. В чём дело? Он нарочито выразительно хохотнул.

― А с тобой весело, ― съязвил Гордеев, ― Можно подумать ты не в курсе, что этот влюбленный идиот с пелёнок по тебе сохнет.

В моей голове ля запало. Сплетневедением я в школе как-то не увлекалась, хотя нечто подобное слышать о нас с Мишей доводилось. Я правда не думала, что всё так основательно с этим слухом, потому не нашлась, что сказать на это и Раф рассмеялся над моей реакцией.

― Да, ладно, Смолова! ― всплеснул он руками в саркастическом недоумении, ― Даже я об этом узнал, раньше чем самого Раевского. Я просто в чертовском шоке от твоей тупости. Признайся, перекись сожрала твой мозг?

Игнорируй. Игнорируй мудаков! Я елейно улыбнулась.

― Я не крашу волосы, кретин.

Как-то многовато яда, для игнора…

Раф скрестил руки на груди окинув мои волосы беглым взглядом.

― А, то есть, это натуральная тупость? ― осведомился он вскинув бровь, одновременно переводя взгляд куда-то в сторону. Почему бы мне не пропустить это мимо ушей? Я могла бы конечно съязвить на тему: серьги носят либо пираты, либо геи, но это старо как мир, баян тот ещё. Да и серьга у него в левом ухе, а не в правом, и вообще он рокер, ему на эти статусы плевать.

Я вздохнула, не чувствуя никакого энтузиазма от дебатов с ним.

― Гордеев, почтил бы ты меня своим отсутствием, пока я грех на душу не взяла.

У него дёрнулись желваки, но он промолчал, а его взгляд ускользнул ниже. Он словно и не слышал меня. Тревога во мне росла в геометрической прогрессии. Я обратила внимание, что ростом он был выше, чем мне казалось. Худые накачанные мышцы, словно в напряжении и явно просматривались под его рубашкой. Вероятно именно из-за роста, он казался старше своих лет. Меня напрягало то, куда был направлен его взгляд из под ресниц.

― Так, о чём мы? ― он ожил взметнув взгляд от моих губ к моим глазам, ― Ах, да! Ты что, чёрт возьми, действительно была единственной кто не знал об этом?

Он издевательски приглушенно хмыкнул. Я вскинула бровь в непонятках.

― Не знала о чём?

О том, что ты агрессивный социопат? О том, что ты до сих пор пялишься на мои губы? О том что мне это нравится? О, вот об этом я самом деле не знала… Что за чёрт с моими мозгами?

― М-да, всегда подозревал что у тебя память как у рыбки, три секунды.

― Ага, ― кивнула я небрежно, ― Смешно Гордеев.

― Тебя что, парни вообще не интересуют?

― Прекрасный вопрос… ― процедила я в пустую банку колы. Однако сосредоточиться, чтобы дать однозначный ответ на подобный вопрос, когда я была напугана, оказалось не так то просто. А я была в ужасе, это было очевидно. Откуда я знаю этого человека, почему я на волоске от паники из-за этого. Бред или некто с чёрной карты моей памяти?

― Ну отчего же. Интересуют. Прям до тех пор пока не приходится сталкиваться с чрезмерными ожиданиями, ― бездумно ответила врушка ― я. Ничерта не в этом дело, но ему о моей повёрнутой психике знать вовсе не обязательно, ― У меня имеются на то веские основания.

― Конечно имеются, кто бы сомневался.

Меня напрягал скрытый сарказм в интонации, но на общем фоне, я не совсем поняла почему.

― Миша больше чем друг, но… ― целостный смысл от всего вышесказанного соизволил до меня снизойти. Я пару раз моргнула, пусто уставившись на ухмыляющегося Гордеева. Он что действительно в это верит? Он моего замешательства не заметил. Он сам в каком-то замешательстве. Явно пытаясь усиленно соображать, он взъерошил волосы и выставил ладонь, глухо посмеиваясь.

― Боже мой, да кто ты такая вообще? И что ты сделала с Смоловой, а? Или подожди… инопланетяне, что, украли тебя и промыли тебе мозги? В этом всё дело, да? Может раздвоение личности, нет? ― потешаясь гадал Рафаэль, ― Как вообще так могло получиться, что за долбанные два года, Миша, с которым вы ко всему прочему ещё и в весьма близких отношениях, даже словом не обмолвился, что ты гитаристка? ― он поймал мой обескураженный взгляд, ― А главное, почему ты сказала «Нет»?! Я просто хоть убей не понимаю ничерта!

Я ущипнула себя за переносицу.

― Стоп, ― выставила я руку, ― Остановись Гордеев. Во первых: помнится мне ты сказал ровно тоже самое.

― Да к чёрту вообще, что я сказал! ― всплеснул он свободной рукой. Я закивала.

― Вот кстати, да ― это во вторых. И в третьих: мы с Мишей почти родственники, к твоему сведению! ― выпалила я, с укором.

― Чё это вдруг? ― усмехнулся Раф.

― Ну не кровные конечно, но наши семьи тесно связанны чёрте знает с каких времён, он мне как…― я запаниковала, не в силах закончить предложение, лишь нелепым образом хапнула воздух. Прямо за спиной Рафа, я видела его. Буквально в паре шагов, как настоящего. Я не могла оторвать взгляда от седовласого парня, видя в периферии зрения, что Раф но не донёс бутылку до рта. Наши взгляды встретились. Мгновение, пожалуй слишком бесконечное, он холодно смотрел в мои глаза.

― Как кто?

Что мне сейчас сказать, а главное, как? Я не могла побороть немоту, в затылке запульсировала боль. Сознание не ответило на запрос. Я тут же пошла прочь, уберегая себя от самой себя. Мне не нужен стоп, но мне нужен чёртов тайм-аут! Сейчас!

Опасаясь смотреть по сторонам, я стремительно пересекла двор, идя в беседку. Я нигде не видела отца, а моя гитара стояла на подставке около динамика.

― Тебе придётся взять гитару в руки, ― сказал Раф, обходя меня, и поднялся в беседку, ― Леры больше нет, а без ритм-гитары, всё это моё дерьмо не звучит и вообще не имеет смысла. Где Миша? ― вспылил Раф, обращаясь к Раевскому старшему. Колян настороженно посмотрел на Гордеева.

― Я же по твоему мнению полный ноль. ― усмехнулась я, смотря на Рафа с подозрением. Он явно, пьян, а дела с тормозами у него даже у трезвого обстоят не лучшим образом. Мне бы стоило попридержать свой язык. Но я кажется не в лучшем состоянии.

Раф перекинул ремень своей гитары.

― Я этого не говорил, ― пробубнил он, ― Возьми гитару.

Я взглянула на крёстного и поднялась. Колян подошёл ко мне. Он вопросительно вскинул подбородком и склонился над моим ухом отдавая мне Гибсон за гриф.

― С ним что?

Я могла лишь головой покачать. Я, сама понятия не имею, я таким его не видела никогда.

― Покажи мне аккорды.

Он замер на мне удивлённым взглядом.

― Ты никогда не слышала? В смысле… я был уверен, что Миша, показывал тебе аккорды, вы же вроде… ― он замолчал и нахмурился. ― Покажи ей аккорды, ― попросил Раф, Коляна. Тот кивнул и подошёл ко мне. Почему Раф сам не покажет? Это же он их написал. Ничего не понимаю. Он лишь сказал Коляну, что хочет сыграть, а тот за пять минут, обозначил мне все ходы и даже все тонкости. А вообще-то, ничего себе… Музыка очень многосложная. Это явно не уровень подростковой рок-группы каких тысячи. Миша прав. У них есть шанс и он велик.

― Наконец-то! Где тебя носит?! ― возмутился Гордеев, когда Миша влетел по ступенькам. Он ничего не ответил, странно лыбясь. Раф отдал команду на начало и явившаяся, как из ниоткуда Сола, выключила музыку на ноутбуке, позволяя нам вступить. Миша красиво заперебирал струны своей гитары, в незнакомой мне мелодии и Раф, занял свой центр мира, у микрофона. В небрежно развязной манере, он запел будоражащим хриплым голосом полу-рыча и форсируя.

― Не понимал, где был ответ,

Но прямо здесь крах мой тлел.

Я слеп, в непроглядной тьме,

Чёртов странник запнулся в прощании…

Как ни с нами, путь красными цветами.

Вековечный лёд не тает, не прощает,

Он ничего не забывает!

Холодным стеклом обнимает,

Заставляет смотреть от анонса до титров

Грёбаный психологический триллер!

На дне бокала вина всё знает…

Без понятия где тут стоит запятая!

И отпустить бы пора, пока я,

Не слишком спятил, дыша миражами.

Где-то там над этажами,

Душа напомнит знамение…

Мой единственный шанс на исцеление!

Немая сцена кровотечения,

Пуля не панацея,

Ей в принципе похер на цель и,

Моя песня спета, к сожалению

Время не лечит поверь мне…

Что-то промелькнуло перед моим взором, как видение. Размытый силуэт во тьме и чёртово море крови…

Я просто застыла истуканом на последнем аккорде. Народ ликовал, а я чувствовала невероятно смертельное кружение эмоций внутри. Я всё ещё не могла отделаться от навязчивых кадров не пойми, что значащих. Толи бред, толи память… Они вторгались в реальность вокруг. Дыхание сводило судорогой. Я схватилась за гриф, до бела в костяшках. До боли. Я не могла оторвать от Рафа свои проклятые глаза, он мог кровоточить от этой игры моего разума, море крови текло по его шее. Я испугалась. По-настоящему, чёрт побери! Когда я зажмурилась открыла глаза вновь, крови больше не было, только маска на его лице, пыталась спрятать скорбь.

Не отстраняясь от микрофона Раф поймал мой взгляд и слабо ухмыльнулся.

― Что, хреново?

― Мне? Очень. ― я попятилась, ― Я, эм… мне надо выпить.

Развернувшись, я как ошпаренная отобрала у Солы стаканчик. Я даже не поняла когда она поднялась к нам и что я сейчас опрокинула залпом. Бесчувствие ― всё что я желала сейчас. Просто отключится. Я завидовала своей бессердечной матери и сострадала сломленному отцу, застряв где-то меж двух огней, снедаемая торнадо из ужаса и беспомощности.

Я не хотела слушать, не хотела играть, хотела заткнуть свои долбанные уши и остаться в одиночестве, переживая внутреннее крушение. Ловко отточено вырывая из струн бас-аккорды, сливая с переливами моей гитары, его голос, звучал уже иначе, не так как мне было бы легче. Но так как мне по душе. Как-то больно и жестоко и музыка имела уже совершенно другой оттенок, словно авторский почерк. Он мне знаком. Автограф самóй жестокой драмы. И в совокупности с игрой всех остальных, ярко, страстно, совершенно и пожалуй полностью отражая всю его личность, которая как оказалось совсем не та, что я знала…

Мои пальцы до судороги впивались в медиатор. Раньше я никогда не слышала группы «ДиП», в целостном виде после возрождения, и того, как он поёт, потому не знала этого. Сейчас, потрясая пространство, свои сильным хриплым голосом, он смотрел напряжённо поверх толпы и был богом. Я бы и с пистолетом у виска не смогла придумать сравнения точнее, но «бог» было наиболее подходящим, но всё ещё недостаточно правильным, чтобы описать его сейчас. И я не о внешних признаках, я о том, эмоциональном заряде, что он посылает со сцены. А он сам, был слишком сложным. Едва открытым для чужого взора, под прочным мороком жестокости и высокомерия.

Треть присутствующих скандировала слова песни, зная текст, но совершенно не зная о чём эта музыка. Для меня это тоже Сакраменто. Могу лишь предположить, что каждая его песня, как исповедь для него. Кто-то был там вместе с ним. Кто-то, за кого он боролся и проиграл. Кто-то, кто выпал из его жизни замертво. Кто бы это ни был, он поселил скорбь потери, там, где когда-то было сердце. Все мы терпим неудачи и потери. Но есть потери с которыми невозможно смириться. Это убило бы его. Как бы там ни было, но если бы смерть в этой аварии не прошла мимо меня, лишь едва коснувшись, что было бы тогда? Или во всех этих эпизодах… У Кости нет детей кроме меня. У него вообще больше никого кроме меня нет.

Отдав Коляну свою гитару, решила пойти в свой домик на дереве. По пути, подцепила бутылку джина, одиноко стоявшую на столе.

Глава 5. Прятки

Взобравшись с горем пополам по веревочной лестнице, уселась на куче подушек, обняла свои колени и пропала без вести. Под аккорды No Celebration ― Paradise Lost, в стороне ото всех, я растворяла свою дурацкую болезнь в меломании и алкоголе. У джина был странный химический привкус, но я наплевала на это.

В конечном итоге, всё встало на свои места. Гости веселись и круто проводили время, отец возможно впервые за несколько лет позволил себе праздник в свой день рождения, а я вернулась к одиночеству. Каждый получил свой долбанный кусочек счастья.

Мне нужно бежать. Я могу сбежать от своей болезни, если убегу из этого проклятого места. Это оно во всём виновато. У меня появился план. Мне восемнадцать, я имею неограниченный доступ к банковскому счёту, открытому отцом для меня. Я уеду отсюда, просто сниму немного денег и сбегу. А потом? Чёрт, я без понятий, но бежать это всё что я хочу. Я могу играть на гитаре в конце концов, а значит могу зарабатывать. А ещё, у меня есть загранпаспорт, правда, он где-то у моей маман. Мысли клубились в голове, обдумывая всё это. Я поймала себя на том, что тяжело дышу. Я даже мысленно сбежать нормально не могу. Просто фатальный тупик.

― Смолова. ― (я чуть не захлебнулась джином), ― Ты что тут делаешь?

Посмотрела на вход в домик. Конкретно на Гордеева. Чёрт.

Демонстративно покрутила бутылкой.

― Делаю свою жизнь более сносной, ― пробормотала я, ― Пытаюсь по крайней мере. А вот что тут делаешь ты ― выше моего понимания.

Он повёл бровью и взобравшись, стал медленно подходить, спрятав руки в карманы джинсов. Ему приходилось склонить голову в сторону, чтобы не касаться всех этих ловцов снов и ветерков, подвешенных к в принципе высокому потолку. Какой у него рост?

― А, то есть, колдырить водку, в гордом одиночестве ― это теперь так называется? ― осведомился он лениво-издевательски.

― Это джин, а не водка.

― Один чёрт, ― усмехнулся Раф, останавливаясь в шаге от меня и усевшись напротив он свесил руки с колен. ― Тебе известно, что пить в одиночестве ― признак алкоголизма?

Нет, Гордеев, это, не алкоголизм, а ядерная смесь бредового состояния и целенаправленного отрицания ― просто трыдец в простонародье. До такого, ему как до тёмной стороны луны, потому я безразлично пожала плечами.

― Прописная истина. ― пробормотала я.

Он хмыкнул качая головой и отводя взгляд.

― Твой отец тебя потерял. ― объяснился Раф.

Я ошарашенно вытаращившись на Гордеева. Это… похоже на родительский контроль. Да, ладно… Я думала отец забил на меня пару часов назад. Да я и сама забила! Ан, нет. Мне удалось только уйти, но скрыться с его поля зрения не удалось. Вот так, неждан… В этом весь мой отец. Никогда не угадаешь, чего там у него на уме. Но по всей видимости Костя всерьёз настроен сдержать своё обещание. Он не сможет этого сделать, я сбегу прежде.

― Что? ― не понял Гордеев моей реакции, ― Ты почему ушла?

Я посмотрела на парня и попыталась подсобрать свои мозги в менее аморфную форму.

― Твоё-то какое наплевать? ― усмехнулась я невесело. Я как-то инстинктивно сжалась, под его взглядом, словно ожидая удара. Татуировки… Вот что он видит. Я видимо засучила рукава. Откуда мне было знать, что я не одна? Рафаэль прошёлся изучающим взглядом по фазам лун, вытатуированным на моей руке.

― Она не закончена, да? ― его голос тихо, в точности воспроизвёл мелодию. ― Похоже на колыбельную, ― констатировал парень, блуждая взглядом по силуэтам татуировки. Я хотела закончить её, но не успела. Я умерла.

Медленно нахмурившись, Раф замер. Вот только теперь его не интересует татуировка. Я боялась вздохнуть. Его лицо потемнело. Он заторможено сместился, опускаясь на одно колено, осторожно взял меня за запястье, поворачивая руку внутренней стороной. Я вздрогнула от прикосновения. Но его вопросительный взгляд проигнорировала. Он взял мою вторую руку. Подумает ли он что я сумасшедшая? Моё дурацкое сердце ускорилось от его тёплых невесомых прикосновений. Я тонула, без понятия почему я позволяю ему делать это. Впрочем, причинно-следственная связь никогда не входила в список моих верных друзей. Что-то ошеломлённое и запутанное отразилось на его лице.

― Они скрывают… шрамы?

Я отвернулась от него, ожидая чего угодно: от презрительной брезгливой реплики, до монолога о том, как прекрасна эта чёртова жизнь, что она одна и ничего не может оправдать самоубийство, и бла, бла, бла… Такой человек, как Раф, никогда не сумеет понять такую, как я. Ему ни за что не понять, как может быть больно, если тело не болит. Для него моя боль, лишь позорное клеймо на коже. Для меня эти раны гораздо, гораздо глубже тела. Он не знает, что я больна маленькой преждевременной смерть, у таких людей, как я, нет назначенного срока и костлявая, клянусь стоит прямо за спиной. Мне стоило помнить об этом. Алкоголь помогает забыться, но такого рода забвение непозволительная роскошь для меня. Попыталась отстранить свои руки, мысленно уже спустив рукава и скрестив руки на груди. Но он прочно-напрочно удерживал мои запястья.

― Ты зачем это сделала? ― его хриплый голос, был не громче шёпота, но звучал угрожающе. Это заставило меня усомниться в своей умственной состоятельности и прочности связи с реальностью, окончательно.

Я осторожно посмотрела на него, думая, что мне послышалось. Его губы были слегка разомкнуты. Он был всерьёз обескуражен. Нет, не послышалось.

Он посмотрел мне в глаза, сверкая в свете скудного освещения синими сапфирами и выглядел при этом совсем юным и сбитым с толку. Странное тяжёлое чувство поселилось, где-то в области моего сердца, и словно одинокая сломанная бабочка зашевелилась где-то внутри. Мою бровь повело вверх. Клянусь, я была трезвее пару минут назад…

Я испугалась или смутилась, не знаю. Я отдёрнула руки, и быстро опустила рукава. Суета поселилась во мне, мельтеша и мешая сконцентрироваться. Отпив из горла джин обхватила себя за талию, скрывая тем самым руки и захотела, провалиться ко всем чертям. Раф заискивал мой взгляд, в замешательстве блуждая взглядом по моему лицу, но я не позволила заглянуть себе в глаза.

Я не знала куда деться, от внезапно возникшего чувства разочарования и печали. Сола спрашивала меня, почему именно луна… Потому что, вся моя жизнь такая и есть! Как луна. Сплошные иллюзии. Вся такая сияющая издалека. А на самом-то деле серая и безликая, вся в кратерах размером с долбанное футбольное поле, от сокрушительных ударов мириад метеоров… Преломляет свет, за неимением собственного, а позади лишь тьма. Или впереди. Смотря, как посмотреть. Но какая в самом деле разница? Скоро, я сбегу отсюда.

Меня клонило в сон, ощущая странное волнующее оцепенение, головокружение. Я могла бы даже сказать, что это приятно. Потому-то я и пила как старый десантник в запасе. Алкоголь убивает страх. Страх теряется напрочь. К тому же я пропустила приём препаратов. А это как вынырнуть из под долбанных тысяч лье под водой, прямиком на вершину Джомолунгмы, вдыхая разрежённый воздух. Чистый и кружащий голову. Абсолютный катарсис. Полный улёт…

Забрав бутылку, допила джин и со стуком поставила на пол пустую бутылку.

Ладно, не будем заставлять напрягаться моего старика. Я собрала все кусочки себя и заставила себя подняться на ноги. Меня слегка пошатывало, хотя уверенна, что не могла столько выпить. В любом случае, это обещает стать моей проблемой.

Пункт № 20: ненавижу проблемы.

Подойдя к выходу, почувствовала себя ватной и будто в тумане. Меня повело, я судорожно втянула воздух. Клянусь, это не мой возглас сейчас изощрённо выругался! Я падала молча. Секунда. Я посмотрела на пальцы сомкнутые вокруг моего локтя. Тоже не мои. Но учитывая, что я не грохнулась прямо вниз с дерева, я им благодарна.

― Чёрт побери! ― выругался Раф, притягивая меня за локоть, ловко перехватил за талию, ― Аккуратнее! ― прорычал он.

Мой больной мозг начал подрывную деятельность против меня. Я рефлекторно дёрнулась из охватывающих меня рук. Опрометчиво. Он с силой притянул меня обратно, и я налетела на него. Мы грохнулись на пол. Точнее он грохнулся на пол, мне повезло больше, моё приземление было мягче — я упала на Рафа. Его грудь пошла ходуном от смеха. В жизни не слышала, чтобы он смеялся. В смысле, действительно, по-настоящему он никогда не смеялся, только язвил источая холодный сарказм.

Я смогла лишь немного приподняться на локтях. Тело не слушалось меня, было слабым, тяжёлым… искусственным. И у меня темнеет в глазах, словно я ударилась головой, но это не так. Слало тяжело дышать. Я задрожала. Так, мне нехорошо.

Раф глухо смеялся, не спеша подняться, и заодно поставить на ноги меня. Его смех постепенно сошёл на нет, и весело ему уже не было ни капли. Он нахмурился, тяжело сглотнул и смерил задумчивым взглядом моё лицо, вероятно замечая, что со мной что-то не так. Я почти сказала, что мне плохо. Он оказался быстрее: резко обхватив ладонями моё лицо, он прижался к моим губам поцелуем.

Шок пронзивший меня, заставил мутную пелену отступить. Как удар молнии в тысячи вольт, словно порыв ветра толкнул его это сделать. Я ослепла, оглохла, онемела. Его рука обхватила меня за талию, прижимая ближе к себе. По моему горлу вибрацией отразился рокочущий хриплый звук, исходящий от куда-то из его груди. От этого звука, вдоль позвоночника пробежал ток ― и мир перевернулся, к чёрту, срываясь в падении и разбиваясь, как хрустальный бокал сброшенный с высоты птичьего полёта, чтобы уже никогда не вернуться назад.

Первые доли секунды он словно удерживал меня. Но я была слишком обескуражена, я не дышала, не бежала, я…. мне кажется, я немножечко умерла прямо там, на губах, того, кого ещё несколько месяцев назад хотела убить…

От него исходил лёгкий, мускатно-пряный аромат, пробуждая тысячи этих крошечных бабочек, он заставлял кровь взмывать спиралью по венам. Его рука скользнула сквозь мои волосы обхватывая за шею. Мне не нужно было открывать глаза, чтобы понять, что у меня голова пошла стремительным кругом. Тело мелко дрожало, отзываясь жаром и пульсацией на каждое прикосновение. Я почти поверила в то что сплю, удивляясь сама себе, ловя каждое его движение, так, как будто делала это десятки раз, хотя, клянусь, этот поцелуй был самым первым в моей жизни. Внезапно я почувствовала сильную слабость, мне даже показалось, что теряю я сознание…

― Дыши… ― шепнул Рафаэль в мои губы. Он прервал поцелуй, и замер, едва касаясь моих губ, своими. Он тяжело прерывисто дышал. Я чувствовала себя беззащитной, разбитой и собранной по частичкам тысячу раз, сломленной, и в тёмно-синих затуманенных глазах, я боялась увидеть издёвку, но в них ещё простиралась тёмная бездна. В плывущей перед моими глазами океанической синеве, заплескалось напряжение. Он словно опасался произнести хоть слово, боясь сделать одно неверное движение. Он не хотел напугать меня?

― Этого не было, ― всё что я смогла сказать. Темнота наваливалась на меня, отрезая от материального мира.

― Еще раз… ― прошептал он поверх моих губ, никогда не отрывая взгляда от моего.

Эта его неуверенная самоуверенность заставила меня улыбнуться, но кажется я падаю…

Хм, мне не кажется.

― C» est la vie Gordeev, tu seras chevalier…

(Такова жизнь, Гордеев, быть тебе рыцарем…)

Уголок его губ слегка изогнулся.

― Pousse ma défaite…

Празднуй моё поражение? Но, я не уверенна, потому, что мир померк, прихватив с собой лишь приглушённый хриплый смех: «Боже… как романтично…» ― со стоном, потешался голос на краю сознания.

* * *

Я ещё даже не оторвала голову от подушки, а уже знала, что это движение будет чертовски болезненным, как и любое другое.

― Хей-эй-хиии… ― простонала я (О, Боже…) ― Долбанная расплата, за хорошее настроение… ― жаловалась я скидывая с себя тяжёлую руку. Приведя себя в горизонтальное положение, запутавшись в пледе, потёрла виски. Попыталась распутаться, и лишь выругалась. Руки меня не слушались. Подожди-ка… Это что плед из моей комнаты? Я ж вроде в домике. Я ничего там случайно не путаю?

Я осмотрелась. Да, нет, всё верно. Обернулась на окошко, завешанное фиолетовыми шторами. Мой взгляд опустился ниже. Мои глаза наверное вышли из обит встретившись с не менее обескураженным взглядом.

― Какого… ― синхронный возглас, и я тут же упала на спину.

― Какого хрена я творил ночью?!

Гордеев, упёрся ладонями по сторонам от моей головы, нависая надо мной. Я потрясённо застряла в туманных ото сна, синих глазах. Я пыталась вспомнить, но это получалось скверно. То, что я помнила, вышибало весть здравый смысл из моих мозгов. Это катастрофа.

― Ничего ты не творил, ― уверила я, некоторых лихорадочно пытающихся соображать, ― Успокойся и слезь с меня, к чёрту!

― Ты играла, потом ушла… ― пытался вспоминать Раф, ― Твой отец тебя искал, ты чуть не упала с дерева…

― Но не упала же. Вот видишь. Ничего страшного не случилось, уберись с меня!

― Ничего страшного?! ― резко опешил Гордеев, ― Ничего страшного, мать твою! Да, я до сих пор могу чувствовать твои губы на своих!

― Ээ… ― я облизнула губы, и всё. Пропала.

«Как красноречиво…» ― покачало на меня головой моё сучье подсознание.

Вот, хоть убейте, я не нашлась что ему сказать на это. Вот чёрт. А почему я его не боюсь? В смысле, он вообще-то близко, слишком, но фобия не перекрывает мне кислород, я лишь испытываю некоторый дискомфорт. И я паникую, но мне скорее всего просто стыдно за своё вчерашнее поведение.

Мне кажется или это испуг в его глазах? Прямо таки священный ужас отражался на его лице. Так-то на минуточку, это у меня гаптофобия, и это мне в пору истерить со страху, чего к моему удивлению не происходило. Я кажется слишком потрясена для истерики или мой испорченный мозг ещё не проснулся. Впрочем, он и не касался меня.

― И это всё? Ты уверенна? В смысле, мы же не… нет?

Не выдержав, стукнула себя ладонью в лоб.

― Гордеев! ― рассмеялась я нервно, ― Ну ты же не некрофил, верно? ― потешалась я. Он не спешил выполнить мою просьбу. Раф, свёл брови и закусил губу, сосредоточенно на меня смотря. Это выбило меня из без того гривой колеи.

― Что? ― запереживала я, ― Что это ещё за взгляд?

― Ты… ― он резко встал, дёргая меня за руку, и ставя на ноги. Отступив от него, я скрестила руки на груди.

― Я ― что?

Он отвёл взгляд в замешательстве.

― Тори! ― я метнула взгляд на залетевшую Солу. Она заткнулась, замерев в пороге. Я чуть не расцеловала её за это появление!

― Клянусь, я здесь не причём! ― громко затараторила она, ― Я ему говорила, что когда вы проснётесь можете поубивать друг друга! Но твой батя, не рискнул тебя будить, сказал, что тогда ты точно кого-нибудь поубиваешь, а он ещё жить хочет, да и вы судя по наличию одежды, просто тупо вырубились, так что…

― Да поняли мы уже, поняли, ― раздражённо перебил Раф, скривившись от громкого голоса Солы, ― Не утруждайся, Скарибидис. И вообще, ты с чего ради такая бодрая?

― Ну, так я и не пила! ― улыбнулась она нагло.

― Ага? ― усомнился Раф. Она закатила глаза и стала спускаться вниз.

― Твой отец, меня пристрелит, верно? ― пробормотал Гордеев. Я вернула к нему своё внимание. Его взгляд был напряжённым и тёмным. Чёрные, вьющиеся волосы прибывали в беспорядке, и сам он был в растрёпанном полусонном виде. Поймав себя на мысли, что такой он был ужасно притягательный, растерялась.

― Было бы не плохо. Но он скажем так, довольно демократических взглядов, так что считай, что тебе повезло. ― я похлопала его по плечу, удивляя и себя и его. Это не то что я делаю. Это просто нервное наверное.

― Тори, на счёт…

― Нет. ― я резко отдёрнула руку, ткнув пальцем в воздух между нами, ― Заткнись, Гордеев. Этого не было! Ничего из вчера, ясно?

Он только медленно, как-то неверующе, кивнул в ответ. Я сделала шаг в направлении выхода и чуть не упала. Ногу прожгла резкая боль. Мне не было так больно, пока я вчера чуть не улетела вниз! Что вообще со мной случилось вчера? Не зря, всё же лекарства нельзя мешать с алкоголем. С горем пополам, но я спустилась и поплелась через двор, стараясь не хромать. Мне нужен чёртов фиксирующий бинт! Какого, я вчера думала? Почему я не призналась Соле, что у меня кость на спицах после операции?

― С добрым утром, Тори! ― проорал отец, прямо в моё ухо, стоило мне зайти на кухню.

― Да ты что чёрт, издеваешься?! ― возмутилась я, зажимая оглушённое ухо.

― Ага! ― улыбнулся он нагло. Он клянусь был в фартуке и с лопаткой в руке. На плите что-то скворчало, источая приятный запах. Мой отец готовит. Серьёзно, что ли?

― Где Аля? ― спросила с подозрением. Солы тоже не было… ― И Сола?

― Эта сумасшедшая девочка ускакала в универ к первой паре, представляешь? А Аля, спит. ― сказал отец. Я села за островок, к дымящемуся божественному кофе.

― Расскажешь ей об этом и клянусь…

― Да, ты верно шутишь! ― он уставился на меня обалдевшим взглядом, ― А вообще-то, я приятно удивлён.

― Костя! ― предупредила я.

― Не, ну правда! Ни драк, ни скандалов, даже…

― Костя! Какого ты… ― я уронила голову на ладонь, ― Мы не одни, ― шепнула я заговорчески. Никто в жизни не поймёт таких отношений «отец-дочь». Это как бы ненормально!

― О, доброго утра, ― весело обратился к Гордееву, Костя, ― Это я так подозреваю тебе стоит сказать спасибо, Рафаэль?

― Костя! ― я со стуком поставила чашку на стол, ― Да что ты, блин, за человек-то, а?! ― прошипела я. Отец вскинул на меня бровь и пожал руку Рафу.

― Сейчас-то что не так? ― скривился Костя.

― Не бери томагавк чтобы убить муху на лбу друга! ― разозлилась я. Костя посмотрел на Рафа. Оба рассмеялись надо мной.

― Что? ― Раф ущипнул себя за переносицу, посмеиваясь, ― Томагавк…

― Поговорка такая, есть… ― веселился мой старик. Ладно, я слишком много требую от Кости, наверное. Не знаю.

― Проехали. Я думала ты так же как и я способен сжечь воду. ― вырвалось у меня.

― Вот не надо! ― ткнул он в меня лопаткой, ― Я живу один, хрен знает сколько уже! И готовлю столько же!

Хорошо. Я просто редко бывала дома. Всегда подозревала, что ему готовит домработница. Редкостная грымза, кстати.

Раф прибывал в каком-то тяжёлом задумии. Так же как и я отказался от завтрака, только кофе выпил. Я думала, как мне выпить таблетки не привлекая внимания Гордеева. Для этого мне нужна Аля. Куда она убрала таблетки, а главное зачем? Отец завёл с ним непринуждённый разговор о музыке. Об заклад бьюсь, не с проста… О, да он же его отвлекает!

Шум в голове усилился, и я по привычке скользнула к шкафчику. Прежде чем поняла бессмысленность этого, увидела оба флакона, там, где им и положено быть. В точности до миллиметра, так, как они стояли вчера днём. Что, чёрт возьми, случилось со мной вечером? Как я могла не увидеть их? Может, я просто не хотела видеть? Как такое возможно, я не понимаю? Но это я и моя голова ― для неё нет ничего невозможного. Не удивлюсь, если живу в вымышленном иллюзорном мире, играя в прятки с реальностью.

Достав оба нужных флакона, ушуршала в свою комнату. Приняв душ и приведя себя в божеский вид, задумалась глядя на таблетки.

Да или нет?

Желание бежать, подмывало на предосудительные действия. Мне нужно всё продумать. Права на ошибку не будет. Больше никто не спасёт меня, если я оступлюсь. Я начну с чистого листа, но мне нужен план. Не знаю, что я собираюсь делать, но не сойти с ума — первоочередной пункт в этом плане.

Тряхнула головой и выпила лекарства. Перевязала ногу, фиксирующим бинтом. Я услышала ругань, но выглянув в окно, не увидела серебристый BMW на подъездной дорожке. Значит, это, не мать, её здесь нет. Потом до меня дошло… Это Альбина ругается! Ох, не завидую я своему старику.

Я спустилась вниз, когда уже всё затихло, Кости с Алей не было, как не было и Гордеева. Снова я одна. Когда-то было иначе? Когда-то было. Мои друзья работали против моего одиночества. Вопреки моей тьмы. Мы отдалились, я сама распугала всех вокруг себя. Всех двоих друзей. Просто ничего больше не связывает нас, каждый пошёл своей дорогой в жизнь. Я застряла посередине ― между жизнью и смертью.

Глава 6. Смысл?

Проведя весь день с Гибсоном, вечером меня ждал удивительный сюрприз. Машины моей маман до сих пор нет. А вот Escalate моего отца присутствовал. Костя не уехал. Он остался? Особенно удивительно, остался когда… Чёрт, а ведь Аля устроила ему грёбанный скандал. Не знаю, как ему удалось, но…

― Ко-о-ость? ― крикнула я спустившись вниз. С кухни доносились весёлые голоса. Я прошла на них. Мой отец с Алей что-то оживлённо обсуждали. Клянусь я что-то выронила из руки. Видимо медиатор. Альбина метнула на меня взор.

― А ты вовремя! У нас как раз утка к ужину. ― она глянула на таймер духовки, ― О, через, пять минут!

Я подняла медиатор с пола и прошла к ним.

― Я сошла с ума?

― Что такое? ― напрягся Костя.

― Да так… ― я посмотрела на отца, ― Ты ещё не свинтил. ― посмотрела на Алю, ― Ты его еще не прикончила. Моя маман, чёрте где, ― усмехнулась я, ― Я почти счастлива, значит я сошла с ума.

― Виктория! ― простонала оба в голос, ― Руки иди мой! ― распорядилась Аля.

― Нет, серьёзно! Признайся, Кость, ты грохнул мою мать? Где она?

― В командировке с ревизией, по своим филиалам, ― просиял отец, ― Аж на две недели.

Когда моя мать была певицей, сейчас она бизнесвумен. И такие отлучки не редкость. Я многозначительно присвистнула.

― Вот оно что. И все две недели ты будешь мозолить мои глаза, надо полагать?

― Ага! ― нагло отозвался отец.

― Афигенно! ― прихлопнула я по столешнице, ― Нет серьёзно? Что дальше? Ты отсудишь обратно этот дом?

― Нахрена? ― удивился Костя, ― Тебе вообще-то восемнадцать милая Тори, этот дом по праву принадлежит тебе. Инна лишь опекун. Нужно только оспорить права твоей матери, на счёт того предписания по которому она сделала тебя недееспособной. И ву-а-ля! ― прищёлкнул он пальцами. Я, клянусь, в осадок выпала…

― Она сделала, что?

― Сам в шоке! Но это поправимо. Нам только надо доказать обратное, но для этого надо будет подключить одного доктора. Его показания, сделают своё дело. Ты ведь насколько я знаю последние два года, не давала поводов для беспокойства в школе?

― Школьный психолог? ― догадалась я, ― Подожди, ты что, с ним…

― Знаком? ― закончил за меня Костя, ― Ну как сказать…

― А это случайно не ты его туда…

― Господи, Тори! ― рассмеялся он, ― Я что всемогущий по твоему? Нет конечно! Просто решил познакомиться с ним лично, когда ты переехала сюда. Знаю-знаю, звучит дерьмово. Но ты ж не думала, что я оставлю тебя один на один с твоей проблемой? ― (я промолчала) ― Или думала?

Я покачала головой, практически в отчаяние.

― Я знаю, что наделал до черта ошибок, но я же не идиот! Я же видел, что, что-то не то с тобой!

― Подожди. ― выставила я ладонь, ― Я к тому, что… как только я переехала, ты просил меня, помню. Ну теперь-то ясно почему, вот только ты зря скрыл это от меня. Я была бы осторожнее, если бы знала.

― Только не говори мне, что ты отказалась с ним работать, ― прошептал отец. Я опустила глаза на гранитную поверхность столешницы.

― У меня случился приступ при нём.

― Солнышко! ― простонал отец, ― За два года, ты бы… ― он втянул воздух сквозь зубы и провёл ладонь по лицу, ― Ладно. Просто скажи я тебе сразу, и я даже не знаю, что б тогда последовало. Тори, то что тебе прописывали, это, не панацея, ты это понимаешь? Этого мало.

Он хочет, чтобы я была в порядке, но как я могу…

Я встала из-за стола.

― Я поем позже.

― Тори, ― расстроился отец.

― Мне надо… подумать.

Я не могу быть в порядке здесь. Мне надо бежать. Я не знаю, куда, не знаю, как мне обойти «систему безопасности», что Инна воздвигла вокруг меня. Но одно я знаю кристально ясно: я не вернусь в своды клиники. Никогда больше. А если меня сочтут невменяемой, с учётом того, что Инна имеет документ подтверждающий мою недееспособность, всё это ведёт меня именно туда. Я сбегу, но прежде, мне нужно знать, что это и как мне с этим жить. Как мне выжить, начав всё с чистого листа. Мне ещё нужно время здесь. У меня был вагон времени, чтобы хотя бы попытаться побороть свою болезнь. Я даже не пыталась. Я просто струсила и спряталась в своих же заблуждениях. И он прав. Я бы приняла в штыки, скажи он мне сразу.

Когда я на утро без стука вошла в кабинет психолога в его офисе, Гетман казалось усомнился в своей психической состоятельности…

― Виктория? ― он отложил бумаги с которыми работал и поправил очки, ― Здравствуй.

Я прошла к его столу, останавливаясь в трёх шагах и спрятала руки за спину. Сильно себя ущипнув за ладонь, попыталась улыбнуться.

― Здравствуйте.

Жестом он указал присесть. Села. Не зная куда деть руки, чуть не поддалась желанию погрызть ногти. Я неровно дышала и не могла на него посмотреть.

― Я понятия не имею, с чего мне начать, но определённо стремлюсь это сделать. Вот. ― выпалила я, на одном дыхании и прикусила ноготь на большом пальце. Дерьмо, у меня коленка дёргается. Он неопределённо хмыкнул.

― В воле человека есть сила стремления, которая превращает туман внутри нас в солнце. ― произнёс психолог. Я подняла на него взгляд и вскинула бровь.

― Халиль Джебран, Александр Сергеевич?

Так началась одна из самых сложных недель в моей жизни.

Днём я работала с психологом, в его офисе. По два часа каждый день. Мне нравился полумрак его кабинета, я чувствовала себя почти в безопасности. Мне нравился его подход к когнитивно-бихевиоральной терапии. Как правило курс краткосрочной психотерапии, включающей в себя в себя упражнения на релаксацию, и восстановление нормальной ассоциации и мыслительных процессов, чтобы самому в последствии изменять мыслительные процессы, и применять методы релаксации. Гетман работал, несколько… эм, нестандартно, для такого рода терапии, мастерски смешивая методики с «Фрейдизмом», в какой-то абстрактный и даже интересный букет, скорее походя на философа, чем на психоаналитика. Ко всему прочему, он вообще не походил на всех тех психологов, что мне доводилось встречать ранее. Он не очень-то утруждал себя, всей этой ерундой, с правилами поведения в общении с человеком при моей проблеме, он не говорил со мной как доктор с пациентом. По крайней мере не было такого яркого впечатления. Гетман вообще оказался очень прямолинейным и авторитетным рационалистом, ровно настолько, насколько это было приемлемо с точки зрения компетенции, и удобно для меня.

Мне это нравилось.

Но всё равно, всё это ломало и изматывало меня, то и дело, я зависала на краю и пряталась. А ведь мы даже не приступали к тем проблемам что являются первопричиной всего. Только поверхностные. Я чувствовала, как он пласт за пластом, снимает эти маски одна за другой. Но по крайней мере я знала свой диагноз и принимала правильные препараты. И да, я угадала, это было именно то, что я давно уже подозревала. Док вообще был в негодовании, когда узнал какую дрянь я пила, и кажется даже ничуть не удивился, когда узнал какие побочные эффекты эта дрянь оказывала, обладая при этом минимальной эффективностью. Как оказалось антидепрессанты и нейролептики в терапии быстро циркулирующего биполярного расстройства при смешанных состояниях, и пограничного расстройства личности, в тяжелой форме, как у меня, абсолютно бесполезны, если не сказать пагубны. От стабилизатора настроения, что прописал Гетман, мой мозг уже не тормозил так отчаянно, и не плыл в медикаментозном тумане, в такой степени, как от убойных антидепрессантов, что я принимала раньше. Всё это вселяет, что-то… новое в меня. Так быть может это, не конец? И всё ещё можно спасти?

Я всё меньше вспыхивала, но всё ещё часто замыкалась и закрывалась от него. Я снова начала рисовать. Но никто пока, кроме Гетмана, об этом не знает. Вечером… никогда я не думала, что скажу это, но возвращаясь домой, я отдыхала. Мне нравилось то что происходило между этими двумя. Между отцом и Алей. Она меняла этого человека, преображала на глазах. Правда оба отнекивались, мол ничего такого между ними нет! Как маленькие, ей богу. Так я им и поверила! Ну да ладно, хотят скрывать? Пускай, кому от этого хуже? Не мне точно! Мне важен результат, а уж каким путём они там его достигают, меня не колышет, сами разберутся не дети!

В субботу у меня намечался выходной, психолог ослабил свои тиски, но дома я никого не застала. Только записку от Али, мол в магаз она уехала. Ну да. С Костей на пару! Хотя может и правда в магаз. Они сегодня пикник во дворе затеяли. Решила не задумываться. Позвонив Соле с Мишей, пригласила на пикник. Спустя около часа втроём сидели у меня на кухне.

― Слушай, где ты всю неделю пропадаешь? ― спросила Сола, поглощая пирожное. Миша прищурился. Сола тут же напряглась, встретив моё молчание. Кажется придётся рассказать.

― Только не говори мне, что…― она смолкла, исследуя меня подозрительным взглядом.

― Что? ― поторопила я спокойно.

― Чёрт, Тори! ― вспылила Сола, ― Не слышала сказку, про девочку Свету?

― Сола, ― недовольно скривился Миша.

― Skasse Раевский! ― кинула она строго, и снова посмотрела на меня, ― Так вот, скво, я тебе расскажу! Он её использовал и забыл через неделю! А она его лю…

― Сол, ну в самом деле, ты чё несёшь, а? ― не выдержал Миша, ― Ничего между ними не было. Недели не прошло, а она уже с другим, шашни закрутила. Так что это не его проблема, а только её.

― Неважно, ― раздражённо отмахнулась Сола, ― Ты же не думаешь, что ты одна такая, воображающая, что сможет стать последней!

Я отпила кофе, безразлично пожав плечами.

― Я и не надеюсь. Я знаю, что я никогда не буду единственной. Знаю, что у него таких как я, десятки. Меня это устраивает.

Сола чуть пироженкой не подавилась.

― Он же полигамный в доску!

― Ага, ещё и женатый ко всему прочему, ― вздохнула я. Друзья мои синхронно затупили.

― Кто? ― шепнула Сола

― Как это, кто? Док, ― усмехнулась я, ― И ты знаешь, меня волнуют только его профессиональные качества.

― Какой ещё, док? ― не понял Миша.

― Ну, как оказалось, неплохой, ― призналась я.

Сола приложила пальцы к губам.

― Да ладно…

― Я один ничерта не понял? ― метал между нами хмурый взгляд, парень.

― И что? ― осторожно спросила Сола, ― Всё совсем плохо или?…

― Ну, как сказать… ― вздохнула я. Сола твёрдо кивнула.

― Говори, как есть!

― Если я скажу, как есть, то сломаю вам мозг, ребятки.

― Говори. ― почти разозлилась Сола. Я набрала полную грудь воздуха.

― Ладно… Маниакально-депрессивный психоз, в тандеме с эмоционально неустойчивым расстройством личности, пограни́чного типа. Характеризуется порой, девиантным поведением в формах нервно-психической патологии, пограничного уровня. То есть, отклонение от социально-психологических и нравственных норм, представленное либо как ошибочный антиобщественный образец решения конфликта, проявляющийся в нарушении общественно принятых норм, либо в ущербе, нанесённом общественному благополучию, окружающим и себе. Как следствие всего этого великолепия: неустойчивость и импульсивность, низкий самоконтроль, то есть, сильная утомляемость, и рассеянность, на ряду с бесконтрольностью эмоций и речи соответственно; нестабильная связь с реальностью, высокой тревожностью и сильным уровнем десоциализации. Аффективные состояния ― маниакальные или гипоманиакальные и депрессивные, в моём случае смешанные состояния, характеризуются эмоциональными вспышками по малейшему поводу, склонность к нанесению самоповреждений и суициду.

Я перевела дыхание. Мои лёгкие горели. На краткое мгновение повисла тишина.

― Это… что? ― Миша звучал потрясённо, обескураженно на меня смотря.

«А это всё я», ― хотелось мне сказать, ― «Я, со всеми своими частыми сменами настроения: гневом, слезами, руганью и швырянием вещей, меняющиеся так часто, что в итоге чувствуешь только бесконечную усталость, только обречённость и бесполезность. Я та, что стенания и агрессию к другим, сносит на себя самоповреждениями, вплоть до самоубийства.»

― А, это Миш, и ещё десятки аспектов ― список моих Кар Египетских за грехи моих предков. Годы предстоящей работы. Проще говоря: я неусидчивая, несобранная, отвлекаемая, совершенно несдержанная, порой откровенно неадекватная, вскипаю при малейших замечаниях или противодействии, крайне болезненно реагирую на эмоциональное отвержение и любые стрессы. Надеюсь не надо предупреждать, что об этом Миш, ни одна душа не должна знать.

― Без вопросов, ― кивнул он уверенно, но всё ещё пытаясь осознать полностью.

― Планы на вечер? ― спокойно спросила Сола.

― Да, пикник. Только, мне сначала надо закончит одно дельце. ― я постучала себя по внутренней стороне руки. Миша неопределённо вскинул бровь.

― Татуировка, Миш, ― посмеялась я над ним, ― Закончу, покажу. Обе, ― добила я парня окончательно.

― Я вообще, с тобой был с детства знаком? ― недоумевал Миша. Я лишь плечами пожала, усмехнувшись невесело.

― Даже я не могу похвастаться этим. Даже я, Миш.

― Допустим, ― кинула Сола, ― А с Рафом-то у вас тогда что?

Вот так удивила. Что я могу ей сказать? Один случайный поцелуй ― вот и всё что у нас было, помимо двухлетней «школьной войны». Кажется я расту, но так и не вырастаю.

― Ну, как обычно, сугубо антагонистические отношения, ― усмехнулась я саркастично. Миша потёр подбородок, задумчиво смотря в потолок. Сола как-то там это расценила, подозрительно на него смотря.

― Что?

― Да нет, ничего.

― Да-а-а? ― усомнилась Сола.

Миша лишь улыбнулся ей.

― Ох, и темнишь же ты Раевский!

― Я? ― удивился парень, ― Да никогда. Просто, он со мной в рамсах. Нет, мы просто на репетиции, повздорили у нас это, не редкость, ― пояснил он тут же.

― И в чём же тогда заключался ваш конфликт? ― спросила Сола, увлечённая пироженным.

― Состав группы всё ещё висит в мёртвой точке. Ударник наш уже на грани того, чтобы свинтить Гордееву башку. Я тоже. Никто Рафу, видите ли, не нравится. Хотя, были те, кто в принципе играли и даже пели лучше Леры. Но всё ещё не достаточно хорошо для него. При этом ясно же почему. Причём всем уже ясно. Но мои предложения, на счёт Тори он категорически отвергает. ― потешался Миша, блуждая светлым взглядом по лицу Солы.

У него был странный взгляд, а у Солы крем на кончике носа. Прежде чем я успела сообщить ей об этом, Миша чмокнул её в нос. Я полностью ожидала, что в следующую секунду, Миша схлопочет за это. Сола лишь пихнула его в плечо, глупо посмеиваясь.

Тот момент, в котором до меня наконец дошло. Я шокировано посмотрела на Мишу. Затем на Солу.

― И давно? ― поинтересовалась я. Они осторожно переглянулись. Миша не очень уверенно улыбнулся мне.

― Да уж год как.

Я упорно не могла понять, почему они молчали. Нет, я конечно подозревала, но никто и никогда даже словом не обмолвился, что Сола с Мишей встречаются. Да никому и в голову бы не пришло. Претендентка на золотую медаль, недорокер и негласная неврастеничка ― никто не ломал голову на счёт нашей компании, предписывая какие-то романтические отношения, именно мне с Мишей.

― Ничего кроме ожидаемого. ― усмехнулась я.

― Так, что на счёт Гордеева? ― не отставала Сола. Миша рассмеявшись вскинул обе руки вверх.

― О, ну всё я пошёл. ― он поднялся из-за островка, предчувствуя девчачий разговор, чего он на дух не переносит. Сола отдёрнула его за край футболки, заставляя сесть обратно.

― Сола, завязывай, ― покачала я головой, ― Обессии и бредовые состояния ― не заразные симптомы, но ты ведёшь себя так, что я могу поверить в обратное.

― Я тебе не верю! Он тебе нравится!

Можно потратить вечность споря с ней. Даже если она реально неправа. Потому, экономя свои нервные клетки, которые и так можно пересчитать по пальцам фрезеровщика со стажем, я зашла с другой стороны.

― Ты не забывай пожалуйста, что у меня некоторая степень гаптофобии.

― Ага-ага, ― закивала подруга с вызовом, ― А к Гордееву у тебя просто иммунитет!

С досады, я стукнула себя ладонью в лоб.

― Сола, ты что собралась мне всю оставшуюся жизнь это припоминать? Я была, мягко сказать, раскодирована в дробадан. Алкоголь притупляет страх. Фобии не исключение. Я уже не говорю о том, что я не контролирую себя в таком состоянии. Я не осознаю большую часть того, что вокруг меня реально, а то, что осознаю вообще зачастую нереально. Это не мой долбанный каприз. Это глупо ― глупо потому что я не могу строить нормальные отношения. Не сейчас. И вряд ли позже. Я только-только начала, у меня даже прогресса особого нет. Мне не нужны сейчас никакие отношения. Тем более такие ненадёжные. У меня даже будущего нет. Я просто не вижу его. И ещё очень, не скоро увижу. Это, не вопрос месяца или двух. Это долгий процесс интеграции. Год, два, пять и всё равно я никогда не смогу представить свою жизнь без медикаментозного лечения и терапии, живя от рецидива к ремиссии, между адом и раем.

Сола не нашла ничего, что могла бы противопоставить этому. Миша облокотился на стол.

― Неужели тебе не страшно? ― спросил он всерьёз.

― Что именно? ― уточнила я.

― Что ты умрёшь в одиночестве.

Это выбило меня из равновесия. Сола наградила его прибалдевшим взглядом, а-ля «Заткнись Миша!» Но он явно спросил, именно то, что хотел спросить. Он не оговорился.

― В том то и проблема Миш. Что не никогда не слышал разве, что смерть ― идеальное решение всех проблем умирающего? Это самый простой путь наименьшего сопротивления, я выбираю путь наибольшего. Поэтому я могу сказать с точность до 99 %, что одиночество станет моим неизменным спутником. Другого пути нет.

― И в чём тогда смысл?

Шах.

― А ты знал, что вопросы экзистенциального характера для психа с суицидальными наклонностями ― мощнейший спусковой крючок? ― усмехнулась я пряча своё волнение за сарказмом.

Он сошёл с ума?

― Я не психолог Тори. ― покачал он головой, ― Я даже не философ. Я пытаюсь, но не могу понять, как док может помочь там, где нет смысла?

И мат.

Он меня добил. Я не нашлась с ответом. Я могла бы попытаться что-то ответить на это, но боюсь у меня просто нет ответа. Потому что он чёрт бы его побрал попал в самую чёртову точку! Отец? От того, что я не называю его так, он им быть не перестал. Одиночество? Время будет идти своим чередом, оно не станет ждать когда я буду в относительной норме. Будет ли в моём чистом листе, кто-то, кто примет меня такой, какая я есть? Нет таких отважных в этом мире. Смысл?

Меня поработила паника.

― Я…. на минуточку.

Я вышла из-за стола, и умчалась в комнату, едва не сбив с ног приехавших отца с Алей, в холе.

Меня затрясло волнами панической атаки. Холод, я опустила руки в холод, только отрыв кран в ванной. До онемения, приводя себя в чувства. В нормальные чувства, а не в искажённые грохотом собственного сердца о грудную клетку. Набрав полные ладони ледяной воды плеснула себе в лицо. Набрала ещё воды, и ещё, пока вода не затекла в нос и я не закашлялась. Я не чувствовала холода, я горела. До боли. Под кожей словно тлели красные угли. Тряхнув головой, обхватила раковину руками, склоняясь над ней. Вода стекала по моему лицу, с волос, по шее, за ворот блузки. Пытаясь переключиться, подумать о хорошем, найти долбанный свет, мне казалось сердце проломил мне рёбра. Я задыхалась, еле-еле, делая вдох за раз. По одному вздохну за раз, ровно, спокойно, спокойно…

Когда угроза миновала я просто осела на задницу, на холодный кафель, в бессилии, в кружении, ощущая себя чёртовой амёбой без костей.

И так постоянно, это никогда не кончится.

* * *

Я сидела в тату-салоне и всё пыталась переварить слова Миши. Слова, поставившие под угрозу, все мои попытки не свалиться в пропасть. Прикосновения рук моего знакомого, тату-мастера ― Тёмы, перебивала боль от машинки, заглушала, внутренние стенания, перебивала шум в голове своим стрекотом.

― Ну вот, готово, ― констатировал Тёма, ― Точно нельзя щёлкнуть?

У парня Никон профи. Будет вспышка. Ненавижу фотографироваться, тем более со вспышкой. Объяснять, чтобы он не включал вспышку, желания уж точно нет. И ведь вижу, что ему хочется для портфолио забатцать и что он молодой ещё, но талантливый. Ему бы пригодилось. Как бы так объяснить, поделикатнее…

― Фотай, только без вспышки, ― согласилась я. Блондин немного хитро улыбнулся.

― Так только в этом всё дело? ― он опустил взгляд, на свою работу и странно хмыкнул, ― Не вопрос.

Сделав пару снимков обеих рук, художниками коих, он и являлся, я решила добить бедного парня.

― Что ты об этом скажешь? ― я протянула ему свой телефон, с фото фрагмента одной из моих работ.

― Надо полагать, это не последняя наша встреча, ― произнёс он всматриваясь в часть рисунка. Я стянула платок с шеи, и перебросила волосы на другое плечо. Его тёмный взгляд медленно скользнул от цифрового дисплея ко мне. Он шумно втянул воздух.

― А что именно ты хочешь?

― Хочу такие же звёзды, понимаешь?

Он задумался, плохо скрывая в своих чертах некую тяжёлую эмоцию.

― Кто это рисовал?

― Я, ― призналась я.

― Это только фрагмент, да? Жаль. ― Он отнял взгляд от телефона, ― Можно нескромный вопрос?

― А можно скромный? ― напряглась я.

― Это… болезнь какая-то, да?

О чём он? О рисунке? О вспышках? О шрамах? Чёрт, сегодня явно плохой день!

― Да просто так не бывает, ― замотал он головой, ― У-у. Не бывает, что б девушка такой красоты как ты Тори, с таким внутренним миром страдала от какой-нибудь глупости вроде неразделённой любви. Тут же явно что-то гораздо серьёзнее.

― Да уж любовью тут и не пахнет, ― пробубнила я, ― Чем безупречнее человек снаружи, тем больше демонов у него внутри. Зигмунд Фрейд. Ну так что?

Тёма отдал мне смартфон.

― Давай вот что мы сделаем. Дай время, это ведь послеоперационный шрам, причём явно лазерный. Если не исчезнет, вот тогда, да. Тут в принципе за пару раз можно всё сделать.

― А за один? ― уточнила я. Парень мотнул головой.

― Не вытерпишь.

― Спорим? ― ухмыльнулась я. Тёма вскинул бровь, немного странно смотря на меня своими тёмно-карими глазами.

― Тори, истязание юных девушек, не входит в список моих увлечений. За два. ― даже на пальцах показал. Делать нечего, два так, два. Расплатилась, распрощались, вернула бандану на шею. Выходя з салона одела очки. Руки прятать не стала. Смысл теперь. Шрамы надёжной заперты, под чернилами. Взглянула на маленькую птичку на правой кисти с наружной стороны, между большим и указательным пальцами. Села в машину.

― Дашь прокатиться?

Посмотрела на отца. Он на меня. Точнее на мои руки.

― Ни за что, ― открестился он, ― Довольна твоя душа? ― кивнул он на татуировки. Я хитро улыбнулась и показала язык некоторым запоздало заботливым.

― Мне восемнадцать.

― Да пофиг, ― вздохнул он заводя машину, ― Хоть под хохлому испишись, только руки больше не режь.

― Костя. ― кинула на него многозначительный взгляд.

― Что? Самой то не жалко будет… ― он замолк, смотря на мои руки, ― А это что такое?

Осторожно указал пальцем на птичку и поднял на меня взгляд.

― А ты знаешь, что это за птичка, мышка?

Я посмотрела на его правую руку, на точно такую же татуировку.

― Я конечно не орнитолог, но рискну предположить, что это ворон.

― Она много значит для меня, ― кивнул отец, ― А для тебя? Что она значит для тебя?

― Тайный наставник, ― ответила я просто.

― К дедам заедем? ― спросил он.

― Давай. Только надо было….

― Уже, ― перебил отец. Я обернулась. На заднем сидении лежал букет красных роз. Отец видимо ещё заранее знал, что на обратном пути заедем на кладбище.

Глава 7. Над пропастью в грёбанной ржи

Мы припарковали джип, у главных ворот. Не руша молчания прошли нужный путь. Это всегда было странным. Молчание никогда не угнетало нас.

Чуть поодаль в самом лесу, виднелся белый фамильный склеп. На кованных воротах красовался герб. Канарейка на ветви красной розы. Наша семья носит графский титул. Во время переворота, половина семьи иммигрировала в штаты, скрывая род от цепкой лапы пролетариата. Мой дед вернулся в Россию, в 80-х, незадолго до полного распада СССР. Он всё таки был патриотом. Патриотом своей семьи. Предки сумели сохранить, то что было, он смог восстановить, то что было утеряно.

Внутри как всегда холодно, тихо, и всегда спокойно. Никогда не боялась кладбища. В серокаменной стене напротив входа, просто идеально белые мемориальные плиты с выточенными в уголках портретами. Чёрный готический шрифт. Года жизни. Имена. От пра-пра-пра…

До неё.

Отец поставил цветы в мраморную вазу.

― Я солгал. ― нарушил молчание отец. Я недоуменно посмотрела на него.

― В смысле?

Он подошёл к мемориальной плите своей первой жены и приложил ладонь к мрамору.

― Раф спрашивал: есть ли у меня сын. Я сказал: нет.

Костя посмотрел на меня. Но я отвела глаза. Какого чёрта Гордеев вообще спрашивал об этом? Меня трясло. Клянусь, я хочу бежать. Я бы сделала это, но не хочу давать отцу повод для переживаний. Я могу быть сильной. Хоть пару мгновений!

― Я солгал Рафаэлю. Говорят, что человек наделяется душой ещё в утробе матери. У меня был сын. ― дрожащими пальцами он пробежался по надписи, ― Маша умерла на восьмом месяце беременности.

Я сама чуть не умерла от скачка, что совершило моё сердце, прямо там, в отведённом для смерти месте, между прочим.

― Ты никогда не говорил… ― мой шёпот кое-как миновал ком в горле и ветром прошёлся по склепу в кровь царапая холодный воздух.

Он ничего не ответил. По крыше забарабанил мелкий дождь. Я не могла отделаться от странного фаталистического ощущения, ведь я не просто могла быть не единственным его ребёнком. Меня вообще могло не быть. Чувство такое, словно за мою жизнь априори заплатили. Не удивительно, что он так халатно относится ко мне, я кажется не входила в его планы.

Я наморщила нос, выходя из склепа. Не люблю дождь, у меня от него волосы закручиваются. Костя прикурил сигарету и одарил меня озадаченным взглядом.

― Я твоих кудряшек лет с одиннадцати не видел, ― усмехнулся Костя, потянув меня за закручивающуюся на глазах прядку, ― Я думал ты чего там с ними делаешь.

― Почему? ― спросила я когда мы вышли на дорогу, ― Сколько живу, столько думаю: почему ты женился на Инне? Она же… ― я запуталась в выборе прилагательных для неё, ― Почему?

― Потому что честный идиот ― такой ответ тебя устроит? ― невесело усмехнулся отец. Я скрестила руки на груди.

― Это я уже слышала. То есть, ты на ней женился, только из-за меня? ― (так и знала!) ― Так какого же чёрта, ты думал?

― Думал, что смогу выстроить из этого семью, ― ответил Костя, ― Так ведь тоже бывает, когда именно ребёнок является фундаментом семьи. Вот я например, яркий тому пример. У моих родителей, твоих бабушки и дедушки, это получилось. Я как видишь облажался. С твоей матерью, невозможно было что либо строить.

Да уж построишь с ней.

― Постой… ― я поймала фигуру слева от дороги и встала, как вкопанная.

― Что? ― не понял отец, прослеживая мой взгляд, ― Рафаэль? Вот так вспомнишь… ― пробормотал Костя, ― А…

― Не знаю. ― перебила я. Честно говоря хотела бы знать, но не знаю. Отец крутил зажигалку в руке, пока Раф, не спешно отошёл от надгробия вдалеке, направилась по маленькой дорожке, между рядов надгробий, ведущей к дороге. Как ни абсурдно, но в такой обстановке, он смотрелся очень эффектно. Одетый в потёртые тёмные джинсы, завышенные белые кроссовки и узкую белую футболку, под расстёгнутой чёрной рубашкой, закатанной до локтей.

Он спрятал руки в карманы джинсов, смотря под ноги. Чёрные мокрые пряди спадали на лоб. Тонкая ткань одежды, промокла насквозь. Мне стало зябко от этого и я плотнее укуталась в кожанку. От браслетов на его запястьях, а особенно от догадок, что они скрывают, стало не по себе. Парень казался подваленным, сокрушённым. Таким я никогда его не видела. Кладбище не для всех простое посещение усопших предков.

Было что-то неправильное в его виде. В паре метрах от нас, я разглядела несостыковку. Чёрная оправа очков, предположительно для коррекции зрения ― это вообще последнее что я когда либо ожидала увидеть на этом лице. Судя по его взгляду, я ― это последнее что ожидал увидеть он. Лёгким движением руки очки исчезли с его глаз. Лёгким движением пожал руку моего отца и поприветствовал. Лёгкий изгиб в уголке губ, глядя на меня, дрогнул. Блеф.

У Кости, Слава Богам, хватило такта не спрашивать, что Гордеев тут вообще делает. На фоне мокрых прядей волос, цвета вороньего крыла, он был очень бледен. Напряжение, волнами исходившее от Рафа, клянусь, можно было потрогать рукой. Молчание стало тяготить я хотела переключиться. Я усмехнулась. Отец вопросительно на меня посмотрел.

― Ты чего это хихикаешь?

― Я просто вспомнила кое-что, ― посмеивалась я, ― Это правда, что дед, бабушку из резервации выкрал? ― спросила я. Гордеев встрепенулся слегка, выходя из тяжелой прострации.

― Да, ― улыбнулся Костя, ― Причём ему уже под сорок было, да и мама уже не юная была.

Вообще, да. Потому-то они и покинули нас так рано. Странно. Вообще-то бабушка была красивой…

― А что в племени ей за столько лет, мужа не нашлось? ― спросила я, не совсем понимая, как это так получилось.

― Да, просто её никто в жёны не брал, ― усмехнулся отец, ― Из-за характера. Такая же как ты, строптивая была и вредная.

― Да, да, да! ― рассмеялась я, ― Я до сих пор помню, что дед, её, ведьмой до скончания веков звал! Минуточку, ― я уставилась на отца, ― Это я-то строптивая?

― Ещё какая! ― закивал Костя.

Уголок губ у некоторых в прострации, чуть дёрнулся в усмешке. Отец неопределённо хмыкнул.

― Хм, они со своей группой, как-то сломались по дороге из Аризоны и как раз на территории резервации, к юго-востоку штата Юта. Ну вот там-то он её и увидел.

― А красть-то зачем было? ― не поняла я. Костя повёл бровью, криво улыбаясь.

― Да она его послала куда подальше! Я же говорю, что у бабки твоей характер был тяжелый. Ну батя мой тоже знаешь ли ангелом не был. К тому же он тогда ещё не говорил на-дене. А на нём-то она его и послала.

― Ой, а так он типа не понял, что был послан! ― ехидничала я.

― Я не знаю, что именно он там понял, а что ― нет, но утром шаман не досчитался своей дочери, а через девять месяцев родился я! ― потешался отец.

Приближаясь к выходу, Рафаэль выцепил ключи от машины, из кармана джинс. Руки пробивала заметная дрожь и он сильно зажал одно запястье обхватив ладонью, словно пытался усмирить дрожь, похожую едва ли не на судорогу. Дерьмовые признаки.

― Угу, значит ты за рулём? ― осведомилась я. Он кивнул.

― Да. ― голос был глух и бесстрастен. Я обогнала его. В одно движение руки отняла ключи из ослабленных пальцев. Он остановился и замер, только поднял на меня прищуренный взгляд. Плевать. Разозлиться на меня за это он может когда угодно позже. Развернувшись пошла на выход, крутя ключи на пальце.

― Не дай ей сесть за руль ашкий[35], она тебя прикончит! ― заговорщически потешался отец. В таком состоянии он скорее сам себя прикончит при первом же повороте.

― Я всё слышу! ― крикнула я.

― Ты не умеешь водить, женщина!

― Клевета! ― отсалютовала я рукой с ключами, ― По всем статьям!

― Я предупредил! ― рассмеялся Костя. И явно не меня он там предупредил.

Дождь сменился солнышком и я стянула кожанку, вдыхая запах озона, со сладкой примесью арабского жасмина от своих влажных волос. Выйдя на парковку отжала брелок сигнализации, отслеживая звук. Кажется мне потребуется грёбаный домкрат, чтобы поднять свою челюсть с асфальта…

Сhevrolet Camaro GT.

Чёрный и сверкающий, как если бы его купили только вчера. Таких машин по пальцам пересчитать. Мне потребовался глубокий вдох.

― Колян всё лето убил, чтобы его восстановить. ― сказал Раф, обходя меня со спины, скользя ладонями по моей талии, застигая меня врасплох, заставляя дрожать. ― Я тебя умоляю, Тори, не угробь тачку.

У него ледяные руки и он явно боролся с желанием подойти и захлопнуть мой рот, возвращая челюсть с земли на положенное ей место.

― Чёрт, ― сорвалось у меня со сломанным выдохам, ― Откуда он у тебя?

Раф прикурил сигарету, скользнув на пассажирское.

― Покататься взял. Поехали уже, мне….

Конец реплики я не услышала. Я будто прибывая в сомнамбуле села за руль. Завела движок, выехала с парковки, слушая ровное урчание мотора. Что угодно, только не грохот своего сердца.

«― Взял какую-то жесть, хочет её оживить. Всё лето в гараже зависает.

― Что за жесть?

― Знаешь… на данной стадии сложно сказать. Я даже не уверен какой ОНО марки.»

Я словно переживала это вновь и вновь: грохот, скрежет, осколки, множество огней во тьме и боль. Никаких сомнений, это он. И хотя сейчас, сложно сказать, но в начале лета, это была груда искорёженного металла.

― Да, такое мог сотворить только мой крёстный. Идеально.

И это чистая правда. Машина словно только вчера сошла с конвейера.

― Надеюсь водить тебя тоже учил крёстный, ― хмыкнул Раф. Я перевела на него взгляд. Он всё ещё был бледным, как в лихорадке. Чертовски похоже на стресс. Не так страшно, но хорошего мало, конечно. Пока Гордеев закрыв глаза, приводил свою ксантипичную персону в порядок, под Breathe Into Me группы Red, я не удержалась. Я решила проверить, сколько жмёт эта ласточка после ремонта. Мм… 100 км, почти за 8 сек. Стрелка спидометра спокойно легла на прямой дистанции…

― Смолова… ты так движку сожжёшь. ― пробормотал Рафаэль. Мельком взглянула на него, сбрасывая скорость.

― Откуда знаешь, у тебя ж глаза закрыты.

― Я чувствительный.

Я чуть в кювет не съехала, разразившись смехом, над ним.

― Не веришь? ― ухмыльнулся он еле заметно, не открывая глаз, ― Напрасно…

― Верю-верю, Гордеев! ― смеялась я, ― Только ты так больше не шути! А то вернёмся в пункт отправления, только уже не в качестве посетителей, а в качестве обитателей!

Он ткнул пальцем в потолок.

― И тогда твой отец окажется прав.

― Он не прав. Я умею водить. Просто он боится.

― Ну раз боится, значит на то есть причины, ― лениво парировал Раф.

― Есть, ― ответила я коротко. Через мгновение кожей ощутила на себе взгляд. Я инстинктивно сжала руль.

― Твой отец на машине разбивался?

― Нет, никогда.

Я бросила на него мимолётный взгляд.

― Но это его машина, ― заявил парень.

― Нет. Что? ― меня чуть не мотнуло по дороге.

― Следи за дорогой. ― Раф, коснулся птицы на моей руке, посылая дрожь, ― Что это за птица, Тори? Этого не было.

― Просто птица. ― я боялась взглянуть на Рафаэля, у меня тряслись руки.

― Дорога, Тори. ― напомнил Раф, ― У твоего отца такая же татуировка.

― Это ворон. С чего ты взял, что это машина Кости?

― Машина не подлежала восстановлению, ― он окинул меня взглядом, уделив особенное внимание лодыжке и встретился со мной глазами, ― Не удивительно, что он боится.

Так, и у кого это такой длинный язык, мне интересно? Телефон завибрировал, оповещая о сообщении. Под пристальным надзором некоторых достала смартфон и прочла.

«Во сколько тебя ждать?»

Ага? Отеческий контроль. В моей голове, это звучит просто комично. Ладно…

«А во сколько надо?»

«Пикник Тори! И парня своего не забудь!»

«ОнНеМой!!!»

«Врёшь, я с ним разговаривал:)».

«Баян».

«Серьёзно, у меня к нему дело есть».

Я удивлённо покосилась на Гордеева. Какие к чёрту дела, могут быть у моего старика к этому сомнительному субъекту? Сомнительный поймал мой изумлённый взгляд.

― Смотри на дорогу! ― как-то не весело усмехнулся Раф.

Класс, теперь он будет думать, что я на него пялилась.

― Не паникуй. Кстати… ты носишь очки? ― припомнила я, ― В жизни бы не подумала!

― И что? ― пожал он плечами, ― Я в жизни бы не подумал, что ты кудрявая.

― Это не одно и тоже. Нет, серьёзно?

Он откинул голову назад.

― Господи вот привязалась-то, ― Раф, прикрыв глаза ладонью. ― Ну наверное я их ношу, потому что мне в них лучше видно, Смолова!

― Тогда почему не постоянно?

― Тогда, я разорюсь на замене оправы и линз!

― Ты можешь прожить хоть один день, чтобы не продраться, а? ― глумилась я.

― Ты меня явно переоцениваешь, ― потешался парень, ― Куда ты едешь?

― Увидишь… Чёрт! ― я резко ушла от придурка на «Mark II», подрезавшего нас.

― Долбаящер! ― заорали мы солидарно, в один голос с Рафом, только он воспользовался иным определением, созвучным и нецензурным. Завибрировал телефон.

― На! ― перебросила я мобильник, парню, ― Ответь сам!

Сама переключила передачу и ускорилась, пока песню Sick ― Adelitas Way, сменила композиция группы «9 circle». Причём точно уверена, что это они, но не уверенна, что раньше слышала эту песню. Не знала, что Раф слушает такую тяжёлую музыку… Мимолётно взглянула на Гордеева.

― Что это?

― «Девятый круг», ― подтвердил он мою догадку.

― Я знаю. Просто не слышала раньше этой песни.

― Свинец. ― сказал он, увлечённо что-то печатая на моём телефоне, скользя по сенсору, ― Песня так называется, «Свинец». Твой отец прибьет меня в один день, ― усмехнулся Раф, ― Каждый раз, когда я попадаю в поле его зрения, то спаиваю его дочь.

― Тебе придётся очень постараться, чтобы убедить его в этом. Он скорее поверит, что это я тебя спаиваю.

― Что ты задумала? ― насторожился парень, заметив, что я набираю скорость. Я ухмыльнулась.

― Хм-мм… Возмездие.

Демон вспыхнул навязчивым желанием отмщения во мне.

― Клянусь, если ты не справишься с управлением, я тебя воскрешу и придушу собственными руками, ― вкрадчиво прорычал Гордеев.

― Не нагнетай, Раф! Я проделывала это много раз, ― уверила я, ― Лучше пристегнись и посмотри пустая ли дорога.

― Да, ― ответил Раф. Мельком посмотрела на него.

― Ты мне веришь?

В его кристально синих глазах, было слишком много темноты, чтобы можно было прочесть в них эмоции.

― Стараюсь.

Я пристегнулась сама и поравнялась с обидчиком. Ухмыляясь, подмигнула парню за рулём тойоты, пока фронтмэн дет-металл-группы разрывал качественным гроулом стерео систему, превращаясь из сурового забугорного металлиста в чёрной арт-маске, в русского поэта в моей неправильной вселенной…

«…В бездне нет слёз, душу на замок!

Ты верила в мой слог, забыв основу основ ―

Свинцу не доверяют, он не прощает,

Назад не повернёт, по одному перестреляет!!!..»

― Точно? ― переспросила я, для верности, не отводя опасного взгляда от водителя, Тойоты.

― Точно. ― подтвердил Раф.

Комбинация трюка, мысленно уже сцепилась с педалями и рычагом коробки передач, под моей рукой. Я пошла на обгон, в предвкушении.

Резкий поворот руля, под кипение адреналина в крови и «Mark» с визгом ударяет по тормозам, чтобы не вылететь в кювет. Двойной сигнал, как трофей на память и в точку по прямой, под моё ликование. Взглянула веселящимся взглядом на Гордеева странным образом на меня смотрящего. Пихнула его в плечо.

― Да ладно тебе, не сердись!

― Я не сержусь. ― он невесело рассмеялся, ― Я просто в чертовском шоке.

Я умолчала, что водить меня учил ни Колян и даже не отец. Когда я жила с отцом, моя патологическая потребность в адреналине, переросла в страсть к скорости и экстремальному вождению. Я припарковала машину на подъездной дорожке, и выходя перебросила Рафу ключи. С заднего двора доносилась музыка и Костин грудной хохот.

― Так вот значит, как ты угробила GT? ― потешаясь пробормотал Гордеев, поднимаясь за мной по ступенькам.

― Я просто… просто тормоза отказали. ― сориентировалась я вовремя. Внутренности бахнулись вниз, а напряжение подскочило к самому горлу, по щелчку сметая моё веселье. Не успела я пересечь гостиную, как меня резко развернули за плечи. Я уткнулась в рояль, нажимая на клавиши, создавая звук настолько зловещий, как низкий предсмертный рёв гризли. Каждая клеточка внутри меня заклокотала яростью и страхом, вынося мне мозг подчистую.

Пункт № 21: ненавижу этот рояль.

Я задохнулась…

― Ты даже не пыталась остановиться, ― его голос звучал вкрадчиво, источая угрозу. Раф практически соприкасался со мной лбами, низко склонившись надо мной аки коршун. От него пахло холодной грозой и пряным мускатом.

― У GТ исправные тормоза. И тормозные колодки не стёрты, ― он прихлопнул ладонью по роялю, ― Ты отпустила чёртов тормоз! ― прорычал он со зла.

Он пихнул мне мой телефон в руку, даже не думая удалился из моего личного пространства. Зато когда я посмотрела на дисплей я сама чуть не удалилась…

Сообщения(1) Гордеев.

Пт. 26 июня 3:45

«Да какого чёрт побери цвета небо в твоём мире, кори?! Кто ты? Кто?! Где моя здравомыслящая подруга?! Чёрт, ты как все эти доктора, серьёзно! Знаешь, что они мне говорил? Они вечно мне втирают, что я должна найти что-то положительное! Говорили, что я не должна видеть только плохое, ведь негатив ходит рука об руку с позитивом!!! Что в каждой ситуации нужно уметь находить свет! Серьёзно? Как мать их, можно найти свет в том, что я пыталась себя убить?! Это не было поездкой в долбанный Диснейленд!!! О, если конечно они не подразумевают свет в конце тоннеля при клинической смерти.»

Мощная волна захлестнула разум, жёстче удара хлыстом по мозгам. Шум в голове, отражался болью, во всём теле. Меня заколотила дрожь. Я просматривала переписку, я была уверенна, что это сообщение не дошло до Солы, не знала лишь почему. Кажется эта ошибка адресата была фатальной. Весь мой контроль ― к чёрту!

Я толкнула Раф в плечо и с остервенелой силой захлопнула крышку рояля. От этого звука я окаменела, застряв в коридорах памяти. Лапа демона тяжело легла на мою грудь.

Я снова вспомнила это, снова утопая в гостиной, просто от того, что знаю: моя маман отбила мне пальцы крышкой рояля в возрасте семи лет. Нет якобы случайно, конечно же. Конечно. У меня не было настроения. Я чувствовала себя мягко говоря ужасно, меня раздражал свет. Меня бесил белый бликующий цвет рояля. Это был не тот день, когда я хотела, что либо делать. Я хотела лишь спрятаться ото всех, сбежать на край мира. Да хоть за край… Инна приказала идти в свою комнату. Я тогда была наказана за враньё. Но я не прекратила играть, подбирая на слух мелодию и пытаясь подпевать. Ругаясь, мать сильно махнула рукой и зацепила крышку. Я не успела отдёрнуть руки. Но я видела это совершенно иначе. Я не знаю, была ли это лишь игра уже больного воображения, но она так неожиданно вспыхнула от злости, что я испугалась. А потом белое лакированное дерево с силой стукнуло меня по рукам. Я была уверенна, что это потому, что я плохо пела и попадала мимо нот.

Прямо сейчас, я предельно чётко осознала. Она была в ярости, она была словно не в себе. И это не впервые, я уже сталкивалась с этим…

Паника волнами прокладывала ко мне путь, грозя поглотить меня. Такое впечатление, что Раф ощутил панические волны исходящие от меня. Я зажмурилась.

Я слышала музыку и растворилась в звучании, ощущая себя погружённой на тысячу лье во мраке океана нот. Музыка растворяла меня наедине в моей темноте.

Я распахнула глаза. Мозг взорвался от ослепительно яркого света, ослепляя плывущим белым заревом, и лишь спустя бесконечное мгновение мир приобрёл очертания. Чёрное и Белое сливалось под моими руками в невообразимые серые вихры, всевозможных оттенков. Я не могла даже понять, как на самом деле это звучит, но нутром чувствовала завораживающую красоту и щемящую безумную тоску в этой музыке.

Это я, это играла я, но вокруг глубокая ночь. Положив кульминацию, я поднялась на ноги, не отпуская педаль, запечатлевая финал вокруг. Я была рассыпанной. Я всё ещё играла в своей параллельной вселенной. Я застряла неясным взглядом, на пальцах намертво выстывших в клавиши. Воздух колебался последними исчезающими звуками, сея дребезжащую тревогу в воздухе, во мне, везде. Я как-то безвольно уронила руки и в ужасе отшатнулась назад от рояля, не в силах отвести от него панический взгляд.

Музыка била клавишами прямо в моей голове.

Это невозможно. Нереально. Игра окончена. Жизнь не игра.

Но вопреки, музыка тянула и била по струнам моей души. Моё намертво окаменевшее тело, вписалось в преграду, сильно содрогнувшись, я жадно втянула горький воздух. На мои плечи легло дрожащее тепло. Я могла слышать бешеный бой своего сердца, даже сквозь убивающий шум в голове. Но не чувствовала его, ощущая только движение позади себя. Глубокое, тяжкое дыхание. Чужое сердце в бое, проходило сквозь меня, сильными ударами раня каждую мою клеточку. Я пыталась понять, что я чувствую. Что это? Грусть, боль, красота. Всё смешалось и реальность и бред. Я хотела закричать и разбить это безумие о плоскость вселенной.

Я не могла слышать больше ничего. Словно реальность осталась по другую сторону непроницаемого стекла. Только музыку. Только удары клавиш. Вокруг меня всё завибрировало, всё: пространство, звуки, цвета зарябили, постепенно, перерастая в невыносимый белый шум. Я ощутила, как влага потекла по моим щекам и солью коснулось губ. Толи испарина, толи слёзы, я не знала, я погибала. Драма, проглотила меня, пронзала меня, Манила шумом океана, там, на дне пропасти, как из морской ракушки у уха.

Моя грёбанная больная драма.

Мир вокруг меня перевернулся. Вибрирующий шум, приобрёл хриплые, более наполненные и глубокие ноты. В нарастающей интонации появился порядок…

―…если сейчас же не откроешь глаза, я переброшу тебя через плечо, что едва ли тебе понравится; и сам утащу тебя отсюда.

Ощущая своё неровное дыхание, и головокружение, тяжело сглотнула. Музыка стала затихать в моей голове, прокладывая звенящий финал. Открыла глаза. Свет рассеялся. На меня цепко смотрели глаза цвета сапфира.

Боже мой, что это было? У меня галлюцинации…

Лёгкими движениями, хмурый как туча Гордеев, что-то стёр с моего лица. Я отшатнулась и метеором умчалась оттуда, не видя куда, не представляя, как, ведь чувствовала себя парализованной. Тело не слушалось, отказывалось двигаться, порабощённое больной дрожью. Звёзды, искрами плясали перед глазами. Я словно под самым куполом цирка в этом доме, на канатном тросе. Мне надо бежать из этого цирка. Как можно скорее, пока я не сорвалась и не упала вниз.

Ещё пролёт и я скользнула по коридору второго этажа, к маленькой винтовой лестнице, ведущей к мансарде. Я толкнула дверь и метнулась внутрь. Меня дёрнули за руку и я взвизгнула. Развернувшись попала прямо в капкан сильных рук и замешательство взорвало моё сознание. Я закричала на него, кажется во всю силу лёгких:

― Что с тобой за нахрен придурок? Отпусти!

Не знаю, как я ещё могла двигаться, но я пыталась вырваться, пока поясницей не наткнулась на преграду. Я не видела его, только слепящее зарево. Перехватив меня и приподняв, Раф усадил меня на подоконник.

― Успокойся! ― твердо скомандовал Раф, останавливая хаос. Он тяжело дышал и был шокирован и зол одновременно. Обе его руки упёрлись в круглую оконную раму. Нависая надо мной, он прижался ко мне лбом, непонимающе хмурясь.

― Что ещё за чёрт, а?

Меня интересовал идентичный вопрос вообще-то. Схватившись руками за голову, я чувствовала, как лёгкие сводило судорогой. Грёбанные техники дыхания не работали. Одежда липла к телу от испарины. У меня сердце рвалось из груди. Я инстинктивно сжалась и спрятала лицо в ладонях.

― Ну, в чём дело? ― потребовал он, ― Да, убери ты нахрен руки с лица!

Сам убрал мои руки, задерживаясь на запястьях. Мой пульс наверное бьёт его прямо по голове. Восприятие ускользало от меня, размывая всё вокруг. Стопки полотен в рамах у стен, завешанные чёрным ситцем. Запах масляных красок и акварели. Стеллажи с книгами. Полумрак, лишь лучики света просачивающиеся сквозь круглое окошко, так что пылинки кружили в лучах. Эмоции во всей своей испорченной красе закручивали меня сложным узлом. Я с силой прикусила язык, чтобы не закричать, впилась пальцами в волосы. Острая вспышка боли и меди во рту, обнажила ощущения, кристаллизируя весь этот ужасный спектр. Пространство сжималось и разъезжалось вокруг, то давя то бросая меня. Свет раздражал, утрировал сверхъяркую реальность. Кожа, клянусь, полыхала пожаром, треща в каждой клеточке. Психогенная боль, переплелась с разрушительным шумом в моей дерьмовой голове ― он трансформировался в невыносимый белый шум и мир стал чёртовой профилактикой на экране. Переводя дыхание в нужный мне ритм, ловя правильные волны, задержала дыхание, пока не почувствовала головокружение и медленно выдохнула. На вдохе поборола порог, набрав полную грудь воздуха. Моё тело было на грани инфаркта миокарда.

Раф опустил взгляд на мои руки в своих, кардинально меняясь и смягчаясь в лице. Он посмотрел мне в глаза.

― Зачем ты это сделала?

Я чувствовала себя на столько ужасно подавленной и разбитой, что смогла лишь покачать опущенной головой. Опираясь рукой о раму, другой рукой, он постучал пальцем по стеклу.

― В этом всё дело?

Я обернулась, смотря во двор из окна. Как оказалось, помимо моих друзей, и четы Раевских полным составом, отец пригласил ещё и несколько своих знакомых. Приготовление мяса и овощей на мангале шло полным ходом, пиво лилось рекой, гитарные аккорды. Солнышко на улице, должно радовать, но этот день был катастрофой.

Мой взгляд нашёл Солу с Мишей. Они так мило смотрелись вместе, о чём — то воркуя в обнимку. Они не скрывали своих чувств, видимо от того, что незачем. Меня там нет. Причина их молчания ― я и моё бесконечное одиночество. Наверное не хотели, чтоб я чувствовала себя третьей лишней. Вероятно так и было, в этом было что-то печальное, но вообще-то меня это больше радовало. Я не всегда убийственно депрессивная, в том-то и вся фишка моей болезни ― я умею летать. Раф что, в самом деле думает, что я влюблена в Раевского? Я конечно обожаю этого парня, но уж точно без романтического контекста! Меня пробрало необъяснимым приступом смеха. Кажется, это всё натянутые как струны нервы.

― Мы друзья ― то, что никогда не изменится. ― посмеивалась я.

― И поэтому, ты пыталась покончить с собой? Я просто не догоняю! Чем ты думала, чёрт возьми, отпуская тормоза! ― это звучало отчаянно. Взъерошивая свои волосы, он спрятал одну руку в карман джинсов и отступил в сторону.

― Не надо притворяться, что тебя волнует ещё хоть кто-то, кроме самого себя.

Он как-то прерывисто нервно усмехнулся.

― Что это было вообще? Такое впечатление, что рояль кусается. У Сашки наверное инфаркт бы случился, если б он это увидел. Для него Бехштейн, долбанный Святой Грааль, среди инструментов.

― Уверяю, ты не хочешь этого знать.

― А что, если хочу?

― Что я могу сказать? ― пробормотала я разведя руками.

Пару мгновений он удерживал мой взгляд. Я сделала глубокий ровный вдох и задержала дыхание. Не смотря на то, что он хмурится, уголок его губ неуверенно дрогнул.

― Не нужно много слов, чтобы сказать правду.

Я устала. Устала бороться с ним, с самой собой и своим долбанным дерьмом. Мне хотелось освободиться. Хотелось каким-то образом продемонстрировать всю свою чудовищность, в надежде, что он поймёт уже наконец, что я сумасшедшая и отвалит к чёрту. Пусть лучше знает, что я за монстр, чем я вечно буду в страхе скитаться по своему неправильному внутреннему миру, в поисках правильных ответов на его вопросы. Ответов никому не известных и не признанных теми, кто меня оставил, в то время, когда я должна была молиться на них.

Какой смысл говорить, если я сбегу с этого хренова маскарада? Голова немного закружилась от нехватки воздуха. Посмотрев в окно, я видела своё дымчатое отражение на стекле. Память должна заменять прекрасный вид из окна. Проблема в том, что моя память заменяет мне удар в тысячу вольт, внутривенно.

― Это как… «Пропасть, в которую ты летишь, ― ужасная пропасть, опасная. Тот, кто в нее падает, никогда не почувствует дна. Он падает, падает без конца. Это бывает с людьми, которые в какой-то момент своей жизни стали искать то, чего им не может дать их привычное окружение. Вернее, они думали, что в привычном окружении они ничего для себя найти не могут. И они перестали искать. Перестали искать, даже не делая попытки что-нибудь найти».

Мой голос, ещё долю секунду отражался между весёлым шумом со двора и тяжелым молчанием между нами. Посмотрела на парня, ни на мгновение не отрывающего от меня немного прищуренный взгляд, тёмно-сапфировых глаз. Он недоверчиво покосился на стеллажи с книгами.

― Это что… Сэлинджер? ― как-то неясно спросил Раф, ― «Над пропастью во ржи»?

Его лицо носило маску неясного смысла. Тот тип взгляда, когда непременно хочется узнать о чём, чёрт побери, он думает.

― Верно, ― кивнула я, ― «Над пропастью во ржи». Знаешь, что это такое? Жить, зависнув над пропастью в грёбанной ржи? Когда твоя собственная улыбка причиняет боль, и ты до смерти хочешь быть как все, вот только не можешь ничерта.

Он так и не ответил мне, ожидая видимо, ответа от меня. Я лишь сказала:

― А, вот я знаю каково это, Раф.

Он покачал головой.

― А ты не пробовала, просто жить в свое удовольствие?

Я вспыхнула возмущением от его слов.

― А ты не пробовал не быть занозой в заднице, с комплексом Бога? ― выплюнула я язвительно.

Ему не в жизнь не понять, почему всё мои попытки, так сказать почувствовать вкус к жизни только в том и заключаются. В том, чтобы заглушить то, что мешает его чувствовать. Есть эйфория, есть апатия. Взлёты и падения. А я где-то посередине. От катарсиса до депрессии, за пару мгновений. Стоить только сделать неверный шаг и я уже лечу с вершины, на которую взобралась… Надо ли говорить, что это плохо заканчивается? Но другого не дано.

Я опустила глаза, видя, как в периферии зрения, крайне сосредоточенно за мной наблюдал Раф.

― А вообще, ты знаешь, это странно.

― Да, неужели? ― повела я бровью и медленно подняла на него взгляд, ― Знаешь, как-то не думала об этом. Хорошая версия. Многое объясняет. ― процедила я сквозь зубы. Конечно чёрт побери, это странно! Я бы даже сказала, что он здорово приуменьшил!

― Нет, это понятно, ― вздохнул парень, он на мгновение замер взглядом в моих глазах, ― Я о том, что… ты что помнишь дословно каждую книгу, которую когда либо читала?

― вымученно скривился Раф, ― У тебя что память фотографическая?

Прямо сейчас, он настораживал меня. Не слишком ли много, он знает обо мне? Кажется, он выбрал чертовски неудачное время до меня докопаться. Это было… фрустрирующе. Что, чёрт возьми, вообще это было, а? Галлюцинации. Но я же пью свои дурацкие таблетки! Неужели этого мало! Может это не было бредом, может всё же, память? Далеко не каждый человек, имеет хотя бы треть тех навыков и знаний, которыми обладаю я. Но толку-то от этих знаний. Бабушка всегда говорила отцу: стремись к мудрости, а не к знаниям. Знания ― это прошлое. Мудрость ― это будущее. У меня нет будущего. Эта пропасть не точка на карте. Она во мне, в моей дурацкой голове. Я и есть эта самая пропасть. А дальше-то что? Всё! Коллапс! Конец прогресса. Полный апофеоз сознания. Как итог: свернутая система. Анабиоз. Впавший в кому разум с минимальной жизнедеятельностью и метаболизмом, который может существовать в таком состоянии сколь угодно долго. Вечно! Я ненастоящая, фальшивая. То, что видят во мне ― это искусственный собирательный образ, только осколки чужих индивидуальностей. И больше ничего. Мне нечего сказать. Нечего спросить. Я своего рода реакционер. Я только реагирую на то, что говорят другие. Я не думаю. Не могу думать, мысли просто убивают меня. Я могу маниакально целеустремлённо верить в чудо, но с ещё большей силой, отрицать и ненавидеть. Порой одновременно, и эта неопределённость в конечном итоге, догоняет меня и я впадаю в безнадёжное отчаяние, на фоне своей слабости и абсолютной бесполезности, это поглощает меня со скоростью чёртовой пули. Эта пуля пасёт меня всюду.

Он отстранился и надолго замолчал. Я услышала шорох падающей на пол ткани и шумный ошеломлённый вдох. У меня даже не было сил его останавливать, я лишь тяжело сглотнула. Он этого не поймёт.

Встывший в пространство парень, медленно склонил голову чуть влево. Он пробежался изучающим взглядом вдоль полотен. У меня дыхания сбилось, от вида собственных полотен. Он не поймёт такого творчества, оно слишком страшное, мрачное, безобразное. Тёмные, авангардные полотна, изображали души горящие на кострах и изломанные тела в окружении монстров. К остальным вдоль стены была приставлена моя последняя картина маслом, фрагмент которой я фотографировала с утра, для Тёмы. Белая эфемерная фигура ангела, с опущенным мечом, стоящая на раскалённых углях, в плену терновника и огня. Оружие, руки и ноги оплетены терновником, впивающимся до крови, и языками пламени ― оковы удерживающие, не позволяющие взмыть ввысь. Голова упущена, крылья, распахнуты, устремляясь кончиками белых перьев к высшей точке. Ангел, в окружении тёмных фигур, как между двумя войсками, затемнен к низу как и вся композиция. А кверху стремящаяся к высшему свету переливов звёзд.

Раф неспешно подошёл ко мне, останавливаясь очень близко от моего лица. Мое дурацкое сердце глухо и болезненно застучало в груди. Я уставилась на его браслеты.

― Что с твоими руками? ― спросила я резко и посмотрела ему в глаза.

Его лицо приобрело крайне растерянное выражение.

― Могу задать тебе тот же вопрос. ― смотря на мои руки, он вплёл свои пальцы в чёрные волосы. Кожа загорелась под его взглядом, и я не знала, как на это реагировать. Я могла только держать всё это внутри. Плохо. Это кончится плохо. Этот разговор, он, я, всё. Нереально синие глаза смотрели на меня вечность, прежде чем он мягко обхватил меня за подбородок и спросил:

― Что ты собираешься делать дальше?

Меня пробрало дрожью, до самых мизинчиков на ногах.

― Если ещё хоть кто-нибудь задаст мне этот вопрос и, клянусь, я закричу. ― пробормотала я без энтузиазма.

Усмехнувшись, он заправил прядку мне за ухо, посылая дрожь и огонь в точке соприкосновения с моей кожей. Было в нём что-то ещё, что я никак не могла расшифровать. Что-то тщательно скрытое от постороннего взора. От чего кровь одновременно кипела и стыла, что-то очень страшное и очень манящее. Моих ушей коснулся слишком громкий топот, и дверь распахнулась, являя Солу. О, чёрт.

Раф опустил взгляд, в уголке его губ играла усмешка. Он отстранился и пересёк чердак, чтобы выйти за дверь. Сола проводила его тяжёлым взглядом… За взгляд, который она метнула в меня, в средневековье сжигали на костре.

― У тебя пять минут, ровно пять минут на то, чтоб объяснить мне, что происходит. И только попробуй мне сказать о чём я!

Деваться некуда, рассказала по порядку, начиная с вечеринки, поцелуя и заканчивая сегодняшним днём. Я говорила и не слышала саму себя. До Солы так и не дошло, что в большинстве своём, я ― это не я. Это терапия, таблетки, что угодно ещё. Вся моя жизнь не больше чем долбанная мимикрия ― дилогия бесконечной казни египетской.

Я отталкиваю от себя людей, убеждаю сама себя, чёрте в чём вообще, и терплю разочарования, потому что не умею по другому. Бабушка говорила: «Прежде чем любить, научись ходить по снегу, не оставляя следов.» А Рейвэн была далеко не глупой женщиной. Я не умею любить. Для меня любовь и боль ― форма, совокупность, и следствие, одного и того же чувства. И существует только одна единственная проблема, связанная со мной ― влюбиться в меня. Если меня не понимают ― это, не проблема. Если я вывожу из себя, бросаясь громкими нелестными словами ― тоже не беда. Самое дерьмовое ― это влюбиться. Вот она ― проблема. Для меня выражение от любви до ненависти, один шаг ― имеет буквальное значение. Я ― это человек, который по щелчку пальцев, может соорудить у себя в голове логическую цепочку из иллюзий, заблуждений и прочих мнимых инсинуаций, и захотеть из-за неё немножечко сдохнуть. Так о чём тут чёрт побери можно говорить? У меня непростое прошлое и у меня нет будущего, потому что я даже не помню событий дней минувших. А то что помню, сводит меня с ума и я начинаю стремительно деградировать внутри своей дерьмовой плюралистической системы, под тяжестью долбанной драмы. И в конечном итоге какой ни будь док, тратит своё драгоценное время, воскрешая меня. Снова.

― Какая-то у вас странная модель отношений сложилась не находишь? ― забавляясь подытожила Сола, ― Два года вы убивали друг друга, стоило раз напиться, и на тебе!

― Ага. Долбанный стокгольмский синдром, называется, ― пробормотала я и скривилась, вымученно простонав. ― Боже, Сол, я не разбираюсь во всей этой фигне. Знаешь, что обычно случалось, когда парень пытался меня поцеловать? Он получал по морде, Сол. Это впервые, я никогда не позволяла, даже прикоснуться к себе, ничего не чувствовала кроме кружения дерьмовых спутанных эмоций внутри, даже и не думала ни о ком. Моя больная голова, всегда всё переворачивала неправильно. Так, чёрт возьми, где я ошиблась, сейчас?

Я со стоном вскинула голову в потолок.

― По моему, ты утрируешь, ― вздохнула подруга, ― Просто объясни ему всё.

Я задохнулась от возмущения.

― Утрирую? Да сними ты наконец эти долбанные розовые очки! Ты хоть представляешь, что будет если он узнает всё? Что я больна! ― выпалила я на эмоциях, ― Дерьмо! Во многом я даже самой себе признаться не могу, чтобы не погрязнуть в грёбаной атаке!

― Вот именно! ― вспылила Сола, ― Ты не от делать нечего, счёты сводила! Это психологическое!

― То-то и оно, ― усмехнулась я горько, качая опущенной головой.

― Не знаю, ― её брови рисовали взволованные линии, ― Я не знаю, что тебе сказать. Мне кажется, что всё не так, что он… Клянусь, я думала такое только в сказках бывает!

― Ты просто слишком много читаешь романов! Вот только жизнь не долбанная сказка, Сол. Она не соткана из ванильных статусов в сети, маленьких розочек и грёбанной сахарной ваты. В ней принцы только на чёрных конях, а короны сплошь бумажные. Так что это только из под пера авторов всё так удивительно, прекрасно и бабочки пляшут в животе. На самом же деле ожидания чертовски преувеличивают действительность. Нет никаких чудес. Жизнь ― она не такая, в ней нет красоты, в ней нет надежды и чудесного спасения….

― Врёшь, ― хмыкнула Сола.

― Ладно, на счёт бабочек вру. Они существуют. ― я выставила палец, ― Но только на счёт бабочек!

Сола вскинула брови.

― Вот блин, да ты влюбилась в него! ― рассмеялась она. Я стукнула себя ладонью в лоб. Уверенна, скоро набью себе синяк.

― Ох, ну это вообще уже сиди я сам открою…― пробормотала я. Сола низко склонилась к моему уху.

― Знаешь, что я думаю… с одной стороны ты просто психопатка, раз влюбилась в него, но с другой будешь просто сказочной идиоткой, если упустишь это. ― она поймала мой взгляд, ― Не дай этому взять и так тупо уйти…

Когда мы спустились с ней во двор, отец что-то наигрывал, на пару с Коляном и Мишей. Взглянув на меня, Колян посмотрел в сторону. Аккорды в его руках приобрели какой-то испанский оттенок, что Костя тут же обыграл с интересом наблюдая за Коляном. Я инстинктивно обернулась, наблюдая как нагоняя меня, Гордеев остерегающе косился на Мишу только-попробуй-взглядом, но Миша, подыгрывая отцу с Колей, преобразовал аккорды в своих руках в откровенно цыганские мотивы. Судя по веселящемуся взгляду обоих Раевских, и по пронзительному взору Рафа ― Раф, прекрасно с ними знаком, и скорее всего эта парочка родственников решила немного постебать над Гордеевым, который с многообещающей ничерта хорошего ухмылкой, явно не торопился принимать вызов. Так я думала, пока меня перехватили за талию и играючи развернули к себе, руки, тепло которых по неким причудливым причинам не чинили мне вреда. Руки которые могли меня касаться, прокружили меня, оттесняя назад. Крутанув меня вокруг свей оси, он захватил край моей юбки и накрутив ткань на кулак, и второй рукой резко прижав меня к себе за талию, вышибая воздух из меня, и вынуждая ухватиться за его плечи, чтобы не потерять равновесие. Раф покачал головой глухо посмеиваясь, явно обещая некоторым неприятности, а все сконцентрировали своё внимание на нём или точнее сказать на нас, что мне ни разу не нравится.

Миша одарил Солу таким взглядом, что та покраснела, заметно даже на её смуглой коже, чего от неё можно было бы ожидать в самую последнюю очередь. Усмехнувшись, наткнулась на жгучий синий взор из под ресниц, который мог откровенно напугать или поджечь воду, и мою усмешку как ветром сдуло, захватывая с собой весь воздух. Незаметно от самой себя, меня повело и закружило в незамысловатом танце. Очередное кружение привело меня к Рафу, прибывающему в каком-то чертовски загадочном и странном настроении. Слишком близко, настолько, что я могла таким образом пересчитать все кубики его пресса. В мои глаза взирал взгляд кристальных глаз из под ресниц, на столько интенсивно и завораживающе, что я на самом деле ощущала себя мышкой. Перед тигром.

Выпутавшись из паутины цепких рук, я отшатнулась, оправляя длинную юбку сарафана, и скрывая краску вспыхнувшую на моём лице, слыша Костин густой хохот позади себя.

Проскользнув в дом, чуть не запнулась в пороге, когда неожиданно в уши ворвался громкий запальчивый голос и музыка.

―… он не будет предлагать дважды!

Я встряла в гостиной как вкопанная, наблюдая за гневной тирадой Миши.

― А пока этот придурок образумится пройдёт миллиард долбанных лет! А дальше то что? Все стремления в пень дырявый!

Саша внимательно и расслабленно… не слушал его. Он наигрывал какую-то знакомую мелодию сидя за нашим роялем и делал он это просто… восхитительно. Хотя бы от того, что по какой-то чудаковатой причине, это вызывало умиротворение внутри. Немного тягучее, печальное, но тем не менее…

― Может ты не будешь так орать? ― предложил парень, не отрывая рук от клавиш. Я как во сне осторожно подошла.

― Кто учил тебя играть? ― спросила я неясным шокированным тоном.

Миша встрепенулся и обернулся ко мне. Саша даже ухом не повёл, вот даже не вздрогнул.

― Я в детстве в музыкалке учился. ― ответил он ловко скользя пальцами по клавишам. ― Хм, но так и не окончил. ― он оторвал руки от инструмента и поправив коррекционные очки, посмотрел на меня, ― А что?

Я нахмурилась фокусируя зрение. Нет, я слышала, как он играет, но на общем фоне клавишные слегка теряются. Сейчас чистый звук, говорил о том, что Сашка играет как-то чересчур профессионально для своего возраста.

― А почему не окончил?

― Надоело. Просто скучно было.

Конечно чёрт побери скучно! Человек который в свои восемнадцать может так виртуозно играть, просто сгинет от тоски на уроке какого-нибудь пресловутого сольфеджио.

― Что это было? ― спросила я, ― Ну, то что ты сейчас играл?

― А, это? ― понял Саша, маякнув взором на клавиши, ― Лист ― Рапсодия.

Он вернул руки на клавиши. Потребовалась пара мгновений чтобы сообразить, что он начал играть. Совершенно обескураженная, я пару раз моргнула и не в силах оторвать взгляд от пальцев пляшущих по клавишам, с отточенной изощренностью. Просто, я не каждый день вижу людей которые способны играть 3-й концерт Рахманинова. Это одно из самых технически сложных в мире произведений!

― Это ведь ты на нём играешь? ― спросил Саша, не прерывая игры.

― Нет. Мать моя. ― выплюнула я угрюмо.

Вообще-то я лет сто не слышала, чтоб она играла. Или пела. Я облокотилась на рояль. Всё такой же белый и сияющий. Брр…

― А ты не умеешь? ― спросил Саша. Я оторвала взгляд от инструмента и посмотрела на парня.

― Так как ты, точно, не умею.

Я почти не слышала, как он играет. Лишь урывки музыки проникали в моё сознания, пробиваясь сквозь шум в голове. Я даже не поняла когда именно он появился. Инструмент отдавался вибрацией в моём теле. От чего-то вспомнился Бетховен. А ведь лучшие свои произведения, он создал уже будучи глухим. И этот гениальный композитор, страдал биполярным расстройством. Так же как и Ван Гог, Эдгар Алан По, и Эрнест Хемингуэй…

Порой я не могу оторвать свою голову от подушки, или могу спать по три часа в сутки, но не ощущать усталости. Не могу сформулировать ни единой мысли, или не могу остановиться. Иногда мне жизненно необходимо движение, во мне словно тысячи килогерц чистейшей энергии. Иногда мне тяжело просто дышать. Моя жизнь сплошные взлёты и падения. Меня поразило это, застало задуматься.

Как они добились всего этого, живя между адом и раем?

Что такое искусство? Это способность рушить стены, стирая границы между тем что ты чувствуешь, и тем, что ты умеешь. Вот она ― истина. В чистом её проявлении. «Жизнь течёт изнутри вовне. Следуя этой мысли, ты сам станешь истиной.» ― вот что говорил мне однажды Костя.

Миша с Сашкой ушли во двор, я осталась один на один с роялем. Что я играла в своём воспоминании? Мне была знакома эта мелодия, я слышала её. «Fly», композитора Ludovico Einaudi. Некоторое противоречие, заставило меня замереть. Эта композиция написана в 2011 году. Я перестала играть в семь, значит в 2005 году. Значит не память, но в галлюцинации мне верить не особо хотелось. Я осторожно положила руки на клавиши. Откуда я вообще знаю, эту мелодию, если не играла её? В смысле, руки легли на клавиши как по наитию, точно по нотам. Я поймала себя на том, что моё дыхание поверхностно, но осмелилась проиграть два такта. За ними ещё четыре, и ещё… Я не понимала, как такое возможно. Я не могла играть эту музыку. Это просто чертовски невозможно! Я не прикасались к роялю почти 11 лет! Эта аксиома, погладила меня непонятными неровными стенаниями внутри.

― Ты что продала свою душу дьяволу? ― раздалась усмешка за моей спиной, ― Это уже раз пятый за неделю, не меньше, когда тебе удаётся меня удивить.

Я подпрыгнула на месте и отняла руки от инструмента. Обернувшись, заприметила странное запутанное выражение на лице Рафа.

― Если мы удивляемся часто ― дар знания придёт. ― припомнила я бабушкины слова. Я не узнала свой голос, он казался ужасно искажённым. Парень подошёл ко мне, рассматривая клавиши рояля и облокотился на него.

― Что ещё ты можешь? Выдавать соло риффы одинаково круто с любой руки? ― усмехнулся Раф, ― Тогда я пойму Сашку, я сам влюблюсь в тебя.

Я внутренне содрогнулась. Он был бы расторопнее со словами, если бы знал, что я амбидекстр[36].

― Ты не говорил, что ваш Сашка, музыкальный гений, ― ушла я от ответа, ― Вы вообще, что ли не замечаете этого?

Раф задумчиво смотрел на под ноги.

― Ну, так ты тоже не говорила.

― Я-то, причём? ― хмыкнула я, скрестив руки не груди.

― Да, ты такая же как он. Попробуй, скажи ему, что он играет музыку написанную мной, так, как будто это не я, а он сам создал эту музыку. Он же только плечами пожмёт. Для вас это словно само собой разумеющиеся. Это вы этого не замечаете ― не мы.

― Я в курсе что я чёртов гений.

Прозвучало грубее портового ругательства, в моих ушах.

― Очень скромно, ― глухо рассмеялся парень, качая головой.

Ему просто невдомёк, что это естественно. Лично я не встречала ещё ни одного психа, без некоторой степени гениальности. Это как бонус, чтобы уравновесить, или может прикрыть изъян. Не зря ж испокон веков блаженные по каким-то несуразным причинам приравниваются к счастливчикам. Вроде как… не можешь ужиться в реальном мире, создай свой собственный и будет тебе счастье. Ага. Конечно! Эдакая Вселенская Империя Обмана. Прямо в твоей голове. Причём самообмана. Шикарно, не правда ли?

― Достаточно, просто быть немножко не от мира сего. Скажи ещё что Сашка не один из тех, кто несколько выбивается из общей массы. Безумец и гений ― это две крайности одной и той же сущности, ― усмехнулась я. Раф повёл бровью, загадочно ухмыляясь.

― Джек Воробей?

― Капитан Джек Воробей! ― поправила я возмущенно.

Раф покачал головой, пряча взгляд под тенью опущенных ресниц.

― Ты даже в совершенно нормальных людях ищешь странности.

― Нет совершенно нормальных людей. У всех есть странности. Это и есть то, что называют индивидуальностью.

Слева от меня проскользнула тень и уселась на люстру. Вздрогнув посмотрела на чёрную птицу.

― Ох, ну здравствуй. ― усмехнулась я немного нервно. Гордеев с подозрением посмотрел на ворона.

― Хм, минус частного дома. ― усмехнулся он. Я покачала головой.

― Это не простой ворон. Это Хэн-йэту, она Костин нагваль.

― Что это значит? ― нахмурился Раф, метая взгляд между татумом и мной.

― После Осеннего равноденствия ночи становятся длиннее, а дни короче. Это Время Падающих Листьев. Костя родился под покровительством ворона. Хэн-йэту ― значит ночь. Ворон, проводник в мир мёртвых, поэтому Второе имя ― Чэнкууоштей-хорошая дорога.

― Это вроде… хранителя? ― догадался парень.

― Да, татум ― это тотемное животное, в нём заключен дух-хранитель, тероморфный двойник ― нагваль.

― У тебя тоже такой есть?

Я поймала его взгляд. Я боролась с внезапно сжавшей меня немотой.

― Нет. ― бросила я через силу. От Рафаэля, моё замешательство не ускользнуло. Он выжидающе удерживал мой взгляд. Я не сдержала глубокого вздоха, когда ворон вспорхнул и перелет но на моё левое плечо. Я до сих пор могу помнить это чувство полёта во сне. Но я, увы, больше не вижу снов. По крайней мере никогда не помню их.

Я чуть-чуть почесала чёрное оперение на грудке, смотря в вороньи колдовские глаза.

― Считается, что смерть одного, приводит к смерти другого. Это конечно же трансценденция, но в этом есть своя истина. Ведь если кто-то умер, это не означает, что ты в тот же момент перестаёшь его любить. ― я посмотрела на Рафа, ― Особенно если он был лучше всех живых, понимаешь?

― Даже больше чем хотелось бы. ― проговорил он ниже и тише своего привычного голоса. Он прочистил горло, ― Что с ним случилось?

Меня до краёв наполняла скорбь и неистовая тоска, на грани с обжигающей болью. Я посмотрела в расплывчатое отражение себя на глянцевой поверхности рояля. Оно напоминало мне о том времени, где на моём детском плече сидел молодой ворон. О времени, что скрыто на чёрной карте памяти.

― Демоны существуют, Рафаэль. ― сказала я, скрипнула зубами и поймала сапфировый взор, ― «Мы создаем зло среди нас. Мы создаем его; и потом пытаемся называть его дьявол, Сатана, зло. Но его создает человек. Дьявола нет. Человек создает дьявола.»

―Уоллес Черный Олень, ― уточнил цитату, низкий глубокий голос, ― Я потерял тебя, мышка.

С перепугу резко обернулась. Хэн-йэту, тут же переметнулась к Косте.

― Я тоже, ― шепнула я себе под нос, отвернувшись. Я тоже себя потеряла…

Глава 8. Клятва

Костя с вороной на плече, подошёл и склонился к моему уху.

― С тобой, что? ― шепнул он с подозрением. Посмотрела на отца. На Гордеева. Снова на отца и выставила большой палец в направлении Рафа.

― Я думала вы знакомы. ― вскинула я брови. Получила щелчок по носу.

― Атэ'ей! ― возмутилась я, потирая кончик носа, ― Чё за детский сад, тебе 41 год между прочим!

Тишина. Такая резкая, словно телефонные провода перерубили. Раф как-то вопросительно смотрел мне за спину. Обернулась. Костя застрял на мне откровенно афигевшим взглядом. Еле сдержала желание пощёлкать пальцами перед лицом некоторых зависших. Хен-йету потеребила его за мочку уха, клювом, запуская перезагрузку программы в голове Кости. Он тряхнул головой.

― Мне не послышалось? ― спросил он не верящим тоном.

― Прикинь тебе уже 41. Смирись Сэни (старик). ― подшутила я. Взъерошив волосы, спугивая птицу, он кинул на меня задумчивый взгляд и вышел во двор. Проводив его растерянным взглядом, посмотрела Рафа.

― Что такое Атэ'ей? ― спросил он.

― Па… ― меня замкнуло, ― Подожди-ка.

Я сорвалась и умчалась следом за отцом. Осмотревшись во дворе, нигде его не нашла. А мне срочно нужно его найти, и объяснить, уже наконец, что я не нарочно это делаю. В том, что я зову его исключительно по имени, отчасти есть его вина. Но только отчасти. Всё гораздо запутаннее. Я заприметила тёмно-медную шевелюру. Что-то говоря Коляну, отец, отходил в сторону. Направилась к нему. Я свернула в сторону сада. Меня дёрнулись за рукав. С визгом отшатнулась.

― Хэн! Ты напугал меня!

Костя лишь усмехнулся, облокачиваясь на сливовое дерево и отпил пиво.

― Слушай, не обижайся, я….

― Да, знаю я, ― перебил отец. Он вздохнул смотря в сторону, ― Просто… тебе было лет шесть, когда ты перестала называть меня отцом. Но это же не значит, что ты перестала считать меня таковым. И я не обижаюсь. Было бы на что.

Он отвел взгляд, рассматривая траву под ногами. Лет шесть. Как всё непросто в это моей темноте.

― Я уезжаю после завтра. ― сообщил мне Костя. Я угрюмо усмехнулась, скрестив руки на груди.

― Нашёл чем удивить.

― Я не на совсем уезжаю, ― добавил Костя, ― Мне надо решить кое-какие дела.

― Ага. Через два дня Инна возвращается, так и скажи, ― пристыдила я некоторых плохо выкручивающихся. Костя вонзил в меня поражённый взор.

― Так, прежде чем нападать выслушай меня? Не могу ж я всё бросить и переехать ― это во первых, а во вторых: тебе надо продержаться месяц, Тори. Один месяц. Дальше, я надеюсь у меня получится обнулить этот грёбанный документ, о твоей недееспособности, и всё. Ты совершеннолетняя, следовательно права собственности переходят в твоё полное распоряжение, предписание о моём так сказать неприсутствии в твоей жизни прекращает действие, а Инна, вообще здесь никто. Там уже решай сама, нужен я в твоей жизни или нет.

Он не сможет этого сделать. У Инны слишком серьёзные связи, слишком много власти в её руках. Я даже черту города не смогу пересечь незаметно. Да что там, я переступаю порог дома, а она уже знает. Он и не представляет… Мою скептическую ухмылку как ветром сдуло.

― Ой-вэй…

― Что? ― взволновался Костя. Я вплела пальцы в кудряшки, беспорядочно заметав взгляд. Отец подступил ближе.

― Тори, ты меня пугаешь в чём дело?

― Предписание. Как, я могла забыть… ― простонала я как от боли, ― Камеры! Система охраны оснащена наблюдением… они же всё зафиксировали! То, что ты здесь был!

― Тьфу ты чёрт! ― выругался Костя, ― Напугала. Я то думал, что-то серьёзное. Прежде чем я преступил порог этого дома, Колян, отключил все камеры, ― просиял он самодовольно. С подозрением на него взглянула.

― Так, а если она решит проверить?

― Пускай для начала докажет, что сбой в системе, был преднамеренным. ― он окинул меня внимательным взглядом, ― Ты опять не пьёшь таблетки, не так ли?

― Хм, чем докажешь? ― скривила я губы лукавой манере, принимая вызов.

― Мышка, ― покачал он досадно, головой, ― мы ведь уже говорили об этом. Сначала лечение, потом татум. Чем дольше ты упрямишься…

― Ладно, ладно! ― закатила я глаза, ― Хватит, достаточно! Я пью свои волшебные пилюли, не нервничай.

Он явно мне не верил. Отлично.

― Тори, это не шутки, ― отрезал отец. Я пронзила его издевательским взглядом.

― Правда сложно, когда тебе не верят, да? ― уколола я, Костю. Я тут же втянула воздух. Ух ты ж чёрт! Зачем я это сказала? Я сильно заволновалась. Отец видимо задавался тем же вопросом.

― Когда это я тебе не верил? ― повёл он бровью, ― И дело то, не только в доверии. Ты прекрасно знаешь, что у меня есть все основания для беспокойства.

― Начни с себя, чёрт возьми! ― разозлилась я, скорее от безысходности, ― Я даже не уверенна, что проснусь завтра утром и ты будешь тут! Как я могу тебе верить? Как?!

Он пару мгновений смотрел мне в глаза. Затем сунул руку в задний карман джинсов. Достал оттуда нож-бабочку. Прежде чем я успела понять, раскрыл нож и полоснул себя по ладони. Я сильно втянула воздух.

― Что ты?…

― Вэкэн Танка, свидетель мне, и Тэтитоб ― слияние четырех величественных, святейших божеств солнца, скал, земли и неба. ― чётко и властно произнёс Костя, намертво поймав мой ошарашенный взгляд, ― Здесь и сейчас, пред продолжением моей крови ― Аяши Ви Хенви, я ― Воглака-на Вэкинуэн Хэнви, клянусь на крови собственной, в нерушимости и верностью своих слов. Никогда не откажусь от них. Никогда не сверну с намеченного пути. Приложу все силы и энергию этой жизни. Никогда не оставлю свою кровь, и не отступлюсь от неё, покуда бьётся моё сердце. Иначе быть мне проклятым в этой жизни и десяти следующих. ― он выжидающе застрял взглядом в моих глазах. Как заколдованная, забрав у него нож, слегка надрезала свою ладонь, даже боли не чувствующая, не до конца верящая в происходящее. Костя схватил и крепко сжал мою руку, своей, смешивая нашу кровь, так что я вздрогнула от неожиданности. Пара капель упала, теряясь в траве, скрепляя клятву, между нами, в свидетельстве пред Богами, всеми божественными стихиями и Высшими силами.

― Нунвэ! (Да бедует так!) ― произнесли мы в один голос.

― Ко-о-ость?…― протянула я, подозрительно, не выпуская его руки, ― А зачем тебе бабочка в кармане, мм?

― Я прибавил тебе уверенности?

― О, безусловно, ― кивнула я косясь на нож, в своей руке. Посмотрела на Костю, ― Так, зачем?

― На всякий случай, ― пожал он плечами.

― А, ну ясно, понятно, ― промямлила я. Он осторожно отнял свою руку. Отобрал у меня свой складкой нож. Прибрав его обратно а карман, достал платок и не спрашивая замотал мне руку.

― Ладно. Пойду гостей оставшихся провожать. ― Костя поднял на всё ещё обескураженную ― меня, глаза цвета затмения, ― Ты? ― коротко поинтересовался он. Я ― что? Ах, ну да. Я тряхнула головой и привалилась к сливе.

― А, я тут под деревцем пожалуй посижу пока, ладно?

― Не заставляй меня нервничать. ― напомнил Костя, обходя меня

― Тебе что, стресс противопоказан? ― спросила я, и улыбнулась, ― Мои поздравления. Ты беременный.

― Тори.

― Я пью пилюли. Честное индейское! ― отсалютовала я пальцами, ― Расслабься сэни (старик). Не надо так нервничать, беременным это вредно.

Он покачал головой, и скрылся за углом дома. Я сползла по деревцу, на траву. На моей памяти это впервые. Впервые, чтобы он давал клятву на крови. Он не тот человек, кто выполняет свои обещания, но и не тот, кто будет разбрасываться такого рода словами. От того никогда и не клялся. Коли дал клятву, держи. Иначе никак. Хм, неужели он и в самом деле уверен? Видимо больше чем я подозревала.

Постепенно, опустились сумерки, делая сад вдвое тенистее и прохладнее. Сад, объятый вечерним мягким мраком, казался сказочным, эфемерным, таким загадочным и очень близкий к сердцу. Вдыхая свежий, влажный воздух, чувствуя запахи спелых яблок, и желтеющей травы, я растворилась в этой приятной темноте. Люблю темноту, мне это дарит чувство безопасности и покоя. И да, я разумеется в курсе, что я странная до чёртиков. Но у меня имеются на это более чем веские причины и основания. Я вслушивалась в мирную тишину, этого места. Я могла слышать, как затихло всё вокруг, и только вечерние птицы и трель насекомых, играли музыку в этом месте. Я различила еле уловимые голоса и хлопки, пришедшие издалека, и звук работы мотора. Один, второй, третий. Гости покидают наш дом. Были ли когда-нибудь времена, когда я любила этот дом? По идее я должна его любить. Этому дому, как всему поместью, более двухсот лет. Конечно же дом был разрушен до основания, во времена революции, как и основное строение, и реконструировался уже моим дедом, дважды. Но всегда сохранял те частицы архитектуры, в стиле которой был построен изначально. Второй раз реконструкцию проектировал уже Костя, вплетая в фасад современные веяния, он создал просто сказочный замок.

Дед никогда не препятствовал его начинаниям. Хочешь сделать реконструкцию? Делай. Не хочешь быть музыкантом? Ради Бога. Хочешь быть художником? Пожалуйста. Не хочешь быть христианином? Хочешь принять веру матери? Кто я такой, чтобы указывать тебе во что верить? Твоя жизнь ― твои правила!

Отец безгранично любил своих родителей, и любит до сих пор. Совершенно справедливо. Бабушка и дедушка были невероятными людьми. Такими разными, и потому абсолютно особенными. Костя говорил, что даже он никогда не вспомнил бы, как они по-настоящему ругаются. Точнее, как ругается дед. Он никогда не ссорился с Рейвен. Говорил, что это бесполезное занятие, пытаться её переспорить. Поэтому, он тупо затыкал её. Самым нечестным способом, посредством поцелуя. И всё.

Я как-то непроизвольно улыбнулась, пытаясь вспомнить их. И я помнила. Они вели себя друг с другом, как беззаботные влюбленные дети, в то время, когда обоим было за семьдесят. Бородатый, с рыжими как яркая медь волосами по плечи, довольно бесцеремонный и дерзкий рокер, и черноволосая с необычным для индейцев голубым цветом глаз, дочь высокопочитаемого племенного шамана. Дед дразнил бабушку ведьмой, она его Красной Бородой или Барбаросса, как пирата, из старой испанской легенды. Вместе эти люди были критически несуразным сочетанием несочетаемого. Вместе они были совершенством…

Вспоминая их, я ненароком погрузилась в детство. Резко встав, я отбросила эти мысли как можно дальше. Не знаю, сколько я тут просидела, но темнота ощутимо сгустилась. Я стала пробираться на свет, сквозь кустарники ягод и плодовые деревья.

Когда я зашла в дом, стерео наигрывало «Мессалина» группы Jane Air. Сола, Мишаня, Колян и Саша, играли в игру «Я никогда не…» Это такая игра с алкоголем, когда титул ведущего передается по кругу. Ведущий говорит например «я никогда не был на море» если остальные были, то пьют, если нет, то не пьют, и так далее.

Прямо на полу, посреди гостиной, был построен форд из подушек с нашего дивана. С кухни скользнула тётя Наташа, ― мать всех Раевских, то есть. Она улыбаясь и вытянула оттуда заливающегося смехом, маленького двухлетнего Кирилла.

― Всё Кирь, мама уже пошла домой и тебе пора, ― пролепетала она, мягким голосом своему супер-младшему сыну. Из форда кто-то что то сказал, но я не расслышала.

Потом из подушек высунул голову Гордеев и подмигнул мелкому, на руках тёти Наташи.

У меня челюсть отвалилась. Ущипните меня…

Перегнувшись, не руша конструкции, он сначала коснулся ручки Кирилла, словно пожимая, а затем потянулся к Мишиной руке, точнее к бутылке в ней. Отобрав пиво, получил от Миши выговор на русском могучем. Миша же получил подзатыльник от проходящей мимо тёти Наташи.

― Следи за языком, ― острожилась она.

― Так точно, мам! ― отсалютовал Миша, щуря один глаз. Она со вздохом покачала головой и посмотрела Коляна.

― Домой когда?

― Ма-а-а-а… ― протянул мой крёстный, не без укоризны, ― Завязывай, тут расстояние через забор. Мы вместе.

― Ладно, ладно, поняла. ― закатила она глаза, с весёлой улыбкой. Сразу видать, что тётя Наташа, и мой фазер, в своей молодости вращались в одной и той же тусовке. Попрощавшись со всеми тётя Наташа с Киром ушли. Гордеев поймав встывшую в пространство ― меня, взглядом, и улыбнулся как идиот.

― А я тут крепость построил, ― сообщил он.

Пару раз моргнув подбирая свой растерянный дар речи, я неловко усмехнулась проходя мимо.

― Я вижу.

― Хм, знаете, есть у меня одна идейка, ― ожил Колян, привлекая всеобщее внимание, ― Давайте сыграем в своего рода бутылочку. ― (все дружно раздражённо простонали), ― Так, спокойно! Это не такая бутылочка! ― успокоил Коля, ― Мы в неё в школе играли. Принцип несколько иной и достаточно прост. Ведущий крутит бутылку и параллельно задаёт вопрос. На вопрос отвечает тот, на кого бутылка укажет. Ответчик, если он конечно ответил, крутит бутылку и задаёт вопрос. Если он не отвечает, вопрос переадресовывается по часовой стрелке, до тех пор, пока не будет получен удовлетворительный ответ. Кто не знает, трусит или просто не помнит… всяко бывает… в общем, затрудняется с ответом, пьёт залпом, до дна. Кто попался на вранье или ответ оказался неверным, если таковые разумеется найдутся, выпивают штрафную до дна. Спрашивать можно всё что душе угодно, от банальных личных вопросов, до квантовой физики. Если конечно вы знаете квантовую физику, респект вам. Реально респект. Риторические вопросы разрешаются, но ответ на них может быть любой. Смысл разумеется в том, чтобы говорить правду. Но уверяю вас каждый будет подставлять друг друга, по полной программе! Так что следите друг за другом, похлеще чем в «Мафии». Инструкции ясна?

Все согласно кивнули, мы образовали круг на полу (Гордеев не выбираясь из своей крепости).

― Что ж, я предложил, мне и начинать. ― Колян крутанул бутылку, ― Внимание знатоки, вопрос: что получится если персик скрестить с мандарином?

Сам вопрос уже вызвал пьяное хихикание в народе. Бутылка совершила последнее медленное кружение и остановилась… на мне. Посмотрела на Колю.

― Ну тут два варианта: получится либо пердарин, либо мандасик.

― Принято. ― прищёлкнул пальцами Колян. Крутанула бутылку, хитро смотря на всех по очереди.

― В чём заключены все самые сокровенные мечты и желания человека? ― задала я вопрос. Бутылка указала в форд некоторых главнокомандующих. Гордеев задумчиво посмотрел на меня, на стопку, на меня. Расцвёл улыбкой чеширского кота.

― Мм-м… В уголовном кодексе?

― Зачёт, ― прищёлкнула я. Он перегнулся и привёл в движение механизм нашей рулетки.

― Почему шуршит кулёк? ― спросил Раф, окидывая всех потешающимся взглядом. ― Санёк молчит и не отсвечивает. ― предупредил он следом.

Чего?

Все офанаревше на него уставились. Бутылка завершила круг вокруг своей оси и показала на Солу. Она не мигая смотрела на парня. Опрокинула стопку. О-о-о… ну если даже она не знает. Гордеев, весело хмыкнул, глядя на Сашку, выпил предоставляя мне возможность ответить.

― Ну вот почему, а? ― улыбнулся парень. Чёрт, мне придётся ответить, мне нельзя пить. Знать бы ещё, что ответить. Я почувствовала, как меня сверлят взглядом несколько пар глаз. Причём Колян отчего-то самодовольно лыбился. Он думает, что я отвечу? А я отвечу? Я знаю ответ? И почему тогда я об этом не знаю?

― В смысле… полиэтиленовый, да? ― уточнила я. Как будто это что-то изменит!

― Да, ― подтвердил Раф. Да, значит… значит… пластик?

― Ээ… Потому что звук ― это колебание упругого предмета? ― предположила я осторожно. Раф нахмурился, косясь на Сашку. Тот поправил очки.

― И-и-и?… ― подтолкнул Саша. Клянусь, я не знаю, как работает мой мозг! Я провела ладонью по губам, подалась чуть вперёд.

― И так, как полиэтилен ― это та же пластмасса, только ее слои во много раз тоньше, то при деформации, или любом достаточно сильном внешнем воздействии он должен колеблется, так? Но так, как размеры у всех участков кулька разные, колеблется не один участок, а несколько, и все с разной частотой. Эти звуки смешиваются… и мы слышим то, что называем шуршанием?

Что я, чёрт побери, сейчас сказала? Посмотрела на Коляна, опрокидывающего стопку. Саша подумал, потерев подбородок.

― Верно, ― кивнул парень и почему-то выпил стопку. Раф аккуратно потыкал меня пальцем в плечо, будто проверяя настоящая я или нет.

― С этим мега-мозгом ясно всё, ― отмахнулся он, ― Существует рациональное объяснение, того, откуда ты это знаешь?

― No commends!

Я закрутила бутылку на полу и задала какой-то банальный вопрос кому-нибудь, кому угодно. Я думала о перфомансе моей памяти. Ведь кто-то же вложил мне это в голову, не так ли? И кто интересно? Ведь физикой я никогда не интересовалась, это не моё.

Круг замкнулся на мне. Я прослушала вопрос.

― Повтори? ― попросила я. Миша подозрительно сощурился на Рафа, проницательно посмотрел на меня.

― С кем у тебя был первый раз?

О, ну ясно, понятно. Спасибо Миша… Хотела бы я дать ему по шее, и чтобы мои щёки горели сейчас. На свой страх и риск, выпила стопку. Я уж надеюсь, от текилы ничего не будет. То же самое сделал Колян, заставляя всех удивиться.

― Ну, что? ― всплеснул он рукой, глухо смеясь, ― Не помню я! Я пьяный был.

Саша пропустил стопку. Миша напоролся на свою же мину. Не переглядываясь с Солой, ибо она с прищуром на него смотрела, выпил стопку. Сола отставила палец в сторону, Миши.

― Я думаю комментарии излишни, не так ли?

Почему я не удивлена?

― Зачёт, ― пробормотал Миша, как то уж слишком странно улыбаясь.

― Что нужно делать при атомном взрыве? ― спросила Раф, закрутив нашу рулетку. Честь ответить, досталась мне.

― Нужно завернуться в простынь и медленно ползти на кладбище. ― ответила я.

― Почему медленно? ― уголок губ у некоторых дрогнул, в намёке на улыбку, неотрывно смотря на меня с замиранием дыхания, словно в попытке что-то прочесть. Я скрестила руки на груди.

― Чтобы не создавать паники.

― Зачёт.

Он ещё пару мгновений удерживал мой взгляд. Я закрутила бутылку.

― Как определить, врет ли адвокат? ― задала я вопрос. Наш стеклянный перст судьбы призвал к ответу Солу.

― Когда врет, у него губы шевелятся, ― улыбнулась она ехидно, но стопку всё равно выпила.

― Зачёт. ― прищёлкнула я пальцами.

Сола задумалась. Закрутилась бутылку.

― Доводилось ли тебе когда-нибудь влюбляться и в кого?

Бумеранг вернулся Соле. Она прищурилась, смотря на меня.

Какого чёрта она задумала?

Сола просто взяла и выпила свою стопку. Прикусив лайм, с вызовом уставилась на Гордеева.

― Представляешь Скарибидис, в девушку. ― спокойно ответил Раф.

Ха! Выкрутился!

― В какую? ― не отставала Сола.

― В идеальную.

― А поконкретнее? ― авторитетно наседала подруга. В уголке его губ заиграла провокационная усмешка.

― Мм… в совершенно идеальную?

― Имя, Гордеев!

― Ну с утра вроде Рафаэлем звали.

― Имя, девушки!

― Любое? Ну пускай, будет Фрося.

― Имя девушки в которую ты влюбился, малакас! ― вскипела Сола.

― Что значит имя? Роза пахнет розой, хоть розой назови её хоть нет, ― флегматично изрек он Шекспира, но отведя взгляд, стопку всё же выпил.

― Информативно, ― хмыкнула Сола.

Я потерялась в прострации, пропуская вопрос за вопросом, не уверенная что и как вообще чувствую. И чувствую ли хоть что ни будь? Священное бесчувствие! Совершённый штиль… совершенно идеально. Прям как море замирает. Замирает перед бурей. А затем обрушивается разрушительными волнами кризиса. Кажется, мне стоило пить.

В какой-то момент, до меня дошло, что альтернативная бутылочка переросла в классическую. Прям в тот момент, когда рулетка указала на меня. Подняла глаза на Сашу, который собственно и должен был меня целовать. Сашка насмешливо смотрел мне за спину. Я напряглась, поддаваясь тревоге.

― Это против правил, Раф, ― возмутился Миша, ― Не справедливо!

― Не справедливо родится мужиком 8 марта! ― съязвил Гордеев, ― Всё остальное приемлемо!

Я была самым узурпаторским образом перехвачена, с визгом утащена в берлогу некоторых, и усажена на колени. Замахнувшись, пихнула Рафа ладонью в плечо.

― Ты что творишь, придурок?! ― рассмеялась я нервно.

Раф мягко перехватил мои руки за запястья.

― Я не придурок, я дракон, и мы в крепости, ― пробормотал он глупо улыбаясь, ― А в каждой крепости должно быть сокровище и дракон чтобы его охранять.

Я непроизвольно улыбнулась, но по моему улыбка так и не достигла моих губ. Мне до боли хотелось зарисовать этот момент и сохранить его навечно где-то глубоко, глубоко внутри, рядышком со своим сердцем, просто чтобы брать и смотреть на него, в тёмные времена, когда жизнь становится слишком суровой, дерьмовой драмой. Красивый пьяный парень в крепости из подушек, в моей гостиной говорит, что я сокровище. В моих глазах поселились искорки, мне необходимо сделать глубокий вдох. Этот момент не был весёлым или грустным. Он был… прекрасным.

Раф, аккуратно потянул за узелок платка, коим была замотана моя ладонь, и стянул его с руки.

― Ты поранилась? ― шепнул он, тихонько проводя подушечкой большого пальца, по еле заживающему незначительному порезу, на руке. Сапфировый тёмный взгляд, беспокойно блуждал по моему лицу, то фокусируясь, то рассеиваясь.

― Не совсем, ― качнула я головой, ― Это клятва на крови. У нас так принято. Костя дал её мне.

Секунду он наблюдал за мной, потом почти незаметно кивнул, так, словно он понял о чём речь. Рафаэль, медленно отпустил мои руки. Они словно по наитию, легли на его грудь. Его сердце тяжело грохотало под моей правой ладонью. С ума сойти… с таким ярым сердечным ритмом жить нереально, кажется. Синие как небо глаза, сияли даже из под опущенных ресниц, в приглушённому освещении ночной гостиной. В периферии всего вокруг меня, услышала, как пожелав всем спокойной, (а может и не очень спокойной!), рассмеялись Миша с Коляном и взвизгнула Сола.

― Поставь меня на ноги, варвар!

Многозначительно переглянувшись с Рафом, выглянули из крепости. Сола уже сверкала задом, свисая с плеча некоторый заразительно хохочущих. Колян только весело замотал головой выходя во двор.

― В натуре, бро! Чё ты вытворяешь? ― крикнул он брату.

Мишаня, забавляясь пихнул его в плечо. Сола разразилась тирадой на греческом.

― Что она сказала? ― спросил Миша оглянувшись на меня.

― Ну если вкратце… Грозится укусить тебя за зад.

Миша вскинул брови, и рассмеялся, что-то бормоча сквозь смех, удаляясь вслед за Колей. Куда делся Сашка, клянусь не знаю, но наверное с ребятами ушёл. Что-то ещё наигрывало в стереосистеме. Я не успела различить. Глухо посмеиваясь, меня по собственнически вернули на колени.

― Тебя, Сола греческому учила, да? ― спросил Раф с искренним любопытством.

Ох, ну ладно, диктатор. Спорить с тобой всё равно бесполезно, да и по правде говоря, не очень-то хочется…

― Нет, она не учила. И я, не то чтобы прям его знаю, нет конечно. Просто когда часто слышишь иностранную речь, запоминаешь.

― Хм. Английский нам в школе преподавали, навахо тоже понятно, это в семье. Французский откуда? ― любопытничал парень.

― Ты говоришь по-цыгански?

― Ну, да. ― ответил он сведя брови.

― Ну вот и я с детства на четырёх языках говорю. ― я хитро улыбнулась кое-что припомнив, ― Ты тоже знаешь французский.

Он лишь повторил мою хитрую полуулыбку, словно счёл вопрос риторическим. «Празднуй моё поражение…» А вообще-то зря я об этом вспомнила…

― А что тогда за четвёртый язык? ― спросил Раф.

― Ну как же, я неплохо владею русским, представляешь? ― потешалась я с серьёзным видом. Я прикусила губу изнутри, чтобы отогнать непрошеные воспоминания. Тщетно.

― Вот оно что. ― он опустил взгляд, заправляя мне выбившуюся прядку за ухо. Его рука замерла. Гордеев потерял улыбку и нахмурился, смотря в одну точку. По моему я знаю, что он там увидел. Бандана… Проклятье. Я где-то потеряла её!

Я втянула воздух.

― Рэйвен не только на-дене говорила. ― сказала я отвлекая его, от очередного плохого открытия, ― Она знала несколько диалектов атапаскских языков. Ну и мы с отцом и дедом соответственно тоже волей неволей их знали. Никто никого не заставлял их учить, просто как я уже говорила, это запоминаешь со временем.

Кончиками пальцев он проследил почти уже незаметный шрам на шее, и взметнул взгляд в мои глаза. Тысячи вопросов пронеслись в его голове, за одно мгновение, повисшей тишины, сквозь которую из колонок стерео, вилась приглушённая мелодия Centrefolds ―Placebo. Я вздохнула отводя взгляд в сторону, на белый рояль.

― Английский, французский, и немецкий, я учила с самого детства. Я практически училась говорить, сразу на нескольких языках, помимо русского.

Мне не нравилось это вспоминать, и уж тем более рассказывать об этом. В те времена, только музыка спасала меня. В музыке есть прекрасная вещь ― когда она попадает в тебя, ты не чувствуешь боли. Боб Марли. Рок всегда завораживал и очаровывал меня ― меня до дрожи восхищает эта тонкая почти безумная грань, между агрессией и технической сложностью. Совершенно удивительное сочетание дикого варварства и интеллекта.

Раф долго молчал. Когда я повернулась, то наткнулась на синий взгляд полный чистейшего недоумения и изумления.

― Зачем?

― Я не знаю, ― пожала я плечами, чувствуя, как они дрожат, ― Так от меня хотели.

― Мама? ― правильно догадался Раф.

Я поджала губы, чувствуя себя в ловушке.

― Почему ты так подумал?

― Просто, твой отец не похож на помешанного человека. ― ответил он более чем уверенно. Я горько усмехнулась.

― Думаешь моя мать помешанная?

Он провёл рукой по своим волосам, взъерошивая чёрные пряди.

― Ради Бога, Тори! ― его слегка рычащий голос граничил с чем-то отчаянным, ― Ну а как ещё это назвать? Тебе просто испортили детство всем этим.

Ого. С такими доводами при всём своём грёбанном желании не поспоришь. Да и не с чем спорить.

― У меня не было детства.

Это было слишком. Слишком личное. Даже сквозь алкоголь я чувствовала преграду между нами. Гордеев в некотором замешательстве повёл бровью.

Заметив, что ремешок на правом браслете слабо застегнут, я подалась немного вперёд, зависая в считанных сантиметрах от его лица. Раф отрывисто вздохнул, он не ожидал, он растерялся, когда я прикоснулась к кожаному браслету и мягко схватил меня за руку отстраняя от себя.

― Не стоит. Это не то, что ты думаешь, ― покачал он головой, неумело пряча то, что ломалось под всем этим жестоким величием. Восхитительно медленно. Я получала практически физическое удовольствие от этого. Я выбила его из равновесия, это очевидно, даже моему синему как смурфу, мозгу.

― Тогда что? ― не отставала я. Меня насторожило это, я цвела от этого, мёртвым кипарисом. От того, что могла загнать его в угол.

Раф отпустил мою руку. Он был напряжён и злился.

― Это совсем… другое. ― процедил он сквозь зубы. Было что-то чёрное и страшное в его виде. Вот именно в такие моменты, этот парень пугает меня до чёртиков. Вспышки. Такое впечатление что он не контролирует свой гнев. Это заставляет меня сжиматься в комок. И это мне очень кое-кого напоминает.

Он удерживал мой взгляд пару секунд и покачал головой кусая нижнюю губу изнутри.

Смотря на свои руки, он выглядел хмуро, сдержанно… сокрушённо. Я видело это в нём буквально сегодня утром. Вздохнув, он расстегнул браслет на правом запястье.

Первым, что я увидела, были письмена: витиеватым почерком они оплетали правое запястье. Было похоже на латынь, но я не уверенна. Я уже где-то видела эти слова, потому что почему-то знала, что он означают. Мудрость, справедливость, мужество и умеренность ― четыре звезды, что символизируют четыре естественные добродетели древнего мира, на руках закоренелого антагониста. На второй руке была роза. Она так же как и надпись являлась тонко вытатуированным браслетом на его коже, оплетая его запястье, стеблем с шипами. Сам, едва раскрытый белый бутон цветка был изображён на внутренней стороне запястья. И роза такая детальная, словно живая.

Прочистив горло посмотрела на него.

― Почему роза?

― Имя. ― только и сказал Раф. Так, словно был готов ответить в любую секунду, словно готовил себя к ответу. У него было такое выражение лица, что я почему-то не рискнула спрашивать, чьё это имя. Лишь потом, я сообразила. Посмотрела на помрачневшего Рафаэля, готовая поспорить на свою душу, что это напрямую связанно с его музыкой и стихами. Вот кого, он навещал. Роза ― вот как её звали. Она на его запястье запечатлена татуировкой. Она в его памяти навсегда. Отогнала прочь эту мысль. Ну по крайней мере предприняла все попытки. Я поддалась навязчивому порыву, прикасаясь к татуировкам. Его руки вздрогнули от контакта. Он дышал ровно и смотрел на меня, взглядом практически неживым, статичным… страшным. Было что-то очень странное с его руками. От порезов, так бывает? И тут из меня разом вышибло весь воздух…

― Ах…

Это не то, что я думала. Я теперь вообще не знаю о чём думать. Шрамы, пересекают линии вен. Но они гораздо шире, они неровные, словно рваные, и они опоясывают запястья полностью! Что-то очень плохое и тёмное заскреблось внутри меня. Я прижала свои руки к груди, как маленькая. Чёрт! Я испугалась. Я закрылась. Мгновенно.

Я просто не представляла, что сказать. Одно я знала точно: это сделал не он!

Раф отвёл от меня взгляд, застёгивая браслеты на руках.

― Что это такое?

― Повреждение сухожилий.

― Как ты играешь?

― Не так как хотелось бы. ― ответил парень, очень сосредоточенно на меня смотря.

Я отчаянно не могла понять, такое впечатление, что, ему больно когда он играет. И эти рубцы на запястьях, они… Как если бы, руки… сковывали или связывали. Сердце грохнулось где-то в районе горла. Как? Кто? Почему? Чёрт! Слишком много вопросов и подозрений пронеслось в моей голове. Слишком много. Просто слишком!

― Что произошло? ― прошептала я еле слышно. Он глубоко вздохнул.

― Хм, странно получается. Ты знаешь обо мне всё, я о тебе ― ничего. ― Раф поймал мой взгляд. В его, блуждающем по моему лицу, отражалась глубокая степень мысли. Всё? Я ничегошеньки о нём не знаю. Вот даже не на грамм. И чем больше узнаю, тем больше не знаю. Я застряла взглядом на этих браслетах, переживая совершенное крушение, не понимая, как такое могло случиться с ним. Что за чёрт случился с ним?

Запуская пальцы в мои волосы на затылке, он придвинулся ближе. Я хотела остановить его, но мой порыв приблизил его ещё ближе. Он лишь слегка коснулся моих губ своими и замер. У нас обоих дыхание перехватило от этого. Я чувствовала, на сколько он тёплый, от него прямо волнами исходит сильный жар, как от очага. Я бы могла подумать, что у парня температура.

― Только не бойся. — тихо прошептал Раф. Его голос сильно хрипел и был низким, словно низкий саунд у гитары. Скользящим движением он обхватил меня за подбородок и легко провёл большим пальцем по моим губам. В блёклом свете с улицы, что проникал из окна, черты его лица казались мягкими, призрачными, эфемерно красивыми. Чёрт возьми, он и в правду был прекрасным снаружи, совершенно красивым. Длинные густые ресницы, отбрасывали мягкие тени под глазами. Губы еле уловимо дрогнули. Очень напряжённые брови, выдавали тревожные мысли. Я осторожно протянула руку и легонько скользнула по шёлковым волнистым прядям, чёрного цвета, что слегка поблескивали синеватым серебром, от лунного света проникающего в гостиную. Парадокс заключался в том, что я хотела его ― в своём личном пространстве, в своём времени. В своём больном мире, своих мыслях, я боялась его, считала деспотом, а в сердце замирала перед ним. Я потеряла границы страха и удовольствия.

Кажется, у меня руки дрожат.

Кажется, он не может сделать вдох…

Кажется, я тону.

О, нет, мне не кажется.

Его прикосновения медлили и оставляли трепещущие прикосновения на коже. Моё эго орало ему: «Поцелуй меня!». Он лишь оставил невесомый поцелуй по моей щеке. Я ощущала это глубже чем физически.

― Спокойной ночи.

Раф отстранился, поднимаясь на ноги. Я не могла и слова вымолвить, видя, как он уходит. Пытаться разобраться в себе сейчас, походу бесполезное занятие. Ладно, утро вечера мудренее. Вот утром и разберемся, какого чёрта всё это было.

Глава 9. Двойник…

Мне снилось что — то неразборчивое запутанное. Меня тянуло ввысь. Ломало, на грани с болью. Я падала ― падала казалось целую бесконечность, казалось с самой вершины небес. Падала стремительно, чёрной птицей. Хотелось плакать, я рыдала. Я рыдала, и тысячи пронзительных вороньих кликов отвечали мне. Хотелось кричать, я разбивала пространство сна…

Я кричала, и стая вторила мне. Хотелось ничего не ощущать, но я задыхалась от знакомого чувства боли. Белоснежный снег принял меня в свои чертоги, вырываясь волнами пуха от силы моего падения, и кровь…

Чёрное море крови…

Холодное бесстрастное лицо, смотрело на меня льдинками голубых глаз. Я клокотала от ярости, я распахнула черные крылья, возвышаясь над ней…

«Когда ни будь я прокляну тебя гордо и твёрдо стоя, на индейском кладбище, и ты сляжешь рядом с ним…»

…Боль. Страсть. Страх. Всё смешалось словно в клубок.

«Тори…»

И стая замолчала. Мягкие прикосновения, унимают страдания. Я складываю свои крылья смерти. Я слышу свою лунную колыбельную. Я чувствую, как тепло накрывает мои губы, стирая боль, захлёстывая невообразимым спектром чувств. Нежные прикосновения, посылают трепетную дрожь по телу с ощущением полёта, срывая сладострастный стон с моих губ и в этот момент я понимаю, что это, не сон.

Открыв глаза застаю Рафа, нежно покрывающего мои губы поцелуем. Одна его рука вплетается в мои волосы, мягко касаясь шеи, другая скользит по талии, тёплой ладонью. Он тяжело дышал. Только тогда я поняла, что сама просто задыхаюсь и мои ногти, вонзаются в его спину. Я отвечаю на его поцелуй, сама о том даже не подозревая. Он обхватил ладонями моё лицо. Он чуть приоткрыл глаза, оставляя их под сенью ресниц. Раф застыл и пару раз моргнул и нахмурился.

― Проснись… ― шёпот надломлено, покрывал мои губы, его голос дрожал, ― Проснись, слышишь?

Он взметнул взгляд в мои глаза и медленно заблуждал взглядом, рассеянным и отрешённым. Его глаза мутные, потрясённые… чёрные. Чёрные, как уголь, чужие глаза…

Я подорвалась ка ошпаренная, жадно хватая воздух. Я была напряжена до судороги. Я замерла и тут же упала на спину. Меня прошибла тяжёлая дрожь. О, Господи.

― Только сон, это только сон…

Я старалась выровнять дыхание и обезумевшее сердце, затаив надежду, что это в самом деле только сон. Всего лишь слишком реалистичный сон… Сон во сне. Я сто лет снов не видела, с чего бы это вдруг?

Сработал будильник, заставляя меня вздрогнуть от неожиданности. Хлопнув по звенящему гаду и отключив противный сигнал, спрятала голову под подушкой. Самое сложное это оторвать свою голову от подушки. С этого начинается моя ежедневная война. Особенно жестоко вставать, если вчера ты уснул чёрте во сколько и не в самом удачном состоянии. Швырнула подушку в стену. Иначе я никогда не встану. Открыла один глаз. На тумбочке стоял стакан воды и по всей видимости аспирин. Тяжёлой рукой, бросила таблетку в воду, наблюдая за тем как она с шипением опускается на дно стакана. Перевернулась и снова спряталась, под вторую подушку. Стоило сразу от обеих избавиться. Уловила лёгкий запах, мужского одеколона. Очень к слову сказать знакомый. Вскочила с кровати, сметая остатки сна и ленивые поползновения депрессии. Осмотрелась. Никого. Показалось видимо. Выпив аспирин, утопала в ванну.

А вот и нет. Не показалось. Волосы и одежда, впитали пряно-мускатный запах. Так. Я определённо что-то пропустила вчера.

Приведя себя в порядок, усиленно соображая, что я вчера натворила, спустилась вниз. Бросила инертный взгляд в гостиную, в глаза бросилась куча подушек, прямо по центру. Крепость! О, кажется припоминаю…

С кухни доносился голос.

― Всегда подозревал что дети ― кретины, ― рассмеялся Костя, на кухне, ― Хотя это удивительно. Она снова стала рисовать, меньше зачитываться, играть не только во сне.

Я остановилась в столовой.

О-оу.

― Ну, да, она давно уже не подходила к роялю. ― только тогда, я поняла, что Костя разговаривает с кем-то по телефону, ― Уж не знаю в чём дело, она не рассказывает. Альбина тоже не совсем понимает, что именно случилось, но говорит, что в детстве, у Тори был какой-то конфликт с материю. После этого, она перестала играть и показывать рисунки.

Прижавшись спиной к стене столовой, я замерла. Вот так, с добрым утром… С кем он говорит? Обо мне!

― Запомнил значит,― усмехнулся Костя, ― Хм, ну знаешь вроде как… есть во сне ходящие, а есть во сне играющие, рисующие… ну, делающие что-то в общем. И Аля, оказывается, не раз по ночам, заставала Тори, играющую во сне. Да: глаза закрыты, а руки движутся, но она спит крепким сном. Она спит, а мозг её ― нет. Я тоже раньше сталкивался с этим её состоянием, только в более страшных проявлениях. Парасомния, так вроде это называется, да? Кстати, мне кажется или она перестала путать языки? ― изумился отец.

Где-то завибрировал телефон. Об заклад бьюсь это был мой телефон, оставленный вчера на кухне. Мельком выглянула из-за угла. Сидя за островком Костя посмотрел на дисплей и отключив звук отложил мой смартфон в сторону. Вот за что люблю своего старика, так это за невмешательство в моё личное пространство, и уважение частной жизни.

― С татумом. ― поправил Костя, своего таинственного собеседника, ― Нагваль ― дух. Татум ― носитель. Умирает татум, нагваль ― бессмертен.

У меня сердце выпрыгнуло из груди. Я спряталась. Он же не собирается этого говорить. Он не скажет!

― И нет я не знаю почему она это сделала. И честно говоря, я не верю в это. Она не могла этого сделать. Поверь мне, существуют только три вещи которые она способна убить: себя, мозг и бутылку виски, ― мрачно отшутился Костя. Мне стало дурно от его слов. Он не верит в это. Никогда не верил. Он верит мне, даже не мне, а в меня. Верит, вопреки тому, что это правда.

Это я…

Это сделала я. Наверное. Я не помню этого.

Мне стало очень сложно дышать. Стало как-то невыносимо грустно. Хотела бы я возвратить своего нагваля. Вот только это невозможно. Пока я пью эти дурацкие препараты, мне не вернуть его. Пройдя потихоньку вдоль стены, уловила отражение в стекле стеллажей столовой.

― Хороший вопрос,― заинтересованно произнёс отец, потерев подбородок, ― Вероятно, если способности повышают продуктивность человека ― это позитивное качество которое надо развивать. ― он встал и подошёл к холодильнику, ― Если они делают жизнь менее качественной ― то наоборот. ― он достал бутылку минералки, и покачал головой, ― Так или иначе, здесь это не работает. Эзотерически этот вопрос не решаем. Эзотерика и психиатрия, вообще вещи плохо совместимые. Свойства многих препаратов, применяемых в психиатрии, не до конца известна, но они являются энергетическими блокаторами. ― Костя открыл бутылку и сел обратно за островок, ― Эта традиция, древняя, это мёртвая традиция ― тотемное животное. Практически никто уже так не делает, просто… Есть некоторые причины, по которым мой род всё ещё продолжает эту традицию. Привлечь дух назад, вернуть нагваль, и привязать к другому носителю ― возможно. Как по твоему, тот же волк, который живёт 20 лет, и это в лучшем случае, может сопровождать человека на протяжении всей его жизни? И всё было бы куда проще, если бы потеря тотема запустила механизм саморазрушения. Но это не так. Это именно разрушения привели к его потери. Проблемы, сам понимаешь, не эфемерны, они реальны. И уходят очень глубоко в детство. Они подавляют и разрушают, с силой в две сотни децибел. И не только её. Всех вокруг неё. Тори не несёт белиберду, и сдаётся мне, то что она тебе рассказала имеет больше смысла, чем всё что она когда либо говорила мне. ― Костя неопределённо хмыкнул и прикурил сигарету, ― Просто, чтобы хотя бы понять, что в действительности она имеет в виду, когда говорит, мало уметь читать между строк. Надо знать минимум четыре языка, иметь докторскую степень философа, лингвиста и не менее докторскую ― психолога, ― отшутился он мрачно, отпил воды и со стуком поставил бутылку на стол.

Снова завибрировал мой телефон, дребезжа по поверхности стола и Костя опять перевёл его на беззвучный режим.

― Тори! ― крикнул он, ― Тебе Сола звонит! Тори!

Я содрогнулась, но себя не выдала. Он наверное слышал, как звонил мой будильник, и знает, что я уже проснулась. Я взглянула на Алю заходящую в столовую. Прикушенная губа, притупила предчувствие что этот загадочный диалог приведёт к чему-то очень-очень страшному. Приложила палец к губам, призывая её молчать и поманила к себе. Её сонно-веселящийся взгляд, посеял во мне тревогу. Она тихо прокралась ко мне.

― Я могу только строить догадки, ― вздохнул Костя, ― Спроси у неё сам. ― Который именно? Знаешь сколько их уже было? Дочерта! А толку? Они даже периоды ремиссий отследить не могли. Сейчас-то ясно почему: нет их, этих ремиссий, нет и не было никогда. Они ставили ей всё что угодно, от гиперактивности, до подростковой депрессии, всё что угодно, кроме действительного диагноза. Так, как невозможно разбудить человека, который притворяется, что спит. Она же или молчит как партизан или говорит, что не помнит нихрена, и вообще под дурочку косит. А вообще-то… ― он смолк, заставляя меня напрячься всем телом. Аля нахмурилась, вслушиваясь.

― Как то раз, она заболела. Она была у меня в тот момент. Разумеется я отвёз её в больницу. Врачи не могли ничерта понять. Было очень похоже на лихорадку, но биохимические анализы крови это не подтверждали. Один врач, высказал подозрение, что это похоже на ломку, как при резком отказе от какого-то психотропного вещества. Повторный, более глубокий анализ выявил остаточные следы риталина в крови. Ко всему прочему эта су… ну Инна в общем, перевела стрелки на меня! Мол это я пичкал Тори препаратами, да ещё и религию приплела. Короче я начал с ней судится, за родительские права. Я проигрывал одно дело, выдвигал иск и снова проигрывал. А бедного ребёнка мотало из города в город.

Аля потеряла челюсть в ужасе смотря на меня. Ну что тут скажешь? Было. Я отрицательно покачала головой, ощущая, как слёзы текут по лицу. Женщина кажется никогда не оправится от услышанного. Хм, точнее от подслушанного. Она сомнамбулически приложила пальцы к губам.

― Благими намерениями вымощен путь в ад… ― еле-еле пробормотал Костя, цитируя Данте. ― То-то и оно, ― зло кинул он, всплеснув рукой, ― Тори едва девять исполнилось, когда ад разверзся. ― он уткнулся лбом в ладонь, ― Каждый раз, считая шаги внутри больничных стен, в промежутке от 9-ти до 18-ти, в ожидании долбанного чуда, я столько раз хоронил свою дочь, что не жил сам! Но я могу только строить догадки, что на самом деле произошло. Она же молчит, окружив себя стеной настолько непрошибаемой, что попытка прибегнуть к гипнозу, вообще кончилась сводами клиники. Она более справедлива в своей ненависти ко мне, чем подозревает. Чтобы она не говорила, как бы наплевательски не вела себя, она надеялась, что я смогу ей помочь. Но что я чёрт побери мог сделать там, где ни один доктор ничего не добился?

Аля осторожно провела ладонями по моему лицу, стирая непрошеные, немые слёзы. Она сама едва не плачет. Но и гнев явно просматривается в её чертах, особенно это читается в поджатых губах. Чёрт! Две взрослые, ну ладно одна не очень-то, взрослая. Короче! Две бабы, сидят у стеночки и подслушивают односторонний разговор. Ну не идиотизм ли, а? Дожились…

Я встала на ноги, в возникшей вакуумной тишине разразилась Smells Like Teen Spirit группы Nirvana, перебивая звуки от моих движений. Отец чертыхнулся и ответил на очередной звонок своего телефона.

― Здравствуй. Нет, ― он встал из-за стола, ― в понедельник. Да я помню… ― мы встретились лицом к лицу в арке между столовой и гостиной. ― С добрым утром, ― просиял Костя, ― Я не тебе. ― бросил он в трубку, и нахмурился окидывая моё лицо беглым взглядом. Вопросительно вскинул подбородок. Я лишь головой покачала. Дар речи явно, не скоро ко мне вернётся. Он повёл бровью обходя меня, ― Ну это плохо, что сказать. Кстати…

Он мимолётно поцеловал Алю, и вышел во двор, говоря по телефону. Аля, как ни в чём не бывало тут же прошла на кухню.

― Всем доброго утра, ― пробурчала я, пряча глаза. Я приземлилась за островок.

― Доброго! ― улыбнулась Аля. Достаточно вымученно, чтобы это стало заметно. ― Что на завтрак будешь? ― спросила она сразу же, спасая положение.

― Яду мне, и побольше, ― усмехнулась я мрачно. Что? Дерьмовое чувство юмора, не дремлет, знаете ли.

― Виктория. ― одёрнула меня Аля, посылая мне строгий взгляд. Обратила внимание на свой телефон: шесть пропущенных от Солы. Сообщение, в котором она стращает меня своим приходом, если я не возьму трубку. Сообщение от Гордеева, с текстом: «Репетиция завтра в пять. Гитару не забудь». Поразившись этому, перечитала раза два, чтобы удостовериться, что меня не прёт.

На кухню зашёл Костя. Хм, тёмный и мрачный как грозовая туча, Костя.

― Что случилось? ― спросили мы в один голос с Алей.

― Ничего. ― мотнул он головой, беря себя в руки, и сел за островок. ― Не вникай, это по работе.

Попыталась отыскать его взгляд.

― Ага? ― спросила я наводящим, сомнительным тоном. Вздохнув, он посмотрел на Алю.

― Ну, кое-кто походу вернётся на день раньше.

Я призадумалась. Ясно всё. Инна приедет, он уедет и не исключено что на долго, если не на совсем. Знаю, он обещал. Он много чего обещал. Сможет ли он вообще сделать хоть что-то? Когнитивный диссонанс запутал меня. Боги, когда же всё стало так чертовски сложно? Мысли волчком закрутились в голове. В какой-то момент, осознание достигло своей точки, и вина стала давить на меня, пуще космического вакуума грозя перегрузкой. Это всё моя вина. Моё молчание, и не желание просить и принять помощь, сделали всё таким запутанным.

― Тори, ты куда? ― встрепенулся Костя, когда я соскочила с места. Аля недоверчиво на меня покосилась.

Промолчав, не зная, как это объяснить, я умчалась на второй этаж. Остановившись у комнаты Инны, зависла рукой над дверной ручкой.

― Тори?

Резко обернулась. Костя, вопросительно и довольно хмуро блуждал взглядом по моему лицу.

Я повернула ручку и зашла в комнату, в идеально холодных бело-голубых тонах. Здесь даже воздух холоднее, чем во всём доме. Встав посередине спальни, упёрла руки в бока, осматривая помещение. Где она хранит документы? Пересекла спальню и прошла в кабинет, к письменному столу. Проверила ящики.

― Что ты делаешь? ― спросил Костя, упираясь кулаками в стол.

Я не ответила, перерывая бумаги и квитанции. Не скажу же, что хочу найти свой загранпаспорт. А если найду, то сбегу отсюда. С моих рук улетела папка, рассыпаясь на полу.

― Чёрррт…

Скользнула вниз, наспех собирая и складывая листы обратно в папку. Присев на одно колено, Костя в пару движений собрал все документы. Не успела опомниться, как он положив папку на стол.

― Ты почему плакала?

Я удивлённо подняла на него взгляд, медленно выпрямляясь во весь рост. Как я могу ему это объяснить?

― Я не могу этого объяснить.

― Неправда. ― мотнул он головой, ― Можешь.

Я самым проницательным образом удержала его взгляд. Могу ли? С кем вот он разговаривал? Однажды, два года назад, подобный разговор, закончился для меня лечением в психиатрической клинике Лос-Анжелеса.

― Тори. ― прервал мой мысленный диалог, Костя, заискивающе за мной наблюдая. ― Что ты опять задумала? Слышишь? Что ты ищешь?

― С кем ты разговаривал? ― ответила я вопросом на вопрос. Костя молчал, никак не реагируя. Если он скажет, что с моим терапевтом, я сегодня же соберу вещи и уеду. Я чертовски серьёзно.

Костя заломил руки за шеей. Счета. Ну конечно же, он обратил внимание на расходы с моей кредитки.

― С Гетманом? С ним, да?

― А что мне остаётся? ― развёл он руками, ― Со мной ты не разговариваешь. Ты даже не сказала никому, что начала терапию. Нет, это замечательно конечно, но… Скажи мне честно, ты ведь всегда прекрасно знала свой диагноз? Ну по крайней мере очень давно его знаешь?

― Я что похожа на мозгоправа?

Костя раздражённо втянул воздух сквозь зубы, его лицо не было злым, оно было болезненным и тревожным.

― Ой, вот только не надо, ладно? Не надо дурочку включать, ты во всём этом шаришь получше некоторых дипломированных специалистов. Ты знала свой диагноз. Знаешь, что я делал? Я ведь всегда делал лишь то, что считал нужным, правильным. То, что делали мои родители, воспитывая меня. Откуда ж мне было знать, что Инна ограничивала твой выбор, лишая своего мнения? Ты же молчала. Я только давал тебе свободу, давая возможность делать собственный выбор. Я даже не давил на тебя никогда, даже на счёт ВУЗа. Откуда мне было знать, что свобода, возвышая тебя, в равной степени, разрушает подобно наркотику? Я не мог этого знать. Подумай сама: знай я, что ты страдаешь биполярным расстройством, если бы я знал об этом изначально, могло бы всё быть иначе? ― он выдержал более чем многозначительную паузу, ― Но я этого не знал.

И чёрта с два он сейчас не прав. Причём он сохранял завидное спокойствие. Чертовски завидное, для человека кардинально перегнувшего палку…

― Достаточно. ― отрезала я, как можно бесстрастнее ― Я давно уже выросла, и поняла это, ясно? Я не снимаю с себя ответственности, но и ты не ангел. Не стоит себя идеализировать. Ты ведь понятия не имеешь, что это такое. ― мой голос слышался мне мёртвым, механическим. Я еле сумела сдержать слёзы, от этих мыслей, но голос оставался острым льдом. Слишком сильный диссонанс, и я в чертовском шоке и ужасе, что так чертовски не в ладу с самой собой прямо сейчас. Плохой признак…

Я тоже не всегда знала. А потом, когда поняла, побоялась признаться в этом, даже самой себе… И что он пытается мне доказать? Что я виновата в этом? Не секрет. Все наши проблемы, сложности, ссоры, обиды, разочарования, всё! Это только моё больное дерьмо, не его! Я, все портила. Не он, а я! Я, сошла с ума, и прихватила отца с собой. Вот что я чёрт побери, сделала! Вот почему он запил! Он не оплакивал, свои мечты, потери и неудачи, он просто не видел выхода из ситуации. А я на столько сказочная дура, что в упор этого не замечала. Винила его под одну гребёнку со всеми. Всех кроме себя самой. А на самом деле? Что бы сделала я, окажись я на его месте? Я отчаянно пыталась взглянуть на ситуацию со стороны, оценить, осмыслить её, понять себя. И я как оказалось, сполна могла рассудить сама. Я презрительно усмехнулась внутри себя, высмеивая саму себя и свою долбанную беспомощность. Проклятье, да меня бы вообще уже здесь не было!

Мне кажется, пора что-то менять. Пора бы уже дать ему спокойно жить.

Он ничего не сказал на это и ушёл. Я почти стекла на пол, от накрывшей меня расслабленной волны. Я и не подозревала, на сколько была напряжена. Однако я скоро обратила внимание на невероятную по своей мощи фрустрацию, просто на грани с пустотой и аффективным шоком. Забив к чёрту на документы, я отправилась пить свои пилюли, пока какая-нибудь дребедень не поселилась в моей голове.

Глава 10. Спорим?

Я стряхнула катышки ластика, которым стирала линию карандаша, на листе. Александр Сергеевич, сложил пальцы в замок у своих губ, сосредоточенно обдумывая всё, что я сказала. А именно, то что произошло вчера. Конкретно: от моего срыва, до странной реакции на некоторых. Точнее её отсутствие. Ну или по крайней мере присутствие той реакции, которой я уж точно никак не ожидала.

― Вам нравится мокнуть под дождем? ― спросил он отстраненно, ― Конечно, это мало кому нравится. Но, я советую вам попробовать. Хотя бы раз в год, вы должны промокнуть! В летний день, после изнурительной жары, теплый дождь бывает очень желанным. Главное ― сделать первый шаг. Самое трудное вначале, потом пройдёт. Это как, когда вы хотите зайти в воду, но не можете решиться. Вам она кажется холодной, вы заходите по колени и останавливаетесь. Но чем медленнее вы продвигаетесь, тем мучительнее для вас процесс. Иногда, самым безболезненным способом сделать то, что вы сделать не решаетесь, это плюхнуться с разбега.

― Чак Паланик. ― прищёлкнула я пальцами, ― «Тёплый дождь». Всё равно не понимаю. Особенно учитывая тот факт, что… ну, он в принципе тот человек, который пугает меня до чёртиков. ― сказала я, на мгновение отрывая глаза от наброска.

Психолог подался вперёд, облокачиваясь на стол.

― Важнее, не то, что ты избежала разрушительных последствий, а то, как ты это сделала, что чувствовала в тот момент.

Попыталась сосредоточится. Что я чувствовала? То, что я чувствовала, не прилично даже обдумывать, а говорить об этом вообще не стоит.

Вернулась к на броску в карандаше.

― Не знаю. Это шокировало, ― свела я к минимуму.

― Всё не так сложно. Так, как ты прибывала в состоянии аффекта, естественно ты не могла анализировать свои действия и эмоции. Скажем так, тебе удалось выбить его из колеи ― это то, что ты порой делаешь, чтобы скрыть истинное положение вещей, и твоё к ним отношение. Я бы даже сказал, что в этом есть агрессия, поскольку ты нападала. А вот почему не последовало реакции, продиктованной фобией ― вопрос совершенно иного характера. Что ещё ты чувствовала?

Такое впечатление, что этот человек может читать мои мысли. Вообще-то напрягает. И открытость и доступ мыслей посторонним ― это вроде симптомы шизофрении, если не ошибаюсь.

― Ну, думаю это было… эм-мм… волнительно. ― сориентировалась я. Волнительно? Это было на столько больше чем волнительно, что я пожалуй бесстыдно солгала.

― Эта эмоция постоянна в отношении этого человека?

― Не знаю. ― пожала я плечами. В последнее время точно постоянна… ― Я всегда его побаивалась, он меня бесил и вообще я его ненавидела. Это тоже своего рода волнение, не так ли? ― хмыкнула я сухо и продолжила рисовать.

Мужчина согласно кивнул.

― Страх сильный кристаллизатор, Виктория. Он рождает, ненависть, что может быть и защитной реакцией.

― Ну есть немного. Он меня пугает.

― Или твои чувства к нему?

Грифель карандаша сломался от нажима. Я ошеломлённо посмотрела на Гетмана. Он немного загадочно улыбнулся.

― У каждого человека есть желания, которые он не сообщает другим, и желания, в которых он не сознаётся даже себе самому.

― Ага. Фрейд, ― закивала я, ― Вы намекаете на то, что он всегда меня привлекал, но в силу свей умственной несостоятельности, я об этом не знала? ― я повела бровью, ― Серьёзно?

― Вполне вероятно, ― кивнул док. Цокнув и покачав головой, убрала сломанный карандаш за ухо и взяла новый со стола.

― Быть может имеет место какой-то инцидент связанный с этим человеком, о котором я не знаю?

Карандаш замер над листом бумаги. Я уставилась на корни дерева, что я рисовала. Вообще-то в его словах есть некоторый смысл… Закусив кончик карандаша посмотрела на психолога.

― Он… прикасался ко мне, ещё до того, как я даже узнала его имя. ― (Гетман выжидающе смотрел а меня, внимательно слушая), ― Ну, не то чтобы прикасался, просто… просто, пару лет назад, когда я только переехала и пошла в новую школу, он можно сказать поймал меня, не дав упасть, ― рассказала я. Он вообще со странной регулярностью это делает. Когда я поняла это, мне стало не по себе. И речь не только о последнем времени, я в принципе неуклюжая и он не однократно спасал меня от действия земного притяжения в школе.

― На тот момент фобия проявлялась более интенсивно?

― Да, и едва ли я могла реагировать адекватно. Не то чтобы я сейчас адекватна в этом вопросе, но в сравнении с тем временем, сейчас я точно более сдержанна.

― Шок? ― спросил мужчина, ― Долгое время никто не дотрагивался до тебя, и тебя шокировала та ситуация?

― Да. Это шокировало, ― пробормотала я, немного насторожившись. Мне не очень то прельщает такое повышенное внимание к этому вопросу.

― И ты разозлилась, верно? ― предположил док. Я могла ощутить, как по мне прокрадывается напряжение и лёгкая тревога.

― Верно, ― подтвердила я.

― На кого конкретно была направленна твоя злость? Может ты разозлилась, из-за страха? ― спросил он наводящим ровным тоном. Эта интонация его голоса, заставляет нервничать, и бесит, поскольку наталкивает на мысль, что ему прекрасно известны ответы на все эти вопросы, априори.

― Может. ― предположила я прохладно. Он кивнул, как бы самому себе, что только подтвердило мою теорию о его осведомлённости, и посеяло раздражение во мне. Я нахмурилась.

― Ты испугалась и спрятала свой страх за агрессией от безысходности, да?

― Наверное, ― процедила я.

― Что происходит сейчас? ― спросил док, ― Тебя шокирует, то, что он может прикасаться к тебе, не вызывая привычной разрушающей реакции?

Пару мгновений, я решала, а не послать бы его куда подальше со своими дурацкими наводящими вопросами. Потом поймала себя, на нервной дроби пальцами по поверхности альбома. Так, это вёсла. Мои долбанные вёсла, не более. Мой терапевт всего лишь подталкивает меня к осознанию, того, в чём я не мастак. Только и всего. Я перевела дыхание, возвращая рациональность, ну или хотя бы адекватность мыслям, думая, как правильно ответить.

― Шокирует, эм, отсутствие реакции.

Он сцепил пальцы в замке у рта.

― Реакция не отрицательного характера, не так ли?

― Нет. То есть, да. ― так, я запуталась, ― Не всегда… чёрт, я не знаю, она… другая. ― ответила я пробуя, свои слова, как лёд на прочность ― с опаской и крайне деликатно.

― И она тебя пугает, именно поэтому ты колеблешься в оценке своей реакции? Потому что, не знаешь её природы или напротив знаешь, по крайне мере имеешь предположения, но боишься их?

Я затаила дыхание, а может просто не могла сделать вдох. В любом случае я молчала, напряжённо смотря на Сергеича, пытаясь не выдать своего потрясения.

― Как давно зародилась твоя гаптофобия? ― спросил он не дождавшись от меня ответа.

― Очень… ― шепнула я, сквозь ком в горле. Напряжение практически вибрировало во всём моём теле, до самых кончиков пальцев. ― Очень давно.

― До девяти лет?

Мне не хватало воздуха, пространства, может ещё чего-то, чувства безопасности например.

― До, ― подтвердила я едва слышно. Психолог медленно покачал головой.

― Не надо Виктория, не делай этого, не замыкайся.

― Я стараюсь, ― я заставила себя, сделать глубокий вдох, ― Клянусь, я правда стараюсь.

Понаблюдав за мной пару секунд, док кивнул.

― Основой твоей проблемы, является конфликт между «принципом удовольствия» и «принципом реальности», происходящий в сознании. Когда конфликт достигает невыносимой остроты, ты от него «сбегаешь в болезнь», ищешь в ней спасения от диктата реальности. Неопределенность и неспособность её переносить ― вот что является гвоздём. Когда мы делаем два шага вперёд, а затем ты закрываешься от меня, происходит следующее: мы делаем три шага назад. Попытайся понять, что моя задача, анализировать то, в чём тебе сложно разобраться самой, и делаю я это не для себя, а исключительно для тебя.

― Таким образом, вы спасаете меня от самой себя. ― отсалютовала я карандашом между двумя пальцами, ― Знаю. Я просто не знаю, как это… Я не… мне этого не объяснить. Просто со мной такого не было, и я наверное привыкла, к таким ксантиппичным отношениям между нами. Я понятия не имею как и почему всё изменилось. ― пробормотала я, и посмотрела на мужчину, ― Всё? Вы закончили рассматривать мою душу под лупой? Может мы опустим наконец эту тему? Это далеко не самое важное.

― Ошибаешься, ― покачал он головой, ― Мы никогда не бываем столь беззащитны, как тогда, когда любим, и никогда так безнадежно несчастны, как тогда, когда теряем любовь.

― Фрейд наверное в гробу из-за вас извертелся… ― я осеклась, ― Что простите?

― Сильные эмоции, могут нести серьёзную угрозу, для тебя.

― С чего вы взяли что они сильные? ― всплеснула я рукой, ― И вообще, как вы можете утверждать то, в чём даже я сама не уверенна? ― а ну, да. ― Ладно вы можете. ― пробормотала я сторону. Меня утомил, просто невыносимо вымотал этот разговор. Я посмотрела на часы. Слава Богам, приём почти заканчивается. Окинула взглядом свой рисунок. Жуть. Казалось бы, что страшного может быть в дереве? Просто коренастый, раскидистый дуб, но такой что мурашки по коже.

― Я это к тому Виктория, что любые твои эмоции и чувства, имеют риск доходить до крайностей. Мне бы очень не хотелось, чтобы ещё и этот пункт, приложился к остальным, в списке над которым тебе и так предстоит колоссальная работа. Каждый человек хочет любить и быть любимым ― это естественно. Как бы не развивались ваши отношения, помни, что хотеть чего-то, особенно любви ― это нормально. Но ты не должна нуждаться в этом. Просто постарайся не делать из желания, необходимость.

Я внимательно посмотрела на мужчину, укоризненным взглядом. Он хоть представляет, о чём он говорит?

― Я чёрт побери, в себе не уверенна, ещё больше чем в нём! Какие, нахрен, тут могут быть отношения? ― вспылила я, ― Извините.

― Не страшно. ― пожал он плечами, как ни в чём небывало, ― Первый человек, который бросил ругательство вместо камня, был творцом цивилизации. Я не совсем понимаю, что конкретно тебя так пугает?

Я снова нетерпеливо посмотрела на часы. Блин, ещё десять минут.

― Если ты будешь говорить с совами или змеями, они будут говорить с тобой, и вы узнаете друг друга. Если ты не будешь говорить с ними, ты не узнаешь их, а того, чего ты не знаешь, ты будешь бояться. Человек разрушает то, чего боится. Так говорила моя бабушка. Мир её духу.

― Твой страх, ничто иное, как неведение. ― кивнул Сергеич, ― Ты не знаешь, как правильно строить отношения. У тебя возникают мысли, которые мешают тебе быть счастливой. Тебя преследует убежденность, что горе, беда, страдание ― это расплата за то, что ты была когда-то счастлива. Именно поэтому ты убеждена, что твоя проблема и любовь для тебя несовместимы. Но это заблуждение Виктория, реальность обстоит иначе. Тебе определённо нравится о нём думать, ты вкладываешь в это энергию и силы… но почему эти мысли кажутся тебе бессмысленными и вызывают одновременно грусть и панику? Ты думаешь, что скорее всего это не взаимно?

― Не знаю. Возможно. ― ответила я бесстрастно. Я серьёзно посмотрела на мужчину. ― Как по вашему я могу быть уверенна, что такой человек как я, может привлекать того, кто, привлекает меня?

― Такой, это какой, Виктория?

Этот разговор когда-нибудь закончится? Я вымучено вздохнула.

― Предугадать моё настроение, титанический труд даже для меня самой! Стоит ли говорить об окружающих?

― И тем не менее, мне кажется ты слишком критично относишься к себе. ― он нахмурился, ― Даже чересчур критично. То, что ты берёшь в расчёт, свои психологические проблемы, то что ты вообще хотя бы о них задумываешься ― это безусловно хорошо. Но, вот то, что ты выводишь их, вперёд себя ― плохо. Не они должны всецело предопределять твою личность. Ведь есть что-то кроме недуга? Что-то, что является положительной составляющей твоего внутреннего мира.

Я напряглась, хмуро застряв на нем взглядом. Это могло сеять смятение во мне. И вызывать панику. И боль. И панику.

― Нет там ничерта положительного, ― бросила я резко.

На долю секунды он сменился в лице, но быстро смёл шокированное выражение с лица, возвращая свой прагматизм.

― Ты отдаёшь себе отсчёт, что это не так? ― уточнил он удерживая мой взгляд.

― Мне и без того хватает инсинуаций и самообмана, ― скривилась я, болезненно, ― Хоть тут-то, давайте смотреть правде в глаза: во мне нет ничего хорошего.

― Вот это-то как раз таки и является самообманом, если не сказать большего. ― заявил он без промедлений, ― По какой причине выстроилась такая негативная позиция к самой себе?

Он что серьёзно, чёрт возьми?

― Большую часть моей жизни, меня мотает из огня в полымя, просто потому, что я не умею справляться со своей грёбанной жизнью, я даже с собой справляться не состоянии, со своими собственными мыслями и эмоциями! Я всё равно ломаюсь, сдаюсь бессильной злости или ещё какому-нибудь угнетающему больному дерьму, и перечёркиваю всё к чертям, деградируя из человека в эгоистичное и лицемерное ничтожество, безвольно прожигающее жизнь в себе, только ради того, чтобы забыться и выжечь дотла что-то внутри. Что это по вашему, хорошие качества? ― процедила я, по возможности сдержано, ― Не смешите меня. Я думала мы уже касались этой темы, не так ли? Зачем её снова поднимать, я не понимаю? ― всплеснула я рукой, откидываясь назад. Мужчина медленно покачал головой, проницательно смотря на меня, ― Не в этом дело. Первопричина затяжной депрессии в подростковом возрасте уже была, она-то и привела к конфликту. Я так понимаю, этот конфликт кроется именно за тем рубежом до девяти лет и первого кризиса, который ты так яростно охраняешь? ― предположил док. Иногда он бывает пугающим, до чёртиков пугающим. Мой разум швырнул в меня чёрный лист ― мою чёрную карту. То, что стёрлось из моей памяти.

Чёрт! Стоп! Нет!

Я резко выдохнула, осознавая, что стою у края. Я беспомощна перед этой пропастью, пока что это слишком страшная тропа, я точно хочу её исследовать. Я отвернулась, отвлекая себя, рисованием. Гетман молчал, и я невольно подняла глаза. Док внимательно смотрел в мои глаза, ещё пару мгновений, поняв, что давить на меня сейчас опасно, он вздохнул, капитулируя.

― Сказать тебе, что вижу я? Я вижу работу над собой. Она не фантомная ― вот что важно. Ты не просто стараешься, Виктория, ты ходишь по битому стеклу, но делаешь то, что считаешь нужным. Тот факт, что ты вообще видишь свои проблемы и не отрицаешь их, уже достоин уважения. Признание проблемы ― половина успеха в ее разрешении. Тебя заботит будущее? Строй сегодня. Ты можешь изменить все. На бесплодной равнине вырастить кедровый лес. Но важно, чтобы ты не конструировал кедры, а сажал семена.

― Антуан де Сент-Экзюпери? ― усмехнулась я. Он подумал пару секунду.

― Ты пытаешься оградить от себя всех, ведь так?

― Не знаю. Наверное. ― я вздохнула, стуча карандашом по подлокотнику кресла, ― «Я не хочу делать тебе больно, а чем больше я лезу к тебе, тем тебе больнее…»

― «…И не хочу, чтобы ты делал мне больно, а чем больше ты меня отталкиваешь, тем больнее мне.» Волхв. Ты много читаешь. Это способ уйти от реальности?

Задумалась. Домик на дереве ― мой священный храм. Гитара ― моя исповедь. Кисть ― моя правда. Книги ― моё убежище.

― Думаю, что художественная реальность ― это мой способ спрятаться.

― Хорошо.

Недоумённо на него посмотрела.

― Хорошо?

― Хорошо, что ты это осознаёшь. Сколько тебе было лет, когда ты поняла, что не в порядке?

― Ну если Фрейд прав, и в тот момент, когда человек начинает задумываться о смысле и ценности жизни, можно начинать считать его больным… Лет в 13 наверное.

Он посмотрел на альбом на моих коленях.

― Работая с психологами, раньше, ты показывала свои рисунки?

― А я работала с психологами раньше? ― усмехнулась я, прорабатывая детали рисунка, ― Да и что бы это дало?

― Многое. Говорить за нас должны наши полотна. Мы создали их, и они существуют, и это самое главное.

― Ван Гог.

― Это как отражение того, что скрыто. И это многое меняет и объясняет. Знаешь почему Ван Гог отрезал себе ухо?

― Он больше не мог выносить шум в голове, ― ответила я.

― Как часто у тебя возникают шумы?

― Часто.

Посмотрела на часы на стене. Минутная стрелка двигалась слишком медленно.

― Странно, думал, это был эффект от неправильных препаратов, ― пробормотал док, ― Какого цвета крыша у твоего дома?

― Вам виднее. ― проговорила я следя за секундной стрелкой, ― Простите?

Он спросил, то что спросил? Или мне послышалось? Он выжидающе на меня смотрел. Вот так прикол. Я не могу точно ответить. Вроде синяя, но не исключено, что всё-таки тёмно-зелёная.

― Ладно, вот как мы поступим. ― он склонил голову чуть в лево, просматривая свои записи, ― Начни вести дневник.

― Это ещё зачем? ― насторожилась я.

― Меня беспокоит, что в последнее время, ты серьёзно теряешь чувство реальности. У тебя есть прогресс и утратить его не хотелось бы. Сдвиги нужно фиксировать, иначе в этом нет никакого смысла. Всё просто.

― Ну я бы не была в этом так уверенна. ― пробормотала я, нахмурившись. Вот только этого не хватало… Я завошкалась на месте, чувствуя внезапную неуютную тревогу. Сергеич несколько изучающе на меня смотрел.

― Ничего сверх возможного, просто каждый вечер описывай свой день, отношение к нему, события.

― Это… обязательно? ― решила я уточнить. Он кивнул.

― Очень желательно.

― И вы будите это читать?

― Разумеется, ― подтвердил психолог, реально не въезжая, в суть сей проблемы. Я тоже не особо-то сильна в её объяснении, но ещё более я не сильна в изложении мыслей, и вообще в мыслях я не сильна. Я попыталась улыбнуться.

― Я не… Нет. ― отрезала я, неожиданно резким и острым тоном. Док повёл бровью, скорее задумчиво чем удивлённо, но более никак своей реакции не выдал.

― Виктория, ты должна научиться концентрироваться. ― заявил он решительно. Многозначительно ткнула пальцем в альбом.

― Я умею концентрироваться, ― возразила я.

― По средством искусства ты пропускаешь свои проблемы и тревоги, через себя. Я же говорю о том, что вокруг тебя. Ты должна уметь концентрироваться на окружении, на реальности. К тому же это даёт весомое преимущество в переоценке мыслей, что влияют на твоё состояние, ― гнул свою линию психолог. Да, блин…

― И это единственный способ? ― спросила я, скептически.

― Нет, но к более кардинальным мерам, я боюсь ты не готова.

― Например? ― поинтересовалась я наводящим тоном.

― Социальная занятость.

― Социофобия ― не моя проблема. ― отмахнулась я.

― Разве? ― усомнился док, ― В свете последних событий, это рискует стать твоей проблемой. Ты забросила работу. Ты ведь играла на гитаре, верно?

Если я вернусь на работу в бар, то вся терапия коту под хвост. Слишком уж много там, соблазнов для моей гипомпниакальной составляющей.

― Травма. ― нашла я отговорку и угрюмо усмехнулась: ― Но огромное спасибо что напомнили. Очень мило с вашей стороны, ― процедила я в сторону, ― Выстоять на сцене целый сет, минут в сорок длинной, не так-то просто, когда твоя кость собрана по кусочкам и посажена на спицы.

― Допустим, но ты не торопишься чем-то это заменить, и занять своё время. ― настаивал мужчина. Холодно посмотрела на него.

― Я так не думаю. Я начала рисовать, и со стабильной регулярностью посещать приёмы дорогостоящего шарлатана.

Шарлатан глухо усмехнулся, качая головой.

― При этом социально ты мало задействована. Даже меньше чем, до того как стала посещать приёмы дорогостоящего шарлатана. ― передразнил он мою реплику.

― Значит вы не справляется со своей работой. А вообще-то я не стала от этого более замкнутой, чем обычно, так в чём проблема, я не понимаю? ― всплеснула я руками.

― Вероятно, ты просто не замечаешь этого, ― спокойно предположил док. Я раздражённо закатила глаза к потолку.

― Вас послушать, так я прямо чёртова отшельница, что никоим образом не является правдой, ― возмутилась я. Он прищурился, размышляя. Если он сейчас скажет хоть слово про институт, в который я даже не пыталась поступать, я пошлю его.

― Твоя позиция сейчас, это чистое проявление замкнутости, нежелания взаимодействовать с людьми.

Я сжала переносицу пальцами.

― Это, не замкнутость, ― процедила я, ― У меня есть варианты, чем заняться, но из-за Ра — а-а-а… короче нет у меня социофобии! ― выкрутилась я нервно. Он не в курсе, что моя проблема, и его бывший клиент носят одно и то же имя. Гетман, работает в школе соцработником и психологом, помимо частной практики. Гордеев, само собой был частым гостем в кабинете соцработника. В душе не разумею почему, но не надо Гетману об этом знать. Хотя, нет, знаю: я сгорю к чёрту со стыда, если в один прекрасный день он сложит два плюс два. Нет, уж спасибо. Пять минут. Пять, и я свалю отсюда.

― В общем, я всё это к тому, что прежде чем бегать, надо научиться ходить. ― сказал Сергеич, ― Радикальные меры, тебе пока что не по плечу, к этому мы обратимся позже, а…

― Да, чёрта с два! ― усмехнулась я издевательски, ― Я лучше в группе буду играть, чем буду строчить долбанный дневник! ― отрапортовала я, запальчиво.

― Хочешь пойти по пути наибольшего сопротивления? ― он кивнул, ― Превосходно.

― В чём подвох? ― прищурилась я подозрительно. Он окинул меня веселящимся взглядом.

― Нет никакого подвоха. В конце концов, ты сама будешь в состоянии оценить планку своих возможностей, в преодолении порогов. ― пояснил он.

Так. В чём фишка, док?

― Нет, это понятно. А, вот почему у вас такая хитрая улыбочка ― не очень.

― Хитрая?

― Чертовски. ― подтвердила я.

― Хм. Паранойя ― это минус.

― Хороший аргумент. ― пробубнила я, озадачено за ним наблюдая, ― Такое ощущение, что… а, поняла. ― кивнула я с укоризной взирая, на некоторых шарлатанов, ― Решили на понт меня взять, да?

― Ну разве я смею,― возмутился он скучающе.

― Только не вы, безусловно! ― усмехнулась я. Док покачал головой, строя оскорбленную невинность.

― И в мыслях не было.

― То-то я думаю, что это у меня такое стойкое впечатление, что меня обыграли, как малое детя.

Его сарказм трансформировался в простую лёгкую улыбку.

― Ты и есть малое дитя, Виктория. ― почти вздохнул док. Я раздражённо простонала.

― Ради Бога, я даже и не помню, как это, быть ребенком!

― В этом-то и проблема. ― сказал он, и его голос звучал опечаленно, ― По каким-то причинам ты пропустила этот период жизни, поэтому в эмоциональном плане ты даже не подросток, а ребёнок. Причём довольно упрямый, капризный, и эгоистичный. Но каким бы ни был ребёнок, он более ранимый, восприимчивый и эмоционально многосложный. Он непоследовательный и хрупкий в своих чувствах, чем и отличается от взрослого человека. Особенно, если этот ребёнок живёт в человеке и без того сложной возрастной стадии как у тебя ― это создаёт гораздо более мощный эмоциональный диссонанс, чем может показаться на первый взгляд. ― сказал мужчина, вызывая у меня смех, вероятно нервный.

― Ваши бы слова да моей маман в уши, лет так восемнадцать назад.

― Готова это обсудить? ― тут же оживился психолог. Я ужаснулась, нервно улыбаясь.

― Ни в коем случае! Время, Александр Сергеевич, время. ― намекнула я на своё освобождение. Он взглянул на часы, на своей руке. Подумав немного, согласно кивнул.

― Хорошо. Дневник? ― поинтересовался он чуть щуря один глаз. Я поднялась убирая альбом и карандаши в сумку, ухмыльнулась доку.

― Пристрелите меня. ― пробормотала я почти всерьёз. Он хмыкнул, скрестив руки на груди.

― Рискнёшь? ― усомнился психолог. Я перебросила лямку сумки через плечо.

― Было бы чем.

― Хотелось бы верить.

С укоризной на него посмотрела.

― Очень приободряюще, ничего не скажешь… ― покачала я головой. Док развёл руками.

― Это твоё решение, не моё. Я предлагал дневник.

― Сдаётся мне я нерационально распоряжаюсь решениями. Мне стоит спорить с вами на деньги! ― сказала я задумчиво. Он с ужасом улыбнулся.

― Боже упаси. Зная твой упрямый нрав, Виктория, я рискую умереть нищим. ― потешался док.

― Уверяю вас, с доходом только от моего лечения, нищета ― это вообще последнее, что вам грозит, ― заверила я с сарказмом, ― Значит давайте подведём итог: если я воплощаю в жизнь треклятую тактику с социальной занятостью, к дневнику мы никоим образом не возвращаемся, я всё верно поняла?

Мужчина склонил голову чуть вправо, размышляя.

― А ты в самом деле так уверенна? ― спросил он серьёзно. Серьёзно?

― Никаких душеизлияний на листах! Мне вас более чем предостаточно.

― Дерзай. ― хмыкнул док. Я улыбнулась.

― И вам не хворать, Александр Сергеевич. ― у самого порога развернулась на пятках, ― И да, всё таки вы лучший из дорогостоящих шарлатанов. ― задумчиво постучала пальцем по губам, смотря в потолок, ― Что-то в вас определённо есть…

― Рад слышать. ― кивнул он лениво, ― До среды?

― До неё. ― отсалютовала я двумя пальцами.

* * *

Я отправилась по обещанному пути, держась за курсив, странного и самого настоящего пари, толи с доком, толи с самой собой. Я знала где они репетируют, не знала лишь, что меня может ожидать.

Больно и мучительно медленно, я переступила порог старого закрытого бара, что приносил когда-то доход Раевским. Переступила порог и тут же вписалась в барьер. Я в тысячный раз прокляла саму себя за то, что повелась на провокацию дока. Это просто нереально. Подсознание ― стерва, обвинительно качало головой, сверля меня, да-ты-сошла-с-ума-взглядом. И кажется Гетман, что б его тоже, оказался прав, я совсем позабыла, как раньше со всем этим справлялась. Как я справлялась с людьми?

Неужели я и вправду решила, прибиться к некоторым музыкантам? Хорошо, хоть не к цирку. Однако, судя по тому, что в то время, как Гордеев, просто стоя спиной ко всем, заломив руки за шею, сосредоточенно взирал на небольшую сцену в противоположной части помещения, а за одним из столиков, Миша с повисшей на его плече Солой, и каким-то темноволосым парнем (предположительно ударником), тем временем, с повышенным энтузиазмом резались в «камень-ножницы-бумага», отвешивая друг другу убийственные щелбаны,― эти ребята похлеще любого цирка.

Пока я тихонько подкралась ближе к сцене, лавируя мимо запылённых столов, заметила Сашу, умирающего от тоски, за пустующим баром, отстукивая по деревянной поверхности пальцами, как по клавишам. Я попала в поле зрения, Солы. Не смотря на мои жестикуляции призывающие её заткнуться и не отсвечивать меня, она проигнорировала их все, и оживлённо взвизгнув прихлопнула в ладоши. Она спрыгнула с табуретки, приковав всеобщее (кроме него!) внимание к себе, и ко мне соответственно. Да ещё и отматерила на греческом, за то, что дозвониться до меня, можно с таким же успехом, как и до президента. Я лишь пожала плечами на это. На меня уставились четыре пары глаз. Меня сковало стеснение и неуверенность, плотными тисками. Вот, чёрт. Это сложнее, чем я думала.

Когда Сола наконец угомонилась, я как-то неуклюже махнула рукой.

― Привет… ― протянула я тихо. Все поздоровались. Все кроме него. Ударник даже представился, Ярэком, и где-то я уже его видела И да: он точно цыган, и вероятно из близкого окружения Рафа, а возможно даже родственник.

Не оборачиваясь ко мне, Гордеев, уронил руки, стоя у сцены. Мне на уши присел Миша, что-то отчаянно мне втирая с довольной-предовольной мимой, но я без понятия что, ибо я не слышала его. Не гладя на меня Раф взъерошил волосы, делая волнистые чёрные пряди дикими. Не глядя на меня… почему меня это задевает?

Надув по детски губы, Сола, пощёлкала пальцами перед моим лицом. Раф, играючи развернулся на пятка, отставив указательный палец в сторону. Выражение его лица с приоткрытым ртом, носило маску крайнего замешательства. Он мгновенно сменился в лице ткнув в меня пальцем.

― Ты опоздала, и у тебя ровно пятнадцать минут, на акклиматизацию. ― сказал он странно произнося слово «акклиматизация». Он подошёл к одному из столиков у сцены, и подцепил стопку листов. У него была странная походка, и вообще, было в его виде что-то не так…

Я стянула гитару в чехле с плеча. Проходя мимо меня, Раф выудил из стопки пару листов и молча вручил мне ноты. Затем, перевел свой подозрительно горящий взгляд, на Сашу, подходя к барной стойке.

― А ты верни мне мой виски.

Саша было отрыл рот, ― И не трынди, я знаю, что это ты увёл его у меня. ― он наотмашь приземлил стопку листов на стойку, перегнулся через неё и подцепил из-за бара полупустую бутылку с янтарной жидкостью.

Я опешила. Вот дерьмо, да он пьяный!

― Пятнадцать минут, Вика. ― напомнил он, пробуя на вкус мое имя, неестественно подвиснув. Я с ужасом окинула его взглядом.

― Не называя меня так.

― Буду. ― парировал он невозмутимо. Меня, навзничь шокированную его поведением, заволокло в неуютный саван доводя до горечи в глубине.

За что он, чёрт возьми, топит меня?

Сола кашлянула в кулак.

― Козёл. ― кинула она, сквозь кашель. Гордеев прожог её взглядом.

― Шувани. ― лениво бросил Раф. Сола скептически на него посмотрела. Затем, подозрительно уставилась на Мишу.

― Это что-то значит, или он просто лыко не вяжешь? ― поинтересовалась она, у Миши. Тот, перебрасывая гитару, через плечо, флегматично на неё взглянул.

― Это, милая, значит ведьма, и он получит прямо в лицо, если ещё хоть раз так тебя назовёт. ― он грозно уставился на Рафа. Усмехнувшись, тот засветил ему фак.

― Хас миро кар.

Думаю перевод излишен. Всё предельно ясно, по жесту.

Взяв себя в руки, пару раз сжала и разжала кулаки. Подойдя к бару, положила гитару на поверхность стойки и стала исследовать ноты облокотившись на бар.

― Итак, ты собираешься заняться чем-то кроме мата на ромне?[37] ― осведомилась я бесстрастно, просматривая ноты, пытаясь понять, как он, чёрт подери, себе это представляет. Это практически невыполнимо.

― Чамудэв ласа, мири ило, Вик?

Я кажется знаю, как это переводится, не уверенна, но уж больно похоже на непристойное предложение. Посмотрела на Рафа, подпирающего стойку спиной. Он смотрел исключительно на меня, в дребезги пьяный, утаскивающий меня на самое дно горечи и боли, одними только словами, не до конца понятной мне этимологии, но не очень-то хорошей интонации, и всё равно отчего-то, прекрасный. Это напомнило мне времена, где мы так воевали, вышибая клин-клином.

― Вот кретин. ― хохотнул Миша, смотря на Рафа, насмешливым взглядом. Небрежно отставила большой палец в Гордеева.

― Ты его понимаешь? ― удивилась я. Некто очень смелый легко укусил меня за палец, и тут же отхватил от меня в лоб.

― Раф, ты идиот! ― прикрикнула я, обжигая его ледяным взглядом.

― Нет. ― не согласился этот идиот с терминологией, глупо улыбаясь. Я раздражённо закатила глаза к потолку.

― Ну ты же Солу понимаешь, верно? ― Миша подчёркнуто важно кивнул на Гордеева, ― Ну, вот и он не впервые в таком состоянии.

Окинула Гордеева взглядом, зацепляясь за запястья. Манжеты толстовки слегка сместились, открывая для взора фрагмент белого бутона. На нём нет браслетов? Я нахмурилась. Он должно быть не с проста так лык выкрасил.

― Хм, анестезия? ― поинтересовалась я. Раф замер и рассеянно, почти изумленно на меня уставился. Нахмурив брови, он запустил палец за ворот тёмно-серой толстовки с капюшоном, оттягивая ворот, словно от нехватки воздуха. Видимо я угадала.

― Ладно, и что это?

― Ты на самом деле хочешь это знать? ― переспросил он обжигающим лукавым тоном. Это не обещает стать простым… Ущипнула себя за переносицу, зажмурившись на мгновение.

― Я про вот этот отрывок, Гордеев. ― я ткнула пальцем в музыкальный фрагмент, в нотах, ― Почему всё так сложно, а?

― Почему… ― повторил он неспешно и как-то завороженно. Он поймал мой взгляд, смещаясь ближе ко мне, и сделал глубокий вдох, ― Дулэски мэрав тэ тут. ― он глухо рассмеялся, качая головой, ― Арманья… ― далее его речь стала ну совсем уж невнятной. Из всего этого понятно мне было только одно слово: арманья ― это проклятье по-цыгански.

― Ага? ― растерялась я, и посмотрела на Мишу. На его лице отражалась сложная лингвистическая обработка, но он ничего не сказал. Я уставилась на Гордеева.

― Это нормально по твоему?

Он как-то обречённо кивнул, осыпая волнистые пряди к лицу. Как он, чёрт возьми, собрался играть в таком состоянии? И он что всегда столько пьет, чтобы притупить боль в кистях рук? Так он и голову себе вполне удачно притупил.

― Ясно. ― буркнула я, и отложила ноты, ― Что дальше?

― Готова? Серьёзно? ― усомнился Гордеев. Я нахмурилась.

― Похоже, что мне весело?

Миша прищёлкнул пальцами.

― Спорим, скажешь?

Раф молниеносно метнул в него убийственный взгляд.

― Спорим, что если ты скажешь хоть слово, об этом, то оно станет последним?

О чём это они? Сола судя по прищуру, задавалась тем же вопросом. Миша рассмеялся над ним, вскидывая руки вверх, и чмокнув Солу, пошёл к сцене. Саша, как оказалось, давно уже там, за синтезатором, что-то настраивал. Ярэк, скучающе сидел за установкой и ловко крутил палочку в пальцах.

Что-то резко изменилось вокруг, на грани с угрозой и заискрилось азартом в синих глазах. Это выбило почву у меня из под ног.

― Не смей… ― выставила я ладонь, настороженно наблюдая за тенями, заходившими по лицу Рафа. Не знаю, чего он дам удумал, и едва ли хочу. Он спокойно отстранил мою руку, смотря на меня с высоты всего роста. Я могла видеть, в его пронзительном взгляде, спешные расчёты. О чем он думает? Я отстранилась, на сколько мне могла позволить стойка бара. Меня ловко поймали за пальцы правой руки и резко притянули обратно, оказываясь слишком близко от моих губ, смотря прямо в глаза.

― Отпусти. ― но его походу вообще не волнует моё мнение. Я покачала головой, ― Это чертовски не тот случай, когда слушая девушку, надо сделать наоборот. ― сказала я холодно, ― Я серьёзно. Отвали, Раф, это уже даже не смешно.

Он уверенно кивнул, заправив выбившуюся прядку волос мне за ухо.

― Конечно, нет. ― согласился он спокойно. Его потемневшие глаза блуждали по моему лицу в каком-то не типичном для него выражении. На мгновение это могло казаться немой просьбой. А, в глазах что-то такое, что могло больно меня задевать. Мне кажется, пора бы кое-что прояснить.

― Не нужно этого делать. Чтобы я не говорила тебе, чтобы там ни было, не забывай отдавать себе отсчёт, что я из вчера, никогда не совпадаю с собой из сегодня. ― обозначила я границы. Он скептически ухмыльнулся, чуть склонив голову.

― Да, не сложно догадаться.

Раф, судя по взгляду, что-то решал в уме. И для него этот разговор явно не был шуткой. Это заставило напрячься, и сконцентрировать всё своё внимание на защите.

― Тебе известно, что когда ты врёшь, то часто моргаешь? ― поинтересовался он, как бы между прочим, ― Знаешь, что убивает меня больше всего? То, что ты занимаешься долбанным самообманом. Как думаешь, сколь долго ты сможешь это отрицать?

― Отрицать, что Гордеев? ― решила я уточнить, ― То, что ты эгоцентричный полигамный кобель, решивший вдруг, что я одна из твоих фанаток, которую можно затащить в койку?

Он замер. В ярко синих глазах что-то опасно вспыхнуло.

― А, то есть так ты это видишь, да? ― спросил он медленно и сдержанно, ― Ладно, ― слишком сдержанно, на грани с угрозой.

Я отвернулась смотря куда угодно только не на него. Я могла ощущать эти скачки оголённых нервов, и почувствовать край своего обрыва. Моя переменчивость в настроении меня доконает.

― В том-то и проблема. ― проговорил он в сторону, и поймал мой взгляд, ― Всё могло бы быть иначе, если бы я был кем-то другим? Так ты что ли думаешь? Когда ты наконец поймешь, что всё может изменится? Жизнь, люди, мировоззрение, всё! ― взмахнул он рукой, ― Да, всё уже перевернулось к чёртовой матери!

Это могло обжигать и это взбесило, до жуткого искажения в дыхании. Это запутывает и без тот сложную для моего взора ситуацию. Я бы сейчас многим пожертвовала, за разъяснения в исполнении дока, кроме шуток. В невозможности распутать этот клубок, меня замкнуло, и очень сильно. Я просто потерялась, запаниковала, рассыпалась на тысячи частей собралась вновь, в не том порядке, неправильно. Нельзя сшибать меня с ног, сбивать с толку, загонять в угол, растерянность способна жестоко обманывать мои ощущения.

― Хватит. ― прошипела я, ― Я не держу тебя, не прошу понимать и ничерта от тебя не жду, ― я ткнула его пальцем в грудь, ― Ты позвал меня на репетицию, я здесь. Но нет, тебе надо всё усложнить. ― рявкнула я, попытавшись отбить его руку, не позволяющую мне уйти. Ну, по крайней мере я попыталась…

Он низко склонился зависая чертовски близко от моего лица, но лишь улыбнулся, совсем чуть-чуть, улыбкой, не затронувшей его глаз. Его взгляд прошёлся по моим губам. Я боролась с головокружением и с самой собой заодно, стоически и бесстрастно вынося его близость. Это напоминало пытку ― изощренную, сладкую пытку. Ровно на столько страшную и убивающую меня, на сколько и восхитительно будоражащую. Совершенно потрясающий эмоциональный диссонанс ― внутренний конфликт, рискующий стать моей первоочередной проблемой, без компромисса и срока давности.

Всё так же неясно, почти незримо улыбаясь, он чуть склонился над моим ухом.

― Думаешь, таким образом упрощаешь жизнь нам обоим? ― прошептал он хрипло. Он немного отстранился, не смотря мне в глаза, ― Ошибаешься…

Проскользнув мимо меня, Раф, на ходу расстегнул манжеты, и подвернул рукава рубашки до локтей. И да, на нём нет браслетов, только крест на цепочке. Видимо в узком кругу, он не прячет руки. В два движения он вскочил на сцену, и забрал свою гитару со стойки.

Ладно, придётся это сделать. Я извлекла Гибсон из чехла, и на ходу перебросила ремень через плечо. Преодолев три ступеньки, взобралась на сцену, и подцепила шнур от усилителя. Отступив от микрофона, на безопасное для себя расстояние, положила ладонь на струны, и второй рукой вынула медиатор из кармана джинс. Я окинула взглядом парней за инструментами. Остановилась на Гордееве, ловко перещёлкивающего суставами пальцев. Судя по его лицу, это не очень приятное занятие. Как и в целом игра на инструменте, по крайне мере физически. Так почему он просто не откажется от этого? Я припомнила музыку, написанную им. Да, это многое объясняет. Посмотрев на меня, он положил руку на гриф, и жестом дал добро, на вступление. Я сосредоточилась, чтобы правильно уловить направление. Спешно пробежавшись по нотам в памяти, ощутила волнение и драйв. Рук сами правильно легли на струны в грифе, выбивая медиатором аккорды. Звучит потрясающе, но не достаточно, я просто не могу сообразить, почему, то запаздываю, то обгоняю. Спустя с десяток тактов, Раф, остановил игру и окинул меня внимательным взглядом.

― Долго будешь лажать?

― Это я. ― признался Миша, приподняв руку. Подумав с секунду, Раф мотнул головой.

― Нет. Вика сбилась и сбила тебя.

Я стукнула себя ладонью в лоб. Нет, у меня точно там синяк скоро будет!

― Я же просила! ― прорычала я, ― Неужели это так сложно?

― У меня к тебе тот же вопрос, ― парировал он, прохладно, ― Ладно, давай одна.

Я воспроизвела фрагмент, наступая на те же грабли. Мне пришлось подавлять растущую злость, ведь это так не типично для меня, совершать такие грубые ошибки. Психанув, грубо прервала аккорд, заводя руки за шею, в немой борьбе со своей неуравновешенной параллелью. Раф провёл ладонью по лицу, и задвинул свою гитару за спину, подступая ближе, не отводя сосредоточенного взгляда от моих рук.

― Ещё раз, ― потребовал он.

Сола сидящая на краешке сцены, что-то раздраженно пробормотала, вроде: «вот прицепился», но я не уверенна. Я проиграла ещё раз. Проиграла во всех смыслах, снова допуская те же ошибки. Это сильно фрустрировало.

― Раф, ― привлёк внимание Саша. Я хотела остановиться, но Гордеев жестом указал мне продолжать и посмотрел на Сашу. ― Посмотри на свои руки.

― И? ― не понял Гордеев. Саша вскинул бровь, смотря на него изумлённым взглядом.

― А теперь на её руки посмотри и повнимательней.

Гордеев склонил голову чуть влево, пробегаясь взглядом по грифу моей гитары. Он подступил ближе, окутывая меня лёгким мускатным шлейфом с примесью виски. Протянув руку, остановил мои пальцы, посылая ток сродни электрическому, от прикосновений.

― Стоп, подожди.

Я вздрогнула от его голоса, так близко от себя. Он закусил губу, и молча принялся осторожно переставлять мои пальцы на грифе.

― Верно. У тебя ладонь меньше моей, и пальцы соответственно тоже, ― пробормотал он сам себе, ― Вероятно проблема в аппликатуре… ― Раф мельком посмотрел на меня, ― Запоминай.

Я обратила внимание на его татуировки. Точнее на опоясывающие борозды, что они скрывают. Не удивительно, что он носит браслеты. Повреждения, на запястьях, настолько глубокие, что даже объёмные рисунки не в состоянии их скрыть, от взора. Стало так невыносимо, жаль его, что защемило в груди.

Спустя четыре такта, кропотливой реконструкции технической стороны вопроса, разительно контрастируя с лёгкими и мягкими прикосновениями его рук, я и сама уже прекрасно поняла, что он хочет, и решила закончить самостоятельно.

― Нет, я сам. ― пресёк мою попытку, Раф, стоило мне только пошевелить рукой. Он глухо хмыкнул, всецело поглаженный скрупулезной расстановкой моих пальцев, ― Особенно, если это мой единственный шанс, просто прикоснуться…

Я неровно вздохнула.

― Я надеюсь речь о гитаре. ― процедила я, укоризненно. На секунду он посмотрел мне в глаза, вскинув бровь.

― Конечно о ней.

Конечно.

Сола издевательски рассмеялась.

― Почему когда вы ребята слишком близко друг от друга, создаётся впечатление что мы вторгаемся в вашу личную жизнь, а? ― потешалась она, вогнав меня в краску. Синхронно одарили её заткнись-Сола-взглядом. На что она лишь раздражённо простонала закатив глаза в потолок.

Закончив, Раф отпустил руки зависая раскрытыми ладонями в миллиметре от мои пальцев. Хаотично пробегаясь взором по грифу, он медленно отступил. Клянусь меня повело за ним. Он вплёл пальцы в свои волосы.

― Правда, придётся совершить сложный манёвр в паре тактов, но… Пробуй.

Слуха коснулся красивый перебор струн под моими пальцами, очень кстати приводя меня в чувства. В смысле, в реальные чувства, поскольку до этого момента я не подозревала, на сколько сильно отключилась от окружения. Я применяла изменённую расстановку, концентрируя всё своё внимание. Раф кажется затаил дыхание, когда пришла очередь, того самого манёвра. Улавливая тревожную дрожь в своих руках, от перенапряжения, я практически, до судороги в кисти, преодолела какой-то поистине сверхзвуковой барьер, молниеносно среагировав и без промедлений и помарок, продолжила звуковой ряд. Один только он, уже был полноценной и восхитительной музыкой. И теперь я была вполне довольна собой, ведь это было красиво. И совершенно. И сложно. И красиво. Его голос затмил всё.

― В голове, как трактаты Ницше,

Проклятый принцип, анти-скандала.

Победы страждущий нищий, сбежал с карнавала…

В чёрном обряде сковало псевдо-принца:

Рядом поселился, он веселился,

Яда, в каждом взгляде добился.

Он был рядом, а ты и не знала…

Он здесь был, пока ты в слепую с огнём играла!

В огне персонального ада,

Беспрецедентный инцидент!

В глазах небес, я — Люцифера пациент,

Вижу сквозь красную ртуть,

Глаза не говорят: забудь!

Они не говорят: умри!

Я не могу уснуть,

Вокруг шёпота немой крик: возьми,

Этот магнит внутри, он как грёбаный инфаркт горит!

Это ты зеркала исчеркала в хлам,

Чиркнула спичкой, искра зардела.

Глубоко задела — вырву останется шрам.

Рванула пополам, меня пиковая дама

Не переписать зазеркалье сначала,

Этого мало и никогда я не был целым,

У одинокого причала…

Там, в параличе скончалась, теория самообмана,

Очерчена белым мелом, пока менялись маски смело.

Молчание вслух, осточертело,

Душа отторгает антитело.

Всё хватит, завис комбинации фатум,

Мёрзнут в стволе шесть пуль,

Отсрочен путь к двери дьявола.

Ты всё сломала…

Отпустив мелодию, я встряхнула руками, оставляя гитару, свободно висеть на ремне.

― Неужели Лера могла так играть? ― пробормотала я не обращаясь собственно ни к кому. Гордеев задумчиво скривил губы, смотря на мои руки, каким-то поглощающим мрачным взглядом.

― Не могла. ― ответил он холодно и посмотрел на всех, ― С начала. ― отдал он команду. Чтобы это не значило, но это очень удивило Сашу. Поправив очки за душку, он вопросительно переглянулся с Мишей. Раевский развёл руками, пряча за невозмутимостью хитрую улыбку.

― А я вам говорил.

― Мы помним, не отвлекайся. ― одёрнул его Гордеев. По прошествии около часа репетиции, Раф повернулся к Саше и немного подступив перебросил ему флэшку. Саша медленно кивнул, принявшись, что-то набирать на синтезаторе.

― Ага… это будет интересно.

Кивнув, Гордеев, отошел от него, возвращаясь к микрофону. Вместо Ярэка, вступила скрипка, совершенно неожиданным образом кардинально меняя и преображая музыку. Я практически потерялась, едва не пропустив момент своего вступления. В припеве, обратила внимание, на изменения в музыке. И я пренепременно получу за это выговор, ибо отступления совершала я, и не из вредности даже, а просто я так чувствовала и нечего не могла с этим поделать. И да, так играть было в разы легче, так было меньше напряжения в движениях. Инстинктивно почувствовала пронзительный взгляд.

Мне конец.

Рискнула оценить обстановку, не прерывая игры, и тут же пожалела об этом. Взгляд попал точно в синие-пресиние глаза. Не отвлекаясь от игры, я лишь вымученно улыбнулась. Раф казался замеревшим, но играть не перестал, и неясно что выражающий взгляд пророчит мне неприятности, за фривольность. Музыка как всегда впивалась в меня, проходя сквозь меня, звуча глубоко внутри, перекрывая кислород. Только от звука этой скрипки, хотелось подпевать ей, чего я никогда не смогу сделать.

В его глазах, что-то скользнуло, но он отвернулся и устремил взгляд перед собой. Я задумалась над звучанием, так поразительно отличным от того, что я слышала прежде. Оно было словно легче. Как-то незаметно от себя, стала анализировать своё окружение. Посмотрела на Сашку. Молчалив, спокоен, бесспорно умён, но никогда не рисуется. Эдакий скрытый гений со светло пшеничными волосами, почти по плечи, хотя ему идёт. Прошлась взглядом по драммеру. Ярэка, я не знаю, но кажется вижу его не впервые. Он как оказалось обладатель довольно необычного цвета глаз. Тёмные глаза имеют немного фиолетовый оттенок. У людей такой встречается крайне редко. Но сказать, что либо о его личности, невозможно, он почти ничего не говорит, может быть кстати из-за акцента, но он вполне уместный, даже интересный. Свою роль как ударник, он конечно выполняет сполна, возможно характером он ближе к Мише, но я не уверенна.

Когда мои струны сорвались, громче, обыгрывая финальный фрагмент, я выбила последние удары, руки застыли над струнами, они дрожали, а скрипка проливала кульминацию. Я замерла, ожидая выговор. Гордеев, казалось окаменел, но я даже сама не поняла, как его гитара оказалась переброшена на ремне, за его широкой спиной, и он спрыгнув со сцены, ушёл к бару. Так, что я наделала? Я посмотрела на Солу, та лишь пожала плечами. Я спрыгнула со сцены, и пошла за Гордеевым, игнорируя лёгкую тянущую боль в лодыжке.

― Раф? ― протянула я настороженно, не спеша лавируя мимо столиков, ― Клянусь, я не со зла, просто…

― Нет, мне нравится. ― перебил он, что-то зачеркав на нотных листах, ― Нравится… очень.

Он завис, только глаза беспорядочно бегали по листу. Резко опомнившись, он отложил листы, и забрал бутылку с бара.

Я была в шоке.

― Шутишь?

― Так серьезен, как сейчас я бываю редко.

Да уж, такие как он, вообще одна большая редкость. Талант в притягательном обличии. Кроме шуток, он буквально излучает этот опасный шарм, при этом является редкостным козлом. Уникум, что тут скажешь. Этот композитор, злой как чёрт, но я подозреваю у него свои причины на это. Впрочем если его не травить, он вполне себе ничего. Может с ним и можно ужиться в мире.

― Ладно, и когда я услышу твой голос?

А вообще, на вряд ли конечно.

― Ты уже его слышишь. ― сказала я, подчёркнуто саркастично. Он снял гитару. Отложила свой Гибсон на стойку рядом с его Фендером.

― Да, я в жизни не поверю, что ты не умеешь петь. ― заявил Гордеев, слишком резко, заставляя меня содрогнуться.

― Почему это?

― Потому что. Неважно. Так в чём сложность?

Посмотрела на некоторых заносчивых.

― В том что я не пою, надо полагать.

― Не пою и не умею, это разные вещи.

― Так или иначе: нет.

Сощурился, подозрительно на меня смотря.

― Бесишь.

― Стараюсь.

Подумав пару мгновений, Раф утянул меня за руку в сторону сцены.

― Пошли.

Не замечая моих возражений, он утащил меня за руку к Саше у синтезатора. Он что не видит, что я против? А я чертовски против между прочим!

― Так, спокойно. ― выставил он ладонь, но руку не отпустил, ― В этом нет ничего страшного.

О, правда? В самом деле? Я хотела сбежать в домик на дереве. Прямо чёрт побери сейчас! Я бы полжизни сейчас отдала, за один только телепортатор. Чтобы, раз ― и нет меня здесь.

― Что ты помнишь? ― спросил Раф. Мне стоило помнить, какой он бескомпромиссный, подавляющий и жестокий. Всегда. Я напрасно забыла об этом.

Не дождавшись от меня ответа, он посмотрел на Солу. Голову поработил неприятный вязкий шум. Я зажмурилась. Мне отчаянно хотелось переключиться. Или отключится вовсе. До меня ещё доносились звуки и голоса. Меня это не волновало. Сквозь завесу, я различила голос Солы и Миши по моему. Меня разрывало от желания уйти, и желания сорваться. Я застряла. Не могла даже пошевелиться, чувствуя всё, словно со стороны, словно не со мной. Превосходно…

Медленно, меня повело под надёжные тени своей параллельной вселенной, заперев часть меня, где-то на окраинах сознания. Минута. Две. Тысяча. Ничего не вязалось в голове. И без того хрупкое равновесие испарилось совсем. Музыка. Она зазвучала очень внезапно, очень пугающе. Я могла отчётливо слышать своё запинающееся в разгоне, сердце. Фальшь, отчетливо проскользнула в мелодии. И ещё раз. Спустя пару грубых ругательств, и фальшивых нот, медленная односложная мелодия стала ровнее, точнее, и я сообразила. Во первых: играет уж точно не Саша. Во вторых: это композиция Say Something, в исполнении A Great Big World. И в третьих: мистер-совершенство-Гордеев ужасно играет на клавишах. Это повеселило. И это успокаивало. Я перестала дышать. Сознание ослабило свой плен и я сделала ровный вдох.

― Скажи, что-нибудь, я отчаялся.

Я стану твоим единственным, только пожелай.

Я пойду за тобой хоть на света край.

Скажи, что-нибудь, я отчаялся.

Ладно, его голос может сгладить что угодно, даже фальшивую игру. Открыла глаза, попадая чётко на дно синих сапфиров. Боль ― всё что отражалось в тёмно-синих глазах. Её не стало, как по щелчку, внезапно сменяясь весельем и на его губах нарисовалась мягкая улыбка. Вымученная. Он перевёл внимание на Сашкины ноты перед собой. Опустила взгляд на его руки, не спеша обходя инструмент. Сомневаюсь, что это то, что он может делать. И фальшивит он от части потому, что руки подрагивают в болезненной судороге. Внезапно почувствовала вину. И я даже не собираюсь пытаться, понять причину. Посмотрев на пульт синтезатора, на партию нот, пробежала глазами, уловила момент, и положила пальцы на клавиши в удачном аккорде.

― Я беспомощен против тебя,

Все это было выше моего понимания ―

Я совершенно ничего не знаю.

Это было… тихо. Настолько тихо и странно, что меня напугал мой собственный голос.

― Так-то лучше. ― усмехнулся Раф, ― А то не могу, не буду… Я вот например играть на этой хреновине не могу, но играю ведь? Громче, Смолова, я едва тебя слышу. ― потребовал он, снова попадая мимо нот, и глухо невнятно ругаясь на сей счёт. Его и без того натянутая улыбка дрогнула и почему-то, это пробило во мне дыру. Я хотела стереть эту боль, но я не знаю, как…

― И я упаду если споткнусь ―

И я все еще любить учусь.

Только-только, по чуть-чуть.

Ухватившись за тончайшую нить не пойми, чего, удержала эмоциональное равновесие зависшее где-то между нервным весельем и убийственной паникой. Я еле смогла оторвать глаза от своих рук, перебирающие клавиши, чтобы прочесть текст в партии. Мои руки… дерьмо, я кажется не чувствую своих рук.

― И я проглочу гордость свою ―

Ты та, кого я люблю

И я говорю тебе «прощай».

Я отняла руки от клавиш. Растерянная и сбитая с толку, посмотрела на Рафаэля. Он был в откровенном ступоре, смотря не пойми куда. Только сейчас заметила, что ребята замерли, у бара, лишь метая между нами взгляд. Миша подцепил свою и мою гитару со стойки. Саша, гитару Рафа, и направились к нам. Раф тем временем вышел из ступора, отходя от синтезатора и достал сложенный лист с карандашом, из заднего кармана джинсов. Я забрала гитару у Миши, в совершённой сомнамбуле, не представляя даже что ощущаю. Что-то зачеркав, на листе, подчёркивая и исправляя, Раф, медленно подошел к микрофону. Закончив, он прошёлся взглядом по бумаге, и отдал мне лист.

― Подчёркнутое ― твоё. ― только и пояснил он. Раф, забрал свою гитару у Сашки, и подцепил из дальнего края сцены, вторую стойку с микрофоном. Нервы взорвались внутри меня.

Что прямо сейчас, что ли?

Сашка, выждав, когда я запомню текст, скользнув за свой инструмент, запустил вступление скрипки.

Смотря исключительно на меня, что усугубляло моё и без того конфликтное состояние, Рафаэль жестом указал на вторую стойку микрофона. А у меня ноги кажется пристыли к полу. Предельно осторожно, практически крадучись и очень скованно, подошла к проклятой штуковине. Не отводя от меня взгляда, Раф, вплёл свой, бархатный, неправдоподобно роскошный голос в музыку. Понятия не разумею, как мне удалось закончить начатое. Когда музыка нашла свой апогей, Гордеев, уронил руки по швам, оставляя гитару свободно свисать на ремне.

― Неплохо. ― рассеянно произнёс Раф.

― Неплохо? ― скривился Сашка, смотря на Гордеева, а-ты-приятель-спятил-взглядом. ― Ты вообще слышал, ноты, которые она выдала? ― усмехнулся он многозначительно смотря на Рафа, поверх очков.

― Прекрасно слышал. Потому и говорю, что…

― Её голос охватывает три октавы и…. пять нот. ― перебил его Сашка и поправил очки, за оправу, ― Сопрано ― высокий женский голос с рабочим диапазон, от «До» первой октавы, до «До» третьей октавы, не так ли? Плюс учитывай колоратуру ― способности регулировать голос. А это в свою очередь значит?…

― Значит, колоратурное сопрано? ― с сомнением развёл руками Раф. Саша подчёркнуто важно отставил указательный палец.

― Лирико-драматическое сопрано высокого регистра. Она может петь достаточно низко, так же как и высоко, с таким диапазоном, при этом грубо форсировать, но совершенно без фальши. И ты говоришь… неплохо?

О, ну теперь ясно, кто кого учил нотной грамоте.

Гордеев вскинул на мгновения, руки.

― Ладно, ладно гений, задаюсь. Забавно… ― пробормотал он в сторону, ― Ты хоть что-нибудь можешь делать плохо? ― Раф посмотрел на меня, ― Нет, серьёзно, это знаешь ли никак не помогает мне держаться подальше от тебя.

Сола предупреждающе уставилась на него, откровенно забеспокоившись. Это заставило меня нахмуриться. Не обращая на Солу никакого внимания, Раф небрежно ухмыльнулся.

― Итак, теперь твоя проблема решена, и стала проблемой для меня. И больше никаких я-не-пою-выкрутасов, никто тебе не поверит, и…

Проблема? Болезненно скривившись, отшатнулась от назад.

― Странный ты человек, Гордеев. Ну, если я такая проблема для тебя, может стоит уже перестать жрать кактус, а? Просто не жри кактус и не оглядывайся, не сомневайся, не жалей! Но нет же! Ты всё подбегаешь и надкусываешь!

Лицо Рафа с каждым словом теряло выражение становясь каменным. Он медленно склонил голову на бок не на секунду не отрывая взгляда от моих глаз.

― Это не моя прихоть. ― он свесил руки с гитары, ― Она твоя, Вик.

― И не зови меня так! ― напала я, и спрыгнула со сцены, идя за чехлом от своей гитарой к барной стойке.

― Невероятно просто! ― рассмеялся он поражённо, ― Я всего лишь хотел сказать, что ты хорошо поёшь, даже лучше моих ожиданий, так в какой такой грёбаный момент, всё перевернулось?

Его руки взлетели вверх, в ответ на моё пронзительное молчание.

― Ясно. ― капитулировал он с неохотой, ― Завтра в то же время, и не опаздывай.

Игнорируя, всё это, быстро заключив гитару в чехол, я перебросила ремень через плечо, на ходу к выходу.

Стоило мне миновать около трёх метров, как перед зданием торгового центра, мельком зацепила смутно знакомую, седовласую фигуру, возле дерева, вдоль тротуара. Чуть не обронив MP3, из ослабевших от шока, рук, метнула туда взгляд поверх солнцезащитных очков, и к счастью, мне это только причудилось. Причудилось? Ага. К счастью? Вообще-то, это не есть хорошо…

Пытаясь отбросить навязчивые, пугающие мысли прошла пару улиц, в непрерывной конфронтации с какой-то бессильной злобой, стенающая до боли и бешенства, внутри. Я решила набрать доку. Телефон разрядился, подав лишь пару гудков, так и не соединив меня с Гетманом. Остервенело выругавшись, чуть не разбила смартфон, об асфальт. Сдержалась. Решила прогуляться, в надежде, выветрить, всё это из себя, пока не пришлось вырезать это.

Я бесцельно брела по улочкам небрежно распинывая опавшие листья под ногами, слушая музыку. И без того хмурое небо, не с того не с сего сверкнуло, за минуту разражаясь сильным ливнем. Мне было наплевать. Я уже на сквозь промокла и тревожная мысль не как не хотела отпускать. Кто она? Кем была для него? Я свихнусь если не избавлюсь от этого тупого, ноющего чувства внутри.

Минуточку, я уже свихнулась. И сдаётся мне я знаю ещё один способ себя унять.

Через пятнадцать минут, дождь миновал, а я уже сидела на краешке, старого, низкого моста, через речушку в роще. Тихонечко перебирая струны Гибсона, под шум плещущейся о камни воды, я вглядывалась в хмурое небо. Без подключения электрогитара, конечно, сильно металлическая и очень тихая, так что без усилителя особо не поиграешь. Но мне сильно и не надо.

Кругом на ветках деревьев было много ворон. Их всегда много вокруг меня. Как же я скучаю по своим снам, по ощущению полёта, их отсутствие не даёт мне чувства полноценности. Словно что-то умерло внутри. Без своей частички души, своего нагваля, я сама себе, кажусь опустошённой.

В память ворвался образ, навеянный песней… Я покрепче обхватила гриф гитары, воспоминания аккорды песни. Оборвала аккорд. Зависла. Странный у меня голос. Какой-то… не мой. Я помню его совершенно иным, хрустальным, тонким… детским. Сейчас же это довольно странное сплетение, на удивление в широком диапазоне.

А какой голос у Инны? Хоть убейте, ни за что не вспомню. Зато, прекрасно помню, все свои уроки, вот только она никогда не занималась со мной, предоставляя это репетиторам. Зато проверяла результаты по всей строгости. Ментально отдернув себя от грани, внезапно чувствуя себя на краю пропасти, решила не испытывать себя на прочность.

Вернувшись домой, застала Коляна, с какими-то документами, в руках слоняющегося по нашей гостиной, нервно куря. А ведь он бросил и давно. На кофейном столике стояла открытая бутылка Джека и два стакана с виски. Я насторожилась.

― Что случилось? ― я осторожно прошла в глубь гостиной. Крёстный вздохнул не смотря на меня.

― Это ты мне скажи.

Бросила взгляд на кресло. Оба на…

― Здравствуйте, ― пробормотала я психологу.

Какого хрена, он тут?

― Здравствуй Виктория. ― кивнул он спокойно. Слишком спокойно! ― Что случилось? Ты позвонила и сбросила трубку, твой телефон был отключен, когда я перезвонил, я решил…

― Проверить не болтаюсь ли я на люстре? ― отшутилась я мрачно. Гетман слабо улыбнулся, и поправил очки.

― Видимо всё уже в порядке?

― В порядке?! ― несдержанно рявкнул Колян.

Так, а с ним-то что за чёрт?

― Присядь Коля, ― авторитетно осадил его док. Я усмехнулась, стягивая гитару с плеча.

― О, так вы ещё и знакомы?

Колян, упал на диван, нагло лыбясь.

― Ну я не был паинькой в школе.

― Почему-то даже не удивлена, ― закатила я глаза, и присев на край дивана, поставила гитару меж ног, свесив с неё перекрещенные руки, ― Где Костя с Алей?

― Аля в саду, яблоню обирает, ― ответил Колян, ― Костя, не дождался тебя, и уехал, а я в шоке. Это ты сегодня с утра хотела найти? ― он протянул мне какой-то листок, достав из прочих документов. ― Батя твой, попросил меня что-нибудь найти на Инну. Ну, я и нашёл.

Он затушил сигарету в пепельнице на столике. Вообще-то я загранпаспорт свой искала, но об этом стоит помолчать. С опаской, пробежалась глазами по листу. Хватило одного предложения, чтобы разом вышибить из меня дух.

«Справка.

Выдана: Керро Инне Генриховне. 1970 г. рождения, в том, что действительно проходила курс лечения в психоневрологической клиннике, бла, бла… бля… Вот!

Диагноз: Латентная (Вялотекущая или малопрогредиентная) шизофрения.»

И походу мне не нужно было читать её историю болезни. Я видела её воочию…

Я подняла глаза на Гетмана.

― Вы надо полагать уже это видели?

― Да, ― ответил он просто. Я медленно посмотрела на Коляна.

― Ахренеть можно. Ты хоть представляешь, что с фазером моим будет, если он узнает об этом?

― Мне больше интересно, почему он до сих пор об этом не знает, ― процедил он сдержанно.

― Ну наверное она хорошо это скрывала, ― сказала я, поражённая таким открытием, ― На то она и латентная шизофрения, потому что, скрытая.

― Да и ты тоже не плохо, ― вздохнул Колян, ― Какого чёрта ты ничего не сказала?

― А я знала? ― всплеснула я руками. Колян сильно сжал челюсть буравя меня взглядом.

― Ты что, блин, не видела, что она не в себе?

― Я думала, что мне это только кажется, ― пожала я плечами, прибывая в какой-то прострации.

― Отцу, Тори! ― не сдержался Коля, ― Почему ты не рассказала об этом Косте?

Холодно посмотрела на него.

― Его не было.

― Ладно. ― он шумно перевёл дыхание, ― Ладно, мне почему ты ничерта не сказала! Почему?!

― Побоялась, ― пробормотала я угрюмо.

― Побоялась? ― он стукнул себя ладонью в лоб, ― О, Господи Боже мой… Чего?

Так вот значит откуда у меня эта привычка.

― Того, что никто не поверит мне, ― ответила я хмурясь, ― Я же говорю, что мне это только казалось.

― Я всегда был здесь, Тори, постоянно! Я видел, что с тобой что-то не в порядке, я же неоднократно интересовался у тебя, что стрясалось, чёрт возьми! Сказала б ты хоть слово, она бы и на шаг к тебе не подошла! О чём ты думала, вообще?! ― вспылил Колян. А вообще-то напрасно он это сделал.

― Это было давно! ― парировала я вторя его сокрушенный тон, ― Я вообще не думала! Что ты хочешь мне сейчас предъявить, я не понимаю?!

― Я не виню тебя, нет. ― он выставил ладонь, и тут же откинулся на спинку дивана. Он мрачно посмотрел на Гетмана. Док его проигнорировал, обратив всё своё психоаналитическое внимание на меня, от чего я крепче вцепилась в гриф гитары, под чехлом.

― А сейчас, Виктория? Как она ведёт себя?

О, да Ради Всего Святого! Что, прямо сейчас? Серьёзно?

― В какой-то момент всё прекратилось. ― ответила я скупо, смотря в сторону. Я уже и не помню, когда у неё случались приступы. Сейчас я могу сказать, что это были определенные периоды. Видимо когда она не пила таблетки, в периоды ремиссий, она была… нормальной. Но стоило ремиссии прекратится, и медикаментозное лечение начинало сводить её с ума. Наверное её неправильно лечили, что нередко приводило к рецидивам. Она срывалась…

― Что ж, это многое объясняет. ― усмехнулась я невесело, ― Не удивительно что я вот такая вот. Это… вы ведь знаете, что это значит? ― обратилась я к психологу, ― Как бы там ни было, но это шизофрения, а она передаётся генетически, Инна просто ускорила этот процесс у меня, вот и всё.

― Ну, да? ― настороженно усомнился Коля. Теперь была моя очередь врезать в него скептический взгляд.

― Она выжила своего собственного сына из ума, Коль. И ты думаешь, меня это не коснулось?

Пару раз моргнув, Колян покосился на психолога, но его взгляд был непроницаем и ни о чём не говорил.

― Значит ты не единственный ребенок в семье? ― спросил Гетман. Я лишь кивнула в ответ. Коля вдруг оживился.

― У парня была некоторая степень аутизма.

― Некоторая степень? ― с сомнением переспросил док.

― Да, я его именно таким и помню, он не был психом, замкнутым, был, тихим… эм, пугающе тихим, но психом точно не был.

Ну, давайте теперь и эту дребедень со дна достанем. Конечно! А почему бы собственно нет? Что за день такой сегодня дерьмовый, а?

― Да, какой к чёртовой матери аутизм? ― всплеснула я рукой, ― Аутизм и шизофрения между прочим, имеют некоторые общие симптомы. Например, ограничение в общении и уход в себя. Для аутизма ― это основные симптомы, а вот для шизофрении ― это как раз таки проявление её тяжелых форм. Это Инна сказала, что у него аутизм, в действительности это ничерта не так! И я вообще ни капли, не удивлена, мы дети своей матери!

― Постой, ― притормозил меня Коля, ― Ренат, он где вообще? В смысле, он жил здесь, потом уехал. О, и я знаю, что отец его погиб, следовательно у него он никоим образом быть не может, так… где он, ты знаешь?

― В какой-нибудь лечебнице, наверное. ― бросила я раздраженно и утонула. ― Честно говоря я… я не знаю. ― закончила я нерешительно.

Внутри меня распустился леденящий ужас… Я по инерции приложила пальцы к губам, второй рукой до боли в костяшках впиваясь в гитару. Так вот кого я видела…

― Мне кажется, мне не показалось… ― прошептала я смотря куда-то мимо него, или внутрь себя.

― Не показалось, что? ― спросил док, ― Ты его видела?

Напряжённо взглянула на психолога.

― Возможно.

― Когда? ― искренне изумился Коля. В голове что-то промелькнуло. И ещё раз… и ещё… заставляя меня напряжённо зажмуриться. Что за?…

― Так, ты видела его или нет? ― потребовал недоумённо мой крёстный.

Мне было не по себе, от этого. Что-то словно пыталось выплыть наружу. Что-то, что когда-то мой мозг спрятал от меня, защищая от шокирующей информации. Всё это не так. Свет, театр… Мерцание замерло. Холод. Я кожей ощутила, холод, даже мурашки по коже побежали. И всё прекратилось, оставляя лишь пустоту, словно белые мазки на тёмном полотне.

― Не знаю. ― посмотрела на дока, ― Я плохо помню его, как и вообще своё детство. Многое словно стёрто и похоже на смонтированную плёнку, ― снова перевела взгляд на Коляна, ― ну знаешь… когда от режиссерской версии отрезают половину, и склеивают то, что осталось. И многое пропало, а что осталось могло перевернуться в моей голове неправильно.

Лицо Коляна носило выражение от удивления, до печали.

― Коля, ― привлёк внимание док, ― могу я тебя попросить…

― Да… конечно. ― опомнился крёстный, ― Кстати! ― он нырнул в карман серых спортивных трико, и звеня подцепил ключи от машины. Он перебросил их мне. Поймала. Пропала.

GT. Это ключи, от чёрного Шевролет Камаро. Неопределенно подняла на него глаза.

― Ещё раз разобьёшь, и я за себя не ручаюсь! ― отшутился он мрачновато, ― Я пойду Але помогу, если понадоблюсь ты знаешь где меня искать, ― добавил он не видя моего ступора.

Отец отдал мне GT? Кажется, я знаю почему. Во первых: он обещал мне эту машину. Во вторых: с некоторых пор, эта та машина, управлять которой я буду осторожнее. Умно.

Колян ушёл во двор, нервно взъерошивая светло-русые волосы, рукой. Вздохнув, посмотрела на Сергеича.

― Серьёзно? Вы намеренны провести сеанс прямо здесь?

Он слегка развёл руками.

― Почему нет?

― А как же ваша номенклатура? ― поинтересовалась я, иронично, намекая на записи что он ведет.

― Она мне не нужна. ― док посмотрел в сторону, ― Это он? Тот самый рояль?

Не отслеживая его взгляд, неопределенно хмыкнула.

― Он, окаянный… Всё помните, значит?

― Не забываю. ― подтвердил он. Я поёжилась, неуверенная в своих ощущениях, после всех этих потрясений. Забудешь такое, как же.

― Тебе некомфортно здесь? ― заметил док. Уверенно закивала.

― Очень. Давайте пожалуй уберемся отсюда.

― Хорошо. ― согласился психолог.

Глава 11. Чувства ― каприз

― Она пугала тебя в такие моменты? ― спросил док, когда мы расположились в студии на чердаке. Самое уютное мне место, после домика на клёне. Гетман сидел на подоконнике, расслабленно закинув ногу на ногу. Я за мольбертом, в пол оборота к нему, набрасывая линии на чистый белый лист.

― Я не могла понять, что происходит с ней, и что я сделала не так, спровоцировав её… ― мельком посмотрела на мужчину, примеряясь к нему карандашом, я прищурила один глаз, ― В общем, из того что я могу помнить: да, чертовски.

― Что произошло с твоим братом?

Вздохнув, принялась переносить отмеренные параметры на бумагу.

― Сейчас, я уже не уверенна, ― ответила я честно.

― Потому, что многого не можешь вспомнить? ― догадался Гетман.

― Да, но кое-что… ― я слегка подвисла, пытаясь понять, что хотела подсказать мне моя память, ― Просто один клочок, очень странный и не вяжется с моим нынешним представлением о ситуации. Он успокаивал меня, или я его… и было много крови… не знаю. ― мотнула я головой, ― И самое странное, что я позволяла ему это, он мог меня касаться, выходит я ему доверяла. ― сделала я вывод.

― Значит да. ― подтвердил мужчина, ― Это всё, что ты помнишь о своём детстве?

― Нет, но в рецидивах моей маман мало привлекательного и уж точно ничего интересного. ― пробормотала я ловко орудуя карандашом, ― Что ещё? Она маниакально относилась к моему развитию и образованию. Я помню запах, какой-то… цитрусовый что ли. Не знаю, что это, но апельсины до сих пор даже видеть не могу.

― Именно апельсины? ― уточнил док. Подумав, кивнула.

― Да, только их.

― Что ещё?

Проинспектировала задворки своего сознания, на предмет старых заброшенных воспоминаний.

― Полумрак и тени… похоже на театр теней, ну знаете, такой, который создают из теней рук, делая разные фигуры на свету. Не знаю, что это было, но мне это нравилось, это приносило прям какой-то восторг. Ещё… яркий свет, и холод, и… всё. Дальше не знаю, но это неприятно, даже жутко. Потом что-то произошло, что-то очень страшное, и болезненное, и всё что я могу сказать об этом, что как-то связанны с его исчезновением и моей фобией. Но что именно это было, не могу сказать, не помню. И… Вот! ― пристукнула я карандашом по мольберту, и развернулась к доку, ― Он выбил апельсин из моих рук сказав, что он отравленный. Вот почему я их избегаю. ― вспомнила я и вернулась к зарисовке. ― Я даже не в жизнь не припомню как он выглядит, но помню, что у него были светлые волосы и чёрные-чёрные глаза, просто антрацитовые. Знаете, настолько чёрные, что не видно где кончается граница зрачка, и начинается радужка.

― Это внушало страх?

― Как ни странно, но… нет. Да, он был ненормальным, как сказал Коля, просто пугающим до чёртиков. Но сейчас у меня это вызывает… сомнение что ли, не знаю. Не знаю почему. И больше ничего, да и эти воспоминания откуда, я даже не знаю.

Немного подумав он спросил:

― Тебя вводили в состояние гипноза ранее?

― Да. Почему-то эффект оказался разрушительным.

― Значит, гипноз тебе противопоказан, ты должна вспомнить самостоятельно.

Внезапно, меня сильно переломило от такой перспективы. Я покачала головой, теряя нить своих действий на холсте.

― Я не хочу.

Я услышала, как Гетман вздохнул.

― Это давит на тебя, поверь мне, всё станет гораздо проще, если ты вспомнишь. Ты сказала, что помнишь яркий свет и холод, как-нибудь можешь это объяснить?

― Нет. ― отрезала я, ― Но меня довольно сильно раздражает яркий свет, да и вообще в темноте я чувствую себя уютнее.

― Почему это так раздражает? ― спросил психолог. Искоса посмотрела на него, поглощённая когнитивным диссонансом.

Если я скажу, как скоро он подвергнет меня госпитализации? А если не скажу, как долго я смогу оставаться по эту сторону грани?

― Вроде как, меняются зрительное и слуховое восприятие: краски окружающего мира могут казаться мне сверхъяркими, что в общем-то очень мучительно. ― ответила я осторожно, с тихой деликатностью, ― Звуки ― сверхгромкими, размеры своего тела ― непропорционально уменьшенными, но не всегда, а только тогда, когда я нахожусь в обществе ― люди при этом, кажутся больше в размерах. Параметры помещения могут видоизмениться, с большего на меньшее. Но раньше, это было гораздо более ярковыраженно. ― заметила я, на всякий случай, ― Вспышки фотоаппарата, вообще могут серьёзно ослеплять, что безусловно выводит из себя. Я даже телевизор не смотрю, его яркость режет мне глаза.

Ненадолго он удержал мой взгляд, затем кивнул.

― Это называется светобоязнь. Элементы избегания света представляются хотя и неявным, но и не таким уж редким явлением, комплементарным другим, часто встречающимся изоляционным симптомам ― замыканию в доме, зажмуриванию, когда по бредовым мотивам, не будучи в ступоре, человек пребывает с плотно сомкнутыми веками; инверсии суточного ритма, симптому «капюшона», эмбриональной позе с поворотом лица к стенке, ношению темных очков, головных уборов на голове… вплоть до обшивки стен изоляционным материалом с целью защиты от «лучевого воздействия соседа»

― Что? ― усмехнулась я, скривившись. Он многозначительно вскинул брови.

― Это только кажется смешным, Виктория. Ну и, наконец, это комплементарно симптому фото- и гелиофобии ― страху прямого попадания солнечных лучей на кожу.

― Только очки. ― сказала я, ― Ну и да я могу надолго зажмуриваться, иногда. Хотя… может всё, в некоторой степени, кроме обшивки стен, разумеется.

― В зависимости от того, как ты себя чувствуешь? ― предположил док. Я пожала плечами.

― Наверное. Но солнца я никогда не избегала, просто ношу очки и всё, но солнце я всё таки люблю.

― Но в тёмное время суток, всё равно чувствуешь себя комфортнее? ― спросил он достаточно наводящим тоном.

― Да. ― не стала я врать.

― Эти симптомы периодичны?

― Да, иногда я вообще спокойно переношу свет.

― Ты говорила, что тебе показалось, что ты видела брата…

Ткнула карандашом в его направлении.

― Только попробуйте меня спросить пила ли я свои таблетки. ― процедила я, недовольно.

― Я знаю, что, да. Я о том, что изначально ты думала, что обозналась? ― поинтересовался он, внимательно на меня смотря. Я отвернулась к мольберту.

― Не знаю.

― Ты списала это на зрительные галлюцинации?

Я опустила глаза, смотря в пол.

― Ну, в общем-то да.

― Однако не исключаешь что ты видела именно то, что видела?

― Это вполне вероятно, ведь? ― заискивающе посмотрела я на психолога. Я бы даже сказала с надеждой.

― Безусловно. ― уверенно подтвердил Гетман, ― Дыши ровно, не забывайся. ― одернул он тут же, ― Следи за дыханием.

Перевела дыхание.

― Что значит: «маниакально относилась к развитию»? ― спросил он спустя мгновение. Посмотрела на него, решая, как-бы поделикатнее об этом сообщить.

― Эта женщина давала мне риталин в детстве. ― заявила я, и ощутила льющуюся по венам, ненависть и отвращение. И обиду: горькую, сильную, несправедливо убивающую. Да, и мне снова удалось шокировать терапевта. Я отвернулась к мольберту, продолжая рисовать.

― Открыто? ― уточнил он осторожно. Я безразлично покачала головой.

― Нет, наверное подмешивала мне риталин в еду.

― Апельсины, ― проговорил он задумчиво. Я в шоке посмотрела на него. «…он отравлен!»

Мне стало дурно, я уткнулась лбом в полотно. Какое-то время он молчал. Может секунду, а может и минуту, а может он и говорит, не знаю. Я была поглощена противоборством со своей горькой обидой, и долбанным сожалением не весть о чём. Может о своём детстве, или о родителях, или… или о Ренате. Нахер эту сумятицу! О том, что я вообще родилась на этот долбанный свет ― вот о чём я всегда сожалела, жалею, и буду! К несчастью прежде чем меня швырнули в этот мир, никто не спросил моё «нет»!

― Ничерта понять не могу! ― вспылила я сверля взглядом набросок, ― Он же был спятившим! ― метнула взгляд в Гетмана, стоически выносящего моё эмоциональные замыкание, ― Но я верила ему. Но побаивалась. Почему-то. Вот почему?

― Ты связываешь свою гаптофобию именно с ним. ― ответил он спокойно. Но это не ответ!

― Проблема то не в этом! Не в нём! Эти противоречивые воспоминания ― вот в чём проблема. Они ёбнутые! Простите. Просто… это не правильно! С его стороны, исходила как помощь, так и угроза. ― я не выдержала его прямого взгляда, и отвернулась.

― Просто ты не всегда можешь видеть реалии поведения и поступков, как окружающих, так и своих собственных. Если бы могла, тебя бы не удивляло его противоречивое поведение, ведь на сколько я понял, он был не здоров. К тому же в столь малом возрасте, ты не могла рационально и предельно ясно оценить ситуацию.

― Да я и сейчас в этом, не мастак.

Ущипнула себя за переносицу, реально недоумевая: как так-то вообще? Не выдержав психанула и отшвырнула карандаш.

― Да, что ж, за херня произошла?!

― Спокойно. ― почти скомандовал док, ― Оставим это, пока что. Вернёмся вот к чему: у тебя целая система запретов ― света, шума, социальных контактов, а также поведение воздержания, выражающееся в табуировании веществ, открыто употребляемых тобой в прошлом. Помимо прочего, имеют место ограничения, подкрепляемые идеями, ограждения от себя окружающих. По какой причине, тебя преследует мысль, что ты портишь окружающим жизнь, своим присутствием?

Скептически окинула взглядом психолога.

― Ну может быть потому, что именно этим, я, собственно и занимаюсь, нет?

― Ты склонна сильно преувеличивать плохое, и третировать хорошее. ― заявил он качая головой, ― Так, тебе диктует твой внутренний конфликт. На самом же деле все не так страшно, Виктория. Это лечится! Доказано наукой, между прочим. Так называемые «хронические формы» купируются настолько эффективно, что проявлений заболевания может не быть долгие годы.

― Другой вопрос, вылечивается ли насовсем? ― возразила я подчёркнуто излучая скепсис, сглаживая своё раздражение.

― Лгать не буду, нет. ― ответил док, ― Но период ремиссий, может быть очень длительный. При первых признаках обострения ― усиление дозировки адекватного препарата до улучшения состояния и дальше опять поддерживающая терапия. Гипертонию официальная медицина не умеет лечить и даже поддержать на уровне, приемлемом для больного. А вот биполярное расстройство ― научилась.

Я принялась затушёвывать портрет.

― Хм. Великолепная перспектива, ― пробормотала я бесстрастно.

― Как продвигаются дела с социальной адаптацией? ― спросил психолог. Я изумленно не без укора, уставилась на него.

― Ого! Адаптацией? Вы явно меня недооцениваете!

Он не отреагировал, выжидающе на меня смотря. Я мрачно нахмурилась.

― Дерьмово продвигаются. ― призналась я, и выставила ладонь, ― И не смотрите так на меня.

― Я всё ещё предлагаю дневник.

Криво ухмыльнувшись, мельком взглянула на психолога, рассеянным взглядом.

― Эм… не настолько.

― Я бы хотел вернуться вот к какому вопросу, Виктория: почему обвиняя своих родителей в сложившемся положении, по большей мере ты всё равно винишь именно себя?

― А кого мне ещё винить? ― пожала я плечами, тушуя мягким карандашом, ― Мать спятила, отец спился, кое-кто вообще пропал чёрте куда… ― многозначительно посмотрела на Гетмана, ― Вам, Александр Сергеевич, как вообще, не страшно со мной разговаривать, нет?

Он лишь задумчиво обвёл взглядом студию, поверх очков.

― Ну, судя по всплывшей информации твоя мать была не в себе за долго до тебя. А твой отец явно в порядке сейчас.

В его прохладных чертах на секунду скользнуло что-то горькое. Смесь сожаления и негодования. Он, хоть и психиатр, хоть и кандидат медицинских наук, а может уже и доктор, но человек, явно выросший в иной атмосфере. В нормальной, правильной, чёрт возьми, атмосфере! Как психолог, он может меня и понимает, но как человек, не понимает, как такое может быть. Ему просто чисто по-человечески невдомёк, как столько нагромождений и сплетений нашего карнавала душ, процветали в течении столь долгих лет.

Да, в каком-таком, чёртовом, вообще, я живу измерении?!

― Так бывает, что человек, побывавший в руках недобросовестных и некомпетентных психиатров, твёрдо убеждён, что просто не может впоследствии оказаться в порядке. ― произнёс он несколько хмуро, с нотами разочарования, ― В нашей стране ― психиатрия увы, чуть ли не карательная медицина.

Задохнувшись от негодования, пронзила его потрясённым взглядом.

― Предлагаете мне отнестись к ней с пониманием? ― возмутилась я сквозь сталь и лёд вставший мне поперёк горла. ― Серьёзно?!

― Нет, только к самой себе. ― опроверг он спокойно.

Мне планку кидает, просто заворачивает. Плотно сомкнув глаза, провела ладонью по лицу и выдохнула. Сделав глубокий вдох, посмотрела на свои руки. Их поработила мелкая нервная дрожь.

― Давно в вашем доме работает гувернантка?

― Альбина, пришла уже после всей этой белиберды, которую я не могу вспомнить. ― сказала я сменяя гнев на лёгкую грусть, ― Но она возможно может вам поведать сказку, о том как маленькая девочка слетела с катушек, убила своего нагваля, и вскрылась.

― Нагваль… это ведь тотемизм, не так ли? ― переспросил док. Я кивнула в ответ. Потерев ладони друг о друга, вернулась к рисованию.

― Наслышан. ― сказал он размышляя, ― Твоя мать христианка?

― Моя мать чокнутая. ― усмехнулась я серо, ― И нет, она убеждённая атеистка.

― У тебя часто случаются провалы в памяти?

Подправляя и стирая лишние линии ластиком, я пожала плечами.

― В последнее время, вообще не случаются.

― Какой период? ― решил уточнить док.

― Вот уже года три или около того. Или нет…

Гетман смотрел на меня внимательным, ожидающий пояснений взглядом.

― Аля, говорила, что у меня до сих пор случаются приступы парасомнии.

Психолог, еле заметно повёл бровью, подаваясь чуть вперёд.

― Ты ничего мне не говорила о парасомнии.

Я одарила мужчину хмурым холодным взглядом.

― Зато мой отец в этом преуспел.

― Как давно у тебя нарушения сна? ― спросил он игнорируя мою реплику.

― Вот уже лет девять, не меньше. ― ответила я.

― Как это проявляется?

― Я могу говорить, даже отвечать на вопросы, если их задают, правда исключительно на-дене, почему-то. Могу плакать, играть на рояле, даже что-то рисовать, а могу банально причинить себе вред. Может ещё что-нибудь, в этом доме полно камер, которые могут фиксировать всё, кроме моей комнаты. ― рассказала я, ― В своей, я давно уже вывела камеру из строя, и не единожды, так что наблюдения там нет. Я не могу спать. И вообще мне хватает паранойи, такое обозрение мне не прельщает. ― посмотрела вокруг, ― Здесь кстати камер тоже нет, поскольку Инна вообще не в курсе, о том что может быть на чердаке. ― поймав вопросительный взгляд психолога, я слегка маниакально улыбнулась, ― Она вообще панически боится чердаков.

Обдумав, он поправил очки за оправу.

― Скорее всего ты совершаешь во сне действия, компенсируя подавленные желания во время бодрствования. Ты видишь сны?

― Не помню их. ― покачала я головой.

― Даже сейчас, при нормированном лечении?

Вздохнув посмотрела на него серьёзным взглядом.

― Это не имеет значения.

― Вообще-то имеет. ― не согласился док.

― Нет, вы не поняли, ― парировала я уверенно, ― Эта иная сторона вопроса.

― Что ты имеешь в виду? ― не понял Сергеич, слегка хмуря брови.

― Мой татум умер, с ним пропала частичка моей душу, и унесли мои сны.

Едва ли он сможет это понять…

― Это же не обязательно должно быть именно одно тотемное животное? ― на удивление серьёзно поинтересовался док.

― Носитель ― нет. Теаморфный дух один. Препараты выступают в роли энергоблокаторов, ― я удивлённо фыркнула. ― Парапсихология же псевдонаука? ― повела я бровью, в немного издевательской манере. Он слабо ухмыльнулся, смотря в сторону, словно что-то вспоминая.

― Я бы не был в этом так уверен. ― пробормотал он, и оживившись поймал мой озадаченный взгляд, ― Вот как мы поступим Виктория. Сегодня вечером ты пропускаешь приём препарата, что разумеется значит, что ты приложишь все усилия, дабы избежать конфликта. С утра, ты так же не принимая препарата, съездишь в неврологический центр, нужно провести обследование, сделать пару тестов.

Только сказав всё это, я осознала, что это не совсем так. Я видела сон… Сон во сне, и даже помню его. Это впервые за девять лет, это так поразило меня, что смысл слов Гетмана дошёл до меня с опозданием. Я подозрительно покосилась на него.

― В какой ещё центр?

― В любой, на твоё усмотрение. Я напишу рекомендации.

― Будете шизу у меня выявлять? ― спросила я вовсе не шутя. Заметив мою панику, док успокаивающе выставил ладонь.

― В случае если подозрения на шизофреническое расстройство не подтвердятся, то ты со спокойной душой продолжаешь лечение, которое было назначено мной.

― А в случае, если подтвердится? ― прошептала я сломано.

Боги, пожалуйста, нет! Я не вернусь под своды клиники.

― Как минимум будет назначена другая терапевтическая программа, и я обязательно её рассмотрю на предмет рациональность в твоём случае, и проконтролирую.

― Как максимум?

― Тесты нужны скорее для исключения у тебя наличия шизофрении. Просто у тебя необычная смешанная форма заболевания, и сложные симптомы, а с учётом риска наследственности, можно ошибочно принять за шизофреническое расстройство. Но лично я склонен считать, что биполярное и шизофреническое ― это два совершенно различных нарушения. Так, что не волнуйся. Есть ещё что-нибудь, что ты хотела бы мне рассказать?

― Ничего значительного. Может только… Я пробовала петь сегодня.

― Поэтому ты звонила? ― вскинул он брови, ― Не могла справится с панической атакой?

― Нет, не совсем. ― покачала я головой, ― Не было никакой атаки. Точнее, было какое-то тревожное состояние, и я замкнулась. А уже потом разозлилась, сильно.

― Как тогда ты вообще решилась, если не чувствовала безопасности? ― спросил он изучающе на меня смотря.

― Да меня собственно никто и не спрашивал. ― процедила я.

― И тем не менее ты не отступила?

― Я замкнулась на немного, ну а потом не могла отказаться.

― Как это не могла? ― видимо не понял меня психолог, ― Это было навязчивой идеей?

― Ну… почти. Просто чувствовала, что… должна. ― подумав немного, перевела взгляд с мужчины на холсте в карандаше, на него уже в режиме реального времени. ― Должна ― в прямом смысле, в смысле из чувства долга. ― пояснила я, откладывая карандаш на выступ в мольберте.

― Ага? Значит грубо говоря тебя просто взяли на понт, верно? ― потешался док. Хотела бы я чтобы это как обычно меня повеселило, вот только…

Я вздохнула, испытывая кружение подавляющих эмоций.

― Я чувствовала вину перед этим человеком, за то, что… он превысил лимиты своих возможностей, а я не могла.

Он неспешно кивнул, в размышлении над моими словами.

― Жертвуя чем-то, ты непременно ожидаешь встречного пожертвования, или когда просвещая во что-то, ждёшь исповеди в ответ ― всё это своего рода кредит доверия.

― Так или иначе, он вынудил меня петь, без разницы как. ― пожала я плечами. Всё-таки, диалоги с этим человеком, способны выжимать до последней капли. Я просто устала.

― Вот как? Очень интересно… ― пробормотал он, ― И это вызвало злость вместо паники? Объясни мне, что на самом деле вывело тебя из себя?

― Я не знаю. ― вздохнула я, раздражённо. У меня больше не осталось сил копаться в своём больном дерьме. Просто сдохли все эмоции до одной. Пусто. Истощена.

― Просто потому, что ты привыкла к таким ксантиппичным отношениям?

Бесстрастно взглянула на него. Он весело улыбался, смотря на меня поверх очков.

― Мы сейчас говорим совсем о другом.

Док склонил голову чуть вправо.

― Говорим-то мы может о другом, вот только человек один и тот же.

― И как вы поняли? ― спросила я не найдя в себе сил, даже на споры. Он точно читает мои мысли, блин.

― Никакой мистики, Виктория. ― опроверг он мои мысли, почти подтверждая мою гипотезу, ― Эмоции одни и те же.

― Но вы я надеюсь не знаете кто это? ― решила я выяснить. Он немного недоумённо сменился в лице.

― А что собственно изменит моя осведомлённость? Допустим я не знаю. И даже не догадываюсь. Я анализирую исключительно тебя. О твоём личном окружении я знаю только то, что ты мне рассказываешь.

― Или фазер мой. ― кивнула я.

― Почему это так принципиально? ― поинтересовался док. Я слабо, раздраженно простонала.

― Да вы со смеху помрёте, если узнаете кто это. Хотя инфаркт миокарда тоже не исключаю.

Ух ты, я оказываться ещё имею силы дерьмово шутить.

― Многообещающе. ― изогнул он иронично бровь. Мгновение он удерживал мой взгляд. Затем приглушенно рассмеялся. ― Инфаркт не обещаю, но да, это весьма забавно.

― Блеф. ― отмахнулась я. Знаю я его. Думает сейчас возьму и всё выложу как на духу. Хрена. ― Вы блефуете. ― я скрестила руки на груди, ― Причём очень плохо, настолько, что умрёте в нищете, если хоть раз сядете играть в покер.

Мужчина усмехнулся.

― Три момента, Виктория. Первый: эти две фамилии с без лимитным абонентом на ковёр, преследовали меня целых два года. Момент второй: вы с самого начала критически бурно друг на друга реагировали, что предполагает только два варианта ― либо лютую ненависть, либо сильные чувства, яро скрываемые за этой ненавистью.

Вот, блин.

― Это более чем очевидно было почерпнуто из моих слов, достаточно, чтобы составить психологический портрет, но…

― Гордеев, Виктория? ― заявил этот чёртов испытатель душ человеческих, ― Ах, да, и третий момент: я прекрасно играю в покер. И вообще-то психологический портрет с твоих слов разительно конфликтует с действительностью. ― осведомил меня, некоторый господин телепат. А вообще-то это жутковато.

― Конечно конфликтует, потому что вы не угадали и не умеете играть в покер. ― парировала я бесстрастно и незаинтересованно. По крайней мере очень надеюсь, что именно так это и выглядело.

Он интенсивно закивал, с серьёзной профессорской мимой.

― Разумеется, да и вообще я не психолог.

― Вы чертовски высокооплачиваемый шарлатан. ― напомнила я отставив палец, для убедительности.

― Точно. ― согласился он. Ага, согласился он. ― Человечество, Виктория, существует тысячи лет, и ничего нового между мужчиной и женщиной произойти уже не может. ― процитировал психолог.

― Уайльд. ― кивнула я, как будто это само собой разумеющееся, ― Приём в среду надо полагать переносится?

― Нет, думаю стоит обсудить некоторые аспекты, после тестирования. ― возразил док и тут же напомнил: ― Затем, я ухожу в отпуск. Вероятно мне вообще придётся перепланировать график консультаций.

― Или он вообще больше не потребуется, да? ― осведомилась я недовольно. Он снисходительно мне улыбнулся.

― Я ни в коем случае не собираюсь тебя госпитализировать. Для этого нет острой необходимости, ― он почти обречённо вздохнул. По моему не одну меня утомил этот разговор. ― С такими симптомами как у тебя Виктория, и клинической картиной в целом, люди при правильном лечении, живут, работают, создают семьи и радуются жизни. ― заявил мне этот дорогостоящий шарлатан.

― Ну, да. ― хмыкнула я, ― А потом дети этих радостных людей получают в наследство ту же клиническую картину.

Он посмотрел на меня взглядом, говорящем мне о том как же со мной сложно. Никто обратного и не обещал.

― Биполярное расстройство, нельзя назвать генетическим в прямом смысле слова. Однако этот фактор имеет некоторое значение. Существуют проценты риска наследственности, но это только риск, безоговорочного факта, что ребёнок непременно унаследует заболевание ― не существует. Как и не существует гарантии, что у совершенно здоровых родителей, не может родиться ребенок с психическими нарушениями. Не надо так упорно утрировать негатив. ― в его тоне скользнуло что-то на грани с укором. Холодно удержала его умный, серый взгляд.

― А теперь посмотрите на меня, очень внимательно посмотрите, и задайте себе главный вопрос: а утрирую ли я?

* * *

Коридоры, пропитанные холодным горьким больничным запахом. Светлые стены, ледяные, одинокие, исчезающие в сплошном белом зареве, сквозь призму моего искаженного сверхчувствительного восприятия. Пытаясь переварить результаты, привалившись к стене спиной, в энергетически подавляющем коридоре, я даже не слышала музыки из наушников сквозь белый шум в голове. Мою спину, обжигала окрашенная в светло салатовый цвет стена, плавя мои мозги не упуская ни единого нейрона на своём пути. Одна истинна брошенная в меня с убойной силой в 3500 кДж, абсолютно уничтожила веру в свои силы. Я не знаю… я просто не представляю, как теперь сделать хоть что-нибудь правильно. Такое ощущение, что ход моих мыслей все замедляется и замедляется, пока в конце концов не дошёл до состояния совершенного ступора. Эта мёртвая точка, чёртова пуля, что преследует меня ощущением полной, отчаянной беспомощности от всего этого. Можно сколько угодно говорить, что это, мол, временное явление, оно пройдет и мне станет лучше, но конечно же, никто не имеет ни малейшего представления о том, как я чувствую, что чувствую. В голове замедленным волчком закрутилась мысль: что если я не могу нормально чувствовать, двигаться, думать так, зачем же тогда все это нужно?

И вот ― вот она, разверзлась пропасть. Как в ней не пропасть? Что будет если прыгнуть? Можешь упасть. А можешь и взлететь. И ты либо ломаешься, и делаешь шаг в обрыв сразу, либо отшатываешься срываясь, отсылая всё к чёрту.

Вот и исписана моя тетрадь. Сценарий драмы утвержден. Я след в след иду по пятам своей матери. Своей шизофренички матери. Теперь, когда же, чёрт подери, эти стены станут моим домом, лишь вопрос времени. Меня просто разносило на миллиарды нано частиц, в собственном вакууме. Но я стоически молчала. Я практически железной рукой удерживала непреодолимое желание закричать, зарыдать, разрушить к чёрту эти стены. Очертя новые границы, раскромсав руки в кровь, бить по стёклам. Но уже поздно. Априори поздно. Зачем же тогда всё это было? Я потеряла ощущения осязаемости мира вокруг себя. Черты всех границ, вообразимых и нет. Их нет…

Я так разбилась об эти стены, так потеряна. Как мне быть, как мне жить с этим?

Хаос, страх, боль, вопросы, бесконечные, непрерывные…

Нахер это всё!

Сорвавшись с места, я умчалась быстрым решительным шагом, прочь из здания частного психоневрологического центра. Умчалась из места, рискующее в ближайшем будущем стать моим последним пристанищем. Так, раз уж будущее приобрело очертания для меня, и жизнь так коротка? Стоит ли перечить судьбе? Кто я мать твою вообще такая, чтобы пытаться переломить роковой фатум, а? Да никто! Так, мелкая пылинка на карте миров, по неволе замешанная в жестокие игры Богов. И это мой вызов Богам, всей долбанной иллюзии выбора, мой последний каприз!

Скользнув за руль GT, врубила на всю громкость стерео систему, и с визгом шин о мокрый асфальт, сорвалась с места. Выжав газ в пол, стиснула руль с непомерной силой, гарцуя по мокрой дороге, еле ощущая скользящее сцепление, лавируя, и безжалостно ложа стеклу спидометра, уходя в мерцающую точку по проспекту, со скоростью за две сотни километров.

Восхитительно.

Кажется я дышу.

Взяв телефон с приборной панели набрала Тёме.

― Да? ― ответил он спустя пару гудков.

― Привет Тём. Где ты? ― спросила я, перекрикивая Ashlee Simpson, со своим «La-La-La», из колонок.

― Привет. Собираюсь на берег, к лодочной станции. Что с настроением?

Ага? Пляжная вечеринка в начале октября? Хм. Идиотизм.

― Сдохло. Буду через полчаса, хоронить будем.

Не дожидаясь ответа сбросила вызов, и отложив смартфон, перестроилась в крайний ряд. Прикупив себе по пути пару атрибутов, расплачиваясь наличными, вскрыла один, и повернула ключи в зажигании. Вернувшись на дорогу, жадно впилась в янтарный древесный напиток. Виски обжог, горло, опаляя внутренности. Со следующим глотком, сознание взорвалось ярким фейерверком, кристаллизируя мир вокруг. Колонки стерео на всю мощь прожигали треком Amatory ― «Другие», насквозь, шальной пулей навылет. На приборной панели завибрировал телефон. Взглянула на дисплей. Гордеев…

Гордеев? Хм. Ну, раз уж я нарушила все правила, и мне гореть в аду…

― Доброго времени суток, Гордеев! ― ответила я жаля ядом.

― Где тебя чёрт подери, носило весь день?! ― заорал он в трубку, разъяренный как чёртов демон. Кажется я немного счастлива. Я перевела вызов на громкую связь в салоне, и пристукнула по рулю, довольно ухмыляясь.

― Я тоже помереть как рада тебя слышать!

― Где ты была? И за каким тебе мобильник, я не понимаю, если ты его не слышишь ничерта?

Да, неужели?

― Гордеев, ты меня утомляешь, ― пробормотала я скучающе, сея дым в салоне, ― Я хочу напиться, накатать записку и застрелиться к чёртовой матери, так что досчитай до ста и подумай, стоит ли продолжать!

― Ты не пробовала, хотя бы предупреждать кого-нибудь, куда пропадаешь? ― поинтересовался он сквозь зубы.

Он, думает я шучу? А, я шучу?

― Нет, не пробовала, ― бросила я зло, делая жаркий глоток виски. ― И какое тебе вообще дело? ― рассмеялась я, издевательски, ― Хватит совать свой нос не в своё дело, ашкий!

― Остановись, и подумай, очень хорошо подумай, какого хрена ты на меня нападаешь? ― проговорил он сдержанно, ― За то, что я заставил тебя сделать то, что сама ты сделать не решалась? Или за то, что я решил удостовериться, что всё с тобой в порядке? Так, что же является твоей проблемой?

― О, ну вообще зашибись! ― пристукнула я по рулю, ― Сначала ты кроешь меня матом по-цыгански, давай теперь ты будешь говорить со мной как доктор с пациентом! А что? Может моему отцу стоит платить тебе а не моему психоаналитику? У меня были дела. Я их завершила, и как видишь они не предусматривали бритвы, ножи, таблетки, веревки и оружие! Всё? Я утолила твоё любопытство?

― Что?! ― взревел он оглушая меня, ― Ты ведь и понятия не имеешь, что я сказал. ― заявил он серьёзно.

О, серьёзно?

― Не сложно догадаться.

Он долго молчал. Я уже хотела скинуть долбанный вызов, выворачивая руль, в сторону междугородней трассы, включила дальний свет.

― Где ты? ― спросил он вздохнув. Я многозначительно присвистнула.

― Ну ничего себе! Рафаэль-Чёртов-Диктатор-Гордеев, капитулирует под белым флагом! ― потешалась я с сарказмом, ― Так, где мой календарь? Обведу сегодняшний день красной ручкой!

Он грубо выругался, по звуку явно отдаляя телефон от себя. Разобьёт? Нет?

― Просто скажи мне, где ты сейчас, ― прошипел он тяжело дыша.

― Что, на грани? ― бросила я с вызовом, ― А я вот уже там! Вчера, сегодня завтра и всегда! Добро пожаловать на маскарад! Как ощущения?

― Это, что, так принципиально для тебя? ― спросил он, ― Прямо сейчас?

Я утратила нить понимания.

― Принципиально, что? ― переспросила я, напрягаясь как под пулями.

― То, что я наговорил тебе вчера на репетиции.

О, ну вообще-то не очень.

― Да, мне вообще индифферентно, что ты там наговорил, ― усмехнулась я язвительно,― Твой электорат меня не интересует.

Я услышала глубокий вздох на том конце провода, содрагнувший мне нутро, обжигая сознание.

― Ты снова часто моргаешь.

Чёрт! Я аж завертелась, полностью ожидая, увидеть его где-то поблизости.

― Ты не знаешь! Не можешь знать!

― Хорошо, скажи мне где ты, и я отвечу на любой твой вопрос.

― В самом деле? ― кинула я, ― Блеск! Я в ауте! А теперь скажи-ка мне Гордеев, думал, ли ты о ней, о той, что так «совершенно идеальна», пока спал с кем угодно ещё? Как тебе такой вопрос?! ― долбанула я по рулю, откидываясь назад, топя в пол педаль. Он глухо хмыкнул.

― Да, Вик, думал, ― ответил он с какой-то странной усмешкой, ― А почему? Да потому что! Потому, что этот твой аутизм ― абсолютен.

Моя ухмылка канула в без вести временного континуума, когда смысл снизошёл до меня. Меня мотнуло по дороге, и я едва не обратила бутылку Джека вниз, выравниваясь на пустой трассе. Я падаю вниз. Так, мне нужен вдох. Мне нужен выдох. Дерьмо, я не дышу…

― Что? ― прошептала я шокировано, ― Да какого чёрта ты обо мне знаешь?! ― закричала я, вжимая газ в пол.

― Хватит, Вик! Хватит со мной бороться, бороться с собой, против себя. Мы ходим по кругу, по долбанной замкнутой траектории, и только потому, что ты бежишь от меня сломя голову!

― Ты забываешься, Раф. ― отрезала я сквозь пелену застыдившую глаза, ― И сколько ещё раз тебе повторить, чтобы до тебя наконец дошло, что не надо называть меня так?!

― Это я-то забываюсь?! ― вспылил Раф.

Я судорожно втянула дым, манёвром уходя правее.

― Боги, почему я до сих пор всё это терплю, а?

― Потому, что я тебе нравлюсь.

― Ну это вообще уже сиди я сам открою… ― пробубнила я, ― А знаешь, что, да.

― Да?

Так, наверное стоило предупредить, что я шучу. Я ведь шучу, правда?

― Да, нравишься, ― протянула я, нехорошим тоном. ― Прям до смерти. А судя по моему текущему состоянию, я без пяти минут труп.

― Я не шучу, Вик.

― Я тоже, ― отсекла я ледяной сталью, сворачивая с трассы к береговой линии.

― Нет, ладно, хорошо, я мог бы понять, если бы у тебя кто-то был. Или если бы тебе было реально плевать на меня, что не является правдой! Но я не понимаю, Вик! Так назови мне хоть одну адекватную причину, вменяемую причину, реальную, за каким таким чёртом ты морочишь мне голову?

Где-то там, на том конце соединения, раздался сильный грохот.

Я могла бы назвать ему целых три, и на этом мы бы покончили с этим раз навсегда. Во первых: мне мало просто желать, что либо, это обязательно перерастёт в крайность. В нездоровую привязанность, и необходимость на грани с одержимостью, мои чувства ― каприз. Я остро и неправильно реагирую, теряя то, в чём нуждаюсь, и я падаю вниз. Я просто не умею иначе, я не вижу долбанных границ разумного, и я не умею отпускать людей, без боли и сожалений. Во вторых: мне рано или поздно все равно придётся его отпустить, он только думает, что все просто. Если бы он видел меня и говорил чаще хотя бы на треть, от настоящего времени, он бы понял, что просто не выдержит. А он не выдержит, так или иначе он уйдёт, так лучше, чтобы он ушёл сейчас, до того, как моя болезнь превратит чувства в несчастье. И в третьих: я сбегу отсюда. Я могла бы сказать всё это сейчас. Я сказала лишь:

― Я ― не она.

― Не… кто? ― спросил он настороженным тоном.

Хороший вопрос. Плохой поворот.

Я сбросила чёртову трубку. Глаза обожгло слезами, в один момент перечеркнув весь рассудок, взвинчивая кураж в крови, унося в бесконтрольную бурю. Всё. Это просто титры. Пару раз обрушив свою бессильную ярость на руль, выругавшись от души, я подъехала к берегу. Заприметив просвет в потёмках, в конце просёлочной дороги, в окружении тёмных крон деревьев, замедлила ход.

Шумная музыка, весёлый гам и запах костра, приняли меня в свои чертоги, стоило только заглушить двигатель. Проходя мимо припаркованных ближе у лесной полосе, машин, ощутила прилив сил от осенней прохлады и предвкушения, освобождения. К чёрту терапевтический туман и вязкость мыслей. И Гордеева к чёрту! Всё к чёрту! Идеал направляет нас по жизни подобно путеводной полярной звезде, не так ли? Что ж, это ощущение запредельно, идеальное. Больше мне не нужен стоп и я чувствую себя такой живой. И это просто потрясающе: идеи мелькают одна за другой, завораживают, обольщают, соблазняют, как будто наблюдаешь за падающими звездами в ожидании увидеть самую яркую.

― Тори! ― окликнул меня Тёма, размахивая обеими руками над своей головой.

― И тебе Здравствуй! ― крикнула я, подняв бутылку в воздух, бредя к центру тусовки у костра, сквозь толпу, народа, танцующего, развлекающегося, живущего. Дышащего полной грудью. И очередной залп виски в беседе о чём угодно, с кем угодно, предоставил мне сияющие настроение, во всём своём великолепие. Стеснение как рукой сняло, и правильные слова и нужные жесты тут как тут… Малоинтересные люди и события вдруг приобрели невероятный интерес, яркость, страсть. Вместо привычной искусственной терапевтической модели восприятия, меня одолели непреодолимые желания, будоражащие, навязчивые желания, настоящие и живые ― естественные.

Волны крупными сильными потоками бились о пирс, сея вокруг запах моря. И я до мозга костей была переполнена ощущением легкости, силы, всемогущества, эйфории… кажется, я способна совершить всё, всё что угодно ― разверзнуть руками бескрайний океан. Вокруг октябрь, а в моей душе расцвёл июль…

― Смолова!

Но разумеется, в один момент все это заканчивается…

Развернувшись на пятках, демонстративно сделала большой глоток виски.

― Где. Твой. Телефон. ― в сдержанном гневе потребовал Раф.

― Какого ты тут делаешь? ― наехала я.

― У меня к тебе тот же чёртов вопрос! Занятное совпадение, правда?

От его вкрадчивого злого голоса, всё внутри задрожало. Мысли замелькали как-то уж чересчур быстро и их стало слишком много. Ясность мыслей сменилась состоянием безграничной потерянности… Я ментально рухнула, утратив способность уследить за всем этим больным дерьмом. Как он меня нашёл?

― С каких таких пор, ты заделался долбанным сталкером? Ты что мать твою, следишь за мной?

Так, и кажется мне начинает изменять моя голова. Мой ядовитый юмор начинает меня раздражать. Я не разумею, что с моим фейсом, но Тёма настороженно заметал взгляд, между нами. И от моего вида, ему явно становится страшновато, не меньше чем от вида злого Гордеева. А мне самой все не по нутру, не по душе, не так. Буквально все начало раздражать, злить, пугать. Я допила виски, со злостью отбрасывая бутылку наотмашь. И кажется я напрочь теряю контроль.

Я тону…

Я чувствую себя в ловушке, под пристальным сапфировым взглядом. Чувствую необходимость жалить своим ядом его Вавилон.

― Где ты была? ― потребовал Раф. Метнула в него заткнись-нахер-взгляд.

― Да кем ты вообще себя возомнил? Думаешь, я всё это время подыхала в мечтах, увидеть тебя и что ты снизойдешь до признания факта моего существования? Может быть, ты считаешь я ночами грежу, чтобы быть с тобой?

Моей яростной словесной агонии, казалось просто нет предела. Раф внимательно на меня смотря, сменился в лице от злости, до откровенного шока.

― Какого… чёрта на тебя нашло?

Всё вокруг словно затихло, обращая внимание только на нас. Это взбесило. Я развернулась и ушла, прикуривая сигарету. Как так можно, чёрт возьми? Неужели ему это нравится? О да, ему определённо доставляет нереальное удовольствие, снова и снова, сбрасывать меня с небес на землю, беспощадно втаптывая в землю. Туда, где я сбегаю. Сбегаю по краю этой пустоты. Сбегаю в болезнь. И я лечу, лечу вниз, стремительно, болезненно, на самое дно. А там бескрайний океан принимает меня в свои чертоги, топит глубоко, глубоко под своими бушующими волнами. Но мне наплевать.

― Тори!

Наплевать, я лишь ускорила шаг, не оборачиваясь.

― А ну-ка подожди, Вик. Помолчи и послушай…

― Нет уж спасибо! ― всплеснула я руками. Я шла к припаркованной машине, только бы избежать конфронтации.

― Да подожди ты, чёрт побери!

Он схватил меня за локоть и дёрнул на себя, так, что я просто по инерции развернулась и вписалась в его грудь.

― Заткнись, и дай мне сказать!

Я залепила ему пощечину, с такой дури, что вполне могла бы сломать свою руку, а он лишь дёрнулся по инерции.

― Не трогай меня!

Я забилась в истерике, пытаясь вырваться, замахнувшись снова. Он перехватил мою руку в сантиметре от своего лица. Он сильно сжал челюсть. Синие глаза опасно сверкнули, прожигая меня убийственным взглядом, с высоты своего роста. Глухо, низко зарычав, Раф с такой силой впился мне в губы, что я почувствовала металлический привкус крови…

Моё дыхание панически сбилось, от необъяснимого приступа страха, боли, страсти, и я даже самой себе не могла расшифровать такую реакцию. Это обнажало душу. Кристаллизировало ощущения до предела, делая чувства резче, жёстче, чётче. Это словно было ударом в тысячи вольт, жаля прямо в самое сердце, подобно библейским скорпионам. Безумно хотелось сбежать, исчезнуть растворяться на совсем, в никуда, в нём, я не знала. Только прекратить это безумие. Меня колотило, поработившей тяжелой дрожью, но его это не остановило. Он лишь сильнее прижал меня к себя, заточая в раскалённую ловушку, сильных рук.

Раф, запустил руку в карман моей кожанки и достал ключи от машины. Резко отпрянув, он ожесточился в лице и схватив меня за руку, молча потащил меня к моей машине, и хоть бы одна сволочь, откликнулась на мой крики, и хоть бы кто догадался, что мне как бы в самом деле нужна чёртова помощь! Я не могла отодрать от себя его грабли, со злостью матерясь на Гордеева, требуя, чтобы он немедленно меня отпустил и шёл к дьяволу, но и так видать от него, и сдаваться он явно не собирался.

К нам стремительно подошел, Тёма.

― Какого хрена вообще происходит? ― потребовал Артём, ― Отвали от неё! ― он посмотрел на меня, ― Пошли Тори.

А происходит полный абзац и я просто понятия не имею, что твориться в этой черноволосой демонической башке! Я рванулась в сторону, но меня бесцеремонно задвинули за спину, не размыкая мертвенной хватки на запястье.

― И куда это она должна пойти? ― спросил он с жестокой тихой интонацией. От такой кровь стынет в венах. Я попыталась сдвинуться, но меня снова одёрнули обратно.

― Туда, где она хочет быть. ― спокойно ответил подошедший Пашка, ― И судя по её реакции, на твоё появление, это как можно дальше от тебя.

А вот это капитальное дерьмо. Пашка КМС по боксу. Гордеев не догадываясь об этом, небрежно мотнул головой, перебивая меня.

― Она никуда не пойдёт.

― Гордеев…

― Виктория… ― прорычал Раф с нажимом. Да злобно так, блин! Я выглянула из-за злющего придурка, затем посмотрела на Пашку, взглядом умоляя оставить это. Но кажется, он не так всё понял.

― Девушку отпусти. ― спокойно проговорил Пашка.

― Нет. ― беззаботно, ответил Гордеев. Но я уже слышала этот тон…

Пашка подступил ближе.

― Что значит, нет?

― То и значит. ― отрезал Раф, ― Есть такое слово, «нет», представляешь? ― огрызнулся он с издёвкой. Пашка чуть не потерял невозмутимое лицо, прочистил горло.

― Ты проваливай. Она идёт со мной. И я не шучу.

Пашка не шутил. Пашка недоволен. Юмора Пашка не понимает, в принципе. И в бою я этого парня видела не раз, и даже не два. И я бы на месте некоторых не нарывалась.

― Никто и не смеётся.

Некоторым плевать. Некоторым походу жить надоело.

― Ты понимаешь, что…

― Да, плевать я хотел, ― зло прорычал Гордеев. Ой, дурак… Дурак, же. Как есть дурак!

Секунда. Я отлетела куда-то в сторону, дезориентированная, но прочно устояв на ногах. В руках как-то оказалась чёрная осенняя парка Гордеева. Когда я сориентировалась, Пашка уже замахнулся на Рафа. Ему не хватило доли секунды, что бы увернуться, и Пашка смог сбить Гордеева, с ног.

Вот чёрт!

Второй удар незамедлительно обрушилась мимо его головы. Мгновение, и он уже на ногах. Он большим пальцем, смахнул кровь проступившую на нижней губе и наклонил голову, испепеляя взглядом исподлобья. На его лице заходили агрессивные тени, и проступили желваки. Можно было видеть, как свет от костра, пляшет пламенем в его диких, почерневших глазах. Его взгляд метал убийственные молнии. Он словно не в себе…

― Нет!

Не знаю кто это там взвизгнул, но я видимо в шоке просто. На мои претензии разумеется все наплевали. Более того, завязалась не хилая потасовка. Мир раздробился на быстрые кадры. Раф прижал какого-то парня к дереву, выбивая биту из его рук. Кто-то, тут же медленно встал, не отрывая внимательного взгляда от биты на земле. Что-то блёкло сверкнуло. Когда я успела перехватить биту, я в душе не разумею, но она с моих рук нашла свою точку соприкосновения, с головой, какого-то парня, стремительно нацеленного на Гордеева, что был чертовски занят кем-то другим, и такой подставы, вряд ли мог предвидеть.

Парень рухнул. Навзничь Затаив дыхание я не могла оторвать напряжённого взгляда от лежащего на земле парня. Он не поднимался. Я боялась, что он вообще не дышит. Эмоции резко сменились, срываясь в откровенный ужас… потрясение перекрыло мне кислород. За каким таким чёртом я это сделала? Только потом я сообразила за каким. В руке парень зажимал складной нож. Я обмерла.

Пашка заметив тоже самое, что и я, беспристрастно посмотрел на меня. Я на него. Он на меня. Меня напряжённо трясло. Он скользнул вниз, и приложил пальцы к артерии на шее, моей походу дела будущей статьи.

― Живучий, ― хмыкнул Пашка, сквозь ухмылку. Поднявшись подошёл ко мне цепляя биту из моих оцепеневших рук, не касаясь кожи.

Прежде чем что либо вообще понять, какой-то грёбаный пещерный человек, просто закинул меня на плечо. У меня сердце упало в ад. Я в панике, замолотила по каменной спине, напрочь забыв все цензурные слова, выдавая всё что я об этом думаю.

Мир перевернулся, и запихал меня в мою же машину. Я было открыла рот, но уткнулась четко в тёмно-синие глаза, пылающие огнем.

Закрыла рот.

Внутри всё содрогнулось от болезненного удара сердца. Раф перегнулся через коробку скоростей. Напряжённый всем телом, источающее невыносимый жар, он не на секунду не отводил от меня опасно горящего взгляда, не позволяя даже вздоха сделать. На его губах рассечена. Я опустила взгляд. Руки, сбитые в костяшках, кровоточили.

Что я натворила?

Горечь сожаления, прошлась по мне, глубоко пронзая острыми шипами. Силы просто меня покинули. Я больше не могла сопротивляться этой мании, и просто зажмурилась, бессильно уронив голову на руки. Нежным касанием он заправил мне прядь за ухо, чем просто причиняя мне ещё большую боль.

― Никогда. Больше. Так. Не делай! Поняла меня?

Зачем он только явился сюда! Не нарисуйся он на пирсе, как чёрт из табакерки всё со мной было бы в порядке. И с ним! И вообще! Я отчаянно нуждалась в пространстве.

― Как же я тебя ненавижу, ― процедила я.

― Нет. ― мотнул он головой, заводя движок, ― Я знаю, что я тебе нравлюсь.

― Знай, мне не жалко, ― пробурчала я, сверля взглядом приборную панель, ― Будет просто великолепно, если ты будешь знать об этом находясь как можно дальше от меня.

Он вывернул руль выезжая с просёлочной дороги, на трассу.

― Так не интересно.

― Зато уверяю тебя, гораздо более долговечно.

И я уже не его в этом убеждала. Я себя убеждала. Он ничего не сказал на это, не отрываясь от дороги.

― Как ты вообще, узнал, что я там?

― Отследить мобильник, несложно, ― усмехнулся он, и достал из кармана своих джинс, чёрный смартфон, ― Особенно если он синхронизирован с каким-то другим.

― Что? ― опешила я, ― Что ещё за вторжение в мою жизнь?!

Раф пронзил меня взглядом, толи злясь, толи с тревогой.

― А что, мать твою, я должен был сделать? Ждать пока твоему отцу из ментовки позвонят? Или сразу из морга! ― пристукнул он по рулю.

Такую ерунду, только Колян мог провернуть.

― Ты что Коляна в это просветил? Ты спятил?!

― Да, если бы я сказал об этой херне Коляну, ты бы была дома, гораздо раньше! Где ты была целый день? И… с кем?

― В психушке, с чёртовой кучей докторов и санитаров! ― съязвила я, ни разу не солгав.

― Я серьёзно.

― Я тоже, ― я повела бровью, ― Прикинь? Ты понимаешь, что я даже перед отцом не отчитываюсь в том, где я, с кем я, и чем занимаюсь? И ты определённо точно спятил, если думаешь, что я буду докладывать об этом тебе, ― огрызнулась я. Отвернувшись я уткнулась головой в стекло, наблюдая мерцание фонарей вдоль дороги. Мысли были сбивчивыми, ломаными… Я была сломленной, сломанной, я запуталась. Заблудилась, где то в глубине себя, меж мрака ночной трассы и потёмками своей всепоглощающей маниакальной чёрной дыры, именуемой душой. Слёзы скользили по щекам, безвольно опадая крупными каплями вниз. Я даже не пыталась остановить немую агонию. Какой в этом смысл? Её никто не видит. Видят слезы, брань, моих демонов, но не её. Не меня.

Раф заглушил двигатель заехав на подъездную дорожку, к моему дому. На первом этаже горел свет. Аля не спит. Она переживала наверное…

Раф, перегнулся через коробку передач, оперяясь о приборную панель передо мной, и положил ключи от машины на мои колени.

― Сейчас не нападай на меня, а просто ответь. С тобой точно всё в порядке?

Что я могу сказать? Что по результатам тестов, моё биполярное диагностировали как биполярное шизофреническое расстройство личности, и что-то там бла-бла-бла-ещё. После слова «шизофреническое», я провалилась под лёд и не слышала ничерта.

― Со мной никогда, ничего не бывает точно в порядке, ― пробормотала я хмуро, ― Привыкай.

― Это… да? ― спросил он подозрительно блуждая взглядом по моему лицу.

― Что, «да?» ― не поняла я.

― Да ― тебе нехорошо, или мне ― да?

Я запуталась.

― А тебе нехорошо?

Пару раз моргнув он глухо как-то мрачно рассмеялся. Его взгляд стал тяжелее.

―Так, что с тобой стрясалось сегодня? Ты не явилась на репетицию, дома тебя с утра не было, в чем дело?

― В чём, в чём…

Это не я, никогда не я, это либо терапия, либо мания, либо ещё какая-нибудь хрень… А я?

― Я просто устала.

Его глаза исказила мука. Меня надломило. Я отдала ему ключи от своей машины.

― Держи. Машину завтра пригонишь. Езжай домой Раф, ― я выскользнула из салона, ― Спокойной ночи.

Я побрела к дому, увеличивая расстояние между собой и этим безумным днём. На краю сознания, я услышала двойной клик сигнализации. Развернувшись, я отшатнулась от неожиданности возникновения некоторых, передо мной, как из под земли, уткнувшись в колонну, на крыльце. Раф упёрся одной рукой, в колонну, над моей головой, и вложил мне мои ключи в руку.

― Я прогуляюсь, тут не далеко.

Я хотела возразить, но он низко склонился надо мной, и мысли разбежались прихватив дар речи. Никогда наверное не устану поражаться, такому парализующему эффекту, от его присутствия.

― Вик… ― прошептал он хрипло, ― Кто он для тебя?

Этот шёпот буквально толкал меня на край. Я сильно сомкнула веки, желая оказаться как можно дальше от всего этого. От этой драмы. Но это только я, не он! Это не его драма. И я в край запуталась, я уже ничего не могла понять, я даже не хотела пытаться понять. Я даже глаз не хотела открывать. Я просто устала…

― Прекрати всё это, ― попросила я в надежде, что где-то там внутри него, осталось хоть какая-то частичка благоразумия.

― Не могу. Я знаю, что напугал тебя, просто…

Я в шоке распахнула глаза. Он что в самом деле считает, что я из-за этого так взбесилась? Боги, а почему я вообще так сорвалась? Ах, ну да, я же шизофреничка. Точно.

Его губы невесомо скользнули по моей щеке, к уху. По всему телу предательски дрожа, прокатилась пьянящая волна, срывая судорожный вздох с моих губ.

― Я видел его с тобой и не раз. Так кто он?

― Просто тату-мастер.

― Мне наплевать, я спрашиваю, кто он для тебя.

― Мой ответ от этого не изменится.

Он прижался ко мне лбом, ловя мой взгляд. И судя по тому, что я позволяю ему делать с собой, никаких тестов не надо, чтобы удостовериться в моей неадекватности. Уголок его губ чуть повело вверх, в каком-то совершенно нечитаемом выражение.

― Не надо так, ― я отвернулась не выдержав интенсивного, пронзительного взгляда, ― Я знаю, что чертовски облажалась, только не смотри так.

― Я не потому так смотрю.

― Ну и почему тогда ты на меня так смотришь? ― поинтересовалась я, стараясь сосредоточиться, но ощущения не целостности, неполноценности, ущербности, не давали не единого шанса на позитивные размышления.

― Потому что ты красивая,― ответил Раф, с серьёзным видом, но в глазах плясали весёлые черти, ― Мне вообще нравится созерцать всё красивое. Некоторое время назад я решил не лишать себя простых радостей бытия. ― этот намёк на улыбку стал откровенной провокационное усмешкой. Это только то, что доступно его взору, и то что он видишь ― оболочка, и наплевать вообще какая она, это не столь важно.

― Красота не снаружи, она внутри. Нихрена там нет коме тлена.

― Да, с какой ты, чёрт побери, планеты? ― усмехнулся он невесело.

― Ты видел вообще, какое дерьмо я устроила, Раф? ― вскинула я подбородком, ― Так, как ты можешь так…

Я не могла дышать.

Он просто не понимает! Не понимает, всей тяжести проблемы! Да, я лучше сдохну в одиночестве, чем повторю судьбу своей проклятой матери, разрушая и заражая всё вокруг себя своим сумасшествием. Я уткнулась затылком в колонну, и приложила ладонь ко лбу, к беспощадно шумящей голове.

Он пробежался рукой по своим волосам, как-то незаметно от меня, он оказался совсем близко. Слишком близко. Это могло быть очень пугающим. Потому что могло влиять на меня, и очень сильно.

― Уезжай. Сейчас. ― отрезала я прерывисто.

Он провёл кончиками пальцев по пыльной стороне моей ладони, по маленькой татуировке ворона.

― Только, если это то, чего ты хочешь, ― шепнул он, почти касаясь меня губами. Он даже не пытался отстраниться, находясь в долбанном «ничто» от моего лица.

― Спокойной ночи, Раф.

― Репетиция, завтра.

Он легко провёл костяшками полусогнутых пальцев по почему лицу. Разбитых в кровь, из-за моего долбанного нездорового эгоизма. Мне пришлось приложить титанические усилия, чтобы напомнить себе наконец, кто я есть на самом деле, и кем не являюсь.

― Спокойной ночи, Вик.

Отстранив руку от моей кожи, он преодолел ступени крыльца, пряча руки в карманы джинс, унёс с собой легкий шлейф пряно-мускатного аромата, и, клянусь, я почувствовала боль разлуки.

Глава 12. Океан льда

Ну вот и как он только это делает, а?

Не провожая его взглядом, я скользнула в дом. Стоило Але появиться в поле моего зрения, в холе, я тут же выставила ладонь, останавливая потоки фраз, тревог, вероятно слёз. По крайней мере я здесь сейчас и этого достаточно для равновесия её спокойствия. Я пронеслась сквозь столовую, на кухню. Подцепив бутылку джина прошла стремительно мимо женщины.

― Тори…

― Нет! ― выставила я палец, ― Ничего не говори, ни надо ничего говорить. Где моя чёртова мать?

― Должна, к трём часам приехать… ― прошептала она осторожно, взволнованно на меня смотря, ― Где ты была? Парень твой…

― Он ― не мой парень, Аля! ― я почти прокричала это. Женщина, капитулируя вскинула руки вверх, провожая меня настороженным взглядом.

Через мгновение, я оказалась в своей комнате, совершенно одна…

Я заперла дверь и пройдя к столу напротив окна, отодвинула стул. Села, и порывшись в ноутбуке, включила музыку, чтобы заглушить шум в голове. Закинув ноги на стол, раскачиваясь на задних ножках стула, просто пила джин, бесцельно смотря в окно. Если я грохнусь, то вероятно расшибу себе башку. Было бы не плохо…

Но поздно что либо менять там, откуда я сбегу.

А здесь: Пусто. Осень. Холод.

Его голос преследует меня в коридорах, сознания, истязает, исцеляет, согревает меня бархатным чёрным саваном. Тепло запечатленное на моих губах, не смывает даже джин, прохладный и пряный. Вокруг меня больше не витает лёгкий мускатный шлейф. Только арабский жасмин, вплетается а воздух, горько-сладкий, тяжёлый, виноватый воздух.

Я и одиночество. И джин. И музыка.

Прикурила сигарету, наблюдая как струйка дыма красиво вьётся в потолок, бесконечной шёлковой лентой.

Н-да… Смолова, мало тебе проблем, вот пожалуйста, ещё одну нажила! ― глумилось надо мной моё подсознание. Я смахнула слёзы, я чувствовала, как плюралистическая система внутри меня, плела паутину из струн моей души, утаскивая меня в этот омут. Шум в голове, принял осязаемый образ, нашептывая в мои уши.

«Возьмись за это… Освободись… растворись…»

Пункт № 22: ненавижу этот голос.

Мне не хорошо. Я тяжело дышу. Я знаю, чего он хочет, о чём молит. И не знаю, чего хочу я. Плакать, кричать, разрушать… всё? Шепот, шипел как змей загоняя в угол. Меня нельзя загонять в угол. Там, я срываюсь с места.

И я кричу…

― Нет!

Я в одно движение смела всё со стола, на пол сыпля листами и сбила картину со стены, разбивая раму в осколки.

― Да, к чёрту всё!

Драму, его, и себя тоже к чёрту! Вот он мой воздух! Вот как я дышу, вот чего я хочу! Я не умею строить. Что умею ― только Разрушать. Разрушать с большой буквы «Р». Всё вокруг себя, внутри себя, саму себя. Альбомы, книги, к чёрту, в клочья. Подушки в перья. Весь мой контроль… вся координация ― к чёрту! Я кричала разбивая пространство, осыпая пространство проклятьями. Но ему всё мало…

― Тори!

― УЙДИ!

Я запульнула бутылку, в запертую дверь, в разбивая вдребезги. Пространство вокруг меня ― миражи. Внутри себя растерзана на тысячи частиц. Стерта в пыль. В моих руках застывает Гибсон. И вот, я уже без сил, словно наблюдаю за собой со стороны, не зная ни часа, ни себя. Осторожно кладу гитару на кровать, усыпанную воздушными перьями. Стены плясали вокруг меня, то сжимая, то бросая меня прочь. Дыхание сбито, вырываясь из меня как летучий ядовитый пар.

Я хвастаюсь за голову.

Они всюду, витают, как хлопья снега падают вниз. Падают вниз, соревнуясь в падении с моими слезами. Я задрожала от холода, моя кожа покрылась мурашками от ледяного ветра… «…я сижу на снегу, пока темнота медленно накрывает мир. Хлопья снега разгоняются и порывистый ветер рвёт меня на части. Мои руки в крови замёрзли, в моих ладонях чёрная птица…»

Воздух застыл в моих лёгких лютой стужей. Я замираю. Падаю вниз. Стремительно. На пол, на колени, казалось навсегда. Падаю вниз, обгоняя полёт перьев, от того, что мне становится невыносимо во всем этом изощренно ужасном спектре чувств. Тёмный лабиринт памяти швыряет меня внутри своих сводом. И я горю агонией, горю изнутри, отравленная собственным ядом, цепляясь за чёрные, изящные изгибы кованной спинки кровати. Цепляюсь до бела в костяшках, до дрожи во всём теле, до боли. Но её недостаточно. И скользнув рукой под перину, я открываю пространству свой маленький грязный секрет.

Тсс…

Достаю опасную серебряную бритву, раскрывая во мраке комнаты, и черчу тонкую маленькую линию. Черчу красным, рядом с линией жизни ― линию смерти. Проводя границы, отделяя себя от суровой реальности, вспыхивая остротой ощущения, я утопая взглядом в проступившей ярко алой крови на ладони, медленно веду линию, открывая маленькую вену на ладони.

Я причиняю себе физическую боль, чтобы убить боль внутри.

Чтобы шум замолчал. Я знаю когда он замолкает. Мои слёзы иссыхают и я дышу… Сначала неровно, жадно вдыхая воздух, стремясь напиться им досыта. Потом, дыхание замедляется, биение сердца выравнивается, и обжигающая пульсация, обволакивает всю меня. Каждую клеточку, умиротворяя внутри. Я наслаждаюсь освобождением. Так мне легче, так мне лучше. Я свободна. Так я распускаю за спиной свои крылья, и парю. И если вовремя не нажать на стоп, то покажется, слишком хорошо. И если на дне пропасти, наедине во тьме, мой океан укрывает меня прохладным пуховым одеялом, качает, убаюкивает, шумом шепчет мне: «Усни…» ― значит… я умираю.

Если захочешь, можно даже поверить в это на краткое мгновение. Поверить, что всё закончилось. Только физическая острая боль. Лёгкая, многогранная и мерцающая. Я знаю о боли всё… Она может быть красивой. Может спасти, а может и убить. Может распускаться прекрасными алыми розами на моей светлой кожи. Окроплять пуховый снег на моём полу, сея целые сады роз, в моём Вавилоне.

Вырезать можно всё ― всё что угодно. Так я думала. Но оказалось, есть то, что не подвластно лезвию бритвы. То, что тлеет гораздо глубже линии на ладони. То, что запечатлелось идеальным клеймом на уродливо искаженной душе, и то, как это могло произойти, выше моего понимания.

Грохот, ворвался, в моё сознание.

Блять!

Я испуганно подорвалась на ноги, едва успевая закатить бритву, под кровать. От эмоционального всплеска кружилась голова. В дверь снова раздался стук, в сопровождении холодного голоса.

― Виктория, или ты мне открываешь или…

Я распахнула дверь, оперяясь на косяки обеими руками, так, чтобы скрыть порезанную ладонь, и скрыть собой, погром, что я учинила в комнате.

― Или? ― поторопила я замолчавшую мать, сильно нервничая. Слишком сильно. Вот, чёрт! Я уже успела отвыкнуть от этого зеркального эффекта. Нет, серьёзно, я как будто в зеркало смотрюсь, честное слово. Аж, бесит. Она сильно нахмурилась с подозрением, блуждая по моему лицу.

― Почему, ты не спишь? Время три часа ночи.

― О, в самом деле? ― сделала я удивлённое лицо. Конечно же Аля, не рассказала ей ничего, а шум от погрома Инна, наверное не застала. Меня может выдать волнение, и маниакальный блеск в глазах, и учащённое дыхание, и ещё какой-нибудь ебучий признак моей мании.

― Я, не еще не сплю, а уже не сплю. ― заявила я скучающе слегка вскинув бровь, ― Рано уснула, вот и встала не свет ни заря, что-то ещё? Ты меня отвлекаешь.

Ложь далась мне легко. Слишком легко.

Медленно проскользив взглядом по моим рукам, по татуировкам (О, это новость для неё!) она направила этот странный взгляд, в район моего горла, на её идеальном холодном лице, поселилась маска боли искажая черты. Она протянула руку, и я напряглась, но не отшатнулась. Она не посмеет. Не прикоснётся. Инна вытащила перо из моих дико вьющихся волос, и закрутила его между пальцами.

― Уже, говоришь… ― пробормотала она, как-то неестественно склоняя кудрявую голову набок. Медленно, она подняла на меня глаза.

― Ладно.

Мои брови растерянно уползли вверх. Ладно?

Я должна была встретится с светло голубыми колючими льдинками её глаз. Но этого не произошло. Её взгляд был другим. Уголок её рта совсем немного повело вверх. И не стой, я так близко скорее всего не увидела бы. Я заметила что-то странное в ней, просто инстинктивно почувствовала. Очень знакомое. Жуткое, тихое, медлительное просто пугающее до чёртиков.

И вот тут-то я вписалась в кирпичную стену, и проломила её стирая границу между моим сумасшествием и её. Я просто не в состоянии была понять, кажется мне это или нет. Или это моё волнение искажает восприятие. Или она всегда так себя вела? Это имело замораживавший эффект. Просто паралитический. Больше ничего не сказав, она пошла дальше по коридору, к своей комнате, крутя перо в руке. Походка, голос, глаза…

Что с ней за нахрен? Может просто устала с дороги? Или как вообще?

* * *

Расчистив поле боя ― сцену проигрыша моей дерьмовой драмы, моего проигрыша, прямо в моей комнате; я отнесла картину в студию. Моего ангела в терниях придется реставрировались после моего сумасшедшей вспышки. Я иду обратно, беззвучно, шаг за шагом сливаясь с предутренней темнотой дома, подобно тени. Подобно тем демонам, против которых веду ежедневную войну и всё неустанно пытаюсь понять, чем же я отличаюсь от них. Ищу то, что позиционирует меня как личность, а не как какой-то генетический диссонанс в химическом дисбалансе. Жестокая игра судьбы или фатальная ошибка природы… кто я? Не смотря на то, что я уже не я, ответ прост: Демонам не нужно спасаться. Хм. По крайней мере, так они думают.

Ощущения такие, словно через считанные минуты проклятый мир взлетит на воздух. Мне нужно лишь дождаться, когда рванёт детонатор. И он падёт. Ещё один шаг и я выныриваю из-за угла. Я вдруг застываю. Дверь в комнату матери приоткрыта на половину. Во мраке, передо мной, силуэт. Но это, не мать. Вот оно…

Так, вот значит, как ты выглядишь, шизофрения? И пожалуй это самое страшное ― столкнутся с демоном вот так вот, лицом к лицу. Нас разделяют считанные метры. Он переиграл меня. Ментально, я вскидываю руку со стволом, а зрение обрабатывает врага во мраке дома. Рост едва достигает полутора метров. Около полутора метров… чёрт возьми, он совсем маленький. Руки опущены вдоль тела. Длинные светлые волосы, крупными дикими спиралями спадают с правого плеча, прямо до талии. Не он ― она. Она безоружна ― она и есть оружие. Самое мощное и уничтожающее оружие. Она совсем молодая ― ей не больше семнадцати. Она может быть и пятилетней, это не меняет ничерта. Её глаза ― затмение в ночи. Она статична, но я слышу, как бешено колотится её сердце. Хм, вру. Это моё. Настороженно, я проделываю шаг. Шаг назад. И она становится меньше. Мой палец дрогнул на ментальном курке.

Она ― это я!

Так. И вправду, я же определённо точно не могла настолько спятить без препарата за сутки, правда? Ну, так и какого же чёрта со мной не так? Я тряхнула головой, растрясая маниакальные бредовые идеи и страхи. Немного приблизилась. Внимательно всмотрелась в темноту комнаты Инны. У кровати, стоит зеркало, огромное во весь мой рост, и даже выше. Сбоку скользнула тень. И я инстинктивно спряталась, лишь слегка выглядывая. И тут я увидела её. Её движения ― идеальны. Она словно не дышала и сердце её не билось. Но я не слышала конечно. Не могла бы слышать. Зато моё с ума сошло от выброса адреналина в кровь.

Мать. Она одета в длинный шёлковый халат. И в её руке проблескивает нож. Встав перед зеркалом, она медленно подняла руку. Её взгляд в отражении, холодный, мёртвый, лишённый эмоций. Но не лишённый разумного блеска. Она не спит. Её выдаёт взгляд. Это нормально что я помираю со страху сейчас? Она может быть пугающе странной? Безусловно.

Моё движение может привлечь её внимание. А может и нет. Она приставила нож к своему горлу. Секунда рассыпалась на целую вечность, от ужаса поглотавшего меня. Если она одна не в себе, то может прирезаться… вероятно. Процентов десять на то, что это не то, чем кажется. А если нет? Если у неё рецидив? 99,9 % из 100, что если она в состоянии бреда, и у неё галлюцинации, то она не выберется самостоятельно. А она не выберется. Она прирежется к чёрту и всё! Это ведь плохо, наверное? Верно? И как я к этому отношусь? К ней? Как отреагирую на её смерть? Это запустило диссонанс во мне и перепутало мысли, в сложной конфронтации с самой собой. А я и без того пребываю сейчас в шахматном порядке. Аргументы. Мне нужны чёртовы аргументы! Какого дьявола ей делать у зеркала в спальне, с долбанным ножом в руке? Нечего… если только она не бредит. Смотреть на себя в зеркало среди ночи, с ножом у горла, ну это конечно Здравствуй Медбрат. И время спешно ускользает от меня. Сомнения, сомнения… вот! Вот, что с нами стало! Словно ещё один тест. Очередной чёртов тест на человечность. Мгновение я колеблюсь. Разум, обида… обида, разум. Долбанная рокировка…

Да наплевать! Я делаю шаг в комнату, полностью открывая дверь, обличая своё присутствие. Она видит меня, через тёмное отражение в зеркале. Моё сердце ускоряется, ускоряется и бежит прочь от меня. Так. Спокойно. Спокойно, Тори, ты знаешь, что с этим делать, знаешь, как себя вести… Я ведь знаю, не так ли? Я припоминаю, пару критических ситуаций в клинике, когда пациенты страдающие шизофреническими расстройствами, срывались в бреду. Я на секунду замираю. Безразличным взглядом обвожу тёмное пространство комнаты.

― Ну и дубак у тебя здесь. ― качаю я головой и пройдя в сторону, вальяжно и небрежно усаживаюсь в кресло, подпирая подбородок кулаком. Ногти до боли впиваются в маю ладонь, в ту самую, которую я порезала. Пульсация, успокаивает меня, помогает мне. Это может сыграть мне на руку. Легко кивнула на распахнутое окно.

― Окошко не пробовала закрывать? ― усмехнулась я иронично, но беззлобно, как ребёнку, ― Не май месяц всё-таки!

От бессонной ночи, меня порядочно кренило, но страх всё же поддерживал меня в ясном сознании. Она молчала, только смотрела на меня, бесстрастными глазами, через отражение, не отнимая лезвия от горла. Что она собирается делать я не понимаю? Хорошо. Значит говорить буду я.

― Знаешь, пока тебя не было, столько всего произошло…

― Знаю, ― вдруг сказала она, ― Я всё знаю.

Даже боюсь представить откуда.

― Альбина, сказала, что тебе диагностировали биполярное расстройство, и назначили новые препараты.

Это, вы, маман, ещё про шизу наследственную не знаете.

― Ага, ― кивнула я, скучающе, бесцельно смотря в пол.

― Как это? ― спросила она тихо.

Не думаю, что это удачное время, для подобных разговоров.

― Биполярное-то? ― решила я уточнить. Она кивнула, но нож так и остался у ее горла.

― Это как фазы, сменяющие друг друга, порой хаотично, но их только три. Депрессия, гипомания и мания.

― Три вечных искры что во век не дремлют, ― пробормотала она.

― Хм, Алигьери? ― повела я бровью. Она снова кивнула.

― Гипомания… ― проговорила она как-то сильно медленно, словно пробуя слово на вкус. Вот блин, неужели я так же порой могу выглядеть?

― Да, гипомания. ― я расслабленно вытянула ноги, скрещивая их в лодыжках, ― Гипомания ― это бег. Стремительный, непрерывный, вечный. Торопишься, жить, узнавать, чувствовать. Больше, ярче, как жадный до всего нового маленький ребёнок, стремится узнать новое, хочет всё попробовать, рушит стены, не зная, что там, ― рассуждала я смотря в потолок, ― Совершенно идеальный, красивый ход. Мне он знаком. ― я встала на ноги и пошла к ней, говоря ровно и слегка патетично, ― Но отчасти этот бег ― не больше чем трусость. Гипомания, какой бы удивительной она не была, перестает в манию. И ты сбегаешь в болезнь, бежишь ― бежишь не оглядываясь, боясь прервать движение, остановиться, отдышаться, осмотреться вокруг. Но какова конечная цель? ― я сделала многозначительную паузу, повиснув на зеркале, ― Её нет. Ладно, твоя очередь. Что ещё за хрень ты вытворяешь? ― усмехнулась я легко на слух. Сейчас, от неё меня отделяет расстояние в пол руки. Критически близко, а что поделать. ― Терапия? ― вздохнула я, догадавшись, ― Это всё из-за таблеток, да?

Она не ответила, но повела лезвие.

― Знаем, умеем, практикуем… ― я звучала заполошно. Осторожно, я протянула к ней руку, к ножу, что легко скользил по коже, но не так, чтобы причинить весомый вред. Просто чертил красную линию, слегка рассекая кожу. Не сразу но до меня дошло: она в точности повторяет линию шрама на моей шее. Вот зачем ей зеркало, вот почему она спокойна, она не собирается резаться намертво. Я вспомнила, как подобное она проворачивала, когда я была маленькой. Она наносила себе повреждения, ровно, те же самые, что наносила нам, в период рецидивов. И кажется я на столько двинулась на весь чердак, что прекрасно понимаю её мотивы. Стоило моей руке коснуться рукоятки ножа, как он мгновенно уткнулся остриём прямо в ямочку на моей шее.

― Прелестно… ― пробормотала я, просто обмерев от такого манёвра. На мгновение, а потом перешагивая через себя, схватила ее за руку, резко, грубо, слегка усиливая нажим лезвия. ― Ну давай,― вскинула я подбородком, ― Что? Взяла нож― режь! ― прорычала я зло. Она часто заморгала, точно ожидая ни этого. Может припугнуть хотела, чтоб я ушла. Но это я напугала её своим манёвром. ― А не можешь, так и не берись! ― я дернула руку в сторону, но она намертво вцепилась в рукоять ножа, ― Да, отдай ты нахрен этот нож!

Отобрав орудие, закрутила его между пальцами.

― Самобичевание, Инна. Вот значит какая у тебя религия, веришь, что исцеляешь свою больную душу, примеряя на себя мою боль? Хм, валяй… ― я запульнула нож, вонзая его в стену, ― Кто я такая чтобы указывать тебе во что верить.

Она была холодной, бесстрастной, как и всё вокруг неё. Долбанная Снежная Королева. Она бы бесподобно смотрелась в моей комнате, в кружении всех тех перьев, от разорванных подушек, как в метели… В голове, мелькнуло что-то… и ещё, и ещё: оно разгонялось, обретало ясность, смысл, перенося меня, глубоко в подсознание, туда, где…

«…снег, кружил вокруг меня, крупными хлопьями, кружил и опадал вниз, присоединяясь к белому одеялу в нашем саду. Крики, и карканье выросли в фигуру матери, с криками вылетевшей во двор. В её руках билась чёрная птица, схваченная за одно крыло. Моя птица! Охэнзи, бился и клевался отчаянно каркая, и терзая в кровь руки матери.

О, нет.

Я рванула с места.

― Нет! ― закричала я, догоняя мать, ― Что ты делаешь?!

Она резко развернулась, в её руке трепыхался молодой ворон.

― Замолчи, Вика! Это чёртово исчадие ада напало на меня! Опять! Меня задолбало, что в моём собственном доме, меня терроризирует эта ворона! Иди в дом!

― Мам…

― Сейчас же! ― рявкнула она. Охэнзи сильно клюнул мать в руку, и мама, вскрикнув, что-то сделала.

― Не трогай его!

В закате двора, на белый снег потекла кровь…

Я бросилась на неё, пытаясь вырвать кричащую птицу из её рук.

― Мама! Нет! Не надо!

Отшвырнув чёрного ворона в снег. Она просто пошла в дом.

Я опустила глаза в снег, он не двигался, я замерла.

― Нет… он же… там же… душа… моя душа…

Я падаю, на колени в снег, холодный слепяще белый. Белый, алый и чёрный, сливались в вихры в моих глазах. От боли, от горечи.

Слёзы, снег и кровь…

И холод. Обжигающий, колючий, одинокий… И я ― я совсем не ощущаю себя живой. И, я совсем одна, в этом океане льда…»

Слепая ярость, перекрыла мне кислород. Ненависть и боль текла во мне лавой по венам. Я скользнула за её спину.

― И ты молчала, ― прорычала я сдавленно. Она сильно напряглась и насторожилась, буквально навострив уши.

― О чём ты?

― Ты хочешь мне сказать, что ты не знала собственного диагноза? Не знала, чем это чревато? ― проговорила я вкрадчиво. Мать обледенела, просто покрылась той самой идеальной непроницаемой коркой льда ― лёд присущий только ей одной.

― Оставь это, ― отрезала она стальным тоном.

― Ты не сказала, так? ― я прихлопнула ладонью по зеркалу, заставляя его дрожать, ― Какого хрена ты не сказала ему?!

Я видела в её глазах, как щелчок, хлёстче чем от кнута ударил по ней, разбивая и осыпая лёд.

― Какого хрена тебя это касается?! ― всплеснула она руками, ― Ты не знаешь, ни черта, так что просто заткнись! И… ― она потеряла ровное дыхание, ― Чёрт! Просто отъебись от меня!

Она просто хотела сбежать прочь. Я видела это, я знала какого это, меня завораживало и пугало это. Всё что она смогла сделать это схватиться за голову. Шум в голове наверняка был невыносимый. И боль вспыхивала во всём её теле огнём. Вне сомнений. Она не могла сделать вдох. Я смотрела на неё, и думала, неужели я такая же как она?

Это было так. Не зашло бы всё так далеко, так бы даже и не узнала про всё это дерьмо! Даже не думала бы! Это не то, о чём я могла даже думать. Она тоже. Она прячется от этого. Я ― нет. Больше нет. Я прочно на прочно заломила её руки за спиной, в особом захвате, под локти. Другой рукой, обхватила мать за подбородок.

― Смотри на себя, ― скомандовала я на удивление спокойно и решительно, ― Кто ты?

― Убери к чёрту свои руки от меня! ― выбивалась она, но я уж точно знаю, что пытаться вырваться из такого захвата, всё равно что пытаться заправить авторучку в открытом космосе. Протестировано на собственной шкуре.

― Ответ не верный. Кто ты? Отвечай! ― повысила я голос.

― Твоя мать!

― Ты не моя мать, ― покачал он головой, ― Моя, чёртова мать не сдаётся. Не отступает. Никогда! Она маниакально, всё и всех контролирует, непрошибаемая, холодная, жестокая сука! Всё что кроме ― болезнь! Ты, делала это в бреду, но это не оправдывает тебя, не оправдывает, поскольку ты намеренно умалчивала об этом! Ты боялась вернуться в дурку, а мы своими чёртовыми глазами видели твоих проклятых демонов!

― Отпусти!

― Заставь меня, ― вскинула я подбородком, ― Спроси меня, Инна, как сжигает меня болезнь, по грани лезвий? Ну же! Давай! ― я прижалась к её уху губами, не отрывая пронизывающего насквозь взгляда от отражения её злых и испуганных глаз в зеркале, ― Думаешь я не чувствовала себя дерьмово когда не понимала, чем виновата перед тобой? О, и кажется, я знаю какого хрена я вообще вскрылись в девять лет! Ты ненавидела птицу, боялась её, вот она грёбанная правда! Я чуть не слегла рядом с нагвалем, когда думала, что это сделала я! Но это ведь была не я, не так ли? Это была ты! Или ты быть может, думаешь, что я была в восторге, когда ты сломала себе руки за то что чуть не сломала их мне? Посмотри на себя! Сейчас! Что ты хочешь? По-настоящему, чёрт возьми! Хочешь страдать призраками прошлого, в бесконечном стенании безумия? Тебе нравится, это?

Она сильно зажмурилась.

― Тогда лучше бы тебе остановиться, собрать все остатки своей храбрости и силы, и посмотреть назад ― посмотреть в глаза, тому, что так ужасает своим преследованием. Но там только твоя болезнь, ― прошипела я, ― Осмотрись и ты, поймёшь, что вся твоя жизнь ― это только тень твоего сумасшествия ― полчище твоих демонов. Ты сама упорно создавала его всё это время. С благоговейным ужасом, верила в него, кормила страхами и самообманом. А то, что было там, что бы это ни было, там и осталось. И теперь ты сама не больше чем своя тень. Так, ответь мне, кто же ты? Не можешь? Я знала… Ты только сумасшедшая тень, моей матери, вот ты кто!

Я чувствовала, как она слабнет и опадает под моими руками. Чувствовала, свою власть над ней, над предводителем армии демонов. Я откровенно доминировала, но не ощущала силу в себе. Потому что знала, что в один прекрасный день, тоже самое ждёт и меня. С той лишь разницей, что никто не укажет мне на моих демонов, и не заставит меня искать в себе силы, потому что имя моему будущему ― одиночество. Я смотрела на свою мать, чувствуя боль. Но не чувствовала, ни любви, ни тоски ни жалости к ней. Я отпустила её, и она схватилась за раму зеркала, чтобы не упасть прямо на колени. И она не упадёт. Скорее мозги себе вышибет, но на колени никогда не упадёт, зубами вгрызаясь в свою гордость и тщеславие.

Вот теперь я узнаю свою чёртову мать.

У порога комнаты, я обернулась. Она тяжело дышала, обеими руками держась, до бела в костяшках за зеркало. Через отражение я видела её суровый морозный взгляд, направленный на меня. Я вскинула подбородком.

― Запомни раз и навсегда: я плевать хотела на твое раскаянием за своё больное дерьмо. Я до глубины души ненавижу тебя, я никогда тебя не прощу. Но это не означает, что мне станет легче дышать когда ты сдохнешь.

* * *

Я почти клевала носом за столом, измотанная бессонной ночью, со всеми её открытиями и битвами. Аля орудуя у плиты, напряженно молчала. Она кажется очень обеспокоенной. Очень нервной. Кажется я сильно напугала её вчера, своим поведением. И вообще-то я очень перед ней виновата. Это убивает меня. От этой боли всегда осталась только драма. Только горечь, и вина. Это жестоко. Я конечно всё убрала в своей комнате, но факт остаётся фактом: я взбесилась и разгромила комнату. И она об этом знает.

Передо мной снова мои таблетки.

Да уж, её не проведёшь и зубы не заговоришь. Потому что, эта женщина знает о сумасшедших и чем их кормят ― всё. От части из-за меня, от части из-за того, что у неё образование фармацевта. Я виновато отвела глаза. Чёрт. Это она ещё не знает о том, что я себя порезала.

Чёрт! А если Гетман узнает? Хм, а как он собственно узнает, если я не скажу? Я ведь не скажу, правда? Или лучше сказать? Всё-таки приступ мании, дело серьёзное. Или не говорить? Просто начну пить то, что мне назначили, и всё пройдёт. Для этого мне собственно это и прописали, не так ли? С тоской посмотрела на таблетку. Судорожно перевела дыхание. Деваться некуда, забросила пилюлю в рот и запила водой.

― Ты знала, что моя маман шизофреничка? ― решила я спросить. Аля замерла. Отложив в сторону полотенце, она подошла к островку и села напротив меня.

― Честно? Ну, о чем-то таком я догадывалась.

― Догадывалась, ― кивнула я медленно, и подалась вперёд, ― А какого же чёрта, ты осталась работать в этом дурдоме, Аль? Она же ненормальная! Так же как и я! Неужели тебе не страшно?

― Успокойся, Тори, ― она сдержанно на меня взглянула, ― Ты думаешь я не поняла, что что-то не так со всеми вами? Неправдоподобно высокая оплата, договор о конфиденциальности, и целый свод правил и ограничений. Не обязательно быть психологом, чтобы понять, что что-то не в порядке. Да, одного только правила о неприкосновенности к тебе, было достаточно чтобы понять, что-то, тут не так. Я нарочно осталась. Я конечно подписала документ о конфиденциальности, но всё хотела подловить Инну, понимаешь? И не смотря на то, что она, как оказалось вообще больна, она весьма скрупулёзно всё контролировала и скрывала, и деньги и связи, хорошо с этим справлялись.

― Но ты не ушла? ― не отставала я, ― Почему?

Выдержав мой взгляд, она вздохнула.

― Много почему.

― Это, не ответ, ― покачала я головой, ― Ты ведь можно сказать всю свою жизнь посвятила этому бесконечному карнавалу душ. За каким таким чёртом, ты увязла в этом долбанном омуте, имея все возможности создать свою, семью!

Женщина пожала плечами.

― Вы и есть моя семья. Другой у меня никогда не было. И уже не будет.

― Эмм… нормальную семью, ― обозначила я, ― Нормальную, Аль! Единственный мужчина, которого я видела рядом с тобой, является моим отцом, и всё!

― Я просто не могла позволить себе это, ― сказала она. Я вскинула брови, подрастерявшись.

― Да? И почему?

― Я не могла дать кому либо, то что было бы нужно, то, чего бы хотелось. Не могла дать гарантию что человек будет счастлив со мной. Конечно так было не всегда, просто к двадцати пяти годам, у меня нашли опухоль, меня оперировали, но не было никакой гарантии, что она не возникнет вновь и не станет злокачественной. А когда я поняла, что опасность миновала, то поняла и ещё кое-что, поняла, что упустила время, мне ведь уже 37. Но я никогда не жалела ни о чём и не пожалею. Я просто не хотела омрачать этим чью либо жизнь, ведь жизнь так коротка, Тори.

Ага? Так вот значит в чём дело…

― Знаешь, а правильно, ― кивнула я, серьёзно, ― Правильно, потому что если бы ты не упустила время, ты бы никогда не встретила моего придурошного старика! ― я нагло улыбнулась. Аля, закатила глаза к потолку.

― Виктория, ― простонала она и поднялась из-за островка. Я развела руками.

― Что? Скажи ещё, что Костя, не придурошный! Ты вообще когда-нибудь встречала сорокалетних детей, кроме него?

― Все мы дети, в той или иной степени, ― ответила она задумчиво, но весело.

Я поднялась в комнату, она заметно опустела, после погрома. Или это мне было как-то пусто, я внимательно осматривала комнату. Она выглядела странно. Не похожей на мою собственную. Мрачность в цветах, но без претензий на безвкусицу. Дымчато-серая шелкография на стенах. Тёмный паркет. Вместо плакатов рок-звёзд, чёрно-белое граффити на стене, с изображением инструментов и исполнителей. Мебель с изящными кованными элементами, и много тёмно-фиолетовых и чёрных тканей. Белый здесь не был в цене. И не одного зеркала. Но ведь это же моя комната, я сама её обставляла, своей собственной рукой. Почему мне так пусто здесь?

Я взяла гитару в руки. Но она словно не звучала. Книги не укладывались в голове, так как я бы хотела. Руки не желали рисовать, то что было бы мне нужно. Реальность, словно потускнела, стала тривиальной моему взору. Не этого я хотела, не знаю конечно, чего, но уж точно ни этого. Это надломило меня. Пронзило мой туман, мой терапевтический киллер в ужасе застыл. Я хочу бежать, но не бегу. Подперев тяжелую голову, рукой, я сижу за своим письменным столом. Я задержала дыхание. Я слежу за бегом секундной стрелки на настольных часах. Ещё пара секунд и стрелки сомкнутся в одной точке. Где-то отдалённо слышаться тихие звуки. Здесь только секунды и моё сердце. Стрелки замирают на нулях. Сердце замирает. Теперь время ровно 12:00:00. Можно представить, что цифры замерли на нулях. Секунда замирает. Замирает время. Словно остановка сердца. И кажется, что навсегда. Что время остановилось, чтобы навсегда оставить всё так, как есть. Стрелка сдвигается и время движется дальше. Сердце движется обгоняя такт. Ускоренно. Я слышу его шаги. Никто не слышит, а я слышу. Он ходит тихо, совсем беззвучно, словно тень. Мягкая статичная поступь, самого опасного существа, когда либо являвшегося миру. Хладнокровный убийца, в сравнении с которым тренированные и закалённые асассины, нервно курят в стороне. Если он выстрелит он не промажет. Он выстрелит чётко в голову. После маленького освобождения, он особенно жестокий и подавляющий. Он ― это зомбирующий медикаментозный туман, эффект от препарата, сливающийся со мной в сложносплетении симбиоза. Никто не убивает мозг так хладнокровно и отточено как он. Я слышу стук своего сердца. Ровное, неестественно последовательное, такое же как движение стрелки. Что интересно сейчас слышит Гордеев, ход стрелок или стук своего сердца? Что интересно он подумает если я спрошу об этом? Надеюсь я настолько обессилена, что не смогу поднять телефон и позвонить. Я бы даже поволноваться, ведь вчера он потопал домой пешком, за полночь, один. Но я не могу. Эмоции борются с фармокинетическим киллером, но явно терпят поражение. Так не было. Видимо это из-за пропущенного приёма и недосыпа.

Тиканье часов сведёт меня с ума. Или это сердце моё стучит? Меня сводит с ума биение собственного сердца. Какая прелесть. Я потерялась, блуждая в этом неправильном искусственном астрале. Сидя напротив окна, крутя телефон в руке, я пропадаю. Просто бесцельно, слишком просто. Мир вокруг приобрёл односложные краски, односложные звуки. Ладно, мне нужно лишь потерпеть это зомби состояние пока препарат адаптируется во мне, и всё. Дальше проще. И не смотря на то, что меня, вот-вот поглотит сон, всё что мне осталось это ждать. Умей ждать. Я не умею ждать. Зато умею задерживать дыхание, на долго, почти на пять минут. Умею выравнивать бой сердца в сплошную дистанцию, от секунды к секунде, с помощью разных техник дыхания. Умею кристаллизировать каждую клеточку тела в боль, чтобы заглушить эмоциональную боль. Но не умею я, терпеть такой мощный терапевтический туман и ждать, когда же всё наладится! И где-то на краю сознания я понимаю, что терапия ― это мой единственный долбанный шанс остаться в живых. Ведь в моей жизни, каждое движение стрелки может стать последним. Но это слишком!

Его шаги останавливаются. Я замедлюсь, замираю, засыпаю…

Он вернётся, без сомнений. Возможно когда я проснусь, он проявит милосердие и не будет таким поглощающим. А может я вообще не проснусь, и вселенная уловит запах, горького миндаля, присущий цианиду…

Шаги приближаются…

Волнами, медленно, ко мне прокладывают путь какие-то звуки. Я уснула за столом. Я не могу открыть глаза.

― Тори…

Меня потормошили. Но я не уверенна.

― Тори, проснись!

Ещё один толчок.

― Смолова!

― Мм-мм?…

Ух ты, я могу издавать звуки!

― Ну, что с тобой, скво?

Может я и двигаться могу? Что ж, придётся ответить на свой вопрос прямо сейчас. Кое-как разомкнула веки. Так, Сола что-то говорила. Говорила же? Или мне показалось? Плевать. Встала из-за стола. Сердце ускорилось и взвело затвор, срывая обманную ширму с петли. Клянусь я чуть не упала. В пару движений я уже была у кровати. Почему-то.

Кадры. Весь мир рассыпался на кадры, вся моя жизнь, каждый вздох. По моему прописывая мне такую жесть, некоторым стоило учесть, что предохранители в моей голове выбиты уже давно. Перед моим лицом раздались щелчки. Посмотрела на Солу. Она была в встревоженном состоянии. Ну и как предлагаете мне объяснить всё? Да так, чтобы было коротко и ясно. Я видела горечь и волнение в её глазах. Я не могла это видеть.

― Утро, кори, утро, ― ответила я уклончиво на немой вопрос в её глазах. ― А ты чего не в универе?

― Утро? У вас репетиция через час. Что с тобой такое, скво? ― потребовала подруга. Я пожала плечами и завалилась на кровать. Сола села с краю, разглядывая мой браслет.

― Что он значит? ― спросила она касаясь фигурки сокола.

― Сокол ― птица гордая.

― Я серьёзно.

― Я тоже. Птица высокого полёта, ей управляет огненная стихия.

― Это тотемный знак?

― Да, он начинается после весеннего равноденствия. Североамериканские знахари и шаманы приписывали людям, родившимся с 21 марта по 19 апреля, качества Сокола.

― Хм, точно, 21 марта. ― усмехнулась Сола.

― Что именно?

― День рождения Гордеева.

Внутри меня что-то совершило кульбит. Кажется, это было моё сердце.

― Ты вообще это к чему сейчас?

Сола слегка закусил ноготь на большом пальце и покачал головой.

― Два этих знака, нередко находятся в разладе друг с другом. Хотя элементы знаков ― воздух и огонь ― прекрасно дополняют друг друга, они сильно различаются. Соколу явно недостает уступчивости и дипломатичности. Поэтому Ворону приходится идти на слишком большие уступки, что в итоге может привести к разочарованию. Но вопреки всему именно Сокол ― союзник Ворона. Ворон исполняет роль советника, а Сокол помогает довести до конца все самые смелые проекты. Хм, Огонь не горит без Воздуха. Вот и подумай, к чему я.

* * *

Судорожно соображая, я наматывала метры на спидометре, бесцельно кружа по дорогам, на высокой скорости. Дилемма таранила мои мозги с силой штурма группы «Альфа», и я сокрушительно пала подобно Брестской крепости, от этого дерьма. Что я делаю? О чём думаю? Это бессмысленно, как только он узнает, что я больна, весь его энтузиазм, в лучшем случае, как рукой снимет. В худшем нет, и всё это будет слишком болезненно для него или для меня, когда до него наконец дойдёт с кем он связался. Мне нужно уехать, подальше. Я оставлю всё здесь, чтобы он спокойно жил и двигался дальше. Он даже не мой, никогда им не был и не будет! И какого же хрена меня тогда не устаивает? Да, сука, больно потому что!

Я долбанула по рулю, и принялась перерывать содержимое своего бардачка, не сбавляя скорости. Надеюсь когда Колян шаманил GT, не нашёл в бардачке, Книгу Чёрной Магии. А если и нашёл, то вернул на место. К тому же ничего особенного в ней нет. Только список адресов телефонов, различных контактов. Список людей, в коих я отчаянно нуждаюсь прямо, чёрт побери, сейчас. Особенно в одной из них.

Ища блокнот, я мысленно уже созвонилась с Ксю, преодолела междугороднюю трассу, и парковала машину у стандартной пятиэтажки, не в самом благополучном районе города. Главное сделать всё быстро и не наткнуться в городе на отца. Ему бесполезно будет втирать, что я мол просто так там нарисовалась. Через несколько минут, пространство погрузилось в сумерки вечера, а я нашла только зеркало, «Визу» и купюру. Блокнота и след простыл. Осознав, что я только что собиралась сделать, я замёрзла на минус 300 изнутри. Я очень серьёзно задумалась. Неужели я хотела сделать это?

Глава 13. Тёмная сторона луны

Вот вроде, и всё встало на свои места. Он хранит свою мечту. Я лелею свою боль. И всё равно, каждый день я чёрт знает по какой причине, жалею, что не знала его раньше. Я не знаю его. Все эти два года, я не знала его, и так и не узнала ни капли. Говорила всякую чушь, хотела бы я снова в нее поверить, и повернуть нашу ксантиппичную ненависть вспять, что бы он предоставил мои мысли самой себе. Мне так мало осталось, мне просто нечего ему дать.

Боги, кто я? Я ― чудовище. Это не он сделал меня такой, я просто неудачница. Меня не изменить, не исправить, не исцелить меня, я проливаю свою кровь, а он просто мечтатель. Не он заставил меня плакать, а три легиона моих демонов. Он уплывёт по своей мечте, направляемый своим идеалом, управляемый своей целью. А я либо, притворюсь, что достигла ее, смеясь над своей болью, либо упаду замертво.

Отчего же именно он способен сеять свет, заражая меня жизнью и разрывая меня на части? Вокруг меня, в пространстве, только что молнии не сверкали. Я не хотела ничего, ничерта ни хотела. Только напиться, забыться и застрелиться вероятно. Очень вероятно. Мне надо бежать.

Мне позвонила Сола. Я сбросила вызов. Просто вырубила к чёртовой матери телефон и всё. Достало всё.

Дома никого не было. Мать опять свинтила куда-то, сказав лишь, что будет через пару дней. Меня она старательно избегает, так что это я узнала от Али, прежде чем она уехала на выходные к подруге. Уверена, что подругу зовут Костя, ну да, ладно.

Я уеду, туда где никто меня не знает. Где будут видеть только незнакомку, во мне уродливо привлекательную. Я хотела одиночества, хотела скрыться и не отсвечивать. В окнах ночь, холод и звёзды. Холодные, манящие, играющие сами с собой, играющие на моей слабости, хвастаясь своим эфемерным мерцанием, на фоне моего поражения. Любой шаг по этой тропе, моего грехопадения, может стать последним. Мысли пустые, как я сама. Звёзды, становились дальше, заманивая, ведя за собой. Ведя за собой в беспечной прогулке по тёмной стороне луны, показывая мне где он, край моей вселенной.

Я знала, что слишком рано. Не знала, почему, но знала, что там меня никто не ждет, и здесь собственно никто. А я все смотрю в тёмное небо звёзд. Полететь бы, высоко-высоко… Разбиваясь, в падении паря ― это легко. Жить сложнее. Это не сложно, шагнуть за грань не сложно. Ведь пока я жила, мне не знаком был позитив. Его омрачали страхи, препараты, демоны и куча всякого драматичного дерьма. Так в чём же смысл?

Где-то внутри меня, проросла паника. Мощная, я чувствовала её силу, чувствовала, как она дышит мне в спину. Чувствовала это холодное дуло ствола у виска. Если атака спустит курок в этом раунде моего сумасшествия, по моим неправильным мозгам прямо сейчас, мне не спастись. Я просто устала идти во тьме, не зная, что найду. Ощутила, как бисеринки пота, скользнули по холодной коже. Меня затрясло, до слабости в ногах. Но я остаюсь здесь, со штормом в девять балов внутри. Судорога, скручивала мои лёгкие тугим узлом, мне было наплевать на это. Мне до боли хотелось увидеть его лицо. Без всей этой сложности масок, фраз, просто блеск синих глаз. Глаза цвета сердца самого океана. Они были моим океаном. Неважно, сколько пройдёт времени, жизней, сколько моя уродская душа пересечёт миров, я буду вечность скитаться долбанной заблудшей душой, в поисках сияния этих глаз.

Он заражал жизнью. Он был моим огнём в моем вечном сумрачном океане льда. Он был маяком посреди темноты.

Не знаю сколько прошло времени, десять минут, час, бесконечность. Но эти глаза, вели моё дыхание, сердце, успокаивая, держали в этой Арктике. Держали над ареной цирка, истязая болью, невозможности. Раз, больно значит живая. Так, я верю, что жива. Я могла только надеяться, чтобы эту боль осень замела, ворохом ярких опавших листьев и развеяла порывистым ветром. Я могла надеяться. Это было ново, для меня. Особенно когда, это было более чем глупо.

Соберись. Это не сложно, чёрт возьми, просто соберись!

Я распахнула глаза. Достав из под кровати синий дорожный чемодан. Открыла гардероб. Скидала своё барахло, сумевшее уместиться в чемодан. Мне пришлось сесть на него, чтобы застегнуть молнию. Откуда у меня столько вещей, я же вроде не шопоголиг? Забрав со стола свои паспорта и своё портмоне, вытащила кредитку и оставила на столе рядом с телефоном. Пересчитав наличные, сунула кошелёк во внутренний карман кожанки. Выдвинув ручку у чемодана, подцепила чехол с Гибсоном за ремень. Бросила взгляд на стол, на записку. Костя меня поймёт, обязательно, пусть не сразу, со временем, но он поймёт. Ребенок гость в твоем доме. Накорми его, выучи и отпусти. ― таковым было его родительское кредо.

Я вышла из дома, направляясь к машине, дважды запнулась о полы шифоновой юбки в пол. Чёрт меня дёрнул её одеть. Я достала ключи из кармана кожанки. Открыв багажник, сгрузила чемодан. Гитару убрала на заднее сидение.

― Ты куда это намылилась Вик?

Клянусь у меня самая дерьмовая удача, во всём мире.

― Почему-то даже не удивлена…― пробормотала я.

― Вик, ну какого чёрта? Я искренне верю, что тебе на группу наплевать, но ты ребят подставляешь. У нас работы до кучи, есть планы в которые надо вписаться, а ты не сном не духом. Объясни мне почему я должен разыскивать тебя, вызванивать?

― Ты не должен.

Я захлопнула дверцу машины и скрестив руки на груди, развернулась к парню.

― Раф, не порть мне настроение. Просто уйди.

Спрятав руки в карманы джинсов, он окинул меня внимательным взглядом. Он был в движении ладони от меня, прямо напротив меня, я чувствовала волны тепла, исходящие от него, со шлейфом прямого аромата, присущего ему одному. Это разрушало меня, делая уязвимой, это могло быть всей моей вселенной. Могло бы. Грустная улыбочка нарисовалась на моих губах, и стираться ни в какую не желала.

― Что на тебя нашло, Вик? Ты не очень ли кардинально жжешь мосты?

Я повела бровью.

― Ты, Гордеев ― просто грёбанный эгоцентричный придурок, ― я всплеснула рукой, ― Планета не крутится только вокруг тебя, что б ты знал. Существует целый треклятый список причин, почему я не хочу здесь находиться! И ты в этом списке примерно… а нигде, ― хмыкнула я.

― Куда ты собралась?.

Я не желала этого. Ничего из этого. Не хотела этого дурацкого разговора, когда он здесь, на тёмной стороне моей луны, со мной. Я хотела лишь облить своё дурацкое сердце бензином, и предать его огню, желала забвения. Проблема заключалась в том, что я хотела забвения в нём. Вот что держит меня здесь.

Он уронил взгляд вниз и напряжённо замер. Все годы, проведенные в персональном аду, стоили выражения его лица, когда до него наконец дошло.

― Нет, ты точно меня под казематы подведёшь…― пробормотал он медленно. Тихо и медленно. Он сильно стиснул челюсть, его лицо изменилось, каменея в чертах. ― И опережая твои мысли, Вик: мне достаточно набрать сейчас Коляну, чтобы ты и шага из дома не смогла сделать.

Ни единого звука более, не сорвалось с его приоткрытых губ. Он вообще кажется не дышал. Он облокотился руками о крышу машины по сторонам от меня, заключая в ловушку. То, как его сапфировые глаза медленно путешествовали вверх по красной ткани юбки, бёдрам, животу, посылало мурашки по всей коже. Его тело напряглось, а костяшки пальцев побелели, когда взгляд парня, наконец, встретился с моим, расширенные от шока, глаза, утонули в черноте. Я могла видеть, как тысячи хаотичных мыслей проносились у него в уме. Он немного наклонился вперёд, но затем остановил себя, застыв словно хищник перед атакой. Так и не произнеся ни слова, он просто потрясённо смотрел мне в глаза. Его рука запуталась в иссиня-чёрных прядях. По лицу скользнули болезненные тени.

Я кажется дар речи потеряла, оцепенела и моё тело начало странно покалывать и дрожать. Раф придвинулся поближе и мягко прикоснулся лбом к моему. Одной рукой он обхватил меня за талию и прислонился всем телом, так, что я утонула в нем. Он сделал большой, глубокий вдох и придвинул меня к себе еще ближе.

― Уезжаешь. Очень интересно… ― протянул он нехорошим тоном, ― А Костя об этом знает?

Я дёрнулась в сторону, но он меня удержал.

― Нет, послушай. Я не… я не стану тебе говорить, что ты совершаешь ошибку, и прочее. Просто не надо никуда уезжать. ― в его голос закралось что-то паническое. Он провёл ладонью по лицу, ― Чёрт. Слушай, я не мастер всех этих красивых признаний. Мне клянусь проще 30 песен накатать, чем объясниться по-человечески. Просто останься. Я просто не могу совладать с собой.

Казалось он потрясён тем, что произнёс эти слова, не меньше моего. Его тёмно-синие глаза, переполнялись сиянием, были диковатыми, взгляд рассредоточенным. Вот, чёрт! Это выкрутило из меня душу, и обрубило воздух между нами гильотиной. Инъекция ядовитой ртути, отравила мне кровь. Это было горько, больно… Но внутри я почему-то была рада. В смысле действительно чувствовала грёбанное счастье, мне крайне редко представляется возможность ощущать подобное. Ртуть испарилась из моей крови, стало немножечко легче вдыхать кислород. Я почувствовала, как целый клин бабочек разбивается о моё глупое сердце. И это было больно и восхитительно одновременно. Меня ломало. Я не могла так. Не с ним. Не с нами! Он не может меня сломать, не может. Я сделаю это первой. Сломаю его своей долбанной драмой. Эта сука, всё решит за меня, против меня, всё перечеркнёт и опустит занавес. Но всё равно я легкомысленно думала о десяти сантиметрах. О том расстоянии, отделяющие меня от его губ. Мне лишь нужно приподняться на носочки и тогда я смогу поцеловать его. Но есть расстояние гораздо более протяжённое ― бесконечное.

― Пожалуйста…

Пожалуйста останься? Пожалуйста поцелуй меня, Вик? Пожалуйста давай сбежим отсюда? Что, чёрт возьми, «Пожалуйста»?

― Я не могу остаться.

Он оторвал взгляд от моих губ, и я пропала в горящих потемневших глазах, в них разворачивалась битва противоречивых эмоций.

― Вик… ― прошептал он прямо в губы, так хрипло, что я задрожала, ― Вик, остановись. ― Он обхватил моё лицо ладонями, он искал мой взгляд. ― Куда ты бежишь, а главное: от кого?

«От себя, своей болезни, своего чёрного листа. Он близко», ― я едва не сказала это вслух. Он не знает, что я из себя представляю, сколько теней за моей спиной. Сколько боли только предстоит мне пропустить сквозь себя. Как я скажу ему о том, что не в порядке?

Я бежала, в страхе перед памятью. Я не хотела вспоминать. Я чувствовала, что он вернулся, чувствовала, что с ним вернётся и моя память. Я чувствовала опасность и никак не могла объяснить это. Меня душила темнота, и она же спасала меня. Ведь не зря мой мозг забраковал эту информацию? Не просто так гипноз обернулся против меня. Мне нельзя вспоминать. Я бежала от себя, от того, что он узнает кто я такая.

― Чего ты боишься? Меня? Скажи мне, прямо. ― Раф был напряжён как струна, он дышал медленно, но тяжело. Я была в ловушке его рук, но чувствовала себя в безопасности.

― Проще сказать, чего я не боюсь.

Опустив чёрные ресницы, он настороженно покосился на мои руки. Он перевёл взгляд на дом, на погашенные огни в окнах, говорящие о том, что я совсем одна. Его лицо потемнело.

― Мне остаться?

Я лишь рот сумела открыть, намереваясь что-то сказать и сама забыла, что именно. Раф вернул внимание ко мне, усмешка заиграла в уголке его губ. Он приподнял мой подбородок закрывая мне рот, большим пальцем он задержался на моей нижней губе.

― Здесь нет никого скрытого контекста. Не смотри так. Просто у тебя такой вид, что я пожалуй мог бы поверить, что в доме водятся привидения.

Нет, только призраки памяти обитают в этом доме. Он недвижимо смотрел в мои глаза, целый океан таился в синих глазах. Смущение окатило меня тёплой волной, мои щёки зардели. Я могла бы усмехнуться ему в лицо, а могла бы сказать «да». Можно делать любой выбор. Слова слетел прежде, чем я успела их остановить:

― А тебя никто не потеряет?

― Например?

― Родители.

Он легко усмехнулся.

― Ну это вряд ли.

― Вы в хороших отношениях? ― почему-то решила я спросить, уходя от прямого ответа. Раф всё-таки рок музыкант, хоть и проставленный в узких чертах города. Не каждый родитель был бы в восторге от этого.

― Были трудности, но здесь ключевое слово: «были».

Он был спокоен, его голос был плавным, но таким словно этот звук мягко касается моего тела, нежно скользит по моей коже. Прямо сейчас я боялась не его, а того что может повлечь за собой мой ответ. Я боялась сама себя, в отношении его. Почему он был таким, как мог заставлять меня всё это чувствовать? Меня могла бы обманывать его внешность, но я же знаю, какой он ― знаю, что таких парней как он, девушки интересуют лишь в качестве объекта сексуальных утех. Ни говоря уже о том, что он грёбанный страх для меня, я всегда боялась его и ненавидела, почему всё так перевернулось? Быть может, мы просто выросли?

Я поднырнула под его руку, забрала Гибсон из машины. Его глаза были прикованы ко мне, следя за моими движениями, он прикурил сигарету, но я ещё не сказала «да». Я взглянула на дом, тонущий в темноте. Нашла глазами дерево, его ветки стучались в окно комнаты ― это была его комната. И то дерево, по которому я залазила к нему в комнату. У меня потемнело в глазах, от сжавшей меня боли и дрожи. Я могла чувствовать, как мироздание по краю ведёт и я движусь строго по его касательной траектории падения. Мир сползал в пропасть.

Я хочу бежать, я хочу остаться.

Мне нужно выбирать, я не хочу прощаться.

И как бы мне не облажаться, там, где ложатся тени

Из семени времени, рождая сомнения.

Путёвка на приближение, напряжение раздувает пламя.

Притяжение манит, на стоп прощания…

Рискнёшь сделать шаг во тьму?

Дай мне искру, сыграем в игру на выживание.

Внимание: смерть, остаётся в сознании,

Как гуру со знанием тайн мироздания.

Когда я успела стать поэтом? Покосилась на Рафа. Похоже, кто-то плохо влияет на меня. Я не стала доставать вещи из багажника, вдруг я передумаю, и поставила тачку на сигнализацию. Поднялась на крыльцо, обернулась на парня: спрятав руки в карманы джинсов, он всё ещё наблюдал за мной, зажав сигарету в зубах. Клянусь, его образ был тёмным. Раф подозрительно покосился на багажник. Отбросив сигарету, он подошёл ко мне, оставаясь на ступеньку ниже, он всё равно был выше меня. Он потянул за ремень гитары на моём плече и повёл бровью, в игривой манере.

― В светлое завтра налегке. Да ты точно дочь рок-н-ролла. ― интонация его голоса контрастировала с озорством мимики ― была остерегающей, она говорила мне: «Даже не вздумай бежать».

Моё дыхание было неровным. Я тяжело сглотнула, стараясь не показывать смятения и дрожи в теле.

― Я ещё не сказала «да». ― хотелось бы мне, чтобы это звучало с меньшим придыханием.

Раф склонил голову чуть влево, синие глаза впивались в меня и нечто ужасающее открывало мне бездну в этих глазах.

― Но и «нет» не скажешь, ― прошептал он близко от моих губ. У меня колени подогнулись. Удержав судорожный глоток воздуха, я развернулась и вошла в дом. Чёрт побери, к этому парню должен прилагаться сигнальный маячок: «Опасно!» Кому-нибудь как минимум стоило предупредить меня, пару лет назад, чтобы я держалась как можно дальше от него. Потому, что сейчас, это нереальная миссия. Закрыла за собой дверь и лужицей стекла вниз по двери на пол. Так вот значит, как вы выглядите, грёбанные гормоны! Да и я кажется начала понимать, почему любая девушка могла влюбиться в него ― он опасно притягательный. Это вовсе не какой-то книжный шаблон, неа. Он был реально угрожающе жутким, был жестоким, агрессивным, и даже когда он был тих, как сейчас, он источал напряжение и силу. Красивым он тоже был, мог притягивать, приковывать взгляд… соблазнять. Но это красота была подобна оружию или экзотическому хищнику.

Что я делаю?

Поднявшись, я распахнула дверь. Боги, что я делаю?

Он смотрел под ноги, и мог бы выглядеть победителем, но чувство было такое, что я приглашаю вампира в свой дом. Отступив в сторону, я проследила за его шагом. Когда он вошёл, я увидела на противоположной стороне дороги силуэт между деревьев. Чёрт побери! Ужас пронзил меня сотней спиц. Я отшатнулась, захлопнув дверь и наткнулась на преграду. На мои плечи осторожно легли ладони. Сердце упало в ад. Раф стянул с моего плеча чехол с гитарой.

― Позволишь?

Сделав глубокий вдох, я прогнала оцепенение и повернулась к нему. Галлюцинация ещё трепетала в коридоре сознания. Взгляд упал на его запястье. Технически, бас-гитара проще, вероятно поэтому Раф и играет на ней. Травмы сухожилий, могут сильно сказываться на манёвренности, что отягощает игру на ритм-гитаре.

― А ты сможешь?

Он лишь странно хмыкнул в ответ и поднялся вместе со мной в мою комнату. Когда я включила свет, заметила некоторую степень удивления на его лице. Раф нахмурившись рассматривал граффити на стене напротив кровати.

― Что? Ожидал увидеть плакаты Бибера на розовых стенах. ― потешалась я его изумлению от тёмного дизайна моей комнаты.

― Это граффити?

Я подошла к стене и провела рукой по немного лоснящейся поверхности. Она уже не пахла краской, хотя в прошлом году запах ещё витал в комнате.

― Ну, я умею рисовать не только на холстах.

Извлекая мою гитару из чехла, Раф сел на край кровати и пробежался глазами по мне с ног до головы.

― Есть хоть что-нибудь, что ты не умеешь?

Подцепив шнур от усилителя, я протянула его Рафу и присела рядом, подобрав под себя ногу. Я сложила ладошки на колено и уткнулась в них подбородком.

― Много чего, ― ответила я, наблюдая как Раф подсоединил гитару и потянулся в карман за медиатором. ― Ты будешь смеяться.

Он удивлённо посмотрел на меня и покачал головой.

― Поклянись. ― прищурилась я. Раф приподнял руку с медиатором между пальцев и улыбнулся.

― Клянусь, не буду.

― Готовить. Я не умею готовить, вообще нет. Я даже кофе себе сварить не могу, чтобы не испортить турку, и не залить плитку кофе. Зато уверенна, могу подорвать кухню.

Он стараясь не смеяться, но это плохо ему удавалось.

― Ты обещал! ― возмутилась я, ― Вот как тебе верить, Гордеев?

― Я не… ― он выставил ладонь, успокаиваясь, ― Просто ты так это сказала, словно способна приготовить водородную бомбу в микроволновке и пустить кухню на воздух. ― потешался парень. Я посмотрела в сторону, на него.

― Вот, кстати не исключено.

― Ладно, я возьму на заметку.

Он опустил тёмные ресницы и его улыбка дрогнула. Почему-то это пробило во мне дыру. Он зажал струны в ладах на грифе и гитара загудела, прежде чем медиатор в его руке проложил мелодию. Я видела, что его руки дрожали от напряжения, но сочные звуки в стиле металлкора, были грациозными и многосложными. Он умел играть, был талантливым и уверенна мог бы и сам быть ведущим гитаристом «ДиП». Но почему-то не был. Раф протяжно бросил аккорд и свесил руки с гитары, смотря на мои ладошки под подбородком на колене.

― Я думал всё дело в Гибсоне, ― пробормотал он и поднял на взгляд, в мои глаза, ― Оказывается нет. ― он вздохнул, вынимая штекер из гитары и отложил её на кровать за собой. ― Больше не сбегай, от меня. Я могу понять многое, Вик, всё можно понять. Но я не понимаю, как можно отпустить, если не хочешь. Это всё равно что пить кофе, имея возможность просто выспаться.

Я смотрела на него бесконечное количество секунд. Тысячи шёлковых крылышек бабочек, ранили моё сердце, летя на огонь. Я боялась пошевелиться, меня сковало на молекулярном уровне. Вдруг я стою на чьём-то пути? Вдруг она вернётся, а я… я просто окажусь лишним элементом. Ведь у людей так бывает…

Как она вернётся, она же, вроде, умерла?

«Дура», ― кинула мне стерва, которая подсознание.

Я простонала от этого, и упала на спину, пряча глаза под своей ладонью. Господи, во что он только ввязался? Он и не представляет, с кем связывается. Я ― девушка, к которой прилагается три легиона личных демонов.

Раф неопределенно хмыкнул, убирая ладонь от моего лица, он невесомо провёл кончиками пальцев моей щеки, скользя вниз по шее. По моей коже рассыпались мурашки.

― Дипломатическая неприкосновенность, ― припомнил Раф реплику моего отца и вскинул взгляд в мои глаза, ― Ты не переносишь когда к тебе прикасаются?

Его глаза были сейчас черны как ночь от полумрака вокруг. От этого затуманенного взгляда я растерялась и пропала.

― Отчасти. Это… вопрос доверия. ― нашлась я с ответом.

Он опустился на кровать рядом со мной, держась на локте. Волнистые пряди упали на его лицо, оставив глаза в тени. Я потянулась, чтобы убрать их, Раф мягко перехватил мою руку в запястье, отстраняя от своей головы. Вот, дерьмо! Эта порезанная ладонь! Он же не догадается, верно? Надо отвлечь его от этого.

― Арманья ― это проклятье на-ромне?

Он свел брови, сосредоточенный где-то внутри себя, рассматривая мой браслет на запястье.

― Откуда ты знаешь?

― Приходилось слышать. Так, что ты сказал на репетиции? ― любопытничала я, ― Миша казалось опешил.

Он слегка улыбнулся.

― Если честно, я не помню, что сказал тебе тогда.

― «Дулэски мэрав тэ тут» ― напомнила я.

Раф замер и повёл бровью. Немного недоверчиво и изумлённо, он заглянул в мои глаза.

― Серьёзно? Я так и сказал? ― усмехнулся он и покачал головой. Странно улыбаясь он пробормотал: ― Какого чёрта я это сказал…

Я заискивающе всматривалась в его лицо, ожидая всё-таки, что он ответит. Хотя его взгляд говорил мне, что это плохая идея.

― Ну раз Миша до сих меня подкалывает то, кажется я сказал ещё, что-то типа: я не за что, тебе не скажу об этом. ― увиливал он от ответа.

― Нет, это понятно. Так, как это переводится?

Глаза, цвета тёмного сапфира смотрели в мои с какой-то гипнотической силой. Усмешка на его губах обрела лукавый характер.

― Смотря что ты спрашивала у меня, ведь дословно это значит: «Потому что, умираю, как хочу тебя.»

«Почему всё так сложно?», ― вот что я спрашивала. И вообще-то я имела в виду свою партитуру. Хотя, я бы солгала, если бы сказала, что этот ответ мне не нравится. Я поймала себя на том, что моё дыхание сбито.

― Кажется, ты покраснела.

― Кажется, ты проспорил Мише. ― парировала я тихо. Некоторое мгновение он удерживал мой взгляд, прежде чем приблизился и прошептал:

― Туше́…

Его губы были в сантиметре от моих. Слишком близко, чтобы не прикоснуться к ним. Стало жутко неловко, когда он замер, не откликаясь на поцелуй. Я уже хотела отстраниться, когда содрогнулась, от глухого тихого звука, откуда-то из его груди. Я могла чувствовать, как что-то ломается в нём, осторожно отвечая мне. Он притянул меня ближе. Его руки прикасались ко мне так, словно он не верил, что я была настоящей. Пока это не изменилось. То, что было, медленным, нежным касанием в миг превратилось в отчаянный поцелуй. Раф прижимал меня к себе настолько крепко, что я просто потерялась в нем. Он явно потерял пульт управления своими действиями, его руки ему не подчинились, отчаянно блуждая, по мне, по моим ногам, сдвигая ткань юбки. Я могла бы конечно подумать о последствиях, такого манёвра, но могла думать лишь о том, насколько восхитительны его прикосновения, к обнаженной коже, мне до боли хотелось почувствовать его прикосновения всем телом.

Я могла умереть на этих губах, и даже не заметить.

Воздух был насквозь пронизан потрескивающим напряжением, он искрился и танцевал между нами. Я позволила рукам осторожно скользнуть по его плечам, на грудь, ниже считая на ощупь кубики пресса. Он судорожно выдохнул, и замер наблюдая, как мои руки скользнули под рубашку.

― Сдаётся мне, ты совершенно не понимаешь, что делаешь…

Обжигаясь о горячую, приятную на ощупь кожу и судя по его реакции я в самом деле не понимаю, что делаю. Я провела ладонями по тугим мышцам его живота и чувствовала дрожь его тела. А может это была я.

Он резко перевёл взгляд в мои глаза.

― Ясно, ты не понимаешь.

Его грудь тяжело вздымалась, волны напряжения, исходящие от него, могли сшибать с ног. Ладонью я ощущала, как сердце тяжело стучало в его груди. Склонившись, он проложил поцелуи вниз по моей шее, распуская пламенные цветы на своём пути, не выпуская из своих рук. Я запустила пальцы в чёрный шёлк волос, дыша лишь овладевшим моими лёгкими дурманящим ароматом. Я тонула во мраке, чувствуя резкое тепло под своими ладонями, на ощупь изучая его изгибы, чувствуя, как перекатываются мышцы. Его рука скользнула по моей талии, под футболкой, и от скольжения умелых рук внизу живота, скрепился болезненный узел. Вторая ладонь поднималась всё выше, вырисовывая волны на внутренней поверхности моего бедра. Восхитительно медленно. Мое сердце бешено колотилось. Я была на 100 % уверенна, что умру от сердечного приступа, если он не прекратит. Он смотрел на меня сквозь тёмные ресницы, завораживая гипнотическим пламенем взгляда. Это было слишком откровенно, смотреть в его глаза, когда кончики его пальцев опасно скользили по самой кромке тонкого кружевного белья. Мой стон сорвался, прежде чем я сумела его сдержать. Он втянул воздух сквозь зубы.

― Боже, ― его голос дрожал. Он смотрел на меня, поглощая, я не могла оторвать взгляда. Сильное пламя разгорелось в глубине его тёмно-сапфировых глаз, ― Вик, ― прошептал он, скользя по моим распухшим губам, своими. ― сейчас же ложись спать.

Его шёпот, руки, тело ― содрогались от прикосновений ко мне. Я прикусила нижнюю губу, чертовски уверенная, что не хочу спать. Протестуя против этой пытки я подалась ближе к нему, притягивая за шею, буквально требуя. С красивых приоткрытых губ сорвался тяжелый вздох. Прикосновение пришло в движение. Реальность вокруг меня дрогнула, совсем чуть-чуть.

Его затуманенные глаза вспыхнули, зрачки расширились превращая глаза в неспокойные тёмные озёра. Я потеряла воздух, и напряжение от его прикосновений взорвалось мириадами звёзд, стирая границы реальностей, и мое тело сотрясло от удовольствия. Я разрушилась и умерла прямо в его руках, хотя, клянусь, не чувствовала себя более живой, до этого момента.

Он упёрся лбом в моё плечо, другой прочно удерживая меня за талию. Заглянув в глубину моих глаз, просто пригвоздил меня на месте.

― Только попробуй мне сказать, что этого не было… ― его хриплый голос отражался эхом в моём разрозненном сознании, если я конечно вообще была в сознании. Тяжело дыша, он сомкнул глаза, прижавшись ко мне лбом, он перевёл дыхание, успокаиваясь.

Я с трудом смогла сделать ровный вдох.

― Теперь я точно не усну. ― выдохнула я, сломано. Раф, мрачновато хмыкнул.

― Мне неделю придется принимать ледяной душ.

Крутя, серебряную порядку на палец, пыталась осмыслить как это произошло. Я канула в пропасть, когда я поняла с чем играюсь.

― Раф… ― я поймала его взгляд, ― Это… это, что седая прядь?

Я присмотрелась внимательнее, решая не обманывает ли меня моё зрение. Но нет же! В волосах, около 7 см, длинной, с левой стороны, вьётся тоненькая серебренная прядка.

Он захватил мою руку, и прижал кончики, моих пальцев к своим губам.

― Да, всё, спать, Вик. Немедленно.

Я вмерзла в пространство, не в силах пошевелиться. Это открытие, потрясло меня до глубины души. Это рисовало черноволосого мальчишку, лет десяти, с огромными сапфировыми глазами. Его волосы, продеты серебром. Образ в моей голове закрыл глаза, а когда открыл в глазницах зияла чёрная пустота. Я содрогнулась от этого. Это было словно… видение.

Он прижал мое, гудящее, покалывающее тело к себе. Я чувствовала, как бьётся его сердце за моей спиной и хотела бежать и остаться. Я могла бы сбежать в это сердце и поселится там. Его песня, тихо напевала в моей памяти, сюрреалистичную исповедь.

В голове, как трактаты Ницше,

Проклятый принцип, анти-скандала.

Победы страждущий нищий, сбежал с карнавала…

В чёрном обряде сковало псевдо-принца:

Рядом поселился, он веселился,

Яда, в каждом взгляде добился.

Вот только, что там в этом сердце, и есть ли в нём место для меня ― я не могу знать.

Глава 14. Крептонит

Плавные щекочущие прикосновения, скользящие от лодыжки вверх по ноге, отодвинули занавес сна. Я испугалась, что по моим ногам ползёт какое-нибудь насекомое или возможно Колянов Жорик, снова забрёл к нам в дом. А Жорик, между прочим тарантул…

Нервно подорвавшись на кровати, судорожно втянув воздух, но весь воздух всё равно порывисто меня покинул.

Ох… лучше бы это был Жорик.

В полумраке комнаты, с плотно задёрнутыми тёмно-фиолетовыми партерами, некоторые, невесомо обхватив мою ногу под согнутой коленкой, прокладывали дорожку нежных поцелуев вверх по моей ноге. В сумраке я почти не видела его, только смоль волос и силуэт оголенных плеч, но кожей почувствовала, как он изогнул губы в кривой ухмылке, не на секунду, не прекращая путь своих губ, добравшись почти до коленки. Чёрт побери, у меня бабочки порхают в коленках! Я начала судорожно соображать, не в силах пошевелиться. Его рука мягко скользнула вверх, по внутренней части моего бедра. Восхитительно медленно, отдаваясь подрагивающей пульсацией во мне.

Так, кажется, я ещё сплю.

Меня догнали воспоминания из вчера, заставляя меня молниеносно отрезветь, ну или почти, но уж точно окончательно пробудиться. Я растерянно заблуждала глазами по его фигуре во мраке.

― А традиционно ты не мог меня разбудить? ― промямлила я еле-еле, ― Зачем так пугать?

Он вскинул на меня синие глаза, потемневшие до неузнаваемости.

― Пугать? ― повёл он бровью, и сложив на мою согнутую коленку ладонь, уткнулся в неё подбородком, ― Хм, я пытался тебя будить четыре раза, и все четыре раза предположительно был далеко и надолго послан.

― Предположительно? ― пробормотала я, понимая, что рука с моего бедра никуда не делась, выводя пальцами неспешные круги. Вот чёрт.

― Предположительно на-дене. ― задумчиво проинформировали меня некоторые, невозмутимо, хозяйничая кончиками пальцев на внутренней стороне моего бедра. Покосилась на его руку, машинально облизнув губы.

― Ясно…

― С такими мыслишками, ты чертовски рискуешь надолго тут задержаться, ― сказал он с дразнящей интонацией, не останавливаясь. Какого чёрта он делает? Посмотрела в его глаза, прекрати-по-хорошему-или-пожалеешь-взглядом. Его тёмный взгляд, мог заставить вспыхнуть кровь. Сквозь мизерные частички сна, и будоражащие ощущения, обратила внимания на один момент. Мой чемодан стоял около письменного

― Это ты принёс чемодан из машины, или это я была занята какой-то деятельностью во сне? ― поинтересовалась я настороженно, озираясь во мраке комнаты.

― Ты говоришь во сне. ― он слегка нахмурился, ― И не только.

Я медленно кивнула.

― И что я говорила?

― Понятия не имею, но ты и не представляешь, на сколько бы хотел узнать.

― О, и что я интересно такого сделала? ― усмехнулась я.

― Интересно? Мне больше интересно, почему ты не потрудилась предупредить, что твои нарушения сна, могут напрочь отбивать всё желание спать.

Ощутив тесное неудобство, я нахмурилась, неуверенно кривя губы.

― Так жутко?

Раф потянулся смещаясь ближе ко мне. Я уловила совсем лёгкий пряно-мускатный запах со странно знакомой сладкой нотой, исходящий от него. Склонившись Раф, запечатлел, одинокий поцелуй на моей ключице. Сердце пропустило удар. Легко касаясь кончиком, носа он мучительно медленно проскользил вверх по моей шее. Я задрожала.

Это было… возбуждающе.

Эмоции ускакали в неизвестном направлении, путая мысли, дыхание, биение сердца. Кончики моих пальцев зазудели в навязчивом желании окунуться в шёлковые черные пряди его волос. Напряжение опасно затрещало между нами. Поддавшись навязчивой идее, невесомо дотронулась, до мягких волос. Я ощутила, что они немного влажные. Скользнув губами по чувствительному местечку чуть ниже моего уха, провёл по моей челюсти, еле касаясь губами. Он замер в нано миллиметре над моими губами, изводя меня пылающим сапфировым взглядом.

― А, так жутко? ― прошептал он, хриплым голосом. Он тяжело дышал. Это была высшая точка кипения. Он мимолётно повёл бровью, ― Вот и рассуди.

Моя рука безвольно опала с его волос. Мне вспомнилась ночь моего рождения, не помню, что снилось мне тогда, но точно осознала, что мне не снилось. Действия во сне, я могла что-то сделать, что разбудило его, может быть могла касаться его. Но не так, мой лунатизм страшен, даже опасен, но не эротичен. Раньше точно не был. Понятия не имею, что твориться с моим лицом, но по-моему у меня рот разинут как у идиотки. Из меня вырвался нервный смешок, больше похожий судорожный выдох.

― Очень смешно!

Раф покачал головой.

― А мне вот не очень, ― скривился он вымученно, улыбаясь.

― Гордеев ты идиот… ― пробормотала я, ― У меня паранормальная сомнамбула, а не сексуальная!

Его глаза шокировано округлились.

― Не сексуальная, мать твою?! ― поразился он, недоверчиво сменившись в лице, ― Да, после такого, никакой ледяной душ не поможет! ― он зажмурился опуская голову, и глухо посмеиваясь. ― Да, а вещи твои я принёс, ещё когда ты уснула.

Меня поддело лёгким раздражением, и я закусила губу. Он мог быть подавляющим. Не смотря на меня Раф хмыкнул.

― Не надо делать такое лицо Вик.

Я вздохнула, смиряясь. В конце концов, я вроде как остаюсь.

― Ты так и будешь называть меня, не смотря на то, что я против?

Потерев переносицу он внимательно посмотрел на меня.

― Мне так больше нравится.

― Зато меня это убивать просто.

― Чем? ― удивился он. Ну вот и как я ему объясню, если сама толком не понимаю.

― Не скажешь? ― догадался Раф.

― Это долгая история. Слишком сложная, запутанная, даже для меня. ― ответила я честно. Я нахмурилась, всматриваясь в его затенённое лицо. Куда нас всё это заведёт? Я стала покусывать нижнюю губу. Он протянул руку, мягко прикоснувшись освободил мою губу из тисков зубов, блуждая взглядом по моему лицу.

― Почему в темноте ты кажешься умиротворённой?

Я не была умиротворённой. Я всё ещё могла чувствовать, его губы на своей коже. Меня всю странно покалывало. Это могло быть очень болезненным.

― Мне спокойней в темноте, безопасней. ― обычно по крайней мере.

Я не была в безопасности, он был где-то здесь, где-то очень близко. И речь не о Рафе. Я могу видеть всякое в бреду, но это не было похоже на галлюцинации. Я утопала в ванную, прежде чем паника распустила лепестки во мне, и щелкнула выключателем. Зажмурилась от внезапного резкого света. Кожу на шее мягко обожгло.

― Чуть не забыл, с добрым утром… ― прошептал он с чувством. По телу пронесся целый табун интенсивных мурашек от этого. Раф оставил поцелуй чуть ниже уха.

Я практически на ощупь открыла кран. Привыкнув к свету, нашла взглядом парня. Парня? Так, а ведь это получается, что он мой парень. У меня чуть челюсть не отпала от этой мысли. Ещё вчера, я была чертовски на сто процентов уверенна что, этого не случиться никогда. Но нет. Вот он прямо передо мной. А дальше что?

«Что ты собираешься делать дальше?»

Что я собираюсь делать?

Тысячи сомнений впились в меня колючими шипами. Острее чем шипы отборных роз. Планировал ли он своё будущее с ней? Интересно, какой она была? Любил ли он её, сказал ли об этом?

И вот она ― вот она паника. Руки как по наитию вцепились в край раковины, я попыталась сделать вдох. Он застрял, поперёк горла. Сердце подорвалось. И то, что мой парень, смотрел на меня широко распахнутыми глазами, нихрена мне не помогало. Замеревший, просто встывший в пространство, он смотрел на меня хмурым взглядом. В сапфировых глазах, тёмным саваном развивалось замешательство. Он тяжело сглотнул.

― Что? ― вскинула я подбородком, ― Спросонья я уже не такая красивая, не так ли? ― усмехнулась я стараясь звучать безразлично. Но я звучала зло, мне хотелось, чтобы он ушёл и не видел меня такой.

Словно заново обретая дар речи, он как заколдованный проскользил потерянным взглядом по моему лицу. Он покачал головой.

― Не в этом дело. Ты… бледная. ― почти выдохнул он. Раф протянул ко мне руку, едва касаясь костяшками полусогнутых пальцем, медленно провёл по моей щеке, словно я была не настоящей. Его рука казалась раскалённой на моей коже.

― Я всегда такая, ― осведомила я некоторых, плеснув себе полную ладонь ледяной воды в лицо. Не помогло. Меня не на шутку разносило на куски.

― Нет. У тебя просто кожа очень светлая, а сейчас ты реально болезненно белая. ― тихая тревога в его голосе, застала меня врасплох. Я посмотрелась в зеркало.

Я содрогнулась от собственной бледности. Раф шагнул за мою спину, нежно обхватив меня за плечи. На меня смотрела незнакомка. Девушка-тень с мертвенно белым лицом, в обрамлении диких жемчужных кудряшек. Вокруг глаз лишенных блеска, залегли отчётливые густые тени. Пушистые чёрные ресницы не красили, лишь углубляли тенёты вокруг глаз. Я могла бы поверить, что умерла, если б не слышала высокоскоростной стук своего сердца, и не пыталась вернуть ровное дыхание. Я задыхалась от боли и бессилия. Осторожно посмотрев на Рафа в отражении, смотрящего на меня настороженным мрачным взглядом, я мгновенно ощутила вину и стыд за то, что он видит меня в таком состоянии. И это при том, что он был просто черноволосым греческим богом, в сравнении со мной. Высокий, он был больше чем на голову выше меня, великолепно сложенный, в джинсах восхитительно низко сидящих на его бедрах. Его глаза были яркими как сердце океана на выразительном лице ― он был ангелом, ему лишь крыльев не доставало. Отвращение подкатило комом к самому горлу. Отвращение к самой себе.

― Не выспалась наверное, ― соврала я, холодно, ― Пройдёт.

Он сильно сжал челюсть. На его лице проступили желваки.

― Уверенна? ― спросил он настойчиво. Кажется у него голос упал на целую октаву. У меня сердце от этого упало, едва не сорвавшись в пропасть. Нет, чёрт подери я не уверенна! Я ни в чём уже не уверенна! Видел бы он что со мной было после аварии, такая картина не казалась бы ему на столько ужасной.

В одно мгновение обняв меня за талию, он прижимаясь к моей спине, обжигая собой через ткань. Закрыв глаза, Раф уткнулся носом в мои волосы глубоко вдыхая.

― Ты дрожишь.

― А ты ещё ближе придвинься, я не только задрожу, но и вообще соображать перестану. ― съязвила я. Мой голос дрожал и ломался. Меня трясло, и ноги подкашивались в искаженной реальности вокруг. Раф напрягся и тяжело вздохнул, словно стремясь держать себя в руках.

― Вик, я знаю, что такое панические атаки, ― шепнул он и стянул небольшое махровое полотенце. Намочив его, держа в одной руке, отбросил другой рукой мои волосы, на плечо и приложил ледяное полотенце к моему лбу.

― Держи, и не ври мне больше.

Молча, я пыталась выровнять своё дурацкое дыхание. И если раньше, рядом со мной никого не было в этой темноте, то сейчас я была не одна. И я даже не знала, как мне к этому относиться. Благодарить свою судьбу и всех Богов, или горько плакать, сожалея, что делаю несчастным кого-то рядом с собой. А он был несчастным, уверенна самым несчастливым человеком за всю историю человечества, потому что именно я была его несчастьем. И ладони на моих плечах, и пристальный встревоженный синий взгляд, сполна это подтверждали.

― Лучше?

― Да, спасибо. ― я боялась смотреть ему в глаза, ― Извини.

― Господи, за что ты извиняешься? ― простонал он раздражённо. Раф, развернул меня за плечи к себе, и приподнял мою голову за подбородок, заставляя смотреть в глаза.

― За то, что видишь это. ― пожала я плечами, не зная куда деть свои проклятые глаза, ― За, то, что… не уехала. За всё.

Он замер. Мгновение, он молчал. Я заглянула в океан его глаз. Он более чем скептически на меня смотрел, изогнув идеальную чёрную бровь.

― Вик, ну ты дура, что ли? ― пробормотал он, становясь привычным для меня.

― О! Гордеев вернулся! ― воскликнула я издевательски. Я пожала плечами, замечая, как сильно я дрожу, и что дыхание поверхностное. ― И я полагаю, это вопрос риторический. ― добавила я, отводя взгляд в сторону.

― Голову себе не морочь, всякой ерундой.

Вытолкала некоторых за дверь, быстро приняла холодный, душ, и одевшись, принялась выпрямлять волосы, плойкой. Душ мне явно ничем не помог, хотя в целом я не чувствовала себя так плохо, как выглядела. Меня немного знобило, и хотелось спать, но в целом ничего такого, с чем я не могла бы справиться. Стандартное утро.

Когда я почти закончила, Раф, подпёр косяк двери плечом, скрестив руки на груди. Он казался строгим, пристально окидывая меня взглядом.

― Зачем ты это делаешь?

― А что?

Он протянул руку, подцепляя идеально ровную прядь волос.

― Просто интересно, чем тебе кудряшки не угодили? ― поинтересовался он пропуская прядку между двумя пальцами. Я рефлекторно наморщила нос.

― Не люблю кудряшки.

Раф склонил голову набок.

― В самом деле? ― удивился он весело прищурившись. Посмотрела на его слегка подвитые чёрные волосы.

― Ну, у себя по крайней мере.

― Почему?

― Тебе они видимо больше нравятся, да? ― усмехнулась я.

― Мне как-то всё равно, есть они или нет. Просто интересно зачем ты их выпрямляешь.

― Хочу. ― просто ответила я.

Убрав щипцы оправила чёрные брюки «дудочки». Выходя, посмотрела на Рафа, подозрительно меня рассматривающего. Свет проникающий из ванной, осветил его силуэт. Я чуть не споткнулась. Из под скрещенных рук виднелись шрамы внушительных размеров. Я сама не поняла, как подошла. Распустив его руки, резко выдохнула.

Обнаженный торс, пересекали три глубоких шрама, практически параллельно, но нижний имел более низкий наклон. Шрамы рассекали рёбра с левой стороны, почти под сердцем. Я не видела и не чувствовала их на ощупь, они в основанном уходят в бок, поэтому наверное. Проведя по ним кончиками пальцев, ощутила, как сильно он был напряжён. Я заглянула в синие глаза.

― Откуда это?

Я хотела расспросить его. Узнать о нём всё. Узнать его. Я боялась этого. Его взгляд казался жёстким, словно ожидающий удара. Повисла какая-то недосказанность между нами. Это было безумно фрустрирующим.

Мягко захватив мой пальцы, отнял их от шрамов и прижал кончики к своим губам.

― Неважно, ― ответил он согревая тёплым дыханием подушечки моих пальцев. Синие красивые глаза, выглядели потерянно, я хотела отыскать седую прядь взглядом, но она видимо потерялась в его густых подвитых волосах. У меня просто слов не было. Я опустила взгляд, на линии нарушающие совершенство его тела. Подступив просто обвила его руками.

― Хм, ты пахнешь мной. ― сообразила я, откуда этот сладкий запах. Арабский жасмин, от моего шампуня. По моему про ледяной душ, он вовсе не пошутил.

Сдвинув шёлк с плеча, он легко коснулся кожи тёплыми губами, и отстранился проскользив по мне ладонями.

* * *

Мы позавтракали, я сунула посуду в посудомоечную машину. Раф вышел с кухни и открыла шкафчик. Я достала и вскрыла флакон. Украдкой выглянула в гостиную, посмотрела на Рафа у рояля. На таблетки. Прекрасно, мне придётся как то пить это дерьмо, при нём незаметно. Не знаю, в чём моя грёбанная проблема, но от этого становилось не по себе. Чувства вины и уязвимости таранили меня насквозь. Ни это ли в своё время делала Инна, скрывая от Кости болезнь?

Приняв препарат, подошла к нему, старательно избегая его взгляда. Он заметно расслабился и я наверное перестала быть бледной лет на пять вперёд. Его молчание по моему носило нервный характер. Он просто не представлял, как себя вести со мной. Это огорчало, он словно в любой момент ждет чего-то плохого.

Он протянул руку к моей, крепко сгребая в свою ладонь мою. Словно чувствуя, что я готова была повернуть назад. Чувствуя моё замешательство, Раф, сильнее сжал мою ладонь. Можно подумать я куда-то убегу. Вообще-то могла бы.

― Ты больше на мать похожа, да? ― как-то внезапно спросил Рафаэль.

― Ты даже не представляешь насколько, ― пробормотала я двусмысленно. Он недоумённо на меня посмотрел с высоты своего роста.

― Ты мать мою когда-нибудь видел? ― спросила я. Раф задумался и облокотился на рояль. Он притянул меня к себе, располагая меж своих ног, он сомкнул руки за моей спиной.

― Ни разу.

― Если вдруг появится желание её увидеть, можешь далеко не ходить, просто накинь мне лет двадцать.

Он усмехнулся.

― Уверен, двадцать лет не смогут тебе навредить. ― он чуть-чуть нахмурился, ― Странно… Я могу это сделать. ― удивился он чему-то, внимательно смотря на меня, ― В смысле, взять и представить нас старше.

Моё дыхание замерло. Его рука исчезла, унося тепло от меня. Тонны мыслей, опасений и боли пронеслись в моей голове за долю секунды, образуя одно единственное: «Не со мной…»

Раф, как-то горько улыбнулся.

― Это из-за прикосновений? Не можешь их выносить?

Он сумел меня изумить.

― Что? ― шепнула я ошеломлённо смотря в синие глаза, ― Нет. Ты вообще единственный человек, способный так беспрепятственно дотрагиваться до меня.

― А как же тату-мастер? ― припомнил он не без неприязни.

― «Так беспрепятственно», имеет, смысловую опору именно на этом самом «Так». Просто ты такие страшные вещи говоришь. 20 лет, это же, где-то там, не со мной… ― я замолчала, не в силах завершить мысль. А может такая она и есть на самом деле.

Мягко притянув меня за шею ближе к себе, он со всей страстью атаковал мои губы, просто вышибая почву из под моих ног. Моё тело настолько уже привязалось к нему, что утонуло и растворилось в нём незамедлительно. Мне так хотелось ощутить это в полной мере, я мысленно пыталась побороть искусственную завесу. Но терапевтический туман был непроницаем и непреклонен. Отняв от меня свои губы, он отстранился, так, что меня повело за ним. Мне ничего не оставалось, кроме как упасть к нему на грудь, ощущая глухое биение сердца под своими ладонями. Ухмыльнувшись, он легонько щёлкнул меня по кончику носу, подмигнув.

― Не падай.

Клянусь я не села за рояль, я просто рухнула, обескураженная и сильно ослабшая в ногах. И в руках. И везде. Но не от его порыва, не только от него. Меня утягивало в лекарственный туман… я потерялась во времени, в пространстве, просто потерялась, не представляя, как и что я играла, о чём думала. Сквозь лекарственный туман, пробились еле ощутимые касания, к моему лицу. Уха коснулось мягкое тепло.

― Мышка…

Я распахнула глаза и обернулась на Рафаэля.

― Что? ― я не расслышала собственный голос.

― Ты чего шепчешь?

Я кинула взгляд на своё плечо и лежащую на моём плече руку. Я почти не чувствую её…

― Слушай… ― он сильно нахмурился, погладив меня по спине, ― Что-то, ничерта мне не нравится, как тебя то в жар кидает, то в холод. Ты не заболела, случайно?

Его прекрасный голос, образ, синие глаза ― всё, абсолютно всё, подёрнулось, мутной плёнкой.

― Нет. ― я больше не знала своего голоса, он был мёртвым в моих ушах. Я колебалась, от этого вопроса. Я заболела очень давно, ещё в утробе матери. То, что ему не стоит знать. Мне вспомнились своды клиники, и мое пронзительное молчание, что привело к назначению разного неправильного психотропного дерьма. Меня ментально передёрнуло от этого. Он хмурился, прокладывая ложбинку между бровей, такую, к которой так и тянуться руки, чтобы разгладить её. Но я не могла даже пошевелить рукой.

― На студию? ― спросил Раф.

― Куда? ― удивилась я. Парень неспешно блуждал в моих глазах.

― На лицо дефицит информации. Сразу ясно, что кому-то стоило посещать репетиции чаще. Ты не видела разве где мы пишемся? ― в его голо читалось недоумение. Я покачала головой, и он протянул мне свою ладонь.

― Ну что ж, поехали открывать тебе Америку, мышка.

Я поднялась из-за рояля, ощущая мир через медикаментозную призму.

― Мышка?

― Помниться назвал тебя однажды деткой, и получил прямо в лицо. ― с озорством припомнил Раф, ― Думаю это значило, что не стоит тебя так звать.

Послав ему маленькую улыбку, я достала ключи от GT из кармана.

― О нет. Чёрта с два ты сядешь за руль в таком состоянии, ― он странно, мягко усмехнулся, ― Я конечно в курсе, что ты слишком хороша для этого неправильного мира, и отправишься прямо на небеса. Но давай ты отправишься туда позже. Гораздо позже. На столько поздно, на сколько это вообще возможно, а сейчас отдай мне ключи, ― заявил Раф, забирая ключи от машины из моих ослабших рук. И кажется, он заметил мою слабость. ― Не хмурься, я знаю, что достал. ― он одарил меня вопросительным взглядом. Я спокойна, я легка. Невесома… эфемернее дыхание.

Мне плохо.

Выезжая с подъездной дорожки, на дорогу, он положил мне руку на коленку. Я хотела ощутить жар его кожи, но не ощущала. Я не ощущаю нихрена. Чувства, словно облили лидокаином. Я впервые за всю свою жизнь, в которой бесчувствие было моей заветной мечтой, по-настоящему страдала от этой плоской реальности. Раф настороженно на меня покосился.

― Вик, в чём дело?

Я могла бы поверить, что он ощущает мой холодный вакуум. Я замерзаю в этой односложности, просто застыли чувства на нулях. Я уже начинаю выдумывать, возможно совершенно несуществующую картину происходящего в своей больной башке. Но кажется, я поняла, что происходит. Может так быть, что препарату требуется некоторое время, прежде чем начинает работать в полную силу. Видимо, это время уже миновало и настало время стопроцентного действия. И мне некому в этом помочь. Справиться с этим. Во всей этой плюралистической драме, я совершенно забыла, что Сергеич, собирался в отпуск, с десятого октября, что соответственно предполагает, что ближайшие парю недель, мы не увидимся. Проводить сеансы по телефону? Мне даже на них, чертовски нет сил. Да и делать мне больше нечего, как отвлекать человека, своим больным дерьмом, в его заслуженный отпуск.

Добравшись, до места, рассмотрела фасад двухэтажного дома в современном стиле из тёмного и более светлого камня, с примесью изысканной готики. У дома стояла, сверкая на солнце, чёрная Ауди А8.

― А что здесь? Почему, группа пишется здесь?

― Потому что у меня крутая аппаратура.

Я обдумывала это пару мгновений, прежде чем до меня дошло. Это его дом. Вновь взглянула на Ауди, выходя из машины. А у его родителей однако не средний достаток. Я как-то не думала об этом конечно, мне как-то немного наплевать, кто как живёт, но если подумать, то можно без труда вспомнить, как выгладят его родители, кто они и что мы оба учились в частной школе. Я не знаю, как сейчас, сейчас он много уделяет времени группе, но точно знаю, что учась в школе, он работал. Не знаю где, ни знаю кем, но работал. И вот нахрена ― я теперь тоже не знаю. Как и то, как мне пережить этот день. Я почти не различала окружения: внутри дом был светлым, дизайн в стиле минимализма, но всё было размыто моему взору. Я помню звукозаписывающую комнату на первом этаже, но не помню, как мы записывались, не помню, что мы писали.

Так, прошёл день. Я терпела, я ждала что всё измениться, надеялась, что этот туман развеется, я адаптируюсь и всё будет нормально. Проходил второй, но ничего не менялось, я кажется уходила в точку, я не чувствовала его: чувствовала его прикосновения, поцелуи, но не чувствовала его, того огня, что он мог разжигать, одним лишь взмахом чёрных ресниц, во мне, между нами. И я говорю не о страстях, я говорю о том огне, что заражал меня жизнью.

Не так. Это было чертовски не так, я страдала от этого. В какой-то момент, я стала задумываться, что, всё, по идее так, как оно и должно быть. Ведь шизу не лечат, ее только подавляют, а значит так всё и останется. Я внезапно припомнила свою мать, со всеми её рецидивами и приступами. Вспомнила её в периоды, когда она пила сильнодействующие препараты. И даже последние годы. Она определённо точно принимала их, иначе никак, шизофрения, заболевание хроническое, оно преследует человека на протяжении всей его жизни. К тому же болезнь склонна постоянно прогрессировать, особенно с возрастом.

Вспомнила Рената, даже не его, а то чувство на грани слёз. Я чётко вспомнила, что жалела его… мне было его жаль, и чернильные глаза в моей памяти, исказились бессильной болью и страданием.

Моё сердце пропустило удар от этого воспоминания.

Я хваталась за эту ниточку, в желании распутать наконец этот треклятый клубок, из струн моей неприкаянной души, но она исчезала от меня, исчезала затерявшись в тумане. Это было мучительно, это давило на меня с непреклонностью асфальтаукладчика.

Я подняла глаза на Рафа, перебирающего струны своей гитары в мелодии. Мы репетировали в старом баре, перед очередными выходными. Образ моей ледяной матери, преследовал меня, образ брата, трансформировался в глубокий шрам на едва дышащей душе. Это безмолвно сводило меня с ума, истязая и жаля сотнями жал скорпионов изо льда, где-то глубоко в темноте. Я споткнулась, сбилась. И ещё раз, и ещё, и ещё…

Я не могла играть. Мои руки взлетели вверх.

― Извини. Я не могу, просто не могу.

Раф, остановился, отрывая пальцы от струн.

― Ну тогда, всем удачных выходных, ― распорядился он, ― До понедельника.

Он поймал мой взгляд, его был спокойным, вроде как понимающим. Но он не понимал, не знал всей тяжести, это было душераздирающе для меня.

Я смотрела на Солу с Мишей. Видела, как они счастливы, просто смотря друг на друга, и точно зная, что они уверенны в завтрашнем дне. Я не смогла уберечь себя от зелёного яда зависти. Я не чувствовала ни капли уверенности, я не была счастлива. Вот даже ни чуть-чуть.

Его шаги по сцене, принесли его ко мне. Даря лёгкий поцелуй, Раф спрыгнул со сцены и протянул мне ладонь. Я смотрела в небо его глаз. Боги, мне было так сложно, мне бы в это небо, полететь бы, улететь, растворяться в нём. Мне нужно было гораздо больше, чем осознание его близости. Бескрайние расстояние разверзлось между нами. Такое чувство, что между нами простирался долбанный континент: он на том берегу, не со мной. Я на одной стороне пропасти, а он на другой. Я осталась на тёмной стороны луны, а он мерцает в её сиянии. Он перешагнул, оставил двухлетний ноябрь, а я нет. Я не вернулась, не вернулась застряв в каком-то пограничном состоянии. Словно в астрале между жизнью и смертью. Словно время остановилось для меня. И я ненавидела это мертвое море времени. Я была несчастна в этом прямом бесконечном отрезке, в вечность длинной, самоотверженно крича в это небо, но оно не слышит меня.

Я провела весь остаток субботнего дня, в своей студии, пытаясь реставрировать картину, но честно признаться я даже не пыталась, лишь создавая иллюзию деятельности. Я знала, что только всё испорчу, если положу хоть один мазок краски не туда. Он был рядом, в этом океане льда, но на том берегу, словно за непроницаемым стеклом.

К вечеру, точнее даже сказать к ночи, Раф, уже собирался домой, мы уже попрощалась, и стоя в пороге студии, он оставил мимолётный одинокий поцелуй на моих губах, но порог студии не преступил. Он окинул меня взглядом, весело ухмыляясь.

― Кстати… ― он нырнул, в карман своих синих потёртых джинс, ― Мне эта штуковина, клянусь, уже штаны прожигает.

― Я тебя сейчас стукну, ― пробормотала я холодно. Он укоризненно на меня уставился, доставая маленькую чёрную коробочку из кармана.

Бархатную коробочку.

Открыв коробочку, он извлёк колечко из белого сверкающего метала… нет, не просто колечко. Я не знаю, что за ювелир его создал, но оно просто внеземной красоты. Искусно завиваясь на тонких переплетениях сверкающих цепей, кристально чистый камень в форме сердца: нереальной огранки, в обрамлении оправы, с произрастающих от неё крыльев.

Я, медленно, с паническим подозрением, перевела взгляд на парня, ткнув пальцем на кольцо.

― Это… что?

Он повёл бровью, одарив меня а-сама-ты-как-думаешь-взглядом.

― Кольцо.

― В самом деле? ― пробормотала я, холодея. Я облизнула пересохшее губы, осторожно заглядывая в океан синих глаз, ― Гордеев…

― Так, спокойно. ― он сдержанно на меня посмотрел, ― Это не такое кольцо. Я знаю, что у тебя инфаркт может случиться, от подобной перспективы и это не то кольцо, ― сказал он невозмутимо, беря мою онемевшую правую руку.

― Не та рука.

Он замер, долго удерживая мой напряжённые взгляд. Заблуждав по моему лицу, с легким прищуром, хмыкнул и взял мою левую руку. Колечко скользнуло на безымянный палец левой руки.

― Слушай, ты меня пугаешь.

Разочарование, отразилось на его лице, прежде, чем он спрятал его.

― Не нравится?

― Нет, оно красивое, ― спохватилась я, ― очень-очень, просто… Зачем это?

― Это кольцо, моё тебе извинение. Нанэ ада вавир прэ свето… ― договорил он на-ромне. Я не поняла полфразы.

― Нет больше… чего?

― Нет больше таких на свете. ― он удивлённо повёл бровью, ― Давно ты стала меня понимать?

― Периодически.

― За что именно, я надеюсь не надо перечислять?

Я скрестила руки на груди, многозначительно смотря на парня.

― Ты не собираешься упростить мне задачу, верно? ― догадался он.

― Я вся внимание.

Раф вздохнул, задумавшись на мгновение.

― За то, что я тебя ненавидел, презирал тебя, изводил. Что ещё, я там делал хренового? ― потешался он, с мудрёным видом, смотря куда угодно, только не на меня. Вздох остановился в его груди, когда он отыскал мои глаза взглядом. ― Не то что бы это обязательно, я знаю, тебе нужно время, просто прости, за тот, двухлетний ноябрь. И спасибо, что… осталась. ― последние слова были шёпотом и он замер. Кажется, я могла прикоснуться к небесам, просто оттолкнувшись от этих прекрасных слов. Кто сказал ему, что он не умеет делать красивых признаний?

Обняв его за шею, я заставила его отмереть. Сильные руки обхватили меня за талию, прижимая к себе, словно в страхе, что я могу сбежать. И я узнала, как бежать, узнала, как бежать по-настоящему бежать, но не от него, от терапевтического киллера. Мне до смерти нужно было сломать эти непроницаемые стёкла. Поцелуй, был страстным, я обвивала его шею руками, вонзая пальцы в черные волосы, но я не чувствовала огня. По телу прошла лёгкая дрожь, я просто хотела испариться, под прикосновениями этих тёплых рук. Мне даже было не важно, как далеко мы зайдём. И где-то на крою сознания, я понимала, что всё происходит не так: замедленно, апатично, отчуждённо. Я словно наблюдала за собой со стороны, но чёрт возьми, я просто ничего не могла поделать, ни с собой, ни с грёбанной терапией!

Кончики его пальцев скользнули, по краю моей футболки, задевая кожу внизу живота. Лёгкая затуманенная дымка, прошлась по моему телу, даже не застрагивая глубже. А я была гораздо, гораздо глубже, он словно тревожил воды спокойного озера, создавая рябь, но я, была там, на дне, на самом грёбанном дне, озера, под толщей ледяной воды во тьме, спутанная тысячью цепей. Я отчаянно нуждалась в том чувстве полной потерянности в нём, чувстве растворённости, в прикосновениях, пробуждающие дремлющее пламя внутри меня, рассыпаясь огненными бабочками внутри. Я никогда не понимала этого выражения о порхающих бабочках внутри, никогда прежде, до него.

Он ― крептонит.

Мой крептонит, что убивает и манит меня. И я лечу, как мотылек на это сияние синих глаз, но всё бьюсь и бьюсь об лёд, раз за разом желая сбежать на этот свет. Но не могла я разбить это подавляющее медикаментозное стекло держащее меня в вакууме.

Огонь не горит без Воздуха…

Я раздраженно, просто отчаянно застонала. Раф застыл, тяжело дыша, он осторожно отстранился и заглянул мне в глаза. Этот взгляд и эти эмоции в нём, глаза потемневшие под натиском расширившихся зрачков, выдавали желание и голод. Переведя дыхание он покачал головой.

― Вик, иди в постель, ― скомандовал он хмурясь.

― Звучит многообещающе…

С пронзительным глухим рычанием, меня перехватили и перебросили через плечо. Я взвизгнула.

― Раф! Достали твои первобытные замашки!

Он хрипло рассеялся, и я получила лёгкий шлепок по заднице.

― Значит придётся потерпеть.

Меня потащили прочь с чердака, судя по манерам прямиком в пещеру не сворачивая. Опустив меня на кровать, неандерталец склонился надо мной, упираясь рукой в кованную спинку кровати над моей головой.

― Я вижу, что ты устала. ― он провёл подушечкой пальца по моим губам, освобождая мою закушенную губу.

― Раф…

― Просто заткнись и ложись спать, Вик.

― Ты чувствуешь это, да?

Его рука замерла, в уголке губ заиграла провокационная усмешка.

― Поконкретнее, мышка, а то я даже боюсь представить, что именно ты там имеешь в виду из того, что я сейчас чувствую.

Я протянула руку, проводя ладонью по его щеке, ощущая слабое покалывание от лёгкой щетины. Прикрыв глаза, он склонил голову, теснее прижимаясь к моей ладони. Иссиня чёрные пряди упали на лоб, затемняя его до неприличия прекрасное лицо. Он не видел того, что происходит.

― Засыпай мышка… ― он поцеловал меня в ладонь и оставил лёгкий поцелуй на моих губах, прежде чем уйти.

Но он так и не увидел. Или делал вид, что не видит, и ждал перемен. Перемен, никем не гарантированных, и чертовски маловероятных, в то время, как космос на расстоянии объятий, был слишком недостижим. Это было больно, ранило меня глубоко внутри кусочками искусственного льда.

Это было больнее драмы. Смертельней ртути.

И это всё длилось и длилось. Бесконечность.

В какое-то мгновение, я перестала жить. Совсем. Это было очень подходящим определением, я чувствовала себя мёртвой. Я очень хотела жить и дышать свободно, чувствовать, как никогда прежде, отчаянно нуждаясь, пережить всё это по-настоящему. Я была измотана, ослаблена всем этим спектром бесчувствия, но терапия сжала меня в своих тисках, не выпуская ни на один долбанный вдох.

Я потеряла счёт дням, потеряла себя, это был абсолютный коллапс, на нереальной глубине, я тонула, погрязла под толщей океана льда. Я не могла вырваться, не могла сделать вздох, эта апатия начала сводить меня с ума. Где-то на окраине следующей недели, я поймала себя ускользающую на край, скользящую по краю этой пустоты за грань. Я отчётливо поняла, что просто не смогу так больше, не выдержу ещё хоть день этого искусственного сна.

Я хотела умереть.

Я решила попробовать. Просто попробовать, дышать полными легкими, полноценно вдыхая, просто окунутся в это с головой, целиком. А если не получится, если я начну задыхаться, я остановлюсь, отматываю назад, смирюсь, и попытаюсь жить в этом эфемерном астрале, по злой шутке Богов, именуемый реальностью.

И он, либо спасёт меня, либо я просто сломаюсь насмерть.

Глава 15. Странник

― Спасибо за завтрак, Аль! ― крикнула из кухни. Таблетки отправились в мой карман. А, Аля, в свой так сказать, внеплановый выходной, куда-то намылилась, но не думаю, что для меня секрет, куда именно. Маман в деловой поездке, до завтра… ммм… свобода! Полная свобода, действий.

Пересеклась с женщиной в холле.

― Еда, в холодильнике, Тори, тебе надо будет только разогреть. И про график, я тебя умоляю не забудь! ― напомнила она о приёме препаратов.

― Да, да, да! Я помню! ― я отослала ей воздушный поцелуй, ― До завтра! Фазеру моему, привет!

Я выхожу на улицу и жадно вдыхаю в себя октябрь. Яркие листья, яркие запахи, ярче, больше, прекраснее. Окружение завораживает меня, радует меня сложносплетением мироздания. Я немножечко счастлива встретить этот свой неправильный сверхъяркий мир. И я немножечко витаю в облаках. Я одеваю Рэй Бэны и иду в парк, прогуляться с друзьями и с ним. Пешком, чтобы побольше впитать в себя это дыхание гипомании. Да, это она, я знаю её, я обожаю её, обожаю эту составляющую своей болезни. Это немного странно, любить свою болезнь, знаю, но и не говорю, что люблю всю её, вовсе нет. Я люблю, только этот кусочек счастья, который мне предлагает фаза гипомании. А может, эта Гордеев сводит меня с ума, не знаю. Но поскольку чувствую я себя замечательно, и никаких стрессов я надеюсь мне день грядущий не предоставит, стоит лишь проявить немножко бдительности, и больше самоконтроля.

Заприметила своего высокого брюнета на аллее, в синей футболке под растянутой кожанкой. Никого не замечая, он шарился в телефоне с наушника в ушах, а проходящие мимо девушки сворачивали свои шей, глядя на него. Да, это мой бог ― тёмный бог рок-н-ролла.

Сердце подскочило, словно радостно хлопая в ладоши. Мне необходимо было прикоснуться к нему, прямо сейчас, просто потому что хочу. Я подкралась к Рафу, со спины и встав на носочки, накрыла его глаза своими ладонями. Он содрогнулся от неожиданности, его локоть дёрнулся назад, но он замер. Не знала, что у него такая острая реакция.

― Хм, я так подозреваю, мне нужно угадать? ― пробормотал он, вынимая наушники из ушей и убирая смартфон в карман джинс. Я почувствовала улыбку, тронувшую уголок его губ. Наверное, это априори идиотизм с моей стороны пытаться объяснить, что я чувствую. Во всём виновата моя эйфория. Мне самой даже до конца непонятно как это происходит, но только он способен делать со мной такое.

― Угу… ― кивнула я медленно.

― Ты определенно в хорошем настроении сегодня, мышка, я угадал?

Взяв мои руки в свои он медленно развернулся ко мне. Его взгляд из под ресниц, с высоты его роста, блуждал по моему лицу. Он слегка повёл бровью.

― Что это с тобой?

Его, немного туманно искрящийся взгляд, пробежал по моему лицу, и упал на мои губы. Осторожно, я обвила его за талию под кожанкой, сцепляя руки в замке за его спиной и задрала голову, чтобы видеть его глаза.

― Это не я, это ты. ― заявила я, немного хмурясь в обвинительной манере.

Он приобнял меня за талию одной рукой, второй заправил выбившуюся прядку за ухо, играя по серёжке из перьев, ловкими пальцами. На мгновение его взгляд стал сфокусированным и серьезным, но на губах осталась играть кривая ухмылка. Раф стянул с меня очки, на улице было солнечно и меня ослепило.

― Ну, надо же она вернулась. ― он коснулся большим пальцем моих губ, ― А то, я уже стал забывать, как она выглядит.

Я напряглась, не понимая о чём он, едва видя его. Кто вернулась? Гипомания вернулась? Я из царства льда? …Она ?

― Кто? ― шепнула я тихо.

― Улыбка, твоя.

Он мягко высвободил, пальцем, мою закушенную нижнюю губы. Я нервничаю. И не вижу нихрена.

― Я что не могу улыбаться, просто так, немножечко от счастья?

Мгновение, он молчал, наверняка удерживая мой взгляд. Он выдохнул, словно до этого затаил дыхание, и заметно расслабился в плечах, и… вообще. Я забрала свои очки и одела.

― Хорошо. ― он мягко улыбался, незримой глазу улыбкой. Я и не заметила, на сколько он был напряжён. Как собственно, не замечала и всё последнее время, вообще-то он выглядит уставшим. И небритым. Стало не по себе от этого, от этой моей жизненной концепции исключительно внутри себя. Вот и что во мне, спрашивается, может нравится, а? Долбанный вымученный эгоцентризм?

― Ты когда брился в последний раз? ― поинтересовалась я с усмешкой, мимолётно скользнув пальцами по лёгкой тёмной щетине вдоль челюсти. Он провёл по своей щеке, слегка прищурил один глаз.

― Хороший вопрос… ― пробормотал он в сторону, и оживившись, посмотрел на меня. Он склонился, я могла дрожать уже от предвкушения…

― Чёрт побери, Раф, она наверное, залетит от тебя, если ты не прекратишь так на неё смотреть! ― засмеялась Сола, рядом со мной. С ужасом синхронно уставились на подругу. Миша держащий её за ручку, стукнул себя свободной ладонью в лоб, словно извиняясь за беспардонность некоторых непосредственных дам. Сола раздражённо закатила глаза в своей манере, и потащила меня за руку, отцепляя от Рафа. Он лишь успел запечатлеть лёгкий поцелуй на моих губах. Теперь была моя очередь закатывать глаза.

― Рада видеть, что моя подружка вернулась! ― сказала Сола, держа меня под локоток, и шагая в сторону класса, ― Где это она интересно пропадала, а?

― В океане льда.

― Это где-то в твоей параллельной вселенной, надо полагать? ― осведомилась подруга.

― Верно, кори. На тёмной стороне луны.

― Так и знала, что у тебя был кризис. ― покачала она головой, досадно цокнув.

Удивительно, как эта девчонка, умудряется говорить со мной на одном языке.

― Ну, а сейчас? ― прищурилась она хитро, как лиса. Она и есть Лиса. С точки зрения тотемизма, она Бабочка, но родилась в год Лисы по зоиорайскому гороскопу.

Я не сдержала желания обернуться. Спрятав одну руку в карман, Раф склонил голову чуть влево, потирая челюсть, он о чём-то размышлял. Судя по тому, как он в пол уха слушал Мишу, а его взгляд скользил по моему силуэту, вслед, не сложно догадаться о чём, он там размышлял, выглядя как само грехопадение. Встретив его синие глаза, я вспыхнула и смутившись, отвернулась, смотря под ноги.

― Мм… в облаках.

Я попыталась удержать идиотскую улыбочку, закусив губу изнутри, но она живёт автономно от меня.

― Я заметила, ― протянула лукаво, подруга, ― Ну, и? ― заискивала она мой взгляд, ― Что я тебе говорила? ― самодовольно просияла Сола. Я саркастично повела бровью.

― Знаешь, у выражения «я же тебе говорил», есть родной брат, «заткни рот».

― Гомер Симпсон, скво? ― усмехнулась она. Она тут же немного света брови, ― Знаешь, он вроде, как… какой-то другой с тобой, не находишь?

― Хм, хотела бы я знать какой он, ― покачала я головой. Сола непонимающе нахмурилась.

― То есть?

― Ну, он бывает… разным. ― ответила я туманно.

― Или ты?

― Мм?

Сола закатила глаза в-это-же-элементарно-Ватсон-стиле.

― Брось, ясно же что вы всегда ходили по одной орбите. ― она покачала головой, словно удивляясь, ― Тебе, грустно ― он хмурится. Он злится ― ты принимаешь вызов. Ты улыбаешься ― у него дыхание замирает. По моему, вы гораздо лучше понимаете друг друга, чем сами подозревает. Как по наитию какому-то ощущаете, ей богу. Ничего не поделать, этот парень так чертовски влюблён в тебя, скво, и нечего тут больше говорить.

Я лишь слабо улыбнулась, качая головой, что тут сказать. Вообще-то ни о какой любви никто не говорил. Но иначе как сумасшедшим, этого парня не назвать, раз он променял мирный уютный свет, на мою пограничную темноту. Я в край уже сошла с ума, раз позволила себе поверить в это свершение истории. Но что я могу поделать там, где он зажёг во мне надежду на то, что будет рядом в моём бесконечном море темноты.

Раф поравнялся со мной, и моё сердце задрожало чувствуя его присутствие. Он взял меня за руку, подмигнув с роскошной улыбкой на губах. У него глаза цвета моего камня ― цвета сапфира. Непередаваемое чувство гармонии охватило меня от этой мысли.

Я мысленно поизношу его имя, предавая его звучание огранке, и оно звучит, как драгоценный камень, в моём сознании. Звучит, как мой камень, как чистейшей воды сапфир. Не могу отвести от него глаз, и я брожу по звёздам как по нотам, без кокса. Мои пластические швы, почти без остатка исчезли, так что я немного изменила имидж, отказавшись от шейных платков и сокрытия ног. Я больше не боюсь, своего отражения, правда я всё ещё выпрямляю свои кудри.

Если его нет рядом, меня ничто не радует. Но он по прежнему не знает обо мне всего, а о нём не знаю ничего. Концепция вселенной в самой себе, что б её… Тем не менее когда он со мной, моё сердце бешено колотится. И всё же мне непонятно, как ему это удаётся.

* * *

― Почему ты так смотришь? ― насторожилась я, поймав его странный взгляд на себе, в очередной раз. Он легко пожал плечами.

― Просто. Не хмурься, я просто пытаюсь понять.

― Что понять? ― спросила я, увлеченная рисованием. Он сидел напротив, я за мольбертом, читая сложные черты его лица, и запечатлевая их на полотне.

― Как ты себя чувствуешь? ― толи ответил, толи спросил он. Растерявшись посмотрела на парня. Раф, всё так же странно смотрел на меня, словно это не я художник, а он.

― Хорошо. А ты?

Я вернулась к холсту, нанося мазки масляных красок. Посмотрела на парня, отмеряя кончиком кисточки и пальцем, нужную мне линию.

― Я тем более, ― улыбнулся он, взъерошивая волосы. Я ткнула кистью в его направлении.

― Эй! ― возмутилась я, ― Не дрыгайся, ашкий!

Его руки взлетели вверх.

― Так точно, мэм! ― улыбнулся он нагло.

Я назидательно прищурилась.

― На исходную.

― Я не помню уже, как я сидел. ― он вытянул длинные ноги, заламывая руки за шею, ― Долго ещё, Вик?

― Ты натурщик, всё что тебе нужно, это позировать! ― я ухмыльнулась, чувствуя, как у меня ямочка на щеке образовалась, ― Причём, весь ты мне не сдался, мне только голова твоя кучерявая нужна.

― То-то и оно, ― пробормотал он, в сторону.

― Не ной, ашкий, а лучше голову наклони, чуть правее.

Раф, закинул ногу на ногу, упираясь локтями в колени, и сложил голову на ладони под подбородком, в девичьей манере. Ещё и улыбнулся, сладко-обворожительно. Я стукнула себя ладонью в лоб.

― Ну не так же! ― рассмеялась я над его паясничеством. Он откинулся назад, проводя ладонью по лицу.

― Мышка… я запарился уже, у меня уже ноги затекли, от ничерта неделания. Пошли прогуляемся.

― Пару минут, пожалуйста, пару, и я хоть на край света с тобой пойду, ― затараторила я, ― хоть за край. Только башку свою поверни куда требуется, вэйст?

― Эй, эл. ― отсалютовал Раф. У меня чуть кисть от этого из рук не выронилась.

Я закусила губу, сильно задетая своим страхом. Он так много знает обо мне, знает мою семью, а я даже не знаю, какой у него любимый цвет. Я просто боюсь его расспрашивать, боюсь узнать, что-то страшное о нём. Боюсь что это может подорвать мой блеф, моё неумение правильно реагировать в стрессовых ситуациях может меня выдать.

― Слушай, Вик, мы ведь по идее на чердаке, да? ― спросил Раф. Недоуменно на него взглянула.

― Да, а что?

― Дом трёхэтажный. Но винтовая лестница почему-то ведёт со второго этажа, прямиком на чердак. ― он задумался, ― В чём фокус?

― Это не основной чердак, это мансарда, окно ведь выходит во двор и на рощу. ― объяснила я, ― Основной чердак, пустует, там только всякий хлам.

― А на третьем этаже, что?

― Не что, а кто. ― поправила я, ― Там Аля живёт.

― То есть, весь третий этаж её жилая зона?

― Весь. ― подтвердила я. Раф снова задумался.

― А как так получилось, что дом по идее числится, как поместье, но даже дом на той стороне рощи, больше вашего?

В непонятках застыла кистью у холста. Посмотрела на парня поверх мольберта.

― Какой ещё дом?

― Белый со стеклянным куполом. ― кивнул он на окно. Сообразив, поднялась на ноги.

― А, поняла. Пошли.

Я прошла в дольний угол за стеллажами с книгами, к лестнице скрытой за ними.

― Куда? ― не понял Раф. Взобравшись по ступеням, отодвинула защёлку на люке, и толкнула, открывая лаз на крышу. Свет с улицы немного ослепил и я слегка пошатнулась. Меня поддержали сильные руки.

― Тише, ты. ― усмехнулся он нервно. Проморгавшись, поднялась выше, и влезла на отвесную крышу, с плоской площадкой в пол метра и парапетом у края. И да, черепица крыши, всё таки тёмно-зелёная. Раф, взобрался следом. Опираясь на парапет, я обернулась на парня, он встал рядом, смотря по сторонам. Сапфировые глаза, искрились всеми оттенками синего в заходящем свете солнца. В волосах плескались почти лиловые всполохи отражая розоватый закат. На красивый полупрофиль падал мягкий свет, оттеняя и подчёркивая скульптурные черты. И было в этой его лёгкой небритости, что-то такое…

Интересно, я когда-нибудь перестану пялиться на него? Раф повёл бровью, заискивающе на меня взглянув.

― Вик?

Так, зачем я его сюда притащила? Я ведь зачем-то его сюда притащила, верно? Припомнив, смущённо оживилась и указала рукой в даль, на большой трёхэтажный белокаменный фасад в окружении колоннад, со стеклянным куполом оранжереи и башенкой с противоположной стороны.

― Ты вон то, строение с оранжереей в левом крыле, имеешь в виду? ― спросила я, ― То, что у озера?

― Ну, да. ― кивнул парень. Кивнула в ответ, улыбнувшись.

― Ясно. Этот дом, в котором мы живём, по идее лишь прилегающее строение. Основное строение именно у озера. Его так же как и этот дом, реконструировал мой дедушка, практически с нуля, а потом когда Костя поступил в архитектурный, он немного перепланировал его, внёс больше стекла в дизайн конструкции, купола в оранжерее не было, была просто стекленная крыша. ― я снова указала на здание, ― Вон той башни в правом крыле, тоже не было.

Раф, облокотился на парапет, прищуриваясь, фокусируя зрение.

― Он как из сказки, про эльфов.

― Отец, сделал его таким, ― подтвердила я. Я закусила губу, смотря на его попытки поймать чёткий фокус.

― Ну вот зачем спрашивается мучаешься, если можно просто очки носить или линзы, если очки не устраивают.

Раф невесело хмыкнул, опуская взгляд.

― Это полиморфная близорукость, Вик. Она, то есть, то нет её. ― он посмотрел на меня, ― Иногда могу видеть всё чётко и ясно, иногда не видеть вовсе. Почему, вы живёте именно здесь? ― спросил он следом. Я старалась переварить услышанное. Я вспомнила слова одной его песни.

«Я слеп, в непроглядной тьме,

Чёртов странник запнулся в прощании…»

И походу дела это вовсе не фигура речи. Я старалась переключиться, и вернутся к его вопросу, прогоняя непрошеный образ черноволосого мальчишки, из своей головы.

― Инна отсудила только этот дом. ― ответила я, ― Поместье по прежнему принадлежит Косте.

― То есть, он пустует? ― удивился Раф. Я кивнула.

― Да. Раз в полгода, его проверяют, реставрируют то есть, между сезонами, чтобы не обветшал.

Раф явно чего-то отчаянно не понимал.

― Почему твой отец просто не может жить там, и не мотаться из города в город?

Я загрузилась, покусывая губу, я смотрела вдаль, на сказочный замок, созданный моим отцом. Он возвёл этот Вавилон для неё.

― Ему тяжело там, ― ответила я, смотря вдаль, ― Даже живя с моей матерью, мы все жили здесь. Там жили бабушка с дедушкой. Там прошло его детство. Там он впервые познал любовь и смерть.

Я посмотрела на Рафа. Он замер разрозненным взором на белокаменном здании за осенней рощей. Медленно, он перевёл взгляд на меня.

― Со своей первой женой, он познакомился на первом курсе архитектурного. ― сказала я, вздохнув, ― Он за семь месяцев реконструировал этот Вавилон для неё. Им было по двадцать одному году, когда она умерла. Умерла на восьмом месяце беременности. Он пытался справиться, пытался облегчить память о её смерти, но не смог находиться там. Потребовалось почти двадцать лет, чтобы отвести наконец душу.

Раф долго молчал, смотря вниз, просто в никуда. Затем тряхнул головой и поймал мой взгляд.

― Как так получилось, что они никогда не виделись с Алей, она же с самого твоего детства здесь работает?

― Шутишь? ― усмехнулась я мрачновато, ― Отец, и шагу за порог этого дома не сделал, после развода с Инной. Единственный раз, он приезжал сюда летом, когда бабушка умерла. Мне было шесть. Они с Коляном построили мне вигвам на дереве.

― А, как же ты? ― спросил он озадаченно. Я пожала плечами.

― А, что я? Он забирал меня, когда у него было свободное от работы время. А потом меня и вовсе поделили пополам, вплоть до девяти лет. Там уже отец меня забрал.

Рафаэль пытался понять, но он явно в этом не преуспел. Он вскинул брови, толи удивляясь, толи возмущаясь.

― И мать не была против?

Скрещивая руки на груди, наградила парня скептическим взором.

― У неё девятилетний ребёнок вскрылся, ― процедила я бесстрастно, ― Она… она испугалась.

У Рафа, дёрнулись желваки, его руки с силой сжали металлический поручень.

― Костя, что, в суд на неё не мог подать? ― решил он уточнить, его голос звучал с нотками гнева.

― А толку-то? ― простонала я, в небо, ― Это же битва титанов в юридическом смысле, понимаешь? При своих возможностях и средствах, они могут судится сколь угодно долго. Вечно!

Я сильно нахмурилась и посмотрев на парня, кривовато ухмыльнулась.

― Она до сих боится меня как огня, ― звучало ядовитее цианида.

Я вернулась в студию, обратно за мольберт. Раф, как-то странно смотрел на меня, что-то явно сложное крутя в своих мыслях.

― Раф, а какой у меня любимый цвет? ― спросила я как-бы между прочим.

― Чёрный.

Я сильнее стиснула пальцами кисть. Вэйст. Я в ужасе просто. От самой себя.

― Откуда выводы? ― спросила я.

― Ты серьёзно? ― удивился парень.

― Я тебе не говорила. ― покачала я головой, пытаясь унять возникшую дрожь в руках, и не испортить холст. Я оценивающе посмотрела на Рафа

― Не так, ― мотнула я головой, и встав из-за мольберта подошла к нему. Обхватив его за подбородок, придала голове тот наклон, который мне был нужен.

― У тебя чёрная гитара, сегодня у тебя хорошее настроение и ты в чёрном платье сегодня, все твои татуировки ― чёрные…

― Ага, и душа такая же. ― перебила я. Чуть отойдя поняла, что меня отвлекает.

― Нет, фронтмэн родом из неолита, так не пойдёт.

Я потянула его за руку, на ходу оставляя кисть на выступе в мольберте, и набрасывая чёрный ситец на него. Раф ещё не видел этого, и пока я не закончу, не увидит.

― И куда ты меня тащишь? ― поинтересовался парень.

Отведя его в свою комнату, щелкнула выключателем включая свет в ванне, и жестом указала топать прямиком туда. Открыв ящик стола, достала свою опасную серебряную бритву. У Рафа глаза расширились, когда я раскрыла лезвие, зайдя в ванную. Он сидел на краю ванны, метая взгляд от моего лица к блестящему лезвию.

― Это обязательно? ― он отставил палец на бритву, ― Ты хоть пользоваться ей умеешь?

Ухмыльнувшись, ловким круговым движением прокрутила раскрытую опасную бритву в пальцах, медленно приближаясь.

― Вопросы?

Его поражённый взгляд изменился, мрачнея, и потерев подбородок, Раф устремил внимание на мою руку, на уже зажившую ладонь.

Высыпав всякую декоративную ерунду из маленькой фарфоровой чашки, я порылась на полочке в ванной. Решив, что и косметическая кисть сойдет, взбила мыльную пену. Подойдя, подцепила чистое вафельное полотенце, набросив его на руку. Встав между его ног, приподняла подбородок. Его глаза мерцая, излучали кристальное сияние в свете ламп, завораживая меня. Мне стоит переключиться внимание, дрожь в руках, нечем мне не поможет.

― Расскажи мне что-нибудь? ― попросила я, нанося пену на его лицо, ― Просто… Я ведь ничего не знаю о тебе.

Он свободно пожал плечами.

― Ты не спрашивала, я не говорил. Задай вопрос из своего сердца, и услышишь ответ из сердца.

Я усмехнулась, узнав поговорку. Я отставила чашу с кистью на раковину. Раф следил за моими размеренными движениями.

― Что ты хочешь знать?

Я взяла бритву с края раковины, машинально проводя лезвие с обоих сторон о полотенце на руке.

― Кто твои родители? ― спросила я, приподнимая выше его голову двумя пальцами. Он облизнул губы, немного улыбаясь.

― Ничего такого, о чём бы ты уже не знала. Папа бизнесмен, мама фантастка. ― видя моё недоумение, Раф добавил: ― Ну писательница, пишет в жанре фантастики, киберпанк…

― Я знаю кто такие фантасты. А вот, кто твои родители ― нет. ― покачала я головой. Раф лениво усмехнулся.

― Ну, да. Я не очень-то распространяюсь об этом. Подробнее, можешь расспросить их лично, если хочешь? ― предложил он изогнув бровь. Моя рука с бритвой замерла на его шее под подбородком.

― Очень остроумно.

Я повела острое лезвие бритвы вверх, в одно касание легко снимая пену, вместе с растительностью на лице. Мои руки немного подрагивали, но я действовала с отточенной пластикой. Заметив это, Раф вопросительно застыл взглядом в моих глазах.

― Я умею обращаться с бритвой с шести лет. ― ответила я на его немой вопрос. Он пару раз растерянно моргнул.

― Что? ― шепнул он, тихо, ― Кто тебя научил?

Зря я это сказала, очень опрометчивое заявление. Если я скажу, что меня научил Ренат, придется рассказать ему откуда вообще у меня брат, ибо для Рафа, это будет новостью. Он не знает об этом. Ни о чём из этого, и пока я не вспомню, всё как есть, всю правду, без искажений и сомнений, не смогу рассказать ему. Я не знала куда деть глаза, предпочитая его татуировки ― синеве глаз, его боль ― своей.

― Ты часто о ней вспоминаешь? ― слова слетели прежде, чем я успела их остановить. Я замерла. Он опустил взгляд, немного изумленный моим вопросом. Суматошно соображая, что мне ответить на это, он нервно облизнул губы.

― Конечно. ― кивнул он смотря в мои глаза, так словно его ответ априори должен был быть очевиден, ― Всегда буду помнить.

Вот, чёрт.

Я удержала власть над своими эмоциями, и какая-то глупая, совершенно неуместная ревность тлела во мне. Поджав губы, я промолчала, стараясь ровно вести лезвие бритвы, чтобы не порезать его. Не думаю, что ему это понравится. Как и любому другому адекватному человеку, к коим я не имею никакого отношения.

Покончив с эволюцией от пещерного человека до моего парня, я промывала бритву, и вазочку под проточной водой. Кончики пальцев трепетали от желания проскользить подушечкой по лезвию бритвы. Порез может убить неуёмное ревнивое чувство. Я тяжело сглотнула и закусила губу изнутри, прогоняя манию. Взглянула на Рафа, повисшего на косяке, гладко выбритого, и кажется обратно помолодевшего до своих восемнадцати. Хотя надо признаться, в этом что-то было, что-то необъяснимо острое и дикое, первобытное как огонь. Это-то и отвлекало, перенаправляя мыслительные процессы, не в ту степь. Он и сейчас отвлекает меня, только уже от навязчивого желания.

― Пойдём закончим, и я покажу тебе над чем работала. ― предложила я, вытирая руки о полотенце. Подойдя к Рафу, не удержалась и провела ладошкой по его щеке, гладкому подбородку. Довольная собой, немного расслабилась и вышла из ванны, скользя рукой по его груди, ощущая, как он напрягся, как наблюдает за мной. Есть что-то совершенно особенное, в том, как он на меня смотрит. Можно подумать, во мне есть что-то особенное, что заставляет его наблюдать за мной, таким образом. Но он всё равно это делает, хм, чудак.

Глава 16. Первый снег

Мы вернулись в студию, я уселась за мольберт, и аккуратно стянула ткань, чтобы не смазать масляную краску, когда Раф сел напротив. Он ближе придвинул стул, и сразу же наклонил голову, так как я того требовала.

― Твори. ― улыбнулся он. Я ответила ему слабой улыбочкой, и взяв палитру с красками, и кисть, принялась за работу. Руки сильно тряслись, меня так и подмывал его ответ. Я боялась, но жутко хотела узнать, что же случилось с ней. С ним.

Он взметнул на меня взгляд из под тени ресниц, и подался вперёд. Кисть аккуратно извлекли из моей руки, и меня утянули из-за мольберта, на колени, сцепляя руки за моей спиной. Моё платье задралось и уползло вверх, открывая некоторые интересности, в виде кружев тонких чёрных капроновых чулок. Он всматривался в моё лицо.

― Вик, ответь мне: зачем? ― спросил он о чём-то серьёзно думая, ― Почему? Я просто ума не приложу, как… ― он не находил слов, его сокрушённый взгляд метался по мне, пока не сконцентрировался в одной точке ― на моих руках. Он мягко обхватил ладонями моё лицо, ― Боже мой, тебе что в самом деле было девять лет?

Я споткнулась где-то внутри себя. Для меня это пока не невозможно. Я не могу раскрыть ему свой мир, душу, мысли, не сейчас, когда там спрятано столько боли, страхов, и лжи. То, что я сама себе-то ещё боюсь показать. Он как-то неуверенно уронил руки скользнув ладонями с моего лица. Высвободившись из его рук, ретировалась с его колен, и вернулась за мольберт, поправляя платье.

Он молчал и сильно хмурился с закрытыми глазами. Это не то, что он может понять, не то с чем ему просто примириться. Он никогда не сможет понять, такого монстра как я, задаром убивающую саму себя. Хотелось разгладить морщинку между хмурых бровей. Хотелось стереть это выражение с его лица, сорвать маску.

― Рафаэль? ― позвала я осторожно. Брови слегка расслабились, уголок его губ еле заметно дрогнул. Он распахнул глаза, они смутили меня, и я опустила взор на картину. Я положила последний штрих на холст. Мои руки с палитрой и кистью взлетели вверх и я отстранилась, пробегаясь взглядом по картине.

― Всё.

― Всё? ― не понял Раф. Посмотрела на парня, и встала из-за мольберта.

― Всё, я закончила. ― констатировала я.

Я поманила его пальцем к себе, сильно волнуясь. Что интересно он подумает об этом? Я теребила колечко на пальце, что он подарил, в знак извинения, метая беспорядочный взгляд от холста, к Рафу. Он подошёл скрещивая руки на груди и лукаво ухмыляясь. Когда он посмотрел на полотно, то его руки опали, а ухмылка бесследно исчезла, и кажется мне удалось его шокировать. Казалось он перестал дышать.

―Боже… ― выдохнул, он резко и вплёл пальцы в свои волосы. Его рассеянный взгляд скользил по холсту. По ангелу, с белоснежными как первый снег крыльями, но теперь он был не безлик, и не эфемерен, и он был не один среди тёмного полчища. Безликим и эфемерным был полупрозрачный, призрачный силуэт в объятии его руки, во второй руке он как и прежде держал опущенный меч. Призрак обхваченный ангелом за талию, имел читаемые очертания. Очертания меня, и так же как и я он тонул в синеве глаз, и тернии оплетали его почти на половину, впиваясь шипами до крови. Лишь кровь не была эфемерной, на этой полупрозрачной коже.

Я метала взгляд между картиной и Рафом, ожидая реакции. Парень медленно повернул на меня голову, всё ещё под впечатлением.

― У меня слов нет, серьёзно. ― пробормотал он, и нахмурился, ― И тебе не кажется, что… ― Раф не договорил и снова посмотрел на рисунок.

― Что? ― запереживала я, ища изъяны в рисунке.

― Так ты меня видишь? ― удивился Раф, ― В смысле… судя по твоему видению, мне можно хоть сейчас на обложку GQ. ― он усмехнулся, ― Ты не слишком утрируешь?

Скептически на него посмотрела.

― А ты, Гордеев, в зеркало иди посмотрись, и твой вопрос вылетит к чёрту в окно.

Покачав головой, он взъерошил волнистые пряди. Поджав губы Раф посмотрел мне в глаза, о чем-то тяжело задуманный.

― Слушай, Вик, а познакомь меня со своей матерью. ― внезапно попросил парень. Вздох встал мне поперёк горла, я напряглась.

― Зачем? ― спросила я резко на слух. Раф на мгновение отвёл глаза, косясь на картину.

― Честно? Предпочитаю, врагов знать в лицо. ― он поймал мой тревожный взгляд, ― Хочу заглянуть в глаза родоначальнику твоих демонов. ― он указал пальцем на призрак, ― Это из-за неё? Из-за матери, ты так самоотверженно обезличиваешь и третируешь саму себя?

Я тяжело задышала. Я запаниковала, кочуя взглядом вокруг себя, я не знала, что сказать. Просто растерялась, онемела, пропала. Кажется я тону.

Он шагнул ко мне. Я отступила, поражая и его и себя. Он резко застыл на полушаге шокировано на меня смотря.

― Вик… ― шепнул он настороженно и указал на полотно, ― Это же не ты. Не ты, ты не такая. У-у, совсем не такая. И ты не похожа на неё.

Из меня вырвался издевательский смешок.

― Откуда тебе это знать? Я наверное лучше знаю свою чёртову мать, тебе так не кажется? ― скривилась я в сарказме. Раф в недоумении, и провёл ладонью по лбу.

― Мне кажется, что из-за этого знания, ты сама себя не знаешь ― вот что мне кажется. ― сказал он, ― Оболочка Вик, не важно какая она, не так ли?

― Так, всё так Раф. ― согласилась я прохладно, ― И оболочка и демоны у нас с ней из идентичной вселенной.

Он упёр руки в бока. Его ломало, он выглядел настороженным и нервным, и хмурым. Мне не нравится это!

― Слушай, я не понимаю. ― он запрокинул голову в потолок, ― Что она с тобой делала? ― ужаснулся парень и посмотрел на меня, ― Как она могла, довести…

Он застрял взглядом на моих руках.

― Могла. ― перебила я сохраняя холод и сталь, ― Она могла.

Закатив глаза, я прошла мимо него, уходя из студии. Он что в самом деле не соображает ничерта, что это последнее о чём я хочу говорить? Я зашла в свою комнату, и подцепив стакан с тумбочки налила себе холодной воды из под крана. Выходя из ванной, чуть не вскрикнула от неожиданности, и не обронила стакан, наткнувшись на Рафа.

― Невротики жалуются на свою болезнь, хотя по большей части они сами создают ее. Когда же приближаешься к развенчанию их болезни они бросаются на ее защиту подобно львице, спасающих своих детенышей.

Чёрт! Что он знает? Что может знать об этом, обо мне, о моих демонах?

― Дядя Фрейд? ― усмехнулась я, в общем-то невесело, отходя к окну, ― Именно по этому, ты на сто процентов, должен отдавать себе отсчет, что со мной тебе счастье не светит. Умный человек имеет право быть несчастным только из-за женщины, которая стоит того.

― Марсель Пруст. ― он пробежался по мне изучающим взглядом, и остановился в моих глазах, ― Кто это тебе сказал, что я несчастный, а?

Я слегка рассмеялась качая головой, и указала на него стаканом воды.

― О, я уверенна, что ты самый несчастный человек, какого только можно представить. ― потешалась я, мрачно. Я сделала глоток холодной воды, в попытке остудить себя, пока этот разговор не закончился катастрофой.

Раф проделал шаг ко мне, и забрав стакан из моих подрагивающих пальцев, отставил его на подоконник.

― Это ты так решила, не я. ― парировал он со всей серьёзностью. Раф упёрся ладонью в раму, нависая надо мной. Я скрестила руки на груди, чувствуя необходимость защищаться.

― Ну уж ты-то как сын бизнесмена, должен предельно чётко понимать, что я не стою, всех тех сил, энергии, и нервных клеток, которые между прочим не восстанавливается, и которые ты затрачиваешь, и вынужден будешь затрачивать, без каких-либо гарантий, что это окупиться. Это своего рода чертовски невыгодное капиталовложение. ― пожала я плечами.

― Бред. ― отрезал парень, хмуря брови. Он внимательно всматривался в мои глаза, словно искал в них что-то важное, ― В чём дело, Вик? Ты опять это делаешь, возводишь стены и пытаешься оттолкнуть меня. ― он требовательно вскинул подбородком, ― Для чего, ты это делаешь?

Я замотала головой.

― Я не отталкиваю, я говорю тебе грёбанную правду Раф, без масок и мишуры, такой, каковой она является, и которую ты так чертовски любишь. ― я озадаченно развела руками, ― Разве не этого ты хотел от меня?

На мгновение он отвёл глаза в сторону.

― Ага? ― он о чём-то думал, и судя по выражению лица, ни о чём хорошем. Вернув внимание ко мне, он придвинулся ещё ближе, и положил ладони на подоконник по сторонам от меня, заключая меня в ловушку. Вновь.

― В чём дело, что опять на тебя нашло? ― спросил он с подозрением, ― С утра ещё сияла, сейчас опять голову себе морочишь.

Он понял. Догадался уж точно. Я хаотично соображала, как мне быть. Он поймет, если я солгу, всегда понимает когда я вру, он вообще словно инстинктивно распознаёт ложь. Всегда! За его спиной сумраком, распростёрлась чёрная вечерняя мгла. Воздух потрескивал электрическим напряжением между нами, делая всё сверхопасным, комнату, его… всё. Он загнал меня в угол, поймал в ловушку, отрезал все пути к отступлению. Да, он что, серьёзно? А если бы он знал, что я больна? Что тогда? Каждый раз, когда я буду счастлива или зла, он будет думать, что я не пью свои паршивые таблетки?

Я оттолкнула его, ладонями в грудь, правда с таким же успехом можно двигать с места гружённый двадцати тонный «Фредлайнер». Его руки взлетели вверх, и он отошел сам, ошеломлённо и недобро смотря в мои глаза. Он остерегающе покачал головой.

― Согласись, у меня есть веские основания для беспокойства. ― заявил он авторитетным тоном. Намекая на мои руки. Трезвость сознания улетучилась окончательно.

― Разумеется. ― отрезала я холодно, ― Так задай себе главный вопрос, Раф: за каким таким чёртом наблюдаешь ты, как я медленно схожу в могилу?! ― закричала я на него. Не выдержав этого безумного напряжения, я схватила стакан и швырнула в стену, разнося его в осколки.

Меня разносило в осколки.

Моё лицо тут же обхватили горячие ладони.

― Да, чёрт! Вик, ну это вообще уже охренеть можно. ― прорычал он сдавленно. Раф требовательно поймал мой взгляд, ― Ну, что мне ещё сделать, чтобы ты поняла уже наконец, что нужна мне? Может я не вижу, чего-то? Так не проще ли сказать уже, чем я буду ломать свою башку, гадая, что так ломает тебя?

Меня сломало, сломало этой отчаянной тревогой в его голосе. Его глаза кричали о помощи, он просил меня помочь ему, со мной же, ему сложно со мной. Его буквально корежило, от безысходности, которой я заражала его, утаскивала его в свой темный угол. Меня убивает это.

Я тяжело неровно дышала, это могло сеять панику внутри меня, это могло заставлять тёмные стены плавно танцевать вокруг меня. Я закрыла глаза.

― Прости, я… ― не могу.

Я не могу так. Я хотела убежать. Просто бежать без оглядки, от него бежать, защищая от тени своего сумасшествия. Что я делаю? Я разрушаю его. Я не хотела так! И так не хотела, чтобы он уходил. Не хотела потерять его из-за своей дерьмовой драмы. Не хотела этой трагедии для него, я не могу отказаться от этого чувства, не могу позволить терапии украсть его у меня. Не знаю, что мною двигает, я запуталась в своих желаниях. Просто запуталась. Чем я думала? Я хотела его, только его, никого и ничего кроме него. Он был наркотически опасен для меня, я предельно чётко знала это с самого начала, но осознать это, отказаться, прекратить это ― выше моих сил.

― Вик… ― шепнул он заискивающе. Я не хотела открывать глаза. Не хотела видеть это выражение его лица, боялась осуждения. Он прижался ко мне лбом. ― Вик, посмотри на меня. Посмотри и скажи, что это не то о чём я думаю.

О чём он думает?

Молниеноснее выстрела на поражения, он атаковал мои губы. И это было именно то, в чём я отчаянно нуждалась. И я чувствовала, что он целует меня по-другому, так, словно стремиться поглотить меня всю. Я чувствовала, что исчезает какая-то черта между нами.

― Что ты со мной делаешь?

Его голос ощутимо охрип, дрожа поверх моих губ, пронизывая меня насквозь. Я пропала без вести, вне времени и пространства, желая его ещё ближе к себе. Его руки скользнули на мою талию, опаляя сквозь неплотную атласную ткань платья.

Опасно близкий, он был вполне способен заставить меня позабыть обо всем, что случилось прежде. В его руках рассыпались области темноты, рождающие негативные эмоции, сомнения и страхи. Я вручила ему чёрное сердце ― он заставил меня поверить, что оно бьётся. Но, что будет, приоткрой я свою больную душу, свои мысли, этому парню? Примет ли такой, какая я есть? Я не могу этого знать.

Я коснулась его щеки ладошкой. Он опередил меня, спросив:

― Вик, можно вопрос?

Смотря в глаза цвета индиго, я лишь безропотно кивнула.

― Я ни в коем случае не намекаю не на что, и не тороплю, но мне надо знать. ― предупредил он, ― У тебя вообще были отношения до меня?

Я покачала головой, чувствуя куда ведёт этот вопрос. Он казался бездыханным в этом промежутке.

― Совсем?

В ответ на моё само за себя говорящее молчание, он прикрыл глаза на мгновение. Кажется он мысленно выругался. Изумление в чертах его лица смешалось с чем-то паническим.

― Почему? В смысле… не было пожалуй не одного парня, который бы ровно к тебе дышал. ― подумав он добавил: ― Миша не считается.

― Был, ― опровергла я, ― Ты.

Его взгляд стал задумчивым. Раф немного склонил голову набок.

― Ненависть, сильное чувство.

Это кольнуло меня в области сердца.

― За что?

Он молчал пару секунд, смотря под ноги.

― Почему.

― И почему же?

Раф резко взметнул взгляд в мои глаза, затем склонился к моему уху и прошептал:

― Потому что ты другая…

Открывая мне путь отступления, он провернул рокировку меняя нас местами, и упёрся в подоконник ложа руки по бокам от себя. Я не представляла, как мне это понять.

― Поэтому, ты меня отталкиваешь?

Он застрял беспокойным взглядом в моих глазах. Его пальцы замерли и сильно сжались на подоконнике.

― Я не отталкиваю, просто… У тебя видимо неверные представления. Это как минимум не будет приятным.

Мне нечего было сказать на это. И не сказать, что меня это обрадовало, он как будто не хотел всё усложнять, словно так ему будет проще уйти. Вот и кем в таком случае, я была для него? Он оттолкнулся, от своей опоры, делая шаг. Медленно преодолевая шаг за шагом, следуя ко мне, неотрывно смотря в мои глаза, из под тёмных ресниц, не менее тёмным взглядом, он стянул футболку через голову.

Вот, чёрт.

Он либо не шутит, либо решил меня напугать. Я провела взгляд, по его телу, сдержав леденящий ужас, загнав его подальше, пока он не отразился в моих предательских чертах и судя по тому, как он сверкнул глазами, мне это не удалось.

― Ты боишься, ― прошептал он и разжал руку, позволяя футболке упасть на пол. ― Так зачем тебе это?

Меня на мгновение поставил в тупик его вопрос.

― Хочу.

― Чего? ― повёл он бровью, ― Боли? Поскольку, это единственное, что ты будешь чувствовать.

Его слова казались слишком откровенными, для моего восприятия. Может всё дело в интонации, так или иначе, если он хотел меня напугать, у него это получилось Я тяжело сглотнула. У меня как-то не было раньше ни возможность ни желания, созерцать мужское тело, и ко всяким подробностям я кажется не готова. Да и чёрт с ними с подробностями, у этого чёртового парня тело Адониса. Хотя может и нет, но для меня он был совершенным. Он не отвечал общепринятым эталонам красоты: он был накаченным, его кожа не была смуглой, просто он был высоким, широкоплечим, его фигура была статной, симметричной… идеальной. Я чисто эстетически, как художник, не могла отвести от него взгляд. А может я просто потрясена и в некотором ступоре. С нереальной скоростью, моё самообладание меня покинуло, улетев на пол в след за его джинсами. Осторожно перехватив меня за левую руку, притянул к себе. Сердце пропустило сразу несколько ударов подряд.

Он потянул за молнию на моей спине. За молнию платья, не спеша ведя её вниз и это звук, казался оглушающе громким в этой тишине. Я потеряла фрагмент жизни, в котором мои волосы рассыпалась по плечам. Он сдвинул атласную ткань с моих плеч, позволяя платью свободно скользнуть к моим ногам. Я закусила губу, растерявшись. Просто я понятия не имею, что мне делать. Я ведь ничерта в этом не смыслю… Он обнял меня за талию, потянул меня за собой, усаживая на кровати. По спине мелькнули пальцы. Расстегнув застёжку, он стянул с меня бюстгальтер, смотря исключительно в мои глаза. Что-то мощное сокрушительно кружило внутри него, отражаясь противоречивыми эмоциями на дне потемневших синих глаз. Я не выдержала этого тяжёлого взгляда, и опустила глаза. А вообще-то зря я это сделала. Как он себе это представляет? Смущение и страх пронзали меня, заставляя сжиматься в комок и нервничать. Я не могла сделать вдох. Меня трясло и невыносимо подмывало спрятаться.

― Спокойно, ― прошептал он, паря над моими губами. ― Дыши…― его голос звучал восхитительной тихой каденцией, его взгляд плавно блуждал по мне, словно в жизни не видел ничего прекраснее. Пробежавшись пальцами по моим волосам, поблёскивающим в лунном свете, он перебросил их назад, оставляя меня совершенно уязвимой под поглощающим взглядом. Он диктовал ситуацию, контролируя себя, и всё вокруг, включая моё собственное тело. Его гипнотический взгляд блуждал по моей коже, тонувшей в темноте комнаты. Я могла видеть, как его ломает, но не могла понять от чего. Кажется, он обеспокоен, не меньше моего.

Повалив меня на спину, он низко навис надо мной, держась на руках. Дыхание напрочь потерялось, растворилось в прикосновениях его губ к моей коже. Его дыхание, на моей шее отдавалось, вибрацией по всему телу. Он даже руками меня не касался, только губы неспешной тропой, скользили вниз, концентрируя ощущения в одной точке. Я не удержала стон, когда зубами он потянул за пирсинг в моём пупке. Болезненное ощущение остро отдалось гораздо ниже живота. Клянусь, он был инквизитором в прошлой жизни. Кончики его пальцев проскользили от колена к кружевной кромке чулок. Я ощущала невесомое скольжение горячих рук, рассеивающие тепло соприкасаясь с тонким капроном. Подцепив чёрное кружево чулок медленно обнажил дрожащую кожу. Слишком мучительно медленно.

Остатки моей решительности исчезали вслед за чёрным капроном.

Зубами он подцепил край кружевных шорт, и потянул.

Что, чёрт подери, он делает?

Отлично. Он мог стягивать бельё зубами, даже не касаясь меня руками. Он, бьюсь об заклад, мог делать это одним лишь взглядом. Это оцепенение, кажется никогда меня не отпустит. Что хочет пускай делает, и лучше бы ему поторопиться, потому что с такими манёврами на долго моей выдержки не хватит. Отрывистое шуршание, разнеслось эхом в моём сознании. Звук, подорвал мне мозги. Нервы меня подвели, я потеряла ритм дыхания, я вообще потерялась. Мои пальцы зарылись в чёрный шёлк его волос. Он вздрогнул и замер от этого. Я не могла пошевелиться. Он тяжело дышал, словно вырвался из неспокойной воды. Он коснулся моих губ своими, мягко, нежно… осторожно, пропуская мне удар сердца. Руки скользнули по телу, лаская, обжигая. Завороженно, я провела дрожащими руками по его груди вниз, по животу. На ощупь, он был как прогретый на солнце камень. У него дыхание перехватило.

― Останови меня, если хочешь…

Но сказал он это так, словно я уже не могла этого сделать. Я и не могла.

Одним движением, боль обожгла меня. Он замер, мой вскрик заблудился на его губах. Чёрт. Он не пошутил. Это чертовски больно. Он прижался лбом к моему. Тяжёлая напряжённая дрожь прошибающая его, отражалась во мне.

― Не шевелись… ― простонал он, в губы. Этот воспламеняющий звук, прошёлся пожаром внутри. Пара слезинок скатилось по моему лицу. Он отыскал мой взгляд, его казался болезненным. Он смотрел напряжённо, но с вожделением. Раф коснулся моей щеки костяшками пальцев. Игнорируя боль и нашла его губы поцелуем, притягивая ближе к себе. Я могла раствориться в нём. Каждое, прикосновение, движение, отдавались растущей пульсацией, в каждой частичке меня, пробуждали что-то большее чем просто желание. Это уже необходимость, порабощающая, отчаянная необходимость, бесконечно исключительная.

Все мои легионы демонов, весь самоконтроль ― всё что кроме нас, рухнуло, полностью придавая мир огню, оставляя только его, меня, бабочек мерцающей спиралью по венам, и первобытный огонь. Огонь ― его стихия. Он древнее нас, мудрее, он сам всё сделает за нас.

Сливаясь со мной в одно целое, пронизывая острым жаром, он просто запустил меня по спирали в бесконечное блаженство. Неописуемое удовольствие затрепетало, танцуя поверх меня, через меня, внутри меня. Самозабвенно упиваясь страстным танцем в ночи, я без остатка утонула в каждом движении, в каждом поцелуе. Я напрочь потеряла связь с реальностью, настолько, что реальность покосилась на меня с тревогой. Небеса осыпались вокруг меня, вырывая у меня толи стоны, толи крики. Я рассыпалась на частички, не слыша саму себя, хотя могу поклясться, что перебудила всех в радиусе пятисот метров вокруг.

Мир превратился в сладострастную эссенцию. Наслаждение мощными волнами прокатывалось по моему телу: ярко, интенсивно, уводя его за собой. Сознание содрогнулось, от звука который он издал. Я никогда не думала, что все это может происходить именно так. Я пропала на всю ночь, заблудилась в многогранности пожара. Всю ночь он открывал мне целый мир чувств о которых я даже не подозревала до этой ночи, разрушая и собирая меня вновь.

* * *

― Не жалеешь?

Я лишь слабо покачала головой в ответ. Как можно жалеть о том, что дарит чувство счастья и эйфории? Не произнося ни слова больше, они были лишними, он с нежностью, легко скользил тыльной стороной ладони, по моей светлой коже залитой предрассветным мягким сумраком, сквозь шторы. Нежно, по моим рукам, плечам, шее…

Я наблюдала как светлеют его глаза. Как синий огонь в них мягко тлеет, усыпляя шторм внутри него. Я отследила путь каждого шрама под его сердцем, едва касаясь горячей кожи и он смотрел на меня так, словно я стираю эти шрамы навсегда с его тела, из его памяти, навечно из его жизни. От его нежных, умиротворяющих, прикосновений, веки сомкнулись, оставляя меня лишь призраком в простынях.

* * *

Чёрт его побери, а…

Во сне он еще красивее. И кажется совсем юным, ну на пару лет точно младше, своего возраста. Вообще это странно, все мы во сне почему-то кажемся моложе, чем есть. А может быть именно во сне, мы те, кто мы есть.

Приподнявшись на локте, я протянула свободную руку к серебряной прядке в его волосах. Если что-то ему и снится сейчас, то определённо ничего плохого. На его чуть разомкнутых губах была незримая, еле ощутимая улыбка. Красивые черты лица совершенно расслаблены. Тёмные ресницы, отбрасывали мягкие дымчатые тени, под глазами, создавая практически уязвимый вид. Да, такого Гордеева, можно увидеть лишь спящим.

Я осторожно провела по шёлковым чёрным волосам, с его губ сорвался хриплый неразборчивый шёпот. Прозвучало как-то легко и приятно на слух, посылая небольшую дрожь и я непроизвольно улыбнулась. Я попыталась осторожно выпутаться из его рук. Не тут то было. Руки хоть и не прижимали меня к себе, но и не отпускали. С гортанным мягким урчанием, меня и вовсе сгребли теснее. Я обратила внимание на тонкую серебряную прядку. Вот она, одна из крупиц моей фрустрации, прямо пред моими глазами. Я не знаю причин её появления, но могу догадываться и желания спрятать эти мысли от самой себя, в дальний уголок, меньше не становиться.

Раф, глубоко вздохнул и лениво открыл глаза. Я отдёрнула руку.

― Разбудила? Извини.

Поймав мой изучающий его взгляд, он полусонно ухмыльнулся.

― Нет, я сам проснулся. Как спалось?

Я чуть отстранилась, повернувшись на живот, сложив голову на руки.

― Как? ― я легко усмехнулась, ― Пару часов.

Ещё не проснувшийся до конца, с ленивой ухмылкой на губах, и копной черных волос дико растрепанных, не двусмысленно намекая на то, что могло привести их в такой беспорядок, он был жутко притягательным. Парень сменился в лице изогнув левую бровь.

― Боже, Вик, ты о чём там думаешь?

― Хорошо наверное уметь читать мысли? ― пробормотала я, думая, что интересно меня выдало. А, ну да, я кусала губу. Бросила это мероприятие. Мой взгляд устремился в окно, заметив движение.

― Ух ты… Снег идёт.

За окном в самом деле сыпался мелкий снег. Раф хитро прищурил один глаз, с меня поползла простыня, открывая мою спину.

― Снег в октябре?

Мне вдруг стало не по себе, моя ленивая улыбка испарилась и кровь отхлынула от моего лица. «Первый снег выпадет когда сокол прольёт кровь белой вороны, и паук заточит ворону в золотом сердце. Октябрь 2016.»

Раф вдруг резко подскочил, срывая с меня простынь, и грубо выругался, причём по-цыгански. Во я дожилась… уже стала понимать цыганскую брань.

Автоматически, набросив на себя халат, стянув со спинки кровати, я недоумевающе на него уставилась. Раф, медленно сменился в лице, стоя на коленях на кровати. Запутавшийся в простыни, он источал от своей фигуры безудержную мощь. Он застрял обезумевшим взглядом на моей шее, скользнул этим паническим взглядом по моим плечам, по рукам.

― Вот чёрт, я облажался.

Прежде, чем что либо спросить, у него я опустила взгляд на его застывшие в оцепенении руки. Посмотрела на свои руки и мои брови улетели вверх.

Синяки.

Я приподняла короткий, до локтя, рукав халата. Я тут же вернула его на место. Ясно, не только на руках.

Ещё не до конца отошедшая ото сна, смешавшегося с паническим страхом, что он и на шаг ко мне после этого не подойдёт, я включив свет, шагнула в ванную. Когда глаза привыкли к яркому свету, увидела в отражении…

А вот теперь, стоит в самом деле переживать и не на шутку! По ощущениям, легкие синяки, оказались внушительными. Причем мне-то по большому счету плевать, синяки являются моим непосредственным аксессуаром. Неуклюжесть и пограничное расстройство, всё таки контактный вид спорта. А кожа у меня тонкая, и очень любит синеть, стоит только нажать чуть сильнее. А в свете ночных обстоятельств, повреждения просто меркнут, но что-то мне подсказывает, что Рафу, этого видеть во всей красе не стоит. Я испуганно вздрогнула, увидев залетевшего в ванную парня, одевающего на ходу футболку. Затаив дыхание с расширившимися от страха глазами, я скрестила руки на груди.

― Слушай, я не хрустальная…

― Покажи, ― потребовал он. Я закатила глаза к потолку.

― Нечего там показывать.

― Покажи мне.

― Раф, я тебя умоляю, всё что можно было ты уже увидел.

Ответ вряд ли его устроил. Шагнув ко мне, он осторожно спустил ткань халата, открывая плечи. Он резко выдохнул.

― Боже…

Я вернула халат на место, скептически на него смотря, но он и слова мне не дал вставит. Его грозный взгляд устремился в мои глаза.

― Какого чёрта, ты меня не остановила?

От его гневного тона, всё внутри меня жутко замёрзло.

― А я хотела? ― съязвила я, клин-клином вырубая, его гнев, своим ядом, ― Не нагнетай. Подумаешь, пара синяков, тоже мне трагедия, ― покачала я головой.

Он ошеломлённо уставился, на меня, как олень на фары автомобиля.

― Подумаешь? Подумаешь, мать твою?! ― он всплеснул рукой, ― Так подумай, чертовски хорошо подумай, какого хрена я с тобой сделал!

Сказала бы я что он со мной сделал, но мы видать вообще не об этом. Я перепугалась, что он может психануть, уйти сейчас и не вернуться. Нет, он не может просто так безвозвратно уйти. Не уйдёт. Спокойно, он просто перебесится, осознает, что ничего страшного не произошло и всё. Бредовые состояния ― это всё же моя прерогатива.

― Может уймешься?

Он упёр руки в бёдра, по линии посадки джинсов. Долгие мгновения он молча смотрел мне в глаза.

― Почему ты меня не остановила? Ты что не поняла, что всё зашло слишком далеко? ― недоумевал он, ― Не почувствовала боли?

Ну вообще-то, это мне было впору недоумевать.

― Угу? ― я прикинула в уме, ― Два вопроса, Раф. Первый: Слишком далеко, это как? Мне не с чем сравнивать, не забывай. ― напомнила я сей нюанс, некоторым умникам, ― И второй: Тебе не кажется, что вопрос о боли, по ряду причин вообще не актуален, и априори риторического характера? ― осведомилась я делая серьёзный вид.

А вообще-то, мне даже не смешно. В моем сердце поселилась мощнейшая тревога, видя, что он далеко от меня как никогда, словно глубоко внутри себя. Что-то отдаляет его от меня. Мне нужно выдернуть его оттуда, где бы он ни был, в каких бы тёмных уголках своего сознания не заплутал. Я нутром чувствую, что если я не верну его сейчас, то потеряю навсегда. Он не избавился от каких-то своих страхов, что медленно пожирают его, и не может быть уверен, что не оттолкнёт меня этим, впустив в свой мир. Но не понимает он, что от этого я вовсе не пострадала, а вот оставшись без него, я знаю, что буду страдать, вот ведь в чем дилемма, мать её…

― Успокойся, ладно? ― выставила я ладонь, стараясь выглядеть запредельно деликатно, хотя меня трясло до мозга костей, ― Ничего страшного не произошло. Просто у меня кожа такая дурацкая ― чуть тронешь уже синяк.

Его взгляд вдруг изменился, когда я осторожно подступила к нему, его глаза в абсолютном ужасе смотрели в мои.

― Я не… ― он осёкся, проведя ладонью по лицу, ― Я не хотел.

Он осторожно притянул меня за шею, и оставил слабый поцелуй, на лбу, по кромке волос. Встав на носочки я дотянулась до его губ, обхватив его лицо в свои ладони, целуя его, скользя ладонями по шее, по груди. Целуя, и чувствуя, что в ответ он целует меня по-другому.

Он отшатнулся тяжело дыша.

― Я не могу, так. Так, нельзя, прости.

Он стремительно вышел из ванной. Просто взял и ушёл, не сказав, что мне теперь делать. Я не очень-то хорошо знаю саму себя, но достаточно хорошо, чтобы понять, что что-то со мной неладно, прямо чёрт подери сейчас. Я не могла пошевелиться, совершенно поражённая, это могло ранить очень больно. Я не хочу думать, что это был последний поцелуй. Но вопреки всему, думаю. Не знаю почему всё так резко изменилось, но всё просто перевернулось.

Я слышу шум, шёпот внутри себя, который снова и снова повторяет то, что я не хочу слышать.

Выскочив из ванной, цепляясь за хрупкую соломинку, я выглянула в окно. Я видела лишь, как стремительно мелькнула его фигура, скрываясь за кронами деревьев перед домом. Я схватила телефон. Ища его номер в контактах, вернулась в ванную, открыв ледяную воду, опустила свободную руку в ледяную воду, успокаивая себя.

Хоть бы я ошибалась! Убедиться, что потеряла его, и что всё закончилось ― это точно последнее чего я хочу. После короткого гудка, механический женский голос оповестил меня, что абонент временно не доступен или находится вне зоны действия сети. Или он просто охренел. Он никогда не отключает телефон, всегда на связи! Он даже посреди ночи трубку берет!

Я знала, что это может значить только одно. Он нарочно отключил телефон. Я знала, что он покинул меня. Этого следовало ожидать. Правда, я думала, что это я всё разрушу. Я пыталась понять, осталась ли теперь хоть капля рассудка со мной. Как взять себя в руки и во что бы, то не стало вывести себя из ненормального состояния? Взгляд приковала опасная бритва на краю раковины. Шёпот, ласкал мой слух шумом воды, как шумом прибоя, напоминая мне как всё было.

Вспомнит ли он, как всё было, всё что мы пережили вместе?

Я пробежалась легкими дрожащими пальцами по острию бритвы, ощущая покалывание в кончиках пальцев. Мне нужно позвонить доку! Да! Нет…

Я окаменела. Кольцо было на правой руке, на безымянном пальце. Я задохнулась, волны паники разогнали моё сердце. Какого хрена оно делает на правой руке? Я не трогала его, и никогда бы не переодела. Значит я опять ходила во сне, не он же это сделал, правильно? Это могла сделать только я. Когда? Зачем?

Паника, сворачивала мне нутро, я не могла думать, не чувствовала холода воды, не могла дышать. Дыхание меня предало, полностью перекрывая кислород. Меня заколотила тяжёлая болезненная дрожь, отражаясь невыносимой болью в голове. Клянусь такого со мной ещё не случалось, на столько страшной реакции я просто не ожидала. Я не была готова, к такому. Холод не мог пробить замеревшее дыхание в разрывающихся лёгких, сведённых судорогой. Я просто задыхалась в приступе. Голова шла кругом, я опала на пол, не устояв на ногах. Я не почувствовала удара головой о стену, хотя уверенна, что стукнулась. Я не ощутила отрезвляющей и опьяняющей одновременно боли. Ничего не чувствовала кроме панических волн.

Я тону. Задыхаюсь и тону, мне нужно переключиться, иначе всё закончится. Всё уже закончилось… Я не ощущала своего тела. Ни боли, ни дыхания, ни сердца, ничего. Я поняла, что не выкарабкаюсь. Я отступала во мрак.

Он был мечтателем, а я просто глупой и безрассудной, раз могла поверить во всё это. Верить и не видеть, что наши чувства зародились не под лучами солнца, а в непроглядном мраке. Я видела в нём своего спасителя. И отдала ему сердце и всю себя. До капли. И где бы я ни оказалась по ту сторону грани, где бы не был он ― он будет моим навсегда. Будет вечно жить в моей памяти, а я буду вечно ждать его возвращения, ждать как появления солнца в мгновения затмения. Можно жить вечно, когда находишь ради чего. Я хотела жить ради него. Я хотела сохранить его в своей памяти, запечатлеть в душе, чтобы и в следующей жизни помнить, каждое произнесённое слово, каждое прикосновение, что оживляли меня изнутри. Это так же как песня о любви, в которой данные обещания так и не были выполнены, оставшись в прошлом, но каждое воспоминание сохранилось. И теперь будет жить во мне, чтобы я смогла пройти сквозь все миры в поисках сапфировых, как чистое небо, глаз. Потому что я так до конца и не выразила свои чувства, и они никогда не будут преданы. Свои мысли, чувства, боль… всё, я теперь навеки сохраню, как сокровенные секреты.

Внезапно морок пришёл в движение, стал рассеиваться. Шум в голове принял очертания, силу. Что-то словно заструилось по моим венам. Всё замерцало, закружилось, хаотично, словно спутанные кадры. Я потеряла какую-то часть своей жизни даже не знаю, как. Я слышала голос. Он умолял меня услышать его. Я чувствовала холод, и не могла даже понять где я. Но инстинктивно чувствовала, что дома. Всё смешалось, а потом я осознала, что струиться по моим венам, разливаясь как бесчувствие.

Бета-блокатор.

Глава 17. Золотое сердце

Первое что я увидела открыв глаза, обеспокоенные карие глаза. Аля пребывала в конкретном шоке кстати. Мои мышцы сильно затекли, я была затуманена.

― Господи, как ты? Что произошло?

― Спроси, что попроще, Аль… ― прохрипела я в ответ. Бета-блокатор определённо ещё не отпускал своего разжижающего мои мозги, действия. ― Давно я так?

Господь Всевышний, что с моим голосом? Почему я говорю о бета-блокаторе?

― Ты спала почти сутки, ― сказала Альбина, приподнимая меня чтобы дать воды. ― Боже мой, да что у вас тут произошло? ― потребовала женщина, явно недавно плакавшая. Я переоценила свой хрипящий голос. Это вода, я простыла от холодной воды. Что я сделала? Зачем я это сделала? Пульсация в руке привлекла моё внимание. Посмотрела на перевязанную ладонь. Но я же не… С первого этажа я слышала откровенный запальчивый мат своего отца.

― Он приехал час назад, ― пояснила Аля, напоив меня.

― Он на меня так, да? ― скривилась я из отвращения к себе.

― Нет, на Инну.

Аля вышла из комнаты, видимо предупредить, что б они уже прекратили свои рамсы. Я поднялась с кровати, и на шатких ногах, подошла к двери, прислушалась, пытаясь разобрать что он там кричит.

―…я доверил тебе здорового, ребёнка!!! Что ты, чёрт подери, сделала?!

О, Костя, в бешенстве. Однажды, я уже слышала подобное. Инна не кричала, возможно ей вообще наплевать и бьюсь об заклад, она просто молчит с невозмутимой рожей. Кто бы сомневался вообще. Обернувшись, я окаменела. Раф сидел на полу у моей кровати, упираясь лбом в свои колени. Он поднялся на ноги. И что-то мне подсказывало, что раз: этого разговора мне точно не избежать. Он слишком зол и решительно настроен. И два: я не хочу, чтобы он говорил, чтобы-то ни было при всех. Мне это точно не понравится. Пусть уж лучше пока мы один на один всё мне выскажет.

Он упёрся рукой в дверь над моей головой. У него ходили желваки.

― Нахрена ты это сделала? ― прорычал сдавленно. Он прихлопнул ладонью по двери, ― Какого чёрта, Вик?!

Щелчок, хлёстче чем от кнута ударил по мне. Я толкнула его в грудь. От боли вспыхнувшей руке, я потеряла ровное дыхание. От чёткого осознания, я внутренне содрогнулась. Я веду себя ровно так же, как моя чёртова мать. Я просто хотела сбежать прочь от этого открытия. Всё что смогла сделать это схватиться за голову и стечь вниз по стене, кляня шум росший в голове, он был невыносимый. Боль вспыхнула во всём теле. Вне тела. Я не могла сделать вдох. Меня рывком поставили на ноги, прочно на прочно держа меня за талию. Другой рукой, он обхватил меня за подбородок.

― Посмотри на меня, ― скомандовал он на удивление мягко, но решительно, ― Ты ― это только ты, Вик. Я видел её, и ты ничерта не похожа на свою мать, ― вскинул он подбородком, ― А теперь скажи мне, честно. Ты, сидела это намеренно?

― Отпусти меня! ― закричала я, наплевав, что нас могут услышать, ― Какого хрена ты вообще здесь делаешь? Ты же ушёл! После всего что было, просто взял и снялся! Так…

― Чёрт тебя побери, Вик! ― перебил меня Раф, ― Ты вообще себя слышишь? ― он схватил мои руки и сложил их вместе, ― Эту ночь я не забуду никогда. Но поставь себя на моё место! Глядя, какие отметины я оставил, я чертовски хочу забыть её, но нихрена не могу! ― он тряхнул меня за плечи, так что у меня слегка щёлкнули зубы, ― Так что скажи мне делать, если тебя не станет? ― требовал он, притягивая меня ближе, он прижался к моему уху губами, ― Ты хоть представляешь, что это такое, почему ты думаешь только о себе? Неужели ты думаешь, что я, твой отец, Аля, все вокруг тебя вздохнут с облегчением если ты умрешь? Посмотри на меня! Сейчас! Чего ты хочешь? По-настоящему, чёрт возьми! Хочешь умереть, Вик?

Я всплеснула руками, отстраняясь.

― Да не собиралась я себя убивать! ― вспылила я, ― Меня накрыло паникой, я ничего не делала!

Он заискивал мой взгляд, своим до жути грозным.

― Объяснись.

― Чисто физически, я не могла этого сделать, ― прошипела я по возможности сдержанно. ― Я потеряла сознание.

Раф задумался, смотря то в сторону, то на меня. Затем кивнул, расслабляясь в чертах.

― Ясно.

Да неужели!

Судя по тому как Раф хмурился, ясно ему вовсе не было. Мне тоже, ведь я на сто процентов уверенна, что не резала себя. Я всерьёз задумалась, а не было ли всё это сном? Или быть может у меня провалы в памяти? Я пыталась анализировать, но не могла ясно вспомнить, что произошло.

Не слова не говоря больше, я пошла в душ. Очень холодный, ледяной душ, мне нужно было вернуть ясность мыслей. Стянув с себя одежду я включила воду и встав под обжигающие холодом струй, задохнувшись от перепада температуры, но стерпела, сжав кулаки и простояла так пока зубы, выбивающие дрожь не начало сводить от холода, а тело не онемело. Холод напрочь сбивает мутную пелену из разума и о безумии думаешь меньше всего. Мысли вообще, только о том, как бы поскорее согреться. Потянувшись к крану, наткнулась на руку, перекрывающую воду. Если бы не знала кто это, испугалась бы больше, а так, лишь судорожно втянута воздух от неожиданности.

― Что ты, творишь? ― прорычал Раф и протянул через штору, большое белое полотенце. Стук зубов, не давал говорить, поэтому, я просто обернулась в полотенце окаменевшими, дрожащими руками и в ту же секунду, шторка, отдёрнулась. Окинув меня взглядом, он раздражённо цокнул и покачав головой, протянул руку. Немного уняв дрожь я лишь пожала плечами, закусив губу и положив ладонь, на до невозможности, горячую руку. Меня прошило разрядом… странное ощущение и я застыла взглядом в ярко-синих глазах. Его это тоже немного удивило. Шагнула на край ванны, на талию легла рука, не позволяя мне упасть и приподняв, Раф просто вытащил меня и поставил на пол. Я много чего хотела сказать, но не думаю, что такое пока вообще невозможно и судя по тому как он вскинул бровь и горьковато улыбнулся, это и не нужно.

― Наверное хорошо уметь читать мысли, ― усмехнулась я дрожащим голосом. Просто взяв меня на руки отнёс в комнату. Опустив меня на ноги, сдёрнул одеяло с кровати и набросив мне на плечи, осторожно притянул к себе, блуждая в моих глазах. Не знаю, что он прочёл, но в его глазах полыхало чистое синие пламя, распространяясь страхом. Чего он боится?

― Не делай так больше, ― он крепко сжал меня в своих руках, ― Запомни Вик, жизнь никогда не предоставляет испытаний, которые бы мы не могли преодолеть. Думаешь так она убивает тебя? Нихрена, ― отрезал он тихо рыча, ― Она делает тебя сильнее.

Но Боги мне свидетели, я не помню этого. Я не могу быть уверенна в том, что я не делала этого, но и уверенности в том, что это сделала я у меня не было. Но кто если не я? Быть может он ближе, чем я думала? Эта мысль напугала меня до дрожи во всём теле. «Первый снег выпадет когда сокол прольёт кровь белой вороны, и паук заточит ворону в золотом сердце.» Я вдруг вспомнила, что в прошлом году, я нашла в одном из журналов похожую запись. Кажется: «Дом луны в золотом сердце.» Я лишь не помню в каком дневнике и датировку этой записи. Вообще-то, таких примечаний очень много встречалось мне, я не обращала внимания на них, ведь искала то, как можно вернуть свой нагваль. Всё это было слишком за гранью моего мира, я не могла понять этих слов, что они означают? Март, 21 марта. Сокол. Я обратила внимание на свой браслет. Вот, значит, что ты за птица, вот оно моё пророчество ― мой рок прямо в моих руках. Сокол он максимально прост и естественен. Он не любит сложных и непонятных материй и переживаний, хотя ему ведомы глубокие сильные страсти, окрашенные, однако, в ровный один и тот же тон, без нюансов. Эти люди любят ломать под себя рамки и стереотипы, и у них вполне хватает на это энергии и желания. Не удивительно, что Раф, имеет на меня сильное влияние и ему вне сомнений чертовски сложно со мной. Из очевидного, допустим, я ворона, допустим белая, и сердце это кольцо, что подарил Раф. Вопрос лишь в том, кто такой паук? Даже знака такого тотемного нет, значит это не конкретный человек. Хотя, индейцы пуэбло считают, что создательницей мира является Заботливая Женщина, или Бабка Паука, но тогда в контексте было бы имя собственное. Может это какое-то обстоятельство? Событие, место? Боги, я не разбираюсь в подобных толкованиях…

А ведь Рейвэн была дочерью шамана, верно? Следовательно была, человеком с экстрасенсорными способностями. Она умерла во сне, и так и не передала никому свой дар. Возможно это глупо, но к примеру, человек слышит голоса, в эзотерике это называется яснослышание. А в психиатрии ― слуховые галлюцинации. Человек видит энергии, ауру, в эзотерике это называется ясновидение. А в психиатрии ― зрительные галлюцинации. Человек ощущает… что-то не то, его мучают сомнения, страхи, в эзотерике это называется предвидением. А в психиатрии ― мании, депрессии, дисфории… Нет, если человек свято верит, что он Наполеон, ну вот это конечно Здравствуй Медбрат… Ну, а кроме крайностей? Человек боится высоты, одни могут назвать это здравым смыслом, а другие ― фобией. Так, как провести грань между этими двумя понятиями? Как узнать, что не заблуждаешься?

Спустя мгновение, Раф всё-таки расслабился. Я облегчённо вздохнула. Он убрал мокрую, жемчужную прядь мне за ухо и отстранился. Он облокотился на свои колени и зарылся пальцами в чёрные волосы, закрыв глаза. Лицо выдавало напряжённые мысли в его голове, но ведь нет ни одной причины, молчать об этом сейчас.

― Объясни мне, что на тебя нашло?

― Я не знаю, ― прошептал он, не открывая глаз, ― Я не ожидал такого, но я, клянусь тебе, я вовсе не хотел тебе навредить. Просто я… не знаю, забылся, голову потерял, я не знаю. ― напряжение и отчаяние в его чертах просто убивало. Но мне очень хочется ему верить и очень не хочется отпускать. Мысль больно кольнула в сердце.

― Я знаю, ― кивнула я, ― это случайность. Я только одного не пойму. Почему ты ушёл? Ещё и телефон отключил. Ты думал, что мне будет лучше? Чем вообще ты думал? ― проговорила я с болезненными нотами в голосе.

― Ну, порой я могу быть редкостным кретином. А телефон сам отключился. ― он искоса на меня взглянул, ― Об асфальт, ― усмехнулся он не весело. Я многозначительно вскинула подбородком.

― Мм! Знаем, умеем, практикуем.

Он повернулся ко мне в пол оборота, прижав к себе. Укатанная в тёплое одеяло и в тёплые руки, почувствовала, что холод отступил и через мгновение я уже о нём забыла. Хотя пожалуй второго было бы вполне достаточно, чтобы меня согреть. На самом деле второго было бы достаточно, чтобы забыть о происходящем безумии…

― Почему ты не остановила меня? ― тихо спросил он, смотря на меня потемневшими, грозовыми глазами, ― Ты же знаешь, Вик, я… Сама ведь видела, что я… Короче, чёрт возьми, ты видела! Как же ты можешь до такой степени доверять мне?

Он сильно исказился в лице, на грани с горечью и болью, он казался потерянным. От этой эмоции в его чертах, сильно защемило в груди. Кожу закололо в желании прикоснуться к нему, просто стереть всё это, так же как утром, я стирала шрамы в его глазах, успокаивая, согревая. В этот момент, я предельно четко осознала. Я не ледяная марионетка в когтях своих демонов, меня не за что любить, но это не означает, что я была не способна любить. Я могла любить, пусть по своему одержимо, иначе, вымучено горько-сладко, пусть сумасшедшей больной любовью, но могла. Сам того не осознавая, он сумел меня убедить, что я совсем не похожа на свою мать. Сумел убедить, возможно даже в глаза её ни разу не видя. Хотя, ему уже довелось. Понятия не имею, как он чёрт побери, сделал со мной такое.

Я обвила его руками за талию. По нему пробежала дрожь.

― Я не доверяю своим мозгам, Раф, но я доверяю своему сердцу и я верю тому, что оно мне говорит, ― ответила я, разглаживая морщинку, залегшую между его бровей, ― С тобой я слышу, как оно бьется, с тобой я чувствую себя в безопасности, чувствую себя дома, способен на такое только ты один.

― Ты знаешь, что ты исключительная? ― прошептал он в мои влажные волосы.

Я прислушиваясь к тому, как замедляется биение его сердца и смягчается дыхание. Я втянула в себя воздух, наслаждаясь восхитительным ароматом: его неповторимый пряно-мускатный запах, красиво переплетался с сладким арабским жасмином.

Нахмурившись с ухмылкой на губах, он провернул чертовски жестокий и грязный трюк. Он меня защекотал. Визжа, я попыталась отбиться от этого инквизитора, что вообще-то непросто, просто нереально. В мой громкий, звонкий смех, вторгся грозный крик. Раф замер. Я тоже.

― Думаю, это Скарибидис, ― пробормотал парень. Я в шоке уставилась на него.

― Что? Ты что сказал ей?

Внизу было тихо, видимо, Сола встретила внизу, не только Алю, но и моих родителей.

― Нет, не совсем. ― замотал он головой, ― Она звонила, и я сказал ей, что ты перезвонишь. Раз, так… десять.

― Короче мне кранты, ― сделала я вывод, я раздражённо простонала, ― Не хочу ей ничего объяснять…

Внимательно прислушалась смотря на парня. Вдруг меня осенило.

― А знаешь, нет. ― я подскочила с места, ― Мы её опрокинем?

― Чего? ― рассмеялся Раф, он закрыл глаза ладонью, ― Ну и дерзкий же у тебя язык, скво.

Я сбросила халат и сдёрнула лиловый короткий сарафан с вешалки, наплевать какой, и так же пулей его натянула.

― Как там говориться… ― я обернулась на Рафа, ― Язык скво летит быстрее ветра!

Так, не стоило одеваться при нём. Наверное. Но взгляд у него такой, что точно не стоило. Хотя чего он собственно там не видел? Блин, всё равно покраснела. Я метнулась, к ноутбуку, быстро ища что ни будь в плей-листе.

― Что ты делаешь? ― спросил Раф, явно не въезжая что я делаю. Я сама ещё точно не знаю, что я делаю, но точно знаю, чего делать не намеренна.

Пункт № 23: ненавижу объясняться за своё больное дерьмо!

― Создаю видимость что всё хорошо, чтобы сбить её с толку, ― я ткнула на плей, ― Ты знал, что у нас с ней одна и та же проблема? ― спросила я повернувшись к Рафу. Он обомлел, и пару раз моргнул.

― Что?

― Замечал, ведь, что она в гневе на греческом чешет? Так, вот, просто Сола, так же как и я не умеет правильно реагировать в непредвиденных или стрессовых ситуациях. Её обескуражить и сбить с толку, проще простого!

Rihanna громко зазвучала в треке ― Dancing in the Dark. Приближаясь, Раф развёл руками.

― «Танец в темноте»? ― меня перехватили за руку и прокрутили вокруг своей оси, ― Так, вот значит какой он, твой маскарад.

В комнату, распахнулась дверь являя нам рассерженную фурию, в лице некоторых гречанок. Как я и думала она прифигела, и руки упертые в бока, опали по швам. Я перехватила, обескураженную подругу, заставляя танцевать с собой, перепевая Рианну.

― Что у вас происходит? ― нервно рассмеялась Сола, метая между нами взгляд, но я не позволяла ей отвлекаться, подбивая танцевать с собой.

― Она сошла с ума, да? ― поинтересовалась подруга у Рафа, расслабленно подпирающего стол. Он сложил руки на груди и скрестил ноги в лодыжках.

― Разве? ― пожал он плечами, безукоризненно улыбаясь, ― По моему, так звучит счастье.

На мгновение задержалась в сапфировых глазах, продолжая заражать подругу движениями и своим настроением, что и впрямь подскочило. Подруга, смеясь, резко осеклась и перехватила меня за запястья обоих рук. Застряла взором, на перевязанной правой руке, в шоке уставившись на слегка мокрую, от холодного душа, повязку.

― Ого! ― она нервно усмехнулась, ― Ты что снова предпринимала попытку готовить?

― По твоему, я так безнадёжна на кухне?

― Ха! Да, если бы не Аля, ты бы давно уже с голоду померла!

Когда она озадаченно нахмурилась, и сдвинула повязку, то увидев кольцо, откровенно потеряла челюсть. Я кстати тоже. Я совсем позабыла об этом в безумной гонке со своим сумасшествием. В одно мгновение, я обледенела, онемела, пропала, наблюдая за собой, словно со стороны. Она медленно подняла на меня глаза.

― Какого…

― Кстати, ― Раф, оттолкнулся от стола, распуская руки. Он подошёл ко мне, смотря на окаменевшую Солу, ― Позволишь?

Он забрал мою какую-то чужую, руку, из оцепеневших пальцев подруги.

Загадочно-презагадочно улыбаясь, одним лишь уголком губ, он попытался стянуть кольцо с пальца. Оно не поддалось. Раф содрогнулся и замер. Рука опухла, и воспалилась из-за глубокого пореза. Кольцо просто намертво вцепилось в мой палец. В мой, безымянный, мать его, палец!

― О-оу. ― растерянно сорвалось у Рафа, он осторожно посмотрел мне в глаза, ― Думаю, это пока что останется здесь. ― он не выпуская моей руки, недоумённо свёл брови, ― Разве ты левша.

― Она амбидекстр, ― ответила за меня Сола, ― Тори использует левую руку, равно так же хорошо, как и правую.

Раф заискивал мой взгляд. Я не могла оторвать взгляд от кольца, не понимая даже, что чувствую. Это сделал он? Зачем? Тряхнув головой, я отняла свою руку.

― Врождённо, да, я левша, ― запоздало ответила я на его вопрос, просто не зная, что ещё сказать, ― Но… меня пытались переучивать, и выработалась амбидекстрия. Раф завис с открытым ртом, смотря в мои глаза. Он был ошеломлён и я кажется знаю, чем. «Что ещё ты можешь? Выдавать соло риффы одинаково круто с любой руки? Тогда я пойму Сашку, я сам влюблюсь в тебя.» Фишка собственно в том, что я и в самом деле умею играть на гитаре с любой руки. Я благоразумно умолчала об этом.

― Так, я не поняла, ― Сола уперла руки в бока, ― Мне вас поздравлять, или… как вообще?

― Нет! ― отрезала я заполошно, я смутилась, растерялась, потирая ладони друг о друга. Порез слегка пульсировал лёгкой болью, ― Как ни будь, в другой раз. Это просто… а что вообще это было? ― я требовательно посмотрела на Рафа, ― За каким, ты его переодел?

― Так было нужно, ― ответил он просто. Я пошла в ванную, оборачиваясь через плечо.

― Нужно? Зачем?

― Оно с плетением? ― спросила Сола, обхватив себя за плечи. Она о чём-то задумалась смотря на мою руку. Я остановилась в проёме, настороженно за ней наблюдая.

― Ну, да, а что?

― А, нет ничего, просто спросила. ― оживилась подруга, ― Просто я точно знаю, что цыганские украшения известны своими магическими переплетениями и узлами, которые часто применяют в любовной магии, а также оставляют как знак суженому.

Гордеев, обескураженно на неё уставился, и пробежался пальцами по волоса.

― Бред, это просто кольцо, Сол.

― Разумеется, ― кивнула она, ― Просто кольцо из белого золота, с брюликом в три карата, чистой воды, и 57-гранной оригинальной огранки, единственное в своём роде, так как, сделано на заказ, с применением элементов переплетения, как знак бесконечных связующих уз. ― она весело ухмыляясь, развела руками, ― Не удивительно, что кольцо не снимается, просто оно там где ему и положено быть. ― подруга отставила палец на шокированного Рафа, не смотря на него, ― И не надо прожигать меня ты-что-мать-твою-ювелир-взглядом, Гордеев. У меня дедушка ― хирург, я ― будущий нейрохирург. Зоркий глаз ― это наследственное.

― Она просто порезалась, рука опухла, ― возразил Раф, ― Как только опухоль сойдёт, кольцо спокойно снимется.

― Само собой, ― хмыкнула она скептически, ― Ладно, поехали, куда ни будь отдохнём.

― А плюшевого своего, ты где потеряла? ― усмехнулась я. Я скользнула в ванную, и достала с полки бинт, чтобы сменить повязку.

― Он внизу, с отцом твоим разговаривает.

Я прикинула в уме перспективу. Если Сола решила развлечься, то это непременно будет клуб, она любит танцевать. А значит будет алкоголь. Раф, определенно не знает, что я не принимаю препараты, он вообще не знает, что я должна их принимать. Миша знает и Сола тоже знает, что таблетки несовместимы с алкоголем. А не удержусь, и скорее всего буду пить. Они и так скоро станут догадываться об этом.

Глава. 18. Падший ангел

Короткое коктейльное платье через одно плечо и вправду шикарно смотрится. Ярко ультрамаринового цвета, прям как берет у ВДВ-шника. Я не покупаю одежду, таскаясь по магазинам. Меня проще научить вскрывать бутылку шампанского, сбивая горлышко ножом, чем заставить меня ходить по магазинам. Я всё просто заказываю через интернет. Или Аля мне что ни будь покупает. Это платье, я бы раньше не в жизнь не одела, и никогда бы не купила, мне его по ошибке прислали в начале лета. Пока я быстренько прикрыла руки с парой синяков, белым жакетом, Сола, отыскала лаковые бежевые туфли в гардеробе, с открытым носком. Обувшись, до меня дошло, что я просто не смогу одеть это платье. Ноги открыты почти до середины бедра, открывая ноги светлые словно фарфор. В контрасте с таким холодным ярким цветом платья, на высоте каблука, они просто нереально бросаются в глаза.

― Сол… если Раф, увидит меня в таком виде, он же с ума свихнется.

Сола, окинула меня внимательным взглядом.

― Этот парень видел тебя и не в таком виде, и смирительная рубашка, по прежнему далёкая перспектива для него.

― Я не шучу, кори, он этого не одобрит.

Подруга безразлично пожала плечами.

― Его проблемы. Волосы, убирать не будешь?

Я лишь отрицательно мотнула головой и Сола, подошла и примеряясь собрала волосы в высокий хвост. Вопросительно на меня посмотрев, через отражение, улыбнулась когда я одобрительно кивнула. Она минут за десять, управилась с моими волосами и намотав широкую прядь, пряча резинку для волос, присмотрелась. Довольная собой, развернула меня к зеркалу и как не странно, даже импровизированная косая чёлка, смотрелась очень уместно. Да и вообще, Сола, прирождённый стилист. Но почему-то хочет стать нейрохирургом.

― Этим ты хотела заниматься? Хотела стать стилистом?

― Я об этом думала. ― подтвердила она, ― Но я решила, что лучше буду при деньгах и крутить букли только тебе, чем крутить букли, всем подряд и жить на шиш…

Я рассмеялась и Сола, вместе со мной. Я наткнулась на Костю, зашедшего в мою комнату. Я не хочу говорить с ним.

― Куда это вы собрались, дамы? ― он заметал взгляд, между Солой и мной. На меня он смотрел с откровенным беспокойством.

― В клуб, Раф, позже подъедет, у него там, дело какое-то срочное появилось. ― сказала я, поддетая недовольством. Вообще-то, он даже не удосужился сказать, что это за дела, под самый вечер. Не то чтобы я ему не доверяла, просто интересно, почему так сложно была сказать, куда и зачем он слинял.

* * *

Музыка, в клубе, уверенна была слышна, даже на том континенте. Сейчас, это немного раздражает. Сола, пропустив со мной по паре стопок текилы, потащила танцевать. Вернувшись к стойке, где уже во всю оживлённо болтали шутили Миша с Тёмой. Точно, они же знакомы. Я удивленно похлопала Тёмы по плечу, который сегодня, на столько пьяный, каким в общем-то пожалуй редко бывал.

― Привет! ― перекрикнула я музыку, ― Ты что тут делаешь?

― Привет Тори! Да ровно то же, что и вы!

Мы с Солой разговорились с ребятами, которые с энтузиазмом вспоминали и подкидывали разные приключения с своим участием и от некоторых из них, мы с Солой просто уходили под стойку от смеха, потому, что как оказалось, даже я не знала всего, что Тёма с друзьями отмачивал в школе и сейчас в колледже.

Я то и дело посматривала на телефон, проверяя время и ожидая звонок, или смс. Но телефон молчал, а Гордеева всё ещё не было. Я позвонила сама, а столкнувшись с механическим голоса оператора, вспомнила, что Раф разбил свой телефон, и другим по всей видимости так и не обзавёлся, пока я спала сутки.

― А парень твой где? ― практически продолжил мою мысль Тёма.

― Должен быть здесь, полчаса назад. ― ответила я угрюмым тоном и прикурила сигарету, чтобы убить нервы. Сола утащила Мишу танцевать. А меня просто на куски разрывало, между желанием сбежать и желанием остаться и дождаться его. Между желанием напиться и желанием отвлечься, от этой затеи. И башкой то вроде понимаю, что не надо на глаза ему попадаться, у бара, что надо хотя бы в сторонку свалить, но у мании иное мнение на сей счёт. Я заказала слабо алкогольный коктейль. На что я надеюсь? На то, что он не поймёт? Как долго я смогу играть в этот маскарад, не принимая препараты?

― Эй, ты чего, загрустила? ― привлёк моё внимание Тёма. Он выцепил сигарету из моей руки и затянувшись, затушил её в пепельнице. Я пожала плечами, утонув взглядом в своём коктейле.

― Да, так, неважно.

― Я смотрю, зажил, ― он указал бокалом с виски, на мою шею, ― Больше ты в моих услугах не нуждаешься.

Он казался, опечаленным, с какой-то вымученной полуулыбкой на лице.

― А, то есть, я основной источник твоего дохода? ― усмехнулась я, ― Не переживай. Мало ли чего в мою бальную голову ещё взбредёт. Вдруг я крылья себе на всю спину захочу.

― Скорее уж основной источник вдохновения, ― проговорил он невесело, ― А, крылья, я уверен и так у тебя есть.

― Ага, демонические, ― потешалась я, ― Ну, знаешь такие, как у летучей мыши? Аж три пары

― Значит, ты падший ангел. ― рассмеялся парень. Я приговорила коктейль и решила повторить.

― Да какой я к чёртовой матери ангел, Тём? ― всплеснула я рукой, ― Так, марионетка в когтях своих демонов. Любой нормальный человек, в ужасе бежит от меня, стоит мне сказать лишь пару слов на своём сумасшедшей диалекте.

― Ну, я же не бегу. ― возразил Тёма. Скептически посмотрела на блондина.

― Ты просто привык, к этому дерьму, ― отмахнулась я, ― В первое время нашего знакомства, Тём, у тебя рот от шока открывался чаще, чем я опрокидывала в себя шоты. ― припомнила я.

― Почему ты этого не понимаешь? Да, любой парень увидев тебя лишь раз, влюбляется в тебя на всю жизнь.

― Ух, ты, ― хмыкнула я, ― И давно интересно ты не парень?

― Хм, говоря любой, я в самом деле имею в виду любого, ― (я обескураженно уставилась на парня, каким-то образом, оказавшегося слишком близко от моего лица) ― И я не исключение.

Я отпрянула, и мысленно, на автопилоте уже заносила руку, когда он подался за мной. На его грудь стремительно легла мощная ладонь. Он отлетел от меня быстрее, чем я успела сообразить, что вообще произошло. И походу, бармен, понял, конкретно по моему окаменевшему лицу, что дело пахнет керосином, и направил взгляд куда-то в глубь клуба. Вероятно в поисках секьюрити…

Тёма, хотел было рот открыть, но поняв кто пихнул его в грудь отталкивая от меня, закрыл рот. Тёма своими глазами видел Гордеева в бою, и едва ли хочет испытывать это на себе.

Раф, напряжённой скалой, стоял чуть левее от меня. У него ходили желваки ― плохой признак. Даже под чёрным пиджаком, закатанного до локтей, было видно, как вздымались плечи, он глубоко и тяжело дышал. Этот я-убью-тебя-взгляд, сворачивал кровь даже мне, что и говорить, о Тёме, который встретил его напрямую, без посредников. Раф проделал шаг к парню, но я схватила его за локоть, останавливая. Боги, с равным успехом я могла пытаться остановить несущийся на меня локомотив. Но на удивление, Раф застыл на полушаге.

― Убирайся, ― прорычал он, ― Сейчас же. Пока, тебе не потребовался грёбанный парамедик.

Тёма мимолётно взглянув на меня, посмотрев на Рафа, он коротко кивнул, поняв, что спорить с Гордеевым прямо сейчас дело опасное для жизни. По мне волнами ходило напряжение исходящее от Рафа, поступая внутривенно, прямо через руку, на его локте.

Я не дышала, замерев.

Когда Тёма проходил мимо, Раф, перехватил меня за руку, и усевшись за стойку, заказал виски. Сев рядом в пол оборота, я поймала сразу несколько плотоядных взглядов в исполнении девушек, направленных на него. Не удивительно, даже свирепый, с горящими грозовыми глазами, и ожесточенный в чертах, он был прекрасен. Чёрт. А я бы на его месте не остановилась. Я бы взбесилась наверное. Страшно даже представить, как разозлился Раф, увидев, что некоторые скрытые влюблённые, пытаются меня поцеловать. Меня передёрнуло от этой мысли.

― Просто тату-мастер, значит? ― медленно проговорил Раф, перебирая пальцами по поверхности бара.

― Да, я и не думала, что он… Он никогда даже не… ― я осеклась, не в силах подобрать слова, и забила на это действо, ― Чёрт!

― А я вот думал.

Раф, опустил взгляд, и нахмурился, не сложно догадаться от чего. Короткое платье.

― Да, ты меня разыгрываешь…

Я отпила свой коктейль, поглядывая, как Миша с Солой, танцуют под более медленную мелодию, Young and Beautiful ― Lana Del Rey.

― Где ты был? ― спросила я, вернув всё внимание на парня.

― К родителям заезжал.

― Почему сразу, не сказал, что домой заедешь? ― удивилась я, немного хмурясь.

― Домой я потом заехал, ― поправил Раф, зависнув взглядом на моём платье, ― Вик, а это не слишком коротко?

Я в шоке, заискивала его взгляд, прибывающий на моих полу прикрытых бёдрах.

― Ты, что не с родителями живешь?

― Не с ними. ― он отпил виски, и взметнул взгляд чётко в мои глаза, ― Не удивительно, что мастер приступил к активным действиям.

Я поправила платье, пытаясь притянуть его край ниже.

― Да, отцепись ты от моего платья. То слишком длинные юбки, то слишком короткие…

― Вот, не надо! ― перебил мой бубнёж, Гордеев, ― Я не имею ничего против длинных юбок. Скорее даже за, так ты на цыганку похожа, ― улыбнулся он нагло. Я выставила на него палец с оскорблённым видом.

― Я не цыганка, я ― племенная женщина навахо.

― Не похожа, ― мотнул он головой, и отобрал у меня сигарету. Я вскинула бровь.

― Ты тоже на цыгана не тянешь.

― Нет? ― уточнил он с сомнением.

― У-у. Ты на мать больше похож, ― развеяла я его сомнения. Раф слегка прищурился, выпуская дым в сторону.

― Почему ты никогда не говоришь слово «мама»?

По моей коже пробежал холодок, я немного напряглась.

― Ты её встречал? Я ― нет. Вопросы? ― изогнула я бровь.

― Ну, да. О чём-то таком я догадывался.

― Почему ты не живёшь с родителями? ― решила я выяснить. На мгновение он удержал мой взгляд, словно решая, что мне ответить.

― Мне это не удобно.

― Почему? ― не отставала я. Раф вздохнул, внимательно на меня смотря, почти с замерзанием сердца.

― Я плохо сплю.

Я не сразу поняла о чём он говорит. Лишь спустя мгновение, меня осенило.

― Кошмары? ― догадалась я. Раф просто кивнул на это.

― И давно ты один живёшь?

― Да. ― только и ответил парень.

А, как он… А, родители? А… как это так вообще?

Раф, видя моё замешательство, сказал:

― Раньше просто жил в гостевом доме. А потом мы и вовсе переехали. В марте, когда мне исполнилось 18, мне подарили этот дом, в котором я сейчас живу.

― И родители не против, такого… затворничества? ― сориентировалась я. Это же выходит он был совсем один. Ну может да, днём он был с родителями, но ночью… И с марта месяца, он вообще остался в одиночестве.

― Уже привыкли, ― он вздохнул, ― Это поверь мне лучше, чем не спать из-за меня по ночам.

― Но… я никогда не видела, чтобы тебе снились кошмары. ― сказала я, с какой-то нотой надежды в голосе. Неужели он страдает от кошмаров? Раф, низко склонился, почти касаясь лбом, моего. Его глаза сияя и мерцая всеми оттенками синего, смотрели в мои, это имело просто колдовской эффект, магический.

― Потому что с тобой они не сняться, ― он роскошно улыбнулся, высвобождая мою закушенную губу, ― Потанцуешь со мной, племенная охмурительница тату-мастеров?

― Я его не охмуряла! ― возмутилась я, с недоумением. Парень подцепил меня за руку, стаскивая с барной табуретки.

― Конечно нет, ― покачал он головой, ведя к танцплощадке, ― Это сделало твоё платье, подставляя несчастного мастера под огонь.

― Чё-это он несчастный? ― усмехнулась я, лавируя между народа, под ритмы басов Boy Epic ― Vampire Sunrise.

― То-это. ― состроил он мой тон, и развернул к себе спиной. Его губы легко коснулись моего уха, ― Он, поверь мне самый несчастный, тату-мастер на свете, потому что ты моя…

Посмеиваясь над ним, ибо это как раз таки он самый несчастный парень во всей галактике, потому что я его, я качнула бёдрами, заставляя его двигаться со мной в унисон. Мои руки пробежав по его плечам, зарылись в шелковые пряди его волос, уводя всего его в ритмы танца.

― Вот, чёрт, ― глухо усмехнулся Раф, скользя ладонями по моей талии, ― Я и забыл об этом эффекте, когда ты танцуешь.

― Это только ты так бурно реагируешь. ― потешалась я, извиваюсь языками пламени, под музыку. Я развернулась лицом к нему, объятая за талию. Вокруг было много людей, но я чувствовало себя в безопасности с ним.

― Да, конечно. Тебя бы на мое место сейчас.

― Это ты хотел танцевать.

― И очень зря. Поскольку всё что, я теперь хочу сводится к твоему платью и его исчезновению, ― пробормотал он скользя руками на мои бёдра, и резко притянул к себе, ― Желательно в приватной обстановке.

― Не я занимаюсь табулированием, твоих желаний. ― заметила я.

― Опять бросаешь мне вызов? ― сощурился парень, ― Почему ты постоянно это делаешь?

― Потому что могу.

Он ничего не сказал на это, только что-то блеснуло в его глазах. В мерцающем свете софитов, они казались синими сапфирами идеальной огранки.

Мы пошли к бару, где уже сидели Миша с Солой.

― Я на минуточку. ― сказала я отлепляясь от него. Кивнув он пошёл к стойке, а я в дамскую комнату. Мне просто нужна была вода, много ледяной воды. Мне впору носить с собой лёд, когда этот парень так чертовски близко от меня.

Брызнув себе в лицо, немного воды я закрутила кран, и потянулась к бумажным полотенцам, чтобы вытереть руки. Мой взор уткнулся в гидроперидную блондинку рядом со мной. Она неотрывно следила, за мной, казалось за каждым моим движением, оперяясь об раковину одной рукой. Светка, блин. Меня это напрягло. Она как-то странно покачала головой.

― Ты же вроде не глупая? Какого чёрта ты… ― она осеклась втянув воздух сквозь зубы, ― Дам тебе бесплатный совет: держись от Гордеева подальше.

Пункт № 24: ненавижу сталкиваться с людьми лоб в лоб.

Отлично, просто отлично.

― Предположим, я не собираюсь этого делать, что тогда? ― спросила я с вызовом в голосе. Девица начала накаляться.

― Ты об этом пожалеешь.

Я небрежно усмехнулась.

― Не убедительно. ― сказала я отмахнувшись.

― Думаешь я шучу?

― Я думаю, ты переоцениваешь свои возможности, ― парировала я остерегающе. Какого ей надо, от меня, я не пойму? Я уже разозлилась, а ей всё неймётся. Стало странно, что у них за отношения такие, были, если он ничего ей не обещал, ничего у них не было, а потом она сама же свинтила. Логика, где? Девица резко подступила, но нападать она не собиралась, поэтому я даже с места не сдвинулась.

― Тебе ничего с ним не светит. И когда он наиграется, только вопрос времени. ― проговорила со злостью блондинка. ― Не будь дурой, не ломай себе жизнь. ― прошипела она ткнув меня пальцем в грудь.

Это возымело просто дикий эффект. Нехер всяким шлюхам, меня трогать! Перехватив её руку, я быстро скрутила девицу, заведя её руку за спину и склонилась к уху.

― Ещё хоть раз, ты появишься в поле моего зрения, и тебе потребуется серьёзная помощь дантиста. Поняла меня, тварь? ― прорычала я свирепо.

Отпустив девицу я развернулась и удалилась из уборной.

Я скользнула за бар взвинченная после стычки. Раф с Мишей потягивала виски. Я заметила в толпе Светку. Сука, надо был руку ей к чёрту сломать. Внутри меня клокотала не выплеснутая отборная ярость. Блондинка, явно пристально наблюдала за мной, я кожей это чувствовала. Обернувшись нашла её в дальнем уголке клуба на угловом диванчике, с парой каких-то девиц. Раф положил мне руку на поясницу, привлекая внимание. Я немного вздрогнула, и придвинулась к нему еще ближе, пока не почувствовала на шее его горячее дыхание. Его глаза были прикованы только ко мне, обдавая жаром изнутри, перенаправляя энергию моей ярости в иное русло.

― Что ты будешь? ― спросил меня Раф. «Тебя» ― хотела я сказать.

― Текилу, ― прошептала я. Сола выставила палец вверх, давая понять, что составит мне компанию. Раф, оторвал от меня взгляд, и заказал несколько стопок. Он опрокинул одну, без соли и просто прикусил лайм. В голове вспыхнула занимательная идея и во мне щелкнул какой-то переключатель. Где-то на краю сознания, я предельно чётко осознавала, что, наше с ним время ограничено, и понимала, что никогда его не забуду. Ни в этой жизни ни в тысячах следующих. Но еще я хотела быть уверенной, что, даже если мы расстанемся я останусь в его памяти.

― Ты не правильно пьешь текилу. ― покачала я головой. Я перегнулась через его тело за лаймом. Его дыхание дрогнуло. Оказавшись в паре сантиметров от его лица, встретилась с ним взглядом, он просто застыл на месте. Я скользнула долькой лайма по его шее. С его губ сорвался низкий стон, заставляя мое тело вспыхнуть от желания к нему. Легкая дрожь прошла по его телу.

― Показать, как это делается?

Его глаза затуманились, и с одной стороны его губ показалась провокационная усмешка. Он лишь едва заметно кивнул в ответ. Посыпав солью по влажному следу, я наклонилась и слизала всю соль, слегка надавливая языком по дорожке, снизу и поднимаясь вверх по шее, легко прикусила за мочку уха. Вкус его кожи, смешанной с солью и осознание, что его бывшая за мной наблюдает, превратили мое тело в один сплошной концентрат эндарфина. Схватив стопку, я проглотила текилу, прикусила лайм. Я со стуком поставила рюмку.

Он смотрел на меня, с приоткрытым ртом. Я жестко впилась в его губы. Медленно я отстранилась от него. Его дыхание стало тяжелым. Я видела в его глазах животный блеск.

― Хм, ты тоже слышишь эту музыку из порно 90-х? ― задумчиво поинтересовалась Сола, у Миши. Парень поперхнулся пивом, и обескураженно уставился на свою девушку.

― Сол, ты что в детстве смотрела порно вместо Диснея? ― рассмеялся он нервно.

― Ты сумасшедшая, ― шепнул Раф, между неровными вдохами, не в силах отвести взгляда от моих глаз. С кривой улыбочкой Раф протянул мне руку. ― Поехали отсюда, ― прошептал он.

― Я снова не высплюсь, надо полагать? ― пробормотала я тихо.

― О, сон, это поверь мне единственно что тебе не грозит.

Глава 19. Палором

Раф ещё раз внимательно пробежался по нотным листам, и изумленного на меня посмотрел.

― Что это?

― Это всё ты. ― улыбнулась я, собирая крупицы самообладания и храбрости. Я покусывала губу, сильно волнуясь. Взъерошив свои волосы, он уткнувшись обратно в ноты, неторопливо перебросил свою гитару из-за спины. Немного встревоженный, он передал ноты Сашке.

Пристально смотря на меня своими кристально синими глазами он отошёл от микрофона. Неспешно подойдя, я саркастически усмехнувшись, уткнула взгляд на микрофон, который при моём росте, был на уровне переносицы. Поправив его после высокого Рафа, под добрый смех, Миши, я достала из памяти строчки, хаотично вертя их в голове, всё ещё думая а не отступить ли?

Саша перебрал клавиши и Яр уловил ритм, постепенно преображая и усложняя его. Кинула взор на Рафа. Чёрт бы его побрал, он как всегда неотразим, даже в обычных потёртых джинсах и темно фиолетовой, закатанной до локтей рубашке. Он меня отвлекает.

Он ничего не говоря и не отнимая глаз от меня, в задумчивом виде, просто пробежался рукой по иссиня-чёрным волосам, тем образом от которого, даже мое чопорное сварливое подсознание, просто шарахнулось в обморок. Не выдержав этого пронзительного взгляда, настороженно следящего за каждым моим вздохом, я отвернулась, смотря под ноги. Да, в этом весь Раф. Красив, как ангел, он источает чертовски головокружительный магнетизм.

Перебрав струны, кристаллизируя мелодию, я без остатка завораживала свою душу магией музыки. Закрыв глаза, я осторожно пролила свой голос в микрофон…

― Ты ― огонь, я как тень,

Я ― падение с высоты.

Ты ― болезнь, или нет?

Исцеление ― это тоже ты.

Мне самой не в жизнь не рассудить.

Демон ― страх, моя боль,

Войска три ― мой легион,

Тёмный мир, кроме него

Внутри меня совсем нет ничего,

Если хочешь то разрушь его.

Вопреки, меня спаси,

Поймай над пропастью во ржи.

Вызов брось во льдах

И разрушь мой прежний мир.

Останься навсегда,

Океаном, где мечта

В сапфировых глазах.

И снова на уме,

Лишь то, что шепчешь мне.

Я вижу лишь твой свет, я верю лишь тебе,

Не оставляй одну во тьме!

Внезапно он оказался совсем рядом, в миллиметре от моего лица, у микрофона. Мой голос казалось растворился, сорванный струнами души, попал…

― И снова на уме,

Лишь то, что шепчешь мне.

Я вижу лишь твой свет, я верю лишь тебе,

Ты не одна во тьме…

Он почти прошептал последнюю строчку в микрофон. Мои пальцы дрожали на струнах, прокладывая кульминацию. Я слышала своё судорожное дыхание в микрофон, не в силах отступить от него. Дребезжание, моих отпущенных струн, погрузило бар в звенящую тишину. Я ощутила, как он низко склонился над моим ухом.

― Похоже у тебя талант, оставлять меня совершенно… безоружным. ― казалось он всерьез ошеломлён, тысячи тысяч хаотичных мыслей перебивали друг друга, отчаянно крича в его бархатном шепоте. ― Клянусь, я этого не планировал…

Открыв глаза, утонула в синих глазах.

Сердце грохнулось вниз, рассыпая секунду на вечность. Посмотрела на Рафаэля, он нервно кусал губы ― нетипичная для него черта, очень редкая, говорящая мне о крайней степени его волнения. Вернула сомнамбулический взгляд на женщину, неземной красоты, у подножия сцены, с печальными синими глазами. В них струился неповторимый свет.

Ольга Викторовна ― мать Рафаэля.

― Здроу биб Ляля. (Здрасти, теть Ляля) ― весело крикнул Ярэк. Ольга Викторовна улыбнулась ему.

― Бахталэс, Яр. (Привет, Яр).

Раф посмотрел на свою мать.

― Привет мам, ты что тут делаешь?

Женщина свободно пожала плечами, легко улыбаясь, поманила его рукой.

― Я на пару слов.

Пока все здоровались с женщиной, я одно мгновение пережила всё: и боль и страх, мне до ужаса нужно было сделать вдох. Конкретно в то мгновение, когда, женщина мило мне улыбнулась.

― Здравствуй Виктория.

Я почти в замешательстве, посмотрела на неё.

― Здравствуйте, Ольга Викторовна. ― поздоровалась я, изрядно растерянно. Хотя, чему я удивляюсь, она за те два года, не раз сталкивалась со мной в кабинете директора, из-за наших с Рафом разборок. Собственно только так я видела родителей Рафа, только на ковре директора, я вполне могу впадать в ступор в её присутствии.

Женщина посмотрела на Рафа.

― То есть, не заявись я сегодня, то ещё не скоро бы об этом узнала, Раффи? ― усмехнувшись, она укоризненно покачала головой, и доставая из сумки большой конверт, ― Консультацию, перенесли, вот что я собственно хотела… ― долетели обрывки слов, Ольги Викторовны. Раф, забрал конверт у матери, что-то тихо ответил, кивнув, получая такой-же тихий ответ.

Не узнала бы о чём?

Мне стало не по себе, я не стала вникать, вероятно это какие-то семейные вопросы. Я переключила себя на гитару, тихо перебирая струны, успокаиваясь, убивая волнение, о вибрацию струн.

― Через полчаса.

― Хорошо. ― согласился Раф, возвращаясь на сцену. Пробежавшись пальцами по своим волосам, с силой вплетаясь в волнистые пряди, Раф, заломил руки за шею, оставляя гитару свободно висеть на ремне. Он словно боролся за право что-то сказать матери, или намекнуть на что-то, но не мог переступить через волны в глубине себя. Или я тому причина. В чём дело?

Женщина выразительно посмотрела на Рафа.

― И про ужин, будь добр не забудь.

― Но…

― Никаких но, ― перебила она, и заметала взор между нами, ― Гожо гилы, юнэ багала сыр чиреклы.

«Красивая песня, она поет как птица.» Дожилась я уже и цыганский стала понимать. Женщина посмотрела на меня, как-то немного заискивающе или изучающе. Я растерялась окончательно.

― О… наис. (О… спасибо) ― пискнула я в микрофон. Почему она так меня парализует?

― Багибны́тко ро́мнори? ― спросила она Рафа, веселящимся тоном.

Его паника росла в геометрической прогрессии. Моя кстати тоже.

― Мам…

― Просто спросила, не надо делать такое лицо.

― Она тебя понимает, ― почти прошептал Раф и мимолётно посмотрел на меня разрозненным, почти паническим взглядом, восхитительно сияющих кристальных глаз, он довольно тяжело дышал.

Понимаю? Вот, кстати, не очень. Поющая… кто? Ро́мнори? Что это значит? Что? Зачем? Вот что и зачем она сказала? Я сохранила сдержанную полуулыбку на лице, но судя по виду Гордеева, это мне не удавалось. Ольга Викторовна, обратила всё своё внимание на меня.

― Ту gинэс романы чиб? (Ты знаешь цыганский язык?)

― Нат. На сарэса. Мэ набутка полав. (Нет. Не совсем. Я немного понимаю.)

Ничего, на это ни сказав, она лишь улыбнулась.

― Ну, всё я побежала, всем до свидания, ― посмотрев на Рафа, кивнула. Развернувшись она подцепила из кармана кашемирового пальто, ключи от машины и вышла из бара.

― Что такое ромнари? ― спросила я полушёпотом.

― Ро́мнори. ― поправил меня Ярэк, ― Это значит…

― Девушка, ― перебил Раф, ― Это значит девушка.

Я в ужасе уставилась на Гордеева.

― Что? ― опешили мы синхронно с Ярэком. В непонятках осмотрела на драммера. ― Что «что»? ― тряхнув головой вернулась к источнику своего недоумения, пока эти двое не начали спорить на своем исконном, и не запутали меня.

― Ты что сказал своей матери, что мы встречается? ― спросила я борясь с паникой, ― В этом смысле?

― А что в этом такого? ― развёл он руками, ― Покажи мне хоть одного знакомого человека, который об этом не знает.

Я всплеснула руками, заискивая его взгляд.

― Хэн! Зачем?

― Что значит зачем? ― искренне не понимал Раф, ― Она моя мать, почему она не может об этом знать?

Переведя дыхание, я выставила на него ладонь.

― Ты что черт побери всех своих девок-однодневок с матерью знакомил?

У него челюсть отвалилась от моего вопроса. Если честно, я не хотела этого говорить, это случайно вырвалось.

― Так, тормози ― разобьёмся! Ты не девка-однодневка.

Он перебросил гитару за спину, настороженно смотря в мои глаза.

― Брейк! ― Ярэк звонко шарахнул по медным тарелкам ударной установки, и ткнул в Рафа палочкой, ― Ту со на пхэндян лакэ? ― его тон был укоризненным.

«Ты что не ты сказал ей?»

Какого…

― Яр, ты что смерти моей хочешь? ― пробормотал Раф, не отрывая от меня напряжённого взгляда. Замешательство, панические, страшное, подорвало моё сознание. Эмоции спутались, в ускоренном биении сердца.

― Гордеев, ― наехала я, ― а ну-ка вот с этого места поподробнее, пожалуйста.

Ярэк рассмеялся, как-то саркастично, высмеивая.

― Ту со на пхэндян лакэ, со лэса ла палором? (Ты что не сказал ей, что…?) Что? Что он не сказал? Я запуталась, не в силах перевести.

Раф метнул грозный взор в парня.

― Возможно это секрет для тебя, брат, но она тебя понимает.

― Вообще-то не очень. ― возмутилась я, ― В чём вообще дело, Раф? Что за чёртовы секреты?

― Дэлыно… (Идиот…) ― усмехнулся Ярэк.

― Мэ тут уморава. (Я тебя убью)

― Да, вы задолбали! ― прикрикнула я, не выдержав этого безумия. Оба вздрогнули. Раф остерегающе выставил палец.

― Я потом тебе скажу, ладно?

Я посмотрела на Ярэка. Мои брови пересекли границу небес, когда до меня дошло.

― Вы братья?

― Тоже мне новость. ― усмехнулся Ярэк.

― Но…

― Двоюродные. ― пояснил Миша. Я посмотрела на парня, перевела взгляд на Рафаэля. Вот чёрт, он никогда не говорил мне об этом. Никто и словом ни разу не обмолвился, хотя наверное это само собой разумеющееся, просто моя концепция внутри себя, сужает мой кругозор.

― Успокойся Тори. ― шепнул Миша, мне на ухо, он сказал, что-то ещё, но я не слышала больше не слова.

Тысячи мыслей пронеслись в моей параллельной вселенной. Тысячи вопросов, и пропавший голос не позволил сказать и слова. Я посмотрела на Рафа. Он иной, нежели его видят. Моногамен, но не привязчив, мечтатель, но не романтик, храбрый, но не герой, популярен и нелюдим. Ревностный собственник. Его сторонятся, но всё равно стремятся приблизится, летя как мотыльки на огонь. Такие как он притягательны, и либо принимаются такими, какие они есть, либо нет.

Низкие притязания. Раф, работает сам зарабатывая деньги на личные расходы. Он сто процентный наследник бизнеса своего отца, каким бы он не был. Даже я являюсь прямым наследником бизнеса матери, в случае чего. У меня свои причины, игнорировать сей факт. Но почему Раф не свяжет свой путь с предпринимательством? Он выбрал свой собственный, путь, выбрал то, что любит. Как интересно, его отец относится к решению Рафа? Они на сколько я сумела понять в хороших отношениях, видимо отец прекрасно понимает Рафа. Его родители в ладу со своим сыном. В ладу с самими собой. Каждый нормальный родитель хочет своему ребёнку только самого лучшего. Как долго Раф сможет скрывать от них, мою истинную сущность? Как долго я смогу скрывать это от него? Всё тайное рано или поздно становиться явным.

Я вдруг осознала и ещё один не мало важный фактор. Его семья имеет свой менталитет, имеет свою культуру, даже свой язык, а это уже целый мир. Они следуют своим традициям, так же как моя семья, по крайней мере, я, отец, бабушка, её предки, мы следуем индейским традициям. Раф ― христианин. Я ― тотемистка, я ― язычница, грубо говоря.

Огромная пропасть разверзлась между нами, когда всё это снизошло до меня. Неужели он не понимает этого?

Я каким-то чудотворным образом сумела всё сдержать в себе. Мы продолжили репетицию, но я настолько пропала в прострации, что едва могла нормально соображать. Мой Вавилон стремительно рушился. Всё это было лишь инсинуацией, инсинуацией небес в которых я витала, не видя очевидного прямо перед своими глазами. А увидев, пала с небес, изгнанная истиной в суровую реальность.

Глава 20. Вспомни меня

― Вик, мне надо скататься кое-куда, я позвоню, хорошо? ― сказал Раф, попрощавшись с ребятами. Я закинула гитару на заднее сидение машины, и повисла на дверце.

― Хорошо, а…

― Через пару часов, ― добавил он. Он казался нервным.

― Давай я тебя отвезу куда надо, всё равно за рулём. ― предложила я, не понимая такого скрытничества. Что с ним происходит?

Пару мгновений он смотрел в мои глаза, спутанно размышляя, затем кивнул.

― Ладно.

Скользнув рядом со мной, на пассажирское, он убрал свою гитару назад, к моей и забил в навигатор адрес, пока я выезжала на дорогу. Я озадаченно посмотрела на него, узнав адрес.

― Зачем тебе в больницу?

― Занадом, ― улыбнулся он слабо, ― За дорогой следи, мышка.

― Что происходит? Что с тобой?

― Ничего, просто… хочу кое-что проверить, я потом объясню, ладно?

― Потом, потом… Чёрт, я в последнее время, слышу это слово, чаще, чем своё грёбанное имя.

Он промолчал, ничего на это не сказав, и просто отвернулся к окну. Меня уже на части разрывало, от желания, вернуть его назад. Он как ушёл внутрь себя, тем утром, так и не возвращался. Задолбали уже эти дебри, в которых он заставляет меня блуждать, гадая что происходит.

Я решила его дождаться, пока он решал какие-то свои вопросы в клинике. К тому же у меня было одно незаконченное дело, которое я вполне могла завершить, воспользовавшись временем его отсутствия. И пара магазинов в улице от здания больницы, мне вполне могли в этом помочь.

В одном из них-то я и увидела то, что искала. Я хотела что-то похожее найти, похожее на часы, которые я утопила в кофе. Проигнорировала консультанта, я всё равно в этом не разбираюсь, да и особенности модели меня вообще не интересует.

Подумав, решила заскочить ещё в одно место, надеясь, что ювелирный мастер может быть свободен прямо сейчас, ну или по крайней мере, просто сделаю заказ, и заберу часы чуть позже.

Довольная собой и удачным стечением обстоятельств, я вернувшись в машину, покрутила чёрные часы в стальном корпусе, в руке. Вроде ничего особенного, диаметр корпуса сантиметра четыре, на чёрном ремешке, но Рафу пойдут.

Успела спрятать часы в коробочку, за секунду, до того, как Раф скользнул на пассажирское. В его руках была папка, на его лице играли желваки. Зачем бы он не наведывался в больницу, ничего хорошего он явно для себя не подчеркнул от этого посещения. Ничего не сказав, я положила коробочку ему на колени, и завела двигатель.

― Открой.

― Что это? ― Раф заметал взгляд от меня к коробочке, взяв её в руку, с осторожностью, словно она была экзотическим зверем. Я пожала плечами, выезжая с территории.

― Зачем спрашивать, если можно открыть и самому всё увидеть?

Парень осторожно открыл коробочку. Сильно втянув воздух, он закрыл её. Он медленно перевёл на меня шокированный взгляд.

― Да, ты с ума сошла…

― Разве? ― усмехнулась я, скучающе, ― Возьму на заметку.

― Ты знаешь, что нельзя дарить часы?

― Знаю, примета плохая. ― подтвердила я, ― Это, не подарок…

― Ты хоть представляешь сколько они стоят, Вик? ― перебил меня парень. Мельком посмотрела на него.

― Нет, конечно. ― потешалась я, и покачала головой, следя за дорогой. Мимолётно взглянула на недоумевающего парня. ― Ну, раз Костя ещё не звонит и не спрашивает почему он чёрт побери, обанкротился, значит их стоимость в рамках разумного. ― отшутилась я, ― Переверни их, там мой подарок.

Раф достал часы из коробочки.

― Чёрт, зачем, Вик? ― спросил он вертя часы в пальцах. Он сделал так, как я сказала. Он замер. Пару раз моргнув он сощурился, фокусируя зрение.

― «Счастье не живёт вчера,

Оно не думает о завтра.

Счастье существует лишь сейчас,

На миг, на час, навечно, без остатка…»

― прочёл он гравировку на обороте часов.

Улыбаясь, немного смущённая этим, я стала покусывать губу. Рискнула посмотреть на замолчавшего парня. Он неотрывно следил за мной, сияющими синими глазами.

― Давно ты пишешь стихи? ― поинтересовался он.

― Раньше не писала. ― ответила я пожав плечами, ― Точнее пробовала когда-то, не получилось, и я бросила это мероприятие. Сам ведь знаешь, какая я… слабачка. ― подобрала я слово.

― О, да! ― от души рассмеялся Раф, ― Девчонка, способная Джэк пить с горла, не раз съездившая мне по морде, едва не прибившая парня битой, и способная осадить одним только крепким словцом. А так, конечно же ты слабачка, безусловно! ― смеялся парень. Укоризненно взглянула на него.

― Пустишь за руль? ― попросил Раф. Я съехала на обочину.

― Да, ради бога.

Не заглушая двигатель, я просто перелезла через него, провокационно ухмыляясь, следя за его реакцией. Он глухо рассмеялся, качая головой и провёл пальцем по моим губам.

― Все мы сильные, пока не встречаем свою слабость.

Он замер сапфировым сиянием в моих глазах.

― Ещё одна прописная истина. ― усмехнулась я.

Мы поменялись местами, пока этот манёвр не погладил нас обоих, прямо на чёртовой обочине. Раф, перегнулся через приборную панель, целуя меня.

― Спасибо.

― Нравится?

― На седьмом небе, ― улыбался он, ― Ты чудесная.

Он улыбается, так как может только он: роскошно, искренне, излучая волны света вокруг себя. Я расслабилась от этого.

― Ну вот видишь, а то зачем, зачем… ― пробормотала я, спокойно, ― Отвечаю на твоём диалекте, Гордеев: занадом.

― Не фамильничай, не в загсе, ― шутя, одёрнул парень, ведя машину.

― А в школе значит можно было? ― изумилась я.

― В школе, ты и не так меня называла, Смолова.

― Нет, ты глянь, а? ― я цокнула, ― Тебе значит можно, а мне нельзя! Вы, Гордеев лицемер и хамло.

― А я, погляжу, тебя моя фамилия нравится, ― он посмотрел на меня, ― Примеряешь, потихоньку?

Я внутренне содрогнулась от этого.

― Да не приведи мне Господь Всевышний. ― пробормотала я, растерянно, ― Мне своих более чем достаточно.

― Своих? ― не понял Раф, поворачивая. Я заозиралась.

― Так, стоп, погоди, куда ты едешь?

― К моим родителям, ― заявил парень.

Что? Я запаниковала.

― Класс… и почему это я обо всём узнаю в самый последний момент? ― спросила я не скрывая недовольство. Раф усмехнулся.

― Да, потому, что если бы ты знала об этом заранее, то мы с тобой только час об этом спорили, ― сказал парень. Немного подумав, он закусил губу. ― Я сейчас тебе кое-что скажу, только пообещай, что истерику не устроишь.

Ээ-э-э…. едва ли я в восторге от такого предложения. Не дожидаясь моего ответа, он слегка нахмурился.

― Я ничего на самом-то деле не говорил матери. Она сама всё поняла, просто… кольцо, Вик. ― он посмотрел в мои глаза.

Если бы я сейчас не сидела, точно бы упала. Я даже представить себе боюсь, как она это расценила.

― Зачем вообще ты его трогал? ― пробубнила я, вспомнив.

― Знаешь, в чём вся прелесть? ― поинтересовался Раф, нервно посмеиваясь, упорно игнорируя мой вопрос.

― Даже не хочу.

Раф посмотрел на меня нервно улыбаясь.

― У нас с тобой, только два варианта развития событий.

Моему тревожному состоянию не было предела, пока он не продолжил:

― Либо мы переубеждаем её, рассказав, что на самом деле это было, либо тебе придётся выйти за меня замуж, ― посмеиваясь сообщил Раф, ― Второе, к слову сказать, сделать в сто крат проще, ― добавил он. Это у него самого вызвало истерический смешок, а я вообще не знала, что сказать, приковав взгляд к кольцу на пальце и я впервые за всю жизнь всерьёз поймала себя на мысли, что для меня это просто невозможно.

― Раф, твой отец влиятельный человек? ― спросила я, стараясь не выдавать своей паники.

― Чего? ― он метнул ко мне озадаченный взгляд, ― В смысле?

― В прямом.

Он явно не ожидал такого вопроса.

― Ну… да, думаю. Причем тут это?

По моему самое чёртово время, кое что прояснить, прежде чем он в неформальной обстановке представит меня своим родителям. Я не могу так врываться в его жизнь, в его семью, с таким багажом секретов от него. Боги что мне делать? Я не выдержала напряжения, обречённо судорожно вздохнула.

― Да, значит… значит, да, ― я резко выдохнула, смотря прямо перед собой, ― Останови машину. ― отрезала я.

― Так, спокойно, ― занервничал Раф, ― Я же пошутил, нормально она всё поняла, Вик.

― Не в этом дело, просто остановись, ― требовала я. Я тяжело дышала. Я была в панике, я была в чёртовой секунде от панической атаки. Я не справлялась с этим дерьмом.

― Ты опять, убегаешь? ― острожился парень. Я в отчаянии замотала головой.

― Я не… скорее наоборот. ― я приложила руку ко лбу, меня трясло, ― Чёрт, просто остановись.

Он ударил по тормозам, съехав с дороги. Я выскочила из машины, и прикурила сигарету. Мне нужно успокоиться, мне нудно перевести мысли, но я не могу этого сделать, мне надо… я просто обязана рассказать, прежде чем всё это дерьмо всплывёт наружу.

― В чём дело?

― Ты можешь предупредить, что мы немного задержимся? ― он молча кивнул и достав телефон, отправил сообщение. Я уселась на паребрек, не доверяя своим ногам. Я собрала всю свою решимость…

― Прежде, чем твои родители не дай Бог, узнают это от кого-то ещё, я сама должна тебе всё рассказать. Всего конечно не получится, но я думаю, ты имеешь право знать о том, что происходило в моей жизни. И кто я вообще.

Раф внимательно на меня смотря, молча, сел рядом. Меня атаковали страхи и сомнения. Много, много сомнений. И опасений. Я ощутила, что моё дыхание сводит, сердце не замедляется под действием препарата в моей крови. Потому что я не пью свою таблетки. Я неуверенно на него взглянула. Он уйдёт как только я скажу об этом, или дождется какого-нибудь неадекватного дерьма от меня, чтобы аргументировать свой уход?

― У меня шизофрения, ― призналась я осторожно.

Медленно, все краски сошли с его лица. Из его пальцев выпала зажигалка.

О, чёрт.

― Что?… ― шепнул он, сильно побледнев.

Он смотрел на меня так, словно силился понять меня, но не мог. Господи, конечно же он не мог, о чём я только думала?

― Нет, я понимал, что с тобой не всё просто, но…

Раф поджал губы, смотря на мои руки и его лицо исказили чертовски болезненные тени. Я судорожно перевела дыхание.

― Мне в тот день, когда ты меня на пирсе нашёл, биполярную шизофрению подтвердили на тестах. ― призналась я тихо, ― У меня фазы гипоманиакальных состояний стремительно чередуются с депрессией, без «светлого промежутка». То есть… я никогда не была на 100 % вменяема, всегда в одной из фаз, у меня никогда не было ремиссии.

― Господи, ты опять бледная.

― А ты себя-то видел? ― усмехнулась я неровно на слух. Раф прикурил сигарету, его взгляд был серьёзным, он казался спокойнее, чем мгновение назад.

― Я просто не думал, что так всё серьёзно. А раньше, ты что не знала этого?

Меня честно признаться, поражает эта его способность, моментально устанавливать контроль над собой. Я так не умею, и чёрта с два мне такое светит. Тяжело сглотнув я устремила взгляд перед собой и погрузилась в мучительный мир воспоминаний.

― Я тоже не думала. На сколько я могу помнить, в детстве… не знаю было ли так всегда, но начиная лет с шести или семи, я стала совершенно неуправляемой, неусидчивой, гиперактивной. Я тогда уже поняла, что когда ранюсь, мне почему-то становится легче. Я стала делать это нарочно. Я всё перепутала потому что, словно стёрлось всё, что было «до». Первое моё более менее вменяемое воспоминание, это моё седьмое день рождение. То есть… я не помню, похорон бабушки, я не помню няню, которая точно знаю, была у меня, не помню репетиторов которых нанимала Инна для моего подготовительного обучения, не помню, как пошла в школу, но почему-то знаю некоторые вещи, не знаю лишь откуда они взялись, просто урывки памяти. И эта пустота, там-где должны быть воспоминания, вызывает приступы паники и… сильную злость, ненависть, бесконтрольную ярость. ― я взглянула на свои руки, ― Я помню… помню, что были вспышки сильного страха и гнева: кричала, громила всё что под руку подвернётся, демонстративно резала руки. И это не было криком о помощи, это был открытый протест, бунт, я нарочно это делала на глазах Инны. И не спрашивай меня зачем, я сама едва понимаю. Она была в шоке и это мне нравилось, давало чувство удовлетворения, я словно мстила ей так что ли, не знаю. Но впервые по-настоящему я потеряла контроль над собой, в возрасте 9-ти лет. Она убила моего татума на моих глазах, Раф. Я почти не помню, что происходило потом. Но в ночь, когда меня реанимировали… я помню, как перевернула дом вверх дном, устроила погром среди ночи, я сильно перепугала Алю, я помню в каком ужасе она была… пробел… и я уже режу руки осколком фарфоровой вазы. Я раскромсала руки почти до кости, и тогда я даже не знала почему. Но меня спасли. Я стала чувствовать психогенную боль в теле, появился шум в голове… галлюцинации. Всё смешалось, я уже тогда видимо делала это: табуировала нежелательные мысли: самовнушение, отрицание… самообман. У меня получалось, что если у меня нет нагваля, значит больше нет души. А если нет души, значит я не живая. И началось… Я перестала чувствовать страх за свою жизнь, чувства самосохранения не было. Я щекотала нервы, себе и всем вокруг себя, я искала приключения на свою задницу: смоповреждения, могла сбежать из дома, подраться, я ни с кем не считалась, часто гуляла по крышам… с завязанными глазами. Однажды, мы застряли на трассе с отцом, несколько часов проторчали в пробке, что-то случилось на дороге. Я с ума сходила от бездействия, время тянулось мучительно медленно, я уговорила отца пойти и проверить что там стряслось. Мы пошли, оказалось колонну с обеих сторон движения перекрыл состав поезда на рельсах, какая-то авария на путях. В составе товарняка были цистерны с горючим. Я заметила, что специалисты что-то провеяли на цистернах, заметила, что один люк был не опломбирован, более того был открыт и вокруг никого не было, кто бы контролировал это, работники ушли дальше, проверять остальной состав. Я спросила у Кости, могут ли они взорваться, он ответил, что горят только пары. Мы уже собирались вернуться к машине, я выхватила сигарету из руки отца, взобралась на цистерну и затушила окурок в полной цистерне бензина. У него чуть инфаркт не случился. Я не могла остановиться, мне было необходимо ощущение адреналина, мне нужно было знать всё и обо всём, меня не интересовали детские игры, сверстники казались мне тупыми, глупыми, мне было скучно с ними. У меня не было детства, Раф, не потому что его отняли у меня. Меня лишили детства априори, где-то там, за этим рубежом где только темнота вместо воспоминаний. Я никогда не чувствовала себя маленькой. Я чувствовала превосходство над целым миром: чувство безнаказанности, всемогущества, вседозволенности… бессмертия. Я не была ребёнком. Я была Божеством. А в 13 лет меня ввели в гипноз, и я упала, мои иллюзорные небеса обрушились и я вдруг с вершины Престола, оказалась в Бездне, в жесточайшем кризисе. Тогда это открыло для меня переменчивые сумерки, и это длилось больше двух лет. Я не могла уследить за этими… сменами настроения: падения, взлёты. Я то замыкалась, спала по 17 часов в сутки, но не ощущала ничего кроме усталости, шума в голове и невыносимой тяжести внутри, словно вакуум. То не знала куда выплеснуть энергию внезапно закипающую во мне ― это сводило меня с ума. Я неделями не спала, ни ела, устраивала всё новые и новые проблемы отцу. Я не понимала, что со мной происходит, и не хотела понимать. Я впервые задумалась, что я не в порядке, до этого, я словно не видела ничерта. А взглянув на свою жизнь, на себя, на то что я делаю… я была шокирована. Я не хотела такой жизни. Я почти не помню себя в возрасте с 13-ти, до 16-ти лет. Что я вытворяла, что было со мной словами не объяснить, Раф, когда я… Я не жила, я просто существовала. Проблемы с алкоголем и наркатой, попытки суицида. ― замолчав, я боясь смотреть на Рафа, боясь его реакции, когда я подводила его к этой грани своего сумасшествия, неизвестно что сейчас перечеркнёт эта жестокая и беспощадная линия. ― Как следствие, я имела тысячу и одну проблему с законом, проходила курс реабилитации, но снова срывалась, даже не пытаясь осмотреться вокруг себя. Я затабуировала это, отказалась от самой себя… возненавидела. ― всё таки взглянув на Рафа, его реакций на мои слова не было, словно он внимательный и рассудительный док, всегда спокойно внимающий моим откровениям, чтобы потом помочь мне разложить всё по полочкам в своей голове, возвращая здравый рассудок. ― Последняя реабилитация, прошла немного успешнее. После лечения и наставления продолжить его у психотерапевта, вне клиники, отец, сменил мне документы и я переехала к матери, по рекомендациям одного долбанного замечательного специалиста. ― я не выдержала и по щеке потекла слеза, к счастью Раф из-за ниспадающих по плечам, на колени кудрей, приковывающие мой профиль, не видел этого. ― Я имею риск, в любой момент, вернутся назад, и повторить этот грёбанный отрезок своей жизни вновь… ― проговорила я дрожащим голосом, ― Да и чёрт бы со мной. Ты хоть на мгновение представляешь, что будет, если твои родители, узнают об этом? Для меня не секрет, что у вас довольно строгие правила, Раф. Я априори чертовски нарушила их все. ― и прежде, чем он что либо сказал, я подвела итог, не двусмысленно давая понять, что ничего простого его со мной не ждёт, ― А вот теперь подумай Раф, по-настоящему, очень хорошо подумай, кого ты впускаешь в свою жизнь.

Раф, легко подцепив упавший жемчужный локон, заправил кудряшку за ухо и нежными движениями стёр слёзы с моего лица. Он обхватил ладонями моё лицо, прижимаясь лбом к моему.

― Прошлое бывает слишком тяжелым для того, чтобы повсюду носить его с собой. Иногда о нем стоит забыть ради будущего.

Он притянул меня к себе, и я уютно устроилась у него под боком.

― Джоан Кэтлин Роулинг…

― Что значит сменил документы? ― спросил Раф, он вскинул брови, ― Ты что даже не Вика?

― По российским документам, я Виктория Смолова-Керро. ― ответила я, смотря в его глаза, и следя за своим ускакавшим дыханием, ― У меня двойная фамилия, из-за развода родителей. Всё так, просто… Отец что-то сделал, чтобы, ну… скрыть всю эту информацию обо мне. Но если очень захотеть, можно всё что угодно найти. ― я закусила губу, осторожно смотря на удившегося парня, ― Особенно по загранпаспорту, ведь я лечилась не в России. Хотя там другое имя, так что вряд ли конечно.

― Другое? ― он слабо улыбнулся, не совсем видимо меня понимая.

― Аяши Ви Хэнви, у меня двойное гражданство.

― Что это значит? ― спросил Раф.

― Аяши ― маленькая. Ви ― это солнечное божество, или просто Солнце. Хэнви ― луна, это фамилия моей бабушки и всего её рода от колонизации. ― рассказала я. Раф протянул руку и легко погладил большим пальцем мою щеку.

― У твоего отца тоже двойное гражданство?

― Ага. ― кивнула я. Парень что-то прикинул в уме.

― Почему? То есть… как? Между США и Россией нет соглашения о двойном гражданстве.

― Я являюсь гражданкой США, только в США, понимаешь? Хотя в целом могу пользоваться американским паспортом где угодно, за пределами России. По идее все возможно в рамках законов стран. Что касается русско-американского… В принципе, закон США о гражданстве от претендентов на американское гражданство требует также отказываться от прежнего гражданства, но правда только номинально отречься, во время принесения клятвы на верность. Поэтому документально можно сохранить прежний паспорт и по прежнему являться гражданином России. В законодательстве о гражданстве США есть положение: если вы будете предпочитать свое прежнее гражданство американскому, то могут лишить американского гражданства, но закон конкретного механизма на этот случай не предусматривает. А вообще-то, меня так же, как и отца, просто угораздило там родиться, а с учётом корней и имеющихся родственников, его спокойно утвердили, вот откуда у меня гражданство.

Мгновение он обдумывал мои слова, затем неспешно кивнул.

― С отцом ясно, а ты почему?

― Ну у некоторых скрытых шизофреничек, беременность протекала плохо. Инна практически с половины срока на сохранении в тамошней клинике прибывала. И потом ещё около года, уже со мной. ― я горько хмыкнула, отводя взгляд, ― Хотя по мне так лучше бы отец не был столь категоричен.

― То есть? ― не понял Раф. Заглянула в синее как вечернее небо глаза.

― Наши доктора, всегда в первую очередь спасают мать, а не ребенка. При первых же призраках опасности, они сразу предписали прерывание беременности. Разумеется, Костя, переживший потерю первой жены и ребёнка, был категорически против такой перспективы. Хотя возможно, знай он о том что Инна шиза, и о Ренате, заведомо, то изменил бы своё решение.

Я вздохнула. Раф сильно нахмурился, требовательно заискивая мой взгляд.

― О ком?

Озадаченно встретилась с ним взглядом. О, ком? О, чёрт.

Я задохнулась, когда осознала, какого хрена я вообще ляпнула. Я прочистила горло, держась за лёд, в своих чертах.

― Это долгая история, Раф.

Я попыталась встать, но он меня остановил, и усадил к себе на колени. Он выжидающе смотрел на меня, и он явно решительно настроен, мне придётся рассказать ему. Да, вашу ж мать! Прямо сейчас?

Я глубоко вдохнула воздух: прохладный, октябрьский, освежающий.

― Причина развода, моих родителей ― первый брак Инны. Она мало того, что скрыла факт, что у неё был сын, так ещё и неоднократно возвращалась к бывшему мужу. Костя не выдержал, да и какой нормальный человек станет терпеть измены? Верно, никакой. ― кивнула я на свой вопрос, ― Он с ней развёлся, а спустя какое-то время отец Рената погиб, и Инна забрала сына. Всё, конец истории, ― мотнула я головой, ― Добро пожаловать в мой безумный мир. И поехали уже на эшафот.

― Нет, стой, подожди, ― он снова удержал меня, ― А сейчас он где?

― Говорю, же погиб. Там какая-то хрень с ДТП была, я не вникала в общем. ― пробормотала я сторону.

― Я про твоего сводного брата.

Кто бы сомневался, блин. Посмотрела на парня, держа себя в руках, чтобы не сбежать.

― Так, разве он сводный? Мать-то у нас, одна.

Раф покачал головой, о чём-то тяжело думая.

― Неважно. Так… где?

― Понятия не имею.

Он мимолётно изогнул одну бровь, и тут-же свел их к переносице.

― А он на кого больше похож?

― Хоть убей не помню. ― отмахнулась я, ― Зачем тебе?

Боги, зачем ему это?

― Просто, интересно. ― пожал он плечами. Но ему явно, не просто, и не просто интересно в том числе. Его отец не очень много потерял, столкнувшись с отказом сына, от его дела. Этому парню бизнес противопоказан в принципе, он совершенно не умеет лгать.

― Только знаю, что он такой же светлый как Инна, и что глаза чёрные. ― ответила я, ― Ну в смысле прям реально чёрные. И да, он вообще Здравствуй Медбрат, как и маман, если ты об этом. Зачем тебе это, я не понимаю?

Мгновение он молчал, мысли бились прямо на дне его сапфировых глаз. Он словно силился что-то понять, вспомнить, сформулировать.

― Можно вопрос Вик, только мне нужен предельно честный ответ? ― попросил он серьёзно. Серьёзно?

Я напряглась, всем телом, всей душой, просто не представляя, что он собирается спросить.

― Попробуй. ― процедила я, ища ответы в его глазах. Ответы, которые он искал сейчас в моих глазах.

― Когда тебя вводили в состояние гипноза, ты вспомнила, что-то, от чего пошла отрицательная реакция? ― поинтересовался он осторожно. ― Я правильно понял?

Я даже чуть-чуть расслабилась.

― Нет. ― просто ответила я, ― Ну по идее, наверное да, но из-за этой самой реакции, это просто осталось скрыто для меня.

― То есть, если кто-то тебе расскажет, то, что ты не помнишь, реакция будет та же? ― предположил парень. Я задумалась.

― Не знаю, но гипноз мне противопоказан, и док, сказал мне вспоминать самой. К чему ты это? ― недоумевала я. Он запереберал подвески на моём браслете и покачал головой.

― Ни к чему, я просто спрашиваю, Вик, расслабься. Аяши Ви Хэнви ― маленькая луна? ― уточнил он, ―Так переводится твоё второе имя?

― Маленькая солнечная луна. ― поправила я, ― Аберрация конечно, ну так уж назвали. Так, ты мне объяснишь зачем все эти вопросы?

― Керро, это девичья фамилия Инны?

― Да. ― кивнула я. В чём дело? Зачем он спрашивает всё это?

Раф, осторожно перебросил мои волосы на другое плечо. Он пробежался пальцами по задней части моей шеи, у основания роста волос. Он замер, и я встретила его панический взгляд. Что он…

Шрам. Он нащупал шрам, он словно знал, что он должен быть там. Раф приложил пальцы к своим губам, его взгляд беспорядочно метался.

― Ренат Керро. Запоминающееся имя, конечно. Я кажется… кажется я его знаю.

Мир замер вокруг меня. Я прекратила дышать, я в шоке смотрела на парня.

― Как это знаешь? ― прошептала я, ― Откуда?

Раф поймал мой взгляд, своим до ужаса шокированным и рассредоточенным.

― Я с ним знаком.

― Ты что серьёзно?

― Более чем, и… ясно.

Он мгновенно сменился от ошеломлённого, потерянного выражения, каменея и закаляясь в чертах. Он поставил меня на ноги вместе с собой.

― Что ясно? ― не поняла я.

― Всё. Предельно и чётко. Как и то, что чёрта с два, ты теперь останешься в одном доме со своей матерью. ― он провёл ладонь по лицу, он был в чертовской ярости, ― Охренеть можно! ― прорычал парень, ― Ты, как вообще с ней жила?

Он обхватил меня за плечи упорно смотря в мои глаза.

― Хороший вопрос… ― процедила я сквозь стиснутые зубы. Он склонился ниже, качая головой.

― Точнее даже будет спросить, как ты выжила?

― Раф, она давно уже не в таком жёстком раунде сумасшествия. ― я положила руки к нему на грудь, не зная кого успокаивая больше себя или его, ― Это скорее она меня боится, чем я её.

― Вик, она Ненормальная! ― заявил парень, на повышенных тонах. Я мрачновато ухмыльнулась.

― Ну, так я тоже знаешь ли не подарок.

― Ненормальная, с большой буквы «Н», понимаешь? ― он отпрянул от меня, заламывая руки за шею, ― Дерьмо! Даже я это понимаю!

― Он что-то рассказывал тебе, да? ― догадалась я. Боги, где он теперь? Какой он на самом деле? Что на самом деле произошло с нами? Судя по реакции Гордеева, во всём виновата мать.

― Я просто никогда не думал даже, что ты и он, как-то связанны. ― ответил он, сквозь тяжёлое дыхание, ― Я знал его за долго до того, как познакомился с тобой. Разумеется, у меня и в мыслях не было! Это сейчас я понимаю, что вы даже похожи чем-то. И ты… Господи, он говорил о тебе! ― его глаза были полны ужаса и гнева, ― Как её не посадили за всё это?

Он уронил руки, смотря на меня.

― А кто бы об этом знал… ― пробормотала я, ― Включая меня…

― И вы молчали! ― поразился он, и зажмурившись сжал переносицу, ― Ладно, с ним всё ясно, он большую часть жизни в самом себе, но ты! ― всплеснул он руками. Его эмоции хлещущие из него фонтаном, заставляли меня колебаться не силах ухватиться за что-то одно, мои мысли мелькали слишком быстро, слишком спутано. Просто слишком.

― Что, я? ― вскинула я подбородком, ― Раф, я, даже не помню нихрена! А то, что помню, вообще через призму детского восприятия, да ещё и нездорового, по щелчку можно подвергнуть сомнению!

― Ты что не понимала, что она творит? ― спросил он сдержанно, но в нём кипела буря, ― Что это… Чёрт!

― Да вы что, мать вашу, сговорились с Коляном?! ― развела я руками, ― Какого чёрта теперь мне предъявлять, я не понимаю?

Раф выставил ладонь, и снова сжал переносицу свободной рукой.

― Я не предъявляю, я просто пытаюсь понять.

Он боролся со своими эмоциями, пытался успокоиться, но ему явно тяжело давалось восстановление утраченного контроля над собой. Мой контроль покинул меня, я просто не выдержала, я просто зарыдала от всего этого, не в силах больше сопротивляться этой ударной волне.

― А что тут понимать Раф, кому в первую очередь поверят, уж точно не ребёнку! ― всплеснула я руками, ― Она, даже не помнила, что делала, не помнила себя в периоды рецидивов, своих срывов, ничерта! Провалы в памяти, так тебе понятно? ― прежде чем я успела сбавить стремительную скорость своей тирады, появилось знакомое чувство внутри… О, нет, не сейчас! ― Я лишь однажды заикнулась при Але, об этом, мать пришла в ярость! Потому что я, по её мнению, лгала! Я сама почти поверила в это, поверила и запуталась, какого хрена можно было ожидать от меня в долбанные семь лет?! Я только позже стала понимать, что она просто не помнит! А когда вспоминала, то она стирала это, стирала по своему! Хватит об этом! ― мои руки в отчаяние взлетели вверх, ― Хватит с меня этого дерьма!

Я метнулась к машине, Раф перехватил меня за талию, крепко прижимая к себе.

Сумерки объяли город, объяли нас. Тревожное чувство, паническое, окутало моё сознание… Сердце отчаянно забилось, стремительно приближая опасность. Напряжение прошивало воздух. В небе ярко сверкнуло, озаряя тёмное вечернее пространство и разразился оглушительный гром. В безумной истерике меня держали лишь сильные руки заключая меня в крепкие объятья.

― Тише… тише, мышка, успокойся. ― шептал бархатный голос мне на ухо. Он поглаживал меня по волосам яростно прижав к себе. Заполняя воздух пряно-мускатным ароматом и грозой. Согревая каждую частичку меня, не на мгновение не переставая шептать утешения. ― Ничего не бойся. Я здесь, с тобой, я рядом…

Меня трясло и я вцепилась в него не в силах унять рыдания. Я сильно стиснула зубы и застыла, концентрируя всю свою чёртову силу. С неба хлынул дождь, омывая меня, освобождая меня, небо словно плакало вместе со мной, за меня, за мою боль. Стало спокойнее. Чуть распустив объятия и отстранившись, Раф осторожно поймал мой взгляд. Тяжело вздохнув он закрыл глаза и соприкасаясь лбами зарылся пальцами в промокший жемчуг белых волос.

― Пожалуйста, только не плачь, слышишь, Вик? Я чертовски не умею справляться со слезами. Тем более с твоими.

* * *

До назначенного места мы доехали молча. Я даже не разу на него не взглянула, предчувствуя, что ничего хорошего на его лице не отражается. Свои черты я вообще спрятала под непроницаемой маской, поскольку я даже не представляю, что они сейчас выражают.

Господи, как я вообще собираюсь это сделать, если чертовски не в ладу с собой, остро реагируя на любое слово. Это мероприятие, было рисковым и крайне фривольным изначально. Я хотела бежать, бежать прочь, но приняла окончательное решение, что сделаю всё, чтобы ни в коем случае не облажаться перед его семьей. Если б это ещё всецело завило от меня.

От отца пришло сообщение.

«Тебя, ждать сегодня, или не очень?)»

Посмотрела на Рафа.

«Или не очень)».

«Хы))) Ясно, понятно, парню твоему, привет)».

Оказалось, что мы с родителями Рафа не так уж далеко друг от друга живём. Двухэтажный дом в красивом венецианском стиле, был окружён садом, и бьюсь об заклад, летом он был зелёным и цветущим. Взгляду предстало множество кованных и витиеватых элементов, создавая поистине сказочное завораживающее впечатление. Ольга Викторовна, встретила нас в холе тепло улыбаясь. Она выглядела как-то иначе.

― Виделись. ― улыбнулась она, прежде чем я рот успела открыть, ― Ляля. ― поправила, она машинально, снова перебивая меня, ― Для своих я просто Ляля. Проходи не стеснялся.

О'кей.

Я осторожно кивнула. Эта женщина, которая сходу запретила мне называть её как либо иначе, кроме как Ляля, что я так подозреваю Ольга, на-ромне, и попросила вести себя, без стеснений, была ураганом, это ясно как днём с огнём. Она могла обескураживать и сбивать с ног, она представляла из себя темпераментную женщину средних лет с немного грустным взглядом синих глаз, лишь слегка светлее чем у Рафа, и тёмно-русыми прямыми волосами. В её лице пожалуй отражалась вся славянская кровь, и красота.

Сняв свою осеннюю парку, Раф стянул пальто с моих плеч, оставляя меня в джинсах и кардигане поверх футболки. Ладно хоть с утра домой заехала, и переоделась. Кстати была предельно удивлена, застав отца дома, при том что он был там не один, и говоря не один, я вовсе не имею в виду Алю, я имею ввиду смою мать. Усадив нас за накрытый стол, в столовой, Ляля села рядом с мужем.

― Виктория, ― кивнул он, сдержанно. Рамир Богданович, всегда сдержанный, и рассудительный, с лёгкой сединой на чёрных висках, он представлял из себя, чертовски проницательного, а посему крайне опасного для меня человека.

― Здравствуйте.

Это кончится плохо, всё это. Вся надежда была на то, что обстановку сумеет разрядить, Ляля, она точно знаю, умеет это делать. Вероятно она сможет превратить допрос с пристрастием в лёгкую непринуждённую беседу.

От моей натянутой улыбки, просто сводило челюсть. И едва ли я смогу хотя бы кусочек съесть. Ляля облокотилась на стол и приковала ко мне всё своё внимание.

― Надо же, я никогда не знала, что ты на гитаре играешь. ― она немного с укором взглянула на Рафа, ― Хотя, я вообще в последнее время, обо всём узнаю в последнюю очередь.

― Аналогично, ― пробормотала я, не подумав. Так, мне стоит попридержать свой язык.

― Ну а помимо музыки, чем ты занимаешься? ― спросила женщина, испытующе смотря на меня.

― Рисую, ― сжато пожала плечами, ― Ну и всё собственно.

― Не учишься?

Я принялась хаотично соображать, как бы поделикатнее объяснить, без подробностей. Она понимающе кивнула и окинула нас с Рафом хитрым лисьим взглядом.

― Я так понимаю, вы в институт не собираетесь? ― спросила она хитро улыбаясь. Я растерялась. Раф не отреагировал, просто выгнул бровь смотря на мать с каким-то слегка обвиняющим выражением.

― Мам, мы ведь это уже обсуждали, о каком институте ты вообще говоришь? ― неловко улыбаясь осведомился Раф, Ляля сердито на него взглянула.

― Вопрос был задан не тебе, Раффи. ― проговорила она мягко но авторитетно, и резко приняла обратно хитрый вид. И обратила всё внимание на меня, выжидающе смотря. Я говорила, что я растерялась? Нет, вру, это не то слово, я в панике просто!

― Честно говоря, я ещё не решила.

Честно говоря, я и не решала, вот даже не пыталась. Паника прямо таки процветала внутри меня. Я отпила прохладной воды из стакана. Только держись, переключись, давай! Подумай, о простом, о хорошем! Давай! Слабачка! Какая же я чёртова слабачка!

Ляля, весело усмехнулась.

― Нет, я конечно всё понимаю, я сама с шестнадцати лет замужем, но учиться всё же стоит.

Из моих рук, на пол улетела вилка, от обескураживающего заявления. И вот теперь я предельно чётко осознала, что имел в виду Раф, говоря, что второй вариант в сто крат проще. Она каким-то образом пропустила, целый отрезок совместной жизни… ну, или как там, обычно у людей бывает… и просто напрямую поставила вопрос ребром.

Раф, подцепил вилку с пола, и ущипнул себя за переносицу. Он мотнул головой.

― Мама, прекрати. Чёрт, это как минимум…

― Не чертыхайся, в моём доме. ― одёрнула Ляля и я предприняла попытку, всё прояснить.

― Вы всё не так поняли, Раф не делал никакого предложения.

― Как это не делал? ― посмотрела на меня Ляля. Рамир, вопросительно как-то задумчиво посмотрел на Рафа, Ляля, метнула на сына, откровенно недовольный взгляд.

― Подожди, Ляль. ― Рамир, положил руку на локоть жены.

― Объяснись. ― сказал он сыну. Раф лишь приглушённо рассмеялся, хотя смех имел явно истерический характер. Успокоив нервный смех, он перехватил инициативу объяснений в свои руки.

― Это не такое кольцо. Я просто так его подарил, понимаете? Точнее не просто, конечно… Короче я его переодел, а снять мы его не смогли, оно просто не снимается. Так, что успокойтесь, вы просто неправильно всё истолковали.

Раф, расставил всё по своим местам, а Ляля по моему расстроилась.

― Да ну тебя.

― А ты роди себе ребёнка, вот и будет тебе счастье. ― усмехнулся Раф, но по моему, он это всерьёз ей посоветовал. Ляля скептически ухмыльнулась.

― Очень смешно. Какие мне дети под старость лет! Мне уже внуков пора… ― она как-то резко осеклась.

― Всему своё время, а оно сейчас другое, ― заговорил Рамир, прочистив горло. Не смотря на весёлые нотки в голосе, он на самом-то деле был странно задет этой темой. И не зря, поскольку даже в моих скудных представлениях, дети это не то, что я когда либо смогу себе позволить. Я вообще стыдно признаться, панически боюсь детей. Дайте мне ребенка я впаду в стоическое оцепенение, на грани с аффективным параличом, просто не представляя, что делать с ребенком. Раф приподнял указательный палец.

― Поддерживаю. ― сказал Раф, кивнув отцу.

― Какое бы время ни было, тебя, между прочим, воспитывали, по всем приличиям, не забывай об этом. ― разочарованно сказала Ляля, и меня не на шутку встревожило это высказывание. Раф вздохнул.

― И не надо так на меня смотреть. Лучше на право смотри, ― с укором перебила женщина. И Раф, поджав губы посмотрел на меня, явно предельно проницательно следя за моей реакцией, а она была, и была крайне опасной.

― «И хоть раз в своей жизни, Богом подаренной, задумайся над своим будущим». ― добавила она, переходя на ромн. А, вот это всерьёз наталкивает на неприятные мысли и настораживает. Интересно, а что скрывается у Рафа на душе и на уме, если даже мама, выдаёт такие заявления не двусмысленно намекая, на его ветреную натуру.

― Мам, вообще-то Вика, прекрасно тебя понимает. Можно тебя на минуточку. ― встав сказал Раф, обращаясь к матери, с каким-то тяжёлым выражением, ― Вик, прости, буквально на пару слов.

Раф вышел из столовой. Ляля нахмурилась и с видом «а что я такого сказала?» последовала за сыном, что-то тихо, пробормотав и вышла из столовой, оставляя меня в нервном напряжении. Наедине с отцом Рафа. Что всё это значит любой дурак сообразит. И если Ляля утверждает, что Раф определённо не раз уже доказал свою непостоянство, то чего ожидать мне? Ох и хреновый же поворот событий. И уберегите меня Боги от последствий… Это никогда не было секретом для меня, но я не думала, что это даже для его родных общеизвестный факт.

― Всё в порядке? ― заискивающе поинтересовался отец Рафа, прерывая мои мысленные дискуссии. Растерянно посмотрела на мужчину.

― А… да, я просто, задумалась. ― я опустила взгляд, ― Извините.

― Извини Лялю, она хорошая женщина, просто весьма своеобразная. ― легко усмехнулся Рамир Богданович.

― Не страшно, просто я немного… ― мой голос стих. Немного? Я в панике и очень даже много!

― Нервничаешь? ― спросил он по деловому сцепляя пальцы в замок на столе. Я технически старалась выровнять своё дурацкое дыхание. Пока что это удавалось.

― Просто, подобный опыт для меня в новинку. ― проговорила я держа прохладу в своих чертах и голосе. Мужчина вскинул бровь.

― Никогда не была знакома с родителями своих парней?

― Никогда не была знакома с парнями. ― пробормотала я, и осеклась, ― Ну в смысле, не было их… я не встречалась ни с кем. Вот, так правильнее, будет сказать.

Он просто смотрел на меня, пару мгновений.

― Совсем? ― спросил он с сомнением. Я растерялась.

― Знаю, звучит странно, но… ― я прочистила горло, ― Так уж вышло.

Мужчина странно хмыкнул, и откинулся назад, оставляя одну руку лежать на столе.

― Откуда ты знаешь, ромн?

― От Рафа. ― ответила я сходу.

― А, он специально тебя учит, или?…

― Нет. ― ответила я, ― Просто запоминается, когда часто слышишь. ― я пожала плечами, ― Так с любым иностранным языком.

Он задумался, смотря в поверхность стола.

― Ты знаешь несколько языков?

― Да. С детства… ― голос притих, я мелко задрожала. Как я собираюсь объяснить ему этот перфоманс? А мне придётся объяснить, потому что мужчина немного хмурился, явно силясь понять, о чём конкретно я говорю. Я сделала один ровный глубокий вдох.

― Меня так учили, ― пояснила я, по крайней мере попыталась, ― Ну, в смысле учили сразу на нескольких языках… говорить. ― я еле умудрилась закончить мысль. Рамир, удивлённо посмотрел в сторону.

― Вот как… И на каких? ― посмотрел он на меня. Вот, чёрт! Назад пути не будет. Его и не было, не стало как только я переступила порог этого дома.

― Английский, французский, немецкий, ну и русский само собой. Немного знаю греческий, но это всё из-за подруги.

― Она гречанка? ― спросил он размышляя о чём-то, ― В вашем классе училась, Солярия, верно?

― Да. ― кивнула я.

― У тебя акцент, какой твой родной язык?

Я пару раз моргнула.

― Акцент? ― пошептала я недоумённо. У меня акцент? Откуда у меня акцент? Мне никто никогда не говорил об акценте…

― Чуть-чуть. ― подтвердил мужчина. Афигенно, я восемнадцать лет жила, и даже не знала об этом.

― Ну, вообще русский. ― ответила я, ― Но… наверное навахо всё же мне ближе.

― Навахо? ― он склонил голову чуть влево. Чёрт подери я теряюсь в его присутствии.

― Да. ― подтвердила я, неуверенно, ― Но ему нарочно никто не учил, просто в семье говорили на атапаскских языках, вот я и… ― я не договорила, его внимательный умный взгляд, сеял во мне сильное смятение и тревогу. Я сжала порезанную ладонь под столом, рука откликнулась острой пульсирующей болью.

― У тебя в роду есть индейцы?

― Да. ― кивнула я. Он перебрал пальцами по поверхности стола.

― Кто если не секрет?

― Бабушка, была индеанкой. ― ответила я, ― Хэнви ― это фамилия, принадлежит роду, со времен гражданской войны, и колонизации в Америке, ну вы понимаете о чём я.

Я переборола ком в горле, отпив воды из стакана. Дерьмо, у меня руки трясутся.

― Конечно. ― кивнул он уверенно, ― Бабушка уже не с вами, да? ― поинтересовался он деликатно.

― Да, и дедушка тоже. ― подтвердила я, уж лучше говорить об усопших родственниках, чем о еле живой мне, ― Дедушка, был русским, просто жил в Америке, он был музыкантом.

― А мама?

― Мать на половину русская, на половину полячка. Она ваша коллега, кстати. ― заметила я. Мужчина слегка прищурился.

― Бизнес?

― Точно. Фирменная сеть, по трём или четырём городам. Честно говоря, точнее не скажу. ― призналась я. Понятия не имею, о её бизнесе. Мужчина немного нахмурился, явно что-то вспоминая.

― Константин Смолов… ― проговорил он в сторону, ― Громкое имя. Ваша семья, носила графский титул. Да, и сейчас собственно. Твой отец архитектор, верно?

― Да. ― подтвердила я и положила руки на стол. Его взгляд был сосредоточен на моём запястье, на инициальной нити и кресте на нём.

― Ты крещёная?

― Не так. ― ответила я ровным тоном, сгорая от леденящего ужаса внутри, ― Я…. у меня не христианская религия.

― Анимизм? ― спросил мужчина немного подумав.

― Тотемизм. ― поправила я. Это было то, в чём сомнений не было, то, в чём я всегда могла быть уверенна. Никто не сможет уничтожить наши обычаи, а наши дети, кем бы они ни стали, будут уважать и хранить наши тайны.

«Которых у меня не будет» ― напомнило мне моё подсознание.

― Тебе восемнадцать, верно?

― Да. ― подтвердила я. Мужчина подался вперёд облокачиваясь о стол, ― Просто, извини, за сверхлюбопытство конечно, но как то в голове не укладывается. ― заявил мужчина сдержано мне улыбаясь, ― Ты занимаешься музыкой, ты рисуешь, знаешь несколько языков, но… ― он наводяще не договорил, предоставляя мне возможность объясниться. Да, как же ему объяснить, почему я не учусь в универе, не говоря об аварии, шизофрении? Лгать? Да, если он захочет все равно узнает.

― Я планирую всерьёз заняться музыкой.

Что ещё я могу сказать? Он с понимании кивнул, хотя едва ли он понял. Если бы понял: понял, что я не честна до конца, что ничего я не планирую, кто я в конце концов, меня бы здесь уже не было.

― Извини, я просто интересуюсь. ― сказал он, ― Родина твоей бабушки, Северная Америка?

― Верно. ― подтвердила я, ― Штат Юта.

Он на мгновение поджал губы, и усмехнулся, качая головой.

― Удивительно. ― он поймал мой взгляд, ― У тебя татуировки на руках?

Я покосилась на свою руку. Он видимо увидел ворона на руке. Этого он может и не понять…

Я облизнула пересохшие губы.

― Да…

Но ответа ему явно было недостаточно. Я взяла себя в руки.

― Это мой тотемный знак. ― пояснила я, осторожно, ― Ворон, как знак зодиака ― весы и он же мой тайный наставник, как… ангел-хранитель.

Он просто кивнул, рассматривая птицу и посмотрел мне в глаза.

― А остальные?

Откуда он?… Где он мог видеть? Неуверенная, я всё же закатала рукава синего кардигана.

― Лунные фазы, отчасти это из-за индейской фамилии. ― показала я, и закатала рукав, отрывая вторую руку, ― А это, мелодия, она много значит для меня.

Мужчина пробежался изучающим взглядом, по моим рукам, по татуировкам. Его взгляд был холоден как айсберг. На мгновение в глубоких карих глазах скользнуло что-то горькое, почти болезненное. Не смотря на меня, он расстегнул запонку на манжете светло голубой рубашки, и закатал рукав.

― Это они срывают?

Я задохнулась. Мой взгляд приковал шрам сантиметров в десять, не меньше, вдоль внутренней стороны левой руки. Я подняла взгляд на мужчину.

Что он делает? Выдаёт мне кредит доверия? Так кажется это называет док.

― Однажды я думал, что потерял единственного сына. По-настоящему и навсегда. У Рафаэля, роза на руке. ― сказал Рамир, застёгивая запонку, на манжете, ― И надпись на латыни, на другой.

― Я знаю. ― шепнула я. Он поймал мой взгляд.

― Знаешь почему?

― Отчасти.

― Раф, вот так же как и ты носит крест, на запястье, но он не его. Это крест Розы, от своего он едва не отрёкся в своё время. У него были на это более чем веские основания, разумеется, он утратил веру.

Мужчина как-то выжидающе замер на мне взглядом. Возможно давая мне передышку, и время на осмысление.

― Когда ты потерял ритм божьего барабана ― ты потерян для спокойствия и ритма своей жизни. ― сказала я полушепотом. Я едва могла расслышать свой голос.

― Не поспоришь. ― уверенно кивнул Рамир, ― Но я православный, Виктория, всегда им был и буду. Я всегда верил, что моему сыну воздастся, добра, в сто крат больше, за всё зло, что ему причинили.

Он говорил уверенно, и словно ожидал от меня понимания. Я не знала, как с этим быть. Я не в коем случае не отвергаю христианства, это учение по своему бесконечно удивительно. Но люби омрачили чудо насилием и кровопролитиями. Там, где кончается сомнение, начинается фанатизм. Отталкивает именно этот ожесточённый фанатизм, он вообще, ни с какой свободой не совместим, в принципе. Фанатизм ― это всегда ограниченность, и только. То же самое рабство, в итоге… Инквизиторы сжигали ведьм на костре, в то время, как слово «ведьма» берёт свои корни, от слова «ведать». Видеть, знать, и давать тому, кто нуждается в этом ― вот собственно в чём заключалось их преступление против церкви. Так, где вообще заканчивается чудо Господнее и начинается колдовство? Где грань? Её нет. Просто нет никакой разницы. Разница познаётся в сравнении, и только последствия деяний могут рассказать о том, что является Добром, а что Злом. Эта религия вообще навязанная. Испокон веков те же славяне верили в Перуна, и прочих древних богов. Славяне ― язычники, по сути своей. И всё их устраивало! Это потом уже веяния Византии принесли православие. Но разве это правильно? Учение должно приходить изнутри, а не снаружи. И что несёт в себе христианство? Крестовые походы, инквизиция ― что это если не фанатизм, причём весьма нездоровый, на грани с порабощением. Это и есть порабощение. Испанцы завоевали и колонизовали Мексику, под флагом церкви. В 1519 г. Антонио Аламинос повел к «золотой стране» ацтеков девять кораблей Кортеса с 600 солдатами. Первая схватка с индейцами произошла на южном берегу залива Кампече в стране Табаско. Сломив сопротивление местного населения, Кортес послал три отряда внутрь страны. Встретив крупные военные силы, они отступили с большим уроном. Кортес вывел против наступающих туземцев все войско. Индейцы сражались с большой отвагой и не боялись даже пушек и коней. Тогда Кортес ударил с тыла своим небольшим кавалерийским отрядом. С тыла! Нападать со спины, это удел трусов, это отвратительно и низко. На острове Косумель, где был храм, почитаемый народом майя, по приказу Кортеса языческие идолы были разбиты! Разбиты вдребезги! А капище было превращено в христианский храм! При том, что крест почитался индейцами Юкатана ещё задолго до рождения Иисуса Христа! Вот и где, скажите мне была, в тот момент, хвалёная веротерпимость? Разумеется, Майя практически сразу приняли христианство, а куда деваться? Жить-то хочется. Я верю в Бога, но не верю я, в такого Бога, который сидит над муравейником, и преломляет солнце сквозь лупу. Моя вера, проста, в ней нет заповедей, в ней есть легендарный опыт накопленный покорениями, в ней есть гармония и мудрость. Моя вера, говорит мне, что человек сам делает свои стрелы, что, если тебе не за что благодарить Бога, виноват ты, не Он. И когда Великий Дух посылает новый день, он посылает его ― всему. Великий Дух везде; он слышит все, что находится в наших умах и сердцах, и необязательно говорить с Ним громко. Великий Дух несовершенен. У него есть светлая сторона и темная. Иногда темная сторона дает нам больше знаний, чем светлая. Ведь у души не будет радуги, если в глазах не было слёз. Мы не хотим церквей, потому что они научат нас спорить о Боге. И, мы не беспокоим людей об их религии.

Мужчина долго молчал, пристально на меня смотря. А может и не долго, но мне казалось целую вечность.

― Сейчас я вижу, что моя вера не была напрасной. ― заявил он без тени сомнений. Он предельно требовательно на меня смотрел, требуя внимать его словам. Он был более чем влиятельным человеком, ― Раф порой не очень-то откровенен, но я не слеп. ― сказал Рамир, приводя меня в осязаемые чувства, ― Я предприниматель, коммерсант, бизнесмен, как угодно назови. Своему состоянию, я обязан способностью распознавать людей. Я вижу, что ты сложный, человек, но я так же ясно вижу, что происходит с ним, и я точно знаю, что он дышит тобой.

― Это не… ― я осеклась и вздохнула, тщательно подбирая правильные слова, ― Так было не всегда.

И мы оба прекрасно об этом знали.

― Меня частенько таскали в школу из-за вашего противоборства. ― усмехнулся он. Я неловко улыбнулась, пряча глаза.

― Да, я помню.

― Я ожидал увидеть чуть ли не лютых врагов, а видел его взгляд, направленный на тебя. Но я не в праве говорить. Сама спроси его: почему.

Спустя мгновение, до нас донесся взрыв звонкого женского, смеха. В столовую вошёл Раф с задумчивым выражением в глазах.

― Это не смешно, мам! ― он мотнул головой, ― Вообще нет.

Ляля лучезарно сияя улыбкой, которую явно силилась сдерживать вошла следом, и похлопав его по плечу, снова рассмеялась качая головой. Я даже не знала, что её так развеселило, но такой её проще было видеть. А вот Рафу, явно было не до смеха. Он сел рядом со мной закатил глаз в потолок, наблюдая за неизвестным мне весельем, своей матери. Я заискивающе посмотрела на Рафаэля, но он упорно игнорировал мой взгляд, лишь сжал мою коленку под столом.

Мы ещё немного поговорили, на отстраненные темы. Я даже сумела что-то съесть. Правда от вина категорически отказалась, мне нужен весь мой ясный ум.

― Пошли покажу, кое-что. ― шепнул мне Раф, и поднялся из-за стола, сказав, что мы на минуточку.

Во дворе, мой взгляд моментально приковал сад, особенно мне нравился тот участок, где сейчас теряла свои ярко оранжевые листья, вишня. Ещё зелёная трава, под ярким покрывалом. Мм-мм… красотища.

Раф с интересом на меня посмотрел, по пути, как оказались к конюшне.

― Ты лошадей боишься?

Скептически на него посмотрела.

― Ты серьёзно, что ли? ― я глухо усмехнулась, ― Какой индеец не умеет ездить верхом? Отец учил меня, верховой езде.

Он развязно ухмыльнулся.

― Хм, мне стоило догадаться.

Чёрт, это было двусмысленно. Я закусила губу, отведя от него взгляд. Он рассмеялся надо мной.

― Не поздновато глаза-то прячешь?

Мимолётно поцеловав меня, Раф вывел на лужайку двух коней. Одного вороного, статного и другого такого же только медной масти.

― Это арабская чистокровная, вено?

Раф недоверчиво на меня посмотрел.

― Верно. Ты давно не ездила?

― Около года, а что?

― Ты точно, не вывалишься из стремени?

Я закатила глаза к небу, и уперла руки в бока. Раф, нехотя, но кивнул.

― Хорошо. Рыжая ― Эмма, она мамина, отличается покладистым и кротким характером. Дарий ― мой, но в своём вороном, я жестоко не угадал. Животина обладает строптивым непокорным характером, так что…

― Ерунда. ― отмахнулась я, ― Отдай поводья.

Раф покачал головой.

― Я не шучу, Вик. Он Ярэка-то сбрасывает, да он и меня как-то пару раз скидывал.

Сама забрала поводья, внимательно рассматривая вороную морду, с чёрными огромными глазами. Вот только Раф, не пошутил. К сожалению до меня это дошло, не сразу, а только после того, как конь, окаянный не с того не с сего встал на дыбы. Причём спустя мгновение как я его оседлала, но поводья я благо удержала. Мутная зверюшка. А, я принципиальная! Коли приглянулся он мне, значит не отступлюсь. Было в этом коне, что-то завораживающее взгляд, и источающее мощь, прямо в тёмных глазах. Спустя минуту он прекратил брыкаться и уже только фыркал недовольно. Судя по удивленному взору Рафа, это не совсем нормально, что конь мне подчинился.

― Ты не часто на нём ездишь, верно? ― поинтересовалась я, понимая, что Дарий, довольно несдержанный. Раф, пожал плечами, ведя кобылу, лёгкой рысцой. Мне показалось, она вздрагивает, это что… страх? Она его боится. Почему?

― Времени нет, а содержать его у себя ― возможности.

― О, чем вы с матерью говорили, что её так повеселило? ― решила я выяснить. Раф нахмурился.

― Да, так, ни о чём особенном.

Ну, да, ну да. Я не поверила, вот даже не чуть-чуть.

Ретировавшись из седла, посмотрела в тёмные глаза. Конь по своему доволен, маленькой прогулке. Я не очень. Молчание Рафа, какое-то скрытничество ― убивает просто.

Провожая, нас, Рамир, пожимая руку сыну, потянув его вперёд предельно властно посмотрел на Рафа и склонился к его уху. Что-то сказав, мужчина сдержанно мне улыбнулся. Мы тепло попрощались с родителями Рафа, и я облегчённо выдохнула. Раф, как-то странно, вымученно улыбнулся.

― Что ты сделала с моим отцом? ― спросил он подозрительным тоном, когда я села за руль, GT.

― Домой подбросить? ― спросила я, выезжая на дорогу, смотря по зеркалам. Раф молчал, когда я на него посмотрела, он сильно хмурился.

― В каком смысле? ― спросил он хмурым тоном, чуть склонив голову, влево.

― В прямом. ― ответила я, бесстрастно.

― Вик, я не пошутил. ― процедил Раф, ― Ты и на километр больше к своей матери не приблизишься. Мне нахер такое счастье не упало, если её вдруг перемкнёт.

― Костя, не уехал. ― парировала я, безразлично, даже не смотря на него.

― Хорошо, но…

― Если хочешь поехали со мной. ― предложила я. Он лишь кивнул в ответ. Больше, он даже не пытался со мной заговорить что-то крутя в своей голове. Да и я тоже. Мне было не совсем ясно, как всё трактовать, ведь если он просто хотел мною воспользоваться, он бы сделал это и отвалил.

Что он должен мне сказать?

«Сама спроси его: почему.»

Почему он остался, если для него всё это лишь жестокая игра на моих чувствах? Почему ненавидел меня два года к ряду? Почему упорно молчит сейчас? Что чёрт возьми, почему?

Выйдя из машины, ни слова ни говоря, нервно крутя ключи в руках, я быстро прошла от подъездной дорожки к дому. Раф выскочил из машины и обогнав меня преградил мне путь. Я даже взгляда не приподняла.

― Ладно, в чём дело Вик?

― А сам не догадываешься?

― Ну, да, то что сказала про меня мать, правда! Вот только она имела в виду, моё несерьёзное отношение к жизни. В смысле, я не хочу учиться, она одобряет, выбранное мною направление, но настаивает на консерватории. Сама подумай, какая к чёрту консерватория, у меня даже начального музыкального образования нет! ― нервно с горяча выпалил Раф, ― Да мне это и не нужно!

― Ну, а в остальном? ― вскинула я подбородком, ― Только ли в образовании дело? А лучше скажи мне сколько раз какая-нибудь из твоих глупых девиц слышала от тебя всё это патетичное комильфо, прежде чем её сменила другая, а другую следующая, ― осведомилась я с жгучим сарказмом.

Раф нахмурился.

― Кроме тебе инцидентов не наблюдалось.

― То есть, я ещё и глупая? ― вскинула я брови.

― Где-то в параллельной вселенной, или прямо, чёрт побери, сейчас, ты определённо точно глупая. Я действительно никогда не отличался постоянством в отношениях. Это, не секрет для тебя! Никогда не было секретом!

Мне нечего было ответить на это. Это я и так уже поняла, не новость.

― Я никогда и не утверждал обратного и в верности никому не клялся! ― он замолчал и из его груди вырвался отчаянный рык. Раф, походу прямо сейчас материт самого себя, что эта встреча с родителями вообще состоялась. Да, не случись её, всё было бы проще.

― Вик, прошу, хоть ты поверь в меня! Я даже не прошу верить мне! Не мне, в меня! Чёрт, я ни разу не солгал, что никогда таких как ты не встречал и что ты просто запала мне в голову и в душу, и куда угодно ещё! И чёрт меня побери, если я потеряю тебя, из-за грёбаннго вчера!

А вот это задело. Причём не в плохом смысле, нет. Он уже считает это вчерашним днём, минувшим, прошлым, а я? Что делаю я? Сама боюсь своего будущее из-за прошлого. Постоянно стараясь держать равновесие, чтобы снова не пасть в эту пропасть и не быть сожранной своими же призраками, своими же демонами. Так может… это вёсла? Всего лишь мои долбанные вёсла.

― Раф, послушай. ― спокойно сказала я нарушая возникшую стену молчания между нами и поднял на него глаза. ― Я не собираюсь заниматься самообманом, не сейчас. Да, вся эта ситуация ничего хорошего мне говорит и не обещает. Вопрос доверия для меня довольно непростой. Но и бежать от тебя сломя голову я тоже не собираюсь. Просто меня бесит, что в последнее время, ты только и делаешь, что закрываешься от меня, что-то скрываешь, требуя от меня при этом предельной откровенности. Справедливо это по твоему?

Черты его лица смягчились немного освобождаясь от внутренних споров. Он осторожно шагнул ко мне и обнял.

― Что происходит с тобой?

― Вик… ― вырвалось у него на выдохе, поверх моих волос. ― Я не… ― он осёкся и на мгновение напрягся, ― Если я скажу, ты уйдёшь от меня, в ту же долбанную секунду. А это точно не то, чего я хочу, но я во всём разберусь, обещаю. Просто… поверь мне.

Я чуть отстранилась, заглядывая ему в глаза.

― Почему?

― Ну, может потому что ты мне нужна? ― он саркастично изогнул бровь, ― Нет, не поэтому? Странно…

― Почему это я должна от тебя уходить? ― спросила я предельно серьёзно, ― В чём дело?

Он закусил губу, его ломало изнутри. Он не мог сказать. Да, Боги, поднебесные, что такого он может мне сказать, от чего я тут же уйду от него? Ничерта понять не могу…

― Просто поверь мне на слово. ― попросил Раф. ― Пожалуйста, Вик.

Я вздохнула, понимая, что это бесполезно пытаться вытянуть правду из него.

― Я буду верить в тебя, Раф, пока ты сам в себя веришь. И по правде сказать даже намного больше, чем ты сам.

Мы простояли так бесчисленное количество времени. Раф покачивая меня в своих руках, поглаживал меня по волосам, пропуская упругие локоны сквозь пальцы. Положив подбородок на мою макушку, он замер спустя мгновение, и ощутимо напрягся. Не выпуская из своих объятий, он вместе со мной развернулся.

― Вик… ― шепнул он настороженно, ― Вик, а что происходит?

― Что такое? ― встревожилась я заглядывая в синие глаза. Они с замиранием смотрели на противоположную сторону улицы. Я проследила их взгляд.

― Машина ментовская. ― сказал Раф, прежде чем я увидела чёрный Нисан. Я посмотрела на парня, он приковал хмурый потерянный взгляд к машине.

― Разве?

― Номера синие. ― шепнул он. Отстранившись он взял меня за руку, идя впереди.

Первое что я увидела войдя в дом ― кровь.

― Стой. ― Раф, задвинул меня за спину, напряжённый как струна он навострил уши, прислушиваясь. Дорожка из капелек крови, пересекала паркет, в направлении столовой. Я услышала голоса, голос Али, и она явно плакала, и голос своего отца, я узнала сразу-же.

― Атэ'ей… (папа).

Я сорвалась с места, игнорируя Рафа. Я залетела на кухню, и встыла в пороге. Мой крёстный, сидя за островком, зашивал отцу руку в предплечье. Зашивал хирургической иглой и синеватой нитью. Отец, же игнорируя просьбы Коляна, не-шевелить-нахер-своей-дланью, весьма оживлённо размахивал рукой со стаканчиком виски и что-то втирал мужику в форме. Судя по погонам он старший сержант. Второй мужчина в гражданском разговаривал с Алей, она сжимала в руке платок, слёзы текли по её щекам.

― Ты можешь, блин, не дёргаться! ― нервил Колян, промокая рану, чистым марлевым тампоном. На островке, было с десяток таких же окровавленных.

― Я же говорю, что не знал об этом ничего. ― гнул свою линию Костя, в упор взирая на сержанта сидящего с противоположной стороны угла островка, с планшетом для документов, ― Не знал, ясно?

Я была тенью, просто посторонним наблюдателем откуда-то из иномирья. Я ничего не могла понять, мысли просто замерли на нулях. Я была в прострации, в оцепенении, пропала, растворилась.

― Па-а-аа…

― Ох, ты ж ёкрный бабай. ― он соскочила с места, заметив меня, и провёл ладонью по губам, и подбородку, ― Ты что тут делаешь?

― Живу. ― пробормотала я, ― Хотя сейчас я не уверенна.

Колян, потянул отца за руку, заставляя сесть обратно.

― Дай завяжу.

― Да, отцепись ты! ― Костя отдёрнул руку, смотря исключительно на меня. Смотря, практически испуганным взором. Он перевёл взгляд за мою спину, ― Я думал вы не приедете, ну в смысле… Короче, оба на 180 градусов и чешите отсюда, пока всё не устаканится.

Он подал Рафу, руку, как и Колян. Я облизнула пересохшие губы.

― Что тут произошло? ― прошептала я, всерьёз поражённая и шокированная. Отец отмахнулся.

― Ничего, не вникай, я сам разберусь.

Я заискивающе посмотрела на Алю.

― Аль?…

― Делай как он говорит. ― сказала она тут же.

― Да, что у вас черт побери стрясалось?! ― потребовала я, повышая тон. Сержант пробежался по мне изучающим взглядом.

― Виктория Смолова-Керро?

Отец тут же метнул в него тяжёлый ледяной взгляд, ткнув пальцем в его направлении.

― Её даже не вздумайте впутать в это дерьмо, ясно? Она вообще тут не причём.

― На пару вопросов ответить всё же надлежит. ― не согласился мужчина, постукивая ручкой по столу. Костя облокотился на стол.

― Послушайте, сержант…

― Старший сержант. ― поправил он машинально.

― А станете младшим. ― процедил Костя, и посмотрев на меня, мотнул головой на выход.

― Идите.

Я отодвинула стул и села, выжидающе на него смотря.

― Тори, это не…

― Достаточно. ― отрезала я, ― Хватит с меня забвения!

Отец взглянул на Рафа, с сомнением, немного в смятении.

― Говори. ― потребовала я. Отец, подумал с пару секунд. Тактично намекнув некоторым сержантам, что более их никто не задерживает, уселся обратно за островок. Дождавшись когда они удалятся, окинул нас с Рафом взглядом, потягивая свой виски, и остановился на мне взгляд.

― Ренат объявился.

Примечания

1

Дэт-металл: музыкальный стиль в жанре тяжёлого рока. «9 circle», с английского «Девятый круг» — это вымышленная зарубежная рок-группа, существующая исключительно в рамках данного произведения.

2

Скво, от «squaw» — индеанка, девчонка, девушка или подруга (язык навахо).

3

Кори, от «koritsi», «kori» — девушка, подруга (греческий).

4

Skesse — заткнись (греческий)

5

Гроул — агрессивный, тяжёлый стиль рок-вокала.

6

Фронтмэн — лидер группы, солист, обычно автор музыки и стихов.

7

Эдвард-руки-ножницы — персонаж режиссёра Тима Бёртона из одноимённого фильма.

8

Цитата: Черный Олень, Вождь племени Оглала Сиу.

9

Злой Дух. (Навахо)

10

Рифф — приём мелодичной техники рока.

11

Индейская поговорка.

12

Навахо — североамериканские индейские племена.

13

Ray Ban — итальянский бренд солнцезащитных очков и оправ для корректирующей оптики.

14

От французского «pourquoi pas?» — «почему бы нет?» — с добавлением русских частиц и союза для каламбура или иронии.

15

Восьмой круг ада — десятый ров — поддельщики слов (лжецы). Данте Алигьери «Божественная комедия»

16

Дислексия — избирательное нарушение способности к овладению навыком чтения и письме при сохранении общей способности к обучению.

17

Нагуаль или нагваль, — териоморфный дух двойник, помещённый в татум — тотемное животное в языческих религиях, таких как тотемизм и анимизм.

18

Пост — гранж, металлкор — стили в рок музыке.

19

Привет (навахо)

20

Как ты, детя? (навахо)

21

Комбо-усилитель, колонка для вывода звука.

22

The Sims — видеоигра в жанре симулятора жизни.

23

«Зодиак» — серийный убийца действующий в Калифорнии и Сан-Франциско в Конце 1960-х годов, личность преступника до сих пор не установлена.

24

Хорошо, старик… (навахо)

25

Rockstar, песня рок-группы Nickellback.

26

Ты здесь откуда? (навахо)

27

Какого чёрта этот придурок сюда притащился? (Греческий)

28

MIDI-клавиатура гитарного типа. Клавиатуру можно вешать на плечо как гитару.

29

Да бедует так! (навахо)

30

Саунд, — звучание.

31

Waking the Demon, — песня рок-группы Bullet for Valentine.

32

Welcome To The Masquerade — Thousand Foot Krutch.

33

ОКР — обессивно-компульсивное расстройство личности. Яркая черта: навязчивые бредовые идеи, требующие реализации.

34

Сталкер — жаргонизм от англ. «stalker», от «to stalk», «преследовать крадучись». В современном сленге, человек который склонен к нездоровому преследованию.

35

Ашкий — парень (навахо)

36

Амбидекстри́я — врождённое или выработанное в тренировке равное развитие функций обеих рук, без выделения ведущей руки, и способность человека выполнять двигательные действия правой и левой рукой с одинаковой скоростью и эффективностью.

37

Ромн — цыганский язык.

Content

Алёна Лепская
Комплекс Мессии. Рок, туше́ и белая ворона

Предисловие

Глава 1. Код апокалипсиса

Глава 2. Дух затмения

Глава 3. День осеннего равноденствия

Глава 4. Маскарад

Глава 5. Прятки

Глава 6. Смысл?

Глава 7. Над пропастью в грёбанной ржи

Глава 8. Клятва

Глава 9. Двойник…

Глава 10. Спорим?

Глава 11. Чувства ― каприз

Глава 12. Океан льда

Глава 13. Тёмная сторона луны

Глава 14. Крептонит

Глава 15. Странник

Глава 16. Первый снег

Глава 17. Золотое сердце

Глава. 18. Падший ангел

Глава 19. Палором

Глава 20. Вспомни меня

Примечания