А. Гритченко, Е. Меерович

Подвиг на Курилах

© Издательство ДОСААФ СССР, 1975 г.

ГОРСТЬ КУРИЛЬСКОЙ ЗЕМЛИ

Необычная пассажирка воздушного лайнера

Бортпроводница неторопливо шла по салону, приветливо улыбаясь пассажирам. Взгляд ее невольно задержался на печальном лице старушки. Людей столь преклонного возраста не часто увидишь в салоне воздушного лайнера, тем более на такой длинной трассе: Москва — Владивосток. Что заставило эту старую женщину покинуть дом и отправиться в долгий, нелегкий путь?.. Может быть, желание повидать внуков, которые поселились на другом конце земли со своими неугомонными родителями, а может, и недобрая весть. Во всяком случае, из-за пустякового дела люди на восьмом десятке жизни не станут забираться в заоблачные выси, в грохот и сутолоку аэропортов.

Бортпроводница остановилась возле кресла старушки. Мягко заметила:

— Что же вы, бабушка, ремни не застегнули?

— Ты уж не сердись, внучечка, никакого сладу нет с этими вашими ремнями, — оправдываясь, произнесла старушка, виновато поглядывая на красивую девушку. — В какой уж раз летать приходится, а пристегиваться не научилась.

— Разрешите я вам помогу. — Бортпроводница щелкнула алюминиевым замком ремня и удовлетворенно сказала: — Вот, теперь порядок. Не выпадете.

— Неужто вот такой поясок человека может спасти? — недоверчиво спросила старушка.

— Может, — уверенно сказала бортпроводница, тряхнув ржаной копной волос.

Рев двигателей заглушил голоса. Девушка пригнулась к старушке, поправила сползший с ее головы платочек.

— Что же ты, внучка, себе такую беспокойную работу выбрала?

— Так ведь я люблю летать! А вы-то, бабушка, во Владивосток зачем летите?

— Да я не во Владивосток, а чуток подальше. На Камчатку. Там, может, и на Курилы полететь придется…

Девушка не могла скрыть своего удивления.

— Кто же у вас там?

— Сынок…

Лицо старушки потемнело, глаза погасли, наполнились слезами.

— Давно не виделись, наверное? — Девушка ласково погладила ее плечо. — Как величать-то вас?

— Агриппина Яковлевна, по фамилии Вилкова. А сыночка своего я в последний раз перед самой войной видела. На острове Шумшу, на горе, у самого моря его могилка…

Пассажирка больше не плакала. Только суровей стали ее черты, глубже морщины, темней круги под глазами.

— Кем был ваш сын, Агриппина Яковлевна?

Та щелкнула замком старомодного ридикюля и протянула девушке потертую на сгибах бумагу. Бортпроводница быстро пробежала глазами напечатанное на машинке письмо:

«Уважаемая Агриппина Яковлевна!

По сообщению военного командования Ваш сын старшина Вилков Николай Александрович в боях за Советскую Родину погиб смертью храбрых.

За геройский подвиг, совершенный Вашим сыном, Николаем Александровичем Вилковым, в борьбе с японскими империалистами, Президиум Верховною Совета СССР Указом от 14 сентября 1945 года присвоил ему высшую степень отличия — звание Героя Советского Союза».

— Не забыли моего сыночка, — тихо промолвила Вилкова, — и меня не забыли… Вот опять пригласили к себе погостить моряки. Расскажу им про Николая, — после короткой паузы она негромко добавила: — Если б вернулся с войны Николай, жену домой бы привел красивую, как ты…

Девушка, будто не слыша ее последней фразы, продолжала читать:

«Посылаю Вам Грамоту Президиума Верховного Совета СССР о присвоении Вашему сыну звания Героя Советского Союза для хранения как память о сыне-герое, подвиг которого никогда не забудется нашим народом».

На новом месте службы

…Катер, лихо развернувшись, приближался к пирсу. Николай Вилков, плотный крепыш, с обветренным, скуластым лицом, с большими серыми глазами, стоял возле рубки рулевого и всматривался в силуэт плавбазы «Север», которая отныне должна стать его новым «домом».

Он легко взбежал по шаткому трапу, четко поприветствовал флаг. Потом, как положено, представился дежурному офицеру. Уже направляясь в каюту командира, услышал за своей спиной:

— Ну и парень! Ох, и силен, видать…

Сидящий у письменного стола командир предложил ему:

— Проходите, старшина, садитесь.

Николай опустился на узкий, обитый черным дерматином диванчик.

— Значит, вы наш новый боцман? — сочный командирский баритон вывел Вилкова из задумчивости. — Были знакомы с мичманом Дроздовым?

— Не приходилось, — ответил Николай.

— А жаль…

Последняя фраза капитан-лейтенанта содержала нечто вроде укора, так что Вилков почувствовал себя в чем-то виноватым. Действительно, ему не пришлось встречаться со своим предшественником, прежним боцманом корабля мичманом Дроздовым…

— Отменный был специалист, — вздохнул командир. — И команду в твердых руках держал. О таком боцмане можно только мечтать! А вы, кажется, спортом увлекаетесь, старшина?

— Есть немножко.

— Не скромничайте. Я встречал вас на соревнованиях. Видел, как ходите на шлюпке. И на лыжах, разумеется.

— На моем прежнем корабле было немало хороших лыжников и гребцов, — с чуть приметной грустинкой в голосе произнес Николай. Командир, видимо, уловив его настроение, вскинул широкие брови:

— Вы что же, не очень охотно шли к нам?

Вилков промолчал. А командиру подумалось, что с новым старшиной еще придется повозиться. «Был бы Дроздов здоров, я бы его и на десять таких, как этот, не променял». Командир даже в мыслях не мог себе представить, что можно без особого желания идти служить на его корабль.

Мог бы, конечно, Николай сказать, будто с первого дня службы на флоте мечтал попасть именно на «Север». Дескать, спал и видел себя «хозяином верхней палубы» на таком замечательном корабле. Тогда наверняка он сразу же заслужил бы расположение капитан-лейтенанта. Но не умел старшина льстить, подлаживаться к настроению других, будь этот другой даже сам командир корабля. Ему еще в детстве мать внушила: «Человек — не подсолнух, человеку не пристало весь свой век за солнцем головой ворочать…»

— Ну, что молчишь, старшина? — поторопил командир. — Говори, не стесняйся.

— Вы верно поняли, товарищ капитан-лейтенант, — Вилков поднял свою круглую, коротко стриженную голову. — Мне не очень хотелось уходить с родного корабля. — Он сделал упор на слово «родного».

— Что ж, спасибо за откровенность.

Командир поднялся. Вскочил, приняв стойку «смирно», и Вилков. Теперь, когда они стояли друг против друга, оказалось, что оба почти одинакового роста. Только у Вилкова плечи пошире да и весь он от прямых, мускулистых ног до выпуклой, обтянутой синей фланелью груди, короткой, как у атлета, шеи, выглядел массивней и поэтому казался немного ниже командира.

Уже не предлагая больше садиться и сам оставаясь на ногах, капитан-лейтенант сухим официальным тоном посвятил старшину в круг его обязанностей, посоветовал быть повзыскательней, не преминул заметить, что корабль всегда числился на хорошем счету.

— Завтра доложите, как устроились, — сказал он в заключение.

В старшинской каюте Николай присел на скамейку, огляделся. В два этажа койки, отгороженные тяжелыми плюшевыми шторами, намертво привинченный к палубе выкрашенный под дуб стол, покрытый зеленой материей. Две банки, как называют здесь скамейки. На переборке в самодельной металлической рамке цветная вырезка из «Огонька» — три летчицы, совершившие рекордный перелет — Валентина Гризодубова, Полина Осипенко и Марина Раскова. Они улыбаются, из-под откинутых на затылок летных шлемов выбиваются легкие волосы…

Спустя несколько минут Вилков уже стоял на полубаке. Боцманская команда была в полном сборе. С нескрываемым интересом краснофлотцы разглядывали нового боцмана, появление которого, видимо, оторвало их от каких-то занятий. Ближе всех к Вилкову оказался приземистый, будто вросший в палубу, человек. На розовом, мясистом лице его блестели бусинки пота, а маленькие карие глазки смотрели на Вилкова в упор. Всем своим видом он словно бы говорил: «На первый взгляд ты орел, а каким окажешься на поверку, еще неизвестно, может, и мокрой курицей».

— Что ж, давайте знакомиться, — произнес старшина. — Фамилия моя Вилков, звать Николай, по батюшке — Александрович. А теперь вы себя назовите. Начнем с вас. — И Вилков указал глазами на приземистого человека.

Тот неожиданно тонким голосом произнес:

— Егоров Василий Карпович.

— Уваров Анатолий Ильич…

— Осьминкин Владимир Иванович…

— Синицын Леонид Борисович…

Разве он мог сразу всех запомнить? Конечно, Егорова ни с кем не спутаешь. Да и Уварова тоже: выглядит совсем мальчишкой. Длинный, худющий, шея тонкая, уши оттопыренные, большие, как вареники, а на щеках и на верхней губе рыжеватый пух. «Наверное, ни разу еще не брился, — подумал Вилков, исподтишка разглядывая Уварова. — Кисти рук в свежих царапинах. Нелегко, наверное, дается юноше корабельная наука…»

— Чем вы занимались перед моим приходом? — спросил спокойно боцман, ни к кому персонально не обращаясь.

Ответил Егоров.

— Ремонтировали оборудование.

— Продолжайте, не буду вам мешать.

И Вилков направился в носовую часть корабля, откуда стал наблюдать, как Анатолий Уваров тщетно пытается срастить упругие металлические нити троса. Длинные, тонкие пальцы хватают то один, то другой конец, нагибают их, но стальные нити пружинят, не поддаются, больно жалят руки.

— Эх, ты, салажонок, был бы мичман Дроздов, он бы тебя живо приучил к нашей работе, — презрительно бросил ему Егоров.

Вилков, стоявший за шлюпкой, не был виден матросам. Да и не до него им было, занятым работой. Его поразило, что Егоров, сам легко, без видимых усилий сращивающий тугие нити тросов, и не собирается помочь товарищу.

Пришлось подойти к Уварову, взять из его рук инструмент. Повернувшись к нему, ободряюще сказать:

— Видите, ничего здесь трудного нет. Научитесь. Еще и самому Егорову пять очков вперед дадите! — Он нарочно подчеркнул слово «самому».

И без того румяное лицо Егорова вспыхнуло, заходили под тугой кожей желваки.

— Мало каши съел, чтобы со мной тягаться, — обиделся он.

— А вы, оказывается, человек гордый, конкуренции не терпите, — поддел его Николай. — Сами у мичмана Дроздова научились, а товарищу помочь не хотите. Не по-флотски это, Василий Карпович. — И уже обращаясь к Уварову: — Вот так продолжайте. Не будет получаться, Егоров вам поможет. Как, Егоров, поможете?

— Помогу, почему не помочь…

Знакомство с замполитом

С заместителем командира по политической части они сразу нашли общий язык. Оказалось, он, как и Вилков, до службы был речником. И это сблизило их.

Замполит спросил, какое впечатление произвела на боцмана команда.

Николай ответил не сразу.

— Народ в команде вроде неплохой, — осторожно начал он. — Есть отличные специалисты. Егоров, например… Уваров, тот совсем еще молодой. А в общем, я доволен. Сразу почувствовал школу мичмана Дроздова.

Внезапно замполит рассмеялся. И тут же сказал:

— Не сердись, старшина! Как только ты упомянул про школу Дроздова, у тебя даже голос изменился. Ну, прямо точь-в-точь, как у нашего командира. «Школа Дроздова» — это его излюбленный конек. На всех собраниях, совещаниях об этой школе говорил. Может, от этого-то наш бедный Дроздов и захворал… — Он добродушно хохотнул.

Пересев с кресла на диван рядом с Вилковым, замполит обнял его за плечи, понизил голос и сообщил:

— Вот что, Николай Александрович, Дроздов, конечно, отменный был специалист, слов нет. Но и он не без греха. Малость перехвалил его командир… Оттого, наверно, последнее время у того голова кругом и пошла. Дисциплину в команде ослабил. Любимчики появились. Тот же Егоров. Его, кстати, краснофлотцы между собой называют «единоличник». Ни за что к товарищу на помощь не придет…

«А ведь правильно говорит замполит, — отметил про себя Вилков. — Вот и сегодня Егоров над Уваровым потешался, вместо того, чтобы помочь».

Беседовали они еще долго.

А на следующий день сразу после подъема флага Вилков попросил разрешения командира освежить покраску правого борта.

— До ужина работу закончить, — распорядился командир.

Когда боцман ушел, он повернул к замполиту тщательно выбритое лицо.

— А боцман-то молодец. Я и сам собирался распорядиться насчет покраски…

Николай принялся колдовать над баночкой из-под консервов, смешивать краски разных цветов. Потом приказал Егорову и Уварову вместе заняться делом. От его внимательного взгляда не ускользнуло выражение растерянности, промелькнувшее на мясистом лице Егорова. Куда только девалась обычная самоуверенность того! Зато Уваров так и засиял, будто боцман пригласил его на торжественный обед, а не поручил работу.

Только позднее выяснилась причина необычного настроения Уварова…

Плотик, в котором разместились они с Егоровым, как поплавок прыгал на мелкой волне.

— Ну, действуйте, — напутствовал моряков боцман.

Когда часа два спустя он перегнулся через борт, чтобы посмотреть, как они там, то невольно услышал их разговор. Боцман ведь не сомневался: при покраске, как и во время сращивания тросов, Егоров будет задавать тон. Не без умысла послал их вместе, рассчитывая, что Уваров будет учиться у бывалого Егорова. А тут вдруг Уваров говорит Егорову:

— Ты, Вася, не так кисть держишь. Видишь, какие мазки получаются?

— У меня рука затекла, — оправдывается Егоров. — Я б лучше якорь-цепь вручную выбрал, чем этой покраской заниматься!

— А все потому, что кисть неправильно держишь. Вот, погляди, как надо.

Вилков залюбовался Уваровым. Ну, и молодчина! Даже не верилось, что это тот самый краснофлотец, который еще совсем недавно был таким беспомощным и неумелым при сращивании металлического троса.

Перед ужином, спустив на воду «тузик» — маленькую двухвесельную шлюпку, боцман обошел на ней корабль. Свежевыкрашенный правый борт поблескивал в лучах заходящего солнца голубовато-серой поверхностью. Совсем даже неплохо получилось.

Вечером он доложил командиру корабля:

— Покраску правого борта закончили.

— Хорошо. Вы свободны, боцман.

Николаю показалось, что говорил с ним капитан-лейтенант суховато. Но едва за боцманом закрылась дверь, на лице командира появилась довольная улыбка. «А боцман-то действует не хуже Дроздова…»

Выстроив на юте боцманскую команду, Вилков прошелся перед строем, плечистый, с отменной выправкой.

— Краснофлотцы Егоров и Уваров, два шага вперед!

По стальным палубным плитам гулко застучали тяжелые матросские ботинки.

— Кругом!

Теперь Уваров и Егоров стояли перед строем.

— За отлично сделанную работу, — громко начал Вилков, — краснофлотцам Егорову и Уварову объявляю благодарность.

— Служу Советскому Союзу! — произнесли они.

Предстоял поход. А прогноз погоды был неважный. Ожидался шторм. На верхней палубе нужно было все закрепить по-штормовому: там находился важный груз…

Капитан-лейтенант в сопровождении боцмана обошел палубу, придирчиво проверил крепление. По его сухощавому лицу нельзя было понять, доволен он действиями нового боцмана и его подчиненных или чем-то неудовлетворен.

И все же Николаи проникался к нему все большим уважением.

«Дотошный! Такому пыль в глаза не пустишь», — размышлял боцман, следуя за командиром. А тот на ходу бросал короткие замечания:

— Подтянуть трос.

— Лучше закрепить брезент.

Особенно внимательно осмотрел капитан-лейтенант, как закреплены громоздкие грузы — кубической формы ящики, на которых чернели надписи: «Осторожно! Не кантовать!».

Закончив осмотр палубы, он бросил на ходу «добро» и, почти не касаясь руками поручней, легко взбежал по трапу. На мостике его поджидал замполит, который тут же поинтересовался:

— Ну, как боцман?

— В порядке.

Когда бушует океан

Тяжелая океанская волна обрушивалась на плавбазу «Север». Корабль то заваливался на один борт, то тяжело и медленно выпрямлялся, чтобы крениться на другой. Это продолжалось уже не первые сутки, так что моряки едва держались на ногах.

Плавбаза «Север» получила задание доставить в отдаленный район побережья Охотского моря, где полным ходом шло строительство нового порта, необходимое оборудование.

— Никакие ссылки на плохую погоду во внимание не принимаются, — жестко произнесли в штабе.

Эти-то слова и вспомнил сейчас командир. Он стоял на уходящей из-под ног палубе; по черному прорезиненному плащу с надвинутым на самые брови капюшоном стекала вода. Сжимая обеими руками опорную скобу, командир с тревогой прислушивался, как звенит под ударами волн бортовая обшивка.

На четвертый день шторм начал понемногу ослабевать. Стараясь перекричать неумолчный шум океана, капитан-лейтенант осипшим, простуженным голосом обратился к вахтенному командиру:

— Узнайте у штурмана силу ветра.

…Штурман склонился над картой, где мелкими жучками пестрели выведенные остроконечными карандашами цифры и линии прокладки, устремившиеся к знакомым очертаниям Охотского побережья. Цветные карандаши перекатывались по столу, и только высокие бортики не давали им упасть на палубу.

Прозвенел телефон.

— Какая сила ветра, штурман? — раздался в трубке голос вахтенного.

— Порядка семь-восемь баллов, — ответил штурман.

— А прогноз? — уже по собственной инициативе поинтересовался вахтенный.

— Постепенное ослабление силы ветра. К концу дня ожидается до пяти баллов…

В это время Николай Вилков с матросами боцманской команды находился на обычном в походных условиях месте — в помещении со шкиперским имуществом. Он очень сочувствовал бедняге Уварову, который маялся от морской болезни. Бледное, покрытое бусинками пота лицо, глаза ввалились. Несколько раз боцман пытался отправить его в кубрик, чтобы тот отлежался на койке, но парень упрямо отказывался:

— Не надо, товарищ старшина. Я лучше со всеми..

Егоров где-то раздобыл соленый огурец и протянул Уварову:

— На, пожуй, может, полегчает.

— Спасибо.

— Пожуй, потом будешь благодарить.

Уваров с опаской надкусил огурец, прожевал кусок и с усилием проглотил солоноватую мякоть. Вскоре он действительно почувствовал, что изводившая его тошнота почти исчезла.

— А шторм малость стал тише, — радостно заметил он.

Вилков улыбнулся: если Уваров так заговорил, значит, моряки одолели непогоду. Но именно в этот момент с палубы донеслись сильные удары и скрежет. В следующее мгновение боцман был уже у двери.

— За мной! — крикнул Николай и исчез в захлестнувшей его ледяной воде.

Сначала он ничего не видел. Ему даже показалось, что погружается в морскую пучину, что крутые валы уносят его от корабля. Только сильный удар в челюсть вернул боцмана к действительности. Волна донесла его до леерных канатов, а потом, будто передумав, швырнула обратно, стукнула о корму зачехленной шлюпки.

Вилков заметил, что по левому борту волной сорвало ящики с важным грузом. Он понимал, чем это грозит. Можно было не только потерять ценное имущество — перекатывающиеся по палубе тяжелые ящики могли причинить кораблю серьезные повреждения.

В захлестывающих палубу потоках воды Николай различал фигуры своих матросов: приземистый Егоров, голенастый Уваров, подпоясанный ребристым спасательным поясом Осьминкин, ссутулившийся будто под неимоверной тяжестью Синицын. Он видел их словно через слюдяную перегородку.

Боцман ухватился за край ящика, увлекаемого волной к борту. И сразу ящик облепили матросы, как хлопотливые муравьи, поволокли его к тому месту, откуда сорвало штормом.

Когда груз, наконец, был надежно закреплен, и боцманская команда во главе с Вилковым ввалилась в кубрик, там их поджидал замполит. Он уже знал о единоборстве боцманской команды с непогодой, об их самоотверженной борьбе за спасение груза. Взгляд замполита остановился на лице Вилкова, чьи мокрые волосы липли ко лбу, правый глаз заплыл, а на скуле красовался лиловый синяк.

Не боясь показаться сентиментальным, замполит с чувством произнес:

— Какие же вы молодцы! А боцман просто чудо! — И он ласково похлопал по плечу Вилкова.

Осьминкин протянул Вилкову овальное зеркальце.

Боцман глянул в него и не смог сдержать улыбку.

— Вот так разукрасил меня штормяга!

Несколько часов ушло на приведение корабля в надлежащий вид.

А перед ужином сыграли большой сбор.

Командир, наглаженный, до синевы выбритый, прохаживался перед строем. Как назло, он то и дело останавливался перед боцманской командой, на правом фланге которой возвышалась могучая фигура Вилкова. Строгие, с холодным блеском глаза командира все видели, все замечали, и Николай каждую секунду ожидал услышать замечание по поводу своего разукрашенного лица. От этого у него неприятно потели ладони, покрытые ссадинами.

Но капитан-лейтенант неожиданно для него сказал:

— Я доволен действиями личного состава! Особо отмечаю боцманскую команду. Старшине Вилкову и всем его подчиненным за мужество и решительность, проявленные в сложных штормовых условиях, объявляю благодарность.

Во время ужина в кают-компании командир поделился с замполитом:

— На боцманов нам везет. Вилков проявил себя с самой лучшей стороны…

— Не хуже Дроздова? — усмехнулся замполит.

— Не хуже, — твердо произнес командир, а после короткой паузы добавил: — Может быть, даже кое в чем и лучше. Лихости у нового боцмана больше, что ли…

— Это от молодости, — подал голос комендор.

— Не согласен, — покачал головой замполит. — Во-первых, Вилкову уже двадцать семь, и он старше всех своих подчиненных. В такой короткий срок сумел заслужить авторитет у команды! Вы же знаете, что народ там своенравный, я бы сказал, с норовом. Даже мичман Дроздов не всегда умел держать их в руках. Особенно в последнее время… Вилков — человек целеустремленный, влюбленный во флотскую службу, и моряки это сразу почувствовали.

— Комиссар у нас голова! Все по полочкам разложил, — командир весело подмигнул замполиту. — Скажу откровенно, когда Дроздов ушел, я очень боялся, что пришлют нам такого боцмана, с которым хлебнем мы горюшка… Очень рад, что оказался не прав.

Вот за эту способность открыто признавать свои заблуждения, не боясь, что это может поколебать авторитет в глазах подчиненных, замполит и уважал командира.

Идет война священная

Уже вовсю громыхала на нашей земле война. Каждое утро моряки собирались у репродукторов, чтобы послушать сводку Совинформбюро. К этому времени Вилков приходил из своей старшинской каюты в кубрик, где размещалась боцманская команда, садился на крашеную шаровой краской банку к длинному столу, наглухо прикрепленному к палубе и, подперев голову рукой, ждал, когда оживет темный квадрат репродуктора.

Едва раздавался знакомый голос московского диктора, матросы сбивались тесной группой поближе к динамику.

— Можайск, Волоколамск, Дорохово — это же Подмосковье, — растерянно говорил товарищам Сидельников, выслушав сводку. — От Москвы до Дорохова электричкой два часа ехать…

— Когда же их остановят? — глухо ронял Синицын.

Уваров с жаром заверял:

— Придет срок — остановят! В столицу врага не пустят! — Его большие, оттопыренные уши становились пунцовыми. — Вот бы нас туда под Москву! Мы бы им показали…

— Без нас покажут, — замечал Вилков. — Ведь у нас здесь тоже важная служба.

Честно говоря, он сам бы многое отдал за то, чтобы оказаться среди защитников столицы.

Однако говоря о важности службы на Востоке, боцман был безусловно прав. 15 октября 1941 года член Военного совета Тихоокеанского флота С. Е. Захаров в числе других военачальников-дальневосточников был вызван в Москву. Там командующего Дальневосточным фронтом генерала армии И. Р. Апанасенко, командующего Тихоокеанским флотом адмирала И. С. Юмашева, первого секретаря Приморского крайкома партии Н. М. Пегова и его принял в Кремле И. В. Сталин.

Вот как об этом вспоминает сам Захаров:

«И. В. Сталин медленно прохаживался у стола, держа в руках свою неизменную трубку. Поинтересовавшись, как у нас обстоят дела, он рассказал о трудной обстановке, сложившейся на фронте. Затем у И. Р. Апанасенко и И. С. Юмашева спросил, какие силы и средства могли бы они выделить в распоряжение Ставки без особого ущерба для боеспособности фронта и флота. При этом предупредил: нет никаких гарантий, что японская военщина не выступит против нас, и дальневосточникам тогда придется очень трудно, а помощи ожидать будет неоткуда. После наших заверений, что дальневосточники при любых условиях до конца выполнят свой воинский долг, Сталин тепло попрощался с нами и пожелал успехов.

В этот же день в Генеральном штабе были уточнены силы и средства, которые предстояло отправить с Дальнего Востока на Запад, а когда через несколько дней мы вернулись во Владивосток, то эшелоны там уже формировались.

Моряки Тихоокеанского флота участвовали в битвах под Москвой и в Сталинграде, в героической обороне Севастополя и Ленинграда, в боях за Северный Кавказ и Заполярье. Их можно было встретить на кораблях и в частях Северного, Балтийского, Черноморского флотов, на военных флотилиях».[1]

Но тогда, глубокой осенью 1941 года, слушая вместе с товарищами в кубрике передачи по радио, Вилков ничего этого не знал. Каждое слово передовой «Правды» от 20 октября больно отдавалось в сердце: «Враг угрожает нашей любимой столице. Во чтобы то ни стало остановить продвижение фашистских орд, задержать врага и затем опрокинуть его — вот задача, поставленная сейчас партией и правительством перед частями Красной Армии…»

После этого Николай написал рапорт с просьбой направить его на фронт. Командир корабля прочитал его, хмуро глянул на старшину и сухо произнес:

— Командование само решит, кому где быть надлежит. — Этим нарочито канцелярским оборотом речи он как бы пресекал всякую попытку продолжать разговор об отправке на фронт.

А вечером, после спуска флага, Вилкова вызвал замполит. При ярком свете электрических ламп видно было, как сильно он изменился: осунулся, похудел, исчез веселый блеск глаз. Еще бы, ведь замполит — уроженец Украины, где-то возле Днепропетровска живут его родители — мать, отец, сестры. Туда на лето он еще в мае отправил погостить жену и сынишку…

— Товарищ комиссар, вы от жены письма получаете? — невольно вырвалось у старшины.

— Какие там письма! Пятихатка вот уже третий месяц оккупирована фашистами… — Замполит подавил вздох. — Ладно, старшина, сейчас не об этом разговор. Не у меня одного семья в беду попала. — Он достал из голубой папки рапорт Вилкова. — Вот ты тут в своем рапорте пишешь, что не можешь оставаться в глубоком тылу, когда идет смертельный бой за свободу Родины, и просишь послать тебя в действующую армию. Так?

— Так…

— Выходит, ты у нас один в бой рвешься? Остальные не стремятся защищать свою землю, меньше тебя любят ее…

Вилков хотел возразить, но замполит предостерегающе поднял руку. Его округлое лицо с продольной ямочкой на подбородке, обычно такое добродушное, сейчас было замкнутым.

— Погоди, старшина, не перебивай. Ты уж выслушай меня. Я тебе первому об этом говорю. Известно тебе, что значит оставить у врага детей, жену, родителей? Может, их в живых уже нет…. — В темных комиссаровых глазах Вилков прочел такое страдание, что ему стало не по себе. — А я даже отомстить за них не имею возможности!

У меня приказ… А командир наш? Не меньше нашего с тобой на фронт рвется! У него же родного брата под Одессой убили! А он свое горе в кулак зажал и ни гу-гу. Вот погляди, старшина. — Он наклонился поближе к Николаю и открыл папку, где лежала кипа исписанных разными почерками тетрадных листков. — Знаешь, что это? Рапорты с просьбой отправить на фронт! Но если нас всех отпустят туда, кто здесь границу будет защищать?

На это Вилкову нечего было сказать.

— Понял все-таки, голова садовая, — обрадовался замполит. — Самураи спят и видят как бы нанести нам неожиданный удар в спину, здесь, на востоке. Вот почему не можем мы отправить таких ребят, как ты, с дальневосточных рубежей… Так что будем делать с твоим рапортом?

— Можно, я заберу его? — тихо спросил Николай.

— Бери. И еще тебе скажу: на наш век боев хватит… Навоюешься.

Несколько дней Вилков ходил, как в воду опущенный. Впервые не обрадовало его сообщение о предстоящих соревнованиях шлюпочных команд на первенство базы. Бывало, раньше, услышав о состязаниях, он сразу собирал краснофлотцев своей команды, чтобы готовить шлюпку, сообща наметить порядок тренировок. Теперь же только по-уставному сказал старпому:

— Есть, подготовиться к соревнованиям.

— Вы что, старшина, заболели?

— Никак нет, товарищ старший лейтенант, я совершенно здоров.

— Почему же такой кислый вид?

— Просто считаю, что в такое тревожное время заниматься шлюпочными гонками — детская забава. Там война идет, льется кровь, а мы здесь…

Старший помощник командира укоризненно покачал головой.

— Не ожидал от вас услышать такие слова! Хождение на шлюпке — один из видов боевой учебы. Что же, по-вашему, на время войны нам прекратить боевую подготовку? Ладно, идите, старшина. Будем считать, что я не слышал ваших рассуждений. Надеюсь, ваша шлюпка придет первой? Смотрите, не подкачайте!

И Вилков не подкачал. Шлюпка под его командой намного опередила своих соперников, что вызвало ликование командира корабля — заядлого шлюпочника. Тот объявил Николаю и его матросам благодарность, а потом весь день сам ходил именинником.

Победа досталась команде Вилкова нелегко. На всей дистанции за ней почти вплотную шла шлюпка с корабля, где прежде служил Николай. Даже был момент, когда она вырвалась вперед. Только мастерство и опыт старшины помогли обойти ее и первым достичь финиша.

В награду за эту победу Осьминкин потребовал у кока дополнительную порцию компота. Под общий смех он заявил, что хотя в команду шлюпки не входил, но как болельщик так переволновался, что похудел на несколько килограммов.

…Между тем вести с фронта приходили тяжелые. Однажды после подъема флага в каюту замполита заглянул командир.

— Чем занимаешься? — спросил он у него.

— Просматриваю свежую почту.

— Ты помнишь, как в политотделе нас знакомили с гитлеровским приказом о параде на Красной площади?

— Что с них взять! Придет время, и наша армия войдет в поверженный Берлин.

Они помолчали. Потом командир неожиданно предложил:

— Хорошо бы провести с моряками беседу о положении на фронте.

— Я тоже об этом думал. Только лучше на этот раз ты сам проведи ее.

— Почему я? — Капитан-лейтенант удивленно поднял брови.

— А разве командир не несет ответственность за моральное состояние личного состава?

После некоторого раздумья тот согласился.

— Пожалуй, ты прав. Эту беседу лучше провести мне… Итак, завтра, после ужина.

Будучи человеком обстоятельным, командир тщательно вычертил на большой географической карте линию советско-германского фронта. Ярко-красная, цвета крови, она тянулась от студеного Баренцева моря, через леса Карелии, зловещей петлей опоясывала Ленинград, круто поворачивала почти вплотную к Москве, уходила на юг, минуя Тулу, и упиралась в районе Севастополя в Черное море. Тяжко было смотреть на нее…

Коротко охарактеризовав положение на различных участках огромного фронта, капитан-лейтенант подробно остановился на трудных, кровопролитных боях под Одессой, Москвой и на Севастопольском направлении.

— Каждый день сводки Совинформбюро сообщают о массовом героизме советских воинов в боях с фашистами. Вот несколько выдержек из сводок.

Четко выговаривая каждое слово, он прочитал: «Все попытки фашистов прорвать линию обороны Одессы разбиваются о непоколебимую стойкость мужественных защитников города. Героически сражаются на подступах к городу моряки Черноморского флота. В одном из боев отряды краснофлотцев при поддержке наших батарей два раза ходили в атаку против пехотной дивизии противника. В ожесточенных схватках отборные части вражеской дивизии были разгромлены».

С нескрываемой болью командир начал рассказывать о тяжких испытаниях, выпавших на долю советского народа в битве с фашизмом.

— Беда людей роднит, — подал реплику кто-то из матросов.

— Не беда, а правое дело роднит, — жестко поправил командир.

Он строго оглядел хмурые лица моряков и продолжал:

— Сейчас все честные люди на земле с тревогой и восхищением следят за судьбой Севастополя. Защитники города продолжают стойко оборонять главную базу Черноморского флота. Вот послушайте, какой подвиг совершили моряки-черноморцы во главе с Николаем Фильченковым. Это же надо на такое решиться: с гранатой броситься под гусеницы фашистских танков!

«Николай Фильченков! — встрепенулся старшина. — Неужели тот самый?»

Перед началом войны он получил от своего друга Николая Фильченкова письмо из Севастополя. Все сходится: и фамилия, и имя, и звание.

Они дружили с детства. Часами просиживали на волжском берегу, с завистью провожая взглядами легкие, белоснежные суда, которые сновали по реке. О чем только тогда не было переговорено! О дальних перелетах Чкалова. О шлюпочных переходах с Балтики в Черное море, о папанинцах, дрейфующих в районе Северного полюса.

Фильченков был старше Вилкова. Отслужив срочную службу на флоте, он советовал ему:

— Пойдешь на призывную комиссию, Коля, просись на флот. Плавать на море, это тебе не по реке шлепать.

Вилков обижался на него за такое неуважительное отношение к речникам.

— По Волге водить суда тоже дело не простое. Любите вы, моряки, нос задирать…

— Что ж, Волга, конечно, река серьезная, — соглашался с усмешкой Фильченков, — но и ее с морем не сравнишь. — Потом, разом спрятав веселую усмешку, уже другим, серьезным тоном, продолжал: — Одно тебе скажу, Коля, морская служба хлюпиков не терпит. Флот признает только крепких парней!

Поздней, уже проходя службу на Тихоокеанском флоте, Николай Вилков не раз вспоминал справедливые слова своего старшего друга. И сейчас, узнав о подвиге Фильченкова, решил рассказать про него товарищам, хотя сердце сжималось от боли за того, а голос срывался.

— Николай Дмитриевич Фильченков много лет прослужил на подводной лодке нового типа. Однажды в испытательном плавании ему пришлось стоять вахту почти двое суток без смены. А потом вышло из строя электрическое управление горизонтальных рулей. Лодка получила дифферент на нос. В любую минуту можно было ожидать, что она перейдет в вертикальное положение и тогда — гибель.

Матросы слушали боцмана с затаенным дыханием. Даже непоседа Владимир Осьминкин сидел непривычно притихший и грустный.

— Фильченков не растерялся, — продолжал Вилков. — Он сразу перешел на ручное управление и сумел выровнять лодку.

Рассказ его произвел на всех сильное впечатление. Моряки долго не расходились, делились мыслями, спорили. А Николай думал о своем: представлял себе Фильченкова с горсткой бойцов там, у изгиба дороги, ведущей к Севастополю. Все они — Василий Цыбулько, Юрий Паршин, Иван Красносельский, Даниил Одинцов — выдержали, не подвели своего замполита, до конца исполнили долг перед Родиной. Он словно наяву видел, как затвердели их лица, обращенные к нарастающему гулу танковых моторов. Как молча, деловито привязали они к широким флотским ремням гранаты. Как скупо пожали друг другу руки, прежде чем заслонить фашистам дорогу на Севастополь.

Вечером 7 ноября замполит заглянул в кают-компанию, где одиноко склонился над подшивкой «Правды» командир. Тот поднял весело поблескивающие глаза.

— Ну, что? В Москве-то все-таки наш военный парад состоялся!

Замполит улыбнулся.

— Иначе и быть не могло. — И тут же посерьезнел. — Положение под Москвой остается трудным. Войска прямо с Красной площади пошли в бой…

— Получена директива политотдела, — вспомнил замполит.

— О чем?

— Изучить на политзанятиях доклад товарища Сталина о двадцать четвертой годовщине Октября и его речь на параде.

— Добро.

Сколько раз потом на протяжении долгой-долгой войны слушали и читали они о подвигах советских людей, сражавшихся за родную землю. И гордились, что среди героев немало тихоокеанцев, тех, кого военная судьба привела в действующую армию.

Осенью сорок второго года, когда в сводках Совинформбюро замелькало слово «Сталинград», когда от неумолчного железного скрежета у берегов Волги задрожала планета, по стране разнеслось имя снайпера Василия Зайцева, недавнего тихоокеанского матроса, бесстрашного мстителя из бригады морской пехоты. Это он произнес в Кремле, принимая правительственную награду:

— Для нас за Волгой земли нет! Мы стояли и будем стоять насмерть!

А время было тяжелое. Враг, разбитый под Москвой и отброшенный на запад, все еще оставался сравнительно недалеко от столицы.

Вилков подолгу простаивал у карты, висевшей в ленинской комнате. Как-то его застал там замполит.

— Ты что смотришь, боцман? — поинтересовался он.

— Ищу Чернушки, — смущенно произнес Николай.

— Значит, уже знаешь о подвиге рядового Александра Матросова?

Вилков утвердительно кивнул головой.

…Тихоокеанский флот в годы войны с фашистской Германией, кроме своей прямой задачи по обороне морских рубежей нашей Родины на Дальнем Востоке, выполнял важную роль своеобразной кузницы подготовки кадров для флота. В полумиллионной армии моряков на сухопутном фронте находилось 143 тысячи тихоокеанцев, которые внесли достойный вклад в дело победы над немецко-фашистскими захватчиками.

А летом 1945 года, когда через два месяца после победы над фашистской Германией в Петропавловске проходило совещание отличников боевой и политической подготовки, старшина Вилков вошел в переполненный зал матросского клуба и остановился в нерешительности — все места были заняты. «Не надо было задерживаться с Платоном», — подумал он.

Дело в том, что по пути сюда Николай случайно встретил Платона Сорокина — старшину 2 статьи, своего земляка, с которым два года назад судьба снова свела его на Тихом океане. Тот рассказал про провокацию самураев.

— Понимаешь, вдруг из-за сопок, с нашей стороны, два тяжелых бомбардировщика. Мы поначалу приняли их за союзников. Не успели опознавательные знаки определить, как первый бомбардировщик на бреющем дал залп из пушек и крупнокалиберных пулеметов. А там еще заход, еще… У нас-то всего два катера… А у них здесь, под боком, на Курилах, на южном Сахалине, аэродром…

В течение всей войны обстановка на Дальнем Востоке оставалась крайне напряженной. Наша страна строго соблюдала условия о нейтралитете с Японией и делала все возможное, чтобы предупредить любые осложнения на дальневосточных границах. Однако японцы систематически нарушали воздушное пространство СССР, а военные корабли — советские территориальные воды.

Сколько вреда нанесли они нашему судоходству на Дальнем Востоке! Задерживали наши суда, топили их подводными лодками и самолетами. С 1941 по 1944 год японцами было задержано 178 наших судов, потоплены транспорты «Кречет», «Майкоп», «Перекоп», «Ангарстрой», «Белоруссия», «Обь», «Ильмень», «Трансбалт»…

После вторичного рапорта на имя командира корабля Николаю Вилкову удалось добиться разрешения на отправку в группу первого броска. Это было 9 августа 1945 года.

— Вот и пришел наш денек, — сказал Николай, обращаясь к товарищам по службе. — Сегодня главная задача — железная дисциплина и полный порядок во всем. Ясно?

— Ясно, товарищ старшина! — отозвались все разом.

Началась тщательная подготовка к десанту.

Днем и ночью в штабе командующего операцией разрабатывался детальный план высадки. Предусматривалось все до мелочей.

На кораблях уже были получены указания на переход и точные схемы взаимодействия всех родов войск во время всей операции. К вечеру подготовились к походу. Десятки кораблей выстроились на рейде в четком кильватере. Десантные сухопутные войска заняли свое место на военных транспортах.

Скоро в головную часть строя должны были явиться десантные суда, которым предстояло выполнить самое ответственное задание — внезапным ударом групп первого броска майоров Т. Почтарева и П. Шутова захватить плацдарм на острове Шумшу и стремительно расширить его, не давая противнику закрепиться.

Н. А. Вилков

От успешных действий групп первого броска зависела в значительной мере судьба высадки главных сил.

Десант покидает бухту

Ночная темень, быстро сгущаясь, вскоре стала почти непроницаемо черной. После душного августовского дня повеяло прохладой. Стоявший на палубе десантного корабля Николай Вилков вслушивался в приглушенные голоса ночи. Он знал, что на суда, рассредоточенные в бухте Авачинской губы, идет погрузка десанта.

Вот из-за сопок медленно выплыл шар луны. Он подымался все выше и, казалось, зажигал воду красно-желтым пламенем, так что стали хорошо различимы контуры портовых сооружений, темные силуэты боевых кораблей.

Острый слух Николая улавливал только шелковистый плеск воды о корпус корабля. Да снизу из матросского кубрика изредка доносился ласковый перебор баяна.

На соседнем корабле отбили склянки.

— Пожалуй, пойду отдохну, — сказал старшина.

— Правильно… Сейчас самое время. На Курилах будет не до сна.

— Да уж самураи зубами вцепятся в Курильские острова. Ворота на север, как они говорят…

Не успел Николай уснуть — заработали машины. Один за другим корабли стали отходить от причала.

Было ровно пять, когда старшина снова вышел на палубу. От воды потягивало холодом. А в теплом уютном кубрике десантники, переговариваясь, неторопливо набивали патронами диски, протирали автоматы.

Внимание Николая привлек совсем молоденький матрос, голубоглазый, со вздернутым носом, усыпанным веснушками. Он не участвовал в общей беседе, но внимательно ловил каждое слово товарищей.

«Где я его встречал? — размышлял про себя Вилков. Наконец вспомнил: „Да это же Петя Ильичев, пришел с недавним пополнением“». Но в следующую минуту он уже забыл о нем, потому что ввязался в горячий спор.

— Бой всем нам экзамен устроит, — громко доказывал Вилков. — Сразу видно будет, кто чего стоит!

— Так уж сразу, — возражали ему. — Поначалу-то кое-кто растеряться может…

— В том-то и дело, что необходимо тут же преодолеть такую растерянность, если она появится.

— Верные слова, — согласился со старшиной только что подошедший Ильичев. — Немцев одолели и с японцами справимся.

— На словах, что на гуслях, а на деле, что на балалайке, — не скрывая насмешки, произнес кто-то из старослужащих моряков. — Вот посмотрим, каким ты в бою окажешься…

— Посмотрим, — согласился Ильичев.

На митинге морских пехотинцев коллективно выработали содержание клятвы и единогласно приняли ее. «Родина-мать, — говорилось в ней, — идя на выполнение боевой задачи, клянемся тебе, родная Отчизна, что не запятнаем наше боевое победоносное знамя, будем бить врага так, чтобы раз и навсегда покончить с ненавистным японским империализмом, за счастье нашей Родины, за наш советский народ мы готовы отдать свою жизнь».

Первым поставил под ней свою подпись старшина 1 статьи Вилков.

Между тем корабли продолжали двигаться к острову Шумшу. Видимость была крайне ограниченной, что затрудняло переход, но в то же время благоприятствовало проведению операции. Оставаясь незамеченными с воздуха, десантные суда могли вплотную подойти к острову и, если туман не рассеется, высадить на вражеский берег передовой отряд, который захватит плацдарм и обеспечит высадку последующих сил десанта.

При планировании операции внезапность учитывалась как главный фактор. Запрещено было зажигать береговые маяки и огни во время следования кораблей вдоль побережья Камчатки, а также пользоваться до начала высадки радиосвязью. Применялись лишь флажные семафоры и световая сигнализация направленного действия.

Для соблюдения скрытности, казалось, было предпринято все, что только возможно. На берегу никто не знал маршрута и цели десанта: задачи частям и подразделениям ставились в походе.

Большое внимание при подготовке к высадке десанта уделялось партийно-политической работе. Каждому участнику операции вручена была листовка с призывом образцово выполнить свой долг перед Родиной. О том, как надо действовать в бою, говорила специально изданная «Памятка бойцу-десантнику». На всех кораблях провели митинги, партийные и комсомольские собрания. Во вновь сформированном батальоне морской пехоты была усилена партийная и комсомольская прослойка: из 783 человек в нем теперь насчитывалось 320 коммунистов и 173 комсомольца.

Политработники провели оперативную работу по разоблачению коварства японских империалистов, подчеркивая, что задача предстоящей десантной операции состоит в том, чтобы смелым и решительным ударом разгромить гарнизоны островов и выполнить боевой приказ с честью. Агитаторы побеседовали о бдительности, используя материалы из листовок, выпущенных политотделом базы.

Только в батальоне морской пехоты, высаживавшемся в первом броске, за день было подано 18 заявлений с просьбой принять в партию. Матрос Колчин писал в своем заявлении: «Прошу первичную парторганизацию принять меня кандидатом в члены ВКП(б). В боях с японскими захватчиками высокое звание коммуниста оправдаю с честью. Программу и Устав ВКП(б) признаю».

Теперь все десантники с нетерпением ожидали начала высадки, в том числе Николай Вилков.

В первый день плавания, который прошел спокойно, боцман, стоя на верхней палубе, увидел, как от корабля, где находилось командование головного отряда, отвалил юркий катер. Зарываясь носом в волну, он устремился к их судну. Когда с него сошли майор Шутов, командир отряда, с заместителем по политической части старшим лейтенантом Котом и ступили на палубу корабля, их плотным кольцом окружили десантники. Посыпались вопросы:

— Сколько еще ходу до острова Шумшу?

— Какие прогнозы на погоду?

Побеседовав с людьми, старший лейтенант Кот сложил в полевую сумку стопку исписанных разными почерками листков. Содержание их было примерно одинаковое: «Иду в бой. Прошу считать меня коммунистом». Так писали солдаты, матросы, сержанты, старшины.

Позднее катер Шутова пристал к кораблю командующего операцией.

Генерал-майор Гнечко вызвал к себе командира передового отряда, чтобы познакомить с характером оборонительных сооружений японцев на острове Шумшу и последними разведывательными данными, а также уточнить порядок выполнения задачи.

В полдень на корабль, где располагался штаб передового отряда, катер Шутова собрал командиров подразделений. Отправился туда и ротный командир Вилкова старший лейтенант Кащей. А когда вернулся, сразу довел конкретные задачи до всего личного состава.

Вилков понимал, что впереди еще десятки километров пути, полные всяких неожиданностей, трудностей. Предстояло высаживаться на незнакомый берег острова. И тут, конечно, помогут тренировки, которыми руководил старший лейтенант Кащей, чьим ближайшим помощником в этом деле был Николай.

Для тренировок выбрали участок Камчатского побережья, изрезанностью рельефа сходный с островом Шумшу. Здесь были оборудованы оборонительные сооружения примерно такие же, как на японском острове. Матросы и солдаты передового отряда с рассвета до глубокой ночи отрабатывали все детали высадки. На корабли и в казармы возвращались промокшие до нитки, от усталости валились с ног. Но никто не роптал, не жаловался на трудности. Каждый понимал, что как бы ни было тяжело на тренировках, в бою будет труднее. На занятиях не рвутся мины и снаряды, не свистят над головой пули. А там…

— Не к теще на блины идем, — говорил своим матросам Вилков. — К встрече с самураями готовимся.

Густой туман висел над морем. Временами он становился настолько плотным, что впереди идущий корабль различался с трудом.

— Даже погода на нашей стороне, — шутили моряки. — Пусть попробуют самураи обнаружить нас в таком киселе!

Собрав бойцов на политическую информацию, замполит повесил на переборке кубрика географическую карту, испещренную синими и красными жирными линиями.

Вилков примостился рядом со своими матросами Ильичевым и Додухом. Слегка подавшись вперед, все трое следили за тем, как замполит водил неотточенным концом карандаша по карте, разъясняя десантникам обстановку на советско-японском фронте.

— Наши войска ведут успешные боевые действия на Сахалине. Японцы оказывают особенно яростное сопротивление вот здесь. — Он энергично ткнул карандашом в карту. — Это важная железнодорожная станция Котон. Советские воины ночью прошли через болота, которые противник считал непроходимыми, и сейчас, видимо, штурмуют Котон.

— А как идут дела в Маньчжурии? — спросил Ильичев.

Сидевший позади него десантник с черными шелковистыми усами усмехнулся:

— Не спеши, хлопче, поперед батьки в пекло.

Замполит, заметив смущение Ильичева, улыбнулся ему.

— Что ж, вопрос правильный. В конечном счете, в Маньчжурии решается судьба войны с Японией. Там советским войскам приходится преодолевать сильное сопротивление Квантунской армии. Так вот, смотрите. В этом районе наши соединения осуществили прорыв вражеской обороны. Японцы в панике бегут, боясь окружения. Собственно говоря, Квантунская армия находится на грани катастрофы. Так что это облегчает нашу задачу. Конечно, рассчитывать на легкую победу не приходится. И каждому из нас нужно приготовиться к жестоким боям.

Замполит подробно рассказал об укреплениях японцев на Курильских островах, где противник сосредоточил свыше 80 тысяч солдат и офицеров. Одних аэродромов насчитывалось 9, способных принять до 600 самолетов. На побережье Второго Курильского пролива имелись две хорошо оборудованные и сильно укрепленные с суши и моря военно-морские базы, к которым были приписаны корабли так называемой Халактырской флотилии.

— Но мне хочется вам напомнить, — предупредил он, — что самым укрепленным из островов и самым близким к Камчатке является Шумшу. Вот его-то нам и придется брать.

До наступления сумерек десант периодически прикрывала истребительная авиация. Когда стемнело, в охранение со стороны океана вышли торпедные катера, следовавшие до того на буксире сторожевого корабля «Киров» и минного заградителя «Охотск».

Первый бросок

Переход длился более суток.

Вилков не раз выбегал на верхнюю палубу, нетерпеливо вглядываясь в ночную темень. Здесь он иногда натыкался на кого-нибудь из десантников. Вот и сейчас послышался чей-то добродушный смешок.

— Что, браток, не терпится?

— Скорей бы, — вздохнул Николай.

— Темно, хоть глаз выколи.

— Ничего, это нам на руку.

Он уже собирался возвращаться в кубрик, когда неожиданно прозвучал громкий голос командира роты:

— Подходим.

Корабль сразу ожил. Верхнюю палубу быстро заполнили десантники.

В 4 часа 20 минут 18 августа был произведен четырнадцатиминутный огневой налет береговой батареи с мыса Лопатка по укреплениям противника на северной части острова Шумшу. В это время десантные суда с подразделениями передового отряда, под прикрытием густого тумана, на приглушенных моторах подходили в развернутом строю к берегу.

Старшина Вилков стоял рядом со старшим лейтенантом Кащеем, чуть в сторонке от сгрудившихся у борта матросов. Они вполголоса перебрасывались скупыми фразами:

— Как бы японцы не всполошились после этого обстрела.

— Вполне могут.

— Тогда никакой внезапной высадки не получится.

— Батарея не первый раз бьет по острову.

— Одна надежда, что самураи уже привыкли к налетам…

Остров молчал. Видимо, все-таки его гарнизон не подозревал о приближении десантных судов к берегу. Уже много позднее стало известно, что японское командование считало невозможным высадку советских десантов в ближайшие дни, тем более на сильно укрепленном в противодесантном отношении участке. Может быть, исходило это из того, что на Камчатке у нас были ограниченные силы.

Взятый в плен японский генерал рассказывал:

— Наши радиолокационные посты обнаружили движение кораблей к Первому Курильскому проливу. Но мы приняли это за обычный перегон советских судов с грузами из США во Владивосток. Обстрел же острова Шумшу береговой батареей с мыса Лопатка сочли за очередной огневой налет, проводившийся регулярно в течение нескольких последних дней.

А наши корабли с десантом приблизились к берегу метров на 150–200, где глубина была до двух и более метров. Ближе подходить было опасно, потому что суда, имевшие большую осадку, могли застрять на прибрежных подводных камнях.

Ровно в 4 часа 30 минут между мысами Кокутан и Котомари на трехкилометровой полосе началась высадка десантов.

Одним из первых бросился за борт Николай Вилков. Холодная вода обожгла его разгоряченное тело. Держа над головой автомат, он поплыл к берегу. На половине пути, когда почувствовал под ногами твердый грунт, дело у него пошло быстрее. Рядом с ним, тяжело дыша, двигались бойцы передового отряда. На берегу десантники, не задерживаясь, тихо и бесшумно стали подходить к первым прибрежным траншеям противника.

Намокшая одежда прилипала к телу, затрудняла и сковывала движения Вилкова. Пришлось сбросить бушлат. Примеру старшины последовали другие. Они оставили себе только оружие, боеприпасы и гранаты.

Ни Вилкову, ни его товарищам еще не приходилось участвовать в боях, но опыт у них все же был. За тысячи километров от советско-германского фронта, на далекой Камчатке, они изучали опыт Великой Отечественной войны, на учебных полях настойчиво совершенствовали искусство побеждать врагов, приобретая необходимое боевое мастерство и тренируясь на выносливость.

Так что группа матросов и солдат во главе с Вилковым с ходу преодолела прибрежные траншеи, которые оказались не занятыми противником.

За первыми подразделениями начали высадку пулеметчики, минометчики и бронебойщики. За час основные силы передового отряда продвинулись до двух километров в глубь острова. Они зашли в тыл японцам.

Все чаще возникала ожесточенная перестрелка. А к 5 часам 30 минутам, когда на берегу уже находился передовой отряд, к пункту высадки начали подходить корабли с первым эшелоном главных сил. Вот только тогда противник обнаружил высадку десанта.

Батареи самураев, расположенные на мысах Кокутан и Котомари, а также на танкере «Мариуполь», в свое время потерпевшем крушение на рифах около японского побережья и превращенном ими в площадку для орудий и пулеметов, открыли ураганный огонь. Но причинить какой-либо вред десантникам на берегу вражеские батареи не могли, так как располагались в капонирах с секторами обстрела лишь на море. Весь огонь сосредоточивался по пункту высадки и подходившим к нему кораблям. Однако экипажи кораблей, борясь с пожарами, заделывая пробоины, не прекращали огня по вражеским укреплениям.

От прямого попадания вражеских снарядов загорелось десантное судно № 2. На помощь ему поспешил минный заградитель «Охотск», которым командовал капитан-лейтенант В. К. Моисеенко. Благодаря самоотверженным действиям командира электромеханической части старшего инженер-капитана В. Бондаря, главного боцмана мичмана Н. Васильева, матросов Н. Колесникова, В. Коробина и других членов экипажа пожар был ликвидирован.

Героически сражался экипаж минного заградителя «Охотск». Во время боя корабль был атакован внезапно появившимся японским торпедоносцем, и лишь своевременный искусный маневр позволил ему уклониться от сброшенной торпеды, которая прошла всего лишь в трех метрах от борта. От прямых попаданий снарядов на корабле вышло из строя рулевое управление, центральное освещение и электротелеграф. Но личный состав «Охотска», действуя слаженно, быстро и четко, проявляя исключительную выдержку и мужество, буквально через несколько секунд перевел корабль на ручное управление, а аварийная группа вступила в борьбу за него.

Тяжело раненный в ноги, руки и спину осколками разорвавшегося вражеского снаряда краснофлотец Колчин не отошел от своего орудия и продолжал управлять огнем, пока не кончился бой. Нашел в себе силы исправить поврежденное орудие и пораженный в обе ноги краснофлотец Курганов. До конца боя наводчик Деткин продолжал наводить орудие одной рукой, так как вторая была ранена. Конечно, тут в полной мере сказалась повседневная кропотливая работа партийной организации, воспитавшей дружный и сплоченный коллектив, привившей каждому моряку чувство товарищества и высокой ответственности за общее дело. Только за несколько дней до этого боя она приняла кандидатами в члены Коммунистической партии Колчина, Курганова и Деткина. На партийном собрании, где рассматривались их заявления, моряки дали клятву не щадить своих сил в борьбе с ненавистными врагами и сдержали ее.

Десантное судно № 43 из-за больших повреждений от вражеских снарядов и сильного пожара было выброшено на берег. Матрос Андрошюк, заметив огневую точку противника, которая продолжала обстреливать судно, открыл по ней огонь трассирующими пулями, обозначая тем самым место цели кораблям артиллерийской поддержки. Вражеская огневая точка была вскоре уничтожена. Но опасность от пожара становилась угрожающей. От едкого дыма и раскаленного воздуха матросам трудно было дышать, загорелась одежда, а они все продолжали сбивать огонь водой, огнетушителями, асбестовыми матами, пока не потушили его.

Внезапно появился японский самолет. Воспользовавшись туманом, он подошел незамеченным, сбросил три бомбы в районе маневрирования десантных кораблей и обстрелял пулеметным огнем сторожевой корабль «Киров». До 13 часов 20 минут японские самолеты одиночно и группами бомбили и обстреливали наши корабли. Так тральщик, производивший разведку обороны противника, был атакован восемью вражескими самолетами, два из которых сбила зенитная артиллерия корабля. Одновременно тральщик обстрелял четыре 130-миллиметровых орудия противника.

Наша авиация в первой половине дня 18 августа из-за плохой погоды боевых действий не вела. Во второй половине дня она группами по 8-16 самолетов наносила бомбовые удары по военно-морским базам Катаока и Касивабора. Всего за день было произведено 94 самолето-вылета, однако погода не позволила использовать авиацию для непосредственной поддержки десанта в районе боя, где обстановка оставалась напряженной.

Тем временем к острову приближался еще один наш корабль. Бойцы приготовились к высадке.

Радист, старший матрос Мусорин, набрав в легкие воздуха, оттолкнулся от трапа и, держа над головой радиостанцию, пошел под водой, с трудом нащупывая ногами каменистый грунт. Однако запаса воздуха хватило ненадолго, у радиста закружилась голова, зазвенело в ушах. Короткие секунды стали казаться ему вечностью. Мучительно хотелось оттолкнуться и всплыть, но он боялся, что намокнет рация, поэтому упорно продвигался вперед. Едва его голова появилась над водой, начал глотать воздух открытым ртом, как рыба. И, пошатываясь, побрел к берегу.

Из двадцати двух радиостанций, доставленных на остров, могла работать только одна — старшего матроса Мусорина. Она-то и обеспечивала связь корректировочного поста с батареями.

Яростная схватка завязалась у проволочных заграждений.

Николай Вилков исцарапал в кровь руки, но, разгоряченный боем, боли не почувствовал. Когда из-за покатого валуна прямо на него с винтовкой наперевес выскочил японский солдат, он скорее инстинктивно, чем сознательно выпустил по нему короткую очередь. Самурай, словно неожиданно наткнувшись на невидимую преграду, замер на месте, потом стал медленно оседать.

А Вилков побежал дальше, догоняя рассыпавшуюся в цепь роту. Увлекаемые командиром, морские пехотинцы поспешно продвигались в глубь острова в двух направлениях, заранее намеченных командованием.

Неожиданно яркое пламя осветило береговую черту. Наши корабельные артиллеристы подожгли здание маяка на мысе Кокутан. Гигантская огненная свеча стала хорошим ориентиром для остальных десантных судов, подходивших к берегу.

Справившись с замешательством, японцы открыли сильный огонь из дотов и дзотов. Особенно неистовствовали вражеские батареи, установленные на мысах Кокутан и Котомари, они простреливали весь прибрежный участок.

Много лет готовился Николай Вилков к бою на море. Но воевать ему пришлось на суше. И сейчас, лежа за покатым валуном, он с привычной наблюдательностью охватывал взглядом всю простиравшуюся перед ним местность. Пытался выяснить, каким образом попадают в наших бойцов, которые остаются неподвижно лежать на кочковатой с коричневыми подпалинами земле. Ведь вроде стреляют где-то в стороне. На их участке временное затишье. Может, шальные пули? Однако попадания слишком уж точные.

Откуда же все-таки стреляют?

Он чуть приподнялся на локтях, и в то же мгновение рядышком цвиркнула о валун пуля, фонтанчиком разбрызгивая во все стороны гранитное крошево.

«Снайпер где-то поблизости притаился, — сообразил Вилков, — надо с ним кончать, не то много бед может наделать».

Легко сказать — «кончать». Сделать значительно труднее. Прежде всего нужно заставить японца обнаружить свою позицию. Без этого и думать нечего о его уничтожении.

Вилков благополучно отполз в сторону метров за двадцать, к такому же шершавому с темными прожилками валуну, за которым лежал прежде. Здесь, надвинув на самые глаза каску, уже притаился боец его взвода Додух.

— Я вот думаю, не снайпер ли тут постреливает, — смущенно произнес он. — Только ума не приложу, откуда именно.

— Вот это мы с тобой сейчас и попробуем выяснить, — сказал Вилков.

Он приказал Додуху надеть на ствол автомата каску и высунуть ее из-за валуна. Но японский снайпер оказался не так прост, как хотелось бы старшине. Несколько раз высовывалась каска, а самурай молчал.

— Стреляный воробей. Такого на мякине не проведешь, — признал Николай.

Когда на соседнем участке усилилась перестрелка, случай помог Вилкову и Додуху. От берега, туда, где залегла рота Кащея, пригибаясь, побежали два солдата. Один держал на плече длинную, как пищаль, бронебойку, у другого через плечо висела тяжелая сумка, видимо, с патронами. По ним-то и сделал несколько выстрелов самурай. К счастью, оба наших бойца успели спрятаться в укрытие. Зато Вилков засек вражеского снайпера. Он оказался в каких-нибудь 100–120 метрах от того места, где находились Додух с Вилковым. А то, что Николай принимал за обыкновенный валун, при тщательном наблюдении оказалось хорошо замаскированным индивидуальным окопчиком с высоким бруствером.

Но и теперь, зная, где находится снайпер, уничтожить его было не так-то просто. В своем окопчике он оставался недосягаемым для пуль советских воинов, появляясь из-за бруствера крайне редко. Производил выстрел и сразу прятался. Сколько же матросских и солдатских жизней могли оборвать его меткие пули!

— Надо действовать осторожно, — предупредил Вилков Додуха. — Вспугнем его, он сразу сменит позицию. И тогда все начинай сначала. А он тем временем будет себе лежать и постреливать.

Додух ожидал, какое решение примет командир, лоб которого прорезали частые морщины. Наконец, в глазах того мелькнула озорная усмешка.

— Вот что сделаем, — начал он. — В сторону окопа, где засел снайпер, откроешь огонь из автомата. Стреляй длинными очередями. Пуль не жалей. А я тем временем проберусь вон к тому валуну. — Вилков указал на каменную глыбу метрах в двадцати-двадцати пяти от снайперского окопчика.

У Додуха от удивления даже каска на затылок поползла.

— Да, он вас, товарищ старшина, пока вы туда добежите, десять раз успеет убить, — с нескрываемой тревогой в голосе произнес боец.

— Ну чего ты, чудак-человек? Ты же его своим огнем заставишь спрятаться за бруствер! А я тем временем перескочу поближе к самураю.

У Додуха даже палец затек — с такой яростью он нажимал на спусковой крючок. Лишь когда кончился диск, опустил автомат. А Вилков, живой и невредимый, махал ему рукой из своего нового укрытия. В следующее мгновение он метнул в окоп снайпера одну за другой две гранаты.

Со вражеским снайпером было покончено.

В бой идет морская пехота

Генерал-майор Алексей Романович Гнечко, командующий десантной операцией, наблюдал за ходом высадки. Круглолицый, румяный, с аккуратно подстриженными усами, он был полон энергии, так что в узком пространстве корабельного мостика ему явно не хватало места. Стоявший рядом с ним капитан 1 ранга Дмитрий Григорьевич Пономарев, почти квадратный, в черном прорезиненном плаще, спокойно и неторопливо отвечал на вопросы генерала.

— Откуда бьет японская артиллерия?

— С мыса Кокутан.

— Что докладывает майор Почтарев?

— Батальон продвигается в глубь острова. Потери небольшие.

— Прикажите сосредоточить огонь корабельной артиллерии по японским батареям в районе мыса Кокутан.

Генерал, который хорошо представлял себе расположение передового отряда, сразу оценил обстановку, поняв, что, если наши части застрянут в лощине, противнику не трудно будет зажать их там и разгромить.

— Приказываю любой ценой захватить третью траншею и продвигаться в глубь острова!

Отойдя от рации, он коротко ознакомил Пономарева с положением на острове и распорядился усилить высадку новых сил, особенно артиллерию, так как Шутов в своем донесении упомянул, что японцы, по данным разведки, накапливают танковый кулак для нанесения контрудара.

К острову подходили все новые и новые суда с десантниками. Японцы, прозевавшие момент появления советских подразделений на дальних подступах и их высадку на берег, теперь пытались отрезать стеной огня основные силы десанта, а затем уничтожить передовой отряд, который вел бой на острове.

Но ничто уже не могло остановить советских бойцов. Конечно, трудно приходилось им на палубах судов среди разрывов вражеских снарядов. Они прыгали в холодные волны океана, навстречу хлещущему с берега огню японцев. Когда один из молодых десантников, подбежав к борту, на мгновение оторопело застыл на месте, старший лейтенант Кот с возгласом «Вперед!» прыгнул в воду, увлекая его за собой.

Еще в момент высадки Шутов был ранен — осколком ему оторвало два пальца. Достав из кармана носовой платок, майор зажал рану и по грудь в воде побрел к берегу. Только там ему сделали перевязку, после чего он продолжал командовать отрядом.

Наши батальоны, выполняя приказ генерала Гнечко, снова пошли вперед. Важно было не дать врагу опомниться, подтянуть силы.

Внезапно хлестнули огнем по нашим цепям с близкого расстояния. Били из хорошо замаскированного дота, прижимая цепи атакующих к земле.

Укрывшись за небольшим бугорком, Шутов оценил обстановку: выигрыш во времени позволит противнику подтянуть резервы. Надо любой ценой уничтожить дот! Орудий нет. Выход один — подползти и взорвать.

Выполнить приказ вызвались несколько человек во главе с майором Курбатовым, человеком немолодым, но по-юношески подвижным, чьим именем позднее на острове Шумшу назовут мыс. Нагруженные взрывчаткой, они поползли в обход огневой точки. Однако японцы заметили смельчаков и, открыв огонь, легко ранили Курбатова. А дот их все-таки взлетел в воздух.

Вторично был ранен майор Шутов. Ступив на перевязанную ногу, он скривился от боли, но пересилил ее. Усмехнулся:

— Ничего, еще повоюем!

И поднял десантников в атаку.

Роты рванулись вперед. Уже видны были в траншеях искаженные страхом лица японских солдат. Но они все еще сопротивлялись. Вот один плотный, верткий японец бросился на Анатолия Ударцова. Одним прыжком старшина 2 статьи Петр Бабич настиг его и свалил наземь ударом малой саперной лопаты.

— Так оно будет вернее, — тяжело дыша, кинул Бабич на бегу своему земляку Ударцову.

Схватка была жестокой, но скоротечной. Оставшиеся в живых японцы подняли руки. Береговая позиция — три траншеи оказались в наших руках в 6 часов 30 минут утра.

— Итак, ближайшая задача выполнена, — сказал Шутов своему начальнику штаба старшему лейтенанту Дайну. — Надо сообщить об этом генералу, а рация вышла из строя.

Отряд смог разгромить врага на узкой прибрежной части берега шириной по фронту в два километра. Но продолжать наступление небольшим отрядом и растягивать фланги было опасно. У противника танки. Когда он применит их? На каком рубеже выгоднее всего встретить танки? Над этими вопросами не переставал думать командир отряда.

Наконец матрос-радист, не в силах сдержать радость, доложил:

— Товарищ майор, рацию исправил, держу связь со штабом.

Шутов, припадая на раненую ногу, подошел к рации и стал передавать генералу Гнечко координаты, чтобы залпы корабельной артиллерии были более точными.

Огонь японцев по подходящим нашим судам с десантом усиливался. Самураи использовали свое преимущество: батареи на мысах находились в невидимых с моря капонирах, так что почти невозможно было поразить их корабельной артиллерией. Она вела огонь в основном по площадям и без корректировки. А тут еще погода в первой половине дня 18 августа не давала возможности ударить по вражеским батареям нашей авиации. Лишь после полудня наши летчики стали появляться над Курилами.

Хотя наступательный порыв советских войск был очень высоким, обстановка на острове оставалась по-прежнему напряженной. Пункты высадки десанта находились под сильным огнем противника, так что потери становились значительными. Но экипажи судов, доставлявшие к острову десантников, действовали самоотверженно.

Самоходной баржей № 1 командовал Василий Иванович Сигов, позднее удостоенный звания Героя Советского Союза. Первую группу десантников он доставил на Шумшу без особых происшествий. Второй рейс проходил уже когда светало, причем сам Василий Иванович стоял на руле. Он видел рвущиеся впереди снаряды и мины. Опадающие столбы воды возникали прямо по курсу баржи. Обойти их — означало бы потерять драгоценное время, Сигов же вел судно к цели кратчайшим путем.

Темная громада острова была уже близко, когда на барже почти одновременно грохнули четыре взрыва. Осколком снаряда Василию Ивановичу рассекло кисть руки. Пока он делал себе перевязку, баржа виляла среди волн. Потом Сигов снова стал удерживать ее на курсе. Но тут один из вражеских снарядов угодил в трюм, и в пробоину хлынула вода.

На барже возник пожар. Члены экипажа во главе с Сиговым и бойцы десанта мужественно боролись с пламенем.

Баржа все-таки прорвалась к береговой черте. Она доставила груз для бойцов, ведущих бой, и пополнение десантников на Шумшу.

Во время очередного рейса раненный вторично Сигов опять не покинул свой пост. В течение трех суток его баржа перебросила на остров орудия, боезапас, снаряжение.

Так сражались экипажи многих вспомогательных судов.

Прямым попаданием японского снаряда на корабле лейтенанта Яструба было повреждено машинное отделение. Сам Яструб был ранен, его помощник убит, механик — тяжело ранен. Почти половина личного состава выбыла из строя. И все же лейтенант продолжал командовать экипажем. Он приказал поставить дымовую завесу. Под ее прикрытием провели имитацию взрыва и гибели корабля, чем ввели в заблуждение японцев. Противник, естественно, ослабил огонь. А тем временем Яструб с оставшимся экипажем устранил повреждения.

На другом корабле от прямого попадания снаряда возник пожар. Вот-вот мог произойти взрыв. В эту критическую минуту комсорг 373-го полка старший лейтенант Елмашов с полковым знаменем в руках первым бросился в бурлящие волны и поплыл к берегу. Его клич: «Знамя полка у меня, за мной!» — услышали десантники и устремились за ним.

Примерно то же самое произошло и на другом корабле, попавшем под ураганный вражеский обстрел, где отличился парторг полка старший лейтенант Шкилев.

Дорога в бессмертие

На подступах к высоте 171 расположились на влажной каменистой почве Вилков, Ильичев, Додух и другие десантники. К ним подполз замполит старший лейтенант Кот, который решил воспользоваться паузой, чтобы рассказать бойцам о положении дел на Дальневосточном фронте, поведать о подвигах десантников, отличившихся в боях за Шумшу, напомнить о необходимости быть всегда начеку, ибо японцы в любой момент могут контратаковать танками.

Слушали его внимательно. Особенно интересовало воинов, как идут дела на других участках фронта.

— Выходит, хваленой Квантунской армии скоро крышка, — обрадовался Додух.

— Для этого нашему командованию пришлось, видимо, собрать в кулак солидные силы, — задумчиво произнес Вилков.

— Верно старшина говорит, — согласился старший лейтенант. — На Дальнем Востоке в боях против самураев мы используем опыт, накопленный в сражениях против гитлеровских захватчиков. А наша с вами задача — поскорее очистить от японцев остров. Надеюсь, мы с честью справимся с ней.

Тут же Кот провел пятиминутный инструктаж агитаторов. Раздал им листовки, выпущенные политотделом и напутствовал:

— Будете пользоваться ими во время своих бесед с матросами.

Едва он скрылся за покатым валуном, как снова начался вражеский обстрел. Один за другим с пронзительным воем пролетело сразу несколько снарядов, раздались взрывы, и опять все затихло, словно ничего и не было.

— Пронесло вроде, — вздохнул Додух.

Положив голову на ложе автомата, Вилков размышлял о хлопотливых обязанностях политработников. Вот сейчас все бойцы в относительной безопасности: кто за камешком схоронился, кто окопчик себе выдолбил — ждут приказа наступать. Только замполит не сидит на месте: где перебежками, где по-пластунски, передвигается от одной группы десантников к другой, помогая бойцам обрести духовные силы, столь необходимые в бою. «Это ж надо уметь найти такие слова, чтобы каждого за душу взяли», — думал Николай.

Он знал, что здесь, на Шумшу, многие политработники не раз проявляли и стойкость, и мужество, и высокое воинское мастерство.

Когда десантные суда подошли к острову, первыми бросились в воду, увлекая за собой остальных десантников, специально выделенные пятерки, которые состояли из коммунистов и комсомольцев. Кстати, в одну из таких пятерок входил и сам Николай Вилков.

О действиях одной такой пятерки старшина узнал потом из выпущенной в ходе боя листовки-молнии. Коммунисты Григорий Кулемин и Григорий Панкратов, комсомольские активисты Иван Гуло и Михаил Нестеров во главе с Беловым выдвинулись в глубь острова к господствовавшим высотам 165, 168, 171 и стремительным штыковым ударом потеснили японцев. За группой храбрецов последовали все наши бойцы.

Постоянно находились в боевых порядках десантных подразделений политработники Крившенко, Стрельцов, Тарасов. Они и беседы проводили, и боевые листки помогали выпускать, и первые в атаку поднимались. Заместитель командира батальона морской пехоты по политчасти майор Аполлон Павлович Перм в бою все время находился на левом фланге, где была самая напряженная обстановка. Он несколько раз поднимал матросскую цепь в атаку. Даже получив ранение, продолжал оставаться в боевых порядках десантников…

Из задумчивости Вилкова вывел голос молодого матроса Ильичева.

— Уснули, товарищ старшина?

Николай усмехнулся:

— Разве на такой перине заснешь? — Он похлопал широкой ладонью по каменистой земле. — Вот где вспомнишь свою корабельную койку!

— Тоскуете по кораблю, товарищ старшина? — Это вступил в разговор земляк Ильичева и ровесник его Додух.

— Корабль не невеста, — пряча улыбку за надвинутой на лицо мичманкой, сказал Вилков, — что о нем тосковать? А вот помнить о нем, дорожить честью его флага — это необходимо.

Он загляделся на низкое, словно затянутое серой влажной тряпкой небо, вспоминая недавний бой.

Не верилось, что несколько часов назад здесь было жаркое сражение. Сколько раз пришлось менять диски автоматов! А сейчас — тишина…

— Затишье перед бурей, — пробормотал Николай и вытер ладонью пот с лица.

Из одиночного окопчика, замаскированного в кустарнике, неожиданно высунулся японский солдат и прицелился в командира группы передового отряда десанта. В тот же миг атлетического сложения моряк, любимец роты, весельчак и балагур матрос Тюриков бросился вперед и заслонил собой майора Шутова. Грянул выстрел. Тюриков, сжимая рукой простреленное плечо, опустился сначала на колени, а затем медленно повалился на бок.

Почти не целясь, Николай дал длинную, вполдиска, очередь, и самурай ткнулся лицом в бруствер окопа.

— За такого парня тебе одной смерти мало! — чуть не плача, крикнул Вилков. Подойти к Тюрикову, возле которого уже суетились санитары, он не имел возможности. Рота из последних сил продвигалась к вершине высоты.

На каждом шагу — воронки. Мелкие бесформенные — от мин и глубокие аккуратные — от снарядов. Молодые матросы всякий раз, когда над ними шурша проносились снаряды, инстинктивно втягивали головы в плечи. Командир успокоил их:

— Это наши.

И хотя рвануло где-то недалеко, командирская реплика подействовала ободряюще, хотелось верить, что вправду стреляют свои. Но вот бабахнуло под самым носом. Наверняка не наши…

В следующее же мгновение в сторону неприятеля будто тяжелые металлические шары покатили по деревянному настилу. И где-то далеко треснуло…

— Самураям гостинец! — ликовали матросы.

И все-таки атака захлебнулась. Морские пехотинцы залегли в десятках метрах от японского двухамбразурного дота и многочисленных траншей. Становилось ясно, что за несколько минут, пока будет вызван огонь с наших кораблей, атака может совсем сорваться.

А дот, будто вросший в гранит сопки и почти невидимый на ее сером, пятнистом скате, вел кинжальный огонь.

Бойцы наблюдали, как командир роты отдавал взводным какие-то распоряжения, как Вилков строго по-уставному приложив к каске ладонь, направился к окопавшемуся взводу. «Видно, скоро начнется последний штурм высоты», — поняли они.

А Вилков побежал в свой взвод.

— Ну, как, Ильичев, принял боевое крещение? — спросил на ходу.

Тот усмехнулся.

— Как же.

— В атаку! — раздался голос Кащея.

Десантники поднялись, пригибаясь, двинулись вперед. Однако сильный пулеметный и ружейный огонь заставил их снова залечь. Самураи неистовствовали: на высоте ярко сверкало пламя пулеметов.

Несколько наших смельчаков, вырвавшихся вперед, скосило вражескими пулями.

В третий раз в этом бою Вилков вынул из сумки противотанковые гранаты. Тогда ему не довелось пустить их в ход. А сейчас он чувствовал — без гранат не обойтись. Так что поудобней заложил их за ремень.

Пулеметы продолжали строчить. Николай осмотрелся по сторонам, привычно щелкнул диском автомата, поправил сумку с гранатами и пополз прямо к доту.

За ним последовал Ильичев.

Одно желание безраздельно владело ими обоими — любой ценой заставить замолчать вражеские пулеметы…

Они ползли, почти механически повторяя заученные на тренировках движения. Николаю, который потерял счет времени, казалось, что прошла целая вечность с тех пор, как покинул он свой окопчик. Между тем позади осталось всего два десятка метров. В глубине его сознания промелькнули смутные воспоминания детства. Промелькнули и пропали, как оборвавшаяся песня. Все затопила ярость, горячая, клокотавшая в груди.

Все меньше и меньше становилось расстояние, отделяющее старшину от источника смерти. Плотно прижимаясь к земле, он не мог оторвать глаз от темного квадрата амбразуры, откуда вырывались судорожные вспышки пулеметных очередей.

Николай Вилков знал — боевые друзья тревожно следят за ним.

Когда он швырнул в дот гранаты, огонь на короткое время прекратился, а десантники сорвались с места и стремительно бросились вперед. Но внезапно оба пулемета застрекотали с новой силой.

Вилков оглянулся. Там, внизу, прижавшись к земле, лежала вся рота. Но израсходована последняя граната. Что делать?

С горькой отрешенностью Николай подумал, что на этом гладком, как стол, каменном плато он лежит беспомощный на виду у врагов. И самураям ничего не стоит прошить его пулеметной очередью…

В нескольких метрах от него — Ильичев. Тот понял: у старшины кончились гранаты. Но что это?.. Вилков привстал, оглянулся на лежащих позади товарищей, и… одним рывком закрыл амбразуру своей грудью.

Пулемет захлебнулся.

А рота неудержимо ринулась на врага.

…Он упал за пять минут до победы. За пять коротких минут до того, как алый стяг нашей Родины победно взвился над вражеской высотой.

А через несколько дней моряки-тихоокеанцы вместе со всей страной слушали голос родной Москвы: Совинформбюро сообщало о занятии нашими войсками и кораблями острова Шумшу и об освобождении от японского ига всех Курильских островов. Наша Родина вновь обрела исконно русские земли, которые отныне служат надежным форпостом ее дальневосточных границ на Тихом океане.

В Петропавловске-Камчатском воздвигнут величественный памятник, одна из надписей которого гласит: «Вечная слава героям, павшим в боях за честь и свободу нашей Родины. Память о вас, вернувших Родине Курильские острова, переживет века».

Живая память

Агриппину Яковлевну Вилкову, которая благополучно долетела на самолете до нужного ей места, пригласили в одно из подразделений гарнизона. Слегка ссутулясь, шла она по живому коридору, образованному моряками.

Они знали, что женщина эта воспитала, кроме сына-героя, еще двух детей. Но сколько на это потребовалось забот и сил, знала только она одна. Их надо было и одеть, и обуть, и накормить, и отправить в школу. Вырастила всех троих. А когда они выросли, началась война.

Младший сын Аркадий прошел тысячи километров фронтовых дорог. В Берлине войну закончил. Когда вернулся домой, припала к его груди мать и, ощупывая твердыми от работы пальцами ордена и медали, сказала:

— А ты, Аркаша, вроде в кольчугу одетый.

Дочь Ольга с июня сорок первого года добровольцем на войну пошла и до самой победы гимнастерки не снимала. Первенец Николай служил на Тихом океане, как его отец в молодые годы. И был очень похож на него, кстати…

Когда Аркадий и Ольга уже перестраивали свою жизнь на мирный лад, прислал Николай с далекой Камчатки письмо. Поздравлял с победой, радовался, что вернулись брат и сестра с войны живыми и здоровыми. Чуткое материнское сердце уловило в скупых строчках сына скрытую надежду, что, может быть, и ему придется бить врага. Это была последняя весточка…

И вот сейчас Агриппина Яковлевна шагала по земле, на которой служил и сражался сын.

После ужина ей рассказали о распорядке дня, по которому живут воины, затем провели в Ленинскую комнату. Еще с порога увидела она большую, в полстены, картину. Каменистый склон сопки, синее море, цепи идущих в атаку моряков и дот, из которого по ним хлещет пулеметный огонь. А прямо на него бежит широкоплечий моряк. Ее Коленька…

Под картиной мемориальная доска, которая рассказывает о подвиге старшины 1 статьи Николае Вилкове.

…Во вместительном помещении были заняты все свободные места. Коваленко — плотный офицер в обтягивающем широкие плечи кителе рассказал морякам о бое за остров Шумшу. А потом попросил выступить Агриппину Яковлевну Вилкову.

Что могла она поведать о своем сыне? Биография у него была самая обычная.

Школьные годы его прошли в небольшом волжском городке — Наволоке Ивановской области. Рос он сильным, выносливым. Любил погонять мяч на пустыре, за школой, зимой бегал на коньках по синему льду замерзшей реки. А когда подрос, научился управлять шлюпкой. Однажды в непогоду его лодка перевернулась на самой середине Волги. Но он не растерялся. Не только сам благополучно добрался к берегу, но и товарища спас…

В Волгу Николай был влюблен с детства. Поэтому-то и решил посвятить себя службе на речном флоте. А в августе 1935 года приехал в Горький и поступил на судоводительское отделение речного техникума.

Ночи напролет просиживал он над учебниками и конспектами. Учился отлично, что подтверждает выписка из протокола квалификационной комиссии Горьковского речного техникума.

«Политэкономия — отлично, судовая и речная практика и правила плавания — отлично, общая и специальная лоция — отлично, теория устройства и ремонт корабля — отлично, эксплуатация речного транспорта — отлично, навигация — отлично, судовая механика — отлично.

Гражданину Вилкову Н. А. присвоена специальность техника-судоводителя речного и озерного флотов».

Закончив техникум, Николай решил ехать на Ангару. Хотела его мать отговорить, да где там! Обнял ее за плечи и сказал: «Волгу я, маманя, люблю. Но ведь эту реку я уже всю исходил. А вот Ангара… Про нее мало что знаю. Там интересно работать будет». И он уехал в Иркутск, стал там работать первым помощником капитана. А через год ушел служить на Тихоокеанский флот.

Писал оттуда часто. Просил о нем не беспокоиться. Приходили письма и от командира, который очень хвалил его…

В конце выступления Агриппины Яковлевны старший матрос Ващенко передал ей матросскую бескозырку.

— Уважаемая Агриппина Яковлевна, разрешите мне от имени личного состава подразделения вручить вам наш скромный подарок. Пусть он напоминает вам о вашем славном сыне, который в такой же бескозырке совершил свой героический подвиг во имя Родины.

— Этот подарок мне дороже всего, — со слезами на глазах дрогнувшим голосом ответила мать Николая.

Позднее она встретилась с человеком, который лично знал сына — с Алешей Перминовым. Он тоже в числе первых высадился на остров в тот памятный день 18 августа 1945 года.

— Вот с тех пор и живу здесь, — с застенчивой улыбкой сказал он. — Я ведь сам видел тогда, как все произошло. Как полз ваш Николай, как бросал гранаты… Ваш сын — герой!

Возвратившись домой, Агриппина Яковлевна достала из выдвижного ящика шкафа стопку конвертов, написанных разными почерками. Письма, письма, письма… Со всех концов страны. От совсем незнакомых людей.

Но все они об одном — о ее сыне Николае. Когда тоска по нему становилась нестерпимой, она перебирала эти письма, перечитывала их. И ей становилось легче от искренних добрых слов. Сознание, что в людской памяти сын продолжает жить, то уважение и любовь, которыми окружены были его имя, хоть как-то облегчали материнскую боль.

Вот и сейчас Агриппина Яковлевна принялась читать, медленно шевеля бескровными сухими губами. Некоторые письма она знала почти наизусть, например, это, полученное от пионеров дальневосточной школы. Пришло оно еще несколько лет назад, глубокой осенью, в ненастный дождливый день.

Тот день хорошо запомнился Агриппине Яковлевне. Она тогда приболела, ныли припухшие суставы ног, и настроение было под стать погоде. Сидела у окна, смотрела на косые дождевые струйки, стекавшие по стеклу, думала свою невеселую думу. Неожиданно постучали. На пороге стоял почтальон, совсем молоденькая девчушка, в плаще и цветастой косынке, из-под которой выбивались темные кудряшки. Она высыпала на стол кипу писем.

— Вам, Агриппина Яковлевна, почти вся сумка. Читайте на здоровье.

Почтальонша хотела уйти, но Вилкова не отпустила ее. Заставила снять плащ, напоила чаем с вареньем, попросила вслух прочитать свежие письма. Вот тогда-то она впервые и услышала строки, написанные аккуратным детским почерком ученика четвертого класса школы номер три из Советской Гавани, что на самом берегу Тихого океана.

«Уважаемая Агриппина Яковлевна! Наш отряд борется за право носить имя Вашего сына Николая Александровича Вилкова. Подвиг Вашего сына глубоко затронул наши сердца. Мы побывали на корабле, где с глубоким уважением моряки хранят память о Вашем сыне. О нем нам рассказал капитан 3 ранга. Как относился Ваш сын к своей службе, каким примером был своим товарищам. Мы благодарны Вам за то, что Вы воспитали такого сына-героя.

Сейчас мы собираем материал о Вашем сыне, готовим альбом „Герои не умирают“. Нам очень хотелось бы побольше узнать о нем. Просим Вас написать хоть немного о Николае Александровиче, о его детских годах, об учебе в школе, об участии в делах пионерского отряда».

Агриппина Яковлевна засиделась далеко за полночь, отвечая пионерам из далекой Совгавани…

Одно письмо особенно взволновало ее. Было оно от Ивана Ивановича Галактионова, офицера с «Севера».

«…Давно уже не писал Вам и прошу меня извинить. Служба перебросила меня на другое место. Теперь на „Севере“ я не служу. Но этот корабль для меня по-прежнему очень дорог — ведь я на нем прослужил восемь с половиной лет. Дорог памятью о Вашем сыне, и несмотря на то, что я больше не служу на „Севере“, я остаюсь его патриотом…»

Да… Помнят люди сына. Знают о маленьком острове Шумшу.

Затерянный в Тихом океане, он, как утенок, в стае гордых лебедей — островов, разбросанных дугой от мыса Лопатки на Камчатке до японского острова Хоккайдо. На Шумшу нет огнедышащих вулканов, покрытых вечными льдами высот, горделивых и неприступных скал, пышной зелени. Просто клочок земли с чахлой, как в тундре, растительностью.

Но здесь сложил голову ее Николай. И Агриппина Яковлевна пересыпает с ладони в ладонь сухую, как песок, землю, ту самую, что с могилы сына… А утром, едва забрезжит рассвет, в наброшенном на плечи темном платке она выходит из дому. Шагает по пустынной улице, туда, к центру города, где на постаменте поднялся бюст ее сына.

Для всех это Николай Александрович Вилков, Герой Советского Союза. Для нее — Коля, Коленька, сынок.

— Здравствуй, Коля, — шепчут дрожащие губы.

Она долго смотрит на затвердевшие черты сына. Ласково гладит их. И под ее материнской рукой холодный камень постепенно теплеет.

У подножия памятника — букеты…

— Кто принес тебе, сынок, эти цветы?

ЗА ПЯТЬ МИНУТ ДО ПОБЕДЫ

Волны ударяются о гранитные глыбы острова Шумшу и торопливо откатываются назад, оставляя на прибрежных камнях кружевную пену. Чайки, широко распластав серые с белой опушкой крылья, парят низко над самым морем.

Плотный туман и моросивший круглые сутки дождь долго прятали диковатую красоту этого сурового края. Лишь сегодня с утра погода впервые прояснилась. И матросы, только что сошедшие с корабля, застыли в изумлении…

Морская даль распахнулась от горизонта до горизонта, отливая на солнце нежнейшей бирюзой. Высокое безоблачное небо точно того же цвета. Кажется, над головой — все то же море. У подножия сопок какие-то удивительные цветы — широкие белые лепестки вокруг синей бархатистой сердцевинки. А поближе к вершинам, в расщелинах — багряные соцветия, очень похожие на дикие маки.

— Вот они какие, Курилы!.. — выдохнул один из матросов, коренастый и смуглолицый.

— А простор-то какой! Точь-в-точь у нас на Волге! — окая, подхватил другой, худощавый, с ежиком рыжих волос.

Третий произнес задумчиво.

— Вот он, самый край советской земли… Интересно, сколько отсюда до Владивостока?

Этот неожиданный вопрос вызвал дружный смех.

— Заскучал, соколик? — подшутил кто-то. — Уж очень скоро!

Матрос, желавший узнать расстояние до Владивостока, начал смущенно оправдываться:

— Да что вы, в самом деле, к каждому слову цепляетесь… Просто глянул я на море, а ему конца-края не видно. Ну и подумал, далеко, наверное, до материка…

Да, неблизко…

Вскоре они выехали в район, где в середине августа 1945 года велись особенно ожесточенные схватки. Машины, следовавшие по широкой проселочной дороге, неожиданно повернули влево и, пройдя с полкилометра, остановились почти у обрыва над морем. Матросы, увидели тяжело осевший в землю двухамбразурный дот.

Они прошли мимо этого дота к перекрестку дорог, где высились два памятника.

Кто они? Каким подвигом во славу Родины обессмертили свои имена?

Начало биографии

Полуденное солнце заливало землю. Под палящим зноем листва деревьев замерла в неподвижности. Все живое попряталось в тень, ища прохлады. Только на реке Омке царило оживление. Там плескались мальчишки.

— Смотри, что выделывают! — Дед на корме усмехнулся, обращаясь к тем, кто сидел в лодке. — Опять этот Петька привел свою ватагу за восемь километров!

Когда лодка приблизилась к песчаной отмели, все разглядели подростка с лицом, густо усыпанным темно-коричневыми веснушками — Петю Ильичева, сына колхозника из деревни Пугачево.

Дед помахал ему.

— Эй ты, смотри, потонешь!

А тот вынырнул из холодной воды и давай кричать во всю мочь:

— Степка, Костя, плывите дальше-е-е! Вам за камышами оборону держать. А мы на тот берег, оттуда нападать будем!

За Петей устремились ребята из «пугачевской» ватаги. Течением все время сносило их, постепенно сближая с лодкой.

Петя, конечно, первым выбрался на песчаную отмель и, оглянувшись, узнал деда.

— Здравствуй, дедушка! Мы тут воюем…

Дед погрозил ему кулаком.

— Или в деревне мало места для игрищ?

«Стратегическим» планам мальчишек явно угрожала опасность. Но тут на помощь Пете пришли друзья.

— Сам ведь, дед, рассказывал, как наши бойцы дрались с врагами! А нам так и потренироваться нельзя…

— Мы, дедушка, по твоим же советам ведем бой! — тут же подхватил Петя.

Дед обмяк, ласково потрепал его выгоревший, торчавший ежиком белый чуб:

— Ладно, играй, малец! Матери твоей передам, что при деле находишься.

Стоявший в самом центре толпы Петя серьезно кивнул. Оглядел своих «бойцов» и «бойцов» из отряда Степана Калябина.

— Ребята, за мной!

И ребятня бросилась в реку. Только засверкали загорелые спины. Покачивая головой, дед вслух подумал:

— Пущай играют. Подрастут, в моряки выйдут.

Быстро пролетело время. Когда последние лучи солнца затерялись в густой листве раскидистых сибирских берез, ребята возвращались домой, уставшие, притихшие и как будто повзрослевшие. Перед ними лежала неровная и пыльная проселочная дорога. Впереди шагал Петя.

— А знаешь, Степа, вчера секретарь комсомольской организации разговаривал со мной, — сказал он.

— О чем? — спросил Калябин.

— Он сказал, что я уже из пионеров вырастаю, пора подумать о приеме в комсомол.

— Так сразу и о приеме?

— Ну пока просто напомнил, чтобы готовился…

— А я? — На лице Степана отразилась обида. Он тронул Петю за локоть. — Давай вместе поговорим с секретарем? Ведь мы с тобой однолетки.

— Давай, — согласился Ильичев.

Дорога выбежала на холм. Показалась деревня. У крайних домов Петра встречала мать, Наталья Сергеевна. Худощавая, в аккуратном темном платье и белом фартуке, она выглядела строгой, даже суровой. Неужели дед нажаловался ей?

— Петя…

— Мам, да я не утону! — перебивая ее, заверил Петя.

— И в кого ты такой уродился? — Она вздохнула. — Беспокойный… А тебя тут спрашивал секретарь комсомольский. Уж не знаю, на что ты ему понадобился.

Глаза Пети радостно сверкнули.

— Я, мам, в комсомол хочу! И в моряки собираюсь. Так что на Омку мы не зря ходим.

— Годков-то тебе еще мало…

В тот же вечер Петя Ильичев побывал у секретаря комсомольской организации, который поручил ему организовать ребят на борьбу с полевыми грызунами.

— Мы со Степой Калябиным завтра же начнем заливать норы сусликов, — пообещал Петя, — И другие ребята придут.

На прощание секретарь сказал:

— Вот тебе Устав ВЛКСМ, изучи его хорошо. Придет время — поставим вопрос о твоем приеме в комсомол. Жди.

И Петя стал с нетерпением ждать. А вместе с ним и Степа.

В одно из воскресений, когда в поле трудились, как в будни, рано утром пастух угнал стадо на пастбище. Улицы опустели.

Увидев своего сына и друга его Степку в новых праздничных рубахах, мать поинтересовалась у Пети:

— Вы куда это?

Оп взял велосипед — подарок отца и загадочно улыбнулся. Потом махнул рукой Степе: пошли, мол.

— Потом расскажу…

Остановились они у крыльца райкома комсомола. В коридоре было уже несколько человек.

Из комнаты секретаря вышла девушка с блокнотом.

— Мы из Пугачева, нас вызвали на сегодня, — принялся объяснять ей Петя.

— Вот и хорошо, подождите немного.

Она снова скрылась за дверью. И через несколько минут Петр стоял уже перед членами бюро райкома комсомола.

Секретарь попросил его рассказать биографию, предупредив при этом: «Только коротко».

Но о чем много рассказывать-то? Ведь биография Ильичева только начиналась. Мать — бывшая батрачка, отец тоже с самого детства гнул спину на деревенских богатеев. Едва началась коллективизация, он одним из первых вступил в колхоз, его избрали в правление колхоза. Потом правительство наградило отца медалью «За трудовое отличие»…

В общем, говорил больше Петр о своих родителях, чем о себе. Когда он закончил, секретарь райкома произнес:

— Ну, Ильичева мы все знаем. В колхозе молодцом себя показал. А в армию пойдет, думаю, и там нас не подведет… Предлагаю — принять.

Этот день на всю жизнь остался в памяти Петра Ильичева.

В один из воскресных дней, когда Ильичев, Додух и Калябин снова приехали в районный центр, они остановились у павильона с вывеской «Тир», выкрашенного свежей голубой краской.

— Попробуем, — предложил Додух.

— А ты когда-нибудь стрелял? — полюбопытствовал Петр.

Додух смутился, неуверенно ответил:

— Стрелял…

— Ну и как?

Тот промолчал, а Калябин рассмеялся.

— Все пули за молочком послал.

У Петра азартно заблестели глаза.

— Надо попробовать!

У барьера стоял узкоплечий, кудрявый паренек. Он тщательно целился. Мишеней было много: бегущие зайцы, скачущая лиса, клоун в синем колпаке.

— Где ты так научился? — не скрывая зависти, поинтересовался Петр у паренька, который опрокинул одну за другой почти все мишени.

— В осоавиахимовском кружке, — ответил тот.

Ребята переглянулись.

— А что если нам в Пугачеве организовать кружок метких стрелков? — предложил Петр. — Дядя Митя может им руководить. Он в армии был снайпером. А желающих посещать кружок наберется, ой, сколько!

Так в Пугачеве по инициативе комсомольцев был создан осоавиахимовский кружок метких стрелков.

Война

В избу Ильичевых постучали. Наталья Сергеевна торопливо подошла к двери.

— Кто там? — спросила она.

— Сергеевна, это я, Матрена Аверьяновна, неужто не узнаешь? — отозвалась сельский почтальон Дмитриева.

Пока Наталья Сергеевна открывала дверь, Матрена Аверьяновна, хорошо знавшая семью Ильичевых, добавила:

— Сергеевна, письмо-то, видать от Ивана Сергеевича. На конверте номер полевой почты. Эх-ха-ха, каково ему там, нашему Ивану Сергеевичу, на фронте-то… Одно слово — война…

Наталья Сергеевна взяла небольшой конверт, надписанный незнакомой рукой, и лицо ее застыло.

— Что-то я не пойму, почерк не Ивана…

Губы ее задрожали. Она долго стояла так, пока, наконец, решилась. Надорвала край конверта, развернула листок.

Петр подбежал к матери, взял у нее письмо.

— Читай, Петенька, — тихо произнесла она. — Читай, только быстрее…

«Здравствуйте, дорогая Наталья Сергеевна! Пишут Вам боевые товарищи Вашего мужа Ивана Сергеевича. Мы хорошо знаем, что тяжела будет эта весть, но все-таки должны сказать Вам горькую правду. Ваш муж был нашим командиром, и мы все договорились, что если с кем-нибудь из нас что случится в бою, то другой сообщит его родным. Ваш муж Иван Сергеевич пал смертью храбрых 20 февраля 1942 года в бою с немецко-фашистскими захватчиками при выполнении боевого приказа командования…»

Полоснул по сердцу Петра отчаянный материнский вопль. Наталья Сергеевна, шатаясь, побрела к стоявшей у стены широкой деревянной лавке и повалилась на нее. Ее плечи мелко, как в лихорадке, вздрагивали. Она не причитала, лишь чуть слышно всхлипывала. Но от этого тихого плача Петру стало так горько, что сам он готов был по-бабьи заголосить.

Петр посмотрел на младшую сестренку Полину, на брата Василия, потом перевел взгляд на висевшую на стене увеличенную фотографию отца, недавно присланную с фронта. На военной гимнастерке — орден и боевые медали.

И вспомнился Петру тот день, когда отец уходил на фронт. На висках его серебрилась седина, глубокая морщина прорезала лоб.

Он крепко обнял сына.

— Ты, Петя, учись, как следует, помогай дома…

Петр подошел к матери, вытер ее слезы.

— Не плачь, мам. Ну, пожалуйста!

Весть о гибели Ивана Сергеевича быстро облетела деревню. Скоро избу Ильичевых заполнили соседи, друзья.

— Знаю, Сергеевна, тебе тяжело, — сказал председатель колхоза. — И горе твое не скоро забудется. Но ты не убивайся. Не оставим тебя одну, в обиду не дадим.

— Дядя Степан, — обратился к нему Петр, — я завтра поеду в военкомат. Буду проситься на фронт…

Степан Дмитриевич вздохнул.

— Надо обождать, пока подрастешь.

— Не могу я ждать!

— Ну полно, Петя! Рассуди сам: на фронт тебя все равно сейчас не возьмут. Об этом и думать нечего. А здесь нам без тебя никак нельзя. Ты же знаешь, в колхозе мужиков маловато. Все на фронте. А работенки у нас хоть отбавляй. Вот, к примеру, нужен конюх. Дело-то ведь важное. Хочешь, тебе его доверим? Проявишь заботу, сохранишь всех лошадей — вот и поможешь фронту!

Долго не мог уснуть в ту ночь Петр. Все думал об отце… А утром, наскоро позавтракав, пошел прямо в правление колхоза.

Поздняя ночь окутала степь. Высоко в небе плыли облака. И когда они редели, на землю падал лунный свет, выхватывая из темноты очертания придорожных деревьев.

Петр Ильичев остановил разгоряченную лошадь у дома ветеринарного врача Калябина. Он громко забарабанил в освещенное окно.

— Это что там за полуночник? — отозвался из избы хриплый голос старого Калябина.

— Дядя Миша, откройте!

— Ну, что там за беда стряслась?

— Да мерин Васька захворал! Третий нарыв на шее, что делать с ним — не знаю…

— Постой, постой, не части. И заходи в избу, подожди, пока я оденусь.

Через полчаса они были в конюшне. Осматривали Ваську, который с трудом поворачивал голову, подергивая ушами.

Калябин сделал ему операцию, перевязал рану. И наказал Петру:

— К утру перемени повязку. Я тебе тут оставлю марлю, вату и бинт.

Ветеринар уехал, а Петр остался ночевать в пустом стойле, бросив в него большую охапку душистого сена. Утром он перевязал мерина, как ему наказывали.

— Ты у меня молодец, Васька, — повторял Петр, поглаживая лошадь по крутым лоснящимся бокам. — Вот поправишься — и опять за работу.

Несколько дней он выхаживал Ваську. Домой появлялся только на час-два, чтобы успокоить мать. А когда мерин выздоровел, председатель Степан Дмитриевич Курносов от имени всего колхоза поблагодарил молодого конюха.

…Петр Ильичев пас лошадей чаще всего на опушке леса, где трава была особенно сочной и высокой. Возле кобыл резвились маленькие жеребята, смешно подпрыгивая и задирая хвосты.

Однажды под вечер он сидел у догорающего костра. Тревожное ржание насторожило его. Оглянулся и увидел: к жеребенку, прячась за деревьями, подкрадывается серая собака. Лошади тут же сбились в кучу, заволновались.

Петр вскочил на ноги, схватил палку и замахнулся на собаку.

— Пошла вон!..

Но та не отступила. Лишь замерла на месте. Петра поразила ее могучая грудь. «Удивительная порода», — подумал он. И вдруг все внутри у него похолодело от страшной догадки: «Волк».

А волк постоял и снова начал подбираться к своей жертве, обнажив клыки. Что делать?!

Одним махом Петр выхватил из костра горящую головню.

Некоторое время зверь и человек смотрели друг на друга. Потом волк попятился, развернулся и затрусил к лесу.

Петр облегченно вздохнул.

Солнце садилось медленно и нехотя. Сквозь тонкую вечернюю синеву все еще проступали берега Омки, широкая долина и очертания родной деревни.

Сколько счастливых воспоминаний связано было у Петра с этими родными местами! Бывало, теплыми летними вечерами дед рассказывал деревенским мальчишкам удивительные истории, после которых фантазия Петра превращала знакомые окрестности в чудесные, неведомые страны, полные неразгаданных тайн…

Когда Петр очнулся от воспоминаний, было уже совсем темно. Он поднялся и вошел в избу. На комоде лежала свежая газета, где на первой странице была напечатана статья о подвиге гвардии рядового Александра Матросова. В решающую минуту боя с немецко-фашистскими захватчиками за деревню Чернушки юный солдат закрыл своим телом амбразуру. Он пожертвовал собой, но обеспечил успех наступающему подразделению.

Петр знал статью почти наизусть и все-таки прочитал еще раз. Он стоял у окна. Напротив сквозь густые березы светились окна колхозного общежития. И ему захотелось туда, к товарищам.

Еще с порога Петр спросил старшего конюха Пузырева:

— Емельян Андронович, слыхал про Александра Матросова?

— Слыхал.

— Когда же наших пугачевских комсомольцев будут посылать на фронт? Емельян Андронович, поговорите с председателем колхоза, пусть поедет в райком комсомола…

Тогда заговорили все сразу. Каждый готов был защищать Родину с оружием в руках. Только бы разрешили.

В Нижнюю Омку Петр приехал рано утром. Районный центр уже жил своей хлопотливой жизнью. В прошлом году, когда Петр получал здесь комсомольский билет, ярко светило солнце. Все вокруг выглядело празднично. И люди были приветливыми, разговорчивыми.

Сейчас — совсем другое дело.

Петр вылез из саней возле здания райвоенкомата. Он отряхнул с валенок снег, опустил воротник полушубка и вошел в помещение. Возле обитых черной клеенкой дверей стояли мужчины. Вскоре их увела с собой на медицинскую комиссию высокая молодая женщина в стеганой ватной куртке.

Петр несмело постучал в дверь.

— Разрешите?

— Да.

В кабинете сидел военный в наброшенной на плечи шинели. Он повернул голову, внимательно поглядел на Петра.

— Слушаю.

— Я… У меня заявление.

— Давай.

Прочитав заявление Петра, военный откинулся на спинку стула.

— Семнадцать лет, — мягко, будто подбирая слова, чтобы не обидеть юношу, проговорил он. — Рановато тебе на фронт… Ну-ну, не хмурься. Садись. — И подвинул Петру табуретку. — Ведь я тебя помню. В прошлом году на районном совещании передовиков сельского хозяйства выступал ты. Верно? То-то же! Интересно рассказывал о своей бригаде… Запомнилось мне твое выступление. А с военной службой потерпи.

— Как?

— А вот так…

— Отказываете?..

— Надо подождать.

Ильичев нахлобучил на вихрастую голову шапку.

— Ясно. Чего уговаривать… Не малое дитя.

Повернулся. Шагнул к двери.

— Постой! Ты пойми, не имею я права. Молод ты еще. А за отца другие отомстят…

На защиту Родины

Он все-таки добился своего…

Наталья Сергеевна весь день бодрилась, то и дело поправляя цветастый платок. Она хлопотала у плиты, когда в дверях показался Петр. Его высокая статная фигура закрыла весь дверной проем от порога до притолоки. Мать ласково спросила:

— Ну что, сынок?

— Все в порядке, мама, — ответил Петр. — Завтра в путь-дорожку дальнюю…

Провожали Петра Ильичева, Степана Калябина и Алексея Додуха чуть ли не всем колхозом.

Утреннее солнце медленно разгоняло пелену тумана. По синему небу плыли кудрявые облака. У железнодорожной станции товарищи и родные окружили ребят, желая им доброго пути.

Как только раздался паровозный гудок, мать прижалась к Петру.

— Береги себя!

Так хотелось ей сказать сыну заветное слово, такое, чтобы помогло и врага победить, и самому остаться живу-здорову. Но дыхание перехватило, по лицу лишь слезы потекли.

Ильичев вскочил в вагон и, помахав рукой провожающим, сел рядом с Калябиным и Додухом.

На больших станциях они узнавали последние оперативные сводки, добывали газеты. Бежали с ними в свой вагон.

— Слушайте, ребята, сообщение Совинформбюро…

А поезд, запыхавшись от быстрого бега, стремительно катил на восток. За окнами чередовались поля и степи, тайга и горы, реки и озера. Родной Отчизне, казалось, не было конца и края.

На маленькой таежной станции эшелон задержали и перевели на запасный путь. Призывники гадали-рядили, что бы это могло значить.

— Неужели здесь нам служить придется?

— Не может быть!

— Еще как может…

Петр предложил:

— Чем без толку воду лить, давайте к командиру пойдем и спросим.

— Вот ты и сходи, — сказал ему Додух под молчаливое одобрение других. — Не всем же вместе…

Петр легко спрыгнул на землю и зашагал вдоль эшелона к станции. У самого железнодорожного пути стеной стояли стройные кедры. От высокой травы исходил пряный запах мяты.

Какая-то старушка с лукошком уставилась на Петра удивительно ясными глазами.

— Ты откуда, касатик?

— Издалека, бабушка. Скажите-ка, мне вот что: от вас до моря-то далеко?

— Чего-чего? Какое такое море? У нас тут и ручья путного нет!

— А вы что здесь делаете? — вдруг раздался чей-то голос.

Обернулся Петр и увидел капитана, начальника эшелона, который, конечно же, слышал, как о море спрашивали. Краска стыда залила щеки Петра. Но капитан сделал вид, что не заметил этого.

— Вы из какого вагона?

— Из третьего.

— Пойдите, передайте своим товарищам, чтобы готовились в баню.

— Есть!

…Море Петр Ильичев увидел впервые, когда поезд приближался к Владивостоку.

Эшелон шел побережьем. И в нескольких метрах от железнодорожного полотна бились, закипая, на камнях волны. А дальше, за белопенной кружевной чертой прибоя, сиял под солнцем, искристо вспыхивая, бесконечный морской простор…

Прибывших новобранцев погрузили на катер. Они не сводили глаз с боевых кораблей, могучих, красивых. Было что-то непередаваемо величественное и гордое в строгих очертаниях их корпусов и надстроек, в безмолвии застывших артиллерийских башен, торпедных аппаратов и пулеметов.

«Вот это да, — подумал Петр. — Силища-то какая! Пожалуй, вся держава строила такую махину… Тут и инженерам, и рабочим, и конструкторам работы хватало».

Он даже присвистнул в радостном изумлении. Старшина, видимо, понявший, какие чувства овладели им, спросил:

— Что, дивишься?

— Тут есть чему подивиться! Вон они какие…

— Нравятся? А теперь вот сюда взгляни, левее.

Петр, оторопев, рассматривал проходивший мимо корабль. Такой и во сне ему не снился. Гигант!

Сбывалась давняя мечта парня, мечтавшего о море. Он будет матросом!

Первые шаги

В одном отделении с Петром Ильичевым подобрались матросы очень разные по характеру. Украинец Николай Сидоренко, или, как его с первого дня называли, Микола, еще по-мальчишески узкоплечий, весельчак, любитель песен и плясок, не прочь был, чтобы товарищи выполнили за него какую-нибудь работу. Алеша Додух — наоборот, неразговорчивый, медлительный, но очень трудолюбивый; добрейшей души — Степан Калябин.

Прежде всего, что сделал Петр, — это достал свежую газету. Вокруг него сгрудились матросы, и он начал читать вслух. Дикция у него была хорошая, слова он произносил четко, отдельные места из статей, на которые, по его мнению, надо было обратить особое внимание, повторял дважды.

Позднее, когда приводили в порядок оружие, произошел небольшой, но поучительный инцидент.

— Товарищ старшина! — сказал один из матросов. — Винтовку вычистил. Все в порядке!

Старшина одобрительно улыбнулся.

— Так быстро? Как фамилия?

— Сидоренко, товарищ старшина.

Старшина осмотрел его винтовку и нахмурил брови.

— А это что? — Он указал на пыль в уголке паза. — Разве так надо ухаживать за оружием?

Сидоренко опустил голову.

— Вычистить заново, — приказал старшина. — И как следует. Понятно?

Последними заканчивали работу двое: Ильичев и Додух. Они не спешили, действовали сосредоточенно, вдумчиво. Когда Петр обратился к командиру отделения за разрешением смазать винтовку, тот осмотрел его оружие и одобрительно заметил:

— Та-ак! Вычистили хорошо. Смазывайте!

Через несколько минут все было готово — тщательно вычищенные детали покрыты ровным тонким слоем смазки.

Вечером, после занятий, когда Ильичев, Калябин и Додух находились в Ленинской комнате, к ним подошел радостно возбужденный Сидоренко.

— Слышали, хлопцы, новость? — обратился он к ним. — Завтра присягу будем принимать!

— Нам об этой новости еще неделю назад замполит говорил, — усмехнулся Петр.

— Ну, тогда скажи, почему военные присягу принимают? — не сдавался Сидоренко.

Действительно, почему? Вопрос был неожиданным и, как показалось Ильичеву, трудным.

«В самом деле, — задумался он, — почему мы не делаем этого, когда, скажем, закончив учебу, начинаем работать где-то в колхозе, на заводе, фабрике… Ведь присяга существует только в армии и на флоте».

Он увидел лукавую улыбку на лице товарища и понял, что у того уже готов ответ. Тогда попытался сам размышлять вслух.

— Все-таки у военного человека особые обязанности. Почетные и очень ответственные. Мы как бы часовые всего государства. Тут малейший промах даже одного бойца может дорого стоить. Значит, необходима торжественная клятва на верность народу! Я так понимаю…

— Совершенно правильно понимаете, товарищ Ильичев, — неожиданно услышал Петр за своей спиной голос замполита, который подошел, встал рядом. — Это вы хорошо сказали. Присяга — клятва на верность народу.

«…Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик…» — начал Петр.

П. И. Ильичев

Он выучил присягу наизусть и произносил ее сейчас как стихи. Когда кончил, некоторое время никто не решался нарушить молчание. Потом замполит сказал:

— Давно я присягу принимал, а до сих пор ее тоже слово в слово помню… Главное, чтобы она всегда в сердце была.

20 февраля 1945 года в прозрачном утреннем воздухе отчетливо проступило побережье, уходящее далеко на восток. Родные просторы широко распахнулись перед молодыми матросами, стоявшими торжественно и неподвижно, плечом к плечу.

— Под знамя!

Строй застыл.

Сверкнув медью труб, оркестр заиграл «Встречный марш».

Хотя Петр и ждал эту команду с минуты на минуту, прозвучала она для него все равно неожиданно. Он весь напрягся, глядя как колеблемое ветром знамя подплывает к строю.

Оно приблизилось к левому флангу и, развернувшись, зашелестело вдоль шеренги. Когда поравнялось с Петром, он прочитал переливающиеся на огненном бархате слова: «За нашу Советскую Родину!»

На правом фланге знамя медленно опустилось. И молодые матросы один за другим с волнением начали подходить к накрытому кумачом столику для совершения торжественного акта.

— Матрос Ильичев!

— Есть!

Петр вышел из строя, четко печатая шаг. За каждым его движением следили товарищи. И взгляды их были испытующими.

Он взял поданную ему красную папку с текстом Военной присяги, чувствуя, что сердце громко стучит, а в горле пересохло. Осторожно откашлялся и каким-то незнакомым ему самому, срывающимся голосом выдавил из себя первые слова:

— Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик…

Постепенно голос набирал силу, становился увереннее, тверже. И каждое слово в этой торжественной тишине приобретало особую весомость.

— Я всегда готов по приказу Советского правительства выступить на защиту моей Родины — Союза Советских Социалистических Республик и, как воин Вооруженных Сил, я клянусь защищать ее мужественно, умело, с достоинством и честью, не щадя своей крови и самой жизни для достижения полной победы над врагами…

Вера в свои силы

Старшина закончил объяснение темы, и его маленькие с короткими светлыми ресничками глаза сощурились в добродушной усмешке.

— Сейчас попробуем выяснить, как вы усвоили материал, — заявил он.

Матросы заерзали на своих местах, переглядываясь. Никому не хотелось отвечать на вопросы первым. Вовсе не потому, что плохо поняли объяснения, просто стеснялись.

Их состояние старшина хорошо понимал. Когда-то в первые дни своей службы он точно так же не решался выступать на занятиях, боялся сказать что-либо невпопад. Видимо, этот барьер приходится перешагивать каждому. Ничего, освоятся ребята, избавятся от робости. А пока надо помочь им…

— Матрос Сидоренко, расскажите для чего служит затвор.

Сидоренко подошел к столу. Немного постоял, собираясь с мыслями. Потом заговорил:

— Значит, затвор служит, щоб закрывать канал ствола… Це раз. Выбрасывать стреляни гильзы…

— Це два, — в тон Сидоренко бросил реплику кто-то из матросов.

По классу пробежал смешок.

Старшина нахмурился.

— Прекратить! А вы, Сидоренко, спокойней. Вы же правильно отвечаете. Правда, не по-уставному… Попробуйте сначала.

— Есть сначала!

На этот раз Николай Сидоренко почти без запинки перечислил функции затвора.

— Верно, — одобрил старшина. — А теперь покажите части затвора, разберите и соберите его.

Матрос взял затвор в руки, но разобрать его никак не мог. А старшина терпеливо ждал, краешком глаза наблюдая за остальными.

Лица ребят были сосредоточенны. Каждый, конечно, перебирал в памяти детали затвора, прикидывал, где они находятся, кое у кого невольно шевелились губы, наверное, хотелось подсказать, выручить товарища. В школе, может быть, и сошло бы с рук. Но не здесь.

— Невнимательность, товарищ Сидоренко.

Николай залился краской, опустил голову.

— Кто поможет? — спросил старшина.

— Разрешите? — решился Петр.

— Пожалуйста, матрос Ильичев.

Он добросовестно и умело выполнил то, что не удалось товарищу.

Откинув назад голову, раздувая пунцовые от напряжения щеки, горнист старательно выводил среди ночи незамысловатые трели сигнала.

— Та-та-та! Та-та-та-та!

Тревога!

Как ветром сдуло с коек матросов. Петр Ильичев быстро, заученными движениями надевал аккуратно сложенную на табуретке одежду. Без суеты, по-хозяйски собрал все, что необходимо в боевом походе.

— Ой, лышенько мое, так спать охота, що скулы трещат, — донесся до него жалобный голос Сидоренко. — Дня мало, и ночью покоя нема.

— Если подняли, стало быть, надо, — рассудительно заметил Додух.

Когда моряки выстроились в назначенном месте, командир сообщил, что подразделение проводит итоговое занятие. Марш по пересеченной местности.

Он был нелегким, этот марш. Самый трудный участок пути — подъем по скатам высоты, поросшим мелким кустарником. Оружие, противогазы и даже собственные ноги казались все тяжелее и тяжелее. Менее выносливые стали отставать.

То и дело слышалась короткая команда:

— Подтянись!

Ильичев чувствовал себя довольно бодро, но возле него был Сидоренко, который все время отставал, смахивая с лица крупные капли пота.

Додух решил прийти на помощь товарищу — забрать у него винтовку и противогаз.

— Что ж не поможешь? — упрекнул он Петра.

— Зачем? — резко спросил тот, когда Николай уже начал снимать винтовку.

Сидоренко огрызнулся:

— Тебе-то что?

— А то, что каждому нужно привыкать! Ведь задача для всех одна.

Додух ушел, а Сидоренко, вновь надев винтовку и цепляясь за ветки кустов, начал взбираться на высоту. Больше он ни разу даже не взглянул на Ильичева. Петр пытался заговорить с ним, но Николай, обиженный, молчал…

И вот командир взвода скомандовал: «Матрос Ильичев, ко мне!»

Петр отделился от цепи, побежал к командиру. Получилось это у него далеко не так хорошо, как ему хотелось бы.

— Перебежка должна быть быстрой и короткой. Упал — отползи в сторону и применись к местности, — начал наставлять его командир. — Смотри, где овраг, где холмик, бугорок, избегай ровной местности.

— Так точно… — уныло отозвался Петр. Плечи его устало опустились, спина ссутулилась.

Командира взвода, который и сам не очень давно был таким же нескладным деревенским пареньком, охватило теплое чувство, почти братская заботливость. Желание поддержать молодого матроса.

— Трудно приходится, Ильичев? Не унывайте! На первых порах всегда так. Постарайтесь и получится. Со мной так же бывало.

— Так я же стараюсь…

— Вижу. И не сомневайтесь — скоро дело у вас пойдет на лад.

Высокий, атлетического сложения командир дружелюбно смотрел на Петра. А тот на его грудь с двумя нашивками: красной и золотистой, знаками тяжелого и легкого ранений.

«А он — бывалый человек, — с уважением подумал Ильичев. — Всю эту солдатскую премудрость под настоящим огнем познавал».

Словно угадав мысли матроса, командир пояснил:

— Конечно, не очень приятно в грязи и пыли валяться. Но что поделаешь, надо… Если б вы знали, Ильичев, скольким бойцам на фронте жизнь спасло умение правильно переползать! Так-то.

— А где вас ранили, товарищ лейтенант? — неожиданно для себя спросил Петр.

— Первый раз под Матвеевым Курганом в сорок первом. Много там нашего брата полегло… Ну и еще при защите Севастополя. Осколком снаряда разорвало бок. Почти год в госпиталях провалялся. Выписался, и как ни просился, на фронт больше не послали. Направили сюда, вас обучать. Ладно, не время сейчас для разговоров… — Он указал рукой вправо: — Смотрите, на том холмике противник установил пулемет. Бьет он, головы не поднять. А нам надо к той рощице пробраться! Поползем вместе. Наблюдайте за мной, старайтесь действовать, как я.

Он полз легко, словно уж, почти сливался с землей. Ильичев едва поспевал за ним. Вначале Петр, забываясь, слишком приподымался. Но постепенно приспособился.

У холмика командир и матрос поднялись.

— Ну, теперь, кажется, лучше, — сказал удовлетворенный командир.

После похода матросы чистили обувь и одежду, брились. Они весело переговаривались. Только Сидоренко был хмур, вспоминая то, что произошло с ним в походе. Ведь в Ильичева он верил больше, чем в самого себя, считал его своим лучшим другом и любил, как брата. «Почему же он не захотел помочь мне? — думал Николай. В такой тяжелый момент готов был бросить… Разве это дружба?»

А Петр, будто не замечая его состояния, обратился к нему как ни в чем не бывало:

— Николай, кино смотреть будем?

Сидоренко вздрогнул.

— А тебе разве не все равно?

— Если б было все равно, не спросил бы.

Сидоренко встал и молча вышел из кубрика.

— Послушай, Микола, — Ильичев догнал его. — Ну что ты все дуешься?

— Дуется мыльный пузырь, пока не лопнет, а я просто не хочу с тобой разговаривать.

— Хорошо, Микола, положим, ты считаешь, что я не прав. Но ведь ты даже не спросил, почему я так сделал!

— Мне и так все ясно, — оборвал Ильичева Сидоренко, и голос его дрогнул: — Ты и на фронте будешь таким… Мимо раненого пройдешь, руки не подашь…

— Неправда! Если бы это было на фронте, я бы сам погиб, а тебя спас. Но здесь… Почему ты не хочешь разобраться в том, что случилось?

Воспользовавшись тем, что Николай заколебался, Петр продолжал все настойчивее:

— Друг я тебе или нет, определишь сам. Пойми только сначала меня. Тебе было тяжело, я видел. Конечно, Алексей без труда мог бы донести твое оружие. Он сильный. И товарищ он хороший, всегда готов выручить в беде. Но до каких пор ты будешь надеяться на других? Сегодня один понесет твое оружие, завтра другой за тебя выполнит упражнение, а потом что? Попросишь кого нибудь отстоять за тебя на посту? Так, что ли? Чтобы другой выполнял за тебя твой воинский долг…

Сидоренко хотел что-то возразить, но Ильичев не дал ему это сделать.

— Помнишь командир рассказывал о Матросове, о Никонове, о Голубце? Как все восхищались ими! А ведь они были такие же парни, как мы. И, наверное, не меньше, чем любой из нас, любили жизнь. Но понадобилось, и добровольно, сознательно пошли на смерть… Они не надеялись на других, не прятались за спинами товарищей в трудную минуту!

— Ну причем тут Матросов? Це ж герой!..

— А как он стал героем? Уж наверное, воспитывал свой характер, закалял волю. И от трудностей не прятался. Понял?

Сидоренко молчал.

— Ладно, — вздохнул Петр. — Если не сейчас, так потом поймешь.

Сыграли отбой. Затихла казарма. И все угомонились, заснули. Только койка Сидоренко все еще пустовала.

Убедившись в этом, Ильичев окончательно стряхнул с себя дремоту.

«И где его носит? Додух дневалит, по доброте душевной, наверное, еще не доложил дежурному. Но все равно придется возвращаться Николаю через коридор, дежурного ему не миновать».

Лишь подумал так, в казарму вошел Додух, остановился возле его койки и свистящим шепотом спросил:

— Петя, не знаешь, где Микола загулялся?

Петр не ответил, притворяясь спящим. И Алексей осторожно отошел.

Чтобы отвлечься от мыслей о Николае, Петр стал перебирать события сегодняшнего дня. Вспомнилось сообщение Совинформбюро об ожесточенных уличных боях в городе Бреслау. Младший лейтенант Лукашевский захватил немецкую пушку и открыл из нее огонь. Он ликвидировал три пулеметные точки и большую группу противника. А взвод младшего лейтенанта Гарипова в ожесточенной схватке истребил более 60 гитлеровцев. Сержант же Малюга в одном бою уничтожил 15 вражеских солдат…

Интересно, как они выглядят, эти Лукашевский, Гарипов и Малюга? Петр старался представить себе их. Воображение рисовало сказочных богатырей: огромный рост, косая сажень в плечах, лихие гвардейские усы. И хотя он хорошо понимал, что внешне герой может быть совсем невзрачным, но так хотелось, чтобы храбрецы были именно такими.

«Я тоже мог бы быть во взводе младшего лейтенанта Гарипова, — размышлял Ильичев. — Запросто мог, если бы меня послали не на восток, а на запад… И почему только мне так не везет?.. Люди воюют, подвиги совершают, а я за тридевять земель от фронта. На белых простынях сплю, вечером кино смотрю, книжечки читаю, в то время, как другие в атаку идут, во вражеском тылу „языка“ берут…»

…В это время что-то глухо ударило в окно. За стеклом появился Сидоренко. Открыть окно он не мог, так как оно было заперто изнутри.

Ильичев видел, как Додух, стараясь никого не разбудить, возится с задвижкой. Наконец Николай перелез через подоконник и, быстро раздевшись, нырнул под одеяло.

«Ну и артист, — возмутился про себя Петр. — Совести ни на грош! А Додух тоже хорош. Ангел-спаситель…»

…И вот комсомольское собрание.

Возле стола стоит Додух, красный, распаренный, как в бане. Он очень волнуется, говорит сбивчиво, то и дело вставляя свое излюбленное «стало быть».

— Дневалю я, стало быть… Все на месте, а Сидоренко нет. А уже отбой, стало быть… Что делать? Доложить дежурному? Жалко товарища. Ну и я… стало быть, утаил… Потом он в окно постучал, я впустил его…

— Брехня! — выкрикнул Сидоренко. — Вернулся я тютелька в тютельку. Приснилось ему про окно! Дневальный называется…

И он, окинув взглядом победителя собравшихся, вызывающе добавил:

— Предлагаю за поклеп и за сон на дневальстве влепить Додуху выговор.

Петр прямо онемел от такого оборота дела. Но Николая неожиданно поддержал сам Алексей.

— Верно. Выговор я заслужил. Чтоб службу, стало быть, нес честно, разгильдяев не прикрывал…

Он сел, скамейка под ним заскрипела.

Между тем Ильичев уже пришел в себя. Нет, он этого так не оставит. Восстановит справедливость. И Петр заявил:

— Я видел, как Сидоренко лез в окно, которое ему открыл Додух! Додух, конечно, виноват… Хотел выручить товарища, а сделал только хуже, как для него, так для себя. Но каков Сидоренко!

— А что Сидоренко? Что? — заволновался Николай. — Додух — земляк Ильичева, вот он его и защищает!

Петр подтвердил:

— Да, Додух мой земляк. — Он повернулся к Сидоренко. — Ну, а кто ты мне, чужак, что ли?.. Эх, Сидоренко, Сидоренко, до чего докатился! Даже смелости не хватило признать свою ошибку. Струсил! Товарища оговорил. Как же мы с тобой в бой пойдем? Ведь нельзя тебе верить!

Сидоренко как-то сразу сник, устремив глаза в одну точку.

Слово взял заместитель командира по политической части.

— Страшно потерять товарищей, — сказал он. — Правильно говорил Ильичев — струсили вы, Сидоренко. Ваши сверстники на фронте совершают сейчас чудеса храбрости. Жизни своей для победы не жалеют. Смерть их на каждом шагу подстерегает, но они никогда не роняют своей чести. И больше всего на свете дорожат дружбой! — После короткой паузы он продолжил: — Товарищи хотят услышать от вас, Сидоренко, настоящие слова. Ведь вы совершили тяжелый проступок и усугубили его ложью. Искупление вины теперь зависит прежде всего от вас самих.

Замполит умолк, и сразу раздались голоса.

— Верно, пусть скажет!..

— Нечего в молчанку играть!

— А чего там говорить, и так ясно!..

Когда был наведен порядок, слово попросил Сидоренко. От самоуверенности его не осталось и следа.

— Все, що говорил товарищ Додух, чистая правда. Так что вина здесь моя полная. Любое наказание приму как должное. — Он отыскал глазами сидевшего у самой стенки Додуха и, обращаясь к нему, сказал: — А ты прости меня, Алеша… Пожалуйста! Но с Ильичевым я не согласен. Хай не сомневается! В бою Сидоренко за чужой спиной ховаться не будет.

Собрание вынесло Николаю строгий выговор.

Несколько дней они не разговаривали. А в воскресенье утром, умываясь, Сидоренко брызнул на Ильичева водой и с улыбкой добавил:

— Це тоби за критику.

— Не балуй! — нарочито сурово ответил Ильичев.

А в душе был рад. Если человек осознал свой проступок, зачем же напоминать ему о нем постоянно.

Явно подбадривая себя, Николай продолжал:

— Да будет вам известно, товарищ Ильичев, член комсомольского бюро, що матрос Сидоренко — Федот, да не тот… Не думайте о нем больше плохо! Не надо!

— Не буду, — засмеялся Петр. — Обещаю тебе это.

После завтрака Сидоренко опять подошел к Ильичеву:

— Пойдем, Петро, в шашки сыграем.

— В шашки? Можно.

Однако так и не пришлось им сыграть в то утро. Уж очень погода была хороша! И вместо Ленинской комнаты они свернули за угол здания, оттуда хорошо видно было побережье, подернутое синевато-серой дымкой, удивительно спокойное.

— Знаешь, Петро, — сказал Сидоренко, когда оба уселись на большом камне, — я за эти дни богато передумал. И о дружбе нашей, и о матери почему-то вспомнил. Знаешь, как бывает… И вот… — Сидоренко запнулся. — И вот, разумеешь ты, стыдно мени стало. Правда есть правда, ей надо в очи глядеть.

Петр положил руку на плечо Николая.

— Вот ты и смотри ей прямо в глаза.

Уже несколько месяцев Ильичев обучался в группе сигнальщиков-рулевых.

Корабль, на котором группа проходила стажировку, вышел в море. Косматые лиловые тучи медленно переползали по низкому небу. Мелкий дождь моросил, как сквозь сито. Выставили дополнительных наблюдателей. За одним из секторов очень добросовестно вел наблюдение молодой матрос, но главным образом на предельных дистанциях. В это самое время у борта появился плавающий предмет, о чем доложил не наблюдатель, а командир отделения.

Ох, и досталось же всем! Матросов собрали, чтобы сделать «внушение».

— Вы понимаете, товарищи, что такое сигнальщик? Это — глаза корабля. — Командир говорил непривычно громко и горячо. — Плох сигнальщик — значит слеп корабль. От сигнальщика многое зависит. Недоглядел, вот как сейчас, зазевался, размечтался о чем-нибудь, и корабль вместе с экипажем может погибнуть! В нашем деле, как нигде, нужны бдительность и зоркость. Это и есть главное качество сигнальщика…

В тот же день проводились занятия по флажному семафору. В порядке тренировки Ильичев «переговаривался» с сигнальщиком соседнего корабля. Хорошо зная семафорную азбуку, ему захотелось блеснуть быстротой передачи. Флажки так и мелькали в его руках. Но с соседнего корабля неожиданно передали:

— Повторите, не понял.

Петр снова стремительно заработал флажками. И снова в ответ просьба:

— Не понял. Повторите.

У Ильичева на лице выступила испарина.

«Что такое? — заволновался он. — Почему меня не понимают?»

— Ильичев, подойдите ко мне, — позвал его командир.

Свернув флажки, Петр направился к нему.

— Ну что, так и не догадались, почему ваши сигналы не могут принять?

— Никак нет…

— Очень просто. Быстрота у вас идет в ущерб четкости. Торопитесь и сильно искажаете знаки. Где тут разобрать ваши каракули! Повторите еще раз, только медленней.

Теперь руки Петра двигались плавно, неторопливо. И с соседнего корабля ему ответили. Завязался долгий беззвучный разговор.

На разборе командир похвалил Ильичева за упорство и старательность.

— Я понимаю, — говорил он, обращаясь к Петру, — вам хотелось действовать в быстром темпе. Но потерпите. Со временем, после настойчивых тренировок, и это придет. — Он обвел взглядом всех. — На предыдущем занятии я говорил, что сигнальщик — глаза корабля. Скажу больше: не только глаза, но и язык. Изъясняется он по-особому: днем флажками, ночью световой сигнализацией. Очень точный язык… Вот вы и вдумайтесь в это.

С той поры Петр Ильичев стал считать сигнальщика одним из самых нужных людей на корабле.

Заветная мечта юных лет превратилась в действительность. Флотская служба Ильичева проходила в учебном подразделении, расположенном у самого моря. Петр готов был часами любоваться изменчивым цветом воды, слушать музыку волн, набегающих на берег. Его мысли уносились туда, где на горизонте край моря сливался с небом. Море казалось бескрайним и добрым.

Но однажды он вполне осознал его грозную силу. Это случилось во время занятий по гребле.

Шлюпка ушла далеко от берега, и тут как-то сразу вдруг изменилась погода. Подул резкий ветер, волны увеличивались с каждой минутой. И таким беспомощным почувствовал себя Ильичев перед разбушевавшейся стихией! Особенно когда шлюпка начала взлетать на гребни волн, а потом проваливаться куда-то вниз.

Стиснув зубы, Петр греб, стараясь попадать в лад взмаха весел остальных товарищей, но волны мешали, и весла то глубоко зарывались в воду, то скользили по запенившимся гребням воли.

Командир то и дело выкрикивал:

— Навались! Разом!

А на берегу он заметил:

— Это еще ничего, на море и не то бывает.

— Да, веслом авралить — не ложкой тралить, — глубокомысленно изрек один из матросов — кок.

— По морю плыть не кашу варить, — в тон ему произнес командир.

Это вызвало общий смех. Началось безобидное подтрунивание друг над другом, подначки, на которые моряки такие мастаки.

— Як шлюпка лагом к волне стала, я вдруг чую — дробный стук, — заявил Сидоренко. — Пошукал и вижу — у Ильичева коленки дрожат…

— А мне послышалось, вроде твои зубы дробь отбивают, — парировал Петр.

— Не растерялся один Додух: достал сухарь и грызет, — припомнил кто-то.

Они и потом еще долго обсуждали это событие.

Давно прошло то время, когда с непривычки у Ильичева ломило плечи, ладони покрывались мозолями. Теперь шлюпка легко, будто сама собой, скользила по водной глади. Петр всегда помнил боцманскую науку: «Лучшая школа воспитания матроса — море».

…Ночь. Не спят лишь часовые дальневосточных рубежей. В дозорах и секретах пограничники чутко вслушиваются в шорохи ночи. Вахтенные на кораблях пристально осматривают морские просторы. Заступили на посты молодые матросы Калябин, Ильичев, Сидоренко.

Перед караульным помещением выстроилась первая смена. Разводящий командует:

— Справа по одному — заряжай.

Слышно звонкое щелканье затворов. Разводящий проверяет подгонку снаряжения, внешний вид матросов.

— Направо! Шагом марш!

Смена идет на посты.

В ночи раздается громкий оклик:

— Стой, кто идет?

— Идет разводящий.

И опять тишина…

Вот заступает на пост матрос Ильичев. Замерли удаляющиеся шаги разводящего и караульных. Петр остался один.

Медленно тянется время в одиночестве. Часовой время от времени обходит объект, присматривается к каждому дереву, кустику, пню, прислушивается к шорохам и звукам.

А ночь холодна. Сейчас бы в теплую постель… С непривычки клонит в сон, разомлевшее тело тянет к земле. Стараясь не поддаваться этой слабости, Петр ускоряет шаг.

Вдруг какой-то шорох. Ильичев быстро оглядывается. Хруст веток под ногами становится все явственнее, показываются силуэты людей.

— Стой, кто идет?

— Начальник караула со сменой.

Желтый свет фонаря выхватывает из темноты знакомые черты.

— Начальник караула ко мне, остальные — на месте…

Когда он возвратился в подразделение после смены караула, уже светало. Первым его встретил Додух.

— Привет, земляк! — кивнул Додух. — Целые сутки тебя не видел. Как живешь-можешь?

— Нормально.

— А все-таки?

— Говорю же, нормально.

— Все-таки трудно было? — не унимался Додух. — Первый раз да в такую ночь…

— Конечно, малость устал.

Но следы усталости на его лице были совсем неприметны. Шинель сидела ладно, туго затянутая широким флотским ремнем. Золотистыми светлячками поблескивали пуговицы.

На корабле раздалась команда:

— По местам стоять! Со швартовых сниматься!

Уже через несколько минут Ильичев, как и все матросы, занял свое место — команды выполнялись быстро.

Корабль медленно продвигался вперед — становился в строй. В море выходили всем дивизионом…

Через некоторое время на ходовой мостик поднялся боцман.

— Как, Ильичев, чувствуете себя? — спросил он.

— Хорошо.

— Сегодня придется «оморячиться», — сказал боцман. — Штормовое предупреждение получили. Чувствуете, корабль начинает понемногу валить? Выйдем в океан, там и вовсе раскачает.

Не прошло и часа, как заштормило по-настоящему.

Тихий океан встретил моряков неласково. Творилось что-то совсем непонятное: казалось, какая-то громадина наваливается на плечи и вдавливает в палубу. А в следующее мгновение палуба стала вдруг уходить куда-то. Затем секунды устойчивости, и опять все начиналось сначала.

Острый форштевень рассекал волны, по бортам взлетали вспененные султаны. Судно то поднималось вверх, то проваливалось в бездну.

Голова у Петра с каждой минутой тяжелела, в ногах появилась противная дрожь… И тут он услышал голос командира:

— Матрос Ильичев! Передайте светограмму.

Петр даже опешил. Как же можно работать с прожектором в такую крутоверть? Ведь стоит только оторваться от стены рубки, как сразу очутишься за бортом, в пенистом водовороте! А командир продолжал, будто не замечая его сомнений:

— Действуйте быстрее. — И доверительно посоветовал:

— Ставьте ноги пошире. Так удобнее. Не волнуйтесь, все у вас получится.

Улучив момент, Ильичев двинулся к прожектору. И он передал эту светограмму. Хоть не очень быстро, но передал. Иначе и быть не могло.

Уже несколько часов катер находился в море. Усилился ветер, и море потемнело, взбугрилось. Глухо зарокотали волны, обгоняя друг друга.

Когда Ильичев уже стоял на палубе, широко расставив ноги, он оглянулся на пенящийся за катером след и весь подобрался.

— Товарищ капитан-лейтенант, щит!..

У буксируемого щита-мишени от большой волны и ветра поломалась мачта. А до полигона оставалось еще полчаса хода. Надо было успеть за это время исправить крепление щита. Иначе сорвется стрельба. Нарушится план всех учений.

Капитан-лейтенант распорядился:

— Мичмана Меху ко мне!

А тот уже стоял рядом с ним.

— Исправить повреждение!

— Есть!

— Вам понадобится помощник. Кого возьмете?

Петр шагнул вперед.

— Разрешите мне?

Командир оценивающе посмотрел на молодого моряка, видимо, сомневаясь, что Петр справится с таким трудным и опасным делом. Но тут решительно вмешался мичман. Он уверил:

— Подойдет, товарищ капитан-лейтенант!

— Хорошо, действуйте.

Катер сбавил ход. Меха и Ильичев не стали ждать, пока спустят шлюпку. Почти одновременно они оба спрыгнули в бурлящую воду.

Щит прыгал на крутых волнах. Стоило им допустить оплошность, и тяжелое сооружение могло обрушиться на них.

Петр ухватился коченеющими руками за скользкое основание щита.

— Не отпускай! — крикнули с катера.

Но разве за рокотом волн услышишь разорванные ветром голоса! И без всяких советов Ильичев понимал, что надо крепко держаться за щит. Он с трудом взобрался на раму, с тревогой следя за мичманом, который то скрывался в бурлящем потоке, то вновь появлялся на самом гребне волны. Но вот наконец и мичман взобрался на щит.

Отдышались и сразу приступили к делу.

— Поднимем мачту вместе, — сказал мичман. — Потом я буду держать, а ты крепи.

Нелегкая это оказалась работа. Моряков несколько раз с головой накрывала волна. И все-таки им удалось поставить мачту.

— Крепи! — выдохнул враз осипший мичман.

Переползая по настилу щита, захлебываясь горько-соленой водой, Ильичев укрепил все боковые оттяжки. Место перелома мачты мичман сам скрутил куском троса, который предусмотрительно захватил с катера.

— Порядок! — прокричал он в самое ухо Ильичеву.

Ухватился за мачту и потряс ее изо всех сил. Мачта держалась прочно.

С катера спустили шлюпку. Она прыгала на волнах, медленно приближаясь к щиту. Подойти вплотную было небезопасно. Ильичев и мичман снова прыгнули в воду.

И люди обуздали стихию. На то они и были людьми.

Хотя Петр, как правило, храбрился, стараясь показать себя бывалым моряком, но в глубине души, наедине с самим собой, он переживал тяжелые сомнения. Ему становилось иногда мучительно стыдно за свое излишнее бодрячество.

«Хорош морской волк, — размышлял он о себе в третьем лице. — А что, если ты в бою растеряешься? Ведь тебе под настоящим огнем еще не приходилось бывать».

В минуту таких раздумий Ильичев становился мрачным, замкнутым, насупившись, сидел в сторонке от товарищей.

Однажды, видимо почуяв, что с молодым матросом творится что-то неладное, к нему подсел командир роты Кащей. По Петру никого не хотелось сейчас видеть, тем более не хотелось ни с кем разговаривать.

Однако старший лейтенант был не тот человек, от которого можно легко отмахнуться. Он понимающе усмехнулся, отчего полукружья морщин в углах рта обозначились резче, а глубоко сидящие глаза почти совсем исчезли за воспаленными веками, и резким движением привлек Петра к себе, внимательно заглянул ему в лицо. Как ни странно, от этой грубоватой ласки Ильичев сразу оттаял.

Вот так же бывало в детстве. Стоило отцу погладить непокорные вихры сына, как на сердце у того становилось спокойно…

Командир роты вполголоса спросил:

— Что, все о предстоящих боях думаешь?

— Да, — признался Петр. — Просто не мыслю, каким я окажусь в момент серьезной опасности…

— Вот что я скажу тебе, Ильичев. Не тирань ты себя. Придет твой час и выдержишь все испытания. Должен выдержать! Героями не рождаются, ими становятся.

— Это верно…

— Ну вот! Лично я так убежден: настоящий человек — он и воин настоящий. Всегда выполнит свой воинский долг. Ведь Родину защищает. Ро-ди-ну!

«С таким, как старший лейтенант, не пропадешь», — повеселел Петр, и на веснушчатом круглом его лице появилась мягкая улыбка. Командир ушел, а Ильичев прислонился к переборке, прикрыв глаза короткими светлыми ресницами, так что со стороны могло показаться — дремлет. Он припоминал всю свою службу, всех своих командиров. Многому они его научили.

Когда-то в детстве Петру довелось видеть за работой приехавшего из Омска скульптора, который лепил бюст знатной колхозницы. Под его сильными гибкими пальцами бесформенный кусок глины постепенно обретал знакомые черты. Вот именно таким казался теперь Петру труд командира.

Совсем рядом цвиркнула пуля, за ней вторая, третья… Бой разгорался с новой силой.

Ильичев скатился на дно глубокой воронки, где, к своему немалому удивлению, увидел прибывшего в батальон с пехотным пополнением ефрейтора. Скуластое лицо, изрезанное морщинами, запачкано, неопределенного цвета усы, то ли рыжие, то ли прокуренные до желтизны обвисли. Время от времени он поднимался и выглядывал из воронки. Поднимаясь так очередной раз, едва успел высунуть голову над срезом укрытия, как с нее точно вихрем сдуло пилотку.

Она упала на дно воронки к ногам Ильичева, а ефрейтор присел. С тонким зловещим свистом над окопом пронеслось несколько пуль. Длинной очередью ответил наш станковый пулемет, словно тяжелой плетью рассек воздух.

Ефрейтор, разглядывая пробитую пулей пилотку, сокрушенно покачал головой.

— Ну и ну!

Петр заметил на его шее длинный розовый шрам, похожий на стручок.

— Где это вас?

— Есть такой городок — Бреслау…

— Бреслау?.. Знаю.

— Ты что, тоже там воевал? — недоверчиво поинтересовался он: уж очень молод был собеседник.

— Да нет… Не я, один мой знакомый…

— Ясно. Слушай, как будто потише стало. Пойдем, что ли?

— Пойдем.

И они выбрались из воронки.

…Корабли артиллерийской поддержки десанта и береговая батарея всей своей мощью обрушились на мысы Кокута и Котома. Огонь японских батарей был дезорганизован. Теперь самураи вели стрельбу лишь из одиночных уцелевших орудий.

Морские пехотинцы перешли в новую атаку. Не давая врагу опомниться, советские воины расширяли плацдарм, захватывали новые рубежи. Вслед за первым отрядом десанта уже разворачивались и вступали в бой главные силы для решительного штурма «неприступной крепости», как хвастливо называли японцы остров Шумшу.

Однако обстановка продолжала оставаться сложной. На судах, подходивших к острову с новыми подразделениями десантников, от попаданий возникали пожары.

А на берегу десантники шаг за шагом продолжали теснить самураев.

Особенно упорно враг оборонял высоту 171, ту, что господствовала над местностью и прикрывала подступы к центру острова. Японцы опирались на хорошо оборудованные позиции, систему дотов и дзотов. Для борьбы с ними у десантников не было средств; полевая артиллерия оставалась еще на судах.

Попытки морских пехотинцев подавить огневые точки врага ручными гранатами успеха не имели. Через несколько минут после взрыва гранат противник возобновил огонь.

И вот завязался бой за высоту.

Моряки, несмотря на значительные потери, упорно продвигались вперед. Временами вражеский огонь достигал такой силы, что, казалось, шагу больше не сделать. Но снова гремело «Ура!», и наши цепи совершали новый бросок, настойчиво приближаясь к цели.

Ильичев продвигался вместе с другими десантниками, когда послышался протяжный, все нарастающий треск. Петр припал к земле. Воздушная волна толкнула его слева, осколки со свистом врезались в почву.

Пробегавший мимо Додух задержался.

— Петя, что с тобой? Ранен, что ли?

— Нет… — Петр приподнялся, хотя все тело его сводило судорогой.

Он бросился вслед за Додухом. Бежал и падал, поднимался и снова бежал.

Рота почти достигла вершины высоты.

Японцы, убедившись, что численность десантников незначительна и артиллерии у них нет, предприняли контратаку.

Из-за балки неожиданно появились неприятельские танки. Они шли на большой скорости, петляя и бешено строча из пулеметов. За ними бежали самураи.

— Подпустить ближе! Целиться спокойней! — скомандовал старший лейтенант Кащей.

Резко зазвучали выстрелы. Один из вражеских танков, словно раненый зверь, завертелся на одном месте и вспыхнул. Разбрасывая брызги огня и сильно дымя, теперь горели уже семь японских машин.

Но уцелевшие танки и пехота снова перешли в контратаку.

И рота, отчаянно сопротивляясь, попятилась к подножию высоты.

— Окопаться! — раздалась команда по цепи.

Каменистый грунт не поддавался малым саперным лопатам. С трудом удавалось выдолбить лишь небольшое углубление.

Лежа в мелком окопчике, Ильичев видел, как, примостившись за покатым валуном, командир внимательно рассматривает карту. Плечи его приподнялись, локти оттопырились, голова втянулась в шею. В эту минуту он походил на большую, нахохлившуюся птицу, которая приготовилась взлететь.

К старшему лейтенанту, пригибаясь, подбежал связной. Командир ему что-то сказал, и тот тотчас отполз в сторону, потом не спеша поднялся на ноги и с винтовкой в правой руке двинулся вдоль цепи. Висевшая на ремне в брезентовом чехле саперная лопатка подпрыгивала, ударяя его по ягодицам.

Японцы открыли по связному беспорядочную винтовочную пальбу.

— Ложись! — вырвалось у кого-то.

Но он как ни в чем не бывало продолжал свой путь. Связной упал рядом с окопчиком Ильичева, и в первый момент Петру показалось, что он убит или смертельно ранен. Однако тот был жив и целехонек. Только никак не мог отдышаться.

— Что ж вы так? — не удержался Петр, с состраданием разглядывая годившегося ему в отцы бойца. — Ведь вас убить могли…

Тот неожиданно рассердился.

— Убить, убить! Будто мне своя жизнь меньше твоего дорога! Просто в мои годы на брюхе ползать не под силу… Понял?

Успокоившись, он уже другим тоном сказал:

— Вот что, Ильичев, тебя командир роты вызывает.

Петр неуклюже вылез из окопчика и на мгновение встретился взглядом со связным.

— Давай, сынок, беги… Двум смертям не бывать, одной не миновать. — Он легонько подтолкнул Петра. — Ведь это война.

Нет, не мог Ильичев пробираться к командиру роты ползком. Связной-то не пригибался даже… И Петр, выпрямившись, побежал к валуну, за которым находился старший лейтенант. А сердце бешено стучало, на лбу выступил липкий холодный пот…

Кащей встретил его презрительной усмешкой.

— Никому не нужное молодечество! Риск оправдан, если он вызван необходимостью, интересами дела, если от этого зависит боевой успех, жизнь товарищей. А у вас что? Мальчишество…

Петр готов был провалиться сквозь землю. Он опустил глаза, чувствуя, как у него пламенеют уши.

— Я вас вызвал, Ильичев, вот по какому делу, — продолжал, между тем, командир. — Наш сосед справа — армейское подразделение. Вот уже несколько часов я не имею с ним связи. Посмотрите на карту. Видите, здесь небольшая рощица, за ней овраг. Мне думается, что на скатах этого оврага должен быть наш сосед. Ваша задача — разыскать армейское подразделение и передать его командиру…

Ильичеву так и не пришлось узнать, что же ему предстоит передать командиру армейцев, потому что совсем близко, за кустарником, грянуло раскатистое «ура», взахлеб застрочили пулеметы. А в следующее мгновение к ногам старшего лейтенанта свалился здоровенный солдат в пилотке, сдвинутой на затылок, с автоматом на широкой груди и гранатой, зажатой в кулаке.

— Рядовой Сибилев прибыл к вам для связи от соседа справа, — простуженным басом доложил он. — Командир опасается, как бы самураи не просочились на стыке наших подразделений. Один взвод мы придвинули ближе к вашему флангу. Мне приказано оставаться у моряков, так сказать, для лучшего взаимодействия армии с флотом.

Кащей повернулся к Петру.

— Выходит, Ильичев, зря я тебя беспокоил. Сосед сам объявился. Иди занимай свое место в боевых порядках.

Обложной мелкий дождь сыпал как сквозь сито, вокруг было все серым и мутным. Канонада, отчетливо слышимая на рассвете, теперь доносилась приглушенно. Наплывала пелена густого тумана.

Таким был полдень 18 августа 1945 года.

— Вперед! — прозвучала команда.

Поднялся весь батальон. Бойцы устремились вперед, но ненадолго — дот ожил. Из двух амбразур выплеснулся пулеметный огонь.

Как скошенные попадали воины, и атака захлебнулась.

Еще раз поднялись морские пехотинцы. И еще раз огонь вражеских пулеметов прижал их к земле.

К Петру Ильичеву подполз Николай Вилков.

— Видишь, на нашем участке ожил самурайский дот? А орудия с десантных кораблей еще не выгрузили. Командир батальона приказал уничтожить дот гранатами. Судьба всех бойцов в наших руках! Ясно?

— Ясно, товарищ командир взвода!

Они поползли вдвоем.

Командир роты наблюдал за ними. Ему хорошо было видно, как вражеские пули врезались в землю, вздымая фонтанчики то справа, то слева, то впереди ползущих бойцов. Нужно было отвлечь огонь противника. Трое матросов выдвинулись вперед и стали пробираться краем сопки. Самураи, почувствовав угрозу на левом фланге, перенесли туда огонь.

Петр, крепко сжимая в руках связку противотанковых гранат, полз за Вилковым. Он не спускал глаз с дота, который не давал опомниться нашим бойцам. Те лежали, прижавшись к земле.

Какие-то секунды решали судьбу операции. И вот Вилков поднялся, шагнул к амбразуре дота, чтобы закрыть ее. Но пулемет продолжал стрелять. Тогда встал Ильичев.

Прямо перед ним была черная бездна. Грохочущая, пылающая. И он бросил в нее связку гранат. Все бросил, кажется, и самого себя.

Но раскатистого «ура» уже не услышал…

…Седой океан упрямо катит тяжелые валы на крутой берег. У гранитного острова дробится, рассыпается океанская волна, отбегает назад, настигнутая следующим валом. Чайки бесшумно парят над самой водой, словно любуясь своим отражением.

За этим скалистым островом синеет широкий Курильский пролив. Военный корабль входит в него медленно и плавно. На ходовом мостике — командир и замполит. Плывут по обеим сторонам берега, горные вершины которых скрыты облаками.

— Красивые места, верно? — командир корабля протягивает бинокль замполиту.

— И памятные, — замечает тот. — Вон она, высота сто семьдесят один. Остров, похожий на гигантскую глыбу малахита.

На острове два памятника — Николаю Вилкову, старшине 1 статьи и Петру Ильичеву, матросу. Постамент обелиска — клочок земли, где пали смертью храбрых герои-моряки.

Корабль, на котором служил П. И. Ильичев

Замполит берет микрофон. Громкоговорители разносят по кораблю его слова:

— Товарищи моряки, наш корабль приближается к высоте, которая свята для каждого советского человека. Здесь восемнадцатого августа тысяча девятьсот сорок пятого года наши воины совершили бессмертный подвиг. В жестоком бою, который продолжался несколько суток, советские десантники захватили японскую военно-морскую базу и принудили к капитуляции ее гарнизон…

Колокола громкого боя призывают моряков на большой сбор. Вдоль борта корабля протянулись ровные шеренги матросов, старшин и офицеров.

Командир и замполит вглядываются в приближающийся берег, пока корабль, сбавивший ход до самого малого, медленно проходит остров. Он все дальше и дальше за кормой. И вот уже высота 171 скрывается в легком тумане.

А перед кораблем — широкий океанский простор, по которому одна за другой бегут вереницы волн.

СЕРДЦЕ КОБЗАРЯ

Вдоль и поперек утюжат суда бирюзовые воды Бакинской бухты.

Неторопливо и солидно разворачиваются тяжелые транспорты; легко направляются к выходу в открытое море белоснежные, как чайки, пассажирские лайнеры. Осторожно швартуются к причалам низкосидящие танкеры; озабоченно снуют в разных направлениях работяги-буксиры, подняв к голубому, безоблачному небу ажурные стрелы, застыли на рейде, в ожидании своего часа, могучие крановые суда.

Корабли, как и люди, имеют свои имена, свои биографии. На крутых скулах судов можно прочесть: «Советский Туркменистан», «Кер-оглы», «Советский Азербайджан», «Иван Кобзарь»…

«Иван Кобзарь»! Литыми медными буквами выведены два слова вдоль борта большого кранового судна. Кем был этот, судя по фамилии, уроженец украинских степей, чьим именем на Каспии назван корабль? Может быть, прославленным бурильщиком, добывавшим под знойным солнцем Апшерона нефть, или знаменитым капитаном, знавшим Каспийское море, как свою собственную квартиру, или бойцом легендарной XI армии, пришедшим в Баку в ликующие апрельские дни незабываемого 1920-го?

Нет! Никогда не видел скромный паренек с Черниговщины Иван Кобзарь ни своенравного Каспия, ни прожаренную под беспощадным солнцем юга всю в трещинах, как в глубоких морщинах, апшеронскую землю, ни красивых площадей и проспектов Баку.

Слава Ивана Кобзаря родилась за много тысяч километров от берегов Каспия. Далеко, на Курилах, совершил он свой подвиг. Но если назвали его именем морские нефтяники Азербайджана одно из своих судов, в этом нет ничего удивительного. Такова уж природа нашего Советского государства, ее интернациональный характер.

Кем же ты был, Иван Кобзарь, что удостоился такой большой чести?

…Машина в последний раз взревела, наклонилась сначала вперед, затем набок и стала, осев задними колесами в дорожную выбоину.

— Эй, дружок! Вылезай, приехали. — Из кабины высунулась коротко остриженная голова шофера.

Разминая затекшие в пути ноги, Иван Кобзарь отыскал в потемках крытого кузова разъехавшиеся по углам во время дорожной тряски чемодан и вещевой мешок. Потом прыгнул на дорогу.

Под ногами хлюпало, сапоги наполовину ушли в грязь, ветер чуть было не сорвал бескозырку.

Обходя лужу, к Ивану приблизился шофер.

— Эх, дорожка-тропочка! Ну, давай чемодан, помогу. Не доехали чуток. Да здесь недалеко…

Шли молча. Слезящимися на ветру глазами Иван глядел под ноги на неразъезженную грязь большака, слушал то плачущий, то злобно ревущий голос ветра. Ему вдруг стало тоскливо и одиноко здесь, на этой неприветливой дороге, среди тайги.

Всего два дня назад за солнечными окнами учебного подразделения весело шумел поселок, где состоялся митинг. Потом был разговор с начальником штаба. Давая назначение, высокий седоватый подполковник говорил, что Иван будет служить на отдаленной батарее. Предупреждал о трудностях, выражая уверенность в том, что Кобзарь не уронит чести моряка.

Трогательным и грустным было прощание с друзьями-однополчанами.

Все это позади. Теперь же, поднимаясь вслед за шофером по крутым склонам сопки, Иван думал только о том, как его встретят на береговой артиллерийской батарее. Какими окажутся новые товарищи и командиры.

«Сказав слипой побачимо», — мелькнула в его мыслях любимая присказка, отчего сделалось совсем не по себе.

Резкий порыв ветра чуть не сбил с ног Ивана, который глянул вперед и замер от неожиданности.

Лес кончился, остался позади. А впереди был Тихий океан. Огромные серые волны взбивали у берега белоснежную пену, с грохотом разбивались в водную пыль о скалы. Далеко-далеко на горизонте — несколько плоских островков.

Картина впечатлительная, но, как показалось Ивану, ни теплоты в ней, ни уюта.

— Не повезло, — вздохнул он и глянул сбоку на шофера. Тот промолчал.

Когда приблизились к крайнему домику поселка, хлопнула дверь, на пороге появился моряк в кителе, в сдвинутой на затылок фуражке и, разбрызгивая грязь, зашагал к ним навстречу.

— Наконец-то! Ждем, ждем… Радиограмму еще днем получили… Корнев, — представился он Ивану.

— Кобзарь. Мне бы командира, доложить о прибытии.

— Я и есть командир, — усмехнулся моряк. — Лейтенант Корнев.

Несколько растерявшийся Иван тут же доложил, что, мол, прибыл для прохождения дальнейшей службы.

Конечно, доклад получился не совсем по форме. Ведь Корнев уже держал в руке щепку, намереваясь очистить ботинки от налипшей на них грязи. А у Кобзаря висел за спиной съехавший набок вещмешок. Обоим стало неловко.

— Устраивайся, а там поближе будем знакомиться, — предложил командир.

Пока Кобзарь укладывал вещи в тумбочку, завязался разговор с матросами: откуда, где учился, играет ли на гитаре. На столе появилось традиционное домино, послышались шутки, смех, кто-то взял в руки гитару. И вскоре Иван забыл, что за окном грязь, ветер, холод. Глядя на окружавших его моряков, он с облегчением думал: «А хлопцы вроде ничего…» Ему почему-то больше других понравился невысокий добродушный парень, которого все называли «Огарком».

Ветер усиливался, протяжно завывая. В сгустившейся за окном темноте качались кусты.

— Пойду проверю, не текут ли крыши, — проговорил лейтенант Корнев, натягивая на плечи звенящий как жесть брезентовый плащ.

Он ушел, а все остались молча прислушиваться к реву непогоды. Когда лейтенант вернулся, вслед за ним в комнату ворвались шум и свист ветра, пахнуло холодом и сыростью. Сбросив плащ, он направился в свою каморку, как называли ее на батарее, — каюту. Пора было укладываться спать.

…Иван Кобзарь заснул под несмолкаемый вой ветра, тревожный шелест океана и порывистый плеск дождя. Глубокий сон нарушил ночью «Огарок», стоявший вахтенным. Ворвался в казарму с надрывным криком:

— Крыша! Крышу сорвало!..

Все вскочили, спросонья не соображая, в чем дело.

— Какую крышу?

— На складе…

Едва он проговорил это, как моряки, — кто наскоро на-девая брюки и ботинки, а кто и босиком, в одних трусах, повыскакивали под хлещущие потоки дождя.

Холодные струи обрушились на Ивана. Скользя по грязи и больно спотыкаясь о камни босыми ногами, Иван бежал, не разбирая дороги. Раз — и налетел на лейтенанта.

Разглядев его, Корнев проговорил торопливо:

— Кобзарь, беги с Огарковым за скобами! Живо!

— Есть! — И Иван понесся вслед за «Огарком».

Сорванная ветром крыша склада чудом держалась одним углом на опорном столбе, другим свисала чуть не до земли. Поднять ее, поставить на место и закрепить под бушующими порывами ветра и дождя оказалось делом нелегким. Да лейтенант еще подгонял.

— Скорее, скорее, ребята, аппаратуру зальет!

Матросы дружно ухватились за нижний край кровли. Та поднялась, но сейчас же свирепый ветер сбросил ее вниз.

Дождь лил не переставая. Было холодно так, что немели пальцы. Брюки на Иване намокли, стали тяжелыми и липли к ногам.

Когда крышу сбросило во второй раз, он почувствовал, что ободрал до крови руку пониже локтя. Но только еще ожесточеннее вцепился в мокрые, тяжелые бревна.

Ветер дул в крышу, сбитую из досок и покрытую толью, как в парус, поэтому она снова и снова падала вниз на руки и плечи матросов. Наконец, между двумя порывами ветра ее удалось поставить на место. И тотчас же застучали молотки.

— Навалились, братцы! — озорно выкрикивал Огарков.

«Братцы» наваливались, тяжестью своих тел удерживали дрожащую под порывами бури кровлю. Крышу крепили скобами, гвоздями, проволокой.

«Ага, попалась! — радовался Кобзарь. — Попалась!»

Он бил и бил молотком, уже не чувствуя теперь стужи. Его захватил этот неожиданный поединок с разбушевавшейся стихией, в котором человек обязательно должен выйти победителем.

Когда крышу надежно закрепили, Иван повернулся туда, откуда дул ветер, нагоняя дождь. Кто-то из пробегавших мимо толкнул его в бок.

— Что стоишь? Бежим греться! Теперь не сорвет. Порядок!..

А утром по стенам комнаты блуждали солнечные зайчики. Будто ничего и не было.

Кобзарь вышел на крыльцо, глянул в сторону океана и замер, восторженный, зачарованный. Океан отсвечивал мириадами блесток. Крупные птицы величаво кружились над волнами, и свежий ветер налетал на берег, покачивая белесые стволы берез на склонах сопок.

Кобзаря определили в первый расчет наводчиком. Причем командир орудия заговорил с ним так, словно они давным-давно служили вместе.

Как-то так получилось, что Кобзарь сам начал ему рассказывать о себе. А старшина внимательно слушал о его родителях, о братьях, о пребывании в учебном отряде.

— Ведь там я, товарищ старшина, изучал не такое орудие, как у вас, — поделился с ним своими сомнениями Иван. — Справлюсь ли с обязанностями наводчика?

— Вот тебе раз, — улыбнулся тот. — А писарь-то небось уже приказ на машинке отстукал. Как же теперь? — И погасив улыбку, успокоил: — Не робей, справишься. Я помогу, товарищи поддержат. Народ у нас душевный. Вот познакомишься с расчетом — сам убедишься.

На следующее утро Кобзарь вместе со всем расчетом пришел на батарею. Поджав обветренные губы, он оглядел орудие. Подумал с горечью: «Наводчика называют хозяином орудия. Какой же я хозяин, если не знаю своего хозяйства? Вот сейчас старшина начнет спрашивать, а что мне ответить?..»

— Сегодня, — сказал старшина, начиная занятие, — мы повторим устройство и назначение основных частей орудия.

Было ли предусмотрено повторение? Скорее всего нет. Кобзарь догадался, что командир проводит это занятие, желая ознакомить с орудием нового наводчика.

Когда во время перекура у орудия остались они вдвоем — старшина и наводчик, командир, шевельнув бровью, спросил:

— Ну как, товарищ Кобзарь, настроение?

— Вроде улучшается, — улыбнулся Иван. — Но первое время, чувствую, будет трудновато…

— Не обещаю, что и потом будет легко. Первое же время придется потрудиться вдвойне. Что тебя больше всего смущает? — переходя на «ты», спросил старшина.

— Прицельное приспособление, оптика. Мне с такой еще не приходилось иметь дело.

— Запомнить несложно. Главное, научиться пользоваться с умом. Договоримся так: ежедневно будем заниматься с тобой дополнительно.

— Вот спасибо!

Теперь они часто задерживались у орудия после занятий. Кроме того, Кобзарь сидел вечерами над наставлениями. И с каждым днем все яснее становилось ему устройство орудия, взаимодействие частей.

С помощью командира постепенно овладел Кобзарь и прицельным приспособлением, твердо запомнил назначение каждой шкалы с делением. Все оказалось не таким уж сложным, как он представлял себе.

Прошло какое-то время, и ему уже самому не верилось, что когда-то терялся при малейшем изменении установки угломера. На дополнительном занятии, бывало, скомандует старшина «Правее 2–4», а он начинает в уме высчитывать, сколько получится.

— Складываете? — нахмурился старшина. — Повторяю, не следует этого делать. Говорите, в школе пятерки получали по математике? Тем более! Надо производить изменение установки угломером автоматически. Сделайте сначала два полных оборота барабана вправо, затем, вращая барабан в ту же сторону, прибавьте нужные цифры. Окончательный результат получится сам собой. Никаких ошибок!

Снова и снова тренировался наводчик. Вместе с командиром расчета. С товарищами. Один. После отбоя, лежа в постели, видел перед глазами узенькие черточки делений и цифры, которые ему — наводчику не всегда положено складывать и вычитать.

Старшина наблюдал, с каким старанием отрабатывает матрос все приемы. «Напористый, — отмечал он про себя. — Из такого толк будет».

Нечего и говорить, что Кобзарь перед стрельбами места себе не находил. Как-то справится с обязанностями наводчика? К немалому своему удивлению действовал он очень спокойно и уверенно, словно стрелял до того десятки раз.

…После окончания стрельб было объявлено, что орудийный расчет отстрелялся хорошо.

— Ну, доволен результатами? — спросил у Кобзаря старшина.

— Никак нет!

— Это почему?

— Потому, что слышал: в батарее традиция — стрелять только на «отлично». А мы, выходит, отступили от нее….

Он стоял, широкоплечий, крепкий, с плотно сжатыми губами и упрямым подбородком.

— Ну что ж… Результаты зависят от самого человека.

Первые лычки на погоны старший матрос Кобзарь нашивал под добродушные шутки и подначки товарищей. Так это было принято у них, моряков, может быть, самых жизнерадостных людей на свете.

«Кобзарь Иван Андреевич, 1915 года рождения, национальность — украинец, соцположение — крестьянин, образование 7 классов. В РК ВМФ с 1937 года, младший сержант, кандидат в члены ВКП(б) с марта 1939 года, кандидатская карточка 266627, на заседании парткомиссии тов. И. А. Кобзарь присутствует.

Рекомендуют: Товарцов Степан Николаевич, Гольтенин Михаил Васильевич, Афанасьев Иван Федорович.

Первичная партийная организация приняла тов. Кобзаря в члены ВКП(б), как отличника боевой и политической подготовки, дисциплинированного воина, вполне достойного быть членом большевистской партии.

Постановили: утвердить решение партийной организации подразделения. Принять тов. Кобзаря И. А. в члены ВКП(б)».

(Из протокола заседания партийной комиссии).

…Незадолго до высадки десанта на Курилы Кобзарю удалось побывать в городе. Откуда ему было знать, что в последний раз пересекает эту широкую площадь, последний раз любуется привольно и широко раскинувшейся Авачинской бухтой…

Как зачарованный стоял он у самого края отвесного обрыва, где перед ним была видна как на ладони — вся бухта.

По ней сновали юркие посыльные суда, неторопливо отходили от причалов тяжелогруженые океанские пароходы, у длинных деревянных пирсов, как стая гончих, притаились стремительные катера с совками торпедных аппаратов, вытянутых вдоль низкосидящих бортов.

Небо высокое, чистое, на нем ни облачка, ни тучки. И под стать ему море, спокойное, неподвижное. Ветви низкорослых камчатских березок, которыми засажен приморский сквер, как солдаты в походном строю, не шелохнутся. Снеговые вершины Вилючинской сопки вроде огромной сахарной головы, у подножия которой зеленые заросли.

Диковатая красота приморской природы! Город, вставший, как часовой, на самом краю советской земли…

Потом, уже на переходе, Иван Кобзарь чаще всего вспоминал почему-то тот отвесный обрыв над морем и спокойную, величавую Авачинскую бухту.

Три головных десантных корабля с бойцами первого броска, среди которых находился и старший сержант Иван Кобзарь, повернув к острову Шумшу, уменьшили ход до самого малого. Тихо, с приглушенными моторами скользили они по зыбкой воде пролива.

И вот под днищем зашуршала галька.

Десантники бросились в воду, быстро достигли берега, а там стали быстро продвигаться в глубь острова. Надо было воспользоваться всеми преимуществами внезапного нападения.

Пробиваясь через заросли кедрача, спотыкаясь о кочки, продвигался вперед Иван. С внутренней стороны фланелевки, слева, он пришил специальный карман из крепкой холщовой ткани, в котором хранил партийный билет. И теперь они не разлучались: он и самый важный для него документ.

Внезапно грохнул залп береговых батарей. Все заволокло дымом. Отступающие самураи побежали к склонам высоты над бухтой.

Кобзарь потерял счет времени. Он не знал, сколько прошло, час или целые сутки с той минуты, как ступил на каменистый берег Шумшу. Рядом бежали товарищи навстречу бьющим из кустарника, из-за покатых валунов пулеметным очередям, падали, пережидая пока спадут земляные фонтаны, поднятые близкими разрывами мин и снарядов. Потом снова устремлялись вперед. Пот заливал их глаза, ныли колени, разбитые о каменистую крошку, но никто не думал останавливаться, чтобы передохнуть.

Вот и настал час Ивана. Тот, о котором думал он всякий раз, слушая или читая сводки Советского информбюро. Его братья — Антон, Василий, Григорий почти с первых дней войны были на фронте. На Антона пришла похоронка… Васе и Грише посчастливилось дожить до светлого дня Победы. Мать рассказывала Ивану в письме, что соседки ей говорят: «Не гневи бога, Анастасия Федоровна, из четырех сыночков трое живы-здоровы».

«…Какой замечательный у нас народ! Если у тебя нет родителей — обратись к народу, найдешь тысячи отцов и матерей. Если нет у тебя братьев и сестер — обратись к народу, сотни и тысячи братских рук протянутся к тебе. Если у тебя несчастье, обратись к народу, он тебя утешит и сделает счастливым. Разве такой народ можно победить?! Нет!»

Так писал Иван Кобзарь Василию Кобзарю. Братья думали одинаково.

«Дорогой брат! Поздравляю тебя с историческим событием в нашей стране — Днем Победы над фашистской Германией! Сколько радости и гордости было у нас, когда мы услышали долгожданное слово „победа“. Это даже трудно описать. Мне только обидно, что я далеко от этих исторических событий.

Ну, ничего. Куда партия пошлет нас, там мы и должны стоять на боевом посту. Было время, когда лучших воинов отбирали на Дальний Восток, так как здесь был самый заядлый враг. Да он и сейчас коварный и хитрый. Хорошо бы за одно рассчитаться и с ним. Заверяю тебя, дорогой брат, что, если придет этот час, я с честью выполню свой долг»…

Только так и не иначе рассуждал Иван Кобзарь.

Он, как и большинство десантников, знал о войне по книгам, по кинофильмам да по рассказам фронтовиков, с которыми довелось встречаться. Но все это ни шло ни в какое сравнение с тем, что пришлось испытать уже в первые часы боя.

Кобзарь и сам не мог бы объяснить, почему он во время вражеского обстрела избрал для укрытия именно этот колючий кустарник. Наверное, сработали полученные на тактических занятиях навыки, а может, сказался могучий инстинкт самосохранения.

Кустарник, за которым выдолбил Иван неглубокий окопчик, был жестким, как проволока, со скрученными спиралью свирепым океанским ветром ветками. Листья узкие и острые, словно ножи.

«Сама природа построила здесь заграждения, — невесело размышлял Кобзарь. — Попробуй пробиться через такой кустарник, кровью изойдешь».

Поначалу ему казалось, что он один залег под этой колючей изгородью. Но затем, осмотревшись, увидел, что справа и слева от него за невысокими брустверами окопов притаились другие десантники. А немного позади оборудовал свой наблюдательный пункт командир роты.

Рядом с командиром находились связные взводов и ординарец. Этого ординарца Иван знал еще по Петропавловску. Звали его Васей, у него было смешное прозвище: «Вася, ты меня уважаешь?» Служил Вася на тральщиках, роста был небольшого, жилистый и такой подвижный, что никогда ему не сиделось на месте. Кроме того, он был очень обидчивый. Все ему казалось, что товарищи относятся к нему не очень серьезно. Поэтому, очевидно, то и дело спрашивал:

— Ты меня уважаешь?

Сейчас Вася, чуть пригнувшись, бежал к окопчику Кобзаря. Отдышавшись и утерев с раскрасневшегося лица пот, строго сказал:

— Товарищ старший сержант, вас срочно вызывает командир роты.

— Не знаешь, зачем я ему понадобился? — попытался выяснить, в чем дело, Иван.

Вася укоризненно поглядел на него.

— Никак нет. Если вызывает, значит, надо.

У ротного окоп был отрыт в полный рост. В выдолбленных нишах лежали гранаты, запасные «рожки» для автомата.

— Я, товарищ старший сержант, — сказал он, — вызвал вас вот по какому поводу… Надо кое-что разведать. А главное, где и сколько сосредоточено японских танков. Дело это не простое. Пойдете с Никифоровым. — Командир кивнул в сторону Васи.

Он показал на карте лощину, где самураи могли предположительно сосредоточить танки.

— Хорошо, если бы вам удалось взять «языка». Но такую задачу я перед вами не ставлю. Посмотрите по обстановке. Главное — узнать, где танки.

Сколько раз потом Иван был благодарен командиру, что тот послал с ним именно Васю «Ты меня уважаешь?». В разведке Вася оказался отличным товарищем. С какой-то кошачьей ловкостью, без единой царапины, пробирался он через колючий кустарник, о который Кобзарь обдирал в кровь лицо и руки.

Двигались они очень осторожно — ведь на каждом шагу их могла подкарауливать засада. Раз Кобзарь и Никифоров почти напоролись на хорошо замаскированную позицию японской артиллерийской батареи. Но им удалось не обнаружить себя. Лежа за грудой размолотых нашими снарядами камней, Иван внимательно наблюдал за действиями вражеских артиллеристов. Вот так же, вскинув жерла, стояли орудия его родной батареи, укрытые маскировочной сеткой, вот так же, как этот длинный сутулый японец, должно быть наводчик, он, Иван Кобзарь, наводил орудие. Все, как у нас, и вместе с тем совсем по-другому. С каким страхом поглядывают японские солдаты на командира, который важно расхаживает возле орудия! «Не люди, автоматы, — презрительно подытожил свои наблюдения Иван. — А что, если попробовать взять „языка“ с батареи? Было бы здорово».

Он понимал, что навряд ли из этой затеи что-нибудь получится. Исчезновение одного из номеров орудийного расчета сразу будет замечено, и тогда Кобзарю и Никифорову не уйти от погони, да еще с «языком».

…Батарея осталась позади. По заброшенной траншее, которая вилась по обратным склонам высотки и, как определил Иван, вела к запасным позициям артиллеристов, разведчикам удалось пробраться в лощину. Ту самую, что показывал Кобзарю командир роты на карте. Никаких танков там не оказалось. «Японцы тоже не дураки, чтобы сосредоточить танки в таком месте, которое без труда может разведать противник, — размышлял сержант. — Несколько хороших артналетов, и от бронированных машин останется утильсырье».

Разведчики решили передохнуть и собраться с мыслями. Конечно, танки это не коробки спичек, в кармане их не спрячешь. Но на такой холмистой, изрезанной местности найти достаточно надежное укрытие не так уж сложно. Причем оно должно быть недалеко от переднего края, чтобы успеть нанести по нашему десанту неожиданный удар.

— Вот, что сделаем, Василий, — произнес Кобзарь, глядя в его серьезные светло-голубые глаза. — Ты проберись вон к тем зарослям и оттуда понаблюдай. А я выйду на вершину того холмика. Встретимся на этом месте.

Василий скрылся за кустами, будто растворился. Кобзарь немного переждал и тоже стал пробираться к своему рубежу. Туда было не меньше километра. Он успел сделать шагов сто пятьдесят, когда неожиданно услышал почти рядом японскую речь. По спине пробежал холодок. «Так можно самому попасть в лапы к самураям».

Он притаился между двумя стоявшими рядышком валунами. Взял наизготовку автомат, расстегнул подсумок с гранатами. На всякий случай.

По едва приметной тропинке, близко от него, так что он услышал смешанный запах табака и ваксы, прошли три японских солдата. На них были темные комбинезоны и шлемы.

«Танкисты! — обрадовался Иван. — Значит, поблизости должны быть и танки».

И. А. Кобзарь

Стараясь ничем не выдать своего присутствия, он последовал за танкистами, которые исчезли за холмом. Переждав короткое время, Иван подполз к покатым склонам высотки. То, что предстало его взгляду, заставило радостно и тревожно забиться сердце. Японские танки стояли здесь двумя рядами, как на плацу. Сколько же их? Он быстро пересчитал: двадцать две машины.

Вася уже ожидал его.

— Обнаружил минометную батарею. Танков нигде не видно, — сообщил он.

— Есть танки! Целых двадцать две штуки! — обрадовал его Кобзарь. — Потом расскажу, как удалось их обнаружить. А сейчас нужно быстро возвращаться к своим и доложить командиру.

Вблизи того места, где находилась японская батарея, разведчики снова остановились. От орудий, куда-то в глубь острова, тянулись телефонные провода. «А что если их перерезать? — подумал Кобзарь. — Наверняка к месту обрыва пошлют телефониста. Чем не „язык“?»

Он поделился своими соображениями с Васей, и тот одобрительно кивнул.

Вырезали из вражеской линии метров десять провода, причем сделали это в густых зарослях кустарника. Здесь легче будет незаметно взять японца.

Ждать пришлось недолго. На счастье разведчиков, самурай оказался маленьким, тщедушным. Кобзарь обмотал гранату Васиной бескозыркой, чтоб ненароком не убить японца, и тюкнул его по затылку. Японец сразу обмяк. Заткнули ему рот носовыми платками и потащили.

Хоть и не был самурай тяжелым, все-таки скоро оба разведчика выбились из сил. Их приметили, когда они были уже у самых своих окопов. Противник поднял такую пальбу, что, казалось, уцелеть невозможно. Однако и Кобзарю, и Никифорову повезло — ни пуля, ни один осколок их не зацепили. А вот пленного ранило в плечо. Правда, рана оказалась пустяковая, его быстро перевязали и отправили допрашивать. Ну, а Иван со всеми подробностями рассказал командиру, где скапливаются японские танки, откуда, по его личному разумению, их можно ожидать. Потом он возвратился в свой окопчик у колючего кустарника.

…Из задумчивости его вывел близкий разрыв снаряда. Кобзарь чуть приподнялся. Впереди, огибая почти отвесный скат сопки, причудливым серпантином вилась дорога, и к самой ее обочине подступало вязкое болото. Иван находился на самом фланге подразделения.

Совсем близко от него расположились техник-лейтенант Водынин, краснофлотец Власенко, старшина 2 статьи Бабич и сержант Рында. Он хорошо знал этих ребят — верные, надежные товарищи. Когда ранили Водынина, Власенко лег рядышком, достал индивидуальный пакет, начал перевязывать.

Тут-то донесся с обратных скатов сопки надрывный рев моторов.

— Приготовиться к отражению танков! — раздался голос командира взвода.

Кобзарь достал из висящего на ремне подсумка гранаты и высунулся из укрытия, чтобы лучше разглядеть приземистые японские машины.

— Один, два, три, — вслух считал он.

Их уже было шестнадцать. А из-за поворота дороги появились еще две. Видимо, самураи рассчитывали, что советские десантники, ослабленные беспрерывными боями, не смогут устоять против танков. Еще большую уверенность японцам придавало то обстоятельство, что у высадившихся на Шумшу советских подразделений пока не было еще своей артиллерии. Противник рассчитывал с ходу ворваться на захваченную нами позицию и с маху покончить с десантом.

А те и не думали отступать. Прищурившись, Иван наблюдал, как машины развернулись в боевой порядок. Сейчас бы несколько хороших залпов, и конец этим железным черепахам.

Но пушки далеко. Надо рассчитывать на свою собственную «карманную артиллерию». Иван зажал в руке прохладную ручку гранаты. Ее тяжесть придала ему уверенность в себе.

Между тем раненый лейтенант Водынин, прижав к животу плоский диск противотанковой мины, согнувшись и пошатываясь, побрел к огромному валуну, тому, что навис над дорогой, по которой двигались японские машины. Что он делает?! Пока Кобзарь разбирался, что к чему, синеглазый красавец Водынин скатился под самые гусеницы вражеского танка. Грохнул взрыв…

Взорванный лейтенантом танк преградил дорогу другим машинам. Японцы принялись суетливо оттаскивать искореженную махину в сторону.

Иван облизал кончиком языка пересохшие губы. Как хочется пить! А воды нет. Последнюю залили в пулемет.

Короткая очередь с танка срезала чахлую траву почти у самой головы. Пришлось вжаться лицом в землю. Острый камешек оцарапал небритую щеку, и на ней выступила темная полоска крови. Осторожно приподняв голову, Кобзарь обнаружил, что машина совсем близко. Отчетливо были видны вмятины на лобовой броне.

Танк фыркнул моторами, заскрежетал гусеницами. И гулко, как набат, забилось сердце Кобзаря. Кажется, эти удары Иванова сердца слышны не только товарищам, лежащим поблизости, но и врагам, сидящим за тяжелой броней… Иван сбросил бушлат. Язык, будто мозоль, — сухой, шершавый. В висках стучит: «Пора, пора…»

Танки сбавили ход. Но передний — вот он, рядом.

Ивана словно ветром выдуло из окопа. Вот он — весь на виду у своих и врагов. В каждой руке по связке гранат, весь напружинился, голова втянута в плечи, ноги расставлены, как для прыжка. Он уже поднял руку, чтобы швырнуть гранату под гусеницу, но тут словно горячей плетью ударили по ней — рука беспомощно повисла вдоль тела.

Как быть? Неужели пропустить вражеский танк в глубину наших боевых позиций? И тогда пришло единственное решение, о котором еще несколько минут он и думать не думал. Но ведь тогда повиновались обе руки, можно было остановить машину ударом «карманной артиллерии». А сейчас?..

Кобзарь сделал шаг навстречу железному чудовищу. Тут они — гранаты, он прижимает их к себе рукой, которая еще действует.

Мгновение, и тяжелая машина с опаской обойдет его стороной, устремившись на наших бойцов, которые лежат у подножия сопки. Нет, не обойдет! Рывок — и Иван Кобзарь ныряет под гусеницы танка.

Кажется, не взрывчатка, спрятанная в тесный корпус гранаты, а сердце советского воина, переполненное ненавистью к врагам, разнесло на куски вражескую броню…

Бессмертное сердце Кобзаря…

«Дорогие друзья! Нас было четыре брата: Антон, Василий, Григорий и Иван. Все мы с честью сражались за нашу Советскую Родину. Смертью храбрых в боях с немецко-фашистскими захватчиками в Донбассе погиб Антон, а в ожесточенном бою с японскими самураями — Иван.

Мы, братья погибших в бою за нашу Родину, призываем вас, воинов, высоко чтить подвиги героев Великой Отечественной войны. Постоянно совершенствуйте свое боевое мастерство, досконально изучайте новейшую технику и оружие, зорко охраняйте рубежи советского Дальнего Востока».

(Из письма Василия и Григория

Кобзарь морякам-тихоокеанцам).

Каждую весну в небольшом селе Ковтуновке на Черниговщине зацветают розовым цветом вишневые сады. Собираются по вечерам здесь парни и девчата, песни поют, танцуют под гармошку. Юные односельчане Ивана Кобзаря, они знают о нем все: где службу моряцкую служил, где сердцем своим заслонил от гибели товарищей. И хотя никогда не бывали на Курилах, не видели своенравного Тихого океана, душевно поют песни о далеком крае, ставшем для них родным и близким.

Холмы у памяти покаты,

Но пусть сгоревшие в огне

Солдаты, мертвые солдаты,

Живут с живыми наравне.

ЧИСЛИЛСЯ В СПИСКАХ ПОГИБШИХ

— Бабич Петр Владимирович!

Услышав свою фамилию, он немного растерялся, чуть замешкался. Рядом сидевший товарищ коснулся рукой его плеча.

— Иди, тебя вызывают.

Тогда он поднялся, подобрался весь, как в молодые годы на построениях, когда приезжало в их аварийно-спасательный отряд флотское начальство, и зашагал по широкому проходу между рядами кресел. Высокий, плечистый, на лацкане темного «парадного» пиджака — орден Отечественной войны первой степени. В такт шагам позвякивают медали.

Остановился перед Председателем Президиума Верховного Совета Молдавии, который с нескрываемым интересом разглядывал его.

— Поздравляю, Петр Владимирович, с наградой.

Председатель Президиума Верховного Совета подал ему плоскую коробочку с орденом Трудового Красного Знамени и орденскую книжку в коленкоровой обложке. Затем крепко пожал широкую жесткую ладонь.

— Спасибо, — вполголоса произнес Петр Владимирович. И тут же громко, по-флотски: — Служу Советскому Союзу!

В зале зааплодировали. А Председатель Президиума Верховного Совета с мягкой улыбкой сказал:

— Хорошо служите. Такими, как вы, Родина гордится.

Он помог Бабичу прикрепить к пиджаку орден.

Уже опустившись в кресло возле окна и смущенно отвечая на поздравления рядом сидящих товарищей, Петр Владимирович никак не мог унять волнения. На его крупном с правильными чертами лице выступил румянец, в ушах шумело, словно он побывал под водой на большой глубине, и все звуки доходили до него как сквозь плотную, ватную перегородку. Так бывало с ним в те давние времена службы в аварийно-спасательном отряде. Ему, главному боцману отряда, не раз приходилось облачаться в доспехи водолаза…

Хотя от здания Президиума Верховного Совета до квартиры был путь неблизкий, он решил пройтись пешком. Погода стояла теплая, солнечная, как обычно бывает в Кишиневе весной. Деревья в скверах и во дворах сверкали свежей зеленью, уже цвели вишни и яблони. Бело-розовая кипень соцветий делала все вокруг праздничным и нарядным.

Петр Владимирович присел на скамейке возле памятника Котовскому. Легендарный комбриг в этот предвечерний час, казалось, легко гарцевал на своем тонконогом скакуне по широкому кишиневскому бульвару.

«Интересно, как выглядит тот памятник в Петропавловске на Камчатке? — внезапно подумал Бабич. — Далековато, а то бы съездил!»

Мальчишки, пробегавшие веселыми стайками по бульвару, с любопытством поглядывали на его новенький орден. Откуда было им знать, что у этого, с виду не очень приметного человека совсем необычная биография, что четверть века назад он значился в списке геройски павших в бою бойцов. Что, наконец, его и четырех друзей-побратимов назовут «пятеркой бессмертных» и их имена высекут на граните…

И вот через двадцать пять лет после бессмертия к меднику-вулканизаторщику механических мастерских СУМ-7 Петру Владимировичу Бабичу пришла новая — земная слава.

Если бы характеристики сочиняли поэты, простые фразы о жизни человека звучали бы, наверное, вдохновенно. Но у начальников Бабича не было времени задумываться над красотами литературного стиля. Обремененные многочисленными и весьма прозаическими заботами, они писали предельно лаконично и весьма точно.

Вот как характеризовал Петра Владимировича начальник участка: «За время работы он показал себя знающим, дисциплинированным тружеником, пользуется уважением в коллективе, за добросовестное отношение к работе и хорошую трудовую дисциплину награждался почетными грамотами и денежными премиями, ему присвоено звание „Мастер — золотые руки“».

Что ж, суховато. И не без шаблонных канцелярских оборотов. Но уж таков стиль этих весьма нужных бумаг… Да дело вовсе не в стиле! Прочитав подобную характеристику, сразу проникаешься уверенностью, что медник-вулканизаторщик Бабич — человек на производстве уважаемый, что профессию свою любит и владеет ею отменно, что у бывшего тихоокеанского боцмана руки по-прежнему золотые…

…Итак, пахло весной, а Петр Владимирович Бабич шагал по кишиневскому бульвару.

Дома его уже заждалась жена. Она бросилась к нему сразу, едва он переступил порог. Ласково погладила тонкими пальцами гладкую эмаль ордена.

— Красивый…

Смахнула украдкой непрошеную слезу с повлажневших глаз, засуетилась, чтоб скрыть волнение.

— Садись к столу, Петрусь. Отпразднуем такое событие!

— Может, соседей позвать? — предложил он.

— Нет, лучше посидим вдвоем. Жаль, мальчишек наших нет сегодня с нами…

Он и сам об этом подумал. Все четверо сыновей служат в армии. Старший, Володя, лейтенант, летчик; Митя, Костик и Анатолий через полгода демобилизуются. Были парни дома, ворчал, бывало: «Шум-гам, отдохнуть нельзя». А улетели орлята из родного гнезда, и сразу стало непривычно тихо, как-то неуютно. С ними сейчас бы и песни под гитару, и танцы, и шутки, и подначки… Э, да что о том говорить…

Владимир, тот обещал приехать с молодой женой. Охота познакомиться с невесткой, поглядеть, какая она. Сыновья-то у Бабичей все как на подбор — рослые, красивые. Да и сам Петр Владимирович в молодые годы был видным парнем: темноволосый, с пышными, лихо закрученными усами, крутой мускулистой грудью. Бывало, едва появятся с Сашей Водыниным в парке «Сопка любви», прозванном так каким-то досужим петропавловским шутником, девушки сразу обращают на них внимание.

Познакомились они на танцах. Водынин был года на два старше Петра и полюбился ему за веселый характер.

А потом началась война с японцами. Курилы, остров Шумшу, затерявшийся в просторах Охотского моря…

Эх, Саша, Саша… Кто знает, как сложилась бы его судьба, если бы не те проклятые японские танки у поворота дороги?! Вдавила его в каменистый грунт Шумшу многотонная громада взорванного им же танка…

— Ты о чем задумался, Петрусь?

Бабич встрепенулся, окинул отрешенным взглядом жену, уставленный закусками стол. Да, не дожил Саша до этого дня. Александр Водынин. Старший сержант Иван Кобзарь, матрос Михаил Власенко, сержант Рында, побратимы, ставшие легендой. Вечная память вам и слава…

Четверть века назад их было пятеро — пятеро «бессмертных». И Петра Владимировича считали погребенным в той братской могиле на Курилах. А он, чудом уцелевший, узнал об этом только через 25 лет.

Ему больше пятидесяти. А сколько пережито… Но об этом сейчас не надо. Сегодня радостный день. Орден вот вручили за добрую работу в восьмой пятилетке. Это второй орден. Первый — за тот взорванный танк.

Тогда, на Шумшу, ему было чуть больше двадцати. И носил он у самого сердца комсомольский билет, странички которого слиплись потом от крови…

В своем заявлении в партию он писал: «Прошу принять меня в члены КПСС, так как хочу быть в первых рядах строителей коммунизма». Да, он всегда был в первых рядах. И там, на Курилах, и потом, на целинных землях Алтая, и теперь, в ремонтных мастерских СУМ-7.

Он приходит туда, в мастерские, каждое утро. И не подумаешь, что нет у него почти ни одной косточки целой, что в непогоду ноют поломанные «шпангоуты» (как в шутку по-флотски называют ребра), что после контузии плохо видит один глаз.

— Петя, привет, — встречают его друзья-одногодки.

— Здравствуйте, Петр Владимирович, — уважительно говорят молодые.

Он приветливо кивает своей крупной головой и направляется к рабочему месту. А дел у него хватает, успевай только поворачиваться. Ремонт радиаторов и тормозных систем, заливка шатунов компрессоров. Да мало ли что за день приходится делать! Вулканизация автомобильных покрышек, кабелей башенных кранов — тоже его работа. Крупные, прокопченные на огне руки Петра Владимировича с короткими твердыми, как жесть, ногтями действуют быстро и слаженно. Неуловимым движением тыльной стороны ладони он сдвигает шапку на затылок, обнажая высокий, в глубоких продольных морщинах лоб. Работа распаляет его. Как и всякому мастеровому человеку, работа кажется ему исполненной самого высокого значения…

Когда на собрании, где принимали Петра Владимировича в партию, зачитывали рекомендации, он сидел, смущенно опустив глаза. Скромному и застенчивому от природы, ему неловко было слушать в присутствии множества людей столь лестные слова в свой адрес. А секретарь партбюро читал:

«За время работы в СУМ-7 товарищ Бабич П. В. проявил себя добросовестным, инициативным рабочим. Неоднократно избирался в состав постройкома, где вел большую общественную работу, в настоящее время является председателем цехкома механических мастерских.

Зная заслуги Бабича П. В. в Великой Отечественной войне и сопоставляя их с работой на производстве, можно сказать одно: целиком и полностью предан делу партии и народа. Считаю, что тов. Бабич Петр Владимирович с честью оправдает звание коммуниста…»

— Кто за прием в члены КПСС товарища Бабича? — спросил председательствующий. — Прошу голосовать.

И подвел итог голосованию:

— Единогласно.

Тогда, на собрании, его попросили рассказать о себе, и он и не сразу нашелся, с чего начать.

— Родился в тысяча девятьсот двадцать втором году на Дальнем Востоке. Работал на шахте. Потом в сорок первом году призвали в армию. Служил на Тихоокеанском флоте. Участвовал в боях с Японией. Был на целине. По болезни переехал в Молдавию. С тех пор работаю в нашей конторе медником-вулканизаторщиком. Вот, вроде, и все…

Далеко на Западе громыхала война с фашистской Германией. Молодые, крепкие парни, они рвались на фронт, но им разъясняли:

— Командование знает, кому где службу нести. Японские самураи спят и видят, чтобы мы дальневосточную границу ослабили. Хотят в спину нам ударить. Так что будьте всегда наготове. Придет и ваш черед.

…Аварийно-спасательный отряд нес свою нелегкую и очень нужную Родине службу.

Старшина 2 статьи Петр Бабич был главным боцманом отряда. Высокий, крупнолицый, с большими крупными руками, в которых так и играла шальная сила, сновал он целыми днями от здания, в котором дислоцировался штаб отряда, до базы, «пробивал» то новое оборудование, то краску, чтобы навести глянец на проворные спасательные боты, которым крепко досталось при очередном выходе в море.

Случалось, и сам выходил в море. Облачался в водолазный костюм, лез в воду заделывать пробоину.

И вот война с японскими империалистами. Аварийно-спасательный отряд в боевых действиях прямого участия не принимал, что немало огорчало Петра Бабича. Но служба есть служба, и надо выполнять что приказано. Эту истину старшина 2 статьи Бабич усвоил хорошо.

9 августа, как обычно, боцманская дудка сыграла подъем ровно в шесть ноль-ноль. Потом все пошло своим чередом.

Физзарядка, умывание, подъем флага.

В штабе Петр Владимирович узнал новость. Штаб флота распорядился выделить 40 человек из аварийно-спасательного отряда в морской батальон, который примет участие в десанте на остров Шумшу.

Шумшу!.. Кто в Петропавловске-на-Камчатке не слышал об этом острове — крайней северной точке Курильской гряды? На политзанятиях морякам говорили, что японцы когда-то незаконно захватили Шумшу и превратили его в свою крепость. Опоясали сопки сетью железобетонных укрытий, связанных между собой подземными ходами…

Итак, 40 человек. Список, где Бабича, конечно же, не было. Главный боцман в отряде незаменимая фигура.

По совести говоря, Петр любил свою специальность, чувствовал, что делает нужное, полезное дело. Правда, уставал: ни одной минуты свободного времени, все на бегу, в хлопотах. Зато интересно! Сегодня впервые он пожалел, что стал главным боцманом. И только из-за того, что очень хотелось пойти в десант. Даже старшина 2 статьи Ращупкин, которому уже перевалило за тридцать (возраст, по мнению Петра в то время, весьма преклонный), у которого семья, пятеро детей, и тот в списке.

И Петр Владимирович принял решение. Пришел к командиру отряда капитану 2 ранга Недоткину, вскинул к бескозырке руку.

— Товарищ командир, разрешите в десант? Вместо Ращупкина…

У командира было дел по горло. Отрешенным взглядом он скользнул по высокой фигуре моряка и жестко отрезал:

— Кто назначен, тот и пойдет.

Бабич понимал, что уговаривать бесполезно. Поэтому четко, по-уставному повернулся и — за порог штаба. А там сразу к начальнику строевой части, составлявшему предварительный список. Тот выслушал и сказал:

— Сам не могу включить. Пойдем к командиру.

Петр Владимирович замялся — ведь он уже был у него. Начальник строевой оказался догадливым человеком.

— Что, старшина, получил поворот от ворот?

— Было такое.

— Пошли. Сделаем еще одну попытку.

Даже теперь, много лет спустя, Бабич так и не понимает, что побудило тогда начальника строевой части оторваться от неотложных дел и пойти ходатайствовать за него. Уж таким он отзывчивым, наверное, был, сумел понять состояние старшины.

Недоткин опять поднял на главного боцмана усталые, покрасневшие от бессонницы глаза, задержал взгляд на лихо закрученных кверху усах, почему-то хмыкнул и весьма доброжелательно спросил:

— Ну, зачем снова пожаловал, старшина?

Бабич, как ему тогда показалось, начал обстоятельно излагать доводы:

— Первое, значит… Ращупкин из запаса, пожилой человек.

— Ему, между прочим, тридцать три года, — усмехнулся командир. — На пять лет моложе меня. Значит, я по твоим понятиям, боцман, вообще глубокий старец?

Петр растерялся и умолк.

— Ладно, старшина, продолжай. Только покороче, — поторопил командир.

— Детей у Ращупкина — пятеро. Я же человек холостой, вырос без матери, плакать по мне, в случае чего, некому…

Недоткин резко встал.

— Ну, ты мне тут похороны не устраивай! Холостой, женатый… Какую карусель развел! А насчет отправки — ладно, будь по-твоему. Можешь идти. — И уже в спину Бабичу крикнул:

— Назад-то живым возвращайся, холостяк!

Наверное, болью и гордостью отдалось в сердце капитана 2 ранга Недоткина известие о подвиге «пятерых бессмертных». Может быть, с грустью подумал он: «Не выполнил моего наказа холостяк Бабич. Не вернулся живым назад…» Ведь он не знал, что Петр Владимирович остался жив.

…Никогда раньше не знал бессонницы Бабич. А последнее время что-то плохо стал спать. То ли старые раны беспокоят, то ли возраст такой, когда воспоминания о давнем, пережитом, ворочаются в тебе, как застрявшие у самого сердца осколки.

Лежит, уставившись широко раскрытыми глазами в темноту, и плывут перед ним, как на экране, будто кадры давно виденного фильма, события восемнадцатого дня, августа 1945 года…

…Петр достиг подножия высоты вместе с Анатолием Ударцовым, Николаем Кондрашиным и Николаем Согуновым. Там же сосредоточились и другие десантники.

Метрах в тридцати-тридцати пяти от них в наспех выдолбленном окопчике лежал замполит батальона морской пехоты первого броска Аполлон Павлович Перм, с которым Петру не раз приходилось встречаться. Этот спокойный, немногословный человек своим мужеством и личной храбростью завоевал уважение бойцов. Вот и сейчас он поднялся, чуть пригнувшись, направился к группе воинов, среди которых был Петр Бабич. Японские пули поднимали фонтанчиками пыль вокруг него, высекали искры из гранитных валунов.

Матросы, затаив дыхание, следили за его перебежкой. Наконец, тяжело отдуваясь, Аполлон Павлович упал рядом с Бабичем. По покрасневшему лицу замполита струйками стекал пот, но глубоко сидевшие глаза искрились веселым блеском.

— Ну, как вы тут? А на обратных скатах высоты японцы накапливают танки… Будьте внимательны! Любой ценой надо сдержать натиск противника, не пропустить машины в тыл нашим подразделениям.

Перм внимательно оглядел суровые лица моряков, хорошо понимавших, какая ответственность за судьбу десанта ложится на них.

— Умрем, а врага не пропустим, — эти слова прозвучали, как клятва.

— Зачем же умирать? — строго произнес замполит. — Надо врага одолеть, а самим уцелеть!

Перебегая от валуна к валуну, Перм скрылся вдали. Он торопился на другой фланг батальона, где тоже осложнялась обстановка.

Рукопашная схватка с японцами была короткой, ожесточенной. Едва Бабич вдруг увидел перед собой низкорослого самурая с оскаленным ртом, он машинально вскинул автомат. Но тут же понял, что стрелять нельзя — попадешь в своих. Тогда ухватил автомат за ствол, чтобы ударить, как палицей, прикладом. И в тоже мгновение почувствовал острую боль: другой японец со всего размаха ткнул его в бедро широким, как нож, штыком. Японец намеревался ткнуть еще раз, уже в упавшего старшину, но тут жизнь Бабичу спас Толя Ударцов: опередил врага, застрелив его в упор.

Рана в бедре оказалась несерьезной. Петр сам потуже забинтовал ее и пошел догонять матросов. У одного из валунов его окликнул замполит, который что-то быстро писал на листках из ученической тетради, положив на колено полевую сумку.

— Дело у меня к тебе, старшина. Ты покури, пока я тут дописываю. — Почерк у него был четкий, аккуратный.

«Лучше, чем у нашего школьного учителя», — уважительно подумал Бабич. И тут же усмехнулся своему сравнению. Учитель, старенький, с седенькой бородкой, совсем не походил на рослого, крепкого заместителя командира морского батальона.

«Что это, интересно, за задание он мне придумал? Рота вон куда ушла… Опять залегли! Самураи, никак, из орудий ударили? И пулеметы секут…»

Над валуном, где примостились Перм и Бабич, со злым свистом проносились пули. Петр, чтобы доказать свою неустрашимость, поднялся в полный рост, но Аполлон Павлович тут же дернул его за штанину.

— А ну садись. Нечего зря рисковать, понял?

— Понял…

— То-то же.

Кончил он писать, сложил вместе листки и обернул их газетой.

— Конверта нет, — посетовал замполит. — Да ладно, так сойдет. От тебя секретов нет, а враги, надеюсь, не прочтут. Смотри, старшина, чтоб мое донесение обязательно попало в штаб!

Бабич бережно принял из рук замполита донесение и спрятал его во внутренний карман фланелевки, туда же, где лежал комсомольский билет. Для надежности пристегнул английской булавкой.

Перм предупредил его:

— Японцы кое-где просочились через наши боевые порядки, так ты не напорись на них. Будь осторожен. Запомнил, где высаживались с кораблей?

— Помню!

— Не заплутаешь?

— Нет. Вон он, берег.

Хотя до берега было вроде бы рукой подать, и задание, данное старшине Бабичу заместителем командира, казалось пустяковым, вскоре Петр понял всю его ответственность. Едва пробежал он полсотни шагов, как море исчезло за поросшими кустарником пологими холмиками и тяжелыми валунами.

Рвались мины. Осколки тысячами невидимых плетей секли воздух. Петру приходилось всем своим большим телом вжиматься в твердую, как палубная броня, землю. В короткие интервалы между обстрелом он стремительно бежал в ту сторону, где по его расчетам, находился берег.

Неожиданно обстрел прекратился. Лишь где-то далеко продолжали глухо рваться тяжелые снаряды. Даже пулеметная и автоматная пальба умолкла.

Эта тишина пугала. Бабич притаился в кустарнике, огляделся. Земля вокруг вся, как в оспинах, в неглубоких воронках от мин. Кустарник посечен. Даже валуны в отметинах. Он уже собирался идти дальше, но вдруг услышал чужую речь.

«Никак, японцы?» — мелькнула тревожная мысль у Петра. Он даже приложил руку к тому месту, где спрятал донесение замполита.

Скоро он их увидел. Группа японских солдат — семь человек. Шли осторожно, цепочкой, винтовки с широкими штыками наперевес. У переднего на погонах были какие-то нашивки. За плечами у всех — ранцы.

Так вот они какие, самураи! Простое человеческое любопытство овладело Бабичем, который столько слышал о них, а видел вблизи впервые. Вовсе ничего в них нет необыкновенного. Маленькие, тщедушные, у четырех из семи на переносице очки в металлической оправе.

«Хлюпики, — пренебрежительно подумал он. — А что, если резануть их из автомата? Одной длинной очередью всех уложить…»

Он уже поднял свой автомат. Но японцы оказались не так просты, как ему показалось на первый взгляд. То ли Бабич был недостаточно ловок, и когда вскидывал автомат, хрустнул сломанной веткой, то ли у японцев были, что называется, «ушки на макушке». Во всяком случае, они в одно мгновение исчезли, как в воду канули.

Вот тут-то Петру стало не по себе. Подобраться к нему вплотную ничего не стоит, тем более, что вокруг него кустарник и валуны. Он, конечно, живым им в руки не дастся. Но утешение это малое. Ведь донесение может попасть к врагам! Бабич весь сжался, как тугая пружина, одним рывком выхватил из чехла гранату и метнул ее туда, где только что исчезли японцы. Взрыв. И сразу истошный крик, стоны. Значит, не зря бросал…

Петр вскочил, отбежав метров пятнадцать в сторону, упал за валуном. И как раз вовремя, потому что там, где он только что был, одна за другой стали рваться гранаты. Воспользовавшись поднятым шумом — взрывы, трескотня винтовочных выстрелов, сделал еще одну перебежку. Петр почти свалился в одиночный окоп, на дне которого валялись стреляные автоматные гильзы и куски окровавленного бинта.

«Кто-то из наших ребят здесь оборону держал, — догадался Бабич. — Теперь мне эта позиция вполне пригодится».

П. В. Бабич

Он-то понимал, что засиживаться ему в окопе никак нельзя. Кто знает, сколько японцев просочилось через боевые порядки батальона… Но и бежать напролом к берегу тоже опасно. Из-за любого куста могут свалить меткой пулей или гранатой. Одна надежда, что японцы не заметили, куда он исчез.

Но они хоть и носили очки, а были глазастыми — выследили. Едва Петр высунулся из окопа, по нему открыли огонь. К счастью, ни одна пуля его не задела.

«Сколько же их осталось? — размышлял Бабич. — Одного или двух я наверняка уложил гранатой. Если осталось человек пять, это не так много». Он даже обрадовался такой арифметике. Главное, не паниковать, действовать спокойно и осмотрительно.

Брошенная японцами граната разорвалась у самого бруствера. Правда, Бабичу она никакого вреда не принесла, но все же заставила насторожиться. Он успел заметить, откуда в него бросили, и тут же сам, в свою очередь, метнул туда гранату.

Результат он узнал по стонам, которые донеслись до него. На миг забыл об осторожности, и тут же будто вихрем с головы сорвало бескозырку. Он поднял ее со дна окопа — пуля вырвала клок материи возле самой звездочки — и снова надвинул на лоб. Стрелял Петр короткими очередями, хотя цели на видел, только знал, что она где-то совсем близко. Нельзя допустить, чтобы враги подползли к окопу. Тогда спасения не будет.

Он потерял счет времени. Казалось, прошла целая вечность, как замполит вручил ему донесение.

«Надо пробиваться. От сидения в этом окопе толку мало». Выложил две оставшиеся гранаты, вставил в автомат полный диск и приготовился рвать кольцо. В тот же момент вблизи застрочили автоматы, стали рваться снаряды. Послышалось такое знакомое и родное «ура».

Позднее Петр узнал, что замполита обеспокоила стрельба в тылу наших подразделений.

«Не Бабич ли напоролся на вражескую засаду»? — встревожился он и послал группу моряков на выручку.

Вот так и появился перед Петром Власенко.

— Не плохо ты здесь устроился. — Власенко разглядывал окоп, в котором принял бой Петр. — Трех самураев уложил, а четверо подползли к тебе довольно близко. Должно быть, хотели взять тебя живым.

— Спасибо, братки, что выручили! — поблагодарил Петр подоспевших на помощь матросов. — Ну, я в штаб.

Он добрался туда без происшествий. Если не считать того, что дважды попадал под сильный артиллерийский налет. Враги били по прибрежной полосе из орудий и минометов, мешали высадке новых сил на остров Шумшу.

Бабич вручил в штабе пакет и поспешил обратно, в свое подразделение.

А что было потом?.. Потом их осталось пятеро у поворота дороги. Сашу Водынина они с Михаилом Власенко принесли на плащ-палатке. Петр сам едва передвигался, тяжело волоча раненую ногу. На перевязанной руке Рынды сквозь бинты сочилась кровь. Один Иван Кобзырь из всех пятерых был пока в порядке…

За окном резко заскрежетала тормозами грузовая машина, так что Петр Владимирович даже вздрогнул. Как тогда танки… Надо было прорваться по узкой дороге; справа отвесная, как стена, скалистая высота, слева — болото. Все это на пути пятерых советских моряков.

Рокот танковых моторов нарастал, приближался. Десантники еще не знали, сколько бронированных машин приближается к их рубежу. Но сколько бы их ни было, они представляли весьма грозную опасность для советских воинов. Что можно противопоставить железному зверю, изрыгающему из пасти огонь? Не только «сорокапятки», как называли фронтовики 45-миллиметровое орудие, даже обыкновенного противотанкового ружья у них не было. И в самом начале боя понесли большие потери. А тех, что остались в строю, комбат сосредоточил на другом фланге, где тоже ожидали танковой атаки японцев.

Видимо, уже в последний момент самураи перебросили сюда несколько танков. Но сколько их было точно, ни Бабич, ни Кобзарь, ни раненый Водынин, не знали.

«Любой ценой не пропустить танки,» — припомнились Бабичу слова замполита. Он оглядел свой боезапас: несколько гранат, два запасных диска для автомата, десантный нож на поясе. «Вооружен до зубов! — иронически усмехнулся про себя Петр. — Да и у других тоже не густо. Гранат маловато, — с сожалением подумал он. — Танки пулями не остановишь. А надо… любой ценой».

У лейтенанта Водынина лихорадочно блестели глаза. Даже раненый, истекающий кровью, будучи не в состоянии самостоятельно подняться на ноги, он оставался командиром, ответственным за выполнение боевой задачи. И не случайно взгляды всех бойцов были обращены на него. А танки, между тем, приближались. Уже первая машина показалась из-за поворота.

— Рвутся к дороге… Вяжите гранаты по нескольку штук, — задвигал побелевшими губами Водынин.

Они вытащили из рюкзаков шнурки, стали делать связки.

И вот танки вынырнули из плотного, как вата, тумана совсем рядом. Тогда-то, крепко прижимая к животу мину, Водынин бросился с насыпи прямо под гусеницы переднего танка…

К другой машине направился Кобзарь. Его ранили прежде, чем он успел бросить связку гранат. И все-таки гранаты сделали свое дело: танк, наехав на раненого воина, тут же окутался дымом, застыл на месте.

И почти одновременно перемахнул через бугор Власенко. Он был страшен в своем гневе, с зажатой в правой руке связкой. И снова — взрыв!

Следующий танк полз по самому краю трясины. Бабич, превозмогая жгучую боль в бедре и слабость, приподнялся, швырнул гранату. Но танк сделал резкий разворот, тяжело ударил его гусеницами и вместе с вывороченным пластом вязкой земли отшвырнул в сторону.

…Очнулся он на седьмые сутки в госпитале — контузия, сломаны ребра, вывихнута нога. Как цел остался, не знал. Предполагал, что спасла мягкая болотистая почва.

Не слышал Петр Бабич, с какой болью и горечью обращался к морякам-десантникам Аполлон Павлович Перм, замполит.

— Вы сдержали свою клятву! Ваша воля, ваша вера воинскому долгу, ваши юные сердца оказались сильнее, крепче вражеской стали! Вы не могли поступить иначе. Если бы вы не взорвали эти танки, не остановили их на этом рубеже, под угрозой оказалась бы вся десантная операция. Во всяком случае, ценой своей жизни вы спасли десятки, а может быть, сотни жизней своих товарищей.

Ничего этого Бабич не слышал… Ему рассказали обо всем позднее…

Как-то в воскресенье Бабич собрался было на почту отправить письма сыновьям. Жены дома не было: ушла то ли на базар, то ли в магазин. И вдруг звонок. Он пошел к дверям, удивляясь: «Неужели так быстро вернулась?»

На пороге стояла стайка ребят: девчушки и мальчишки.

— Мы к вам, Петр Владимирович, — сказала бойкая, чернявая девочка и протянула большой букет цветов.

Он пригласил их в квартиру, смущенный, растерянный. Букет положил на стол.

— Давайте я поставлю цветы в воду, — предложила все та же девочка. Схватила со стола вазу, побежала на кухню, набрала воды, поставила в нее букет.

— Спасибо, ребята, — наконец, пересилив волнение, произнес Бабич.

— Петр Владимирович, пионеры нашей школы приглашают вас прийти сегодня вечером на сбор дружины. Расскажите нам о своих товарищах, о себе. Про японские танки…

Когда они ушли, он еще долго стоял возле вазы с цветами. Наверное, такие цветы приносят и к тому памятнику в Петропавловске-на Камчатке, на котором высечено и его имя…

Примечания

1

Морской сборник № 3, 1970, С. Е. Захаров, «Тихоокеанский флот в годы войны с фашистской Германией», стр. 34.

Content

А. Гритченко, Е. Меерович
Подвиг на Курилах

ГОРСТЬ КУРИЛЬСКОЙ ЗЕМЛИ

Необычная пассажирка воздушного лайнера

На новом месте службы

Знакомство с замполитом

Когда бушует океан

Идет война священная

Десант покидает бухту

Первый бросок

В бой идет морская пехота

Дорога в бессмертие

Живая память

ЗА ПЯТЬ МИНУТ ДО ПОБЕДЫ

Начало биографии

Война

На защиту Родины

Первые шаги

Вера в свои силы

СЕРДЦЕ КОБЗАРЯ

ЧИСЛИЛСЯ В СПИСКАХ ПОГИБШИХ

Примечания