Елена Исаева

Конкурс красоты

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Отрывок из повести «Про мою маму и про меня»

Наша классная объявила, что к 8 Марта мы должны подготовить и провести конкурс красоты!

В школе на другой день со мной произошло невероятное, просто фантастическое СОБЫТИЕ: Серёжка сам подошёл ко мне после уроков! Я не могла себя заставить поднять на него глаза. Поэтому тупо уставилась в значок на лацкане его школьного пиджака – «Третьяк».

– Я с тобой, что ли, в паре должен быть в этом вашем конкурсе красоты?

– Кажется, да, – прошелестела я, на ходу теряя голос.

– Ну, и чего надо?

– Надо… Для медицинского конкурса потренироваться перевязывать…

– Валяй. Только быстрей. У меня ещё футбол.

Он снял пиджак, остался в одной синей рубашке с распахнутым воротом, сел.

Я поняла, что Серёжка не шутит. Достала из классной аптечки бинт, начала перевязывать плохо слушающимися руками. Серёжка скептически наблюдал, как я путаюсь в бинте, пока я окончательно не выронила бинт из рук.

– Н-да… – наконец произнёс он. – Немного же мы очков наберём такими темпами.

– Я ещё дома потренируюсь… – оправдываясь, пролепетала я. – На маме.

– Давай, – согласился Серёжка. – А то я проигрывать не люблю. И учти ещё, что я танцевать не умею. Так что тут тоже будет прокол.

– Я тебя научу, – с готовностью предложила я.

– Только не сегодня, – сразу поставил меня на место Серёжка.

– Нет-нет! Ни в коем случае не сегодня! Мне тоже некогда!..

И он ушёл в спортзал, а я побрела на литературный кружок. Тема следующего занятия была – услышанный рассказ.

– В таком рассказе обязательно должно быть введение, в котором указывается – когда, от кого, при каких обстоятельствах был услышан рассказ. Как вели себя рассказчик и слушающий, – монотонно диктовала Ольга Леонидовна. – Задача автора: познакомить читателя с рассказчиком. Следовательно, в обрамлении сообщается самое необходимое, что нужно знать о герое – кто он, чем занимается. Иногда может описываться его внешность и манера говорить. Услышанный рассказ дополняется за счёт авторских отступлений. Очень часто в таких рассказах писателей конец бывает неожиданным. Темы сочинения можете выбрать: или «Жизнь, отданная людям», или «Беззаветная борьба за счастье Родины – высшее проявление патриотизма!»

Я сразу не решила, какую тему возьму. Пока у меня материала не было ни на ту, ни на другую.

– Ну, что-нибудь придумаем, – успокоила мама. – На какую наберёшь – на такую и напишешь.

В тот момент меня больше волновало не сочинение, а конкурс красоты «А ну-ка, девушки» на 8 Марта! К нему готовилась вся школа. Конкурс состоял из пяти заданий – кулинарного, литературного, медицинского, песенного и танцевального. Это я, собственно, уже введение излагаю, где объясняется, при каких обстоятельствах был услышан рассказ. И от кого.

– Кулинарное задание – это что? – мама активно включилась в мои проблемы, прекрасно понимая, что бытовые навыки у меня на нуле…

– Это ерунда – кто картошку быстрей почистит, – махнула я рукой.

– А-а, – успокоилась мама. – Главное, что ничего не готовить – а то ведь ты совершенно не по этой части. Так, с литературным понятно. Тут даже никто с тобой состязаться и не посмеет… Медицинское?

– Перевязку сделать кому-нибудь из мальчиков.

– Перевяжешь?

– Вообще-то, у меня «пять» по НВП. Но… смотря кого перевязывать…

– Ты бери такого, который тебе безразличен.

– Не могу, – вздохнула я. – Мне уже Серёжу назначили.

– Ну, здесь мы в пролёте… – мама всегда трезво и честно оценивала шансы. – Дальше. В песенном тебя без меня, конечно, перепеть могут, но если учтётся, что ты и слова сама писала, тогда – победа наша!

– Самое ужасное – ты знаешь что… – упавшим голосом проговорила я. И тяжко вздохнула.

– Танцы, – кивнула мама. – Я понимаю.

– Я ещё и… его должна научить. Я ему сказала, что не сегодня, потому что… ты мне хоть что-нибудь объясни в этом вопросе!

– …Это большой пробел в твоём воспитании, – развела руками мама.

– В ТВОЁМ воспитании меня, – уточнила я.

– А я что? Я тебе всё время говорю – не сутулься! – взорвалась мама. – Не горбись! А ты всё равно сутулишься! И зарядку по утрам не делаешь! И у стенки по пятнадцать минут не стоишь! А походка! Какая у тебя походка! Это же гусёнок какой-то, а не юная покорительница сердец!

Это меня окончательно добило. Разве можно вводить ребёнка в такую депрессуху?

– Знаешь, я, пожалуй, откажусь участвовать, – заявила я. – Нечего так позориться.

Мама почувствовала, что перегнула палку. И тут же завелась в другую сторону с неменьшим напором:

– Я тебе «откажусь»! Ты мне это брось! Ты мне комплекс неполноценности не формируй! Меня на родительском собрании три мамы атаковали – чтобы их «принцев» с тобой посадили.

– Да, – усмехнулась я, – я давно заметила, что я на мам произвожу гораздо большее впечатление, чем на сыновей.

– Это потому что у тебя золотой характер! – тут же нашла «плюс» мама.

Но я уже катилась по склону своёго комплекса неполноценности, набирая скорость:

– Нужен не золотой характер, а длинные ноги!

Мама критически меня оглядела – и осталась вполне довольна:

– А у тебя и ноги длинные. Тебе надо только юбку покороче. А то кто же их заметит? За обаятельность и привлекательность надо бороться! Начинаем прямо сейчас! Ну-ка, пройдись!

– Ну, мам.

– Пройдись-пройдись.

Я прошлась.

– Ну-у… – разочарованно протянула мама. – Ты когда-нибудь видела, как ходит Софи Лорен?

– Нет.

– Выпрямись! Голову выше! Ноги до конца выпрямляй! Походка должна быть лёгкой и грациозной! Ещё раз!

– Ну, мам!

– Доставь мне удовольствие!

– Я же не Софи Лорен!

– Ничего, я из тебя сделаю нечто лучшее! Дубль два! – Мама вошла в раж.

И как раз в это мгновение в дверь позвонили. Позвонили нашим условным «соседским» звонком – три раза «дзынь-дзынь-дзынь» – это означало, что пришла баба Рая из квартиры напротив. Обычно я этому не очень радовалась, потому что баба Рая либо надолго маму отвлекала на всякие неинтересные темы, либо принималась меня воспитывать, что тоже не очень радовало. А надо было вежливо кивать и соглашаться, потому что ведь не объяснишь пожилому человеку, что у меня уже есть своё представление о жизни.

Но в этот раз я даже ей обрадовалась. Теперь мама отвлечётся на бабу Раю и не станет мучить меня своёй идеей насчёт Софи Лорен, которая, между прочим, вообще кинематограф не моего детства.

Не думайте, что я сильно отвлеклась. Баба Рая, собственно, и стала персонажем моего следующего сочинения. И «услышанный рассказ» был услышан от неё. И я выбрала «ВЫСШЕЕ ПРОЯВЛЕНИЕ ПАТРИОТИЗМА».

Руководитель литературного кружка велела описать внешность и манеру говорить… Внешность у бабы Раи была… Ну, обыкновенная бабушкинская такая внешность… Манера говорить… Немножко она подсвистывала, задыхаясь, потому что ушла на фронт в сорок первом году семнадцатилетней девочкой и, в холодные осенние дожди ночуя в лесах на земле под плащ-палаткой, заработала себе астму.

– Раиса Александровна, заходите, садитесь! – открыв соседке дверь, радушно произнесла мама.

– Чем это вы тут занимаетесь?

– Избавляемся от комплекса неполноценности! – отрапортовала я.

– Хорошее дело! Одобряю.

– Давай-давай! «Ходи шибче, белоголовый!» – не давала мне расслабиться мама, цитируя свой любимый «Необыкновенный концерт». – Ты себя должна нести как праздник и подарок! Дубль три!

Я прошлась, как мне казалось, легко и бодро.

– Слониха! Это даже не на двойку! – искренне огорчилась мама.

– Ну, ладно! – заступилась за меня баба Рая. – Затерроризировала ребёнка! Сама-то попробуй!

– Пожалуйста!

Мама, надо сказать, прошла хуже, чем я.

– Да-а, девки! Походка от бедра должна быть! От бедра, я говорю! Эх! Бывали и мы лебедями!

Баба Рая тоже встала, тоже прошлась по комнате, как ей казалось – замечательно. Мы все втроём рассмеялись.

– Не мучь ребёнка. Как бы она ни ходила, она это всё равно лучше нас делает! – баба Рая тоже была честной и объективной.

– У неё конкурс красоты на 8 Марта объявили.

– Ой! – всплеснула руками баба Рая. – Да я б нашей девочке и так все призы дала! Даже если б она только на сцену вышла и просто постояла! Такая она у нас замечательная! Юная, стройная!

Мне это заявление, конечно, самооценку повысило, но я должна была оставаться реалисткой:

– Вы не объективны, баб Рай. Там знаете сколько таких будет – юных и стройных!

– Знаю… У меня тоже небось свой конкурс красоты был, – сказала баба Рая, сразу погрустнев.

– Когда?

– Как?

– А в сорок первом. В августе… Когда на фронт попала.

– На фронте – конкурс красоты?

– Ну, это так… Метафора. Заявление с подружкой подали, я год себе накинула, скрыла – написала, что мне уже восемнадцать лет. И скрыла, что отец – враг народа. И Зинка поклялась, что никому не скажет. А то думала – не возьмут. Взяли. Отправили… на фронт. А там – распределение по частям. Командир нас в первый же день в шеренгу выстроил и как пошёл трёхэтажным крыть! «Суки вы! Проститутки! – И всякие другие слова. – Дома не сидится! Приехали хахалей себе искать. Ну, тут он тоже другое слово-то употребил – вместо хахалей, не при ребёнке будь сказано. – Жизни не жалко – лишь бы к мужикам поближе! Глаза ваши бесстыжие!» Верите, из всего строя одна я заплакала. Так мне обидно это показалось – я же Родину шла защищать. Остальные, гляжу, девки стоят ухмыляются, переминаются с ноги на ногу. Командир орать перестал, подошёл, отдал мне хлеб на всех: «На, говорит, ты распределять будешь. Ты тут самая лучшая». Ну а на другой день начался настоящий конкурс красоты! Из разных частей стали командиры приезжать – подбирать себе в штаб – секретарш, сотрудниц. Пройдут вдоль строя, оглядят. Кому какая понравится – такую и берут. Мы с Зинкой попали вместе – в пехоту. Начальник этого штаба на неё запал. И меня взял, поскольку ему две нужны были по разнарядке, а Зинка за меня попросила. Ну и пошли – военные будни.

Мы с мамой почувствовали материал для сочинения.

– И как там тебе было-то? На фронте?

– Да как было? Отступали, наступали. Спали вповалку, шинелями укрывались. Зинка-то себя не блюла. А до меня никто пальцем не касался. Это я ей не в осуждение. Она ж уже женщина была. А я – девушка. И мужики честные вокруг попались. Вот если, скажем, надо мне вымыться посреди леса. Они шинелями с четырёх сторон меня загородят, а сами отвернутся, не смотрят – ждут, пока вымоюсь. Даже не пошутит никто, ни слова какого… скоромного, ну, там «спинку дай потру». Не было.

– Что ж, за всю войну так никого и не полюбила? Из стольких-то мужиков? – усомнилась мама.

– Ой, Кать. Мне этой любви до войны хватило! Я ж из-за своёй любви отца потеряла. В парке Горького познакомилась с военным. Мне шестнадцать. Ему двадцать два. Лейтенант НКВД оказался. Отец как узнал! «Прекращай с ним встречаться, и всё тут!» А он уж так ухаживал. А я уж так влюблена была. Порвала, можно сказать, по-живому. А парень, видно, понял почему. Затаил. Ну и… через три месяца отца как врага народа… У меня на любовь после этого аллергия была. Так и вторая любовь у меня из-за отца же не получилась.

– На фронте?

– На фронте.

– А он кто был?

– Большой начальник. Командующий. Фамилию не скажу.

– А как – как познакомились?

– Да заняли мы одну деревню. С правого фланга ещё бой шёл, а мы уже свою задачу выполнили, штаб в избе разместили, я вышла местность осмотреть. Красиво, девки! За деревней – поле, всё в цветах, за полем – река. Я пошла цветы собирать. Вспомнила, как мы с мамой в детстве на даче ходили… Углубилась. И тут на дороге машина тормозит. Генерал с шофёром выскакивают. «Стой! Не шевелись!» Я встала как вкопанная. «Не бросай цветы!.. Видишь – проводки из земли торчат? Это мины. Ты на минном поле. Давай аккуратненько обратно». Я эти проводки-то видела. Ну, перешагивала, и всё. И шла себе. Когда не знала. А как он сказал – стою пошевелиться не могу. Ноги – чугунные – к земле приросли. «Давай, девочка, не бойся. Только внимательно. Перешагивай. Всё получится. Иди». Так он это сказал уверенно, что я послушалась, пошла. Надёжность в нём какую-то почувствовала. Мол, если говорит, что всё получится – значит, так оно и будет. И смотрю на него, а он орёт: «Не на меня! Под ноги! Под ноги!» В общем, как-то вышла, стою перед ним, похохатываю истерически… Он к шофёру обернулся: «Лёша, – говорит, – дай девочке спирту. Считай, второй раз человек родился – надо отметить». Парень достал из машины фляжку, протянул мне, я глотнула – как умела. А не умела вовсе.

«Не умею», – говорю. «А больше, – говорит, – и не надо. Как звать-то?» – «Рая… Ой… Рядовой Иванова!» – «Понятно, Рая. Как же тебя угораздило?» – «Хотела букет в штабе поставить… Праздник всё-таки! Вышибли мы их!» – «Садись в машину – подвезу». Ну, вот так. Потом как-то ночью он приехал. Они с нашим командиром до утра аж просовещались, а под утро он часа на полтора заснул. Тут же в штабе, на кушетке. Я его будить пришла – как велел: «Товарищ командующий, разрешите обратиться… Вы велели вас через полтора часа разбудить. Уже прошло». – «А-а… Рядовой Иванова», – узнал. Я удивилась: «Вы помните?» А он вдруг говорит: «Такие глазищи разве забудешь?» И смотрит, и смеётся. Он силу-то свою мужскую хорошо понимал. Я покраснела, на другое перевела: «Мы с девчонками вам оладьев напекли. Завтракать накрывать?» Он помягчел вдруг совсем: «Слово какое-то домашнее, ностальгическое – накрывать… Нет, девушка Рая. Некогда мне завтракать. Поеду я. Лёша встал?» – «Давно». – «За оладьи – спасибо. С собой их мне заверни». Уходя, оглянулся ещё в дверях и сказал: «Буду тебя вспоминать». И всё. Так он мне нравился, девочки. Фамилию его услышу – сердце падает. Прямо клавиши в машинке путала… Задумчивая вся стала. Даже обстрелов уже не так боялась. Нас обстреливают – а мне есть о чём думать…

А через пару недель подбегает ко мне Зинка. «Рай! Приказ пришёл – тебя в штаб фронта переводят». – «Как это?» – моргаю. А она тут же: «Ну дуру-то из себя не строй! И так всё понятно. Скромница ты наша». Я честно не понимала: «О чём ты говоришь?» А она мне: «Я ж видела, как он на тебя смотрел. Колись? Чего у тебя с ним?» – «Честное слово, ничего, Зин. Да ты что… Он, вообще, женатый человек… начальник…» – «Не смеши меня, – говорит. – Кто щас на жён внимание обращает? А что начальник – так целее будешь». – «Зин, – говорю, – да я его видала-то всего два раза». А она мне: «По нашим временам – и одного хватило б. Сегодня живой, завтра – мёртвый. Радуйся! Пришло и к тебе военное счастье!» Я тут же переживать начала: «В штаб фронта – это ж серьёзно! Теперь они меня хорошо проверять станут: всплывёт про отца». Зинка успокоила: «Молчи – главное. Может, и не всплывёт». Всплыло, конечно. И вместо штаба фронта – погнали меня из армии насовсем! Перед самым наступлением! Поплакали мы с Зинкой, обнялись и расстались… Я, собственно, чего зашла-то, Кать. Ты говорила, платья у тебя от матери остались, кофты. Давай я Зинке отвезу. А то она в таком рванье – смотреть страшно. Я к ней раз в неделю езжу. Убираюсь, то, сё. Я тогда как с фронта уехала, в ту же ночь штаб наш – разбомбило. Одна Зинка уцелела – ранило её, ноги парализовало.

– Конечно, – засуетилась мама. – Всё, что могу…

– И вы всю жизнь с ней… Ну, к ней ездите?

– Ну, не всю… Пока её родные были живы – нечасто. А теперь одни мы остались. Меня и после войны замуж никто не брал. Если что серьёзное намечалось, так я честно говорила, что отец – враг народа. Так и просидела в девках… А Зинка… понятное дело… ноги – первое для женщины. Учись, Лен, танцевать!

В восьмимартовском конкурсе я не выиграла. И не проиграла. Меня ведущей поставили. Номера объявлять, задания раздавать…

– Самой главной, значит? – подбодрила меня баба Рая, зайдя в очередной раз.

– Просто больше никто не хотел, – объяснила я.

– Кать, отнесла я Зинке твои шмотки… Благодарит она тебя…

– Совершенно не за что, – ответила мама, и тут мы обе увидели, что на бабе Рае нет лица.

– …Раиса Александровна, случилось что?

– Я ей суп варю, а она мне вдруг говорит: «Помру скоро».

– Глупости, – отмахнулась мама. – Это она вас вампирит. Ей больше некого.

– Не перебивай старших, – вдруг неожиданно строго сказала баба Рая.

– Извините, – как девочка смутилась мама.

– Она говорит: «Вот ты за мной ухаживаешь, фрукты мне таскаешь, тряпки всякие… А ведь это я на тебя тогда анонимку написала в штаб фронта – что отец у тебя враг народа…» – «Зачем, Зин?» – спрашиваю. «Очень, – говорит, – мне обидно стало, что тебя к твоему генералу… И что у тебя любовь, а у меня… Так… Пользуются только…» Я её успокоила: «Ну, может, и к лучшему, Зин. Зато меня не убило». А она в слёзы: «А меня – так лучше б убило! Видишь – как Бог за тебя наказал… Такая страшная жизнь получилась. Ты когда стала ко мне ходить, я тебя видеть по первоначалу не могла… Теперь привыкла. Так что… Брось меня… Ничтожный я человек». Я говорю: «Куда ж я тебя брошу, Зин? У меня ж, кроме тебя, никого на всём свете. И потом… Не мне тебя судить. Ты, если в чём и виновата, так отстрадала уж сколько…»

У писателей в таких рассказах всегда бывает неожиданный финал. Не знаю уж, как у меня получилось.

– А у нас ещё пластинок всяких много, – пряча слёзы, торопливо предложила мама. – У неё проигрыватель есть? Мы можем пластинки ещё…

– Пластинки?.. Ну да… Наверное… Пластинки…

И взяла для своёй Зинки «Брызги шампанского», «Риориту», Шульженко и Майю Кристалинскую, чтобы в женский праздник вместе послушать. И это для меня было примером «высшего проявления патриотизма».

…Как я была счастлива, что не пришлось позориться перед Серёжей на этом конкурсе красоты! Никто так и не узнал, что танцевать я совсем не умею. Зато все уважали, потому что я же была ведущей! Объявляла условия игры и так далее! А Серёжа мне помогал – и у нас получился отличный дуэт. К концу вечера он посмотрел на меня, как мне показалось, даже с лёгким подобием улыбки. То есть уже не как на шкаф, или стул, или парту. А отделил от неодушевлённых предметов, что являлось уже большой победой в моей нелёгкой борьбе за любовь.

Content

Елена Исаева
Конкурс красоты

Отрывок из повести «Про мою маму и про меня»