ОДИНОКИЙ КОЛДУН

Молодого верблюда пурпуровый горб

в изумрудном дымится котле...

Ду Фу, кит. поэт 700-х гг.

Часть первая. Смерть истопника

1

Когда волосы стали редкими и белесыми, будто нити разоренной грибницы, когда кожа пожелтела и измялась, как оберточная бумага, а глаза слезились сами собой, даже если и особых несчастий не испытывал, — он все чаще и чаще вспоминал прошлое. Ему казалось, что время совершило с ним странную и запутанную ошибку: детство было гораздо важнее и интереснее, чем юность; а юность, соответственно, чем нынешнее взрослое состояние. Может быть, старость примирит со временем, успокоит и насытит радостями его дни и годы? Так до нее дожить еще надо, до старости, а сделать это будет очень и очень непросто. Особенно в том случае, если бездны настроены против тебя, и вид у тебя, тридцатипятилетнего парня, как у дряхлого пожилого человека.

Время у его детства было хорошее. Точнее обозначая: семидесятые от начала до конца в городе Ленинграде, аккурат на Большом проспекте Васильевского острова, где-то между 15-й и 20-й линиями. Время было нашпиговано событиями и переживаниями, как бабушкин пирог начинкой (чтобы и мясо, и грибы, и яйца, и зелень, и много чего еще). Обиды, полученные десятилетним пацаном, были самыми увесистыми, самыми смердячими и болючими. И влюблялся он тогда не реже, чем пару раз за месяц, не то, что во взрослом состоянии. Любил неистово, чаще скрытно, с ночами без сна, с порезами на руках во имя девочки, с драками и засадами, с происками завистников и соперников. И хотел тогда Егор, в десять лет, все знать и понимать. В двадцать лет Егор желал узнать кое-что. В тридцать — не хотел знать и помнить ничего. Да вот беда, знание само уже перло к нему.

Родители маленького Егора жили скромно и тихо. Отец работал слесарем на судоремонтном заводе и являлся потомком репрессированных петербуржцев, оттого заранее был готов довольствоваться в жизни самым малым. Когда его впустили в город родителей (а сам он родился в Казахстане, в памятной ссыльным и лагерным людям Караганде), да еще работать разрешили, он успокоился, возрадовался и ничего от жизни не ждал и не желал. Клевала бы рыба по вечерам на Неве, иногда, да не дорожал портвейн, да мерцали под закатным солнцем купола Исакиевского собора, превращенного в музей.

Мама у Егора служила секретаршей при директоре НИИ, по натуре являлась женщиной честолюбивой, и отсутствие амбиций у мужа начинало ее потихоньку раздражать. А тот еще выпивать стал более явно и постоянно, и показаться с мужем на людях что в кино, что в театре было рискованно. Женщиной она была красивой, с годами не потолстела и не обабилась. Поскольку сам Егор был малорослым, худеньким молчуном, из школы тройки приносил, — маме казалось, что сын унаследовал худшие качества своего папаши, а от нее ничего не взял. И она мечтала о красивой и ласковой дочке.

Непросто жилось пацану. Их двор состоял из пяти старых, дореволюционной постройки кирпичных домов, выкрашенных ржавой охрой и тускло-зеленой известью. Когда-то дома были красивыми (хоть и в прошлом веке в них жил рабочий люд): по углам их висели вычурные башенки, на фронтонах скалились в хохоте головы горгон и атлантов; полусбитые портики и пилястры придавали домам вид какого-то ущербного великолепия. Или это им, жильцам, грезилось великолепие? Дома были дряхлыми, все как один требовали капитального ремонта: с завидной регулярностью обрушивались в квартирах и подъездах потолки и перекрытия, взрывались жижей и вонью канализационные системы, то и дело жильцы сидели без электричества или без горячей воды.

Но жизнь в домах била ключом. В шумных коммунальных квартирах соседствовали, общались и враждовали самые разные люди, семьи и народы. Большинство составляли переселившиеся из ближайших деревень и дальних провинций крестьяне, когда после войны Ленинград обезлюдел и одичал — чухонцы, татары, тертые вологодские и пермские мужички. Были и коренные татары, потомки дворников и извозчиков, нынче попавшие на стройки и в коммунальные службы. Проживали уцелевшие после тридцатых и сороковых гонористые польские семьи, куцые остатки польской колонии Петербурга. Вот немцев не осталось, тех в войну вывезли очень далеко и глубоко, никто не выбрался обратно. Была пара тихих и аккуратных еврейских семейств, в которых детей учили жить нешумно и упорно, тихими мозолистыми шажками добиваясь всего понемногу.

Кипели страсти-мордасти. С вечера пятницы и до полуночи воскресенья рьяно и шумно пили мужики и частично бабы. Нравы портились: с конца пятидесятых взяли моду пить по-черному и женатые, и молодые. Били друг дружке морды во дворе, сперва мужики, а потом и бабы, от старух до мясистых молодок в цветастых ситцевых халатах. Из окон вопили зрители, а детки тем временем перочинными ножиками вскрывали шкатулки с копейками и буфеты с рафинадом и мармеладом.

В пятиугольном дворе, помимо скверика из нескольких старых тополей и груш, поместился подгнивший деревянный флигелек в два этажа: на втором жэк, на первом жила дворничиха, одинокая бабища польской крови и зверского нрава, с тремя разномастными дочками. Дворничиху звали Ванда, и все во дворе — отпетые алкаши, шпана, крутые стервы и старухи-матерщинницы, — все ее насмерть боялись. Потому что каждый знал (и мало кто рисковал вслух брякнуть), что Ванда эта — страшная, суровая, скандальная бой-баба. А еще она гонит самогон поразительной крепости и вонючести, а еще — она ведьма, в любом пакостном деле готова помочь за соответствующую мзду. И не попрешь против, не пожалуешься, потому как хлещет задарма ее самогонку начальник жэка, а по вечерам, не таясь, стучится в ее флигелек участковый милиционер.

Был в сквере высохший мраморный фонтан с изуродованной фигуркой дельфина, была огромная мусорка с двумя железными ящиками, всегда переполненными, и кучей мусора рядом. В дальнем углу двора, за высоченным, с железной сеткой и колючками, забором пыхтел секретный заводик, а со стороны двора к забору притулилась небольшая котельная. Обитал в ней истопник, старый безвредный алкоголик, который дело свое знал (перебои из-за его запоев в водоснабжении случались, но кто здесь жил без греха?), никому не мешал и ни во что не вмешивался; за такой нейтралитет население двора истопника дружно презирало и третировало. А Ванда истопника пуще всех ненавидела — это тоже все знали, строили догадки: чем и когда старик сумел заслужить сильное чувство от ведьмы...

История началась с того дня в конце августа, когда мама Егора поругалась с дворничихой Вандой. До того сам Егор подрался с ее старшей дочкой Ханной. А кличку носила Ворона: черноволосая, с тяжелой мрачной физиономией и большими кулаками. Ворона предводительствовала в компании пацанов-хулиганов. И потребовала как-то, чтобы Егор играл с ними в войнушку, изображая изо дня в день фашиста (на постоянную роль его определила). А они кучей всей станут красноармейцами, будут гонять по двору, ловить и пытать Егора в свое удовольствие. Ханна любила пытки, это она ввела в обычай связывать пацанам руки алюминиевой проволокой и подвешивать их на дереве вниз головой. Были в ее арсенале и более изощренные мучительства. Недавно для устрашения непокорных, вроде Егора, Ханна организовала показательный суд над рыжим котом с помойки. Кот был самым храбрым, не боялся ни крыс, ни бродячих собак (за это Егор его уважал и подкармливал, даже пробовал домой притащить), а Ханна вдруг объявила кота Гитлером, животное долго допрашивали, пытали и били, затем удавили на тонкой леске, привязав к задним ногам кирпич для ускорения казни. Егор несколько часов кружил около дерева, дожидаясь, когда компания Ханны потеряет интерес к совершенному убийству. Пытался улучить момент, чтобы перерезать бритвенным лезвием леску — потому что кот с отрезанными ушами и отрубленным хвостом долго не умирал, пуская из ощеренной пасти пену и подрагивая лапами. Ханна выследила попытки Егора, его самого сильно поколотили, а на следующий день объявили, что назначают его вечным фашистом. Он отказался, тогда компания пообещала гонять его не во время войнушки, а непрерывно. Дело было очень серьезным. Егор даже сходил за советом к отцу.

Отец, вернувшись с завода и наскоро перекусив яичницей с салом, собирался идти на Неву рыбачить; вожделенно ощупывал удочки, спиннинг и длинный сачок, пальцами ворошил в баночке опилки с мормышем.

— Папа, там дети требуют, чтобы я для них фашиста изображал, — грустно сообщил ему Егор.

— А ты что?

— Я не желаю им фашиста изображать!

— Ну так не изображай, — кивнул отец.

Егор кивнул тоже и пошел было обратно на улицу, но тут же его осенили новые заботы.

— А ты их побьешь? — сурово вопросил отца, мешая тому выйти из комнаты с грудой снастей. — Я откажусь, меня тогда поколотят. И будут гонять, не спрашивая, согласен или не согласен. Я им тобой пригрожу, но если не дашь им по морде, они не поверят.

— Не буду я никого бить, — покачал головой отец, — а если они такие дураки, ты не водись с ними.

— Бить будут, — объяснил папе, словно несмышленышу, Егор.

— Ну, защищайся. Главное, не путайся с ними, будь сам по себе. Занимайся своими делами, найди новых друзей.

— Тогда как же Малгося? — спросил Егор.

Отец его вопроса не понял, досадливо поморщился, легонько отпихнул мальчика от выхода и ушел, его удилища трещали, задевая потолки и стены. Егору в комнате было скучно, мама с работы не приходила, он пошел во двор. Изловчился, скрытно пробрался в скверик и залез на старый тополь, на самую верхушку. Никто, кроме него, не мог туда залезть — тонкая верхушка сильно качалась под ветром, и веток на стволе было мало, лишь легкий и цепучий Егор умел так высоко подтягиваться. Чуть позже его обнаружили, пацаны вопили и плясали воинственно вокруг дерева, даже камнями кидали, все без толку, сама Ханна не могла камнем до Егора докинуть. И Егор независимо и свободно качался на тополиной верхушке над всем двором, ощутив себя почти победителем, такой храброй умной птицей, до которой не смогли добраться лисы и волки. Как в офигительной сказке в кинотеатре, «Финист — Ясный Сокол».

А во дворе бегала Малгожата, средняя из дочек дворничихи Ванды, в свои восемь лет первая красотка с черными как смородина глазами и пышными светлыми кудрями. Без нее, без ее сочувственного (как ему иногда казалось) взгляда, без ее улыбок и безопасный тополь, и птичий полет на ветру были Егору не нужны. Но сверху он видел, как вприпрыжку бегает Малгося за Ханной и пакостными пацанами. Малгося ни разу не поглядела наверх, где все сильнее качало на вечернем ветре с Невы одинокого мальчика. Компания играла в прятки. Ханна спряталась в мусорном баке, и ее никто не мог обнаружить.

— Ворона в мусорке! — крикнул злорадно с тополя Егор.

Двое пацанов недоверчиво покосились на него, подошли к ящику и посмотрели: а Ханна, успев погрозить Егору кулаком, с головой зарылась в хлам. Егора на верхушке дерева даже передернуло от противности зрелища — вот уж действительно не Вороной надо было ее звать, а Крысой. Крыс в мусорке было полно. Когда пацаны подошли поискать Ханну, крупные и грязные твари запрыгали из ящиков и зашныряли по кучам мусора вокруг. Пацаны испугались и убрались прочь.

Ханна крыс не боялась, а ее мамаша так вообще любила и приваживала. Не обращая внимания на общественность. Разок по анонимному звонку приезжали санитары с баллонами и опрыскивателями, чтобы мусорку и подвалы ядами обработать, — так запретила, чуть метлой не отлупила. Сказала внаглую — крыс и мышей совсем почти нет, а если и есть, сама разберется. Крысы были главными животными во дворе: мыши еще прятались на верхних этажах и чердаках (где уживались с полчищами летучих сородичей), коты и дворняги удирали от крысиных стай как оголтелые. Смирно посиживали поодаль помойки, дожидаясь, пока крысы нажрутся и уйдут восвояси в теплые мокрые подвалы. Тогда уже одичавшие животные решались кормиться сами, да подраться между собой. Егора, например, страшно возмущала эта несправедливость. Он приманивал во двор чужих диких псов и котов, жертвуя нечастой в их семье колбасой, чтобы чужаки победили крыс. Но в считанные часы крысы усмиряли новичков, иногда запросто загрызая их на страх людям и животным, на радость семейству дворничихи. Истерзанные вонючие трупы Ванда подолгу не убирала с помойки.

А сейчас Ванда развалилась на лавочке: жирная, в грязном затрапезном халате, обнажившем белые тучные ляжки с редким длинным волосом, огромный штопаный бюстгальтер и серые рейтузы. Несколько подобострастных старух расселись вокруг и слушали ее смачные, сдобренные матом и непристойностями истории о былых подвигах. Егору показалось, что Ванда видит его, даже грозит рукой. Он на всякий случай на другую ветку перелез и стал исследовать угол двора, где дымила котельная.

Старик истопник сидел на завалинке, на нижней губе его болталась бумажная трубочка «беломорины». Все пацаны считали его безобидным и глупым, а Егор почему-то думал, что старик хитер и себе на уме. Может быть, это от собственной запуганности мальчик всех подряд страшился? И тут сам истопник задрал голову, легко встретился взглядом с таившимся в листве Егором, махнул приветливо рукой: слезай, мол, ко мне... Егор задумался, покивав в ответ — а вдруг, если это здорово? Он вотрется в доверие, обзаведется взрослым союзником и защитником. Если что, в котельной от врагов спрятаться можно будет. Глубоко вздохнул, чтобы расчистить сомнения, и полез вниз.

Когда спрыгнул на землю, Ханна заметила его, крикнула угрожающе, кинула камень. Егор пригнулся, шмыгая по кустам, замел следы, а потом прокрался к котельной. Настороженно вышел к старику, готовый если что, дать стрекача.

На самом деле, понял Егор, истопник вовсе не был старым. Не старше отца Егора. Наверно, он был больной и одинокий, и стал совсем плохо выглядеть. Редкие сивые волоски, стриженные под полубокс, поблескивали от пота на коричневом морщинистом черепе; какие-то пятна виднелись на воротнике выцветшей цветастой рубахи. На Егора без всякого выражения смотрели глубоко запрятанные блеклые глаза с укрупненными зрачками, колючая седая щетина как плесень укутала худое, изрубленное складками, загорелое лицо. Он весь был очень худой, даже изможденный. Налил себе в стакан из бутылки жигулевского пива, и Егор увидел, как дергаются под тонкой прозрачной кожей на руке старика косточки и узлы сухожилий. Егору становилось все более страшновато.

— Пить хочешь? — глухо, слабым голосом спросил истопник.

Егор кивнул, получил полстакана пива, с любопытством посмотрел, как шипит, истончаясь, в сосуде шапка белой пены. Пиво он пил впервые в жизни, сделал несколько глотков, и лишь потом почувствовал, какое оно горькое. Скривился, замотал головой. Хотя чем-то пиво понравилось.

— Запить надо, — понимающе кивнул истопник. — Сходи в котельную. Там на столе графин с водой. Тащи графин сюда.

Мальчик вошел в котельную.

2

Внутри было гораздо больше места, чем в их коммунальной комнате. Первым делом Егор подбежал рассмотреть огромную топку с двумя дверцами. Вся топка, как чудовищная неправильная бочка, скрипела, сочилась струйками дыма, будто дышала. Металл на дверцах раскалился, светился красным. Внутри глухо и надрывно завывало пламя. Пахло дымом, приятно пахло, как в деревне у бабушки, там Егор мог подолгу нюхать носом около растопленной печи.

Разные, огромные и тоненькие, трубы выныривали из под земли, влезали в котельную со всех сторон сквозь стены. Скрещиваясь, извиваясь, они втыкались одна в другую, а самые толстые подползали к огромному чану над топкой. Трубы были разных цветов: в черной копоти и в белых цинковых обертках, еще выкрашенные синей и красной краской, они напоминали огромный клубок змей, застывших в схватке. В головке Егора слегка зазвенело после пива; ему почудилось, что трубы лишь притворяются застывшими, а сами вот-вот набросятся на него. Он отошел подальше от труб и от топки, к стене. У стены валялся железный лом, мотки проволоки, горбыли и ящики с гвоздями и инструментами. Громоздилась в дощатом коробе груда черного блестящего антрацита.

За выгородкой из двух больших листов фанеры он обнаружил жилой угол: самодельный кривой стол, низкий топчан, обитый вонючим дерматином. Почему-то сильно пахло свежей древесиной, на полу валялась щепа. Егор заинтересовался и нашел груду, прикрытую рогожей. Откинул край тряпки: ровно сложенные колья, метра полтора в длину, все как один остро затесанные, лежали под тряпкой. Егор не удержался, взял на пробу один кол, повертел в руках — он очень пригодился бы мальчику для защиты от врагов, легкий, надежный. Никто бы не усомнился, что перед ними вовсе не фашист, а русский богатырь. Вроде Алеши Поповича. И решил Егор присвоить колышек.

На стенах много было понавешано всякой дряни (так определила бы его мама), сам он догадывался, что это все полезные вещи: картинки из журналов, непонятные рисунки красками и углем на дощечках, палочки, пучки трав и засохшие букетики цветов. Они совсем засохли и шевелились от сквозняка, на некоторых сухих ветках были огромные колючки. Егор многих растений в жизни не видел, и еще они сильно пахли, он чуть не расчихался.

Черный кот, огромный и важный, как какой-нибудь барбос, прошел мимо Егора от топчана к топке, свалился прямо на грязный пол возле раскаленных дверец, выставил жару пушистое белое брюхо. Мальчика кот игнорировал — а Егор не мог глаз отвести, потому что кота он раньше у мусорки или в сквере не видел, и теперь соображал: а что, если кота на крыс натравить?

— Мальчик, тебя ко мне Ванда послала?! — вдруг совсем иным, чем на завалинке, громовым и страшным голосом спросил из-за его спины истопник.

Он недавно вошел в котельную и следил за действиями Егора.

— Сказала, чтобы для нее кол стащил. Так? — старик не спеша шел к мальчику.

Егору показалось, что глаза у истопника стали светиться или сильно увеличились, как у ночных животных. Очень захотелось Егору кивнуть, чтобы отвязался старик, и помчаться прочь, крича о помощи. Но Егор не поддался страху.

— Я, я боюсь Ванду, — сказал он тихо, а потом что-то потянуло за язык, и он добавил. — Но я против нее, она противная!

Что-то щелкнуло, или что-то мелькнуло перед его глазами. Он зажмурился, снова открыл глаза. Противно заверещал кот. Но уже обстановка изменилась. Истопник стал нормальным, стал дряхлым и беспомощным старичком. И глаза его не сверкали, а жмурились, — потому что распахнулись двери топки, и в котельной заиграли отблески пламени.

— Ладно, салажонок, извини, если напужал. Сейчас ты иди домой. Завтра приходи, пивца выпьем.

Егор сморщился и отрицательно мотнул головой.

— Не понравилось пиво? — огорчился истопник. — Ну, не хочешь и не пей. Мне больше достанется...

За дверью что-то затрещало, грузно шлепнулось, загремели бревна завалинки. Послышался треск материи и негромкие крепкие выражения:

— Ах, мать вашу, единственный пиджак... Какого хрена досок понаставили, чтоб вас тут всех к лешему...

В котельную вошел очень странный и непонятный, даже по сравнению с истопником, человек. В черном длиннющем пиджаке со свежей прорехой на боку; на коротких ногах пузырились штаны в светлую полоску. Огромный живот вылезал из пиджака и штанов, как новорожденное чудовище — и в расползшуюся рубашку Егор сразу увидел свинячий пупок на животе пришельца. Лицо было круглое, очень толстое, ни глаз, ничего не увидишь, кроме кончика картофельного носа и губ бантиком.

— Кузьмич, глянь, с чем я сегодня! — восторженно забурчал толстяк.

И вытащил из карманов штанов две поллитровки водки. Тут же наткнулся на обмершего Егора и почему-то мгновенно вспылил:

— Господь с нами, что за шантрапа? А ну брысь! Прочь, прочь, бесенок!

Истопник захохотал. Егор опрометью побежал, обогнув толстого и противного алкоголика, выскочил из котельной, рысью пересек двор и заскочил на свой третий этаж. Там и отдышался. Оказалось, ни мамы еще не было, ни отец с рыбалки не вернулся. Ему дала кусок ржаного хлеба соседка-татарка, Веркой все ее звали, хоть и было ей не меньше сорока. Хлебом Егор и поужинал, запив водой из-под крана. Долго потом сидел, приставив табурет к окну. Комнату отец перед уходом зачем-то запер — а воровать все равно нечего было, даже спиртного не было. Теперь пришлось сидеть, глаза соседкам мозолить, они готовили свои запашистые ужины, громко болтали, хохотали. Некоторые мылись под краном (ванной в коммуналке не было): толстые, задастые, с гигантскими мягкими шарами грудей, из которых выпирали черно-красные соски; из подмышек и низа животов лезла густая черная поросль. Егор давно навидался такого, потому не стеснялся, предпочитая смотреть во двор. И бабы не обращали на него внимания. Когда кухня опустела, он влез на подоконник и смотрел, в окна напротив, что где делается. Как кино, только без звука. И еще старался что-нибудь разглядеть у котельной, ее тусклые огоньки тоже были видны в его окно. В котельной огонь не гас до полуночи. А потом заснул у окна Егор.

Ночью его спящим перенес в комнату отец. Отец сильно напился на рыбалке, он так всегда делал, меняя улов на бутылку у постоянных клиентов. А везло часто, рыбаком отец считался лучшим в округе. Егор просыпался ночью от того, что отец оглушительно храпел во сне, и в комнате сильно пахло перегаром.

Мама Егора в ту ночь так и не появилась.

3

Она вернулась во двор на рассвете. Низкие тучи закрывали восходящее солнце. Сырой, плотный ветер вовсю потрошил тополя и груши. Ни свет ни заря вылезла во двор и Ванда, чтобы до дождя поскрести опавшую листву, пока ее дождем не намочило, не прибило к асфальту. Еще Ванда мечтала, чтобы дождя не было, тогда вечером она смогла бы запалить из листьев огромный костер на газоне. Костры она очень любила. Но тут же первые крупные капли щелкали дворничиху по лбу и по носу, и настроение у Ванды заметно портилось с каждой дождинкой.

Как завидела маму Егора, бросила подметать, уперла руки в боки и закричала на весь двор, пробуждая вместо будильника соседей:

— Как гулялось ночью сладкой? А, соседка? Притомилась или, чай, перышком с перины порхаешь?

— Не твое собачье дело, — раздраженно ответила мама Егора.

— Ах ты, шалава! Это у меня собачье дело? Ты, курва, сука, пся крев! — в моменты сильнейших возмущений Ванда иногда переходила на польский, хотя всегда возвращалась к русскому, заботясь о понимании.

Повысовывались из окон сонные, всклокоченные и в бигудях, головы соседок. Готовились насладиться спектаклем. Поэтому мама Егора попыталась закончить разговор; она шумно набрала в грудь побольше воздуха и с криком «Да я плюю на тебя!» действительно плюнула в сторону дворничихи. И побежала на высоких каблуках к подъезду, спотыкаясь и раскачиваясь на ходу.

Ванда забесновалась, затрясла метлой. У нее закатились куда-то внутрь глазниц зрачки, изо рта летела брызгами желтая пена. Все потому, что от ярости говорить не могла, задыхалась.

— Сгною! Со свету сживу вас всех, курва, падла, не жить тебе, твоему слесарю хреновому, твоему змеенышу... — Ванда бормотала и раскачивалась на месте, как в припадке падучей.

Наконец, вылез из флигеля ее сожитель, участковый. Тоже заспанный, в линялых кальсонах, молча подошел к ней, хладнокровно взял за руку и потащил к флигелю.

Мама Егора плакала у них в комнате. Папа и сам Егор проснулись от ее плача, скандала не слышали. Ничего не понимая, смотрели и ждали разъяснений. Мама же вдруг разозлилась, ничего не говоря, где она была ночью и почему плачет. Отругала их за просто так, пошла завтрак готовить на кухню.

На кухне как раз собрались соседки, обсуждали скандал. Когда мама поздоровалась и подошла к плите, чтобы поставить на огонь чайник и кастрюлю с макаронами, соседки сторонились ее, будто прокаженную. Все были поражены, как это невзрачная, тихая секретарша посмела дерзить Ванде. И многие даже завидовали ей, сами многого от дворничихи натерпелись, но боялись высказать симпатии. Боялись гнева Ванды. Лишь добрая татарка Верка улучила момент, когда кухня опустела, подскочила к маме и затараторила:

— Беги-беги, дура, в ноги ей поклонись. Прощения вымоли. Не убудет тебя, а себя, семью спасешь. Ай, дура ты, дура...

— Чего это мне бояться? — высокомерно отвернулась мама.

— Ай-ай, ни бельмес бала, да? Глупая ты, ничего не знаешь, ни с кем не водишься у нас. Порчу, порчу она на тебя наведет. На тебя, на мальчика, на мужика твоего. Болезни пошлет, мертвых и духов пошлет. Всем тогда плохо станет, и все тебя проклинать станут. Эта баба совсем плохая, с шайтаном якшается.

— Я суеверия, знаете ли, игнорирую. Если пакостить начнет ваша Ванда, найду и на нее управу. Власть у нас советская, милиция пока есть, обломают ей норов-то! — резко заявила мама.

— Ай, совсем дура. Милиция ей постель греет. Власть ее самогонку лакает. Все ее слушаются.

Тут громыхнуло и взорвалось осколками окно. Выбив стекла в двойных рамах, в кухню влетел со двора здоровый булыжник (чуть поменьше головы Егора размерами), шлепнулся на плиту газовую и снес с горелок чайник и кипящую кастрюльку. Макароны рассыпались по полу. Мама и Верка с опаской выглянули в окно: двор был пуст, лишь откуда-то издалека донесся истерический бабий хохот. Война началась.

Сонной, невыспавшейся и раздраженной села за стол завтракать семья Егора. У отца побаливала голова, он хорохорился и притворялся здоровым. У мамы было очень озабоченное лицо, часто выглядывала осторожно в окно, нервно тыкала вилкой в макароны. И почему-то раздраженно говорила Егору, чтобы он ел быстро и много. А он макароны не любил, особенно холодные. И сама она почти не ела с тарелки.

— Двоек в школе много получил? — вдруг спросил у Егора отец; он решил показать, что тоже участвует в воспитании сына.

— Папа, ты чего? Занятия еще через три дня только начнутся, — удивился сын.

Папа сконфузился. Мама смотрела на него молча, со зловещей усмешкой.

— Что, не варит котелок, да? — она как бы участливо постучала вилкой по голове папы. — Вчера нажрался, конечно. Сын оболтус, муж алкоголик, обоим на все начхать. Теперь еще дворничиха решила хамить мне, пакостями грозит. Знаете что? Не желаю я больше так жить! Я уйду куда глаза глядят, — убежденно говорила мама.

— А он уже развелся, или пока обещает? — вяло, глядя в сторону, поинтересовался чем-то отец Егора.

— Вот и развелся! Понял? На коленях умоляет за него выйти. Ты думал, никто на меня и не польстится. Думал, от твоих запоев и я поистаскалась...

— При мальчике нехорошо... — грустно заявил отец.

Мама бросила вилку в тарелку. Снова в это утро взметнулись и рассыпались на линолеуме макароны. Мама заплакала, папа хмуро отвернулся. Егор полез под стол собирать. И завизжал там.

— Смотрите, смотрите! К нам крысы забрались!

Пять или шесть крупных бурых крыс сновали между ножек стола и стульев, сноровисто пожирали макароны. Жильцов они игнорировали. Мама с криком полезла на стол, опять сражаясь с собственными туфлями на высоком каблуке (так и не сняла после возвращения домой). Один каблук сломался, она подвернула ногу и упала на Егора. Сын повалился спиной на пол, ощутил, как под ним копошатся и царапаются придавленные крысы. И сам стал кричать истошно от этой мерзости. Папа смешно прыгал и старался шваброй пристукнуть уворачивающихся тварей.

Егор сумел выбраться из-под тяжелой для него мамы, схватил с кровати расшитую маленькую подушечку и придавил ей ближайшую крысу. Несколькими ударами кулачком оглушил ее, проткнул вилкой и выбросил в окно. И тут же получил жестокую затрещину по затылку от мамы.

— Не трожь подушки! — крикнула она.

Папа успел раздавить двух животных. Остальные поочередно убегали под кровать с низко свесившимся покрывалом. Папа и мама кровать отодвинули: в стене обнаружилась свежая огромная дыра, вероятно, прогрызенная крысами в эту ночь.

— Такую только бетоном заливать. Иначе никак, — почесал в затылке папа.

Мама, ничего уже не говоря, схватила чемодан и стала кидать в него свои платья и лифчики, трусы и всякие бусы и серьги.

— Я не могу... Больше не вынесу, с ума сойду... Пропади оно пропадом, — едва выговорила сквозь слезы.

Папа и Егор переглянулись, никто не решился спросить, чего не может мама. Им обоим казалось, что вины их хватает для любых ее обвинений и поступков.

Так они смотрели молча, как мама с чемоданом выскочила из квартиры. Папа, смурной и вздыхающий, выглянул из комнаты в коридор: коммуналка была тихой и безлюдной. Взрослые ушли на работу, дети ушли во двор. У папы Егора сегодня была ночная смена, вот он и остался, и участвовал в скандале.

— Ты, значит, пока помалкивай, что мамаша нас оставила. Ага? — попросил отец сына. — Глядишь, успокоится и вернется еще. Она горячая очень, и другой, солидной жизни хочет...

— Знаешь, папа, мне кажется по-другому. Мама давно хотела уйти. А сегодня много поводов нашлось, — грустно и серьезно ответил Егор. — Но я болтать об этом не буду. Скажем, что мама уехала к бабушке, поухаживать. Все подумают, она Ванды испугалась, переждать решила.

Они собирались ударить по рукам, но дверь в комнату распахнулась от пинка. Вернулась мама с чемоданом. Хотели обрадоваться, да не успели.

— Я не смогла уйти отсюда! — истерически взвизгнула мама. — Там закрыли наглухо ворота в арках. Выпустите меня, вы все за это ответите!..

Егор побежал на разведку во двор. Массивные старые ворота в обеих арках были отворены к стенам. Он побежал обратно и сказал маме об увиденном факте. Объяснил, что так быстро открыть тяжелые заржавленные ворота никто бы не смог. А мама ему не поверила. Ей просто померещилось, что ворота заперты, и какие-то голоса или существа кричали от ворот ей ругательства и угрозы. Мама плакала, трясла мужа и требовала, чтобы ее выпустили.

— Тогда, может быть, тебя через окна первого этажа на проспект переправить? — сделал дельное предложение папа.

— Хочешь ославить на всю округу? И не согласится никто. Ее же все боятся, это ее происки, ее штучки, я знаю. Польское отродье! Сволочь, над людьми экспериментирует!

— Ты о ком? — не понял муж.

— О Ванде, о ком еще. Ведьма проклятая!

Егор смотрел, не отрываясь, на стену их комнаты. И не решался кричать или говорить, чтобы не нервировать маму еще больше. По стене в больших количествах расползались клопы. Они лезли из щелей и трещин в углах потолка, из плинтусов и дырок в обоях, лезли на потолок, под фотокарточки и вырезанные из «Огонька» иллюстрации на стенах, сыпались на пол. Егор тронул папу за руку, показал глазами на стену. Папа вгляделся, вздрогнул, взял за руку жену и вывел из комнаты. На кухне налил ей из чайника кипятка.

— Попей водички. Мы придумаем что-нибудь. Голова что-то плохо варит.

— У меня бутылка водки есть. Выжри ее, может быть, ума прибавится, — грубо съязвила мама, выпив полный стакан воды.

— Нельзя мне, — задумчиво отказался муж. — Ты уйдешь, я один с мальцом останусь.

Егор пришел на кухню, помыл в умывальнике руки с мылом. До этого он пытался остановить нашествие клопов, давил их пальцами. Аромат от давленых клопов шел густой и мерзкий.

— Можно, значит, или в окно, или через подвал. Если ты, мама, через ворота все еще боишься, — попытался помочь советом сын.

Папа кивнул, поскреб щеку указательным пальцем.

— В подвал я не спущусь, — встревожилась мама. — Мало ли каких напастей мне там наготовлено! Я дура, не верила, а она же ведьма, она сумасшедшая.

— Дворничиха? — папа пожал плечами. — Мужики говорят, что иногда чего и могет. Знаю, червей и мотыля заговаривает, клюет после этого неплохо.

— Можно и на веревке с нашего этажа спуститься. Или с чердака по пожарной лестнице. По водопроводу, — выдавал предложения Егор.

— У Верки комната не заперта. Окна на улицу. Обвяжем тебя веревками понадежней и осторожненько спустим. Только бояться не надо! — загорелся и папа.

Мама хотела что-то крикнуть, но лишь всхлипнула. Помолчала, а потом вдруг решилась, кивнула коротко. Так ее и спустили на Большой проспект. Веревок намотали целый сноп, а мама все равно боялась оторваться и разбиться. Но тут папа проявил себя: сплел из узлов сидушку, как на парашюте маму спустил, они понемногу травили, чтобы голова у мамы не закружилась. Затем и чемодан ей отправили. Никем не замеченная, радостная от удачного бегства, мама ножом порубила на себе все сплетения и, не поблагодарив, не взглянув в их сторону, с чемоданом помчалась прочь, к автобусной остановке.

— Вот и все. Тю-тю, — сказал папе Егор.

Папа кивнул. Они уничтожили следы бегства, пошли в комнату и часа два охотились на клопов. Папа намешал цемента и залепил дыру в стене. Устали и измучились. Папа завалился поспать перед уходом на завод, а Егор посидел, поскучал и решил идти во двор. На разведку, так он сам себе определил задачу.

4

Он очень осторожно выглянул из подъезда, изучил окрестности. Накрапывал дождь, постукивая по железным крышам и козырькам подъездов. Егор обрадовался, что ветер разворошил кучи листьев, сметенных Вандой. Было довольно холодно; на мальчике теплого свитера или плотных штанов не было — лишь шорты и байковая рубашка. А тяжелые тучи темно-серого цвета обещали большую непогоду, зловеще меняли свои очертания, оставаясь в воздухе над двором. Тополя трещали и шумели под ветром. Ломались и с хрустом падали на газон и в чашу фонтана засохшие ломкие ветви и сучья.

На плавнике мокрого дельфина нахохлилась большая серая ворона. С краю бордюра сидела Малгося, в красивом свитере с орнаментом, в лыжных узких штанах. Она насобирала большой букет из опавших желтых и красных листьев, теперь любовалась и вдыхала, зажмурясь, горькие терпкие запахи. Егор пошел пообщаться с любимой девочкой, сердце у него екало от напряжения.

— Здравствуй, Малгося, — сказал девочке и присел рядом.

Она кивнула и весело выпалила:

— Ханна тебя поколотить хочет! И мамка ее настрополила, сказала, нагони на этого змееныша страху!

— И ты тоже думаешь, что я фашист и змееныш? — так грустно и печально, как только мог, спросил Егор.

— Нет, я знаю, это просто обзывательства, — хихикнула Малгося. — Фашистов давно поубивали. Правда, мамка говорит, ты вредный. А я не верю, ведь со мной ты не вредный, — Малгося кокетливо оглядела Егора.

— Ты очень хорошая, — с жаром сказал мальчик. — Вот подожди, у меня друг появится. Он Ханне по мордасам даст, и ты будешь со мной гулять.

— Это кто появится? — удивилась Малгося.

— Вон тот дядька, он печку топит в «котелке».

«Котелком» они называли котельную. Малгося отреагировала очень бурно: вскочила и отбежала от Егора, растеряв все собранные листья. На лице ее был испуг.

— Егор, ты что! Это жуткий дядька! Мама говорила, он детей ест, по ночам ворует, он пьет и жуткие песни поет.

— Ну и что? Пусть себе пьет и поет. Мамка твоя тоже через день с участковым пьет и горланит, когда захочет. А про детей враки, такого не бывает. Этим лишь маленьких взрослые пугают.

— Значит, все про тебя правда, раз ты с колдуном связался! — крикнула издалека Малгося.

Егор был поражен такой несправедливостью: у самой мамка крутая ведьма, а сама других колдунами обзывает.

— Малгося, у вас все ненормальными получаются. Я змееныш, старик безобидный колдуном стал, кто кем еще станет? А мамка твоя злая, и Ханна злая. Ты не будь как они, давай со мной дружить.

Но тут каркнула пронзительно ворона за его спиной, захлопала торжествующе крыльями. Из подворотни с визгом вбежала во двор компания Ханны. Все три пацана и их толстая большая предводительница закричали, увидев Егора:

— Смерть шпиону! Хватай! Бей! Лови фашиста!

Егору оставались секунды, чтобы улепетывать, спасая шкуру. Он сделал несколько кругов вокруг фонтана, спугивая дремавших на кучах листвы котов, потом потерзал преследователей заячьим петлянием вокруг деревьев, ломанулся по кустам. Два раза вокруг флигелька обежал, а потом из арки в арку сиганул, за вторыми воротами притаился. И враги потеряли его след. Рыскали без толку по двору. Малгося, которая в погоне не участвовала, видела, как он за ворота протиснулся. И он ее видел — она ковыряла в носу пальцем и задумчиво смотрела в его сторону. Сестра встряхнула ее, спрашивая про Егора. И он стал на минутку счастливым, когда любимая отрицательно покачала головой. Пацаны сторожили подъезды и сквер, чтобы схватить его при первом же появлении.

А у Егора кружилась голова, тошнота мешала стоять и ждать. Ханна, когда погоня была, на бегу ловко метнула камень, попала по затылку. Теперь потихоньку сочилась сквозь волосы кровь, капая на чистую новую рубашку. Мамка увидит, убьет сразу, — тоскливо подумал мальчик, — стоп, нет же мамки! Она бросила их.

Но грустить больше не стал, решил, что есть у него в запасе кое-какие преимущества.

От ворот он выбежал наружу, на проспект, обошел двор по проспекту и линии. Вбежал во вторую арку, и прямым ходом подался к котельной. За ним с гиком мчались пацаны. Егор надеялся, что истопник не отдаст его на пытки Ханне. Вбежал, увидел, что внутри пусто и тихо, ужаснулся и потерял сознание, упав на грязный пол.

Очнулся несколькими часами позже. Болел затылок, он хотел пощупать больное место, рука наткнулась на чужую большую ладонь, лежащую на его голове. Егор почувствовал, как тяжела и горяча эта ладонь. Будто она обжигала ему голову, и не саму голову, а внутри ему мозги грела. От жара он плохо соображал и почти не видел. Понял, что лежит на топчане в закутке истопника, укрытый чем-то теплым и мягким (курткой старика). А сам старик сидит рядом, смотрит на него, не снимая с головы ладони.

— Кто тебя так приложил? — спросил удивленно истопник.

— Ханна булыжником попала.

— Ну ты даешь, уворачиваться надо. Такая шишка вскочила, я и не видел таких здоровенных. И кровушка тебе в голову просочилась. Эта, как ее... гаматома на мозге. Мог запросто окочуриться.

— Я всегда уворачивался. А сегодня и мамка с Вандой поругались, и крысы напали, и клопы, Малгося вас колдуном обозвала, — Егор не любил жаловаться, просто очень грустно ему было, — ушла насовсем мамка, вот я и огорчился, а Ханна как раз камнем тюкнула...

— Почему мамка ушла?

— Дворничиха ее напугала, ворота не выпускали, крысы пришли.

— Да, не из стойких твоя мама. На стороне погуливала, верно?

Егор не ответил, потому как не понял, о чем бормочет старик. Захотел встать, не смог, сил в теле не было, одна лишь противная слабость. И истопник придержал его:

— Полежи еще полчаса. Нельзя тебе вставать, я тебя маленько облегчил, ну, скажем, обесточил, чтобы болячки сами наружу вытекли.

Рука старика продолжала давить жарко на голову, и скоро Егор заснул. Когда проснулся, слабым и потным, услышал, как истопник разговаривает с тем самым толстым мужиком, что вчера на него накричал.

— Митя, скажи по совести, тебя назад не тянет? Ты хорошим священником был, проповедником и лекарем исповедален, умел из людей хорошее наверх вытягивать, — говорил истопник.

— Нет, все позади. Сам я не тот, грязен зело и грузен, аки бочка. Назад нет пути. И меня это не печалит. А вот если с нашим делом не справимся, плохо будет. Тогда вот и на том свете мне покоя не найти. И тебе не найти, так и знай, хоть ты и нехристь еретическая. За тебя мне маленько страшно, черен ты, парень.

— Судьба меня в черное вымазала, — буркнул истопник.

— Сам-то каков? Пачкаешься, страстям потворствуешь, иной раз мерзости не гнушаешься, бога гневишь.

— Мне не отбелиться уже, Митя, как и тебе пить не бросить. И подумай внятно, брошу я свои черные занятия, хватит тебе молитвы и водицы святой, чтобы кладбище огородить? То-то и оно. Черное с белым тут накрепко перехвачено.

Егор чуточку раздвинул ресницы: оба старика сидели на стульях вокруг стола. Вяло жевали. На расстеленной поверх неструганных досок газете лежали сало, очищенные луковицы, большие ломти ржаного хлеба.

— Как там ведьма? — спросил толстяк.

— Что-то копошится, готовит пакость. Какую, я пока не понял. Я старею, она силу набирает, зараза, ей всего лет сорок, да и бабы такие к старости лютеют неимоверно. Недавно выселить меня решила, комиссию из горсовета привезла. Ничего, пока она меня побаивается, не поняла, что я чистым злом не оперирую и слаб как пьяный карась на песке. Если дотумкает, вот тогда худо мне придется.

— Зачем тебе мальчик? — злым неприязненным голосом спросил вдруг толстяк. — Не притягивай, не впутывай его, слышишь!

— Ничего я, Митя, не замышлял насчет пацана. Бьют его здесь, вот мамка бросила, сам ко мне зашел.

— А турнул бы сразу, да по шее слегка, и не приходил бы! Как звать его?

— Егорка, вроде, — нехотя ответил истопник, и убрал руку со лба мальчика.

— Эй, Егорка! — рявкнул толстый.

Егор понял, что лучше не притворяться, сел и исподлобья глянул на толстого.

— Подслушиваешь? — спросил язвительно толстяк. — Грешишь, малец? А ну, уматывай и не возвращайся. Не то прокляну тебя, нехристь!

— Не напугали, — гордо сказал ему Егор и пошел к двери.

Истопник захохотал: — Да, парень, нынче проклятиями никого не напугаешь...

— Стой, — опять крикнул мальчику толстяк. — Ну-ка, скажи, ты на самом деле крещеный или как?

— Не знаю, — Егор даже плечами пожал, такие глупости спрашивали.

— Значит, точно нехристь. Пошел вон, чтоб духу твоего!..

Егор вернулся домой. Было темно на дворе, отец запаздывал на работу, его дожидаясь. Отругал немного, затем показал, где ужин лежит (кусок жареной рыбы и сухая горбушка от буханки), зачем-то поцеловал неумело, уколов щетиной, и ушел. Кушать Егор не хотел — от запаха пищи подташнивало. Лег, не постелив ничего, на кровать в одежде и заснул опять. Даже клопов и крыс не успел побояться перед сном, потому что все еще слабым был.

Спалось ему несладко, казалось, что и не спит, а дремлет и все в комнате видит. Будто снова залезли в их комнату крысы. Нагло и весело скачут по стульям, столу, буфету, обнюхивают все вещи и брезгливо морщатся. И у жирных крыс были головы Ванды, Ханны и третьей дочки дворничихи Альбины, альбиноса и глухонемой от рождения. Такой белой крысой с красными бусинками глаз была Альбина, и он подумал, что это она, а не Ханна, самая противная и опасная крыса. И с огорчением он смотрел на симпатичного веселого крысенка (похожего больше на хомячка) с рожицей Малгоси... На стенах и потолке блестящим живым ковром повисли полчища клопов, зудели злые осенние комары, били в окно перепончатыми крыльями летучие мыши. Со двора доносились плаксивые, выворачивающие душу завывания и визги котов.

А потом он устал спать — слепил свет луны из открытого окна. Егор встал, чтобы задвинуть шторы, подошел к подоконнику. Загремел кольцами на гардинах.

— Не смей! — крикнули ему.

Напротив окна висела в ночном лунном воздухе неуклюжим и непристойным кулем дворничиха Ванда.

— Тамарка, сучка, дрянь, выгляни, полюбуйся, кто к тебе пришел, — шипела дворничиха, для убедительности тыча в стекла веником метлы.

Сухие прутья царапали по стеклу, издавая противный дребезжащий звук. Егор разглядел искаженное лицо Ванды, сказал то же, что и обычно:

— Добрый день, тетя Ванда.

— Это ты, змееныш? Чего у окна торчишь? Зови мамку, я с ней сейчас разберусь. Кровавыми слезами зальется!

Прикрыв глаза от слепящей, как прожектор, луны, Егор разглядел, что толстая противная Ванда почти не одета. Рваная ночная сорочка криво свешивалась с жирного плеча, обнажая большую, пухлую левую грудь. Вокруг соска на груди у нее росли пучки черных волос.

— Улетайте, — посоветовал ей Егор. — Мамы все равно нету. Она уехала далеко.

— Куда уехала? Не ври, змееныш. А то доберусь, придушу за тоненькую шейку.

— Сказала, что не выносит скандалов, поедет отдыхать в деревню. Мы ее с чемоданом по веревке на ту сторону спустили, — объяснил Егор.

— Адрес оставила? — деловито осведомилась Ванда.

— Нет, ничего не оставила, — грустно покачал головой Егор.

— Ничего, ты ей скажи при встрече, что не жить ей, падле! Никто меня безнаказанно не оскорблял. Гнить ей в земле, где бы ни скрылась. И вам с папашей гнить! — радостно и безумно тараторила дворничиха.

Она закинула голову вверх, к небу и луне, и медленно, как воздушный шар, украшенный нечесанной гривой волос, опустилась на потрескавшийся асфальт у подъезда. И пошла к себе во флигель.

Егор сидел у окна, смотрел во двор, где черными драчливыми тенями бесшумно метались собаки и кошки. Думал о маме, о себе. Крыс и клопов в комнате тоже не стало, если они не были его кошмарным сном. Но тогда и Ванда летала в этом сне? Чего же он сидит в трусах на холодном подоконнике и смотрит на царапины и трещины в стекле, оставленные метлой дворничихи?

Думал мальчик, что может совсем пропасть в этой жизни, в их диком и веселом дворе. Не из-за войнушки, которую ведет против него Ханна с приспешниками. Не потому, что он очень любит и мечтает играть с мячиком, в футбол, а Ванда мячи и футболистов ненавидит, сразу мячи ножом протыкает. Хочет ходить и ловить рыбу, а отец больше не берет его с собой, чтобы не мешал там пить портвейн (а он бы и не мешал, лишь бы дали удочку чуть-чуть подержать). Егор догадался, что дворничиха сильна по-настоящему, и весь двор, все жители двора в ее власти. Он не хотел ни сдаваться, ни умирать. Решил, что надо к истопнику приклеиться. Истопник ее не боится, сам силен и независим, и в чем-то таинственном тоже разбирается. Хотя так летать вряд ли умеет, на то она и ведьма, чтобы при луне летать. Пусть толстый друг истопника ругается, а Егор все равно придет в котельную.

Ночь продолжалась. Луна высвечивала насквозь весь сквер, все деревья с поредевшими от заморозков и дождей кронами. Егор в окно увидел, как две грузные тени вышли из котельной, осторожно, без шума заперли дверь, и пошли мимо сквера, таясь у стен, к арке. Они что-то несли в руках и старались, чтобы никто их не заметил. Вот это да, жизнь и приключения еще есть! Конечно, это шастали в ночи истопник с толстяком. Егор спрыгнул с подоконника, натянул трикотажные штаны, на бегу прихватил кофту и помчался прочь из квартиры, вдогонку за таинственными мужиками, чтобы узнать про их ночные дела.

5

Они шли по Большому проспекту в сторону заводов и доков. Шли не по пустому полотну дороги, где блестел мокрый черный асфальт и вспыхивали разными огнями светофоры, опять таились, крались вплотную к домам. Держались в тени деревьев, под черными неживыми окнами. Полночь была, все нормальные люди давно спали, так и не узнав про всякие странные дела соседей. И сам Егор короткими скрытными перебежками, от куста к стволу, от газетного киоска к бочке с квасом, затем к обшарпанному углу дома с вываливающимися кирпичами — воровато, умело преследовал мужиков.

Через несколько кварталов на проспекте был сквер, старый и большой, он тянулся от Большого до Среднего проспекта. С одной стороны сквера высились красные старинные здания, в которых теперь была больница и морги. С другой — пожарная часть со смешной, тоже дореволюционной, вышкой и большими гаражами.

Когда-то сквер был густо засаженным парком, сразу после войны его решили окультурить — повалили сотню деревьев, разбили цветники, сделали дорожки, посыпанные гравием, расставили скамейки и бетонные статуи физкультурников и пролетарских вождей. Но все эти признаки культуры катастрофически быстро дряхлели и разваливались. От асфальтовой аллеи осталась каменная крошка, от скамеек — остовы с торчащими железками. Цветники затоптали, на месте цветов привольно размножались сорняки, а вслед за ними потянулись тоненькие топольки, дубки и клены. Сохранилась деревянная эстрада, торчащая среди дикого приволья черной от мокроты и гнили ушной раковиной.

Мужики походили по скверу, отыскивая только им известное укромное место. Егор уже подумал, что они тайные юннаты (юные натуралисты, он тоже чуть-чуть в кружок ходил, в Дом Пионеров), потому что они зачем-то щупали землю, кусты, стволы деревьев, тихо споря между собой. Считали шаги от ограды до неизвестных Егору ориентиров. Затем истопник достал из громоздкого свертка что-то длинное, прут или дрын, примеряясь, потыкал дрыном землю в нескольких местах. И, наконец, с размаху засадил палку в землю (и тут Егор догадался, что истопник притащил в сквер те заточенные колья, что он видел в котельной). Истопник занес над головой большой деревянный молоток и стал им махать, забивая кол в землю.

Зачем? Чего они делают, да еще холодной ночью и в глухом, заброшенном сквере? Егора даже залихорадило от любопытства. Сам сквер, сплоченные старые деревья, с искривленными, вытянутыми по ветру стволами, шумными, еще густыми кронами, казалось, недоумевал и понемногу кипятился. Зашелестела, забилась листва, посыпалась охапками с верхушек деревьев. Какие-то вихри понеслись по тропинкам среди тесных зарослей, сминая кусты и бурьян, подкидывая вверх сор и опавшие листья.

У лежавшего под кустом жасмина Егора что-то зачесалось в животе, потом закололо, да так больно, будто на ежа лег. Пощупал рукой под собой, ничего не обнаружил и решил потерпеть. Сперва, когда он пошел в сквер вслед за мужиками, то почти не боялся, твердил себе — я же не один, вон совсем рядом два взрослых дяденьки. А теперь он и их чудачеств боялся (а если они здесь мертвого закопали, а теперь ищут? Или что-нибудь еще жуткое), и ветра, и грозных, волнующихся старых деревьев. «Может быть, напились денатурату, — рассудительно думал мальчик. — И лезет им в голову что попало, а я как дурак потащился следом». Егор помнил, как недавно у них в коммуналке сосед на неделю запил, потом выскочил из своей комнаты с топором и стал на кухне за тараканами охотиться — рубил насекомых здоровенным колуном! И соседок тоже за тараканов принял — но тут уж одна из новых тараканих ему как скалкой промеж глаз зафунделила... С белой горячкой и сотрясением мозга соседа на месяц в больницу положили.

От воспоминаний его грохот отвлек. В сквере уже настоящая буря разразилась. Бились под тяжелым ветром деревья, пригибаясь к самой земле — старые окаменелые стволы грузно шатались и трещали, а легкие однолетки вырывались с корнями и летали по скверу. Вместо дождя и града падали со стуком оторванные ветром сучья. Егору даже стало казаться, что зашевелились и вспучились сами корни деревьев. Он крепко вцепился в свой куст, зажмурившись от летящего сора и мечтая лишь не улететь вместе с деревьями, травой и листьями... И слышал, что истопник истово продолжает вбивать колья, не обращая внимания на лихорадочное ночное ненастье. Тогда и мальчик решил не трусить, открыл глаза.

Толстый приятель скинул плащ, бросил на землю и встал на него коленями. На нем заблестела странная одежда, вся в узорах и украшениях. Толстяк поцеловал крест, висящий на животе, зажег с третьей попытки свечу, оберегая ее от ветра ладонью. Только сейчас Егор понял, что это самый настоящий поп. Он попов в жизни не видел, думал, они перевелись совсем.

— Господи, иже еси на небеси, да святится имя твое, да будет воля твоя, ныне и присно во веки веков... — громко бормотал поп.

Егор очень удивился, что тот не боится милиционеров или врачей, за такие чудачества и за пропаганду мракобесия (как выражалась его учительница) в психушку могли отвезти.

Под мальчиком что-то завозилось, он подумал, что это крот, хотел отползти в сторону. Но не успел — это что-то вдруг крепко, больно и страшно ухватило его за лодыжку левой ноги. Егор с воплем дернулся, пытаясь рассмотреть в темноте, что это было — но никого подкравшегося, ни собаки, ни человека не увидел. Его схватили из-под земли! Ему казалось, что там, внутри, в сырой вонючей глине кто-то возится и злорадно шипит. Мальчик пробовал — пнуть невидимого врага, попытался вскочить, но упал из-за сильного рывка. Егор катался по земле, крича и плача от ужаса. К нему бежал истопник.

— Помогите! Мне ногу схватили! Больно, освободите, спасите! — умолял истопника мальчик.

Истопник подхватил его подмышки, потянул, пытаясь оттащить от куста. То, что держало Егора за ногу, не поддавалось, наоборот, рывками тянуло ногу к себе, куда-то в рыхлый развороченный холмик земли. Старик стал изо всех сил пинать по руке, или отростку, или лапе, держащей ногу, а увидев, что и пинки не помогают, — выхватил из кармана нож и несколько раз рубанул им по земле вокруг схваченной лодыжки. И Егора отпустили. Он сам проворно отполз подальше, тут же подумал, что и здесь могут схватить. Вскочил на ноги и, по-глупому пританцовывая, побежал к мужикам.

— Я нечаянно, я хотел с вами... — лепетал Егор, опасаясь получить от спасителя взбучку.

Священник посветил свечой, чтобы истопник мог осмотреть лодыжку у мальчика. Мужики переглянулись, ничего не говоря Егору, и засобирались в обратную дорогу. Он смог дойти до двора сам, хотя от некоторых опасений ослабел и спотыкался. Ведь он раскрыл их тайну, а они не колотят, не упрекают, — может быть, решили пристукнуть потихоньку в своей котельной? А труп в Неву! Как дошли до котельной, Егор сел на топчан, закрыл глаза и стал ждать: будь что будет, все равно снаружи, во дворе с Вандой или в пустой комнате с крысами и клопами, еще страшнее и опаснее.

Истопник в очередной раз взялся за лечение Егора. Уложил на топчане, дал горячего сладкого чаю. И внимательно смотрел, как мальчик пьет чай. Затем завернул штанину на пораненной ноге. Егор увидел сам, что с лодыжки в том месте, за которое его схватили, сорвана кожа, чернеют сукровицей ровные жгучие полоски обнаженного мяса. Истопник шарил по полкам и тумбочкам, сваливал в груду на столе склянки, пучки трав, в чугунке натолок и заварил вонючую смесь. Густо намазал ею раны Егора, затем обвязал ногу полосой чистой тряпки. Лодыжку стало жечь, очень сильно, будто рой ос набился под повязку, но Егор терпел, украдкой помаргивая, чтобы слезы падали сами по себе и подальше.

— Малец, я одного не понимаю. Как тебя родители отпускают в ночь, приключения себе на жопу выискивать? — приступил поп к допросу.

— Мамка уехала от нас. Папка на заводе в ночную. И еще меня Ванда разбудила, к окну прилетела, чтобы на нас ругаться.

— Ванда у окна летала? — переспросил встревоженно истопник. — Или все во сне было?

— Летала, — Егор упрямо поджал губы. — Хотела мамку побить. А мамка и так струсила, сбежала от нее. Ванда крыс и клопов напускает, полную комнату.

— Тебе тоже не мешало бы уехать, мальчик, да подальше, — сказал истопник.

— Мне некуда, вот я к вам и хожу, — сказал ему Егор.

— Ты видел, чем мы в сквере занимались? — перебил его поп сварливым голосом.

— Да, — Егор боялся врать. — Но я ничего не понял.

— Еще не хватало, чтобы ты понял! Забудь все. Кузьмич, — повернулся поп к истопнику, — сваргань с ним чего-нибудь такого. Тут и я не возражу, желательно его памяти лишить.

— Надо покумекать, — рассеянно отозвался истопник.

Истопник отошел от Егора, взял у стены совковую лопату, покидал угля в гаснущую печь. Вся эта длинная ночь была холодная, будто не август, а уже конец октября.

— Отнесем его домой? — спросил поп.

— Утром, когда папаша вернется. Сейчас пусть поспит, — решил истопник.

— Я не хочу, я не могу спать! Болит же! — встревожился мальчик, к нему вернулись все предыдущие опасения за свою жизнь.

Но истопник его не слушал, подошел, грубо закрыл ему глаза грязной, вымазанной в угле ладонью и забубнил затихающим, усталым голосом:

— Спи, спи, салага, устал, досталось тебе... Все обойдется, а завтра станет полегче...

Егор поверил и крепко заснул.

6

После этого нагромождения событий и опасностей вдруг наступило затишье, на две недели. Конечно, компания Ханны по-прежнему гоняла Егора. По-прежнему кричала и материлась на людей дворничиха Ванда. Чадила труба над котельной, а значит, там жил и работал истопник. По утрам ревели с Невы гудки пароходов, им вторили гудки заводов на набережных и на Большом проспекте. У их берега, возле набережной лейтенанта Шмидта, поставили старый списанный пароходик, который вскоре дал течь и наполовину затонул. Егор изучал пароходик целыми днями, исследовал трюмы, моторный отсек, устройство мачты. Он решил при первой оказии удрать на пароходике подальше от врагов. И корабль для путешествий звался подходяще — «Полярный Одиссей».

Была одна счастливая особенность у этого затишья. Остальные дети пошли в школу, а Егор не пошел. Папка-то, что называется, запил. Мамка не вернулась, переехала к другому мужику (по слухам; ее никто не видел) и подала в суд на развод. Ни портфеля, ни тетрадок, ни одежды для школы Егору не купили. Да и какая там учеба, если в их комнате даже пища стала редко появляться. Ели хлеб и жареную картошку с сырой луковицей для аппетита. Готовил Егор сам, снискав некоторое уважение у соседок на кухне. Папа с каждым днем становился скучнее и равнодушнее. Он взял отпуск на работе, спал да ходил рыбачить. Рыбы ни разу не принес; он пропивал улов, возвращался очень грязный и пьяный, валился в сырую вонючую постель и храпел.

А потом, через две недели пришла суббота. Соседи лихорадочно и рьяно приготавливали на кухне борщи и пельмени, дышать папе и Егору стало совсем трудно. Поэтому оба решили уходить, Егор к пароходу, а отец на рыбалку. Мальчик бегом выскочил в арку, не замеченный врагами, и радостно побежал к реке. А отец замешкался, столкнулся с собутыльником, у того под пиджаком грелась большая бутылка «Яблочного». Они присели у фонтана, приняли на грудь для согрева. Приятель задремал, папка Егора собрался было идти дальше, на реку, стал собирать рассыпавшиеся снасти. Тут и подошла Ванда, тоже подвыпившая, чем-то с утра недовольная, и понесла на отца:

— Гляньте на него, на ханыгу! Жена у него сучка, нашла кобеля покрепче, сбежала! А сам-то уже алкаш беспомощный, на виду честного народа, на виду детей и стариков надирается. Ты чему молодежь учишь? Тут мои дочки играют, а ты газончик засираешь...

— Заткнись! — сказал грубо папка Егора, вино его расхрабрило, и он с размаху, зло влепил Ванде пощечину.

Сам не ожидал такого успеха. Баба, что в ширину больше, чем в высоту, весом в два раза превосходившая слесаришку худенького, отлетела от него, с трудом устояв на ногах. В субботу двор был полон старух и праздношатающихся людей, все обмерли и придвинулись, готовясь к зрелищу роскошной драки.

А дворничиха почему-то не захотела кидаться на пьяного рыбака. Она стала пунцовее вареного рака, она затряслась от того, что не знала, как пострашнее, помучительней отомстить за позор на виду у всех. И вдруг успокоилась (лишь внешне, но все это поняли): у Ванды мелкой дрожью налились толстые руки, задергалась и взметнулась нечесанная грива волос. Взвился над людьми голос — густой, невразумительный, монотонный рык, от которого всех вокруг как-то забеспокоило. И люди стали отбегать и прятаться от лиха.

— Забери тебя вода, забери тебя тина, опутай ноги осока, всоси тебя жижа и омут... Пусть брюхо твое прочистят рыбы, пусть глаза проглотят угри, и желудок, и сердце, и кишки твои вылезут наружу...

— Замолчи! Замолчи, стерва! Не смей! — закричал кто-то с отчаянием.

Это от котельной к Ванде бежал истопник, услышав ее мерзкий вопль заговора.

Как сомнамбула, Ванда медленно развернулась к истопнику. Протянула руки и заговорила снова:

— Ты тоже скоро сдохнешь. Ты не уйдешь от нас. И земля тебя не примет. Вода не примет. Огонь не возьмет. Мучиться тебе нескончаемо. Я это знаю, слышишь, знаю!

У истопника от ярости перекосило лицо, он подошел, в упор глядя на беснующуюся расширенными черными зрачками. Сказал ей что-то, чего никто не расслышал (самые смелые к этому моменту дежурили в окнах и в дверях подъездов). Но от его слов снова дворничиху отшвырнуло, повалилась она на землю. Все видели, что истопник к ней пальцем не прикасался.

Ванда еще некоторое время ворочалась и охала, лежа в большой луже у засоренной решетки водостока. Истопник отвернулся и ушел в котельную. Отец Егора, смущенно помявшись, тоже решился уйти. Никто из зрителей не подошел и не помог мокрой дворничихе, и чего больше — страха или злорадства — было в этом бойкоте, никто бы не взялся определить. Даже все три дочки держались в сторонке.

Папа Егора пришел на любимое место, около доков. Проверил сеть, тайком заброшенную на ночь. Местного отделения милиции опасаться не приходилось, раз в неделю рыбак снабжал их свежей рыбкой. А вот собратья рыбаки могли при случае и сами сеть выбрать, и донести куда надо. Но в этот раз ничего не приключилось. Улов был так себе: несколько коряг, пара мрачноватых тощих ершей, горсть прозрачных уклеек в палец длиной, зато был и красавец налим. Старый, здоровенный, какой-то даже бесформенный, темно-зеленый, будто кусок отполированного морем базальта. Отец вывалил добычу в кусок полиэтилена, забросил две удочки, поставил спиннинг на проводку, а сам пока закурил. Был погожий денек, сильно припекало солнышко, и вино в желудке стало плескаться, туманя голову. Налим никак не засыпал, грузно ворочался и шлепал здоровенным хвостом, презрительно позевывал, словно дразня рыбака. Отец хотел было долбануть рыбу по голове, да поленился. Клев шел нормально, стихая к полудню, затем пришло время подремать и рыбаку.

Очнулся, будто сердце дернулось от волнения — налим выбрался из свертка и ловкими шлепками приближался к воде, переваливаясь со ступеньки на ступеньку по спуску.

Еще сонный, отец вскочил, подбежал к налиму, нагнулся, чтобы ухватить рыбину. Но затекшие ноги разъехались в стороны на скользких, покрытых зеленой тиной ступенях; он тяжело опрокинулся назад. Ударился затылком об острые гранитные плиты, обмяк. Его тело медленно, нехотя съехало в воду — дно здесь углубили для стоянки судов, поэтому отец сразу ушел глубоко, с легким всплеском, без следа. Никто не заметил, да и сидело поодаль лишь два-три рыбака, несколько женщин выгуливали собак.

Налим, будто удовлетворенный местью, замер, оставшись вместо рыбака греться под солнцем. Вскоре прилетели две чайки, подравшись и громко разоряясь, разорвали налима на несколько кусков, давясь, сожрали рыбину без остатков, запрокидывая к небу хищные гнутые клювы.

Потом по небу поползли тяжелые тучи. Издалека донесся первый тяжелый раскат грома, похожий на полуденный выстрел пушки с бастиона Петропавловской крепости. Люди заспешили по укрытиям. Ударили по набережным монотонные сильные струи осеннего дождя, побежала по асфальту и граниту вода, смывая в Неву снасти отца Егора, так что совсем не осталось следов его присутствия на Неве. Удочки утонули, а сеть медленно расправилась из комка на воде и поплыла по реке в Финский залив.

Гроза не прекращалась до ночи. Егору долго пришлось сидеть на лестничной площадке третьего этажа, дожидаясь отца с рыбалки. Но тот и не думал появляться — запил с приятелями, заночевал в другом месте — так оценил его отсутствие мальчик. Вероятно, пили в коммунальной квартире и все соседи, не слыша стука мальчика (дотянуться до кнопок их звонков на двери у него не хватало роста). Вот и пришлось сидеть в подъезде: в открытое окно приносило запахи свежей юной осени, запахи речной воды и грозового воздуха. Молнии сверкали все ближе, гром раздирал небо на части прямо над их двором. Егору было страшно, но от окна он не отходил, надеясь увидеть что-нибудь интересное. Хохотал, когда мокрыми испуганными курицами мчались по лужам прохожие.

Стемнело, никто уже не бегал, утихал пьяный шум и раздор в окнах. Раза два стекла взрывались брызгами (кто-то запустил бутылку, или в драке перестарались), яростные матерные ругательства освежили и без того напряженную атмосферу. Гроза, отъехав подальше за Неву, осветив южную половину неба над Ленинградом желтыми и красными всполохами, замедлила ход, притихла, а потом повернула вспять, снова наезжая черным, испещренным огненными зигзагами брюхом на Васильевский остров.

Наверно, дело было около полуночи, когда из флигеля выползла под проливной дождь белая фигура. Егор даже не сразу определил, кто выполз — раньше Ванда бодро выбегала, сотрясая двор шагами и матом. Теперь же словно сама чего боялась, оглядываясь на небо, в мокрой облепившейся ночнушке прошла к фонтану и набычилась, сжалась в ком, чего-то дожидаясь. Егор высунулся из окна, рискуя свалиться, чтобы лучше видеть.

Сквозь поределые хлопья листвы на тополях он разглядел, как Ванда содрала с себя ночнушку. Толстый, круглый как шар, живот вывалился и закачался под огромными лепешками грудей. Ванда, раззадоривая себя, стала что-то покрикивать, пританцовывать, как деревенские бабы пританцовывают в начале плясок. На кухне мальчик часто видел моющихся соседок, так что нагота сама по себе его не удивляла. Но Ванда была омерзительной в своей наготе. Она уже вопила и кричала странные гортанные слова во все горло, хлопая себя по ляжкам, по грудям с огромными бугристыми сосками, по густо заросшему низу живота, скача с места на место, выбивая чечетку пятками в листьях и в месиве луж.

Вылез в открытую дверь ее участковый, видимо под сильным градусом, в кальсонах и с пистолетом. Посмотрел тупо на танцы сожительницы, воодушевился и начал стрелять в небо. Словно отвечая — молния коротко вспыхнула над маленьким двориком, змеиный отросток ее на миг коснулся фонарного столба. Оглушительно взорвалась лампочка, окатив милиционера стеклянными брызгами. Он упал на четвереньки и испуганно пополз обратно к крыльцу. А Ванда закричала, увеличив скорость своих танцевальных па. Из котельной вышел истопник. Сперва смотрел, как Ванда танцует, потом медленно пошел к ней. Она, словно не замечая или, наоборот, оскорбляя его, вертела огромными половинками задницы, изгибалась, крутила руками и вопила, вопила про что-то свое.

И снова грохнул гром, так что у Егора заложило уши. Огромный зигзаг молнии, расколов на две неровные половины все черное небо, протянулся к Ванде, к фонтану, но в последний момент свернул и ударился об крону самого старого и толстого тополя в скверике. Тополь дрогнул, полыхнули огнем его мертвые ветки на макушке, и вся махина с толстыми ветвями, как подрубленный стебель пшеницы, содрогаясь, упала на землю. Комлем своим тополь попал по тощей, неприметной в темной пелене ненастья фигурке истопника.

И сразу все свернулось, прекратилось — так пьеса добегает до финала, сверстав нужный итог и исчерпав запас эффектов. Не гремело и не сверкало в небе. Уполз во флигель милиционер. Устало подобрала мокрую тряпку ночнушки Ванда и, тяжело ступая босыми ногами, блестя мокрыми телесами, пошла к себе в дом. А Егор бежал к придавленному истопнику.

Как молот, тяжелым, беспощадным весом ствол ударил старика по плечам (голову судорожным движением несчастный успел убрать), перебив разом позвоночник, ребра грудной клетки, суставы плеч. Ударив в первый раз, дерево спружинило о землю, подскочило и упало рядом, прижав одну ногу истопнику. Теперь он лежал вверх лицом, и дождь обмывал вскрытое, безжалостно исковерканное тело, смывая с раздробленных, торчащих диким хаосом желтых костей кровь и грязь и прилипшие листья. Старик был жив, даже не потерял сознания. Он хрипел, а когда Егор подбежал, старик попытался что-то сказать, пошевелить пальцами беспомощных вывернутых рук. В горле сразу забулькала кровь, выплеснулась слегка изо рта.

— Туда, — всхрипнул старик и мотнул головой в сторону котельной.

— Оттащить? Я сейчас, вы только не умирайте... — хныча, попросил мальчик.

И потащил его в котельную, сперва высвободив ногу из-под дерева. Тянул за воротник пиджака, потому что хватать за руки или ноги было невозможно, члены грозили оторваться при малейшем усилии. Ноги у Егора скользили по мокрым листьям, от беспомощности и страха он ревел в голос, падал в лужи и в желтые прогалины глины, весь вымазался. Но тащил и тащил, по сантиметрам, старика к открытой горячей двери котельной.

В котельной он оставил старика на полу, посреди помещения. Включил свет и, опомнившись, хотел бежать, звать на помощь. Но старик, до того молчавший, даже не стонавший при переноске, вдруг сказал отчетливым, напряженным от усилия голосом:

— Не смей никого звать.

— Я не здесь. Я в больницу побегу, которая на двадцать девятой линии... — Егор думал, что старик боится Ванды.

— Нет, никого нельзя приводить. Слышишь? Никто не должен меня увидеть. И ты уходи.

Снова вспенилась и расплескалась кровь в его разверстом рту. Опустились пленки век на глаза. Егор решил, что он умер, и присел на корточки возле двери, не отводя взгляда от калеченного. Но месиво мяса и костей на груди старика продолжало трепетать. Свистел, просачиваясь из порванных легких, воздух. Мелко дрожали ноги, шевелились, что-то загребая, пальцы на правой руке. Старик не умирал. Прошли минуты, а сколько — мальчик не знал, но истопник снова открыл глаза и повернул голову к нему.

— Кто здесь? — спросил он, словно перестав видеть.

— Это я, Егор, — сказал робко мальчик.

— Уходи. Тебе нельзя оставаться.

— Я не брошу вас, дяденька, — сказал ему мальчик.

— Пошел вон, пошел, пошел, — громко шептал истопник, а его тело начинало биться в судорогах.

Егор не выдержал ужаса происходящего, выбежал во двор. Продолжал лить дождь, косые струи хлестали по веткам тополей и груш. Исходили пузырями лужи. Фонтан наполнился водой наполовину. По огромной туше упавшего дерева пробегала легкая рябь от крупных капель, будто дрожал кит, выбросившись на пляж.

— Помогите! Дяденька умирает! — крикнул, набравшись решимости, Егор.

Но в шуме воды и ветра его голоска нельзя было расслышать. Хотя появились за темными стеклами чьи-то сплюснутые лица. Пьяные и сонные люди смотрели на Егора, не проявляя никакого интереса и участия.

— Там умирает!.. Деревом придавило!.. Помогите же! — кричал и показывал мальчик.

Лица, одно за другим, исчезали в тусклых проемах окон. Тогда он решил вернуться в котельную.

Словно сменили лампочки — другой свет был в котельной. Тусклое, красное освещение рябило глаза. Огромная черная лужа крови блестела на дощатом полу, отражая всполохи красного света. А искалеченное тело непостижимым образом воссело на стуле возле стола. Голова с распахнутыми пустыми глазами отвалилась назад, за плечи, на натянутой шее проступил острый кадык. Вспоротые ребра мелко подрагивали под мокрой разорванной рубахой, роняя бисеринки крови на штаны и на пол.

— Вернулся, миленький, не бросил старичка, — сказал истопник, почти не шевеля ртом, не поворачиваясь; сказал совсем другим, писклявым и веселым голоском.

— Никто не пришел. Я кричал, а они... — с обидой рассказал Егор.

— Сволочи, суки, мразь, — опять иным, яростным скрежещущим голосом ответил старик. — А-а-а, иди сюда, дай руку. Я умираю, дай руку, мальчик, подарю силу. Ну иди, иди ко мне, хороший мой...

Какая-то свежая и сильная боль скрутила его тело, бросила лицом на стол, затем бесцеремонно скинула со стула на пол и била, била по беспомощному телу, а старик полз в угол своей фанерной каморки. Тело сотрясалось, корчилось, на лице плясали, сменяясь, гримасы и страшные рожи. Егор не мог подойти — он боялся все больше.

Но истопник стонал все жалобнее, корчи делались все невыносимей. И жалость, или какая-то другая сила толкали мальчика вперед.

— А, дождались, суки, рады, рады, вижу, ух, морды, хари, все уже... Уходи, беги, спасайся, я не могу терпеть...

— Кому спасаться? — замешкался мальчик.

Но вернувшийся тоненький голосок залепетал другое:

— Где же ты, мальчик? Иди, помоги, я умираю. Папку твоего убили, я умру, ты один останешься, возьми помощь мою. Возьми силу. Останься вместо меня. Мне страшно, дай руку, помоги...

— Я здесь, дяденька, вот рука... — Егор не мог поймать прыгающую горячую ладонь старика.

А ладонь с размаху ударила мальчика по лицу, — Егор отлетел в самый угол. Старик выгнулся немыслимой дугой и закричал:

— Господи, прими же меня! — и заорал дурным голосом от новых ударов боли.

Егор подбежал и поймал руку истопника. Рука страшно впилась в его локоть, сноровисто нащупала пальчики, вплелась в крепкое, невыносимое рукопожатие.

— Нашел! — хихикая, как пьяный, закричал старик.

Голова старика развернулась к Егору. Зрачки полностью вылезли из орбит, двумя огромными черными ягодами нависли над ним, трезвые и спокойные. Пытки оставили тело, оно замерло.

— Ты сам пришел. И ты останешься после меня, — сказал, чеканя слова, истопник, нагнулся к мальчику, словно желая поцеловать, — но умер в ту же секунду, и на Егора обрушилось мертвое тело.

У мальчика в голове вспыхнул какой-то факел, языки огня заполыхали в теле, и он упал без сознания рядом с искалеченным трупом, в черную лужу крови.

Часть вторая. Крот среди людей

1. Телеграмма

Дима эту ночь спал плохо. Было страшно, хотя чего ему бояться, сказать бы не смог. До полуночи он плакал в подушку, силясь не хныкать и не скулить громко. Потом пришли сны, сменяясь, как цветные слайды из коробки; все сны были кошмарными. То вдруг в школе его вызвали к доске, он точно знал, как решать алгебраическое уравнение с «x» и «y», и ни сказать, ни мелом написать не мог — стушевался! Смеялись ехидные девчонки, смеялась молодая красивая математичка, улюлюкали за партами враги и свои же приятели, он зачем-то забился в угол класса, возле умывальника.

В новом сне началась война. Его родителей убило при авианалете, он бежал по дымящемуся городу, затем по полю с огромными гнилыми кочанами капусты, в которых шевелились желтые и лиловые черви, бежал по лесу, по болотам, а за ним кто-то гнался.

И был еще сон, наиболее точно запомнившийся, будто бы умерла его мама, лежит в гробу и за руку тянет к себе Димку. Он не хочет к ней в гроб, отбрыкивается, а папа и тетка укоряют и подталкивают: «Как тебе не стыдно, Димчик, слушайся мамочку!»

Мать лежала при смерти в соседней комнате их квартиры; Димка вспомнил об этом сразу, как проснулся. Отец, наверно, опять не спал, дежурил ночью у ее постели. Раньше, до болезни мамы, Димка не думал никогда, что отец ее так сильно любит, станет так горевать и падать духом. Димке иногда становилось стыдно, казалось, что сам какой-то бесчувственный, горя и слез у него было меньше. Маму он очень жалел, огорчался, что умирает такой молодой, еще и пятидесяти нет. Но кушать все равно хотелось, и гулять хотелось, с друганами шастать (а папа почти не ел и никуда не выходил). Ведь мама болела давно, больше месяца лежала в больнице, потом уже дома лежала, когда врачи после операции сказали, что она безнадежная.

Разбудил его звонок в дверь. Отец, тетка и бабушка не шли отпирать замки, — могли ведь так устать, что ничего не слышали. Пришлось Димке вылезать наспех из теплой постели. Утро было холодное: в их доме еще не топили, хотя заканчивался октябрь, и окон они с отцом еще не заклеили, не до того пока. У него валил изо рта пар, пока с еканьем, в одних трусах бежал в прихожую; отпер. На пороге стоял толстый старый мужик, из-за спины мужика выглядывала их соседка по площадке, бабулька Анисья.

— Димка, зови отца, — строго сказала мальчику Анисья. — Я вам священника привела!

— А нам не надо священника, — оскорбленно возразил мальчик. — Мы все атеисты.

Его, тринадцатилетнего пионера, возмутили отсталые происки старушенции. Но все в это утро пошло неправильно, наперекосяк. Попа впустили к матери! Сам отец вышел в коридор, буркнул что-то приветственное тому мужику в черном замызганном пальто и повел в комнату матери. И даже маму оставили наедине с попом — исповедываться! А отец зашел к Димке на кухню и попросил:

— Слышь, парень, про то, что к маме нашей священник приходил, никому ни слова. Молчок. Усвоил? А то пересудов не оберешься.

— Зачем же ты его пустил? — спросил с возмущением сын.

Отец беспомощно пожал плечами.

— Она так захотела. Сама на днях говорила с Анисьей, та ведь известная богомолка, мать ее просила попа привести. Столько лет прожили, никогда наша мать религиозной не была. Видишь, что-то теперь в ней поменялось. И не нам судить-рядить, ты уж пойми.

— Да я ничего, — вяло кивнул Димка. — От попа этого кислым воняет.

В этот момент громко пукнула в туалете бабушка, она мучалась запорами и подолгу сидела там по утрам. Отец курил у форточки, Димка завтракал двумя подгоревшими котлетами — никто в доме, кроме мамы, не умел толком готовить. Тетка ела хлеб с маслом. Пили чай. Так прошло около часа. Наконец, высунулся из комнаты поп, попросил зайти отца. После чего Димку огорошили странным заданием: бежать на почтамт, посылать телеграмму в город Новгород, какому-то Егору о том, что умирает мать.

Так Димка узнал, что у него имеется старший брат.

2. Похороны

На следующее утро он встречал этого брата на Московском вокзале. Мама умерла ночью и лежала в красном гробу на двух табуретах, посреди освобожденной от мебели гостиной. Димка ночью слушал через дверь, как она умирала: стонала от приступов боли, кричала, громко дышала, а папа плакал и почему-то просил простить его за все. Димка быстро вышагивал от своей комнаты до кухни и обратно, а войти к маме, пока была живой, не решился. До рассвета бабушка закрыла зеркала полотенцами, заходили в квартиру соседские тетки и старухи, запаливали свечи, и запах горящего воска смешался с омерзительными ароматами мазей, лекарств, огуречного одеколона, которым полили гроб. Появились венки. Он был рад, что хоть на время мог уехать прочь из квартиры.

Отец ему кое-что рассказал про брата. У мамы когда-то, до Димки еще, была другая семья (и у папы была другая семья, но без детей, — чего только не узнаешь в дни похорон), и был сын. Но они с папой встретились, влюбились сильно, решили жить заново и пожениться. Ее первый сын Егор остался со своим отцом, и мама его больше никогда не видела. Это был тот грех, то беспокойство, из-за которого она захотела переговорить со священником, будто бы поп сможет тут чего исправить. Мама захотела увидеться с первым сыном перед тем, как умрет, да не успела.

Ночью, когда врачи из морга зачем-то кромсали тело покойной, отец и тетка в другой комнате говорили об этом новоявленном родственнике. У него жизнь сложилась нелегко: погиб отец, он сам попал в больницу и долго чем-то болел, а потом жил несколько лет в Новгороде, в детдоме. Дима стал догадываться по уклончивому бормотанию отца, тем более по ровным и колючим репликам тетки, которые срывались у нее, как стрелы в полет, что Егор этот в своем детдоме наверняка плохо воспитывался. Набрался от сирот и хулиганов вредных привычек по самую шею. Поэтому с ним ухо востро держать придется. Самому болтать поменьше — болтун находка для бандита; следить и слушать очень-очень внимательно. Ни на какие затеи и провокации старшего братца не поддаваться!

Димка проникся живейшим интересом: получалось, что он идет на очную явку с диверсантом, предстоит стойко и хитро разоблачать братца-урку. На встречу Димка прихватил мощную рогатку и пригоршню тяжеленьких стальных пулек (из проволоки кусачками гнул), не забыл небольшой ладный кастет в потайной карман куртки засунуть. В своем дворе он тоже боевого пороха нюхнул, ни опасностей, ни стычек не избегал — а готовился к ним заблаговременно.

Ему по неопытности не удалось выяснить, на какой путь прибывает нужный поезд. Побегал по вокзальным залам, сквозь толпы пассажиров и завалы из спящих бомжей и пьяниц. Наконец, решил стоять на самом видном месте — у памятника В. И. Ленину. От скуки читал плакаты, качающиеся от сквозняка над испорченным табло для расписания поездов: ЭКОНОМИКА ДОЛЖНА БЫТЬ ЭКОНОМНОЙ и ТЕЗИСЫ АПРЕЛЬСКОГО ПЛЕНУМА ЦК КПСС В ЖИЗНЬ! Димка слегка разбирался в политике, знал, что теперь есть такой юный генсекретарь (у которого то ли присутствует, то ли отсутствует огромная клякса на лысой голове, о чем спорили все взрослые) по фамилии Горбачев, он любит народ и хочет все изменить к лучшему. Лично Димку все устраивало, как оно есть.

Высматривал он молодых приезжих разбойного и тюремного вида: таких хватало, они вваливались в зал сквозь вертящиеся стеклянные двери и спешили улизнуть от пытливых взглядов милиционеров, которых тоже хватало. За некоторыми, самыми «крутыми» мужиками Димка пускался в погоню, бесстрашно пытал у них:

— Здравствуйте, а вы не Егор? Не мой брат из Новгорода?

Некоторые из страшилищ охотно соглашались быть Егорами, но чуткий Димка видел — туфту гонят бандиты. Отбегал к памятнику и снова ждал.

Заприметил, но не обратил внимания на одного паренька, не особо высокого или рослого, в кирзовых сапогах, мятых черных брюках и зеленой ветровке, с линялым рюкзаком на одном плече: дачник или рыбак, или с болот ягодник на электричке вернулся.

Был парень худой, болезненный, на длинном носу болтались очки в толстой дешевой оправе. Войдя в зал, дачник огляделся и сразу потопал к Димке. Димка глядел на приближающегося, все больше уверяясь, что никакой это не брат-диверсант, брату около двадцати трех должно быть, а этому шибзику и двадцати-то нет.

— Привет, — сказал ему парень. — Ты меня не ищи, я уже нашелся. Извини, даже не знаю, как тебя зовут.

— Чего надо? — спросил Димка. — Милицию для тебя сей секунд устрою. Хочешь?

— Я Егор, твой старший брат. Нашу маму проведать приехал, вы меня телеграммой вызвали.

— Ну ладно, тогда я Дима, — и меньшой протянул руку для пожатия. — Ты уже опоздал, мама ночью умерла. Сегодня хоронить будут.

— Так что, мне не нужно ехать? — растерянно спросил Егор.

— Я тебя не гоню, — объяснил Димка. — Поехали на квартиру, на гроб поглядишь, можешь и на кладбище съездить. Все на тебя хотят посмотреть.

Они вышли из здания вокзала, пошли на остановку трамвая, все еще разглядывая друг друга.

— Это правда, что тебя долго в больнице держали, ну, под замком? — спросил невзначай Димка.

— Это правда. У меня отец пропал, когда я еще моложе тебя был. Его потом в Неве нашли. И еще один старик на моих глазах помер, я не выдержал и заболел. Сначала здесь в Ленинграде лечили, потом в Новгород увезли. Там из детприемника тоже пришлось в больницу направить.

— В дурку? — уточнил Димка.

— В дурку, — кивнул и почему-то засмеялся старший брат. — Но не к шизофреникам и не к олигофренам. К таким же мальцам с психическими травмами и шоками. После пожаров, катастроф, гибели родителей детей там держали, чтобы в себя пришли. Я сейчас сумасшедшим не считаюсь, даже свидетельство выдали. Если хочешь, дам прочитать, — Егор с готовностью остановился, скинул с плеча рюкзак.

— Некогда, двадцать пятый, наш трамвай подходит, — решил Димка. — Лучше я его дома прочитаю.

В квартире все свои и чужие женщины прибегали глазеть на Егора, он как-то стушевался, сел на стул, молчал и в стену смотрел. Димка его пожалел, провел к отцу познакомиться. Но отец, едва поздоровавшись, сразу убежал, у него хватало дел: машины заказать, оркестр привезти, водки и еды накупить, а еще цветы и временный памятник и чего-то еще... Димка позже столкнулся с отцом, когда тот втаскивал на кухню ящики с грохочущей водкой.

— Слышь, папа, вроде Егор этот не гопник и не уголовник. Наоборот, какой-то пришибленный.

— Думаешь? — с сомнением спросил отец.

— А чего думать! Вижу, и разговаривал с ним. Он даже не псих, справку показал, что вылеченный. Главное, очкарик, ведь все очкарики безобидные, у меня в школе, у нас во дворе. Вот, ей-богу!

— Не божись! — мгновенно вскипел отец. — Стыдно! А еще пионер, сын коммуниста, директора института, наконец! Должен понимание иметь. Если поп в дом пробрался, тебе вовсе не обязательно кресты класть.

Димке стало стыдно, покраснел и закивал.

— А с братом твоим вечером разберемся, что за штучка. Управимся с матерью, вернемся, выпьем и потолкуем. Мать умирала, просила, чтобы мы ему по жизни подсобили. Так что ты к нему привыкай, Димка. Мать просила, дело такое, должны последнюю просьбу...

Тут отец расплакался: громко, беспомощно всхлипывал, как маленький, отвернувшись к окну от заглядывающих из коридора людей. Димка деловито набрал воды из-под крана в стакан, подал отцу. И сам заплакал. Прискакала бабка Анисья, накапала отцу в воду кошачьей радости, а что отец не допил, сама с удовольствием выхлебала, будто лимонад. И снова завертелась кутерьма. Прощались с матерью в квартире, затем гроб взяли на руки мрачные небритые мужики с кладбища, понесли на выход. Матерно понукали друг друга, качая деревянный ящик на лестницах с бесцеремонной грубостью. Димка шел за ними, со страхом и злостью смотрел, как шныряет в стороны и вниз деревянная посудина с его мамой, и думал, что убьет их, если она выпадет.

У подъезда сбивчиво громыхал и завывал оркестрик, гудели машины и грузовик. Сбегались посмотреть люди из соседних подъездов и домов, невзирая на холодный мелкий дождь. Димка стоял мрачный, с отвращением прислушиваясь к шепотку толпящихся вокруг старух: «Сироткой остается... мачеху если приведут, она ему покажет лихо...» Их тетка причитала и плакала над серым равнодушным лицом мамы, хотя раньше тетка приезжала очень редко, потому что каждый раз ругалась с мамой.

Хотел было Димка убежать, спрятаться в автобусе. Отец перехватил, приказал стоять стойко у гроба, как солдату на посту. Так вот в школе он стоял со знаменем (второй год был в группе знаменосцев), неподвижный как истукан, на общерайонных пионерских сборах. С Егором хлопотали соседки, притащили откуда-то черный костюм и темную рубашку, заставили все это надеть, напялили огромные черные туфли, покрытые лаком. Егор покорно сносил понукания, долго стоял рядом с Димкой, смотрел на умершую мать, словно хотел увериться, что это она, и он не ошибся адресом. Отец хлопал Егора по плечу, говорил фальшивым бодрым басом: «Крепись, мальчик, нам всем тяжело...» Егор кивнул вяло и равнодушно, будто застигнутый за безделием, стал суетиться: бегал в дом и выносил венки, лопаты, полотенца, даже попытался встать под гроб, чтобы поднять в кузов грузовика. Тетки закричали ему: «Нельзя, не должны родные под покойником стоять, опасно!..»

А на кладбище, когда Егор потерял сознание, Димка опять заподозрил, что этот новоявленный старший брат ненормален.

До самого полудня, до того момента, когда гроб спускали в яму, лилась с неба вода. На кладбище было абсолютно пусто, никто, кроме их мамы, видно, не умер. Тоскливо скреблись на ветру голые вымокшие деревья, под темно-серым низким небом каркали любопытные вороны, кружа над вязнувшими в глине людьми с красным гробом на плечах. Чмокала грязь, засасывая сапоги и ботинки. А в вырытой с утра яме плескалась вода. Кладбищенские рабочие напирали на отца Димы: «Ну что, придурок, говорили же тебе, в полдень надо копать! Заладил: напьетесь, не успеете. Теперь сам этот кисель расхлебывай!»

Кто-то подсуетился, появились мятые ведра, которыми долго черпали из могилы, как из колодца, желтую глинистую жижу с гулкими пузырями. Вычерпывали почти час. Люди мокли под дождем, некоторые удирали в стоявшие за забором машины. Вода опускалась на дно очень неохотно, поскольку, помимо дождя, почва была болотистая. Решили хоронить; наскоро выстроились, чтобы целовать на прощание покойницу. Когда захлопнули гроб крышкой, Димке показалось, что что-то черненькое упало в гроб с неба, но он промолчал. Зато Егор не утерпел:

— Подождите, уронили внутрь... Черное такое...

Димка решил, что это ворона какнула с неба, брезгливо отвернулся. Крышку сняли: по серому лицу трупа полз огромный черный слизняк. Наверное, ветром с ветки стряхнуло. Егор снял его двумя пальцами, отбросил подальше. На этот раз без проволочек забили ящик длинными гвоздями. Опустили его в могилу. Гроб шумно выдавил грязные всплески, дернулся и всплыл в луже. Тараторили, не стесняясь, «бабки-соседки»: «Не по-людски в воду хоронить, покойнице в беспокойстве почивать, вернется пожаловаться, а может и за собой мужа или сыновей потянуть...»

Когда похлопали лопатами свежеисполненный расползающийся холмик могилы, выглянуло солнце. Прошлось светом и блестками по пожухлой гнилой траве, по кляксам луж, по озябшим хмурым лицам. Оркестрик взбодрился, без просьб еще раз сыграл в бодром темпе Шопена. У всех на душе полегчало — проводили по-нормальному, солидно, пора и на поминки возвращаться, небось директор-то богат, как следует накормит-напоит.

Димка не сразу заметил, что на кладбище приперся тот самый старый поп-грязнуля. Мальчик стоял вплотную к гробу, а поп, в самой настоящей рясе, — в заплатках и грязной от брызг и глины, — ходил за спинами людей вокруг могилы, что-то скороговоркой бубнил, помахивая дымящим кадилом. Взрослые с удивлением косились на священника, прогнать никто так и не решился (а у отца болезненно перекосилось лицо, переживал, что люди подумают). Димка улучил момент, подошел и дернул попа за рукав, прошептал отчетливо, чтобы тот убирался подальше и не позорил их с отцом.

— Слушай, салага, вон тот парень, он что, и есть твой брат-то? — игнорируя предложение Димки, спросил тоже шепотом поп.

— Не ваше дело, — угрюмо объяснил Димка.

— Егором его кличут или как? — опять спросил любопытный поп.

И подошел поближе к Егору. Егор посмотрел рассеянно на попа. Как раз заканчивали кидать в яму землю, он, как и Димка с отцом, измазал руку в глине (кидая последнюю горсть), не знал, как очистить. Егор отвернулся от всех, пошел куда-то за чужие могилы, сел на мокрую черную скамейку. И повалился навзничь, как от хлесткого удара. Димка прибежал к нему; белое спокойное лицо брата было неподвижным. Опять выручила Анисья, побила Егора по щекам, напоила из пузырька корвалолом. Егор долго кашлял.

— Дыма наглотался, — смущенно сказал Димке.

Димка пожал плечами, пошел к автобусу, чтобы ехать домой. Размышлял, могли ли врачи неправильно выписать справку этому Егору.

Все ушли к машинам, расселись, поехали домой. Один поп не уходил с могилы. Но звать на поминки священнослужителя отец Димки отказался наотрез, когда несколько старух попытались было его пристыдить. Передал, правда, для попа десять рублей. А поп гордый был, даже не попросил, чтобы в город подвезли. Стоял и смотрел, как они уезжают. Мокрый, в облепившей живот и ляжки рясе, весь какой-то нахохлившийся, дряхлый и мрачный. Димка даже пожалел его на прощание.

В квартире долго ели, пили водку, рассказывали много слащавых историй про мать, про ее отзывчивость и человечность. Попросили вдруг Егора что-нибудь рассказать, он замялся, сконфузился и выскочил из-за стола. Спрятался на кухне, мешая женщинам готовить, курил «Беломор». За Егором пошел пьяный отец Димки (и сам Димка, на всякий случай). Его отец наваливался на Егора, что-то требуя:

— Ты зла на мать не держи, не копи, права не имеешь. Не обижай ее, парень, она перед смертью не обо мне, не о младшеньком беспокоилась. А я не в обиде — за потерянного сына переживала. Прости ее!

Димке и в голову не приходило, что его мама может быть в чем-то виновата перед этим странным, немного чокнутым Егором. Решил не спать, прятался от взрослых, чтобы не уложили в кровать, ждал, когда отец и тетка решат насчет Егора. Наконец гости напились и устали, потянулись на выход. Уже и бабушку отправили на машине в ее дальнюю деревушку Вышний Волочок. Тогда отец начал мудреные расспросы Егора, при том наливая водку и требуя: «Выпей! Помяни! Уважь покойницу!» Егор до того пил очень мало и нехотя, после уходил запираться в туалет, мучительно блевал там, возвращался зеленый и пошатывающийся.

— Вы поверьте, Гаврила Степанович, — трогательно сложив руки на груди, молил Егор. — Я и без водки скажу: никаких обид у меня нет, очень маму жалко. Очень хотел ее увидеть. И всех вас я люблю, а надо будет, жизнь за вас отдам, если что...

И Гаврила Степанович на пару с Егором лили пьяные слезы. Тетка не плакала (ей Егор не нравился с момента его появления), но тоже подобрела, оттаяла. Даже согласилась с братом, когда тот после бесед, уже под утро, заявил: «Егор останется жить с нами! Таков был наказ матери, так и сделаем».

Димка перед сном сходил в гостиную; в пустой комнате у стены болтался забытый маленький венок. Два табурета и стол, на столе стоит фотопортрет молодой матери, обвязанный черной лентой.

— Прощай мамка, больше я тебя не увижу, — сказал ей Димка, и вдруг увидел, что по фотографии ползет здоровенный слизняк. Такой же темный, скользкий, как там, на кладбище, ползет и оставляет за собой липкую блестящую полоску слизи. Он рассердился, раздавил слизняка о паркет тапком, не мог понять, чьи это идиотские шуточки...

3. Возвращение

Десять лет Егор не был в Ленинграде. Догадывался, чувствовал, что ему нельзя сюда заявляться. Тем более жить здесь.

Когда из больницы его отправили в детский дом, специализированный интернат для слаборазвитых и прочих детей с отклонениями в здоровье и в судьбе, то оттуда их иногда возили в Ленинград на экскурсии. В музеи, в парки с дворцами, иногда к ученым и врачам в мединститутах, чтобы те ставили опыты и проводили свои научно-лечебные исследования. Обычно Егору удавалось увиливать от поездок, лишь раз его заставили ехать. Толстуха, старшая надзирательница, заприметила, как он профанирует мероприятие, выволокла за шиворот во двор и пинком послала в автобус. В городе, когда их высадили на набережной возле Летнего Сада, у Егора начался припадок. Он упал, забился в судорогах на асфальте, плюясь бешеной пеной и то и дело отключаясь. В общем, испортил поездку всем, за что ему долго делали «темную» и «велосипеды» по ночам одноклассники по интернату.

В шестнадцать лет его вместе с остальными направили в спецПТУ, учили там на слесаря, но слесарил после окончания училища Егор недолго. Учинил на своем судоремонтном заводе по рассеянности диверсию, сжег английский станок, который пахал в подвальном цехе сотню лет, а если бы не Егор, служил бы еще невесть сколько. Уволился, впрочем, по собственному желанию, к общей радости. И потом уже жил и вкалывал там, где сам желал.

Пару лет грузчиком на речном порту, а потом дворником — им давали комнаты в общаге, и у дворников не было ни напарников, ни череды взирающего начальства над душой. К тому времени, когда ему стукнуло двадцать, он понял про себя одну вещь: ему не хотелось общаться с людьми. Ему было вредно и больно общаться с ними. Иногда самим людям от общения с ним становилось вроде как и хуже.

Но в Ленинград тянуло. С годами чаще снился свой двор: развалившийся фонтан с дельфином-сифилитиком, старые раскоряченные тополя, угрожающе кренящиеся под ветром, и огромные печные трубы, в них зимними фиолетовыми ночами дудел ветер. Снились покачиваемые волной корабли у набережной Шмидта, задираемые вверх по ночам мосты с накренившимися фонарями, собранные в грозди статуи надменных ангелов и святых, перекошенные маски антиков с фасадов питерских, подмоченных дождем, особняков...

Егор просто ждал, что сама судьба распорядится, и тогда он вернется. Сперва надо было перестать болеть, затем суметь, изловчиться и привыкнуть к нормальным людям и обычной жизни (хотя ни детдом, ни ПТУ нормальной жизнью назвать язык бы не повернулся). Научиться быть нормальным.

Он любил узнавать статистические данные, они радовали; там, в сырой местности вокруг Невы накопилось множество жильцов, от пяти до шести-семи миллионов, в зависимости от наплыва туристов и лимиты. Он надеялся, что толпы на Невском стали такими густыми, плотными, что никто его не обнаружит, не разоблачит, не поймает. Может быть, получится самому себя потерять, забыть в той толпе. Стать кем-то другим, совсем другим — нормальным человеком. Егор был вынужден сознавать в свои двадцать, что он кто-то другой, не человек, не обычный человек, а кто-то, не имеющий рядом похожих на себя. Может быть, это называется «колдун», насколько он догадывался, но такой колдун, который ничего и не знает, и не умеет. Как Маугли какой-то, но без Джунглей. Он испытывал отвращение к слову «колдун», к колдовству, мистике, даже к любой религии. Никогда ничего не читал об этом, слышать не хотел. В детдоме он ненавидел сказки с волшебством.

Вот только что-то сидело в нем, пряталось, таилось и не исчезало, а наоборот, — росло и крепло, и требовало свободы, применения. С этим нарастанием силы, жажды действий он все труднее жил, меньше мог прикидываться нормальным человеком — все чаще другие не признавали его за человека, пугались или недоумевали, или презирали за чудачества, убогость, вычурность фраз и поступков. И в последние месяцы, уже перед отъездом в Ленинград, он догадался и обрадовался: его стала меньше пугать и заботить собственная особенность. Или он научился быть нормальным? Или здорово играл свою роль.

Телеграмма с вызовом к умирающей матери стала тем знаком, тем поводом, которого он ждал годы и годы. Егор никогда и не забывал о своей матери. Может быть, не мог вспомнить в подробностях ту женщину, которая его когда-то кормила и воспитывала, изредка ласкала, чаще отчитывала, ругалась с отцом и брезгливо отмалчивалась в ответ на подначки соседок. Один случай, одно ее выражение лица ему запомнились отчетливо: в будний день, когда все жильцы были на работе, они вдвоем с мамой вернулись из зоопарка (у нее был отгул), как вошли в квартиру, так отправились на кухню варить суп из купленной по случаю синей курицы — а там сношался с татаркой Веркой какой-то в дупель пьяный матрос. Почти голые: он в приспущенных на бедра сатиновых синих трусах, она в огромном, задранном на голову бюстгальтере (ее панталоны висели на форточке, как флаг страсти). Они оглохли от счастья, оба вопили невразумительно, и веером летели капли пота с их распаренных волосатых тел. Мама Егора вдруг обезумела от ярости, со шваброй бросилась на любовников, прогнала с кухни, а потом сама плакала в своей комнате. Егору было жалко добрую Верку, не понимал, зачем мама ее обругала и побила.

Но лучше всего он помнил не мать, а ее отсутствие.

После смерти истопника он бродяжничал пару дней — ничего не помнил из этого времени — а потом вернулся в коммуналку, стал жить один. Подкармливали соседки, решившие, что его папашка загулял в какой-нибудь компашке с горя — жена ушла, запьешь тут! Но вскоре нашли труп отца в Финском заливе, чудом опознали. За Егором пришли два милиционера и отвезли в детприемник. Он ничего не мог сказать о матери, где и с кем она (и не знал, и соображал в те дни плохо). В детприемнике заболел чем-то ужасным, превратившись в запаршивевшего зверька; выпали зубы, вылезли волосы, коростой и гнойными язвами покрылось лицо и тело, он никого не узнавал, перестал разговаривать и реагировать на вопросы. При том где-то внутри одичавшего зверька таилось трезвое, все фиксирующее сознание — он понимал, где он, что с ним происходит, но совершенно этим всем не интересовался.

Каждую ночь с одержимостью лунатика зверек пробирался к окнам, в палате или в коридоре, иногда на лестничных площадках, смотрел на ночные пейзажи. И шепотом молился, просил, требовал: мамочка, забери меня отсюда. Осень сменилась зимой, по ночам в коридорах было холодно, окна промерзали и зарастали мохнатым сказочным инеем, ледяными диковинными растениями. Он все равно ходил к ночным окнам, подолгу дышал, отпаривая пятачок для обзора. И просил опять: мамочка, я не могу больше, мне плохо, мне страшно, забери меня к себе...

Врачи никак не могли определиться с диагнозом. Сам мальчик догадывался о причине своих заболеваний, о том, что истопник передал ему что-то нечто, что теперь уродует его, изменяет, лепит заново, чтобы приспособить к своим целям и потребностям. А когда изменения были завершены (спустя три-четыре года — годы больниц, болей, мокрых простынь, зверских санитаров в психушке, шприцов, клизм, драк, паралича, истерик, немоты и глухоты и страшного одиночества), он вдруг снова стал как бы нормальным и здоровым. Вот только сильно ослабло зрение, за несколько месяцев близорукость набежала до десяти диоптрий, и без очков он обходиться не мог. Хотя, потом оказалось, что мог, еще как мог.

В эти годы он продолжал верить, чтобы не свихнуться и не умереть, что вот-вот скоро приедет мама, неведомая и непостижимая, всесильная и добрая, и заберет его куда-нибудь подальше от больницы и детдома. Так иногда увозили свои или приемные родители других детей. Но она не появилась, чтобы спасти его. Самым тяжелым был тот день, когда он видел ее. Однажды летом, как раз его болезни и уродства вступили в новую активную фазу, он в окно увидел, как его мама стоит во дворе новгородского накопителя для брошенных и осиротевших детей. Санитарка рассказала, что врачи наговорили его маме мерзостей и пророчеств насчет его здоровья и психики. И она испугалась, оставила его лечиться и жить в детдоме. Даже не пришла повидать его. У него случился приступ бешенства, после приступа отнялись на месяц руки и ноги, а врачи равнодушно вписали в карточку новую фальшивую кликуху «полиомиелит».

Мама не спасла его от того детства, в которое он попал. Или не могла спасти, раз все было заранее предопределено? Егор иногда слышал тонким своим слухом едва уловимые свисты и стуки, с которыми мчалась его судьба по заранее смазанной колее; и снова набирался смирения, чтобы жить так, как уготовано кем-то, чем-то.

Бывало, что падал духом, отчаивался: и в детдоме, и в ПТУ, и гораздо позже, став взрослым и самостоятельным гражданином. Вешался, резал вены, травился, кидался с ножом на надзирателей, — но там подобными фокусами никого не удивить, и другие пацаны регулярно занимались «суицидом». Даже когда отработал два года дворником, вдруг стремительно ни с чего опустился: впервые запил, ходил грязным, плохо работал, завшивел и подхватил чесотку, месяца два ни разу ни с кем не разговаривал. И в какой-то день, не находя сил побороть апатию и отвращение к себе, догадался, что заболел от одиночества, от пустоты, в которой сам же и прятался, скрывался. А оказалось — так долго продолжаться не может. Не настолько он нелюдь, чтобы жить одному, без единого знакомства. Хаживал на обрывы над Волховом, чтобы там утопиться. Но возвращался в комнатку, где нельзя было дышать от смрада, грязи, запустения. Или шел на улицу, смотрел на людей, ненавидя их всех. И насыщался от своей злобы, выброшенной в чужие незнакомые лица.

Егор чувствовал, что ему нельзя быть злым, делать зло; понял это сразу, изначально. Понял, что для него это путь в ничто, в нечто, что хуже смерти, ада, тоски. Он не руководствовался соображениями морали и этики — нутро в нем, печенки и селезенки противились злу в себе, злу снаружи. А так хотелось иногда посражаться, поучаствовать во всеобщей катавасии, людской рубке душ и тел.

В дни наибольшего смятения и отчаяния пришла та телеграмма. Он долго не мог в ней разобраться. Шел с почты, тупо держа бумажку перед глазами. И грянул в ушах гром: вот оно! Пора, его ждут в Ленинграде. О матери не волновался в тот момент, знал, что, увидев его, она уже не умрет. Сразу собрал все свои пожитки в рюкзак, уволился из дворников, сдал любимую метлу и поехал прочь из черного, утонувшего в воде и грязи Новгорода.

Мать не дождалась, не верила, умерла до его появления. Вместо нее он столкнулся с двумя другими значимыми для себя людьми: с братом Димкой, в котором текла та же кровь, а значит, Егору надо будет держать ответ за брата; вместе с попом, с этой дряхлой, зловещей спившейся вороной, тем самым другом истопника.

Поп гораздо активнее, чем мать Егора, искал его в милиции, в детприемниках, больницах и интернатах. Розыски привели попа в Новгород, и Егор видел его там, на приеме у начальства своего интерната. Но представителю культа там рады не были, наоборот, пытались как можно быстрее и подальше его выпихнуть. Поп пытался как-нибудь пробраться к детям, встретиться с Егором — тогда ретивые ребята из местного отделения КГБ сами отвезли старика обратно в Питер. Поп тоже снился Егору. Обещал в тех снах помочь и спасти, — а мальчик не верил этим снам. Не хотел ни видеть, ни слушать старика. Мечтал отрешиться от всего, что случилось с ним и с истопником, и с его родителями тогда, во дворе на Васильевском острове. Но они в первый же день приезда встретились на похоронах. Егору пришлось смириться: значит, все продолжалось, существовала какая-то плата за возвращение, которую с него еще потребуют.

Второй муж матери, Гаврила Степанович, как-то быстро и безоглядно проникся добрыми чувствами к Егору, взялся помогать изо всех сил.

Настоял, чтобы Егор поселился в их квартире, сам его прописал. Разработал план Егоровой карьеры, по которому ему предстояло сдать за полгода экстерном экзамены за девятый-десятый классы в вечерней школе (диплом из ПТУ был наполнен однообразными «тройками», отец решил, что показывать где-либо такой документ не стоит). Затем был намечен путь в Корабельно-строительный институт. Гаврила Степанович был там своим человеком и планировал поступление без осечки. Ну а дальше, с высшим-то образованием, Егор должен был превратиться в правильного человека, толкового и ценимого специалиста, выбраться из этого отребья (подразумевалось — отребье дворников и грузчиков). Егор достаточно безучастно выслушивал эти прожекты, но отчим был добрым человеком — так почему бы и не учиться? Учебы не боялся, давалась легко, хотя почти все науки казались ему набором бессмысленных и отвлеченных гипотез: но он все запоминал, как пятилетний салажонок запоминает в угоду мамаше строчки бессмысленных для себя лирических и прочих стихотворений.

4. Театр

Прошел один год.

Егор стал студентом Корабелки. Сокурсники были гораздо моложе его, почти все поступали после выпускных экзаменов в средних школах, и поэтому (или по привычке так жить) друзьями он все еще не обзавелся. Учился на инженера большегрузных судов. Егор охотней бы учился строить парусники или небольшие суденышки с моторчиками, чтобы иметь возможность удрать на них при случае куда подальше — но в институте не было такой специализации. При желании, впрочем, и этому мог научиться. Первую сессию сдал без единой «тройки», почти все досрочно! Гордился не меньше первоклашек своими табельными успехами.

Димка, младший брат, сам учился на «четверки», с редкими «тройками» по русскому языку, и совершенно не понимал энтузиазма и гордости студента-переростка. Кое-чего не понимал и отчим, особенно отказ Егора вступать в ряды комсомола. В институте над этим же фактом скорбел их курсовой комсорг.

— А ежели я в Бога верю, во всякие небесные и земные силы, то какой из меня комсомолец? — спросил придирчиво Егор у комсорга.

Но комсорг видел таких «умных» и раньше.

— И на здоровье, — хладнокровно кивнул Егору. — Чудак человек, нынче все верят, потому как модно. И никого не колышут твои верования, не при Сталине живем. Одно дело, твои внутренние воззрения, а совсем другое — твоя общественная нагрузка. Я сам как никогда близок к Кришне, блюда из риса люблю, благовония люблю. И песни индийские люблю. И тем не менее, как видишь, продолжаю служить обществу. А за тебя, за неохваченную работой единицу, мне в райкоме по шапке бац!

— Денег на взносы жалко, — сказал грубо Егор.

Комсорг скривился, буркнул «жлоб!» и ушел. С отчимом разговор о том же был труднее:

— Сейчас ленятся идее служить, — горестно и желчно сетовал Гаврила Степанович. — Выгоды ноль, даже гляди, в дураках останешься. Вся эта перестройка, хренотень, уже диссидентов обратно зазывают, с Рейганом заигрывают. А на чем страна стоит? На ленинизме и советской власти! Расшатаете — все в клочья разнесет. Так что увиливать от гражданской позиции — это предательство, я так могу расценить.

— Вот я и хочу сознательно подойти, — кивнул серьезно Егор. — Когда изучу марксизм, изучу Ленина, изучу остальные теории, тогда займу свою позицию.

Отчим покрутил головой, повздыхал и отстал. А Димка, подслушивающий разговор из соседней комнаты, смeхом зашелся.

— Ты чего? — спросил Егор.

— У Маркса сотня толстенных томов сочинений, у Энгельса и Ленина столько же. Тебе жизни не хватит, чтобы их теории изучить. Вот и удивляюсь, силен ты трендеть, оказывается! — заявил Димка.

Перевалил за середину декабрь 86-го, малоснежный и морозный. В один из дней, когда на одну лекцию не пришел профессор (по договоренности раз в месяц он позволял себе загулять), а на другой царила спячка: пожилая старушка читала на трибуне главы из устаревшего учебника, шумно прихлебывая чаек из термоса и ничего не замечая вокруг, — Егор ушел из аудитории. День был свободен, он побродил по институту и решил отправиться на поиски студенческого театра.

Театр функционировал в Корабелке пару лет, а год назад в нем появился новый худрук по фамилии Петухов, режиссер с профессиональным образованием и яростью за потраченные в простое годы учебы в московском ГИТИСе. Он круто раскочегарил убогий кружок: собрал постоянный состав, выбил солидные суммы на оформление спектаклей, полностью обновил репертуар. Вместо капустников к датам, к Новому году и к 8 Марта, Петухов за полгода поставил: «В ожидании Годо» Беккета, «Скамейку» Гельмана (оба спектакля имели средний успех), затем «Взрослую дочь молодого человека» и «Серсо» Славкина — успех слегка возрос. Помимо своих студентов, стали приходить интеллигенты и тусовщики со всего города. Ради славы и признания со стороны ректората сам Петухов накатал пьеску из жизни института — представление «Корабелка» выдержало сорок показов, и все еще продолжало с августа свое победное шествие. Петухов получил благодарность от деканатов, парткома, вознегодовал на свой конформизм и решил смыть позор суперспектаклем, таким, чтобы небу стало жарко. Вывесил объявление, что театр набирает новых актеров к постановке «Гамлета»!

Впрочем, режиссер предпочитал не ждать, а действовать, целыми днями носился по этажам института, разыскивая нужные ему «рожи» (как он сам выражался). Егор столкнулся с ним в буфете, когда ел на обед салатик из тертой свеклы с крошечным яйцом. Нервный тощий парень почему-то придирчиво изучал, как Егор ест, сильно смущая того. Внезапно взвыл, двумя прыжками подсел за столик Егора, схватил за руку с вилкой, двигавшуюся ко рту (ошметки свеклы осели на одежде обоих), завопил шепотом:

— Старик, у тебя есть глаза, взгляд есть! Это сногсшибательно, это то, что мне надо. Давай шуруй ко мне в театр, даю роль классную и офигительную. Тиран, отец, призрак! Чуешь, куда клоню?

Лицо Егора выражало, что он пока ничего не чует.

— Представь, есть такой маленький хлипкий парнишка принц, которому страшно без папашки. Но кто на самом деле был его папашка? Ага, это корень, это выясним, ты и покажешь. Да, ты сможешь! Верю и вижу. Что, не берешь информацию?

— Не беру, — осторожно согласился Егор.

— Ты откуда такой?

— Из Новгорода, — мрачно сказал Егор, который не любил расспросов.

— Ништяк, в точку я попал. Значит, ты и сам из города предков, великих и кровожадных. В общем, слушай, новгородский дурень, — Петухов отечески потрепал Егора по плечу. — Играешь Призрака, отца Гамлета. И этот папаша был Сталиным, сатрапом и тираном. Как я тебя раньше не нашел? Ты первокурсник? Ну вот и хорошо, нечего скучать с недорослями на одной скамье, иди ко мне в труппу. Я не жадный, сразу главную роль отдаю. Решено, согласен, точка! Завтра после обеда сбор в репетиционной комнате... — крикнул Петухов и выскочил из буфета.

Егор так понял, что его уже куда-то завербовали. Слегка оглох от криков худрука, но протеста внутри себя не обнаружил. Ему понравилось, что кто-то им заинтересовался, что-то в нем увидел. И очень захотелось в чем-то таком ненормальном поучаствовать, всунуться, вмешаться, не заботясь о последствиях. И получить полное удовольствие от общего дела.

Для начала он впервые в жизни прочитал в библиотеке института пьесу Шекспира. «Гамлет» и понравился, и озадачил. Егор не понимал смысла поступков и особенно рассуждения самого принца Датского. И решил: просто-напросто хитер принц, прикидывается сумасшедшим, чтобы гасить всех вокруг без сопротивления, а для этого каждому успевает лапшу на уши щедро развесить. Еще поразмыслив на сон грядущий, Егор даже вывел определение для Гамлета — принц есть такой суперубийца для своей эпохи. Кругом принца, философа и говоруна, находятся простые, искренние во всем (в достоинствах и пороках) люди, у них слова и дела никогда не расходятся. А принц думает одно, говорит другое, делает совсем третье. Бормочет, взывает, плачет, и как только кто уши развесит, чтобы понять, о чем речь, он того слушателя вмиг накалывает на шпажонку. Вроде ловко, но слегка коробит, тем более что этот хитрый и умный убийца не имеет никакого отпора, не имеет достойного противника. Разве что резко отличается финал с ядом, так Егору казалось, там Гамлет сам себя, устав от злобы и хитрости в себе, уничтожает...

Театральная комната располагалась в подвальном этаже, рядом с кабинетом военной подготовки (где в тире оглушительно палили из малокалиберных винтовок). Когда Егор вошел, кланяясь и говоря «здрасьте!», там сидело человек десять — всем входящим выдали по экземпляру текста пьесы. Петухов, не позаботившись перезнакомить новичков, сразу приступил к работе. Предложил каждому высказать, как они понимают пьесу, о чем она, и как актеры видят своих персонажей.

Егор послушал остальных, никто его собственные мысли не воспроизвел, поэтому сам сказал что думал, про суперубийцу. Сидевшие вокруг дружно захохотали, едва он кончил речь. Егор остался невозмутим. И сам мэтр Петухов пришел ему на выручку:

— Вот что я скажу, граждане, — солидно начал он, прерывая гогот. — Может быть, слишком просто, а скорее заковыристо, парень сформулировал. Но в его прочтении «Гамлета» есть готовая идея, есть концепция, под которую дважды два слепить готовый спектакль. А что другие? Вот ты, Светуля, говоришь, будто Гамлета убивают противоречия между его любовью, возвышенностью и холодом, который царит вокруг, среди других героев. Любовь — это твоя Офелия, вижу, ты уже готова начать изображать ее распрекрасной блондиночкой с губками бантиком. Да? Но почему тогда сам Гамлет начхал на нее?

— Он не начихал, а был вынужден таить свое чувство. Для своей и ее безопасности. Ну и долг перед убитым отцом заслонил, в какой-то степени, его личные переживания, — упрямо сказала Света-Офелия, миловидная и пухленькая блондинка, она была из «старых» звезд театра.

Все девушки в комнате накрашены были очень ярко, держались независимо, но и среди них Света выделялась уверенностью. Она так лихо перекидывала ножки с одной на другую (а куцая кожаная юбочка трепетала и смещалась наверх), что Егор на миг забыл обо всем, уставившись на белые свежие ее бедра. Тут же пришел в себя, покраснел, исподтишка огляделся, не заметил ли кто.

— Играем характеры! Яркие! Сочные. Внятные, — рявкнул, морщась, Петухов, даже слегка пристукнул кулаком по столу. — Никаких идиллий, никаких возвышенных манерных объяснений и поз. Только конкретность. Выкиньте прочь все эти постмарксистские штучки насчет конфликта между прогрессивным гуманистом и реакционными феодалами. Пошло, затрепанно, и неправда все это. Прав Егор в том, что нужно искать конкретные и адекватные нам сейчас мотивировки. Но гипотеза Егора антидемократична. Получится, что любое слово свободы, любые размышления и разговоры — вовсе не глоток свободы, а средство для оглупления трудящихся. Мы здесь за демократию, и за право каждого говорить сколько угодно и о чем угодно.

Все присутствующие с укоризной и недоверием посмотрели на Егора, он все-таки смутился, зарылся носом в листки пьесы.

— А вот возьмем антисталинскую проблематику, — продолжил вдохновенное выступление Петухов, — да с таким акцентом, чтобы Фрейдом запахло, вот тогда настоящий борщ сварганим, пусть чертям и цензорам из райкома тошно станет. В этом направлении будем работать. Призрак — Сталин и все тоталитарное начало в целом. Гамлет — сын с эдиповым комплексом, взыскующий нерешительный демократ. Офелию осовременим, в этой юбке и сыграешь (видать, самому Петухову понравился наряд Светы). А сейчас за работу. Ты мне скажи кратко, Егор, каким своего призрака представляешь, как изображать будешь, — с деланно подчеркнутым уважением обратился Петухов к Егору.

— Призраком и изображу, — смирно сказал Егор.

— Конкретно каким?

— Наверно, страшным. Но немного грустным и бессильным. Завидует и ненавидит живых. Я таких даже видел, — ответил Егор.

— Ишь ты, видел! — Петухов покрутил головой. — Ладно, с тобой мы будем отдельно работать, ты готовься. Пока читку по ролям начнем. Надо звучание, темп и обертоны поймать, чтобы точно, с чувством и пониманием...

Читать Егору пришлось мало, но все равно срывался голос, пробился скрежещущий кашель — от непривычки много говорить. И остальные новобранцы успели в первую читку измучить и потерять голоса, невольно переходя от декламации к крику. Егор разглядывал их, читающих людей, в кругу которых он оказался на неопределенно длительное время.

Королеву Гертруду играла вторая примадонна труппы, высокая, худая и очень порывистая студентка, которую некоторые окликали Феей, лишь ассистент Петухова Гриша называл полным именем Фелиция. У нее были крупные малоподвижные глаза с черными блестящими зрачками, которые иногда глядели на Егора, как ему казалось, недоверчиво и придирчиво. Он подумал, что она, а может быть, вообще все, кроме Петухова, считают его лишним, случайным в их коллективе. А сможет ли он играть на сцене?

Очень нравился ему сам Гамлет, которого играл ассистент Гриша: полный, громоздкий парень с бородой и в щегольских очках с золотой оправой. Егор сразу же устыдился своих очков, особенно ниток, намотанных на крепления дужек вместо сломанных винтиков, от чего дужки не складывались. Тем временем стали читать пьесу по второму кругу, сделав перерыв на воду и указания режиссера, — второе чтение шло усталым, но выразительным шепотом.

— Есть отличная идея, — энергичный Петухов не замечал, как растеклись оладьями по стульям его подопечные. — Сейчас отправляемся в зал. Пусть кто-нибудь сгоняет в буфет за бутербродами, минералкой и запасом. Светуль, выдай башли из кассы (она была бухгалтером театра). Премьеру будем играть до Нового года, числа тридцатого. Отсюда максимально ужесточим ритм тренировок!

Никто не пискнул, лишь девушки Света и Фелиция выразительно повздыхали. Петухов с Гамлетом галантно предложили дамам руки. Егор пошел за остальными на выход, к гардеробу. Зал был рассчитан на триста мест, Петухов гордо шепнул Егору, что пьеса «Корабелка» собирала по полтыщи и больше зрителей.

— Нам даже разрешили продавать билеты. Выручку пополам делим с администрациями клуба и института, деньги пускаем на декорации и костюмы. Нужен рывок, две-три премьеры, чтобы давать каждую неделю по три представления, и тогда мы начнем по-настоящему зарабатывать. И каждому в карман процент от прибылей! Независимыми и уважаемыми станем! Хотя, вряд ли все это позволят, но мечта роскошная.

Кроме еды парень, игравший Лаэрта, принес три больших (0.8) бутылки портвейна. У труппы была добрая питерская традиция выпивать всем вместе после работы для сплочения коллектива. «Снимать напряженку надо, старик, не то сгоришь», — важно объяснял новичку тощий, наркоман или туберкулезник, Лаэрт. Егор подумал, что на девять человек принесенного будет многовато, но ошибся. Пили здесь чуть ли не круче, чем грузчики в порту.

В остальном все происходящее ему было по душе: как яростно матерился Петухов, а ему вторили Гамлет с Королем и иногда Фелиция; как скрипели и гнулись доски на сцене, колыхались и шуршали, источая тусклую пыль, полотнища занавеса. И в ломках, в кривлянии и петушиных криках и топоте рождались вдруг удачные жесты, позы; отдельные фразы в пустом зале начинали звенеть и вызывать радость, как от пойманной птицы. Самого Егора на сцену не вызывали, вероятно, Петухов имел точное и решенное представление о Призраке, а все остальное пока нащупывал. Офелию и Лаэрта загнали до седьмого пота.

Весело, устало пили портвейн. Егор осилил полстакана, от добавок отказывался. Петухов наказал всем выучить за два-три дня все реплики наизусть. Мужикам также вменялось в обязанность поискать по стройкам и брошенным домам доски, мотки толстой проволоки — матерьялы для будущих декораций. Обе девушки должны были шить костюмы для всех. Потом все расцеловались и разошлись в разных направлениях из темного дворика клуба. Егор пошел домой пешком, метро не работало, а денег на такси не имел. Он узнал в эту ночь, что Офелия является подружкой Петухова — они втроем шли минут двадцать (парочке нужно было через Невский на Петроградскую сторону), и целовал и тискал пьяный режиссер свою приму страстно и безапелляционно.

Через неделю впервые состоялся прогон пьесы на сцене. Пока что это выглядело не спектаклем, а набором соло для каждого из персонажей.

Егор сыграл своего Отца-Призрака. Весь день выдался для него хорошим, спокойным, и поздний вечер — любимое время суток — придал уверенности и решимости. Он решил заставить себя стать призраком. Для этого нужно было начисто отрешиться, забыть лица и голоса вокруг, заново распахнуть глаза — уже тяжелые и мутные глаза духа, и напряженно озирать ими вокруг, потому что весь мир духа соткан из страха и насилия. Так и пошел на сцену, произнес первые фразы, ни разу не сбившись в декламации, не запнувшись о торчащие гвозди ботинками (а на предыдущих репетициях его неловкости раздражали мэтра и актеров очень сильно).

Он грузно, устало прохаживался по сцене, волоча за собой длиннющие фалды черного сюртука, придуманного Петуховым и пошитого Фелицией. Хотел объяснить им, показать наглядно, как бывает тяжело, мерзко жить в мире духов, как больно и обидно возвращаться в мир живых; и Призрак охотно угробил бы их всех, суетящихся на подмостках, и своего сына, и девиц, и последних слуг и шавок (на сцене в качестве эксперимента присутствовали на поводках три дворняги и пара котов из институтского буфета — еще одна идея авангардного режиссера).

Особенно Егорова Призрака раздражал Гамлет. Он решил застращать, запугать заносчивого принца. Петухов эту трактовку одобрил. Призрак все время пытался зайти за спину Гамлета, хватал за плечи, выглядывал сбоку, кружил и метался, как бы сдерживая себя, поджидая, когда его сынуля ухлопает остальных и станет сам бесполезным. Но Гамлет-Гриша был в два раза толще и на голову выше Призрака, первые наскоки невзрачной фигурки в огромном сюртуке вызвали лишь смех актеров. В перерыве и Петухов намекнул на комичность происходящего.

Егор задумался. Он рискнул и высек в себе крохотную искру ненависти к Гамлету. Тот как раз заигрывал с Феей-Гертрудой, и Фея благосклонно внимала ужимкам и грубым шуточкам ассистента, лишь иногда отстраняя его длинные похотливые руки. А ведь она нравилась Егору, нравилась с каждой встречей все больше! Поэтому ненависть вспыхнула охотно, зарделась красной расширяющейся точкой; в груди потеплело, все тело нагревалось от веселящего беспощадного жара. Глаза заволокло дымом, а Егор подсыпал и подсыпал, как мокрые опилки, свои мечтания о Фелиции, воспоминания о ее жестах, ее взглядах, ее привычке курить мелкими затяжками, теребить «фенечку» на шее, — он много чего узнал и запомнил за эти дни. Он не смотрел в это время на них, они хохотали за его спиной, а он сгорбился, сжался, терпел, пока самому не стало трудно выносить жар. И в этот момент объявили об окончании перерыва.

Повторно играли сцену объяснения Гамлета и Призрака. Егор ушел в дальний угол, за железный шкаф (вопреки предыдущим указаниям Петухова). Дождался первой реплики Гамлета, и почти со сладострастием ринулся к нему.

Он предугадывал каждое движение, каждый взгляд принца, — как кот наслаждался беспомощными попытками бегства покусанной мыши. А сам легко ускользал от глаз Гамлета, старался остаться незамеченным и пробраться в душу противника, обжечь и нагло пощупать руками эту душу; будто черная, неясных очертаний тень зависла за спиной принца и с кривляниями воспроизводила все его попытки себя обнаружить, выжимая из него страх и немоту.

Поразительно звучал голос Призрака: механический, вяжущий гласные, глотающий окончания, — и голос тоже содержал неприкрытую угрозу.

Гамлет не мог не испугаться (даже Петухов, изображая Горация, вступивший было в беседу, сам того не осознав, счел за лучшее убраться к краю сцены и следить оттуда). Принц начал пятиться, вертеться, не успевая увидеть лицо Призрака, спотыкался и даже упал, нелепо дернувшись прочь от протянутой руки Призрака. Его реплики стали напыщенными и фальшивыми, вместо гордости и страсти засверкало прорехами неприкрытое пижонство и чванство. Сам актер, не замечая того, истекал потом, то и дело хватался за эфес шпаги, скрученной из алюминиевой проволоки.

А потом все на миг стихло, и тут же затрещали негромкие аплодисменты присутствующих. Шумно вопил и топал сам постановщик.

— Погодите, ребята, дымом пахнет. Горим, что ли? — вопрошал бледный принц, растерянно озираясь.

Ощупал себя. Пробежался, обшаривая закутки сцены. Недоуменно посвистел носом, покачал головой, и медленно пришел в себя. Очнувшись от пережитого, подошел и внимательно, растерянно поглядел в лицо Егора. Егору стало неприятно это навязчивое внимание, не удержался — сверкнул глазами на Гамлета. Гамлет отшатнулся, заговорил скороговоркой:

— Слушай, ты даешь. Нет, точно мы в тебе не ошиблись. Призрак из тебя великолепный. Мы с Петухом гении, но ты выдал тоже гениальную игру, — развернулся к Петухову и развел руками. — Ты представь, я от него дым почувствовал. Такой едкий, горький запах. Что-то химическое, у меня глаза заслезились, во рту пересохло, взопрел весь.

— А что, подумаем, может быть, с Призраком и дымку подпустить, — мэтр ловил идеи на лету.

Он и сам несколько ошарашенно посматривал на Егора, на призванного им самим к жизни Призрака. Но репетиция продолжалась. У Егора больше не было работы, он ушел подальше в зал и сел, чтобы понаблюдать за показами других. Что-то, выбившее Гамлета из колеи, продолжало его угнетать и тревожить. Принц оставался нервным, дерганым, голос срывался на визг, движения приобрели бабскую суетливость. Как ни странно, Петухов радовался новым краскам в герое, а вслед за шефом радовались все остальные участники спектакля. Сам Егор, глядя на них, чувствовал, что на сцене складывается настоящий мирок, и все люди и вещи в этом мирке взаимосвязаны.

И снова после репетиции пили портвейн. Егор впервые настолько выложился, до чертиков устал, так что пришлось сходить в туалет и ополоснуться ледяной водой. Когда вернулся, получил наполненный стакан. К нему подсела Фелиция, сморщив носик, стала следить, как он понемногу цедит запашистый сладкий напиток.

— Слушай, сил нет смотреть. Разве так пьют? — не выдержав, укорила его девушка.

— Да-да. Я просто не умею пить, не привык еще, — повинился Егор.

— Так давай научу, — предложила актриса. — Пора делать из тебя нормального парня. Хотя сегодня, думаю, нам всем стало ясно, насколько ты не прост. Даже таинственен. Откуда ты взялся, такой смешной и странный?

— Я уже говорил, из Новгорода.

— Дивный город, я там бывала. В центре здорово: церкви, кремль. Зато на окраинах полно жутких хибар и грязи. И река засрана.

— Ой, не говори так, — смущенно попросил Егор. — Страшно неприятно, когда девушки ругаются.

Фелиция скорчила маловразумительную рожу.

— А я там, где самая грязь, и жил, — поспешно продолжил рассказ парень. — В двухэтажных хрущевках. Дворником работал, хорошо было.

— Ладно, давай пей вместе со мной. Я тебя лично прошу! — почти с гневом она большим глотком допила свой портвейн и стала ждать.

Егор перестал вертеть в ладонях граненый стакан. Преданно глядя на нее, тоже сделал гигантский глоток. Не успел проглотить, как в стакан опрокинули бутылку, наливая новую дозу. Егор замахал рукой, затряс головой, пытаясь отказаться, поперхнулся и закашлялся. Сопли вперемешку с красным пойлом брызнули из носа и изо рта. Свалились под кресло очки, нагнулся и стал ползать, нащупывая их. Когда поднялся, мокрый и с заляпанными вином очками, девушки рядом уже не было. Пила и веселилась с более веселыми собеседниками, отряхивая кофту от его портвейна. А к нему пробирался пьяный Гамлет, показывая новую непочатую бутылку:

— Давай на брудершафт, Призрак. Такую махину сегодня сдвинули, так здорово. Причем, с твоей подачи. И кличь меня запросто Гришей, пора бы...

Егор вздохнул, подставил стакан. И выпил налитое в три судорожных глотка. Что-то рассказывал Гриша, а совсем рядом Света-Офелия скинула сценический наряд, оставшись в лифчике и колготах (в туалетах или в фойе было гораздо холоднее, а ключей от кабинетов администрация актерам не доверила). Сквозь колготы на выпуклой попе просвечивались крохотные кружевные трусики. Егор густо покраснел и отвернулся — все еще не мог привыкнуть к естеству театральной жизни... Сам он переодевался за пыльным черным занавесом.

5. Ночные встречи

У Егора имелись свои личные ключи от квартиры Гаврилы Степановича, и оказанным доверием он очень гордился. Никого не беспокоил, возвращаясь заполночь с репетиций, шел на цыпочках в свою комнату, хлебал холодный чай из чайника, зажевывал краюхой пшеничного хлеба с куском колбасы или с конфетой (вообще-то он был сластеной). Вернувшись в этот раз, посидел, поглядел в конспекты лекций и в учебники. Учеба потихоньку уходила на задний план, оттираемая театром — все остальные члены труппы, например, учились очень плохо, и это же светило и ему на следующей сессии. Понял, что снова не сможет спать. Игра, выпивка, разговоры, картинка полуобнажившейся Светы — все это будоражило его. Встал у окна, вдыхая морозный воздух сквозь открытую форточку.

На проспекте не гудели машины, исчезли люди с тротуаров, словом, убрали все, что раздражало и пугало его, и он мог смотреть в окно, любоваться темнотой, домами, тишиной, темно-серым небом, чьи тучи колыхал и разгонял резкий ветер. Совсем не было чувства опасности, и по первому же позыву он ушел из квартиры, гулять.

Было очень холодно, от пара изо рта запотевали стекла очков. Сухой черный асфальт подернулся тонким бесцветным льдом. У Егора то и дело разъезжались ноги, и иногда приходилось бухаться на бок. Понадежней запахнулся в старый кожаный плащ, подаренный отчимом (раскопали в кладовке среди залежей старья). Плащ сильно вонял нафталином, кожа на плечах растрескалась, обнажив серый матерчатый подклад. Кстати, и тяжелые ботинки с прибитыми железяками на носках и каблуках были добыты из той же кладовки. Егор слегка жалел, что некому увидеть его роскошный наряд, и в одиночестве вышагивал по проспекту, громко цокая подошвами по тротуару.

Ночью ему становилось радостно. Он даже снял очки на минуту, напряг зрачки и сделал маленький фокус (со стороны это выглядело так, будто бы зрачки сузились в щелки, как у кошек на солнце, а потом снова распахнулись, отливая особенным блеском) — теперь он видел в темноте как днем: улица обнажила всю себя, любую черточку и любую жизнь, движения и намерения. Черное небо, в котором отмокали серые замоченные простыни, вспыхивали и гасли мелкие бисеринки звезд, — это небо было привычным и подбадривало. Он мог подолгу с наслаждением смотреть в небо. А потом стоять и смотреть на улицы, арки, подворотни; изучать трещины, пятна и лепку на суровых отсыревших особняках Литейного проспекта. Редкие парочки все же оглашали пустое мерзлое пространство воркующим шепотком и всхлипами смеха. Заиндевелые милиционеры косились на одинокого, куда-то неспешно бредущего Егора. Он испугался и опять нацепил очки — в темноте его глаза иногда светились отраженным блеском, как у тех же кошек. Он шел к Неве.

Там, у противоположного берега, стояла «Аврора». Ее освещали сразу три мощных прожектора. Серое, невзрачное издалека суденышко было приковано ко дну и к чугунным сваям на берегу черными, провисшими цепями, будто замер в кандалах каторжанин. Егор очень жалел корабли, насильственно удерживаемые на приколе. Дальше виднелся Финляндский вокзал. Егор пошел по набережной в сторону острова с Петропавловской крепостью.

Пожилая женщина в изношенном драповом пальто и серой пуховой шали курила, присев на покачивающиеся цепи между столбиков. Дым и пар плотно окутывали ее голову, так что Егор не мог разглядеть лица, хотя ночью он становился очень любопытным до людских лиц.

— Эй, парень, — окликнула женщина, когда он уже прошел мимо нее. — Пошли со мной, не пожалеешь. А не пойдешь, лучшую ночь в жизни упустишь.

— Спасибо, но не хочется, — ответил Егор, вежливо приостановившись на секунду.

— Думаешь, старая для тебя? Мне всего тридцать. Хочешь, даже денег с тебя не возьму. Ну подойди, не укушу.

Егор нехотя развернулся и сделал несколько шагов по направлению к ней, снял на ходу очки, чтобы разглядеть-таки ее лицо. Из-под шали на него пристально смотрели голодные злые глаза.

— Ну, чего вы хотели? — осведомился Егор.

— Ты, сволочь, иди себе дальше! — женщина почему-то сникла и утратила к нему интерес.

Она щелчком пальцев отбросила окурок. Желтый огонек «беломорины» перелетел через парапет, ударился о лед в реке и погас. Егор засмотрелся на полет сигареты. А тетка вдруг вскочила с цепи, неправдоподобно резко и яростно (видимо, она действительно выглядела старше своих лет) замахнулась и попыталась ударить его кулаком в черной перчатке по лицу. Он резво отскочил.

— Сдурела, тетка! — крикнул, переживая испуг.

— Уходи. Пошел вон! Ненавижу! — протяжно закричала она, приближаясь и готовясь к новой атаке.

Егор торопливо, оглядываясь, пошел прочь. Спустился по ступенькам к реке, перешел на лед, чтобы по нему наискосок через Неву дойти до крепостного острова.

Лед слегка светился, отражая тусклый серый свет неба. Он был очень неровный, шершавый, с буграми вмерзших осенью торосов и изломами, оставленными оттепелями. Егор несколько раз оглядывался, чтобы проверить тетку над парапетом — та стояла неподвижно, развернувшись лицом в его направлении, словно карауля с тыла. Он подумал, что эта баба еще та штучка, надо убираться подальше и побыстрее от нее.

Близилось утро: в просветах облаков выцветала черная мгла, гасли звезды помельче, на реке вдруг стал сгущаться туман. Очертания острова с черными кирпичными бастионами и белыми полосками снега и льда на пляжах постепенно растворялись в молочной жиже, стелющейся над рекой. Лишь надежная, приметная игла собора оставалась отчетливой в предутреннем небе. Но сколько он ни убыстрял шаги, остров не появлялся перед ним, даже не приближался, как бы отплывая куда-то в сторону одновременно с шагами Егора. В воздухе запахло тухлой рыбой (задохлась подо льдом?), водорослями и болотной тиной.

Он неожиданно вышел к краю ледяного покрова на Неве, куда-то к Дворцовому мосту, где широкой излучиной выступила черная, лениво перекатывающаяся вода с поднимающимся паром. Егор решил обрадоваться новому ориентиру, резко свернул вправо, решив, что сразу на Васильевский остров теперь попадет. Но какой-то теплый изворотливый ветер дохнул ему в лицо новыми густыми клубами водяного дыма; исчезла махина моста, на два шага со всех сторон подступила однообразная каша серого тумана. Исчезло светлеющее небо, исчезли огни фонарей на берегах, только гулко, усиленно доносил все звуки туман: гудели и стучали моторами редкие машины, гулко трещал и скрипел лед, сдерживая тугую воду, где-то совсем близко визгливо горланили и били крыльями чайки.

Он пару раз чуть было не провалился в проруби, оставленные на льду рыбаками, а может быть, это уже истончился и рушился лед.

Егор совсем потерял голову. Протирал часто очки, а все равно стекла сразу же запотевали. Запершило в горле от сырого ватного воздуха, он прокашлялся, но и это не помогло. Он вдруг на миг рассмотрел, как что-то массивное, что-то живое и шумное вынырнуло у края льда, совсем рядом, завозилось там и вроде даже махнуло ему рукой (или чем-то другим, не разобрать было). Он побежал в эту сторону — и остановился, когда буквально в двух метрах от него из воды снова вынырнул, шумно сопя и плюясь, человек. Но это был не ночной «морж», не алкаш и даже не самоубийца. Его собственный отец-утопленник махал ему приветственно рукой, с наслаждением и самодовольством резвясь в ледяной дымящейся воде.

— Егорушка, сынуля, где же тебя столько лет носило? Я везде тебя искал! Наконец-то свиделись! — радостно закричал отец, приподнимая над водой бесформенную голову и иногда пуская пузыри.

Крик его был настолько громок и резок, что Егор в смущении огляделся, надеясь, что их никто не видит и не слышит на мосту или на берегах Невы.

Волны бились о лед и притапливали, подминали под лед отца, накрывая его с бульканьем черно-зелеными массами своих тел. Но Егор все равно разглядел, насколько безобразен отец: вздутое багровое лицо с гнилыми дырками вместо глазниц, на вспухших кистях не хватало пальцев, остатки волос на черепе сплелись с водорослями и сором. К утопленнику со всех сторон радостно слетались чайки, кружили, плюхались на воду и подбирались, взбивая лапками пену, вплотную. Птицы нагло клевали уворачивающееся тело, стремясь урвать куски сладкой тухлой плоти. Егор не сдержался, подступил на край льда, нагнулся, нелепо размахивая руками, чтобы отогнать равнодушных к его усилиям птиц. «Кыш! Кыш!» — закричал Егор.

— Ага, давай, помоги-ка мне. Помоги выбраться. К кому мне обратиться, сам посуди, как не к сыну родному, кровинушке, — жалобно залопотал отец, цеплялся руками за лед, чтобы выбраться на твердь. Но волны били его об лед, трясли вверх-вниз, бросая по прихоти, как кусок пенопласта.

Егор согнулся над ним, протягивая руку. И тут же заметил подмену — на руке утопленника вместо простенького семейного кольца крепко сидело другое, с огромной печаткой в виде черепа с провалами глазниц. Утопленник ухнул, увидев судорогу в движении парня, с некоторым сожалением поднял руки, погружаясь обратно в реку, и сразу же пропал из виду. Будто кто-то дернул его со страшной силой, возвращая на дно, так что вспучили воду большие водовороты. Все еще метались чайки, бились волны, скрежетал лед и большой его кусок, на котором стоял Егор, отломился, накренился и сбросил с себя человека. Егор рухнул в воду. От холода и внезапности катастрофы обмер, камнем ушел вниз на пару метров, затем испугался и с усилием вскинул, расправил в свинцовой тяжелой воде руки, забил ногами, вынырнул — и пронзительный холод зажал в тиски его грудь, его бедра, все его тело.

Сразу, как лопнувшие струны, забились звонко, обожгли ноги судороги, немилосердно скрутило и дергало. Ни о чем, кроме боли, нельзя было думать, а он снова погружался в нутро реки, в черную густую муть, сворачиваясь там клубком, чтобы оттянуть носки на ступнях, спастись от судороги, — и каждый раз после такого погружения все немыслимей было заставить себя не захлопать ртом в поисках вдоха, ворочаться, бороться, продираться наверх, чтобы пару раз хватануть воздуха, хлипко по-детски взвыть от боли и ужаса...

И уже казалось, ему не надо наверх, а внизу, в темноте и среди хрустального звона (заложило уши) даже теплее и уютнее, даже можно попробовать не дышать или дышать водой. И, может быть, надо подождать, побыть внутри реки подольше...

Что-то кольнуло, обожгло его грудь. Та искра, тот жар, что помог ему на репетиции «Гамлета», дал о себе знать. Вспыхнула где-то в диафрагме, больно сплющенной недостатком кислорода, горящая точка, зафурчала, посылая по телу болезненные искры, как стружки магния в фейерверке. Хлынула горячая кровь, ударила злобой и жаждой жизни в голову, воспаляя и оживляя рассудок. Он успокоился, вынырнул, удержался на поверхности. Решил скинуть плащ и обувь — они сковывали любое движение и панцирным железом тянули на дно. Это удалось не сразу, очень устал, но как только освободился — сразу полегчало раза в два, и без неимоверных усилий смог плыть по поверхности реки.

Надо было вылезать на лед. Опасно приблизилась стремнина, крутящая водяные вихри под «быками» мостовых опор. Он подплыл ко льду, закинул руки и попытался втянуть себя на его поверхность. Тонкие подточенные края льда обламывались. Он ломал и выворачивал себе ногти, стараясь вонзить их в твердь, подтянуться на них. Легко лопалась кожа на ладонях, порезы не болели, лишь слегка кровоточили. Попытался, вцепившись двумя руками в толстый лед, закинуть ногу — опять ничего не вышло: отколовшаяся льдина проворно перевернулась вместе с ним, ударив по голове. Вынырнул и снова вцепился в лед. Ему послышался чей-то хохот.

Улучил секунду и поднял глаза: та тетка в шали, что покуривала на цепях, дошла по льду до него, и теперь смеялась над ним, потряхивая в экстазе лошадиной челюстью с длинными желтыми зубами. И он снова обозлился, гася остатки паники. Плохо, что пальцы окончательно отказали, скрючились от боли и холода, потеряв всякую подвижность; он сложил их в кулаки, и именно так, медленно и грузно, по-собачьи бестолково, поплыл вдоль кромки льда к берегу, к Дворцовой набережной.

Он плыл очень долго. Начинало казаться, что все кончено, нет ни капли силы, пропадала воля. Тогда он делал передышки, выбрасывая руки и часть торса на лед, а ноги повисали в густом мертвом мраке. Лицо его было запрокинуто, двигая кадыком, глотал и глотал воздух сырого тумана. Он успевал даже насладиться мелеющей глубиной серого неба, очистившегося от туч. И гораздо позже, потеряв представление о времени, все-таки выплыл, добрался до берега (заметил это, когда ударился коленями о гранит, притопленный у спуска к реке). Выполз по ступеням и долго лежал на них прогнившей ветошью. Тетки больше не видел, ни сзади, на льду, ни на набережной. Не было и людей, машин, иногда над ним парили чайки и вороны, сварливо покрикивая на спасшегося.

Егор стянул мокрый пиджак, мешающий идти, отбросил — нести сил не было. И попытался мелкими шажками, трусцой, бежать в сторону Литейного, который был где-то очень далеко. Гулко колотилось сердце, грозя растянуть гармошку ребер и вылезти наружу (он сдерживал его прижатой ладонью); что-то намертво зажало легкие, не пуская в них воздух, дышать мог медленными тоненькими глотками.

Из носа текла прохладная кровь. Самым трудным стало удерживать равновесие, его качало непрерывно, кренилась из стороны в сторону земля и здания вокруг. Он падал, в несколько приемов вставал, делал еще несколько шагов, держась за стены Эрмитажей, Мраморных дворцов, решеток, чего-то еще, снова падал и вставал.

А позже, где-то на полпути к Литейному, отключился. Его подобрал милицейский «газик», отвез сперва в вытрезвитель, но там врач сообразил, что Егор не пьян, повезли в больницу. В палате, без сознания, пролежал сутки. Очнулся, разглядел соседей-бомжей с обмороженными харями, кричащих хрипло на продавленных койках в беспамятстве о своих бедах, — очень в тот момент Егор испугался. Показалось, что он снова в психушке или в детдоме, таком специальном для взрослых сирот. Он сразу встал, осторожно и бережно донес себя до туалета в противоположном конце рекреации, там раскрыл окно и выпрыгнул наружу. Прилетел со второго этажа в сугроб, миновал сторожа на воротах больницы, и в казенной пижаме, таким невозмутимым сумасшедшим, доехал в метро до Невского, а там пришел на квартиру Гаврилы Степановича.

И снова ему стало плохо, пришлось отлеживаться в кровати. Очень переживал, что причинил хлопоты и беспокойство отчиму и младшему брату. Защищался от их лечения: доходило до матерных криков, когда отказывался от меда, малинового варенья и прочих роскошеств, не пил для прогрева водку, срывал с себя горчичники и компрессы. Подлый термометр пугал их сорокоградусными данными, а для него это была нормальная температура, он всегда горел, если организму надо было работать над восстановлением. Разок дал себя уговорить, выпил горсть таблеток — минут через пять его вытошнило пенистой, чистого желтушного оттенка горечью. Не брал его организм их лекарства, пришлось и им поверить. Его оставили в покое, что и требовалось, потому что не было сил вообще. Отчим уехал в командировку. Брат Димка пропадал где-то с компанией дворовых дружков днями и ночами (они собирались грабануть киоск с жвачкой и сигаретами). Егор лежал, наслаждаясь покоем, тишиной и довольством.

С Димкой отношения портились. Сперва того раздражало, что у него такой старший брат — неуклюжий, нелепый, с придурью. Почему-то долго удивлялся, что Егор никогда не принимает ванну, не может погружаться в воду, пусть даже это небольшой сосуд с водой. Это не значит, что Егор не мылся, душ он принимал, а лежать в воде не мог. Потом как-то соседская собака, огромный черный дог-кобелина напал на Егора, изо всех сил пытался загрызть, а до того никогда даже не лаял на людей, все псу было пофиг. Кроме Егора, которого сразу возненавидел. Раз выносил ведро на мусорку, все руки ему оцарапали вдруг ошалевшие подвальные кошки. И теперь рассказ о том, что Егор размечтался, сидя на парапете Мойки, опрокинулся в речку и утопил весь подаренный гардероб (плащ, пиджак, ботинки, плюс свои очки), довел Димку до каких-то запредельных границ презренья.

— Теперь опять будешь шастать в своих драных обносках, — констатировал братик. — Сколько можно нашу семью позорить? Заработай денег, купи куртку, джинсы, а то смотреть на тебя противно.

Они на первых порах спали в одной комнате, потом Димка перебрался в третью комнату, в гостиную, где и места почти не было из-за громадных сервантов и кресел. Но Димка сказал отцу, что Егор храпит, стонет, а иногда и разговаривает во сне, мочи терпеть такое нет. (Егор тоже ведь мог бы поведать, как Димка с воплями теребит себя за одно место каждую ночь.) Гаврила Степанович, впрочем, и так к жалобам младшего отнесся равнодушно: Спи, где пожелаешь, хоть в ванной. Сказал так равнодушно. Егор тоже всерьез обиды и претензии младшего не воспринимал, не замечая, что Димку-то это больше всего обижает.

Иногда его другое тревожило. Стал Гаврила Степанович сдавать. После смерти жены он вдруг ко всему охладел, вплоть до работы. Бывало так, что звонили по нескольку раз в день из института, разыскивали своего директора. Егор догадывался, где проводит дни отчим: ходит на кладбище, сидит у могилы жены и пьет водку в одиночестве или с тамошними забулдыгами. Сам Егор как-то забрел на кладбище и увидел именно эту картину.

А уехал он в командировку надолго, на месяц или два, так что Егор надеялся: может быть, это отчима немного встряхнет. Димка с головой ушел в свои приключения, братья почти не виделись, лишь иногда глубокими ночами Егор слышал, что к Димке завалила компашка, слушают музыку, покуривают и обсуждают каких-то девчонок, каких-то врагов и свои далеко идущие планы.

6. Фелиция

На третий день поздним вечером пришла к Егору Фелиция. Димка отсутствовал, как обычно. Пришлось Егору самому встать с кровати, укутавшись в одеяло, и идти к дверям. Он бы и не пошел, да звонили долго и звонко. Как отпер замки, впустив девушку, обернулся, так и обомлел: она пришла очень красивой, в длинном свитере грубой вязки, в твидовой серой юбке, обтянувшей узкие бедра и длинные стройные ноги. Фелиция тоже чуть свысока полюбовалась представшим ей зрелищем Егора в жалкой тоге, под которой беспокойно топтались на ледяном паркете его волосатые худые щиколотки.

— Приветик, вот за новостями из театра послали. Ты взаправду болеешь? Впустишь, или мне нельзя?

— Ага, проходи, там грязно, неубрано... — Егор провел ее по коридору в свою комнату. Сам проворно упрятал голое тело в постель, под одеяло, забыв принять с плеч девушки красное пальто. Пальто само рухнуло на пол, поскольку девушка не глядя скинула его с плеч в предполагаемые руки хозяина. Пришлось ей самой пальто повесить на гвоздь в стене. Егор этого конфуза не заметил, искал очки на тумбочке (новые, подарок отчима). Наедине с собой он очков не носил, читал без них, а телевизора в комнате не было.

Фелиция первым делом присела перед зеркальцем на бывшем столе Димки, обновила косметику на лице. Сильным толчком ноги переместила кресло вплотную к кровати Егора, привольно развалилась в нем, а ноги в черных чулках закинула на постель.

— Ничего, что я ноги сюда? — осведомилась у Егора. — Ножки устали.

Егор не нашелся, что сказать, лишь изобразил лицом радость и одобрение.

— Ну, так что с тобой? Гриппуешь?

— Нет. По глупости в Неву свалился, едва выплыл. Ну и воспаление легких, прочее. Устал очень, пока на берег выбрался и домой бежал. Но теперь я почти выздоровел, отдохну еще день и в институт побегу.

Она покачала головой. Сквозь петли свитера Егор видел (а он вообще рядом с девушками становился наблюдательным) почти явственно ее небольшие грудки. Разрез юбки на бедре обнажал манящее тело вплоть до верхней бедренной косточки. Он недоумевал: неужели в такие холода она разгуливает без белья? Но вскоре разглядел и успокоился — под свитером был лифчик телесного цвета, а под юбкой колготы, тоже замаскированные. Фелиция, кажется, понимала, что и как он исследует, поскольку хихикала.

— Знаешь, я сама вызвалась сходить к тебе. Меня вдруг впечатлило, что ты сотворил на последнем прогоне. Если честно, не поняла, что и как произошло, чем ты эффектов добивался, но я тряслась от напряжения. Других, кстати, тоже впечатлило, непрестанно вспоминают. Петухов с Гамлетиком спорят, кто первый тебя заприметил. Мне захотелось с тобой общануться!

— Конечно, я очень рад, — закивал Егор.

— А ты в этой каморке давно обитаешь? — девушка несколько скептически оглядела убранство помещения: обои в потемневший от времени цветочек, старый диванчик, коврик с олененком над кроватью, стол с чернильными пятнами, фанерная тумбочка.

— Больше года живу.

— Комнату снимаешь? Или всю квартиру? Так тихо, будто мы одни.

— У знакомых задарма поселился. Сейчас никого нет, разъехались, — Егор с трудом успевал отвечать по порядку на ее вопросы.

— Это славно. Но ты ведь больной, чего ж знакомые бросили, нехорошо.

— Ничего не бросили, — уверил Егор. — Тут в тумбочке все есть, и бутылки с лимонадом и с соком, и колбаса, сыр, хлеба две буханки. А под кроватью горшок, если до туалета добраться не смогу.

Фелиция заподозрила, что ее разыгрывают, заглянула под кровать: большой эмалированный горшок стоял там, накрытый крышкой. Проверять содержимое не решилась, за что Егор был благодарен (ночью попользовался, а сполоснуть забыл). Открыла тумбочку, где лежали в полиэтиленовых пакетах обкусанные куски сыра и копченой колбасы.

— Я ничего не понимаю. Ты так тяжело болен, поэтому еду сюда засунули? — спросила Фелиция.

Егору претили разговоры о его здоровье или физиологии, он попробовал ее отвлечь:

— Скажи, вы там в театре еще не решили меня выгнать? Я тут лежу и волнуюсь.

— Петухов об этом ничего не говорил. Но ты постарайся выздороветь хотя бы дня через два-три. Если хочешь, я в деканат зайду, сообщу, что болен. А пока надо тебя нормально покормить.

Она набрала в охапку свертков из тумбочки, ушла искать кухню. Возилась там, стуча посудой, что-то кричала. Егор испытывал совершенно новое, полное довольства ощущение — о нем заботилась девушка!

Фелиция принесла прямо на горячей сковороде яичницу с обжаренной колбасой, там же тосты с сыром, они на пару аппетитно поужинали.

А потом пили чай и болтали. Девушка очень интересовалась прошлым Егора. Он даже хотел, но не смог начистоту чем-то сокровенным поделиться, ведь все его истории были грустные, и не хотелось плакаться и жаловаться перед роскошной девушкой. Сказал ей, что пэтэушник, что работал там и там, а потом надоело в провинции прозябать, ну и ринулся в поисках знаний и открытий под бок к питерским родичам.

Она гораздо откровенней говорила о себе, и Егора поразил один факт: в свои двадцать она успела побывать замужем, развестись, сменить два института, уйти от родителей.

— Мужа я себе у «Сайгона» нашла. Ну, знаешь ведь, где неформалы тусуются. Я и сама раньше была отчаянной тусовщицей, вот такого же парня нашла. Крутого гитариста и наркомана. В брачную ночь мы торжественно ширялись на пару одним «баяном». Назло понаехавшим родственникам, что за стенами пили и пели.

— И ты кололась? — с ужасом спросил Егор.

— Из любви к нему, конечно. Сама я не любительница. Ширнулись тогда и заснули, так сутки продрыхли. Мне кошмары снились, потому что передозняк небольшой вышел. Знаешь, мне кажется, нам с тобой не помешало бы немного на грудь принять, — добавила она и достала из сумки бутылку водки.

Выпили по сто граммов примерно. Строгие порядки на репетициях, с обязательным распитием портвейна, сделали свое — Егор уже не блевал однообразно, а лишь быстро пьянел, сбиваясь на бессмысленное хихиканье.

— Ты представь, я в третий или в четвертый раз шел на Васильевский остров! В этот раз решил сперва к крепости выбраться, а оттуда обходным маневром через Петроградку на Тучков мост. Но опять помешали! Какая-то тетка поджидала, я ее раньше в глаза не видел. Сволочью обозвала, избить хотела. Тогда я сглупил, точно, по Неве чесанул. Это неправильно, я ж там для врагов как на ладони был. Ну и нарвался. От страха свихнулся, полез куда-то, а потом поплыл. Больно вот тут было, — показал ей на свои легкие, на сердце. — В общем, это история про дурака, и так оно и есть.

— Чудак ты, — сказала неодобрительно Фелиция. — Ну, замучали тебя глюки на Неве, так спустись в метро и езжай до Василеостровской.

— В метро меня сразу за жабры да под солнышко сушиться, там и шанса нет, — объяснил ей Егор.

— А кто тебя за жабры?

— Ты думаешь, некому? — удивился Егор.

Фелиция озадаченно потрясла головой.

— Нет, я вовсе не чудик. С людьми мало общался, одичал, и иногда трудно объяснить, что и как со мной происходит, — сказал грустно Егор. — Но оно действительно происходит.

— Оно со всеми так, — кивнула Фелиция. — Только скажи одну вещь: зачем тебе остров?

— Еще не знаю. Я вообще предпочитаю не знать, и не размышляю ни о чем. Если что-то нужно делать, делаю, предварительно осмотревшись из осторожности.

— Кого ты боишься? — напрямик спросила Фелиция.

— Волшебства. Ведьм, — ответил Егор, вздрогнул от произнесенных слов, тут же неприлично икнул.

— Придуриваешься? — опять заподозрила его в чем-то девушка. — Нет? Ладно, сейчас у меня срочные дела есть. Завтра в обед я к тебе вернусь, тогда мы с тобой все выясним и все решим. Согласен?

— С удовольствием, — Егор попытался ответить храбро и пламенно.

Фелиция кивнула, быстро собралась и пошла прочь из квартиры.

Она едва не опоздала на «стрелку» в «Сайгоне». На входе в грязное запашистое кафе в сером доме на Невском стояла с метлой уборщица, потому что кафе закрывалось. Но молодежь умудрялась выносить на свежий воздух чашки с дымящейся бурдой, чтобы попить, сидя под окнами на корточках. Отдельно в сторонке покуривали две девушки, рослая и маленькая, в почти цивильных богатых кожаных куртках и юбках, с бляхами и «фенечками» на одежде. Хиппи и панки принимали девиц за рокерш, неодобрительно косились. Фелиция сразу их заприметила, по описаниям подружки, попросившей приютить своих знакомых. Подошла к приезжим.

— Вам, случаем, не в «Три Поросенка», герлы? — спросила у них.

— А ты та герла, что из Корабелки, — утвердительно сказала хриплым голосом девица постарше и помассивней. — Едва тебя дождались.

— Ну, раз мы все-таки встретились, пошли в метро, — заключила Фелиция.

— Эн-нетушки, в метро не надо. Страшно там, а нам и на город взглянуть хочется, — воспротивилась собеседница. — Давай до твоей общаги поверху добираться.

Ту, что поменьше, колотила дрожь. Фелиция отвела их в другую забегаловку, взяли по кофе с пирожным и по пятьдесят граммов ликера. С собой прихватили две бутылки вермута. Девицы повеселели, а до того выглядели очень уставшими, с красными глазами и хмурыми выражениями на грязных усталых лицах.

Ехали они в переполненном автобусе без разговоров. Вышли у метро «Автово», добрались на трамвае до проспекта Стачек 111, где на пустыре торчали три двенадцатиэтажные башни институтской общаги, «Три Поросенка». Фелиция волновалась, удастся ли ей провести в свою, среднюю, башню девиц через проходную. Но все получилось так просто, что сама не поверила. Дежурила самая неистовая мегера, тетка лет пятидесяти по кличке Свекла (по цвету толстой свирепой физиономии). Как завидела их, так и кинулась Свекла к вертушке, заперла ее и завопила:

— Кто такие? Не наши! Не пущу!

— А мы ее сестры, тетка. Приехали в гости, по городу погулять. Вы, тетя, не переживайте. Вредно! — вяло проговорила та герла, что была постарше.

И вдруг как-то нагло и со злобой зыркнула глазами на Свеклу. Фелиция решила — все, можно поворачивать, штурмовать второй этаж с задов дома. Но произошло непонятное.

— Сестрички приехали? — самым неестественным образом умилилась вахтерша, и ее толстое лицо расползлось как каша. — Ты, сестричка, накажи этой (ткнула пальцем в Фелицию), чтобы училась, да, училась старательней, а гуляла поменьше.

— Разберемся, — кивнула «сестра».

Щелкнул замок на «вертушке», они прошли, не оглядываясь, к лифтам.

— Круто ты с ней, — сказала Фелиция девице в лифте.

— А я крутая. Привыкай, — ответила та и снова, уже на нее, зыркнула.

Фелиции стало неприятно, — сама себя считала не маленькой девочкой. Не привыкла, чтобы другие бабы в разговорах брали верх. Но чем-то нравилась ей девица.

— Ладно, пора назваться. Я Фелиция, коротко Фея. А вас как? — спросила как можно радушней.

— Если ты фея, мы скорее ведьмы, — впервые крутая гостья расхохоталась. — А зови меня просто Герлой.

Она повернулась ко второй приезжей, протянула ладонь для знакомства. Но маленькая девчонка игнорировала и ладонь, и ее вопрос.

— Не лезь к ней, она в злющем отпаде с утра, — посоветовала Герла. — И вообще она не любит разговаривать. В молчанку играет по жизни. И зовут ее Молчанкой. Ну, как тут у вас с парнями? Подходящие кадры найдутся?

— На выпивку позвать хочешь? — с пониманием кивнула Фелиция.

— На еблю, — уточнила Герла. — Двое суток по трассе перлись, и без единого оттяга.

От такой крутости и Фелиции пришлось заткнуться. Привела в свою комнату на десятом этаже, под семейными верхними этажами, там всегда вопили младенцы и ругались молодожены-студенты. Фелиция поставила на электроплитку чайник, глянула в ящик за окном — продуктов не было. Пошла побираться по соседям, чтобы накормить гостей.

Как бывает, поговорила о чем придется с одной, с другой знакомой, и вернулась лишь через час. Фелиция не сразу признала свое жилье: входная дверь нараспашку, на радиоле визжит Патрисия Каас; в незакрытой ванной моется Молчанка — вся белая, что на голове, что ниже, тощая, с неприятно наглыми, рыбьими глазами. Пальчиком поманила хозяйку. Из комнаты доносился разудалый гам. Фелиция глянула туда — человек пять вместе с Герлой пели под гитару, наплевав на песенки француженки, ржали, откуда-то появилась и валялась на газетке пища.

— Эй, ты чего не запираешься? Не справилась с шпингалетом? Или клаустрофобия? — спросила Фелиция у Молчанки, мокнущей под струей душа.

Та покачала головой. Пальцем ткнула в бутыль болгарского шампуня, в мыло и вехотку на полке, потом на себя.

— Пользуйся, — кивнула хозяйка.

Фелиция хотела уйти в комнату, но жестикуляция Молчанки продолжилась. Ткнула узкой мокрой ладошкой в живот Фелиции, затем провела пальцами по слипшейся от мыла полоске волос на своем лобке и задрала кулачок в мужском торжествующем жесте.

— Трахаться хочешь? Ну так, на здоровье, — отмахнулась от странной девушки. — Вон сколько козлов набежало. Жаль, конечно, что именно завтра утром мне надо курсовую сдавать, видно, не судьба. Отложим на новый год.

Герла сумела разыскать для пьянки самых отъявленных во всей общаге балбесов и пьянчуг. Как она умудрилась безошибочно их выловить из вонючего муравейника со множеством комнат и коридоров, оставалось удивляться. Или сами слетелись, будто мухи на свежачок? Этого Фелиция не поняла, да и не дали времени на думы. Пили до утра, жутко и ожесточенно. Герла здорово, низким прокуренным голосом, пела песни под гитару. Сперва хипповские, потом, пьяная, рок-н-ролльные, Умки и Янки Дягилевой, затем появились, вероятно, собственные песни, густо сдобренные матами и оскорблениями в адрес мужского пола. Но развалившимся на полу и на двух кроватях парням нравилось.

Все время кто-то приносил спиртное: бутылки с водкой, самогонку, настоянную самостоятельно на дрожжах бражку, иногда и портвешок с мадерой попадали внутрь круга, не отказывались от пива и всякой кислятины. Все без исключения накурились анаши.

Герла прилюдно овладела здоровым лысеющим мужиком (про которого говорили, что учится второй десяток лет в Корабелке). Ловко разворошила на нем штаны, ухватила за достояние и накрыла собой, приспустив под юбкой трусики. Закачалась, закрыв глаза, вдобавок сладострастно кровянила ногтями руки и лицо друга. Тот после акта не встал, уснул. А Герла уже взасос целовала другого.

И Фелиция весьма накурилась, анаша всегда на нее сильно действовала, а у приехавших автостопщиц она была особенная, неразмешанная и импортная (если не врали).

Она не подпускала к себе мужиков, каждого знала не первый год, и всех считала пустозвонами. Молчанка тоже пила и ела в одиночестве, причем ела так много, что Фелиция в какой-то момент умилилась — ах ты, малютка голодненькая! Подсела к диковатой малютке, приобняла за плечи и застыла в столбняке: проворные, жесткие, как стальные скобы, пальцы Молчанки мгновенно залезли к ней под свитер и содрали чашечки лифчика с груди...

Фелиция никак не могла понять, что она чувствует, а тем более — заставить себя что-то предпринять, вспылить или самой проявить нежность и ласковость, налиться истомой. Вяло и боязненно следила за действиями Молчанки, а какой-то яд, неспешный, приторный, все-таки растекался по ее телу. Молчанка повалила ее на спину, одним рывком задрала на ней юбку, чуть ли не на голову (любимую, единственную приличную юбку!). Фелиция тут рассердилась, попыталась оправиться и скинуть с себя девчонку. Но та крепкими властными ладошками ухватила ее за щиколотки, рывком раздвинула ноги, так что чуть не стукнула хозяйку по лбу ее собственной коленкой. И взгромоздилась между бедер Фелиции, с каким-то глухим стуком, надавив чем-то крепким и острым до боли, как будто вместо лобковой косточки у нее был маленький мужской член. И закачалась на распластанной беспомощной Фелиции, быстрее и быстрее, опрокинув назад голову с задранным к потолку ртом, не издавая ни звука. Очень быстро кончила, ухнула, вскочила с Фелиции и отошла в угол, села там маленьким комочком. А Фея осталась брошенной на обозрение, холод и позор, лишь на полпути к собственному кайфу... Плохо соображая, поднялась, закуталась в одеяло, спихнула гогочущего парня с кровати, сама улеглась там.

— Что, не дала кончить? — громко заметила Герла. — Она такая, самая распоследняя из всех стерв. Подожди маленько, я тебе помогу. Вот спою, разгоню всех этих мудаков и утешу.

Герла нащипывала на струнах какой-то медленный мотивчик и пела:

Темной ночью, божья тварь,

Крыльями не трепыхай,

Темной ночью я живу

В чаще.

Заколдую, приманю

Мужичка, его дуду

Зацелую, затужу,

Изломаю, изведу,

И оставлю помирать

В чаще.

Выйду на поле-поляну,

Взвою волком, рысью стану.

Вырву у купцов сердца

И сожру, а их глаза

На дороге разбросаю

И укроюсь горностаем

В чаще...

Сперва Фелиция, завернувшись с головой в одеяло, слушала с легким отвращением, но под конец песни, когда голос Герлы налился злобой, криком, хрипом, сама Фелиция вдруг вспомнила мужа, вспомнила мужиков, на которых обламывалась, и возненавидела их всех. И тех, кто пил в ее комнате, хохотом и хлопками приветствуя песню Герлы.

Фелиция вскочила с кровати, принялась пинать и выталкивать из комнаты мужиков. Тем же занялась Герла. Никто не сопротивлялся, но у многих отказывали ноги, и люди валились в коридоре, мордами к двери в комнату Фелиции. Она заперлась. Молчанка перелезла на опустевшую постель, развалилась и храпела, не потрудившись раздеться.

Звенели на полу, перекатываясь, пустые и недопитые бутылки, остро пахли разрезанные луковицы и селедка; огрызки на газетах заполнили собой весь пол. Какая-то дрянь успела незаметно наблевать в углу за шкафом.

— Нда, стремная атмосфера, — огляделась Герла. — Наплюй на это. Я с утра суну пятерку уборщице, пусть помоет и приберет все.

Она бережно упаковала гитару в кожаный чехол.

— Чье это ты пела? — спросила Фелиция, ее все еще знобило, пришлось плеснуть в стакан водки и выпить.

— Что, не понравилось? Или прохватило? Я не мастерица насчет стишков, но иногда хочется такое спеть, свое, настоящее... Ты лучше не хули мою песенку, а то я тебя потом обижу, — пригрозила с ухмылкой Герла.

— Нет, меня как раз прохватило, как ты выразилась. Впечатляюще, — сказала Фелиция.

Она сидела и ждала, когда водка ее согреет. За окном чуть-чуть светало. Герла подошла, потянула за руку, заставила встать.

— Ладно. Я тебе кое-что обещала. Пошли в душ, помоемся на пару, себя заодно потешим. Тебе в новинку?

— Отчасти, — туманно ответила хозяйка, но за ней пошла.

В душе они мылись и возились долго, часа два. Голые, усталые, но довольные вернулись в комнату, в обнимку упали и заснули.

Проснулась Фелиция одна. В комнате было холодно и чисто. Перед ней стояла Герла, одетая в дорогу и с гитарой на плече.

— Я ухожу, рыбонька. Дела у меня в городе. Вряд ли вернусь в ближайшие дни, но ты жди и верь. Молчанка почему-то решила с тобой пожить, понимаешь ли, понравилась ты ей. Приворожила, сука такая! — Герла рассмеялась.

Фелиция глянула на вторую кровать — Молчанка вовсю еще спала. Ее короткие светлые волосы рассыпались на подушке.

— Когда она успела тебе об этом сказать?

— Молчанка не говорит, дура ты такая. Я нутром чую, что ей в данное время требуется. Поживи с ней, тоже чуять будешь. Прощай, а с ней ты поосторожней, вообще-то...

Герла склонилась и грубо, по-мужски поцеловала Фелицию — ее длинный язык с черным налетом никотина какое-то время ощупывал десны и зубы студентки. Затем выпрямилась, махнула хвостом волос, подкрашенных хной, и ушла, хлопнув входной дверью.

7. Радости и хлопоты Егора

Поздним вечером Фелиция вернулась на Литейный, в квартиру Гаврилы Степановича, где ее терпеливо ждал больной Егор. Из общаги она ушла почти сразу же за Герлой, боялась оставаться наедине с Молчанкой. В институт не поехала, на занятия было начхать, не то настроение, а репетиций у Петухова в этот день не было. Шаталась, ждала, когда пройдет похмельный стук в голове. Сильный леденящий ветер помог справиться с недомоганием. Еще она пыталась разобраться в себе, понять, что и зачем происходит с ней. Но бросила разбираться, решив почему-то, что все это в кайф, все эти поразительные люди и приключения. И ей стало весело.

Открывший Егор имел на себе рубашку и брюки, потому что считал, будто почти выздоровел (осталась лишь слабость и легкий жар).

— Ждал? — сурово спросила Егора Фелиция на пороге.

— Конечно, — Егор возбужденно закивал. — Тут мой братик заскочил, так уломал его за тортом и вином сбегать.

— Ну и зря. Пить я сегодня не могу, всю ночь в общаге гуляли. Немного мне не по себе, Егорушка, — ласково пожаловалась девушка. — Кажется, я во что-то вляпалась.

— Стряслось что-то? — спросил обеспокоенно Егор.

— Не то чтобы стряслось. Но душа моя смущена и сконфужена. Об остальном молчок, — высокопарно продекламировала Фелиция. — Плюнем и двинемся дальше. Разврат, так разврат! — присовокупила совсем загадочную для него фразу. — И чего я раскисла? Все нормально, доставай свое вино.

На самом деле Егор вовсе не хотел пить, обрадовался было, когда и Фелиция высказалась против. Но виду не подал — желания девушки были для него законом. Достал вино и еще водку, опорожненную на треть, со вчерашней встречи она стояла под его кроватью.

Причиной его трепета и прилежания был один простой, а для Егора щекотливый и важный аспект. Он был профаном по части секса. Опыты над ним в интернате проводились, там подобного не избежал никто, но полезного в тех издевательствах и унижениях не почерпнул, забыл начисто, чтобы не расстраиваться лишний раз. И был согласен пить, болтать, пока язык тряпкой истертой не отвиснет, слушать грубые выражения, все это оттого, что надеялся стать более общительным, стать полноценным парнем, если Фелиция (которая ему очень сильно нравилась, несмотря ни на что) будет к нему благосклонна: в жизни и в постели.

Выпили по первой. Егор разволновался, вспотел, чтобы успокоиться, поставил на проигрыватель пластинку Шуберта. Осторожно присел на край кровати, куда раньше уселась по-турецки Фелиция. Она ела с огромным аппетитом.

— У тебя лицо мокрое, — с набитым ртом сообщила ему. — Тащи градусник, будем мерить тебя.

Ее легкая прохладная ладонь забралась к нему под рубашку, нескромно подвигалась там, нащупала подмышку и запихнула стеклянную трубочку. Подлый градусник, как обычно, показал плюс сорок. Тогда они выпили по третьей, чтобы никто не болел.

— Ты не вздумай дуба при мне дать, — попросила Фелиция. — Меня в Кресты сразу отвезут, скажут, что больного насмерть напоила. И будут правы!

Почему-то ее опасения очень рассмешили Егора, он рассмеялся, вскочил на ноги и запел без признаков музыкального слуха, наперекор шубертовским аккордам:

Я твой король, я твой король,

А ты моя королева...

И девушка развеселилась, от хохота и дрыганья ногами упала с кровати. Поднялась и тоже стала танцевать, подскакивая вокруг Егора и подпевая...

Они целовались, сперва редко и целомудренно, потом более страстно и глубоко, с задержкой дыхания, с закрытыми глазами. Егор изо всех сил прижал Фелицию к себе, она укрыла голову у него на груди. Ему было очень приятно.

— Послушай...

Он что-то хотел сказать, слегка отстранил ее, а Фелиция, как неживая, поддавшись его рукам, рухнула на кровать. Она уже спала. Егор сидел рядом, смотрел, как девушка спит. Трезвел и, чтобы не терять настроя, сам себе налил чуток, выпил, пожевал. Выскочил на секунду в ванную комнату, съел из тюбика зубной пасты для аромата. Вернувшись, глубоко вздохнул и лег рядом со спящей. Лежал, понемногу заключая ее в свои объятья, и убеждал себя, что надо, да, обязательно, вперед, должен решиться на что-то дерзновенное.

А Фелиция нагрелась во сне, стала нестерпимо горячей, зашевелилась, укладываясь поудобнее. Ее рука упала ему на голову, невзначай ухватила за ухо. Что-то бормотнула — Егор узнал текст Гертруды из пьесы Шекспира. Восхитился Фелицией еще больше: во сне продолжает репетировать, такая творческая натура! Он нащупал через кофту застежки ее лифчика на спине. Стыдно было, вовсю звенело в голове и казалось — она притворяется, что спит, и ждет от него смелых и ловких действий, ждет наслажденья... Он прикасался губами к ее приоткрытым губам, и даже легкий запах алкоголя, исходящий от Фелиции, казался ему чарующим. И дышала она временами тише, а потом взволнованней, и ресницы иногда подрагивали. А еще вздрогнули и сдавили ему ухо пальцы ее руки. Пора!

Он запустил руку под кофту, поглаживая теплую голую спину, наудачу помял пальцами застежку лифчика, но тот не отперся. Тогда, стараясь действовать как можно нежнее, слегка перевалил ее с бока на живот, задрал кофту и залез под нее с головой. Нащупал зубами и разгрыз крепежные полоски ткани на спине, иногда его клыки клацали о металлические детальки застежки. Скинул с плеч Фелиции обе бретельки, просунул их над горячими безвольными руками, — и отнял с ее груди лифчик. Фелиция спала дальше с задранной на плечи кофтой, с обнаженными грудями. Грудки были маленькие, а красные соски довольно крупными. Тут он не смог удержаться, вскрикнул и припал к ним.

Присосался ртом к левому соску. Фелиция зашевелилась, а он залез обеими руками под юбку, ощупал прохладный шершавый материал чулок. Гладил и мял, будто массажист, крепкие напряженные мышцы выше коленок. И охнул от горя — снова его руки наткнулись на какие-то ремешки, пряжки, замочки, а лезть туда головой, в самое потаенное место, чтобы опять грызть, он не смог бы решиться. Ножик с табурета достать? Он там во время выпивки был оставлен. А если насмерть девушку перепугает? Крепче прижал ее, крепче поцеловал, одной рукой потискивая грудку — сосок был уже напряжен донельзя, на ее губах скользила легкая улыбка.

— Офигительно, — сказала она, упорно не открывая глаз, сонным мечтательным голосом. — И дальше в том же духе...

Егор больше не мог ждать и терпеть и соображать. Разорвал на ней трусики. На глаза и на разум натекло что-то черное и грохочущее, как хэви-металл. Что и как было дальше, он не знал, иногда улавливал согласованность движений, ее команды, ее крики, иногда перед ним распахивались ее остекленевшие глаза. Сам тоже кричал, звонко и отчаянно.

Лежал без сил на совершенно мокром пододеяльнике. Ветер позвякивал снаружи стеклами окна. Изнутри стекла запотели, и влага скатывалась вниз, на подоконник, крупными стыдливыми каплями. Чуть-чуть была видна пурга на улице. Она лежала рядом с ним, ничком, гладила его с бесстыдством наперсницы, шептала:

— Ну все, надо же, не верится... Родненький, такого кайфа и не снилось мне... Ты только посмей с другой связаться, обоих порешу, так и знай... Не спрячешься, не сбежишь, найду...

Было одиннадцать утра. Они не успевали на занятия, надо было хотя бы наесться (голодными были, как зимние волки) перед тем, как бежать на репетицию в театр.

В театре Фелиция что-то такое сказала двум остальным девушкам (кроме Светы-Офелии появилась администраторша, толстенькая девушка, отвечающая за все вещи, принадлежащие театру), и сказала именно про Егора, потому что обе поглядывали на него, куда-то чуть ли не в пах смотрели, и беззастенчиво хихикали. Света умудрилась забыть про приличия и нравы — на сцене, улучив момент, вдруг тронула рукой его передок. Он отшатнулся с выражением неимоверного ужаса на лице, а она звонко рассмеялась. В результате он не смог ничего сделать и запорол роль. Пытался было, как прежде, возненавидеть Гамлета, напугать и погонять того по сцене. Хрипел голосом Призрака (фальшивым голосом фальшивого Призрака), дергался и выпрыгивал из-за спины. А Гриша-Гамлет, подлец, даже для вида не испугался, напротив, ухмылялся, словно мстя за неприятные встречи в прошлом.

Усталый, сконфуженный девушками Егор почти плакал. Самовольно слез с помоста в разгар репетиции и пошел прочь. Петухов догнал его, как мог, успокоил. Объяснил, что опыта у Егора нет совсем, и он за время болезни выпал из общего ритма, обязательно нужны одна-две репетиции, которые помогут ему оклематься и попасть в свою тарелку.

Егор кивнул, привычно направился в дальний темный угол зала. Болела голова; особенностью его организма было то, что трезвел долго и мучительно. Перед глазами вдруг с четкостью японского телевизора выплыли картины происшедшего этой ночью: неистовость, вычурность и бесстыдство сотворенного им и Фелицией заставили его покраснеть и привстать с кресла, будто маленьким он узрел кадры жесткого порнофильма.

Что с ним было? Откуда смелость, если не наглость и жестокость? Зачем и откуда замашки сексмена? Тек пот, дрожали руки, ему перестало казаться, что за ночь он был осчастливлен и вознесен на небеса. Он пытался отмахнуться от чувства страха и недоумения, переключиться на сейчас, на репетицию, тем более что на сцене бурно разорялся Петухов.

Репетиция шла опять иным, нежели в предыдущие встречи, порядком. Правила бал нынче королева Гертруда. Это была не заботливая мамаша, не раздираемая совестью, сыном и мужем тетка. Эта королева до краев наполнилась похотью и цинизмом. Гертруда заигрывала со всеми: от стражников, гробокопателей до мужа и Гамлета. С кем-то кокетничала небрежно, походя, с другими заинтересованно и настойчиво (как с Лаэртом и Полонием). Гамлета она похлопывала по пухлому заду, чем ассистент Гриша был крайне недоволен. Офелию возненавидела, норовя дать пинка или подножку (Фелиция заметила заигрывания Светы с Егором и теперь кипела гневом), в конце концов уловила момент, спихнула Офелию в яму, изображавшую речку. Егор смотрел, чего вытворяет его девушка, терпел, — и вспыхнул яростью. Пошел к сцене. Дождался знака от Петухова и включился в действие. Как раз посреди выяснения отношений Гамлета с мамашей.

На этот раз Гертруда увидела Призрака. Что-то ей бубнил Гамлет, Призрак тихо подходил от кулис, смотря на нее, обижаясь и стремясь ее обезвредить. Девушка побелела без пудры, оцепенела, а опомнившись, скакнула за спину Гамлета. Тот тоже, еще не повернувшись к пришельцу, понял, что ужас вернулся к ним, сам стал пятиться назад, ловя рукой край кулис. Егор хотел дать знать Фелиции, что недоволен ее поведением, ее вульгарностью, бесстыдством, гонором. Но он не знал, что пугает и ожесточает девушку; она, как затравленный зверек с судорожным оскалом клыков, огрызалась, досадуя на свой испуг и немощь. На том все разом кончилось. Удивленный ее сопротивлением, Егор опять ушел. Петухов делал последние замечания. В этот день актеры устали особенно сильно.

После репетиции Фелиция пребывала в сильнейшем возбуждении. В закутке туалета, умываясь вместе со Светой, чистым выдержанным матом объяснила той, что Егор вместе со своим талантом и прочими достоинствами принадлежит ей одной. Для проформы пару раз дернула блондинку за некрепкие прядки волос (и смыла с рук вырванные с корнем волосы). Выскочила к поджидавшему Егору, чмокнула и прижалась телом.

— Куда пойдем?

— Не знаю даже. Я хотел на Васильевский опять идти. Но если ты хочешь со мной... Я думал, что ты в общагу... Пошли на Литейный, — Егор не хотел впутывать ее в свои ночные проблемы.

— Я пойду с тобой на Васильевский, — решила Фелиция. — Давай попробуем на трамвае подъехать, если они еще ходят.

Шел двенадцатый час ночи, они дождались трамвая, который отвез их с проспекта Стачек до Декабристов. В трамвае Фелиция обнаружила в другом конце полупустого вагона Свету; напарница по сцене сжалась и отвернулась на боковом сиденье. Фелиция подошла к ней.

— Нафиг за нами увязалась?

— Больно нужно. Мне на Театральную площадь надо, — неуверенно соврала Света, — у меня там мальчик живет.

— Если пойдешь за нами, в Неве утоплю, — пообещала Фелиция.

С лучезарной улыбкой вернулась к Егору, подсела, обняла его, покусывая зубами мочку его левого уха.

— Фея моя, расскажи, что с тобой происходит? Ты еще вчера, как пришла, говорила о неприятностях. Мне кажется, и сегодня с тобой непонятное творится, — сказал Егор.

— А чего непонятного? — удивилась Фелиция. — Сладко живется, сладко спится с тобой, вот и веселюсь.

— Почему ты такая стала на сцене?.. Ты что-то не то играла.

— Не тебе об этом судить, уж не обессудь, миленький, — обиделась девушка. — Петухову очень понравилось, Грише тоже, так что не надо. Вот у тебя проблем хватало.

— Когда я сегодня призрака играл, мне показалось, что ты стала воевать, что ли. Гамлет испугался, понятно, а ты нет, ты враждовать стала, будто... — Егор говорил очень серьезно, но непонятно — Фелиции стало скучно.

— Чего вы все меня ругаете да пугаете, — вдохнула она. — То эти две шлюхи с хвостами терроризировали, теперь и ты начал. Я на сцене почувствовала, что ты хочешь напугать, но я-то тебя знаю всего, со всеми косточками, и решила не поддаваться. И выстояла!

— Какие шлюхи с хвостами? — спросил тихо Егор, его стала трясти мелкая дрожь; отчего, сам не понимал, но почувствовал опасность.

— Да привязались тут, сама согласилась их поселить на время. Теперь в общагу боюсь вернуться, одна все еще там сидит. Не надо о грустном, миленький, чего доброго, за чокнутую посчитаешь.

— Расскажи мне о них, — сказал Егор.

— Нечего рассказывать, — буркнула недовольно Фелиция.

— Одна здоровенная, властная. Другая альбиноска, с белыми волосами и немая. Так? — спросил Егор.

— Нет, ничего подобного. Да и не обращай ты на мои рассказы внимания. Наврала я, всего лишь напилась со скотами, сама не знаю зачем. Нам выходить, завязывай с расспросами...

8. Второй поход на остров

Они вышли из трамвая и пошли по красивой заснеженной улице. Света осталась в трамвае, но следующая остановка была сразу за углом, Фелиция подозревала, что девица выскочит там и снова увяжется за ними.

Ярко сияли в черной густой ночи синие и желтые лампы фонарей. Справа от них громоздился нелепый ящик Мариинского театра. Они перешли улицу, по переулочку направились к Мойке. Сзади их нагоняли двое парней в черных кожаных куртках. Егор завел девушку в подъезд, якобы погреться у труб с горячей водой, на самом деле хотел пропустить парней бандитского вида. Фелиция догадалась, съязвила:

— Чудак, ты никого не бойся. Я сегодня такая сильная, я этих лопухов изувечу, если они тебя хоть пальцем тронут.

Егору очень не нравились ее шутки, но молчал. Два моста, один ажурный, с чугунными перильцами, предназначенный для пешеходов, другой для трамваев и машин, — ждали их. На пешеходном стояла старушка с собакой. Животное с высоты пускало струйку в Мойку. Егор решил миновать мостик, пошел ко второму, с рельсами.

— Нет, пойдем по этому, — воспротивилась Фелиция. — Он называется Мост Поцелуев. Все влюбленные должны сюда приходить и целоваться для прочности своего чувства.

Они поднялись на выгнутый горб моста, остановились. На льду под мостом лежали спящие утки. Пес сразу заинтересовался Егором, подбежал и обнюхал его башмаки.

— Не бойтесь песика, песик у нас добрый, — засюсюкала старуха, заметив, как Егор отдергивает ноги.

Решительно пригнув к себе голову Егора, Фелиция впилась губами в его рот, какими-то глотательными движениями старалась забраться глубже, внутрь, словно высасывая из источника влагу. Сперва это было приятно, затем Егор почувствовал неестественность этой показушной страсти, легонько попытался ее отодвинуть. Фелиция не отпускала, сильно прищемила зубами его губы, так что брызнула кровь. Ее длинный проворный язык забрался в дырки его горла, он понял, что задыхается.

Среагировав на его брыкания, зарычал и ощетинился пес. Гавкнув, впился клыками в его лодыжку, сразу прокусив до кости. Егор яростно засопротивлялся, отдирал от себя девушку, ее приросшую физиономию, одновременно пиная наугад пса, болтающегося на ноге. Удалось с размаху ударить пса о чугунный столб — пес завыл, разомкнул клыки и сорвался с ноги Егора вниз, под мост. Фелиция, будто безумная, цеплялась руками, не давая ему вырваться — хватала за руки, одежду, и ногтями, как граблями, прошлась по его щекам, оставляя глубокие рваные царапины. Ее волосы выбились из-под шапочки, на нее летела его кровь — зрелище было настолько омерзительное, что Егор ударил ее в грудь кулаком. Девушка отлетела, упала и покатилась с моста обратно на набережную.

— Сволочь, что ты делаешь? Ненавижу! — крикнула Фелиция.

Тут еще и бабка налетела, ухватисто подсела под него, пытаясь толкнуть на перила и дальше, с моста. Егор почти перевалился, никак не ждал от старухи такой силы, чудом успел удержаться руками за чугунные узоры на ограде. Стукнув подошвами, башмаки вернулись на камни моста. И он успел заметить, отбиваясь от старухи с серым высохшим лицом, как там, за лежащей и вопящей Фелицией, движутся тени новых женщин. Ни смотреть, ни решать, чего им всем нужно, он не стал. Прыжком обогнул старуху и помчался по шпалам трамвайных путей, вдоль мрачных стен порохового арсенала, успевая прихрамывать из-за жгучей боли в прокушенной ноге.

И бежал, не оглядываясь, долго. Миновал площадь Труда, взбежал на мост лейтенанта Шмидта. На мосту дул сильнейший штормовой ветер с залива. Мост дрожал, скрипел, ворочался, будто космическая махина перед стартом в небо. Вибрирующие листы металла уходили из-под ног бегущего. Он задыхался, очень больно щемило в животе, холодной слякотью булькала в ботинке кровь, и огненными стрелками кололись на каждом прыжке поврежденные мышцы ноги. Кто-то шел навстречу ему по тротуару моста. Егор шарахнулся в сторону, не дожидаясь, когда тот начнет нападать. Фигура идущего заметалась, отстала и потерялась сзади, потому что бежал Егор очень быстро. А впереди он снова видел поджидавшее его существо — укутанный в тулупы рыбак сидел в начале моста, потряхивая спиннингом над ледяным каркасом невского русла. Рыбак встал, заслышав топот бегущего, повернулся и вышел навстречу.

— Прочь! Раздавлю! Удушу, гадина! — завопил гневно Егор.

Рыбак все-таки занервничал. Мелкими гадливыми шажками на тоненьких ножках отпрянул с пути Егора, но тут же свернулся в комок, и хрустящим на морозе шаром из овчины покатился под ноги Егора. Егору пришлось изо всех сил прыгнуть, лететь вверх и вперед, чтобы не задеть препятствие и не упасть. Куда-то унеслись сбоку черные перила, показалось, что он взлетел слишком высоко над мостом, что парит в пустоте над рекой. Оставалось лишь распластаться черной летучей мышью, заледенеть внутри ураганного шелестящего ветра, упасть на лед, изломать себя и камнем уйти на дно...

Но он не упал. Приземлился на обе ноги (отчего хрустнули в ступнях кости, отдачей боль ударила по ногам до бедер) и снова побежал, как хромая запуганная кляча, шарахаясь от фонарей и теней редких прохожих. И за клячей на оставленных в мерзлых сугробах вмятинах стыли бисеринки крови...

А ведь Света не могла не последовать за ними. Фея с утра пришла в таком блаженном виде, так потягивалась и жмурилась, что любой девчонке стало бы ясно, насколько хороша была ночка. Еще и сболтнула им с администраторшей, с видом холеной сытой кошки (медленно распахивая и прикрывая глазища), — что если и есть в городе лучший ебарь, так это он, Егорушка, и такого никому никогда не испытать, а она, видите ли, испытала и будет крепко держать блаженного новгородца в кулаке. Сама Света провела ночь с Петуховым, пьяным, хмурым, бессильным в постели. Петухов давно спивался, в последнее время пристрастился колоться, поэтому их сожительство было почти номинальным. И Свете, конечно, стало обидно и завидно. Что-то в ней возмутилось, распалилось, она решила сразу, без обиняков: отобью!

Она признавала, что Фелиция крута и сильна. Но себя считала похитрее и половчее. Ведь с Петуховым Фея тоже первой переспала, когда тот только объявился в Корабелке, — да не с Феей живет Петухов, и не Фее доверил лучшую роль Офелии. С Егором может случиться то же самое. Еще и Петухов ночью сказал ей, что если Егор с пути не свернет, то лет через пять станет звездой всесоюзного масштаба! И он, Петухов, собирается вместе с Егором, в одной связке, рвануть наверх.

— Смоктуновский раньше мог такое же на сцене вытворять, а теперь никто не может. Это уже не перевоплощение по Станиславскому, не реалистические добротные портреты, а какие-то мистические штучки, метафизика лица и тела, — задумчиво поделился с подружкой мэтр.

Она слушала, смотрела на своего старого и больного любовника, с лицом обрюзгшего мальчика, и думала, что опять промахнулась. Лет пять назад нашла себе «гения-живописца», чего только с ним не вытерпела, а он один уехал за бугор. Даже письма, не то что вызова или посылки, не дождалась, утешаться можно было одним — там его действительно признали за дарование, выставки и вернисажи шли чередой. А Света нашла для себя Петухова, разузнав, что и он ходит в непризнанных гениях. Кто-то сказал ей, что во время стажировки в БДТ Петухов помог своими ценными наблюдениями Товстоногову при постановке «Истории лошади». Да вот слаб здоровьем Петюньчик Петухов, загнется от героина раньше, чем куда-либо пробьется.

Те ужасы, которые вытворяли нынче на сцене Фелиция и особенно Егор, ее впечатляли, но не пугали. Она себя актрисой не считала, ходила в труппу ради развлечения (ну и Петухов под присмотром пребывал). Но в Егора Света поверила накрепко. Успела в туалете, получив трепку от Фелиции, обмыться ледяной водой из-под крана, вылила на пухленькие грудки и бедра полфлакона французских духов, стянула и спрятала несвежие трусики.

Холодно и боязно ей стало, когда брела, таясь за оградами и в подъездах, вслед Егору с Фелицией. Страшно было, когда в трамвае засветилась. Но у моста Поцелуев было так страшно, как никогда в жизни. Она видела, догадывалась, что этой ночью затевается нечто совсем необычное. Парочка брела себе в пустынном, огороженном чьей-то волей пространстве, а вокруг кружили, выныривали, сходились и шушукались какие-то старушки, девки, скособоченные и испитые мужики со звериными и рыбьими харями, и всех их интересовали двое влюбленных.

А потом вспыхнула эта драка на мосту. Она сперва была далеко, подползла, когда Егор уже перемахнул через мост и исчез, топча шпалы коваными башмаками; Фелиция лежала на снегу, плача и визжа. Прямо перед Светой вынырнули из темного дворика две девицы. Одна, молоденькая и щупленькая, на вид не больше пятнадцати лет (Фея лежала под светившим фонарем, и Свете удалось все разглядеть в деталях), подошла к Фее и помогла ей встать, почти насильно на ноги поставила. А затем размахнулась снизу и как залепила ей пощечину, еще сильнее, чем Егор перед этим стукнул. Фелиция отлетела, но удержалась на ногах. Малявка опять подошла, схватила ее за руку и потащила куда-то обратно, в сторону Мариинки. Самой Свете пришлось сложиться вдвое за низенькой оградкой на входе во дворик. И Фелиция шла покорно, немая и испуганная! Будто малявка имела над ней непонятную магическую власть. И это еще не все: на мосту осталась вторая, долговязая девка, с кожаным рюкзачком за плечами и гитарой в чехле на боку. Она помогла встать старухе, как-то нежно, отечески погладила, поправила у той платок и волосы и пошла сама за Егором по трамвайным путям. У Светы не хватило духу тоже отправиться туда, где исчезли в черном мраке над каналом Егор и длинная девка. Оказалось, напрасно она затратила половину ночи, французские духи и новые трусики, потому что пошла прочь несолоно хлебавши, отчаянно боясь и дрожа от холода. Ей нужно было идти пешком через полгорода на квартиру Петухова.

Вероятно, он давным-давно, или всегда, знал, много лет помнил, куда должен попасть на Васильевском острове. Во всяком случае, ни разу не задумался, не остановился, чтобы оглядеться. Шел по набережной, мимо полуразрушенного особняка с дорическими колоннами, в котором ютилась островная милиция; мимо пристаней с баржами и лесогрузами. Затихал ветер, посверкивали остатками сметенного инея деревья, марширующие двумя шеренгами по аллее. Он издалека увидел и узнал церковь. Эта церковь стояла, как и раньше, в двух кварталах от его родного двора. В его детстве она была без куполов, а теперь уже виднелись серые палочки крестов над рыжими сотами строительных лесов.

Он пришел к церкви на набережной Шмидта. Обошел ее с двух сторон: на всех дверях висели тяжелые навесные замки. Вошел, перепрыгнув через низкий забор, в церковный дворик, побродил среди ящиков и строительных механизмов, куч песка и глины, пробрался к дверце, ведущей в подвал. В крохотном оконце блистали блики света.

Он постучал в дверцу, сшитую из толстых дубовых досок, скрепленных широкими железными рейками.

Грохнул засов, дверь со скрежетом проехала по каменному крыльцу, на пороге появился поп. В суконном выцветшем пиджаке, под который для утепления надел засаленную плотную жилетку, в пузырящихся, с прорехами, штанах. Мельком оглядел взъерошенного, усталого Егора.

— Ну что, приполз? Давно ждал тебя, Егор, — приветствовал его поп, посторонился, приглашая войти.

Судя по всему, здесь поп и жил: среди ящиков, тюков, деревянной рухляди, с маленькой буржуйкой в крохотном закутке, от которой едва тянуло теплом, хоть бока печки накалились до малинового отсвета. В углу потолка теплилась лампадка с крохотной иконкой, ниже висело старинное грубое распятие. Егор чувствовал себя очень неловко, озирался, будто так и не понял, где и зачем он оказался.

— А я уже заждался. Боялся, что подохну, не свидевшись и ничего не сказавши. Если ты сам имеешь, что спросить, ты спрашивай. Возможно, у нас мало времени, ночь на исходе, а до рассвета тебе надо будет уйти.

— Зачем я вам? Зачем вы меня ждали, зачем искали раньше? Там, в Новгороде, куда меня увезли. И здесь. Зачем вы пришли на кладбище, когда мою мать хоронили? — Егор не старался смягчить свой голос, говорил резко и отрывисто.

Поп грузно плюхнулся на лавку у стола. Налил из большого зеленого чайника себе в чашку дымящегося кипятку, пахнувшего мятой и чабрецом. Налил чаю и Егору, молча пододвинул вторую чашку парню. Егор стал прихлебывать, обжигая кипятком губы и язык — замерз, как оказалось, очень.

— Я бы тебе налил сто грамм, да нельзя. Тебе сейчас соображать хорошо надо, — поп с сочувствием следил, как ежится и подрагивает от озноба Егор. — Давай для почина расставим акценты. Мне твои претензии похрен. Ты и сам мне не особо нужен, одни неприятности и хлопоты, или что-нибудь похлеще из-за тебя получу. Но мне на это наплевать. Я тебе нужен. Я должен направить тебя, и в отпущенное мне время, которого крохи остались, это мой наиважнейший долг. Долг перед самим собой. Я хочу исполнить долг, умереть в покое, искупив частицу своих ошибок и прегрешений, ты мне зачтешься. Аминь.

Поп перекрестился. Егор попытался успокоиться и собраться с мыслями.

— Кто я? Я понимаю, что отличаюсь от других, от всех. Но не понимаю, кто я и зачем меня сделали таким. Нелюдью какой-то...

— Ты просто колдун, Егор, — очень тихо и мягко заговорил старик, на слове «колдун» опять осенив себя знамением (это покоробило Егора). — Я до сих пор не понимаю, нарочно или случайно истопник сделал тебя своим преемником. Он отдал тебе знание и силу. Мне кажется, это не его грех, это так судьба распорядилась.

— Он гнал меня от себя, в ту ночь... Я не смог уйти. И вы всегда прогоняли меня из котельной, — забормотал Егор, склонив низко голову; он вынужден был снова вспоминать того мальчика, те дни и ночи, свой двор, свои кошмары и боли.

— Ты его пожалел. Дал возможность умереть, иначе бы он страдал очень долго. Колдун не имеет права умереть, не передав свое дело, свою душу, прости господи за такие слова. То есть, он мог бы оставить силу мне или даже кошке с помойки, но не посчитал это правильным. Ладно, если виноват, ему воздалось сполна. Главное усвой: и моя, и твоя судьбы предопределены. Ты должен пройти по дороге. Не пытайся уйти от предначертания, от своей дороги.

— Что мне предначертано?

— Ты стал преемником истопника. Ты должен продолжить его дело, а он боролся с нечистью. По несчастью, ты гораздо слабее его, а времена наступают лихие. Нечисть сильна и вольна, как никогда, и ничто ее не страшит. Поэтому тебе будет очень трудно.

— Почему я слабее?

— Он был потомственным колдуном, его отец и дед и все предки были такими же. Он был черным колдуном, знающим и ведающим, но при том несущим черную, злую силу. Отчасти сам, отчасти с моей помощью он смирил в себе злое начало, желание разрушать. И мы вместе пытались завершить дело его рода, его династии. Все его предки жили здесь и боролись за это место, за людей, которые здесь живут. Ты, Егор, белый колдун. В тебе нет крови предков — нехристей, знахарей, колдунов. С одной стороны, это замечательно для спасения собственной души. С другой — белый колдун слабее черного. Такой колдун, как ты, — глупый, ничего не знающий, ничего не понимающий про себя и про мир вокруг, — у такого колдуна шансы сделать дело и выжить одинаково ничтожны. А ты обязан выжить и выполнить свой долг.

— Разве я кому-нибудь что-нибудь должен? — горько спросил Егор. — Я потерял все: родителей, друзей, свой дом. Я маленьким мальчиком провел несколько лет в психушке. Я чураюсь людей, я одинок и несчастен. Неужели это не все, неужели этого мало? Кому я еще что-то должен, кто еще ждет от меня жертв и участия?

— А я тебе говорю в третий раз. Ты не можешь отказаться от долга, от судьбы. Ты не мог не вернуться в Ленинград. Если бы ты сел на поезд в Рязань или в Киев, то ночью рухнули бы все мосты. Заклинило бы все стрелки на рельсах. И поезд все равно пришел бы сюда. Но скорее всего, при этом погибли бы люди, произошли катастрофы, остались разрушения. Нельзя уклониться от этого. Есть люди с невнятной и смутной судьбой, есть куклы, болтающиеся на нитях. Твой рок жесток, определен, направлен. Поверь и прими это, иначе судьба тебе докажет это, и доказательства предъявит ужасные.

— Ладно, не скажу, что согласился с вами. Пока чисто для проформы расскажите мне: чего вы от меня ждете, что я должен сделать?

— Беда в том, что пока ты не со мной, всего я не могу сказать. Я не уверен в тебе. Давай разберемся с тем, чего ты не имеешь права делать. Иначе загнешься сам, погубишь близких людей и не выполнишь предначертанное. Ты слаб, ты глуп...

— О моих достоинствах вы уже распространялись, — перебил его Егор с раздражением.

— Мальчишка! Щенок! — вспылил старик. — Заруби себе на носу, что здесь ты молчишь и запоминаешь. Я схоронил десятки людей, схоронил друга, на которого ты, слышишь, ты навел ведьму! Меня самого через день-другой прищучат, а придут они сюда по твоим следам. Ну так потрудись не выпендриваться. Помни, помни главное — ты белый колдун, и ты не имеешь права использовать свою силу во зло. Иначе ты будешь перерождаться, перекрасишь душу в черный цвет. И даже нечисть не примет тебя черным, будет презирать и гнать. Может показаться, что к тебе придут могущество, владычество, что все вокруг окажется в послушании. Но запомни: это иллюзии, игры лукавого с твоими злыми помыслами. Они не примут и не оставят тебя ни белым, ни черным. Единственная гарантия для них — твоя смерть. Не используй силу во зло, это должно стать твоей первой заповедью.

— Но у меня нет никакой силы! — крикнул с отчаянием Егор.

— Есть, тебе лишь нужно ее познать. Вторая твоя заповедь — ты не имеешь права ни с кем сближаться, не можешь любить, дружить, просто покровительствовать или помогать. Всем, кого ты приблизил и полюбил, грозит гибель. Никогда иначе, всегда так. У истопника на протяжении всей его жизни гибли друзья и родственники. Беги от людей, прячься, спасай их, потому что твое присутствие метит их черной меткой. Думаю, в словах ты этого не поймешь. Но вспомни услышанное сразу после первых смертей, и начнешь исполнять советы: прячься и таись. Когда твои друзья будут погибать, ты сам ослабнешь, а тогда тебя легко поймают и уничтожат. А ты не имеешь права умирать. Таись, живи в норе, ищи знание и понимай, в чем твои возможности. Научись распознавать, когда ты делаешь зло, когда тебя манят в силки. Овладей инстинктом дичи, помни, что за тобой идет непрерывная охота.

— Я живу в Питере больше года. И никакой охоты не было, — сварливо огрызнулся Егор, хотя внутренне он уже смирился, но больно неприятен и самоуверен был старик.

— Не ври себе же, — отрезал старик. — Почему ты пришел ко мне сегодня, а не осенью, не летом, не в прошлом году? Ты ведь хотел прийти сюда, но не смог. Пока что город, сама местность и силы, ее образующие, они пока что вспоминали тебя, узнавали и опробовали. А охота началась исподтишка, убыстряясь, она идет. Даже я ощущаю это, когда хожу по городу. И дата, дата близится...

— Какая еще дата?

— Дата Исхода, — после паузы сказал поп. — Пока не бери в голову. Если ты не скурвишься и не умрешь, ты сам все узнаешь.

— Можно конкретно узнать, кто эта нечисть? Кто именно желает меня поймать и убить? — спросил Егор, решив больше не нервничать; понимал, что разговор важен, в первую очередь, ему самому.

— Нечисть — это обозначение всего скопленного в городе зла. Ты уже должен ощущать, что злодейств и пакостей здесь накоплено достаточно, столько, что нарушено равновесие. Я не готов достоверно говорить о нечисти, она и материальна, и метафизична, частично она сотворена языческими культами, а для меня все происки Сатаны едины. Для тебя не так, ты можешь ориентироваться и избирательно подходить к каждому порождению нечисти. А персонально против тебя и во имя Исхода живет род ведьм, с Вандой ты был знаком.

— Черт возьми, именно этого я и не хотел услышать, — расстроился Егор.

— Не чертыхайся, гаденыш! — опять вспылил поп, ухватил из-под стола палку и замахнулся на гостя. — В святом месте находишься!

— Я прошу прощения у вас и у вашего господа, — отчеканил Егор, отстранившись от палки.

— Я забываю, что и сам ты из сатанинского мира. Не мне тебя судить, — устало отмахнулся поп, успокоившись. — Тебе предстоит встреча с дочерьми Ванды. Может быть, и с ней самой, если она еще не подохла.

— Со всеми тремя дочерьми?

— Да. Сразу после того, как тебя забрала милиция, они съехали со двора. Исчезла необходимость там жить. Для Ванды и ее потомства Питер — тоже не лучшее место для проживания. Они являются ветвью древнего рода купальских ведьм и ведут отсчет своим родичам и детям из самой глубины славянского язычества. Давно, лет пятьсот назад или еще раньше, до шведов, здесь, на острове, стояла священная для ведьм дубовая роща, были вкопаны идолы, для которых убивали младенцев и устраивались оргии. Каждый год по сотне безвинных божьих созданий убивалось, а те сволочи пили их кровь и не насыщались.

— Кто пил?

— Идолы пили, твари ненасытные. Купальские ведьмы были жрицами. Страх перед ними не сравним ни с чем, их боялись и ненавидели все племена на севере Руси, а значит было за что. Ведьмы из поколения в поколение пытаются возродить свой культ, вернуть на свет божий своих идолов.

— Но если мои предшественники — колдуны, они тоже язычники. Зачем они мешали ведьмам возродить свой культ?

— Они, как и ты — стражники. Культ, проповедуемый ведьмами, был безобразен и неприемлем даже в языческом мире. И со стародавних пор появились люди, охраняющие мир от купальских ведьм. Скажу больше, с семнадцатого века твои предшественники были допущены к некоторым таинствам христианской церкви. Церковь терпела их, потому что враг был общий, и потому что они давали клятву использовать лишь белую магию. Но, борясь со злом на протяжении пяти-шести столетий, они и общались с этим злом, постепенно теряя чистоту средств и помыслов. Истопник к тому дню, когда я его разыскал, был почти конченным черным колдуном. Он помутнел разумом, не брезговал связями с нечистью. Он сожительствовал с Вандой, не заметив, что она ведьма, купальская ведьма!

— С этой жуткой старухой? — поразился Егор.

— В молодости она была еще той девкой. Секс-бомба, прости господи, сейчас так выражаются. Мужиков люто любила. Из истопника все силы вытянула, обсосала да сплюнула, он еще много лет в себя приходил. Поэтому мы с ним ничего не успели.

— А как вы в это дело попали? — тихо спросил Егор, наливая себе и старику по кружке вновь согретого на буржуйке чая.

— Я сразу после войны был назначен настоятелем этой церкви, — поп сильно погрустнел, рассказывая про себя. — Ретивым был, молодым. В войну-то Сталин вроде как к православию подобрел. О Боге вспомнил, когда немцы под Москвой встали. А когда война кончилась, гайки тоже не сразу подтянули, мы так вообще думали, что другая эпоха начнется. И ошиблись. Но церковь тогда открыли, разрешили старушкам молиться о погибших и пропавших детях. А молодежь шугали. Прямо возле входа на посту милиционера поставили, он молодых отгонял. Теперь вспоминать смешно, а тогда я переживал, милиционера чуть ли не матерно хулил, с кулаками на него бросался. Вскоре поперли меня из церкви, в сане понизили, а через десяток лет совсем от церкви отлучили, и оказался я попом-расстригой. В церкви стали кэгэбэшники заправлять, я не особо обижался, что поперли — нельзя было в такой церкви жить и молиться. Но до того, как выперли, я жил здесь, в этом подвале, все летописи и приходские книги изучал. Наткнулся на летопись петровских времен, и там говорилось о захоронении и языческом культе, о ведьмах, ждущих и стерегущих...

— О каком захоронении? — переспросил Егор.

— Опять проболтался, — вздохнул поп. — Егор, ты другим интересуйся, как тебе в ближайший год живым быть. Ты скажи, как ты себя ощущаешь здесь? В городе?

— Ну, так сразу не скажешь, — задумался Егор, с трудом подбирая слова, продолжил: — Вот как приехал, хорошо было. Будто к титьке мамкиной припал. Воздух глотал, сырой, свежий, жадно так пил его. И все время ходил, гулял по паркам, скверам. Помните, я осенью приехал, там кладбище, похороны, могилы, мне и могилы нравились. И листопад, кучи листьев на земле, запах такой горький, сырой. Крепко бодрит и пьянит.

— Тебе именно осень нравится? Или сама зелень, сами растения нравятся? — вдруг спросил поп.

Егор уже надолго замолчал.

— Не знаю. Знаю, что в лес меня всегда тянет. Все, что прет из земли, что уходит в землю, все это нравится, весь круговорот веществ, как нас в школе учили. Я в Новгороде по ягоды и грибы любил уходить. Дышал там, и здоровей становился. Точно чуял, если плохо или простуда, надо бежать и ждать, в лесу выздоровеешь.

— А воду любишь? Рыбалку, реки, озера, купаться и плавать? — спросил, пригнувшись к Егору, поп.

— Нет, не люблю, это точно, — Егора перекосило от отвращения. — Я на днях чуть в Неве не утонул. И в Волхове несколько раз такое случалось. Судороги, холод какой-то пробирает. Чудится всегда, что кто-то там таится, там в воде, и за мной наблюдает. Опасно, такое чувствую. Я даже в ванной не могу лежать, только под душем моюсь. В воде мой отец погиб. Я считаю, она убийца.

— Огонь? — перебивая, спросил поп.

— Огонь? Не знаю, что про огонь говорить. Тепло, конечно, здорово. Костры могу разводить хорошо, быстрее всех, в любую погоду. Я мерзлявый, несколько раз лицо и руки обмораживал, поэтому греться люблю.

— Хоть раз в жизни обжигался? До волдырей?

— Нет. Никогда.

— Ну вот, мальчик, — заключил старик, — мы с тобой самое главное и выяснили. Из четырех стихий, четырех сил на твоей стороне две. Зелень, лес, это часть стихии земли. А также огонь, пользоваться им ты еще не умеешь, но он хотя бы дружественен. Вода и воздух против тебя. Вблизи деревьев ты силен, в огне силен. В воде беззащитен и легко уязвим, аналогично в воздухе. Этого следовало ожидать, истопник тоже с огнем дружил. Но вот зелень против него была, а вода и воздух были нейтральны. Его и убило дерево, если помнишь. У тебя есть две дружественные стихии, это больше, чем у истопника.

— И что делать? Как найти общий язык со своими стихиями? — Егор уже не иронизировал, а деловито выпытывал важные вещи.

— Вряд ли его надо искать, ты есть сам часть этих стихий. Я повторю то, что слышал от истопника: если тебе помогает огонь, ты на четверть состоишь из огня. Если зелень — ты на четверть состоишь из зелени. Все занятия, требующие огня или зелени, тебе легко дадутся. Вскоре ты сможешь проделывать с огнем и с растениями фокусы, я видел, как их проделывал истопник.

— А какие?

— Например, он не пользовался спичками. Мог вызывать огонь когда надо. Ладно, умолкнем. Тебе пора сматываться отсюда. Больше в церковь не приходи, второй раз ты живым не пройдешь, это наверняка. Вообще два раза в одно место одним путем не попадай. Дам тебе кое-что, что мне истопник оставил. Вот цепочка с амулетом.

Он дал серебряную, с крупными потемневшими звеньями, цепочку, на которой болтался крохотный кожаный мешочек, аккуратно перевязанный ниткой.

— Чего там в нем, носа не суй, вредно. Носи на здоровье. И еще книжонку дам, написана на каком-то непонятном языке. Я ходил с ней по институтам, ничего не выяснил, авось тебе повезет прочитать. Истопник ее читал. Теперь топай. Да поможет тебе бог и твои стихии.

Книжка была совсем крохотной, уместилась в нагрудном кармане рубашки.

— Спасибо, и вам того же, — кивнул мрачно Егор. — Хоть что-то я понял, и то хорошо. Прощайте.

Они не подали друг другу рук. Егор выбрался из подвала, вышел, не оглядываясь, с церковного двора, за ним грохнул засов на дверце. Светало. В сером небе кричали чайки. На деревьях вдоль набережной сидели крупные серые вороны с черными клювами и злыми, настороженными глазками. К остановке подошел пятый трамвай, Егор побежал и влез в него, чтобы уехать прочь с Васильевского острова.

Священник, оставшись один в подвале, с облегчением откашлялся и сплюнул в угол. От непривычки долго вещать очень болело в горле. Вздохнул, на что-то решаясь, снова сел за стол, нагнулся и нашарил под столом бутылку водки. Плеснул в пыльный стакан, огорчился, заметив, что в водке плавает засохшая муха. Выловил двумя пальцами. Выпил, почмокав губами. Ощущал он себя очень скверно: щемило сердце, голова была тяжелая, во рту ощущался кислый привкус крови и желчи. Почему-то не было никакой радости, что наконец-то свиделся с Егором. Ждал встречи десять лет, а нисколько не радовался, никакого облегчения, — наоборот, тревоги еще больше. Может быть, уже закралась трусливая мыслишка, что нет никакого молодого колдуна, значит, и он останется в стороне от Исхода... Старым и трусливым стал, хотя беречь совсем нечего, вместо человека — жирная развалина с испорченными внутренними органами, плохо передвигающаяся. Так себя оценил поп. Главное, он не понял, чего стоит этот Егор. Понаблюдать бы, пощупать, так сил и возможности нет.

Звякнуло, вывалившись, стекло в подвальном маленьком оконце. Огромный кот протиснулся снаружи в щель, спрыгнул с подоконника на стол, драчливо выгнулся и зашипел перед лицом старика с оскаленной пастью и светящимися в полутьме желтыми зрачками.

— Изыди, напасть! — поп проворно схватил левой рукой крест на груди, поднял, прикрывая себе глаза.

Дернувшись, кот передними лапами полоснул попа по лицу, успев одним когтем задеть за щеку — осталась глубокая, сразу наполнившаяся кровью царапина. Поп, вытянувшись в сторону, достал рукой до бочки подле стола, до краев наполненной водой. Зачерпнул в горсть и плеснул на кота, уже приготовившегося ко второму прыжку. Кота будто ошпарили — взвыл, прижался на миг к доскам, затем двумя прыжками со стола на подоконник и сквозь щель продрался наружу, оставив на гвоздях клочья шерсти.

Вода была особой, освященной в монастыре на Валааме, и от мелких тварей, подпускаемых нечистью, защищала попа без осечек.

9. Премьера «Гамлета»

Последние два дня перед премьерой прошли тихо. Была генеральная репетиция, на которой все снова встретились — Егор, Фелиция, Света. Егор ни разу не перекинулся с Фелицией словом, даже не поздоровался, и она его тоже игнорировала. Света испуганно таращилась на обоих, стараясь не приближаться. И Петухов, которому Света той ночью чего-то невероятного наболтала, тоже приглядывался к парочке, но констатировал обычную размолвку между голубками.

Отыграли в последний раз перед первым и главным показом нормально — впервые в настоящих декорациях, все в наконец-то пошитых костюмах, с исправными механизмами на сцене, с суфлером (Петухов суфлеров любил, они всегда у него присутствовали — но не в будке на краю авансцены, таковой не было, а где-нибудь в складках мебели или местности, прямо на сцене, шептали свои подсказки). Игралось Егору нормально, он нащупал равновесие между «показом» и «переживанием», не совсем превращаясь в своего Призрака, а лишь в отдельные моменты слегка подпуская страху. Гамлета это сочетание реального с показушным устроило. Фелиция в роли Гертруды оставалась непредсказуемой, костыляла и щелкала почти всех, при том придерживаясь текста. Петухов вроде и многим был недоволен, бегал и кричал, а после репетиции сказал всем очень усталым голосом, что все идет нормально, постепенно уже, от спектакля к спектаклю, устроится и отшлифуется одна, оптимальная версия происходящего. И тогда играть и смотреть станет в кайф.

Петухов с Гришей позаботились о рекламе: афиши висели в Корабельном институте, в университете и Техноложке, в нескольких питерских общагах, кое-кто позаботился одну приклеить даже к Сайгону — на афишах от руки (администраторша умела слегка рисовать тушью) были изображены в своих живописных костюмах Гамлет-Гриша, Призрак-Егор и Гертруда-Фелиция. Света плакала, но и слезы не помогли ей попасть в их компанию на афише, хотя в перечне исполнителей стояла первой.

И случилось давно взлелеянное: зал в день премьеры «Гамлета» оказался переполненным. Студенты набились по двое в жесткие фанерные кресла, лежали на полу в проходах и перед сценой, свешивали ноги с высоких и широких подоконников, ставших вроде лож. На балкон пускали только «блатных» — преподавателей и начальников из Корабелки, уважаемых и приглашенных лиц, актеры там сажали родственников и приятелей. Петухов привел кучу таких же режиссеров-авангардистов, по большей части безработных, пару важных критиков, пару худых и злых радикальных критиков. Он чуть не подрался в горячке с Фелицией, которая хотела посадить на «его» места трех девиц, разнаряженных в разодранные платьица и густо закрашенных в стиле провинциальных пэтэушниц. Девицы зыркали и презрительно сплевывали, когда Петухов орал, что это его спектакль, его театр и места тоже его. Кое-как уладили конфликт.

А потом исполнительный Егор три раза с минутными интервалами стучал кулаком по внушительному колоколу за кулисами. В зале погас свет, вспыхнули софиты, направленные на сцену; десяток их кое-как развесили под потолком, еще четыре держали в руках добровольные помощники, направляя куда надо и не надо, так как распоряжения мэтра зачастую были противоречивы и бестолковы.

Пополз рывками в стороны занавес. Петухов покрылся холодным потом: мало того, что любая премьера стоила ему год жизни, мало того, что не успел ширануться перед приездом сюда (а здесь не рисковал), зачем-то созвал кучу знакомых и критиков; так ведь еще и сам спектакль, состряпанный меньше чем за месяц, вызывал у него очень противоречивые чувства и массу опасений.

Сцена была поделена на три уровня. Из досок сколотили высокую эстакаду, на нее поставили железную кровать с сильно провисшей сеткой, в кровати лежали король и королева. На шесте возле ложа висели их жестяные короны. Ниже на метр располагался средний, основной уровень для действия (для стычек и разговоров): здесь были расставлены уродливые вешалки из гардероба, покрашенные в черно-белое, обклеенные большими листами клена, березы и дуба из разноцветной бумаги, эти вешалки означали лес. Другие, с наброшенными рыболовными сетями, означали стены замка. Кафедра с присобаченными из кирпичей бойницами была башней. Развешенные и брошенные ковры означали роскошь королевских покоев. Нижний уровень (авансцена) предназначался для челяди, стражников, трупов и прочих малоподвижных незначащих предметов.

Егор уже заранее залез на качели, вознесенные под потолок сцены; пока был прикрыт от зрителей верхней драпировкой. Фокус Петухова заключался в том, что все действующие лица непрерывно присутствовали на сцене, занимаясь подобающими им делами. Офелия в глубине эстакады, за кроватью короля, примеряла у большого зеркала юбки и платья, обеспечивая действию непрерывный стриптиз. Полыхали и чадили факелы (их было шесть, а пьяный в жопу пожарник, ублаженный в виду сопротивления огню, лежал у кулис, его ботинки слегка торчали с краю сцены). Гамлет, толстый, волосатый, в одних лишь семейных трусах, загорал на авансцене, под софитами и вблизи народа. Народом были двое стражников, занятых выпивкой (Петухов выдал им графин с холодным чаем, но точно знал, что мужики чаем не ограничатся; красный ленивый плеск жидкости в графине и граненых стаканах походил на портвейн, а мэтра это не волновало — пусть напьются, публику выходками потешат, а сам Петухов тут ни при чем). Еще с двух краев сцены торчали высокие жезлы, к которым на длинных поводках были привязаны две стаи домашних животных: наловленные в округе дворняги (бедолаги спали, искали блох, чесались и лишь иногда грызлись между собой, всех их заранее сытно накормили), а также коты с ближних мусорок и подъездов, тоже накормленные, но все равно злые и гадливые. Над сценой и залом медленно расцветал аромат кошачьих экскрементов.

Из огромных колонок зазвучала музыка питерских композиторов-авангардистов: Первая и Вторая симфонии Михаила Алексеева, Средняя симфония Юрия Ханина.

На всех трех уровнях сцены Петухов воткнул по паре микрофонов. Акустика в зале была отвратительной, а так каждый зритель может насладиться даже шепотом. Были в этом решении, конечно, минусы: с первых секунд действия пьющие стражники невозмутимо (они про микрофоны не знали, себя из-за грохота музыки не слышали) повторяли, опоражнивая стаканы — «Бля, поехали».

Большим неуклюжим тараканом прополз через всю сцену Полоний. С трудом с карачек взобрался на эстакаду, залез под королевскую кровать. На кровати началась возня. Действие пошло.

Пьяные стражники встали на подгибающиеся ноги, отвесили поклоны и провозгласили: — Мы пили, пьем и будем пить!

— Таков обычай! — объяснил первый.

— Такова судьба! — добавил второй.

С потолка на сцену спрыгнул Призрак в развевающемся черном сюртуке, со страшным выражением лица. Доски затрещали, но выдержали. Стражники схватились за мечи. Призрак легонько распихал их и начал свою декламацию:

По мне, однако — хоть я здесь родился

И свыкся с нравами, — обычай этот

Похвальнее нарушить, чем блюсти!

Тупой разгул на запад и восток

Позорит нас среди других народов;

Нас называют пьяницами, клички

Дают нам свинские: да ведь и вправду

Он наши высочайшие дела

Лишает самой сердцевины славы!

— Кто лишает? — схватился опять за меч стражник.

— Алкоголь! — Призрак выхватил у него стакан, полный портвейна, и выплеснул жидкость на лица зрителей в первых рядах.

(В зале началось оживление, студенты похлопали, покричали еще робко «браво» и «ура»)

Тем временем очнулся от сна Гамлет. Привлеченный запахом вина, добрался, протирая глаза, до стражников и Призрака. Принял стакан от стражника (тот отдал честь по-красноармейски, прищелкнув каблуками), хотел выпить, но тут же возопил:

Да охранят нас ангелы господни!

Блаженный ты или проклятый дух,

Овеян небом иль геенной дышишь,

Злых или добрых помыслов исполнен,

Твой образ так загадочен, что я

К тебе взываю: Папа, Повелитель,

Тиран державный, Датчанин, ответь мне!

Не дай сгореть в неведеньи, скажи,

Зачем твои схороненные кости

Раздрали саван свой, зачем гробница,

В которой ты был мирно успокоен,

Разъяв свой тяжкий мраморный оскал,

Тебя извергла вновь?

Призрак заткнул ему рот рукой в грубой перчатке, толкнул к усевшимся с графином стражникам и ответил вопросом на вопрос:

Заткнись, сынок, и пей. Вы пейте все!

Но пусть кто знает, скажет,

К чему все эти строгие дозоры

Всеночно трудят подданных страны?

К чему литье всех этих медных пушек,

И эта скупка боевых припасов,

Стенания несчастных, сорванных с постелей

Неведомо куда и за грехи какие?..

Гамлет подобострастно закивал:

Я тут на днях прошелся по стране:

Покинув гробы, в саванах вдоль улиц

Визжали и гнусили мертвецы.

Кровавый дождь, косматые светила,

Смущенье в солнце; влажная звезда,

В чьей области Нептунова держава,

Болела тьмой почти как в Судный день!

Такие же предвестья лихолетья,

Спешащие гонцы пред сумасбродством

И анархизмом и разбродом,

И вопли о смятении грядущем

Явили вместе небо и земля...

Призрак вскричал, обхватив голову руками:

Распалась связь времен, погибли все свершенья:

Порядок строгий, оборона, нравы -

Все распадается и гаснет.

И ты, наследник слабый и лукавый,

Смог допустить распад моей державы!

Ты мне не сын, а сучье вымя,

И семени отца лишь хиленький росток.

А королем мой брат, убогий подражатель,

В горсти не смогший удержать и пары вшей,

Не то, что нити всей державы,

Узду и плеть. О, горе вам! Я всем устрою

Возмездие и кровь и сатанинский мрак,

В отместку за раздор и крах державы!

Перейдя к делу, Призрак дал по оплеухе стражникам, хотел проучить и сына, но проворный Гамлет сумел отскочить.

Далее Призрак потребовал от Гамлета убить всех, тусующихся при королевском дворе. Пообещал незримо и зримо присутствовать за плечами сына, подсобляя и следя за скоротечностью и жестокостью приговора. А затем Призрак планировал вернуться, пусть и мертвым мятежным духом, на трон. Гамлет пошел прочь. Призрак взлетел к потолку, и на приспущенных качелях развевался над сценой, внимательно следя за действиями Гамлета.

Фелиции быстро надоело лежать в неудобной кровати. Раздражала и Офелия, чей зад, то в трусиках, то обтянутый платьем, елозил перед глазами. Фелиция развернулась к королю, движениями рук и поцелуем возвестив о своих намерениях. Парень засопел, смутился, но пикнуть не посмел — позади был набитый зал, перед ним — пугающая решительная тигрица. Она приспустила с него штаны вместе с плавками, вскочила верхом, взнуздала, плотно оседлав. Впилась ногтями ему в шею и в ухо, повела скачку. Фелиции скоро стало жарко, тесно, она разорвала на груди лиф королевского наряда. Из тьмы под сценой свистели и улюлюкали, ей это нравилось, публичный секс возбуждал и будоражил. Хотелось учудить что-нибудь невероятное.

Весь прошлый день и всю ночь она провела с Герлой и Молчанкой в общаге. Они ее поочередно насиловали, поили горькими, вонючими снадобьями, морили голодом, и теперь она захотела отыграться на ком-нибудь, а лучше на всех сразу, за испытанные унижения. Кончив раз, акта не прервала. Укусила короля в щеку, слизнула кровь с царапин, защемила железными пальцами крохотный сосок на его впалой груди, и заставила служить и дальше ей седлом и корнем. Ей стало хорошо, ушла ярость, смутно разобрала, что где-то рядом бубнят и мечутся Гамлет с Призраком.

Она попыталась понять, что происходит. «Это Гамлет, он ничтожество. Это Призрак, он пришел тебя убить. Ты королева, ты должна победить всех, должна уничтожить Призрака» — сказал ей ровный трезвый голос. Всплыло в памяти бесстрастное лицо Молчанки с прикушенной губой и злобой в белых зрачках. Она повернула лицо к Гамлету и Призраку, внимательно их разглядела. Оба парня тоже косились в ее сторону. Фелиция легко соскочила с короля; он, скорее всего, пребывал в беспамятстве, лишь стыдливая рука наощупь прикрыла обнаженные зябнущие гениталии.

Ей же было жарко. Двумя рывками окончательно разорвала на себе платье, отбросила тряпки, оставшись в прозрачном красном пеньюаре. Спрыгнула с эстакады и подошла к мужчинам.

— А где король-то? — озабоченно спросил Гамлет, по сценарию у принца предстоял диалог с дядей.

— Умаялся король. Спит. — под хохот зала объявила королева. — Если есть проблемы, то обращайтесь ко мне.

До первого антракта Полония искусали собаки (два пса вдруг взбесились, сорвались с ремней и набросились на парня, заползшего под эстакаду). Его оттащили со сцены, перевязали как могли и отправили на «скорой помощи» в больницу. Гамлет эффектно подрался с Лаэртом, на шпагах и на кулачках, оба слегка травмировались. Фелиция ссорила и стравливала весь народ на сцене, сама по преимуществу била Офелию и пыталась покуситься на жизнь Призрака. Однажды незаметно перерезала веревки, на которых сквозь колосники в потолке держались качели, и Призрак свалился на сцену с высоты в пять метров (чудом успел вытянуть ноги, пробил эстакаду, но сам лишь слегка оцарапался).

В антракте отдыхали прямо на сцене. За занавесом шумел возбужденный народ в зале. Прибежал Петухов, целовал и поздравлял, поскольку аплодисменты были нешуточные. «Все о'кей, все как по маслу. А импровизация — это мама театрального чуда, — бормотал Петухов. — Сейчас главное — не остыть. И поосторожней с драками. А то смотреть страшно!» Фелиции ничего не сказал, будто ее выходки совершенно не удивили. Она стояла в стороне ото всех, отвернувшись, и актеры боялись подойти, даже никто чая и хлеба с колбасой не предложил. Съели, и ей не оставили.

— Почему сабли заточены? Что за шутки? Козлы, — бушевал молоденький Лаэрт, ему Гамлет во время стычки рассек до мяса ладонь холодным оружием.

Хотя и сам Лаэрт поставил Гамлету настоящий фиолетовый синяк под глазом.

Офелия, хромая и хныкая, бродила за Петуховым, просила ее кем-нибудь заменить.

— Светка, сдурела ты! — крикнул сердито Петухов. — Мы на пороге триумфа!

— Фея меня прибьет, ей-богу, — бормотала его любовница. — А меня и должны во втором действии убить, вот она воспользуется... Родненький, спаси, отпусти меня. Феечка, прости за все, я тебя умоляю. Егорушка, защити...

Но никто из них не отвечал ей. Призрак, Гамлет и другие тяжело дышали, дожевывая бутерброды, пили стаканами ледяную воду, сжимали в руках оружие, приготовляясь к продолжению разборок. Никто не хотел отступать.

Второй акт начался с очередной диверсии королевы. Она собрала в руку все веревки, удерживающие кошек, и перерезала их. Животные с воем бросились на Призрака, как будто именно он был виновен в их неудачных судьбах. Призрак заметался по сцене — кошки прыгали ему в лицо, повисали на одежде, раздирая ее в клочки. Заметались и собаки, гулко лая, пытаясь укусить как преследуемого, так и своих врагов. Ему удалось выхватить тесак из-за пояса Лаэрта, теперь он мог отбиваться. Когда одна из кошек, напоровшись в прыжке на лезвие, отлетела в зал, там люди поняли, что схватка не отрепетирована, а идет всерьез. Заголосили в партере сердобольные дамочки, иные вслух выражали ликование, но в целом на лицах появилась некая озадаченность, которой уже не суждено было исчезнуть до конца вечера.

Критики рядом с Петуховым одобрительно кивали, говоря о «крутом реализме». «Это уже не Пискатор, друг мой, это почти Эйзенштейн!» — хлопал режиссера по плечу самый возбужденный из них. А Петухов косился направо, где вскочила с места одна из подружек Фелиции и вопила, стоя у перил: Жрите, рвите его! Так его, падлу!

Гамлет, почесав в затылке, направился к королеве, чтобы пристыдить ее. По пути приходилось огибать дерущегося Призрака (и вообще никто не пришел ему на помощь — его остальные персонажи не любили!), пинать рвущихся с поводков собак. Наконец он встал перед ней.

Стой, королева! Тише! Я хочу

Сломать вам сердце, я его сломаю,

Когда оно доступно проницанью,

Когда оно проклятою привычкой

Насквозь не закалилось против чувств...

— Кончай трендеть! — посоветовала ему королева и издевательски задрала подол пеньюара, обнажив голое тело.

Но Гамлет загородил ей дорогу к Призраку, добивающему кошек, и упрямо продолжил:

Такое дело, которое пятнает лик стыда,

Зовет невинность лгуньей, на челе

Святой любви сменяет розу язвой.

Преображает брачные обеты

В посулы игрока. Такое дело,

Которое из плоти договоров

Изъемлет душу, веру превращает

В смешенье слов, лицо небес горит!

— Заткнись и пусти, мне не до разговоров, — раздраженно выпалила королева, подобрала с досок пола чей-то меч и решительно рубанула — Гамлет отскочил, прикрылся своим мечом, продолжая монолог:

Ведь это не любовь, затем что в ваши годы

Разгул в крови утих, он присмирел

И связан с разумом...

Тут он явно сбился и стушевался, поскольку говорить о разуме этой королевы было нелепо. Потешалась, норовя огреть его мечом, как ломом, собеседница. Потешался зал. А Призрак добивал двух последних кошек. Выли и грызлись псы. Гамлет выправился:

И что за бес попутал вас,

Играя с вами в жмурки?

Глаза без ощупи, слепая ощупь,

Слух без очей и рук, нюх без всего,

Любого чувства хилая частица

Так не сглупят.

О стыд! Где твой румянец? Ад мятежный,

Раз ты бесчинствуешь в костях матроны,

Пусть пламенная юность чистоту,

Как воск растопит...

— Наконец-то о деле! — возликовала королева, опуская меч. — Ну давай, займемся сексом. А то король не годен...

Король странным образом все еще оставался в постели, лишь изредка подавая признаки жизни. Возможно, первым понял, что здесь главное — не высовываться.

— Но ты мне мать, — возразил королеве Гамлет. — А у меня Офелия есть. Нимфочка шикарная!

Офелия сидела, сжавшись в комочек, за зеркалом, потихоньку наблюдая за спектаклем. В гневе королева развернулась к ней, одним прыжком вскочив на эстакаду.

— Ах, сучка, опять дорогу перебежала, — она ухватила девушку за горло, подняла и притянула к себе, чтобы говорить прямо в искаженное страхом лицо. — С Петуховым спишь, так мало? С Гамлетиком захотелось? Ты надоела мне.

Королева подтащила беспомощную девушку к краю помоста и столкнула в яму, обозначавшую могилу. Офелия упала очень неудачно, на спину, и лежала без движения.

— Офелия утопла, — объявила для остальных королева, обернулась к потрясенному Гамлету, приставила меч к его горлу и стала декламировать:

Жить или не жить, таков вопрос.

Что интересней: покоряться

Судьбе, родителям, друзьям хреновым,

Иль, ополчась на власть мужчин, сразить их?

И первой стать, повелевать.

Да, умереть, уснуть в конце концов,

И только. Но сказать, что сном кончаешь

Прекрасное и полное борьбы и мук и наслаждений

Веленье плоти!

— Эй ты, оставь его. Я тебе нужен, — предложил Призрак, появившись с мечом за спиной королевы.

Он хотел отвлечь ее от Гамлета, чтобы дать ему спастись. Но королева решила по другому, без замаха коротко резанула принца по плечу. С истошным воплем боли Гамлет покатился по сцене, зажимая кровоточащую рану. А королева уже вовсю рубила мечом Призрака, как заправский вояка — и он едва успевал уворачиваться.

Лопнули над авансценой сразу два софита: раскаленные брызги стекла окатили актеров и зрителей. Поднялась суматоха, кто-то из стражников пытался успокоить животных, окончательно взбесившихся; покатились с подставок несколько факелов, разливая горящее масло, второстепенные персонажи тушили их. Никто не заметил, как на сцене прибавилось действующих лиц: крупная высокая девушка, с мечом, отобранным у стражника, подбежала к королеве и, поприветствовав друг дружку, они слаженно и яростно повели атаки на Призрака. Гамлета грызли псы, остальные оттаскивали свору.

Петухов вскочил было на ноги, но не знал, что делать: кричать, требовать прекращения действия? Но он опомнился, если можно так сказать. Это был его первый спектакль, который можно было бы назвать крутым и бескомпромиссным авангардом. И он им гордился, он представлял зримо, как весь город, все знатоки и поклонники будут восхищаться им, будут творить легенды о том, что происходило в задрипанном клубе при Кораблестроительном институте... Подбежала к нему администраторша, испуганно всплескивала руками:

— Петя, что делать, что делать!

— Не ори. Иди и звони в скорую и пожарным. А в спектакль не вмешивайся. Пусть играют до конца, каким бы он ни был! — в позе Наполеона изрек для нее и для критиков Петухов.

Опомнившись, все оставшиеся дееспособными мужики (два стражника и Гораций, он же Фонтинбрас) пришли на помощь Призраку-Егору. Но стражники были напившимися и беспомощными, и Герла сломила их одного за другим. Гораций струсил, и лишь делал вид, что помогает, истошно повизгивая «Милицию! Милицию!» Призрак носился из угла в угол, его меч сломался, он устал, а руки были покрыты ранами от ударов девиц. Наконец, он бросился к занавесу, подпрыгнул и уцепился за складки толстого бархата, сумел забраться на безопасную высоту. Королева, не достав его мечом, тут же схватила факел и подпалила занавес. Он запылал в несколько секунд.

Онемели все: актеры, зрители, вахтерши в проходах. Смотрели на пламя, не понимая, что произошло. Егор перепрыгнул с занавеса на веревки под потолком. Огромное полотнище материи, объятое завывающими языками огня, рухнуло на сцену, покрыв людей, собак, разнося искры и хлопья тлеющих обрывков по всему помещению. Вспыхнули доски, в зал прыгали горящие люди и опаленные собаки с дымящейся шерстью. Разгорался пожар, начались паника и давка. Началось смертоубийство у окон и дверей — все спасали свои жизни...

Фелиция и Ханна, которую Егор сразу узнал, не уходили со сцены до конца, когда уже всё деревянное пространство сцены полыхало ревущим тайфуном. Что-то визжали, тянули руки к задыхающемуся в дыме и жару под потолком Егору. Надеялись, что он рухнет вниз. Но он раскачался на веревке и прыгнул, рухнул сквозь стену огня в дальние закулисные помещения. Отбежал по коридорчику в административную часть здания. Выждал, не проскочат ли сюда Ханна и Фелиция — но, кроме клубов черного дыма, никто за ним не следовал.

Горящую рубашку он сбросил сразу, а сюртук вообще остался на сцене. Слегка дымились башмаки, ноги в них будто жарились заживо — поэтому избавился от обуви. Ладонями затер тлеющие дыры на штанах. Надо было выбираться на улицу. Он думал о том, что кто-то, кроме девиц, мог остаться на сцене, но вернуться и искать кого-то было невозможно — плотный жар толкал прочь его, выдавливая из коридора куда-нибудь подальше. Он выбил стекла в двойной раме, спрыгнул из окна на задворки клуба и босой, в одних штанах вышел во двор, где толпились люди, спасшиеся из зала.

Заезжали, рассекая плотную толпу, машины пожарных и милиции. На руках выносили задавленных в сутолоке людей, передавая тела в машины скорой помощи. Огонь еще не вырвался из зала в фойе, кто-то из смельчаков таскал из гардеробной охапки одежды. Били на крышу и в окна второго этажа струи воды из шлангов. Гуськом команда пожарников в красных брезентовых робах отправилась на поиски людей. Из куполообразного возвышения на крыше клуба валил дым, вся крыша светилась, а кое-где с чердака в ночное небо прорывались острые лисьи оскалы первых языков пламени. У дверей клуба стояла девушка, ее непокрытые белые волосы трепал ветер, она с отчаянием следила за выбегающими из клуба. Егор узнал и ее, меньшую дочку Ванды. Вспомнил, что дочки Ванды оказались знакомыми Фелиции, могут уже знать, где он живет. В опасности и брат, и Гаврила Степанович. Ему надо было уходить. И он пошел прочь.

И думал о том, почудилось ему, или взаправду он видел там, в зале, когда болтался на веревке, лицо Малгожаты. Он помнил ее, он ждал ее и спустя десять лет...

10. Крот на прогулке

Не сразу, но уверенно и властно судьба вернула Егора к прежнему существованию крота, зарывшегося внутрь безопасного, холодного одиночества. Минуло две недели после пожара в клубе. Он теперь поселился на Васильевском острове, недалеко от Университетской набережной. Работал дворником при школе и проживал в служебной комнате. Ничего не знал (и не пытался узнать) о соратниках по театру, о Фелиции. Единственным человеком, которому Егор дал новый адрес и разрешил наведываться, был его брат Димка.

Гаврила Степанович все еще не вернулся из командировки, поэтому никаких скандалов и обсуждений по поводу отъезда Егора с квартиры и из семьи не было. Сам Димка откровенно радовался: пустая хата была очень кстати для его компашки, они очистили уже два киоска, складировали трофеи у Димки, там же бурно праздновали свои победы, пили за смелость и за богатство.

Стоял январь. Снега навалило, не в пример декабрю, много. И ночные холода накрепко мостили дворы и тротуары слоями грязного, прочного льда. Работы у дворника Егора было очень много, вставал в пять утра, до обеда шуровал ломом, сечкой — такой тяпочкой для колки льда, фанерной лопатой. После обеда таскал в кучу мусор, иногда сжигал его, если мусоровозки «динамили» его объект, лез на крышу школы и кидал вниз снег и сосульки. Еще надо было разбросать по дорожкам и тротуарам песок с солью, таская за собой на санках ящик этого добра. Тяжело было, так ведь и хорошо, сил и времени на думы и треволнения не оставалось. Директорша, Тамара Ивановна, возлюбила нового дворника за трезвость, трудолюбие и покладистость. Разрешила кормиться остатками в школьной столовой, дала еще полставки (70 руб.) плотника — и он чинил ограду, врезал в двери замки, вставлял новые стекла вместо выбитых. Пацанам негде было резвиться, в футбик гонять, кроме как в небольшом дворе, потому стекла звенели и сыпались частенько.

По ночам он не спал, размышлял о них: о Фелиции и Малгожате. Например, хотел понять: кого он сейчас любит? От первой и последней ночи с Фелицией остался мутный осадок. От последующих дней, особенно от ее зверств на премьере «Гамлета» — отвращение, смешанное со страхом. Но он догадывался, что это была уже не Фелиция, это ведьмы наспех слепили из нее нечто похотливое, злобное, кровожадное. И во всем его вина: он не должен был сближаться с актрисой, из-за него ведьмы обработали девушку. Жива ли она? И если жива — может быть, он смог бы помочь ей? Для этого надо ее найти. Или нельзя? Ведь рядом с ней находятся ведьмы, поджидая его.

Бутафорские мечи из легкого алюминия были наточены перед спектаклем. Когда Фелиция и Ханна рубились с ним на сцене, ему несколько раз здорово досталось: была сломана ключица, иссечена на плечах и руках кожа (по его рукам теперь можно было предположить попытки пьяного суицида, кривые рубцы покрывали запястья и локти). Он захаживал в школьный медпункт, тамошняя старенькая медсестра лечила и перевязывала без расспросов.

В один из вечеров Егор сложил инструменты в кладовку, туда же заволок мешок с песком на завтрашний день, чтобы не промерз на улице за ночь, вышел черным ходом из школы и направился проходными дворами в сторону 1-й линии. Он решил попытаться пробраться переулочками между набережной и Большим проспектом к церкви старого священника. Ночью видел нехороший сон. Будто старого, толстого и неуклюжего человека с крестом на груди окружили красивые обнаженные девушки. С хохотом его щекочут, а он кричит, извивается и корчится от мучений, причиняемых щекоткой. Девушки от его криков и ужимок веселятся еще пуще. Он падает, разбивает голову, изо рта лезет пена, с затылка и из носа хлещет черная густая кровь. Наконец, девушки расступаются: старик явно умирает, дергается в отходных корчах. Егор слышит, как зовет его старик, подходит и склоняется. А старик мертв — лишь изо рта его мучительно вылезает большой черный слизняк с двумя боязливыми рожками и с крупными печальными глазенками. И тогда Егор приходит в ярость. Поворачивается к компашке нагих девушек, выбрасывает в их сторону сцепленные в замок кисти рук и каким-то усилием, которое исходит от его груди, сквозь ладони, он толчком воздуха или невидимой волны отшвыривает девушек. И сила его толчка такова, что они отрываются от земли, летят прочь, падают и кубарем катятся по земле, вздымая клубы пыли, оставляя борозды, бесполезно пытаясь уцепиться руками и ногами. Он проснулся и отчетливо вспомнил весь сон — стало тревожно и радостно. Тревожился за старика, боялся, что того скоро убьют, а старик все еще не рассказал про Исход и про силы, которыми может овладеть Егор. Но вот одна сила дала о себе знать — он точно ощущал, что теперь и наяву сможет повторить этот удар ладонями. Решил обязательно дойти до старика и поговорить о событиях последнего времени.

Он шел мимо парка по первой линии, когда что-то привлекло внимание. За его спиной отчаянно, наискосок, бежала через дорогу девушка. И Егор решил вдруг, что она гонится за ним, что надо ее остановить. Все произошло машинально, будто было заучено в сотне повторов — вскинул сцепленные руки и воспроизвел усилие, найденное во сне.

Девушка будто наступила на мину или была сметена невидимым слоном. Она страшно ударилась о его посыл, отлетела назад, пока не врезалась в проходящий троллейбус, упала на дорогу. Тут же с визгом в лежащую уткнулась «волга» и протащила тело с десяток метров по грязному мокрому асфальту. Он убил ее! Ни за что, незнакомого человека уничтожил, повинуясь мгновенной прихоти! Егор от отчаянья на миг перестал видеть, а затем кинулся к скомканному под колесами машины тельцу. Уже выскочил шофер «волги» — Егор навалился на машину, слегка отжал, и шофер оттянул из-под колеса тело. Лицо, руки, плечи — все заливала кровь; изодранная одежда превратилась в мокрые тряпки. От свежей крови валил пар. Егор поднял ее на руки, очень боясь, что этим навредит, оторвет какую-нибудь изувеченную часть тельца. Но не мог ее оставить на грязи.

— Задавили! — закричали старушки, прибежавшие из парка.

Выскочил из троллейбуса водитель, почему-то полез драться с шофером «волги», доказывая свою невиновность. Толпа жадно напирала на Егора, чтобы в подробностях рассмотреть девушку на его руках. Люди требовали друг у друга врачей и милицию.

— Парень, так мы час прождем, — обратился к Егору шофер «волги». — Заноси ее ко мне в салон. Кровушки натечет, да и хер с ней, спасти бы. Тут в двух кварталах травмопункт, туда отвезем.

Егор кивнул, пробрался сквозь толпу к машине, протиснулся, не выпуская девушки из рук, на заднее сиденье «волги». От густого запаха свежей крови у него кружилась голова, слегка подташнивало. Шофер гудками разогнал людей перед машиной, и резко прибавил скорости.

— Ты-то хоть видел? Она сама мне под колеса влетела, ни секунды на размышления. Чудом затормозил, мог бы вообще по ней... — кричал шофер Егору.

— Я видел. Вы ни при чем. Это я виноват, — глухо произнес в ответ Егор.

— Знакомая твоя, что ли? Поругались, и сама бросилась?

— Да. Сперва об троллейбус она, потом упала...

— Ага, — закивал шофер, помолчал, продолжил облегченным тоном. — Я так и просек, что не первый ее стукнул. Ну, главное, чтобы менты не припаяли. Как чувствовал с утра, от пива отказался, а не то бы... Не думай, что я подлянку кручу, ведь сажают, кого захотят, да кто отмазаться не могет. Приехали! Сейчас вылезти помогу, мигом!

Егор почти бегом донес девушку к крыльцу. На двери был намазан большой белый круг с красным крестом. Пнул дверь, она распахнулась и впустила в коридор, набитый посетителями. У него очень устали руки, боялся уронить тело, пер сквозь стену людей. Шофер кричал на встречных из-за плеча. Оба требовали у теток в несвежих белых халатах: Куда ее? Только что на дороге... Умирает! Где у вас врачи?

Наконец подскочили к ним толковые дородные медсестры, сразу забрали из рук Егора девушку, уложив ее на каталку. Каталку повезли по длинному коридору, колесики противно визжали, Егор бежал следом, не обращая внимания на запретные окрики медсестер. Девушку завезли в комнату с табличкой «Хирургическая» — внутри уже ждал врач в повязке, закрывшей лицо, на руки ему натягивали резиновые белые перчатки.

— Как все произошло? — спросил он у Егора.

Девушку тем временем спрятали за ширмы. Егор пытался туда заглянуть, его бесцеремонно отпихивали. Успел заметить, что ее раздевают, тампонами стирают кровь с лица, плеч, рук. Потом смутился ее обнажающегося тела, сам отошел. Шофер с жестикуляцией объяснял врачу про аварию на дороге.

Они сидели, ожидая новостей, на кушетке в коридоре, у входа в «Хирургическую». Высунулась медсестра.

— Ты ей кто будешь? — спросила у Егора.

— Парень это ее, — быстро встрял шофер. — Ты скажи: выкарабкается?

— Пока не знаем, — тетка хладнокровно пожала плечами. — Значит, обе руки сломаны, несколько ребер, ушибы, да это ерунда. Голова проломлена и легкие задеты — значит, жизненно важные органы повреждены. С позвоночником тоже неясно, серьезно задет или нет. Скорее всего, выживет, а про полноценность не сейчас заботиться.

Тут же высунулась вторая медсестра, постарше и потолще первой, сунула ей бумаги и послала куда-то в ординаторскую.

— Кровь нужна. Не сообщили, что такой нет, а сейчас звонят, везде отказ. Резус... Отрицательная. Может быть, и в городе нет, — Егор изо всех сил прислушивался к их разговору, но ничего толком не понял; тем не менее решительно подскочил к пожилой медсестре. — Возьмите у меня кровь!

— Какая у тебя? — хмуро спросила тетка.

— Не знаю, — честно признался Егор.

— А у меня первая, — встрял и тут шофер.

— Не годится. У девушки редкое заболевание крови, ничего страшного, но переливать годится только от такого же человека, с таким же заболеванием. Ладно, парень, пойдем, проверим у тебя.

Пожилая тетка провела его в крошечную комнатку со шкафами, полными пипеток и мензурок. Усадила к столу, ткнула в подушечку пальца перышко и накачала в маленькую стеклянную трубочку его крови. Взяла несколько чашечек «петри» из хрипящего холодильника, стала подмешивать кровь в растворы.

— Не сиди, иди отсюда, — сказала ему, не оборачиваясь. — Если нужен будешь, позову.

И в коридоре молоденькая медсестра спрашивала у людей, кто из них имеет четвертую группу крови с каким-то там фактором. Егор вышагивал минут десять, никто за ним не пришел, тогда он вернулся к хирургической комнате и нашел пожилую медсестру.

— Вы у меня кровь брали. Подходящая для девушки кровь?

— Значит, не подошла, раз не позвали, — объяснила ему недовольно тетка; что-то припоминая, вдруг сама схватила его за руку. — Слушай, ты останься здесь, у тебя самого что-то с кровью неладно. Я понимаю в этом мало, надо врачам пробу исследовать. А с девушкой беда, ни в городском, ни в областном хранилище нет такой крови. Накачиваем ее физиологическими растворами, но ей для операции кровь нужна! Ты ее родственников вызвать можешь?

— Нет, — равнодушно сказал ей Егор. — Я их не знаю. И адреса не знаю.

И тут уронили ширму — санитар запихивал в тумбу на полу какие-то окровавленные свертки и порушил эту легкую конструкцию. Егор опять увидел девушку — кроме лица, все тело ее было закрыто простынями. Но ее лицо он увидел, оно было чем-то знакомо, но чем... Он вышел из травмопункта, постоял на крыльце. Впервые заметил, что сам весь испачкан ее кровью. Черные подсыхающие потеки были на штанах, на куртке, даже на ботинках остались пятна. Он провел пальцами по нейлону куртки, измазав его в чужой крови. И слизнул кровь с пальца, пробуя ее на вкус. «Я это умею, надо вспомнить. Надо сообразить, очень внимательно все запомнить и напрячься.» Со стороны было непонятно, чем он занялся — Егор сильно сгорбился, закрыл глаза, болезненные спазмы начинались в животе, руки цеплялись за перила. Затем что-то, похожее на хворь, его отпустило. Решившись, он резко повернулся к входной двери — столкнулся с нервным шофером.

— Братан, и у меня кровь не подходит! Вот горе-то, а я бы хоть три литра отлил... Или это не ты, братан? — неуверенно, сделав шаг назад, заключил шофер.

Егор отстранил того с пути, пошел в хирургическую.

Все та же старая медсестра сидела за столиком на входе, что-то строча ручкой в бланках. Седые волоски подрагивали на бородавке, прилепившейся к подбородку. У женщины были отечные усталые глаза, под белой форменной шапочкой плотно стянулись редкие седые волосы.

Она нехотя подняла голову, когда очередной незваный посетитель вторгся в помещение. Перед столом остановился мужчина средних лет, в костюме-тройке щегольского серого оттенка. Мужчина снял очки и прокашлялся.

— Здравствуйте, меня зовут Гаврила Степанович.

— Чем могу быть полезна, — медсестру вдруг потянуло на галантные манеры.

— Кровь могу сдать для девушки. Тут в коридоре услышал разговоры и вспомнил, у меня та же редкая группа. И меня когда-то чудом спасли, так что я донором охотно послужу...

— Идите со мной, — она как-то сразу пронялась его уверенностью, повела за собой для сдачи крови на анализ.

Кровь была та самая, его начали готовить к переливанию.

Он никак не мог разглядеть ту, которую изувечил. От вены на его левой руке прозрачные пластиковые трубки с пульсирующей пенистой кровью бежали к подвешенной капельнице. Кровь скапливалась в большом прозрачном мешке с мембранами фильтров, а затем другие трубки несли ее дальше, за ширму, где в операционной суетились доктора над лежащей девушкой. Когда его укладывали и подключали к капельнице, он видел, что сестры совершают предоперационные приготовления: голова девушки была обрита наголо, а лицо и лоб прикрывали уродливые бугры марли и кислородной маски.

С ним сидела сестра, каждые десять минут проверяла давление. В голове постепенно стало тихо, пусто. Он догадался, что это от кровопотери. Крепился, чтобы не заметили его слабости. Очень искушала сонливость.

— Вздремнуть можно? — не выдержав, спросил у сестры, когда устал держать глаза открытыми — их нещадно сек ярчайший свет ламп, кругом подвешенных над операционной.

— Вздремнуть? Нет-нет, нельзя. Я лучше врача вызову, — обеспокоенная сестра поднялась и ушла за ширму.

И тут зазвенел этот вопль. Кричала она, изуродованная им девушка, там, за ширмой, на операционном столе. Но и Егор с трудом поверил, не видя ее, что юная красотка способна издать эти звериные, полные адской злобы, ярости, страха звуки.

Он с трудом сел, кружилась голова. Спустил ноги с кушетки, но не решался встать — да и игла с трубками все еще качала его кровь. За ширмой нарастал шум и грохот, будто там кто-то ожесточенно дрался. Звенели инструменты, стучали о кафель пола посудины, трещала материя. Егор решился и выдернул иглу из руки, зажав пальцем большую кровоточащую дырку в коже. Толкнул ногой ширму, и та упала. В окружении нескольких людей на высоком столе билась девушка, стараясь высвободиться из держащих ее руки и ноги ремней. Врачи и санитары наваливались на ее тело, придавливали к столу, но она выворачивалась, с треском освободила одну руку, стала драться со всеми сразу. Что-то причиняло ей муку, она продолжала кричать и страшно вопить, по бинтам вокруг глаз горошинами скакали слезы.

Она дотянулась до скальпеля, торжествующе взвыла — люди вокруг сразу отпрянули. Перерезала ремень на животе, также освободила вторую руку, но тут безжалостным ударом по локтю санитар ее обезоружил, и дюжие мужики заново навалились, прижав ее к столу.

— Эпилепсия? — крикнул санитар врачу.

— Хрен ее знает, — врач с наполненным шприцем пытался пристроиться над извивающимся телом, — припадочные с ножами не бросаются... Шок какой-то.

Егор вдруг повернулся, чтобы посмотреть на капельницу. Кровь бурлила в трубках и мешке, будто вскипая; она уже не бежала из накопителя к телу девушки сквозь иглы, торчащие из ее рук.

— Больно, гады, остановите это! — девушка впервые заговорила, будто с мясом вырывая из своей непонятной муки слова, которые лишь с трудом можно было разобрать. — Прекратите... Остановите... пустите меня, не могу это терпеть...

И тут взорвался на капельнице мешок-накопитель: красные брызги мигом перекрасили одежду и лица врачей, Егора, обстановку и стены. Везде стекали капли красной влаги. Егор изумленно смотрел, как будто плавятся, тают трубки, бегущие от рук девушки — из них скудеющими фонтанчиками плескала кипящая, испускающая пар жидкость. Девушка стала недвижимой, замерла и откинулась на стол.

— Пока отпустите ее, — попросил хирург в повязке, — а то мы сами ее разорвем.

Все сделали по шагу прочь от стола, лишь два опытных санитара предпочли и дальше держать ее за руки. Егор подошел — девушка уже освободила себе лицо от бинтов, и он теперь смог ее разглядеть и узнать. Этой девушкой была Малгожата, дочь Ванды.

— Куда ты меня засунул? — спросила она, переводя дух и загнанно оглядываясь. — Сволочь, я же тебя не трогала. Где я? Не молчи, Егор, где я?

— Ты меня помнишь? — спросил он с глупым видом. — Я покалечил тебя, но не хотел. Ты в больнице. Я дал тебе свою кровь, чтобы ты не умерла.

— Ты? Мне? Ты наполнил меня своей кровью? — тихо, с каким-то священным ужасом переспросила Малгожата. — Что ты наделал? Что со мной будет?! Какой же ты дурак!

Часть третья. Смешение кровей

Три сестры, три сестры черно-бело-рыжей масти,

В том далеком краю, где не ходят поезда.

Три сестры, три сестры разорвут тебя на части:

Сердце вверх, ноги вниз, остальное что куда.

БГ. Альбом «Навигатор»

1. Глотки свободы

Приведите сюда своего знакомого, впервые очутившегося в бывшей столице на Неве, а потом разверните его лицом, покажите и расскажите, где вы с ним оказались. И чем больше вы простоите, тем дальше вы будете отступать от забора, от вынесенного за ворота особняка комендатуры; тихий, а затем властный ужас начнет отжимать вас от Крестов, — вы посчитаете за лучшее перейти через дорогу на набережную и встать у парапета над Невой. Глянете влево — стоит у площади, позади Финляндского вокзала легендарная «Аврора», глянете назад — бело-серый уродливый куб здания КГБ за рекой поманит куда подальше от этого места. Но страшнее Крестов в Питере нет ничего, никаких иных архитектурных достопримечательностей — и вправду, никто еще не догадался украсить окна руками, стиснувшими многослойные сетки и решетки, опутать фонарные столбы колючкой, да и вообще совместить обреченных людей и кроваво-красные, порушенные остовы слившихся в одну гигантскую тюрягу зданий.

Там всем паршиво, пусть даже для некоторых за десятилетия отсидки тюрьма стала домом родным. И когда кто-то выходит на волю, какой-нибудь неопытный пентюх, вопреки ходу дела, прогнозам авторитетных воров, — это населением камер воспринимается плохо. Счастливцу делают «выписку», всучивают напоследок память и страх по тюрьме в виде удвоенной порции издевательств. Снова и снова будешь драить парашу, бацать спектакли: петь, читать стихи, истошно вопить на разные голоса, — воры чудил и презирают, и по-своему ценят. Также напоследок обязательно избивают.

Но разве это важно? Это можно стерпеть, когда арестант точно знает: кончится душная, влажная от полусотни хрипящих во сне и крике глоток ночь, займется рассвет, устанут бить и издеваться самые злобные молодые урки. За ним придут надзиратели и выведут прочь, наружу, за ворота Крестов, красно-черного уродливого распятия, рухнувшего на город близ Невы.

Если же сам арестант не верит, что выпустят, тогда «выписка» воспринимается как добавочное, сверх меры и сил и любой тюремной справедливости, наказание, — не заслуженное ни перед богом, ни перед дьяволом.

Петухов провел в Крестах три бесконечных и страшных, как досуг в бездне, месяца, пока велось предварительное следствие о пожаре на его спектакле. За это время он круглосуточно имел практику в разыгрывании пьес, романов и прочих историй перед сокамерниками. Те сразу узнали, что к ним подселили «артиста», стали требовать «зрелищ». Жаль, кроме изнеможения, никаких поблажек ему эта деятельность в камере не принесла. Воры весело и шумно глядели, как он изображает им героев Шекспира, Чехова, Островского, как инсценирует на ходу Дюма или Чейза (воров больше устаивали блатные сюжеты, фраеров — приключенческие); затем камера обсуждала увиденное и услышанное, а исполнителя отсылали «сторожить парашу». Хотя: не изнасиловали ни разу, и то чудо, ведь с его фамилией — сказали Петухову в Крестах — на зоне ничего не остается, как в петухах служить.

Вечером, внезапно, после очередного допроса, на котором в течении трех часов следователь задавал все те же тупые и безмозглые вопросы, он же и сказал вскользь, будто невсерьез:

— Надоело с тобой валандаться, завтра с утра выпущу.

Получалось, что не удалось органам «пришить» ему ни организацию поджога, ни выпивку, ни драки на сцене, ни виновность в давке и калечении людей при панике. Но Петухов не раз и не два до того попадался на уловки и розыгрыши следователя, — суконного низенького капитана с мокрыми губами и густой осыпкой перхоти на сером кителе. Тот был тоже, в своем роде, артист: то льстиво шептал в самое ухо режиссеру, а то начинал так орать, что Петя глох и почти терял рассудок от страха. Петухов не мог себе позволить уверовать в освобождение, — он не пережил бы очередного разочарования и сломался бы, стал бы тряпкой у ног суконного законника. Он сам это определенно чувствовал и напрягал все свои силы, ощущения, мысли, чтобы сопротивляться до конца, — ведь прервут спектакль с его освобождением в самом финале, где-нибудь за воротами.

А с утра за крохотным окошком под камерным потолком, убранным прутьями и мелкой сеткой, взлетел водевильным пухом мокрый снег. За окном можно было разглядеть тюремный двор, с огороженными колодцами для прогулок, а по верхним краям колодцев вышагивали солдаты, направив на гуляющих сверху вниз свои «калашниковы». И еще можно было разглядеть край стены тюрьмы, а за стеной два старых тополя. Приземистые и черные после зимы, и на их заскорузлых ветках уже намечались, набухали клейкие почки, которые если растереть... Кончался март. За окном начиналась весна и шальным ветром металась свобода. Петухов сидел под окном, иногда подтягивался на прутьях, чтобы выглянуть, и думал о свободе.

За полчаса до первой кормежки пожаловал их надзиратель, на пару с чужим, второэтажным. Петухов скатал хрустящий соломой тюфяк и сырое, пахнувшее потом одеяло; они его тщательно обыскали в специальном отсеке. Расписался и получил свои вещи: белые джинсы ему вернули покрытыми пятнами линьки и с оторванным карманом, коричневая кожаная куртка после дезинфекции в топке спеклась и зачерствела, а кое-где и расползлась от жара. Его довели до комнаты-накопителя, сказали ждать. Приказ об освобождении должен был подписать сегодняшним числом комендант, но комендант в свою тюрьму приезжать не спешил.

Коменданта ждали с десяти утра до часу дня. Петухов все время просидел на стуле, неподвижный и безучастный, как истукан. Лицом к стене, укатанной тусклой серой краской. Стена была покрыта трещинами, можно было их изучать, приняв за линии судьбы. Двое охранников сидели в другом конце комнаты, за решетчатой перегородкой, смачно толковали о бабах. Петухов старался думать о своем: что если бы у него сохранилась видеозапись спектакля «Гамлет» в клубе, он стал бы знаменит. Продал бы пленку в Мюнхене или в Лондоне, пускай даже парижскому телевидению (но о французском театре последних десятилетий он был невысокого мнения), и ему сразу бы предложили постановки в ведущих театрах Европы! Да, за бугром бы оценили действо в клубе: суперавангард, сверхнасыщенность образов и символики, а какие эффекты, какие хэппенинги... У Петухова заныли кости в коленях — последствия ломки, крутившей его в первые недели заключения, но мучился не очень долго, даже сокамерники не догадались, что к ним подселили наркомана.

— Эй, дуреха, оглох? — крикнул ему от двери охранник. — Ты Петухов? На выход, недоумок, топай. Третий раз тебя кличу. Или тут понравилось?..

Надзиратели и охранники смеялись. Появился его следователь, взял у Пети подписку о невыезде и сам повел через двор, сквозь будку охраны к воротам.

— Так вы запомните: если увидите своего приятеля, сразу к нам. Не советую думать, что ваши проблемы решены. Не найдем других, опять за вас возьмемся. Правосудие нынче чересчур гуманное, не то показал бы я вам кузькину мать, — улыбаясь, рассказывал следователь.

Открыли калитку в воротах, Петухов, оглядываясь на сопровождающего, шагнул наружу, — следователь, словно бы не решившись выйти на волю, потоптался, вздохнул и закрыл за Петуховым дверь. Режиссер мелкими шажками пошел прочь вдоль ограды, — и ждал оклика. У ворот стояли какие-то женщины и девушки, они окружили его, крича, не имеет ли он поручения или записок от других, не сидел ли вместе с тем и с тем... Петухов, невнятно мыча, отпихнул от себя их руки, вырвался и быстро зашагал прочь. Силы куда-то пропали, задыхался, потекли слезы. Мерзла от мокрого снега его непокрытая, сильно поседевшая в Крестах голова. Но он остановился и отдышался лишь тогда, когда Кресты окончательно затерялись позади, заслоненные нагромождением помпезных и убогих особняков у реки.

Он решил, что за ним ведется слежка. Пробежал несколькими проходными дворами, прятался за мусорками и гаражами, чтобы сбить с толку невидимых и неслышимых шпиков. Слегка расслабился, нащупал в кармане несколько купюр, побежал в знакомую распивочную позади Финляндского вокзала, а там заказал стакан портвейна. Выпил в три глотка, немного согрелся, расслабился.

Очень хотелось сразу же выпить второй раз, денег впритирку хватало. Сдержался Петухов, вышел прочь. Хлесткий снег наново облепил голову и плечи, толчками погнал куда-то в темноту, через мосты и трамвайные пути, мимо освещенных улиц, мимо троллейбусов с набитыми людьми салонами. Он не хотел возвращаться в свою квартиру, где теперь жила одна Света-Офелия, не хотел ее видеть. Пошел в другую сторону, смутно стараясь надышаться, нагуляться, чтобы ветер и холод проветрили ему душу, избавили от страха, и он наконец ощутил себя свободным человеком.

Спустя еще час он сидел в скверике, на Петроградской стороне, рядом со входом в зоопарк; неподалеку шумно сопел мокрый верблюд, тщетно ожидая клиентов для фотографирования. С Петуховым скооперировались двое местных алкашей, — они купили и пустили по кругу бутылку «Русской». Каждый придирчиво следил за глотками товарищей, покрикивая: Ты не того! Лишку хватаешь...

Петухов оглянулся, опасаясь милиции; по аллее мимо их скамейки шел его Призрак, не обращая внимания на выпивающих. Режиссер вскочил со скамьи, догнал Егора, обнял и навзрыд расплакался.

— Егорушка, гляди, гляди же, я живой! Меня из тюрьмы только что выпустили, хотели срок пришить за пожар на нашем спектакле. Били, угрожали, гады, сволочи, издевались, всего столько... Егорушка, ты как, где? Сцену не бросил? У кого играешь?..

Егор тоже выглядел не намного лучше Петухова: осунулся, потемнел лицом, весь был какой-то измотанный и скучный. Но он неподдельно обрадовался Пете, топтался, похлопывал режиссера, терпеливо вдыхая кислые пары сивухи, источаемые плачущим Петей. Петухов крикнул, что надо глотнуть за встречу, побежал было к скамейке — а собутыльники уже ушли, то ли из учтивости, чтобы не позорить своим видом, то ли в надежде, что водки им двоим больше останется. Петухов обиделся, долго, ожесточенно матерился. Почему-то грозил исчезнувшим алкашам, что у него в тюрьме есть грозные знакомые, которые впрягутся и найдут сбежавших негодяев. Егору не нравилось, что на Петухова и на него заглядывались любопытствующие прохожие.

— Пошли ко мне, — предложил Петухову. — Тут через мост перемахнуть, и ко мне домой попадем. Я теперь дворник, служебную квартиру выдали. Или ты спешишь куда?

— Мне нельзя нигде показываться, опасно! — зашептал режиссер, прикладывая к губам грязный палец. — А к тебе не опасно? Сегодня день плохой, да-да, видишь, пурга метет.

— День паршивый, — кивнул и Егор на полном серьезе. — Мы осторожно, тишком, а там и проскочим.

И по грязным улицам с черно-белыми сугробами льда у обочин, по мосту над рекой, где уже дежурили первые рыбаки, охочие до рыбки с запахом огурцов, они пробирались к жилищу Егора. Угомонились вихри снега; короткий закат погасил тусклое солнце. Длинные тени от фонарей и иллюминация рекламных вывесок заставляли двух мужиков дергаться, озираться по сторонам, прижиматься к стенам старых обшарпанных домов.

Они вышли к школе, по школьному двору и сквозь дыру в заборе перебрались в глухой колодец дальнего двора. У трехэтажного флигеля, возле единственного подъезда сушились Егоровы рабочие санки. Егор снял их с крюка и потащил на себе, — вверх по лестницам. На третьем этаже отомкнул дощатую, обитую истлевшим дерматином дверь, зашел первым в черное нутро квартиры. Впустил режиссера, тщательно заперся. Петю он провел на кухоньку, стесненную обеденным столом, электроплитой, старым, приволоченным с помойки шкафом: на шкафу вереницами красовались разнокалиберные баночки и бутылочки с незнакомыми режиссеру жидкостями; в некоторых сосудах плавали травы, листья, коренья, даже жуки и мошки встречались, — Петухов перестал разглядывать банки из-за брезгливости. И пахло то ли травой, перцем, пряностями, то ли чем-то еще, таким крепким и душистым, что он расчихался.

Егор, отлучившийся вглубь темной квартиры, прибежал и замахал на Петухова руками:

— Тише ты! У меня тут больной человек спит.

— Чем воняет? — прогундосил Петя, старательно зажав ноздри пальцами.

— Да так, всем понемногу, — Егор оглядел кухню, принюхался, словно заново оценил атмосферу.

— Тут дышать не опасно?

— Это здоровый дух, — сердито заявил хозяин. — Он, знаешь ли, тебе организм прочистит, не хуже соснового леса.

Петухов поверил, обрадовался, стал дышать горьким запахом кухни в полную грудь; ему очень хотелось стать здоровым. Но измученный мозг выдавал все новые порции страхов.

— Егорушка, — режиссер приник к нему и задрожал, — спаси меня! Они заставляли меня сказать, что сам сжег свой театр, свой лучший спектакль. Я его породил, сделал, рожал в муках! А когда я твердил, что вовсе не я, а кто-то другой, например ты, или твои враги, они смеялись надо мной... Они все время смеялись, такие мерзкие изверги, они хохотали...

— С чего ты взял, что я поджег? — удивился Егор.

— Ну не ты, какая разница? Я точно ни при чем. А сел я, не ты, не взбесившаяся Фелиция, не те девки, что за тобой гонялись и все крушили. Верно? Теперь Фелиция сгорела, девки и ты смылись, меня под жабры... Ты сходи и скажи, что я ни в чем не замешан.

— Фелиция сгорела, — повторил Егор, его серое усталое лицо словно окунулось в белила — отхлынула кровь.

— Да, да, и меня возили в морг, в наручниках, с охраной, чтобы опознать. Я не виноват, что спал с ней, я опознал, по родимому пятну на спине. А лицо как головешка, руки без всего, без пальцев, и я должен был смотреть. Ты тут живешь, запрятавшись, как крот в норе, да! Хорошо тебе? — Петухов понемногу разъярился, схватил Егора за грудки и встряхнул. — Тебе на меня плевать...

Откуда-то из квартиры, из невидимой комнаты сквозь короткий коридорчик донесся вопль. Кричала женщина, или другое существо с высоким пронзительным голосом. Егор вскочил с табурета, вырвал ворот свитера из скрюченных пальцев гостя и бросился на крик. Петухов заметался по кухне, не зная, что предпринять. Стал подозревать, что и квартира Егора — ловушка, им осталось его убить, и все свидетели пожара в театре будут уничтожены. Но быстро вернулся Егор, знаками показал, что все нормально. И для успокоения Петухова снял с верхней полки двухлитровую банку с зеленой жидкостью, в которой плавали разбухшие, с отростками и белыми нитями, корешки. Плеснул жидкости из банки в бокалы. Петухов уловил запах водки, оживился. Предложил выпить за упокой души Фелиции, оба отпили по глотку, — водка настоялась на чем-то едком и горьком, но Петухову она даже понравилась.

— Ты это... я не знал, что у тебя тоже что-то... не ладится, — между глотками бурчал Петя. — Ты поберегись, а я им совру, что совсем в другом месте тебя видел. Сказали, если не найду тебя, опять посадят. А вчера утром в камеру зашел надзиратель, сказал: Мужики, камера одиночная сдается, с видом на Неву, тысяча баксов в месяц! Представляешь, хохма? Тысяча в месяц, как в гранд-отеле... Пусть еще мучают, я теперь привыкший.

— Это те ведьмы пожар устроили. Сам вспомни, они по сцене носились, горящие светильники опрокидывали, — сказал ему Егор.

Петухов кивнул.

— Они не просто так, они очень древние ведьмы, в смысле, из рода старинного. Хотят меня со свету сжить, да только накося выкуси. Как они Фелицию к себе перетянули, не пойму.

— Тусовалась много, — пояснил режиссер.

— Да, наверно. Я сам-то хоть и колдун, да хреновый. Тупой как валенок. А сдыхать нельзя, и в тюрьму на твое место тоже нельзя, мне на свободе наготове нужно жить. Мне так сведущие люди сказали.

— Нравится мне твой прикол, — восхитился вдруг Петухов. — Колдун, ведьмы, атас! А какой спектакль был! Как я его смастерил. Как ты там сыграл..., — Петухов сам с трудом поднял банку и налил себе, расплескивая, настойки. — Я пью за Лира, за Макбета, которого люблю больше всех, за Макдуфа и Фальстафа, чтобы вся херня отхлынула от нас. И начнем опять делать искусство.

— Конечно, я за это, — согласился хозяин. — Но не верится мне, что когда-нибудь я снова стану актером. Это было нечестно, я не должен ворожить на сцене, для публики.

— Ну и дурак. Если есть дар, то сразу беги в искусство. А если ты колдун, — Петухов лихорадочно соображал, — если так, то преврати меня в птицу. А тюрьму в кучу мусора. А следователя ихнего, по фамилии Шацило, в жабу. Сделаешь?

— Не знаю, — Егору вдруг стало скучно пить и говорить с ним.

Отодвинул табурет от стола. Вытряхнул из пачки «беломорину» и закурил. Снял и протер очки с обмотанными дужками.

— Кто там кричит? — кивнул Петя в сторону комнаты. — Кого заловил? И зачем мучаешь? Если хочешь, давай вместе пытать, все скажет, сука...

Петухов уронил голову на стол с сухим треском. Шумно задышал, застонал, — сон объял измученного узника, выпившего свободы и крепких напитков.

Егор и сам опьянел, покачиваясь, глядел на спящего режиссера. Подвинул ближе табурет, просунул свои руки в подмышки пьяного режиссера, прижал того спиной к себе. Губами приник к затылку Пети, будто что-то высасывая из седой и грязной головы. Так они сидели час или больше. Затем колдун положил режиссера на грязный пол, достал из шкафа кулек с серым порошком, засыпал порошком Петухову одежду и лицо.

Режиссер не шевелился и не просыпался, как мертвый.

— Я помогу тебе, а ты поможешь мне, — устало сказал Егор неподвижному телу. — Иди, летай и смотри за городом, птица.

— Карр! — крикнул, не разжимая глаз, режиссер.

— Ну, лети же! — рявкнул Егор.

Петухов встал, вжав голову в плечи и обхватив себя ладонями за бедра; лицо его было безучастно, он озирался, ища выход из кухни, но дверь в коридор игнорировал. Егор метнулся к окну, с треском распахнул рамы — холодный воздух ночи ворвался в помещение; Петухов ловко запрыгнул на подоконник, с него выскочил в окно. Егор опасливо высунулся, чтобы удостовериться, удачно ли прыгнул гость с третьего этажа. Но лишь успел заметить, как Петухов скрывается в проходной арке.

Егору были не по душе эти опыты, да и к чему приведут, сам не знал. Но он не мог позволить Петухову привести к себе милицию или ведьм. И сам смыться не мог, потому что был не один.

2. Лечение

Все эти три месяца он укрывал у себя и лечил Малгожату. Выкрал ее из больницы, ночью, с помощью младшего брата Димки. На тележке вывезли в глухой коридор первого этажа, Димка вылез в окно и принял ее на руки, донес до забора, а там и выбрались втроем на улицу. Укутали девушку в груду одеял. Поймали такси и поехали на Васильевский остров.

До того, первую неделю после переливания крови, Малгожата пребывала в коме. Сперва врачи делали какие-то анализы и осмотры, пришли к выводу, что ей влили неподходящую кровь, да еще сама не годилась для переливания — кровеносная система с аллергенными патологиями. Решили, что обречена, и прекратили лечение, оставили лежать до естественного конца в реанимации. Поэтому Егор решил, что вправе сам спасать ее.

По Университетской набережной они несли Малгожату вдвоем. В сером ночном пейзаже резко выделялась белая Нева. Мешали идти сугробы свежего снега, скользили по льду ноги, — был сильный мороз. У девушки тоже были белые холодные щеки, Димка потрогал их и испугался.

— Она же мертвая! — крикнул он громко, испугался своего крика и оглянулся по сторонам.

— Жива, — упрямо ответил Егор. — Я спасу ее. Ты уходи отсюда, дальше я сам. На следующей неделе позвоню, встретимся. Иди.

Он не хотел тогда, чтобы и младший брат попал в его убежище.

Димка спешно ушел, оглядываясь на старшего брата с некоторым изумлением; он только начинал понимать, что Егор не только чудик и лопух, но и что-то совсем иное — грозное и непонятное.

А Егор донес тело до квартиры, уложил девушку на кровать в единственной комнате, раздел ее полностью. Постояв, разделся сам и лег сверху на ее худое и холодное тело. Он сам мерз, он боялся раздавить ее под собой, повредить что-нибудь, — но что-то подсказывало действовать именно так. Он добивался не секса и не приятных ощущений, а хотел согреть Малгожату. Долго вынужден был лежать, не спал, ждал и прислушивался, как тикают ходики на кухне. А когда устал, сам замерз и решил уже слезть с нее, тогда и заметил, что она слегка потеплела. Больше не напоминала гранитную плиту в январскую ночь. А время текло дальше, подступало к горлу отчаяние, снова стало казаться, что он ошибся, не догадался, ведь он неумеха и остолоп и негодяй. Но теперь уже Малгожата сама шевельнулась и открыла глаза, на пару секунд, глянула на него и застонала. После чего впала в беспамятство, погорячела, вспотела. Егор страшно обрадовался — все же не кома, а жизнь, пусть и совсем квелая.

Он укутал ее в одеяло, натер горчицей и спиртом, попробовал поить с ложечки сиропом и куриным бульоном. Она уже к утру научилась не фыркать, не давиться, а с зажмуренными глазами тянуться губами к ложечке, сглатывать жидкость, снова вытягивала губы дудочкой, словно грудной младенец у материнской груди. Егор побегал по магазинам, принес гранатовый сок, детские смеси и протертые фрукты в баночках. Радовался, думая, что Малгожата начала выздоравливать. Но, конечно же, все страшное и мучительное ждало их впереди.

Спустя неделю после похищения из больницы она почти пришла в норму: подолгу спала, приходя в себя, лежала тихо и неподвижно, иногда гримасами и пальцами показывая, чего хочет. Егора, судя по всему, не узнавала, вообще не интересовалась, где находится, что с ней случилось. И настал день, когда следующая хворь вцепилась в ее тело.

На руках, затем по всему телу высыпали мелкие язвочки. Сразу Егор их не заметил, либо не придал значения — ну там, сыпь от грязи или прыщики. За последовавшую ночь Малгожата расчесала сыпь до глубоких, кровоточащих язв. И как он ни бился, порывалась и дальше чесаться и раздирать их ногтями. Он бросился на рынки, нашел облепиховое масло, смешал с мумие (которому очень доверял — и запах, и сама субстанция нравились), натер смесью ее кожу, укутал в большой кусок марли (а на руки ей надел кожаные перчатки — сама сообразить, как снять, не могла, и навредить больше не получалось). И ранки, казалось, подсыхали, но рядом вздувались новые пузыри, больше и темнее, лопались, выделяя гной и сукровицу, обнажая живое мясо тела.

Так продолжалось день и ночь; вся Малгожата превратилась в обезображенное существо, неотличимое от кроваво-красного и вонючего куска мяса; с нее слезла вся кожа, и глубокие раны непрерывно, литрами, испускали желтушный, пенящийся гной. У Егора от отчаяния наступила полная апатия. Он бросил ее, ушел и долго бродил: по набережным, обогнув заброшенную церковь. Перешел реку по мосту Шмидта, кружил вокруг Исаакия, затем вернулся на остров по Дворцовому мосту, нисколько не думая, что его могут заметить и выследить. А потом вернулся к ней, воющей, кричащей, стонущей без малейших промежутков, без сна и отдыха.

У Малгожаты клочьями выпадали волосы, сошли с пальцев ногти, пропал от перенапряжения голос; глаза ей он сам закрывал тампонами из ваты, чтобы спасти их от гноя.

Сопрели и безнадежно измазались все простыни и пододеяльники в его небогатом хозяйстве. Испортилась обивка деревянной кровати, на которой лежала Малгожата. Он выносил на помойку тюки с вонючим бельем, содрал обивку, вату и пружины с кровати, оставив голые доски. Проканифолил их, чтобы спасти от сырости, застилал большим куском полиэтилена, а сверху накидывал тряпья. Тряпье выпрашивал у школьного завхоза, искал на свалках (выезжал с мешками за город, находил завалы вывезенного с ткацких фабрик сырья, набирал его в мешки про запас). Он понимал, что ему нельзя выжидать, нельзя просто ухаживать, нужно лечить — активно и последовательно. Но чем?

Егор все хуже справлялся со своими обязанностями по уборке школьной территории. Не хватало на это ни времени, ни сил. Но тут ему подсобила сама природа: и январь, и февраль выдались сухими и морозными. Лишь иногда по утрам натягивался на асфальте синий ледок, дворник посыпал его смесью песка и соли, ограничиваясь самым необходимым (он бы горевал, если бы детишки или учителя ломали на льду ноги). И бежал дальше лечить, мыть, успокаивать, обтирать, переворачивать, думать и искать средства исцеления. Очень мало сам ел, истощал; кусок не лез в горло, пока там страдала, исходила кровью и болью девушка. Что делать? — думал он на кухне, вместо того, чтобы перекусить, вместо сна и отдыха.

Но, буквально в два-три дня, в нем самом произошли какие-то перемены. Он стал гораздо лучше слышать: теперь мешали покою бульканье воды в подвальных трубах, скреб крыс и тараканов в стенах, он мог различить и выслушать посвист синицы в школьном дворе, находясь в кухне квартиры. Резко возросла чувствительность, осязание, особенно у кончиков пальцев, обострился и утвердился чуть ли не собачий нюх. Он смог бы по следам, будто бы сыскная овчарка, выследить человека, даже если человек прошел по улице вчера, а не сегодня. Вынес из квартиры и подарил школьной медсестре горшок с цветущей розовой геранью — не мог теперь выносить ее сильнейшего, навязчиво набивавшегося в ноздри на весь день, запаха. Он мог бы стать слепым, и по запахам, по осязанию ориентировался бы и угадывал предназначение любых вещей. С утра, высунув нос в форточку, он вдыхал свежий воздух и сразу предполагал, какой погода будет сегодня, а, может быть, и в следующий день. Шагнув из подъезда во двор, с первого вдоха точно знал, где в округе нагадили заново бродячие коты, псы, люди, чего навыкидывали в мусорные баки жильцы. Только одного он почти не замечал и не тяготился — жуткой вони в своей квартире от разлагающейся плоти Малгожаты.

Как-то его пригласила в свой учебный кабинет ботаничка, подсобить в оформлении наглядных пособий и стендов. Учительница там выращивала в длинных узких ящиках овес, пшеницу и прочие злаки, частично для уроков, но в основном для себя. Ее жестко перетянутая плетеным кожаным поясом талия (и все равно толстая и зыбкая), красное апоплексическое лицо требовали похудения и диеты из пророщенных зерен. Егор послушал, пока работал, о свойствах злаков, затем согласился проглотить ложку измельченной зелени, политой тремя каплями растительного масла. Ему не понравилась пища на вкус, но то ли ферментами на языке, то ли соками желудка он понял, что это действительно правильная и здоровая кормежка. Рассыпался в похвалах ботаничке, выпросил по мешочку зерен пшеницы и овса, побежал на квартиру замачивать злаки.

А на следующий день Егор объезжал, пользуясь справочником, все оранжереи, садоводческие питомники и теплицы в городе, — больше всего ему понравился Ботанический сад, где бесхозность и расслабление работников позволили дикой, буйной растительности выпирать из почвы наружу, под полив и искусственное освещение. Егор провел там, в центральных огромных теплицах, разгуливая, (частенько и ползая), около десяти дней. Приходил с утра, вручал сторожу бутылку, старшей лаборантке коробку недорогих конфет, а сам снова нырял в заросли бамбука, в тень древесной банановой травы, в кусты тропических диковин, и начинал поиск. Ползал, щупал, нюхал по всем закоулкам, выискивая нужные ему растения.

Он не знал им названий и того, что думает о его находках научная или хотя бы народная медицина, он должен был сам догадываться, звериным чутьем угадывать, какие именно побеги, листочки, ягоды или корешки ему могут пригодиться — и как именно их использовать.

Тоненькие побеги травки, с бледно-желтым просвечивающимся стебельком и стрельчатыми, собранными в гусиные лапки по три листиками, кисленькими на вкус, годились для обезболивания и хорошего сна; длинные черно-синие нити корешков другой травки, вынырнувшей у корней миниатюрной секвойи, годились для аппетита и смирения желчи в желудке, — проглотив ложку настойки этих синих корешков, Малгожата с удовольствием выхлебала пиалушку с медовым настоем; для нее это было много, и Егор очень радовался корешкам. Из известных ему ранее растений он брал в теплицах мать-и-мачеху, подорожник и одуванчик. Делал смесь из листьев подорожника, кончиков веток хвоща и коры с какого-то колючего кустарника, благоухавшего желтыми мелкими цветочками; замешивал толченую смесь на облепиховом масле и натирал ею тело девушки, чтобы сохли и рубцевались ее чудовищные язвы.

И к началу марта, после двух месяцев ожесточенной борьбы, язвенная напасть стала понемногу поддаваться и отступать: язвы сохли, превращаясь в крепкие корки засохшей крови и гноя, а спустя еще дни и ночи корки стали отламываться, и под ними виднелись нежные, тонкие, как пленочки на крылышках стрекозы, прозрачные пятнышки новой кожи.

Теперь каждое утро он обтирал панцирь из коросты слабым раствором марганцовки, затем мешал и тут же втирал мазь (мазь не могла храниться в смеси), затем менял все тряпки. С улучшением аппетита Малгожата начинала и оправляться, прямо под себя, как тот же младенец, жиденьким поносом. Затем перебинтовывал все ее члены новыми тряпками, кормил и поил девушку. На процедуры уходило около двух часов, и повторялись они по три раза в сутки. В перерывах он уходил из квартиры, чтобы работать и гулять, дышать чистым воздухом. И надеясь придумать иное, радикальное средство для исцеления.

Так прошел март. Тело Малгожаты почти очистилось от коросты, девушка обзавелась новой, чистой и нежной, кожей. Она все еще помногу спала, а когда просыпалась — так же не соображала, где и с кем находится. Безучастно или недовольно смотрела на старания Егора, когда он обтирал ее губкой или кормил с ложки. Кричала и плакала, если ей нужно было сменить белье. Она была еще очень слаба. Иногда Егор требовал, чтобы она пыталась приподняться, размяться, принять в руки тарелку с супом или кашей (приучал ее желудок понемногу к более грубой пище), она послушно старалась это проделать, но тут же изнемогала. Высыпали бисеринки пота, холодели руки, и сквозь стиснутые зубы прорывался утаенный стон. И он отступал в этот раз.

Затем последовал очередной злобный натиск болезней. Как-то утром Егор завершал туалет Малгожаты, пожал ее худенькую, как у мумии, руку, встал и пошел прочь из комнаты. Вдруг какое-то бульканье настигло его слух за порогом, он обернулся: Малгожата лежала на спине, судорожно выгибаясь, раскинув руки, а из горла ее, сбегая двумя ручейками с губ, сочилась алая кровь. Первый приступ кровоизлияния был небольшим, но через двенадцать часов случился второй, а затем периодичность оставалась верна себе. В растерянности он побежал в аптеку. Наткнулся там на словоохотливого старичка-аптекаря, который смачно объяснял, что такое чахотка, как распознавать и лечить туберкулез, как раньше лечились, таскали больных из бани в проруби, и прочее, от чего у парня голова кругом пошла. Купил несколько дорогущих склянок, вернулся, вытер свежие лужицы крови на клеенке, подстеленной вокруг головы Малгожаты. Опробовал новые лекарства на себе — ждал, внимательно замечая, какое действие произведет очередное зелье. От одного, французского, сильно жгло в груди — его и дал в первую очередь девушке. Он все еще спрашивал себя: вправе ли он держать Малгожату в квартире, не должен ли вернуть в больницу? И каждый раз, после изматывающих рассуждений наедине с собой, решал, что это будет еще более верная погибель. Никто, кроме него, не спасет девушку. Ее сестры, они могли бы, если бабка Ванда учила их не только вредоносным навыкам. Но идти к ним, искать их он не мог; он помнил, как и из-за кого сошла с ума девушка из театра, Фелиция, такая ласковая, такая красивая, первая девушка в его жизни. Лучше уж продолжать в одиночестве сражаться с болезнями Малгожаты.

Как-то ночью, выйдя перекурить в узкий проем черного двора, на мощеную брусчатку, он различил, что на мусорной куче возятся две собаки. Одна, упитанная и породистая, вроде как терьер рыжего окраса, оскалила на него зубы, рыкнула пару раз. Егор заинтересовался и подошел к собакам вплотную, потому что в последнее время собаки относились к нему дружелюбно. Терьер зарычал громче и злее, затем пару раз демонстративно дернулся к Егору.

Это было главной ошибкой в жизни пса. Егор отчетливо различил запах псины, влажный, душный, и понял, что ему нужен этот пес, а точнее — его псиный жир. Он сделал два шага к терьеру, протянул руку; пес прыгнул, норовя клыками ухватить за ладонь. Но Егор ловко поддел собаку под морду, стиснув пальцы на шее. Терьер завизжал и забил лапами по его груди. Егор постарался как можно быстрее, дернув второй рукой за загривок бедолаги, свернуть ему шею.

Когда он принес теплый труп в квартиру, то не выдержал и заплакал. Никак не думал ведь, что способен на такую жестокость: убил животное; если бы загодя кто-то предложил, — возмутился бы. А тут все свершилось так быстро и аккуратно, словно на его месте был бездушный манекен: увидел, рассчитал, убил, ловко и мерзко.

Но при этом Егор продолжал делать то, что было нужно: разделал труп, жир выбрал только брюшной, все остальное завернул в тряпку и отнес той же ночью в ближайший сквер, где захоронил. Какой-то импульс подтолкнул его на очередной невнятный поступок: Егор зажег церковную тонкую свечку, поставил возле нее зеркальце и чашку из черного серебра. В чашку налил дождевой воды. Спалил на пламени быстро сгоравшей свечи клок шерсти убитого пса и произнес с тоской:

— Прости меня, я не для себя, я чтобы жизнь ее спасти. Я буду помнить и жалеть тебя...

После этого занялся собачьим жиром. Перетопил на слабом огне, добавив корешков и высушенных трав, понес теплую смесь в комнату, обнажил Малгожату; нанес на две ссохшиеся девичьи грудки и на остальную кожу полученное жирное и черное варево. Видимо, для новой чувствительной кожи Малгожаты смесь была все равно горяча, потому что больная несколько раз пыталась освободиться от потеков мази на груди. Егор удерживал ее руки, пока она не затихла, пригрелась и заснула. Еще неделю он продолжал понемногу обмазывать ее жиром, не забывая и об остальных, уже проверенных на ней же средствах. Когда смесь закончилась, отступила и напасть — кровохарканье у Малгожаты больше не повторялось ни разу.

Прошло несколько дней, и она перестала есть и пить. Словно неведомый злой дух, опытный и искушенный враг с наслаждением проверял колдуна: на сколько дней, на сколько усилий его еще хватит. И был неистощим в придумывании бедствий этот дух; а Егор в очередной раз отчаивался, ничком валился на грязный пол кухни, бил кулаками в стены квартиры, так сильно, что жители второго этажа (на третьем жил лишь он) ответно постукивали чем-то железным по водопроводным трубам, желая дать понять, что готовы к отражению его ярости. Он обмякал, шел прочь, под синее или серое небо, под ночные облака в черном пустом пространстве, чтобы там замерзнуть, освежиться и напитаться новой готовностью к бою.

Он накупил одноразовых шприцев и колол ей глюкозу. Он пережевывал сам рисовую кашу и пытался впихнуть ей в рот эту смесь. Кормил молоком и соками из детской соски. И Малгожата что-то съедала и выпивала, но минут через пять ее тошнило, и нетронутая желудочным соком пища с легкостью прыскала обратно вверх, по пищеводу.

В это время он повстречал и привел к себе Петю Петухова, выпущенного из Крестов. Если бы сам Егор не был столь подавлен, то, во-первых, вряд ли повел бы режиссера к себе пить и говорить, а во-вторых, не стал бы вытворять над тем темные и вычурные фокусы; наверняка придумал бы что-нибудь безобидное. А отправив Петухова в ночной полет с третьего этажа, чтобы отшибить память, Егор теперь сам с содроганием ходил по городу, очень боясь узреть человека-птицу, который с карканьем приблизится и начнет радостно раскланиваться, прыгая на лапках. Но времени на исправление ошибок не было.

Случайно, как всегда, обнаружился рецепт спасения: сырое мясо. Купил у Васильевского рынка с рук, чтобы подешевле, пачку «Фарша Домашнего», решив хоть раз в месяц полакомить себя котлетами. Пришел домой, достал и почистил две последние луковицы, вымочил и размял несколько засохших корок хлеба. Порезал лук, забросил в чашку с фаршем, посолил и поперчил, принялся размешивать вилкой. Но какие-то шорохи отвлекали его от приятных занятий, лишь спустя минуту он сообразил, что шум доносится из комнаты. Если бы Малгожата стонала или бормотала, он бы разобрал эти привычные звуки. А так Егор сразу встревожился. В фартуке, с мокрыми руками он побежал взглянуть на нее.

Девушка сползла с деревянной кровати и на четвереньках, с лицом, полным вожделения, упрямо продвигалась к порогу комнаты. Получалось у нее плохо, руки подламывались, ноги волочились, она преодолела около метра.

— Ты чего хочешь? — осведомился Егор, про себя возликовав, что она оказалась способной на такую активность.

— Дай! — коротко, как лисица, тявкнула с пола девушка.

Она шлепнулась, стукнувшись грудью о пол, но смогла отжаться руками и рывочком еще ближе придвинуться к нему.

— Что дать? Скажи, и я дам.

— Пахнет, — непонятно сказала девушка, снова упала, перекатилась на спину и раздраженно замахала ногами и руками. — Еда! Дай, чем пахнет.

Егор с шумом вобрал носом воздух комнаты, стараясь понять смысл ее слов. Пахло чем угодно: кислым тяжелым духом неухоженного жилья, пованивало испражнениями, гноем, с кухни тянулись ароматы трав и настоек. Еще попахивало газом (газовая колонка в коридоре была очень древней и пропускала утечку). Сквозь отсыревшие старые рамы окон слабо угадывались запахи весны на дворе — был солнечный и ветреный день; при желании можно было угадать, что неподалеку течет река. Что еще? Резкие запахи хлорки из туалета и ванной, — часто приходилось дезинфицировать белье, заодно и сантехнику; дурно попахивал куль с тряпками Малгожаты, он вечером собирался выбросить куль на помойку. Да остро пахло луком и сырым мясом от его рук.

Он подошел к лежащей Малгожате, заботливо укутал ее в раскиданные повязки и тряпье, а она внезапно ловким движением цапнула его за палец.

— Дай, — коротко сказала снова.

Поднес мокрую от фарша ладонь ей к лицу: и ее нос жадно наморщился, задвигались точеные ноздри, обнажились зубки.

— Хочу, ну дай же! — почти простонала измученная девушка.

Он вышел, вернулся с чашкой фарша, поддел немного на подушечку пальца и положил ей в подставленный рот. Она проглотила, не пережевывая.

— Сырое мясо нравится? — понял Егор. — Еще?

Жадничать он не собирался, лишь опасаясь за слабенький от длительного безделия желудок Малгожаты, дал чуть-чуть фарша, около двух-трех столовых ложек. Подозревал, что вскоре она выплюнет все обратно.

Но Малгожата энергично ела фарш, даже начала жевать, радостно, хватая порции на лету, иногда снова прищемляя резцами ему палец.

— Ну, значит, на поправку повернула, — вслух решил Егор. — Или я поспешил, надо было отварить мясцо-то? А то сырое, оно хуже переваривается. С другой стороны, питательнее сырое.

Малгожата в его речи не вслушивалась. Наевшись, откинулась, разлеглась на полу, слегка потянулась и сладко уснула.

— Все замечательно, но где же я денег на мясной рацион достану? — посетовал Егор.

Поднял на руки и переложил ее на кровать. Сам вернулся на кухню вместе с чашкой, — на пару котлет там бы еще хватило; вздохнул, прикрыл чашку тарелкой и выставил за окно, в прохладу. Как ни крути, он без мяса запросто обходился, а как там будет с Малгожатой, пока неизвестно. Пусть ей на ужин останется хоть эта порция.

И пошло-поехало навстречу весне, теплу и ветру долгожданное чудо выздоровления. Она проспала день: без стонов, без всхлипов от грозивших кошмаров. На закате проснулась, доела фарш и снова накрепко уснула. Утром выпила чашку воды с медом, улыбнулась, сказала, что хочет пи-пи — почти самостоятельно оправилась в ночной горшок, поданный Егором, и, не успел он ее заново укутать, опять спала. Стала идеальной больной, одним словом. Так прошло три дня, за это время он кормил ее фаршем, творогом и сырыми сосисками.

Когда в очередное утро он вошел в комнату, она сама отбросила одеяло в клеенчатом хрустящем пододеяльнике (Егор сшил, чтобы одеяло каждые два дня не стирать). Спустила ноги с кровати, села и внимательно на него посмотрела; что-то совсем новое или позабытое им, осмысленное выражение появилось в ее глазах. Егор понял, что она начала соображать.

— Что ты здесь делаешь? — спросила она Егора противным, нервным голосом.

— Живу здесь, — сказал Егор.

Малгожата оглядела скромное и захламленное жилье. И снова вперила глаза в него.

— А что я здесь делаю?

— Лечишься.

— Не ври, я здорова, — заявила девушка и попыталась вскочить с постели.

Ноги ее, пытающуюся стоять, пока не держали. Егор подскочил, желая помочь, но она гневно отмахнулась, качнулась и рухнула обратно на доски кровати.

— Верни мою одежду. Я не могу носить эти тряпки, — она брезгливо оглядела разноцветные куски ситца, изображавшие с помощью Егоровой иглы что-то вроде ночной рубашки. — И вызови такси, я хочу сейчас же уехать отсюда.

— Ты слаба, больна, я не могу отпустить тебя. Это будет похоже на убийство, — заметил Егор.

— Что со мной случилось?

— Ты ничего не помнишь? — поинтересовался он.

— Ничего, — покачала головой Малгожата, но тут же прищурила глаза и напряглась, изо всех сил пытаясь что-нибудь разглядеть в прошлом. — Помню ваш идиотский спектакль. Затем мы встретились на улице и ты напал на меня. Сделал что-то мерзкое... Что там произошло, козел вонючий?

— Ты разбилась и умирала. Я отвез тебя в медпункт, но они не могли найти кровь для переливания. И я дал тебе свою.

— Свою кровь? — снова, как когда-то в медпункте, Малгожата побледнела, лицо исказилось от ярости, и она закрыла глаза ладонью. — Она же у тебя ядовитее, чем кислота... Скотина, изувер... Хотел уничтожить меня наверняка, ну точно. Как же я осталась жива?..

— Я просто хотел исправить, помочь. И ничего не знал о свойствах своей крови. Там, в медпункте, мне показалось, что я могу менять ее, если это требуется, — поспешно начал оправдываться Егор, очень смутно ощущая, что вообще-то зря это делает, выбалтывая важные вещи. — Ты умирала у меня на глазах, врачи с их аппаратурой были бессильны, они так и сказали. И я выкрал тебя из больницы, чтобы попытаться самому спасти.

— Зачем?

— Ну как, это же моя вина, я тебя покалечил. Я второй раз нанес вред, когда перелил кровь. И главное... я всегда помнил тебя, Малгожата. Когда-то, там во дворе, мы дружили. Ты помнишь? — запинаясь, робея и страшась отрицания с ее стороны, сказал Егор.

— Ты теперь колдун! Ты мне враг, и наверняка решил использовать меня в своих гнусных делах. Что ты со мной творил, пока я была в беспамятстве? Молчишь! Могу догадаться про твои мерзости, — решительно и запальчиво чеканила обвинения девушка.

— Ты три месяца была при смерти, то одно, то другое... Я почти отчаялся. У тебя сошла вся кожа, ты не могла есть, шла горлом кровь... Постарайся хоть чуть-чуть представить, как я жил эти три месяца. Почему ты мне не веришь?

— Потому что я знаю, кто ты. Пудри мозги другим и в другом месте.

Малгожата скорее от усталости, нежели по иной причине, замолчала и откинулась на постели, закрыла глаза.

— Есть хочешь? — спросил Егор.

— Я ничего не возьму из твоих рук. Отпусти меня.

— Я не могу этого сделать. Вынести тебя на улицу? Ты запросто погибнешь, не для того я тебя спасал. И передать сестрам не могу, ты же понимаешь. Успокойся и разумно посмотри на вещи сама, если меня слушать не желаешь. Ты, Малгожата...

— Не называй меня этим именем, его больше нет, — резко перебила его девушка. — Меня зовут Резиной.

— Резина... До чего дурацкая кличка.

— Не твоего ума дело, дьявольское отродье! — заново ощерилась, как юная волчица, девушка. — Сказано, я — Резина, и запомни навсегда. На то время, что тебе отпущено.

— Это кто же, старшая сестра тебя так окрестила? Конечно, Ханна, ее шуточки, — усмехнулся Егор.

— Ее тоже не Ханна зовут.

— А как?

— Герла... — тут же Малгожата охнула и отвернулась.

Егор понял, что она проговорилась и теперь корит себя за оплошность. Ему было все равно, как обзывать Ханну, да и разыскивать сестер не собирался. Вот только согласиться на «Резину» вместо нежного «Малгожата» он не мог. Посопел, потоптался — девушка лежала неподвижно, — ушел на кухню. Принес в двух чашках куриный бульон и томатный сок. Поставил на табурет у кровати. Ушел, а когда вернулся спустя полчаса, чашки были пусты — больная передумала объявлять голодовку.

— Что дальше? Сколько ты меня под арестом держать собираешься? — спросила она, набравшись сил для новых споров.

— Расскажи мне, как ты жила все эти годы. Я часто вспоминал тебя, — миролюбиво предложил Егор.

— Под заботливого другана косишь, — презрительно отметила она.

— Мне это интересно.

Ничего она не рассказала, просто отвернулась. Вскоре он ушел, надо было выполнять свои дворницкие обязанности. Колол лопаткой рыхлый лед под окнами школы, собирал его в тележку фанерной широкой лопатой, вываливал на газоны и все время думал о ней. Даже чуть не свалился с крыши школьной столовой, когда скидывал снег и сосульки оттуда, до того глубоко задумался. Он ведь впервые ясно увидел проблему: кем теперь для него является Малгожата, и как с ней быть. С одного боку: он чуть не убил ее, должен был вылечить. С другого: он хочет, чтобы она поняла его, смягчилась, а даст бог, и... стала если не любимой, то хотя бы другом и союзником (Егор даже себе не хотел признаваться, что любит ее, — чтобы в случае предательства или атаки поменьше горевать). Но он точно понял свои чувства, пока боролся за ее жизнь: в эти месяцы она была вовсе не сексуальной и обворожительной особой; худющая, желтая, она гадила чуть ли не ему в подставленные руки, исходила гноем и покрывалась паршой, — а ему не пришло в голову найти ее отвратительной или просто пресытиться будничными заботами. Он даже не размышлял: красива ли она, добра ли, кем теперь стала, может ли полюбить его и согреть его одиночество.

Он незатейливо и наивно радовался, что та девочка, которая одна в его детстве не враждовала, не помогала Ханне третировать его, а совсем наоборот — слушала и играла с ним, — та девочка теперь стала взрослой, он ее нашел, он ей помогает и ухаживает, может смотреть на нее и (с этого дня) слышать ее речи. Раньше он слышал стоны, крики и вопли в бреду.

Но она считала его врагом. Может быть (пока он не мог заставить себя всерьез думать о таком, но интуиция брала верх и начинала выпихивать на поверхность все опасения) она тоже была тогда на спектакле, где погибла Фелиция; или подсылала чокнутую тетку и утопленника ночью на замерзшей Неве; она открыто говорит, что является его врагом, — и надо бы опасаться, надо быть настороже, надо не дать ей, пока не перевоспитается и не поймет, что к чему, сотворить что-нибудь злое и страшное...

Он ушел домой с работы намного раньше обычного, потому как беспокойство усиливалось с каждой минутой. Поднявшись на третий этаж, достав ключи, чтобы отомкнуть замки на двери, расслышал сквозь хлипкие доски какую-то возню. Замер, приник ухом к щелям.

Малгожата-Резина тащилась на четвереньках к телефону, покоящемуся на полочке в коридоре. Он разобрал, как мучительно, с шепотными ругательствами «пся крев» и «ото курва» она по стене выпрямилась, сняла трубку и начала набирать номер.

— Алло, Молчанка? Это я, Резина, да, жива. Думали, подохла, конечно? А я тут удивляюсь, что не выручаете. Хороши сестрички. Я у него. Ничего такого, сама в толк не возьму, зачем выжидает. Даже вроде как лечил меня. Ничего не знаю, и не выдумывай, я такая же, и его ненавижу. Если бы заклятье или порча, я бы почувствовала. Убить? Я лишь ползком передвигаюсь, вот приезжай и убей его. Самое паршивое, я почти не представляю, где нахожусь. Точно, что Васильевский, точно, что река рядом, чайки галдят... Думаю, где-то в начале, сейчас посмотрю, что из окон видно, тогда и поймем...

Он пинком выбил дверь, ворвался внутрь и отшвырнул ее от телефона. Малгожата ничком свалилась на коврик в коридоре; моталась на скрученном проводе брошенная трубка. Она заплакала от испуга.

— Давай, давай, убей меня, — завизжала противным голосом.

Егор положил трубку на аппарат, подумав, перерезал провод.

— Эх, ты... — сказал с горечью девушке. — Ну, ползи, что ли, в кровать...

— Есть хочу, — буркнула, не трогаясь с места, девушка. — Слышишь? Неси пожрать.

Егор принес из кухни в комнату, куда она добралась самостоятельно, тарелку с пачкой творога, булочкой и стакан кефира; диетический ассортимент отвечал его представлению о слабости ее желудка. Малгожата съела все подчистую, словно дразня его, чавкала и гримасничала. Он ушел на кухню, чтобы самому пообедать. Расслышал сдавленное бульканье, вернулся посмотреть. Ее вытошнило на пол.

— Отраву подсунул, — не очень уверенно решила она.

— Не болтай ерунды, — поморщился он.

— В животе больно. Зачем меня мучаешь? — уже тише, жалобно сказала Малгожата.

— Я думал, тебе легкая пища нужна.

— Мясца бы, — вдруг выговорила девушка. — Парного, теплого...

— Есть одна сарделька, импортная, — вспомнил Егор. — Я сварю.

— Давай сырую, нет мочи ждать.

Дал он сардельку. Малгожата съела ее вместе с грубой шкуркой. Напоследок мрачно констатировала:

— Гадостный вкус. Из бумаги, наверно.

— Попить принесу, — Егор спешил выйти, не желая видеть, если ее снова затошнит.

На кухне он снял с полки банку с темным, вишневого оттенка отваром. На днях он нашел под изувеченным тополем любопытный корешок. Дерево стояло возле стройплощадки, и экскаватор ковшом обнажил копну корней. Там же торчал отдельно скрюченный, черный, неожиданно сухой и твердый корешок. Егор выдрал его из рыхлой глины, пощупал, поскреб ногтем и взял домой. По его понятию, «старушечий корень» (так сам назвал) был очень сильным снотворным.

Ему надо было спешить на встречу с младшим братом, а оставлять столь активную пациентку без присмотра никак теперь не решался. Решил усыпить на время своего отсутствия.

Девушка безбоязненно выпила чашку корневого отвара, удовлетворенно поцокала языком:

— Сладенький. Из чего это? Знакомое, вроде как моя мамаша такой же хлебала, или кажется...

— Для желудка, — неумело, краснея, соврал Егор. — А то он у тебя никак не оклемается.

— Врешь, поди, — все медленнее моргая, зевнув, протянула она. — Я ведь узнала корень этот, его у нас старушечьим называют... Усыпить решил, да, может, оно и верно... Меньше забот и мне.

Егор стоял в коридоре и смотрел, как она засыпает. На всякий случай отрезал и трубку от телефона, запрятал в хлам шкафчика над ванной. Оделся, вышел из квартиры, запер дверь на три замка, укрепил гвоздями дверной косяк (выбитый им же, когда вломился, прерывая разговор Малгожаты). Попытался сбацать что-то вроде заговора, чтобы она не могла выйти, смутился, сам ощущая, что занимается малопонятной ерундистикой. И побежал прочь, из подъезда на школьный двор, со двора переулочком на набережную, а там вскочил в подошедший десятый троллейбус и поехал в город.

3. Невероятные ценности младшего брата

В квартире на Литейном было скучно и муторно. Дрожали стекла и тряслись мелко стены, потому что на проспекте вечером во множестве носились туда-сюда большегрузные грузовики и дальнорейсовые рефрижераторы. Димка заперся в своей комнате, чтобы оградить себя от отца. Отец, месяц назад вернувшийся из командировок, как выяснилось по звонкам и визитам из его института, вовсе там не работал последние два месяца, а сидел и пил в одной убогой гостинице, в маленьком подмосковном городе Рузе, — растрачивая деньги института. Он приехал в феврале, сильно опустившийся, постаревший лет на десять, и законченный алкоголик. Его уволили, судить не стали из былого уважения. Теперь Гаврила Степанович пил дома, а Димка все не мог решиться и написать тетке, сестре отца, в деревню, — потому что тетку терпеть не мог, еще с похорон матери, когда она тут раскомандовалась. Отца она могла запросто отправить в ЛТП (тюрьму для алкоголиков), а сама с яростью и садизмом примется за его, Димкино, воспитание.

Димке только что исполнилось пятнадцать лет, недавно его приняли в комсомольцы (троечников в классе принимали последними); на дворе пучилась снегом и сыростью весна 88-го, и люди поговаривали, что нынче быть коммунистами и комсомольцами не очень-то прибыльно и совсем уже не почетно. Перестройка распростерла свои газетно-мегафонные крылья на всю ширину СССР. По телевизору и в журналах все чаще говорили потрясающие вещи: будто дедушка Ленин мастерил свой переворот на немецкие марки, а другой дедушка, Александр Исаевич, автор толстенной книги «Архипелаг ГУЛАГ», писал и говорил о лагерях, расстрелах и голоде чистую правду.

Домашний телевизор «Радуга», цветной, последней модели, Димка продал за сто рублей, чтобы было на что жить. Старший брат помогал ему деньгами после того, как съехал с квартиры в неизвестном направлении, куда-то на Васильевский, но нечасто и скупо. Надо было на что-то жить. А отец, наперегонки с сыном, тоже волок из дома на продажу вещи, — не ради колбасы и хлеба, а ради портвешка и водки.

Нельзя сказать, чтобы Димку потрясло, когда отец запил. В их школе редко у кого отцы не пили, так что издавна для него это было делом неудивительным. «Твой пьет? — Пьет. А твой? — Не пьет. — Что так, больной, наверно?»

С двумя надежными дворовыми друганами он недавно, в середине марта, бомбанул уличный киоск «Табак». Денег было: порванная десятка и рублей пять мелочью в тряпочном мешочке. Зато товара, сигарет и спичек, набрали три мешка, поделили, и теперь каждый из них понемногу приторговывал. На жизнь стало хватать, отцу на выпивку Димка не давал, — надеясь заставить его оформить пенсию или на другую работу устроиться.

Одна дума мешала жить спокойно: судя по навороту событий — смерть матери, пьянство отца, бегство брата — Димке нужно было бросать школу после девятого класса и поступать на завод или в ПТУ, а не хотелось туда. Была мечта поступить в институт и стать, как говорили во дворе, «белым человеком». Пока директорствовал отец, никаких проблем с поступлением не ожидалось, — вон как Егора в Корабелку сунули, одним махом. Таким же тычком под зад и Димку бы впихнули на первый курс электромеханики в Технологический институт. А теперь как? Учиться изо всех сил поздновато будет, да и непривычно. Ждать у моря погоды, — Димка считал, что он не из таких лохов. Нужно заработать на взятку при поступлении, да еще отцовых приятелей попросить слезно. Авось получится.

За окном собирались в одну большую кучу облака, мрачнея от водяной тяжести. За стенкой тоскливо пел дурным голосом пьяный отец:

Прощай, радость ты моя,

Прощай, радость, навсегда.

Знать один должон остаться,

Тебя больше не видать.

Темной ночью, ох, да не спится...

«И где песни кабацкие успел разучить? — с отчаянием и злостью подумал Димка. — В этой паршивой Рузе, что ли. Был мужик, был отец, и на тебе, ни мужика, ни отца... Брат? Да какой он брат, одна фикция...»

Егора Димка почему-то все больше ненавидел.

За что, сам не знал, разбираться в своих чувствах не собирался, хотя... Совпало все: болела мама, вспомнила о пропавшем когда-то и где-то сыне, потребовала вызвать и умерла; Егор приехал — вдруг запил отец, вообще чуть не сгинул, пьянствуя в провинциальных гостиницах; Димка остался делить жилплощадь с братом, который чудил и доводил его изо дня в день — и что-то стряслось, явно при участии Егора, в их долбаном театре, был пожар и погибли люди. А потом окончательно доконало Димку ночное приключение зимой, когда они уворовали из больницы девушку. Воспоминания о той ночи больше распаляли и нервировали Димку: он не мог забыть лица девушки и лица брата, который тащил ее на себе, словно превратившись в борова или в дикую гориллу со стальными мускулами.

Лицо у девушки было белое, как снег, скорее даже, как лед, сотворенный из чистейшей воды. Полупрозрачная гладкая кожа, кажущиеся ненастоящими из-за черноты и мохнатости длинные, загнутые ресницы. Глаза были плотно закрыты; под набрякшими от неведомых пацану мучений веками зловещими, густо-фиолетовыми мазками лежали тени. Губы были почти что серые, мелкими ранками и трещинками взывали к состраданию и — он это сразу ощутил — к чему-то еще, манящему и неизвестному. Теперь ему снились эти глаза и губы; теперь он грезил ночами, в поту и томлении маловразумительных снов, в которых то ли ласкал покойницу, то ли ползал по ней карапузом-несмышленышем. Чуть впалые бархатные щеки, слегка выдвинутый упрямый подбородок, след от выцветшего шрамика на левой скуле. Димка во сне и наяву силился представить, как она открывает глаза и так ласково, поощрительно смотрит на него. И готова на все, потому что он спас ее...

Поэтому хотелось Димке снова, теперь самому, залезть и утащить девушку — из жилья Егора.

Димка натянул старую черную куртку, нацепил на оттопыренные уши кожаную кепку, реквизированную у отца (все одно потеряет или пропьет, а для Димки — единственная обнова за полгода в гардеробе). Глянул в комнату отца: Гаврила Степанович сидел на полу, в серых кальсонах и желтой майке, замоченной потом на большом отвислом животе, седенькие волосы вокруг лысины были всклокочены, как у греческого бога. К спинке стула, напротив себя, он приставил большой портрет матери в рамке, тот, с которого делали фотокопию для памятника на могиле. Старый и пьяный отец плакал, плескал в граненый стакан пенящуюся бормотуху из здоровенной черной бутылки, что-то бормотал.

— Заходи, сынуля, посмотри на нашу мамочку, — радушно пригласил он Димку.

— Я ухожу ненадолго, — сказал, не заходя в комнату Димка. — Ты не смей ничего тащить на продажу, и не приводи лохов всяких, пока меня нет. Не то всем вам не поздоровится. Понял, папаша?

— Зачем ты так, Димочка, — всхлипнул отец. — Я виноват, я плохой, но ты должен меня понять...

— Дурак ты, распоясался как баба, — по-взрослому отрезал сын. — Смотреть на тебя противно.

Он вышел из дома на Литейный, с наслаждением вдохнул свежего воздуха — их квартира пропахла кислятиной, — пошел к трамвайной остановке. Чем больше сосредотачивался на предстоящем разговоре с братом, тем неуютнее ему становилось. После похищения той удивительной девушки они встречались всего один раз, и во время встречи произошло кое-что, сильно напугавшее крутого, независимого Димку.

В тот раз они встретились на Обводном канале, в замусоренном переулке, с кучами хлама на тротуарах, с земляными редутами, на которых торчали сомкнутыми кустами жилистые, полутораметровые сорняки. И дома там были старые, грязные и облезлые, с плотными шторами на узких, словно бойницы, окнах.

— Ну и дыру нашел! — высказался Димка.

И сам брат выглядел соответственно: в плаще с помойки, не иначе, громыхающем складками и просвечивающимся на плечах и в локтях, в кедах (это в начале марта), с засаленной ушанкой на голове. Худой, как скелет или палка от чучела, взгляд полубезумный, ноги подкашиваются, будто сильно принял. А лицо серое, с ввалившимися глазами бутылочного цвета, и длинные кисти рук вывалились из рукавов плаща, вздрагивают, напоминая о суставчатых ножках паука.

— Слышь, мне все же интересно, — небрежно начал разговор Димка, цыкнул слюной сквозь зубы, достал сигарету из пачки столичной «Явы», закурил. — Ты куда ту барышню девал? Которую мы вдвоем из больницы слямзили. В наложницы приспособил?

— Гаврила Степанович знает, что ты куришь? — поинтересовался Егор, глядя куда-то в сторону.

— Моему отцу нынче все похрен. Пьет с возрастающим энтузиазмом.

— Плохо. А ты поговори, скажи, что он должен тебя воспитывать. Если поймет, что кому-то нужен, может прежним стать, — задумчиво изрек Егор.

— Ай, кончай, — поморщился Димка. — Это его дело. Если хочешь узнать, все я уже говорил, разъяснял, втолковывал. Он готов хоть с чем соглашаться. Бей его, плюй в него, скажет: давай еще, я такой-сякой, достоин лишь позора. Алкаш, и ничего не сделать. Ты мне про девушку ответишь?

— Я бы хотел поговорить с ним, помочь как-нибудь, — грустно сказал Егор. — Но честно, мне нельзя у вас появляться.

— Думаешь, менты там караулят тебя? Я бы заметил, если что.

— Нет, не милиция. Ты все про девушку хлопочешь. Понравилась?

— А чего врать, классная телка, — браво ответил Димка.

— Да, она очень хорошая, на самом деле. Когда нам с ней было лет по восемь, мы дружили. Я тебе сказал, что спасу, а сам не верил. Но она поправляется, думаю, худшие дни остались позади.

— А что с ней было? Головой саданулась?

— И головой, и руку сломала, и колено тоже... Это я ее покалечил. А потом окончательно угробил, — свою кровь ей перелил. Не знал, что для нее моя кровь хуже всего будет.

— Слушай, такие вещи говоришь, — Димка выбросил сигарету, и голос его задрожал, — нафиг так над человеком измываться... Или врешь? У тебя никогда, блин, не ясно, врешь ты или просто сочиняешь.

— Что было, то говорю.

— Ты не врач, как ты можешь ее лечить?

— Дима, послушай меня. Я не прошу, чтобы ты сразу всему поверил, но тебе нужно иметь представление о том, что происходит. Потому что и ты замешан.

И Егор в течении получаса рассказывал брату о себе: начал со двора на Васильевском, описал дворничиху и трех ее дочерей, истопника, грозу, убившую истопника, и то, как оказался единственным наследником колдуна.

— Ладно, я вижу, ты силен истории накручивать, — устав слушать, перебил его брат. — Мне все еще не ясно, какое отношение эта байка имеет ко мне?

— Ты мой брат. Ведьмы могут попытаться выйти на меня через тебя. Или поймать тебя, чтобы что-то выведать. Или устроить западню, в которой ты станешь приманкой, даже того не ведая.

— Какие ведьмы, а? Ты в какое время живешь? А та красотка из театра, которая к тебе в декабре бегала, она тоже ведьма, верно или как?

— Нет, но они сумели использовать ее, — вынужден был признать Егор.

— Конечно, все против тебя, кругом ведьмы, колдуны и прочая шваль! — Димка фыркнул пару раз. — Или ты просто не долечился!

— Пойдем, — позвал Егор и пошел прочь из переулка, к мосту над Обводным каналом.

Они поднялись на железнодорожный мост, дошли до середины, там Егор встал и внимательно огляделся. Димка снова фыркнул.

— Посмотри вниз, на воду, — сказал Егор.

— Нафига? — осведомился Димка.

— Посмотри на воду, прямо под нами, и попытайся кое-что разглядеть.

Сам Егор в канал не смотрел, а не отводил глаз от лица Димки. Димка пробежал взглядом по масляной ряби канала, по заросшим черным мхом отвесным берегам из камней, затем полюбовался двумя грязными утками. Лишь после этого глянул отвесно вниз, где на воде колыхались тени опор моста и обоих братьев. Егор ждал, — лицо Димки из вызывающе презрительного стало скучающим, затем понемногу вытянулось; проступило недоумение. На пару секунд младший брат забылся, сквозь недоумение прорвалась гримаса отвращения, он отвернулся, достал новую сигарету, закурил и лишь потом спокойно взглянул на Егора.

— Ты его увидел, — констатировал Егор.

— Кого?

— Утопленника. Это не настоящий утопленник, а подделка, точнее, призрак моего утонувшего отца. Помнишь, зимой я искупался в реке? Тогда я впервые встретился с ним. Везде, где я бываю, если рядом есть река или пруд, или канал, в воде обязательно плавает эта дрянь.

— Я ничего не видел, — сказал Димка. — Там плавает куча мусора. И ты меня достал своими бреднями. Если не отпустишь ту девушку, я заявлю на тебя в милицию. Счастливо оставаться.

Тогда они больше не говорили. Димка пошел прочь. Егор догнал его, шелестя плащом, сунул десять рублей и пообещал позвонить через месяц. Димка деньги взял, поскольку с финансами на тот момент обстояло паршиво. Чувствовал себя скверно — решил, что Егор покупает его молчание насчет девушки.

Егор звонил еще два раза. В первый — поинтересовался, как там Гаврила Степанович, сказал, что если Димка согласится прочитать несколько стихов над спящим отцом, а затем окропит его специально приготовленной водичкой, то отец не сможет пить. Димка без объяснений отказался это делать. Второй раз Егор звонил позавчера, заявил, что пришло время опять встретиться. У Димки деньги были, как раз киоск бомбанули, и поначалу идти не хотел. Но Егор настаивал, и про девушку Димке хотелось узнать. Поэтому согласился.

Трясясь и отпихиваясь от соседей в переполненном трамвае (встреча была назначена на Сенной площади), Димка думал, как скажет еще раз, категорично, Егору насчет освобождения девушки, а если тот начнет свои грязные деньги впихивать, откажет ему. У Димки в кармане куртки лежали двадцать рублей да сигарет «Космоса» и «Явы» в тайнике лежало еще на пятьдесят рублей. Скажет, что больше с Егором никогда встречаться не будет. И без всяких там объяснений. Сам Димка знал, почему: ему хватило надолго того, что увидел в канале. Конечно, он врал, будто там плавала куча мусора. Багровое вспученное лицо утопленника, словно оживший раскрашенный пузырь, с лохмами волос, лоскутами кожи и длинными нитями мяса, с приветственно вздернутыми над водой кистями рук без пальцев, — этого зрелища Димке не забыть; даже два раза в кошмарных снах снова всплывал тот Егоров утопленник. Димка наотрез запретил себе размышлять, что же он видел в канале, и правда ли все остальное, рассказанное Егором. Сказал себе, что брат точно чокнутый, и любые бзики заразительны для окружающих. Гипноз, внушение — неважно, как это произошло на Обводном канале, главное — не дать брату снова внушать и проводить свои мерзкие эксперименты.

Условленным местом была остановка трамвая возле строящегося метро «Садовая». Димка соскочил с подножки трамвая, выбрался из толпы, глянул на подаренные отцом к четырнадцатилетию ручные часы: до семи вечера, условленного часа, оставалось десять минут. Он решил пройтись по толкучке.

Крикливые и угрюмые старухи, укутанные в тулупы, ватники, облезлые пальто с лысыми мехами воротников, толстые и худые тетки помоложе, молодые женщины с вытянутыми и укоризненными лицами, — все торговали, кто чем смог: ворованной продукцией, типа чашек, тарелок, чайников, полотенцами, туалетной бумагой (вечным советским дефицитом), вениками, пучками зелени и лука, кучками чеснока и семян. Запитые мужики сидели на корточках или на деревянных ящиках из-под напитков, перед ними лежали инструменты (ножи, плоскогубцы, гвозди, шурупы, рашпили, мотки кабелей и проводов, вразброс радиодетали); кто-то выложил мутные мешочки со свежевыловленной из Невы рыбкой, которую нельзя было есть, кто-то держал в руках вынесенную из дома вещь — радиоприемник, скатерть, вазу или даже набор мельхиоровых ложек. Поскольку в магазинах было шаром покати, а здесь иной алкаш отдавал новую вещь по бросовой (на одну или две бутылки чтобы хватило) цене, — народу в торговых рядах было много.

Димка приметил симпатичную девчонку, втиснувшуюся между двумя горластыми старухами. Старухи торговали из-под полы водкой и сигаретами. Девчонка в серой, очень старомодного покроя куртке по колена и в пуховом платке, оставившем на обозрение лишь курносый нос и светлые, пронзительные глазки, с интересом озиралась по сторонам, лузгала семечки. А в ладошке она держала большой складной нож.

— Покажи товар, что ли, — лениво так, будто бы от скуки спросил Димка, но сердечко-то у него запело: он о таком мощном ноже мечтал не год и не два.

Ножик был тот, без которого парню во дворе не добиться самоуважения и признания окружающих: черный, с прожилками, пластмассовый корпус, тяжеленный; главное лезвие было толстым, широким и достаточно длинным, около 13 см; и по тусклому блеску, по отсутствию щербин и царапин было ясно, что сталь тут наилучшая. Он поочередно вынимал из пазов шило, тоже не тяп-ляп, а с дыркой на конце, чтобы шить можно было (обувь в походе, или еще чего); смешные, но острые и вполне годные ножнички; отвертка, длинный штопор, вскрывательные ножи для консервов и для бутылок. Димка разволновался (все казалось нереальным), силился не показать восторгов, принялся суетливо и дергано складывать механизмы обратно в нутро ножа. Приметил надписи по-иностранному на лезвиях и на пластмассе корпуса.

— Это сколько же ему лет? — спросил у хозяйки, вертя и не возвращая нож.

— Трофейный, дед с войны привез, — сказала девчонка, настороженно поглядывая на него, словно ожидая пакости.

(И не зря ждала, у Димки все время вертелась мысль — сделать «ноги», в такой толпе в два счета скроется; но девчонка была такая простая, смешная, явно издалека приехала, не хотелось Ленинград позорить.)

— Сколько хочешь? — солидно спросил он.

— А сколько дашь? — не по-базарному, а по-детски спросила она.

Глазки у нее заблестели, и Димка окончательно расположился к ней.

— Годности от него мало, износился, — внаглую заверил ее, — лезвие хрупкое и тупое. Но я старые ножи люблю, и отец тоже собирает. Вот хочу ему к дню Победы подыскать. В общем, сразу и окончательно три рубля предлагаю.

— Десять, — девчонка посуровела, сразу же делаясь старше, чем вначале. — И не свисти, что не годен. Режет так, что мамаша в руки брать боится.

Димка вздохнул, заново вынул лезвие, поскреб по нему ногтем.

— Ты глянь, оно щербатое. Сталь, смотри сюда, почти черная, старая. А про такую несусветную цену вообще забудь, — горячась для вида, снова попытался втюхать свою версию состояния товара.

— Как скальпель кромсает! Ты попробуй, ну, давай, — обиженно сказала продавщица.

Димка поскреб лезвием, держа его под углом, по коже выше запястья, и сам догадался, как хорошо режет нож, — все волоски на его коже сразу сбривались.

— Ну что, видишь, ни фига не берет, — сказал ей. — Тупой навсегда. За упорство рубль добавляю. Четыре!

— Девять! Не прикидывайся, вот коснись руки нормально, всю руку отхватит, — сказала уже с обидой девчонка.

Как он дурканул, Димка сам не понял: с бравадой вдавил лезвие по внешней стороне ладони, и словно черт дернул, — нож ерзнул по коже и глубоко раскроил ее. Длинный порез рассек кисть чуть ли не от края до края. Обнажились желтоватые сухожилия и какие-то розовые гибкие трубочки. Хорошо, что тут же выступила и обильно потекла кровь, а то от зрелища у Димки к горлу подступила тошнота.

Он зажал рану второй ладонью, растерянно посмотрел на девчонку. Нож упал в грязь под ноги, туда же капала кровь.

— Ну, все, кажется влип, — сказал с кривой усмешкой.

— Прости, это я виновата. Обиделась, что врешь про нож, а он действительно очень-очень острый... Бежим, я тут рядом аптеку видела...

Они вдвоем вышли прочь из густой людской каши на толкучке; девчонка шла первой, прокладывая ему путь. В аптеке две молодые тетки, увидев, что с рукой Димки, не просто сунули медикаменты, а отвели его в заднюю комнату, и одна из них сделала без наркоза несколько швов, — быстро и ловко, а затем намотала кучу бинтов. Девчонка все время оставалась с ним. Когда вышли из аптеки, изощряясь в благодарностях теткам, Димка сказал ей:

— Нож-то, дуреха, небось там и остался валяться? Я его выронил от неожиданности.

— Здесь он, в кармане твоей куртки, — улыбнулась она.

Димка проверил. И верно, когда успела подкинуть, понятия не имел. Девчонка непрерывно набирала очки перед ним.

— Ладно, — сказал устало. — Куплю его у тебя за девять. Сам убедился, какой крутой ножик.

— Я решила его тебе подарить, — вдруг сказала она, убирая обратно под платок выбившуюся прядь белокурых волос. — Но с условием, чтобы ты угостил меня обедом и пустил переночевать. Понимаешь, я его продавала, потому что денег на гостиницу и жратву не осталось. А поезд мой лишь завтра вечером.

— Куда ты едешь? — осведомился Димка.

— Домой, в Белоруссию.

— Базара нет, идем хамать!

Они съели по две порции теплых разваренных пельменей в забегаловке на Садовой, пешком прошлись по Невскому до Литейного. Начинало темнеть, вдобавок две похожие на сцепившихся собак тучи зависли над центром города, заморосил дождь. Димка сам продрог, да и ее знобило, он и предложил выпить за знакомство. Девчонка оживилась, засмеялась.

А ему вина в магазине не дали, сказали грубо, что салага еще. Девчонка не запрезирала, пошла в магазин, скинув с головы пуховый платок (и копна прямых и тяжелых от грязи белых волос засыпала ей лицо и плечи), вернулась с двумя бутылками вермута.

— Ну что, миленький, веди до хаты! — командирским тоном заявила кавалеру.

Егор ждал его почти час, с семи до восьми. Несколько раз обошел ряды торговцев, которые понемногу начали собирать свои товары и покидать Сенную площадь. Три милиционера повязали пьяных у пивного ларька; там продавщица перестала разливать водку, выпивохи обиделись, сперва выбили в ларьке стекло витрины, потом между собой подрались. Егор нервничал из-за присутствия милиции, нервничал из-за того, что отчетливо ощущал: что-то не так, что-то случилось с Димкой.

Может быть, не случайно он встал, семеня промокшими кедами в чавкающей грязи. Если бы грязь стала прозрачной, Егор смог бы разглядеть под ногами лужу крови, пролитую Димкой при знакомстве с Молчанкой.

Колдун не смог бы никому внятно объяснить (хотя непонятно, стал бы он это делать?), что его тревожит. Братик был противным и сердитым пацаном, запросто мог забыть или из принципа не явиться. Егор догадывался, что причины тут иные, что Димка шел на встречу, но куда-то запропастился. Как Егор догадывался об этом? Можно попробовать описать, хотя картина выйдет несуразной и малопонятной.

Когда десятый троллейбус карабкался по Дворцовому мосту через Неву, Егор стоял у окна, смотря на лица людей вокруг себя, — его всегда удивляло и радовало, какие они разные, как много можно понять про людей по их лицам. Но сзади, в нескольких сантиметрах от затылка, за оконным стеклом, раздался резкий стрекочущий крик, а затем противный скрежет. Он обернулся — за закрытой форточкой металась, ударяясь об нее клювом и лапами, большая белая чайка с взъерошенными серыми перьями на голове и на брюхе, ее черный, с желтыми полосками клюв хищно лязгал. Она смотрела ему в глаза.

Егор пожал было плечами, невольно перевел взгляд на Неву, бурлящую под мостом. Распаленные серо-черные волны колотили друг дружку, пенилась в водоворотах и заводях за мостом половодная грязь — трава, листья, прутья и обломки бревен. Ему стало неуютно от вида реки.

Здесь, на Сенной площади, он еще раз обратил внимание на какую-то лихорадочную оживленность всех несущих материй: воздух кишел птицами — вороны, воробьи, голуби кружили стаями, мешаясь между собой, и внаглую сновали по карнизам, по грязи тротуаров и трамвайных путей, нисколько не пугаясь толп людей. Было очень сыро, блеклые небеса, то ли тучи, то ли смурная кисея, сочились редкими каплями; люди были хмуры и озабочены. Егор словно ощущал на себе пристальные взгляды множества существ и особей, стекшихся почему-то сюда, то ли по иной причине, то ли в связи с присутствием колдуна.

Грохотали под чугунными колесами трамваев рельсы, искрили зелеными и голубыми фейерверками провода, гудела земля под шинами, рельсами и ногами людей. Егору будто бы жгло подошвы ног, холодом или жаром, было не разобрать; что-то снизу проникало сквозь грязь, сквозь подметки его кедов, сквозь толстые, хоть и мокрые, носки и разъедало тревогой, опасностью, злобой его пятки.

Не в силах больше прятаться от зрелища, он сбросил очки, сунул в карман плаща (забыв, что карман дырявый — и замусоленные очки с перевязанными дужками нырнули туда же, в лужу под ноги). Закрыл глаза и мысленно представил Сенную площадь, какой она была за секунду до того. Распахнул глаза — блики красного и фиолетового света замельтешили перед ним, затем успокоились: воздух, напитанный влагой, светился желтизной; мокрая штукатурка слегка колебалась в угоду напору воздуха. Он обвел взглядом всю территорию вокруг себя: сперва изредка, сквозь одномастную безликую массу лиц, шляп, плеч выныривала то там, то здесь чья-либо ухмыляющаяся личина, страшная рожа, то с упырьими ушами и гнилыми, торчащими ниже кривого подбородка зубами, то с одним глазом, то без глаз и ушей, раздувшаяся чудовищным чутким хоботом; хохотала и бранилась летучая нечисть. Скалились, шамкали дверными проемами холодные и густые, как студни, светло-зеленые и коричневые дома.

Серые, почти бестелесные сгустки с крысиными головами суетились у ног Егора, что-то пожирая в булькающей луже, — из их разинутых пастей высовывались раздвоенные языки, самостоятельно полоскались и изворачивались в грязи, — слабо мерцающая кровь оставалась на губчатой ткани языков, — и теперь колдун понял, что стоял в крови, и что эта кровь каким-то образом знакома ему, родственна. Значит, это была кровь его брата.

В пяти метрах от Егора, привалившись спиной к витрине книжного магазина, в пустеющем ряду торговцев сидела дряхлая старуха с седыми космами, облаченная в невероятной старости кафтан. Ее руки были усеяны кольцами и обручами, с пронзительной усмешкой она поглядывала на озирающегося Егора. Егор не сразу разобрался, что старуха зачем-то напялила на себя личину худой и злобной женщины лет сорока, в прозрачном дождевике и с обнаженными почти по бедра (под коротким платьем) волосатыми ногами. Егор сделал шаг к косматой старухе, та встрепенулась и затрясла руками, выписывая в воздухе вензеля каких-то старых, протухших оберегов. Завоняло кошачьей мочой, из-под ног колдуна брызнули врассыпную крысиные существа, запихивая лапками на ходу в свои пасти длинные, болтающиеся языки.

— Что ты знаешь? — спросил Егор у старухи, делая усилие, чтобы позой и взглядом показать ей свою, противостоящую ее вензелям силу.

— Поперли его, поперли мальчонку, — нараспев, хихикая или неправдоподобно стеная, запричитала старуха. — Нетути его больше, прошляпил мальчонку! Кондец ему, извиняюсь за выражение.

— Кто попер? Куда? — прервал ее Егор.

— Две стервы. Одна под торговку толстую прикинулась, вторая пацана охмуряла. Руку ему ногтем полоснула, а он, тупарь, и не заметил. Пошли вдвоем с беленькой, а вторая ведьма следом пошла.

— Куда пошли?

— Ну, я не слушала, не вмешивалась. Да и злые они, ненашенские, с запада ведьмочки. Молодые, сильные, страсть какие злые. Тебе передать велели, что будут ждать с пацаном тебя в доме. Суки, к старости у них никакого уважения, прислугой меня считают...

Егор кивнул, едва выдавил из себя слова благодарности и побрел прочь, но не следом за ведьмами, на Садовую, чтобы оттуда попасть на Литейный, а совсем в противоположную сторону.

Настало время удивиться самому себе. Он не лил слез, не млел, не скручивался спиралью от приступов тоски. Не было мыслей: ах, как же это, ах, за что, ах, почему это выпало именно мне. Егор не размечтался, что все еще может обойтись само собой, и прочее, и прочее... Он шел и думал, что и как следует предпринять, чтобы спасти Димку и обязательно при том убить Ханну и белую сестрицу.

Стемнело. Дул теплый и сырой ветер с Невы. На кустах сирени вспарывались, выбрасывая кончики нетерпеливых листьев и веточек, громоздкие набухшие почки. Егор прошел мимо Никольского собора, по Театральной площади мимо Кировского театра, в который мечтал, но не мог попасть (ему казалось непостижимым, что люди могут так сильно и прекрасно петь, а другие — танцевать, и радовать этим всю ораву посетителей). Очков у него теперь не было, идти слепым он себе позволить не мог, — поэтому не прятал своих колдовских глаз, — и мелкая шушера, паучьи, крысиные, старческие тени разбегались и шустрили, опасаясь его горящих, бледно-синих в полумраке апрельской ночи очей.

Егор давно не собирался с силами, не концентрировался весь в себе и теперь с некоторым радостным изумлением отмечал, что он силен, он уверен, он хладнокровен: вся кишащая в ночном городе, страстно размножающаяся и пожирающая мразь, спешащая ожить после суровой скучной зимы, нисколько не пугала и не угнетала Егора. Он не считал себя заодно с ними, но он и не прятался, не спешил укрыться от них, — он был чужим, но равным среди чуждых ему равных.

На мосту Поцелуев он специально сделал остановку, достал и закурил папиросу «Луч». Ждал того, кто неминуемо всплыл в серой воде канала с остатками черного льда у берегов. Когда утопленник призывно вскинул руки, Егор вдруг, вовсе того не предполагая, как был, в длинном плаще и в шапке-ушанке, бросился вниз с моста, в грязную холодную воду.

Упал на спину, окунувшись на пару секунд с головой, тут же встал, отбросил шапку, и по пояс в воде поспешил к месту, где бурлила вода и радостно кряхтела и вопила рыхлая масса. Закаркали на деревьях вороны, проснулись и забились по воде, спеша взлететь, отощавшие утки; двое вурдалаков-карликов бесшумно вышли из дверцы каземата на бывших Артиллерийских складах, чтобы полюбоваться драчкой, а при случае и поживиться на чужой счет.

Утопленник, а точнее, личина утопленника, сляпанная и оживленная кем-то из тягучей, похожей на клейстер материи, не успела ничего предпринять. Егор вцепился в мерзкую личину и методично, не обращая внимания на змеиные своим проворством и клейкие руки-ноги врага, разрывал того на части, отшвыривая куски тела на берег, где над ним тут же затевали жрачку птицы и крысы. В пять минут драка была кончена. Он убил своего преследователя. Очень устал; помогло дерево, сваленное шквальным ветром в канал еще поздней осенью. По стволу огромного тополя Егор вылез из канала на набережную и двинулся прочь. Он точно знал, что делать дальше: встретиться и посоветоваться с попом, затем решить, как быть с Малгожатой, затем уволиться из дворников ранним утром и отправиться к ведьмам, в квартиру Гаврилы Степановича на Литейный.

4. Девичьи метаморфозы

В то утро, когда Егор оставил ее и пошел дворничать, Малгожата обнаружила, что у нее отсох «ведьмин хвост». О хвосте в ее случае и говорить всерьез не стоило, — просто на копчике имелось два лишних фрагмента. Самый длинный хвост имела ее младшая сестра Молчанка: сантиметров десять в длину, завитый в два колечка. В часы распрей (которые случались непрестанно) сама Малгожата и старшая Ханна-Герла именовали младшую «белесой стервой с поросячьим хвостом». При этом все три дочери Ванды с ранних лет знали, что их рудиментарные отростки на копчиках означают, — они ведьмы, они помечены судьбой, чтобы осуществить Исход и спасти души закабаленных сотни лет назад в земле Санкт-Петербурга (тогда еще не построенного) предков.

То, что Молчанка имела самые белые волосы и самый длинный хвост, делало ее старшей, ее сила была в несколько раз мощнее, чем у Ханны, и несравненно слабее обеих сестер была Малгожата. Но в последние годы она уже не комплексовала в связи с этим фактом. У Ханны хвостик был самым толстым, почти треугольная нахлобучка на ягодицах, и Ханна была самой свирепой и недалекой среди них.

Теперь оба лишних фрагмента у Малгожаты усохли, стали чем-то вроде птичьей ножки; когда она попыталась сесть в кровати, то услышала сухой легкий треск и ничего не ощутила. Нашарила в постели обломавшийся хвостик, повертела перед глазами, отбросила под кровать. Попыталась задуматься, что бы это значило. Собственно, в своем нынешнем положении она должна была ждать любых бедствий и напастей. Судя по тому, сколько ее лечил колдун, часть из них уже поглодала ее тело и ее душу. С отломанным хвостиком кончалась для девушки «ведьмина тропа» — она потеряла свой дар, свою силу. Но Малгожата вовсе не ощутила себя нормальным человеком, более того, будучи ведьмой, она была ближе к нормальным людям.

Когда-то, в счастливом детстве, после поспешного отъезда из Ленинграда, они жили на хуторе в глуши Западной Белоруссии, и Ванда методично, изо дня в день, вбивала им в головы главное дело их жизни и имя главного врага. Не жалела красок на обрисовку уродства, коварства и злобности неведомого и девочкам, и самой бабке колдуна Егора. Ванда выла и проклинала себя за глупость: она теперь считала, что проглядела, как и когда истопник взял мальчика в ученики.

Малгожате исполнилось одиннадцать лет, когда Ванда вместе с Ханной (той было около пятнадцати) съездила на разведку в Ленинград, на поиски Егора. Вернулась Ванда задумчивая, но приободренная. Она узнала, что Егор жил в детдоме, лежал в дурке города Новгорода. Получалось, что малец не по годам умен и находчив, раз сумел запрятаться так далеко и глубоко; но с другой стороны, Ванда начала догадываться, что Егор вовсе не так силен, как его наставник истопник, раз несколько лет мальчик болел и считался сумасшедшим.

Но однажды Ханна при очередном обсуждении будущих баталий хвастливо заявила (и сестры энергично ее поддержали):

— Да мы втроем вашего Егора оттрахаем, он тут же и загнется, и никаких заклятий-треклятий не понадобится!..

— Дура, замолчи, замолчи, убью! — совершенно внезапно рассвирепела ее мать. — Не смей такое говорить, а то сама на себя беду наведешь. Семя колдуна, кровь колдуна, тело колдуна прокляты для вас навеки. Если ты переспишь с ним, или выпьешь его крови, или даже воды выпьешь из той же посуды, вместе с его слюной, то сама станешь проклятой. И его сила, и наша сила изгонят тебя. Ты станешь отверженной, ты станешь невесть кем, и ужасна будет твоя участь! Запомните все трое, — он для вас самое ужасное исчадие, бойтесь даже прикасаться к нему!

Выпалив всю тираду, растолстевшая до полного уродства Ванда отправилась на конюшню, где два раза в неделю трахала угрюмого конюха, а дочки еще долго шушукались между собой. Так что сомнений в том, что с ней произошло что-то страшное, у Малгожаты не было. Она перестала быть ведьмой, но и не стала человеком, а кем, еще предстояло узнать. И когда она не успела до прихода Егора передать Молчанке свое главное открытие, — то, что Егор не черный, а белый колдун, — сама Малгожата почти не расстроилась. «Ай, — вяло подумала, свалившись на пол от его тычка, — будь что будет. Всем на меня плевать, и я на них с большой высоты...»

Тем не менее, если бы Молчанка успела узнать, что Егор является белым колдуном (то есть пробавляется белой магией, с помощью которой навредить ведьмам было весьма проблематично), да вдобавок настолько немощен, неопытен и туп — а для Малгожаты с ее воспитанием это было ясно сразу, — все в этом противостоянии могло бы обернуться по-другому. Не для Малгожаты; ее все меньше заботили проблемы Егора, а тем более ее сестер. В ней самой, в ее теле и в душе что-то происходило, видоизменялось, и все интересы девушки неуклонно сворачивали в сторону самопознания.

До сих пор все три сестры, вместе с бабкой Вандой, считали его черным колдуном: то есть, колдуном потомственным, владеющим не только переданным от истопника даром, но и собственной природной силой и злобой. Черный колдун не мог размышлять о добре и зле, как не могли этого делать и сестры — купальские ведьмы; черный колдун, иногда того не зная, черпал средства, силы и знания из любых, самых грозных и опасных источников. Белого колдуна Егора, грубо выражаясь, сестры могли взять голыми руками.

Как ни странно, страшный пожар в клубе, во время премьеры «Гамлета», сослужил Егору добрую службу. Сестры посчитали, что, увлекшись обустройством засады в клубе, заманив и заставив работать на себя его «пассию» Фелицию, — они сами попались в грандиозную ловушку, устроенную мерзким колдуном. Так он и планировал: заманить всех трех в клуб, вывести на сцену, чтобы обрушить затем на них пламя пожара. Стихия огня была враждебна купальским сестрам, поэтому спасались они трудно и мучительно, а самая недалекая и неистовая из них, Герла, сильно при том пострадала. (Когда спустя малое время колдуну в руки попалась Малгожата, две другие впали на какое-то время в дрожащий ступор. А Герле еще нужно было лечить собственные ожоги и увечья.)

Напоив ее снотворным отваром, Егор ушел на встречу с братом. Полуголодная девушка проспала два часа, затем встрепенулась и вскочила с постели, встрепанная после кошмарных сновидений. Самый последний сон был мучителен: снилось, что обе сестры дотянулись длиннющими руками до ее головы, ухватились за концы нитей или нервов и тянут эти нити к себе, чтобы узнать дорогу к ней, а ей очень больно, и никак не может их руки от своих нитей оторвать.

Она с трудом, шатаясь и постанывая, слезла с кровати, пошла по стеночке на кухню, надеясь найти съестное или хотя бы укрепляющее питье. От голодных спазмов болел и громко урчал живот. Кружила голову толчками в виски пульсирующая убыстренная кровь. Села на табурет, привалилась ничком к столу, чтобы прийти в себя. Старалась вспомнить другие сны, — сны были очень важны для нее, по ним можно было разгадать ближнее будущее, избежать многих опасностей.

Ей снилась старая мать, такой, какой она стала теперь: жирный подбородок, проросший белой жесткой щетиной; крупные, со спелые вишни, корявые бородавки на щеках, на левой ноздре и на низком, скомканном двумя глубокими черными морщинами, лбу. У старухи Ванды слезились запавшие блеклые глазки, она утирала их серым линялым платком, когда разжиревшей уткой ковыляла на больных, скрученных артритом ногах к кустам крыжовника, где пряталась и поедала спелые ягоды маленькая Малгожата.

— Не дичись, не дичись, доча, — приговаривала Ванда, бесцеремонно выволакивая ее за ворот кофты из колючих зарослей. — Слухай, сечь погожу, а сказать кой-чего — скажу...

Ванда плюхнулась задом на мокрую сочную траву, дернувшись, обернулась в сторону огородов: там сестрички умерщвляли украденного из села котенка, закапывали его в кучу навоза; котенок не хотел погибать и испускал стрекочущие пронзительные вопли.

— Что ты будешь робить, опять живодерню затеяли, — неодобрительно и слегка фальшиво возмутилась мамаша. — Ты с ними не водись, ты меня слухай.

Малгожата поверила, что бабка не будет ее драть за крыжовник (Ванда никому не разрешала трогать ягоды, пока сама не соберет их на варенье), присела на корточки, пописала в траву и приготовилась слушать.

— Я говорю, с ними не мешайся, — словно читая мысли дочки, рассудительно повторила Ванда. — Ты другая, красивая, мягонькая, распаренная душой и телом, и помечтать всегда готова. Если Альбинка сможет вас вместе держать да холодным умишком всегда лучший путь выберет, это ее дорога. Ханна вам вьючной скотинкой послужит, все на себе вытянет, сдюжит. А тебе, Малгожатка, надо стать нашим тайным оружием. Тот колдун, он как увидит тебя, так и западет сердечком своим поганым, а ты его втянешь, влюбишь в себя, и начинай резать с него, глупого и мягкого, веревки кожаные. Он того не заметит, покеда смерть его не возьмет...

Малгожата слегка замечталась, какая она будет роскошная и роковая, как графини в фильмах про царскую Россию, вздохнула, что долго еще ждать тех страстей.

— Бабка, а то правда, что девчонки брешуть? — решилась вдруг спросить у бабки. — Что ты сама по молодости с истопником путалась? А нам вот говоришь, что с его учеником никаких близких сношений иметь нельзя...

— Истопник тот сперва не был врагом, сперва он ничей был, — глухо, после раздумий, сказала старуха. — И если бы мы с ним не погавкались, если бы я на него меньше наседала да раньше срока всю себя не разъяснила, глядишь, он бы и сейчас с нами жил.

— И что, выходит, мы все или кто-то из нас — его дети? — снова вопросила Малгожата.

— Ах ты, сучка малолетняя! — вдруг вскричала Ванда, злобно обнажив редкие почерневшие зубы в сплющенном по-старушечьи рту. — Убью гадину!

И огрела маленькую светлую головку тяжелой затрещиной...

Малгожата сидела, туповато помаргивая и качая головой, пыталась вспомнить: был ли тот разговор на самом деле в ее детстве, и сон лишь выдернул его из затерянных закоулков памяти; или же разговор случился именно во сне, потому являясь очень важным. Нет, ничего подобного она никогда не помнила, а запомнила бы наверняка, ибо сведения были жизненно важными. Она сравнивала даты своего и Молчанкиного рождения с тем, что знала о сожительстве Ванды и истопника в 60-е годы в Ленинграде. Получалось, и она, и младшая сестра могли быть дочерьми колдуна.

Думать о таком все равно, что просунуть голову в черную дыру, навстречу мраку, незнакомым запахам и мерзким шорохам неведомых существ. Она задрожала, попыталась освободиться от мыслей. Встала, подошла к престарелому и приземистому холодильнику «Саратов»; в его морозильнике сквозь завалы льда нащупала в дальнем уголке вмерзшие свертки. Выковыряла их ножом. Это были желчный пузырь и желудок какого-то зверя, скорее всего, волчьи, — очень смутно она вспомнила, что у волка эти органы более всего годны для белой и черной магии. Малгожата потерла лоб, забросила обратно во льды желчь, а невыпотрошенный желудок оставила на столе размораживаться. Готова была его грызть и мерзлым, но сдержалась. Решила до того помыться, пока нет хозяина и ледяная пища малосъедобна.

«Ведь очень странно и глупо, я не могу разобрать, чья же это требуха и как она используется», — думала она, запихивая с пола в угол за ванну ворох грязных, терпко пахнущих тряпок. Отвернула два медных, рокотно загудевших крана; и в зеленую от времени ванну с растрескавшейся на чугуне эмалью хлынули ржавые струи горячей воды.

Она смахнула пыль и засохшие мыльные брызги с мутного зеркала над рукомойником, перекосила его, чтобы наконец-то разглядеть всю себя. И забыла о голоде и страхах, о снах и замерзшем желудке на кухне. «Мама родная, если бы ты видела, какой стала Малгожата...» — с наслаждением прошептала девушка, лихорадочно обозревая и запоминая всю себя.

Сразу же почувствовала, хоть старое замызганное зеркало не давало о том точного представления, что стала выше ростом, не меньше, чем на пять-семь сантиметров выпрямилась.

Вместо длинных, зеленоватых волос, которые Ванда иногда называла «русалочьими», у нее отросли короткие, сильно вьющиеся каштановые кудри. Малгожата еще со времен болезней и беспамятства с некоторым страхом помнила, как лезли клочьями ее волосы, и теперь с трудом понимала и верила, что волос стало много, и они совсем другие. Проверяла, не парик ли, не выкрасил ли ее Егор, — дергала и теребила кудри. Быстро сбросила одежду: проверила лобок и подмышки, там тоже выперли темные и более жесткие, чем раньше, заросли каштановых волос.

Она сильно, разительно похудела. Просматривались все ребрышки и кости таза сквозь тонкую, почему-то слегка смуглую кожу. Кожа была очень мягкой на ощупь, блестела, как у новорожденного ребенка. Сильно уменьшились, но не усохли и не опали, а собрались в твердые неколебимые комочки ее груди, соски заострились и воинственно торчали кончиками боевых стрел. Вокруг сосков высыпали короткие черные волоски, — единственное новшество, которое Малгожата не одобрила. И смотрела она на себя в зеркале как-то иначе, далеко не сразу спохватившись, что не узнает, пугается собственного взгляда. Глаза-то у нее всегда были большие и зеленые, но тут... сотворилось черт знает что.

Глаза стали несоразмерно огромными, разверзлись двумя плещущими огнем зерцалами на худом и оживленном лице. И в голубоватых, точнее, мерцающих полированным перламутром белках плавали огромные ленивые зрачки с неправдоподобно расширившимися радужными оболочками. Не зеленого, а какого-то калейдоскопного, непонятного цвета. Там смешались желтые, оранжевые, синие и зеленые искорки; и поэтому глаза сильно блестели и притягивали любой взор к себе; но определить какой-то общий оттенок было невозможно, — зрачки все время играючи меняли свой цвет. Причем левый глаз чаще играл зелеными искрами, а правый — желто-оранжевыми.

И еще глаза сильно уставали от яркого света, — минут десять Малгожата поизучала себя в зеркале, можно сказать, лишь приступила к делу, толком не обозрев ни губ, ни носа, ни плеч, ни ног; а глаза заслезились из-за слепящего отражения в стекле горящей в плафоне лампочки. Малгожата с огромным сожалением отпустила зеркало, попробовала пальчиками парящую воду, — новая гладенькая кожа была чувствительной, но жар сносила стойко. Она зажмурилась и опустила свое новое великолепное тело в желтую горячую воду.

Потом она рвала, не утерпев и прибежав из ванной голая и мокрая, на кухне подтаявший комок желудка, роняя и разбрызгивая красные капельки. Звонко скрипели и постукивали ее белые, крепкие зубы. Малгожата разгрызла и мускулистые, с грубой толстой кожей, стенки желудка, и съела полупереваренную смесь пищевых остатков, содержащуюся внутри. Слегка успокоилась.

Облачилась в Егоров халат, весь дырявый, так что нагота Малгожаты прикрытой не оказалась; но халат хотя бы недавно постирали, а другой чистой одежды ей не попалось. Вернулась в комнату, уселась в постели и еще раз попыталась собраться с мыслями: кем она теперь стала? Да как же размышлять, если она впервые за много месяцев приняла ванну, съела вкусную пищу, помолодела лет на пять, получила потрясающую кожу, плюс волосы, глаза, грудь, — в ней все пело от восторга. Еще бы рассмеяться, закричать, носиться по более просторным помещениям (замка или дворца), а еще съесть целиком кабана или увесистого зайца, а потом наброситься со звериным воплем страсти на дюжего мужика... Мечты перешли в сон, и Малгожата снова задремала.

На этот раз она спала совсем мало, может быть, меньше часа. Беспокоила, взывала к активным действиям полная луна, повисшая напротив неприкрытого окна в комнату, под низким, полным туч и мрака, небом. Дрема, насыщенная радостью, видениями и обещаниями, расслабила ее, — и что-то внешнее вторглось в ее мозг, заполнило все мысли, изгнало осенним пронизывающим ветром все остатки прежних дум и представлений, прежней ведьмы и прежней несчастной больной девушки. Вторгшееся завозилось в ее мозге, устраиваясь основательно, добротно, навсегда.

Холодные, ясные, кристально чистые и спокойные мысли безболезненными иглами пронзали ее разум в различных направлениях. А она так хотела ясности, понимания сотворенного с ней, жаждала покоя, чтобы забыть нечестивые дела, мерзости, бедствия, забыть усвоенные с детства истины, нынче вовсе не кажущиеся бесспорными, — и с наслаждением отдалась вся этим новым чистым представлениям и руководствам.

— Опомнись: тебе двадцать пять, а ты ничего еще не сделала, не поняла и не испытала. Хватит что-то доказывать себе и другим, хватит муштры, указаний от сестер и матери, пойми, что ты одна и ты никому ничего не должна. Пойми, что живешь за себя и ради себя, пока не поздно, спеши и начни жизнь заново. Посмотри, всем отпущен мизер, мгновения, чтобы успеть узнать, испытать, насладиться как счастьем, так и запредельными безднами. Твоя жизнь течет скучнее и скоротечнее, чем у комара, щегла или бродячей собаки. Ты забыла о себе, ты не научилась радоваться, ты не отдалась в полную власть самой жизни. Сколько же ты готова еще ждать, как долго готова заниматься всякой ерундой: ловить колдунов и высвобождать из мрака истлевших покойников? Начни, попробуй, живи настоящим, следуй своим желаниям, пробуди и узнай в себе эти желания, это самое важное, что есть в тебе, это суть твоя. Стань сильной и свободной, неукротимой и одинокой, тогда ты познаешь яростное стремление, яростное наслаждение и абсолютный покой счастья. Не смей противиться, удерживать себя, верь и стремись, никаких мерзких размышлений, и тогда ты все познаешь и насытишься, и это назовешь бессмертием...

И во сне она, как маленькая девочка-отличница на уроке, утвердительно кивала головой в такт фразам, впитывала в себя монотонный равнодушный голос.

Лишь крохотная ее часть, самый дрянной, плаксивый и жалкий кусочек души пробовал сопротивляться, бубнить старое и приевшееся, хуже горькой редьки, что как же смысл ее, ведьмы, существования, как же ее род, ее мать и ее сестры.

А сестры, как живые, вбежали под сновидческий взор Малгожаты: равнодушные к ней, грубые, хохочущие, безжалостные и чужие. И всплыло вспучившееся изображение их матери, подобной старой волчице, так же выкормившей и бросившей своих зверенышей, послав их утолять злобу и дикость. Бабка Ванда сидела на гнилом крылечке своей избы, курила самокрутку и смотрела, как дерутся две ее козы у хлева; у ее ног стояла бутылка с колышащимся мутным самогоном. Нет, Малгожата не хотела вернуться, с победой или за помощью, и припасть к ее кривым опухшим ногам. Она хотела того, о чем вещал голос.

— А парень этот, он ничего, пригодится тебе, когда надо будет, поможет, согреет и накормит, — чуть тише зашептал голос, будто решив, что могут подслушать. — Ты приглядись к нему, это он толкнул тебя к свободе. Но ни он, и никто не даст тебе всего и сразу. Ты сама, одна, повинуясь желаниям, создашь себя вновь, счастливой, сильной. Ничего не страшись, никого не жалей и не слушай, всегда наслаждайся...

И стало тихо. Она проснулась, распахнула огромные глаза. Ласково лился на ее смуглое лицо густой свет луны. Мягкие тени передвигались по стенам комнаты. Почему-то ей было жарко.

Заскрипел ключ, вставленный в скважину замка на входной двери. Малгожата испугалась, вскочила на ноги, напялила на себя длинный красный свитер, выделенный для нее Егором, отбежала в дальний угол комнаты, за фанерный шкаф.

В коридоре вспыхнул свет. Вошел Егор, за ним следом ввалился еще один мужик. Оба были явно подвыпившие, качались и негромко матерились, силясь скинуть мокрую одежду и сбросить грязную обувь. «Тише, не буди...» — бурчал Егор своему гостю.

Гость был толстым, низеньким, очень неповоротливым, под склоненной к полу головой растрепанным веником моталась густая пегая борода. Малгожата сумела что-то вспомнить из рассказов матери и Герлы о попе, друге истопника и учителе Егора. Поняла, что тот заявился решать ее судьбу.

— Ого, а она не спит, — удивился Егор. — Эй, Малгожатка, или Резина, как хочешь, ты не страшись там. Не прячься, шкаф на честном слове держится, упадет еще. А это свой человек, он, значит... отличный врач. Надо ему тебя тща-а-тте-льно осмотреть!

— Я здорова, — сказала негромко Малгожата.

— А это мы еще выясним, — пробасил пьяный поп, плюнул с досады, перестал елозить башмаком о башмак, и, не сняв обуви, шагнул в комнату. — Я же вижу, что ты меня знаешь. Ты какая, младшая из Вандиных выкормышей?

— Средняя. Будешь лаяться, глаза выцарапаю, — пообещала ему девушка, не трогаясь с места, пока поп шел к ней.

Страшно ей было очень, — оказалась наедине с двумя заклятыми врагами, да к тому же пьяными.

Поп включил свет в комнате, ухватил девушку за руку и выволок на середину помещения. Малгожата не противилась, хотя подумала, что могла бы одним ударом перебить ему все уцелевшие зубы и освободиться. Двумя пальцами он держал ее лицо за скулы, пытаясь рассмотреть ее глаза. От него тошнотворно попахивало перегаром, застарелой вонью немытого, грязно одетого мужика.

Он проворно засунул руку ей под свитер, ощупал обе ягодицы и копчик. Тут же она отпрыгнула с визгом, заодно пихнув его в грудь. Поп повалился спиной на заботливо подставленные руки Егора.

— Без хвоста... — задумчиво констатировал поп, безропотно барахтаясь и силясь встать. — Где хвост, девка? Егор, был у нее хвостик там?

— Был, но пока болела, стал усыхать. А теперь, наверно, вовсе отвалился, — сказал Егор.

— Отвалился? Невиданные дела, однако, — поп сел на постель Малгожаты, порылся в пахучих постельных принадлежностях.

— Под кроватью, — с легким презрением подсказала Малгожата, сама достала и отдала старику искомый предмет — обломившийся кусочек своей плоти.

— Что-то тут не так. Я о таком не слышал. Из бабы ведьму завсегда можно сляпать. А чтобы ведьму простой бабой сделать, я такого не слышал и не читал. Ты сама понимаешь, что произошло? — обратился он к девушке, впиваясь в ее лицо подозрительными заплывшими глазками.

Она молча покачала головой.

— Я ей дал свою кровь, с этого все началось: болезни, изменения. Малгожата внешне сильно изменилась, — подсказал Егор.

— Сиди здесь, — распорядился поп, для наглядности показал девушке на постель. — А ты иди со мной, поговорим...

Поп плотно закрывал за собой двери, а когда они расселись на кухне, еще и накинул на кухонную дверь свою огромную мокрую рясу. «Посохнет, — заметил, — заодно и болтовню приглушит».

И тут же попытался ухватить быка за рога. Егор заранее знал, что поп взбеленится, когда узнает, что одна из ведьм оказалась в его доме, потому и согласился пить водку: думал, что поп станет подобрее и менее резвым в порывах.

— Ты говно, ты сволочь, — попытался втолковать ему поп. — Кем бы она ни была, она несет для тебя и для твоего долга погибель.

— Она не ведьма.

— Откуда ты знаешь? Ее могли запрограммировать на что угодно, на потерю знаков ведьмы, на потерю силы, им же будет вполне достаточно, если она прикончит тебя.

— Они не могли знать, что я привезу и вылечу ее. Только вчера она позвонила сестре, пыталась сказать, где лежит. Но я успел, а она не успела...

— Ее надо прикончить! — шепотом вскричал старик, и с беспомощной судорогой отчаяния на лице забарабанил по столу обоими кулаками. — Щенок, дрянь, сучонок, ты же просто втюрился, ты тащишься, глядючи на нее. Она теперь знает, что ты колдун дерьмовый, ни фига не смыслишь и не можешь?

Егор кивнул. Но возразил:

— Ты обвиняешь ее, даже не спросив, чего хочет она сама.

— А что толку ее спрашивать? Ты не знаешь, а я знаю, что три сестры и их мамаша, пусть даже старая карга в городе отсутствует, они не существуют сами по себе. Они образуют одно целое, которое способно управлять и повелевать любой из составных частей. Эта девица может не сознавать, что делает, может думать, что хочет добра или независимости, а в то же время ее руками или ее телесами главная сестра вместе с Вандой будут готовить убийство.

— Она перестала быть ведьмой. Она сбросила кожу, волосы, поменяла цвет глаз. Я не думаю, что сейчас Малгожата подвластна своей родне, — убежденно сказал Егор. — Дай мне пару дней, если я увижу, что ты прав, я прогоню ее.

— Убей ее, а если не можешь, я убью. Я чувствую, что она не человек. Она стала чем-то, о чем мы не знаем. Это самое худшее — находиться рядом с неизвестным, не зная, чего от неизвестного приходится ожидать. Ты, как всегда, слаб, сентиментален, глуп.

— Ты ошибаешься, — покачал головой Егор. — Я сильно изменился, даже сам удивляюсь, насколько сильно. Я не знал, что способен атаковать ведьму, а сделал это. Понятия не имел, как лечить, а вылечил девушку. И это далеко не все, чем я смог овладеть.

— Я пойду, а то очень хочется придушить ее собственными руками, — пробурчал старик; повздыхал, словно надеясь, что Егор передумает, накинул опять на себя рясу и вышел вон из квартиры.

Малгожата пришла на кухню и села напротив Егора.

— Не понравилась я твоему старику, — сказала просто так, для констатации факта.

— Ты все еще хочешь пойти к сестрам? — спросил Егор. — Если да, то иди, ты выздоровела, и я не держу тебя.

— Нет, — она замотала головой, чуть не свалившись со стула. — Я освободилась, и все ваши проблемы утратили для меня смысл. Я это поняла, пока тебя не было. Мне хочется свободы, хочется пожить одной, привыкнуть к такой вот, нормальной, что ли, жизни.

— Они схватили моего брата. Он салага, пацан, мы познакомиться толком не успели... Гаврила Степанович спился, а пацан оказался без присмотра... Может быть, они хотят поменять брата на тебя? — глухо, отвернувшись, рассказывал он Малгожате, очень боясь увидеть на ее лице скуку или отвращение, ведь она пожелала не прикасаться к «его проблемам».

Малгожата сразу не ответила. Егор смотрел на зеленые перья луковиц, что тянулись из ящика с землей на подоконнике к свету за окном. Во дворе брезжил серый рассвет. Надо было спешить, чтобы как можно быстрее нанести ответный удар по сестрам.

— Ладно, я иду с тобой...

Так она сказала на рассвете. Через час, когда солнце зажгло золотые блики на шпилях Адмиралтейства и Петропавловской крепости, они стояли на Аничковом мосту, возле вздыбленных коней и утомленных юношей с белыми потеками птичьего помета на бронзовых шевелюрах и лицах.

— Ты не жди обмена. Им на меня плевать, им ты, твоя смерть нужна, — тихо шептала Малгожата, идя рядом с колдуном.

Егор кивал, словно бы и сам предвидел это.

— Я не уверена, что смогу с ними воевать. Вообще не знаю, как поведу себя... там.

— Мне кажется, что с тобой все будет как надо, — вдруг заявил ей Егор, застенчиво улыбаясь.

— Знаешь, — неуверенно покосившись на него, заявила она, — мне почему-то сейчас почудилось, что никакой ты не колдун вовсе. А очень милый и неудачливый парень, и тебя прямо-таки хочется пожалеть...

— Это что, я уже лет десять или больше хожу именно с таким ощущением, — отозвался он. — Знаешь, я очень рад, что именно ты это мне сказала.

— И я рада, — совсем смешавшись, внезапно отозвалась Малгожата. — Но мне очень страшно...

— Привыкай, — предложил Егор и уныло улыбнулся.

5. Утреннее сражение

В соседнем с Димкиным дворе, в длинной арке стояло два «газика», чья желто-синяя окраска, решетки на задних дверцах и лампочки-мигалки на крышах обнаруживали их милицейское предназначение. Оперативная группа, числом около десяти человек, прибыла для задержания подозреваемого в поджоге студенческого клуба, повлекшего за собой человеческие жертвы. Двое оперативников дежурили на парадном и черном ходах в квартиру Гаврилы Степановича. Остальные сидели в газиках-»воронках», курили и кляли следователя из Крестов, убедившего их начальство, что именно такое количество людей ему нужно для задержания студента Егора.

Сам следователь в сером мундире, а поверх еще и в милицейском форменном полушубке, стоял в отдалении от оперативников и машин. Он не чурался «оперов», просто не хотел, чтобы его застукали за разговорами с блаженным дурачком, бывшим режиссером Петуховым, а нынче нищим, откликавшимся на кличку «Птица».

— Слышь, Птица, ночь на исходе. Если до рассвета твой премьер не объявится, я тебе пиздюлей полную кормушку отвешу. А потом обратно в свою камеру попадешь.

Петухов, который за минувшие после освобождения несколько суток сильно исхудал, избавился от кожаной куртки, джинсов и чешских ботинок, а вместо того носил тряпьё и резиновые галоши с помойки, встревожился. Он как-то боком, мелко семеня и дрыгаясь на худых ногах, приблизился к следователю. От него так воняло мочой и прочими уличными ароматами, что закаленный Шацило счел за лучшее отвернуться и дышать ртом.

— Врешь, кра-кра... Нет закона, чтобы птичек в тюрьме для людей держать... Будешь врать, кра-кра-кра, — возмущенно расклекотался сумасшедший, быстро похлопывая себя ладонями по бедрам и ягодицам, — совсем улечу!..

— Улетишь, как же... — тихо пробормотал следователь. — Знаешь, каких это девок его младший брательник привел?

Петухов разволновался, отскочил от следователя метров на пять, непрерывно каркая и задирая голову вверх, будто бы ожидая с неба коршуна. Вдруг присел, ловко оголил задницу и с чавканьем пустил под себя зеленую лужицу жидкого дерьма.

— Ведьмы! Это они там подожгли, они дрались, меня ловили...

— Блядь, с кем я связался, — с тоской произнес следователь. — Сри где подальше, понял? — и жестом показал Петухову отойти от себя.

Тем не менее, он был уверен, что режиссер видел Егора и вовсе не зря привел его и милицию сюда, в квартиру отчима студента-поджигателя. Он был опытным человеком, этот низенький служивый из Крестов; точно знал, что Петухов «сломался», и в мозгу его ясным пламенем горела лишь одна идея — найти того парня, вместо которого он сидел в ужасной тюрьме. А что свихнулся Петухов и теперь считает себя птицей, а двух аппетитных девок (одна из которых, похоже, несовершеннолетняя) — ведьмами, так это делу почти не мешает.

Бывший режиссер скакал по двору, порылся в мусорном баке, что-то нашел и запихал в рот (милиционеры в ближнем «газике» хмуро переглянулись и сплюнули; невыспавшиеся, обросшие щетиной, они тоже мечтали навешать «пиздюлей», но не психу, а связавшемуся с психом следователю).

— Птичкой сделал, а летать не научил, падла, — бормотал себе под нос Петухов. — Кар-кар, теперь поплатишься... Я всё вижу, везде успеваю. Видел, как братика твоего зацапали, слышал, как тебе велели сюда идти. Не я, а ты в тюрьму попадешь, не меня, а тебя бить будут, а я нынче свободная птица, вот еще полетать бы...

Он с невероятной, обезьяньей ловкостью допрыгнул до повисшей высоко (не меньше трех метров над асфальтом) нижней ветви старого разлапистого дуба; уцепившись руками, раскачался и забросил на ветку ноги, а затем сумасшедшими прыжками постепенно забрался на макушку дерева. Следователь и один из оперативников бросились к дереву. А Петухов-Птица, торжествующе покаркав, глотнув чистого ветра, прыгнул вниз.

Несколько раз ударился о частокол веток, раз даже перекувырнулся в воздухе и мешком плюхнулся на кусочек газона с первыми ростками травы под дубом. Люди замерли, уверенные, что он разбился. Но он пошевелился, ухмыляясь, встал, похлопал по себе руками. «Уже лучше!» — крикнул обалдевшим милиционерам и поскакал дальше по двору, — однако, явно приволакивая ногу.

— Эй, начальник, — сзади к изумленно взиравшему на Петухова следователю подошел один из дежурящих у квартиры сержантов.

— Почему покинул пост?! — рявкнул следователь.

— Так я приказал Шевчуку там торчать, пока не вернемся, — поспешно объяснил сержант. — Слышь, Шацило, там с татарином нашим, лейтенантом Муразовым какая-то херня случилась. Спит он...

— Нажрался?

— Да ведь не унюхал я ничего. Я дважды заскакивал с черного в парадный, и каждый раз будить его приходилось. Сам говорит, что не понимает, а как один останется, валится и спит...

— Ладно, пошли к нему, — сказал раздраженный Шацило.

Следователь хотел о чем-то спросить Петухова, но обнаружил, что псих по второму разу карабкается на дерево. Сбегал к машинам с оперативниками, мужики там уже делали ставки, расшибется или нет при следующем падении Птица. Шацило сказал им, что идет в квартиру, и чтобы вся группа ждала сигнала следовать туда же.

Вместе с сержантом, через сквозную арку, они забежали во двор Димки, зашли в подъезд, стали подниматься по лестнице. Оперативник Муразов действительно спал, свернувшись калачиком, на площадке третьего этажа, — даже не подстелил ничего под себя на грязном бетонном полу. Мерно храпел; на его боку вздымалась и опускалась кобура с выглядывавшим черным «ТТ». Шацило ткнул спящего носком сапога под грузный зад. Тот открыл мутные со сна глаза, сердито огляделся, а когда признал следователя, виновато заморгал, замотал головой.

— Что-то паршиво мне, стоять не могу, — удивленно сказал татарин. — Давление, что ли? Но я не пил...

— Приведи троих. Этого в машину, там врач в наличии, а сам с напарником здесь останешься, — скомандовал Шацило сержанту.

Тот кивнул, сломя голову помчался вниз по пролетам, гулко топая сапогами. Шацило поморщился, — из-за этих идиотов вся маскировка коту под хвост...

— Что случилось-то? — спросил у следователя кто-то сверху.

Он задрал голову, чтобы увидеть говорившую. Этажом выше, перегнувшись через перила, смотрела на него рослая девушка в рваном ситцевом платье и тяжелых ботинках на голых ногах. Ее руки были перебинтованы, а пол-лица безобразил сине-розовый гниющий след от ожога. Первым побуждением следователя было крикнуть, чтобы убралась в квартиру, но тут же он вспомнил: оперативники сообщали, что вторая девка, зашедшая вслед за пацаном и девчонкой помоложе в квартиру Егора, тоже была в бинтах и с ожогами на лице.

Девица с ожогом продолжала смотреть на него, и какая-то многозначительная улыбка появилась на здоровой половине ее лица. Он ощутил, что появилась угроза, — какая, от кого, не понимал. Так в своих Крестах он иногда точно чувствовал, что какой-нибудь, щуплый и вшивый с виду, арестант держит в кулаке заточку, чтобы за карточный долг или по приказу зарезать «начальничка». Застонал и поднялся с бетона Муразов. Неуверенно огляделся, рукой нащупал стену, будто бы ослеп. И вдоль стены, непрерывно касаясь штукатурки правой рукой, пошел наверх мимо изумленного следователя.

Тот выхватил из кобуры пистолет и навел ствол на девку.

— Стоять, ни с места! — крикнул ей.

— Да стою я, стою, — равнодушно откликнулась она, с любопытством пялясь на него. — В чем, собственно, дело, служивый?

Следователь сам решил подняться к ней; это было очень неудобно делать, так как отводить взгляд и пистолет от ее лица он не решался. Шел, глядя вверх, непрерывно крутя головой на толстой шее, почти на ощупь скакал по ступеням, пока не взошел на четвертый этаж. Девка оторвалась от перил, с неохотой, совершенно игнорируя направленный пистолет, сказала:

— Ну заходи, раз так. Гостем будешь, — показала на открытую дверь квартиры Гаврилы Степановича.

Первым в квартиру вошел, как лунатик, Муразов. Затем девка, за ней, удерживая расстояние в пару метров, сам следователь.

Димка понял, что попался, когда они с приезжей вошли в его дом. Сразу за ними ввалилась в подъезд толстая баба с красным рябым лицом; как и девчонка на Сенной, баба была укутана в платок — оренбургский (Димка в платках не разбирался, слышал, что огромные платки из пуха называют так). Но в подъезде баба скинула платок, на миг прикрыв им лицо от Димки и от девчонки. И он беззвучно охнул: вместо бабы перед ним стояла длинная, широкая в плечах девушка с диким лицом, на котором синим пятном вздулось что-то страшное и уродливое. Позже он понял, что это был ожог.

Желая понять, не одному ли ему все тут мерещится, он оглянулся на приезжую — та стояла у него за спиной, смотрела на него; и гримаса презрения и торжества странно взрослила, делала жестоким, искушенным и холодным ее личико. А до сих пор она ведь Димке почти понравилась.

Он сплоховал, этот дворовый парнишка, закаленный в драках, сходивший на «ночное дело», и все такое прочее. Противно затряслись ноги, он их почти перестал ощущать, свои проклятые ноги, — как если бы отсидел их обе сразу.

— Пошли, — буднично напомнила белая девица и, не оглядываясь, повела Димку в его же квартиру. Дальше все развивалось своим чередом, но при том сам Димка все меньше вникал и следил за развитием событий; у него возникло угнетающее ощущение, что ход вещей, линия жизни, по которой он так бодро шагал, вдруг ушла с намеченного, выверенного судьбой ли, богом ли курса; он остался на этой линии жизни и вместе с ней улетает, беспощадно удаляется в тартарары, в неверность, в допущенную небесным чертежом погрешность, в черную дыру.

Он сумел доковылять до двери на четвертом этаже. Замешкался на входе; высокая и с ожогом ткнула его пальцем в сутулую спину. Палец был на ощупь очень твердый, как железный штырь, даже больно стало костяшкам в позвоночнике. Они вошли, скинули куртки, — девушки сунули свои одеяния ему в руки, и он, унизительно стараясь, сам нацепил куртки (его и высокой девки были без петличек на воротах) на пластмассовые крючки вешалки.

— У нас гости? — спросил Гаврила Степанович, выйдя из своей комнаты.

Он был в тех же кальсонах и в мокрой майке, но, как показалось Димке, он стал гораздо трезвее, чем во время Димкиного ухода. И мальчику подумалось, что лучше бы папе быть сейчас пьяным.

— Молчанка, разберись с червяком, — сказала высокая, направляясь к Гавриле Степановичу.

Меньшая вдруг вцепилась Димке в ухо (такие мерзкие повадки имела когда-то его воспитательница в детсаде), да так ловко и крепко, что в голове у него сильно захрустело, а глаза на несколько секунд перестали видеть.

— Иди, иди, — командовала гостья; а Димка послушно шел.

За ним хлопнула дверь, он держался за ухо и ждал, когда вернется зрение. Первое, что он увидел, был портрет мамы, большая фотография в рамке теперь висела в его комнате. Отец после его ухода вернул на место? По стеклу на фотографии ползли огромные черные слизняки. Их было штук двадцать, все стекло блестело от мутной слизи, даже лица мамы он не мог разобрать.

В коридоре бубнили голоса. Его отец извинялся за внешний вид, потом высокая рявкнула, потом быстро заговорила речитативом. Взвился и стих изумленный возглас отца. Затопали ноги, — все ушли из коридора в гостиную. Димка, потихоньку приходя в себя, попробовал выглянуть в коридор, — но дверь не поддалась, не гнулась ручка защелки, хотя на ключ его никто не закрывал. Он подергал ручку, болтаясь на ней всем телом. Пошарил по комнате, выдергивая из стола ящики, из шкафов одежду — но ничего не нашел. Вспомнил и радостно вскрикнул — нож, нож этой гадины лежал в кармане его штанов (по пути специально переложил, потому что все карманы в куртке были с дырочками)! Он пошарил в штанах здоровой рукой и вытащил сучок. Такой сухой, заскорузлый обломок ветки, — понюхал, запахом сучок был похож на вишню или сливу. Только теперь Димка окончательно вспомнил и понял, что это не просто жуткие девки, а именно ведьмы — настоящие, страшные, с которыми ничего нельзя сделать или справиться, пожаловавшие из мира проклятого Егора, — ведьмы!

— Герла, веди пацана, пусть тоже насладится, — донесся из коридора высокий голос той, что называлась Молчанкой.

Без проблем распахнулась дверь, глянула на пацана высокая — Герла. Он сам пошел в коридор. Она указала на гостиную, вошла за ним и плотно прикрыла дверь.

Гаврила Степанович, виновато улыбаясь, стоял на полированном столе, посреди комнаты, и снимал с крюка огромную люстру. Хрустальные «сопельки» (как их назвал как-то Егор) тревожно стукались, и неприятный звон эхом метался по заставленной мебелью гостиной.

— Поживей, дедуля, — строго сказала Молчанка.

— Я щас, деточки... Извините, не получается... миленькие мои, совсем спятил папаша, совсем никудышный, сейчас, сейчас... — словно чему-то радуясь и поспешая, говорил отец Димки, поглядывая на мальчика.

Наконец ему удалось сдернуть с крюка люстру. Никто не подошел, чтобы ее принять. Тогда отец Димки сам бросил ее на пол, — прыснули по паркету капли хрусталя. Отец весело хохотнул, сноровисто подобрал с крышки стола капроновый шпагат, который Димка очень любил за прочность и всегда брал с собой в турпоходы. Отец сложил кусок шпагата вдвое, намотал и сделал несколько узлов на крюке, ловко смастерил петлю и просунул в нее кудлатую, потную голову.

— Папа, не надо, — сумел выдавить Димка.

Ведьмы ничего ему не сделали, лишь переглянулись и хихикнули.

Отец никак не отозвался на просьбу Димки; неловко потоптался босыми ногами по крышке стола, сказал:

— Ну, значит, до свиданьица...

И резко оттолкнулся от стола: стол качнулся, упал на ребро крышки, стукнул качающегося и отчаянно болтающего ногами Гаврилу Степановича, а затем шлепнулся вверх витыми ореховыми ножками. Димка сделал шаг назад, уперся спиной и руками в стену, будто бы она рушилась на него, и смотрел, как бьется в петле отец. Отец обмочился, желтая жидкость закапала с мокрых кальсон на пол. Хрипел, одной рукой нащупывая на горле впившуюся нить шпагата, другой что-то чертя в воздухе... Потом он обмяк, вытянулся, неловко свесив набок темнеющую голову, — изо рта тоже что-то потекло. Короткие судороги пробегали по телу, и, наконец, всё кончилось.

Ночью они раздели Димку догола, распяли на четырех веревках, привязав их к шкафу, к кровати, к отопительной батарее и к ручке на оконной раме. Так он лежал на полу, радуясь, что лежит не в гостиной, где висел отец, а в своей комнате. Совсем не было видно матери на портрете, под многослойным ковром слизняков, несколько холодных громадных тварей добрались до мальчика, медленно ползали по его ногам и втянутому от озноба животу. Сестры почти все время находились в этой же комнате.

Расстелили на полу покрывало и несколько одеял. Шарили по квартире, принося из кладовки, с кухни консервы, соленья и посуду. А потом жрали, как голодные звери, с чавканьем, визгом и хрустом, пили две бутылки вермута, который купил с Молчанкой Димка. И ему в рот она сливала остатки вина из бутылок. Он плохо соображал, но все равно было противно и страшно на них глядеть; особенно когда, нажравшись, они совокуплялись на остатках пищи, раздевшись догола. И их хвосты торчали возбужденно, словно мужские пенисы.

Молчанка заснула. Герла подошла к распятому Димке; ее набитый живот, как проглоченный воздушный шарик, качался при ходьбе. Она встала, раздвинув ноги, и помочилась стоя на его лицо. Сказала «водичка», пьяно срыгнула и ушла из комнаты. Он задремал, но когда она вернулась и присела на пол, прямо в лужу своей и Димкиной мочи, он снова проснулся, со страхом и мольбой глядя на нее.

— Видишь, что он со мной сделал? — сказала Герла, указывая себе на лицо. — Он, твой брат. Я убью его и убью тебя. Очень долгая, мучительная смерть. Здорово, да?

— У него девушка спрятана, ваша сестра, — лихорадочно сказал Димка. — Вы могли бы поменять меня. Или я бы сам провел вас к ней...

Он пытался найти причину, чтобы его не убили, а сочли полезным.

— Насрать мне на нее. Мне Егор нужен. И приятно, что у колдуна такой жалкий и трусливый брат, — словно дразня Димку, с пафосом сказала Герла.

— Я сам его ненавижу, — постарался оправдаться Димка.

— Ну и дурак, — сказала Герла.

Она нащупала его сморщенные голые мужские признаки, собрала в горсть и дернула. Димка взвыл, получил затрещину по губам. Герла встала, утратив к нему интерес, снова ушла из комнаты. А Димка плакал, стараясь делать это тихо, чтобы не разбудить Молчанку.

Утром его разбудил их разговор. Молчанка сказала, что чувствует чужих. Вышла из квартиры, вернулась минут через десять, сообщила Герле, что на обоих ходах стоит по милиционеру, и в соседнем дворе ждут две машины. Сестры решили, что милиция тоже ждет Егора. Димка обрадовался, решив, что ситуация меняется в сторону его, Димкиного, спасения.

Молчанка сказала, что усыпила мужика парадном ходе, и если они так решат, можно будет уйти мимо него. Герла возмутилась, накинулась на сестру, крича, что та трусиха, паникерша и всегда отлынивает от дела. Молчанка особо не спорила, лишь сказала, что у нее предчувствие, — Герла еще пожалеет о своем рвении. Какое-то время они ничего не предпринимали; Молчанка, одевшись, стояла у окна и смотрела на Литейный проспект. Герла нервно сновала по квартире, жуя сухие корки хлеба, и, насколько мог понять Димка, заговаривала двери, комнаты и что-то еще. Слов не разбирал, потому что и сам думал, как ему смыться или обмануть сестер. Просто организм Димкин исчерпал запасы страха, он вспоминал, что происходило вечером и ночью, и захотел убить их либо не дать им убить себя. И всё больше считал, что помочь ему сможет не милиция, а старший брат.

— Он идет, — вдруг громко, дернувшись и обернувшись, крикнула сестре Молчанка.

— Где? — Герла прибежала к окну и попыталась выглянуть.

— Я не увидела, я ощутила приближение. И мне кажется, с ним Резина.

Герла начала легко приплясывать по комнате, тяжелыми ботинками прищемляя пальцы рук лежащего пацана.

— Они же могут взять его раньше нас, — возмущенно крикнула ей Молчанка.

— Что делать? — остановившись и наморщив лоб, оттого сразу став похожей на обезьяну, требовательно спросила Герла.

— Надо их всех, тех, что в засаде, сюда заманить. Как-нибудь справимся. Он все равно из-за пацана должен будет зайти, даже если пошумим...

И Герла побежала отпирать входную дверь. Раздались чьи-то приглушенные крики. Кто-то еще появился в квартире, Димка это ощутил и напрягся, готовый к действию.

На самом деле следователь по фамилии Шацило вовсе не был ни крутым, ни бравым воякой. Служба его — следовательская, — не требовала потрясающего владения огнестрельным оружием или рукопашным боем. Когда следователю стукнуло сорок, его, подобно прочим выслужившимся работникам, органы освободили от необходимости раз в полгода сдавать зачеты по общефизической подготовке и по стрельбе. Следствие, как теперь точно знал капитан с кучей профзаболеваний — геморроем, толстыми слоями сала на животе, ляжках и заднице, аллергией на пыль и клаустрофобией, — сводилось к допросам. Вещественные доказательства мало что доказывали, свидетельства очевидцев ловкий адвокат всегда мог вывернуть наизнанку. А советская система юриспруденции требовала одного — чистосердечного признания. И все следователи, даже менее умные или более гордые, чем скромный Шацило, волей-неволей догадывались о том, и начинали выбивать или выдавливать из подследственных это самое «чистосердечное признание». Нужно либо брать его (подследственного) на испуг — в первые минуты и часы «дела», тепленького, либо уже терпеньем, злостью, умом «пересидеть», «перетерпеть» своего противника, сломать и раздавить его, — и именно второй способ получения результата удовлетворял творческую натуру Шацило. Впрочем, не случайно он любил перечитывать некоторые сцены романа Достоевского «Преступление и наказание», льстил себе надеждой, что когда-нибудь коллеги или зэки-интеллектуалы догадаются назвать его «Порфирием Петровичем». Но за двадцать лет работы лишь Петухов сразу же окрестил его так, — и готовый уже к судопроизводству том с делом о поджоге в клубе Шацило снова запрятал в личный сейф. Он знал, что Петухов невиновен; знал, что «спустить» дело невозможно, слишком громким оно получилось. В тюрьме подследственный Петухов быстро деградировал, терял волю и разум. Выбить из него признание к апрелю, или даже к марту, Шацило смог бы. Но, — гневно обличив следователя в том, что он такой же мерзкий, въедливый, самодовольный, как Порфирий Петрович у Достоевского, режиссер (сам того не ведая, а лишь желая «заклеймить») сильно польстил ему. И само дело о поджоге было непростое, интересное, запутанное. Оставшись в свои сорок с хвостиком лет в капитанах, Шацило расстался с мечтами о карьере и больших чинах; но пока никто и ничто не мешало ему уважать себя как профессионала и «тонкого психолога», — он хотел знать, что там, в клубе, произошло на самом деле. И чувствовал: в бреде режиссера о «невероятном актере», который других гипнотизировал, о девках разгневанных, которые выскочили на сцену, во всей кутерьме есть своя логика и свой смысл. Шацило сильно рисковал сам, когда выпустил на волю Петухова (заявив в докладной записке начальству, что необходимо выйти на сообщников режиссера); сегодняшняя засада, устроенная лишь по показаниям спятившего подозреваемого, была еще большим риском.

Да вот беда, в самых смелых снах Шацило не врывался в квартиру к опасным преступникам в одиночку. Без умелых, опытных оперативников рядом, лишь с пистолетом ТТ (и без бронежилета, без рации, без плана общих действий); к тому же никто не подсказал Шацило, что его ТТ не снят с предохранителя...

Переступив порог темного коридорчика квартиры, следователь споткнулся об улегшегося на полу, возле ящичка с обувью, татарина Муразова. Тот снова спал. Девка с ожогами стояла поодаль, у большого зеркала, скрестив руки под высокими тяжеловесными грудями. В зеркале Шацило увидел собственную растерянную физиономию.

— Кто еще находится в квартире? — спросил Шацило у девки и автоматически направил на нее оружие.

— А кто тебе нужен, мужик? — раздался тонкий и издевательски участливый голос с другого конца коридора, — из двери в комнату вышла еще девица, пониже ростом и гораздо потоньше, у нее были белые волосы. А когда она подошла вплотную к Шацило, заставив его опустить руку с пистолетом, он заметил, что она альбиноска — имеет крупные глаза с красноватыми и слегка мутными (из-за полумрака) зрачками.

— По этому адресу прописан некий Егор, студент Кораблестроительного института, разыскивается по обвинению в поджоге клуба и непредумышленном убийстве. Также мы разыскиваем двух девушек, участвовавших в беспорядках во время спектакля, — он старался говорить решительным и зловещим тоном, но сегодня голос у Шацило звучал неубедительно.

— Нам он тоже нужен, — откликнулась девка с ожогом на лице. — А ты подожди своей очереди.

— Кто, кроме вас, находится в квартире? — спросил следователь.

— Какая разница? — удивилась белая девчонка. — Ты лучше убери свою свору и сам уезжай. Нам некогда.

Шацило посмотрел на спящего оперативника, прислушался, но спешащих на помощь милиционеров не услышал. Надо было действовать, и он прошел мимо девчонки к двери в комнату, собираясь заглянуть внутрь.

— Не лезь туда, мужик, — попросила обожженная. — Тебе же лучше будет.

Как ни странно, но он заколебался, мысленно сам на себя прикрикнул и отворил дверь (обе девки остались за спиной, от чего следователь нервничал). Увидел грузного мужика, в кальсонах и майке, чуть покачивающегося на шнуре; пахло испражнениями. Шацило резко развернулся к девкам, но не увидел их: там, где стояла беловолосая, бурлил и расширялся черный и пахнущий чем-то резким клуб дыма. В одну секунду дым заполнил весь коридор, и Шацило потерял ориентацию. Он попытался выстрелить вверх, но курок не сработал. Решил пробираться к входу, когда чьи-то крепкие пальцы сплелись на его шее...

— На помощь! Ко мне... — закричал Шацило, падая на пол.

Он отдирал от своей шеи пальцы, смутно различая, как разносят вновь запертую дверь подоспевшие ребята, как кто-то кричит, как оглушительно застрекотал чей-то автомат...

— Если бы ты знал, как мне кушать хочется! — жалобно бормотала Малгожата, когда они с Егором пробирались дворами к дому Гаврилы Степановича.

— Не о том думаешь, — посетовал Егор, хотя на самом деле очень усовестился: потащил больную, слабенькую девушку и, действительно, совсем не покормив.

Им приходилось сигать через заборы, с грохотом перебираться по крышам плоских железных гаражей; самой труднодоступной оказалась ограда дома-музея Анны Ахматовой. Внутри музейного двора носились две овчарки, но с ними Егор сумел поговорить, дал полизать свои ладони. Ограда была чугунная, с острыми «стрелами» наверху, и метра три в высоту. Чтобы обогнуть ее, пришлось бы появиться на Литейном, а этого обоим очень не хотелось. И они вскарабкались наверх, Егор спрыгнул на мягкую рыхлую землю, поймал на руки подружку, и в сопровождении поскуливающих псов они побежали к арке, последней перед домом назначения. Во дворе кишмя кишели, как стая весенних тараканов, милиционеры, да еще и с мигающими машинами впридачу. Что-то тут происходило и без участия Егора.

Из окон квартиры, в которой он провел если не лучшие, то самые спокойные дни и месяцы, клубами валил жирный серо-синий дым.

Донесся сухой треск выстрелов. Вдребезги разлетелось стекло окна на кухне, и спиной, словно пятясь от чего-то грозного, в проем окна вывалился парень; пару раз перевернувшись в полете, он вниз головой рухнул на асфальт у подъезда. К нему сбегались люди.

— Нам нужно попасть в квартиру, Димка там, — прошептал Егор.

— Кого они ловят? Тебя или моих сестер? — спросила Малгожата.

— Какая разница... Пошли, мы из соседнего подъезда по стене в окно квартиры попадем. В то окно, что на Литейном, менты не заметят. А заметят, так не помешают...

По кустам, под окнами соседнего дома они пробрались ко второму подъезду, нырнули в него и забежали на площадку четвертого этажа. Егор с треском выдрал заклеенные бумагой много лет назад форточки, выглянул: дым валил еще гуще.

— Неужели они там сгорели... — шепнул испуганно.

— Нет, это не пожар, — покачала головой девушка. — Молчанка умеет такие фокусы выкидывать. Там ничего не горит, а дым для маскировки пустили...

По узкому, шириной в вытянутую ладонь, карнизу (да еще слегка покатому и с наклоном наружу) можно было добраться до окна гостиной в квартире, миновав предварительно два чужих окна. Егор, не раздумывая, вылез и встал на карниз первым. Малгожата менее уверенно и быстро, но полезла за ним, а как оторвалась от реек окна, сделала первый шаг, так взвизгнула и покачнулась.

— К стене животом жмись! — рявкнул Егор. — Вниз не смотри, на меня только, и не отставай.

Она так и сделала, в два шага догнала его и протянула руку, чтобы уцепиться за Егора — ей казалось, что так будет безопасней. Но Егор молча стукнул ее по пальцам, сам же отвернулся и пошел вперед. Мельком заметил, что под ними, на тротуаре Литейного проспекта уже бегают двое или трое парней в голубой форме и круглых, как блины, фуражках. Надо было спешить. Окно в гостиной пока уцелело, и дым выбивался из приотворенной рамы, клочьями полз по стене, встречая новоявленных скалолазов, — от горького и вонючего запаха у обоих запершило в горле, они кашляли и отворачивались.

Добравшись до своего окна, Егор дождался девушку, запустил ее первой, затем, глянув вниз, и сам нырнул в клубящееся дымом пространство квартиры. А к дому уже пыталась приткнуться пожарная машина с торчащим костылем спасательной лестницы.

Малгожата первым делом отодрала от штор два длинных куска ткани, один намотала себе на лицо, другой протянула Егору, предлагая сделать то же самое.

— Я могу и так, — отмахнулся Егор. — Ты стой здесь, я по комнатам прошвырнусь...

— Нет! — возмущенно крикнула она.

— Тогда ищи тоже, брата моего или старика... и к черному ходу на кухне тащи их. Оттуда сваливать будем...

Он первый нырнул в дым, сразу же исчезнув, а Малгожата хоть и пыталась удержаться рядом с Егором, тут же потеряла и его, и всякое представление о местном пространстве: везде был только плотный сизый дым.

Как он ни изощрялся, никакое колдовское зрение не помогло ему преодолеть дымовую завесу; дышать колдун приспособился, а ориентироваться приходилось целиком по ощущениям. Ощущения подсказали, что в центре комнаты кто-то есть, он расставил руки, сделал два-три шага, споткнулся о какую-то мебель и наткнулся на отчима. Отчим не стоял, а мелко пританцовывал и Егор, пока не ощупал его лицо, думал, что тот в страхе отстраняется от его рук, — а по высунутому языку и закинутой на спину голове стало ясно, — тот мертв. Егор вынул из кармана прихваченный перочинный ножик, резанул шпагат, и тело шумно упало на невидимый паркет. Егор побрел дальше. Сзади раздался женский крик, видимо, Малгожата наткнулась на повешенного.

А трупов оказалось много, они вдруг возникали в просветах дыма на полу: лежал на пороге гостиной мертвый милиционер с азиатскими выпуклыми скулами и чуть раскосыми глазами. В коридоре, видимо, случилась слепая перестрелка: стены были мокрыми от кровавых брызг, и снова валялись тела, исковерканные и вспоротые пулями. Много, пять или больше человек.

И этот густой, плотный, как кисель, дым резко улучшал акустику. Егор будто бы прослушивал в наушниках фонограмму «крутого» военного фильма: стоны, ругательства, плач неслись со всех сторон. Кто-то блевал у входной двери, кто-то полз туда же, шепча фразы о помощи... Возня сбивала с толку, но и помогала избегать ненужных контактов. Егор наткнулся на дверь в ванную, подергал ручку — заперто, приник ухом к щели, ощущая, что внутри находятся люди и громко разговаривают между собой.

И тут же загрохотал на входе в квартиру автомат. Пули веером метались по коридору, хрустя штукатуркой и бетоном стен, звоном отдавались кромсаемые зеркала, люстры, лампочки. Какой-то мужик с пола заорал надрывно: Своих бьешь, падла!... Егор вовремя свалился на пол у двери в ванную, лицом в лужу крови и в мертвую волосатую руку, отмокающую в этой луже: все в этом дыму внезапно выныривало прямо перед глазами, пугая и превращаясь то ли в сновидение, то ли в наваждение... А в ванной комнате точно звучал женский голос, и Егор снова вскочил, лишь отгрохотал «калашников», и сперва подергал дверь за ручку на себя, затем стал выбивать ее телом, ударяясь с наскока.

Дверь, сляпанная из опилочных плит, не вылетела, а согнулась вдвое; Егор пинком умял ее в гармошку, заглянул внутрь. Там, в узком закутке между трубами и самой ванной, дыма было меньше, и он успел различить две сцепившиеся фигуры — мужскую и женскую, которые спаялись в большой ком и возлежали так под сломанным, хлеставшим водой умывальником.

— Отцепи ее, мужик, отцепи... — попросил кто-то Егора.

Воды тут было по щиколотку. Егор нагнулся над парочкой: рослая девка лежала на пожилом военном, сомкнув на его шее пальцы. Спина девки была в крови, лицо и волосы тоже. Егор понял, что перед ним старшая сестра, Ханна. Но она была еще жива. Едва колдун склонился над ними, пытаясь понять, что делать, как одна из ее рук молниеносно оторвалась от горла мужика и точно копье, с прямыми пальцами, метнулась к лицу Егора, целясь в глаза. Но то ли сноровки не хватило умирающей Ханне, то ли Егор был наготове, — он успел поставить собственную ладонь под удар, схватил и смял ее твердые пальцы с длинными острыми ногтями. И, испытывая глубокое наслаждение, вывернул ей пальцы на руке, ломая их суставы, злобно ощерясь от раздавшегося треска. Затем двумя руками ухватил ее мокрую голову и резко свернул, ломая ей шею. Тело ведьмы тут же вскинулось и обмякло. Она отвалилась от мужика, свалилась в лужу, лицом вверх. И на лице твердела злобная гримаса...

— Какая тварь, стерва, — бормотал сиплым хрипом мужик. — Я в нее обойму, семь пуль выпустил, а ей хоть бы что...

— Это ведьма, — заметил Егор, словно это все объясняло мужику.

— Точно, ведьма, — прохрипел тот. — Я, наверно, тебя собирался ловить. Ты Егор... А я следователь, Шацило фамилия... Тут еще вторая есть девка, надо и ее прикончить, иначе она нас.

— Мне нужно брата спасти, — сказал Егор.

Ванная уже заполнилась едким черным дымом, и лица спасенного им мужика он больше не видел.

— Сам выберешься? — спросил у того.

Мужик закашлялся, но пробурчал что-то в знак согласия.

Егор встал, прислушался и вновь отправился в путь сквозь дымный ад.

— Я его нашла! — вдруг разобрал он далекий вопль Малгожаты. — Уходи, слышишь! Я его вытащу!...

Значит, надо было топать к кухне, а там на черный ход.

Спустя час все было кончено.

Молчанка выбралась из квартиры первой. Когда вломились милиционеры и начали палить из огнестрельного оружия, она поняла, что засада провалилась, ползком пробралась на кухню и втиснулась в люк мусоропровода. Ловкостью ведьмочка превосходила любую кошку. Она упала в подвальный мусорный бак, через окно вылезла во двор. Когда из того же подвала появились Малгожата, а следом колдун с пацаном на руках, она прыгнула на колдуна, стараясь ослепить его, выколов ногтями глаза. И тогда произошло невероятное: сперва вовремя крикнула сестра, и колдун увернулся от ее рук. Но Молчанка успела вцепиться руками ему в горло и, наподобие пса-боксера, безучастная к любым ударам, приготовилась переломать ему шейные позвонки. (Ни о какой магии в такой внезапной ситуации мечтать ей не приходилось — магия требует подготовки; и она плохо представляла, с чем из ее арсенала знаком колдун, а с чем нет). Самое удивительное заключалось в том, что колдун оказался проворнее ее, могущественнее, если так можно выразиться... Егор второй раз в жизни (впервые он проделал это с Малгожатой) сумел разъяриться и выплеснуть из груди какой-то мощный сгусток энергии. Его сила ударила по ведьме, отбросив ее метров на десять. Еще в полете Молчанка обрела координацию, приземлилась на четыре конечности. Но она не могла дышать, скорчилась, хватая ртом воздух. У нее горело, как ошпаренное, лицо, жгло в груди, и возникло ощущение, что все тело измочалено крепкими палками... Взрывная волна разбросала милицию, перевернула две машины, припаркованные во дворе, подбросила мусорный бачок и выбила стекла в нижних этажах. А троица тем временем выбежала из двора, пробежала несколько кварталов, пока не добралась до набережной. Там они посидели на лавке и отдышались. Из одежды на Димке была лишь куртка Малгожаты (в плаще Егора он имел слишком курьезный вид). Димка был бос, измучен, дрожал и хныкал.

Неизвестно откуда вынырнул Петухов-Птица, боком подскакал к Егору и заклекотал: Что, получил? Да-да, я на тебя ментов натравил... Потому что нафиг птицей сделал, а летать не научил, сволочь?

— Хочешь, обратно человеком сделаю? — пытаясь отдышаться, с трудом произнес Егор. — Будешь снова спектакли ставить.

— Не хочу, — испугался Птица, — лучше уж я как страус бегать буду.

И, заподозрив, что колдун все равно захочет сделать по-своему, Птица опрометью побежал прочь по набережной.

— Молчанка! — закричала в этот момент Малгожата, указывая Егору рукой.

Увидев ее, Димка затрясся и вцепился обеими руками в Егора. Ведьма находилась через дорогу; она вышла из переулка и замерла под накренившимся кленом, тоже не зная, что ей делать.

— Отведи пацана на остров, до моей квартиры, — шепотом попросил Малгожату Егор, внимательно следя за Молчанкой. — Я с ней останусь, чтобы вас не выследила. Потом приду.

Малгожата встала, с помощью Егора подняла Димку и за руку потащила его прочь, к мосту на Петроградскую сторону, чтобы не идти мимо неподвижной сестры. Когда девушка и подросток отошли метров на сто, Молчанка сделала несколько шагов, перешла дорогу и снова остановилась, метрах в пяти от скамьи с сидящим Егором. Егор пошарил в плаще, вытащил пачку «Беломора», закурил.

— Ты сеструху прикончил... — ровным голосом произнесла Молчанка.

Егор пожал плечами, констатируя этот факт.

— Чушь получается. Сперва думали, что ты супер. Хитрый, ужасный, всесильный. А ты, как тот Гудвин, пшиком был. И все твои идиотские штучки были не ловушками, а именно идиотскими штучками, — говорила с непривычной для себя горячностью юная ведьма. — Когда мы тебя раскусили, догадались, что ты не колдун, а дерьмо на палочке, ты опять переменился, ты обрел силу. Что это значит? Ты не один, или ты действительно тронутый, и то могешь, то не могешь?..

— Все меняется, — кивнул Егор. — Я быстро меняюсь. Смог вылечить твою сестру, смог уничтожить утопленника, смог освободить брата. Вы опоздали, и я стал сильнее вас.

— Мы не можем опоздать. За нами Перун, Даждьбог и Велес, а ты даже не знаешь, с кем и против кого ты. Для нас нет времени. И все, что случается, все во благо нам, — говоря это, Молчанка сделала еще несколько шагов, почти вплотную подойдя к нему.

— Еще шаг, и я тебя убью, — предупредил Егор.

— Да, я не должна теперь вмешиваться, — вдруг согласилась она и отступила назад. — Ты сам заготовил себе смерть. Ты уже попахиваешь мертвечиной, и мне нравится этот запах...

Молчанка визгливо расхохоталась, повернулась и пошла прочь. Егор немного проследовал за ней, следя, чтобы она не попыталась догнать Малгожату и Димку. Но Молчанка шла в другую сторону, вверх по набережной.

Он понял, что устал. Подкашивались ноги, остатки злости и страха и боли за своих близких спеклись в груди, как шлаки в топке, мешая дышать. Хотелось напиться водки. Но Егор решил, что будет лучше, если он поест, отсидится где-нибудь в прохладном скверике или в Летнем саду, который тоже был неподалеку. А потом обязательно посетит священника, которому надо рассказать о происшедшем в это утро.

6. Закатные огни

На квартиру они шли пешком, почему-то не решаясь воспользоваться троллейбусом. Когда минули мост, Димка, до того потухший и безучастный, ожил, потащил Малгожату за руку к реке, требуя, чтобы они спустились по каменным ступеням к самой воде.

— Я знаю, знаю, он там, — в чем-то пытался убедить он девушку.

И когда волны реки заплескались у их ног, его догадки подтвердились. Под ближайшим «быком» мостовых опор закипела вода, что-то массивное радостно забулькало и поплыло в их сторону. Малгожата перепугалась, оттащила пацана от края площадки.

— Да ты чего? Это же отец, это свой, он меня любит... — убежденно шептал Димка, пытаясь вывернуться из ее сильных рук.

То, что подплыло к гранитным плитам, неудачно попыталось вылезти на площадку, — это было последним слепком, малоприятным остатком Гаврилы Степановича на этой земле и в этих водах. Чистенький, промытый речной водой, уже слегка разбухший и похожий на гигантского пупсика, ухмыляющийся утопленник жаждал с ними пообщаться.

— Друзья мои, дайте руку помощи! — требовал утопленник.

— Пошли отсюда, — потребовала Малгожата, волоча пацана прочь.

— Но это же он, мой отец... Они ему приказали вешаться, а я смотрел, я ничего не сделал, и ты хочешь, чтобы я его теперь бросил...

Димка расплакался.

— Это всё вранье! Я сама была одной из них, я была ведьмой и знаю, что это вранье. Нет твоего отца, мертв. И что бы к тебе не приползало, не верь, беги прочь, — убеждала его Малгожата, кутая пацана в большую куртку; Димка раскрылся нараспашку, явив прохожим и холодному весеннему ветру свою наготу.

И почти насильно девушка потащила его прочь, дальше по набережной (на всякий случай огородившись дорогой от Невы), затем дворами до школы, по школьному двору в дальний непроходной двор, где находилась служебная квартира Егора.

В полдень они очутились в квартире. Обоим хотелось есть, пить, выговориться, но сил ни на что не было. Димка заснул на стуле, лишь натянул на себя лыжные штаны и рваную футболку старшего брата. Малгожата переложила его на кровать, села, пытаясь собраться с мыслями: что делать в первую очередь, чего можно ожидать от Молчанки и позже — от старой Ванды. Но солнце сверкало в окнах соседних домов, чистый яркий свет слепил ей глаза, гипнотизируя и убеждая, что и ей нужен покой. И она легла рядом с Димкой.

Димке снилось, что он живет спокойно и весело в своей квартире, вместе с водоплавающим отцом и Егором. Отцу напустили в гостиную много воды, устроив что-то вроде бассейна, и он там плавает, как морж, а Димка несколько раз в день кормит Гаврилу Степановича рыбой: живой или из холодильника. Но Егор сказал, что Гаврила Степанович заболеет и умрет, если всегда будет жить взаперти, не выплывая из комнаты, и надо устроить наводнение. И вот уже пошла вверх по Неве вода, вот уже Димка выглядывает в окно: а там вода запрудила Литейный проспект; огромный пруд с плавающими троллейбусами, машинами, лодками колышется за окном. Димка кричит, что вода продолжает прибывать, скоро и их дом скроется под толщами грязной морской воды. Отец выбивает стекла окна в своей комнате, выплывает наружу, плещется и радуется; Димка бежит на крышу, где оказывается вместе с тем сумасшедшим мужиком, который называет себя Птицей. Мужик поет:

Раненая птица в руки не давалась,

Раненая птица птицей оставалась!

Они смотрят, как прибывает вода, затапливая, метр за метром, их пирамидальный островок. Приплывают утопленники, во главе с отцом, и отец говорит Димке, что сейчас он утонет и тоже сможет жить в воде. А Птица говорит — давай улетим! И Димка соглашается, хоть и очень стыдно обмануть чаяния отца, и прыгает в воздух вслед за Птицей, машет руками, взмывает в высь, под кучерявые белоснежные облака; и где-то позади вращается затопленный город с золотым корабликом Адмиралтейства, с отцом и с разъяренным Егором на лодке. А Птица показывает ему вдаль, где течет среди лесов и тундры река, на реке остров, на острове большой монастырь с синими маковками куполов. И Птица радостно клекочет, что там их не обидят.

А Малгожата спала чутко, скорее, лежала в оцепенении; и к ней вернулось то ощущение хрустальной чистоты и ясности, пережитое накануне. Ничей голос больше не бормотал руководства и призывы, — она сама теперь все знала. Пришло время сосредоточиться и начать действовать. И сильные спазмы в животе мешали спокойно лежать. Она почти видела, как судорожно сжимается и разжимается ее желудок, как густеет и тяжелеет кровь без питательных веществ, как желтеет и сушится кожа, грозя хозяйке морщинами и некрасивостью...

Но встала она только тогда, когда поблек солнечный свет за окном. Мальчик спал. Она пошла в ванную, быстро омылась под струей воды, — ей очень важно было стать чистой. Затем пошла на кухню, бесцельно побрякала вилками и ложками, ножами и прочими столовыми инструментами... Оставалось недолго ждать. Надо было встретить закат. Она прошла в комнату, разгребла завал из тряпья и досок у двери на крошечный пузатый балкончик, с треском открыла присохшую дверь (ни Егор, ни прежние хозяева балкончиком не пользовались). Глянула — Димка спал. И вышла наружу, на свежий радостный ветер, под огромное небо, заполненное красным светом, облаками, ветром, птицами, шальным самолетиком.

Садилось солнце в устье реки. Край раскаленного светила коснулся белесой воды мелкого залива. И многоцветные зарницы стали распухать, подниматься вверх от воды к небу, широкими радужными полосами завоевывая пространство. Оранжевое, розовое, фиолетовое ползло по небу; золотые блики от лучей солнца сияли на белых облаках, спешащих к закату. И двумя золотыми искрами засветились глаза девушки в драном халатике на голом теле, которая стояла на крохотном балконе, жадно вбирая и запоминая краски заката. А на северо-востоке набирал силу и яркость большой, неровный диск луны.

Она больше не могла ждать: все было готово в ней самой и в природе.

Вернулась в комнату, потрепала пацана по бледным щекам с полосками рубцов от грубых швов подушки.

— Вставай, Дима. Пора.

— Зачем? — сонно пробормотал он, открыл глаза, узнал ее и, постепенно вспоминая пережитое, мрачнел лицом.

— Я тебя искупаю, и все будет хорошо, — ласково и нежно уверила его девушка.

Димка хотел было возразить, но столько нежности и любви было в ее голосе, и так мало сил в нем самом, что решил не петушиться, а отдаться во власть ее мягких и сильных рук.

Она стащила с него одежду; голенького, зябнущего — с гусиной кожицей на тощих бедрах, с подобравшимися яичками и осунувшимся, крохотным членом в почти безволосом паху, — завела в ванную комнату, пустила воду и усадила пацана в ванну. Вода была очень горячая, но Димка не успевал ни ворчать, ни пугаться. Она намылила ему голову, сама поерошила волосы, смыла водой, набранной в чашку, снова намылила, чтобы волосы стали чистыми-пречистыми. Затем взяла мочалку, намылила и стала тереть ему плечи, шею, грудь, спину, живот, ноги. И так несколько раз, пока раскрасневшаяся кожа не стала хрустеть и пощипывать под горячей водой. И Димке, и ей было очень жарко.

— Ты извини меня, но я больше не могу, — хихикнула она и скинула халат.

Она осталась голой и прекрасной, и Димка лишь несколько секунд прятал глаза, а потом решил, что будь что будет, она сама так все устроила, и стал пожирать глазами ее наготу: крепкие, чуть покачивающиеся груди, пушистый лобок, высокие шары ягодиц. И странные, огромные, налившиеся желтым соком глаза, похожие на две спелые сливы...

Она заметила у него возбужденно вскочивший пенис, усмехнулась.

— Да ты у нас орел! — воскликнула.

— Ты такая красивая, так нравишься мне, я все время боялся, что Егор здесь мучает тебя... — горячо зашептал Димка.

— Спасибо, спасибо тебе за все, — откликнулась желтоглазая красавица.

И ее смуглые руки обняли и слегка стиснули его плечи. Димка вдруг поверил в самые непостижимые и невероятные свои мечты.

— Если бы ты... если бы я был старше, если бы я мог что-то сделать для тебя... Как бы я хотел быть с тобой, любить тебя, — шептал он.

— Давай будем вместе, — рассмеялась девушка, и сама перешагнула через край ванны, усевшись в горячую воду рядом с ним.

Взметнулась и хлынула через край посудины вода. Она обняла его, прижала к себе, так что твердые соски ее грудей стукнули пацана; и поцеловала.

— Вытирайся, — шепнула, — и пойдем в комнату...

Ей пришлось вытираться тем же полотенцем, что и он. Другого, хотя бы относительно чистого, не было, — и мокрое полотенце слегка огорчило ее. Вышла из ванной комнаты, не одеваясь, отчего ее слегка зазнобило. Зашла в комнатушку: Димка лежал на кровати, худой и узкоплечий, поверх одеяла на спине, закрыв от счастья и страха глаза. Конечно же, промокла старая повязка на его руке, и по мокрому бинту расплылись пятна крови от пореза.

На самом деле она толком не знала еще, чего так сильно хочет. Но делала все быстро и правильно, так что никто бы не смог упрекнуть ее в неумении. Она склонилась над ним, взяла в свои ладони его пальцы, развела руки, так что Димка лежал как распятый. Поцеловала в лоб, в губы, в подбородок и стала целовать ему ключицы и маленький бугорок кадычка на шее. Димка, чуть слышно урча от удовольствия, выгибал шею, опрокидывая голову все дальше назад, упираясь затылком в доски кровати. А его худая грудь приподнялась над постелью.

Больше не было сил терпеть: девушка с желтыми глазами сильнее стиснула его руки, обнажила острые ровные клыки и одним стремительным, хватким укусом вырвала у него кусок плоти из горла. Димка захрипел и дернулся, но она не дала ему ни освободить руки, ни приподнять голову, а вгрызалась, впивалась в горло, все более увеличивая рану, глотая кусочки живого мяса и сухожилий и пенистую горячую кровь...

Дергалось и непрерывно дрожало худенькое тельце под ней. Ручьи крови заливали и ему, и ей плечи и грудь. Когда пацан пытался крикнуть или сказать, кровь била из разорванного горла еще сильнее, и она мычала от наслажденья, насыщаясь ею. Но как только конвульсии закончились, и тело опало, а из легких сквозь дыру в гортани вырвался глухой свист, она отпрянула, встала, покачиваясь от сытого опьянения. Она не хотела пить кровь из мертвого. Засмеялась, настолько непривычны, радостны, полны были ее ощущения; хотелось танцевать, хотелось куда-то бежать, крича что-нибудь громкое и неразборчивое. Все ее тело, покрытое липкими темнеющими пятнами, пело, мелко дрожало от избытка счастья и сытости, она выскочила на балкон, гордо подставив смеющееся лицо под лунный свет, словно ожидая оваций и поцелуев. Огромная, золотая и блестящая, как жирный блин, луна тоже торжествовала и умилялась на ловкую и красивую девушку. Ревел и громыхал трубами водостоков сильный северный ветер. Ей нужно было куда-то идти, бежать, дышать свежим воздухом; и девушка опрометью помчалась в ванную, смыть с себя остатки пиршества и причесаться. Когда, причесываясь, она вдруг срыгнула и выплюнула куски мяса и кожи, то поняла, что плоть ей не нужна, нужна только горячая кровь.

А затем она снова натянула длинный красный свитер, ушла прочь из квартиры, оставив дверь в нее широко распахнутой. Стояла глубокая, черная ночь. Серые тени редких облаков испуганными крысами шныряли по краям огромного черного пространства над городом. На реке стояли корабли с электрическими огоньками в каютах и на палубах. Мигали на небе редкие мелкие звезды. Шумела вода. Девушка жадно смотрела и слушала, будто впервые открывая для себя красоту города, ночи, пробуждающейся весенней жизни. Она захотела везде побывать, все увидеть и узнать. Она побежала прочь.

7. Сезон для охоты

Прошло больше месяца, наступило лето. Ему все еще не удавалось встретить ее.

А в ту ночь, когда погиб младший брат Димка, Егор был заранее предупрежден о том, что случится в его квартире. Он не успел буквально на несколько минут, потому что когда прибежал, тело Димки было еще горячее, а на зеркале в ванной не растаяли парные разводы после чьего-то умывания горячей водой... И хотя прошло больше месяца, хотя священник точно сказал ему (найдя этот случай — кровосмешения между колдуном и ведьмой — в своих книгах, которые хранил после разгрома храма в подвале, там же, где жил), кем стала и как будет убивать средняя сестра, — Егор так до конца и не поверил, что во всем виновата Малгожата.

Он в любом несчастии давно уже винил себя, и длинные вереницы погибших, их неспокойные и обиженные тени — Фелиции, Гаврилы Степановича, тех неизвестных ему людей, что сгорели в клубе, и вот новая, свежая и белая тень брата, — все они следовали за ним, являясь в снах и наяву. Егор не искал себе оправдания, не обращался за сочувствием к священнику, он думал и думал, вспоминал и мысленно беседовал с ними, пытаясь что-то объяснить, доказать, оправдаться; и сам же опровергал собственные доводы и доказательства.

Старость, лютая спутница несчастий и горя, понемногу смыкала на нем огромные шершавые ладони. Егор начал лысеть, а на висках волосы стали сивыми. Он теперь сильно сутулил плечи, ходил шаркающей походкой, слегка наклоняясь вперед и опустив голову; и в его теле словно скопилась непреходящая усталость от груза содеянного и ответственности; и он никогда не забывал о ноше, всегда чувствовал, как она давит и пригвождает его к земле.

Священник в тот вечер, на счастье оказавшись трезвым, прибежал вслед за Егором в его квартиру, размахивая осиновым колом и тупым серебряным ножом, позаимствованным из церковной утвари. Брызжа слюной, почернев от гнева, он долго топал ногами и кричал над сидевшим у тела Димки Егором. Что он предупреждал, что колдун не имеет права ни с кем связываться, тем более, что близкие люди намного беззащитнее, чем он сам. А потом старик выгнал Егора на кухню, сказав, что колдуну и нехристи вредно присутствовать, а сам облачился в рясу и отслужил над мальчиком с удивленным лицом, сломанной куклой лежавшим поперек кровати, отходную и заупокойную службы.

Они вдвоем похоронили Гаврилу Степановича и Димку, в одной могиле на окраинном безымянном кладбище в районе Купчино. Егор хотел положить их к матери, или хотя бы на острове, но старик предостерег, сказал, что там им лежать будет неспокойно, и если Егор не хочет поругания или новых кошмарных встреч с покойными родственниками, то пусть послушает его, умудренного старика.

Теперь Егор снова работал дворником, так и не успев уволиться в апреле, а недельное отсутствие ему директриса с готовностью простила, сказала, что все мы люди, и у каждого бывают личные горести (она думала, что аккуратный дворник является тихим алкашом, так как теперь Егор приходил почерневшим и слабым, будто бы с сильнейшего перепоя). Его любили и ценили на работе. А летом и самой работы почти не было, — в мае провели ремонт и покраску помещений, разбили две цветочные клумбы, застеклили теплицу, — кажется, и все.

Вот на служебной квартире он пока жить не мог, каждый вечер шел к попу в подвал церкви. Поп пил гораздо меньше, почти исключительно по субботним вечерам, так что они особо не ругались и не спорили. Все свободное время Егор бродил по Ленинграду. Стал покупать газеты и слушать радио. А в школе, по случаю, старался слушать городские новости, — он понимал, что рано или поздно Малгожата даст знать о себе. Так оно и случилось. Неутомимый и вездесущий Александр Невзоров, ведущий уголовной хроники на местном телевидении, в своей передаче «600 секунд» первым сообщил, что в городе появился вампир... Егору рассказали об этой байке учительницы в школе.

Ей тоже пришлось несладко в первые дни и недели. Надо было привыкать и приспосабливаться к новой жизни, новым способностям и прихотям своего организма, — и как-то обустраивать свою жизнь.

Нет, днем она не «сгорала» от солнца, как в голливудских фильмах про вампиров, но делалась сонной и вялой, как выброшенная на берег рыба. Ей становилось очень душно, жарко, слепило глаза, — которые теперь все время оставались ярко желтыми; в первое же утро она нагло отобрала зеркальные очки у какой-то немолодой туристки возле Казанского собора. Ей нужно было где-то отсыпаться и скрываться в тени и прохладе помещений, пока сияло солнце. Первые двое-трое суток убежищем служили чердаки и подвалы, или просто пустые дома, предназначенные на слом. Она узнала, что и эти дома имеют свою жизнь и своих обитателей — бомжей, стайки шпаны, шайки бродяг и трусливых грабителей, способных лишь на то, чтобы отнять сумку у старухи или затащить юную девицу в подвал, изнасиловать скопом, а затем неумело душить или бить булыжником по голове. Она была теперь сильной и беспощадной, — когда ее пытались схватить и попользовать, умела давать отпор (во вторую ночь сперва избила до полусмерти трех бомжей в выселенном особняке на Лиговском проспекте, а затем выпила кровь у одного из них, — и зареклась пользоваться таким дерьмом; это была не кровь, а отрава, вонючая смесь из денатурата, химических реактивов и гнилой крови...). Это было слишком хлопотно, жить их жизнью, жизнью бродяг и воров. И она вспомнила уроки старшей сестры, которая всегда в поездках умела сливаться с компаниями гопников, рокеров, панков, а особенно — с хиппи. Она понимала, что именно там, у «Сайгона», есть риск быть выслеженной Егором, но пришлось рискнуть.

Там же, возле Лиговского, ночью она заманила двух парнишек, пребывавших в некотором подпитии, в глухой и пустой переулок. Одного оглушила кирпичом и оттащила под прикрытие строительного мусора. Со второго сняла новенькие джинсы, кроссовки и майку «Адидас». Затем, чувствуя, что и сама должна что-то ему дать — совокупилась с ним, безо всякого удовольствия, действуя механически и быстро. А едва он кончил и забился в сладких конвульсиях, присосалась к его горлу.

Джинсы натерла кирпичом, излохматила концы штанин. Обвязала тесемочкой волосы — это Герла называла «хайратником», сплела из пластмассовых желтых и красных проводков браслетик на запястье — «фенечку», повесила на грудь на кожаном ремешке кусочек отполированного водой дерева — еще «фенечка». Нарисовала шариковой ручкой цветки на запястьях, эмблему «пацифик» на лбу; — и сочла себя готовой к уходу в хиппи.

Она двинулась пешком от площади Восстания к кафе «Сайгон», но не прошла и ста метров, когда ее окликнули трое юнцов, по виду явно принадлежавших к интересующему ее неформальному миру.

— Герла, айда с нами, — предложил паренек в очках и с гитарой на плече, — намечается классный сейшен...

Так она попала в коммуналку на Пушкинской, где около суток без перерывов шел «квартирный концерт»: вокруг нее курили, болтали, пели и громко смеялись. К ней время от времени клеились бородатые и волосатые парни, иные, правда, были «наширявшиеся», а другие имели в глазах странный свет и говорили о Будде и о Шиве, иногда также о Дао и Дзене... Поскольку ни о чем подобном она не знала, ей было интересно их послушать.

Потом она ушла с Пушкинской, тамошняя компания была очень молода и активна, ее слишком часто теребили, склоняли к выпивке или к сексу. Пить не могла, секс ее не интересовал, музыку, которую там играли и слушали, она не понимала. Поэтому познакомилась с другой компашкой, где мужикам было лет по тридцать, и с ними уехала на окраину Питера, в коммуну: там жили, в основном, художники, религиозные деятели и философы. С ними было гораздо спокойнее. Никто не интересовался, что ей нужно и чего она хочет. Рядом с бараком, в котором обитала коммуна, находилось Волково кладбище; дождавшись позднего вечера, девушка ускользала из покосившегося двухэтажного здания, шла по грязной дороге к кладбищу, и какое-то время прогуливалась по заброшенным, поросшим сорной травой могилам, стараясь не проваливаться в многочисленные ямы и не цепляться за решетки и проволоку порушенных оградок. Весь май грохотали роскошные грозы, изнуряюще пахла цветущая сирень, перла из жирной земли трава, — и всевозможные парочки, компании и одинокие молодые люди со странностями шли гулять или возлежать на кладбищенской травке. Ей нравилось познакомиться с парнем, отдаться ему на холодном мокром камне обрушившегося памятника, а затем впиться в него, скрутить его, как мотылька или куколку, и стать сытой, пьяной, счастливой. Тела она предпочитала сбрасывать в длинный вонючий канал, огибающий кладбище. Жидкая грязь радостно всасывала трупы, обычно не оставляя следов.

А в бараке в нее влюбился «просветленный» мужчина лет сорока, совсем сумасшедший на первый взгляд. Он почему-то именно ее расспрашивал о целях и о мечтах в жизни, то и дело по-братски предлагал поделиться дозой разноцветных таблеточек. Он был очень добрый и спокойный, никогда ни с кем не спорил, всему радовался, запрещал убивать тараканов и клопов, которые кишели и жрали продукты и людей по такому случаю. И часами лежал, раздевшись догола, на крыше — и под солнцем, и под ненастным серым небом, под холодным ветром и дождем. Он ничего не ел, говорил, что питается энергией Вселенной. Она ведь тоже не ела, может быть, это привлекало его интерес.

— Чувиха (так он в шутку ее называл), какие такие невзгоды привели тебя к нам, — как-то спросил он ее на крыше.

Они только что перепихнулись, и теперь лежали рядом, холодеющие и обнаженные, на влажном одеяле. Занимался рассвет.

— Мне захотелось, чтобы никто не знал, где я теперь и кто я теперь, — сказала она.

— Подожди, это из песни такой маленькой московской герлы, Умка ее звать, — наморщил лоб философ.

— Не знаю я вашей Умки, говорю, как есть, — лениво возразила она.

— Мне кажется, что ты все время очень довольна собой. Я бы сказал, счастлива, самодовольна и спокойна. А откуда черпаешь эту уверенность, не могу понять. Все женщины, каких знал, были иные, понятные и всегда недовольные, — разболтался мужик.

— Скажи, а тебе обязательно нужно меня изучать? — спросила она с досадой, потому что загрызть его ради крови она не могла, невкусен; а бессмысленное уничтожение ее коробило. — Ведь много более интересных вещей.

— Каких? Мне очень интересно, какие вещи ты называешь интересными.

— Ветер, — сказала она, приподнялась, чтобы ветерок сдул с лица волосы. — Солнце, я его не люблю. Крики, без слов, которые скорее вопли, а не крики. И звезды. И шорохи в ночи.

— Извини, слишком для меня романтично, — зевнул он.

— И страх, радость страха, наслаждение страхом, свобода, которая стоит совсем рядом, следом за страхом. И пустота.

Вдруг у нее резко испортилось настроение, впервые за много дней. Она встала, натянула юбку и майку, собираясь уйти.

— Ты, наверно, презираешь людей, — вяло спросил он.

— Да, наверно, — кивнула она.

— Это скучно, когда человек интересуется лишь собой, — сказал мужик и отвернулся.

Больше он с ней не общался, а через сутки почти вся компания собралась за город, в летний лагерь, где ожидался приезд тибетского ламы. В доме остались она и молодой парень по кличке Паук. Паук первым делом долго, чавкая, сожрал все оставленные припасы. Затем часа два лихорадочно рисовал масляными красками на кусках картона. И заявил ей:

— Я решил откинуться. Не вздумай мешать!

— Не вздумаю, — кивнула она и ушла в другую комнату.

Забыла о нем, поспала, послушала пластинку на допотопном проигрывателе фирмы «Филипс». Случайно зашла опять — а он сидел на табурете перед жестяным умывальником. Вены на обеих руках были вскрыты, две прерывистые жидкие струйки стекали в дырку сливного отверстия.

— Не мешай, не мешай, — слегка пискляво попросил Паук.

— Я не буду мешать. Можно мне попробовать твою кровь? — решилась спросить она.

Он удивился, потом кивнул. Она подставила второй стул, села, зажала пальцами один порез и припала губами ко второму. Кровь была не очень вкусной, но ей нравилось, что все происходит добровольно, с радостью для обоих. Так прошло минут десять, она почти насытилась, иногда прерывалась, чтобы отдышаться и сытно срыгнуть. И тут Паук, ставший уже белым, вялым, сонным, заговорил и заспорил.

— Сука, — обругал он ее, — ты все испортила... Я хотел сам, сам себя умертвить... А получается, что меня кто-то, и я как блеющий ягненок на заклание... Не хочу! Пошла вон, гадина...

Она обиделась настолько, что вцепилась рукой ему в горло, хотя удушить его оказалось почти невозможно, лишь исцарапала ему шею ногтями да оставила вздувшиеся черные отпечатки пальцев. Он упал с табурета на пол, хрипел, кровь из вен не шла. Тогда она надела все свои шмотки и ушла прочь из этого дома навсегда.

Сбили настрой, испаскудили самое важное и светлое, — так думала она, когда ждала 25-й трамвай, потом качалась в нем, из-под зеркальных очков по ее смуглым щекам ползли слезы. Пристал контролер, она послала его нахер, он тоже обиделся и высадил ее. Вцепился, сказал, что или она деньги отдаст, или в милицию потащит. Она ударила его, изо всех сил, кулаком под дых, и переборщила, — отойдя на сотню метров, оглянулась, а он все еще сучил ногами и катался по пыльным бетонным плитам остановки, вокруг толпились испуганные люди.

Непослушные мысли почему-то лезли к запретной теме — к колдуну, который был враг, жаждал ее смерти, искал ее, чтобы отомстить. А ей хотелось вспоминать, что он ее не забыл за многие годы, что даже жирная мамаша Ванда (лица которой она уже не могла и вспомнить) была уверена в его любви. Егор являлся единственным человеком, которому ее жизнь и ее доля наверняка не были безразличны. Но когда она представила себе эту встречу, то зябко передернула плечами: она была уверена в своей силе, но встречаться не хотелось. С кем же тогда можно поговорить, рассказать, попытаться объяснить себя и свою судьбу... Старый поп-расстрига, тупой и злобный, жил в подвале разрушенной церкви на набережной Шмидта. Она знала, где это, — они с Молчанкой следили иногда за церковью осенью и зимой. Идти к нему? Он несъедобный; и разговора не получится. Или затаиться поблизости и дождаться колдуна? Зачем ей колдун? Он никто, ей не нужна помощь, а поговорить можно с любым: поймай, поговори, дай себя трахнуть, а потом убей, и все дела...

Она переходила дорогу, когда думала про это, и что-то в собственных рассуждениях вдруг, как вспышка, озарило ее мозг, так что Малгожата остановилась и стиснула руками виски. Красный «жигуль», завизжав тормозами и резко вильнув, все же ударил ее бампером, девушка покатилась по асфальту, пока не была остановлена стеной дома. Выскочил шофер, громко крича, что он ни при чем, сама же виновата, побежал к ней, наклонился, переворачивая извозюканное в пыли тело.

— Жива? — стуча зубами, капая на нее вонючими каплями пота, спросил он. — Куда же ты лезешь, молодая ведь, разве так можно...

— Отпусти, — попросила она.

Тело болело, особенно левое бедро, в которое врезалась автомашина. Но она встала, прислонилась спиной к кирпичам стены. Сразу несколько автомобилей стояли с краю дороги, вылезли и смотрели на нее люди. Свалились очки, она с каждой минутой хуже видела.

— Дай сигарету, — сказала шоферу, который оказался пожилым, толстым и очень несчастным на вид. — И не причитай, все нормально.

— Да, вроде крови нет, — с облегчением сказал тот, обращаясь скорее к зрителям, толпившимся за его спиной. — Ушиблась, конечно, я тебя отвезу, куда шла...

Дал ей сигарету из пачки «Космоса», сам прикурил.

— Найди мои очки, если уцелели, — попросила Малгожата, бедро болело все сильнее, и она боялась потерять сознание. — И проваливайте! Все! Чего стоите?..

Люди понемногу расходились. Шофер подбежал, по-детски радуясь, что очки чудом уцелели. Она прикрыла ими изболевшиеся желтые глаза. Похлопала его по плечу, утешая. Он заплакал и, утешившись, пошел к «жигулям». Малгожата хотела скрыться от любопытных глаз. Подволакивая ногу, пробралась во двор, дотащилась до качелей и неудобно уселась боком в покачивающееся сиденье. Она все еще надеялась, что боль пройдет, но при ходьбе какие-то кости шевелились и скрежетали внутри бедра; она стала понимать, что это перелом бедра, и она влипла.

А в Питере распогодилось: ощутимо припекало солнце. Во дворе росло несколько тополей; и белый пушистый пух с тополей невесомыми грудами медленно перекатывался по асфальту и траве, повинуясь прихотям слабого ветерка. Малгожата попыталась ощупать тело: наружу косточки не выскочили, но торчали под кожей явно по-иному. Попыталась привстать, — боль снова полоснула ее, еще более сильная, чем раньше. Она закусила губы, чтобы не расплакаться.

Что ей теперь делать и куда податься? Вариант с больницей она отмела сразу: неизвестно, что там в ее новом теле обнаружат врачи, там легко найдет ее колдун; и как быть с пищей? — ведь будут кормить, а она откажется есть их каши; будут кормить насильно, глюкозу вливать попробуют. И как ей в больнице, с гипсом и всякими механизмами на бедре, заниматься охотой? Нет, больница была невозможна.

Срастется ли бедро без врачебной помощи? Да и вообще, ни от кого она не могла принять помощь, не к кому было обратиться. Где ей лечиться? Чем питаться? Где отлежаться? От обилия вопросов кружилась голова. Она, вероятно, то и дело теряла сознание, потому что время текло слишком быстро: солнце ушло за крыши северных домов, стало прохладнее и не так ярко лился свет.

Малгожата впервые с момента превращения провела весь день на улице, под солнцем: в результате она была совершенно разбита и измучена. Глаза почти не видели, залившись красными густыми всполохами. А в скверике, неподалеку от нее, играли дети. Очень громко кричали, визжали, и их шум ее нервировал. Громыхали на соседней улочке трамваи. Высыпали на лавки у подъездов старушки, стали судачить. К качелям подошла дородная мамаша с деточкой под руку и потребовала, чтобы Малгожата освободила качели для детей (Малгожата смутно различала стервозную тетку, попыталась отвернуться и промолчать).

— Если напилась или накурилась, вали отсюда, — громко потребовала тетка. — Незачем тут наших детей пугать...

«Попалась бы ты мне днем раньше, сука, я бы тебя не так напугала», — подумала с тоской девушка. А к тетке подошли две соседки и тоже набросились с упреками на пьяную, по их впечатлению, приблудную девку. Одна из них дернула Малгожату за руку, — да так удачно, что девушка упала, вскрикнув от боли. Собрав все мужество, смогла встать, опираясь на левую, не покалеченную, ногу. Огляделась. На освободившиеся качели забралась та самая дочка свирепой женщины, с противным визгом металла начала раскачиваться. Малгожата по шажку в минуту удалилась прочь, встала под прохладную тень задней арки. Боль была сильная, но немного выровнялась, стала однообразной, и оказалось, что она может ее терпеть. Рядом с ней была приотворенная дверь подъезда: Малгожата нырнула туда, молясь, чтобы в доме были лифты, и эти лифты работали. Неизвестно, какой из богов ей помог, — и она поднялась на лифте до последнего, шестого, этажа. Там сбила висячий замок с дверцы на чердак (оторвала руками), забралась внутрь чердачных, пыльных и темных, помещений и рухнула на хрустящий шлак. Она лежала, не двигаясь, весь вечер, всю ночь (когда попискивающие крысы, осмелев, обнюхивали ее и бегали по ней) и полностью следующие сутки. При этом она не теряла сознания, хотела и есть, и избавиться от боли, — но больше всего ей хотелось понять и решить, кто она и что должна предпринять...

Дела и заботы Егора множились, как синие помойные мухи на свалке заднего двора церкви. По ночам он патрулировал остров и набережные Невы. С утра спешил в школу, работал там до обеда. Затем возвращался в подвал, потому что так и не мог заставить себя появляться в квартире, где убили младшего брата. Старик решил учить его церковнославянскому языку (то ли чтобы отвлечь, то ли для каких-то своих целей). Часа два они занимались языком. А затем священник доставал из сундуков огромные тома в кожаных, пахнувших плесенью и мышами переплетах, с золотыми и серебряными застежками и с тусклыми самоцветами, вделанными в заглавия на обложках. Книги назывались: «Толкование священных и нечестивых трав», «Спасение душ грешников иеромонахом Никодимом в поморских острогах», а также летописи и поучения, которые рассказывали о монахах и священниках, сражавшихся с местной нечистью в средние века. Теперь Егор знал, про какого Велеса и какого Даждьбога толковала ему Молчанка, знал, что купальских ведьм иначе кличут «русалки-землянки», и главные их боги обитают в подземельях, — но полученные знания не пробуждали в нем интереса. Да и старика он слушал все более невнимательно. Иногда грубо прерывал того, язвительно высмеивал все архаичные россказни о шабашах, обольщениях, случках с бесами и очистительных кострах и купелях; и шел прочь из подвала.

У старика появилась новая, какая-то опасливая и слегка настороженная манера искоса следить за Егором. Егор знал, в чем дело, но не обсуждал сомнения и опасения старика. И старик не решался начать разговор. Суть была в том, что Егор несколько раз за последнее время призвал себе в помощь черную магию (когда сражался с Малгожатой и Молчанкой и когда лечил собачьим жиром больную), — а значит, он впустил в себя черную силу и мог стать черным колдуном. Но Егору было в эти июньские дни глубоко наплевать на любых колдунов и любые опасности для своей души. Старик напивался в его отсутствие. А Егор бродил и бродил, не находя себе покоя, белыми ночами, и думал о ней.

В кармане его плаща лежал серебряный нож, наточенный до блеска, легко гнущийся и малопригодный в обычной жизни. По словам старика (и монахов из книг церковной библиотеки) лишь этим оружием можно было уничтожить кровососущую девушку.

Опять заболели и испортились не вовремя его глаза. Они беспричинно слезились. Вспухли и зудели веки. Можно было бы посчитать, будто у него обнаружилась аллергия на весеннее цветочное буйство, — но, помимо чесотки и слез, глаза Егора меняли, взбалмошно и бестолково, прочие свойства. То пучились хрусталики до сильнейшей близорукости; отекшее бородатое лицо старого священника, наставительно бубнящее что-то в метре от Егора, ему представлялось пухлым серым пятном, покачивающимся в неверном свете подвальной лампочки. Или весь мир окрашивался в монохромные зеленые или (реже) матовые оттенки, которые сильно раздражали носителя этих сумасшедших глаз, вызывая приступы истерической ругани, а иногда и бесплодной ярости.

Или случалось худшее: эти вспухшие глазки упоенно ныряли в иной фокус, подноготное метафизическое пространство города и присутствующих в нем стихий; кишели на улицах, передразнивая бесстрастных прохожих, духи, призраки, хари и личины с зубастыми, языкатыми пастями; с ревом неслись низкие тучи, густая взвесь сырости, зеленой плесневелой субстанции, укутывала дома, землю, растения и самого Егора. И он до помрачения рассудка боялся этой зеленой воды, запаха гнили, ароматов гниющей рыбы и разложившегося человеческого мяса. Иногда вместо дня он видел черно-серые тени ночи, а в небе распускал черные вихри небольшой диск фиолетового солнца.

Спал по часу, по два в сутки. Все сны были плотно напичканы изображениями ее лица, ее тела. Яркие красные губы, чью сладость он ни разу не испробовал, шептали и кричали ему слова мольбы; она просила спасти ее, избавить от поглотившего омута ужаса, вернуть ее из кошмарной участи, как из плена. Он просыпался с затихающим криком в стенах подвала, в слезах на опухшем лице и заново, почти автоматически, поворачивался к храпящему рядом на лавке попу, толкал его и спрашивал: что можно сделать, чтобы Малгожата превратилась обратно в нормального человека или пусть даже в ведьму? Старик, давно истощивший все свои объяснения, ругательства и тычки-побои, невнятно бурчал:

— Это невозможно... необратимо... убить надо, и ей легче, и нам спокойней.

Собирал поп в охапку свое постельное тряпье, уходил спать куда подальше, в соседние сырые казематы.

Однажды, вроде как десятого июня, выдалась тихая, насквозь прозрачная белая ночь. Егор пришел к церкви, нашлявшись до того, что подкашивались ноги. Мучила жажда. Вышел на набережную, встал на откосе гранитного парапета, над тускло сверкающими волнами неспокойной реки. За его спиной неразборчиво шуршала темно-зеленая, высокая трава на газоне; скрипели тяжелыми, как паруса, наполненными листвой и ветром ветвями подстриженные деревья.

Тоска его стала твердая и острая, как лезвие бритвы, нет, как старинный, секретного рецепта меч из эпохи Куликовской битвы, булатный или дамасской стали. И он свирепо взял этот меч в руки, взмахнул им и потряс оружием перед городом, над водой и под ветреным небом.

— Я теперь ненавижу все вокруг. Всех, живых и мертвых, — хрипло сказал колдун. — Не желаю участвовать в ваших распрях, служить обреченной пешкой в чьей-то игре. Я отказываюсь от своего долга и своих дел. Никто меня не заставит еще раз убить, еще раз обратиться к вам за силой, за помощью. Я мечтаю, чтобы погибло все тут...

И, словно накаляясь его силой, побелело небо. Жесткий, ледяной ветер попытался сдвинуть колдуна с места, но вместо того лишь взлохматил и пригнул к взъерепенившимся лужайкам остриженные кроны деревьев за его спиной. По водной морщинистой глади побежали валы пенистых высоких волн. Закачались, заскрипели баркасы и траулеры, стуча навешанными на борта автопокрышками о железные сваи причала. Ветер будто сбился с пути, протащил кучу пыли и мусора по набережной, запихал в переулки, там зазвенели выбитые стекла и загрохотали падающие вывески и кровельное железо с крыш. Ветер свернулся в вихрь грязного, плотного, гудящего роем сердитых пчел смерча; и столб пыли, качаясь как юла, стал надвигаться на край набережной, на колдуна, грозя сбросить его в плещущее лоно реки...

Он подумал, — не близится ли это смерть? — и втайне обрадовался смерти, но не показал этого. Он хотел ответить своим натиском на вызов стихий. Когда смерч приблизился, он собрал в сжатый, стиснутый комок все, что было, всю ненависть, злобу, отчаяние, — и кинул этот комок, как шипящую бомбу, навстречу смерчу. И разразилась невидимая, мгновенная, страшная гроза в белом небе над набережной. Тяжкий грохот от столкновения двух сил раздался по всему пустому пространству. В лицо колдуну ударил горячий сухой воздух и густые клубы пыли. Качнулась твердь под ним, но он устоял. Ухнула, вскинувшись и опав в своем русле, Нева. Гигантские фонтаны с белой пеной вознеслись вдоль ее каменных берегов.

И столкновение констатировало ничью. А у Егора опять переменилось зрение: стали прозрачными вода и суша, колдун мог узреть кости, камни, многометровыми завалами погребенные в топях под Невой и под Васильевским островом, — кости тех, на ком держался, кем строился два века этот город, мраморные и гранитные игрушки над бездонными северными болотами. Потревоженные мертвецы грозили колдуну костлявыми руками. Он закрыл глаза, чтобы ничего не видеть, и чтобы его легче стало уничтожить.

Но его не уничтожили. Оглушенным, ослепшим он простоял там долго. А позже выползли из восточного угла неба черные тучи, полил ровный и густой, как жирный бульон из свинины, дождь.

Его окликнули сзади, со стороны церкви. Он обернулся: за изорванными смерчем, черными от дождя деревьями, через дорогу, на полуразрушенной лавке сидела женщина. Сидела как-то неловко, боком, и выжидательно смотрела на него. Это пришла, сама ли, или повинуясь разнервничавшимся стихиям, Малгожата.

Была какая-то усмешка жизни в том, что — страдая по ней, желая умереть без нее, ругаясь и сражаясь, — колдун первым делом ощупал нож в кармане. Опомнился и пошел к ней, встал над сидевшей.

— Никогда такого буйства не видела. Даже представить не могла, — сказала она без улыбки. — Ты пытался весь город разнести?

Она сильно переменилась. Худое и потемневшее лицо кладбищенской плакальщицы, с двумя продольными морщинами на впалых щеках. Поникшие пряди пыльных, нечесаных волос быстро темнели, намокая под дождем. Она будто стала гораздо старше, лет на десять или на двадцать, и все ее лицо выражало скуку и разочарование, лишь желтые глаза продолжали гореть нестерпимым, ярким в белой ночи блеском. И Егор не мог до конца признать ее.

— Я искал тебя, — сказал он.

— Ну уж, могу себе представить, — горько усмехнулась Малгожата, шевельнулась на лавке, сморщилась от боли. — Врать не буду. Я убила твоего брата, не из мести за Ханну или еще зачем, просто так. Захотелось мне напиться крови. Я не переживала, не мучалась, с удовольствием вцепилась в его детское горлышко.

— Я не хочу мстить тебе. Я не хочу быть колдуном. Давай вместе уедем, — тоскливо предложил Егор.

— Некуда нам укрыться, ни мне, ни тебе. За шкирку сюда же приволокут, — равнодушно сказала она. — Все же интересно, как ты нашу совместную жизнь себе представлял? Сам начнешь отлавливать людишек мне на пропитание? Или грабить в больницах холодильники с донорской кровью? Суть в другом. У меня сломано бедро. Я трое суток ничего... никого не ела, — она зловеще ухмыльнулась. — От голода боль такая страшная. Даже сейчас слегка мечтаю чей-нибудь, пусть и твоей жуткой кровушки, испить. Трудно мне было на этот остров добраться...

Егор слушал, кривясь от жалости к ней. И не хотел, но понял, зачем Малгожата предстала перед ним.

— Нет, я не сделаю этого. Ни за что, — сказал он и отступил назад.

— Чем же меня нужно умерщвлять? Колья, серебро, или, наверно, святая водица из церкви, — вяло бормотала девушка. — Оно должно быть у тебя с собой. Покажи мне, очень любопытствую.

Она сидела и говорила перед ним. Он ждал этой встречи, искал ее, — но никакой радости теперь не испытывал. Та же тоска кромсала нутро широким мясницким ножом. Он видел, из какого ада пожаловала эта девушка. Вынул из кармана, помедлив, нож, сверкнувший бледным серебряным блеском. Показал ей на раскрытой ладони.

Малгожата этого и ждала, как освобожденная тугая пружина, одним рывком дотянулась до Егора, выбила из руки и подхватила на лету нож. Вцепилась обеими кистями в тонкую неудобную рукоять, погрозила мимолетно ножом Егору. И с короткого замаха всадила лезвие глубоко себе под левую грудь, в ту горячую мокрую глубину, где билось ее сердце. Несильно вскрикнула от боли, удивленно, словно опомнившись или внезапно о чем-то догадавшись, запрокинула лицо к хлещущим струям дождя. Она упала, соскользнув с лавки, на асфальт с кипящими пузырями лужами. Егор быстро подсел на корточки, приподнял ей голову и плечи, не решаясь вынуть глубоко упрятанный в теле нож.

— Ну вот, — сказала она, выплевывая плески розовой крови, — уже легче...

И умерла у него на руках.

8. Будни

Солнечные или пасмурные, потные или прохладные дни сменялись ночами; ночи выцвели и почернели, как бесхозное серебро, и стали совсем холодными. На смену солнцу зарядили протяжные нудные дожди. Комаров в то лето развелось как никогда много, до полного безобразия, и в промтоварных магазинах нельзя было сыскать ни куска марли, ни сетки для окон. Но пришли хрусткие ночные заморозки и погубили серые комариные стаи. Набрякла, огрубела листва, понемногу приготавливаясь к увяданию, смене цвета и прощальным затяжным прыжкам навстречу размокшей земле. Затем кончился август. Словно старая чахоточная дама, с устаревшим изыском вальсирующая в тусклых мокрых кружевах, заявилась в город длинная и темная питерская осень.

В первых числах октября выпал первый ненадежный снег, еще мягкий, быстро тающий. По ночам трещали корками сине-черного льда глубокие лужи. Густо посверкивала зелеными и коричневыми тонами отсыревшая штукатурка старых домов. И безнадежно мерзли в церковном подвале, за кирпичными стенами в метра два шириной старый священник и Егор. Егор выпросил в школе пару электрических обогревателей, но и они не спасали от вековой промозглой сырости. Железную печурку еще не топили; у старика был свой рецепт сугрева, — мутный самогон, разлитый в двухлитровые банки. На магазинное питье ему денег никогда не хватало, и Егор его пшеничным напитком не собирался баловать.

И каждые сутки до двух-трех часов ночи, по большей части в молчании, они сидели и ждали урочного времени. После натягивали одинаковые ватные телогрейки, брали по тяжелому мешку и топали прочь по пустым асфальтированным линиям Васильевского Острова. Они заканчивали вбивать осиновые колья в землю кладбища, там где нынче зеленел безобидный заброшенный сквер, и где надо было ждать Исхода.

У колдуна была смастерена удобная киянка: прочный дубовый кругляк насадил на удлиненную ручку. Ею он почти беззвучно (разве что изредка мазал по рукам попа, тогда шуму прибавлялось) вколачивал полуметровые дрыны в рыхлую жирную почву. Поп высвечивал фонариком схемку сквера, ставил шариковой ручкой очередной крестик и намечал следующее место для кола. Старик всегда сторонился одного места в сквере, — неприметного утоптанного бугорка под кустами молодой, в цветение изодранной пацанами сирени, за порушенным остовом деревянной эстрады. Там Молчанка захоронила перед тем, как уехать из города, сестру Ханну, а Егор уложил в ту же глубокую могилу и Малгожату. Колдун не позволял старику тревожить мертвых сестер, несколько раз перехватывал того на могиле то с лопатой, то с кольями. А поп обещал ему, что в таком случае рано или поздно Егору предстоит еще одна встреча с усопшими сестричками. Те якобы обязательно улучат время и способ вылезти на свет божий для перерасчета с Егором. Егору было наплевать на эти пророчества.

В тот октябрьский день, когда лег первый снег, — точнее, в ту ночь — они вбили последние колья. Густая, как сажа, тьма укутала сквер, даже очистившиеся первыми от листвы березы и клены не просматривались над двумя полуночниками в ночном небе. Издалека доносились вопли и песни пьяных, редко когда по проспекту фурчала, посверкивая желтыми фарами, заблудшая машина. Земля была глуха и молчалива, совсем не реагировала на вбиваемые колья. Ветер привычно сбрасывал с деревьев засохшие мертвые ветки, взметывал бисером и гнал по аллеям и тропинкам мокрые, желтые и красные и почернелые листья. Белели островки снега на выцветшей траве.

Вбив последний кол, они позволили себе сделать по глотку из бутылки. У обоих чавкала вода в изношенных башмаках. Старик еще бродил с едко дымящимся кадилом, бормоча молитвы и крестясь, после с охами уселся на гнилую скамью передохнуть. Доски опасно трещали под его дряблым тяжелым телом. Егор утер чистой стороной брезентовой рукавицы лоб, с размаху отбросил киянку подальше, в затрещавший куст шиповника. Кинул в мусорную урну рукавицы.

— Значит, все, — сказал облегченно и устало, поскольку ждал этой минуты долго. — Я свое дело сделал. Завтра уеду ко всем чертям, только вы меня и видели. Подальше от этого паршивого, прогнившего города.

— Это же твой город, ты родился здесь, паскудник, — язвительно отозвался поп с лавки. — Я вот родился далеко, на Брянщине, а все равно не позволю себе хулить это место.

— Ты знаешь, о чем я, — отмахнулся Егор. — Нет, даже в твой подвал возвращаться не хочу. Из школы я уволился еще вчера, документы в кармане, а вещей памятных не нажил. Прощай, старый... — никак Егор не сумел подобрать нужную кличку для старика, сдался. — Ты хоть пей меньше, ведь совсем скоро твою церковь восстанавливать начнут. Я слышал в школе такие разговоры. Не могу сказать, чтоб любил тебя, но вряд ли я смог бы справиться со всем этим без твоих указок да ругани. Только не могу решить: нужно ли было мне справляться?

— Нужно, — резко сказал старик. — Не тебе лично, да и не мне, может быть. Но надо кому-то уметь делать вещи, важные для всех, а не для каждого. И заткнись, Егор, не зли ты меня. Что смотаешься, я знал. Знаю и то, что когда-нибудь, боюсь скоро, тебе придется еще раз вернуться и начинать жизнь, дело — по новой.

— Ни за что, — сказал Егор, словно устраняясь от пророчества священника, отошел подальше и повторил упрямо. — Ни за что.

Больше не оглянулся назад, где нахохлившейся старой птицей сидел на скамье поп, пошел прочь. Он не спешил и не собирался ждать, когда появятся первые рассветные автобусы или откроют Василеостровскую станцию метро. Егор шел по острову, по набережным, по Петроградской стороне, глядя и запоминая. Потому что считал, что уезжает навсегда. А это был действительно его город. Но боль в груди, но память о потерянных людях сразу же опрокидывала и гнала любые размышления о своем месте здесь, любые, самые мелкие проблески любви или восхищения этим городом.

Добравшись до Финляндского вокзала, он зашел, не выбирая, в первую же электричку дальнего маршрута, поехал в северном направлении. Решил, что если приехал он с юга, на Московский вокзал, то теперь поедет на север. И, дай бог, найдет там покой, найдет занятие, увидит людей, которые его примут, согреют участием и обрадуют мудростью. Этим своим чаяниям Егор тоже не верил, больше всего сейчас ему требовалось одиночество. И никем не порушенная тишина.

Той же ночью, когда колдун Егор шел к Финляндскому вокзалу, на крыльце старенькой деревенской избы, осевшей и крытой корой, сидела и курила Молчанка, ей не спалось. Гнала комаров струйками голубого дыма, куталась в порченный молью овчинный тулупчик... У нее болели натруженные суставчики пальцев, жглись лопнувшие волдыри. Последние три дня, без разгиба, она копала на большом огороде позднюю картошку. Кроме огорода, на ней еще были козы, корова и два порося, которых они с мамашей купили на откорм в соседнем колхозном свинарнике.

Еще два дня в неделю, по вторникам и субботам, она работала в деревенском магазинчике: за полдня распродавала завезенные с рассвета водку и черные, твердые кирпичи ржаного хлеба. Иных товаров не привозили, да и не востребовали ничего иного два десятка древних стариков и старух, из которых состояло население захолустной деревушки на отшибе.

Пахло горьковатым дымком из печных труб, попахивало навозом и трупным смрадом. Это Ванда зачем-то нацепила на высокую жердь гниющую свиную харю с оскаленными в смертной усмешке белыми зубами. Харя висела вторую неделю, на ней кишмя кишели жирные желтые и красные черви, осыпались на землю; над протухшей головой кружили черные птицы, а по округе ветер разносил тяжелый мертвый дух. Когда Молчанка поинтересовалась у мамаши, зачем та вывесила харю, Ванда до разъяснений не снизошла.

— Для страху и для строгости, — важно сказала.

Но Молчанка догадывалась, что старуха исполняет магический обряд с неизвестной ей целью. Когда Молчанка приехала в деревушку, то опасалась, что мамаша посчитает ее за дезертиршу и постарается наказать за провинность. Но старая Ванда внимательно выслушала ее рассказ о гибели Ханны и Малгожаты, не удивляясь и не выказав какой-либо скорби. Поцокала языком, покряхтела, затем выматерилась по-русски. Резюме ее было кратким:

— Просчитались мы. Я, дура разомлевшая, просчиталась.

Больше мамаша к теме Ленинграда, колдуна и Исхода не возвращалась. Дочь же думала лишь об этом. Ее не злобило и почти не тяготило, что в деревне на ее плечики ложится столько черной и грязной работы, что односельчане их ненавидят, а ее кличут «ведьминым выблядком». Она ничего не замечала, она размышляла, когда же вернется снова в северный город, чтобы отомстить и победить...

Да-а, в Беларуси выпускали на удивление поганые и вонючие сигареты. Она закашлялась, заплевала окурок, отбросила к перекопанной земле огородов. За спиной хлопнуло ставнями оконце. Это тоже проснулась и высунулась поглазеть на ночной двор старая Ванда.

— Чего полуночничаешь? — спросила у дочери.

— Скучно мне, — сказала, не оглядываясь, дочь. — Слышь, Ванда, мы еще вернемся туда? Поквитаемся?

— Вернемся, — пообещала ей старая заспанная ведьма, зевнула. — Мы обязательно вернемся, чтобы закончить... И его тоже встретим...

Часть четвертая. Исход

1. Страждущие в ночи

Над затерявшимся в выборгских лесах поселком Семиозерье повисла медная луна, отливающая жиром и обгрызенная октябрем на четверть. Было около трех часов ночи: чернильная тьма лишь слегка отступала под уличными фонарями, — и там мокро блестела еще густая пожухлая листва кустов сирени, а покачивающиеся грозди спелой красной рябины приобрели в синеватом электрическом свете металлический оттенок.

Поселок был выстроен в двадцати километрах от железнодорожной станции Каннельярви, в глухом сосновом лесу, для рабочих, должных разрабатывать здесь карьеры и валить лес. Строители из районного СМУ быстро слепили на расчищенных полянах десяток пятиэтажных блочных коробок с малометражными квартирками (по четыре на каждой площадке этажа) и вселили в них людей; много позже власти собрались пристроить к коробкам детсад, два сараюшки-магазинчика, клуб, жэк и прочие бытовые сооружения. Сами рабочие и их жены разбивали на окраине поселка грядки с картошкой, огурцами, кустами смородины и крыжовника, огораживали грядки и лепили из дармового леса избушки-времянки (а кое-кто и основательные срубы и баньки). В поселке частенько, по два-три месяца, не было газа, иногда неделями не давали электричество; отсутствовала горячая вода, — поскольку спустя пятнадцать лет после основания поселок все еще снабжался по «временной схеме». Жить было можно: ходили раз-другой в сутки автобусы, в одну сторону до большого села Поляны, в другую до станции, а там скок на электричку и за полтора часа доедешь до Питера, столько же и до Выборга.

Много чистых, хрустальных озер и мутных кисельных болот лежало в лесах вокруг Семиозерья (обеспечив поселок добрым прозвищем); ягод, грибов тащи до первой грыжи; охота еще никого не подводила, разве что кривоглазым и тупоголовым не фартило; да и рыбалка тут была отменная, коли не поленишься пехом на дальние озера и речки добираться. Способствовало этому одно обстоятельство: с трех сторон вокруг поселка леса были не бесхозные, а военные, приписанные к огромной зоне полигона для артиллерийских стрельб и маневренных учений. Громыхало до девяносто первого года частенько; бывало, что снарядики залетали в ближние леса, а то и на окраины Семиозерья (но, кроме коровы, официально никого не прихлопнуло, а как на самом деле — власти гласно не объявляли). Но исчез Союз, осталась Россия, армия оскудела и разленилась: пуляли в небо и в лес поменьше, три-четыре серьезных грохота в год; и жить стало совсем спокойно, а в связи с перестройкой жить надо было активно, не поджидая напрасно зарплаты от леспромхоза и от карьера, — Финляндия в двух шагах, езжай да зарабатывай!

Карьеры начинались сразу за огородами, сверзались крутыми обрывами в выработанные чаши котлованов. Из земли выскребли песок, редкую для севера коричневую клейкую глину и гальку, — огромные ямы, как разрывы после войны с марсианами, тянулись неровной цепочкой в сторону Балтийского моря; днища котлованов засевались с вертолетов, и крохотные слабенькие всходы пушистых зеленых елочек чудились с неба неопрятной щетиной на вогнутой харе большого, заросшего лесом существа. Детишки Семиозерья катались зимой с обрывов на лыжах и санках и были премного довольны котлованами.

Крупная, широкая и приземистая телом Машка, девка 23-х годов, вышла из подъезда своего дома аккурат тогда, когда три часа пробило. Хрипло и сонливо прокричал где-то в курятнике осипший петух. Машка была одета в плотный, застегнутый на все пуговицы ватник, в широкой шерстяной юбке по колена, под юбкой черные теплые гамаши, на ногах высокие резиновые сапоги. На голову повязала теплый платок. Вообще-то в Семиозерье ее знали как бойкую и норовистую бабу, с такой свяжешься — сам не обрадуешься, но тут Машка явно была не в духе. Закинула полупустой рюкзак на левое плечо, постояла, прислушалась и оглядела подходы и улицу; глянула на ночное, низко просевшее под грузом влаги небо, и ей почудилось, что медная, в пятнах луна (будто бы сейчас неопрятно нажравшаяся) ухмыляется над ней, над дурой Машкой. Это лоскут облака, узкий, как лезвие бритвы, рассек щербатое светило на две неравные половинки.

В доме, в ее однокомнатной квартирке, остался у девки только кастрированный кот Ерофей, Филька, которого Машка очень любила; перед выходом щедро накормила кота, вскрыв диковинную заначку — банку Вискаса; теперь ублаженный кот сладко дрых в ее теплой постели. А Машка слезливо думала, увидит ли Фильку еще раз, чувствовала, что готова разреветься. Ей было жутко, по-настоящему жутко, не так, как на американских фильмах-»кошмариках», или когда мужики дерутся — у девушки урчало в животе, и лезла горлом слюна с кислым привкусом желчи, и хотелось пить, хотелось вернуться. Она два часа перед этим сидела и думала, оставить ли записку, куда и когда ушла, но был строжайший наказ — ни в коем случае ничего не рассказывать и никаких следов не оставлять; от такого правила, конечно, делалось еще более жутко.

Последние сутки она не ела, постилась, лишь пила вкусную (но не сытную) воду из водопровода; в Семиозерье пользовались полуминеральной водой из артезианской скважины; и оправлялась минут пять назад, так опять захотелось пописать. Машка догадалась, что нужда ей мнится, и широкими шагами, слегка вразвалку, пошла по асфальтированной дорожке, мимо остановки, туда, где за железными гаражами сходились разные дороги. Потом она пошла не по дороге, а по обочине, с мокрым хрустом утаптывая сапогами густую, почерневшую от заморозков траву. На глаза ей попался огромный гриб, наполовину вылезший из высокой травы, — старый подберезовик с покосившейся размякшей шляпкой; вовремя его никто не заметил, и теперь лишь серые слизняки с черными пугливыми рожками грызли до дыр почерневшую мякоть гриба.

— Машуня, ты топочешь? — окликнули ее с другой стороны дороги.

Из зарослей вербных прутьев высунулась еще одна девушка, пониже и похлипче Машки; лица ее в темноте Машка не видела, по голосу догадалась, что подруга перепугана еще более ее самой. И представила себе, как свело гримаской страха поклеванное оспой узенькое личико Оксанки.

Оксана взобралась на дорогу, под лунный свет, бросавший на асфальт черные тени от ближних елей. У нее была корзина, прикрытая тряпицей.

— Слышь, я тут сидела, ждала, думала: может зря мы все затеяли? А то пошли бы ко мне, достали водку из холодильника, да выспались затем всласть... — Оксанка спешила образумить подругу и заодно выплеснуть все страхи. — С утра сами же посмеемся над причудами. Ведь никто не додумается, чтоб как дуры в ночь, через лес да за десять километров, не куда-нибудь, а к колдуну!..

— Заткнись, паскуда! Сказано же было, не упоминать вслух!

И Машка с яростной, даже радостной готовностью наотмашь, обжигая пальцы, хлестнула подругу по худой скуле. — Думаешь, я себя ночью не стращала? А теперь ты туда же. Не хочешь, разворачивайся, одна доберусь. Ну, проваливай!

— Не-не, я с тобой, — тут же образумилась Оксанка. — Сама ты сука, ажно зуб зашатался... — она ощупывала щеку.

— Вот и славненько, — для успокоения Машка глубоко вдохнула сырой ночной воздух, а злость притушила и ее страхи. — Айда!

— Молитву бы произнести... — совсем неожиданно и благоговейно заявила подруга.

Машка бить не стала, лишь кулак выставила. Обе с детства в церкви не заходили, да и до ближайшей добираться нужно часа два; в эту ночь они сняли нательные крестики и хоть не знали молитв, все одно поминать бога было запрещено.

Накануне, покуривая у подъезда с двумя соседками-тетерками, дожидавшимися пьяных мужей с получками, Маша (словно нарочно) услышала историю: тетка Фроська нащупала шишку в левой сиське, рак врачи установили, так побежала тетка на Собачье озеро, и шишка та рассосалась. Говорят, дали ей наказ — год к церкви не подходить. И не выдержала, дура, религиозной прикинулась: поставила свечку за избавление; а месяц спустя получила новую шишку, в правой сиське. Теперь Фроська вату в бюстгальтер напихивает, и это еще не конец истории... Сама себе взялась, значит, могилу выкопать. Машка слушала, холодея, и млела от счастья, что не успела соседкам про свой поход разболтать, а ведь на языке уже чесалось-вертелось. Если Оксанка успела выболтать, ей хуже и будет, а Машка сумела в молчанку сыграть.

Они прошли по колее от самосвалов через просеку, по колдобистому полю, что чистили этим летом, — дачи для горожан ставить надумали. Через реденький перелесок-березняк вышли на проезжую дорогу, крепленную щебнем; одним духом отмахали два километра; дальше надо было сходить с военной дороги и пробираться через глушь и болота по узкой, малотоптанной тропке к дальнему Собачьему озеру. Времени до рассвета девкам хватало, да шагать неспешно и осторожно у них не получалось: чесали, как гуси на водопой, страсть как пугались они.

Вековой лес со скрипящими, седыми от гирлянд лишайника, деревьями окружал их. Затем они пробирались вересковыми пустошами, сапоги тонули в многоцветных мхах. Млели и замирали, когда вдали или совсем близко мелькали голубенькие и желтые огоньки, — это мерцали распадом трухлявые пни и прочие гнилушки. А дальше завиднелись изодранные сосны и высокие белые травы на кочках первого, пока еще легонького, болотца; от кочки к кочке по пружинящей гати, давя мухоморы и прочие синие, розовые, красные грибы, высыпавшие тут в неприятном изобилии, как злокачественные наросты на чьем-либо теле, девки добрались до настоящей топи с хлюпающими зловонными пузырями, с шумно вынырнувшим раздутым, как волынка, трупом какого-то зверя возле самой тропы (Оксанка чуть не провалилась в трясину, а Машке почудилось, что это был барсук); забил огромными крыльями, завопил и тяжко взмыл в воздух над их головами старый глухарь, когда они передыхали на крошечном островке, — Оксанка слегка обмочилась, и потом ветерок приносил к Машке малоприятный аромат. Кричала, низко паря над болотом, удлиненная синеватая птица с хищно выпущенными наизготовку когтистыми лапами, кричала как злобный младенец или как дерущийся в марте кот; Оксана сказала, что это выпь, Машка посчитала ее пустельгой, а на самом деле это была болотная сова.

Много чего еще виделось и мерещилось девкам на ночных болотах, сами они потом не рады были вспоминать: все слиплось в зловонный и нескончаемый кошмар. Но чавкали сапоги, потело тело, охрипло дыхание; засветлела над елями зорька и кончились болота. Они слили с сапог воду, как могли, причесались и умылись в тинистой луже, и затем решительно сбежали с сосновой опушки по обрывчику к песчаной косе, которая плавно переходила в пляж перед озером, — вплотную к озерной воде подходить боялись, много чего про него болтали.

Собачье озеро имело форму буквы «г», и загибающийся дальний плес не виден был девкам. Северный низкий берег зарос тростником; там же можно было разглядеть зеленую массу водорослей и желтые венчики последних кувшинок на неподвижной черной воде. Южный берег был каменист и высок, в воде отражались скалы и ели; девушки брели по этому берегу, под елями, по зарослям можжевельника, по скудным высохшим накипям мхов, по белесым кустикам вереска, брусники и голубики к дальнему, мрачному концу озера. Вяло играла в озере рыбешка, не успевшая оцепенеть в глубинной торфяной тине; под камнями, вдоль берега ровно проплыла хищная выдра, поглядывая на подруг одним настороженным глазом и успевая на ходу почесывать мордочку с желтыми высунутыми резцами.

Когда они подошли к лощинке, почти незаметной в завалах скал и в частоколе гудящих на ветру сосен, небо наполовину побелело. Последние звезды и мутный молочный контур луны таяли над северным горизонтом; от ветра и воды было холодно.

— Дым, кажись, — сказала Оксанка, пошмыгав носом. — Он здесь.

Колдун был стар, дик и сумрачен. В длинной брезентовой куртке, вылинявшей и пахнущей тухлой рыбой, с густыми космами нестриженых, намертво свалянных волос грязно-пегого цвета, он подошел к ним сзади, когда девки с трудом обнаружили его землянку в лощине и стояли перед дверцей, не решаясь постучать или открыть.

— Пошарить захотелось? — осведомился старик вместо приветствия.

В одной руке он держал пучок сухих стеблей и листьев, другой прижимал к боку охапку корявых сучьев. Машка исподтишка пыталась вглядеться, раскусить его, пока подруга лепетала о знакомой бабе в поселке, которая объяснила, как и когда можно попасть к старику на озере.

Он был худ и крепок, лишь набрякшие, будто потрескавшиеся, черные от загара и копоти руки да изрезанное морщинами бородатое лицо свидетельствовали, что мужику много лет, он устал и истощился, и много чего пережил. Глаза глубоко упрятались в глазницы с тонкой, натянутой, как прозрачный пергамент, кожицей, но все равно глаза казались большими, странно округлой, как у птиц, формы. А зрачки, буравящие Машку и Оксану, были какие-то продолговатые, сплющенные с боков, и в полутьме ущелья они показались Машке мутными, густого бутылочного цвета, с зелеными искрами. Когда колдун завел их в землянку, — зрачки в бликах пламени еще больше сузились и стали черными; позже, днем на озере, они были почти серыми и спокойными.

Про мужика, несколько лет назад поселившегося на дальнем озере, знали многие в Семиозерье. Его там видели рыбаки (на Собачьем в августе особенно яростно резвилась щука), забредшие на болотные ягодники охотники или компании баб, собирающих грибы. Никто им не интересовался, хотя побрехать про загадочного нелюдима всякий был горазд. Болтали, что это сектант; что это монах, избежавший смерти и давший обет отшельничества; что мужик убил жену, отсидел положенный срок и приехал сюда. Сперва чужак регулярно появлялся в поселке, раз в месяц, но потом перестал захаживать. Бабы знали, почему перестал, как и знали (умудрившись не проболтаться ни одному мужику в поселке и на стороне, — это была их бабья тайна), кто он. Как они вычислили, учуяли в нем дар и силу, способную дарить им избавления от невзгод, — никто и никогда уже не установит точно. Говорили бабы, что первым просительницам приходилось особенно тяжко: даже взявшись помочь, поддавшись уговорам и воплям слезливым, — или спеша отделаться от этих воплей, — колдун мстительно и злорадно насылал на уходившую просительницу другую порчу, обычно неопасную, но пакостную, тягостную. Чаще всего это было недержание мочи... В общем, вовсе не табунами сбегались на Собачье озеро семиозерские бабы: шли самые отчаявшиеся, готовые кинуться об лед и в пламень для исполнения надежды. Такой была и Машка.

Она хотела замуж и хотела родить законного ребенка; то не было ревом неудовлетворенного пышного тела, — Машка, подобно всем поселковым, шебутным и простым девкам, не заботилась о сбережении какой-то там девичьей чести. В кавалерах и сожителях у нее побывало больше десятка холостых и женатых мужиков; с кем хотелось, с тем на травке валялась. И долго мнилось ей, что живет, как хочет, в полное удовольствие. Но вдруг, неизвестно как, в какой тайне выткавшись и скопившись, обмотала Машке голову и душу серая, плотная паутина тоски, расхотелось Машке так жить-веселиться. А людская молва и свой же скандальный характер дело сделали — не было у нее женихов. Можно было попробовать все сначала, в новом месте: она так и поступила, уехала в Зеленогорск (городок по пути в Питер), на фабрику, два года жила в тамошней общаге; жила, ждала, блюла себя, как получалось, да вдруг поняла — и там не выгорит. Что-то в ней самой было вкривь-вкось, мужики попадались на халяву да на пироги, а всерьез ни одного. И ее напугало созревшее желание вешаться: ни рожать без мужа, ни жить бобылкой она больше не имела сил. Тогда она вернулась в Семиозерье, дождалась осени и пошла к колдуну. Ведь он имел дело лишь с поселковыми и только летом-осенью; поговаривали, осенью-то колдун был чуток подобрее...

Примеряясь к постройке жилья, колдун, видимо, нашел и расширил, углубил чью-то яму (волчью нору или берлогу медведицы): укрепил стенки плотно сбитыми перегородками из тонких жердей, пересыпал дно крупным песком, оберегаясь от земляной сырости, а сверху настелил широких досок. Песок слышно похрустывал, когда подруги влезли в хижину, скрючившись в три погибели, чтобы протиснуться в низенькую маленькую дверцу. Машка ростом-то не выделялась, но когда разогнулась внутри, уткнулась головой в потолочные бревна, с которых ей на прическу и на пол посыпалась труха и прелая солома. В тесном помещении места хватило на две лавки, небольшой столик у стены, по углам валялся хозяйский скарб, к потолку крепились всевозможные мешочки, тряпки и пучки сухих трав, щепок, листьев и ягод. В печурке, сложенной из камней и кирпичей, с открытым очагом, трещали горящие березовые поленья; в подвешенном на железном пруте котелке, с густой сажей на боках, булькала вода, — в сером вареве всплывали и вертелись малоаппетитные лохмотья, не разобрать, трава ли, рыба ли, или еще чего. По слухам, мяса колдун не употреблял.

— Ну и чего вам понадобилось, барышни, — спросил, встав у входа за их спинами хозяин; чтобы уместиться стоя, он сильно сутулился и склонил голову набок, а черные глаза, как упрямые жуки, лезли и грызли девок, суля недоброе.

Сразу же порушился теплый уют, прибравший было измученных мокрых путниц. Машке очень не хотелось размазываться жидким оладьем перед хозяином, и она постаралась сохранить суровый вид.

— Она тебе все объяснила, — сказала Машка, указав на съежившуюся у огня Оксану. — Помоги нам замуж выйти.

— За любого или как? — насмешливо спросил колдун.

— За доброго, — тихо уточнила Оксана, хотела добавить «чтоб не пил», но сразу убоялась лишку требовать.

Колдун покряхтел недовольно, отвернулся, сел на лавку, о чем-то размышляя. Не вставая, дотянулся до очага, снял котелок с варевом, отставил, повесил на угли чайник; надрал с сухих пучков на стенах шелухи и высыпал в чайник, и из мешочков чего-то кинул — сразу запахло болотной вонью. Девушки следили за его лицом, пытаясь сквозь мрачность угадать его решение.

— Ладушки, попробуем, — сказал колдун. — Чего с собой захватили?

Из корзины и рюкзака они достали вещицы, которые советовали иметь в таких случаях опытные бабы: обе принесли по старой (обязательно нестиранной) и новой, ненадеванной, ночной сорочке; по домашнему истрепанному венику, у Машки это был свой веник, а Оксанка украла у заветного мужика, про которого даже Машка толком не знала; пучки начесанных волос, сломанные гребешки, тряпки, листья сирени и ягоды рябины, собранные у своих подъездов; каждая захватила по два банных веника — березовые и дубовые; кроме того, Машка принесла свою косу, отрезанную в шестнадцать лет, длинную, в кулак толщиной. Колдун сразу же взял в руки ее косу, пощупал узлы плетенья, понюхал, одобрительно закивал.

— С этого будет толк, — сказал весомо; девушки облегченно вздохнули.

Буквально за час он сплел из Машиной косы две плетки, заплетая и ее золотисто-рыжий волос, и две пряди с головы Оксаны (под корень, изверг, отхватил, обчекрыжив прическу), и еще какие-то жесткие, толстые прядки черного волоса (чей, не сказал). На плетках делал узлы, обмазывая их вонючим жиром из горшочка; на концах сделал утолщения. Потом они пошли из лощины по берегу озера на другой берег, к болоту, и там колдун приказал им раздеться догола, а сам развел костер.

Солнце так и не появилось; серые, мясистые тучи сгустились над озером, не проливаясь; тучи комаров звенели вокруг подруг, беспощадно их жаля. Мужик жег всю одежду, что была на них в походе: даже новые ватники, даже резиновые сапоги кинул в огонь; черный вонючий дым клубами обдал замерзших, прикрывающихся ладошками нескладных девушек. Он брал щепотью горячую золу из костра и измазал им лица, груди, бедра, ягодицы и ляжки, делая из них грязных уродин. Приказал надеть старые, пахнувшие потом ночнушки, вручил плети и вывел к болотному островку в виду темной озерной глади. Сказал хлестать друг дружку.

По первости ни Машка, ни Оксана не могли решиться на беспощадную порку; колдун начал чернеть от злобы, разразился жутчайшими матерными проклятиями, заскакав по-козлиному, бормоча и кидая в них грязью и камнями. Выхватывал то у одной, то у другой плети и сам хлестал, и крики боли, щелчки крепких плетей эхом отдавались по замерзшей воде, по низким берегам. Он крикнул, что время уходит, и если не начнут, то он их сейчас погонит прочь. И тогда Машка, закрыв глаза, начала первой хлестать подругу, сильнее и сильнее, та вопила, а Машка старалась, чтобы плеть скользила по телу с оттяжкой, рвала рубашку на Оксанке, срывала по-живому кожу, пускала светлую кровь...

Он исчез. Девки разъяренно бились плетями, уже оголившись, потому что вскоре лохмотья одежд свалились к ногам. Они, прикрывая одной рукой глаза, крича невразумительные обидные слова, калечили и мучили друг дружку. И словно бы били себя сами, потому что на каждый удар следовал ответный удар, и кричали, плакали, стонали девки одновременно. Сколько длилось бичевание, они не знали, может быть, полчаса, а, может быть, вечность: кровь смыла всю сажу, намазанную колдуном. Устав, обессилев, они падали, вставали на колени, скользили в разбуровленной топотом жиже... Пришел колдун, сказал, что доволен; и отнес их (сами идти не могли) в натопленную за это время баню.

Под баню он приспособил старый, заброшенный охотничий сруб. Перестелил пол, заткнул мхом щели, разворотил печурку, устроив каменку. Их уложил рядком, на широченном полке, сам разделся до пояса, сел на пол и ждал, пока они нагреются и распарятся в тяжелом раскаленном духе бани. Он лил на камни то ли квас, то ли брагу, с запахом дикого хмеля и горькой смолы. Девки стали изнемогать от ожога исхлестанных тел; Машка беззвучно плакала, с трудом глотая воздух в пекле; Оксана зашлась истошным криком, катаясь, пиная подругу, пытаясь встать и наброситься на колдуна, но сил не хватило. Изо рта у нее полезла желтоватая густая пена. Потом они обе смолкли в обмороке. Колдун облил каждую брагой из ржавой консервной банки, — и боль понемногу начала стихать. Он замочил в браге веники и начал их отпаривать попеременно дубовыми и березовыми пучками; это тянулось очень долго: он вроде и не усердствовал, похлопывал, тряс мелкой дрожью по телесам, на вениках еще держались последние листы. Он внес два ведра с ледяной водой из ключа и окатывал им то руки, то животы, то путаные волосы, — и непрерывно бормотал... «изыди, кровь-кручина, слизь-мертвечина, желчь-зараза и вражда из глаза...»

Думать Машка не могла, едва ощущала, что с ней делают, сквозь толстую ватную оболочку забытья. Она радовалась, что исступление, боль, шум, унижение позади, что ее вымыли, — чистая, свежая, мягкая радость разлилась по телу.

В очередной раз она очнулась, когда колдун опускал ее в озерную воду, на песок у берега, чтобы вода не заливала лицо. Мягкому и горячему телу стало холодно, но Машка с готовностью приняла и холод, просто ждала, когда привыкнет, и когда покой снова устоится и заполнит ее. Рядом то ли в обмороке, то ли во сне распласталась, как лягушка, нагая Оксана, мелкая рябь волн шевелила ей голову и худенькие обмякшие грудки. Машка перевела глаза на свои черные, сморщившиеся от озноба соски; ее груди вдруг напряглись, а снизу стал подниматься горячий вал крови; она схватила склоненного колдуна за руку, потянула на себя, целовала в заросшую седым кучерявым волосом грудь; он попытался вырваться, но не устоял и повалился на нее, сам погрузился в воду; и, оплетая его ногами и руками, она уже не дала ему вырваться...

И снова легла на лес ночная темень; девушки ушли обратно, в ночь, к болотам, к седым лишайникам на омертвелых ветках и к пушистым мхам и вереску на пустошах. Между собой не говорили, не делились пережитым и обретенным. Шли они легко, как будто их выскоблили, вычистили, и они стали пустыми, заново обретшими себя, без чувств в душе и мыслей в голове. Было лишь в каждой девке созревшее, выстраданное, закаленное болью, страхом, жаром и водой желание оставаться такой же мягкой, легкой, чистой. И в будущем только радоваться, согревать кого-то, кого еще не знала. Но девки уверовали, что их суженые вскоре объявятся. А Машка знала про нареченного наверняка еще и потому, что ребеночком успела обзавестись. В ней уже бродило, пухло, вскипало семя колдуна, оплодотворившее Машку, и теперь земля, лес, вода должны были, обязаны были обеспечить ребеночка любящим и трезвым, работящим отцом.

Колдун их не проводил. Сидел на берегу у затухающего костра и равнодушно смотрел, как они двумя белыми привидениями скользнули в лес к противоположному берегу. Он наказал им идти босыми, в новых рубашках, а по приходу назад, в квартиры, — собрать и безжалостно пожечь все накопленные запасы надеванной одежды, все, вплоть до шуб и шапок. И сказал еще им: ежели намеренно или случайно еще раз объявятся на берегу Собачьего озера, ждет их тут погибель. Потом помазал им губы своей слюной. Слюна была горькая, как хинин, и жглась не хуже кислоты. Бранно крикнул, чтобы убирались поживей. Они шли, босые и тихие, и даже не знали, что колдун напрочь забыл о них, глядел на озеро, на берега, на темнеющее облачное небо и то ли думал, то ли спал, уставившись вдаль пустыми, тоскливыми глазами.

2. Жар и холод октября

Осень привычно мочила и знобила жителей города Петербурга, осень укутывала их в теплые куртки и штаны с подкладом, в длинные юбки и непромокаемую обувь. Осенние злые ветры рвали и разбрасывали мокрые гниющие листья, мурыжили на газонах отмирающую траву, сыпали и сыпали с неба на дома, на асфальт, на машины щедрыми горстями холодную зеленоватую воду. Переполнилась и пенисто волновалась Нева. Люди ходили слегка оглушенные, вялые, как рыбы после варварских взрывов динамита: еще пару дней назад эти люди смотрели по телевизору одну и ту же картинку с высоченным кубом серого многоэтажного дома, в окнах машут красными флагами и потрясают автоматами обитатели дома; а снизу к дому сползаются боровчатые жабы с хоботами — танки, хоботы вздрагивают от выстрелов, клубы черного дыма и желтого пламени закрывают дом, затем рассеиваются, летят вниз осколки бетона; и снова грохот, снова взрывы, и уже окна сочатся огнем и копотью пожара...

Но жизнь в притихшем северном городе шла дальше. Ремонтировались и по-новому приукрашивались особняки на протяжении всего Невского проспекта; размножились и сделали город пестрым, цветастым рекламные надписи, плакаты, витрины. На Большом проспекте Васильевского острова внезапно, за одно лето, доделали дорогу (а до того ее рыли и калечили лет пятнадцать). Пошли по проспекту троллейбусы, автобусы, легковые машины, и в сквере, что был разбит около 25-й линии, попортился от их газов воздух.

Был тихий вечер, накрапывал дождь, изредка налетал с Финского залива северный ветер, прохаживался по редеющим кронам деревьев и исчезал в проемах прямых улиц-линий, ведущих к реке. В глубине сквера, в удалении от аллеи с клумбами и последними прохожими и собачниками, на лавочке вечеряли трое собутыльников.

Один из них, дряхлый старик, сидел, неудобно привалившись боком к дощатой лавочной спинке, будто бы оберегая задницу с болючим геморроем. Грузный, бесформенный, как свинья на убой, он был в сером, великоватом и явно с чужого плеча плаще; из-под распахнутого плаща на обвислые черные штаны вылезло брюхо, будто тесто из кастрюли, обтянутое клетчатой майкой. Дождь шевелил на полысевшем черепе старика редкие, длинные и сальные пряди седых волос.

Постукивание капель по асфальту, по раскисшей земле, по опавшей листве и кляксам черных луж напоминало ворчливый шепот подъездной старухи вслед неугодным соседям. Сквер все более пустел, темнел; вдали, за высаженными вдоль цветочной аллеи елями, чернела мокрыми досками и фанерой большая заброшенная эстрада. Два бродячих мокрых пса с поджатыми хвостами кругами носились вдоль чугунных решеток, ограждавших сквер, на их лай и кренделя догонялок смотрели из окон примыкавших к скверу больничных корпусов люди с желтыми, измученными хворью лицами.

На другом конце лавки сидел более приличный пожилой гражданин, в черной плащ-палатке без карманов и в розовом беретике, его начищенные офицерские сапоги блестели от капель дождя. Между сидящими лежала намокшая газета, облепив брусья скамьи, на газете стояла бутылка, на треть наполненная водкой, лежала краюха хлеба, прикрытая мутным целлофаном. Под лавкой валялась еще одна, опорожненная, бутылка из-под водки.

Старик жевал хлеб беззубыми деснами, подбирая с ладони отщипленный от краюхи мякиш. Крошки сыпались на его брюхо, колени, на лавку. Приличный сосед неприязненно наблюдал за трапезой старика.

— Ну как, поповская душа, тебе на сегодня хватит? — сказал он старику.

— Не писай кипятком, начальник, — отозвался дед почти трезвым голосом. — Еще и третью раздавим...

Шацило (который как раз и являлся приличным гражданином) перевел недовольный взгляд на третьего собутыльника: мужичонка гопницкого вида с безумными воспаленными глазами только что вышел из-за ближайшей елки, застегивая на ходу пуговицы ширинки на рваных мокрых брюках. Гопник что-то напевал на ходу, садиться рядом с дедом не стал, просто прислонился к березе возле скамьи. На нем морщилось тесное, старомодное пальтецо из крапчатого коричневого драпа, на ногах хлюпали настоящие валенки в галошах, будто бы гопника только что перенесли в Питер из блокадного Ленинграда. Просто так, или дразня Шацилу, гопник задрал голову и звонко, умело кукарекнул. Затем гопник хохотнул и показал жестами Шациле, что пора разливать.

— Кто мне теперь объяснит, почему я этого психа не засадил, пока мог, — промямлил бывший следователь, но бутылку взял и разлил остатки в три пластмассовых стаканчика.

Выпили. Старик зажевал хлебушком, а Шацило и Петухов лишь одинаково потянули носами промозглый октябрьский воздух.

Шацило был на пенсии третий год. Кроме этих двоих, попа-алкоголика и психа, косящего под птичку, ему даже не с кем было выпить да посидеть-поговорить. Он жил одиноко, как телеграфный столб в степи. Но и пенсионером баклуши не бил, а пытался служить народу.

До сих пор его достоинство, самомнение были сильнейшим образом уязвлены. Именно последнее нераскрытое дело о пожаре в театре и о бойне в квартире на Литейном поставило крест на его работе в следственных органах. Вроде бы ничего особенного: и по возрасту Шацило давно в пенсионеры годился, и начальников никогда не устраивал норовом, а «глухарей», папок с нераскрытыми преступлениями, нынче у любого следователя в сейфе лежал не один десяток. Но Шацило считал, что именно этот «глухарь», про Егора и про трех сестер, остался на его совести. И решил про себя, что будет делом чести, последним решительным поступком накануне старческой немощи и маразма раскрыть это преступление. И он начал обрабатывать старика священника.

Бывало, что пытался бесхитростно напоить старика, чтобы за один разговор все и выпытать. Но не получалось: старик напивался и начинал нести мистический вздор. Шацило замечал, что как муха в варенье, сам увязает (старательно все запоминая) в байках, шутках и откровениях старика. Но следователь знал, что подследственные всегда его путают, сбивают с панталыку, и в их россказнях нужно терпеливо, умело отделять зерна правды — собирать все обрывочки, ниточки, лепить воедино, пока вся картина свершившегося злодеяния не станет ясной. Старика Шацило на каком-то этапе личного расследования перестал считать преступником, но все еще допускал, что поп проявил преступную халатность или занимался пособничеством. Замечая, что все сильнее путается и пугается историй про кладбища, ведьм, сглазы, культы и жертвоприношения пятисотлетней давности, Шацило иной раз тоскливо мечтал, что старик поймет, в чем состоит его гражданский долг, и скажет прямо: кто устраивал поджог в ДК, с какими корыстными интересами, кто убил Фелицию, зачем три девки ловили Егора и прочее, и прочее. Парня этого, «колдуна» Егора, он охотно бы скрутил и отволок в свою квартирку для обстоятельного, на измор, допроса. Но старик не говорил, где обитает Егор, видимо, действительно не знал.

Зато этим дождливым вечером, после первой бутылки (а Шацило подливал попу побольше, чем себе и Петухову, хоть и обидно было), старик вдруг сболтнул, что две девки-ведьмы тут и закопаны, в сквере!

— Старичок ты мой, давай показывай, где закопал, — грозно убеждал пенсионер. — Сам посуди: жить надо по закону, по-людски, значит. Я сам проведу эксгумацию и экспертизу. Я ведь в курсе, что старшую сеструху твой Егор убил правильно, меня защищал, служителя закона. Ведь до чего здоровая баба была! Я в нее несколько пуль всадил, а ей хоть бы что... Душит и душит, прямо Распутин в юбке. Ты говоришь, что вторая сеструха сама себя порешила, и если экспертиза это докажет, получится, что твой парень кругом невиновен. А трупы преступных девок окажутся у меня на руках. Распишем ход событий, сочиним обвинение, подошьем все документики и показания, и дело закроют! А иначе Егор так и будет в розыске, будет виноватым, и закон неизбежно привлечет его к ответу. Давай, старичок, спасай парня, и себя от подозрений очистишь полностью...

Священник слушал вполуха да похмыкивал.

— Каково это — ведьму или колдуна под арест брать, ты уже сам испытал. Так что за Егорушку не беспокойся. Одного ты никак не разберешь, что впутался в историю, в которой ни советские, ни римские, ни даже христианские законы не действуют. И ты тут вовсе не страж и не судья, ты несчастное, ни фига не понимающее существо. Попробуй для почину поверить в ад и рай, в мистическую сущность творящего начала Вселенной... — священник заметил, как нехорошо перекосилось лицо пенсионера, и прервал речь, лишь мрачно добавил: — Не суйся, богом прошу. Сгинешь, лопоча о статьях уголовного кодекса да о следственных экспериментах.

Равнодушный, слегка сонный Петухов подошел к лавке, похлопал Шацилу по плечу, словно утешая.

— Слышал ли ты в роще детское пенье? — спросил сумасшедший у него.

— Мне ваша мистика похрен, — проворчал Шацило.

— Над серебряными деревьями звенящие голоса... — Петухов самозабвенно, с закрытыми глазами декламировал стихотворение, и по его щекам ползли две слезы. — Только плакать и петь, только крылья сложить. Только плакать и петь, только жить...

Шацило подобрал на земле кусок доски, вскочил и замахнулся на Петухова-Птицу. Тот закрылся руками. Тогда следователь помягчел, сел, достал из-за пазухи третью бутылку, откупорил зубами и налил всем по полному стакану. Решил, что не время ссориться. Все выпили, после чего расстроенный режиссер пошел прочь из сквера, извилистой походкой уставшего и пьяного клоуна.

— Ну, колись уже, — попросил старика Шацило. — Где закопали баб? Там?

Он указал рукой через аллею, в противоположный край сквера. Старик подумал и отрицательно покачал головой. Шацило потыкал руками себе за спину, в сторону чугунных решеток и красно-коричневых корпусов больницы. Старик хмыкнул, отметая и это предположение. По замысловатой дуге указательный палец Шацило уткнулся в зыбкий сумеречный контур черной эстрады в глубине сквера.

— Значит, там?

Искушенные глаза бывшего следователя зафиксировали некий мимолетный трепет, скользнувший по мятому, опухшему от водки лицу старика. Тут же помятое лицо энергично задергалось, закачалось, отрицая новую догадку. Старик так раскачался, что чуть не свалился, как лишившийся корней овощ на грядке. Пенсионер отвернулся, чтобы скрыть довольную ухмылку, — теперь он был уверен, что найдет могилу в угаданном направлении. Конечно же, подумал он, именно этот разваливающийся ящик эстрады годится, как надежное прикрытие от людного Большого проспекта; за эстрадой аллея разветвляется на две узкие дорожки, между которыми густо насажены деревья, да разрослись беспризорные кусты сирени, боярки, шиповника, — зелень прикрыла эстраду от дорожек, от Среднего проспекта, можно было начать действовать. Шацило встал с лавки, крякнул от натуги: ноги затекли и налились свинцом, в голове шумело, а перед глазами на миг вспыхнули красные предупредительные огоньки.

— Давай, отведу тебя в подвал, — радушно предложил старику.

— Чего? Нет нужды, выперли меня из подвала. Там новый священник, там уже службы начали проводить... Я чуток передохну и сам, куда мне надо, доберусь. Топай, — сказал старик и закрыл глаза, желая остаться в покое.

Шацило ушел, часто оглядываясь. Старик дремал. Вспыхнул желтым светом единственный действующий фонарь на аллее, разбудив и слегка даже напугав старика. Священник недовольно повозился на скамье, жмурясь на яркий свет, льющийся сквозь ветки с аллеи. Перевел глаза вниз, в лужу, где тоже играли блики от фонаря. Еще в луже копошились дождевые черви: розовые, красные и фиолетовые, они были чистенькими, промытыми водой, и оттого походили на глистов. Изгибались на дне полупрозрачной лужи, словно шаловливые ребятишки в бассейне-»лягушатнике». Старик склонился, умильно разглядывая их слизистые тельца с узорами круглых сочленений и сужающимися концами. А ведь стоял уже октябрь, много дней лил холодный дождь, несколько раз по ночам белили всю землю инеем заморозки, никаких червей не должно было быть и в помине.

Старик сунул пальцы в лужу — вода была ощутимо теплой, как молоко из-под коровы. И из этой лужи, и с мокрой земли вокруг, с прибитой дождем травы и листьев валили клубы густого, теплого пара.

Следователь спрятался за старым, сильно накренившимся к земле дубом (пришлось и самому стоять наклонно, вцепившись руками в грубые складки коры на толстом стволе). С детским удовольствием хитро упрятавшегося пацана он следил за неподвижной тушей старика на лавке. Но старик не ушел, заснул. Шацило разглядел круглую бетонную будку у ограды, с псевдоантичным портиком и фальшивыми коринфскими колоннами. Архитектурные излишества маскировали утилитарное назначение будки: на двух распахнутых дощатых дверях малярная кисть небрежно вывела черным карболаком буквы «М» и «Ж». Из смрадного нутра туалетов изредка вылетали большие синие мухи, по-осеннему вялые и жужливые. В будке была еще одна дверца, в закуток с принадлежностями для садовника, запертая на врезной замок.

Шациле нужна была лопата. Отлучаться к себе на квартиру он не хотел, — спешил по горячим следам ковать железо, т.е. вскрывать могилу. Убедившись, что старик спит, перебежал к будке, перочинным ножичком поковырял в замке и отпер дверцу в закуток. Помещеньице было тесно набито инструментарием, и пенсионеру пришлось повозиться, громыхая какими-то палками, метлами, мешками с песком и солью, граблями. Сперва ему попались вилы с одним отломленным щупом, потом лопата фанерная для снега, две подряд лопаты совковые, лишь затем он вытащил из кучи черенок с штыковым лезвием. Плохая была лопата, короткая и с болтающимся лезвием. Он не стал спешить, старательно покопошился, нашел ящик с гвоздями и молотком, укрепил лопату. Потом сумел запереть закуток и довольный этим (он же не вор, чтобы на разграбление все бросить!) пошел прочь, к эстраде, далеко обходя скамью со стариком.

Обошел эстраду сзади, потыкал штыком лопаты в густые кусты, раздвинул их и шагнул внутрь, в крохотный пятачок свободного пространства под задней стенкой сооружения. Совсем стемнело, и Шацило беспомощно потоптался, не зная, с чего начать. Дождь смыл почти все экскременты, оставленные животными и людьми в теплые месяцы, слабый запашок мочи еще висел в воздухе. Под ногами его брякали, ворошились, здорово мешая, завалы мусора. Битые бутылки, консервные банки, бумага, рваные пластиковые пакеты. Было слишком темно, даже вскопав могилу с археологической аккуратностью, он рисковал не различить в темноте костей. Шацило временно отступил.

Он вернулся к лицевому провалу эстрады, в котором, как в раковине, басисто гудел ветер. Взобрался на сцену и внимательно изучил гирлянды проводов и пустых патронов для освещения. Шацило надеялся, что эстрада осталась подключенной к электросети, и искал рубильник. Нашел, перевел рычажок в рабочее положение, пропихнул один из патронов с проводом сквозь дыру в задней стенке. Сбегал и вывернул в женском туалете лампочку, замазанную от воров красным. Вернулся к месту предполагаемого захоронения и ввернул лампочку в патрон. И лампочка засветилась тусклым розовым ореолом, почти не рассеивая фиолетовой тьмы.

На задней стене, на полосатом фоне дощатых планок с отсыревшей шелухой зеленой масляной краски Шацило разглядел большие, по два метра в высоту, советские плакаты. Девушка и парень в белых джемперах, с розовыми младенческими лицами, оба атлетического ширококостного сложения, взирали вперед и вверх, под ними росла ядреная, мичуринская, не иначе, пшеница, за спинами стоял комбайн. Был еще космонавт, одинаково похожий на Гагарина и на Марлона Брандо, в большом шлеме, который наблюдал за стартом маленькой треугольной ракеты (видимо, боевой) с огромным шлейфом пламени. И какой-то чиновник с усиками, в длиннополом пиджаке, предупреждал, подняв руку: Советские правоохранительные органы стоят на страже интересов трудящихся масс! Да, это он, Шацило, был этим стражем. Он всю жизнь вкалывал, глотал пыль и спертый воздух тесных кабинетов, терял здоровье и нервы в общении с уголовным отребьем, спасал чьи-то жизни и восстанавливал законность. Он так много делал для страны — а страна забыла о нем, сделав его жалким стариком с нищенской пенсией...

Он не раскис, он посуровел. Поплевал на ладони, подражая какому-то киногерою, крепко взялся за черенок лопаты. Разгреб мусор, чтобы чистая земля и захороненная плоть не смешались с ним, и начал копать. Обозначил канавкой фронт работ: полукруг земли, метра в три диаметром, примыкавший к фундаменту. И пошло дело, вскипели и лопнули первые пузыри мозолей на его пухлых белых ладошках, летела прочь неподатливая, плотная и путанная корнями, камешками земля. Он снял пласт чернозема, пробился сквозь тугую, как пластилин, глину, добрался до рыхлого, с песочком, суглинка... Шацило не мог вспомнить, когда в последний раз вот так, всерьез, брал в руки лопату. Он наслаждался копанием, почти забылся, боль в руках и в спине ему не мешала. Он мечтал, что вскоре бросит все, будет жить в деревне: а там нужно копать огородик, разводить свиней, кроликов, по вечерам на околице толковать с соседскими мужиками. И дышать травным, здоровым воздухом, глядеть на садящееся в лесок солнышко, а пастух заводит в деревушку стадо, и коровы с мычанием спешат по родным стойлам... может, и сам коровку заведет, ведь силы и интереса к жизни у него еще в достатке!

Старый священник проснулся снова, продрыхнув часа три, лежа ничком на лавке. Оторвал опухшее лицо от досок, сел, вспоминая, где он и почему. А когда вспомнил пьянку, разговоры с Шацило, ощутил, что мир вокруг неуловимо и окончательно переменился. Трещала, как сухая деревяшка под дрелью, его головушка. Стреляло в левом ухе, наверно, ветром продуло, пока спал. Но ему было так плохо, беспокойно, что старик догадался — не в похмелье причина.

Вспомнил свою оплошность — брякнул следователю, что девки в сквере закопаны. Священник с некоторой надеждой огляделся, но пьяных сотоварищей не обнаружил. Было пусто и темно. С треском рвались в небо оголяющиеся ветки дубов и кленов. Ветер гнал по земле листву. Густой пар, наподобие тумана, колыхался в скопище кустов, в рядах дрожащих ярко-зеленых елочек вдоль аллеи. Серые дорожки пара тянулись к горящему фонарю, там ветер их слизывал и уносил к низкому, темно-серому небу. Старик поднялся и тяжело пошел к черному чреву эстрады по асфальтовой дорожке. Обогнул ее, с замиранием в груди заметил в кустах сочащийся красный свет лампочки. Продрался к задней стенке, где бугрились кучи свежевскопанной земли. Он поднялся на земляной вал и склонился над ямой, внутренне содрогаясь, потому что именно здесь и была расположена тайная могила.

В глубине ямы, как в жерле вулкана, потревоженно плескалась вода, а точнее, жидкая грязь. С мимолетным облегчением старик подумал, что усердный Шацило повредил трубу теплоцентрали и убежал, испугавшись. Но это была не такая грязь: слишком густая для лужи с горячей водой, маслянистая и очень светлая. Больше всего по цвету она напоминала человеческую блевотину. Грязи было мало, она даже не прикрывала две человеческие ноги в начищенных офицерских сапогах, которые сами по себе тоже шевелились и подергивались, будто в нетерпении, и медленно тонули в желтой жиже.

Словно учуяв старика, обеспокоенная жижа интенсивнее заколыхалась, зачавкала: из глубины ее, тесня ноги, вылезло несколько больших пузырей, они гулко лопнули на поверхности и обдали склонившегося старика зловонием густого сероводорода. Священнику показалось, что ноги живы, они сопротивляются, это сражается там внизу Шацило. Старик сполз по рыхлой, скользкой стенке ямы вниз и попробовал дернуть за один сапог, — сапог легко слез с ноги, вместе с голубой фланелевой портянкой, а в жиже осталась торчать босая нога в обмякшей штанине, и на стопе быстро шевелились все пять пальцев.

Жижа окончательно разволновалась, вскипела и заплескала. Вся яма, весь кусок земли позади эстрады зашелся ходуном в частой тряске; перепуганный старик полез вверх на четвереньках, боясь даже оглянуться. Когда он вылез и обернулся назад — тело уже исчезало в дыре вместе с жижей, продвигаясь частыми рывками, как если бы его тащил на себя огромный зверь из невидимой норы...

Кошмар заставил старика протрезветь в несколько минут. Все его рыхлое тело предательски ослабло, паника кружила голову и била по мозгам излишками адреналина. Он, невразумительно причитая, продрался сквозь кусты, расцарапал лицо и руки о ветки шиповника, выскочил на освещенную аллею и помчался прочь, нелепым старческим галопом. Коленки его стучали друг о дружку; он запнулся о бордюрчик и с размаху полетел, как камень из пращи, на клумбу с кустами садовой хризантемы и астр. Больно ударился грудью и животом, защемило сердце. Старик осторожно перевернулся на спину, чтобы не наваливаться всем телом на изношенный трепещущий насосик в груди. Так он лежал, струйками впуская и выпуская через губы воздух; астры пахли кладбищем, украшенными гробами, цветочной водой для отбивания запаха мертвых тел. Поп думал о том, что в луже шевелились черви, и от мокрой горячей земли валил пар, а вскрытая могила сестричек засосала несчастного упрямого следователя. Все сходилось к одному, к тому, чего не могло, не должно было случиться. То, против чего он выстроил, уродуя и кощунствуя, свою жизнь, связался с колдунами, загубил душу, мечтая спасти город и людей.

А город давным-давно, если не всегда, не был христианским. Как нигде, здесь кишела нечисть; люди в большинстве своем хранили покорную, дремотную верность пионерским и комсомольским положениям атеизма, — и получалось, что священник ошибся, зря старался, проиграл...

— Господи, господи, дай мне силы, вразуми и обнадежь, и наставь на путь истинный, — шептал престарелый отец Димитрий, истерзанный, больной, похмельный, лежа на цветочной клумбе; цветы угрожающе раскачивали свои мохнатые сочные стебли, закрывая бутонами от него темное безгласное небо.

И тогда он расслышал этот стук.

Звук доносился со всех сторон: приглушенный, однообразный, будто бы тысячекрылая стая дятлов уселась на деревья и принялась зачищать дырки в коре; или это был звук каких-то колебаний, резонанс, — потому что старик ощутил, как мелко затряслась под ним горячая почва. Он посмотрел на куст хризантемы: покачивались темные изрезанные листья и тяжелые соцветья желтых и бордовых лепестков. Пар валил от земли все гуще, сквер словно провалился в густой туман; но больше всего старика пугал стук. Стук становился отчетливей, громче, парной воздух хорошо разносил все оттенки шума: можно было различить, что это деревянный стук, как если бы щелкали барабанные палочки, или ломали сухую веточку. Да, стук стал сопровождаться треском.

Старик, все еще оберегая трепыхающееся сердце, плавно опустил голову к почве, чтобы послушать у самой земли: так было слышнее. Левой рукой он упирался в землю, немного впереди себя. Вдруг что-то несильно, но энергично тюкнулось ему в ладонь снизу. Он дернулся, потом нащупал и поднес к глазам обнаруженный предмет: это была деревяшка, цилиндрик длиной в пять-семь сантиметров, скорее всего — кусок палки или тросточки. Края деревяшки были расщеплены и измочалены, будто сперва ее сжали клыки или щипцы, а затем рвали ее целлюлозные волокна. Старик узнал то, что держал — кусок осинового кола, вбитого им в эту землю либо с истопником, либо с Егором.

Что-то ожило под сквером, освобождалось от пригвоздивших и распявших почву кольев, грызло и дробило эти сырые полусгнившие деревяшки и выплевывало наружу, прочь.

Он пошарил вокруг руками, нашел еще несколько щепок и дощечек, вытесненных из земли. Ему это не почудилось и не пригрезилось. Он встал, перешел через асфальтовый тротуар аллеи, склонился над ворохом опавших листьев, разгреб их и нашел еще несколько осиновых щепок. Нутро кладбища, превращенного советской властью в сквер, пробуждалось и очищалось. Старик затопал ногами, закричал гневно, будто надеялся, что плеснет снизу желтая жижа, поглотит его, и на том все для него закончится.

Ничего не произошло. Потрескивали колья в земле, парила теплая трава, сияли желтые и голубые фонари. Поп пошел к могиле за эстрадой, нашел у ямы лопату и закидал землей могилу. Затем оставил лопату у туалета, а сам пошел прочь.

Он решил еще раз, уже не веря в удачу, но по привычке попытаться найти противодействие языческому Исходу. И обратиться к лону, в котором он был сперва взращен, а потом исторгнут и опозорен, — к своей церкви. Он нашел в кармане плаща бумажку с адресом девушки Петухова, у которой он иногда ночевал в последнее время, и там же оставил чемоданчик с вещами и книгами. Девушку звали Света, и жила она довольно близко, вот-вот сведут мосты, и он попадет к ней. Там вымоется, переоденется в подобающее священнослужителю облачение и, не мешкая, поедет в Александро-Невскую лавру, на прием к настоятелю. Ведь должны еще быть люди, знавшие его, помнившие и уважавшие, которые выслушают и поверят, или хотя бы проверят те демонические истории, которые он собирается поведать... Ну не к иезуитам же или к баптистам ему обращаться за помощью!..

Это был новый костел; зданию, в котором мэр Санкт-Петербурга позволил его обустроить, было две сотни лет; и еще шестьдесят лет назад в этом здании тоже был костел и шла служба. А теперь костел восстанавливался, все стены были голы, ждали росписей и священных убранств; едко пахло свежей масляной и ацетоновой краской, и даже у ксендза слезились глаза, а вечером нестерпимо стучало в висках.

Ксендз Владислав, настоятель нового костела при консульстве Польши и заодно официальный представитель Ватикана в городе на Неве, был нестар, около пятидесяти, слегка полноват, как человек, отвыкший от физической работы. У него имелась небольшая лысина, которая выглядела как тонзура средневековых монахов; на беспристрастном лице блуждала слегка обманчивая мягкая улыбка. День кончался: кроме двух служб, он сегодня обвенчал три пары молодоженов, две невесты были, как минимум, на четвертом месяце; кроме того, приболел коллега, ксендз Пшерзский, и ему одному пришлось в течение часа исповедовать прихожан. И все время находиться в пахнувшем краской зале костела. А затем пришли дети, шумные и бестолковые, ни один не выучил толком заданные три молитвы из катехизиса.

Уже пробили девять старинные часы, прозвенев несколько начальных тактов из «Аве Мария»; смолк новый орган, на котором учился приехавший из Кракова молодой парень, слегка раздражавший ксендза развязными манерами; у ксендза на столе лишь слегка уменьшилась кипа писем из Польши и из Ватикана, на которые он должен был обязательно ответить. И болела голова. Он выпил три таблетки растворимого аспирина, погрел руки у электрокамина и обернулся, когда в комнату из двери, ведущей в большой зал костела, вошел его помощник, старший служитель.

— Przyszedl tensam dziadek[1], — сказал служитель.

Ксендз поморщился и вздохнул, но, увидев, как помощник с миной услужливости на лице готовится сам, за ксендза, принять решение, поспешил проявить твердость и сказать:

— To darmo...[2]

Служитель сложил в умилительном восторге толстое бородатое лицо, сочувственно покивал и сообщил:

— On tu bedzie zo chwiele[3].

Прежде чем сходить за посетителем, он неспешно снял белый кружевной надрясник, как если бы умыл руки при виде чужой глупости. Старик ждал приема у ксендза и вчера, весь вечер, но тогда новому настоятелю костела хватило мудрости не связываться с грязным бродягой. Молча объяснив все это начальнику сокрушенным видом, служитель пошел за гостем.

Сперва ксендз услышал, как дышит этот старик; ксендз убирал бумаги со стола, затем тушил свечи в трех больших канделябрах, — а с улицы послышались чавкающие шаги и хриплое, старческое дыхание измученного человека. Ксендз нахмурился; служитель вел посетителя не через зал, мимо алтаря, а снаружи, темным и грязным переулочком. Хлопнула дверь, что-то предупреждающе буркнул невидимый прислужник, не заходя в покои ксендза. Спустя несколько мгновений в приотворенную дверь протиснулся толстый пожилой человек с обнаженной длинноволосой головой. Не поздоровавшись, старик глянул на распятие под низким потолком и перекрестился; причем сделал это неправильно, на православный манер — тремя пальцами и от правого плеча. Ксендз привык, что поначалу его прихожане в этой дикой стране не умеют ни креститься, ни участвовать в богослужении, но тут он заподозрил другое: старик крестился привычно, как если бы это делал сам ксендз, коротким махом. И не подошел к хозяину костела, даже не поклонился, как сделал бы любой богобоязненный католик. Сразу начал стаскивать с себя мокрый, слишком тесный в плечах плащ, оставшись в черной плотной рясе и с большим золотым крестом на груди. Перед ксендзом стоял то ли безумный, то ли пьяный православный священник.

— Прошу пана, — ксендз встал из кресла у камина, показал старику на стулья; подошел и сам присел в небольшом отдалении от странного гостя.

— Ты по-русски могешь? — фамильярно и с некоторой наглостью полюбопытствовал старик.

— Очень плохо, и имею мало времени, к моему сожалению. Боже ж ты мой, у ксендза много, много забот, — слегка всплеснув руками, нажимая на шипящие согласные, проговорил хозяин.

— Давай чтоб сразу без утайки, — сказал глухо странный старик. — Ты, ксендз Владислав, в своем Ватикане всяким тонкостям этикета обучен, и как сумасшедших отшивать, ты тоже знаешь. Но знавал я такую семью Дубовских в тридцатые годы, жили они со мной рядом на Васильевском острове, на набережной за Горным институтом, такие добропорядочные набожные христиане...

Ксендз чуть нервным жестом руки прервал старика.

— Да, я их сын. Я могу вести речь на русском, но мне это малоприятно, если вы в курсе истории моей семьи. Говорите, я буду слушать.

Отец Димитрий тоже помнил, что родителей мальчика в 39-м выслали в Сибирь, и прежде чем вернуться в Польшу, а оттуда попасть в школы Ватикана, ксендз имел время невзлюбить русский язык.

— Quaeso narro...[4] — нетерпеливо бросил поляк и пристально глянул в глаза слишком осведомленного гостя.

— Я был настоятелем тамошней церкви, — объяснил старик. — Теперь я никто, поп-расстрига. А ты у иезуитов, конечно, обучался; не говори ничего, если так, это даже хорошо. Тогда ты больше подготовлен к моему рассказу, хоть на миг усомнишься в моем безумии. В этом моя последняя надежда.

— В чем, — отрывисто, — по-русски бросил ксендз.

Старик вдруг состроил хитрую сморщенную рожу, словно предлагая глупую шутку, и, нарочито трудно выговаривая слоги, с напыщенным видом (явно передразнивая ксендза) выговорил:

— Defendo patriam meam[5].

— Senev, audio[6], — холодно повторил ксендз.

В последующие три часа он слушал историю острова, языческого могильника и опасности свершения Исхода. Верил или не верил ксендз Владислав, было ли ему интересно, или он дремал под горячечный шепот старика, никто бы не понял. Никаких признаков внимания или нетерпения не проявило его холеное строгое лицо. Когда колдун-истопник впервые появился в рассказе священника, ксендз заметил: «Canis lupo similis est»[7].

И старик, подумав, кивнул.

Когда старик рассказал, как колдун Егор решился обратиться к бесовским силам для спасения ведьмы, а затем схоронил ее, бросил защищать остров и скрылся, ксендз почти с удовлетворением сказал: «Cave canem»[8].

Но старик мрачно глянул на него, засопел; попросил кагора, чтобы смочить пересохшее от говорильни горло. По окончании рассказа оба молчали. Ксендз открыл глаза и спросил:

— Quid faciam?[9]

— Do ut des[10], — сказал старик. — Tibi curandum est[11].

Ксендз встал и пошел провожать посетителя, ведя его на этот раз через зал для богослужений. Там старик остановился у низенького бордюрчика, ограждающего пространство алтаря, и огляделся. Зал полукруглой формы, с двумя десятками стульев вместо аккуратных скамеек для молящихся, был темен. Лишь несколько свечей теплились в алтаре, под большим крестом с распятой гипсовой фигуркой Христа, слегка аляповато раскрашенного масляной краской. Кроваво поблескивали потеки на стигматах скульптуры. За крестом на сырой штукатурке фасада только что написали Богоматерь с младенцем Спасителем. Сильно пахло свежей известью и ацетоном.

Кроме того, в костеле сняли фальшивый потолок, чья плоскость должна была сделать зал пригодным для госучреждения; и теперь вновь открытый купол со стрельчатыми окнами (половина из которых была уже застеклена, а вторую прикрывали жестяные листы) чуть-чуть освещал зал; можно было различить в нем искрящиеся звезды. Ксендз мрачно ждал от православного священника ехидных замечаний об убогости заново открытого костела.

— Причасти меня, если сможешь, ну и если захочешь... — попросил старик, стоя к нему спиной.

— Боже ты мой, а как же, смогу, — с готовностью откликнулся ксендз и лишь затем, мгновением позже, сам задумался, — а вправе ли он причащать православного, да еще и столь грешного человека...

Исчез в ночи старик; ксендз запер костел и пошел переулочком в двухэтажный флигелек, где жил вместе с двумя монашками и помощником; там же польский консул Санкт-Петербурга иногда селил важных и полезных гостей. И тогда, и позже, в постели, Владислав думал о рассказе бывшего священника, нынче алкоголика и душевнобольного. Он сам не знал, поверил ли он, или лишь с некоторым сочувствием и любопытством выслушал занимательную историю.

Еще учась в духовной семинарии Кракова, он интересовался языческими культами славян, даже написал работу о смешении местных культов с истинным учением в первых христианских общинах Восточной и Центральной Европы. Поэтому историческая часть рассказа старика выглядела для ксендза достаточно достоверной: он читал о купальских ведьмах и идолищах Велеса. Кроме того, ксендз действительно был иезуитом (ибо только «воинов Христа» Ватикан решался посылать в смутную и опасную Россию); доктрины ордена учили, велели не соблазняться «просвещенным» или рационально-скептическим подходом к проблеме иных, нехристианских культов и верований. Ксендза много просвещали о сражениях между «старыми богами» и новым истинным учением, — хотя все многообразие язычества сводилось при том к дьявольской изощренности в порождении бесов и иной адской нечисти...

А несколько месяцев назад у ксендза исповедовалась старушка, рассказавшая, что ее дочь наслушалась баб и пошла куда-то на озеро, где колдун ворожил над ней для избавления от бесплодия. Описание колдуна, место действия — где-то под Выборгом, заставили ксендза предположить, что речь могла идти о том самом исчезнувшем Егоре. Старик говорил, что церковь не остановит Исход, нужен Егор, носитель столь же мощной силы, каковая рвется наружу из нечестивого захоронения...

Но все это не складывалось для него в убедительные доводы. Можно предположить: ксендз Владислав утром поехал на Васильевский остров лишь потому, что в его квартире разгорелся скандал. Старая монахиня Гражина, приехавшая в Петербург вместе с ним и неизменно ведшая его хозяйство, невзлюбила новенькую помощницу, русскую католичку Аглаю, недавно поселившуюся в доме, так как ее попросили уехать из литовского монастыря. Старушка не без основания посчитала, что «молодуха» пытается «оттеснить» и удалить ее, перехватывая все дела и излишне рьяно, «не по-божески», угодничая ксендзу. Он отчитал обеих, наложил суточные епитимьи с постом и молитвами. И поспешил уйти. Кроме того, строители предложили ему избавиться от переделок, обезобразивших боковые стены костела. Снаружи они очистили уже несколько медальонов и ниш, в которых должны были располагаться скульптуры святых и две великолепные чугунные птицы — грифоны, найденные в подвале. Внутри зала нужно было очистить от кирпичной закладки шесть пилястров, консоли с замечательным растительным орнаментом; а также подвесить под куполом храма ампирную трехъярусную люстру, копию той, что висела в дореволюционные времена. Но для проведения всех работ костел должен был на неделю прекратить службы. Ксендз согласился, пошел в гараж, вывел новенький серый «вольво» и задумался, куда он хочет отправиться. На встречу со спившимся священником он опаздывал (тот просил прийти в сквер к восьми, оставалось пятнадцать минут), но все же поехал на Васильевский остров.

Старик знал, когда и за что семью Дубовских увезли из Ленинграда. Но не знал, что сына разлучили с родителями, которых зачислили в британские шпионы. Владислав с двенадцати лет жил в новосибирском детдоме; его родители умерли от дизентерии в Магадане, в фильтрационном бараке, — если можно было верить справке из архива КГБ от 1989 г. Ему было за что ненавидеть эту страну. Хотя то, что наблюдал ксендз, приехав в Ленинград 91-го, прожив здесь два года, наполнило его ужасом и скорбью, а ненависть потихоньку остывала. Ведь трудно ненавидеть сирых, убогих и обделенных божьей благодатью.

Через Дворцовый мост, по набережной, сделав круг у Стрелки, под которой сидела огромная римская богиня с отбитыми ступнями и носом, он проехал к Съездовской улице, свернул на Большой проспект и притормозил у 25-й линии. Перед воротцами в сквер стояло два милицейских «форда» с включенными огнями «мигалок». Он заметил, что опоздал на полчаса, поборол неловкость и зашагал по центральной аллее, думая, что старик не дождался и ушел. С опасливым любопытством глазел на деревянную раковину эстрады, громоздившуюся невдалеке.

А старик, вечерний гость и апокалиптический вестник, был уже мертв.

Ксендз был потрясен настолько, что незряче перешагнул через бечевку с красными флажками, натянутую на колышках и турникетах, обошел караульных милиционеров и вплотную подошел к толпе служивых у изгороди, в дальнем пустом уголке сквера. Пока его несколько раз не окликнули, пока лейтенант в камуфляжной форме, с коротким автоматом, подвешенным за ремень на плече, не подошел и не хлопнул ксендза по плечу, — он стоял и смотрел на мертвое тело. А затем поспешно, кивнув и бормотнув извинения лейтенанту, ксендз опустился на колени, вдавливая в мокрую траву черное сукно парадной сутаны и ощущая, как просачивается сквозь ткань к его коже холодная вода, — он стал молиться.

Толстое, короткое тело батюшки лежало на боку, смешно разведя ноги, будто бы, и упав, тело продолжало делать беговые движения. Левая рука его, по локоть придавленная телом, врылась, вцепилась в землю, разорвав дерн и по запястье утонув в черной рыхлой почве. Правая рука неестественно была вывернута назад и вверх, то есть от чьего-то рывка вывихнулся плечевой сустав. Насупленное, ожесточенное лицо хранило печать удивления перед наступившей смертью. Из уха тек, густея и присыхая, ручеек зеленого гноя, запачкавший дряблую морщинистую шею и белый отложной воротничок поверх рясы.

Человек в синем кителе согнулся над мертвым, что-то углядел и с помощью лейтенанта осторожно перевалил тело на спину: из живота старика торчал золотой крест, большой и массивный, он как кинжал, по самое перекрестье был вбит в плоть старика. Удар прорвал всю одежду, вмяв ее в дыру на животе; вытекло немного крови, малозаметной на черной ткани. Крест вбили в живот старика таким образом, что распятие, выгравированное на металле, оказалось перевернутым: Христос по пояс, головой вниз был погружен в плоть убитого...

Следователь в синем кителе разжал кулак правой руки старика: выбрал из-под пальцев какие-то белесые развевающиеся нити, запихал их в прозрачный пакетик.

— Точно, волосы, — расслышал ксендз. — Видимо так: старик защищался и вцепился убийце в голову. В лаборатории мы установим, но пока мне кажется, что это была женщина, почти одного со стариком возраста, седая и неопрятная. Ну и здоровая как лошадь. Посмотрите, у него и лицо, и руки, и шея до мяса ногтями расцарапаны... Нет, ерунда получается, никакой бабе такой удар не нанести!

Одетый в мирское (новенькие плотные джинсы, итальянский свитер из овечьей шерсти, длинная, до колен, теплая зеленая куртка и шапочка с помпончиком), ксендз ехал в заполненном вагоне электрички. Сидел у окна, на жесткой выгнутой скамье из деревянных покрытых лаком дощечек. Было холодно, вагон не отапливался; на полу тряслись и перекатывались лужи черной торфяной воды. Он возвращался из Выборга, где имел встречу (о которой никого не известил, стеснялся и опасался) с одним из местных «целителей». Целитель, экстрасенс, объявивший себя также и колдуном белой магии, посвященным в тайны тибетской медицины, — в общем-то, оказался толковым, спокойным и ненавязчивым бизнесменом с двумя высшими образованиями; с ксендзом он беседовал (по собственному почину, для практики) на английском языке. Он был отлично осведомлен о себе подобных «знахарях» и экстрасенсах по всей области, являлся вроде как председателем профсоюза; говорил, что сообща они смогли решать вопросы с налогами, с легализацией нетрадиционной медицины, страховкой, наездами «братвы». Он рассказал ксендзу, что существует где-то под Каннельярви «дикий», независимый знахарь, про которого толком никто не знает. Дикарь живет в глухом местечке, работает редко и лишь с жителями крошечного поселка, в общем, не конкурент, и его профсоюз не трогает.

Но когда ксендз сел в обратную, из Выборга, электричку, и она добралась до Каннельярви, — он вдруг решил не выходить и не искать здесь колдуна. Электричка тронулась, набрала скорость и помчалась дальше, мимо переезда со шлагбаумом, куцых дачных построек, в глухой черно-зеленый хвойный лес. Окно заливали дрожащие потеки дождя. В вагон после Каннельярви вошли сразу пять-шесть человек. На лавку, где грустил у окна ксендз, подсели двое подвыпивших мужиков: один в плаще и резиновых сапогах, другой в черном демисезонном пальто, в полуразвалившихся ботинках, от них несло дымом и вонью немытого тела. Мужик в пальто развлекал приятеля пошлейшими анекдотами. Ксендз против желания прислушивался к их громкой болтовне; встать и перейти в другую половину вагона он не мог, — народу прибывало на каждой остановке; все пространство между лавками было плотно забито мокрыми людьми, сумками, рюкзаками, корзинами с последней ягодой и подмоченными черными грибами.

— Сошлись два алкаша в парке культуры и отдыха. Сидят на лавке, кемарят, решают, где гроши на новую бутылку раздобыть. Напротив них, на такую же лавку садится чувиха в мини-юбке, развалилась так, все ляжки наружу. Один бухарь другому говорит: ты смотри, у нее трусы черные! Второй объясняет: нажрался ты, кореш, это не трусы, а волосня! Ну, заспорили, подрались, а чувиха знай себе дрыхнет на солнышке. Тогда они встают, вежливо так подходят и будят ее: рассуди, понимаешь, барышня, спор у нас — на вас трусы черные или же вы сами брюнетка? А девка им: Что? А? Да что вы, это мухи, мухи окаянные! Кыш-кыш!..

Оба мужика, да и часть слушателей на других лавках, взорвались гоготом. Ксендз, отвернувшись к стеклу, прошептал неразборчивые проклятия. Мужик в черном пальто перегнулся через товарища, дотянулся и кулаком ткнул ксендза под ребра.

— Что, поп, не нравится история? — спросил у него, широко скаля желтые и черные зубы. — И сам я не нравлюсь, верно? Ведь даже из поезда побоялся вылезти, чтобы со мною побалакать. А я все равно нашел тебя...

Ксендз хотел было крикнуть, ругнуть наглеца, но, разглядев близкую ухмыляющуюся харю, он начал понимать, кто его потревожил.

Черные, неподвижные, сплющенные с боков зрачки колдуна холодно смотрели в смятенную душу ксендза Владислава.

3. Cave canem

Тот ухмыляющийся, вонючий человек с неподвижными тусклыми глазами, что сидел рядом с ксендзом в электричке, острил, прикалывался над попутчиком и над прочими пассажирами, дышал густым перегаром, а затем ехал, развалясь в пустой подземке к флигельку при костеле (содрогаясь и потея, ксендз решился пока поселить его в пустующих квартирах консульства), — этот человек вряд ли имел хоть что-то общее с Егором. С тем Егором — мальчиком, тоскливо озирающимся у разрушенного фонтана в ожидании нападения злобной дочки дворничихи; с Егором — хреновым знахарем, плачущим на кухне, а затем бегущим на вопли умиравшей от смешения кровей Малгожаты.

Может быть, хотя бы Малгожата, будь она жива и добра, смогла бы признать Егора в сутулом, щетинистом и седом мужике с черным от загара и копоти, испещренным складками и морщинами лицом, с глубоко занырнувшими под глазницы зрачками сомнамбулы или дикого зверя. Она или старый, разуверившийся в себе и своем деле перед смертью, священник могли бы напомнить, доказать одичавшему мужику, кем и каким он был и еще мог бы быть.

И когда ксендз не сразу, подбирая тактичные и мягкие выражения, сообщил ему, что священник умер, убит в сквере, — колдун захохотал. Это был короткий, злобный смешок.

— Ну, вот и славненько. Он скверно жил, мучался, каялся, пил горькую... Как только я думал, что встречу старого ханыгу, начнет заново ныть да стращать, мне тошно делалось. А так камень с плеч долой.

После первого года жизни в лесу, на берегу Собачьего озера, он несколько дней подряд встречался там с семиозерским мужичком, мрачным и ревностным рыболовом. Тот с надувной лодки закидывал блесну спиннингом на щук. Увидев и поверив, что Егор ему не конкурент, мужичок оттаял, приходил к лощине, где вечерял у костра колдун, кидал в котелок свежую рыбу, и они на пару хлебали ушицу. Мужичонка говорил о работе, о происках соседей по подъезду, а в основном о бабах, какие они по натуре, сколько их имел, как учился охмурять, держать в кулаке и вовремя оставлять ни с чем. Егор обычно молча слушал, лишь раз обронил:

— Я ни баб этих, ни людей не люблю. Все они суетливые, надоедливые, треплют нервы и мешают спокойно жить. Вот собак люблю, лес, озеро люблю, и чтобы печь натопленная жопу грела...

Кстати, тогда с колдуном жила приблудная собака, черно-белая лайка с хвостом колечком, которую он звал Вандой.

А потом и рыбак стал его раздражать, колдун наорал на него, заявив, чтобы тот больше на его берег озера не приходил. Выгнал лайку — показалась слишком льстивой и доброй. Тогда он искал полного, абсолютного, непроницаемого одиночества, надеялся на одиночество. Чувствуя себя почти счастливым, оставаясь глух, нем и неподвижен (если считать озеро, болото, лес и пустоши в окрестности небольшим замкнутым ареалом обитания). Счастье — неверное слово; он бежал, чурался слова «счастье», подразумевающего нечто веселое, шумное, успех на поприще, чье-либо одобрение или гармонию во взаимоотношениях.

Он искал покоя, неподвижности: он обрел покой и медленно, день за днем, сливался с летним гнусом и комарами, июньским ночным солнцем Приполярья и жарой; с дождями и всепобеждающей сыростью октября; с январской кусачей стужей, когда покрывался голубым инеем мох в щелях бревен землянки и выскакивали прочь сучки; с первыми подснежниками на подтаявших вересковых пустошах... Он достиг покоя и равнодушия, научился без боли, без горечи вспоминать людей и события. Сказать, что колдун смирился, было бы неверно: да, он не болел и не скорбел, но отнесся к прошлому с холодной, расчетливой враждебностью.

Так постепенно Егор начал обрастать, покрываться слоями: мхом, волосом, дымом и сажей, загаром и потливой грязью, коростой тишины и забвения; цепенел, в чем-то уподобившись столетней щуке, которая под своим грузным весом опускается в тину на дно омута, зарастает илом и водорослями, ракушками и плесенью, и лежит так десятилетиями, едва шевелящееся бревно, ни живая, ни мертвая, — спящая. Но это по отношению к людям, к городу, к цивилизации колдун стал отшельником и мизантропом. Лес, земля, скалы, болотная пузырящаяся жижа, черная торфяная вода озера, цветы, травы, грибы, ветви с многообразием их листьев, почек, игл, свежих побегов и засохших отростков, весенние соки и полупрозрачные душистые смолы, густой дух лесных ароматов, — все непрестанно поило, радовало, укрепляло его... И если бы он не был колдуном, если бы сумел изменить свой дар и свою судьбу, — то он бы затих, успокоился и действительно стал мирным безмятежным отшельником.

Сила, присутствовавшая в нем, не выдохлась, не забилась в закоулки тела и извилины души; она копилась, бродила, насыщала угаром плоть и разум, скисала и квасилась, и изливалась тошнотворной желчью. В поиске облегчения колдун, случалось, чудил в лесу (валил деревья, поджигал сухостой, приказывал усиленно и быстро лезть из почвы грибам и травам) и на озере (гонял двухметровые волны, тревожил стайки подлещиков), — но это было нехорошо, глупо и опасно; лес мог оскорбиться, стать враждебным, а колдун вовсе не хотел обижать лес. Тогда он понемногу начал привечать и «обслуживать» жительниц Семиозерья. Заодно бабы обеспечивали его необходимым скарбом, утварью, одежонкой (он никогда ничего не просил, бабы оставляли мешки с подношениями в удалении от землянки, в камнях или подвешивали на деревьях).

Кем он становился, как и зачем менялся, — колдун не замечал и не обдумывал. Незачем ему это было. Лишь когда у колдуна появилось резкое, тревожное предчувствие встречи, он встрепенулся. Вышел из своего дремотного оцепенения и ощутил потребность, необходимость действовать. Кто-то искал его; этот неведомый гость мог рано или поздно найти и переменить, порушить слаженный покой его уединения на Собачьем озере. Колдун не мог пока угадать цели и назначения гостя. Гость не был ему знаком, не был ни Вандой, ни иной ведьмой или нечистью, искал колдуна не для войны, а с просьбой. С ведьмами колдун, кстати говоря, предпочел бы встретиться именно на своем месте.

Ощутив, распознав, оценив соотношение сил и стихий вокруг себя (соотношение было напряженным, динамичным и сулило наворот опасных событий), колдун не стал ждать или прятаться, а отправился навстречу гостю. В дождливый день, пехом сквозь девятнадцать километров леса, бурелома и гати, он вышел к станции Каннельярви. Дождался нужной электрички на Питер, коротая время с мужиком из села Победа, выпили на пару бутылку «Пшеничной» (деньгу выложил новый друг), и колдун впервые за пять лет с удовольствием ощутил себя пьяным. Зашел в нужный вагон, где нахохлился у окна зашуганным мокрым сусликом растерянный ксендз.

И на протяжении этого трудного, длинного дня колдун все сильнее хотел попасть в Питер; зачем, с какими побуждениями и задачами, сам не знал и не хотел узнавать до поры до времени. Он считал, что ему некуда спешить.

Ночь перевалила за середину, когда они добрались до флигелька в Кавалергардском переулке. Поднялись на второй этаж по деревянной скрипучей лестнице. Всполошилась матушка Гражина, все еще отбивавшая поклоны под иконами в молельной комнате. Первым делом накляузничала, что молодуха Аглая дрыхнет, и пост-де не соблюдала, сметаны в холодильнике убавилось, а она, матушка, страшно переживала, куда это отец Владислав скрылся спозаранку... Он как мог успокоил ее, не знакомя с приведенным незнакомцем, разрешил лечь спать, сам проследил, чтобы ушла к себе; затем запер за собой ход на второй этаж и провел колдуна в пустующую квартиру.

Оба устали, оба дремали в электричке и даже в метро, по пути сюда. Колдун вроде как протрезвел, и ксендз надеялся, хоть и с опозданием, выяснить, кого и зачем он к себе привел. Колдун отправился принимать душ (после троекратного настойчивого пожелания хозяина), ксендз переоделся и подобрал шмотки гостю, растопил камин березовыми поленьями и ждал разговора в кожаных креслах у полыхающего очага.

— Итак, старикашку уже прихлопнули, именно в сквере. Известно, кто? — вернувшись из ванной, гость сам взял инициативу вопросов в свои худые, с набрякшими венами и жилами, руки.

— Я совсем не в курсе милицейского дознания, но я был там, я должен был встретиться и поговорить, когда он уже лежал окончательно мертвым. Вот сюда, в живот, с нечеловеческой силой ему воткнули крест, огромный крест для богослужения, можете представить, — ксендз так волновался, что начал плескать по воздуху руками. — А из кулака у мертвого милиционер вынул длинные белые волосы. Это вам о чем-то говорит?

— А тебе, — колдун насмешливо зыркнул, настаивая на роли выспрашивающего, — тебе-то самому?

— Я слышал, я не занимался этим вопросом, но... речь шла о каких-то ведьмах...

— Ведьмы, — колдун похмыкал, на разные лады воспроизводя слово, — ведьмочки, стервочки... Не хотелось бы. Вернулись, чтобы мстить? Ерунда, и Ванде, и любой из них наплевать на любых родственников, на мамаш, на детей. А что старик говорил об Исходе, учуял чего?

— Да, да, говорил, что там уже началось. Какой-то его знакомый по фамилии Шацило попытался вскрыть могилу двух женщин, и его что-то затащило внутрь могилы. Еще священник настаивал, что там горячая трава, там идет какой-то стук и треск, ломаются непонятные мне колья.

— Да, если те квоши вернулись, значит что-то началось. Оно проснулось. Молитвы и колья не сработали. Эх, а когда-то я по ночам, как дурак, вбивал эти колья, в любую погоду, — посокрушался колдун. — Кстати, как мне тебя величать? Падре? Скажи мне, падре, ты сам во все это веришь?

— Не верил. Но когда увидел мертвого священника и это святотатство, я вспомнил все его указания, его страхи... я решил, что то немногое, что в моих силах, я сделаю. Пусть это непонятно, пусть даже грешно, я решил найти вас.

— Ну, нашел, даже привез. А что дальше? — изобразив удивление, спросил колдун.

— Дальше, — ксендз замялся. — Ну, у меня, как вы понимаете, много обязанностей перед прихожанами, перед моим церковным начальством и перед Богом. Ремонт костела, службы, я читаю лекции в католическом лицее и в двух институтах... Я думаю, что посильную помощь я смогу оказать вам в вашей борьбе... Хотелось бы быть в курсе, понять, что к чему.

— В какой еще, на хрен, борьбе? — колдун так высоко задрал брови, что его лоб сжался в три глубочайшие складки, как лемеха у покоящейся гармошки. — Чьей борьбе? Зачем борьбе? Вижу, что юлишь, вертишься, а не дотумкал! Это ты за мной поехал, чтобы я вместо тебя, церковника, святоши с белыми нежными ручками, пахал, шкуру портил? Не выйдет.

— Давайте, наконец, разберемся. Может быть, мы оба ошиблись и приняли ошибочное мнение друг о друге, — поразмыслив, предположил ксендз. — Ведь вы тот самый, кого требовал найти старик? Того звали Егор, ему должно было исполниться около тридцати двух — тридцати трех лет, и он учился у какого-то истопника и у священника, как бороться с языческим кладбищем, таящем в себе угрозу всему живому.

— Ну, падре, ты сам решай, кто или что тебе нужно. Был я Егоркой, бил я по кольям кувалдой, а теперь понял: туфту мне старик втюхивал. Нафиг мне с тем сквером разбираться? Нафиг мне с ведьмами воевать? Ты церковник, ты и должен их сжигать, или, по нынешним временам, хотя бы перевоспитывать и нейтрализовать. А мне-то они как сестры, одного племени, одной воли, нас мало и мы в тельняшках... — ввернул колдун ему одному понятную шутку. — Так что не катит, падре. Меня не касаемо то, а вот с молоденькой ведьмочкой я бы потолковал при случае. Если она выросла, образумилась, не такая лютая и тощая, а стала на среднюю сестренку похожа, так я бы не прочь даже, хотя ты не в курсе таких вопросов... В общем, от таких разборок я удалился на покой. Мне бы пожрать, поспать да на город поглядеть. Повозишь завтра на машине, экскурсия, так сказать.

— Я совершил ошибку, — сухо решил ксендз. — Сейчас я выгонять вас не буду, но с утра попрошу удалиться и забыть о нашей встрече. И не думайте, бога ради, что у церкви нет оружия против вас и вам подобных нечестивых прощелыг. Прощайте.

Ксендз встал из кресла, вышел прочь, заперев за собой дверь в покои колдуна.

Едва угадываясь, забрезжило сквозь плотные коричневые шторы в окне серое утро. В маленькой, в десять квадратов, комнате оставалось темно, пахло затхлой плесенью, пережаренной картошкой с луком и дешевыми отечественными духами. Грязные обои с букетиками синих васильков были неравномерно испещрены кровавыми мазками: квартира находилась в первом этаже дома на Петроградской стороне, и до конца сентября продыху от комаров тут не было. Несколько вялых озябших тараканов шествовали по расшатанному паркету к выходу в коридор и там на кухню. Помимо штор, железной сетки на окне и обоев, в комнате присутствовали: старенький раскладной диван, на котором громоздилась куча-мала из подушек, застиранных серых простыней, двух ватных одеял, красного и зеленого; пианино у стены с нотами Рахманинова на пюпитре, черно-белый телевизор с выпуклым, как рыбий глаз, экраном, в серо-желтом пластмассовом корпусе, образца 76-78 годов. В небольшом шкафу с оторванной дверцей болтались на вешалке женские кофточки и платьица. На стене висели плакаты: один с обнаженной Джоплин, один — театральная афиша к постановке «Гамлета», и странный лозунг аршинными буквами на белом ватмане:

Ты написал дерьмо

И напишешь еще.

Все мы пишем дерьмо,

И как-то всем ничего.

Куча-мала зашевелилась; из-под одеяла выползло заспанное, явно исстрадавшееся существо в розовой пижаме. Со стоном потянулось, нащупало на паркете у дивана пачку сигарет и спички, закурило. Подошло к зеркалу в шкафу, вгляделось в мутное отражение, сняло с головы косынку и железные желобки бигудей, — превратившись в худую крашенную «под каштан» девушку с синими кругами вокруг глаз и бескровными губами. Пошла в туалет и ванную. Это Света-Офелия проснулась в квартире, принадлежавшей режиссеру Петру Петухову.

Она давно уже не была студенткой и не играла в любительских спектаклях; с опозданием на пару лет, скорее по инерции, закончила Корабелку, получила диплом по специальности, которую не любила и почти не знала; также получила направление (распределение) на родину, на Пермский машиностроительный заводик, чтобы чертить в конструкторском отделе сеялки и веялки. Обеспокоенная мать написала ей, что на заводике ее принимать не хотят, своих увольняют, а остальным зарплату не выдают два месяца. Света-Офелия обрадовалась, потому что ей не хотелось уезжать из Ленинграда. Зажила сама, как смогла. Давным-давно исчез Петухов, после того, как его выпустили из Крестов; Света начала самостоятельно сражаться за пищу и удовольствия, обитая в его квартире и аккуратно оплачивая коммунальные счета.

Много кем она побывала за эти годы. Даже женой писателя побывала, полгода, муженек оказался залетной птичкой, надеялся вписаться в квартиру; когда понял, что квартира чужая, прописка невозможна, нашел другую дурочку, побежал на той жениться. Светка сделала аборт, ушла из редакции журнала (где с мужем и познакомилась), снова обитала одна, изредка приводя то одного, то другого мужика на пару ночевок.. Бывали у нее веселые деньки, бывали депрессии и срывы, чуть не села на иглу (два раза укололась и страшно перепугалась), научилась сносно бацать на гитаре. Теперь она зарабатывала в переходах метро, пела под свой аккомпанемент песни из популярных кинофильмов жиденьким, жалобным фальцетом:

Сгорю ли я, сгорю ли я, сгорю ли я в порыве страсти?

Иль закалят меня напасти!

Или:

Ты в сердце, как змея, вползла украдкой... Любовь, зачем ты мучаешь меня?

(Это песенки из фильма «Собака на сене» с Тереховой и Боярским)

А еще:

Ночь прошла, будто прошла боль.

Спит земля, пусть отдохнет, пусть.

У земли, как у нас с тобой,

Там впереди долгий, как жизнь, путь.

Эту песню Света-Офелия очень любила (из «Москва — Кассиопея») так что можно добавить и припев:

Я возьму этот большой мир,

Каждый день, каждый его час.

Если что-то я забуду,

Вряд ли звезды примут нас!

Нет, она не впала в детство и не деградировала. Не забыла, что играла в авангардных пьесах, пила кофе в «Сайгоне» (там теперь был сантехнический салон), слушала самозабвенно Хендрикса, Моррисона и прочих «залетевших» покойников у «Гастрита» (тоже почившего), — но тусовки, знакомые, общий кайф и драйв и прочее растаяло. Ей жилось одиноко и тускло, так что поневоле Света-Офелия вспомнила то, что любила в детстве и в радужной юности. Не споешь Хендрикса, если не знаешь английского, а знаешь три аккорда на расстроенной гитарке за 13 руб. (цена советская). Бандиты, собиравшие деньги с уличных художников и музыкантов, ее особо не третировали; иногда это ее обижало, — то ли поет так плохо, что не верят в ее доходы, или невзрачная настолько, что даже непристойных предложений ни разу не услышала. Пела она неважно и выглядела жалко, это факт, но зарабатывала достаточно, летом копила доллары про запас, зимой пела раз в неделю, потому что сыро и холодно было в переходах. Дули сквозняки, она часто простужалась, теряя голос и уверенно приближалась к хроническому бронхиту.

А потом как-то раз, вроде бы весной, она встретила Петухова, который стал Птицей. Отловила, чуть не заново познакомилась, привела на квартиру, помыла и переодела. Жалела его сильно. Он, конечно, в чем-то свихнулся, но если иметь такт и особый подход (а ко всем в этом сложном мире нужен особый подход), то он был вполне сносным и хорошим человеком. Сперва гадил, как грудной младенец, под себя. Света-Офелия колотила бывшего худрука и любовника скалкой или шваброй, и Птица стал учиться оправляться на пожелтевшем треснутом унитазе. Он жил у нее неделю-другую, пропадал на месяц, и она могла передохнуть. Снова горланила тоненьким голосом песни, изредка поднимая глаза на снующую мимо по грязным плитам мрамора или гранита толпу, — и вдруг опять замечала веселого или плачущего (если побили) Птицу, он курлыкал ей в такт. У него иногда случались периоды просветления: Петухов продолжал утверждать, что он «птица Говорун, охраняется законом и Красной книгой», и главный колдун всей земли вылупил его из яйца; но при этом был не прочь поговорить о жизни, о театре, вспоминал общих знакомых, или нес душераздирающий бред о ведьмах, о нечисти, о быте бомжей, нищих и ханыг. И Света решила, что ей «по приколу» иметь такого Петухова, есть сермяжная истина в его существовании; и даже иногда верила в его басни.

Вчера Петухов впервые сам нашел дорогу к своей бывшей квартире. До этого и его, и его приятеля — спившегося священника — приводила Света. Он прибежал пьяный, взъерошенный, перепуганный до смерти. И конечно же, снова глубоко занырнувший в свою непроглядную и опасную, как толща океанической свинцовой глади, фикс-идею. Бился и кричал на полу, что птиц нынче убивают, натыкают на колья и кресты, и ему тоже конец...

Она его таким расстроенным никогда не видела. Скрепя сердце, пошла и принесла из чуланчика две бутылки дорогой, ливизовской водки (как взятку для бандитов берегла). И напилась с ним. Птица пил водку из блюдца (говорил, что клюв в рюмку не пролезет). Рассказал, что обоих его друганов-собутыльников, следователя и попа, убили.

— А поп-то у меня позавчера был, — удивилась она. — Пришел, шмотки забрал. Помылся, подстригся еще, я решила, что он с бродяжничеством покончил. Сердитый такой был, ничего не рассказал. Быстро ушел.

— Сегодня утром его убили, — сказал Птица и заплакал. — Ведьмы, суки, добрались и убили доброго человека. Те самые, я тебе о них рассказывал...

Тут Светка-Офелия сильно озадачилась, поскольку одна из так называемых «ведьм» как раз отсыпалась в комнате на ее диванчике.

Часа в три дня пела она в малолюдном и длинном переходе между станциями «Владимирская» и «Достоевская», как раз про то, что ночь прошла, будто прошла боль. Заметила, как перед ней, сидящей на корточках, остановилась женщина неописуемой красоты и искуса, словно сошедшая с обложки «Плейбоя». В джинсах-облипках на длинных мускулистых ногах, в майке с бретельками, обтянувшей высокую грудь с острыми сосцами, в коротенькой кожаной курточке. С копной белых и пепельных прядей химического происхождения, мокрых от хлещущего наверху дождя. Короткие сапожки на высоких каблуках потоптались перед Светой. Тетка подумала, достала и бросила в футляр из-под гитары тысячную бумажку. Ее сильно накрашенные, в лиловых разводах, глазищи упорно рассматривали певичку. Отошла, вернулась и спросила:

— Ты такую девушку, актрису Фелицию знала?

— Ну и что, — сказала Света-Офелия.

— Я с ней одно время тусовалась, — объяснила красотка. — Может, прервешься, сходим в кафешку, поболтаем. Денег у меня полно, если надо, простой оплачу.

— Десять тысяч, — решила Света; получив требуемое вознаграждение, быстро собрала шмотки, закинула футляр с гитарой за плечо и встала.

— Может быть, и я о тебе слышала? Ты не та самая Молчанка?

— Для кого-то была Молчанкой, а теперь я Альбина, — высокомерно сказала женщина. — Ну, веди. Где у вас заведенье поприличнее?

Два часа они поглощали с одинаковой жадностью дорогущую жрачку в французском ресторанчике возле Владимирского собора, а потом так вышло, что Света-Офелия пригласила ее к себе переночевать. Шла и думала: Фелиция рассказывала когда-то, что едва познакомилась с Герлой и Молчанкой, привела к себе, так эта Молчанка ее тут же изнасиловала. И вот теперь лесбиянка нашла, накормила Светку и идет к ней на квартиру, — наверняка набросится. Драться или согласиться? Если уж пробовать эти извращения, а в жизни все нужно испытать, то с кем, как не с такой роскошной, сексуальной и властной особой. (Себе Светка безропотно отводила «пассивную роль»).

Но гостья с порога кинулась в ванную, долго отмокала под горячим душем, отчего краска со стен ванной взопрела и отваливалась, а потом рухнула на диван. Сказала, что трое суток не спала. Без малейшего намека на секс уснула замертво в секунду. А через час после того, как Альбина уснула, застучал во входную дверь перепуганный Петухов.

Ничего страшного, выпили они литр водки на двоих, перестали ведьму бояться. Решили посмотреть на нее, какую угрозу из себя представляет: пробрались тишком в темную комнатку, запаливая спички, разглядывали спящую. Она спала голая, завернувшись в простыню, но ткань сбилась вниз, обнажив Альбину. Светка впервые в жизни увидела, чтобы у женщины волос на лобке был совершенно белым, как шерстка у кошек. И была крепкая, налитая грудь у той ведьмы, с большими сосками; были длинные светлые, с рыжинкой, ресницы (тушь и краску смыла в душе); твердые, выпирающие, будто бы выточенные из камня, алые губы кривились во сне. Спала она неспокойно, ворочалась, бормотала что-то напряженное. Крикнула «Малгожата, уйди!».

А потом она легла на живот, и они увидели скрученный в два колечка поросячий, гадостный какой-то хвостик, — он еще и шевелился, как отдельный живой червяк. Светка взвизгнула, — Альбина перевернулась на бок и вперила в них широко распахнутые глаза. Узрела она или нет в темноте перекошенные рожи хозяев, неизвестно, но плотная горячая волна ужаса (или иной, непонятной силы) вынесла любопытных прочь, на кухню. Они тряслись, ожидая, что она выскочит за ними, но все было тихо. Тогда Светка решила открыть и третью бутылку Ливиза, потому что трезвые они стали слишком.

Но и на том ночь не кончилась. Напившись до чертиков, Светка полезла целоваться к Птице. Он ей горестно объясняет: дура, ты человек, я птица, физиология не позволит ведь. Светка загорелась, побежала в пустую комнату, разделась догола, распорола подушку и вывалялась в пуху и перьях. К копчику над попкой пластырем страусиное перо приклеила (из театрального гардероба стащила когда-то), — и назад, кудахтать перед Петуховым на четвереньках. Сумасшедший режиссер выпятил грудь, распетушился, заклекотал орлом — и прыг на нее сверху.

Самое смешное да грустное, и малопристойное притом, заключалось в том, что петух поимел новоиспеченную курицу не так, как надо, и с утра у Светы-Офелии одно место сильно побаливало. Но, вспоминая сие переживание, не могла не прыскать от хохота. Раз настроила себя на разврат, то и получила: только зоофилию вместо лесбоса.

Умывшись и накрасившись, она натянула домашние штаны, свитер (было холодно; сволочи из жека все еще не пустили горячую воду в отопительные батареи). Пошла на кухню делать чай. Ей не верилось, что эта Альбина набросится на Птицу или на нее саму, а хвостик — не мистика, бывают такие атавизмы, точно читала где-то. Но лучше, если разбудит, накормит и выдворит пораньше его, от греха подальше. Зашла в комнату-курятник, обустроенную согласно современным вкусам хозяина. Режиссер почивал в углу голого помещения, устеленного двумя толстыми коврами, чтобы не простудился. Спал, сидя на четвереньках, привалившись к стене.

— Петушок, птица Говорун, гули-гули, — ласково позвала Света-Офелия.

Свернутая к подмышке голова Птицы мелко задергалась, выпрямилась на тощей жилистой шее и настороженно покосилась в сторону шума.

— Ну не трясись, это я, твоя кур-рочка, — успокаивающе ворковала она. — Вставай-ка, умоем тебя, чаю с сахаром напьешся. И беги, тьфу, лети, лети на волю.

— Все за страуса держишь, — тут же обиделся Птица. — Я бы выше всех летал, если бы менты ребер не ломали и руки не выкручивали. А где эта... она тут?

— Спит еще, — заверила Света, помогла встать и повела прочь из «курятника».

Дала ему две таблетки анальгина от похмелья, помыла кудлатую голову дегтярным мылом; опасалась, что Петухов завшивел, так как у корней его волос что-то подозрительно белело. Переодела в чистое, настрого приказала не ссать в штаны. Напоила крепким чаем с батоном и со сливочным маслом.

— Ты слышь, не гони ее, осторожненько так выпихивай, или сама сбегай, — перед тем, как уйти, умоляюще шептал Птица. — А то помрешь, кто тогда меня пожалеет и согреет? Не верь, если ласковой и тихой прикинется. Я их видел, ее сестрица тоже плакала, а сама кидалась потом и горло клыками рвала, кровь хлебала. Старичка моего, доброго, умного, меня попугайчиком звал, тоже зверски порешили, глаза выцарапали и в животе дырку пробили. Или полетели со мной, заберемся на деревце повыше, гнездышко совьем! Не хочешь?.. Эх, пропадешь.

— Я буду осторожна, — она чмокнула Птицу в чистый лоб и подтолкнула за порог. Заперла за ним дверь и пошла будить гостью.

Ей очень хотелось проверить: не померещился ли спьяну ночью тот безволосый, розовый, как червяк, хвостик. Но когда Света-Офелия скинула с диванчика оба ватных одеяла, — Альбина лежала под ними, свернувшись в калачик, плотно завернутая в простынь по плечи. Света дотронулась до неправдоподобно белого и чистого, как атлас, плеча: кожа у той была холодная и мокрая. И простынь потемнела от обильного пота, отсыревшие завитые волосы сбились в мелкие прядки и колечки. Альбина рывком села, машинально отстранилась от руки Светы, хмуро осмотрелась.

— Который час?

— Первый час. Ты куда-нибудь спешишь?

— Боюсь, что ко мне спешат, — непонятно буркнула Альбина. — С кем ты меня ночью будила?

— А-а, напились с дружком. Он уже ушел на работу. Хотела похвастать, какая у меня красивая знакомая.

— Красивая... — повторила Альбина и криво усмехнулась. — Сколько, по твоему, мне лет?

— Ну, чуть больше, чем мне, думаю. Около тридцати, — твердо сказала Света-Офелия, лишь слегка покривив душой.

— Мне двадцать два, понятно? — и она ушла из комнаты, не освобождаясь из сырой простыни.

Света пожала плечами, убрала постель и пошла ставить новый чайник. Хотела бы она выглядеть на тридцать таким же образом!..

В ванной Альбина подставила голову под струю ледяной воды. Утерлась полотенцем, застыла перед своим отражением в зеркале над умывальником: долго, встревоженно и с каким-то изменчивым, едва уловимым отчаянием изучала себя. Ей показалось, что за ночь она еще больше изменилась, — постарела!

Еще неделю назад, когда приехала в Питер, она имела стандартные телеса деревенской белоруски и круглое лицо с пухленькими щечками и ямочкой над мягким подбородком. Теперь она похудела на десять-пятнадцать килограммов, и самое главное — ее лицо непостижимо изменилось, приобретя строгие, взрослые и даже изможденные очертания. Натянулась на скулах кожа, опала пухлость щек, увеличились глаза; сеть морщинок тронула все пространство вокруг век, крыльев заострившегося носа и уголков недовольного, а теперь и перекошенного от страха рта.

4. В Питере стремно

С утра густой, серый и слегка даже вонючий туман окутал центр города, Петроградскую сторону и особенно плотно — Васильевский остров. Вроде и заводы стояли холодными и безлюдными без заказов, и черные фабричные трубы не дымили, и река Нева за два последних года «гайдаровских реформ» весьма очистилась и посветлела; но только людям в это утро казалось, что какой-то чад, першащий в горле и выжимающий из глаз слезы, распространился в тяжеловесном мокром воздухе; все спешили побыстрее добраться до мест работы, или вообще не высовывались из домов. А день, между тем, был хоть и темный, да теплый, почти парной. Низкие спокойные тучи черными котлетами обложили небо над Питером и висели неподвижно, лишь слегка клубясь, спускаясь к земле и делаясь еще чернее.

В сквере на Большом проспекте Васильевского совсем не было прохожих. Видимо, и садовники на этой неделе сильно запили (или даже заболели), потому что сквер одичал. Везде валялись сорванные большие ветви, повалились из-за ветра и хулиганов скамейки; прямо в центре сквера, на цветочной клумбе, мокро чернело пепелище после большого костра. И удивительно свежо и молодо зеленела трава. А на длинном, болезненном пруте вишни, посаженном за эстрадой года два назад, но плохо укоренившемся, вдруг высыпали мелкие розовые цветочки.

Одинокая старуха с проворной поскакивающей походкой, наряженная в черную деревенскую юбку и старую серую кофту крупной вязки из козлиной шерсти, с неопрятными распущенными волосами, седыми как дым от костра, бродила по скверу. Старуха бродила, не придерживаясь асфальтовых дорожек и раскисших тропок, вроде как опираясь на длинную палку с заостренным металлическим концом; что-то высматривала в траве и в опавшей листве, которую ей приходилось подолгу ворошить и разгребать.

Наравне с дочерью Ванда нынче сильно видоизменилась. В отличие и в полную противоположность Альбине, — дряхлая, разжиревшая было до полной беспомощности, мучительно и бесполезно жившая злобная развалина вдруг предстала омоложенной, энергичной, полной сил и эмоций. Она вовсе не шлялась без толку и не опиралась на клюку. Железным щупом на конце палки Ванда накалывала мелких прыгучих лягушек и больших жаб с желтыми брюшками, которые кишели в теплой мокрой траве, и складывала живых склизких земноводных в сумку, болтающуюся у нее на животе.

Также ее интересовали синие мелкие поганки с юбочками в оборочку на тоненьких сочных ножках. Ближе к вечеру Ванда устроилась на скамейке в глухом, прикрытом кустами углу сквера, высыпала из сумки на расстеленный кусок скатерти жаб, лягушек и грибы, среди этого скарба лениво плескал узорчатым хвостом маленький уж, ворочались с бока на бок крупные жуки. В сумке нашлась железная терка с ржавыми дырками, и старуха начала протирать добычу на терке: всех шевелящихся, пучивших глаза или хрустящих панцирями особей, пока они не превратилось в серо-красную кашицу. Из мешочков и конвертиков были извлечены семена и корешки, размолотая труха трав тоже замесилась в жижицу. Собрав полученную вонючую смесь в литровую банку, Ванда прихлопнула сосуд полиэтиленовой крышкой. Удовлетворенно крякнула и потянулась. Оглянулась на шорох гравия у ворот сквера: от железной ограды к ней шла насупленная дочь.

— А вот и милая моя пожаловала! — с наигранным воодушевлением, широко осклабя рот с двумя-тремя гнилыми зубами, крикнула Ванда и тут же переменила тон. — Ты, паскуда, где эту ночь шлялась? Чаво, блядские инстинкты не вовремя взыграли? Каждая минута на счету. Одной мне не справиться. Да все равно, сейчас же я тебя, тварь неблагодарную, своими руками придушу. Иди, иди сюда, блядь белоглазая. Руки переломаю, губы накрашенные порву, да глазки вырву, чтоб не блестели...

Дочь, не дойдя до скамьи нескольких метров, встала, молча смотрела на разорявшуюся мамашу. Она переоделась в юбку и кофту, оставив в квартире Светы сексапильные наряды.

— Ты во что меня втравила, гадина? — наконец спросила негромко, таким злым, свистящим голосом, что мамаша осеклась и насторожилась.

— А чего такого?

— Я же старею... Ты молодеешь, гадина древняя, уродина, а я старею. Уже больше тридцати лет мне дают. Волосы полезли, морщины на глазах закопошились, грудь отвисает, кожа посохла и пожелтела. А ты, бесстыжая, вон и похудела, и бегаешь, как заяц на полянке. Даже голос заново укрепился. Ты за мой счет свое время повернула. Тот обряд, заговоры позавчера ты же супротив меня делала! Думала, Альбинка тупая, не заметит и не догадается...

— Альбинка, кровинка моя, да ты заматерела просто-напросто. В тебе кровь взыграла, глянь, какая здоровая да спелая, сладенькая стала! — запричитала, все еще фальшиво улыбаясь, Ванда.

— Замолчи, тварь. Убью, — Альбина протянула к матери руки, странно удлинившиеся в вечернем тусклом свете, и та, завизжав, замахав растопыренными пятернями, стала отползать к краю скамьи, хотя дочь все еще не тронулась с места.

— Не трожь, не выйдет. Меня ухлопаешь и сама тут же сгниешь, шелудивой собакой обернешься... Ну, не лезь, скажу я. Клянусь, сама не знала, что так оно обернется. Или ты порченая, или им сила твоя нужна стала.

Ванда опасливо указала пальцем в землю под собой.

— Ты не психуй, терпи. Исход тебе, чего возжелаешь, все даст в назначенный срок. А обратного хода нет... Если щас уйдешь, свернешь, обе мы и недели не протянем. Нынче ночью самое важное мы должны сделать, а потом, — я нечистью, я Велесом, жизнью клянусь, — какой захочешь, такой и станешь...

— Эх, мамаша, наплевала ты на меня. Если твоему богу угодно станет, ты меня вместо свиньи взрежешь, глазом не моргнешь. Ну, смотри, ведь тем гадам, что наружу с кладбища рвутся, и им на все начхать. А если тебя саму сожрут? Ты хоть немного представляешь, что ждать можно от твоего Исхода?

— Знаю, все знаю. Клянусь, Альбиночка, — старуха в неподдельном ужасе вскочила и замахала руками, приметя, что дочь собирается идти обратно к воротам.

Альбина снова угрожающе замахнулась и зашипела.

— Не шипи на мамашу, — запальчиво крикнула Ванда. — Чего теперь ни болтай, а хода обратного нет! Нам здесь послужишь, тебе зачтется. Иначе тебя первую и достанем. Не скрыться и не отвертеться.

Перейдя на грозное «мы», старуха выпрямилась, сделалась гораздо выше ростом, и голос ее, загустев, стал неотличим от густого мужского баса.

— Сволочь, какая же сволочь, — горько заметила дочь. — Мне во сне этой ночью сестра показалась, Малгожатка. Предупредила, что наплевать тебе на меня, о себе лишь помнишь... Моей жизнью поступишься, чтобы малость перед нечистью выслужиться.

— Ты ей не верь, мне верь и служи. Она при жизни скурвилась, к ворогам переметнулась, силу потеряла. Если бы твои две сестры тут рядом стояли, нам гораздо легче было бы все совершить. Не верь ей, и мертвая напаскудить старается. Сейчас мы с тобою мазью натремся, хорошей свежей мазью, а после землю умаслим, споем, станцуем, и тогда сама увидишь, каких благ тебе будет даровано. Ну, пошли, пора... Обратного хода нет, нет, или в старухах дохни, или долг свой, веру свою, судьбу исполни. Пошли же!

Старуха подхватила сумку и заскакала прочь, к деревянной эстраде. Дочь побрела следом за ней, все еще кривясь от злости и сомнений.

Они разделись догола на свежевскопанной могиле, за кустами сирени и колючего шиповника со спелыми красными плодами. Ванда черпала склизкую, омерзительную на запах и на ощупь мазь из банки, делилась с дочкой и мазалась сама, старательно и истово, — темня руки, плечи, живот, бока, ляжки. Все покрылось густым и черным, как вакса, составом; обе женщины превратились в пахучие, черные болотные фигуры.

— Жжет. Огнем кожу печет, — сказала испуганно Альбина.

— Значит, хорошо. Что-то умеет твоя мамаша, — гордо откликнулась старшая ведьма.

И начала пританцовывать, сама же и подпевая-завывая. С ногами враскорячку, похлопывая себя по жирным, до пупа отвисшим грудям, плюясь и мелко, неразборчиво матерясь, она с хохотом прыгала по могиле, взрывая землю босыми ступнями. Она молилась и будила своих идолов. Альбине тоже захотелось танцевать, она было гикнула, дернулась; но кожу припекало все сильнее, боль огненными змеями заскользила вверх по телу, проникла в лоно, в рот, в глаза и уши, воспалила мозг. Альбина вскрикнула, как подстреленная птица, и упала в обмороке на сырую горячую землю.

Боль притупилась, будто изломав свои наконечники об ее тело; огонь теперь слабо тлел по всей коже. Она открыла глаза и увидела эти искры и голубоватые угли, покрывшие склизкую черную поверхность ее тела. Над ней склонилась старая ведьма, хлопоча и наговаривая длинные и страшные заговоры. Старуха достала из сумки новый сверток, покидала его с ладони на ладонь. Альбина попыталась шевельнуться, но ее члены оказались парализованными.

— Отступить хотела, сучка? Не вышло, все исполнишь. В моей ты власти, — моя кровь, как дала тебе жизнь, так ею и воспользуюсь, — бормотала ее мать, лихорадочно суетясь и блестя выпученными, точь-в-точь как у убитых жаб, глазами.

Альбина почуяла вонь и узнала, что держит в руках Ванда. С того дня, когда они приехали и бродили по городу, по приказу матери она отлавливала с помощью удавки и куска колбасы бродячих сук. Старуха вырезала у еще живых собак детородные органы, перекручивала на мясорубке и замешивала фарш с добавлением трав и семян. Вонь от этого протухшего фарша теперь шла неимоверная. И эту смесь, это мертвое кровавое тесто старуха начала лепить на Альбину, на ее зажмуренные глаза, в уши и в нос, во все отверстия на ее теле... И тогда Альбина с досадой, со страхом почувствовала, как все исчезает, все становится невидимым и неважным, кроме одного желания... В ней накалялась, зазвенела дикая похоть.

Ее забила дрожь, тело задрыгалось, как в припадке падучей. Она не могла видеть, как дрогнула и заскрипела задняя стена эстрады. Щелкнул бетон фундамента, высвобождая в себе огромную щель. Из щели, откуда-то снизу, выперли длинные мощные корни — узловатые, толстые, с белыми и желтыми подвижными отростками и нитями на концах. Корень жадно тянулся к голому пахучему телу Альбины, корень буквально на миг обвил ее, стиснул в два-три обмота, легко проник в нее, как опытный любовник, а потом одним рывком отбросился в сторону...

Она вскочила, не обращая внимания ни на дрожащее здание эстрады, ни на радостные вопли старухи, и нагая, обожженная, побежала прочь. Там, за хмурыми цветами на клумбе, возле чугунных узоров ворот она углядела черную фигуру прохожего мужчины. Взвыла, что-то крикнула зазывно хриплым, придушенным от желания голосом, и кинулась к нему, готовая то ли раздеть, то ли разорвать его на части.

А за спиной бегущей, на рушащемся помосте эстрады, танцевала голая черная старуха, и хохотала, пела, кричала радостно и страшно.

Покинув той же ночью дом ксендза (выпрыгнул в окно второго этажа) колдун почти сутки блуждал по городу Петербургу. Какое-то время ему было не по себе: удивлялся, что, попав в город детства и юности, он не испытывает ни умиления, ни грусти, ни любопытства. Город был суетлив, холоден, мрачен. Плотная кисея облаков на небе, мелкий дождь, сумрачные лица прохожих, кутавшихся в надежные осенние покровы.

Громоздились темно-зеленые базальтовые колонны Казанского собора, будто бы ноги исполинского гиппопотама. Колдун поежился, глядя на кресты маленького несоразмерного храма позади колоннады, вспомнил, как его корежило в доме ксендза. От зрелища развешанных там на стенах распятий и дешевых лубочных иконок, вперемежку с фотками польского папы из Ватикана, колдуна начало тошнить, разболелась голова, и будто бы песку в глаза щедро понапихали вороги... Сердце бухало, он стал ощущать себя древней рухлядью, наспех склеенной из обломков... А ксендз даже не предложил коньяку выпить для согрева и от мигрени, хренов падре! Вот православный батюшка, из церковного подвала, тот всегда угостит. Ах да, колдун запамятовал, — старик окочурился.

Колдун переулками вышел к Исаакиевской площади. Едва светало. На площади мелькали вспышки фотоаппаратов в руках какой-то ретивой группы туристов, спозаранку начавших осмотр достопримечательностей города. На плитах и брусчатке кормились жирные, ленивые голуби. Колдуну показалось, что, едва завидя его, птицы спешат вспорхнуть и, плеща неуклюжими крыльями, перелететь подальше. Он почувствовал себя оскорбленным.

Мелко и лениво плескалась под гранитным парапетом темно-зеленая непроглядная вода Невы. Его вдруг зазнобило, — от реки, как встарь, все еще пахло опасностью и смертью. Он даже прощупал цепким взглядом речную скомканную гладь, но ничего подозрительного не качалось на волнах. Все же ветер приносил сладкий запах разложившегося мяса утопленников. Кричали, пикируя над ним, бело-серые чайки с загнутыми черными клювами. Колдуну захотелось пить, денег не было, и он даже не знал, какие нынче у них в городе и в стране деньги, а ворожить, внушать что-либо продавцам в кафе или в продуктовых магазинах он не хотел. Он считал, что случайно здесь присутствует, и ему нельзя обнаруживать свою силу, — слетятся напасти, как мухи на дерьмо... Но почему так галдят и злобствуют речные птицы?

Не без внутреннего сопротивления (не испуга, но малоприятного ощущения опрометчивости) он по мосту Шмидта перешел на Васильевский остров: ощетинившийся мачтами пришвартованных кораблей, с зелеными и коричневыми старыми домами, с дряблой зеленью плохо постриженных лип и ясеней на набережных, — остров лежал перед колдуном, как мудрая спящая черепаха, копящая силы перед отплытием в морские пучины.

Желтые строительные леса прикрыли церковь на набережной. Лишь главный купол, выкрашенный голубой краской, возвышался над ними да мигала электрическими огоньками богоугодная надпись над входом в зал для службы. Там, в подвале, коротали они с попом ночки. Теперь там новый настоятель, наверно, такой же упитанный и спокойный, как тот падре; гудят на хорах басы, тренькают старушечьи дисканты, поп машет кадилом, налепились диковинной порослью восковые свечки под распятиями и аналоем... Вот бы старик радовался, ему для счастья именно этого не хватало, — чтобы его церковь ожила, заполнилась страждущими и молящими бога. От запоя, вероятно, дуба дал. А как боялся смерти, иногда напьется и шепотом возопиет: погублена моя душа, нет мне спасенья! Нет же, его убили! Убили те самые бабы, девки, те ведьмы, купальские вроде; он же с ними тоже встречался в этом городе. Совсем сдурел, — он жил с ними, он любил одну из них, он вырос рядом с семейством Ванды в одном старом дворике. С покосившимися тополями, с помойной кучей, чадящей трубой над приземистым сараем котельной... Наконец-то он вспомнил: во всем был виноват злой, изъеденный временем и собственной черной силой истопник. Истопник и его огромный кот, любитель жара у печи. В чем же «во всем»? Неважно, незачем теперь вспоминать подробности, это тягостно, будто бы в трухе и в паутине нащупываешь прогнившие нити, все еще связующие тебя с собственным детством, чистыми помыслами, людьми, даровавшими жизнь. А как иначе вспомнить этот город, себя в этом городе, то самое юное, стенающее создание, которое блуждало, пряталось, отчаивалось на этих улицах, под этим небом? Нужно вспомнить, чтобы воскреснуть, чтобы ухватить свою забытую сущность, память, себя первозданного.

Он припомнил: вот тут, за углом, должен стоять похожий на брошенный роем прогнивший улей красно-коричневый дом с облезлыми гипсовыми атлантами, согнутыми в три погибели под вычурным портиком дорического ордера. В проклятом городе колдуну было невозможно прогуляться в покое и неведении — прошлое, как осьминог, хватало и притягивало клейкими щупальцами из-за каждого угла, из людных полуподвальных магазинчиков или провонявших мочой и калом овальных арок.

Что же? — протекающая, как избитый дыроколом лист фольги, память? мутная, как болотная река, и густая, как текущая по трубам в залив фабрично-заводская жижа, его тоска? или все-таки скрипучая, долбящая в виски зазубренными лезвиями старых ножей боль? — что-то вырвало у колдуна из этого нового дня на черепашьем острове, прикованном мостами к материку, несколько важных часов.

Он очнулся сидящим на покошенном газоне, скрюченные морщинистые пятерни зарылись в сырые порезанные листья одуванчиков и подорожников. Рядом, на прямой асфальтовой плоскости Большого проспекта, сверкали ближними фарами и обдавали его клубами прогоревшего бензина проносившиеся автомашины. Он резво поднялся, тревожно оглядываясь. Колдун не мог, не должен был забывать, где и как он провел время с утра до вечера, но это случилось. Он поднял глаза на черные тучи, обложившие небо, удивился, как это не прольется из них вода. И вдруг пошел дальше, вроде бы в никуда, нимало не заботясь о цели и верности нового перемещения. Таким блуждающим макаром он оказался у решетки, ограждающей сквер за больничными корпусами, возле 25-й линии. Под его башмаками что-то захрустело: щепа от измочаленных и погрызенных кольев устилала тротуар перед закрытыми воротами. В парке горел лишь один бледно-синий газовый фонарь, чей мертвенный фосфорный блеск выхватывал из тусклого мокрого полумрака, из сомкнутых черных стволов деревьев пустой проем аллеи с плохо различимым дощатым помостом эстрады. На далекой сцене копошилась грузная женская фигура. Колдун понял, что там танцует пожилая тетка. Вскоре тетка исчезла со сцены.

Колдун какое-то время неподвижно стоял перед чугунной решеткой, всматриваясь в темнеющее нутро сквера, смутно начиная ощущать, как зарождается, плодится, кишит и чему-то радуется в тамошних зарослях кустов, елей, кленов и берез неведомая и бурная жизнь. Это не были хорошо знакомые ему по лесу существа, это не походило на карнавал худосочной блеклой нечисти в сырых питерских дворах: он ощутил что-то более древнее, сильное, первородное, какое-то буйство никогда не виданных им сил.

В считанные секунды окончательно канул в чернильную тьму вечер. В черном воздухе, густом от влаги и от мельчайшей вибрации бьющей из сквера энергии, прямо под носом у колдуна вспыхнули гирлянды маленьких прерывистых огоньков. Он нагнулся, всматриваясь: по прутьям решетки ползали крохотные жуки-»светляки», и их сомкнутые фиолетовые надкрылья испускали бледно-лиловое сияние...

Урна, притулившаяся по ту сторону ограды у ближней от входа скамейки, вдруг пыхнула (как неразличимый во мгле рот уличного факира) беззвучным облаком огня — пламя распростерлось рваным ярко-красным лоскутом, оторвалось от урны и исчезло в выси. А урна занялась тихим и мерным, как у газовой конфорки, пламенем. Колебались аккуратные язычки голубого огня. Что-то звучно хрястнуло в сыром воздухе, будто перекусили свежую кость — это лопнула металлическая дужка замка на петлях ворот; дрогнула и скрипуче отворилась одна их створка, приглашая войти колдуна.

Более всего его удивляла невраждебность, какая-то величавая и безмятежная сила того, что зарождалось в сквере. И он почти без борьбы с собственными сомнениями сделал несколько шагов, пока не оказался внутри ограды. Тут было гораздо теплее. В лицо ему горячим порывом ударило что-то смрадное, спертый и горячий клуб воздуха. На миг он смог вспомнить себя мальчиком, дошкольником, ходившим в кружок юных натуралистов при Ботаническом саде: там была клетка с огромным пегим козлом, и тот брыкливый самец с закрученными рогами вот так же невыносимо вонял, ребята обходили клетку за несколько десятков метров. Колдун вынужден был засмотреться на бугристый, покрытый трещинами и заплатами асфальт дорожки, убегавшей к эстраде. Мириады насекомых покрывали асфальт: жуки, муравьи, гусеницы и барахтавшиеся нелетучие бабочки, тараканы, пауки, черви, лесные серые клопы и красные клопы-»солдатики», мокрицы и совсем меленькие древесные жучки с узенькими крепкими тельцами... Они кишели там беспорядочно, бестолково, даже не пожирая друг дружку, и весь этот разномастный поток живой плоти понемногу передвигался в сторону эстрады.

Колдуну показалось, будто в цветочных кустах на клумбе трещат и сминаются стебли, обозначая притаившихся там крупных, осторожных и наверняка хищных животных, следивших за осторожным колдуном. Из кустов выкатился (словно его в тесноте невзначай выпихнули соседи) игольчатый мягкий шар, ловко развернулся и стал огромным старым ежом, с длинными белыми ушами, прижатыми к сероватым иголкам, подвижной черной бусиной носа на узкой сердитой морде. Размером он был с упитанную домашнюю кошку — смешно фуркал и оставался бы милым, если бы не присел на миг на крохотные задние лапки, не приподнял узкую морду и не окрысился хищно на колдуна, блеснув мелкими острыми зубками, — после чего на всех четырех ножках побежал в сторону от аллеи, к прутьям шиповника.

В глубине сквера послышался, усиливаясь с каждой секундой, треск и грохот. Это разваливалась обшивка одной из стенок эстрадной «раковины», доски сыпались вниз, сминая кусты и разлетаясь по асфальтовой дорожке. А на месте стены вынырнули и отряхнулись, вскипев в свете фонаря яркой молодой зеленью листвы, тяжелые и гибкие ветви дуба.

Он понял, что произошло: восстал из кладбищенской земли, из-под гнета многовековых пластов глины, мусора, запретов священный дуб языческого кровавого идолища.

Кто-то вынырнул из-за порушенной, осевшей набок эстрады и мягкими прыжками побежал по аллее в сторону колдуна. Это была обнаженная женщина. Фонарь высветил ее худое, сильное и молодое тело с блестящей темной кожей: мерно качалась от бега крупная упругая грудь, развевалась за откинутой головой копна светлых кучерявых волос. Она вроде бы бежала изо всех сил, забирая руками воздух, выбрасывая далеко вперед длинные ноги с сухими напрягшимися мускулами, широко раскрыв яркий рот. Но приближалась очень медленно, словно бы барахтаясь в уплотненном ярком воздухе, почти не касаясь босыми маленькими ступнями парящей земли.

Колдун не успел толком разглядеть бежавшую, потому что его заставило развернуться в другую сторону и приготовиться к защите чье-то рассерженное шипение, похожее на гусиное, но громче, злее и опаснее.

На верхушку двухметровой ели снизу карабкалась птица, прогибая юное деревце и грузно качаясь на приспущенных хвойных ветках. Во всяком случае, шипящее зверье обладало и крыльями — короткими, с выступающими пучками длинных маховых перьев по краям. Крылья суматошно бились о воздух, помогая массивному телу сохранить равновесие. Оперение их было ослепительно-алым, светящимся, как раскаленные угли в топке. На неестественно длинной и, судя по переливчатому блеску, чешуйчатой шее сидела плоская змеиная голова, увенчанная большим петушиным гребнем, набрякшим от гневной крови. Покачиваясь на метровой гибкой шее, змеиная голова существа вытянулась в сторону замершего колдуна, демонстрируя черное раздвоенное жало. Размерами пернатое превосходило любого крупного лебедя, если не страуса, а ее плоская башка была не меньше двух кулаков дюжего мужика. Высвободился из хвои ее хвост, также напоминающий змеиный: чешуйчатый, толстый и короткий, раздвоенный на конце. Обоими концами хвост ловчил покрепче ухватиться за ветки, помогая пернатому выбираться на верхушку ели.

А оказавшись сверху согнутой ели, птица одним тяжелым прыжком сорвалась с нее, шумно и часто захлопала коротенькими, сверкающими алым оперением крыльями; в полуметре от асфальта превратила падение в полет, неуклюже загребая мощными когтистыми лапами и свивая шею в переливчатые кольца. Она полетела к высвободившемуся дубу. На лету ее змеиная башка несколько раз оглядывалась на колдуна, громко и презрительно шипя. Ель, все еще раскачивающаяся, дымилась. На верхних ветках обугливалась желтыми огоньками хвоя.

Колдун и раньше имел представление о Гад-птице, или Гад-курице, встречал описание в монастырских книгах, которыми потчевал его одно время спившийся священник; более того, в глухом болоте, километрах в десяти от своего озера, разок даже видел такую же. Но лесная пернатая гадина сильно проигрывала этой и размерами, и злобой: как куропатка несравнима с филином или огромной болотной выпью...

Тут же в него, все еще ошарашенного, ударилась с разбегу всем телом и повалила навзничь на асфальт та самая обнаженная женщина. Она в падении успела вцепиться в него руками, обвить ногами, прижаться твердой, как литой каучук, грудью. Густой резкий запах, исходивший от ее блестящего, чем-то намазанного тела, наподобие нашатыря, защемил и обжег колдуну ноздри; залепились мокрой пеленой глаза, и дикая горячая волна ее желания растопила его разум.

Болезненная, нестерпимая конвульсия скрутила все его тело, каждую напрягшуюся, звенящую мышцу. В несколько мгновений он сам распалился настолько, что, опережая ее проворные руки, высвободился из одежды, раздирая на себе штаны, рубашку, стягивая исподнее белье. И, высвободив пах, не целясь, не разглядывая женщину, одним судорожным рывком на хриплом вдохе вбил в ее тело свой чудовищно напрягшийся рог, — и закричал с ней одновременно, от боли и от счастья соединения...

А она впивалась жадными, сосущими губами в его бородатый рот, хватала и теребила в нетерпеливой ярости зубами кожу на его лице, руках, потом залепила ладонью его лицо; перекувырнулась вместе с ним и оказалась сверху, почти до боли сжимая ногами его бедра; все это время неистово дергалась, домогаясь окончания.

Будто бы потаенная нахрапистая рыба с плоскими зубами накрепко ухватила пастью его естество, — продвигаться в той пасти было так трудно и больно, что каждый рывок женщины давался колдуну с переливами боли, пока он погружался в глубину ее чресел. Изнемогая, успел-таки вдохнуть горячего воздуха, собрать в пучок все мышцы живота, и наконец-то выпустил из себя в чужую, раскаленную и мокрую от страсти плоть прерывистый фонтан белого семени.

Сразу после этого колдун вырвался из чуть ослабевших липких объятий женщины, все еще сотрясаясь в судорогах оргазма. Откатился в траву на обочине асфальтовой дорожки, оглушенный и совершенно обессиленный. Сочились секунды. Стекал с лица пот, также сочась из подмышек и с груди, пропитывая распахнутую рубашку и черное пальто, сбившееся в комок за спиной. Приятно холодил взмокшие волосы и мокрый лоб слабый ветерок.

Едва придя в себя, он приподнял с травы голову, огляделся. Уже потух фонарь возле эстрады, едко дымилась серая бетонная урна. Он не обнаружил рядом с собой никакой голой женщины с крепкими жадными губами и тесным раскаленным лоном. Лишь несколько зверьков с шишкообразными головами, мохнатыми короткими тельцами и узкими, как у муравьедов, рыльцами торопливо, урча и грызясь, лакали лужицы и капли его семени, пролитые при соитии на асфальт.

— Это была ты, Молчанка! — колдун в запоздалом отчаянии бил обоими кулаками по мокрой путаной траве, несколько напугав зверьков с мокрыми рыльцами и длинными языками. — Это была ты... Выйди, покажись! Стерва, пальцем тебя не трону, дай взглянуть лишь... Молчанка, я хочу увидеть тебя.

Никто не собирался ему отвечать. Мохнатый зверек с липким мокрым рылом, независимо пробегая мимо лежащего колдуна, слегка царапнул его ногу когтистой лапой. Где-то в плотной черной глуши сомкнутых деревьев забила крыльями и недолго, почти удовлетворенно прошипела Гад-птица, после чего в сквере воцарилась тишина. Он стал догадываться, что дело сделано, ждать в сквере этой ночью больше нечего. Его заманили, одурачили, им попользовались, а теперь он брошен ими как ненужный предмет. Ведь был момент, когда он ослеп и оглох в своем омерзительном экстазе, — и даже тогда сквер не удосужился умертвить или отколошматить глупого наивного колдуна. Колдун встал, застегнул рубашку и брюки, чувствуя, как его начинает колотить от похолодавшего ветра и от гнева.

Уже светало на востоке низкого неба. Сквер все еще обмирал, стихал, остывал. В черных шумливых кронах, в сплетенье острых оголенных сучьев и мешанине мокрых погнивших листьев, в густой завязи кустов, свалянной траве и опавшей листве словно затаивалась, засыпала до новой ночи и нового буйства возрождающаяся древняя нечисть.

Когда мужик в черном пальто исторгнул в нее горячее густое семя, и семя густой кислотой расплескалось по ее влагалищу, тогда Альбина застонала и распахнула глаза. Наваждение похоти исчезло вмиг, бесследно, — она отжимала от себя чужую косматую голову с зажмуренными глазами, утонувшими в морщинистых складках глубоких глазниц.

Человек повалился назад, прочь с ее раскоряченного тела, все еще пребывая в экстазе. А она, взвизгнув, узнала в атакованном ею прохожем колдуна, затряслась от страха и от ненависти (еще неотчетливо понимая — к нему или к матери, или ко всем) и кинулась бежать прочь.

И, укрывшись в дальних кустах бузины, она изошла всем, что смог выдавить и выплеснуть из себя ее организм. Желтая рвота, жидкое дерьмо и пенистая моча смешались в одну лужицу. Из смеси выныривали и расползались длинные белые черви с крупными головками и круглыми глазками без век. Черви мгновенно вгрызались в землю, исчезая на глазах, а когда Альбина схватила одного, тот взорвался в ее кулаке, как стручок гороха, снова окатив ее измазанное и измученное тело зловонием. Во всяком случае, поняла она, это были не глисты...

Она взвыла, пробежалась, вертя головой. Нашла у деревянного ящика с песком брошенную метлу (обломанный черенок с уцелевшими прутьями в расхлябанной связке), просунула метлу между ног и пружинистым прыжком вознеслась вверх, к черным тучам, к холодному чистому воздуху и густому пару, которые смыли всю слизь, весь пот и смрад с ее худого измученного тела. Свистел ветер, в дырах облаков блистал огнями Эрмитаж, крепости, жилые кварталы; вдали метались зигзаги желтых молний; кричали шнырявшие в потоках воздуха птицы. Она поняла, что с ней проделали, — какого зародыша ей предназначили мать Ванда и идолы Исхода выносить в себе, — новое дитя Исхода. Ни кричать, ни протестовать, ни даже плакать она не могла, лишь ледяной холод помогал ей пестовать свое обреченное, бесконечное горе.

— Откуда ты взялся?

— Вот, понимаешь ли, мальчуган, отпустили меня на часок. С условием, конечно: пообещал пивка свежего или поллитра белой достать. А тут гляжу — рассвет, и день выходной нынче. Так что не выйдет.

— Здесь с выпивкой уже без проблем. Ларьки круглосуточно отпускают, и супермаркеты опять же. Пиво в банках, водка финская и немецкая. Если, конечно, у тебя деньги и материальное обличие найдутся.

— Шучу я, шучу. Нам не до выпивки там.

— А где там? Старик церковный, кореш твой, все Сведенборгом-духовидцем зачитывался, верил, что тот правильно места отдаленные описывает. Жарили тебя или потрошили? Что меня ждет?

— Как бы попонятнее, и не проболтаться притом, потому как негоже... Тоскуем мы там, почти самостоятельно и добровольно. Томимся. Паршивое это занятие, мальчуган, особливо ежели навсегда. Гарантировано. Я на тебя временами мог поглядывать. Дивился, правду говорю, как ты тут порезвился в этот срок. Под конец лишь скурвился, но я не виню.

— Так ты за мной пришел? Я не боюсь, я даже рад.

— Не совсем. И оставь дурацкую манеру задавать прямые вопросы. Видишь, как меня трясет и мнет от них. Наперво передаю тебе привет от твоих родителей, и от папаши, и от мамаши.

— Зачем? Я их не помню.

— Мне ведь без разницы. Наказали, передал. Во-вторых, честно скажу, иначе теперь не могу: тебе пора закругляться. Ты в силах продлить эту тягомотину, вот ведь какой здоровенный да страшный стал. Черным-черно все в тебе. Даже я таким не был. Можешь, как консерва на полку подвала, лечь в своем лесочке и протянуть еще сотню лет замшелой колдобиной. Не стоит этого делать. Судьба твоя определилась, но не завершена, концовочку сбацать осталось. Шаг — или в пустоту, или к нам, или...

— Я уже понял, что ты явился опять подбивать меня на разборки и драчки. Мне насрать на ваши дела: твои, ведьмины, поповские. А ты все никак не уймешься. И кто я им, разбуженным, сам посуди? Соломина, мураш, козявка.

— Сила не определяется количеством, а результат не определяется силой. Важна лишь цена. Сними с шеи шнурок с оберегом. Если помнишь, поп тебе его от меня передал. Там камень завернут. Надо проглотить камень и идти к ним, сам знаешь куда. Можешь и не идти. Правильно говорили: направо — головы не сносить, налево — в живых не остаться, а прямо — сгинешь бесследно. Этот шаг хуже всего, если не готов. Если не касается и не греет, то выброси камень, рыбам скорми.

— Наверно, выброшу.

— Твой выбор. Самое последнее: не убивай мою дочь.

— Елы-палы, я ведь так и понял, что Альбина твоя.

— Да, моих кровей, и каяться тут поздно. Ты тоже кой-чего наплодил, колдун.

— В ней мое семя, а я не хочу, не позволю, чтобы кто-то еще повторил меня, мою проклятую судьбу. Слышишь?

— Да, да, — голос стал глуше. — Но там без тебя выправится. Успей свои дела завершить. Прощай...

— Стой, — крикнул колдун. — Мне столько всего надо сказать! Я двадцать лет ждал встречи, я вызывал тебя, а ты, хитрый лис, не соизволил явиться. Я все отдал вам, весь истратился. Был ли смысл? Или моя жизнь для вас, для них, для этой зевающей бездны, стихии, ничего не значила? Что, зачем вы со мной проделали? Во что я превратился, что стало с теми, кого убил и кого убили из-за меня? Зачем все было нужно? Ведь им, тем, кто ползает по этому асфальту, сидит в этих кирпичных и бетонных коробках, им этого не требовалось, они и Исхода просто не заметят, как не заметили, что он грозил, что он начался. Я был добрым, я любил почти всех, я на многое надеялся, ждал. Искал людей, искал хорошего дела, искал разума и пользы. Что я нашел? Дано ли мне успокоиться? Кто простит меня? Зачем подвиги и свершения, если они причиняют столько страдания, обрекают на одиночество и на проклятия земли и неба? Ответь же, адская душа. Ответь, кочегар, или я сумею дотянуться до твоего забвения и вырвать тебя сюда, чтобы ты корчился и сох и взывал к небу рядом со мной!..

Большой белый клуб дыма, повисший среди корявых стволов старых тополей, как приспустивший и измятый воздушный шар, начал быстро рассеиваться и терять выпуклое, громадное изображение лица старого истопника Кузьмича. Лицо то в продолжение последней речи колдуна уже приняло равнодушный, как у глухонемого, вид. А потом клуб дыма распался на прозрачные струйки и расползся по скверику двора. Колдун понял, что остался неуслышанным, выругался и тяжело поднялся с бордюра пустого, замусоренного фонтанчика, где и сидел во время диалога с призраком.

В разбитом сифилитичном клюве мраморного дельфина, или похожей на него рыбы, сохранилось немного дождевой воды. Он умылся и попил из горсти, — горло от непривычно долгой и страстной говорильни пересохло и болело. Как же он ждал этой встречи, как же он мечтал выговориться. Сам забыл, а когда истопник заявился, вспомнил — и теперь его трясло от досады, что не успел, остался не выслушанным; в голове все еще трещали длинные предложения, ругательства, крики с множественными восклицательными знаками.

Родной двор его был неубран и неуютен, нынешняя дворничиха явно пофигительски относилась к работе. На месте котельной был пустырек. Дом его обветшал еще больше, большие куски коричневой штукатурки осыпались, оставив обнаженные кирпичные раны. Надо было уходить. Ах, до чего же он был раздосадован.

Он почти дошел до круглого проема арки с отворенными воротами, когда сзади и сверху что-то затрещало. Как выяснилось, во дворе была назначена еще одна встреча.

В узкой развилке у верхушки самого старого и высокого тополя сидел, втиснув тощий зад и держась лишь ногами, худой мужичонка с копной пегих волос вместо шапки. Вытянув длинную шею и опасно свесившись с веток, он с выражением огромного любопытства на грязном, загорелом лице наблюдал за колдуном.

Колдуна взбесило даже не то обстоятельство, что какая-то древолазающая сволочь подслушала разговор с духом истопника (и нутряные вопли самого колдуна), сколько место, облюбованное мужичком — это был его, колдуна, любимый тополь в его родном дворе. Колдун хладнокровно, не сводя глаз с любопытствующего, нагнулся, подобрал с асфальта короткий, увесистый сук, сшибленный когда-то ветром, в два прыжка подскочил под тополь. И сильно, метко запустил оружие в заверещавшего Птицу. Палка щелкнула о тощий зад высокосмотрящего. Птица жалобно вскрикнул, неловко дернулся и полетел вниз. Прямо на злорадствующего колдуна, которому пришлось принять упавшего на руки, будто новорожденного акушерка.

— Достал ты меня! — заорал колдун вместо приветствия покатившемуся по мокрой, черно-желтой листве сумасшедшему. — Все, решено, сейчас обратно в человека тебя превращу!

Оглушенный Птица только лишь и успел, что жалобно, неразборчиво запричитать, застенать, — а колдун уже склонился над ним, двумя руками вцепился в воротник серого пальтеца и начал выкрикивать заклятья. Тут же в две арки влетели холодные вихри, закружились листья, затрещали облезлыми кронами старые деревья. Стало темно, холодно, страшно.

— Говорю Егорий с месяцем ноябрь, а слышанное сохраню. Узреть солнце и увидеть думая свет, с поклоном на четыре ветра, на черную землю, на зеленый лист говорю: Посвети сюда, солнце, посвети сюда, проткни это (твердый сухой палец колдуна уткнулся в согнутую спину Птицы) семь раз, ибо девятью дарами живо сущее. Следом злости-зависти выйдет вниз, пище хлебу и воде рот мой страстен, языком моим ощущаю, ноздрям дыханию путь даю, два уха для слушания тебя, и свету твоему окном глаза мои, освети ж и проткни и поставь это...

И оказалось, что всего-то и требовалось, чтобы разгулявшийся ветер на миг отодвинул край черного облака; выглянуло и коснулось золотистым, даже робким лучом солнышко Птицу, в страхе ползающего по мокрой листве, — и тут же стих, замер он.

— Встань. Ты вспомнил, и теперь ты человек, — сухо заявил колдун, поднял над головой лежащего сомкнутую ладонь, и вслед за ней поднялся заплаканный Петухов.

— Ну так вспомнил? — помолчав, более мягко спросил колдун.

— Слышь, Егор, а нахрен ты заново вывернул меня? — спросил мрачно Петухов.

Колдун молчал. Петухов оглядел свои брюки, рубашку, пальто. Покачал головой в некотором удивлении.

— Ох, и воняю же я. Будто на меня десять котов гадили в течение недели.

— А ведь ты и так давно перестал верить, что ты птица, — вдруг высказал догадку колдун, и лицо его смягчилось в гримасе, означавшей ухмылку. — Ты прикидывался. Столько лет прошло, а заговорил я тебя тогда так себе, в лучшем случае на год.

— Ври да не завирайся, — поспешно и бесстрашно сказал Петухов, на всякий случай загородившись от колдуна рукой. — Я и сейчас птица. Я несчастный пернатый человек, которому опять напомнили об уродстве и кошмаре, в которое погружено его существование. Наверно, ты разучился над людьми колдовать. Одичал совсем.

— Ты человек, я даже вспомнил твое имя — Петя. А будешь дерзить, я тебя в крысу превращу.

— Нет, лучше сделай меня обратно птицей. Я тут среди них, — проситель описал широкие круги вокруг себя, — не выживу. Глянь, везде упыри, ведьмы, вороны, крысы, шишиги. Братва людишек, как свечки, гасит, менты от злобы и водки распухли, тоже бьют. Вот старичок священник, он был хорошим дядькой, так его и укокошили. В сквере том старуха и девчонка укокошили. Повалили наземь, а земля-падла старика корнями, ветками, руками, мордами безобразными ухватила накрепко. Старуха стала из уха мозг высасывать, а священник, даже серое вещество теряя, продолжал молиться! Потом старая ведьма еще и крест ему в брюхо воткнула, так что кишка вылезла. Видишь, никак нельзя теперь человеком жить.

— Ну так живи, кем хочешь и как пожелаешь, я больше ни при чем, — брезгливо объяснил колдун.

— Егорка, не уходи, выслушай. Ты ведь знаешь, как важно всем, чтобы их выслушивали полностью. Ты преврати меня в новую, в летучую и долголетнюю птицу. Вот грач — крепкая, смелая птица, или галка, или ворон лесной, черный, важный, тоже толковая сущность. А я тебе в обмен страшную тайну открою, даже среди птиц не все осведомлены, такая это важная птичья тайна! Сегодня какое число? Не знаешь, кочка ты болотная, а я знаю. Сегодня седьмое ноября, красный день календаря. И птички между собой щебетали: валите подальше, ребята, потому как назначено в воскресную ночь, в красный день календаря, поминальное воскресение. И начнется воробьиная гроза. Я толком не знаю, какая она, воробьиная гроза. Но все птички страшно волнуются, а те, что поблагородней да почище душами, те подальше с острова и даже из города улетают. Глянь в небо — одни вороны серые каркают, да чайки хищные носятся, мясца трупного сладкого поджидают. Давай, Егорка, в аистов превратимся и улетим в деревню глухую. Будем на столбах, в мягких теплых гнездах сидеть, птенчиков высиживать. А потом на зиму в Африку, там так тепло, так красиво, там носороги и слоны, и львы вместо братвы, вместо ментов, вместо нечисти...

— Скажи, Петухов, посмотри на меня внимательно, подумай и потом скажи: ты и впрямь уверен, что я тот самый Егор? — спросил, явно не слушая горячившегося режиссера, колдун.

— Зачем мне сомневаться? — пожал плечами грязный и вонючий «оборотень». — Ну, старый ты стал, почернел да поседел. Знаешь, у тебя теперь типаж просто охренеть, такой дикий, злобный! Кайф! Но я тебя среди тысячи злобных и старых типажей отыщу. Ты у меня Призрака играл, и как играл! Ты в моем лучшем спектакле лучшую роль исполнил. Как вы с ведьмами по сцене бегали, у тебя из глаз молнии сыпались, а Фелиция тебя на занавесе факелом поджаривала... Ох, шикарные воспоминания, мой друг. Даже в любом обличии, даже ночуя в туалетах и выбирая куски протухшей колбасы из помойного бака, я все одно горд и счастлив как постановщик лучшего «Гамлета» на земле.

— Ты молодец, Петухов. Ты все помнишь. Как бы я хотел иметь такую же память и такую же уверенность в смысле всего творимого, — задумчиво сказал колдун, и даже сел, даже прикрыл глаза ладонью, так его взволновали россказни воодушевленного Петухова.

— Это ерунда, что помню. Я вот тебе предлагаю сперва улететь подальше, в сытое теплое местечко, а затем написать в соавторстве пьесу про двух гордых и одиноких птиц. Птицы реют в черном космосе, им сверху видно все, все страшные дела и горести, а они все равно возвращаются на землю и все равно верят в бога.

— В бога? — переспросил изумленный колдун.

— А как же! Среду, нравы птичьи я лучше всех знаю. И я так режиссуру сбацаю, ты таким звездным премьером подмостков выступишь, и это будет такой спе-кк-так-кль! Все вместе — театр гиньоля, Арто, Питера Брука и Хармса с Введенским, и еще русского похабного фольклора. Светка моя курицу сыграет... Ох, как это красиво... Соглашайся, взметнемся в мир чистого, гармоничного искусства сцены, и ничего иного, земного!

Колдун почти по-петуховски склонил голову к плечу и криво заухмылялся.

— У меня появилось стоящее предложение насчет одного спектакля, Петухов. И ты меня убедил, сам того не замечая, сыграть в воробьиную ночь одну пьеску. Поможешь отыграть гастроли?

— В сквере? — погрустнев, потеряв голос, хрипло спросил Петухов.

— Именно. Я рад, что ты все понимаешь.

— Наверно, я не могу отказаться. Верно? — еще тише сказал Петухов.

— Почему-то я склонен согласиться с тобой, разумная птица, — ухмыляясь все шире, так что черное морщинистое лицо растянулось по горизонтали, как гармошка, закивал колдун. — А теперь поспешим. Удивительно мало времени осталось на мои занятия. Навестим толстого тихого ксендза. Он, падре, пусть тоже поучаствует в шоу.

5. Ночь поминовения

Вышел месяц из тумана.

Вынул ножик из кармана.

— Буду резать, буду бить,

Все равно тебе водить.

Детская считалка

С раннего утра Свете-Офелии стало грустно. Может быть, она на самом деле была Офелией, потому что часто и легко впадала в минорные размышления о тщетности, о бессмысленности, о скудости своей жизни; принцы расседлали серых в яблоках коней, запили в придорожных кабаках; замки без своей принцессы обезлюдели, рассыпались грудами битого кирпича и щебня; принцесса так и осталась неузнанной и, возможно, нерасколдованной. На самом деле, ей нужно было гордиться собой. В одно утро она сделала два решительных шага к перемене и обустройству своей жизни: записалась на курсы секретарш и на курсы изучения работы с компьютерами.

За оба курса по три месяца она заплатила 300 долларов, все свои сбережения. Вечером того же дня просто так, по привычке, за полчаса отбарабанила у метро «Александра Невского» пять песенок. Закончила маленький концерт одной из любимых:

И вся печаль проходит, когда глядишь на небо

В трубу или в окно.

Но, правда, в это время ни дождичка, ни снега

На улице быть не должно.

Там высоко-высоко кто-то пролил молоко,

И получилась млечная дорога.

А вдоль по ней, вдоль по ней, мимо жемчужных огней

Месяц плывет, как лунная пирога.

И какой-то бородатый бизнесмен, что прямо в «БМВ» объезжал коммерческие киоски с выпивкой и фруктами, подозвал ее и сунул бумажку в десять тысяч.

— Жалобно поешь, — сказал то ли с укором, то ли в оправдание гонорара. — Аж сердце защемило.

Несколько подростков проводили деньги завистливыми взглядами. Подростки были те еще, с татуировками на руках, в кожанках и все как один бритые и низколобые. Света-Офелия в секунду промчалась мимо них в метро, да вниз по эскалатору. Думала поужинать в ресторане (чтоб так же шикарно, как с Альбиной), да вдруг вспомнила, что нужно Петухову новые штаны и рубашку купить. И купила! Вот такая молодец она в тот вечер была...

А в ее квартире Свету-Офелию поджидала Альбина, сумевшая без ключей пробраться сквозь запертые двери. Каким способом, хозяйка не рискнула спрашивать, да и не до того было.

— Слышь, музыкантша, иди ко мне. Скажи, какие способы бортануться ты знаешь? — крикнула Альбина из комнаты, когда Света лишь переступила порог.

Альбина лежала на диване, привалившись спиной к двум вышитым подушкам с бахромой. В комнате было темно, Света хотела включить свет.

— Не смей! — рявкнула незваная гостья. — Соображай, время дорого.

Света разглядела еще, что та укуталась в пледик. Остро пахло чем-то нехорошим, догадалась, что Альбину тошнило.

— Бортануться — это ты про аборт?

— Ну а про что? Я девка нелюдимая, ни с кем не зналась, способов не знаю. А чистить нутро срочно надо.

Из-за темноты Света-Офелия не видела лица Альбины и не могла вовремя замолчать или корректировать свою речь; голос у гостьи был очень высоким и хриплым, так что можно было догадаться, что она нервничает или очень неважно себя чувствует, или вообще свихнулась. Тем не менее, хозяйка решилась на эту фразу:

— Слышь, Альбина, ты отдай мне этого ребенка. У меня уже четыре аборта было, в последний раз инфекцию в матку занесли, и шансов родить почти нет. А ребеночка очень хочется.

— Включи свет, — ледяным тоном приказала Альбина.

Дешевая люстра из стеклянных кулончиков вспыхнула и осветила ее лицо. Оно было совершенно зеленое (как будто выкрасили охрой), и по нему текли струйки пота. Не вставая с дивана, Альбина откинула плед, оставшись в юбке и синей футболке. Стянула с себя футболку, приспустила на бедра резиновый поясок юбки.

— Смотри.

И тут же пронзительно, громко завизжала, вцепившись обеими руками в обнаженный живот, вздувшийся внизу, над лобком, как небольшой воздушный шарик. Света подошла и затряслась — этот надутый живот шевелился, скорее даже, он дрыгался, ходил ходуном, причем натягиваясь в разные стороны, как если бы кто-то изнутри бил в мускульные и кожаные перегородки, отгораживающие этого обитателя от мира.

— Ну что, хочешь этого ребеночка? — спросила в перерыве между стонами Альбина; она зажмурилась и кусала губы, — слезы и кровь смешивались на подбородке, стекая на выпученный живот.

— Откуда это? Ты вчера была нормальная, — лепетала Света.

— Ночью меня поимели. Оно растет и, кажется, грызет меня изнутри. За десять часов настолько выросло. Если не избавлюсь, оно убьет меня. Как я могу сделать аборт? Думай, соображай, а то оно поумнеет и не позволит ничего сделать... Предложи чего-нибудь!...

— Ну, девчонки надрывались специально... Тяжести на живот поднимали... выкидыш спровоцировать... Или в кипятке лежать.

— Помоги мне в ванну лечь. И кастрюли с водой на плиту ставь... Умоляю, быстрее!

Два часа Альбина лежала в ванне, напрасно дожидаясь выкидыша. Света-Офелия непрерывно кипятила воду в больших выварочных баках, обжигаясь, сама жутко устав (иногда думая о том, что это она грыжу получит или опущение органов), таскала и опрокидывала кипяток на Альбину. Как та не сварилась заживо, было непонятно. Сидела вся красная, кричала от боли, в зеленой от горчицы воде, в белом паре, и требовала, чтобы воду нагрели еще сильнее.

Светка помнила, что были такие таблетки для сохранения беременности, и если их заглотнуть в огромном количестве, то тоже можно спровоцировать выкидыш, — названия не вспомнила. Звонила к спящим подружкам. Одна посоветовала но-шпу в ампулах: два кубика загнать в ягодицу, иногда помогает. Света в горячке проболталась Альбине, что есть у нее и но-шпа, и разовые шприцы. Альбина заставила ее сделать этот укол. А самой делалось все хуже и хуже. Уже глубокой ночью она самостоятельно вылезла из ванны, красная, как ободранный кролик, заживо брошенный в кипящее масло, падала и опять кричала, но доползла до дивана. Сказала, что Светка должна натянуть на руку кожаную перчатку, облить перчатку раствором марганцовки для дезинфекции и попытаться достать за конечности зародыша во влагалище или в матке у Альбины. Добавила, что убьет Светку, если та не справится. Тут уж хозяйка бочком выбралась из комнаты, заперлась на кухне и позвонила в службу «скорой помощи». Рассказала им, что у подруги «предродовой психоз», хочет ребенка убить.

Альбина лежала на диване, упершись разведенными ногами в стену, и сама пыталась вытащить зародыша из живота. По темной комнате заскользили огни въехавшей во двор медицинской машины, желтые и голубые. Ведьма поднесла руку к лицу: из глубоких ссадин на пальцах сочилась кровь. Оно уже имело клыки и когти, вовсю защищалось. Она смогла встать и доковылять до окна, посмотреть на притормозившую у их подъезда машину «скорой помощи». На четвереньках Альбина отползла к шкафу, нашла на полке бритвенный станок с вправленной безопасной бритвой (Света-Офелия им брила Петухова). Улыбнулась. Дождалась звонка в дверь и щелканья замков: Света впустила врачей, что-то горячо им зашептала. Альбина стала надеяться, что они успеют ее спасти.

— Думала, мамуля, я безропотно сдохну, ан нетушки, я тебе еще все мечты испоганю, — сказала в темноту Альбина.

Ее рука уже отмерила линию на голом вздувшемся животе, и теперь так же твердо, как древний японский самурай, она совершила харакири. Лопнула под бритвой кожа. Несколькими короткими рывками она посекла слои жира и напряженных мышц. Нащупала твердую стенку матки, похожую на наполненную горячей водой резиновую клизму, и резанула по ней.

В хирургии медицинского института на Петроградской стороне ей четыре часа делали операцию. Закончили в семь утра, когда светало и после грохотавшей всю ночь грозы умытые улицы блистали чистотой. Шансов на выживание врачи давали самую малость.

В восемь утра вдребезги пьяный санитар повез баки с «органическими отходами» из хирургической операционной в подвал, где обрезки плоти сжигались в топке. Санитар не спешил: ноги плохо ступали, да и ночная смена закончилась. Завернул к приятелю-охраннику на первом этаже, вместе с грохочущими баками на тележке. Оба хотели опохмелиться после бессонного дежурства. Выпили по сто спирта. Затем увидели, как сдвинулась крышка бака, выполз белый зародыш размером с кошку, но без шерсти. С красными глазами на бесформенной голове и с жабрами, — что выпившим показалось самым омерзительным. Зародыш был в крови, своей или материнской, они не разобрали. Он прополз по линолеуму, зашипел, мужики поджали ноги, а он скрылся за дверью женского туалета.

Но чтобы не пугать людей попусту, лучше будет проследить судьбу дитяти Исхода и ведьмы, впрочем, и колдуна, до конца:

Еще через двое суток на тетю Валю, нянечку (самую заботливую и самую дорогостоящую) из онкологического отделения, что располагалось на первом этаже, было совершено нападение. Она отлучилась в туалет. Из унитаза вынырнул и вцепился в незащищенную срамную плоть нянечки зародыш, жаждущий пропитания. Тетя Валя была крупной и суровой женщиной сорока пяти лет, она не растерялась, а с громоподобными криками выскочила из туалета и побежала, даже не сбросив приспущенных панталон. Сумела оторвать болтающегося между ног гада: вместе с двумя прибежавшими санитарами они забили шваброй, тяжелым огнетушителем и табуретом белое вонючее существо до смерти и до состояния размазанной по полу и стенам слизи. После чего им никто не поверил, — из тех, кто не участвовал в сражении. Правда, у тети Вали констатировали травмы, свидетельствующие о попытке изнасилования.

В эту же ночь, помимо харакири, свершилось еще одно, страшное и единственно возможное деяние.

К вечеру над городом тучи сгрудились так плотно и низко, что, казалось, наступила преждевременная ночь. Дул сильнейший северный ветер. Он нагнал в Неву воды с залива, река забесновалась, как черная пантера в гранитной узкой клетке. Срывала с причальных канатов корабли, волокла их прочь, на мели и на стремнину. Корабли начинали бить воду винтами, неуклюже разворачиваться и уходить подальше из опасного устья. Но дождя все не было; ветер разносил пыль и сор, и духота, столь несвойственная студеному и мокрому ноябрю, распространилась по всему городу. А в черных, налившихся, как гигантские фурункулы, тучах уже посверкивали первые короткие и неоперенные молнии. Глухо, откуда-то из глубины туч, доносились раскаты грома.

Потом дождь пошел. Он лил косыми от ветра, густыми и размашисто хлещущими струями, так что никакие зонты, арки или козырьки крыш, порталов, балконов не спасали людей на улицах от воды. Улицы быстро пустели. Мощнее ливень хлестал на окраинах города, в Купчино или в Озерках, на Ладожской и тому подобных местах. Меньше воды падало с небес в центре. И ни одной капли не обронили черные тучи на Васильевский остров, — даже мосты Дворцовый, Шмидта, Тучков были мокры лишь наполовину.

Но именно здесь, на колеблемом двумя рукавами реки, штормовым ветром и звенящим от электричества и прочих стихий воздухом куске одинокой суши, было неуютнее всего. Трое путников, шагавших по острову с инструментами и мешками на плечах, хорошо это ощущали. Двое из трех пешеходов были явно обеспокоены и суетливы. Третий был мрачен и равнодушен к любым проискам стихий.

Любопытное, завораживающее явление природы, о которое все еще спотыкаются метеорологи, и которое в народе зовется «воробьиной грозой», можно было наблюдать в тот вечер и ночь на Васильевском. Впрочем, его жители то ли из мудрости, то ли из наследственной робости и мышиных инстинктов вовсе не любовались воробьиной грозой. Так называлась гроза, при которой есть тучи, есть молнии и гром, — а вода не льется, лишь носятся по небу и у самой земли мириады ошалевших галдящих птиц, среди них особенно многочисленны воробьи. Но, поскольку у нас тут север, воробьи улетели куда-нибудь в Москву, то над островом метались преимущественно вороны и чайки. Как же они носились!

Они резали воздух между деревьями и домами, кромсали его короткими сумасшедшими зигзагами над травой и в кустах; птицы взмывали в вертикальных «свечах», падали в пике, крутились штопором, появлялись и исчезали с самых разных направлений, взъерошенные, кричащие, суматошно хлопающие неутомимыми крыльями. Они будто бы забыли цели и смысл полета, их клекот превосходил вопли самки над разоренным гнездом, и в хоре и гвалте угадывалась не песня свободы или гнева — они вопили из одного лишь страха. Потому как воробьиная гроза, — это еще и краткий, редчайший срок равновесия между разными мирами и разными стихиями; и можно совершенно невзначай, оставаясь робким посторонним гражданином, увидеть совсем не то, шагнуть сквозь ставшие зыбкими границы. И мир метафизический — смерчи огня, воды, колебания и зовы земли оглушат, сметут, сильно напугают вас; или занесет вас в мир духов, или в подземный или в наднебесный мир, — нигде вам не понравится, везде ваша душа и особенно разум ваш будут поколеблены и уязвлены необратимо...

Даже эти трое путников, каждый из которых кое-что знал и видел до грозы, даже они претерпевали невероятные страхи и смущения. И сам рассказ об этом путешествии и их деяниях, само живописание их чувств, их дел, присутствия трех песчинок в водовороте, вихре мироздания, — тоже кощунственное и опасное занятие, ибо кошмары имеют тенденцию возвращаться к тем, кто ими интересуется, пользуется или умеет находить в них красоту и художественную привлекательность. Лишь в краткости остается лазейка для того, чтобы пристойно завершить всю историю одинокого колдуна.

...Петухов настоял перед походом на трех глотках для храбрости. Сам трезвенник ксендз ему уподобился и тоже опрокинул рюмку с французским коньяком, сильно пахнувшим клопами. Колдун не пил, стоял в стороне, не удосужившись толком поговорить, объяснить предстоящие задачи. Он взял из хозяйства костела лопату, чем сильно огорчил обоих спутников. Ксендз готовил принадлежности для обряда изгнания бесов, но тут не сдержался.

— Не поймите превратно, пан колдун, — начал он речь.

— Какой он тебе колдун, сдурел, что ли? Будешь его колдуном окликать, он к тебе черным лицом повернется, забудет об Исходе, захочет нас в лягушек ради хохмы превратить. В птичек не превратит, не надейся, я уже упрашивал, — разразился поучением Петухов.

Петухов точно знал, что землицу поганую в ихнем сквере, еще более поганом, лучше не ковырять, и вообще поменьше ту землю ногами топтать. Видел землицу в действии, особенно когда старого священника убивали. Но и пикетироваться с колдуном он тоже не желал.

— Хорошо, я все понял, — убедительно сказал ему ксендз, покашлял и продолжил. — Пан Егор, я из учтивости позволю вам кратко заметить, что нынче у нас и по католическому, и по православному календарю день поминовения. Святая церковь, сам римский папа в особой булле запрещал в сей день любым способом тревожить могильные поместья. Наоборот, не тревожить, не злить, а ублажать нужно захороненных всеми благопристойными способами. Я так понял, что мы идем на языческое захоронение, и в эту ночь, в эту бесовскую свирепую грозу, думаю, любые механические или магические воздействия будут вдвойне опасными и даже губительными.

— Предпочтешь землю руками рыть, падре? — осведомился колдун.

Ксендз понял, что дискуссия опять не получится. Он был рад, когда пришел колдун, и стало ясно, что колдун вознамерился-таки выступить против Исхода. Но он все больше боялся.

Вдобавок, теперь они шли по набережной Шмидта. Сильнейший штормовой ветер ревел тут, сметая куски дерна с аллей и, как злобный хулиган, таская деревья за их ободранные кроны. Затыкал людям рты пылью и песком. Пушечные раскаты грома, казалось, совсем рядом, над ними, сотрясали небо, и эхом дрожала твердь под ногами. В свинцово-черном небе бурлящие тучи пуляли, пока еще друг в дружку, короткие желтые стрелы. Кружили, метались, истошно кричали, пересиливая рев ветра и грома, большие белые чайки.

Когда они миновали укрытую в строительных лесах церковь, с лавки на аллее поднялась гибкая фигурка, укутанная в черный плащ.

— Егорушка, родной! Это я, жду тебя, а тебя все нет! — закричала девушка.

Колдун вцепился руками в спутников и потащил их прочь с аллеи через дорогу.

— Не смотрите на нее! — кричал он.

Девушка скинула плащ, оставшись обнаженной. Между высоких, посиневших от холода или еще чего грудей торчал черный заржавленный нож. Она пыталась побежать за ними, но что-то держало ее на пятачке возле лавки, и она лишь топала в гневе и бессвязно кричала.

Петухов, не утерпев, тайком оглянулся на нее, и тут же затрясся.

— Господи прости, что же это такое, у нее во рту, в глазах черви...

Перед сквером колдун дал две инструкции:

— Облейтесь святой водой (ксендз нес ее в двухлитровой пластиковой бутылке). Половину оставьте. Когда сумеем попасть в сквер, вылейте остаток на землю, надо небольшой кусочек земли защитить. Ты, Петух, начинай копать яму, размерами как под могилу, но помельче. Падре, ты читай молитвы против бесов. На меня не смотрите. Когда скажу, что дальше делать, слушайтесь без раздумий. Каждая секунда будет на счету. Потом... — колдун примолк, словно не решаясь взглянуть в будущее, — после вы немного подождите в стороне. Если всякая гадость из земли полезет, значит, не получилось. Авось сами еще чего придумаете. Все, начинаем марш-бросок.

Теперь молнии били в деревья, которые раскалывались и дымили, а у некоторых сухие ветки вспыхивали языками огня. Обугливалась от попаданий трава, кололся толстый, зернистый асфальт. Это было невозможно, но казалось, что ветер усилился еще больше. И не осталось в пыльном, рвущемся воздухе птиц, все они в какой-то момент попрятались.

На первый взгляд, сквер был пуст и беспечен. Снова чьи-то заботливые руки заперли калитку и большие ворота на громоздкие висячие замки. Когда трое путников подошли к решетке ограды, чугунные кованые прутья ожили, подняли шипящие змеиные головки и беспорядочно задергались, пытаясь дотянуться и покусать пришельцев. Ксендз было отступил на пару шагов, получил тычком кулака от колдуна по ребрам, после чего громко и сбивчиво начал выкрикивать слова молитвы против бесов. Петухов махал перед собой лопатой с перекошенным от страха лицом. Колдун подошел вплотную к мешанине вьющихся тел и шипящих голов на черной раме ограды, начал хватать змей руками и рвал, кромсал их, так быстро и яростно, что ни одна ожившая тварь не успела его укусить или ужалить (осталось невыясненным, как гады умели воевать). После этого колдун пнул раму решетки ногой, та упала, и все трое ступили на мокрую, неприбранную землю сквера.

И земля с погнившей свалянной травой, мусором, опавшими листьями будто бы не могла выносить их шагов, сперва чуть ли не выгибалась, сторонясь их ног, а потом вдруг прямо под ними полыхнула огнем, как если бы вместо воды здесь был разлит керосин. Колдун не дрогнул, лишь быстро обернулся к лихорадочно запрыгавшим на месте ксендзу и режиссеру. Ксендз догадался, чего ждет колдун, плеснул из пластиковой бутылки святой воды на пламя под собой, и оно моментально унялось. Колдун встал более уверенно, недалеко от порушенной ограды, рядом с небольшой елочкой, чья пышная аккуратная крона слегка светилась голубизной. Ткнул пальцем в прикрытую листвой землю, и именно туда вонзил штык лопаты Петухов, принимаясь за работу. Ксендз уже не вопил и не дергался, а скороговоркой бубнил свои певучие латинские молитвы, держа на уровне груди массивное золотое распятие, и лик Спасителя укоризненно глядел вдаль, в глубину сквера.

— Там что-то мертвое, кажись, баба... — чуть слышно прошептал Петухов, не переставая выбрасывать из ямы рыхлую серо-черную землю, лишь кивком головы указав на куст сирени метрах в десяти от них.

Под корявыми нижними сучьями куста действительно лежал какой-то бесформенный сверток, будто бы кукла, укутанная с головой в рваные бесформенные тряпки. Отдельно валялся коричневый стоптанный сапожок. В сучьях виднелась крепкая клюка с железным наконечником.

— Ванда, — уверенно заметил колдун. — Попользовались и сожрали. А она столько лет ждала да надеялась на что-то, дура...

Земля и воздух в сквере начинали прогреваться; снова от луж и от сырой травы потянулись клубы пара. И пришельцы ощутили, как сквозь подошвы башмаков им уже припекает ноги.

Петухов копал, глубоко с размаху всаживая штык лопаты, уже почти по пояс углубившись в яму. Но делать это смог до тех пор, пока лопату не выхватили из его ладоней со свежими водянистыми мозолями, одним бесцеремонным рывком, после чего черенок лопаты переломился сразу в двух местах, а стальная пластина медленно свернулась в мятый рулон. Он нагнулся, не понимая, что произошло. И отпрянул со страхом и отвращением: чьи-то высунутые из земли руки, на кистях которых было по три, по шесть длинных синих пальцев с отросшими черными ногтями, копошились на дне вырытой ямы, яростно раздирая и расщепляя черенок и штык лопаты.

Копатель с криком полез прочь из ямы.

Колдун будто бы очутился на крохотном островке в центре штормового океана — он ощущал, как на него накатываются грозные валы черной, густой и плотной силы, которые исходили из центра сквера, а затем со всех сторон неуклонно напирали на крохотное пространство, окропленное святой водой. Он выставил перед собой руки, он мысленно сконцентрировался на чистом звенящем чувстве ненависти и пронзал, дробил, испарял эти валы собственной волей. Долго бы так он не простоял, но внезапно натиск исчез.

Из зазеленевшей за ночь и день чащобы кустов под священным дубом вылетела громоздкая, гибкая, как сгусток красной ртути, Гад-птица. Она неслась на бреющем полете, едва не задевая стебли хризантем на клумбах, часто колошматя короткими крыльями, чтобы набрать еще скорости. Из ее змеиной пасти короткими струями вырывалось желтое пламя. Колдун выбросил навстречу летящей гадине правую руку с прямыми сомкнутыми пальцами и хрипло выкрикнул какое-то длинное заклинание. Тут раздался такой внезапный и гулкий грохот, что Петухов повалился на колени перед рукастой ямой, а ксендз обхватил ладонями оглохшие уши.

Откуда-то с кончиков пальцев на руке колдуна сорвался шар сумрачного красно-фиолетового огня и понесся навстречу Гад-птице, разнеся вдребезги по пути ствол клена. С тяжким грохотом рухнуло на аллею большое дерево, еще полное желтой листвы. Вихри горячего и ледяного воздуха, не смешиваясь, крутили пляску по всему скверу, и за вертящимся в воздухе мусором, травами, листьями и ветками ничего нельзя было разглядеть. Лишь колдун видел, как красная гадина увернулась от шара, повредив, однако, левое крыло; ей пришлось свернуть с прямого пути к пришельцам, да и нападать она явно не решилась, лишь сделала несколько кругов, истошно крича, вокруг них. И гораздо медленнее полетела обратно, вопли ее стали визгливыми, будто бы Гад-птица спешила пожаловаться на неудачу.

— Она остальных разбудит, — с тревогой сообразил Петухов, схватил колдуна за локоть и затеребил. — Кончай ее!

— Не могу, нечем. У меня больше нет сил, — хрипло признался колдун, и тут же, опомнившись, заорал на Петухова. — Я же сказал тебе копать, сволочь!

— Куда там копать? Ты глянь, чего я раскопал.

Колдун посмотрел в яму, где, наподобие водорослей на морском дне, беспокойно шевелились руки. Напряженные, перекошенные черты его черного лица с резкими складками морщин и почти белой от седины бородой вдруг размягчились.

— Ребята, пока пауза, они новое придумывают, и нам надо спешить. Мне пора.

Сказав это он спрыгнул в яму.

Ксендз вцепился руками в полы черного пальто на колдуне и завопил: «Ни боже ж ты мой! Никак не можно! Назад, назад вылезайте...» Колдун, не обращая внимания ни на ксендза, ни на вцепившиеся снизу в его брюки ручищи с лишними синими пальцами, быстро достал из-за пазухи нательный шнурок с оберегом. Вынул из заскорузлого от времени кожаного мешочка камешек, больше похожий на уголек. Засунул камешек в рот и с усилием проглотил, горькая гримаса пробежала по сумрачному лицу.

— Ну и гадость мне истопник оставил! — сказал смотрящим на него спутникам. — Иного способа я, ребята, не придумал. Да и не существует его, против такой силы в открытую не попрешь, мы же не на танке и не на бульдозере. Закопайте меня побыстрее, чтобы я живым к ним попал. Если раньше задохнусь, у них одним воином больше станет. И не скули ты! — прикрикнул на заплакавшего ксендза. — Лично я таким концом доволен. Как закопаете, сматывайтесь за ограду, понаблюдайте, как я говорил. Ну, давайте, шуруйте, ребята.

И он рухнул ничком, выпрямившись во весь рост, на дно ямы.

Помедлив не больше секунды, Петухов, как был на коленях, начал руками сдвигать и обрушивать рыхлые кучи земли на лежащего неподвижно колдуна в черном пальто. «Жми, Птица!» — глухо крикнул снизу колдун; все новые горсти земли покрывали его худое тело с отчетливо выпиравшими сквозь сукно пальто лопатками.

Ксендз не смог заставить себя помогать Петухову заживо похоронить колдуна. Он лишь успел бросить сверху в ту же могилу свое золотое распятие. Они вдвоем руками утрамбовали землю, засыпали место сором и листьями, вышли за ограду, осторожно огибая чугунные прутья решеток — но никто больше на них не кидался. И сквер, сколько они ни стояли, ни ждали, ничем не проявлял своей демонической сущности. Потом они побрели прочь, ничего не говоря, лишь смутно не желая расходиться каждый в свою сторону. Но у ксендза был костел, а у режиссера была Света-Офелия.

Можно сказать, что для них, или даже для всех, живущих поверх земли и болот в этом месте, в этом городе — война с Исходом прекратилась. А сколько и как сражался новоиспеченный крот по имени Егор в той языческой земле — никто и никогда не узнает.

Эпилог

Примерно через шесть месяцев, измучившись борьбой за жизнь, болезнями и скукой, выписалась из больницы на Петроградской стороне Альбина. Она пару дней бродила по городу, тыкаясь в разнообразные религиозные заведения Санкт-Петербурга, пока отыскала костел в Кавалергардовском переулке. Костел к тому времени отреставрировали, толпы католических прихожан с удовольствием слушали там проповеди популярного ксендза Владислава. Альбина вечером пришла к нему на исповедь. Ее рассказ длился долго. После, глубокой ночью, ксендз вместе с заспанным помощником крестил ее в своем костеле и учил произносить первые короткие молитвы: «Боже, сущий на небесах...» Когда девушка ушла, потухли свечи, ксендз сам до рассвета молился под алтарем и распятием, плакал — он еще не встречал столь ужасных судеб, как те, о которых поведала Альбина-Молчанка. А в середине лета ксендза Владислава наконец-то перевели на место настоятеля в большом приходе Кракова, в Польшу, как он и мечтал. С огромным, слегка стыдливым облегчением он покинул город, которого теперь боялся еще больше, чем раньше. Он повез в Краков Альбину, и ее приняли на испытательный срок послушницей в женский монастырь.

Света-Офелия родила от Петухова дочку, назвали Настей. Сам маэстро организовал передвижной авангардный театр, который колесил по Европе, изумляя публику рискованными эффектами и неуемной фантазией — там, в Европе, это нравится.

В 1996-м году, в конце весны, Петухов вернулся в Санкт-Петербург с гастролей на новенькой красной «Ауди». С багажником, набитым подарками для Светы и Насти. Его ждал симпозиум в Москве, о путях развития современного авангарда, но он выбрал время сходить на Васильевский остров и поглядеть на сквер. Сквер выглядел пристойно: был тих, безлюден, засыпан тополиными сережками, еще посохло за зиму несколько старых деревьев, их спилили работники Зеленстроя.

Затем маэстро зашел в маленький дворик с несколькими старыми тополями на зеленой лужайке, кучей мусора у заводской стены и заброшенным пустырем на месте котельной. Фонтан оказался отремонтированным, и из нового клюва дельфина на радость детворе прыскала тоненькая струйка, а под зеленоватой водой на дне цвели мхи и водоросли, ползали мелкие улитки. На огромном дряхлом тополе Петухов увидел безобидного дурачка, на которого не обращали внимания ни взрослые жители двора, ни дети. Дурачку было лет 20, а может быть и 40, конечно же, он вовсе не напоминал Петухову его собственное сумасшествие, или колдуна с черным морщинистым лицом, или студента Егора с ласковыми глазами теленка. Дурачок был низенький, хихикающий, одетый в случайные обноски, подаренные сердобольными старушками, с явной печатью идиотизма на круглом увядшем личике. Он посиживал на одной из верхних толстых веток, качался, подставляя лицо ветру и блаженно улыбался, пуская клейкую слюну из уголка рта.

Вышла из подъезда старуха в платке и зеленом плаще, вынесла кусок хлеба, горсть мокрого творога на блюдце и начатый пакет с кефиром, позвала с тополя дурачка. Тот проворно слез, невразумительно бубнил что-то благодарное, начал громко и жадно чавкать.

Петухов почесал в затылке, ничего не придумал, пошел прочь. Тревожился за новую машину, оставленную на обочине Большого проспекта. Снова пустился в размышления о спектакле, где люди как птицы, и о том, как это будет здорово, сколько славы, сколько веселья, но вот только бы найти спонсора...

август 1995 — октябрь 1996

Примечания

1

Пришел тот же самый дед.

2

Это бесплатно.

3

Он будет здесь все время.

4

Пожалуйста, говорите.

5

Защищать моя страна.

6

Поскольку совершенно неясно, что означают слова, употребленные в таком сочетании, остается догадываться из контекста, что ксендз поторопил собеседника чем-то вроде: "слушаю вас".

7

Собака с волком похожи.

8

Остерегайтесь собаки.

9

Что мне делать?

10

Даю, чтобы ты дал.

11

Вы должны быть обеспокоены.

Content

ОДИНОКИЙ КОЛДУН

Часть первая. Смерть истопника

Часть вторая. Крот среди людей

Часть третья. Смешение кровей

Часть четвертая. Исход

Примечания