Александра Баркова

Невозвращение Короля

Восемнадцатилетним толкиенистам посвящается.

Осенью 1974 года Третьей Эпохи, который хоббиты зовут 374 годом от заселения Шира, трактир «У Толстяка» был полон так, как это было последний раз еще до войны. Война же, как известно, заставляет всех, кто не рвется в битву, хотеть одного: забиться поглубже в норы.

Хоббиты делали это самым буквальным образом.

И даже когда пограничье уже давно никто не тревожил и говорили, что в далеком Архедане война кончилась… нет, хоббиты по-прежнему опасались собираться шумной компанией. Тем более, что утихнуть-то война утихла, но опять-таки говорят, что Король потрепел поражение и…

Но это всё «говорят», и говорит, не очень ясно, кто. А тут — о, событие! Да такое, которого Южная Четь не знала уже много лет.

Почтеннейший господин Мышекорь собирается в Брыль!

Если вы, досточтимый читатель, в своей жизни выкурили хоть одну трубочку хоббичьего зелья, то вам ли не знать, что лучше табаку, чем из Южной Чети, не найти от Лебеннина до Линдона. Ну, а у кого лучший в Южной Чети табак? — ясно дело, у Мышекорей.

Не дед и не прадед нынешнего почтенного господина Мышекоря начал выращивать и продавать табак. Так что богаты Мышекори были… ой! Однако ж богатством не зазнавались, тратились на друзей щедро, так что и любили их, и уважали их по всей Чети, и иначе как «почтеннейший господин Мышекорь» в глаза (а то и за глаза) не именовали.

Итак, Дрого Мышекорь вознамерился везти товар в Брыль. О чем он и сообщил народу хоббитов, собравшемуся в славном трактире «У Толстяка». И едва он сие прорёк, как утих всякий шум и замерли все, от седовласых хоббитов до мальчишек-поварят, и только сам господин Мышекорь, восседая с видом грозным и величественным, пускал кольца дыма из трубки, кою держал, аки скипетр.

Не скоро хоббиты обрели дар речи.

— Неужели вы, господин Мышекорь, и впрямь рискнете ехать?!

— Ведь война… — раздались голоса.

— Война, — отвествовал господин Мышекорь, — кончилась. А вот цены военные пока остались. Брыль наш табак много лет разве что во сне видит. И — не купец я буду, если не поеду!

— Но ведь риск-то какой…

— А разве ж я один ехать намерен? Нас обоз целый к Северной Чети наберется. И нет такого купца, что не умел бы из лука попасть белке в глаз, ежели что!

— Это да! Вы, почтенный господин Мышекорь…

— А всё же риск…

— Так ведь без риска…

Трактир шумел, а Дрого Мышекорь с видом важным и отстраненным пухтел своей трубкой, куда был набит лучший в Средизмеье табак.

— Однако, правда ли, что вы и Перри с собой берете? — спросил кто-то.

— Беру, — важно кивнул господин Мышекорь. — Всегда брал, и сейчас возьму. Иначе не выйдет из него настоящего купца. Нельзя от страха в чулан забиваться; да и сам он не захочет. Верно, Перри?

Перри, доросток без малого тридцати лет, охотно кивнул. Он сидел чуть поодаль вместе со своим другом Улти Хренкелем, который…

Впрочем, история Мышекорей и Хренкелей заслуживает отдельного рассказа.

Сколько поколений это повелось, не упомнит уже ни та, ни другая семья. А только сложилось так, что у Мышекорей был дар табак сушить и великий дар — табак продавать, а вот Хренекли чудо как умели табак выращивать. Так и трудились эти две семьи вместе. Когда надо — Хренкели у Мышекорей в подручных, когда надо — наоборот. Однако денежки-то Мышекори привозили, так что стали они платить Хренкелям, а те у них стали вроде как слугами. Ну да Хренкелям это было не в тягость, а Мышекорям — лишний почет.

А если кто и шутил над Хренкелями, что при их фамилии им не табак бы, а хрен выращивать, так те не обижались. Вон, над Мышекорями тоже шутили, «Мышехворями» их иной раз называли… а всё почему? — от зависти.

Делать лучший табак — шутка ли!

Итак, пока что Перри Мышекорь и Улти Хренкель были просто друзьями. Но скоро, очень скоро Улти начнет звать Перри «молодой хозяин», а прочие хоббиты — «молодой господин Мышекорь».

Толковый сын рос у Дрого Мышекоря. Можно сказать, наследник славного рода.

— Пора бы, хозяин, — к господину Мышекорю подошел Ян Хренкель, отец Улти. — Завтра ведь чуть свет встанете.

— Твоя правда, Ян, — кивнул господин Дрого. — Засиделись мы. Ну, — он обратился ко всем, — с кем завтра свидимся, тем — до завтра, а прочим — уж до нескорого. До после возвращеннья, стал-быть.

— Господин Мышекорь, — потянул его за рукав Фратти Мохнослед, — вы, как будете в Брыле, новости-то пособирайте. А то ведь слухов сколько… Говорят даже, явился давеча Король — такой, как в древности, что Север и Юг в одной руке держал; явился, да прогнали его…

— Угу, — степенно кивнул господин Мышекорь, — узнаю.

Думал он при этом о недогруженных мешках табака, что тревожило его гораздо больше, чем все короли всех времен.

— Пойдем, Ян. Перри, Улти, марш по домам!

Оба доростка поспешно допили свое пиво и вышли вслед за отцами. Уже на улице они умело обошли почтеннейшего господина Мышекоря с флангов и атаковали внезапно и одновременно:

— Пап!

— Хозяин!

— А можно Улти поедет…

— А можно я поеду…

— Тоже!!

— А то ведь он…

— А то ведь я…

— Всю жизнь мечтал посмотреть Брыль!!

— А его…

— А меня…

— Никогда не брали!!

Господин Дрого рассмеялся.

— Что скажешь, Ян? Отпустишь своего мальчишку?

— Да если вы, хозяин, берете своего, то отчего бы ж мне и моего с вами не отпустить? Ежели вы не против, так и я согласен.

— Спасибо! — аж взвизгнул Улти.

— Спасибо, пап! — просиял Перри.

— Марш спать! — оборвал их восторги старший Мышекорь. — Завтра я вам выспаться не дам, разве потом в телеге носом поклюете.

Парнишки оправились спать, а Дрого с Яном пошли в амбар.

Уложено было далеко не все, но Мышекорь не торопился грузить мешки.

— Ян, послушай, — сказал он без тени прежней вальяжности. — Ты понимаешь, почему я беру Перри с собой?

— Догадываюсь.

— Война только-только кончилась, Ян. А мой Перри, да и твой Улти — головы горячие, хмель дурной в них еще не перебродил. И чтобы они на рожон не лезли, я их и буду держать при себе. Обоих.

Ян понимающе кивнул.

— Слушай меня, Ян, — продолжал господин Дрого. — Может, я выжил из ума, что сейчас еду в Брыль, а только, пойми, чую я: время. Нельзя упускать. И не в деньгах дело.

— Ясно, хозяин.

— Ты меня знаешь, Ян: ради барыша я пойду на многое, но нет такого дела, на которое я пойду только ради барыша. И сейчас — не военные цены меня подняли. А что — не знаю.

— Да вы не тревожьтесь, хозяин, — улыбнулся Ян. — Всё будет здесь в порядке. А ежели чего — я вашу Петунию, свою Примулу да девчонок — в один погреб, да мешками снаружи завалю. Целёхоньки будут!

— Ох, Ян, не приведи судьба…

— Не тревожьтесь, говорю. Война, опять же, позади, так что это я так, на всякий-разный случай. Положитесь на меня, хозяин, и езжайте себе спокойненько. Вы ж Яна с тех пор знаете, как мы не то что умещались под одним столом оба, а нам еще и места подраться хватало…

Хоббиты переглянулись — и рассмеялись. Тихонько, чтобы не разбудить спящий дом.

— Помню, как не помнить, — сказал Дрого. — Меня тогда еще обижало, что отец мой тебя вытаскивал за шиворот, а меня — не иначе как за ухо.

— А теперь вы с Улти и Перри так же…

Продолжая разговор, хоббиты пошли грузить телегу.

— Что тебе привезти из Брыля, Ян? Сейчас шмотки против еды гроши стоят. Против курева — тем паче.

— Мне? Да мне ничего, хозяин, не надо. Вот жене да девчонкам — им каждая тряпка праздник; так уж лучше вы им что присмотрите…

— Присмотрю, будь уверен, — отвечал Дрого. Про себя он давно решил, что Яну нужна новая куртка.

Что бы тот ни говорил.

* * *

До Брыля добрались почти ночью. Обоз вышел здоровенный, не меньше тридцати лучников. Перри, например, всю дорогу просидел с луком в руках, да и не он один.

Странной была она, дорога. Мир словно затаился в испуге: войны уже нет, а все еще прячутся. И неясно, где же этот самый победитель. Ежели Арнор, как говорят, поражение потерпел, а Ангмар взял верх, то где, я вас спрашиваю, хоть один ангмарец?

Как они, ангмарцы, выглядят хоть?

Никого.

Уток бьют хоббиты, потому что вторую неделю сидеть со стрелой на тетиве сил никаких нет. Опять же — вкусные они, эти утки…

К «Гарцующему Пони» подъехали затемно. Подсолнух — так звали тогдашнего хозяина…

Что?

Вы спрашиваете, а где же имя? Где фамилия? Почему просто — Подсолнух?

А вы гляньте на него.

Лицо от жара очагов почернело, а волосы — ну совсем белобрысые. Вот и прозвали. А имя, фамилия… хорошо, если сам Подсолнух их помнил. Может, и он успел позабыть.

Итак, Подсолнух быстренько всё устроил. Пони в конюшню, телеги под замок, хоббитов — по норкам, сиречь на первый этаж.

Кормежку им — по комнатам.

Один только Мышекорь в общей зале устроился ужинать. То есть, ясно дело, не один, а с Перри и Улти. Свой рассчет был у Мышекоря: как ни мало народу в трактире, а угостить кого табачком найдется. Вечером за пинтой пива угостишь — утром сделка будет.

Да по военным ценам!

Нет, пусть другие в постели свой ужин жуют, спя одним глазом. А почтенный господин Мышекорь степенно в общей зале откушать изволит…

В зале было немного народу, но новость о прибытии хоббичьего обоза взбудоражила всех. Почтеннейший господин Мышекорь предвкушал завтрашнюю торговлю…

Перри и Улти медленно пили пиво.

— А я тебе говорю, — продолжал доказывать Улти, — скукотища была эта дорога! Я-то думал: раз война была, то встретим кого-нибудь… ну, не отряд эльфов, так хоть гномов… хоть дракона убитого… А что увидели — да ничего.

— И славно, что ничего! — возражал Перри. — Не хочу я видеть драконов, ни убитых, ни живых. Тихо всё… и большего нам не надо!

Не вслушиваясь в разговор доростков, господин Мышекорь цепким взглядом перебирал народ в зале. Можно ли идти спать — или еще кого забыл табачком угостить?

Уже думая об уютных постелях, которые наверняка приготовил им Подсолнух, господин Мышекорь вдруг заметил странную троицу Верзил, устроившихся рядом с очагом.

Неудивительно, что он их заметил только что. Удивительно, что он их вообще заметил!

Эти трое сидели сбоку от очага, облюбовав себе самый темный и самый теплый угол. И было в них что-то… странное. Не пойми что. Один сидел, не снимая плаща, и капюшон бросал тень на его и так не видное лицо.

Впрочем, лицо этого Верзилы совершенно не интересовало почтеннейшего господина Мышекоря. Этот человек вытянул к огню ноги, так что пламя ярко освещало его сапоги.

Сапоги! Лицо мужчине дает судьба, а вот сапоги он выбирает сам. Мужчина может пренебречь одеждой, но обувью — ни за что!

Так вот, этот, который прятал лицо, был обут в сапоги для верховой езды. «Не привык, стал-быть, ходить пешком!» Кожа была… господин Мышекорь присмотрелся, оценил стоимость такой выделки… даже по довоенным ценам…

Сапог двух других Верзил он не видел, но это было уже неважно. Вдобавок — на их столе лежала трубка. Кого из троих — тоже неважно.

Господин Мышекорь был готов подбежать к ним — но он героически подошел неторопливым шагом.

— Прощения прошу, благородные господа. Не сочтите за обиду, позвольте табачком вас угостить.

При приближении хоббита те двое, что были без капюшонов, встали. И вряд ли от почтения.

Под плащами блеснули рукояти мечей.

Мышекорь тихо охнул.

— Успокойтесь, друзья мои, — тихо проговорил человек в капюшоне, и его голос был доброжелательным и ласковым. — Добрый хоббит всего лишь хочет угостить нас табаком. И, возможно, рассчитывает, что мы табак у него купим. Так, друг мой? — обратился он к Мышекорю.

— Ну… — замялся тот.

— Присядьте, прошу вас. Или, если хотите, позовите сюда ваших спутников. Они, как я вижу, любители полуночных разговоров. Мы — тоже.

Мышекорь обернулся, посмотрел на своих мальчишек: они жадно впились глазами в таинственных людей. Он пошел позвать ребят.

Пока хоббита не было, один из двух, шрамолицый, едва слышно спросил человека в капюшоне:

— Зачем вам это нужно?

— Я люблю этот народ, — так же тихо отвечал тот. — Он добр нравом и стоек духом. Разреши, прошу, мне поговорить с ними часок-другой.

— Но не позже полуночи…

Хоббиты уже подошли, и человек в капюшоне перебил спутника коротким кивком.

— Садитесь, друзья мои, — приветливо сказал он хоббитам. Трубку он уже успел набить, и второй спутник, русоволосый, поднес ему уголек.

Хоббиты уселись, робея. Человек в капюшоне сделал несколько затяжек, блаженно сощурился, откинулся на спинку высокого стула.

— Чудный табак! Последний раз я курил такой годы тому назад. Еще до войны… Нголмег, попробуй — и после этого ты непременно найдешь свободную суму, чтобы набить ее этим табаком под завязку.

Шрамолицый достал трубку, закурил.

— Как тебя зовут, почтенный хоббит? — голос человека в капюшоне был удивительно располагающим.

— Дрого Мышекорь, к вашим услугам. А это мой сын Перри и Улти Хренкель, сын моего… э-э… товарища.

— Перри? Странное имя.

— С вашего позволения, сударь, — заговорил Перри, которому ужасно хотелось побеседовать с этим человеком самому, а не слушать разговор отца, — меня зовут Передур. Отец говорит, что вычитал это имя в какой-то старой книге…

— Верно, — кивнул человек в капюшоне. — Это был герой одного из сказаний людей{1}.

— Ох, сударь, — вступил в разговор Мышекорь-старший, — вот вы, по всему видать, человек образованный, смеяться над моим парнем не станете. А я уж и не рад, что так его назвал. Задразнили его в свое время…

— Жаль, — голос незнакомца был полон искренним участием. — «Дур» на языке эльфов означает «верный», и не стоило бы смеяться над таким корнем в слове.

— Только в имени Пелендура означает он именно дурь! — сгоряча сказал русоволосый.

— Уймись! — шрамолицый, до того спокойно куривший, гневно сверкнул глазами. — Хватит это вспоминать.

— Анардил, — обернулся человек в капюшоне к русоволому, — Пелендур был по-своему прав. Он ведь был не один. Он говорил от имени многих.

— Но вы не должны были подчиняться им! — хоббиты вдруг поняли, что Анардил едва ли ни доросток по их счету. Просто война поторопилась превратить юношу в мужа.

— Анардил, прав я был или нет, — мягко ответил незнакомец, — это уже неважно. Уже поздно думать об этом.

— Сударь, — встрял в разговор Улти, робеющий от собственной дерзости, — да неужто этот Пелендур посмел обидеть вас?!

— Обидеть! — зло хмыкнул Анардил. — Мягко сказано. Он посмел отнять…

— Анардил! — голос шрамолицего был негромок, но он словно плетью хлестнул. — Прекрати. Не время и не место.

Человек в капюшоне отвернулся к огню. Недавно расправленные плечи обреченно ссутулились. Хоббитам вдруг стало жаль его — почему? за что?

— Сударь, — воскликнул Улти, — кто такой этот Пелендур, что за беду он вам принес?

Незнакомец отложил трубку, сцепил руки (перчаток он не снимал), провел большими пальцами по лбу, помолчал. Потом ответил:

— Пелендур был прав хотя бы тем, что говорил не от самого себя, а от многих. Я мог тогда поставить на своем… — хоббитам показалось, что он отвечает не им, а — себе? судьбе? — Я мог собрать своих… друзей и решить дело силой. Но я бы тогда перестал быть собой. Впрочем, — он обвел хоббитов взглядом (они почувствовали это, даром что его лицо оставалось в тени), — вам всё это мало интересно.

— Кто вы, сударь? — участливо спросил Дрого Мышекорь.

— Ну… — не сразу ответил тот, — называй меня Бродягой. Никакого другого имени мне уже не осталось.

Что-то пронзительно-щемящее было в этом тихом усталом голосе, в этом отказе от имени. Дрого почувствовал, что к его глазам подступили слезы.

— Вот мы с вами, сударь Бродяга… — он запнулся на таком странном сочетании слов и перебил сам себя, извиняясь: — Непривычно звучит, ну да вы сами сказали вас так называть… Так вот, мы с вами вроде за одним столом сидим, одно пиво пьем, а, как посмотреть, так и не здесь вы. А где-то совсем в другом мире, где и солнце с луной другие. Ежели вы понимаете, про что я толкую.

— Другие? — Бродяга снова откинулся на спинку стула, взял трубку, раскурил, выпустил кольцо дыма. — Ты говоришь — Солнце и Луна. У нас говорят — Анар и Исиль. Для эльдар это — майэ Ариэн и майа Тилион. А есть те, кто видит на небе последний лист Тельпериона и последний плод Лаурелина. Пожалуй, все мы и впрямь живем в разных мирах…

И — словно окно распахнулось. Окно в незнакомый, неведомый и такой желанный мир, где звучит древняя речь, где по небу в чудесных ладьях, сверкающих ярче любых самоцветов, вечно плывут…

— Вы, сударь, должно быть, и эльфов видели? — не утерпел Улти.

— Видел… — по голосу Бродяги было слышно, что он улыбается.

— А… какие они? — прошептал юный хоббит.

— Они? Их время уходит. Они всё больше отдаляются от людей. Времена, Эпохи идут мимо — а они остаются в прошлом. Шаг к ним — это шаг назад.

— А вы… вы знаете дорогу к ним? — прошептал потрясенный Улти.

— Знаю, — просто ответил Бродяга.

— Расскажите…

— Видишь ли… Я не могу тебе расказать, мой юный друг. Я могу назвать места, я могу подробно описать тропинки — но всего этого мало. Чтобы эльдары впустили тебя, ты должен точно знать, зачем ты к ним идешь. Одно любопытство не откроет дверей перед тобой…

Этот человек вдруг понял, что почти дословно повторяет слова одного из эльфийских владык. Вот ведь — шутка судьбы!

Опечаленный Улти замолк, но тут в разговор ринулся Перри:

— А скажите, сударь, раз вы так хорошо эльфов знаете: почему они вас, людей, не любят? Почему они сплошь и рядом не хотели вам помочь? Ведь могли!

Бродяга вздохнул.

— Ну представь, мой юный друг. Вот ты живешь в своей норке. И вдруг к тебе вламываюсь, например, я. Сегодняшний, а точнее — завтрашний. Голодный и усталый. И я начинаю требовать (именно требовать!), чтобы ты немедленно выложил передо мною всё, что ни есть у тебя в кладовке. И кричу при этом, что ты — сыт, а я — голоден. Ну? Что ты сделаешь?

— Я… — Перри замялся.

— Вот, друг мой хоббит. Не знаешь ты, что делать. Надо бы прогнать нахала, а жалко. И я тебе скажу, что сделали эльфы. Они закрылись от незваных гостей. Те их просто не находят.

— Понятно…

Дрого молчал. Ему мало было дела до эльфов, его по сердцу резанули слова Бродяги: «Я завтрашний, голодный и усталый». Спокойные, лишенные эмоций слова. Будничные.

— Сударь! — решительно сказал почтеннейший господин Мышекорь. — Вы… вот что… вы берите у меня табаку столько, сколько вам надобно. А денег я с вас не возьму!

В ответе Бродяги звучала ласковая улыбка:

— Не проторгуешься ли так, добрый хоббит? Если всякому отдавать…

— Вы не «всякий»! — господин Мышекорь аж вскочил. — И вы это знаете лучше моего! И не стоит учить меня торговать: я в этих делах кручусь столько, сколько вы на свете живете!

Анардил кусал губы, чтобы не расхохотаться, невозмутимый шрамолицый улыбнулся, и Бродяга, безуспешно стараясь сдержаться, всё же залился звонким, чистым смехом.

— Однако, господин Мышекорь, — сказал Бродяга, успокоившись, — сейчас не то время, чтобы быть щедрым. Так что отдать табак даром я вам не позволю. Правда, я не умею торговаться, особенно с теми, кто сбавляет цену, а не поднимает ее; но всё же я предложу вам выход.

Хоббит молчал, не смея перебить. Хотя возразить хотелось.

— Итак, — тихий голос Бродяги звучал настойчивостью, — мы вам заплатим. Поверьте, денег у нас достаточно, и я бы предпочел, чтобы вместо этих золотых у нас было побольше того, что на них не купишь… — он вздохнул. — Мы заплатим, но — по довоенным ценам. Это, надеюсь, вас устроит?

— С вами невозможно спорить, сударь, — развел руками Мышекорь.

— И еще вот что, — Бродяга нахмурился. — Я знаю: купцы не любят ночных сделок…

— Сударь, да мне при вас любая ночь днем покажется! По рукам, сударь! — Дрого протянул Бродяге свою ладонь.

Тот встал, вздохнул, посмотрел на руку хоббита, на свои руки — и медленно снял перчатки. Они ударили по рукам, хоббит — с шиком, а человек — неумело; и тут господин Мышекорь увидел то, что Бродяга совершенно правильно прятал.

На его мизинце блистал перстень. Торговец табаком не слишком разбирался в драгоценностях, но тут было видно любому: множество маленьких камней, из которых был набран рисунок, словно жили своей жизнью; в них было что-то такое, что бывает… вот именно — только в живом.

Проследив взгляд хоббита, Бродяга медленно кивнул: дескать, всё ты понимаешь правльно — и про камни, и про то, почему я прячу перстень.

— Хозяин! — позвал Бродяга Подсолнуха. — А налей-ка нам всем пива. Угощу я добрых хоббитов напоследок.

— Сей миг, господин мой, — отвечал трактирщик и быстро побежал сам наполнять всем кружки пивом. Ставя на стол очередные две пинты, он спросил у Бродяги: — Ежели позволите, то и я с вами посижу.

— Конечно, друг мой Подсолнух. Я буду рад.

— Угу! — кивнул счастливый трактирщик и умчался за новой парой пинт.

— Если вы хотите второй раз поужинать, — чуть усмехнувшись, сказал Бродяга хоббитам, — я угощу вас.

Те дружно покачали головами: им было не до еды.

Оглядев общую залу (к которой он во время разговора сидел спиной), Дрого Мышекорь отметил, что сам Подсолнух и пара его слуг ненавязчиво отправили всех гостей спать — кого тут же, в трактире, кого по домам. И проделано это было так тихо, незаметно…

Сейчас, кроме их семерых, включая Подсолнуха, здесь никого не было. «Стал-быть, Подсолнух не первый раз принимает Бродягу со товарищи. Интересно…».

Водрузив на стол пинту для себя, Подсолнух обратился к Бродяге:

— Может, сударь, вы всё-таки заночуете? Тихо вроде всё, а вам отдых будет ой как нелишним. Сынок, вон, ваш — совсем умаялся. А вы на чем держитесь? Да на гордости одной!

— Нет, друг мой Подсолнух, — тихо и печально ответил Бродяга. — Мы уедем в полночь. Как намеревались.

— Ну так хоть поужинайте нормально. Я, ей-ей, всё мигом разогрею!

— И снова: нет. Нас ждет скачка. Ты предлагаешь мчаться галопом на сытый желудок?

— Ох… — махнул рукой трактирщик.

Все семеро, словно по команде, уткнулись в кружки с пивом. Пиво здесь всегда было восхитительным — темное, душистое, забористое. Недавняя война заставила Подсолнуха опуститься до того, чтобы пиво разбавлять, — но то, что он налил сейчас, было не хуже довоенного.

Поразмыслив над кружкой, Подсолнух решился опять переубедить Бродягу:

— А с чего вы так спешите? Ведь вы сами, сударь, говорили: нет за вами погони!

— Когда она будет, — неожиданно вступил в разговор шрамолицый, — бежать от нее будет поздно. Поверь.

— Если бы за мной была погоня, я бы ни за что нет остановился в твоем трактире, Подсолнух, — очень серьезно сказал Бродяга. — Ты понимаешь, что будет с тобой, если меня застанут здесь?

Трактирщик судорожно сглотнул.

— Вот поэтому мы не задержимся до утра. Рисковать тобой, мой добрый друг, я не имею права. А господин Мышекорь с ребятами будут молчать об этой встрече, ведь так?

Дрого ответил не сразу.

— Совсем молчать вряд ли получится, сударь… Но когда нас спросят, с кем мы болтали полночи, мы честно ответим: с Бродягой.

— Вот и прекрасно.

Человек в капюшоне снова набил трубку, закурил.

Перри не выдержал. Того, что он услышал, было более чем достаточно…

— Простите меня, сударь, за прямоту. Может, нельзя об этом спрашивать, а только…

— Я слушаю, мой юный друг, — кивнул Бродяга.

— Я так понимаю, что все вы — из разбитой армии Короля.

— Ну… — Бродяга чуть усмехнулся, — в общем, ты прав.

— Тогда скажите: неужели теперь все наши земли будут под властью Ангмара?

Неожиданно ответил шрамолицый. Его глаза пылами гневом, а голос, охрипший от боевых команд, сейчас внушал трепет больший, чем если бы этот воин кричал. Но он говорил тихо:

— Никогда Ангмару не утвердиться в Арноре! Да, наше войско разбито, да, мы сейчас бежим, но Ангмару не воспользоваться плодами своей победы! Эта земля не пустит сюда Короля-Чародея! Нас во время битвы скрутили злые чары — и мы были разгромлены. Но эта земля, Земля Королей, сама станет для Чародея тем кошмаром, каким был для нас он!

— И волки будут выть на развалинах Аннуминаса и Форноста, — сказал человек в капюшоне, глядя в огонь.

— Я предпочту волков ангмарцам, — тяжело проговорил шрамолицый.

— Я тоже, — в тон отвечал человек в капюшоне.

Все семеро молчали. В очаге негромко гудел огонь, то одно, то другое полено принималось трещать.

— Налей-ка нам еще, друг Подсолнух, — сказал Бродяга. — Уж больно хорошее у тебя пиво. Нам такого еще долго не пивать… если вообще доведется.

— Я бы вам его с собой дал…

Трое воинов невесело рассмеялись.

— И куда мы его денем? — поинтересовался шрамолицый.

— Кони будут катить бочку впереди себя. Ногами толкать, — язвительно пояснил Арандил.

— Перестаньте, — укоризненно сказал Бродяга. — Нет, друг мой Подсолнух, это невозможно. Выпьем тут, — он хмыкнул, — сколько влезет. Кстати, учти, я угощаю хоббитов и плачу за весь ужин.

— Что-о-о?! — трактирщик буквально налился гневом — так, что стал казаться выше и шире, упёр руки в боки и поглядел на Бродягу, словно перед ним был воришка-поваренок. — Это что же вы, господин мой, меня совсем без совести, что ли, считаете? Это вы думаете, что я вам в такую-то ночь позволю заплатить?! Да за что же вы обижаете меня так?! Да разве вам Подсолнух что худое хоть раз сделал? — от гнева трактирщик перешел едва ни к слезам.

Бродяга встал, положил ладонь ему на плечо:

— Друг мой, среди жителей Арнора не много тех, кому я доверяю; и первый из них — ты. Но совесть есть не только у тебя. Я говорил господину Мышекорю, скажу и тебе: сейчас не время для щедрости. Вам тоже надо жить, вам надо кормить семьи.

Трактирщик ухмыльнулся:

— Да я думаю, мы господином Мышекорем, как заметим рожу поотвратнее, так и сдерем с нее втридорога. По нынешним ценам! Не волнуйтесь за нас, господин мой. Мы не проторгуемся.

Господин Мышекорь царственно кивнул и огладил свой весьма почтенный живот в весьма дорогом жилете.

— Убедил! — рассмеялся Бродяга. — Ладно, будь по-твоему. Хорошо, я хоть сумел заплатить тебе за припасы в дорогу.

«Тоже, небось, по довоенным ценам», — подумал Мышекорь.

— Поставил бы ты мне сразу пару кружек, что ли, — сказал Подсолнуху шрамолицый. — Ты меня знаешь — я много пью. И давай-ка я тебе заплачу. Я — не он, меня даром пивом наливать нечего.

— И этот туда же! — от обиды Подсолнух едва соображал, что он говорит. — Да я тебя, хмыря хмурого, век даром поить готов! Да лучше бы я разорился на пиве тебе, бочка бездонная, чем думать, что вы в последний раз у меня сидите!

От такой речи шрамолицый приподнял бровь, его глаза, всегда чуть прищуренные, превратились едва ни в щелки.

— Много я слышал в жизни о себе всякого… — медленно начал он, и Подсолнух с ужасом понял, кому он всё это наговорил…

— По-разному меня называли… — Бродяга и Анардил напряглись, готовые, в случае чего, повиснуть у друга на плечах…

— Но так меня никто… — тут Подсолнух осознал, что стол, разделяющий их, не преграда для опытного бойца…

— Никогда… — трое хоббитов оцепенели, не понимая, что сейчас случится…

— Не хвалил!

— Уф!.. — одновременно выдохнули шесть глоток.

— Нголмег, ну и напугал же ты нас… — устало сказал Бродяга.

— Вы что? — не понял шрамолицый, — вы действительно решили…

— Что вы, сударь, разрубите меня сейчас пополам вместе со столом, — еще дрожа, отвечал Подсолнух.

— Дожил… — горько хмыкнул воин.

— Нголмег, успокойся. — Бродяга накрыл его руку своей. — Просто сейчас все мы напряжены, как боевые тетивы. Не надо, не злись.

— Пейте, сударь, — Подсолнух поставил перед ним пиво. — И я с вами рядышком посижу, вместе пить будем.

— Бочка, говоришь, бездонная? — скривился в усмешке шрамолицый. — Это ты правильно говоришь. Сколько в жизни ни пил — никогда пьяным не был, — он сделал пару добрых глотков. — А хотел бы я напиться, друг Подсолнух, — он снова глотнул, — ох, как бы я хотел напиться… Вчерную, вдрызг, вдрабадан… так, чтобы небо с землей смешалось, чтобы свалиться под стол и не думать, не чувствовать, не знать, что мы — разбиты, что мы — беглецы и бродяги… эх… — он осушил кружку и принялся за следующую. Подсолнух смотрел на него с жалостью. — Да что там… не будет забытья, и в полночь я выйду к коням, и свежий ветер враз выдует из моей головы весь тот пьяный бред, который я несу сейчас, — он снова сделал большой глоток, — и будет дорога, и бегство, бегство от себя, Подсолнух, бегство в никуда…

— Пейте, сударь. Я еще налью. Может, полегчает вам…

— Он спас нас всех, — тихо сказал человек в капюшоне. — Он со своим отрядом ударил врагу во фланг и сдерживал до тех пор, пока Король не ушел. Мы все в долгу перед ним…

Подсолнух осторожно поставил перед шрамолицым еще пару кружек.

— Спасибо, — прихрипел воин. — Давай выпьем, Подсолнух… выпьем за то, чтобы мы смогли вернуться и чтобы я однажды напился пьян — у тебя в трактире.

— Охотно, сударь, — совершенно серьезно отвечал тот. — За ваше возвращение.

Они стукнули кружками.

— Душа… душа болит… — простонал шрамолицый.

Трактирщик незаметно забрал у него пустую пинту, пододвинул полную.

Хоббитам было жутко смотреть, как могучий воин отчаянно пытается напиться. Надо было заговорить… о чем угодно.

Улти опередил прочих.

— Сударь, — обратился он к Бродяге, — ведь вы много где бывали. Так вы, должно быть, и Гондор видели?

Дрого, услышав это, едва ни отвесил щенку подзатыльник за бестактность, но вовремя понял, что наивный Улти просто до сих пор…

— Видел… — опустив голову, отвечал человек в капюшоне.

— Расскажите, а? — восторженно прошептал Улти. — Ведь, наверное, нет ничего прекраснее Белого Города с семью стенами, и широкого Андуина, и криков чаек, летящих от моря…

— Мой юный друг, — ласково усмехнулся Бродяга, — всё, о чем ты меня спрашиваешь, ты уже рассказал сам. Да, я видел Белый Город, и его семь стен, и широкий Андуин. Они прекрасны. Но я не знаю ничего лучше, — он зажмурился, — вересковых пустошей Арнора, его пологих холмов, между которыми петляют малютки-речки, его заросших озерок, холодных туманов по осени, пушистого зимнего снега и филигранных рисунков инея; я не знаю народа, столь же мудрого и спокойного, как коренные арнорцы — потомки нуменорцев, сохранившие спокойствие без отчуждения, мудрость без высокомерия, гордость без презрения. Юг… юг забывает свое прошлое, там расцветают чванство и спесь; не везде, конечно, но…

— Так вот в чем дело! — вырвалось у Перри.

— В чем, дружок? — обернулся к нему Бродяга.

— Ну, вы же знаете эту историю с Королем…

Господин Мышекорь аж крякнул: такой недогадливости от собственного сына он не ожидал. Ладно — Улти, ему в жизни только табачные грядки и видеть, но Перри-то! будущий купец… ох…

Дрого виновато посмотрел на Бродягу. Тот стоял у камина, облокотясь на его полку. Почувствовав всё то, что почтенный хоббит не решался сказать вслух, он вздохнул и медленно снял капюшон.

Лицо у него было самое обыкновеное. Усталое лицо немолодого воина. Худые щеки, ввалившиеся глаза. Темные волосы в беспорядке. Веера морщинок в углах глаз — скорее от частой стрельбы из лука, чем от привычки улыбаться… хотя… судя по его нынешному ласковому тону, когда-то он мог улыбаться часто.

— Та история с Королем… — медленно проговоил он. — Ты, мой юный друг, хочешь знать, почему Гондор не принял его? Что ж… я попытаюсь объяснить.

«Кому объяснить-то хочешь? — подумал Мышекорь. — Перри? Себе?»

— Наш народ, народ потомков нуменорцев, — тихо начал Бродяга, — это давно уже не народ. В нем нет единства. Есть те, кто просто существует. Безразлично, бездумно. И Мрак, что становится всё сильнее, легко завладевает ими. Память Нуменора, честь Гондора, судьба Арнора — ничто для них. Напыщенные, глупые слова, не более. Они смеются над теми, кто произносит такое. Впрочем, почти никто теперь такое и не произносит…

Он отвернулся к огню, стал греть руки, словно ему было холодно.

— Впрочем, — продолжил он, ни к кому не обращаясь, — есть и другие. Действительно наследники славного прошлого. Они хранят и преумножают традиции. Но все они… — он покачал головой, обвел взглядом слушающих. — Говорят, в годы затмения Нуменора там строились очень красивые гробницы. Охотно в это верю. И нынешние хранители славного прошлого — они творят то же. Они верны традиции настолько, что любое новшество ненавидят и пытаются не допустить. Для них нет сегодняшнего дня. Нет живых людей. И мало того — каждый из них именно себя считает истинным продолжателем. Они не в силах договоиться между собой; а уж с кем-то извне… — он горько усмехнулся.

Хоббиты внимательно слушали. Анардил сидел, сжав кулаки. Лишь шрамолицый, пытающийся напиться, казался безучастным.

— Гондор самодостаточен, — тихо говорил Бродяга. — Он верен традиции на словах, не более. А Эарнил… удачливый полководец кололевских кровей. Добыв победу в бою, он имел полное право претендовать на корону.

— Он не имел этого права! — крикнул Анардил. — Он нарушил закон и знает это! Он узурпатор!

Бродяга прикрыл глаза.

— Малыш… — укоризненно сказал он Анардилу, — не кричи. Весь трактир перебудишь. Эарнил — не узурпатор. Он просто гондорец. Гондор хочет гондорца на троне.

— Хватит его защищать! — шрамолицый оторвался от очередной кружки. — Он обещал войско нам в помощь. Ну, и где это войско?

— Обещанного три года ждут, — язвительно усмехнулся Бродяга. — Прошел один, и тот неполный.

— Как же так… — прошептал Перри. — Разве у Арнора и Гондора не общий враг?

— Арнор… Хорошо тебе говорить, дружок. Арнора давно нет. Есть… точнее, были Архедан, Кардолан и Рудаур, вечно соперничавшие между собой. Король пытался говорить о необходимости объединиться, заклинал картинами будущих бедствий… тщетно. Каждый был сам за себя. Был.

Шрамолицый встал. Его взгляд оказался совершенно трезвым, разве что стал более человечным. Воин подошел к Бродяге, положил руку ему на плечо:

— Король был последним мечтателем в этом мире. Король отчаянно верил в то, что разум возобладает над себялюбием, а правое дело победит потому, что оно — правое.

— И Король потерпел поражение. Сперва от своих. Потом от врагов. — Бродяга жестко подвел итог.

— Неужели ничего нельзя изменить? — прошептал Улти. — Неужели всё то, что пишут в книгах о дворе Аннуминаса, останется только в книгах?

— А что пишут? — спросил Бродяга.

— Ну… огромная библиотека, празднества, турниры, состязания менестрелей… эльфы, запросто приходящие говорить о вечном… неужели всего этого больше не будет?! Я так мечтал хоть день прожить в этом.

— Малыш, — горько отвечал Бродяга, — мы проиграли войну. Всё кончено. Наша армия рассеяна и прячется крохотными отрядами, в тайне чуть ли ни друг от друга. Правда, Гондор еще живет — но ведь до Гондора ты не доберешься.

— И… ничего нельзя изменить?

— Малыш, — снова усмехнулся Бродяга, — тебе сказать правду или то, что ты хочешь услышать?

— Лучше молчите… — Улти едва не плакал.

Бродяга какое-то время действительно молчал, потом сел за стол, допил пиво, обратился к соратникам:

— Нголмег, пожалуй, пора будить Аранарха и остальных. Анардил, будь добр, рассчитайся с господином Мышекорем, а заодно оседлай коней.

Дрого вместе с Анардилом вышли во двор, хоббит принес аккуратный тючок табаку, протянул воину.

— Не ищите свободной сумы, сударь. Забирайте так. Приторочите уж как-нибудь. Коня покрепче найдете.

Юноша отсчитал золото. Господин Мышекорь проверил, вернул одну монету.

— Лишняя, сударь. Я довоенные цены знаю, вам меня не обмануть.

— Там, куда мы едем, нам золото будет без пользы, — хмуро ответил Анардил.

— Не до конца же дней вы там сидеть будете. Не спорьте, забирайте назад.

Анардил послушно взял.

Оба помолчали. Они думали об одном, и Дрого надеялся сдержаться.

Не удалось.

— Почему, по-че-му вы допустили это?! — он шептал, но его голос казался криком. — Где были вы все? Где были ваши мечи?! Вон они у вас какие, каждый дороже этого трактира стоит! — Мышекорь понял, что сказал не то, сплюнул с досады.

— Где были мы, ты спрашиваешь? — глухо ответил Анардил. — С ним мы были.

Воин не обиделся на гневные слова и говорил спокойно:

— Понимаешь, меч хорош против того, кто нападает. А что делать с тем, кто бездействует? Чем покарать того, кому безразлично всё, кроме самого себя? Врага можно убить, а как одолеть равнодушие?

— Простите меня, дурака, — потупился Дрого.

— Не за что, — улыбнулся Анардил. Потом посмотрел на свой меч. — Так выговорите, он стоит дороже этого трактира? Откуда вы разбираетесь в ценах на оружие, почтенный хоббит?

— А я в них и не разбираюсь, — хмыкнул Мышекорь. — Луки мы делаем сами, другое оружие у нас не в чести. А вот в узорах разбираться — это каждый кузнец должен, ежели он, конечно, возит товар дальше соседского огорода. Меча я вашего не вижу, сударь. Рукоять вижу, — он хитро прищурился. — Эльфийский узор, эльфийская работа. С человечьей не спутать, как гнома с хоббитом. Эльфы, как известно, торговли не ведут, дарят — раз в столетие, если не реже. Сколько веков вашему мечу, сударь? — он пытливо взглянул на воина.

Тот задумался.

— Ну-у… точно не знаю… он прадедов, но подаренный или наследный… Господин Мышекорь, вашим познаниям нет цены!

— Это верно, — степенно кивнул купец. — Чем дольше торгую, тем лучше знаю: не всё покупается за деньги. И… вот что, сударь: ежели надумаете возвращаться, ежели понадобится вам лишняя пара глаз, помните: Дрого Мышекорь много где ездит.

— Спасибо, — поклонился Анардил. — Скажите ему это сами. А я пойду седлать коней.

В это время из трактира вышло с десяток воинов. Первым шел хмурый юноша, донельзя похожий… Хоббит поклонился им и прошмыгнул внутрь.

— Ну как, — обратился к нему Бродяга (он снова был в капюшоне и перчатках), — Анардил попытался вас надуть?

— А как же! — расплылся в улыбке господин Мышекорь.

— Не удалось?

— Разумеется!

Перри с Улти дружно хмыкнули, Бродяга и Подсолнух улыбнулись. Шрамолицый, стоящий у дверей, был невозмутим.

— Я хочу вам сказать, госу… господин мой, — чуть робея, заговорил Дрого, — ежели чего… вы вполне можете…

— Да, услуги всей хоббитской разведки мне уже предложили. И отряд лучников тоже. — Бродяга говорил это без тени иронии. — Друзья мои, я всем сердцем благодарен вам, но мой ответ: нет. Бессмысленно начинать войну, не видя возможности победить. А я этой возможности не вижу. И рисковать вами — не буду.

Он встал.

— Сейчас мне остается лишь одно: скрыться. Исчезнуть, чтобы не тронули вас. Всех вас. Эти земли. Большего я для вас, увы, сделать не могу.

В дверях появился Анардил:

— Кони готовы.

Бродяга кивнул.

— Прощайте, друзья мои. Спасибо за то, что посидели со мной этой ночью. Господин Мышекорь, я искренне рад знакомству с вами.

Хоббиты неумело поклонились.

— Мой добрый Подсолнух…

Трактирщик подошел и, глядя ему в глаза, сказал тихо и серьезно:

— Благословите, господин мой.

— Ты смеешься? — горько скривился Бродяга. — Что значит теперь мое слово? Я теперь никто! Беглец!

— Для меня вы были и остаетесь… — под взглядом шрамолицего Подсолнух вздрогнул, осёкся.

— Хорошо, — медленно сказал Бродяга, снял правую перчатку, положил руку Подсолнуху на голову и произнес, вкладывая душу в старые, известные слова: — Да пребудет с тобой милость Валар и Единого, мой добрый друг. — Помолчав, добавил: — И да будет твоя удача больше моей.

Он опустил руку, Подсолнух схватил ее, припал к ней губами. Из его глаз текли слезы.

Бродяга молча надел перчатку, пошел к двери.

Улти не выдержал:

— Государь, но ведь вы же вернетесь?! Ведь правда — вернетесь?!

Арведуи посмотрел на него, вздохнул и ничего не ответил.

9-18 декабря 2002

Content

Александра Баркова
Невозвращение Короля