Чарльз Буковски

(Сборник рассказов)

Каждый новый читатель открывает для себя Буковски со сладкой дрожью запретного удовольствия.

The New Yorker

«Лирический герой» Буковски — редкостный кадавр. Моя бабушка точно кинула бы в него поленом. Он пьет (крепкие спиртосодержащие напитки, а не компотик). Он ругается — виртуозно и с удовольствием. Он рассказывает, как однажды за вечер переспал с тремя женщинами (одна пьянее другой). И как жил в публичном доме. И в доме у прославленного поэта, причем это мало отличалось от публичного дома, может быть, только пышностью декораций. Он много чего вытворял в этом сборнике, и его окружение не лучше. При этом, на фоне предельно противного каждому обывателю антуража, рассказы Буковски очень хороши. Рассказы вообще писать трудно, а делать это увлекательно, честно и искренне, да еще учитывая тот самый антураж, — трудно вдвойне. А Буковски делает это с легкостью.

Текст-эксперт

Буковски принадлежит к тем талантливым самокопателям, чьи истории никогда не надоедает читать, какими бы заурядными ни казались описываемые случаи. Все дело тут, конечно, в замечательном языке и особом взгляде на мир — они заставляют прислушиваться к каждой мысли писателя.

Русский журнал

Первая красотка в городе

Кэсс была самой молодой и красивой из 5 сестер. Первой красоткой в городе. На 1/2 индеанка, с гибким и странным телом, змеиным и горячим — а уж какие глаза… Она вся была живое пламя. Словно дух в изложницу залили, а удержать не смогли. Волосы черные, длинные, шелковистые, танцевали и кружились без устали, как и вся она. Дух ее либо парил в вышине, либо стелился по земле. Среднего не дано. Некоторые утверждали — Кэсс чокнутая. То есть так считали тупые. Они-то никогда Кэсс не могли понять. Мужикам она казалась только машиной для траха, тут уж плевать, чокнутая или нет. А Кэсс танцевала и флиртовала, целовала мужчин, но, если не считать пары раз, когда доходило до постели, умудрялась ускользнуть. Она избегала мужчин.

Сестры обвиняли ее в том, что она злоупотребляет своей красотой, что у нее ум сонный, но у Кэсс и ум, и дух были что надо: она писала маслом, танцевала, пела, лепила из глины всякие штуки, а если кого-нибудь обижали, душевно или же телесно, Кэсс глубоко сочувствовала. Просто ум у нее был другой — непрактичный. Сестры ревновали, потому что она притягивала их мужиков, и злились, поскольку им казалось, что она мужиками этими распоряжается не лучшим образом. У нее была привычка по-доброму обходиться с уродами; от так называемых красавчиков ее тошнило.

— Кишка тонка, — говорила она. — Без перчика. Думают, главное — идеальная форма ушей и тонко вылепленные ноздри… Одна видимость, а внутри шиш… — Характерец у нее граничил с безумием; для кого-то он и был безумием.

Ее отец умер от кира, а мать сбежала и оставила девчонок одних. Девчонки пошли к родственникам, те определили их в женский монастырь. Монастырь оказался безрадостной дырой, причем больше для Кэсс, чем для сестер. Другие девчонки ей завидовали, и Кэсс дралась почти со всеми. Вдоль левой руки у нее бежали царапины от бритвы — защищала себя в паре драк. На левой щеке тоже остался изрядный шрам, но он скорее подчеркивал ее красоту, чем портил.

Я познакомился с ней в баре на Западной Окраине как-то вечером, Кэсс только-только выпустили из монастыря. Поскольку она была младше прочих сестер, вышла последней. В том баре она просто взяла и подсела ко мне. Большей страхолюдины, чем я, в городе, наверное, не найти — может, потому и подсела.

— Выпьешь? — спросил я.

— Конечно, чего ж нет?

Едва ли в нашей беседе в тот вечер было что-то необычное — это Кэсс вся лучилась. Она меня выбрала — вот и все дела. Никакого напряга. Выпивать ей нравилось, и залила она довольно много. Совершеннолетней казалась не вполне, но ее все равно обслуживали. Может, у нее ксива была липовая, не знаю. Как бы то ни было, когда она возвращалась из уборной и садилась, во мне шевелилась какая-то гордость. Первая красотка не только в городе, но и в жизни я прекраснее редко встречал. Я положил руку ей на талию и поцеловал один раз.

— Как ты считаешь, я хорошенькая? — спросила она.

— Да, конечно, но тут еще кое-что… внешность ведь не главное…

— А меня всегда обвиняют, что хорошенькая. Ты по правде так думаешь?

— Хорошенькая — не то слово, оно едва ли отдает тебе должное.

Кэсс сунула руку в сумочку. Я думал, платок достает. А она вытащила здоровенную булавку. Не успел я и пальцем дернуть, как она себе проткнула этой булавкой нос — сбоку, прямо над ноздрями. На меня накатило отвращение пополам с ужасом.

Она взглянула на меня и рассмеялась:

— А теперь? Что теперь скажешь, мужик?

Я вытянул у нее из носа булавку и придавил ранку своим платком. Несколько человек вместе с барменом наблюдали представление. Бармен подошел.

— Послушай, — сказал он Кэсс, — будешь опять выпендриваться, мигом вылетишь. Нам твои спектакли не нужны.

— Ох, да иди ты на хуй, чувак! — отозвалась она.

— Приглядывайте за ней, — посоветовал мне бармен.

— Ничего с ней не будет, — заверил я.

— Это мой нос, — заявила Кэсс. — А я со своим носом что хочу, то и делаю.

— Нет, — сказал я, — мне тоже больно.

— Тебе что, больно, когда я тычу булавкой себе в нос?

— Да, больно. Я не шучу.

— Ладно, больше не буду. Не грусти.

Она поцеловала меня, как-то даже при этом ухмыляясь и прижимая платок к носу. Ближе к закрытию мы отправились ко мне. У меня еще оставалось пиво, и мы сидели и разговаривали. Тогда я и понял ее как личность: сплошь доброта и забота. Все на лбу написано. И тут же отскакивает обратно в дикость и невнятицу. Шиза. Эдакая прекрасная и духовная шиза. Возможно, кто-нибудь, что-нибудь погубит ее навсегда. Я только надеялся, что это окажусь не я.

Мы легли в постель, и, когда я выключил свет, Кэсс спросила:

— Ты когда хочешь? Сейчас или утром?

— Утром, — ответил я и повернулся к ней спиной.

Утром я поднялся, заварил пару чашек кофе, принес одну ей в постель.

Она рассмеялась:

— Ты первый, кто отказался ночью.

— Да ничего, — ответил я, — можно и вообще обойтись.

— Нет, погоди, теперь мне хочется. Дай я чуть-чуть освежусь.

Кэсс ушла в ванную. Вскоре вышла: выглядела она вполне чудесно — длинные черные волосы блестели, глаза и губы блестели, сама она блестела… Свое тело она показывала спокойно — мол, хорошее же. Она легла и укрылась простыней.

— Давай, любовничек.

Я дал.

Она целовалась самозабвенно, но без спешки. Я пустил руки по всему ее телу, в волосы. Оседлал. Там было горячо — и тесно. Я медленно начал толкаться, чтобы продлилось подольше. Ее глаза смотрели прямо в мои.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— А какая тебе разница? — спросила она.

Я расхохотался и погнал дальше. Потом она оделась, и я отвез ее обратно в бар, но забыть Кэсс оказалось трудно. Я тогда не работал и спал до двух, вставал и читал газету. Как-то раз отмокал в ванне, а она зашла с огромным листом — бегонии.

— Я знала, что ты будешь в ванне, — сказала она, — поэтому принесла тебе кое-что прикрыть эту штуку, дикарь ты наш.

И кинула мне лист прямо в ванну.

— Откуда ты знала, что я буду в ванне?

— Знала.

Почти каждый день Кэсс заявлялась, когда я сидел в ванне. В разное время — но промахивалась редко, и всякий раз при ней был листок бегонии. А после мы занимались любовью.

Раз или два она звонила по ночам, и мне приходилось выкупать ее из каталажки за пьянство и драки.

— Вот суки, — говорила она. — Купят выпить пару раз и думают, что это уже повод залезть тебе в штанишки.

— Стоит принять у них стакан — и беды сами на голову повалятся.

— Я думала, их интересую я, а не только мое тело.

— Меня интересуют и ты, и твое тело. Сомневаюсь, однако, что большинство видит дальше тела.

Я уехал из города на полгода, бичевал, вернулся. Кэсс я так и не забыл, но мы из-за чего-то поцапались, да и все равно я понимал, что пора двигать дальше, а когда вернулся — прикинул, что ее здесь уже не будет, но не успел и полчаса просидеть в баре на Западной Окраине, как она вошла и уселась рядом.

— Ну что, сволочь, я вижу, ты опять тут.

Я заказал ей выпить. Потом посмотрел на нее. Она была в платье с высоким воротником. Я раньше на ней таких никогда не видел. А под глазами вогнано по булавке со стеклянной головкой. Видно только эти головки, а сами булавки воткнуты прямо в лицо.

— Черт бы тебя драл, зачем портить красоту, а?

— Нет, это фенька такая, дурень.

— Совсем спятила.

— Я по тебе скучала, — сказала она.

— Кто-нибудь есть?

— Нет никого. Один ты. Но я тут мужиков кадрю. Стоит десять баксов. Тебе же — бесплатно.

— Вытащи эти булавки.

— Нет, это фенечка.

— Мне от нее очень плохо.

— Ты уверен?

— Еще как уверен.

Кэсс медленно извлекла булавки и убрала в сумочку.

— Зачем ты уродуешь свою красоту? — спросил я. — Разве нельзя просто жить с нею?

— Чтобы не думали, будто во мне больше ничего нет. Красота — ничто, она не останется. Ты даже не знаешь, как тебе повезло, что ты такой урод, — раз ты людям нравишься, они тебя любят не за красоту.

— Ладно, — ответил я. — Мне повезло.

— То есть я не хочу сказать, что ты урод. Люди только считают тебя уродом. У тебя лицо завораживает.

— Спасибо.

Мы выпили еще по одной.

— Что делаешь? — спросила она.

— Ничего. Ничем не могу заняться. Интереса нет.

— Я тоже. Был бы бабой, тоже мог бы мужиков кадрить.

— Вряд ли бы мне понравилось близко общаться с такой толпой чужих людей. Утомляет.

— Утомляет, ты прав, все утомляет.

Ушли мы вместе. На Кэсс по-прежнему пялились прохожие. Она все равно была красотка — может, даже красивее прежнего.

Мы добрались до меня, я открыл бутылку вина, и мы сидели и разговаривали. С Кэсс всегда легко было разговаривать. Она немного поговорит, а я послушаю, потом я поговорю. Беседа у нас текла без напряга. Казалось, мы вместе раскрываем тайны. Когда раскрывалась хорошая, Кэсс смеялась эдак по-своему — только она так и умела. Словно радость из огня. За беседой мы целовались и придвигались все ближе друг к другу. Довольно сильно разогрелись и решили лечь в постель. И лишь когда Кэсс сняла платье с высоким воротником, я увидел его — уродливый зазубренный шрам поперек горла. Длинный и толстый.

— Чтоб тебе, женщина, — сказал я с кровати, — черт бы тебя драл, что ты натворила?

— Как-то ночью попробовала разбитой бутылкой. Я тебе больше не нравлюсь? Я по-прежнему красивая?

Я притянул ее к себе на кровать и поцеловал. Она оттолкнула меня, рассмеялась:

— Некоторые платят десятку, а потом я раздеваюсь, и им уже не хочется. Десятку я оставляю. Очень смешно.

— Да, — сказал я. — Просто умора… Кэсс, сука, я же тебя люблю… хватит себя уничтожать; живее тебя я никого не встречал.

Мы снова поцеловались. Кэсс плакала — без единого звука. Слезы я чувствовал. Эти ее длинные черные волосы лежали у меня за спиной, будто флаг смерти. Мы слились и медленно, торжественно и чудесно любили друг друга.

Утром Кэсс готовила завтрак. Вроде бы спокойная и счастливая. Пела. Я валялся в постели и наслаждался ее счастьем. Наконец она подошла и растолкала меня:

— Подъем, сволочь! Плесни себе на рожу и пипиську холодной воды да иди уже пировать!

В тот день я отвез ее на пляж. День стоял рабочий и не вполне летний, поэтому берег был великолепно пуст. Пляжные бичи в лохмотьях дрыхли на лужайках над полосой песка. Другие сидели на каменных скамьях с одинокой бутылкой. Кружили чайки, безмозглые, но рассеянные. Старухи лет по 70–80 рассиживали на лавках и обсуждали продажу недвижимости, оставленной мужьями, что давным-давно сдохли от гонки и глупости выживания. По всему по этому в воздухе разливался мир, и мы бродили по пляжу, валялись на лужайках и почти не разговаривали. Хорошо быть вместе, и все. Я купил пару сэндвичей, чипсы и чего-то попить, мы сели на песок и поели. Потом я обнял Кэсс, и мы поспали часик. Так было почему-то лучше, чем заниматься любовью. Мы текли вместе без напряжения. Проснувшись, снова поехали ко мне, я приготовил ужин. После него предложил Кэсс жить вместе. Она долго сидела, смотрела на меня, потом медленно ответила:

— Нет.

Я отвез ее обратно в бар, купил ей выпить и ушел. На следующий день устроился фасовщиком на фабрику и весь остаток недели ходил на работу. Уставал я так, что не особо пошляешься, но в ту пятницу все равно поехал в бар на Западной Окраине. Сел и стал ждать Кэсс. Шли часы. Когда я уже надрался, бармен мне сказал:

— Жалко, что так с твоей девчонкой вышло.

— Что вышло? — не понял я.

— Прости. Ты что, не знал?

— Нет.

— Самоубийство. Вчера похоронили.

— Похоронили? — переспросил я.

Казалось, моргни — и она войдет. Как же ее может больше не быть?

— Сестры похоронили.

— Самоубийство? А как, не знаешь?

— Горло перерезала.

— Понятно. Налей-ка мне еще.

Я пил до самого закрытия. Кэсс, самая красивая из 5 сестер, самая красивая в городе. Мне удалось доехать до себя, а из головы не шла мысль: надо было заставить ее остаться со мной, а не принимать это ее «нет». Все в ней говорило, что я ей небезразличен. Но я слишком небрежен, ленив, слишком черств. Заслуживаю и ее смерти, и своей. Собака я. Нет, зачем собак обижать? Я встал, отыскал бутылку вина и глубоко глотнул из горла. Кэсс, первая красотка в городе, умерла в 20 лет.

Снаружи кто-то давил на клаксон. Очень громко и настойчиво. Я поставил бутылку на пол и заорал в окно:

— ЧЕРТ БЫ ТЕБЯ ДРАЛ, ПАДЛА, ЗАТКНИСЬ! Ночь наступала себе дальше, и тут уж ничего не поделать.

Бифштекс из звездной пыли

удача моя снова скисла, и я тогда слишком дерганый был от чрезмерного винопития; шары дикие, сил нет; слишком паршиво все, искать обычного перестоя особо не поищешь, какой-нибудь спокойной работенки типа экспедитора или кладовщика, поэтому я пошел на мясокомбинат, захожу прямо в контору.

а я тебя раньше нигде не видел? спрашивает мужик.

не-а, соврал я.

я там уже был года 2 или 3 назад, прошел всю волокиту, сдал анализы и прочее, меня повели вниз по лестнице, 4 пролета, а там все холоднее, и полы в крови, зеленые полы, зеленые стены. мне объяснили, что делать — нажимать кнопку, и тогда из дыры в стене грохочет так, будто защитники на поле столкнулись или слон попал в капкан, и оно выползает — что-то дохлое, много дохлятины, кровавое, и мужик мне показал: берешь и кидаешь на грузовик, а потом опять жмешь кнопку, и выползает еще, а потом ушел. едва он скрылся, я снял робу, каску, сапоги (выдали на 3 размера меньше), поднялся по лестнице и свалил. а теперь вот вернулся — снова застрял.

староват ты для такой работы.

хочу немного подкачаться. мне нужна тяжелая работа, хорошая трудная работа, соврал я.

а справишься?

сплошные мускулы. я раньше на ринге дрался. с лучшими.

вот как?

ага.

ммм, по роже видать. должно быть, круто приходилось.

да что там рожа. у меня были быстрые руки. и до сих пор быстрые. надо было хоть что-то ловить, а то бы скверно выглядело.

я слежу за боксом. что-то имени твоего не припоминаю.

я под другим дрался — Пацан Звездная Пыль.

Пацан Звездная Пыль? не помню я Пацана Звездную Пыль.

я дрался в Южной Америке, в Африке, в Европе, на островах, в глуши, в общем, поэтому у меня в трудовой такие пробелы — не люблю писать «боксер», тогда все думают, я или шучу, или вру. оставляю пробелы, и ну его на хер.

ладно, приходи на медкомиссию, в 9:30 завтра утром, определим тебя на работу. говоришь, потяжелее хочешь?

ну, если у вас что-нибудь еще есть…

нет, сейчас нету. знаешь, тебе на вид уже полтинник. прямо не знаю, правильно ли я делаю. мы здесь не любим, когда вы тратите наше время.

я не мы — я Пацан Звездная Пыль.

ладно, пацан, рассмеялся он, будет тебе РАБОТА!

не понравилось мне, как он это сказал.

2 дня спустя я через проходную вошел в деревянный сарай, где показал какому-то деду квиток, на котором стояло мое имя: Генри Чарльз Буковски-мл., — и он отправил меня к погрузочной рампе, а там следовало найти Турмана. я пошел. на деревянной скамейке сидели в ряд мужики — посмотрели на меня так, будто я гомосексуалист или инвалид в коляске.

я же одарил их легким, на мой взгляд, презрением и протянул как мог трущобней:

де тут Турман? сказали найти.

кто-то показал.

Турман?

ну?

я у вас работаю.

ну?

ну.

он посмотрел на меня.

а сапоги где?

сапоги?

нету, ответил я.

он сунул руку под лавку и протянул мне пару. старых жестких задубевших сапог. я их натянул, та же история: на 3 размера меньше, пальцы у меня расплющились и согнулись.

затем он вручил мне окровавленную робу и жестяную каску. я стоял перед ним, а он закуривал или, как сказали бы англичане, поджигал сигарету. спичку он выкинул спокойным и мужским росчерком руки.

пошли.

там сидели одни негры, и, когда я подошел, все на меня посмотрели так, будто они черные Мусульмане. во мне почти шесть футов росту, они же все были выше меня, а если и не выше, то в 2–3 раза шире.

Чарли! завопил Турман.

Чарли, подумал я. Чарли, совсем как я, это славно.

под каской я уже весь вспотел.

дай ему РАБОТУ!

господи боже мой, о господи ты ж боже мой, во что превратятся милые и легкие вечера? почему такого не случается с Уолтером Уинчеллом[1], верующим в Американский Путь? я ли не был самым блестящим студентом на курсе антропологии? что же произошло?

Чарли подвел меня к платформе и поставил перед пустым грузовиком в полквартала длиной.

обожди тут.

подбежало несколько черных мусульман с тачками, клочковато и бугристо белыми, будто краску смешали с куриным пометом. в каждой навалено по куче окороков, плававших в водянистой сукровице. нет, они в ней даже не плавали, они в ней расселись, будто свинцовые, будто пушечные ядра, будто смерть.

один парень запрыгнул в кузов у меня за спиной, а другой начал швырять в меня эти окорока, я их ловил и перекидывал тому, что сзади, он поворачивался и забрасывал их в кузов, окорока прилетали быстро БЫСТРО, тяжелые, и каждый новый тяжелее прежнего. едва я избавлялся от одного, в воздухе уже свистел следующий, я понимал — меня пытаются сломать. скоро я уже потел — потел так, будто все краны развинтили, спина болела, запястья болели, руки ныли, все ныло, а дохлая энергия истощилась до последней невозможной унции. я еле-еле видел, едва мог собраться и поймать хотя бы еще один окорок, а потом кинуть его дальше, хоть еще один да кинуть. меня всего забрызгало кровью, в руки все время прилетал мягкий, мертвый, тяжелый ПЛЮХ, окорок слегка подавался, как женская задница, а я слишком обессилел, не мог даже сказать, эй, да что это с вами, НА ХЕР, такое, парни? окорока летят, а я верчусь, пригвожденный, как тот мужик на кресте, под жестяной каской, а те знай бегают себе с тачками окороков окороков окороков, и вот наконец все пустые, а я стою, покачиваюсь и соплю, всасывая желтый электрический свет. то была ночь в преисподней. что ж, мне всегда нравилась ночная работа.

давай!

меня отвели на другой склад. наверху сквозь здоровенную дыру в дальней стене — полбычка, а может, и целый бычок, да, оттуда лезли бычки целиком, точно, со всеми четырьмя ногами, и один как раз вылазил на крюке из стены, его только что зарезали, мало того, тормозит прямо надо мной, повис у меня над головой на этом крюке.

его только что убили, подумал я, только что проклятущую тварь зарезали. как они людей от бычков отличают? откуда им знать, что я не бычок?

ЛАДНО — КАЧАЙ!

качать?

во-во — ТАНЦУЙ С НИМ!

чего?

ох ты господи боже мой! ДЖОРДЖ, иди сюда!

Джордж подлез под мертвого бычка. сграбастал его. РАЗ. побежал вперед. ДВА. побежал назад. ТРИ. побежал дальше вперед. бычок завис почти параллельно земле. кто-то нажал на кнопку, и хвать. бычок захапан для всех мясников мира. захапан на потребу дуркующим сплетницам, хорошо отдохнувшим глупым домохозяйкам мира, что в 2 часа дня в халатиках сосут вывоженные красным сигареты и почти ничего уже не чувствуют.

меня засунули под следующего.

РАЗ.

ДВА.

ТРИ.

он у меня в руках, его мертвые кости против моих живых, его мертвое мясо против моего живого, и пока эти кости и эта тяжесть впивались в меня, я думал об операх Вагнера, о холодном пиве, думал о манящей пиздешке, что сидит на диванчике напротив нога на ногу, задрав юбку повыше, а у меня в руке стакан, и я медленно, но верно убалтываю ее, пробираясь в пустой разум ее тела, и тут Чарли заорал ВЕШАЙ ЕЕ В КУЗОВ!

я зашагал к грузовику. из стыда перед поражением, это мне, мальчишке, преподали еще на школьных дворах Америки, я знал, я ни за что не должен уронить тушу на землю, ибо это верный признак того, что я струсил, я не мужик, а стало быть — заслуживаю немногого, лишь презрительных ухмылок, насмешек да трепки, в Америке надо быть победителем, выхода никакого нет, надо выучиться драться ни за что, ничего не спрашивать, а кроме того, если я бычка уроню, придется его поднимать. и он испачкается. а я не хочу, чтоб он пачкался, или, скорее, они не хотят, чтоб он пачкался.

я вошел в крытый кузов.

ВЕШАЙ!

крюк в потолке оказался тупым, точь-в-точь большой палец с сорванным ногтем. зад бычка оттягиваешь назад и целишься вверх, суешь его хребтом на крюк снова и снова, а крюк не проходит. МАТЬ ТВОЮ В ЖОПУ!!! одна щетина и сало, жестко, жестко все.

ДАВАЙ! ДАВАЙ ЖЕ!

я выдавил из себя весь последний запас сил, и крюк вошел, прекрасное зрелище, диво, как крюк вонзается, бычок этот зависает сам по себе, с плеч долой, висит на потребу халатикам и бакалейным сплетням.

ШЕВЕЛИ МОСЛАМИ!

285-фунтовый негритос, наглый, резкий, четкий, убийственный, вошел в кузов, щелчком подвесил свое мясо, свысока взглянул на меня.

у нас цепочка!

лады, командир.

я вышел вперед него. меня уже поджидал следующий бычок. всякий раз, загружая его на плечи, я был уверен, что это последний, больше не справиться, но я все время повторял

еще один

один — и все

а потом

бросаю.

на

хуй.

они ведь ждут, чтоб я все бросил, я читал это по глазам, по улыбкам, когда они думали, что я не вижу. не хотелось дарить им победу. я пошел за следующим бычком. игрок до последнего вздоха, до последнего рывка некогда блиставшего игрока — я кинулся на мясо.

прошло 2 часа, и тут кто-то завопил ПЕРЕРЫВ.

я не умер. отдохну минут десять, кофейку выпью, и им меня уже отсюда не выкинуть. следом за ними я зашагал к подъехавшему обеденному киоску. я видел, как в ночи от бачка с кофе подымается пар; видел пончики, сигареты, бисквиты и сэндвичи под электролампочками.

ЭЙ, ТЫ!

кричал Чарли. Чарли, как и я.

чего, Чарли?

пока на перерыв не ушел, залезь-ка в грузовик, выведи его отсюда и поставь к рампе 18.

мы его только что загрузили, этот грузовик в полквартала длиной. рампа 18 находилась на другой стороне грузового двора.

дверцу открыть мне удалось, залезть в кабину — тоже. внутри мягкое кожаное сиденье, такое славное, что я сразу понял — если себе не дать бой, я мгновенно закемарю. водить грузовики я не умел, глянул вниз: полдюжины сцеплений, тормозов, педалей и прочего. я повернул ключ — машина таки завелась, потыкал в педали, подергал сцепления, пока грузовик не покатился, и повел его через весь двор к рампе 18, а сам все думал — когда я вернусь, киоск уже уедет. трагедия, просто трагедия. я припарковал грузовик, заглушил мотор и еще минутку посидел, впитывая добрую мягкость кожаного сиденья. потом открыл дверцу и вылез. промахнулся мимо ступеньки, или что там должно было торчать, и шлепнулся наземь всей этой окровавленной робой и в бога душу мать каской как подстреленный. больно не было, я ничего не почувствовал. поднялся я как раз в ту минуту, когда киоск выруливал за ворота на дорогу. остальные возвращались к рампе, хохоча и закуривая.

я снял сапоги, снял робу, каску и направился ко времянке у проходной, швырнул робу, каску и сапоги на стойку. старик взглянул на меня:

как? бросаешь такую ХОРОШУЮ работу?

скажи им, чтоб переслали мне чек за 2 часа по почте или засунули его себе в жопу, мне плевать!

я вышел наружу. перешел через дорогу в мексиканский бар, выпил там пива и сел в автобус до дому. всеамериканский школьный двор снова меня выставил.

Жизнь в техасском борделе

Я слез с автобуса в этой техасской дыре, стоял жуткий холод, а у меня запор, но вот поди ж ты — комната здоровенная, чистая, всего $ 5 в неделю, к тому же с камином, и только я разлатался, как залетает в комнату этот черный дедуля и ну кочергой такой длинной в камине шурудить. Дровишек-то не было, вот я и думаю: чего это он тут кочергой своей в моем камине расшурудился? А он смотрит на меня, крантик свой в кулачке зажал и шипит этак вот: «ис-сссссс, иссссссс!» И я подумал: что ж, он с чего-то решил, что я распиздяй залетный, но поскольку я не из таких, то помочь ему ничем не могу. М-да, подумал я, таков весь мир, так уж он устроен. Он навил еще несколько кругов по комнате со своей кочергой, потом отчалил.

После чего я забрался в постель. От автобусных перегонов у меня всегда запор — и бессонница к тому же, впрочем, бессонница у меня постоянно.

В общем, только дедуля с кочергой из комнаты вымелся, я растянулся на кровати и подумал: ну вот, может, через несколько дней и опростаюсь.

Тут дверь открывается снова, и заходит такое нехило втаренное существо, женского пола, опускается на колени и давай полы драить, а задница у нее так и ходит, так и ходит, так и ходит, а она полы-то все драит и драит.

— Славная девчушка нужна? — спрашивает.

— Нет. Подыхаю от усталости. Только что с автобуса. Мне отоспаться надо.

— А милая жопка тебя как раз и убаюкает. К тому же — всего пятерка.

— Я устал.

— Хорошая чистенькая девчушка.

— Где она?

— Это я.

Она поднялась с колен и повернулась ко мне.

— Прости, но я правда слишком устал.

— Всего $ 2.

— Нет, извини.

Она вышла. Через несколько минут я услыхал голос этого мужика:

— Так, говоришь, жопу свою ему толкнуть не смогла? Да мы дали ему лучший номер всего за пятерку. И ты теперь мне говоришь, что не смогла ему толкнуть жопу?

— Бруно, я пыталась! Чесслово, ей-бо, пыталась, Бруно!

— Блядина ты грязная!

Я знал этот звук. Не пощечина. Хорошим сутенерам по большинству не безразлично, есть бланш на лице или нет. Они бьют по щеке, чтобы пришлось пониже, но подальше от глаза и рта. У Бруно, должно быть, неслабая конюшня. То определенно был удар кулака о голову. Женщина взвыла, ударилась о стену, а братец Бруно заехал ей еще разок, аж стена вздрогнула. Так она и отскакивала, то от стены, то от кулаков, и орала, а я потягивался в постели и думал: н-да, жизнь иногда и впрямь занимательна, но что-то не очень мне охота все это слушать. Если б я знал, что так все обернется, я б ей уделил.

Потом я заснул.

Наутро встал, оделся. Естественно, оделся. Но просраться все равно не получалось. Поэтому я вышел на улицу и стал искать фотомастерские. Зашел в первую.

— Слушаю вас, сэр? Хотите сняться на карточку?

Она неплохо выглядела — рыжие волосы, улыбается мне снизу вверх.

— С такой-то рожей — зачем мне на карточку сниматься? Я ищу Глорию Уэстхейвен.

— Я Глория Уэстхейвен, — ответила она, закинула ногу на ногу и поддернула юбку. А я думал, нужно сдохнуть, чтобы попасть в рай.

— Что это с вами такое? — спросил я ее. — Какая вы Глория Уэстхейвен? Я познакомился с Глорией Уэстхейвен в автобусе из Лос-Анджелеса.

— А у нее что?

— Я слыхал, у ее матери тут фотостудия. Пытаюсь вот ее найти. В автобусе между нами кое-что было.

— Хотите сказать, что в автобусе между вами ничего не было?

— Мы с нею познакомились. Когда она выходила, у нее в глазах стояли слезы. Я доехал до самого Нового Орлеана, потом сел на автобус обратно. Ни одна женщина раньше из-за меня не плакала.

— Может, она плакала из-за чего другого.

— Я тоже так думал, пока остальные пассажиры не начали меня материть.

— И вы знаете только, что у ее матери тут фотостудия?

— Только это и знаю.

— Ладно, слушайте, я знакома с редактором главной газеты в этом городе.

— Меня это не удивляет, — заметил я, глядя на ее ноги.

— Хорошо, напишите мне, как вас зовут и где остановились. Я ему позвоню и расскажу, что с вами случилось, только придется кое-что изменить. Вы познакомились в самолете, понятно? Любовь в небесах. Потом вы расстались и потеряли друг друга, понятно? И прилетели аж из самого Нового Орлеана, зная только, что у ее матери тут фотостудия. Ясно? Завтра утром напечатают в колонке «М――― К―――». Договорились?

— Договорились, — ответил я. Кинул прощальный взгляд на эти ноги и вышел, а она уже набирала номер. Вот я во 2-м или 3-м крупнейшем городе Техаса — и он у меня в кармане. Я направился к ближайшему бару…

Внутри было довольно людно для такого часа. Я устроился на единственном свободном табурете. Ну, не совсем, потому что свободных табуретов было два — по бокам какого-то здоровенного парняги. Лет 25-ти, больше 6 футов росту и чистого весу фунтов 270. Значит, сел я на табурет и взял пива. Выпил стакан, заказал другой.

— Вот когда так пьют, мне нравится, — произнес парняга. — А то эти задроты сидят, один стакан сосут целую вечность. Мне нравится, как ты себя держишь, чужак. Чем занимаешься и откуда ты?

— Ничем не занимаюсь, — ответил я, — и я из Калифорнии.

— Думаешь чем-нибудь заняться?

— Не-а, не думаю. Тусуюсь вот.

Я отпил половину второго стакана.

— Ты мне нравишься, чужак, — сказал парняга, — поэтому я тебе доверюсь. Но скажу на ушко, потому что, хоть я бык и здоровый, боюсь, перевес слегка не на нашей стороне.

— Запуливай, — сказал я.

Парняга склонился к моему уху.

— Техасцы — говно, — прошептал он.

Я огляделся и тихонько кивнул: да, мол.

Когда его кулак долетел до цели, я очутился под одним из тех столиков, которые по вечерам обслуживает официантка. Я выполз, платком вытер рот, посмотрел, как весь бар грегочет, и вышел наружу…

В гостиницу я войти не смог. Из-под двери торчала газета, а сама дверь была чуть-чуть приотворена.

— Эй, впустите меня, — сказал я.

— Ты кто? — спросили меня.

— Из 102-го. Уплачено за неделю вперед. Фамилия Буковски.

— А ты не в сапогах, а?

— В сапогах? С какой стати?

— Рейнджеры.

— Рейнджеры? Это чего еще?

— Тогда заходи, — ответили мне…

Не провел я в номере и десяти минут, как уже лежал в постели, подобрав вокруг себя эту сетку. Вся кровать — сама по себе немалая, да еще и с крышей — была обмотана сеткой. Я ее подобрал с краев и улегся в самой середине, а сетка вокруг. От этого я себя прямо педрилой каким-то почувствовал, но, учитывая ход событий, можно и педрилой. Мало того, в двери повернулся ключ, и она отворилась. На сей раз вошла приземистая и широкая негритянка с довольно-таки доброй физиономией и совершенно необъятным задом.

И вот эта большая добрая черная деваха откидывает мою педрильную сетку и воркует:

— Дорогуша, пора простынки менять.

А я ей:

— Так я же вчера только заехал.

— Дорогуша, здеся мы не по твоему распорядку простынки меняем. Давай вытаскивай розовую попку и не мешай мне работать.

— Угу, — сказал я и выпрыгнул из постели в чем мама родила. Деваху это, похоже, не смутило.

— Хорошая у тебя кроватка, дорогуша, — сообщила она. — У тебя во всем отеле лучший номер и лучшая кроватка.

— Наверное, мне повезло.

Расправляет она простыни, а сама мне весь свой зад на обозрение выставила. Продемонстрировала, значит, потом поворачивается и спрашивает:

— Ладно, дорогуша, простынки я постелила. Что-нибудь еще надо?

— Ну, 12–15 кварт пивка бы не помешали.

— Принесу. Только денежки вперед.

Я дал ей денег и прикинул: ну, поехали. Лег, педрильно подоткнул под себя со всех сторон эту сетку и решил: утро вечера мудренее. Но широкая черная горничная вернулась, я снова откинул сетку, и мы сели болтать и пить пиво.

— Расскажи мне о себе, — попросил я.

Она захохотала и рассказала. Конечно, в жизни ей пришлось несладко. Уж и не знаю, сколько мы так пили. В конце концов она залезла под эту сетку и выебла меня так, как мне редко в жизни доводилось…

Назавтра я поднялся, прошелся по улице и купил газету: вот она, в колонке популярного обозревателя. Упоминалось и мое имя. Чарльз Буковски, прозаик, журналист, путешественник. Мы познакомились в воздухе, милая дамочка и я, и она приземлилась в Техасе, а я отправился дальше в Новый Орлеан выполнять задание редакции. Но прилетел обратно, поскольку милая дамочка не шла у меня из головы. Зная только, что у ее матери здесь фотостудия.

Я вернулся в гостиницу, раздобыл пинту виски и 5 или 6 кварт пива и наконец просрался — что за радостное действо! Должно быть, колонка повлияла.

Я снова забрался под сетку. Тут зазвонил телефон. Отводная трубка. Я выпростал руку и снял.

— Вам звонят, мистер Буковски. Редактор «М――― К―――». Разговаривать будете?

— Буду, — ответил я, — алё.

— Вы — Чарльз Буковски?

— Да.

— Как вы оказались в такой дыре?

— Вы о чем? Люди здесь довольно славные, я погляжу.

— Это самый паршивый бордель в городе. Мы уже 15 лет пытаемся выжить их отсюда. Что вас туда привело?

— Было холодно. Я поселился в первой попавшейся гостинице. Сошел с автобуса, а здесь холодища.

— Вы прилетели на самолете. Не забыли?

— Не забыл.

— Хорошо, у меня есть адрес вашей дамочки. Надо?

— Надо, если не возражаете. Если не хотите давать, ну его на фиг.

— Я просто не понимаю, зачем вы живете в такой дыре.

— Ладно, вы — редактор самой большой газеты в этом городе и звоните мне, а я в техасском борделе. Слушайте, давайте расстанемся, и все. Барышня плакала или что-то вроде; мне запало в душу. Я уеду отсюда первым же автобусом.

— Подождите!

— Чего ждать?

— Я дам вам ее адрес. Она прочла колонку. Прочла между строк. Позвонила мне. Она хочет вас увидеть. Я ей не сказал, где вы остановились. У нас в Техасе народ гостеприимный.

— Да, я как-то вечером зашел в один ваш бар. На себе почувствовал.

— Вы еще и пьете?

— Не просто пью — запоем.

— Мне кажется, не стоит давать вам адрес этой девушки.

— Так забудьте тогда про все это к ебене матери, — сказал я и повесил трубку…

Телефон зазвонил снова.

— Вам звонок, мистер Буковски, от редактора «М――― К―――».

— Давайте его сюда.

— Слушайте, мистер Буковски, нам нужно продолжение вашей истории. Многие читатели интересуются.

— Скажите своему обозревателю, чтоб черпал из воображения.

— Послушайте, можно у вас спросить, чем вы зарабатываете на хлеб?

— Ничем не зарабатываю.

— Разъезжаете на автобусах и доводите девушек до слез?

— Это не всякому дано.

— Послушайте, я готов рискнуть. Я вам дам ее адрес. Сгоняйте и встретьтесь с нею.

— А может, это я рискую?

Он продиктовал мне адрес.

— Вам рассказать, как туда добраться?

— Не стоит. Если я бордель тут отыскал, и ее дом найду.

— Мне в вас что-то не очень нравится, — сказал он.

— Да идите вы… Если у нее жопка что надо, я вам позвоню.

И повесил трубку…

У нее оказался маленький бурый домик. Дверь открыла какая-то старушка.

— Я ищу Чарльза Буковски, — сообщил я. — Нет, прошу прощения, — сказал я. — Я ищу некую Глорию Уэстхейвен.

— Я ее мама, — ответила старушка. — А вы — человек из аэроплана?

— Я человек из автобуса.

— Глория прочла колонку. Она сразу поняла, что это вы.

— Чудесно. Что теперь будем делать?

— Ой, заходите же.

Я зашел же.

— Глория! — завопила старушка.

Вышла Глория. Нормально выглядит, но все равно. Типичная рыжая техасская бабца, кровь с молоком.

— Проходите сюда, прошу вас, — сказала она. — Извини нас, мама.

Она завела меня к себе в спальню, но дверь не закрыла. Мы сели — подальше друг от друга.

— Чем занимаетесь? — спросила она.

— Я писатель.

— О, как мило! Где публиковались?

— Я не публиковался.

— Значит, в некотором смысле, вы не совсем писатель.

— Точно. И живу я в борделе.

— Что?

— Я сказал, что вы правы, я в самом деле не писатель.

— Нет, я про другое.

— Я живу в борделе.

— Всегда живете в борделях?

— Нет.

— А почему вы не в армии?

— Не прошел мозгоправа.

— Шутите.

— Рад, что нет.

— Не хотите воевать?

— Нет.

— Они Пёрл-Харбор разбомбили.

— Слыхал.

— Вам не хочется воевать против Адольфа Гитлера?

— Не очень. Пусть лучше кто-нибудь другой.

— Вы трус.

— Да, трус, но дело не в том, что мне противно убивать человека, — я не люблю спать в казарме, где храпит куча народу, а потом чтоб меня будил своим горном какой-нибудь безмозглый недоебок, и мне не нравится носить это чесучее унылое говно защитного цвета: кожа у меня чувствительная.

— Я рада, что у вас хоть что-то чувствительное.

— Я тоже рад, но лучше б не кожа.

— Может, вам следует кожей и писать.

— Может, вам следует писать своей пиздой.

— Вы подлец. И трус. Кто-то ведь должен обратить вспять фашистские орды. Я помолвлена с лейтенантом Флота США, и, если б он сейчас был здесь, он бы вас хорошенько проучил.

— Это уж точно, и я тогда стал бы еще подлее.

— По крайней мере, он показал бы вам, как быть джентльменом с дамами.

— Вы, наверное, правы. Если б я убил Муссолини, я бы стал джентльменом?

— Конечно.

— Пойду запишусь немедленно.

— Вас не взяли. Сами признались.

— Признался.

Мы оба долго сидели молча. Потом я сказал:

— Слушайте, вы не против, если я у вас кое-что спрошу?

— Давайте, — отозвалась она.

— Почему вы попросили меня сойти вместе с вами с автобуса? И почему заплакали, когда я не вышел?

— Ну, у вас лицо такое. Чуть-чуть уродливое, знаете?

— Да, знаю.

— Ну, оно уродливое и еще трагичное. Мне просто не хотелось отпускать от себя эту вашу «трагедию». Мне стало вас жалко, вот я и заплакала. Как у вас лицо стало таким трагичным?

— Ох ты ж господи боже мой, — сказал я, затем встал и вышел вон.

И шел пешком до самого борделя. Парень на дверях узнал меня:

— Эй, чемпион, где губу расквасили?

— Да из-за Техаса вот схлестнулись.

— Из-за Техаса? А ты был за или против Техаса?

— За, конечно.

— Умнеешь, чемпион.

— А то.

Я поднялся, сел на телефон и велел парню набрать мне редактора газеты.

— Это Буковски, друг мой.

— Вы встретились с девушкой?

— Я встретился с девушкой.

— Как получилось?

— Прекрасно. Прекраснее некуда. Наверное, целый час дрочил. Так и скажите своему обозревателю.

И повесил трубку.

Спустился, вышел наружу и отыскал тот же бар. Ничего не изменилось. Здоровенный парняга по-прежнему сидел на месте, по пустому табурету с боков. Я сел и заказал 2 пива. Первое выпил залпом. Затем отпил половину второго.

— А я тебя помню, — сказал парняга, — что там с тобой было?

— Кожа. Чувствительная.

— А ты меня помнишь? — спросил он.

— Я тебя помню.

— Я думал, ты сюда больше не вернешься.

— Вернулся. Сыграем?

— Мы тут в Техасе в игры не играем, чужак.

— Вот как?

— Ты по-прежнему думаешь, что техасцы — говно?

— Некоторые — да.

И я вновь оказался под столом. Вылез, встал и вышел. Пешком добрел до борделя.

На следующий день в газете написали, что Роман не удался. Якобы я улетел обратно в Новый Орлеан. Я собрал шмотки и пошел на автовокзал. Доехал до Нового Орлеана, нашел себе законную комнатешку и расположился. Пару недель хранил газетные вырезки, а потом выбросил. А вы бы что, оставили?

Шесть дюймов

Первые три месяца семейной жизни с Сарой были приемлемы, но, пожалуй, уже чуть погодя у нас пошли неприятности. Она хорошо готовила, и впервые за много лет я неплохо питался. Вес стал набирать. А Сара начала отпускать замечания.

— Ах, Генри, ты мне напоминаешь индюшку, которую фаршируют к Дню благодарения.

— Еще б, детка, — отвечал я.

Я работал экспедитором на складе автомобильных запчастей, и денег едва хватало. Единственные радости — пожрать, попить пивка и залечь с Сарой в постель. Не совсем полнокровная жизнь, но мужик должен брать, чего дают. Сара — это уже много. На ней ясно читалось одно: С-Е-К-С. Я к ней хорошенько пригляделся на вечеринке для работников склада. Сара служила секретаршей. Я заметил, что никто из парней к ней и близко не подходит, и не понял почему. Я не видал женщины сексапильнее — да и дурой она не казалась. Я подобрался к ней поближе, мы выпивали и беседовали. Она была прекрасна. Хотя в глазах что-то странное. Смотрит на тебя, а веки будто и не моргают. Когда она отправилась в уборную, я подошел к Гарри, водителю.

— Слышь, Гарри, — спросил я, — а почему парни к Саре не клеятся?

— Она ведьма, мужик, настоящая ведьма. Держись подальше.

— Ведьм, Гарри, не существует. Все это уже давно опровергли. Если кого сожгли на колу в старину — так это жестокая и ужасная ошибка. Не бывает никаких ведьм.

— Ну, может, кучу баб сожгли и неправильно, сказать не могу. Эта же сучка — точно ведьма, поверь мне на слово.

— Ей одного нужно, Гарри. Понимания.

— Жертв, — ответил Гарри. — Вот чего ей нужно.

— Откуда ты знаешь?

— Факты, — веско произнес Гарри. — У нас два парня работали. Мэнни, продавец. И Линкольн, экспедитор.

— И что с ними?

— Они как бы исчезли прямо на глазах — только медленно. Видно было, как они уходят, пропадают…

— В смысле?

— Не хочу я об этом говорить. А то еще подумаешь, что я рехнулся.

Гарри отошел. Потом из дамской комнаты вышла Сара. Выглядела она прекрасно.

— Что Гарри тебе про меня наговорил?

— Откуда ты знаешь, что я с Гарри разговаривал?

— Знаю, — ответила она.

— Он был немногословен.

— Что бы ни наплел, не бери в голову. Чушь это собачья. Я ему не дала, и он теперь ревнует. Любит говорить о людях гадости.

— Меня мнение Гарри нисколько не волнует, — сказал я.

— У нас с тобой все получится, Генри, — сказала она.

После вечеринки она пошла ко мне, и могу вам доложить: меня никто никогда так не трахал. Всем женщинам женщина. Примерно через месяц или около того мы поженились. Работу она бросила сразу, однако я ничего не сказал, поскольку радовался уже тому, что она со мной. Сара сама шила себе одежду, сама себя стригла. Замечательная женщина. Совершенно замечательная.

Но, как я уже сказал, еще через 3 месяца она стала выговаривать мне за лишний вес. Сначала добродушные подколки, затем презрительные насмешки. Вернулся я однажды вечером домой, а она говорит:

— Снимай свою дурацкую одежду!

— Что, моя дорогая?

— Я два раза не повторяю, ублюдок! Раздевайся!

Сара вела себя немного иначе, не как обычно. Я снял всю одежду и белье и кинул их на тахту. Сара не сводила с меня глаз.

— Кошмар, — произнесла она, — какая куча навоза!

— Что, дорогуша?

— Я сказала, что ты похож на здоровенный шмат говна!

— Послушай, милая, в чем дело? Тампон пора вставлять?

— Заткнись! Посмотри только, что у тебя по бокам свисает!

Она была права. С боков у меня и впрямь висели валики сала, над бедрами. Затем она сжала кулаки и жестко заехала мне по каждому боку несколько раз.

— Надо разбить эту срань! Раздробить жировую прослойку, размять клетки…

И постучала по мне еще несколько раз.

— Ой! Больно же!!!

— Хорошо! Теперь сам себя стукни!

— Сам себя?

— Бей же, черт!

Я несколько раз себя ударил, достаточно больно. А когда закончил, эти штуки по-прежнему висели по бокам, хотя довольно сильно покраснели.

— Мы это говно из тебя выведем, — сообщила мне Сара.

Я прикинул, что это у нее, должно быть, от любви, — и решил сотрудничать…

Сара начала считать мои калории. Отняла у меня все жареное, весь хлеб и всю картошку, всю заправку к салатам, но пиво я себе оставил. Следовало показать ей, кто у нас в семье носит брюки.

— Нет, черт возьми, — сказал я, — от пива я не откажусь. Я тебя очень люблю, но пиво останется со мной!

— Хорошо, — ответила Сара, — все равно у нас получится.

— Что получится?

— Мы снимем с тебя это говно, доведем тебя до желаемого размера.

— А желаемый размер — это сколько?

— Увидишь.

Каждый вечер, когда я возвращался домой, она задавала мне один и тот же вопрос:

— Ты сегодня стучал себя по бокам?

— Ох, еще как!

— Сколько раз?

— 400 по каждому, больно.

Я ходил по улицам и колотил себя по бокам. На меня оглядывались, но через некоторое время это перестало иметь значение, поскольку я знал: я чего-то добиваюсь, а они — нет…

Метода работала, причем изумительно. Я с 225 дошел до 197. Потом со 197 — до 184. Я чувствовал себя на десять лет моложе. Люди отмечали, как хорошо я стал выглядеть. Все, кроме Гарри-водилы. Но он, разумеется, просто ревновал, поскольку так и не смог забраться Саре в трусики. Но это уже — его непроходимость кишечника.

Как-то вечером на весах оказалось всего 179.

Я сказал Саре:

— Тебе не кажется, что мы уже достаточно сбросили? Посмотри на меня!

Эти штуки у меня по бокам давно исчезли. Брюхо втянулось. Щеки смотрелись так, будто я их всасываю.

— Согласно графикам, — сказала Сара, — согласно моим графикам, ты еще не достиг желаемого размера.

— Послушай, — сказал я ей, — во мне шесть футов росту. Какой при этом должен быть желаемый вес?

И тут Сара ответила мне довольно странно:

— Я не говорила «желаемый вес», я сказала «желаемый размер». Сейчас у нас — Новая Эра, Атомный Век, Космический, а самое главное — Век Перенаселения. Я — Спаситель Мира. У меня есть решение проблемы Взрыва Перенаселения. Загрязнением пускай занимаются другие. Корень — в решении Перенаселения: а это решит и Загрязнение, и все остальное.

— Что ты, блядь, мелешь? — спросил я, отколупывая крышку с пивной бутылки.

— Не волнуйся, — ответила она, — скоро узнаешь.

Потом, становясь на весы, я начал замечать, что, несмотря на потерю веса, я, кажется, ни на унцию не худею. Странно. А потом заметил, что брючины уже съезжают мне на башмаки — чуть-чуть, — а манжеты рубашек болтаются на кистях. По пути на работу я начал подмечать, что руль от меня как-то отдаляется. Пришлось даже сиденье приподнять.

Однажды вечером я забрался на весы.

155.

— Смотри, Сара.

— Что, дорогой?

— Я кое-чего не понимаю.

— Чего?

— Кажется, я ссыхаюсь.

— Ссыхаешься?

— Да, ссыхаюсь.

— Ох ты, дурашка! Это же невозможно! Как человек может ссыхаться? Ты что, правда считаешь, что от твоей диеты ссыхаются кости? Кости не тают! Снижение калорий только сокращает количество жира. Не будь идиотом! Ссыхаешься? Так не бывает!

И она расхохоталась.

— Ладно, — сказал я, — иди сюда. Вот карандаш. Я сейчас встану у стенки. Так мама мне делала, когда я был маленький. Рисуй на стене линию там, куда карандаш упрется, когда я голову уберу.

— Ладно, глупый, — согласилась она.

И провела черту.

Через неделю я уже дошел до 131. Все быстрее и быстрее.

— Иди сюда, Сара.

— Что, глупыш?

— Рисуй.

Она нарисовала. Я обернулся.

— Вот видишь, я за последнюю неделю потерял 24 фунта и 8 дюймов. Я таю! Во мне теперь 5 футов и 2 дюйма. Это безумие! Безумие! С меня довольно. Я тебя застукал — ты подрезала мои штанины, мои рукава. Номер не пройдет. Я опять начинаю есть. Мне кажется, ты в самом деле какая-то ведьма!

— Вот глупышка…

Вскоре меня вызвали к начальству.

Я вскарабкался на стул перед его столом.

— Генри Марксон Джоунз-Второй?

— Слушаю, сэр?

— Вы действительно Генри Марксон Джоунз-Второй?

— Разумеется, сэр.

— Ну что, Джоунз, мы тщательно за вами наблюдали. Боюсь, вы для этой работы больше не подходите. Нам очень не хотелось бы, чтоб вы так нас покидали… Я хочу сказать, что нам не хочется вас вот так отпускать, но…

— Послушайте, сэр, но я же всегда стараюсь, как могу.

— Мы знаем, что вы стараетесь, Джоунз, однако мужская работа вам больше не под силу.

И он меня уволил. Конечно, я знал, что получу свою компенсацию по безработице. Но все равно думаю, так выкидывать меня вон было мелко с его стороны…

Я остался дома с Сарой. Что еще хуже — она меня кормила. Дошло до того, что я больше не дотягивался до ручки холодильника. А потом она посадила меня на серебряную цепочку.

Скоро во мне осталось уже два фута. Чтобы посрать, надо было присаживаться на детский стульчик с горшочком. Но Сара по-прежнему разрешала мне пить пиво, как и обещала.

— Ах, мой маленький зверек, — говорила она, — какой ты маленький и славненький!

Даже наша любовная жизнь подошла к концу. Все растворилось пропорционально. Я взбирался на нее, но через некоторое время она меня снимала за шиворот и смеялась.

— Ах, ты попытался, мой маленький утенок!

— Я не утенок, я мужчина!

— Ох ты, мой славненький мужчинский мужичок!

И она подхватывала меня и целовала красными губами…

Сара довела меня до 6 дюймов. В магазин она меня носила в сумочке. Я мог разглядывать людей сквозь дырочки для вентиляции, которые она проковыряла. К чести этой женщины могу сказать одно. Пиво мне по-прежнему разрешалось. Теперь я пил его наперстками. Кварты хватало на месяц. Раньше кварта, бывало, приканчивалась минут за 45. Я смирился. Я понимал, захоти Сара — и я исчезну окончательно. Лучше уж 6 дюймов, чем ничего. Даже чуточкой жизни дорожишь, когда конец близок. Поэтому я развлекал Сару. Ничего больше не оставалось. Она шила мне крошечную одежду и обувь, сажала на радиоприемник, включала музыку и говорила:

— Танцуй, малютка! Танцуй, мой шут! Танцуй, мой дурачок!

Что ж, сходить и получить компенсацию по безработице я все равно не мог, поэтому приходилось танцевать на радиоприемнике, а Сара хлопала в ладоши и смеялась.

Знаете, пауки пугали меня ужасно, а мухи были размерами с гигантских орлов; если б я попался в лапы кошке, она мучила бы меня, как мышонка. Но жизнь по-прежнему была мне дорога. Я танцевал, пел и цеплялся за нее. Сколь мало бы человеку ни оставалось, однажды он понимает, что может обходиться еще меньшим. Когда я гадил на ковер, меня шлепали. Сара везде разложила листики бумаги, и я срал на них. И отрывал от них кусочки еще меньше — подтираться. На ощупь — как картон. У меня начался геморрой. По ночам я не спал. Чувствовал себя человеком второго сорта, осознавал, что попал в ловушку. Паранойя? Как бы то ни было, лучше становилось, когда я пел и танцевал, а Сара давала мне пиво. Она почему-то оставила мне эти шесть дюймов. Почему — выходило за рамки моего понимания. Впрочем, почти все остальное тоже теперь выходило за мои рамки.

Я сочинял Саре песенки, так их и называл: Песенки для Сары.

— о, я нахальный такой карапуз —

то есть покуда не разойдусь,

да никуда не засадишь дружка,

кроме игольного, на хуй, ушка!

Сара хлопала в ладоши и смеялась.

— хочешь адмиралом стать на королевском флоте?

отрасти до 6 дюймов и ебись…

сможешь умываться золотистым ливнем,

когда Королева делает пись-пись…

И Сара смеялась и аплодировала. А что, нормально. Как иначе…

Но как-то ночью случилось нечто отвратительное. Я пел и танцевал, а Сара валялась на кровати, голая, хлопала в ладоши, хлестала вино и хохотала. Я был в ударе. Один из лучших моих концертов. Но, как обычно случалось, крышка радиоприемника нагрелась и стала жечь мне пятки. Терпеть больше не было сил.

— Слушай, крошка, — сказал я, — с меня хватит. Сними меня отсюда. Дай мне пива. Вина не надо. Сама пей эту бормотуху. Дай мне наперсток моего хорошего пива.

— Конечно, сладенький мой, — ответила она, — ты сегодня чудесно выступал. Если б Мэнни с Линкольном выступали так же, сегодня были бы с нами. Но они ни петь, ни танцевать не хотели, они куксились. А хуже всего — они возражали против Последнего Акта.

— Что же это за Последний Акт?

— Пока, миленький мой, пей себе пиво и не напрягайся. Мне хочется, чтобы ты тоже насладился Последним Актом. Совершенно очевидно, ты гораздо талантливее Мэнни или Линкольна. Я в самом деле верю, что у нас с тобой может произойти Кульминация Противоположностей.

— Ох, ну еще бы, — сказал я, опустошая наперсток. — Налей-ка мне еще. И что же это за Кульминация Противоположностей такая?

— Пей пиво, не спеши, моя сладенькая малютка, скоро узнаешь.

Я допил пиво, а потом и произошла эта гадость, самая мерзостная гадость в жизни. Сара взяла меня и положила между ног, слегка их при этом раздвинув. Я оказался перед волосяной чащобой. Напряг спину и шею, понимая, что мне предстоит. И меня впихнули во тьму и вонь. Сара застонала. Затем начала мною медленно двигать — туда-сюда. Вонь, говорю, была непереносимая, дышалось едва-едва, но воздух там все-таки оставался — в каких-то закоулках и кислородных сквозняках. Время от времени голова моя, самая макушка, утыкалась в ее Лилипутика, и Сара испускала сверхпросветленный стон.

Сара задвигала мной быстрее и быстрее. Кожу начало жечь, дышать стало еще труднее; вонь усугубилась. Сара хватала ртом воздух. Мне пришло в голову, что чем скорее я с этим покончу, тем меньше буду мучиться. Всякий раз, когда она себя мной таранила, я изгибал спину и шею, вписываясь всем своим существом в этот ее поворот, стукаясь о Лилипутика.

Вдруг меня выдрали из ужасного тоннеля. Сара поднесла меня к лицу.

— Кончай, проклятое отродье! Кончай! — скомандовала она.

Сара совсем обалдела от вина и страсти. Я ощутил, как меня снова со свистом ввергают в тоннель. Она поспешно ерзала мной вперед и назад. Тут я неожиданно вобрал в легкие воздуху, чтобы раздаться грудью, набрал в челюсти побольше слюны и выхаркнул — раз, другой, третий, 4, 5, 6 раз и прекратил… Вонь сгустилась сверх всякого воображения, и меня наконец извлекли наружу.

Сара поднесла меня к лампе и осыпала поцелуями всю голову и плечи.

— О дорогой мой! о мой драгоценный хуечек! Я тебя люблю!

И поцеловала меня своими кошмарными красными и накрашенными губами. Меня вырвало. Затем, утомленная вином и страстью, она забылась, положив меня между грудей. Я отдыхал и слушал, как бьется ее сердце. С этого своего проклятого поводка, с серебряной цепочки она меня отпустила, но какая разница. Едва ли я был свободен. Одна ее массивная грудь скатилась на сторону, и я вроде как лежал на самом сердце. На сердце ведьмы. Если я должен собой решить Взрыв Народонаселения, почему же я для нее просто развлечение, сексуальная игрушка? Я вытянулся на Саре, слушая стук сердца. Все-таки она ведьма. Потом я поднял голову. И знаете, что увидел? Поразительнейшую вещь. Наверху, в щелке под самым изголовьем. Шляпную булавку. Да, шляпную булавку, длинную, с такой круглой пурпурной стеклянной штукой на конце. Я прошел у Сары между грудей, вскарабкался по горлу, залез на подбородок (ценой немалых усилий), потом на цыпочках перешел губы, а потом она чуть шевельнулась, и я едва не свалился — пришлось даже за ноздрю схватиться. Очень медленно поднялся мимо правого глаза, — голова ее была слегка повернута влево, — и вот я уже на лбу, миновал висок и забрался в волосы — очень трудно сквозь них продираться. Затем встал и изо всех сил вытянулся, подтянулся — едва удалось схватиться за эту булавку. Спускаться оказалось быстрее, но опаснее. Несколько раз я чуть было не потерял равновесие с этой булавкой на плече. Свалился бы разок — и кранты. Несколько раз я не мог сдержаться и хохотал, настолько смешно все это было. Вот чем кончаются вечеринки в конторе, С Новым Годом.

Потом я снова оказался под этой массивной грудью. Положил булавку и прислушался. Я пытался точно уловить стук сердца. Определил место — аккурат под небольшой коричневой родинкой. Затем встал во весь рост. Поднял шляпную булавку с ее пурпурной стеклянной головкой — такой красивой на свету от лампы. И подумал: а получится? Во мне всего 6 дюймов, а булавка раза в полтора меня больше. 9 дюймов, значит. Сердце, кажется, ближе.

Я поднял булавку над головой и всадил с размаху. Под самой родинкой.

Сара перевернулась и задергалась. Я держался за булавку. Сара меня чуть не скинула, а ведь пол, если брать в сравнительных размерах, — в тыще футов от меня, и такой полет меня бы точно прикончил. Я держался. С ее губ сорвался странный звук.

Затем всю ее передернуло, будто женщине стало зябко.

Я подтянулся и всадил оставшиеся 3 дюйма булавки ей в грудь, пока красивая пурпурная головка не уткнулась в самую кожу.

Затем Сара затихла. Я прислушался.

Услышал стук сердца: раз два, раз два, раз два, раз два, раз два, раз…

Остановилось.

А потом, цепляясь и хватаясь своими ручками убийцы за простыню, я слез на пол. Во мне оставалось 6 дюймов росту, я был реален, испуган и голоден. В жалюзи окна в спальне, смотревшего на восток, я обнаружил щель — она бежала от пола до потолка. Схватился за ветку кустарника, забрался, прополз по ней в куст. Никто больше не знал, что Сара умерла. Однако реальной пользы в этом не наблюдалось. Если я хочу жить дальше, надо найти чего бы поесть. Но я не мог отвязаться от мысли: как мое дело рассматривали бы в суде? Виновен? Я оторвал от листика и пожевал кусочек. Не годится. Едва ли. Потом во дворе к югу я заметил, как дамочка выставила тарелку с какой-то дрянью для своего кота. Я выполз из кустика и стал пробираться туда, следя, не движется ли кто, нет ли других зверей вокруг. На вкус дрянь оказалась гаже всего, что мне доводилось есть в жизни, но выбора не было. Я сожрал с кошачьей тарелки все, что в меня влезло, — у смерти вкус гораздо хуже. Потом дошел до куста и снова забрался внутрь.

Вот он я, решение проблемы Взрыва Народонаселения, болтаюсь на кустике, и пузо у меня набито кошачьей едой.

Дальнейшими подробностями я вас утомлять не хочу. Постоянно спасался от кошек, собак и крыс. Ощущал, как помаленьку расту. Наблюдал, как выносят тело Сары. Залез внутрь и понял, что еще слишком маленький и по-прежнему не достаю до ручки холодильника.

Был день, когда кот чуть было меня не сцапал — я ел из его миски. Пришлось делать ноги.

Во мне уже было 8 или десять дюймов. Я рос. Я уже пугал голубей. Когда можешь гонять голубей, уже знаешь — победа не за горами. Однажды я взял и помчался по улице, прячась в тени зданий, под заборами и прочей ерундой. Я так бежал и прятался, пока не достиг супермаркета; там у самого входа я спрятался под газетным киоском. Когда подошла большая женщина и перед ней открылась электрическая дверь, я проскользнул следом. Один кассир у двери поднял голову, когда я проходил мимо:

— Эй, а это еще что за чертовня?

— Какая? — переспросила покупательница.

— Мне что-то показалось, — ответил кассир, — а может, и нет. Нет, надеюсь, что да.

Мне как-то удалось незаметно прокрасться к ним на склад. Я спрятался за ящики с печеными бобами. Той же ночью вышел из укрытия и наелся до отвала. Картофельный салат, маринованные огурчики, ветчина с черным хлебом, чипсы и пиво, много пива. Дальше — больше. Целыми днями я прятался на складе, а ночью выходил и устраивал себе банкет. Но я рос, и прятаться становилось все труднее. Я пристрастился наблюдать, как управляющий каждый вечер складывает выручку в сейф. Уходил он последним. Каждый вечер, когда он убирал деньги, я считал паузы. Порядок вроде такой: 7 вправо, 6 влево, 4 вправо, 6 влево, 3 вправо, открыто. Каждую ночь я подходил к сейфу и подбирал цифры. Чтобы доставать до замка, приходилось строить что-то вроде лестницы из пустых коробок. Ничего не получалось, но попыток я не бросал. То есть каждую ночь. А тем временем рос быстро. Наверное, уже фута 3 было. Секция одежды в супермаркете оказалась невелика, приходилось влатываться во что есть, на вырост. Проблема народонаселения возвращалась. А потом однажды ночью сейф открылся. Там лежало 23 тысячи долларов наличными. Должно быть, я попал на них перед самой сдачей денег в банк. Я прихватил ключ управляющего, чтобы выйти, не возбудив сигнализацию. Прошел немного вниз по улице и на неделю снял себе номер в мотеле «Закат». Барышне сказал, что работаю карликом в кино. Ей было неинтересно.

— Никакого телевидения или громких звуков после десяти вечера. Таковы у нас правила.

Она взяла у меня деньги, дала квитанцию и закрыла дверь.

На ключе было написано: «Комната 103». Я ее даже смотреть не стал. Двери мелькали мимо: 98, 99, 100, 101, а я шагал на север, к Голливудским Холмам, к тем горам, что за ними, и великий золотой свет Господа сиял мне, и вырастал.

Ебливая машина

жаркая ночь у Тони стояла. о ебле даже думать лень — хлещешь холодное пиво, и все. Тони выставил парочку нам с Индейцем Майком, и Майк вытащил бабки, пусть хоть за первую заплатит. Тони выбил чек, скучая, оглядел заведение — 5 или шестеро сидят, стаканы свои изучают, олухи, поэтому Тони подвалил к нам.

— что нового, Тони? — спросил я.

— а-а, говно, — ответил Тони.

— это не ново.

— говно, — повторил Тони.

— а-а, говно, — подтвердил Индеец Майк.

мы отхлебнули пива.

— что ты думаешь о Луне? — спросил я Тони.

— говно, — ответил Тони.

— ага, — подтвердил Индеец Майк, — если на Земле мудак, то и на Луне мудаком останешься, без разницы.

— говорят, на Марсе и жизни-то нет, — сказал я.

— и? — спросил Тони.

— а, говно, — сказал я. — еще 2 пива.

Тони выставил, подошел за деньгами, выбил, вернулся на место.

— вот говно, жарища-то. уж лучше сдохнуть, как вчерашний «котекс».

— куда люди попадают после смерти, Тони?

— в говно, какая разница?

— ты не веришь в Человеческий Дух?

— говна мешок!

— а как же Че? Жанна д’Арк? Малыш Билли? такие вот?

— говна мешок!

мы пили пиво и обдумывали это замечание.

— слушайте, — сказал я, — мне надо поссать.

пошел к писсуару, а там, как обычно, торчал Филин Пити.

я извлек инструмент и начал ссать.

— какой у тебя хуй маленький, — сообщил мне Филин.

— когда я ссу или медитирую — да. но я отношусь к суперрастяжимому типу. когда я готов к бою, каждый дюйм, что у меня есть сейчас, приравнивается к шести.

— тогда хорошо, коли не врешь, потому что я вижу только два дюйма.

— это одна головка.

— я тебе заплачу доллар, если дашь отсосать.

— маловато.

— ты вытащил не только головку, ты вытащил вообще все, что у тебя есть.

— отъебись, Пит.

— ты еще ко мне прибежишь, когда деньги на пиво кончатся.

я вышел обратно.

— еще 2 пива, — заказал я.

Тони проделал весь номер снова, вернулся.

— такая жара, что я, наверно, рехнусь, — сказал он.

— жара заставляет тебя осознать свою подлинную сущность, — сказал я Тони.

— секундочку! ты что, меня чокнутым назвал?

— да мы все тут такие, только это держится в тайне.

— ладно, допустим, это говно твое — правда: сколько тогда на земле здравых людей? вообще хоть один остался?

— несколько.

— сколько?

— из миллиарда?

— да. да.

— ну, я бы сказал, 5–6.

— 5–6? — переспросил Индеец Майк. — соси мой хуй!

— слушай, — сказал Тони, — а откуда ты знаешь, что я псих? как нам это сходит с рук?

— ну, поскольку все мы психи, контролировать нас мало кто может, таких раз-два и обчелся, поэтому они нам дают порезвиться на воле, больше ничего пока не сделают. я некоторое время думал, что они найдут себе где жить в открытом космосе, а нас уничтожат. теперь же я знаю, что и космос психи контролируют.

— откуда знаешь?

— потому что они в Луну американский флаг воткнули.

— а если б русские русский воткнули?

— то же самое, — ответил я.

— а ты, значит, в стороне? — спросил Тони.

— я в стороне от безумия любой степени.

мы притихли, пили дальше. Тони тоже стал начислять себе скотча с водой. он-то вправе, он здесь хозяин.

— господи, какая жарища, — сказал Тони.

— да, говно, — подтвердил Индеец Майк.

затем Тони заговорил.

— безумие, — сказал Тони, — а знаете, вот в эту самую минуту тут происходит кое-что очень безумное!

— ну дак, — подтвердил я.

— нет-нет-нет… я имею в виду ПРЯМО ВОТ ТУТ, у меня!

— м-да?

— м-да. настолько безумное, что иногда самому страшно.

— рассказывай, Тони, — сказал я. меня же хлебом не корми — дай всякую херню послушать.

Тони склонился очень близко.

— я знаю, у одного парня здесь есть машина для ебли. не поебень из секс-журналов. не как в рекламе пишут. грелки там со сменной пиздой из теста и прочей еботой. парень в самом деле ее собрал. немецкий ученый, мы его заполучили, я имею в виду, наше пр-ство, пока русские его не сцапали. только никому ни слова.

— конечно, Тони, еще бы…

— Фон Брашлиц. наше пр-ство пыталось заинтересовать его КОСМОСОМ. фиг там. просто блистательный старый хрыч, но все мозги одной этой БЕЛИВОЙ МАШИНОЙ забиты. и в то же время считает себя каким-то художником, иногда себя даже Микеланджело называет… его списали на пенсию, на $ 500,00 в месяц, чтоб только не помер и в психушку не загремел. некоторое время за ним присматривали, а потом им надоело или забыли про него, но чеки слали регулярно, и агент время от времени, где-то раз в месяц, заходил к нему поговорить минут двадцать, в отчете писал, что тот по-прежнему псих, потом отваливал. и вот он мотался по городам, мотался, везде за собой здоровенный красный чемодан таскал. наконец как-то вечером заруливает сюда и давай кирять. тележит мне, что он старый, устал, что ему нужно хорошее тихое местечко — проводить исследования. я от него отмазывался, как только мог. сюда много чокнутых захаживает, сами знаете.

— ага, — подтвердил я.

— тогда, чуваки, он надирается еще и выкладывает мне. он-де изобрел механическую бабу, которая мужика выебет лучше любой женщины в истории! плюс никаких «котексов», никакого говна, никаких наездов!

— я ищу, — сказал я, — такую бабу всю свою жизнь.

Тони рассмеялся:

— все ищут. я решил, что он ненормальный, конечно, но как-то ночью после закрытия он завел меня к себе в ночлежку и вытащил из красного чемодана свою ЕБЛИВУЮ МАШИНУ.

— и?

— будто в рай попадаешь, а не сдох.

— давай конец угадаю? — предложил я Тони.

— валяй.

— Фон Брашлиц и его ЕБЛИВАЯ МАШИНА сейчас у тебя наверху сидят.

— а-га, — протянул Тони.

— сколько?

— двадцатка с рыла.

— двадцать баксов с машиной поебаться?

— он превзошел все, что бы нас ни Создало. сами увидите.

— да Филин Пити у меня за доллар отсосет.

— Филин Пити-то ништяк, только он — не изобретение, которое положит богов на лопатки.

я сунул ему 20.

— ну, Тони, гляди у меня: если ты это по жаре приколоться решил, считай, лучшего своего клиента ты уже потерял!

— ты же сам сказал, что мы тут все равно чокнутые. дело твое.

— правильно, — сказал я.

— правильно, — поддакнул Индеец Майк, — и вот мои 20.

— я только 50 процентов получаю, вы должны меня понять. остальное Фон Брашлицу идет. пенсия в 500 баксов — не сильно много с инфляцией и налогами, а Фон Б. к тому же шнапс хлещет как сумасшедший.

— пошли уже, — сказал я, — 40 баксов у тебя есть. где эта бессмертная ЕБЛИВАЯ МАШИНА?

Тони поднял створку в стойке и сказал:

— проходите сюда. подниметесь по задней лестнице — просто подниметесь, постучите, скажете: «нас Тони прислал».

— что, в любую дверь?

— № 69.

— ох ты ж черт, — сказал я. — ну еще бы.

— ох ты ж черт, — передразнил Тони. — лучше яйца в кулак собери.

мы нашли эту лестницу, поднялись.

— Тони прикола ради на все пойдет, — сказал я.

идем дальше, вот она — дверь № 69.

я постучал:

— нас прислал Тони.

— ах, заходите же, джентльмены!

сидит там такой старый похотливый шизик, в руке стакан шнапса, очки с двойными линзами. прямо как в старом кино. у него была, видимо, гостья — молоденькая, даже слишком молоденькая, на вид и хрупкая, и сильная.

она закинула ногу на ногу, мелькнув всем, чем надо: нейлоновые колени, нейлоновые ляжки, и вот этот крошечный просвет, где заканчиваются длинные чулки и едва намечается полоска голого тела, она вся была сплошной попкой и грудями, нейлоновые ноги, смеющиеся иссиня-чистые глаза…

— джентльмены — моя дочь, Таня…

— что?

— ах да, знаю, я так… стар… но точно так же, как существует миф о черных с их вечно огромными елдаками, есть еще и миф о старых грязных немцах, которые никогда не прекращают ебстись. верьте во что хотите, это моя дочь Таня, так что…

— приветик, мальчики, — рассмеялась она.

тут мы все взглянули на дверь с надписью: КОМНАТА ДЛЯ ХРАНЕНИЯ ЕБЛИВОЙ МАШИНЫ.

он допил шнапс.

— так, значит… вы, мальчики, зашли ПОЕБАТЬСЯ как никогда в жизни, я?

— Папа! — сказала Таня. — неужели всегда нужно быть таким грубым?

Таня снова скрестила ноги, на сей раз задрав повыше, и я чуть не кончил.

потом профессор хлопнул еще стакан шнапса, встал и подошел к двери с надписью: КОМНАТА ДЛЯ ХРАНЕНИЯ ЕБЛИВОЙ МАШИНЫ. повернулся к нам, улыбнулся, а затем очень медленно отворил дверь, зашел внутрь и выкатил эту штуковину на какой-то больничной койке с колесиками.

совершенно ГОЛУЮ глыбу металла.

проф подкатил эту фиговину прямо к нам и замычал дурацкую песенку — вероятно, что-то из немецкого.

глыба металла с такой дырой посередине. у профессора в руке появилась масленка, он ткнул ею в дырку и давай закачивать внутрь хренову тучу масла. по ходу мыча свою безумную немецкую песенку.

он все качал и качал, потом оглянулся через плечо, сказал:

— славно, я? — и снова отвернулся, и качал себе дальше.

Индеец Майк взглянул на меня, попробовал рассмеяться, вымолвил:

— черт побери… нас опять отымели!

— ага, — ответил я, — я уже, наверное, лет пять не ебся, но будь я проклят, если засуну хуй в эту кучу свинца!

Фон Брашлиц расхохотался, подошел к шкафчику с пойлом, отыскал еще одну чекушку шнапса, начислил себе хорошенько и уселся перед нами.

— когда мы в Германии начали понимать, что война проиграна, а петля затягивается — до самой последней битвы за Берлин, — мы поняли, что война поменяла суть: подлинная драка разгорелась за то, кто побольше немецких ученых себе захапает. кто бы ни цапнул побольше, Россия или Америка, — именно они первыми доберутся до Луны, первыми до Марса… все, что угодно, сделают первыми. не знаю уж, как там на самом деле у них вышло… по количеству или в смысле научной силы мозга, знаю только, что до меня американцы добрались первыми, вытащили меня, увезли в машине, дали выпить, уперли дуло в висок, наобещали кучу, орали как ненормальные. я все подписал…

— ладно, — сказал я, — довольно истории, я все равно свою письку, свою бедную маленькую письку не собираюсь совать в эту глыбу сталепроката — или как там она у вас называется! Гитлер точно чокнутый был, если с вами нянчился, лучше б до вашей задницы первыми добрались русские! верните мне мои 20 баксов!

Фон Брашлиц рассмеялся:

— хииихииихииихи… это же всего-навсего моя маленькая шутка, найн? хиихиихиихиии!

он запихал гору свинца обратно в чулан, захлопнул дверь.

— ох, хихииихи! — и еще чуток отпил шнапса.

затем Фон Б. налил себе еще. ну он и хлещет.

— джентльмены, я — художник и изобретатель! моя ЕБЛИВАЯ МАШИНА — на самом деле моя дочь, Таня…

— опять шуточки, Фон? — спросил я.

— никаких шуточек! Таня! подойди и сядь джентльмену на колени!

Таня расхохоталась, встала, подошла и села мне на колени. ЕБЛИВАЯ МАШИНА? я не мог в это поверить! кожа как кожа — или ею казалась, — а язык, вкручиваясь мне в рот, когда мы целовались, был отнюдь не механическим, каждое движение его отличалось от прежнего, отвечало на мои.

и я приступил: сдирал с ее грудей блузку, исследовал трусики, распалился сильнее, чем за все последние годы, а потом мы с нею сплелись; уж и не знаю как, но мы оказались на ногах — и я взял ее стоя, руками вцепившись в ее длинные светлые волосы, загибая ей назад голову, а потом скользнул пальцами вниз, раздвигая ей ягодицы, и пихал, пихал, она кончила — я почувствовал в ней биение и тоже влился.

лучше ебли у меня вообще никогда не было!

Таня сходила в ванную, почистилась и приняла душ, снова оделась для Индейца Майка, наверное.

— величайшее человеческое изобретение, — вполне серьезно произнес Фон Брашлиц.

и вполне справедливо.

тут Таня вышла и уселась МНЕ на колени.

— НЕТ! НЕТ! ТАНЯ! ТЕПЕРЬ ОЧЕРЕДЬ ВТОРОГО! ЭТОГО ТЫ ТОЛЬКО ЧТО ОТЪЕБАЛА!

она, казалось, не услышала, и это было странно даже для ЕБЛИВОЙ МАШИНЫ, поскольку я вообще-то никогда не был очень хорошим любовником.

— ты меня любишь? — спросила она.

— да.

— я тебя люблю, и я так счастлива, и… я не должна быть живой, ты ведь это знаешь, правда?

— я люблю тебя, Таня. вот все, что я знаю.

— черт побери! — заорал старик, — ЕБАНАЯ ЕБЛИВАЯ МАШИНА!

он подскочил к полированному ящику, у которого на стенке печатными буквами значилось ТАНЯ. оттуда торчали разноцветные проводки; виднелись шкалы с дрожавшими стрелками множества разных цветов, огоньки, мигавшие то и дело, что-то тикало… я никогда не сталкивался с сутенером ненормальнее Фона Б. он все крутил свои верньеры, потом взглянул на Таню:

— 25 ЛЕТ! почти всю жизнь тебя строил! даже от ГИТЛЕРА тебя прятать пришлось! а теперь… пытаешься превратиться в обычную заурядную блядь!

— мне не 25,— сказала Таня, — мне 24.

— видите? видите? как простая сука!

и он повернулся к своим шкалам.

— ты другой помадой накрасилась, — сказан я Тане.

— тебе нравится?

— о да!

она прижалась и поцеловала меня.

Фон Б. все играл с манометрами. я чувствовал, что он выиграет.

Фон Брашлиц повернулся к Индейцу Майку:

— это лишь незначительный каприз техники, верьте мне. через минуту я все исправлю, я?

— надеюсь, — произнес Индеец Майк. — у меня тут 14 дюймов ждут, и я на 20 баксов обеднел.

— я люблю тебя, — говорила мне Таня. — я никогда ни с кем ебаться больше не стану. если ты не сможешь быть со мной, никого другого у меня не будет.

— я прощу тебя, Таня, что бы ты ни сделала.

проф уже злился. крутил ручки, но ничего не происходило.

— ТАНЯ! тебе уже пора ЕБАТЬ ВТОРОГО человека! я уже… устал… наверное, шнапс… спать… Таня…

— ах, — сказала Таня, — ты гнилой старый ебила! со своим шнапсом — а потом за сиськи меня всю ночь кусаешь, заснуть не даешь! сам даже поднять его по-человечески не можешь! блевать тянет!

— ВАС?

— Я СКАЗАЛА, «ТЫ ДАЖЕ ПОДНЯТЬ ЕГО ПО-ЧЕЛОВЕЧЕСКИ НЕ МОЖЕШЬ!»

— ты, Таня, ты за это заплатишь! ты — мое творение, а не я твое!

он продолжал дрочить свои волшебные рукоятки. я имею в виду, на своей машине. он уже довольно сильно рассердился, это было хорошо заметно. от гнева он просто весь сиял и лучился жизнью.

— ты подожди, Майк, мне надо электронику подрегулировать! подожди! короткое замыкание! я его вижу!

потом он подскочил. этот парень, которого спасли от русских.

и посмотрел на Индейца Майка:

— все исправлено! машина в порядке! наслаждайся!

и он отошел к своей бутылке шнапса, налил себе хорошенько, сел смотреть.

Таня встала у меня с коленей и подошла к Индейцу Майку. я наблюдал, как они обнимаются.

Таня расстегнула Майку молнию, вытащила его хуй — чуваки, хуя же у него было дохуя! он сказал 14 дюймов, а больше походило на все 20.

и Таня обвила этот хуй всеми своими пальцами.

Майк застонал от благости.

а она вырвала весь этот хуй прямо из тела и отбросила в сторону.

я видел, как эта штука покатилась по ковру обезумевшей сосиской, оставляя за собой печальный след из капелек крови, докатилась до стены и осталась там — с головкой, но без ножек, да и пойти некуда… что, в общем-то, было похоже на правду.

за ним последовали ЯЙЦА — полетели по воздуху. тяжелой кривой дугой. шлепнулись на середину ковра, не зная, что бы еще такого сделать, кроме как сочиться на него кровью.

вот они и сочились.

Фон Брашлиц, герой русско-американского вторжения, пристально посмотрел на то, что осталось от Индейца Майка, моего старого кореша и собутыльника, — оно ярко краснело на полу, расползаясь от центра, — и выбрал прямой путь, вниз по лестнице…

комната 69 видала все, но не такое.

а затем я спросил Таню:

— легавые прискачут сюда очень быстро, не посвятить ли нам номер этой комнаты нашей любви?

— конечно, любовь моя!

мы управились — как раз вовремя, — и тут ворвались глупые легаши.

один грамотей затем объявил, что Индеец Майк мертв.

а поскольку Фон Б. был чем-то вроде продукта Правительства США, вокруг собралось чертовски много народу — разные ссыкливые чинуши — пожарники, репортеры, фараоны, изобретатель, ЦРУ, ФБР и иные разнообразные формы человеческого говна.

Таня подошла и села ко мне на колени.

— они меня сейчас убьют, пожалуйста, постарайся не грустить.

я ничего не ответил.

потом Фон Брашлиц завопил, тыча в Таню:

— ГОВОРЮ ВАМ, ДЖЕНТЛЬМЕНЫ, У НЕЕ НЕТ ЧУВСТВ! Я СПАС ЭТУ ПРОКЛЯТУЮ ДРЯНЬ ОТ ГИТЛЕРА! говорю вам, она всего лишь МАШИНА!

те толпились себе вокруг. Фону Б. никто не верил.

просто-напросто машины прекраснее — да еще и так называемой женщины в придачу — никто никогда не видел.

— ох блядь! да вы идиоты! каждая женщина — всего-навсего ебливая машина, неужели вы не понимаете? они подыгрывают тому, кто больше всех ставит! НЕ БЫВАЕТ ТАКОГО — ЛЮБВИ! ЭТО СКАЗОЧНЫЙ МИРАЖ, КАК РОЖДЕСТВО!

но они все равно не верили.

— ЭТО — всего лишь машина! не БОЙТЕСЬ! СМОТРИТЕ!

Фон Брашлиц схватил Таню за руку.

начисто оторвал ее от тела.

а внутри — в дыре плеча — и хорошо видно — были только провода и трубки — свернутые в кольца, по ним что-то бежало — плюс какая-то фигня, слабо напоминавшая кровь.

Таня стояла посреди комнаты, а из плеча у нее свисало кольцо провода — оттуда, где раньше была рука. она посмотрела на меня:

— и ради меня тоже, пожалуйста! я же просила тебя не сильно грустить.

я стоял и смотрел, а они всем скопом накинулись на нее, и вгрызались, и насиловали, и рвали ее на части.

я ничего не мог поделать, я сунул голову между колен и плакал…

к тому же Индеец Майк так и не получил того, что ему причиталось за 20 баксов.

прошло несколько месяцев, я ни разу больше не заходил в бар. состоялся суд, но правительство оправдало Фона Б. и его машину, я переехал в другой город. подальше, и как-то раз, сидя в цирюльне, взял в руки один секс-журнальчик, там было объявление:

«Надуйте себе собственную куколку! $ 29,95. Стойкий резиновый материал, очень прочный. Цепи и хлысты прилагаются. Бикини, лифчик, трусики, 2 парика, губная помада и небольшая упаковка любовного зелья тоже прилагаются. Компания Фон Брашлица».

я отправил ему перевод с заказом. на какой-то почтовый ящик в Массачусетсе. Фон Брашлиц тоже переехал.

недели через 3 пришла посылка. очень неловко. у меня не было велосипедного насоса, а едва я вытащил эту штуку из пакета, меня обуяла похоть. пришлось идти на угол, на заправку, надувать прямо у них.

наполняясь воздухом, она становилась все краше и краше. здоровые сиськи. большая задница.

— чего это у тебя, приятель? — спросил заправщик.

— слушай, мужик, я у тебя только воздуха попросил. я что, мало у вас заправляюсь, а?

— ладно, все в порядке, воздух бесплатно. что, уж и спросить нельзя, что у тебя там такое…

— и думать не смей! — сказал я.

— ГОСПОДИ! ты только посмотри на эти СИСЬКИ!

— я и СМОТРЮ на них, придурок!

язык у него вывалился, но я ушел — закинул ее на плечо и рванул обратно к себе. внес в спальню.

на главнейший вопрос только предстояло ответить.

я раздвинул ей ноги и стал искать хоть какое-нибудь отверстие.

Фон Б. не до конца облажался.

я взобрался на нее и стал целовать резиновый рот. то и дело дотягивался до гигантской резиновой сиськи и всасывался. надел ей на голову желтый парик и весь хуй себе обмазал любовным зельем. много не потребовалось. может, мне запас на год прислали.

я целовал ее страстно за ушами, засовывал палец ей в жопу, качал и качал дальше. потом соскочил, связал ей цепью руки за спиной — там даже замочек с ключиком имелись — и хорошенько избил кожаной плеткой по заднице.

господи, да я никак совсем свихнулся! — думал я.

затем перевернул ее и снова вставил. горбатил и горбатил. если честно, это было довольно скучно, я представлял себе, как собаки трахают кошек; воображал, как двое ебутся в воздухе, прыгая с Эмпайрстейт-билдинга. представлял себе пизду, здоровенную, как осьминог, — ползет ко мне, влажная, вонючая, оргазма хочет до судорог, я вспоминал все трусики, колени, ноги, сиськи, пёзды, что встречал в жизни. резина потела; я тоже потел.

— я люблю тебя, дорогая! — шептал я ей в резиновое ухо.

как ни стыдно в этом признаваться, я заставил себя кончить в этот паршивый резиновый мешок. вообще никакого сходства с Таней.

я взял бритву и раскромсал эту дрянь на говно. вывалил в бак на улицу вместе с пивными банками.

сколько мужчин в Америке покупает эти дурацкие примочки?

или, к примеру, за 10 минут прогулки по любому центральному тротуару Америки можно миновать с полсотни таких ебливых машин — единственная разница в том, что они делают вид, будто они люди.

бедный Индеец Майк. со своим 20-дюймовым мертвым хуем.

все эти бедные Индейцы Майки. все, кто карабкается в Космос. все бляди Вьетнама и Вашингтона.

бедная Таня, ее живот был свинячьим брюхом. вены — собачьими венами, она редко срала или ссала, только еблась — а сердце, голос и язык взяты у кого-то взаймы — в то время считалось, что можно пересаживать только 17 органов. Фон Б. намного их всех опередил.

бедная Таня, она и ела-то по чуть-чуть — в основном дешевый сыр да изюм. ни денег не жаждала, ни собственности, ни больших новых машин, ни слишком дорогих домов. никогда не читала вечернюю газету. не хотела цветного телевидения, новых шляпок, сапожек на дождь, разговоров с женами-идиотками на задних дворах у заборов; не мечтала о муже — враче, биржевом маклере, конгрессмене или полицейском.

а парень с заправки все спрашивает меня:

— эй, что стало с той штукой — помнишь, ты как-то сюда притащил и надул из нашего насоса?

хотя нет, больше не спрашивает. я заправляюсь в другом месте. я даже не хожу стричься туда, где увидел журнал с секс-объявлением про резиновую куклу Фон Брашлица. я пытаюсь забыть все.

а вы бы что сделали?

Жиломоталка

после того как тела выдавились из-под барабанов, Дэнфорт развесил их одно за другим. Бэгли сидел на телефонах.

— сколько получилось?

— 19. неплохой денек вроде.

— бля, ну еще бы. вроде и впрямь неплохой, а вчера мы сколько пристроили?

— 14.

— недурно. недурно. если так и дальше пойдет, у нас все срастется. меня одно беспокоит — как бы эту херню вьетнамскую не бросили, — сказал телефонист Бэгли.

— не дуркуй — на этой войне слишком много народу наживается и от нее зависит.

— но ведь Парижская мирная конференция…[2]

— да ты сегодня просто не в себе, Бэг. сам ведь прекрасно знаешь: они там сидят, прикалываются весь день, зарплата капает, а по ночам парижские клубы окучивают. эти ребята хорошо устроились, им совсем не хочется, чтобы Мирная конференция заканчивалась — как нам не хочется, чтобы кончалась война. мы тут жируем, ни царапинки. мило. а если вдруг нечаянно до чего и договорятся, другие появятся. горячие точки по всему миру будут тлеть.

— да-а, наверное, я чего-то перемудрил. — один из трех телефонов на столе зазвонил. Бэгли снял трубку: — АГЕНТСТВО УДОВЛЕТВОРИТЕЛЬНОЙ ПОМОЩИ. Бэгли на проводе.

послушал.

— ну. ну. есть у нас хороший бухгалтер по учету затрат. зарплата? $ 300 в первые две недели, в смысле по 300 в неделю. мы получаем оплату за первые две недели. затем урезаете до 50 в неделю или увольняете. если вы его уволите после первых двух недель, мы платим ВАМ сто долларов, почему? ну что, непонятно, что ли, — вся идея в том, чтоб ничего не стояло на месте. дело только в психологии, как с Санта-Клаусом. когда? ага, сразу и посылаем. адрес какой? прекрасно, прекрасно, прилетит мухой. не забудьте про условия. контракт пришлем вместе с ним. до свиданья.

Бэгли повесил трубку. помычал себе что-то, подчеркнул адрес.

— снимай одного, Дэнфорт. какого-нибудь усталого задрота. нет смысла поставлять лучшее по первому звонку.

Дэнфорт подошел к бельевой веревке и отцепил прищепки от пальцев усталого задрота.

— веди сюда. как его зовут?

— Герман. Герман Теллеман.

— черт, он что-то смотрится не очень. похоже, еще кровь осталась. да и в глазах цвет проглядывает… мне кажется. слушай, Дэнфорт, у тебя хорошо барабаны работают, туго? я хочу, чтобы все жилы вытягивались, чтоб совершенно никакого сопротивления, понятно? ты свою работу делаешь, я — свою.

— некоторые поступают довольно крутыми. у некоторых жилы крепче, сам же знаешь, на вид не всегда определишь.

— ладно, давай этого попробуем. Герман, эй, сынок!

— чё, папаша?

— как тебе понравится непыльная работенка?

— а-а, да ну ее к черту!

— что? не хочешь непыльную работенку?

— на хуй она мне упала? мой старик, он из Джерси был, всю жизнь пропахал как проклятый, а когда мы его похоронили на его же бабки, знаете сколько осталось?

— сколько?

— 15 центов и вся его тупая замороченная житуха.

— а тебе разве не хочется жену, семью, дом, уважение? новую машину каждые 3 года?

— да я напрягаться не хочу, папаша. не суйте вы меня в мышеловку эту. оттянуться — вот это да. какого хера.

— Дэнфорт, прогони этого ублюдка через барабаны, да гайки потуже затяни!

Дэнфорт схватил испытуемого, но Теллеман таки успел завопить:

— мать вашу в сраку…

— и вымотай ИЗ НЕГО ВСЕ ЖИЛЫ, ВСЕ ДО ПОСЛЕДНЕЙ! ты меня слышал?

— ладно, ладно! — проворчал Дэнфорт. — блядь. мне иногда кажется, что тебе самый легкий конец бревна достался!

— какие там еще бревна? вымотай из него все жилы. Никсон может закончить войну…

— опять ты эту ахинею понес! мне кажется, ты спишь в последнее время плохо, Бэгли. с тобой что-то не так.

— да, да, ты прав. бессонница. я все думаю — может, нам солдат делать? ночами ворочаюсь! вот это был бы бизнес!

— Бэг, что дают, с тем и работаем, вот и все.

— ладно, ладно, ты прогнал его через барабаны?

— аж ДВА РАЗА все жилы вымотал. сам увидишь.

— ладно, тащи сюда. попробуем.

Дэнфорт опять подволок Германа Теллемана. тот и впрямь выглядел несколько иначе. из глаз полностью испарился цвет, на лицо наползла совершенно фальшивая улыбка. прекрасное зрелище.

— Герман? — спросил Бэгли.

— да, сэр?

— что ты чувствуешь? вернее, как ты себя чувствуешь?

— я никак себя не чувствую, сэр.

— тебе легавые нравятся?

— не легавые, сэр, — полицейские, они являются жертвами нашей собственной порочности, несмотря на то что иногда защищают нас, стреляя в нас, сажая нас в тюрьму, избивая и штрафуя нас. не существует плохих легавых. полицейских, прошу прощения. понимаете ли вы, что, если бы не было полицейских, нам бы пришлось взять охрану правопорядка в свои руки?

— и что бы тогда было?

— я никогда не задумывался об этом, сэр.

— отлично. ты веришь в Бога?

— о да, сэр, и в Бога, и в Семью, и в Государство, и в Страну, и в честный труд.

— господи ты боже мой!

— что, сэр?

— извини. так, ладно, тебе нравится сверхурочная работа?

— о да, сэр! я бы хотел работать 7 дней в неделю, если возможно, и на 2 работах, если возможно.

— зачем?

— из-за денег, сэр. деньги на цветной телевизор, новые машины, начальный платеж задом, шелковые пижамы, 2 собак, электрическую бритву, страхование жизни, медицинскую страховку, ох да на чего угодно страховку, и на образование в колледже для детей, если у меня будут дети, и на автоматические ворота в гараж, и на хорошую одежду, на ботинки за 45 долларов, фотоаппараты, наручные часы, кольца, стиральные машины, холодильники, новые кресла, новые кровати, ковры от стенки до стенки, благотворительные взносы в церковь, отопление с термостатом и…

— ладно. хватит, когда же ты собираешься пользоваться всем этим барахлом?

— я не понимаю, сэр.

— я имею в виду, если ты работаешь днями и ночами, и сверхурочные в придачу, когда же ты будешь наслаждаться всей этой роскошью?

— о, такой день придет, такой день настанет, сэр!

— а ты не думаешь, что дети твои вырастут однажды и решат, что ты придурок?

— после того как я стер пальцы до кости, работая ради них, сэр? разумеется, нет!

— отлично. теперь еще несколько вопросов.

— да, сэр.

— ты не думаешь, что вся эта непрерывная тупорыловка вредна для здоровья и духа, для души, если хочешь?..

— ох черт, да если б я все время не работал, я бы просто сидел и кирял, или рисовал бы картинки маслом, или ебался бы, или ходил бы в цирк, или сидел бы в парке, на уточек смотрел. типа такого.

— а ты не думаешь, что сидеть в парке и на уточек смотреть — это хорошо?

— я так себе денег не заработаю, сэр.

— хорошо, отъебись.

— сэр?

— я хотел сказать, что я закончил с тобой беседовать… ладно, этот готов, Дэн. прекрасная работа. дай ему контракт, пусть подпишет, а то, что мелким шрифтом, он читать не будет. он думает, что мы добрые. отволоки по адресу. его примут. уже много месяцев у нас не бывало бухгалтера по затратам лучше.

Дэнфорт заставил Германа подписать контракт, еще раз проверил ему глаза, убедился, что они мертвы, вложил ему в руку бумажку с адресом и контракт, подвел к двери и легонько подтолкнул вниз по лестнице.

Бэгли же откинулся на спинку кресла, расслабленно улыбнулся успеху и стал смотреть, как Дэнфорт прогоняет через моталку следующих 18. куда именно отправлялись их жилы, Бэгли видно не было, но почти каждый терял их где-то по пути. те, что с этикетками «женат, с детьми» и «за 40», расставались с жилами легче всего. Бэгли сидел, а Дэнфорт прогонял их сквозь барабаны, мотаемые переговаривались:

— тяжело такому старику, как я, найти работу, ох как тяжело!

другой:

— ох, елки, как же снаружи холодно!

еще один:

— устал я уже — всё ставки, ставки, туда толкнешь, сюда толкнешь, а потом один арест, другой, третий. мне нужно что-нибудь надежное, надежное, надежное, надежное, надежное…

еще:

— ладно, повеселились — и будет…

еще:

— у меня нет специальности, у всех должна быть специальность, у меня нет специальности. что же мне делать?

еще:

— я по всему миру поколесил — в армии — уж я-то знаю.

еще:

— если бы пришлось все заново начинать, я б стал дантистом или парикмахером.

еще:

— все мои романы, рассказы и стихи возвращаются. блядь, я даже в Нью-Йорк поехать не могу, с издателями поручкаться! таланта у меня больше, чем у всех остальных, вместе взятых, но нужно где-то внутри иметь лапу! я за любую работу возьмусь, но я лучше любой работы, за которую возьмусь, потому что я гений.

еще один:

— видите, какой я хорошенький? посмотрите на мой носик? посмотрите на мои ушки? посмотрите на мои волосики? на мою кожицу? как я играю на сценке! видите, какой я хорошенький? видите, какой я хорошенький? почему же я никому не нравлюсь? потому что я такой хорошенький, они завидуют, завидуют, завидуют…

телефон зазвонил снова.

— АГЕНТСТВО УДОВЛЕТВОРИТЕЛЬНОЙ ПОМОЩИ. Бэгли на проводе, вам — что? глубоководный водолаз? еб твою ма! что? о, простите, конечно-конечно, у нас десятки безработных глубоководных водолазов, его зарплата за первые 2 недели поступает к нам. 500 в неделю, опасно, знаете ли, очень опасно — ракушки там, крабы, всякое такое… морская капуста, русалки на скалах. осьминоги. кессонная болезнь. гайморит. ебть, да. плата за первые 2 недели — наша. если вы увольняете его после первых 2 недель, мы платим $ 200 вам. почему? почему? если б малиновка снесла золотое яичко прямо в кресло у вас в гостиной, вы бы стали спрашивать ПОЧЕМУ? стали б? мы пришлем вам глубоководного водолаза через 45 минут! адрес? чудно, чудно, ах да, прекрасно, это возле здания «Ричфилда». да, я знаю. 45 минут. спасибо. до свиданья.

Бэгли повесил трубку. он уже устал, а день только начинался.

— Дэн?

— что, мать твою?

— притащи мне типа глубоководного водолаза кого-нибудь. толстоватого в талии. голубые глаза, волос на груди средне, ранняя плешь, слегка стоик, сутуловат, плохое зрение и недиагностированный рак горла на ранней стадии. это будет глубоководный водолаз. они такие, это все знают. тащи его сюда, ебена мать.

— ладно, засранец.

Бэгли зевнул. Дэнфорт отстегнул одного. вытащил вперед, поставил перед столом, на этикетке значилось: «Барни Андерсон».

— здорово, Барни, — сказал Бэг.

— где это я? — спросил Барни.

— в АГЕНТСТВЕ УДОВЛЕТВОРИТЕЛЬНОЙ ПОМОЩИ.

— бля, ну и склизкие же вы уёбки, доложу я вам — или я ни хера вообще в жизни не шарю!

— какого хуя, Дэн?!

— я его 4 раза прогонял.

— я же сказал затянуть гайки!

— а я сказал, что у некоторых жил больше, чем у остальных!

— это все сказки, придурок хуев!

— кто придурок хуев?

— вы оба — хуевы придурки, — отозвался Барни Андерсон.

— протащи его задницу через моталку еще три раза, — сказал Бэгли.

— ладно, ладно, только сначала давай между собой разберемся.

— хорошо, например… спроси-ка этого парня Барни, кто у него герои.

— Барни, хто у тебя херои?

— н-ну, щас — Кливер[3], Диллинджер[4], Че[5], Малколм Икс[6], Ганди, Джерсиец Джо Уолкотт[7], Бабуля Баркер[8], Кастро, Ван Гог, Вийон, Хемингуэй.

— видишь, он идень-тифицирует себя с НЕУДАЧНИКАМИ. от этого ему кайфово. он готовится проиграть, а мы ему поможем. его прикололи по этому дерьму душевному, а мы через это их за жопы-то и держим. души — нет. это все наёбка. и героев никаких нет. и это — сплошная наёбка. да и победителей не бывает — одна наёбка и лошажье говно. нет ни святых, ни гениев — наёбка и детские сказки, только чтоб игра не заканчивалась, каждый в ней держится изо всех сил, чтобы повезло, — если может. а все остальное — говно на палке.

— ладно, ладно, я уже врубился в твоих неудачников! а как же Кастро? на последнем фото выглядел довольно упитанным.

— он держится, потому что США и Россия решили оставить его посередке. но предположим, они на самом деле выложат карты на стол? куда ему тогда приткнуться? мужик, да у него фишек не хватит, чтобы прорваться даже в ветхий египетский бордель.

— идите вы на хуй, ребята! мне нравятся те, кто мне нравится! — сказал Барни Андерсон.

— Барни, когда человек постарел, запутался в силках, оголодал, утомился, он хуй сосать будет, сиську лизать, говно жрать, лишь бы остаться в живых; либо так, либо в петлю, человечеству чего-то не хватает, мужик. гнилая это толпа… поэтому мы все изменим, мужик. вот в чем номер. если уж мы до Луны добрались, из ночной вазы говно точно вычистим. мы просто не за то цеплялись… ты болен, парниша. и в талии жирноват. и лысеешь. Дэн, приведи его в форму.

Дэнфорт забрал Барни Андерсона и прозвонил, и прокрутил, и с воплями продавил его через моталку три раза, а затем притащил обратно.

— Барни? — спросил Бэгли.

— да, сэр!

— кто твои герои?

— Джордж Вашингтон, Боб Хоуп[9], Мэй Уэст[10], Ричард Никсон, кости Кларка Гейбла и все эти славные люди, которых я видел в Диснейленде. Джо Луис[11], Дайна Шор[12], Фрэнк Синатра, Малыш Рут[13], Зеленые Береты, черт возьми, да вся Армия и Военно-Морской Флот Соединенных Штатов, а особенно — Корпус Морской Пехоты, и даже Министерство Финансов, ЦРУ, ФБР, «Юнайтед Фрут», Дорожная Патрульно-Постовая Служба, весь хренов Департамент Полиции Лос-Анджелеса и лягаши Окружного Участка в придачу. причем я не имею в виду «лягаши», я хотел сказать «полицейские». а еще Марлен Дитрих с таким разрезом сбоку платья, ей уже, наверное, под 70? — когда она танцевала в Лас-Вегасе, член у меня так вырос, что за чудесная женщина. хорошая американская жизнь и хорошие американские деньги могут навечно сохранить нас молодыми, разве нет?

— Дэн?

— чего, Бэг?

— этот совсем готов! чувств у меня осталось не так много, но даже меня от него уже тошнит. пускай подписывает свой контрактик, и отправляй его на хер. им он по душе придется. господи, и чего только человек не сделает, чтоб остаться в живых? иногда я свою работу даже ненавижу. это ведь плохо, разве нет, Дэн?

— ну дак, Бэг. а как только я отправлю этого олуха восвояси, у меня для тебя есть одна маленькая штучка — чуток старого доброго тоника.

— ах, чудно, чудно… и что это?

— четверть оборотика через моталку.

— ЧЕГО?

— о, прекрасно лечит тоску или несвоевременные мысли. ну, типа такого.

— а подействует?

— лучше аспирина.

— ладно, убирай этого болвана.

Барни Андерсона отправили вниз по лестнице. Бэгли встал и подошел к ближайшему барабану.

— эти старушенции — Уэст и Дитрих — по-прежнему засвечивают сиськи и ноги, черт, да в этом никакого смысла нет, они это делали, еще когда мне было 6 лет. отчего у них так получается?

— ни от чего, подтяжки, корсеты, пудра, прожектора, фальшивые накладки, набивки, подкладки, солома, навоз, в общем. от них и твоя бабушка будет выглядеть на 16 лет.

— моя бабушка умерла.

— и все равно у теток получается.

— да, да, ты, наверное, прав. — Бэгли пошел к моталке. — только четверть оборота. тебе можно доверять?

— ты ведь мой партнер, правда, Бэг?

— конечно, Дэн.

— мы сколько с тобой вместе дела ведем?

— 25 лет.

— поэтому — ладно, когда я говорю ЧЕТВЕРТЬ ОБОРОТА, я и имею в виду ЧЕТВЕРТЬ ОБОРОТА.

— чего делать надо?

— просунь руки между барабанов, это как в стиральной машине.

— вон туда?

— ага. поехали! ууу-ии!

— эй, мужик, не забудь — четверть оборота.

— конечно, Бэг, ты что — не доверяешь мне?

— теперь придется.

— знаешь, а я ведь твою жену втихаря ёб.

— ах ты гнида! да я тебя убью!

Дэнфорт оставил машину крутиться, сел за стол Бэгли, закурил, помычал себе под нос песенку: «о, счастливый я, жизнь роскошная моя, и карманы рвутся от мечтаний… хоть пуст мой кошелек, но я — почти что бог, и карманы рвутся от мечтаний…»[14]

потом встал и подошел к машине с Бэгли.

— ты же сказал четверть оборота, — произнес Бэгли. — а уже полтора.

— ты что, не доверяешь мне?

— почему-то больше, чем обычно.

— и все равно я твою жену втихаря ёб.

— да это, я думаю, ничего. устал я сам ее ебать. любой мужик собственную жену ебать устанет.

— но я хочу, чтобы ты сам захотел, чтобы я твою жену ебал.

— да мне все равно, только прямо не знаю, хочу ли я этого.

— вернусь минут через 5.

Дэнфорт снова отошел, уселся в хозяйское кресло на колесиках, забросил ноги на стол и стал ждать, ему нравилось петь, вот он и пел песенки: «для меня ничего — это много, я — богач, наслаждаюсь ничем, у меня есть звезды и солнце, и моря под покровом ночей…»[15]

Дэнфорт выкурил две сигареты и вновь подошел к машине.

— Бэг, я твою жену втихаря ёб.

— ох, как хорошо-то! какой ты молодец! и знаешь что?

— что?

— мне на это как бы тоже посмотреть хочется.

— конечно, что за вопрос.

Дэнфорт подошел к телефону, набрал номер.

— Минни? ага, Дэн. я щас приду тебе всуну. Бэг? о, и он тоже придет. позыбать хочет. не-а, мы не пьяные. я тут решил прикрыть на сёдня лавочку. мы уже все сделали. с этой заморочкой между Израилем и арабами, да еще африканские войны — нечего дергаться. Биафра — прекрасно звучит[16]. ладно, в общем, мы идем. я тебе хочу в сраку запердячить. у тебя такая жопа, господи. я, может, даже Бэгу запердячу. у него жопа поболе твоей, наверное. держись, солнышко, мы уже выходим!

Дэн повесил трубку. зазвонил другой телефон. он ответил:

— пошел ты в жопу, уёбок поганый, у тебя даже сиськи воняют, как мокрые собачьи какашки на западном ветру.

он бросил трубку и осклабился, подошел к моталке и вытащил Бэгли, они заперли дверь конторы и вместе спустились по лестнице. когда они вышли наружу, солнце висело еще высоко и смотрелось прекрасно. тоненькие юбки теток просвечивали чуть ли не до костей. повсюду смерть и тление. это Лос-Анджелес, возле 7-й и Бродвея, где одни трупаки опускают других и даже сами не знают зачем. нервная игра — вроде через скакалку прыгаешь, или лягушек препарируешь, или ссышь в почтовый ящик, или своему песику дрочишь.

— для нас ничего — это много, — пели они, — мы богаты, у нас ничего…

рука об руку дошли они до подземного гаража, нашли Бэгов «кэдди» 69-го года, залезли, зажгли по долларовой сигаре, Дэн сел за руль, вывел машину, чуть не сшиб какого-то бомжа, хилявшего с площади Першинга, свернул на запад к свободной трассе, к самой свободе, ко Вьетнаму, к армии, к ебле, огромным травяным полянам, сплошь уставленным голыми статуями, к французскому вину, к Беверли-Хиллз…

Бэгли перегнулся и пробежался пальцами по ширинке Дэнфорта.

надеюсь, он хоть женушке-то своей оставит, подумал тот.

стояло теплое лос-анджелесское утро, а может, и день. Дэн кинул взгляд на часы в приборной доске — показывали 11:37 утра — и сразу кончил. «кэдди» он гнал на 80-ти. асфальт скользил под колесами, словно могилки покойников. Дэнфорт включил было встроенный в доску телевизор, потом протянул руку к телефону, потом вспомнил, что забыл застегнуть ширинку.

— Минни, я люблю тебя.

— я тебя тоже люблю, Дэн, — ответила та. — а этот жлоб с тобой?

— тут, рядышком, только что полный рот себе отсосал.

— ох, Дэн, не сливай понапрасну!

он расхохотался и положил трубку. чуть не сбили какого-то черномазою на пикапе. не черного, а именно черномазого, во какого. лучше города на свете нет, если все срастается, а когда не срастается, только один город хуже — Большое Я[17]. Дэнфорт поддал до 85. патрульный на обочине ухмыльнулся ему с мотоцикла. может, Бобу сегодня позвонит чуть попозже. с Боба всегда уссыкон. 12 сценаристов вечно ему пишут анекдоты поприкольнее. а сам Боб — естественный, как навозная куча. чудненько.

Дэн выкинул долларовую сигару в окно, поджег другую, пришпорил «кэдди» до 90, прямо к солнцу, как стрела, дела идут отлично, жизнь тоже, — а шины кружились над мертвыми, умиравшими и еще не умершими.

ЗЬЯЯЯЯААААААУУУМ!

3 тетки

мы жили прямо через дорогу от парка Макартура, Линда и я, и как-то ночью, выпивая, увидели, как за окном пролетел человек, странное зрелище, как в анекдоте, но когда тело ударилось о тротуар, на анекдот это мало походило.

— господи боже мой, — сказал я Линде, — да он лопнул, как перезрелый помидор! мы сделаны из одних кишок, говна и какой-то слизи! иди сюда! иди сюда! только погляди на него!

Линда подошла к окну, затем сбегала в ванную и проблевалась. потом вышла. я обернулся и посмотрел на нее.

— да ей же богу, крошка, он похож на опрокинутую лохань с гнилым мясом и спагетти, одетую в драный костюм и рубашку!

Линда забежала обратно и рыгнула опять.

я сидел и пил вино. вскоре раздалась сирена. на самом деле надо было вызывать санэпидемстанцию. да и хуй с ним, у нас у всех свои проблемы. я никогда не знал, где взять денег на квартиру, а ходить искать работу не походишь, мы болели от кира. чуть накатывал волнёж — мы еблись. от нее мы ненадолго все забывали. еблись мы много, и, к счастью для меня, с Линдой барахтаться было хорошо. вся ночлежка кишела такими же, как мы: люди киряли, еблись и не знали, что дальше. то и дело кто-нибудь прыгал из окна. но деньги к нам вроде всегда откуда-то приплывали, как раз когда мы уже готовы были лопать собственное дерьмо: однажды $ 300 от покойного дядюшки, в другой раз — запоздалый возврат налогов. еще как-то я ехал в автобусе и на сиденье передо мной лежали 50-центовые монеты. что это означало или кто это сделал, я не имел ни малейшего понятия и до сих пор не имею. я пересел поближе и стал набивать карманы полудолларами. когда карманы наполнились, дернул за шнурок и слез на остановке. никто ничего не сказал, не попытался меня остановить. в смысле, когда пьян, не повезти не может, даже если ты неудачник — все равно повезет.

каждый день мы, бывало, посиживали в парке — на уток смотрели. вы уж мне поверьте: когда здоровье подорвано непрерывным пьянством и нехваткой приличной пищи, когда устал ебстись забвения для, с уточками ничего не сравнится. то есть нужно из своей конуры куда-то вылезти, потому что темно-синяя тоска навалится — и следующим из окна вылетаешь ты, это гораздо легче, нежели принято считать. и вот мы с Линдой садились на лавочку и смотрели на уток. уткам все было по барабану — за квартиру платить не надо, одежда не нужна, еды навалом, плавай себе, сри да крякай. вот они и жрут все время, тырят друг у друга и клюют. время от времени кто-нибудь из ночлежки ловил ночью такую тварь, убивал ее, приносил в комнату, ощипывал и готовил. мы тоже об этом думали, но у нас не получалось. да и поймать их трудно: подберешься поближе, а он — ФФЫРК!!! фонтан брызг, и пизденыш упорхнул! в основном питались мы блинчиками из муки на воде или же таскали кукурузу из чьих-нибудь огородов — один парень вообще кукурузный сад у себя развел, только вряд ли ему самому хоть один початок достался, — потом тырить еще можно было с открытых рынков — то есть перед одной бакалейной лавкой стоял овощной ларек, — а это означало случайный помидор-два или огурчик, но мы же мелкие воришки, беспонтовые, полагались в основном на удачу. с сигаретами выходило проще всего — выходишь прогуляться вечерком — кто-нибудь обязательно окно в машине оставит открытым, а на приборной доске — пачка или пол пачки. разумеется, доставали нас вино и квартплата, поэтому мы еблись и волновались.

и, как всегда бывает с предельным отчаянием, наступили наши черные дни. не осталось ни вина, ни удачи, ничего. никаких кредитов больше ни у хозяйки, ни в винной лавке, я решил поставить будильник на 5:30 утра и сходить на Фермерский Рабочий Рынок, но даже часы как надо не работали. они когда-то сломались, и я их вскрыл починить. там лопнула пружина, а чтоб снова заработала, можно было только отломать у нее кусочек и подцепить снова, все закрыть обратно и завести. если хотите знать, что с будильником делает укороченная пружина — да и с другими часами, наверно, тоже, — я вам расскажу. чем короче пружина, тем быстрее крутятся минутная стрелка и часовая. сбрендили часы, в общем, и когда мы уставали ебаться ради успокоения, бывало, наблюдали за этими часами и пытались определить, сколько времени на самом деле. видно было, как минутная стрелка скачет, — как же мы над нею ржали.

потом однажды — а вычислили где-то за неделю — мы обнаружили, что часы проходят тридцать часов за каждые двенадцать действительного времени. к тому же их нужно было заводить раз в 7 или 8 часов, иначе они останавливались, иногда мы просыпались, смотрели на часы и не могли врубиться, сколько сейчас времени.

— ну блядь, крошка, — говорил я, — неужели ты не можешь эту дрянь вычислить? часы идут в 2 с половиной раза быстрее положенного. все просто.

— ага, а сколько времени было, когда мы последний раз их ставили? — спрашивала она.

— черт его знает, крошка, я пьяный был.

— ты б лучше их завел, а то остановятся.

— ладно.

я их заводил, и мы еблись.

поэтому в то утро, когда я решил сходить на Фермерский Рабочий Рынок, часы работать не хотели. мы где-то нарыли бутылку вина и медленно ее выпили. я смотрел на эти часы, не зная, что они хотят сказать, и, боясь пропустить ранний подъем, только лежал в постели и не спал всю ночь, потом встал, оделся и пошел на ту улицу в Сан-Педро. там все стояли и вроде бы ждали, в витринах лежало довольно много помидоров, и я умыкнул два или 3 и съел. висела большая черная доска: В БЕЙКЕРСФИЛД НУЖНЫ СБОРЩИКИ ХЛОПКА. ПИТАНИЕ И ЖИЛЬЕ, что это еще за херотень? хлопок в Бейкерсфилде, Калифорния? я-то думал, что Эли Уитни и волокноотделитель[18] положили этому конец. потом подъехал большой грузовик, и обнаружилось, что нужны еще и сборщики помидоров. вот же срань, Линду надолго оставлять одну в постели мне не хотелось. она никогда одна не залеживалась, однако я решил попробовать. все начали карабкаться в кузов. я подождал, пока на борт не заберутся дамы — а среди них были объемистые. все влезли, и тут стал карабкаться я. здоровенный мексиканец, явно нарядчик, принялся закрывать задний борт:

— простите, сеньор, мест нет! — они уехали без меня.

к тому времени случилось почти 9 вечера, и прогулка до ночлежки заняла у меня еще час. я проходил мимо хорошо одетых, глупых на вид людей, один раз меня чуть не переехал какой-то злюка в черном «кадиллаке». уж и не знаю, какого рожна он злился. может, из-за погоды. жаркий день стоял. в ночлежке пришлось переть по лестнице пехом, поскольку лифт располагался в аккурат возле хозяйкиной двери, и хозяйка постоянно с ним еблась: то медяшку драит, то просто шпионит, задница.

до верху — 6 этажей; взобравшись, я услышал из своей комнаты хохот. Линда, сука, не слишком долго меня дожидалась, ладно, жопу надеру и ей, и ему. я открыл дверь.

там сидели Линда, Джини и Ева.

— Дорогулечка! — сказала Линда, подошла ко мне. разоделась — даже напялила высокие каблуки. языком чуть ли не гланды мне достала, когда мы поцеловались, — Джини только что получила первое в жизни пособие, а Ева уже давно на нем сидит! это и празднуем!

портвейна — хоть залейся. я зашел, принял ванну, а потом вышел в одних трусах. мне всегда нравится ногами щегольнуть. у меня — здоровеннейшая, мощнейшая пара ног, что я только видел на мужиках. остальной я не очень. и вот я сел в своих рваных трусах, задрал ноги на кофейный столик.

— ёбть! поглядите только на эти ноги! — сказала Джини.

— ага, ага, — поддакнула Ева.

Линда улыбнулась, мне нацедили вина.

сами знаете, как оно бывает. мы пили и болтали, болтали и пили. девчонки сгоняли еще за пойлом, еще поболтали. стрелки описывали круг за кругом. вскоре стемнело, я уже пил в одиночестве, так и остался в драных трусах. Джини ушла в спальню и вырубилась на кровати. Ева отключилась на кушетке, а Линда — на кожаном диванчике в коридоре перед ванной. я по-прежнему не понимал, почему тот мексиканец захлопнул передо мною борт. я был несчастен.

я зашел в спальню и забрался в постель к Джини. крупная она была женщина — и голая. я начал целовать ее груди, впиваясь в них.

— эй, ты чего делаешь?

— чего делаю? собираюсь тебя выебать!

я вложил палец ей в пизду и подвигал им взад-вперед.

— я тебя сейчас выебу!

— нет! Линда же меня убьет!

— она не узнает!

я влез на нее и МЕДЛЕННО МЕДЛЕННО ТИХОНЬКО так, чтобы не лязгнула ни одна пружина, чтобы ни звука, скользнул им внутрь-наружу внутрь-наружу МЕДЛЕННО-МЕДЛЕННО так, что когда кончал, то думал, что не кончу никогда. лучшая ебля в моей жизни, и когда я подтирался простынями, мне в голову пришла мысль — может быть, Человечество столетиями ебется неправильно.

потом я ушел, сел в темноте, еще немного выпил. не помню, сколько я так просидел. но выпил довольно много. затем пошел к Еве. к той, что на пособии. эта была жирной, слегка морщинистой, но у нее были очень сексуальные губы, непристойно сексуальные губы, аж противно. я начал целовать этот ужасный и прекрасный рот. она совершенно не противилась. раздвинула ноги, и я вставил. свинья она была порядочная — пердела, хрюкала, сопела и елозила подо мной. кончил я не так, как с Джини — долго и трепетно, — а плюх-плюх, и баста. встал. и не успел даже отойти к креслу, как она уже храпела вновь. поразительно — ебется, как дышит — и все ей до лампочки. каждая тетка ебется чуточку по-другому: потому-то мужику и нет покоя, тем они его и ловят.

я сел и еще выпил, размышляя о том, как этот вонючий сукин сын, что бортом командовал, со мною поступил. вежливость не окупается. потом начал думать о пособии по безработице. интересно, можно ли неженатым мужчине и женщине на него записаться? нет, конечно. они должны сдохнуть от голода. а любовь — какое-то неприличное слово. но именно это между нами с Линдой и происходит — любовь. потому мы и голодаем вместе, пьем вместе, живем вместе. что означает женитьба? женитьба означает освященную ЕБЛЮ, а освященная ЕБЛЯ всегда и неизменно становится СКУЧНОЙ, превращается в РАБОТУ. однако именно этого хочет мир: нищего остолопа, загнанного в капкан и несчастного, да еще и с работой. ну его в жопу, я уж лучше в трущобы перееду, а Линду к Большому Эдди переселю. Большой Эдди — кретин, но хоть одежды ей купит, а живот стейками набьет, я ж и на такое не способен.

Буковски Слоновья Нога, продрочка общества.

я допил пузырь и решил, что нужно поспать. завел будильник и влез к Линде. та проснулась и начала об меня тереться.

— ох черт, ох черт! — говорила она. — прямо не знаю, что со мной такое!

— че такое, малышка? ты не заболела? может, в больницу позвонить?

— ох, да нет же, черт, у меня просто ГОРИТ все! ГОРИТ! У МЕНЯ ГОРИТ ВСЕ!

— что?

— я же сказала, у меня все горит внутри! ТРАХНИ МЕНЯ!

— Линда…

— что? что?

— я так устал, я не спал две ночи, на этот Рабочий Рынок ходил и обратно, 32 квартала по такому пеклу… бесполезно, работы нет. устал, как выебанная срака.

— я тебе ПОМОГУ!

— ты это о чем?

она наполовину сползла с кушетки и начала лизать мне пенис. я застонал от усталости:

— милая, 32 квартала по жаре… я весь выгорел.

а она знай себе старается. у нее был не язык, а наждак, и она умела с ним обращаться.

— милая моя, — сказал я ей, — я — социальный ноль! я тебя не заслуживаю! смилуйся, прошу тебя!

как я уже сказал, у нее хорошо получалось. некоторые могут, некоторые — нет. большинство умеет лишь старомодный отсос. Линда же начала со ствола, с левой стороны, от него перешла к яйцам, затем от них снова к стволу, туда, где волос меньше, изумительно энергично, НИ РАЗУ НЕ ДОТРОНУВШИСЬ ДО САМОЙ ГОЛОВКИ. НИ РАЗУ. в конце концов я застонал от нее так, что потолок дрогнул, и я принялся рассказывать всевозможные враки про то, что я ей сделаю, как только окончательно поставлю свою жопу на ноги и перестану богодулить.

затем она кончила и взялась за мою головку, обхватила мне ртом хуй примерно на треть, чуть-чуть сдавила и соснула, по-волчьи так прошлась зубами, и я кончил СНОВА — уже в четвертый раз за эту ночь. меня вывернуло полностью, некоторые тетки умеют больше любой медицины.

когда я проснулся, все уже встали и оделись: выглядели они хорошо — Линда, Джини и Ева. они пихали меня под одеялом и хохотали:

— эй, Хэнк, мы живого пошли искать! и нам похмелиться нужно! мы будем в «Томми-Хай»!

— ладно, ладно, до свиданья!

они ушли, вильнув жопами в дверях.

все Человечество обречено.

я уже совсем было заснул, как зазвонил внутренний телефон.

— ну?

— мистер Буковски?

— ну?

— я видела этих женщин! они вышли из вашей комнаты!

— откуда вы знаете? у вас в доме 8 этажей, и на каждом — десять-двенадцать комнат.

— я знаю всех своих постояльцев, мистер Буковски! у нас здесь все — уважаемые рабочие люди!

— да ну?

— да, мистер Буковски, я этим домом управляю уже двадцать лет и никогда, никогда не видела такого безобразия, какое у вас творится! у нас всегда уважаемые люди жили, мистер Буковски!

— ага, они такие уважаемые, что каждые две недели какой-нибудь сукин сын влезает на крышу и ныряет вниз головой прямо на цементный козырек вашего подъезда, между этими вашими фальшивыми кактусами в кадушках.

— у вас есть время до полудня, чтобы выехать, мистер Буковски!

— а сейчас сколько?

— восемь часов.

— благодарю вас.

я повесил трубку. нашел «алку-зельцер». хлебнул из грязного стакана. потом нашел вина на донышке. раздвинул шторы и выглянул на солнце. мир суров, в этом ничего нового, но трущобы я ненавижу. мне нравятся маленькие комнатки, такие местечки, откуда можно как-то отбиваться. женщина. выпивка. но никакой ежедневной работы. именно это у меня никак не срасталось. я недостаточно умный. я уже подумывал прыгнуть из окна, но никак не мог себя заставить. вместо этого оделся и спустился в «Томми-Хай». девчонки ржали за дальним концом стойки с двумя какими-то парнями. бармен Марти меня знал. я отмахнулся от него. денег нет. сел так.

передо мной возникли скотч с водой, записка:

увидимся в Тараканьем Отеле, комната 12, в полночь, я сниму нам комнату.

люблю.

Линда

я выпил, что налили, потом убрался с дороги, зашел в полночь в Тараканий Отель, и портье сказал:

— по нулям. никакая комната 12 ни на какого Буковски не записана.

я вернулся в час. весь день я просидел в парке, всю ночь, просто сидел. то же самое:

— никакая комната 12 для вас не зарезервирована, сэр.

— а какая-нибудь вообще комната для меня зарезервирована на это имя либо на имя Линды Брайан?

он проверил свои журналы.

— ничего, сэр.

— вы не возражаете, если я загляну в комнату 12?

— там никого нет, сэр. я ж вам сказал, сэр.

— я влюблен, мужик. прости. но пожалуйста, дай мне туда заглянуть!

он одарил меня таким взглядом, что обычно припасают для идиотов 4-го класса, и швырнул ключ.

— чтоб через 5 минут обратно, иначе будут неприятности.

я открыл дверь, зажег лампочки — «Линда!» — тараканы, завидев свет, удрали под обои. их тут были тысячи. когда я выключил свет, стало слышно, как они выползают обратно. сами обои казались одной огромной тараканьей чешуей.

на лифте я спустился назад к портье.

— спасибо, — сказал я, — вы были правы, в комнате 12 никого нет.

впервые в его голосе мне послышалась какая-то доброта:

— извини, старик.

— спасибо, — ответил я.

выйдя из отеля, я свернул налево, то есть на восток, то есть в трущобы, и пока ноги мои медленно несли меня туда, я себя спрашивал: почему люди лгут? теперь уже не спрашиваю, но помню до сих пор, и теперь, когда мне лгут, я это почти что понимаю, не успеют доврать, но и до сих пор я не так мудр, как ночной портье в тараканьем отеле, который знал, что ложь — повсюду, или как те, кто нырял вниз мимо моего окна, когда я хлебал портвейн теплыми лос-анджелесскими деньками через дорогу от парка Макартура, где до сих пор ловят, убивают и едят уток, да и людей.

ночлежка и сейчас на том же месте, и комната, где мы жили, тоже, и если захотите как-нибудь поглядеть, заходите, я вам ее покажу. правда, какой смысл, нет? лучше взять и вспомнить, что как-то ночью я выеб 3 теток, или 3 тетки выебли меня. пусть это и будет весь рассказ.

3 куренка

Вики — она ничего. но хлебнули мы с ней бед. зависли на вине. на портвейне. женщина эта напивалась и начинала чесать языком, при этом изобретая про меня наимерзейшие гадости. да еще этот голос: нарочито пришепетывает, скрипучий, безумный, любого достанет. меня достал.

как-то раз орала она эти свои безумства, валяясь на откидной кровати у нас в квартире. я умолял ее прекратить. а она ни в какую. в конце концов я подошел, кровать с нею вместе поднял и убрал все в стену.

потом отошел, сел и стал слушать, как она орет.

вопить тем не менее Вики не перестала, поэтому я подошел снова и откинул кровать от стены. Вики лежала, держась за руку и вопя, что я эту руку сломал.

— не может быть, — сказал я.

— да сломана она, сломана. ты, зад рота склизкая, ты мне руку сломал!

я еще немного выпил, а она все держалась за руку и хныкала. наконец с меня хватило, я сказал, что сейчас вернусь, спустился, вышел наружу и нашел за бакалейной лавкой какие-то старые деревянные ящики. выдрал из них дощечки покрепче, вытащил гвозди, вернулся в лифт и приехал обратно в квартиру.

потребовалось дощечки 4. я примотал их к руке, разодрав одно платье Вики. на пару часов она успокоилась. потом опять завела свое. я уже больше не мог. вызвал такси, мы поехали в больницу. как только такси отъехало, я снял дощечки и выкинул на улицу. затем Вики просветили рентгеном ГРУДЬ и закатали руку в гипс. представляете? наверное, если б она себе голову сломала, ей бы задницу просвечивали.

в общем, после этого она любила рассказывать в барах:

— я — единственная женщина, которую сложили в стену вместе с кроватью.

в ЭТОМ я тоже был не очень уверен, но пускай болтает, чего там.

ладно, когда в другой раз она меня разозлила, я ей заехал по физиономии, но шлепок пришелся по губам, и я сломал ей вставные зубы.

я удивился, что зубы сломались, и сходил вниз, купил такого клея суперцементного и склеил ей эти зубы. сколько-то они держались, а потом как-то вечером она сидела и пила вино, и вдруг во рту у нее оказалось полно сломанных зубов.

вино оказалось таким крепким, что клей рассосался. отвратительно, пришлось новые доставать. как нам это удалось, я не очень помню, но Вики говорила, что теперь похожа на лошадь.

обычно мы так вот ссорились, только немного выпив, и Вики утверждала, что я, когда пьяный, становлюсь очень мерзким, однако мерзкой, по-моему, становилась она. в общем, где-то посреди ссоры она вскакивала с места, хлопала дверью и неслась в какой-нибудь бар. «живого искать», как девчонки выражаются.

когда она уходила, мне становилось не по себе. должен признаться, иногда она не возвращалась дня по 2, по 3. и ночи. не очень хорошо так поступать.

однажды она вот так выбежала, а я остался сидеть, пить вино, думать. потом встал, нашел лифт и тоже поехал на улицу. отыскал Вики в ее любимом баре. сидела, держала какой-то лиловый шарфик. никогда этого лилового шарфика я раньше не видел. скрывала от меня. я подошел и сказал ей довольно громко:

— я пытался из тебя женщину сделать, а ты ни дать ни взять блядина проклятая!

бар был полон. все места заняты. я поднял руку. размахнулся. сшиб ее тыльной стороной руки с этой чертовой табуретки. Вики упала на пол и заорала.

это все было в дальнем углу бара. я даже не обернулся. прошел через весь бар к выходу. и только там повернулся к толпе. было очень тихо.

— так, — сказал я. — если здесь кому-то не НРАВИТСЯ то, что я сделал, пусть хотя бы СКАЖЕТ что-нибудь…

стало тише тихого.

я повернулся и вышел прочь. едва оказался на улице, как они залопотали и зазудели там, зазудели и залопотали.

ГОВНЯШКИ! ни единого мужика на борту!

…но она, конечно, вернулась, ну и, короче, в общем, сидим мы с нею как-то ночью, не так давно, вино себе пьем, и начинается та же свара. в этот раз я решил отвалить.

— Я НА ХУЙ ВЫРВУСЬ ИЗ ЭТОЙ ДЫРЫ! — заорал я Вики. — Я БОЛЬШЕ НЕ ПОТЕРПЛЮ ТВОИХ ОСКОРБЛЕНИЙ!

она вскочила и загородила собою дверь.

— только через мой труп — вот как ты отсюда вырвешься!

— ладно, если тебе так хочется.

я ей хорошенько заехал, и она упала прямо на пороге. пришлось двигать тело, чтобы выйти.

я спустился на лифте. и было мне довольно неплохо. лихая увеселительная прогулка с 4-го этажа. лифт был допотопным агрегатом в виде клетки и вонял старыми носками, старыми перчатками, старыми половыми тряпками, но мне в нем было надежно и мощно — почему-то, — а вино скакало по мне во весь опор.

но потом я из лифта вылез и передумал. зашел в винную лавку. купил еще четыре бутылки вина, вернулся, снова проехал на лифте наверх. так же надежно и мощно. зашел к себе. Вики сидела на стуле и плакала.

— я вернулся к тебе, счастливица ты моя, — сказал я ей.

— сволочь, ты меня ударил. ТЫ МЕНЯ УДАРИЛ!

— хмм, — сказал я, открывая новую бутылку. — а еще будешь меня говном кормить, получишь больше.

— АГА! — завопила она. — МЕНЯ-ТО ТЫ УДАРИЛ, А МУЖИКУ ВРЕЗАТЬ КИШКА ТОНКА!

— НЕТ, БЛЯДЬ! — завопил я в ответ. — МУЖИКА Я БИТЬ НЕ СТАНУ! ТЫ ЧТО, ДУМАЕШЬ, Я СОВСЕМ СПЯТИЛ? ПРИ ЧЕМ ЗДЕСЬ ЭТО?

она чуток угомонилась, и мы немного посидели, попили вино стаканами, портвейн.

потом она меня начала снова оскорблять — главным образом заявляла, что я дрочу, пока она спит.

даже если это правда — все равно ведь мое дело, прикинул я, а если нет, так она и ПОДАВНО рехнулась. она утверждала, что дрочу я в ванной, в чулане, в лифте, везде.

только вылезу из ванны, она тут же забегает:

— вот! Я ВИЖУ! ПОСМОТРИ, ВОТ ОНО!

— ты, ворона полоумная, это же просто грязь.

— нет, это МОЛОФЬЯ! это МОЛОФЬЯ!

или врывается, когда я моюсь под мышками или между ног, и говорит:

— видишь, видишь, ВИДИШЬ! ты это ДЕЛАЕШЬ!

— ЧТО делаю? мужику уже что, ЯЙЦА себе помыть нельзя? это МОИ яйца, черт бы тебя драл! мужику уже собственные яйца помыть нельзя?

— а что это за штука там торчит?

— мой левый указательный палец. а теперь ПОШЛА ОТСЮДА К ЕБЕНЕ МАТЕРИ!!!

или в постели, сплю себе крепко, вдруг эта рука хватается за мой аппарат с прибором, мужики, дрыхну себе посреди ночи, а тут эти НОГТИ!

— АХ-ХА! Я ТЕБЯ ПОЙМАЛА! Я ТЕБЯ ПОЙМАЛА!

— ворона ты полоумная, ЕЩЕ раз так сделаешь, и КЛЯНУСЬ, Я ТЕБЯ ПОРЕШУ!

— ПОЙМАЛА, ПОЙМАЛА, ПОЙМАЛА!

— да спи ты, ради бога…

так вот, в эту ночь, сидит она, значит, и орет, суходрочку на меня вешает. я сижу, пью себе спокойно вино, ничего не отрицаю. а она от этого еще туже заводится, злится.

и еще злее.

наконец ей уж совсем невтерпеж стало после всего этого базара про суходрочки, то есть что Я, дескать, дрочу, а сейчас сижу себе спокойно и ей улыбаюсь, и она вскочила и выбежала вон.

пусть идет. я сидел и пил себе вино. портвейн.

то же самое пойло.

и обдумывал, хмм, хмм, так-так…

затем очень лениво поднялся и съехал на лифте вниз. так же мощно. я не сердился. я был очень спокоен. та же самая война, делов-то.

я прошел по улице, но в ее любимый бар заходить не стал. к чему ту же игру повторять? ты — блядь; я пытался сделать из тебя женщину. хуйня. со временем мужик начинает глупо выглядеть. поэтому я зашел в другой бар и сел на табурет у двери. заказал себе выпить, отхлебнул, поставил стакан — и увидел ее. Вики, она сидела у другого конца стойки. почему-то выглядела до усрачки испуганной.

но я не стал на нее обрушиваться. сидел и смотрел, будто мы вовсе не знакомы.

потом я заметил рядом нечто в эдаких старорежимных лисьих мехах. голова мертвой лисицы свешивалась ей на грудь и смотрела на меня. и грудь на меня смотрела.

— похоже, твоей лисичке нужно выпить, милашка, — сказал я.

— она сдохла; ей не нужно выпить, выпить нужно мне, а то и я сдохну.

ну что, я же славный такой парнишка. кто я такой, чтоб сеять смерть? я купил ей выпить. звали ее, как она мне сообщила, Марджи, я тоже представился: Томас Найтенгейл, торгую обувью. Марджи. все эти бабы со своими именами — пьют, срут, праздники у них каждый месяц, мужиков ебут. складываются в стены. это чересчур.

мы выпили еще по паре, а она уже залезла к себе в сумочку, фотку детей своих засвечивает: слабоумный урод-мальчик и девочка без волос, сидят в какой-то захезанной дыре в Огайо, их папаша отсудил, папаша у них — зверь, только деньги на уме; никакого чувства юмора, никакого понимания. ах, он из ТАКИХ? к тому же всех этих баб в дом водил и трахал прямо у нее на глазах, не выключая света.

— ах, понимаю, понимаю, — сказал я. — ну разумеется, большинство мужчин — звери, просто не понимают, а вы — ТАКАЯ милашка, какого дьявола, это несправедливо.

я предложил ей зайти в другой бар. у Вики задница уже тиком подергивалась, а она была наполовину индеанкой.

там мы ее и оставили, а сами обогнули угол. за углом у нас еще один был.

потом я предложил зарулить ко мне. пожрать чего-нибудь. то есть что-нибудь приготовить, поджарить там, испечь.

про Вики я ей, конечно, не рассказал. но Вики всегда гордилась своими, блядь, печеными курятами, может, потому, что сама на куренка смахивала. на печеного куренка с лошадиными зубами.

поэтому я предложил найти куренка, испечь его, оросить вискачом. она не возражала.

так. винная лавка, квинта виски. 5 или 6 кварт пива.

мы нашли ночной рынок. там даже мясник присутствовал.

— мы хочем куренка испечь, — сказал я.

— ох господи, — вздохнул он.

я уронил кварту пива, вот она бахнула так бахнула.

— боже, — сказал он.

я уронил еще одну — посмотреть, что он на это скажет.

— ох ты боже мой, — сказал он.

— мне надо ТРИ КУРЕНКА, — сказал я.

— ТРИ КУРЕНКА?

— господи ты боже мой, да, — ответил я.

мясник куда-то нагнулся и достал трех очень изжелта-бледных курят с несколькими длинными черными неощипанными волосинами, похожими на человеческие, завернул все в один большой кулек, в розовую грубую бумагу, обмотал настоящей изолентой, я ему заплатил, и мы оттуда свалили.

по дороге я уронил еще две кварты пива.

я ехал вверх на лифте и чувствовал, как силы у меня прибывает. когда мы закрыли за собой дверь квартиры, я задрал на Марджи платье — посмотреть, на чем у нее чулки держатся. затем всунул ей приятельский пистонище своей длиннопалой правой рукой. она взвыла и выронила большой розовый кулек. тот плюхнулся на ковер, и 3 куренка вывалились, эти самые 3 куренка, изжелта-бледные, с приставшими 29–30 склизкими, вялыми, зарезанными человеческими волосинами, смотрелись они очень странно, когда лыбились на нас с вытертого ковра в желтый и бурый цветочек, с деревьями и китайскими драконами, под голой электролампочкой в лос-анджелесе на краю света почти на углу 6-й и Юнион.

— ууу, курята.

— ебать их в рот.

пажи у нее были грязными, само совершенство. я вставил ей пистон еще раз.

в общем, блядь, я сел и содрал обертку с бутылки виски, налил пару полных стаканов, снял ботинки носки штаны рубашку, взял у Марджи сигарету. сел в одном исподнем. я всегда так делаю, сразу же. мне нравится, когда удобно. если девке не по душе, ну ее на хуй. пусть валит. только они всегда остаются. у меня своя манера. некоторые девки говорят, мне бы на троне сидеть. другие утверждают другое. в пизду их.

она засосала почти весь стакан и полезла в кошелек:

— у меня и дети есть в Огайо, милые такие детки…

— сдались они тебе. мы уже эту стадию прошли. лучше скажи, ты в рот берешь?

— что ты имеешь в виду?

— ОХ, БЛЯДЬ! — я хрястнул стаканом об стену.

потом взял другой, налил, и мы еще выпили.

не знаю, сколько уж мы там уговаривали виски, однако на меня явно подействовало, поэтому дальше я помню только, что лежу на кровати голый, таращусь на электролампочку, а Марджи стоит тоже голая и трет мне член — довольно проворно — своим лисьим мехом. и, растирая его так, твердит:

— я тебя выебу, я тебя выебу…

— слушай, — сказал я. — я не знаю, получится меня выебать или нет. я сегодня вечером уже сдрочил в лифте, часов в 8, наверное.

— я тебя все равно выебу.

и она заработала этим лисьим мехом еще проворнее. нормально. может, мне такой себе тоже надыбать. я как-то знал одного парня, он совал сырую печенку в длинный стакан и ее трахал. а меня увольте хуй пихать в такое, что разобьется или порежет. вообразите: идете к врачу с хуищем в крови и объясняете, что это произошло, когда вы еблись со стаканом. как-то раз меня по бичевке занесло в один техасский городишко, и я увидел такую роскошную, хорошо сложенную девку — ебать одно удовольствие, а она замужем за скукоженным старым карликом с мерзким характером и каким-то сифаком, от которого карлик весь трясся. она за ним ухаживала и возила повсюду в инвалидке, а я, бывало, все представлял себе, как он по такому хорошему мясу скачет. сначала то есть я видел одну картинку, понимаете, а вот потом мне рассказали историю. когда девка была младше, у нее в вульве застряла бутылка из-под кока-колы, по самое донышко; сама вытащить она не смогла, пришлось идти к врачу. тот бутылку вытащил, но история тоже как-то вышла наружу. с того времени в городишке этой девке наступил капец, а уехать тяму не хватило. никто ее не хотел, только этот мерзкий карлик с трясучкой. карлику-то было по барабану — ему все равно досталась лучшая жопка в городе.

о чем это я? а, ну да.

ее мех порхал все быстрее и быстрее, и у меня наконец что-то зашевелилось — и тут слышу, в замок вставляют ключ. блядь, должно быть, Вики!

ладно, это несложно. дам ей пинка под сраку и вернусь к своим делам.

дверь распахнулась. там стояла Вики с 2 фараонами за спиной.

— УБЕРИТЕ ЭТУ БАБУ ИЗ МОЕГО ДОМА! — завизжала она.

ЛЕГАВЫЕ! я глазам своим не поверил. быстро натянул простыню на свой пульсирующий, бьющийся гигантский половой орган и сделал вид, что сплю. похоже было, что у меня оттуда торчит огурец.

Марджи орала в ответ:

— я тебя знаю, Вики, никакой это не твой дом, черт бы тебя побрал! этот парень ЗАРАБАТЫВАЕТ себе на жизнь, вылизывая волосы у тебя на жопе! да ты азбукой Морзе с ангелами болбочешь, когда он тебя языком, наждачкой своей обрабатывает, а на самом деле ты обыкновенная БЛЯДЬ, клейма ставить некуда, обычная двухдолларовая блядь, тебе только говняшки глотать, у тебя еще с Фрэнки Д. ЭТО кончилось, а ведь тебе ТОГДА 48 было!

при таких словах огурец мой сморщился. обеим этим девкам, должно быть, лет по 80. то есть каждой, потому что совместно они могли бы еще у Эйба Линкольна отсасывать, или типа того, брать в рот у Генерала Роберта Э. Ли, у Патрика Генри[19], у Моцарта. у Доктора Сэмюэла Джонсона[20]. у Робеспьера. у Наполеона, у Макиавелли? вино созревает. господь терпит. бляди сосут себе дальше.

Вики же визжала:

— ЭТО КТО ТУТ БЛЯДЬ? КТО БЛЯДЬ, А? ЭТО ТЫ БЛЯДЬ, ВОТ КТО! ЭТО ТЫ ДЫРКУ СВОЮ ТРИППЕРНУЮ ВСЕМ ПОДРЯД 30 ЛЕТ ВДОЛЬ И ПОПЕРЕК АЛЬВАРАДО-СТРИТ ТУЛИЛА! ДА СЛЕПАЯ КРЫСА ОТТУДА БЫ ЧЕТЫРЕЖДЫ ПОПЯТИЛАСЬ, ЕСЛИ Б ХОТЬ РАЗ СУНУЛАСЬ! А ЕЩЕ ОРЕШЬ «ПУХ! ПУХ!», КОГДА ТЕБЕ ПОВЕЗЕТ И МУЖИК НА ТЕБЕ КОНЧИТ! А ЭТО У ТЕБЯ ПОГАСЛО, ЕЩЕ КОГДА КОНФУЦИЙ МАТЬ СВОЮ ЕБАЛ!

— АХ ТЫ, СУКА ДЕШЕВАЯ. ДА ОТ ТЕБЯ БОЛЬШЕ ЯИЦ ПОСИНЕЛО, ЧЕМ НА ПАСХУ В ДИСНЕЙЛЕНДЕ. АХ ТЫ…

— послушайте, дамы, — сказал один легавый. — я попросил бы вас следить за своими замечаниями и понизить уровень громкости. понимание и доброта — краеугольные камни демократической мысли. ох КАК же мне нравится, как Бобби Кеннеди носит эту щекотную кляксу непокорного чубчика на аккуратненькой головке, а вам разве нет?

— ебаный ж ты пидарас, — сказала Марджи. — так вот почему ты носишь эти узенькие брючки — чтобы жопка у тебя слаще казалась? боже, так она и выглядит СЛАВНО! мне б, наверное, самой хотелось тебя кончить, я только увижу, как вы, какашки, нагибаетесь в окна машин на шоссе штраф выписать, мне так и хочется вас за тугие жопки ущипнуть.

у легавого в мертвых глазах вдруг вспыхнуло яркое пламя, он отцепил свою дубинку от пояса и звезданул ею Марджи по шее. Марджи рухнула на пол.

затем он надел на нее браслеты. они щелкнули, к тому же эта сволочь ВСЕГДА зажимает их слишком туго. но как только они на тебе оказываются, становится почти ХОРОШО — мощно так, тяжело, будто Христу или еще какому драматическому герою.

глаз я не открывал, поэтому не видел, накинули они на нее хотя бы халат или что-нибудь.

потом легавый, что защелкнул браслеты, сказал другому:

— я спущу ее на лифте. мы поедем на лифте.

и хотя слышно мне было не очень хорошо, я прислушивался, как они спускаются, и услышал, как Марджи завопила:

— ууууу, уууууууу, ах ты, сволочь, отпусти меня, отпусти!

а тот все повторял:

— заткнись, заткнись, заткнись! ты только такого и заслужила! и я тебе еще не ВСЕ показал! это… только… начало!

и тут она завизжала по-настоящему.

а второй легавый подошел ко мне. одним полуприщуренным глазом я видел, как он водрузил свой блестящий черный ботинок на матрас, прямо на простыню.

посмотрел на меня.

— этот парень — педик, что ли? смахивает на педика, как пить дать.

— НЕ ДУМАЮ, что он педик. может, конечно, и педик. но он точно девку оттянуть может.

— хочешь, я его урою? — спросил он у Вики.

глаза у меня были закрыты. ждал я долго. господи, как же долго я ждал. эта огромная нога на моих простынях, электрический свет бьет по зрению.

затем она открыла рот. наконец-то.

— нет, он… нормально, оставь его на месте.

легавый снял ногу, я слышал, как он прошел по комнате, задержался у двери, сказал Вики:

— в следующем месяце возьму с тебя за охрану на 5 баксов больше. за тобой теперь как-то сложнее присматривать.

и ушел. то есть вышел в коридор. я дождался, когда он зайдет в лифт. дослушал до первого этажа. досчитал до 64. а потом ВЫПРЫГНУЛ ИЗ ПОСТЕЛИ.

ноздри мои раздувались, как у Грегори Пека в течке.

— АХ ТЫ, СУЧАРА ГНИЛАЯ. ЕЩЕ РАЗ ТАК СО МНОЙ ПОСТУПИШЬ, И Я ТЕБЯ ПОРЕШУ!

— НЕТ, НЕТ, НЕТ!!!

я замахнулся вписать ей обычную плюху.

— Я ЖЕ СКАЗАЛА ЕМУ, ЧТОБЫ ОН ТЕБЯ НЕ ТРОГАЛ! — завопила она.

— хмммм. правильно, это надо принять во внимание.

я опустил руку.

потом осталось еще виски и немного вина. я встал и накинул на дверь цепочку.

мы выключили весь свет, сидели и пили, и курили, и болтали о разном. о том о сем. легко и непринужденно. потом, как в старые добрые времена, смотрели на красную лошадь, что летела и летела в красном неоне по стене здания в центре города к востоку от нас. она все летела и летела по стене этого здания всю ночь, невзирая ни на что. вот сидишь и знаешь — там красная лошадь с красными неоновыми крыльями. но это я вам уже сказал. крылатая лошадь, в общем. и мы, как обычно, считали: раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, крылья всегда хлопали 7 раз. потом и лошадь замирала, и все остальное. потом начиналось снова. вся наша квартира купалась в этом красном зареве. а потом лошадь переставала летать, и все как-то вспыхивало белым. не знаю почему. наверное, из-за рекламы прямо под краснокрылой лошадью. в ней говорилось: какой-то продукт, покупайте то или се, вот этим вот БЕЛЫМ, в общем.

мы сидели, разговаривали, пили и курили.

позже мы вместе легли в постель. целовалась она очень славно, язык у нее — словно грустное прости.

потом мы поебались. мы еблись, а красная лошадь летела.

7 раз хлопали крылья, а в центре ковра валялись 3 куренка. наблюдали. курята краснели, курята белели, курята краснели. 7 раз краснели, затем белели. 14 раз краснели. затем белели. 21 раз краснели. затем белели. 28 раз…

ночь обернулась в конце получше, чем большинство.

Десять суходрочек

старина Санчес — гений, только знаю это я один, а его повидать всегда хорошо. крайне мало таких, с кем я выдерживаю в одной комнате дольше 5 минут, не чувствуя, что меня потрошат. Санчес мои тесты проходит, а я из такого теста, что мало не покажется, хехехехе, ох ты господи боже мой, ладно, в общем, я время от времени навещаю его в его двухэтажной самостройной хибаре. он сам себе канализацию провел, от высоковольтной линии протянул воздушку, подключил себе телефон подземным кабелем от соседского блокиратора, но мне объясняет, что звонить по межгороду все равно не может без низкопоклонства, он и живет с молодой бабой, которая разговаривает очень мало, пишет маслом, ходит везде с сексуальным видом и занимается с ним любовью, да и он, конечно, с нею тоже. землю он приобрел буквально за гроши, и хотя местечко довольно далеко от Лос-Анджелеса, это можно счесть только преимуществом. вот и сидит посреди проводов, журналов популярной механики, магнитофонных дек, бесчисленных полок с книгами на любые темы. он целеустремлен, никогда не бывает груб; чувство юмора на месте, волшебство присутствует; пишет он очень хорошо, но слава его не интересует. раз в сто лет он выбирается из этой пещеры и читает свои стихи в каком-нибудь университете — и рассказывают, что потом еще много недель содрогаются и сами стены, и плющ, что их оплетает, не говоря уж о студентках. он записал 10 000 пленок разговоров, звуков, музыки… скучных и нескучных, обычных и иных. все стены у него в фотографиях, рекламе, рисунках, осколках каменьев, змеиных кожах, черепах, ссохшихся гондонах, саже, серебре и пятнах золотой пыльцы.

— боюсь, у меня крыша скоро поедет, — говорю я ему. — одиннадцать лет на одной работе, часы волочатся по мне мокрым говном, у-ух, а лица уже давно растаяли до нулей, балабонят, палец покажи — ржут. я не сноб, Санчес, но иногда это настоящий театр ужасов, и единственный конец ему — смерть или безумие.

— здравомыслие — несовершенство, — отвечает он, закидывая в рот пару пилюль.

— господи, да я в том смысле, что меня преподают в нескольких университетах, какой-то профессор по мне даже книжку пишет… перевели вот на несколько языков…

— всех перевели, стареешь, Буковски, слабнешь. держи хвост пистолетом. Победа или Смерть.

— Адольф.

— Адольф.

— выше ставки — больше проигрыш.

— прально, или все наоборот для обычных людей.

— ну и на хуй.

— ну.

ненадолго становится тихо. потом он говорит:

— можешь к нам переехать.

— спасибо, старик, конечно. но я, наверное, сначала хвост пистолетом попробую.

— смотри, твоя игра.

у него над головой висит черная доска, на которую он белыми буквами наклеил:

ПАЦАН НЕ ПЛАКАЛ И ТЫЩУ КИМ НЕ РВАЛ.

Голландец Шульц на смертном одре[21]

ДЛЯ МЕНЯ ГРАНД-ОПЕРА — ЯГОДКИ.

Аль Капоне[22]

NE CRAIGNEZ POINT, MONSIEUR, LETORTUE.

Лейбниц[23]

НИКАКИХ БОЛЬШЕ.

Девиз Сидящего Быка[24]

КЛИЕНТ ПОЛИЦЕЙСКОГО — ЭЛЕКТРИЧЕСКИЙ СТУЛ.

Джордж Джессел[25]

КТО НЕНАДЕЖЕН В ОДНОМ, ТОТ НЕНАДЕЖЕН ВО ВСЕМ.

НИ РАЗУ НЕ ВСТРЕЧАЛ ИСКЛЮЧЕНИЯ. И ВЫ НЕ ВСТРЕТИТЕ. ДА И НИКТО ДРУГОЙ.

Детектив Баккет[26]

АМИНЬ ЕСТЬ ВЛИЯНИЕ ЧИСЕЛ.

Пико Делла Мирандола, в своих каббалистических суждениях[27]

УСПЕХ КАК РЕЗУЛЬТАТ ПРИЛЕЖАНИЯ — ИДЕАЛ КРЕСТЬЯНСТВА.

Уоллес Стивенс[28]

ДЛЯ МЕНЯ ЛУЧШЕ МОЕГО ГОВНА ВОНЯЕТ ТОЛЬКО СОБАЧЬЕ.

Чарльз Буковски

И ВОТ ПОРНОГРАФЫ СОБРАЛИСЬ В КРЕМАТОРИИ.

Энтони Блумфилд[29]

МАКСИМА СПОНТАННОСТИ — ХОЛОСТЯК САМ СЕБЕ МЕЛЕТ ШОКОЛАД.

Марсель Дюшан[30]

ЦЕЛУЙ ТУ РУКУ, ЧТО НЕ МОЖЕШЬ ОТРУБИТЬ.

Поговорка таурегов

ВСЕ МЫ В СВОЕ ВРЕМЯ БЫВАЛИ ЛОВКИМИ ПАРНЯМИ.

Адмирал Сент-Винсент[31]

МОЯ МЕЧТА — СПАСТИ ИХ ОТ ПРИРОДЫ.

Кристиан Диор[32]

СЕЗАМ, ОТКРОЙСЯ — Я ХОЧУ ВЫЙТИ.

Станислав Ежи Лец[33]

МЕРНЫЙ ЯРД НЕ УТВЕРЖДАЕТ, ЧТО ПРЕДМЕТ, КОТОРЫЙ НАДО ИМ ИЗМЕРИТЬ, — ДЛИНОЮ В ЯРД.

Людвиг Витгенштейн[34]

я немного разбухался пивом.

— слушай, мне это последнее нравится: «предмет, который надо изуверить, не обязательно должен быть длиною в ярд».

— мне кажется, так даже лучше, хотя написано не так.

— ладно, как там Кака? это говно на детском языке, и женщины сексуальнее я ни разу не видел.

— я знаю, все началось с Кафки, ей раньше нравился Кафка, и я ее так называл, потом она сама имя поменяла. — он встает и подходит к фотографии. — поди сюда, Буковски. — я мечу пивную банку в мусорный бак и подхожу, — это что? — спрашивает Санчес.

я смотрю на фотографию, очень хорошая фотография.

— ну, похоже на хуй.

— что за хуй?

— твердый, большой.

— это мой.

— и что?

— не замечаешь?

— чего?

— спермы.

— да, вижу, не хотел говорить…

— а почему? что с тобой вообще такое?

— не понимаю.

— я в том смысле, ты видишь сперму или нет?

— ты о чем?

— о том, что я ДРОЧУ, неужели не понимаешь, как это трудно?

— это не трудно, Санчес, я это постоянно делаю…

— ох, ну ты бычара! я в том смысле, что присобачил к камере шнурок. представляешь себе, какая это засада — оставаться неподвижно в фокусе, эякулировать и спускать затвор камеры одновременно?

— мне для этого камера не нужна.

— а кому нужна? ты, как обычно, не рубишь фишку. кто ты, бля, такой, весь из себя переведенный на немецкий, испанский, французский и так далее, — этого мне не понять! смотри, соображаешь, у меня ТРИ ДНЯ ушло, чтобы сделать такую ПРОСТУЮ фотографию? а ты знаешь, сколько раз мне СДРАЧИВАТЬ пришлось?

— 4?

— ДЕСЯТЬ РАЗ!

— ох господи! а как же Кака?

— ей фотка понравилась.

— я в смысле…

— боже милостивый, мальчонка, я лишен языка, чтоб ответить на твою простоту.

он уходит к себе в угол и снова плюхается в кресло посреди проводов, кусачек, переводов и гигантской записной книжки ГОРЬКИЙ ПРЫЖОК, у которой к черной обложке приклеен нос Адольфа в обрамлении берлинского бункера на заднем плане.

— я сейчас кое над чем работаю, — сообщаю я ему. — пишу такой рассказ: прихожу это я брать интервью у великого композитора. он пьян. я напиваюсь тоже, а еще там есть горничная. мы ударяем по вину. он наклоняется ко мне и говорит: «Кроткие Унаследуют Землю»[35]…

— во как?

— а потом добавляет: «в переводе это означает, что дураки окажутся нахрапистее».

— паршиво, — говорит он. — но для тебя сойдет.

— только я не знаю, что мне дальше делать. у меня эта горничная ходит в такой коротенькой штучке, и я не знаю, как мне с нею поступить, композитор напивается, я напиваюсь, а она ходит, задницей светит, вся такая жаркая, как геенна огненная, и я не знаю, что мне делать. подумал, может, спасти сюжет тем, что я хлещу горничную пряжкой ремня, а затем отсасываю у композитора. но я никогда ни у кого в рот не брал, никогда не хотелось, я квад ратный, поэтому я бросил рассказ на середине и не закончил до сих пор.

— каждый мужик — гомик, хуесос; каждая баба — кобла, чего ты переживаешь?

— а того, что, если мне плохо, я никуда не гожусь, а я не люблю никуда не годиться.

мы сидим еще сколько-то, а потом сверху спускается она, эти тускло-желтые волосенки.

первая женщина, которую я, наверно, мог бы съесть.

но она проходит мимо Санчеса, и тот лишь кончиком языка облизывает губы, и мимо меня проходит, точно отдельные шарикоподшипники волшебства изнутри колышут ее плоть, пускай небеса расцелуют мне яйца, если это не так, и она волной проскальзывает мимо в сиянии славы, словно лавина, расплавленная солнцем…

— привет, Хэнк, — говорит она.

— Кака, — смеюсь я.

она заходит к себе за стол и давай рисовать свои кусочки живописи, а он сидит, Санчес этот, бородища чернее власти черных, но спокойный, спокойный, никаких предъяв. я пьянею, говорю гадости, все, что угодно, говорю. потом утомляю. мычу, бормочу.

— ох, п-пардон… не х-хотел бы п-портить вам вечер… п-ростите, зас-ранцы… ага… я убийствен, но никого не убью. во мне есть класс. я Буковски! меня перевели на СЕМЬ ЯЗЫКОВ! Я — ГЕРОЙ! БУКОВСКИ!

падаю мордой вниз, пытаясь снова разглядеть фотку с суходрочкой, цепляюсь за что-то. за собственный ботинок. у меня дурная привычка, черт бы ее брал, снимать ботинки.

— Хэнк, — говорит она, — осторожнее.

— Буковски? — спрашивает он. — ты как? — поднимает меня. — старик, мне кажется, тебе сегодня лучше остаться у нас.

— НЕТ, ЧЕРТ ПОБЕРИ, Я ИДУ НА БАЛ ДРОВОСЕКОВ!

дальше помню только, что он взвалил меня на плечо, Санчес то есть, и поволок в свою берлогу наверху, понимаете, туда, где они с его женщиной своими делами занимаются, а потом я уже лежу на кровати, он ушел, дверь закрыта, а снизу какая-то музыка, и смех, обоих, но добрый такой смех, без всякой злобы, и прямо не знаю, что мне делать, лучшего же не ждешь, ни от удачи, ни от людей, все тебя в конечном итоге подводят, вот так, а потом дверь отворилась, свет чпокнул, передо мной стоял Санчес…

— эй, Бубу, вот бутылочка хорошего французского вина… тяни медленно, так полезнее всего. так и заснешь. будь счастлив. не стану говорить, что мы тебя любим, это слишком легко. а если захочешь спуститься, потанцевать и спеть, так это нормально, делай что хочешь. вот вино.

он протягивает мне бутылку. я подношу ее к губам, словно какой-то безумный корнет, снова и снова. сквозь драную занавеску прыгает кусочек изношенной луны. совершенно спокойная ночь; не тюрьма; далеко не тюрьма…

наутро, проснувшись, спускаюсь поссать, поссав, выхожу и вижу, как они спят на узенькой кушеточке, где и одно-то тело едва поместится, но они — не одно тело, и лица их — вместе и спят, тела их вместе и спят, чего уж тут хохмить??? мне только чуть сцепляет в горле, тоска красоты с автоматической передачей: она ведь есть у кого-то, они ведь меня даже не ненавидят… они мне даже пожелали — чего?..

я выхожу непоколебимо и скорбно, чувствительно и больно, тоскливо и буковски, старо, солнце все в свете звезд, боже мой, дотягивается до наипоследнейшего уголка, последний след полуночи, холодный Мистер К., большой Г, Мэри Мэри, чистенький, как букашка на стене, декабрьская жара мозговой паутиной по моему вековечному хребту, Милосердие мертвым младенцем Керуака распласталось по мексиканским железнодорожным путям в вековечном июле отсосанных гробниц, я оставляю их в ихнем там, гения и его любовь, оба они гораздо лучше меня, но Смысл, сам собой, срет, смещается, проседает, пока, быть может, я сам наедине с собой не возьму все это и не запишу, кое-что выкинув (различные мощные силы угрожали мне за то, что я делаю такое, что сугубо нормально, и до охренения рад делать)

и я залезаю в свою машину, которой одиннадцать лет

и вот уже отъехал

оказываюсь тут

и пишу вам эту маленькую нелегальную историю о

любви

за гранью меня

но, вероятно, понятную

вам.

преданно ваши,

Санчес и Буковски

p. s. — на сей раз Жара промахнулась. не храните больше, чем сможете проглотить: ни любви, ни жары, ни ненависти.

Дюжина летучих макак, не желавших совокупляться как положено

Звенит звонок, и я открываю боковое окошко у двери. Ночь.

— Кто там? — спрашиваю.

Кто-то подходит к окну, но лица не видать. У меня две лампочки горят над пишущей машинкой. Окошко я захлопываю, но снаружи слышится какой-то базар. Я сажусь к машинке, однако базар не стихает. Я подскакиваю, чуть не срываю дверь с петель и ору:

— Я ЖЕ СКАЗАЛ ВАМ, ХУЕСОСЫ, МЕНЯ НЕ ДОСТАВАТЬ!

Озираюсь и вижу: один парень стоит на нижней ступеньке, а другой — на самом крыльце, ссыт. И ссыт прямо в кустик слева от крыльца, стоит на самом краешке, и струя его описывает тяжелую дугу — вверх, а потом вниз, в самый кустик.

— Эй, этот парень ссыт в мой кустик, — говорю я.

Парень ржет, а ссать не прекращает. Я хватаю его за штаны, приподымаю и кидаю, ссущего, за кустик, прямо в ночь. Он не возвращается. Другой парень спрашивает:

— Ты зачем так?

— Захотелось.

— Ты пьян.

— Пьян? — переспрашиваю я.

Он заходит за угол и пропадает. Я закрываю дверь и снова сажусь к машинке. Ладно, значит, у меня есть спятивший ученый, он научил макак летать, у него одиннадцать макак с такими вот крылышками. У макак здорово получается. Ученый даже научил их устраивать гонки. Они гоняют друг за другом вокруг этих столбов, да. Так, теперь посмотрим. Надо, чтоб хорошо получилось. Если хочешь избавиться от рассказа, в нем должна фигурировать ебля — и побольше, если можно. Нет, лучше пусть их будет двенадцать макак, шесть самцов и шесть наоборот. Нормально. Поехали. Начинается гонка. Вот они огибают первый столб. Как же заставить их поебаться? Я уже два месяца ни единого рассказа продать не могу. Надо было остаться на этом проклятущем почтамте. Ладно. Поехали. Вокруг первого столба. А может, они берут и улетают. Все вдруг. Каково, а? Летят в Вашингтон, округ Колумбия, и вьются над Капитолием, роняют какашки на публику, ссут на нее, размазывают говно свое по всему Белому дому. Может, сбросить какашку на президента? Не, это перебор. Ладно, пусть тогда будет какашка на госсекретаря. Приказано сбивать их прямо в небе. Жалость какая, да? Но как же ебля? Хорошо. Хорошо. Впишем и еблю. Сейчас поглядим. Ладно, десять подстреливают на лету, бедняжек. Осталось только две. Самец и эта, которая наоборот. Их вроде найти нигде не могут. А тут легавый как-то ночью идет по парку, глядь — вот они, последние, крылышки пристегнуты, ебутся, как сам дьявол. Легавый подходит. Самец слышит, поворачивает голову, смотрит на него, одаряет глупой макачьей ухмылкой, не пропуская ни единого толчка, потом отворачивается и продолжает сношаться. Легавый еблысь башку. Макаке то есть. Самка в отвращении скидывает самца и встает. Для макаки она хорошенькая такая штучка. Какой-то миг легавый думает о, думает о… Но нет, там будет слишком узко, наверное, а она может, наверное, и укусить. Пока он это думает, она поворачивается и улетает. Легавый целится в нее на взлете, сбивает ее пулей, она падает. Он подбегает. Она ранена, но жива. Легавый озирается, поднимает ее, вынимает, пытается впихнуть. Ни фига. Влезает только залупа. Блядь. Он бросает ее на землю, подносит пистолет к ее виску и БАМ! все кончено.

Снова звонок.

Открываю дверь.

Заходят трое парней. Вечно одни парни. Баба ни за что не станет ссать на мое крыльцо, бабы вообще едва ли ко мне заходят. Откуда мне, спрашивается, черпать половые замыслы? Я почти забыл, как это делается. Но, говорят, это как на велосипеде ездить, никогда не разучишься. Лучше, чем на велосипеде.

Пришли Чокнутый Джек и двое незнакомых.

— Слушай, Джек, — говорю я. — Я уже решил, что от тебя избавился.

Джек в ответ садится. Двое остальных садятся. Джек обещал мне больше никогда не заходить, но он почти всегда так убухан, что его обещания немногого стоят. Он живет с матерью и делает вид, будто художник. Я знаю еще четверых или пятерых, что живут с матерями, те их кормят, а эти все претендуют на гениальность. Мамаши у всех одинаковые: «Ох, у Нелсона никогда работы не принимали. Он слишком опередил свое время». Но вот, скажем, Нелсон — художник, и у него что-нибудь повесили: «Ох, у Нелсона картина висит на этой неделе в галереях Уорнера-Финча. Его гений наконец-то признали! За работу он просит $ 4000. Как вы думаете, это не много?» Нелсон, Джек, Бидди, Норман, Джимми и Кетя. Блядь.

Джек влатан в джинсы, босиком, без рубашки, без майки, только на плечи наброшен коричневый платок. У одного парня борода, он ухмыляется и беспрерывно краснеет. Третий просто жирный. Пиявка да и только.

— Ты Борста в последнее время не видел? — спрашивает Джек.

— Нет.

— Пивом угости?

— Нет. Вы приходите, выдуваете все мое говно, потом сваливаете, а я на мели.

— Ладно.

Он подскакивает, выбегает и достает бутылку вина, которую заначил у меня на крыльце под подушкой кресла. Возвращается, свинчивает крышечку и присасывается.

— Торчу я в Венеции с этой чувихой и сотней радужек. Вдруг чую, мне на хвост садятся, я рву к Борсту вместе с этой чувихой и сотней радужек. Стучусь и говорю ему: «Мухой, пусти меня! У меня сотня радужек и легавые на хвосте!» А Борст дверь-то и закрывает. Я выламываю дверь, вместе с чувихой врываюсь внутрь. А Борст на полу какого-то парня раздрачивает. Я влетаю в ванную вместе с чувихой, дверь на лопату. Борст стучится. Я говорю: «Не смей сюда заходить!» И час там примерно вместе с этой чувихой просидел. Я ее вспорол пару раз, чтоб не скучно было. Потом вышли.

— А радужки скинул?

— Нет, блин, ложная тревога оказалась. Но Борст очень рассердился.

— Черт, — сказал я. — Борст не сочинил ни одного приличного стиха с 1955 года. За мамин счет живет. Прошу прощения. Но я это к тому, что он только пялится на телик, жрет свой утонченный сельдерей с зеленью да бегает по пляжу трусцой в грязном исподнем. А ведь был прекрасным поэтом, когда жил с молоденькими мальчиками в Аравии. Но сочувствовать ему я не могу. Победитель приходит голова в голову. Типа, как Хаксли сказал, Олдос: «Любой может быть…»

— Ты сам-то как? — спрашивает Джек.

— Сплошные отказы.

Один парень начинает играть на флейте. Пиявка сидит сиднем. Джек то и дело опрокидывает пузырь себе в рот. В Голливуде, штат Калифорния, стоит прекрасная ночь. Потом чувак, который живет на задах моего двора, падает с кровати, пьяный в дымину. Грохот что надо. Я уже привык. Я ко всему двору привык. Сидят все по своим норам, шторы задвинуты. Встают к полудню. Машины сидят перед домом, на них пыль, шины спущены, аккумуляторы текут. Все мешают выпивку с дурью и видимых средств к существованию не имеют. Мне они нравятся. Они меня не достают.

Чувак снова забирается на кровать, снова падает.

— Дурень ты, дурень, — доносится его голос. — А ну марш в постельку.

— Что там за шум? — спрашивает Джек.

— Мужик, который за мной живет. Очень одинок. Время от времени пивко попивает. У него в прошлом году мать умерла, оставила ему двадцать штук. Теперь он сидит дома, дрочит, смотрит по телику бейсбол и ковбойские стрелялки. Раньше на заправке работал.

— Нам пора отваливать, — говорит Джек. — Хочешь с нами?

— Нет, — отвечаю я.

Они объясняют, что все дело в Доме о Семи Фронтонах. Им надо повидаться с кем-то, а он как-то связан с Домом о Семи Фронтонах. Не сценарист, не продюсер, не актеры — кто-то еще[36].

— Все равно нет, — говорю я, и они выметаются. Утеха для глаз.

И я сажусь к макакам снова. Может, выйдет ими пожонглировать? Вот бы заставить всю дюжину ебстись одновременно! Ага-а! Но как? И зачем? Вот, к примеру, Королевский Лондонский Балет. Но зачем, зачем? Я схожу с ума. Ладно, в Королевском Лондонском Балете есть идея. Они балетируют, а дюжина макак летает. Только перед представлением кто-то им всем дает Шпанской Мушки. Не балету. Макакам. Но Шпанская Мушка — миф, не так ли? Ладно, появляется еще один спятивший ученый с настоящей Шпанской Мушкой! Нет, нет, господи ты боже мой, никак не вытанцовывается!

Звонит телефон. Я поднимаю трубку. Это Борст:

— Алё, Хэнк?

— Ну?

— Я вынужден покороче. Я обанкротился.

— Да, Джерри.

— Ну, это, я потерял двух своих спонсоров. Биржевой рынок и доллар ужался.

— Ага.

— Это, я всегда знал, что так случится рано или поздно. Поэтому я съезжаю из Венеции. У меня тут не срастается. Я, это, еду в Нью-Йорк.

— Что?

— В Нью-Йорк.

— Мне так и послышалось.

— Ну, это, понимаешь, я обанкротился, и мне кажется, что там у меня все срастется.

— Конечно, Джерри.

— Лучше потери спонсоров со мною ничего не случалось.

— Вот как?

— Теперь мне снова хочется бороться. Ты же слыхал о людях, которые гниют на пляже. Так вот, я делал то же самое — гнил. Надо отсюда сваливать. И я не волнуюсь. Только вот чемоданы.

— Какие чемоданы?

— У меня, по-моему, не получается их сложить. Поэтому из Аризоны приезжает мама пожить здесь, пока меня не будет, а я в итоге сюда потом вернусь.

— Хорошо, Джерри.

— Но перед Нью-Йорком я остановлюсь в Швейцарии и, может, в Греции. А потом уже поеду в Нью-Йорк.

— Хорошо, Джерри, не теряйся. Всегда приятно слышать.

И я опять возвращаюсь к макакам. Дюжина макак, которые могут летать, ебясь. Как этого достичь? Дюжины пива как не бывало. В холодильнике отыскиваю резервные полпинты скотча. Мешаю в стакане, треть скотча на две трети воды. Надо было остаться на этом треклятом почтамте. Но даже здесь, вот так, хоть какой-то шансик есть. Только бы заставить ебстись эту дюжину макак. А родился бы погонщиком верблюдов в Аравии, даже такого шансика бы не было. Поэтому выше голову, макак — за работу. Ты благословен каким-никаким талантом, и ты не в Индии, где, вероятно, две дюжины пацанов убрали бы тебя как писателя, если б умели писать. Ну, может, не две дюжины, может, одна.

Я заканчиваю полпинты, выпиваю полбутылки вина, ложусь спать, ну его все к черту.

Наутро в девять звонят в дверь. Там стоит молодая черная девчонка с дурковатого вида белым парнем в очках без оправы. Сообщают мне, что на пьянке три ночи назад я обещал поехать сегодня с ними кататься на лодке. Я одеваюсь, залезаю к ним в машину. Они везут меня в какую-то квартиру, оттуда выходит черноволосый пацан.

— Привет, Хэнк, — говорит он.

Я его не знаю. Похоже, мы на той же пьянке и познакомились. Он выдает всем маленькие оранжевые спасательные пояса. И вот мы уже на пирсе. Я пирса-то от воды не отличу. Мне помогают спуститься по шаткой деревянной штукенции на плавучий док. Низ штукенции и палуба дока — примерно в трех футах друг от друга. Меня поддерживают.

— Что это, к ебеням, такое? — спрашиваю я. — У кого-нибудь выпить есть? — Не те какие-то люди. Выпить ни у кого нет. Потом я в крошечной шлюпке, взяли напрокат, и к ней кто-то прицепил мотор в пол-лошадиной силы. На дне плещутся вода и две дохлые рыбки. Понятия не имею, кто эти люди. Они меня знают. Прекрасно, прекрасно. Мы выходим в открытое море. Я блюю. Проезжаем рыбу-прилипалу, она дрейфует у самого верха воды. Рыба-прилипала, размышляю я, прилипала, прилипшая к летучей макаке. Нет, ужас. Я снова блюю.

— Как наш великий писатель? — спрашивает дурковатый парень с носа шлюпки, тот, что в очках без оправы.

— Какой великий писатель? — переспрашиваю я, решив, что это он про Рембо, хоть я никогда не считал Рембо великим писателем.

— Вы, — отвечает он.

— Я? — говорю я. — О, прекрасно. Наследующий год, наверное, соберусь в Алжир.

— Какой жир? — переспрашивает он. — Типа себе задницу смазывать?

— Нет, — отвечаю я. — Тебе.

Мы направляемся в море, где у Конрада все срослось. К черту Конрада. Буду нюхать кокаин с бурбоном в темной спальне в Голливуде в 1970 году, или когда вы там это прочтете. В год макачьей оргии, которая так и не случилась. Мотор трепещет и гложет воду; мы чапаем к Ирландии. Нет, это ж Тихий океан. Мы чапаем к Японии. К черту.

25 бичей в обносках

знаете, как бывает с игроками на бегах. натыкаешься на жилу и думаешь, что всё, приехали. у меня была своя фатера на задворках, даже свой садик со всякими тюльпанами, они там росли — прекрасно и поразительно. у меня под руками все росло. деньги тоже. какую систему я разработал, сейчас уже не помню, но она работала, а я нет — в общем, жил довольно приятно, и еще у меня была Кэти. при всех делах. старик-сосед, бывало, аж слюнями захлебывался, как ее видел. постоянно ломился в дверь:

— Кэти! уууу, Кэти! Кэти!

я открывал в одних трусах.

— уууууу, я думал…

— тебе чего, чучело?

— я думал, Кэти…

— Кэти какает. что передать?

— я тут… купил косточек вам для песика.

у него в руках был большой пакет обглоданных куриных костей.

— кормить собаку куриными костями — все равно что бритвы толочь ребенку в кашку. ты что, мою собаку убить хочешь, хуй мутный?

— охнет!

— тогда засунь эти кости и вали отсюда.

— не понял?

— засунь этот пакет курьих костей себе в жопу и пошел отсюда к чертовой матери!

— я подумал, что Кэти…

— я же тебе сказал, что Кэти СРЕТ!

и я захлопывал дверь у него перед носом.

— что ты так напустился на старого пердуна, Хэнк, он говорит, что я похожа на его дочку, когда та была моложе.

— нормально, значит, он и с дочерью это самое. пусть лучше со швейцарским сыром ебется. не хочу я его видеть у себя на пороге.

— наверно, думаешь, я его впускаю, когда ты уезжаешь на бега?

— я таким вопросом даже не задавался.

— а каким ты вопросом задавался?

— кто из вас скачет наверху.

— ах ты, сукин сын, можешь хоть сейчас убираться!

я надевал рубашку и штаны, потом носки и ботинки.

— я и на 4 квартала не успею отъехать, как ты сожмешь его в объятьях.

она швырнула в меня книгой. я не смотрел, и краем мне заехало прямо над правым глазом. разбило бровь, и кровь закапала мне на руку, я завязывал как раз правый ботинок.

— прости, Хэнк.

— и БЛИЗКО не подходи ко мне!

я вышел, сел в машину, задним ходом вырулил из проезда на 35 милях в час, захватил с собой сначала кусок забора, а потом немного штукатурки с переднего дома левым задним бампером, кровь уже попала и на рубашку, поэтому я вытащил платок и приложил к брови. плохая выйдет суббота на бегах, я был свиреп.

я ставил так, будто к ипподрому уже подлетала атомная бомба. мне хотелось сделать десять штук. я ставил на рисковых. билетик не обналичил. потерял $ 500. все, что захватил с собой. в бумажнике остался доллар. я медленно въехал во двор. и вечер будет ужасный. заглушил мотор и вошел через заднюю дверь.

— Хэнк…

— чего?

— ты выглядишь как смерть козиная. что случилось?

— облажался. просрал всю пачку. 500.

— господи прости, — сказала она. — это я виновата. — она подошла ко мне, обхватила меня руками. — черт же побери, прости меня, папуля. это я виновата, я знаю.

— ладно тебе. не ты ж ставила.

— еще злишься?

— нет, нет, я ведь знаю, что ты не ебешься с этим древним индюком.

— тебе сделать что-нибудь поесть?

— нет, не надо, купи нам только пузырь виски и газету.

я встал и сходил к тайнику с деньгами. мы обнищали до $ 180. ничего, бывало и хуже, и не раз, но меня сейчас не покидало чувство, что я снова на пути к фабрикам и складам — если только удастся туда устроиться. я вышел с десяткой. собаке я нравлюсь по-прежнему. я потрепал его за уши. ему все равно, сколько у меня денег, много или мало. просто ас, а не пес. во как. я вышел из спальни. Кэти мазалась помадой перед зеркалом. я ущипнул ее за попку и поцеловал за ухом.

— купи мне еще пива и сигар. мне нужно забыться.

она ушла, а я слушал, как по дорожке щелкают ее каблучки. хорошая баба, лучше не найти, а нашел я ее в баре. я откинулся на спинку и уставился в потолок. бичара. я — бичара. вечное отвращение к работе, вечно пытаюсь жить наудачу. когда Кэти вернулась, я велел ей налить большой. она знала. она даже содрала целлофан с моей сигары и подкурила мне. смешно она выглядела — и красиво. займемся любовью. пролюбим всю эту грусть. мне ужас как не хотелось, чтобы все это ушло: машина, дом, собака, женщина, жить было нежно и легко.

наверное, я был не в себе, поскольку развернул газету и стал просматривать объявления ТРЕБУЕТСЯ.

— эй, Кэти, вот кое-что. требуются мужчины, по воскресеньям. расчет в тот же день.

— ох, Хэнк, да отдохни ты хоть завтра. отыграешься во вторник. все тогда получшеет.

— бля, детка, да тут каждый доллар на счету! по воскресеньям они не бегают. Калиенте — да, но там ничего не сделаешь, они в Калиенте дерут 25 процентов плюс дорога, сегодня можно оттянуться и напиться, а завтра за это говно возьмусь. лишние баксы не помешают.

Кэти странно посмотрела на меня. она еще не слыхала, чтоб я об этом говорил. я постоянно вел себя так, будто деньги сами вырастут. потеря этих 500 долларов меня потрясла. Кэти налила мне еще большой. я сразу его выпил. ужас, ужас, боже, боже, фабрики. растраченные впустую дни, дни без смысла, дни начальства и идиотов, медленной и грубой тупорыловки.

мы пили до двух ночи, совсем как в баре, потом легли, полюбили, поспали, я поставил будильник на четыре, встал и к 4:30 уже доехал до трущоб в центре. я стоял на углу примерно с 25 бичами в обносках. они сворачивали цигарки и прикладывались к вину.

что ж, все из-за денег, подумал я. я еще вернусь… настанет день, и я отдохну в Париже или Риме. насрать на этих ребят. мне здесь не место.

потом мне что-то сказало: а ведь они ВСЕ так думают. мне здесь не место. КАЖДЫЙ так же думает о СЕБЕ. и они правы. ну и?

примерно в 5:10 подкатил грузовик, и мы в него забрались.

господи, дрых бы сейчас, завалившись за прекрасную Кэтину задницу. но деньги, деньги.

мужики рассказывали, как только что спрыгнули с товарняка. бедняги, от них смердело. но несчастными не казались. несчастным здесь казался один я.

вот примерно сейчас я бы встал, поссал бы. выпил бы пива на кухне, посмотрел, не рассвело ли, заметил бы, как светлеет на улице, выглянул бы проверить тюльпаны. вернулся бы к Кэти.

парень рядом сказал:

— эй, приятель!

— ну? — ответил я.

— я француз, — сказал он.

я промолчал.

— тебе отсосать не надо?

— нет, — ответил я.

— я видел, как один мужик сегодня утром у другого отсасывал прямо в переулке. у этого елда такая ДЛИННАЯ, ТОНКАЯ и белая, а другой все сосет, и молофья уже изо рта капает. я смотрел, смотрел, да как самого потянет, боже! дай мне у тебя пососать, приятель?

— нет, — ответил я ему, — что-то мне сейчас не хочется.

— ну если мне нельзя, может, ты мне отсосешь?

— пошел отсюда к черту! — сказал я ему.

француз передвинулся в глубину кузова. не успели мы и мили проехать, как голова у него уже подскакивала. он делал это прямо у всех на глазах какому-то старикану, похожему на индейца.

— ДАВАЙ, МАЛЫШ, ЦЕЛИКОМ ЗАГЛАТЫВАЙ!!! — заорал кто-то.

некоторые бродяги заржали, но большинство молчало, пило вино, крутило самокрутки. старый индеец вел себя так, будто вообще ничего не происходит. когда мы доехали до Вермонта, француз заглотил все без остатка и мы вылезли из машины — француз, индеец, я и другие бичи. каждому выдали по квиточку, и мы зашли в кафе. по квиточку нам давали пончик и кофе. официантка задирала нос. от нас воняло. грязные хуесосы.

потом кто-то наконец завопил:

— все выходим!

я выгребся вслед за ними, и мы зашли в такую большую комнату и расселись по стульчикам, как в школе или, скорее, как в колледже, скажем, на уроках Музыкального Воспитания. вместо правого подлокотника — здоровенная плашка, чтоб разложить тетрадку и писать. в общем, просидели мы так еще 45 минут. потом какой-то сопляк с банкой пива в руке сказал:

— ладно, разбирайте МЕШКИ!

и все бичи повскакивали МОМЕНТАЛЬНО с мест и РВАНУЛИ в какую-то подсобку, какого дьявола? подумал я. не торопясь подошел и заглянул туда. все бичи толкались и дрались за лучший мешок для разноски газет. смертельная бессмысленная схватка. когда из подсобки вышел последний, я зашел и поднял с пола первый попавшийся мешок. очень грязный, с кучей прорех и дыр. когда я вышел в другую комнату, все бичи уже нацепили мешки на спины, надели на себя. я нашел место и сел, а мешок держал на коленях. где-то по ходу дела, мне кажется, записали наши имена; по-моему, пришлось назваться еще до кофе с пончиком. поэтому теперь мы сидели, а нас вызывали группами по 5, 6 или 7. заняло это, наверно, еще час. в общем, когда я и еще кто-то залезли в кузов грузовичка поменьше, солнце поднялось уже довольно высоко. каждому выдали по схемке улиц, куда мы должны были доставить газеты. я открыл свою. улицы я узнал сразу: ГОСПОДИ ТЫ ВСЕМОГУЩИЙ, ИЗ ВСЕГО ЛОС-АНДЖЕЛЕСА МНЕ ДОСТАЛСЯ МОЙ СОБСТВЕННЫЙ РАЙОН!

у меня там репутация пьяни, игрока, жулика, праздного человека, ебаря-перехватчика. как же я ПОЯВЛЮСЬ там с этим мерзким грязным мешком за спиной? да еще и начну доставлять газеты, полные рекламы?

меня высадили на моем углу. очень знакомый пейзаж, куда деваться. вот цветочная лавка, вот бар, вот заправка, все остальное… за углом — мой домишко, и Кэти спит в своей теплой постельке. даже собака спит. что ж, воскресное утро, подумал я. никто меня не увидит, спят допоздна, пробегу по этому проклятому маршруту. и я побежал.

я промчался по 2 улицам очень быстро, и никто не заметил великого человека, породистого обладателя мягких белых пальцев и огромных душевных очей. наверняка мне сойдет это с рук.

потом — на 3-ю улицу. все шло хорошо, пока я не услышал голосок маленькой девочки. она стояла у себя во дворике. годика 4.

— эй, мистер?

— э-э… да? девочка? что такое?

— а где ваш песик?

— о, ха-ха, он еще спит.

— а-а…

я всегда выгуливал собаку по этой улице. там есть пустырь, где пес все время срет. это и решило дело, я закинул оставшиеся газеты на заднее сиденье брошенной автомашины у шоссе, машина сидела так много месяцев, колес уже не осталось, я не знал, что это означает. газеты упали на пол. потом я свернул за угол и зашел к себе. Кэти еще спала. я разбудил ее.

— Кэти! Кэти!

— ой, Хэнк… все в порядке?

подбежал пес, и я его погладил.

— ты знаешь, что СДЕЛАЛИ эти суки?

— что?

— дали мне мой собственный район, чтоб я в нем газеты разносил!

— ой. что ж, это не очень красиво, но, по-моему, народ не будет против.

— ты что, не понимаешь? да я же себе тут РЕПУТАЦИЮ построил! я — ловчила! я не могу позволить, чтобы меня видели с мешком говна за спиной!

— ох, по-моему, у тебя не такая уж РЕПУТАЦИЯ была! ты это себе вообразил.

— слушай, ты меня говном кормить собираешься? ты-то задницу в теплой постельке парила, пока я тусовался с толпой хуесосов!

— не сердись. мне надо пописять. подожди минутку.

я ждал снаружи, пока она сонно, по-женски мочилась. господи, как же они МЕДЛЕННО! пизда — очень несовершенная мочеиспускательная машина. хуй ее побивает только так.

Кэти вышла.

— пожалуйста, не волнуйся, Хэнк. я надену старое платье и помогу тебе разнести газеты. закончим быстро. люди допоздна спят по воскресеньям.

— но меня уже УВИДЕЛИ!

— уже увидели? кто тебя видел?

— эта маленькая девочка из коричневого дома с сорняками на Вестморлэнд.

— Майра?

— не знаю я, как ее зовут!

— ей всего 3 годика.

— не знаю я, сколько ей лет! она спросила про собаку!

— что там еще с собакой?

— спросила, ГДЕ собака!

— пошли. я помогу тебе избавиться от газет.

Кэти уже влезала в старое драное платье.

— я уже от них избавился. все кончено, я вывалил их в эту брошенную машину.

— а тебя не поймают?

— ЕБАТЬ ИХ В РОТ! какая разница?

я зашел на кухню и взял пиво. а когда вернулся, Кэти снова лежала в постели. я сел в кресло.

— Кэти?

— мм?

— ты даже не представляешь себе, с кем ты живешь! во мне — порода, настоящая порода! мне 34 года, но я ни разу с 18 лет не работал больше 6–7 месяцев кряду. и никаких денег. посмотри на мои руки! да они у меня, как у пианиста!

— порода? ПОСЛУШАЛ бы ты себя, когда ты пьяный! ты ужасный, ужасный!

— ты опять какое-то говно завариваешь, Кэти? да я тебя в мехах держу и стопроцентном градусе, с тех пор как откопал в той рюмочной на Альварадо.

Кэти не ответила.

— фактически, — сообщил я ей, — я — гений, только никто этого не знает, кроме меня.

— охотно верю, — ответила она. снова зарылась в подушку и уснула.

я допил пиво, открыл еще одно, затем прошел три квартала и сел на ступеньки закрытого гастронома, где, по заверению карты, меня должны подобрать. я просидел там с 10 утра до половины третьего. было скучно, сухо, глупо, мучительно и бессмысленно. в 2:30 приехал этот вонючий грузовик.

— эй, приятель?

— умм?

— уже закончил?

— умм.

— быстрый ты!

— угу.

— помоги-ка тут одному парню закончить маршрут.

ох, блядь.

я залез в кабину, а потом меня высадили. а вот и парень, он ПОЛЗАЛ. с великим тщанием кидал каждую газету на каждое крыльцо. каждое крыльцо удостаивалось особого обращения. парню, похоже, это страшно нравилось. оставался один квартал. я закончил всю бодягу за 5 минут. потом мы сидели и ждали грузовика. целый час.

нас отвезли обратно в контору, и мы снова расселись по школьным стульчикам. затем вошли два сопляка с банками пива. один выкликал имена, другой вручал деньги.

на доске за спинами у сопляков мелом было накарябано:

«ЛЮБОЙ, КТО ПРОРАБОТАЕТ НА НАС

30 ДНЕЙ ПОДРЯД,

НЕ ПРОПУСТИВ НИ ДНЯ,

ПОЛУЧИТ

БЕСПЛАТНО

ПОДЕРЖАННЫЙ КОСТЮМ».

я наблюдал, как им вручают деньги. невероятно. ВРОДЕ БЫ каждому отсчитывали по три однодолларовые банкноты. а по закону минимальный уровень зарплаты — доллар в час. я уже стоял на том углу в 4:30 утра, сейчас на часах 4:30 пополудни. по мне, так это 12 часов.

меня вызвали в числе последних. наверное, 3-м с конца. ни одна бичевская харя не подняла шума. брали свои $ 3 и шли прочь.

— Буковски! — завопил сопляк.

я подошел. другой сопляк отслюнил 3 очень чистеньких и хрустящих Вашингтона.

— слушайте, — сказал я. — вы что, ребята, не в курсе, что есть закон о минимальной заработной плате? доллар в час.

сопляк поднес ко рту пиво.

— мы высчитываем за транспорт, завтрак и так далее. платим только за среднее рабочее время, которое, по нашим расчетам, составляет примерно 3 часа.

— я потратил на вас двенадцать часов жизни. и вдобавок мне придется ехать автобусом до центра, чтобы забрать машину и вернуться домой.

— вам еще повезло, что у вас машина.

— а тебе повезло, что я не воткнул эту банку тебе в задницу!

— не я же придумал политику компании, так что нечего на меня баллон катить.

— я на вас напишу жалобу в Комиссию по Труду!

— Робинсон! — заверещал второй сопляк.

предпоследний бичара поднялся со стульчика за своей трехой, а я вышел наружу, на бульвар Беверли, ждать автобуса. когда я вернулся домой и взял стакан в руку, настало уже часов 6 или около того.

я был так зол, что трахнул Кэти 3 раза. разбил окно, порезал ногу осколками. пел песни из Гилберта и Салливэна[37], которые некогда выучил у ненормального препода по английскому — он начинал свои уроки в 7 утра. Городской колледж Лос-Анджелеса. его фамилия была Ричардсон, и, может, он был вполне в себе. но Гилберту и Салливэну он меня научил, а еще поставил тройку с минусом по английскому за то, что я появлялся у него на уроках не раньше 7:30 с бодуна — КОГДА я вообще появлялся. но я не об этом. мы с Кэти немного повеселились в ту ночь, и, хоть я раскокал несколько вещей, мерзким и глупым, как обычно, я не был.

а в тот же вторник в Голливуд-Парке я выиграл на бегах $ 140 и снова стал обычным собой: довольно легкомысленным возлюбленным, ловчилой, игроком, сутенером в завязке и тюльпановодом. я не спеша подъехал к дому, наслаждаясь остатками закатного солнца. затем продефилировал через заднюю дверь. у Кэти в духовке стоял какой-то мясной рулет, много лука, еще какой-то срани, специй — как раз, в общем, как мне нравится. она склонилась перед плитой, и я цапнул ее за жопку.

— ууууу…

— слушай, кроха…

— да-а?

она выпрямилась — с поварешки капало. я сунул Кэти десятку в вырез платья.

— купи-ка мне квинту виски.

— конечно, конечно.

— и еще пива и сигар. я послежу за едой.

она сняла фартук и удалилась на секунду в ванную. замычала там какой-то мотивчик. еще через секунду я сидел в кресле и слушал, как цокают ее каблучки по дорожке. рядом валялся теннисный мячик, я взял его и кинул об пол так, чтобы он отскочил в стену и подлетел выше. песик мой, 5 футов в длину и 3 фута в высоту, 1/2 полк, подпрыгнул, клацнули зубы, и мячик попался — под самым потолком. на мгновение пес будто завис в воздухе, какая превосходная собака, какая превосходная жизнь, когда он грюкнулся на пол, я встал проверить рулет. с рулетом все было в порядке. со всем остальным — тоже.

Лошажья маза без говна

ладно, начались состязания в Голливуд-Парке, я, само собой, съездил пару раз, а пейзаж там мало меняется: лошади выглядят так же, люди — чуть похуже, игрок всегда — сочетание крайней самонадеянности, безумия и жадности. один из главных учеников Фрейда (не припомню сейчас имени, помню только, что книжку читал) сказал, что азартная игра — подмена мастурбации. разумеется, проблема каждого лобового утверждения в том, что оно легко становится неправдой, отчасти правдой, ложью или увядшей гарденией. однако, наводя прицел на дамочек (между заездами), я всякий раз вижу одну и туже странность: перед первым они сидят, натянув юбки как можно ниже, а с каждым последующим юбки карабкаются все выше и выше, и наконец, перед самым 9-м, уже требуется пускать в ход все способности, чтобы над какой-нибудь милашкой не надругаться. мастурбационная ли фантазия виновата или малюткам нужны бабки на прокорм и постой, прямо не знаю, вероятно, всё сразу. я видел, как одна дама перепрыгнула через 2 или 3 ряда, оттопырив себе победителя, — с воплями, визгом, божественная, будто ледяная водка с грейпфрутом поверх бодуна.

— она свое получила, — сказала моя подружка.

— ага, — ответил я, — только лучше б я добрался туда первым.

тех из вас, кто не знаком с основными принципами ставок на скачках, позвольте развлечь несколькими прописными истинами. сложность покидания средним человеком ипподрома с какими бы то ни было деньгами в кармане легко объясняется, если вы не поленитесь проследить за нижеследующими тезисами: ипподром и правительство штата изыма ют в свою пользу примерно 15 % с каждой долларовой ставки, плюс недодача, эти 15 % делятся приблизительно пополам между ипподромом и штатом. иными словами, 85 центов с каждого доллара возвращаются владельцам выигрышных билетов. недодача — округление до десяти центов при выплате. другими словами, скажем, если тотализатор сводит выплату к $ 16,84 на нос, выигравшему достается $ 16,80, а 4 цента с каждого выигрыша идет куда-то в другое место. далее: тут я не уверен, поскольку это никак не разглашается, но вообще-то я думаю, что при, скажем, выплате в $ 16,89 сама выплата — по-прежнему $ 16,80, а 9 центов уходит на сторону, только я не знаю наверняка, а «Открытый город», конечно же, сейчас не может себе позволить судиться за клевету — ни теперь, ни когда бы то ни было, да и я тоже не могу, поэтому я не стану превращать это в утвердительное допущение, но если какой-либо читатель «Открытого города» имеет на руках факты, мне бы очень хотелось, чтобы он написал в «О. г.» и сообщил мне. эта грошовая недодача могла бы сделать миллионером любого из нас.

возьмем среднестатистического олуха, который пахал всю неделю, а теперь стремится отхватить себе лишь чуточку везенья, развлеченья, мастурбации. возьмем 40 штук олухов, дадим каждому по $ 100 и, допуская, что все они — среднестатистические игроки, что общий расклад базируется на 15-%-ном поборе, и забывая о недодаче, получим, что 40 из них уйдут с 85 долларами. но так не получается: 35 уйдут, обнищав почти полностью, один или два выиграют $ 85 или $ 150 голимым везеньем — им просто попались правильные лошади, и бедняги никогда не узнают, как им это удалось, еще 3 или 4 выйдут по нулям.

ладно, тогда кто же получает все эти деньги, которые теряет маленький игрок, всю неделю отпахавший на токарном станке с револьверной головкой или отводивший автобус? легко: конюшни-участники, ставящие лошадей в плохой форме в такие позиции, которые выгодны им самим для выигрыша, конюшни не могут выжить за счет одних лишь призовых денег — большинство не может. дайте конюшне лучшую гандикаповую лошадь, и они в игре, но даже тогда вынуждены придерживать лошадей и намеренно проигрывать заезды, чтобы скинуть вес ради заезда на лучшие бабки, иными словами, скажем, лучшая лошадь, на которую гандикапер ипподрома нагрузил 130 фунтов к раннему заезду на $ 25 000, скорее всего, проиграет этот заезд, но скинет вес к более позднему заезду на $ 100 000. ладно, эти утверждения доказать нельзя, однако если вы последите за моими догадками, быть может. немного заработаете или, по крайней мере, немного сэкономите, но именно конюшни должны состязаться в низших классах заездов с меньшими призами и маневрировать с моими лошадьми за фиксированную цену. в некоторых случаях владелец лошади или лошадей сам не осознает таких маневров; это происходит потому, что тренерам и конюшим, выгульщикам и жокеям-тренерам сильно недоплачивают (по времени и вложенным усилиям в сравнении с другими индустриями), и для них единственный способ поквитаться — слевачить, ипподромы об этом знают и стараются поддерживать игру в чистоте, наводить на нее святой глянец честности, но, несмотря на все их старания не подпускать к дорожкам крутых, шулеров, синдикаты, операторов, толпу все равно натягивают «добряками». случается, какая-нибудь так называемая свинья «просыпается» и выигрывает от 3 до 10 корпусов при шансах от 5 до 50 к 1. но это — всего лишь животные, не машины. тем и прикрываются — прикрываются, увозя с ипподрома в тачках миллионы, не облагаемые налогом. человеческая алчность не идет на убыль, она будет и дальше себя подпитывать, пошла она к черту, эта компартия.

ладно, это, значит, само по себе паршиво. возьмем что-нибудь еще. помимо того, что публика автоматически, инстинктивно не права (спросите биржевого маклера — когда хотите знать, куда двигаться, хиляйте наперекор толпе, зажав в кулачке свою пугливую денежку). что-нибудь еще — это вот что: возможная математика. возьмем долларовую базу — вы вкладываете первый доллар, получаете 85 центов. автоматический побор. второй заезд — вам уже следует добавить 15 центов, а потом — еще один автоматический побор. возьмем теперь 9 заездов и возьмем 15 %-ный побор, на основе выхода по нулям, с вашего первоначального доллара. это всего-навсего 9 раз по 15 % или гораздо больше? растолковать мне это способен лишь какой-нибудь чувак из Калифорнийского Технического, а я никого в Калифорнийском Техническом не знаю. в общем, если вы досюда дочитали, уже должны себе представлять, что «зарабатывать на жизнь» на ипподроме очень сложно, как бы этого ни хотелось ясноглазым мечтателям.

я человек «практичный»: то есть в любой день на любом ипподроме кучу денег у меня не отнимешь; с другой стороны, заработаю я тоже немного. естественно, у меня случаются хорошие приходы, я буду последним придурком, если кому-то что-то открою, поскольку тогда они перестанут приходить. едва публика на что-то набрасывается, оно издыхает и все меняется. публике не разрешается выигрывать ни в одной игре, когда бы то ни было изобретенной, включая Американскую Революцию, но для читателей «Открытого города» у меня есть несколько основных принципов, который могут сэкономить вам денег. внемлите:

а/. следите за прорывами своей подстилки. подстилка — это лошадь, уравнивающая шансы под утренней линией распорядителя бегов, иными словами, распорядитель вносит лошадь с шансами 10 к 1, а она идет 6 к 1. деньги здесь серьезнее прочего. проверяйте своих подстилок тщательно, и если линия — не просто безответственная ошибка распорядителя, если лошадь в последнее время не бегает проворно и не переключалась на «именного» жокея, если она не сбрасывает вес и бежит против своего класса, возможно, вы за свои деньги отымеете недурной заезд;

б/. отказывайтесь от замыкающих, это такая лошадь, которая, скажем, пришла к финишу в 5–16 корпусах от начального сигнала до конечного и все равно не выиграла, а потом возвращается против тех же самых или похожих. толпа любит замыкающих из страха, нехватки денег и глупости, но замыкающая — обычно лошадь дряблозадая, ленивая и обходит только усталых лошадей, которые бегут, стремясь попасть в первый эшелон, толпа не только обожает такие лошадиные отбросы, но и систематически ставит на них при шансах меньше 1/3 их цены. несмотря даже на то, что такой тип лошадей постоянно вылетает, толпа из страха продолжает к ним идти, потому что зажимает деньги, отложенные на квартплату, а замыкающая, по их глубокому убеждению, обладает некоей сверхсилой. 90 % скачек выигрываются лошадьми в переднем эшелоне или близко к переднему эшелону всех участников заезда, по правдоподобным и разумным ценам;

в/. если вам все таки приходится ставить на замыкающего, делайте это в заездах покороче, 6 или 7 фарлонгов[38], где, по мнению толпы, у него нет времени «подняться». тут лошади жмут на скорость и снова застревают. 7 фарлонгов — лучший заезд для замыкающего в этом бизнесе, потому что в нем только один вираж. скоростная лошадь получает преимущество — вырывается вперед и держит отрыв на поворотах. 7 фарлонгов с одним виражом и длинный обратный отрезок — идеальный забег для замыкающего; гораздо лучше мили с четвертью, даже лучше полутора миль, я вам отличный совет даю, надеюсь, вы внемлете;

г/. следите за тотализатором — деньги в американском обществе серьезнее смерти, и едва ли что-то получишь за так. если лошадь внесена с шансами 6 к 1 на утренней линии, а стартует с шансом от 14 до 25 к 1, забудьте про нее. либо распорядитель не похмелился, когда эту утреннюю линию выстраивал, либо конюшня просто не выходит на заезд, в этом мире ничего не достается бесплатно; если вы в бегах ни ухом ни рылом, ставьте скорее на тех лошадей, которые стартуют недалеко от прогнозов утренней линии, крупные ставки с преимуществом равны нулю и практически невозможны. все бабуськи расходятся по домам жевать горькие гренки своими склеенными зубами, за которые плочено компенсацией фирмы по папиному свидетельству о смерти;

д/. ставьте, лишь когда можете проиграть. я имею в виду, не ночуя потом на скамейке в парке и не пропуская 3–4 обеда. самое главное — сначала отложите себе на квартиру. не поддавайтесь прессингу. вам больше повезет. и помните, что говорят профессионалы: «Если суждено проиграть, проигрывайте в первых рядах». иными словами, пускай они побьют вас. если вам все равно предстоит проиграть, ну его к черту. выводите своего танцора из ворот, вы уже почти выигрывали, пока вас не побили, пока вас не обошли. вознаграждение обычно щедро, поскольку публика терпеть не может тех, кого называют «пораженцами», — тех лошадей, что выводят стаю на свет, но все равно потом умудряются проиграть, это выглядит плохо. для меня же «пораженец» — любая лошадь, не выигравшая заезд;

е/. любое убыточное предприятие основывается не на количестве победителей, которые у вас были, а на количестве победителей, которые у вас были за данную цену. на четверти процента строились целые империи. но, возвращаясь к основам: у вас может быть три победителя 6 к 5 в 9 заездах, и вы можете вылететь, но может быть и один 9 к 1, и вы выкарабкаетесь. это не всегда означает, что 6 к 5 — плохая ставка, но если вы знаете о скачках мало или почти ничего, может, лучше всего придерживаться ставок от 7 к 2 до 9 к 1. или, если вам до зарезу надо идти на поводу у диких капризов, держите ставки между 11 и 19 к 1. вообще, конечно, множество ставок 18 или 19 к 1 окупается, если найдете тех, кого надо.

на самом же деле никому никогда не дано достаточно знать ни о бегах, ни о чем другом. только щегол думает, будто все знает. помню, как-то летом я выиграл 4 штуки в Голлипарке и поехал в Дель-Мар на новой машине, пижонистый, поэтичный, всезнающий, весь мир за яйца держал, и снял себе целый мотель у моря, и появились дамы, как они всегда появляются, когда пьешь и много смеешься, и тебе наплевать, и деньжата у тебя водятся (дурак и его деньги вскоре расстаются), и я каждую ночь устраивал вечеринки, а каждую вторую ночь у меня заводилась новая девка, и шутка у меня тогда была такая: мотель стоял на самом берегу, и я говорил, напившись и натрепавшись до упаду, говорил так: «Крошка, я кончаю с ШОРОХОМ ПРИБОЯ!»

Еще одна про лошадок

сезон бегов в упряжке был уже, как говорится, открыт неделю или 2, и я выезжал туда, вероятно, раз 5–6, выходил в конце по нулям, а это дьявольская трата времени — все на самом деле трата времени, если только не ебешься хорошо, не творишь хорошо, не живешь хорошо или не ползешь к какому-нибудь призрачному любвесчастью. мы все закончим в захезанном горшке разгрома — хоть смертью его назови, хоть ошибкой, слова — не мое дело, хоть я и предполагаю, поскольку человек не перестает приспосабливаться к течению, что мы можем назвать это опытом, даже если не уверены, что это мудрость. к тому же человек всю жизнь может прожить в непрерывной ошибке, в каком-то оцепенелом состоянии ужаса. короче, вы видели такие лица, я видел свое.

стало быть, пока не спала тепловая волна, они по-прежнему там, эти игроки: раздобыли где-то деньжат, с большим трудом раздобыли, и теперь пытаются объегорить 15 %-ный побор. иногда я думаю: толпа загипнотизирована, ей просто некуда больше пойти. а после скачек все забираются в свои старые машины, разъезжаются по одиноким комнатешкам и смотрят там на стены, спрашивая себя, зачем они это сделали, — стоптанные каблуки, гнилые зубы, язвы, тупорылые работы, мужчины без женщин, женщины без мужчин. сплошное говно.

посмеяться там тоже можно. не бывает без смеха. зайдя как-то в мужской туалет между заездами, я наткнулся на молодого человека: он давился от тошноты и орал в ярости:

— проклятый урод, какой-то проклятый урод не смыл за собой это говно! ОН ЕГО ТАК И ОСТАВИЛ! вот же урод, я захожу, а оно ТАМ! дома наверняка тоже так делает!

мальчишка вопил. все остальные стояли и занимались своим делом — ссали или мыли руки, думая о последнем заезде или о следующем. я знаю придурков, которые придут в восторг, наткнувшись на горшок, полный свежих какашек. но так всегда бывает — достается он не тому, кому надо.

другой день: я потею, сражаюсь, чешусь, молюсь, дрочусь, только бы удержаться в выигрыше баксов на 10–12, а это очень трудный заезд в упряжке, думаю, сами жокеи не знают, кто победит, да еще такая здоровая жирная баба, громогласный кит здоровой вонючей ворвани, подваливает ко мне, прижимается к моему туловищу всем своим смердящим сапом, суется мне в рожу 2-мя крошечными глазками, ртом и всем остальным и говорит:

— кто правит первой лошадью?

— кто правит первой лошадью?

— да, кто правит первой лошадью?

— черт бы вас побрал, дамочка, подите нон от меня, не доставайте, прочь! прочь!

она пошла, на ипподроме полно психов, некоторые приходят, едва откроют ворота. растягиваются на сиденьях или на лавках и спят все бега. ни единого заезда не видят. потом встают и идут домой. другие прогуливаются, лишь смутно осознания, что здесь происходят какие-то бега. покупают себе кофе или стоят так, будто из них всю жизнь вышибли и выжгли. или смотришь иногда: кто-нибудь стоит где-то в темном углу, целую сосиску с булкой себе в глотку пихает, давится, кашляет, в полном восторге от того, какое свинство тут развел. а в конце каждого дня видишь одного-двух, головы между колен. иногда они плачут. куда идут отсюда неудачники? кому они нужны?

в сущности, так или иначе каждый считает, будто у него есть ключ и он сумеет всех обставить, даже если иногда это ничем не подкрепленное допущение, что, мол, удача должна повернуться к ним лицом, некоторые играют на звезды, некоторые — на номера, некоторые — только на время, другие — на жокеев, или замыкающих, или на скорость, или на имена, или вообще бог знает на что. почти все проигрывают, постоянно. почти весь их доход уходит прямо в машины тотализатора. у большинства этих людей непереносимо фиксированные эго — они уперто глупы.

1 сентября я выиграл несколько долларов, давайте просмотрим всю программу. Мечта Энди выиграла первый на 9/2 от утренней линии из 10. хорошая игра. неожиданно для битой лошади, бегущей от внешнего столба. 2-й заезд — Джерри Перкинс, 14-летний мерин, с которым никому неохота связываться из-за возраста, падает в категорию 15-долларовых ставок. хорошая лошадь, последовательная в своем классе, но приходится брать 8/5 под утренней линией из четырех. выиграл легко. третий заезд выигран Особым Продуктом, что прорывался в своих последних четырех заездах с неравными шансами. вот и в этот раз перешел на шаг, подтянулся, выправился и обошел в конце фаворита 3/5 Золотого Билла. хорошая оказалась бы ставка, если вы созваниваетесь с Богом и Бог в вас заинтересован. десять к одному. в четвертом заезде Хэл Ричард, стабильный 4-летка, выиграл при трех к одному, выбив два шанса поравнее, с лучшим временем, но никакой тяги к победе. хорошая ставка, в пятом выигрывает Эйлин Колби, после того как Крохотная Звезда и Марсанд сбиваются, и толпа отсылает Апрельского Дурня на 3/5. Апрельский Дурень смог выиграть только четыре заезда из 32, и один местный гандикапер определяет его как «лучшего, чем те, на пять корпусов». и все это во временном раскладе последнего заезда для тех, что классом получше, когда Апрельский Дурень финиширует, выбившись на семь корпусов. толпу опять отымели.

потом в шестом заезде Мистеру Мёду дают утреннюю линию из 10, но отправляют как второй шанс на 5/2, и он побеждает легко, выиграв три из девяти в более сложном классе с равными шансами. Ньюпорт Бьюэлл, лошадь подешевле, отправляется с равными деньгами, поскольку в последнем заезде замыкал при девяти к одному. плохая ставка. толпа не понимает. в седьмом Лапуся Бабки, победитель в семи из девяти в своем классе и с ведущим наездником Фаррингтоном, становится новым фаворитом для 8/5 — и это оправданно.

толпа сбивает ставки на Принцессу Сэмпсон до 7/2. эта лошадь выиграла только 6 заездов из 67. естественно, толпа снова обжигается.

Принцесса Сэмпсон показывает лучшее время в заезде покруче, но ни в какую не хочет выигрывать. толпа залипает на времени. они не соображают, что время определяется аллюром, а тот — скромностью (или отсутствием ее) у ведущих жокеев. в восьмом Эббемайт Победитель поднимается из тусовки четырех или пяти лошадей. то был открытый заезд, зря я в него полез, в девятом публике дают поблажку. Луэлла Примроуз. лошадь последовательно проваливалась с равными шансами и сегодня вышла на собственный аллюр без конкурентов. 5/2. одна — за дам, как же они вопили. хорошенькое имечко. а они все испытания скидывали панталончики.

большинство программ разумны так же, как эта, и, казалось бы, можно зарабатывать себе на жизнь на бегах, невзирая на 15 % сбора. однако вас бьют внешние факторы. жара. усталость. люди опрокидывают вам на рубашку пиво. орут. на ноги наступают. женщины оголяют ляжки. карманники. жучки. психи. я опережал на $ 24 и шел прямо к девятому заезду, а в девятом игры не было.

я устал, а потому не хватило силы воли не лезть. еще до старта я спустил $ 16, приглядываясь, нащупывая победителя, который так и не возник. потом на меня напустили игроков снаружи. $ 24 в день меня не удовлетворяли. в Новом Орлеане я как-то работал за $ 16 в неделю. я недостаточно крепок, чтоб довольствоваться прибылью помягче, поэтому и вышел 8-долларовым победителем в тот день. не стоило борьбы: мог бы и дома остаться, бессмертное стихотворение написать.

человек, способный выиграть у ипподрома, может делать все, чего его душа пожелает. он должен обладать характером, знаниями, отстраненностью. но даже с этими качествами заезды круты, особенно когда тебя ждет счет за квартиру, а язык твоей пробляди вывалился изо рта от нехватки пива. это капканы за капканами за капканами. бывают дни, когда случается все невозможное сразу. как-то запустили по 50 к одному в первом заезде, 100 к одному — во втором и завершили день с 18 к одному в последнем. когда пытаешься наскрести песо заплатить хозяину за квартиру, а также за картошку и яйца, после такого дня не хочешь, а почувствуешь себя имбецилом.

но если приходишь на следующий день, тебе подбрасывают шесть или семь вполне разумных победителей по нормальной цене. так постоянно бывает, только большинство не возвращается. требуется терпение, это трудная работа: думать нужно, это поле боя, а тебя может контузить. я как-то раз увидел там одного своего друга: взгляд остекленевший, весь выпотрошен. день уже клонился к концу, программа нормальная, но все как-то пролетело мимо него, и мне было ясно, что ставил он чересчур много, только чтоб выкарабкаться. он прошел мимо, не соображая, где вообще находится. я наблюдал. он зашел прямиком в женский сральник. там завопили, и он выскочил. как раз то, что надо. это его встряхнуло, и он преспокойно захватил победителя в следующем заезде. но я бы не советовал такую систему всем неудачникам.

и смех там есть, и печаль. как-то один старый приятель подошел ко мне.

— Буковски, — сказал он очень серьезно, — я хочу выиграть у лошадок, прежде чем умру.

волосы у него седые, совершенно седые, зубы выпали, и я различал в нем себя лет через 15–20, если доживу.

— мне нравится шестая, — сказал он.

— удачи, — пожелал ему я.

и он выбрал жмурика, как обычно. безмазового фаворита, который в том году выиграл всего один заезд из 15 стартов. у гандикаперов эта лошадь тоже наверху была. она выиграла, $ 88 000 в ПРОШЛОМ году. лучшее время. я поставил десять на победителя, на Мисс Похотливый Город, победителя девяти заездов в этом ищу. Мисс Похотливый Город оплачивалась 4/1, безмазовый пришел последним.

старик снова подбежал ко мне, весь в ярости:

— какого дьявола! Парадные Тряпки бежал 2:01 и 1/5 в последний раз, и его бьет кобыла с 2:02 и 1/5! эту лавочку вообще пора закрыть!

он колотит по своей программке, рычит на меня. лицо у него так побагровело, что похоже на солнечный ожог. я отхожу от него, иду к окошечку кассы и получаю свою наличку.

когда я добираюсь до дому, в ящике лежит один журнал, «КУЗНЕЦ»[39], который пародирует стиль моей прозы, и другой журнал, «ШЕСТИДЕСЯТЫЕ», который пародирует мой поэтический стиль.

писанина? это еще что за херня? кого-то волнует или злит моя писанина. я оглядываюсь — ну, точно: в комнате стоит пишущая машинка. я что-то вроде писателя, где-то есть другой мир — маневров, надувательства, групп и методов.

я пускаю теплую воду, залезаю в ванну, открываю пиво, открываю программу бегов. звонит телефон. пускай звонит. для меня (для вас-то, может, и нет) сегодня слишком жарко — как ебаться, так и выслушивать какого-нибудь малозначительного поэтишку. у Хемингуэя были свои преимущества, а мне лайте конскую задницу — которая добежит первой.

Рождение, жизнь и смерть одной подпольной газетенки

Сначала дома у Джона Хайанза встречались довольно часто, и я обычно заявлялся под газом, поэтому не очень много помню о зачатии «Раскрытой Шахны», подпольной газетенки[40], и мне лишь много позже рассказали, что там произошло. Или, скорее, чего я натворил.

Хайанз:

— Ты сказал, что вычистишь сейчас всех отсюда, а начнешь с парня в кресле-инвалидке. Потом он заплакал, а народ стал расходиться. Ты ударил парня бутылкой по голове.

Черри (жена Хайанза):

— Ты отказывался уходить и выпил целую квинту виски, а также твердил, что выебешь меня, уперев в книжный шкаф.

— И выеб?

— Нет.

— А, ну тогда в следующий раз.

Хайанз:

— Слушай, Буковски, мы пытаемся сорганизоваться, а ты приходишь и все крушишь. Пьянчуги мерзее тебя я в жизни не видывал!

— Ладно, с меня хватит. На хуй. Кому нужны газеты?

— Нет, мы хотим, чтоб ты делал колонку. Мы тебя считаем лучшим писателем в Лос-Анджелесе.

Я поднял стакан:

— Да это, ебаный в рот, оскорбление! Я сюда не оскорбления слушать пришел!

— Ладно, тогда, может, ты лучший писатель в Калифорнии.

— Ну вот опять! Меня по-прежнему оскорбляют!

— Как бы то ни было, мы хотим, чтоб ты делал колонку.

— Я — поэт.

— Какая разница — поэзия, проза?

— Поэзия говорит слишком много слишком быстро; проза говорит слишком мало слишком долго.

— Нам нужна колонка в «Раскрытую Шахну».

— Наливайте, и я с вами играю.

Хайанз налил. Я вступил в игру. Допил и пошел к себе в трущобный двор, прикидывая, какую огромную ошибку совершаю. Скоро полтинник, а я ебусь с этими длинноволосыми бородатыми сопляками. Ох господи, ништяк, папаша, ох ништяк! Война — говно. Война — ад. Ёбть, так не воюй тогда. Я уже полвека это знаю. Меня это уже не возбуждает. О, и про дурь не забудьте. Про шмаль. Ништяк, крошка!

У себя я нашел пииту, выпил, плюс четыре банки пива, и написал первую колонку. Про трехсотфунтовую блядину, которую как-то выеб в Филадельфии. Хорошая колонка получилась. Я исправил опечатки, сдрочил и лег спать…

Началось все в нижнем этаже двухэтажного дома, который снимали Хайанзы. Возникли какие-то полудурочные добровольцы, затея была новой, и все от нее торчали, кроме меня. Я пристреливался к женским попкам, но все тетки выглядели и вели себя одинаково — всем по девятнадцать лет, грязно-блондинистые, маленькие жопки, крошечные титьки, деловые, дуровые и, в каком-то смысле, чванливые, толком и не зная с чего. Когда бы я ни возлагал на них свои пьяные лапы, они реагировали весьма прохладно. Весьма.

— Слушай, Дедуля, ты б лучше нам другое подымал — северовьетнамский флаг!

— А-а, из твоей пизды, наверно, все равно воняет.

— Ох, так ты точно старый срамец! Какой же ты… отвратительный!

И они отходили, покачивая у меня перед носом аппетитными яблочками ягодиц, а в руках держа — вместо моей славной лиловой головки — статью какого-нибудь малолетки про то, как легавые трясут на Сансет-Стрипе пацанов и отбирают у них батончики «Бэби Рут». Вот я, величайший из живущих на свете поэтов после Одена, а даже собаку и очко вдуть не могу…

Газета слишком распухала. Или же Черри принималась ворчать, что я валяюсь на диване бухой и пожираю глазами ее пятилетнюю дочурку. Еще хуже стало, когда дочурка завела моду взбираться мне на колени, елозить там, заглядывая мне в лицо, и говорить:

— Ты мне нравишься, Буковски. Поговори со мной. Давай я тебе еще пива принесу, Буковски.

— Давай скорее, лапонька!

Черри:

— Слушай, Буковски, старый ты развратник…

— Черри, дети меня любят. Что я с этим сделаю?

Малышка — Заза — вбегала в комнату с пивом и снова лезла ко мне на колени. Я открывал банку.

— Ты мне нравишься, Буковски, расскажи мне сказку.

— Ладно, лапонька. Жили-были, значит, один старик и одна миленькая маленькая девочка и заблудились они однажды вместе в лесу…

Черри:

— Слушай, старый развратник…

— Тсс, Черри, а ведь у тебя в голове грязные мысли…

Черри бежала наверх искать Хайанза, который в это время срал.

— Джо, Джо, мы должны вывезти эту газету отсюда! Я не шучу!..

Они нашли незанятое здание сразу же, два этажа, и как-то в полночь, допивая портвейн, я подсвечивал фонариком Джо, пока тот взламывал телефонный щиток на стене дома и переключал провода, чтобы можно было, не платя, поставить себе телефонные отводы. Примерно в это же время вторая в Л. А. подпольная газета[41] обвинила Джо в том, что он украл копию их подписного листа. Разумеется, я знал, что у Джо есть и мораль, и принципы, и идеалы — поэтому он ушел из крупной городской газеты. Поэтому бросил и вторую подпольную газету. Прям Христос. Еще бы.

— Держи фонарик ровнее, — сказал он…

Утром у меня зазвонил телефон. Мой приятель Монго, Гигант Вечного Торча.

— Хэнк?

— Ну?

— Ко мне Черри вчера ночью заходила.

— Ну?

— У нее был этот подписной лист. Она очень нерш мчала. Хотела, чтоб я его спрятал. Сказала, что Дженсен вышел на след. Я его спрятал в подвале, под пачкой набросков, которые Джимми-Карлик рисовал индийской тушью, пока не умер.

— Ты ее трахнул?

— Зачем? В ней одни кости. Эти ее ребра меня бы на ломтики располосовали.

— Ну, ты ж ебал Джимми-Карлика, а в нем было всего восемьдесят три фунта.

— В нем душа была.

— Да?

— Да.

Я повесил трубку…

Следующие четыре или пять номеров «Раскрытой Шахны» выходили с фразочками типа:

«МЫ ЛЮБИМ СВОБОДНУЮ ПРЕССУ ЛОС-АНДЖЕЛЕСА»,

«ОХ КАК ЖЕ МЫ ЛЮБИМ СВОБОДНУЮ ПРЕССУ ЛОС-АНДЖЕЛЕСА»,

«ЛЮБИТЕ, ЛЮБИТЕ, ЛЮБИТЕ СВОБОДНУЮ ПРЕССУ ЛОС-АНДЖЕЛЕСА».

Любить стоило. Ведь мы отымели их подписной лист.

Однажды вечером Дженсен и Джо вместе поужинали. Потом Джо сказал мне, что теперь все стало «в порядке». Уж не знаю, кто кому вставил или что происходило под столом. И мне было все равно…

А вскоре я обнаружил, что у меня есть и другие читатели помимо увешанных фенечками и бородами…

В Лос-Анджелесе стоит новое Федеральное Здание — стекловысотное, модерновое и полоумное, с кафкианскими анфиладами комнат, и в каждой занимаются своими жабодромками; нее кормится со всего остального и процветает тепло и неуклюже, словно червячок в яблоке. Я заплатил свои сорок пять центов за полчаса парковки, или, скорее, меня на столько оштрафовали, и вошел в Федеральное Здание. Внизу размешались фрески, которые мог бы написать Диего Ривера[42], если б ему ампутировали девять десятых здравого смысла, — американские моряки, индейцы, солдаты ухмыляются, себя не помня, стараются выглядеть поблагороднее в своей дешевой желтизне, тошнотно-гнилостной зелени и обоссанной голубизне.

Меня вызвали в отдел кадров. Я знал, что не для повышения. Они взяли у меня письмо и усадили остывать на жесткий стульчик — на сорок пять минут. У них давно такая практика: типа, у тебя в кишках говно, а у нас нет. К счастью, по прежнему своему опыту, я прочел бородавчатую вывеску и расслабился сам, представляя себе, как всякая проходящая мимо девка впишется в постель с задранными ногами или будет брать в рот. Вскоре между ног у меня возникло что-то огромное — ну, для меня огромное, — и мне пришлось стыдливо пялиться в пол.

В конце концов меня вызвала очень черная, очень гибкая, хорошо одетая и приятная негритянка — высокий класс и есть даже чуточку души, а улыбка ее сообщала: сейчас тебя выебут. Но помимо этого улыбка намекала, что и сама негритянка готова подставить мне дырочку. Мне стало легче. Не то чтоб это имело значение.

И я вошел.

— Садитесь.

Мужик за столом. Вечно одно и то же. Я сел.

— Мистер Буковски?

Ну.

Он назвался. Меня не заинтересовало.

Он откинулся на спинку кресла на колесиках, уставился на меня.

Наверняка он ожидал увидеть кого-то помоложе и посимпатичнее, поцветистее, поинтеллигентнее на вид, повероломнее… А я был стар, утомлен, незаинтересован, похмелен — и только. Сам он выглядел серовато и солидно, если вы знакомы с таким типом солидности. Никогда не дергал свеклу из земли с кучей батраков, не попадал в вытрезвитель раз по пятнадцать — двадцать. Не собирал лимоны в 6 утра без рубашки, потому что знал, что в полдень жара будет 110 градусов. Только нищим известен смысл жизни; богатым и обеспеченным приходится лишь догадываться. Тут я ни с того ни с сего подумал, странное дело, о китайцах. Россия сдала; может, только китайцы и знают, выкапываясь с самого дна, устав бултыхаться в поносе. Но опять-таки я ж аполитичен — это еще одна наебка, потому что история всех нас в конечном итоге имеет. А меня обработали с опережением графика — испекли, выебли, выпотрошили, ничего не осталось.

— Мистер Буковски?

— Ну?

— Гм… Э-э… у нас есть один информатор…

— Ну? Дальше.

— …который написал нам, что вы не женаты на матери своего ребенка.

Я вообразил, как он, со стаканом в руке, наряжает новогоднюю елку.

— Это правда. Я не женат на матери моего ребенка возрастом четыре года.

— Вы платите алименты?

— Да.

— Сколько?

— Этого я вам не скажу.

Он снова откинулся на спинку кресла.

— Вы должны понимать, что те из нас, кто состоит на службе правительства, должны поддерживать определенные стандарты.

Не чувствуя себя ни в чем виноватым, я не ответил.

Сидел и ждал.

О, где же вы, мальчики? Кафка, где ты? Лорка, застреленный на грязном проселке, где ты? Хемингуэй, утверждавший, что у него на хвосте ЦРУ, и никто ему не верил, один я…

Тогда пожилая, солидная, хорошо отдохнувшая, никогда не дергавшая свеклу серость повернулась, сунулась в маленький и хорошо отлакированный шкафчик у себя за спиной и вытащила шесть или семь экземпляров «Раскрытой Шахны».

Он швырнул их на стол, будто вонючие обсифованные и изнасилованные какашки. Постукал по ним рукой, никогда не собиравшей лимонов.

— Нам дали понять, что автором вот этих колонок — «Записок Старого Срамца» — являетесь ВЫ.

— Ну.

— Что вы можете сказать по поводу этих колонок?

— Ничего.

— И вы называете это писательством?

— Лучше у меня не получается.

— Что ж, я обеспечиваю сейчас двух сыновей, которые начали заниматься журналистикой в лучшем из колледжей, и я НАДЕЮСЬ…

Он постучал по листкам, по этим вонючим сраным листкам тыльной стороной своей окольцованной, не знавшей фабрик и тюрем руки и закончил:

— …я надеюсь, мои сыновья никогда не станут писать так, как ВЫ!

— У них не получится, — заверил его я.

— Мистер Буковски, наше собеседование окончено.

— Ага, — сказал я. Зажег сигару, встал, поскреб себя по пивному брюху и вышел.

Второе собеседование случилось раньше, чем я ожидал. Я прилежно — ну а как же? — трудился над выполнением одного из своих важных малоквалифицированных заданий, когда громкоговоритель бухнул:

— Генри Чарльз Буковски, явиться в кабинет Начальника Смены!

Я бросил свое важное задание, взял у местного вертухая разрешение на отлучку и пошел в кабинет. Секретарь Начсмены, старый посеревший рохля, осмотрел меня.

— Генри Чарльз Буковски — это вы? — спросил он, явно разочарованный.

— Ну да, мужик.

— Следуйте за мной, пожалуйста.

Я последовал за ним. Большое у нас здание. Мы спустились на несколько пролетов, обошли длинный зал и вступили в большую темную комнату, которая сливалась с другой большой и очень темной комнатой. Там в конце стола сидели двое, а стол длиной был, наверно, футов семьдесят пять. Сидели они под одинокой лампой. А на другом конце стола — один-единственный стул, для меня.

— Можете войти, — сказал секретарь. И смылся.

Я вошел. Эти двое встали. Вот они мы, под одной лампой в темноте. Я с чего-то подумал о заказных убийствах.

Затем подумал: это же Америка, папаша, Гитлер уже умер. Или нет?

— Буковски?

— Ну.

Оба пожали мне руку.

— Садитесь.

Ништяк, крошка.

— Это мистер из Вашингтона, сказал второй парень, один из местных главных засранцев.

Я ничего не ответил. Хорошая у них лампа. Из человеческой кожи?

Разговор повел мистер Вашингтон. У него с собой был портфель, внутри — довольно много бумажек.

— Итак, мистер Буковски…

— Ну?

— Ваш возраст — сорок восемь лет, вы работаете на Правительство Соединенных Штатов уже одиннадцать лет.

— Ну.

— Вы были женаты на своей первой жене в течение двух с половиной лет, разведены и женились на своей нынешней жене когда? Нам хотелось бы знать дату.

— Нет даты. Свадьбы не было.

— У вас есть ребенок?

— Ну.

— Сколько лет?

— Четыре.

— Вы не женаты?

— Нет.

— Вы платите алименты?

— Да.

— Сколько?

— Примерно как полагается.

Он откинулся на спинку кресла, и мы посидели просто так. Все трое не произносили ни слова добрых четыре-пять минут.

Затем возникла стопка номеров подпольной газеты «Раскрытая Шахна».

— Вы сочиняете эти колонки? «Записки Старого Срамца»? — спросил мистер Вашингтон.

— Ну.

Он передал экземпляр мистеру Лос-Анджелесу.

— Вы этот видели?

— Нет-нет, не видел.

По верху колонки шагал хуй с ногами, огромный ОГРОМНЫЙ шагающий хуй с ногами. История была про одного моего друга, которого я выебал в жопу по ошибке, пьяный, свято веря, что он — одна моя подружка. Потом две недели я не мог выжить этого друга из своей квартиры. Быль, можно сказать.

— И вы называете это писательством? — спросил мистер Вашингтон.

— Про писательство не знаю. Но мне показалось, что это очень смешная история. Вам не показалось, что она юмористическая?

— Но это… эта иллюстрация сверху?

— Шагающий хуй?

— Да.

— Это не я рисовал.

— Вы не занимаетесь подбором иллюстраций?

— Газета верстается по вечерам во вторник.

— И вас по вечерам во вторник там нет?

— По вечерам во вторник я должен быть здесь.

Они немного подождали, полистали «Раскрытую Шахну», просматривая мои колонки.

— Знаете, — произнес мистер Вашингтон, снова постукивая рукой по газетам, — с вами все было бы в норме, если б вы продолжали писать стихи, но когда вы начали писать вот это…

И он опять постучал по «Раскрытым Шахнам».

Я прождал две минуты и тридцать секунд. Потом спросил:

— Нам что, официальных представителей почтовой службы следует теперь считать новыми литературными критиками?

— О нет-нет, — сказал мистер Вашингтон, — мы не это имели в виду.

Я сидел и ждал.

— От почтовых служащих ожидается определенное поведение. На вас устремлен Взгляд Общества. Вы должны служить примером примерного поведения.

— Мне представляется, — сказал я, — что вы угрожаете моей свободе самовыражения последующей потерей работы. Это может заинтересовать Американский союз защиты гражданских свобод.

— Мы бы все равно предпочли, чтоб вы не писали этих колонок.

— Господа, в жизни каждого человека наступает время, когда он должен выбрать, остаться ли ему стоять или пуститься и бегство. Я выбираю стоять.

Молчат.

Ждем.

Ждем.

Шелест «Раскрытых Шахн».

Затем мистер Вашингтон:

— Мистер Буковски?

— Ну?

— Вы собираетесь писать свои колонки о Почтовой Службе?

Я написал про них одну, по-моему — скорее юмористическую, чем унизительную, но, может, это у меня извращенный ум.

На этот раз я совсем не спешил с ответом. Потом сказал:

— Нет, если вы меня к этому не вынудите.

Тут уж они подождали. Не допрос, а какая-то шахматная партия: сидишь и надеешься, что противник совершит неверный ход — вывалит всех своих пешек, коней, ладей, короля, ферзя, кишки свои вывалит. (А тем временем, пока вы это читаете, моя, блядь, работа идет коту под хвост. Ништяк, крошка. Сдавайте доллары на пиво и венки в Фонд Реабилитации Чарльза Буковски по адресу…)

Мистер Вашингтон поднялся.

Мистер Лос-Анджелес поднялся.

Мистер Чарльз Буковски поднялся.

Мистер Вашингтон сказал:

— Мне кажется, собеседование окончено.

Мы все пожали друг другу руки, словно обезумевшие на солнцепеке змеи.

Мистер Вашингтон сказал:

— А пока не прыгайте с мостов…

(Странно, мне эта мысль и в голову не приходила.)

— …у нас таких случаев не бывало уже десять лет.

(Десять? Какому же мудозвону в последний раз не повезло?)

— Ну и? — спросил я.

— Мистер Буковски, — произнес мистер Лос-Анджелес, — возвращайтесь к себе на рабочее место.

Я в самом деле поимел неспокойство (или надо — «беспокойство»?), пытаясь отыскать дорогу назад из этого кафковатого подземного лабиринта, а когда удалось, вокруг меня загоношились мои слабоумные коллеги (все, впрочем, славные мудилы):

— Эй, малыш, ты где это шлялся?

— Чего им надо было, папочка?

— Еще одну черную цыпу завалил, папаша?

Я ответил им Молчанием. У старого доброго Дядюшки Сэмми хоть чему-нибудь да научишься.

Они всё гоношились, бесились и ковырялись пальцами в своих мысленных задницах. Перепугались, чего там. Я был для них Старым Наглецом, а если уж сломают Старого Наглеца, любого сломать могут.

— Меня хотели сделать Почтмейстером, — сообщил им я.

— И что, папуля?

— Я посоветовал им засунуть горячую какашку в засифоненную промежность.

Мимо прошествовал нарядчик прохода, и все выразили своим видом должное послушание — кроме меня, кроме Буковски: я запалил сигару небрежным взмахом руки, швырнул спичку на пол и уставился в потолок, будто мне в голову приходят великие и замечательные мысли. Это была наебка; разум мой оставался совершенно пуст; хотелось только одного — полпинты «Дедушки» да шесть-семь высоких стаканов холодного пива…

Ебучая газета росла — или казалось, что росла, — и уже переехала в новый дом на Мелроуз. Я терпеть не мог туда ходить сдавать материалы, поскольку все там говнистые, такие поистине говнистые, надменные и не вполне правильные, вы меня поняли. Ничего не изменилось. История Человекозверя тянулась очень медленно. В такое же говно я вступил, впервые войдя в редакцию студенческой газеты Городского колледжа Лос-Анджелеса году в 1939-м или 40-м, — высокомерные тупицы, фу-ты ну-ты ножки гнуты, в колпачках из газетных листов, сидят пишут тухлые глупые статьи. Такие важные — уже и не люди вовсе, твоего прихода и не замечают. Газетчики всегда были отребьем породы; в уборщиках, подбирающих в сортирах за бабами тампоны из пизды, и то больше души — само собой.

Посмотрел я на этих уродов из колледжа, вышел вон, да так больше и не вернулся.

Итак. «Раскрытая Шахна». Двадцать восемь лет спустя.

Статья в кулаке. За столом Черри. Черри говорит по телефону. Очень важно. Не может разговаривать. Или же Черри не на телефоне. Что-то пишет на листке бумаги. Не может разговаривать. Всегдашняя наебка. За тридцать лет тарелка не разбилась. А Джо Хайанз бегает вокруг, вершит великие дела, носится вверх-вниз по лестницам. У него свой угол где-то наверху. Весьма комфортабельный, разумеется. И с ним еще какой-нибудь бедный засранец в задней комнате, где Джо может наблюдать, как тот на «Ай-Би-Эмке» готовит макет для печатников. Джо платит бедному засранцу тридцать пять за шестидесятичасовую неделю, причем бедный засранец радуется, носит бороду и милые душевные глаза, бедный засранец вкалывает не покладая рук над этим третьесортным убогим макетом. А по интеркому на полную громкость ревут Битлы, телефон трезвонит, Джо Хайанз, редактор, вечно УБЕГАЕТ КУДА-ТО ПО ВАЖНОМУ ДЕЛУ. Но когда на следующей неделе читаешь газету, остается непонятно, куда же он бегал. В газету это не попадает.

«Раскрытая Шахна» продолжала выходить — некоторое время. Колонки у меня получались по-прежнему хорошие, но сама газета оставалась полудурочной. Я уже нюхом чуял, как из этой пизды несет смертью…

Каждую вторую пятницу по вечерам проводились планерки. Я на нескольких покуражился. А когда узнал о результатах, вообще ходить перестал. Если газете хочется выжить, пускай живет. Я держался в стороне и только подсовывал конвертики с писаниной под дверь.

Потом Хайанз поймал меня по телефону:

— У меня идея. Собери-ка ты мне лучших поэтов и прозаиков, которых знаешь, и мы выпустим литературное приложение.

Я их ему собрал. Он напечатал. А легавые впаяли ему «непристойность».

Но я — славный парень. Я поймал его по телефону:

— Хайанз?

— Чё?

— Поскольку тебя за эту штуку арестовали, я буду писать тебе колонку бесплатно. Те десять баксов, что ты мне платишь, пусть идут в фонд защиты «Раскрытой Шахны».

— Большое спасибо, — ответил он.

Вот, пожалте — лучшего писателя Америки отхватил себе за просто так…

Потом как-то вечером мне позвонила Черри:

— Почему ты больше не ходишь к нам на планерки? Мы по тебе соскучились, ужасно.

— Что? Блядь, Черри, что ты мелешь? Ты обдолбилась?

— Нет, Хэнк, мы все тебя любим правда. Приходи на следующую.

— Я подумаю.

— Все без тебя мертво.

— А со мной смерть.

— Ты нам нужен, старик.

— Я подумаю, Черри.

Поэтому я объявился. Мысль эту мне подсказал Хайанз собственной персоной: мол, поскольку у «Раскрытой Шахны» — первая годовщина, вина, пёзд, жизни и любви будет в изобилии.

Но войдя уже готовеньким и предвкушая увидеть повсюду еблю на полу и любовь галопом, я обнаружил только этих лапочек за работой. Они, такие сутулые и унылые, сильно мне напомнили старух, что сидели и вышивали, когда я доставлял им материю, пробирался к ним наверх в старых лифтах, где полно крыс, в вонючих лифтах, которые приходится тянуть тросами вручную, им лет по сто, этим старым рукодельницам, гордым, мертвым и психованным, как вся преисподняя, и они вкалывают, вкалывают, чтобы кто-нибудь стал миллионером… в Нью-Йорке, Филадельфии, Сент-Луисе.

Но вот эти, на «Раскрытую Шахну», эти вкалывали без зарплаты, а Джо Хайанз, грубоватый и жирный, прохаживался взад-вперед, заложив руки за спину, надзирая, чтобы каждый доброволец выполнял (выполняла) свои обязанности как полагается и точно.

— Хайанз! Хайнз, грязный ты хуесос! — заорал я, войдя. — Работорговлю тут развел, ах ты, паршивый рыготный Саймон Легри![43] От легавых да от Вашингтона справедливости требуешь, а сам — поганейшая свинья! Ты Гитлер стократно, сволочь ты рабовладельческая! Пишешь о жестокостях и сам же их приумножаешь! Ты кого, к ебеням, обмануть хочешь, паскудина? Ты кем, к ебеням, себя возомнил?

К счастью для Хайанза, остальной персонал уже достаточно ко мне притерпелся: они считали, что я несу сплошные глупости, а Сам Хайанз — олицетворение Истины.

Сам Хайанз вошел и вложил мне в руку скрепкосшиватель.

— Садись, — сказал он. — Мы пытаемся увеличить тираж. Садись и цепляй вот такую зеленую листовку к каждому номеру. Мы рассылаем остаток тиража потенциальным подписчикам…

Старый добрый Любовничек Свободы Хайанз разбрасывает свое говно методами большого бизнеса. Самому себе мозги промыл.

Наконец он подошел и взял у меня сшиватель.

— Ты слишком медленно их подкалываешь.

— Еб твою мать, падла. Да повсюду шампанское должно было литься. А я вместо этого скрепки жру…

— Эй, Эдди!

Он подозвал еще одного крепостного — худощекого, проволокорукого, скуднолицего. Бедный Эдди голодал. Во имя Цели голодали все. Кроме Хайан-за и его жены: те жили в двухэтажном доме и обучали одного из своих детей в частной школе, а кроме того, в Кливленде жил старый Папуля, чуть ли не главный жмурик «Прямодушного Торговца»[44], у которого денег больше, чем всего остального.

И вот Хайанз меня выгнал, а еще выгнал одного парня с маленьким пропеллером на тюбетейке, кажется, его Симпатягой Доком Стэнли звали, а еще женщину Симпатяги Дока, и мы втроем без лишнего кипежа свалили через заднюю дверь, припивая из бутылочки дешевого винца, а нам вслед несся голос Джо Хайанза:

— И убирайтесь отсюда вон, и чтоб никто из вас сюда больше вообще никогда рыла не казал, но к тебе это не относится, Буковски!

Бедный ебилка, он знал, чем жива его газетка…

Потом грянул еще один рейд полиции. На сей раз — за то, что напечатали фотографию женской пизды. Хайанза, как обычно, перемкнуло. Ему хотелось вздуть тираж во что бы то ни стало — и в то же время прикончить газету и свалить. Тиски эти он не мог разжать нормально, и они смыкались все туже и туже. Казалось, газета интересовала только тех, кто работал за так или за тридцать пять долларов в неделю. Тем не менее Хайанзу удалось закадрить пару молоденьких доброволок, так что время прошло не напрасно.

— Бросил бы ты свою паршивую работу да перешел к нам, — предложил мне Хайанз.

— Сколько?

— Сорок пять долларов в неделю. Включая твою колонку. Еще вечерами по средам будешь развозить газету по ящикам, машина твоя, я плачу за бензин, и будешь писать по особым заданиям. С одиннадцати утра до 7:30 вечера, пятница и суббота — выходные.

— Я подумаю.

Из Кливленда приехал предок Хайанза. Мы вместе нарезались у Хайанза дома. И Хайанз, и Черри были, по-моему, очень недовольны Папулей. А тот лакал виски только так. Трава? Увольте. Я виски тоже лакал будь здоров. Мы пили всю ночь.

— Так, значит, убрать «Свободную Прессу» можно вот как: разбомбить их киоски, выгнать газетчиков с улиц, пару черепов проломить. Так мы в старину и поступали. Башли у меня есть. Могу нанять несколько громил, настоящих мерзавцев. Вот Буковски можем нанять.

— Черт бы вас побрал! — завопил младший Хайанз. — Я не желаю слышать такое дерьмо, понятно?

Папуля меня спросил:

— А тебе как моя идейка, Буковски?

— Я думаю, хорошая мысль. Передай-ка сюда бутылочку.

— Буковски — ненормальный! — вопил Джо Хайанз.

— Ты же печатаешь его колонку, — возразил Папуля.

— Он лучший писатель в Калифорнии, — ответил младший Хайанз.

— Лучший ненормальный писатель Калифорнии, — поправил его я.

— Сын, — продолжал Папуля, — денег у меня хоть жопой ешь. Я хочу поддержать твою газету. Для этого надо лишь проломить несколько…

— Нет. Нет. Нет! — вопил Джо Хайанз. — Я этого не потерплю! — И он выбежал из дома. Замечательный все-таки человек Джо Хайанз. Из дома убежал.

Я потянулся за следующим стаканом и сообщил Черри, что сейчас выебу ее, уперев в книжный шкаф. Папуля сказал, что он за мной в очереди. Черри крыла нас почем зря, пока Джо Хайанз улепетывал вниз по улице вместе со своей душой…

Газета худо-бедно продолжала выходить раз в неделю. Потом начался процесс над фотографией женской пизды.

Прокурор спросил Хайанза:

— Вы бы стали возражать против орального совокупления на ступеньках Городской Ратуши?

— Нет, — ответил Джо, — но движение, вероятно, остановилось бы.

Ох, Джо, подумал я, это ты прощелкал! Надо было сказать: «Я бы предпочел оральное совокупление внутри Городской Ратуши, где оно обычно и происходит».

Когда судья спросил адвоката Хайанза, в чем смысл фотографии женского полового органа, адвокат Хайанза ответил:

— Ну, вот такая вот она. Такая она обычно и бывает, папаша.

Суд они, разумеется, проиграли и подали апелляцию на новое слушание.

— Это наезд, — объяснял Джо Хайанз нескольким сиротливым репортерам, столпившимся вокруг. — Простой полицейский наезд.

Светоч интеллекта — Джо Хайанз…

Дальше я услышал Джо Хайанза по телефону:

— Буковски, я только что купил пистолет. Сто двадцать долларов. Прекрасное оружие. Я собираюсь кое-кого убить!

— Где ты сейчас?

— В баре, возле газеты.

— Сейчас буду.

Когда я приехал, он расхаживал взад-вперед возле бара.

— Пошли, — сказал он. — Я куплю тебе пива.

Мы сели. Народу — навалом. Хайанз говорил очень громко. Слышно его было аж из Санта-Моники.

— Да я ему все мозги по стенке размажу — я этого сукина сына порешу!

— Какого сукина сына, парнишки? Зачем ты хочешь его убить, парнишка?

Он смотрел прямо перед собой, не мигая.

— Ништяк, детка. За что ты кончишь этого сукина сына, а?

— Он с моей женой ебется, вот зачем!

— А.

Он еще немного попялился перед собой. Как в кино. Только не так клево, как в кино.

— Прекрасное оружие, — сказал Джо. — Вставляешь вот обоймочку. Десять патронов. Можно очередью. От ублюдка мокрого места не останется!

Джо Хайанз.

Этот чудесный человек с большущей рыжей бородой.

Ништяк, крошка.

В общем, я у него спросил:

— А как же все эти антивоенные статьи, что ты печатал? Как же любовь? Что произошло?

— Ох, да хватит, Буковски, ты же сам никогда в это пацифистское говно не верил?

— Ну, я не знаю… Пожалуй, не особо.

— Я предупредил парня, что убью его, если он не отвянет, а тут захожу — он сидит на кушетке в моем собственном доме. Вот ты бы что сделал?

— Ты же все это превращаешь в личную собственность, разве не понятно? На хуй. Забудь. Уйди. Оставь их вместе.

— Ты что, так и поступал?

— После тридцати — всегда. А после сорока уже легче. Но когда мне было двадцать, я сходил с ума. Первые ожоги болят сильнее всего.

— Ну а я прикончу сукина сына! Я вышибу ему все его блядские мозги!

Нас слушал весь бар Любовь, крошка, любовь.

Я сказал ему:

— Пошли отсюда.

За дверями Хайанз рухнул на колени и испустил четырехминутный истошный вопль, от которого скисает молоко. Слыхать было из Детройта. Потом я его поднял и повел к машине. Дойдя до дверцы со своей стороны, Джо схватился за ручку, снова упал на колени и еще раз взвыл сиреной до Детройта. Залип на Черри, бедняга. Я поднял его, усадил в машину, влез с другой стороны, отвез на север до Сансета, затем на восток по Сансету, и возле светофора, на красный свет, в аккурат на углу Сансета и Вермонта он испустил третий вопль. Я закурил сигару. Остальные водители смотрели, как голосит рыжая борода.

Я подумал: он не остановится. Придется его вырубить.

Но когда свет сменился на зеленый, он перестал, и я двинул оттуда. Он сидел и всхлипывал. Я не знал, что сказать. Сказать было нечего.

Я подумал: отвезу его к Монго, Гиганту Вечного Торча. Из Монго через край уже говно хлещет. Может, и на Хайанза капнет. Я-то с женщиной не жил уже года четыре. Слишком далеко отъехал, не разглядеть, как оно бывает.

Заорет в следующий раз, подумал я, и я его вырублю. Еще одного вопля я не вынесу.

— Эй! Мы куда едем?

— К Монго.

— О нет! Только не к Монго! Терпеть его не могу! Он будет надо мной смеяться! Жестокий он сукин сын!

Его правда. У Монго — хорошие мозги, только жестокие. Ехать туда без толку. А я с ним не справлюсь. Мы ехали дальше.

— Слушай, — сказал Хайанз. — У меня здесь подружка недалеко. Пара кварталов на север. Высади меня. Она меня понимает.

Я свернул на север.

— Послушай, — сказал я. — Не убивай этого парня.

— Почему это?

— Потому что мою колонку печатаешь один ты.

Я довез его до места, высадил, подождал, пока откроется дверь, и только после этого уехал. Хорошая жопка его умиротворит. Мне бы тоже не помешала…

Потом я услышал Хайанза, когда он съехал из дома.

— Я больше не мог. Посуди сам: как-то вечером залез я в душ, собираюсь выебать ее, мне хотелось хоть какую-то жизнь в ее кости впердолить, и знаешь что?

— Что?

— Выхожу я из душа, а она из дому сбегает. Нет, какая все-таки сука!

— Слушай, Хайанз, я знаю игру. Я не могу ничего сказать против Черри — ты и пукнуть не успеешь, как вы уже опять сойдетесь, и ты припомнишь мне все гадости, что и про нее говорил.

— Я никогда не вернусь.

— Ага.

— Я решил не убивать ублюдка.

— Хорошо.

— Я вызову его на боксерский бой. По всем правилам ринга. Рефери, перчатки, ринг и прочее.

— Ладно, — сказал я.

Два быка дерутся за телку. К тому же костлявую. Но в Америке телка зачастую достается неудачнику. Материнский инстинкт? Бумажник толще? Член длиннее? Бог знает…

Пока Хайанз сходил с ума, он нанял парня с трубкой и галстуком, чтобы газета не зачахла. Но очевидно было, что «Раскрытая Шахна» еблась в последний раз. Дела же никому до нее не было, кроме народа за 25–30 долларов в неделю да бесплатных добровольцев. Они от газеты кайфовали. Не сильно хорошая, но и плохой ее не назвать. Видите ли, там же колонка моя была: «Записки Старого Срамца»…

И трубка с галстуком газету вытащил. Выглядела она точно так же. А я тем временем слышал:

— Джо и Черри снова вместе. Джо и Черри снова разошлись. Джо и Черри снова вместе. Джо и Черри…

Потом как-то промозглым вечером в среду я вышел купить в киоске «Раскрытую Шахну». Я написал одну из лучших своих колонок и хотел проверить, не тонка ли у них кишка ее напечатать. В киоске имелся только номер за прошлую неделю. В смертельно-синем воздухе я ощутил: игра окончена. Я купил дне упаковки «Шлица», вернулся к себе и выпил за упокой. Хоть я и был всегда готов к концу, он застал меня врасплох. Я подошел, содрал со стены плакат и швырнул ею в мусорное ведро: «РАСКРЫТАЯ ШАХНА. ЕЖЕНЕДЕЛЬНОЕ ОБОЗРЕНИЕ ЛОС-АНДЖЕЛЕССКОГО ВОЗРОЖДЕНИЯ».

Правительству не стоит больше волноваться. Я снова стал великолепным гражданином.

Тираж двадцать тысяч. Сделай мы шестьдесят — без семейных напрягов, без полицейских наездов, — мы бы вылезли. А мы не вылезли.

На следующий день я позвонил в редакцию. Девчонка на телефоне была в слезах:

— Мы пытались найти вас вчера вечером, Буковски, но никто не знает, где вы живете. Это ужас. Все кончено. Конец. Телефон звонит все время. Я одна осталась. Вечером в следующий вторник мы проведем планерку, попытаемся оживить газету. Но Хайанз забрал все — все статьи, подписной лист и машину «Ай-Би-Эм», а она не его. Нас обчистили. Ничего не осталось.

Ох, у тебя милый голосок, крошка, такой грустный-грустный милый голосок, хорошо бы тебя выебать, подумал я.

— Мы думаем, может, нам га чету для хиппи начать. Подполье сдохло. Появитесь, пожалуйста, дома у Лонни во вторник вечером.

— Попробую, — ответил и, шин, что меня там не будет.

Вот оно, значит, как — почти два года. И все. Легавые победили, город победил, правительство победило. На улицы вернулись приличия. Может, фараоны перестанут меня штрафовать, лишь завидев мою машину. И Кливер перестанет слать нам записочки из своего убежища. И повсюду можно будет купить «Лос-Анджелес Таймс». Господи Иисусе Христе и Царица Небесная, Жизнь — Печальная Штука.

Но я дал девчонке свой адрес и номер телефона в надежде, что когда-нибудь у нас с нею получится на матрасе. (Хэрриет, ты так и не приехала.)

Однако приехал Барни Палмер, политический обозреватель. Я впустил его и откупорил пиво.

— Хайанз, — сказал он, — вложил в рот пистолет и нажал на спуск.

— И что?

— Заело. Поэтому пистолет он продал.

— Мог бы еще разок попробовать.

— Да тут и на первый нужна храбрость.

— Ты прав. Прости. Ужасный бодун.

— Хочешь знать, что произошло?

— Конечно. Это ведь и моя смерть.

— Ладно, значит, во вторник вечером сидим, пытаемся номер срастить. Твоя колонка у нас была, и, хвала Христу, длинная, потому что материалов не хватало. Могли все полосы не заполнить. Появился Хайанз, глаза стеклянные, вина перепил. Они с Черри снова разбежались.

— Брр.

— Ну. Ладно, полосы пустые. А Хайанз еще под ногами путается. В конце концов поднялся к себе и вырубился на диване. Только он свалил, как номер начал собираться. Мы закончили, сорок пять минут остается, чтоб в типографию успеть. Я говорю: давайте я отвезу. И тут знаешь что?

— Хайанз проснулся.

— Откуда ты знаешь?

— Да уж догадался.

— Короче, он стал клясться и божиться, что сам отвезет номер в типографию. Закинул все в машину, но до типографии так и не доехал. Мы на следующий день приходим, а на столе записка, и все вычищено — «Ай-Би-Эм», подписной лист, все…

— Я слышал. Ладно, давай так посмотрим: он всю эту чертовню заварил, значит, он вправе и закончить.

— Но «Ай-Би-Эм»-то не его. За нее он может запопасть.

— Хайанз привык запопадать. Он от этого цветет и пахнет. У него все яйца в кучку собираются. Слышал бы ты, как он орет.

— Но дело-то в маленьких людях, Бук, в тех, кто за двадцать пять баксов в неделю вкалывает, кто все бросил, чтобы газета выходила. У которых подметки картонные. Кто на полу спит.

— Маленьких людей всегда в очко вдувают, Палмер. В истории всегда так.

— Ты говоришь, как Монго.

— Монго обычно бывай прав, хоть он и сукин сын.

Мы еще немного поговорили, и все закончилось.

В тот вечер на работе ко мне подошел черный верзила.

— Эй, братан, я слыхал, твоя газета накрылась.

— Точно, братан, а ты-то где слыхал?

— В «Л.-А. Таймс», первая страница второй тетрадки. Вот они радуются, наверно.

— Наверно.

— Нам ваша газета нравилась, чувак. И твоя колонка тоже. Настоящий крутняк.

— Спасибо, братан.

В обеденный перерыв (10:24 вечера) я вышел и купил «Л.-А. Таймс». Перешел с нею через дорогу в бар, взял себе кружку пива за доллар, зажег сигару и подошел к тому столику, где светлее:

РАСКРЫТАЯ ШАХНА ЗАКРЫВАЕТСЯ

«Раскрытая Шахна», вторая крупнейшая подпольная газета Лос-Анджелеса, перестала выходить, сообщила в четверг ее редакционная коллегия. Газета не дожила 10 недель до своей второй годовщины.

«Крупные долги, проблемы с распространением и 1000-долларовый штраф за непристойность по приговору суда в октябре месяце способствовали распаду газеты», — заявил Майк Энгел, ответственный секретарь газеты. По его оценкам, последний тираж газеты составил 20 000 экземпляров.

Однако Энгел и другие члены редколлегии убеждены, что «Раскрытая Шахна» могла бы продолжать выходить, если бы не решение о закрытии, принятое Джо Хайанзом, ее 35-летним владельцем и главным редактором.

Когда сотрудники прибыли в среду утром в редакцию газеты (Мелроуз-авеню, д. 4369), они обнаружили записку Хайанза, которая, в частности, гласила:

«Газета уже выполнила свою художественную миссию. В политическом же смысле она все равно никогда не была эффективна. То, что происходило на ее страницах в последнее время, — ничем не лучше того, что мы печатали год назад.

Как художник, я вынужден отвернуться от работы, которая не становится лучше… несмотря даже на то, что это творение моих собственных рук, и на то, что она приносит хлеб (деньги)».

Я допил кружку и отправился на свою государственную службу…

Через несколько дней у себя в почтовом ящике я обнаружил записку:

10:45 утра, понедельник.

Хэнк!

Сегодня утром в почтовом ящике я нашел записку от Черри Хайанз. (Меня не было дома все воскресенье и ночь на понедельник.) Она говорит, что дети у нее, она болеет и у нее крупные неприятности по адресу Даглас-стрит, ――――. Я не могу найти Даглас-стрит на этой ебаной карте, но хотел, чтоб ты знал про записку.

Барни

Пару дней спустя зазвонил телефон. Не тетка в течке. Барни.

— Эй, Джо Хайанз в городе.

— Мы с тобой — тоже, — ответил я.

— Джо вернулся к Черри.

— Вот как?

— Они собираются переезжать в Сан-Франциско.

— Давно пора.

— Газета для хиппи провалилась.

— Ага. Прости, что у меня не вышло. Надрался.

— Нормально. Но послушай, мне сейчас одну статью заказали. Как только закончу, хочу с тобой связаться.

— Зачем?

— У меня есть спонсор с пятьюдесятью штуками.

— С пятьюдесятью?

— Ну. Реальные деньги. Ему не терпится. Хочет начать еще одну газету.

— Держи меня в курсе, Барни. Ты мне всегда нравился. Помнишь, как мы с тобой закиряли у меня в четыре, проговорили всю ночь и закончили только в одиннадцать утра?

— Ага. Дьявольская ночка была. Хоть ты и старик, но кого хочешь перепьешь.

— Ну.

— Как только я эту херню закончу, дам тебе знать.

— Ага. Держи связь, Барни.

— Буду. А ты тем временем просыхай.

— Конечно.

Я сходил в сортир и прекрасно просралси по пиву. Потом лег в постель, сдрочил и заснул.

Жизнь и смерть в благотворительной палате

«Скорая» была переполнена, но мне нашли место на самом верху, и мы двинулись. Я блевал кровью в больших количествах и боялся, что наблюю на тех, кто ниже. Мы ехали и слушали сирену. Звучала она в отдалении, будто и не от нашей кареты. Мы ехали в окружную больницу — все вместе. Бедные. Объекты благотворительности. С каждым по отдельности что-то не так, и кое-кто оттуда уже не вернется. А общее только одно — мы все бедны, и шансов у нас немного. Нас упаковали, как кильку. Я и не знал, что в «скорую помощь» влезает столько людей.

— Господи боже мой, ох господи боже мой, — доносился до меня снизу голос черной тетки. — Вот уж не думала, что со МНОЙ так будет! Вот уж не думала, что такое будет, господи…

Я думал другое. Уже некоторое время я заигрывал со смертью. Не могу сказать, что мы с ней закадычные приятели, но знакомы неплохо. А в ту ночь она вдруг совсем на меня напрыгнула. Звоночки звенели и раньше: боль саблями тыкались мне в живот, но я не обращал внимания. Я считал себя крутым парнем, и боль для меня — просто невезуха; я ее игнорировал. Заливал ее сверху виски и продолжил заниматься своим делом. Мое дело — напиваться. Писки то меня и доконало: следовало держаться вина.

Нутряная кровь — не такая ярко-красная, как, скажем, из пореза на пальце. Кровь изнутри — темная, лиловая, почти черная и воняет хуже кала. Вся эта жизнетворная жидкость — и смердит похлеще пивного говна.

Подступал еще один рвотный спазм. Ощущение такое, как будто блюешь пищей, и, когда выходит кровь, становится легче. Но это лишь кажется… всякий извергнутый хлебок крови только ближе подводит тебя к Папе Смерти.

— Ох господи боже мой, вот уж не думала…

Кровь подступила, и я не стал выплевывать. Что делать-то? Друзей обольешь с верхотуры только так. Я держал кровь во рту, пытаясь что-нибудь придумать. «Скорая» свернула за угол, и кровь закапала у меня из уголков рта. Что ж, соблюдать приличия нужно даже при смерти. Я взял себя в руки, закрыл глаза и заглотил кровь обратно. Стало тошно. Но проблему я решил. Скорее бы мы куда-нибудь приехали, можно будет стравить следующую порцию.

Ни единой мысли о смерти у меня вообще-то не было; единственными мыслями были (была) вот какая: это ужасно неудобно, я больше не контролирую то, что происходит. Шансы сузились, тобой помыкают, как хотят.

«Скорая» доехала, я оказался на столе, и мне начали задавать вопросы: каково мое вероисповедание? где я родился? не задолжал ли я округу $$$ за предыдущие визиты в их больницу? когда я родился? родители живы? женат? ну и прочее, сами знаете. С человеком беседуют, будто он в полном здравии; даже виду не подают, что подыхаешь. И явно не торопятся. Успокаивать-то оно успокаивает, но они так поступают не поэтому: им просто скучно и совершенно наплевать, подохнешь ты, взлетишь или перднешь. Хотя нет, последнее им бы не понравилось.

Потом я оказался в лифте, и дверь открылась в какой-то, видимо, темный погреб. Меня выкатили. Положили на кровать и ушли. Непонятно откуда возник санитар и дал мне маленькую белую пилюлю.

— Примите, — сказал он.

Я ее проглотил, он дал мне стакан воды и испарился. Милосерднее со мной не поступали уже давно. Я откинулся на подушку и обозрел то, что меня окружало. 8 или десять кроватей, все заняты американцами мужского пола. У каждого на тумбочке — жестяное ведерко с водой и стакан. Простыни вроде чистые. Там было очень темно и холодно — в точности как в подвале многоквартирного дома. Горела одна-единственная маленькая лампочка без плафона. Рядом лежал здоровенный мужик, старый, далеко за полтинник, но какой же он был огромный; хотя большую часть его огромности составляло сало, он казался очень сильным. К кровати его пристегнули ремнями. Он смотрел прямо вверх и разговаривал с потолком.

— …а такой славный мальчуган был, чистенький славненький мальчуган, работа ему нужна была, говорит: работа нужна, а я говорю: «Ты мне нравишься, парнишка, нам нужен хороший жарщик, хороший честный жарщик, а я честных по лицу узнаю, парнишка, я характер по лицу могу сказать, будешь работать со мной и моей женой, и хоть всю жизнь тут работай, парнишка…» — а он говорит: «отлично, сэр» — вот так прям и сказал, и вроде доволен был, что такая работа ему перепала, а я говорю: «Марта, мы себе хорошего мальчика нашли, славного аккуратного мальчика, он в кассу не будет лапы запускать, как остальные мерзавцы эти». Значит, выхожу я и закупаю кур, хорошенько так кур закупаю. У Марты много чего из кур получается, она их как волшебной палочкой готовит. Полковник Сандерс[45] к ней и на 90 футов не подойдет. Пошел я и купил 20 кур на выходные. Хорошие выходные хотели себе устроить, специальный куриный день, 20 кур, значит, выхожу я и покупаю. Да мы бы Полковника Сандерса разорили. За такие хорошие выходные и 200 баксов чистой прибыли огрести можно. Мальчишка даже помог нам ощипать их и порезать — сам вызвался причем. У нас с Мартой своих детей нет. А мне парнишка по-настоящему уже нравился. В общем, Марта сварганила этих кур на заднем дворе, все приготовила… 19 разных блюд из курицы, у нас эти куры разве что из задницы не лезли. Парню оставалось только все остальное приготовить, типа бургеров там, стейков, ну и всего остального. С курами мы развязались. И ей-богу, здоровские выходные получились у нас. Вечер в пятницу, суббота, воскресенье. Парнишка работал хорошо, приятный к тому же. Обходительный такой. Шуточки смешные отпускал. Звал меня Полковником Сандерсом, а я его звал сынком. Полковник Сандерс и Сын — во как. Когда в субботу вечером закрылись, уработались мы как черти, но были довольны. Кур всех размели, к чертовой матери, до кусочка. Яблоку упасть негде было, люди ждали своей очереди за столик сесть, никогда раньше такого не видел. Я дверь запер, достал квинту хорошего виски, сели мы, усталые, но счастливые, пропустили по маленькой. Парнишка вымыл все тарелки, пол подмел. Говорит: «Ладно, Полковник Сандерс, завтра во сколько приходить?» Улыбается. Я говорю: в полседьмого утра, он свою кепку забирает и уходит. «Чертовски приятный мальчуган, Марта», — говорю я, подхожу к кассе выручку подсчитать. А касса — ПУСТАЯ! Правильно, я так и сказал: «Касса — ПУСТАЯ!» И ящик сигарный, с выручкой за два предыдущих дня, — его он тоже нашел. Такой аккуратненький мальчик… Не понимаю… Я ж сказал ему: хоть всю жизнь работай, так ему и скачал 20 кур… Уж Марта знает, как их готовить… А мальчонка этот, срань куриная, сбежал со всеми деньгами проклятущими, мальчонка этот…

Потом он заорал. Я слышал, как орут очень многие, но ни разу не слышал, чтобы орали так. Он привставал, натягивая ремни, и орал. Ремни чуть не лопались. Вся кровать дребезжала, рев его обрушивался на нас рикошетом от стен. Мужика совершенно скрутило агонией. Причем орал он не по чуть-чуть. Рев был долог, он длился. Потом затих. Мы — 8 или десять американцев мужского пола — вытянулись на кроватях, наслаждаясь тишиной.

Потом он заговорил снова:

— Такой славный мальчуган был, мне он понравился. Говорю ему: работай у нас хоть всю жизнь. Он еще шуточки отпускал, приятный такой, обходительный. Я пошел и купил 20 этих кур. 20 кур. За хорошие выходные можно 200 огрести. А у нас 20 кур было. Парнишка меня Полковником Сандерсом звал…

Я перегнулся за край кровати и срыгнул кровь…

На следующий день объявилась медсестра, выцепила меня и помогла перебраться на каталку. Я по-прежнему блевал кровью и был довольно слаб. Сестра вкатила меня в лифт.

Техник встал за свою машину. В живот мне ткнули каким-то острием и сказали стоять. У меня дрожали колени.

— Я слишком слабый, не могу летать, — ответил я.

— Стойте, и все, — сказал техник.

— Мне кажется, я не могу, сказал я.

— Стойте спокойно.

Я понял, что медленно заваливаюсь назад.

— Я падаю, — скачал и.

— Не падайте, — сказал он.

— Тихо стойте, — скачала сестра.

Я завалился. Как резиновый. Ударившись об пол, я ничего не почувствовал. Только легкость. Возможно, я и был нетяжелым.

— Ох, черт побери! — сказал техник.

Сестра помогла мне подняться и прислонила к машине, острие по-прежнему упиралось мне в живот.

— Я не могу стоять, — сказал я. — Я, наверно, умираю. Я не могу встать. Мне очень жаль, но встать я не могу.

— Стойте тихо, — сказал техник, — не падайте, и все.

— Стойте спокойно, — сказала сестра.

Я понял, что падаю. И завалился назад.

— Простите, — сказал я.

— Черт бы вас побрал! — завопил техник. — Я из-за вас две пленки запорол! А эти проклятые пленки денег стоят!

— Простите, — сказал я.

— Заберите его отсюда, — сказал техник.

Сестра помогла мне подняться и снова уложила на каталку. Мыча что-то себе под нос, вкатила меня в лифт, по-прежнему мыча.

Из подвала меня все же забрали и положили в большую палату, очень большую. В ней умирало человек, наверно, 40. Провода к кнопкам были обрезаны, и от медсестер и врачей нас отделяли громадные деревянные двери, толстые деревянные двери, с обеих сторон покрытые листами жести. На моей кровати закрепили бортики и попросили меня пользоваться подкладным судном, но подкладное судно мне не нравилось, особенно мне не нравилось блевать в него кровью, а еще меньше — срать туда. Если кто-нибудь когда-нибудь изобретет удобное и практичное подкладное судно, врачи и медсестры будут ненавидеть его до скончания веков и еще дольше.

Желание посрать у меня не убывало, но получалось не очень. Конечно, давали мне одно молоко, желудок был весь разодран, поэтому отправлять слишком много в жопу ему не слишком удавалось. Одна медсестра предложила мне жесткий ростбиф с полупроваренной морковкой и полумятой картошкой. Я отказался. Я знал, что им просто нужна свободная кровать. Как бы то ни было, желание посрать не проходило. Странно. Наступила уже вторая или третья ночь. Я был очень слаб. Мне удалось отстегнуть один бортик и выкарабкаться из постели. Я добрался до сральника и сел. Я тужился и сидел, и снова тужился. Потом встал. Ничего. Лишь водоворотик крови. Потом у меня в голове закружилась карусель, одной рукой я оперся на стену и стравил полный рот крови. Смыл за собой и вышел. На полдороге к кровати рот мой снова наполнился кровью. Я упал. Уже на полу я еще раз сблевал кровью. Даже не знал, что у людей внутри столько крови. Выпустил еще.

— Сукин ты сын, — заверещал мне со своей кровати какой-то старик, — заткнись, дай нам поспать хоть немного.

— Прости, товарищ, — смог сказать я и потерял сознание…

Медсестра рассердилась.

— Ты, сволочь, — сказала она. — Я же сказала тебе не опускать бортики. Жмурики ебаные, не смена от вас, а одно мучение!

— А у тебя пизда воняет, — сообщил я ей. — И место тебе в тихуанском борделе.

Она подняла мою голову за волосы и вмазала мне по левой щеке, а потом тылом ладони — по правой.

— Возьми свои слова обратно! — сказала она. — Возьми свои слова обратно!

— Флоренс Найтингейл[46], — сказал я. — Я тебя люблю.

Она положила мою голову на место и вышла из палаты. В этой даме был подлинный дух и пламя; мне понравилось. Я перекатился и лужу собственной крови, замочив пижаму. Пусть знает.

Флоренс Найтингейл вернулась с другой садисткой, они посадили меня на стул и отволокли на нем через всю палату до кровати.

— Слишком много шума, будьте вы прокляты! — сказал старик. Не поспоришь.

Они водрузили меня обратно на кровать, и Флоренс поставила бортик на место.

— Сукин сын, — сказала она. — Сиди теперь, или в следующий раз я на тебя лягу.

— Отсоси у меня, — ответил я. — Отсоси перед уходом.

Она перегнулась через перильца и посмотрела мне в лицо. У меня очень трагическое лицо. Некоторых теток привлекает. Глаза ее были широко открыты и страстны и смотрели прямо в мои. Я стянул с себя простыню и поднял подол пижамы. Она плюнула мне в лицо и вышла…

Затем передо мной возникла старшая медсестра.

— Мистер Буковски, — сказала она, — мы не можем дать вам кровь. У вас нет кровяного кредита.

Она улыбнулась. Она сообщала, что мне позволят умереть.

— Ладно, — ответил я.

— Хотите увидеть священника?

— Зачем?

— На вашей медкарте значится, что вы католик.

— Я так записался.

— Почему?

— Раньше был. Если писать «нерелигиозен», всегда задают слишком много вопросов.

— Вы у нас проходите как католик, мистер Буковски.

— Слушайте, мне трудно разговаривать. Я умираю. Ладно, ладно, католик я, как скажете.

— Мы не сможем дать вам крови, мистер Буковски.

— Послушайте, мой отец работает на ваш округ. Мне кажется, у них есть программа сдачи крови. Окружной музей Лос-Анджелеса. Мистер Генри Буковски. Он терпеть меня не может.

— Мы проверим…

Что-то произошло с моими бумагами: их, похоже, отправили вниз, пока я валялся наверху. Врача я увидел только на четвертый день, а к этому времени они выяснили, что мой отец, который терпеть меня не может, — отличный парень, у него есть постоянная работа и пьющий сын при смерти и без работы, и этот отличный парень сдавал кровь в программу по сдаче крови, а поэтому ко мне прицепили бутылку и накачали этой кровью меня. 13 пинт крови и 13 пинт глюкозы без передышки. У медсестры кончились места, куда можно иголку втыкать…

Один раз я проснулся: надо мной стоял священник.

— Отец, — сказал я. — Уходите, пожалуйста. Я могу умереть и без этого.

— Ты хочешь, чтобы я ушел, сын мой?

— Да, Отец.

— Ты утратил веру?

— Да, я утратил веру.

— Единожды католик — католик всегда, сын мой.

— Чушь собачья, Отец.

Старик на соседней койке вымолвил:

— Отец, Отец, давайте я с вами поговорю. Поговорите со мной, Отец.

Священник отошел к нему. Я ждал смерти. Вы отлично, епть, знаете, что я тогда не умер, иначе я б вам этого сейчас не рассказывал…

Меня перевезли в палату с черным парнем и белым парнем. Белому каждый день приносили свежие розы. Он их выращивал — на продажу цветочницам. Правда, теперь он уже не выращивал никаких роз. А черного парня прорвало, как и меня. У белого же было плохо с сердцем, очень плохо с сердцем. Мы валялись, и белый парень рассказывал, как разводить розы, как их выращивать, как ему сигаретка сейчас бы не помешала, господи, как же сигаретку бы сейчас. Блевать кровью я уже перестал. Теперь я лишь срал кровью. Такое чувство, что выкарабкался. Я только что опустошил еще одну пинту крови, и иголку из меня вынули.

— Я достану тебе покурить, Гарри.

— Господи, спасибо, Хэнк.

Я встал с кровати.

— Денег дай.

Гарри дал мне мелочи.

— Он сдохнет, если покурит, — сказал Чарли. Чарли — это черный парень.

— Херня, Чарли, пара затяжек еще никому не вредила.

Я вышел из палаты и двинулся по коридору. В вестибюле приемного покоя стоял сигаретный автомат. Я купил пачку и вернулся. Потом мы с Чарли и Гарри просто лежали и покуривали. То было утром. Около полудня зашел врач и прицепил к Гарри машинку. Машинка плевалась, пердела и ревела.

— Вы ведь курили, не так ли? — спросил врач.

— Нет, доктор, честное слово, не курил.

— Кто из вас купил ему сигареты?

Чарли смотрел в потолок. Я смотрел в потолок.

— Выкурите еще хоть одну сигарету — и вы покойник, — сказал врач.

Потом забрал машинку и вышел. Только закрылась дверь, я выудил пачку из-под подушки.

— Дай одну, а? — попросил Гарри.

— Ты слышал, что сказал доктор, — сказал Чарли.

— Ага, — подтвердил я, выпуская гондон прекрасного сизого дыма, — ты слышал, что доктор сказал: «Выкурите еще хоть одну сигарету — и вы покойник».

— Лучше сдохнуть счастливым, чем жить в мучениях, — ответил Гарри.

— Я не могу нести ответственность за твою смерть, Гарри, — сказал я. — Я передам эти сигареты Чарли, и, если ему захочется, он тебе даст.

И я перекинул пачку Чарли, чья кровать стояла в центре.

— Ладно, Чарли, — произнес Гарри, давай сюда.

— Не могу, Гарри, я не могу тебя убить, Гарри.

Чарли снова перекинул пачку мне.

— Давай же, Хэнк, дай покурить.

— Нет, Гарри.

— Ну пожалуйста, прошу тебя, мужик, ну хоть разок затянуться, хоть разок!

— Ох, да на здоровье!

И я кинул ему всю пачку. Рука его дрожала, пока он вытаскивал сигарету.

— У меня спичек нет. У кого спички?

— На здоровье, — сказал я.

И кинул ему спички…

Пришли и подцепили меня еще к одной бутылке. Минут через десять прибыл мой отец. С ним была Вики — такая пьянющая, что едва держалась на ногах.

— Любименький! — выговорила она. — Любовничек!

Ее мотнуло на спинку кровати.

Я посмотрел на старика.

— Сукин ты сын, — сказал я ему, — можно было и не тащить ее сюда в таком состоянии.

— Любовничек, ты что, меня видеть не хочешь, а? А, любовничек?

— Я тебя предупреждал, чтобы ты не связывался с такой женщиной.

— У нее нет денег. Ты, сволочь, ты специально купил ей виски, напоил и притащил сюда.

— Я говорил, что она тебе не пара, Генри. Я тебе говорил, что она дурная женщина.

— Ты меня что, больше не любишь, любовничек?

— Убери ее отсюда… НУ? велел я старику.

— Нет-нет, я хочу, чтобы ты видел, что у тебя за женщина.

— Я знаю, что у меня за женщина. А теперь убери ее отсюда, или, господи помоги мне, я вытащу сейчас эту иголку и надаю тебе по заднице!

Старик вывел ее. Я отвалился на подушку.

— Вот это краля, — сказал Гарри.

— Я знаю, — ответил я. — Я знаю…

Я прекратил срать кровью, мне вручили список того, что можно есть, и сказали, что первый же стакан меня убьет. Также мне сообщили, что без операции я умру. У меня произошел ужасный спор с врачихой-японкой насчет операции и смерти. Я сказал:

— Никаких операций, — а она вышла, в негодовании тряся задницей.

Когда я выписывался, Гарри был еще жив, сосал свои сигареты.

Я вышел на солнышко — попробовать, как оно. Оно было здорово. Мимо ездило уличное движение. Тротуар — такими обычно и бывают тротуары. Я решал, сесть ли мне на автобус или позвонить кому-нибудь, чтобы приехали и меня забрали. Зашел позвонить. Но сперва сел и закурил.

Подошел бармен, и я заказал бутылку пива.

— Что нового? — спросил он.

— Да ничего особенного, — ответил я.

Он отошел. Я нацедил пива в стакан, потом некоторое время его рассматривал, а потом залпом хватанул сразу половину. Кто-то сунул монетку в музыкальный автомат, и у нас заиграла музыка. Жить стало чуточку лучше. Я допил стакан, налил себе еще: интересно, а пиписька у меня когда-нибудь еще встанет? Я оглядел бар: женщин нет. Раз так, остается только одно: я взял стакан и осушил его до дна.

День, когда мы говорили о Джеймсе Тёрбере

Везенья у меня убыло — ну, или таланту пришли кранты. Хаксли или кто-то из его персонажей, кажется, сказал в «Контрапункте»: «В двадцать пять гением может быть любой; в пятьдесят для этого требуется что-то сделать». Ну вот, а мне сорок девять, все ж не полтинник — нескольких месяцев не хватает. И картины мои не шевелятся. Правда, вышла недавно книжонка стихов: «Небо — Величайшая Пизда», — за которую я четыре месяца назад получил сотню долларов, а теперь эта штуковина — коллекционная редкость, у продавцов редких книг значится в каталогах по двадцать долларов за экземпляр. А у меня даже ни одной своей не осталось. Друг украл, когда я пьяный валялся. Друг?

Удача мне изменила. Меня знали Жене, Генри Миллер, Пикассо и так далее и тому подобное, а я не могу даже посудомойкой устроиться. В одном месте попробовал, но продержался всего ночь с бутылкой вина. Здоровая жирная дама, одна из владелиц, провозгласила:

— Да ведь этот человек даже не знает, как мыть тарелки! — И показала мне как: одна часть раковины — в ней какая-то кислота — так вот, туда сначала складываешь тарелки, потом переносишь их в другую, где мыльная вода.

Меня в тот же вечер и уволили. А я тем временем выпил две бутылки вина и сожрал полбараньей ноги, которую оставили прямо у меня за спиной.

В каком-то смысле, ужасно закончить полным нулем, но больнее всего было оттого, что в Сан-Франциско жила моя пятилетняя дочка, единственный человек в мире, которого я любил, которому я был нужен — а также нужны башмачки, платьица, еда, любовь, письма, игрушки и встречи время от времени.

Мне приходилось жить с одним великим французским поэтом, который теперь обитает в Венеции, штат Калифорния, и этот парень работал на оба фронта — то есть ебал как женщин, так и мужчин, и его ебали как женщины, так и мужчины. У него были симпатичные прихваты, и высказывался он всегда с юмором и блеском. И носил паричок, который постоянно соскальзывал, так что за беседой его приходилось все время поправлять. Он говорил на семи языках, но когда я был рядом, приходилось изъясняться на английском. Причем на каждом говорил, как на родном.

— Ах, не беспокойся, Буковски, — улыбался он, бывало, — я о тебе позабочусь!

У него был член в двенадцать дюймов, когда вялый, и поэт возникал в некоторых подпольных газетах, когда только приехал и Венецию, с анонсами и рецензиями на свою поэтическую мощь (одну рецензию написал я), и некоторые подпольные газеты напечатали фотографию великого французского поэта — в голом виде. В нем было футов пять росту, волосы росли у него и на груди, и на руках. Волосы покрывали ею целиком, от шеи до яиц — черная с проседью, вонючая плотная масса, — и посередине фотографии болталась эта чудовищная штука с круглой головкой, толстая: бычий хуй на оловянном солдатике.

Французик был одним из величайших поэтов столетия. Он только сидел и кропал свои говенные бессмертные стишата, причем у него было два или три спонсора, присылавших ему деньги. А кто бы не повелся (?): бессмертный хуй, бессмертные стихи. Он знал Корсо, Берроуза, Гинзберга, Каджу[47]. Знал всю эту раннюю гостиничную толпу[48], которая жила в одном месте, ширялась вместе, еблась вместе, а творила порознь. Он даже встретил как-то Миро и Хэма, идущих по проспекту, причем Миро нес за Хэмом его боксерские перчатки, и направлялись они на какое-то поле боя, где Хэм надеялся вышибить из кого-то дерьмо. Конечно же, они нее знали друг друга и притормаживали на минутку отслюнить друг другу чутка блистательной чуши своих побрехушек.

Бессмертный французский поэт видел, как Берроуз ползает по полу у Б. «вусмерть пьяный».

— Он напоминает мне тебя, Буковски. У него нет фасада. Пьет, пока не рухнет, пока глаза не остекленеют. А в ту ночь он ползал по ковру уже не в силах подняться, потом взглянул на меня снизу и говорит: «Они меня наебали! Они меня напоили! Я подписал контракт. Я продал все права на экранизацию „Обеда нагишом“ за пятьсот долларов[49]. Вот говно, уже слишком поздно!»

Берроузу, само собой, повезло — опцион выдохся, а пятьсот долларов остались. Меня с некоторыми вещами подловили пьяным на пятьдесят, со сроком два года, а потеть мне еще оставалось полтора. Так же подставили и Нелсона Олгрена — «Человек с золотой рукой»[50]; заработали миллионы, а Олгрену досталась шелуха ореховая. Он был пьян и не прочел мелкий шрифт.

Меня хорошенько сделали на правах к «Заметкам старого козла»[51]. Я был пьян, и они привели восемнадцатилетнюю пизду в мини по самые ляжки, на высоких каблуках и в длинных чулочках. А я жопку себе уже два года урвать не мог. Ну и подписал себе пожизненное. А через ее вагину б, наверное, на грузовом фургоне проехал. Но этого я так и не узнал наверняка.

Поэтому вот он я — выпотрошен и выброшен, полтинник, удача кончилась, талант иссяк, даже разносчиком газет устроиться не могу, даже дворником, посудомойкой, а французский поэт, бессмертный этот, у себя постоянно что-то устраивает — к нему все время ломятся парни и девки. А квартира какая у него чистая! Сортир выглядит так, будто туда никто никогда не срал. Весь кафель сверкает белизной, и коврики пухлые и пушистые повсюду. Новые диваны, новые кресла. Холодильник сияет, как здоровенный сумасшедший зуб, по которому возили щеткой, пока он не завопил. До всего, всего абсолютно дотронулась нежность не-боли, не-беспокойства, будто никакого мира снаружи вообще нет. А между тем все знают, что сказать, что сделать, как себя вести — таков кодекс — без лишнего шума и без лишних слов: грандиозные оглаживания, отсасывания и пальцы в задницу и куда ни попадя. Мужчинам, женщинам и детям включая. Мальчикам.

К тому же всегда имелся большой кокс. Большой гарик. И пахтач. И шана. Во всех видах.

Тихо творилось Искусство, все нежно улыбались, ждали, затем творили. Уходили. Потом опять возвращались.

Были даже виски, пиво, вино для такого быдла, как я, — сигары и дурогонство прошлого.

Бессмертный французский поэт продолжал свои кунштюки. Вставал рано и давай себе делать всякие упражнения йогов, а потом становился и рассматривал себя в зеркале в полный рост, смахивал крошечные бисеринки пота, в самом конце же опускал руку и ощупывал свой гигантский хуй с яйцами — всегда приберегал хуй с яйцами напоследок, — приподнимал их, наслаждаясь, и отпускал: ПЛЮХ.

Примерно в этот миг я заходил в ванную и блевал. Выходил.

— Ты ведь на пол не попал, правда, Буковски?

Он не спрашивал: может, ты умираешь? Беспокоился лишь про свой чистый пол в ванной.

— Нет, Андрэ, я разместил всю рыготину в соответствующие каналы.

— Вот умница!

Потом, только чтобы выпендриться, зная, что мне паршивее, чем в семи преисподних, он шел в угол, становился на голову в своих ебаных бермудах, скрещивал ноги, смотрел на меня вверх тормашками и говорил:

— Знаешь, Буковски, если ты когда-нибудь протрезвеешь и наденешь смокинг, я тебе обещаю — только войдешь в комнату вот так одетым, все женщины до единой упадут в обморок.

— Я в этом не сомневаюсь.

Затем он делил легкий переворот, приземлялся на ноги.

— Позавтракать не желаешь?

— Андрэ, я не желаю позавтракать последние тридцать два года.

Затем в дверь стучали — легко, так нежно, будто какая-нибудь ебаная синяя птица крылышком постукивает, умирая, глоточек воды просит.

Как правило, за дверью оказывались два-три молодых человека с говенными на вид соломенными бороденками.

Обычно мужчины, хотя время от времени попадалась и девчонка, вполне миленькая, и мне никогда не хотелось сваливать, если там стояла девчонка. Но это у него было двенадцать дюймов в вялом состоянии плюс бессмертие. Поэтому свою роль я всегда знал.

— Слушай, Андрэ, что-то башка раскалывается… Я, наверно, схожу прогуляюсь по берегу.

— О нет, Чарльз! Да что ты, в самом деле!

И не успевал я дойти до двери, оглядывался — а она уже расстегивала Андрэ ширинку, а если у бермуд ширинки не было, они опадали на французские лодыжки, и девчонка хватала эти двенадцать дюймов в вялом состоянии — посмотреть, на что они способны, если их немножечко помучить. Андрэ же задирал ей платье на самые бедра, и палец его трепетал, пожирал, выискивал секрет дырки в зазоре ее узких, дочиста отстиранных розовых трусиков. Для пальца всегда что-нибудь отыскивалось: казалось бы, новая мелодраматическая дырка, или задница, или если, будучи мастером таких дел, он мог скользнуть в объезд или напрямую сквозь тугую отстиранную розовость, вверх, — и вот уже он разрабатывает пизду, отдыхавшую лишь каких-то восемнадцать часов.

Поэтому я всегда ходил гулять по пляжам. Всегда бывало так рано, что не приходилось наблюдать эту гигантскую размазню человечества — пущенную в расход, притиснутую друг к другу: тошнотные, квакающие твари из плоти, Лягушачьи опухоли. Не нужно было смотреть, как они гуляют или валяются своими кошмарными туловищами и проданными жизнями — без глаз, без голосов, без ничего — и сами того не знают, сплошное говно отбросов, клякса на кресте.

По утрам же, спозаранку, было вовсе не плохо, особенно среди недели. Все принадлежало мне, даже весьма уродливые чайки, что становились еще уродливее по четвергам и пятницам, когда начинали исчезать мешки и крошки, ибо для чаек это означало конец Жизни. Они никак не могли знать, что в субботу и воскресенье толпа снова понабежит со своими булочками от хот-догов и разнообразными сэндвичами. Ну-ну, подумал и, может, чайкам еще хуже, чем мне? Может.

Андрэ предложили устроить где-то чтения — в Чикаго, Нью-Йорке, Фриско, где-то — на один день, он поехал туда, а я остался дома один. Наконец смог сесть за машинку. И ничего хорошего из этой машинки не вышло. У Андрэ она работала почти идеально. Странно, что он такой замечательный писатель, а я — нет. Казалось, такой уж большой разницы между нами нет. Но отличие имелось: он знал, как одно слово подставлять к другому. Когда же за машинку садился я, белый листок бумаги просто пялился на меня. У каждого — свои разнообразные преисподние, у меня же — фора в три корпуса на поле.

Поэтому я пил все больше вина и ждал смерти. Андрэ уже был в отъезде пару дней, когда однажды утром, примерно в 10:30, в дверь постучали. Я ответил:

— Секундочку, — сходил в ванную, проблевался, прополоскал рот. «Лаворисом». Влез в какие-то шортики, потом надел один из шелковых халатов Андрэ. И только тогда открыл дверь.

Там стояли молодой парень с девчонкой. На ней были такая очень коротенькая юбочка и высокие каблуки, а нейлоновые чулки натягивались чуть ли не на самую задницу. Парень и парень, молодой, припудренный «Кашмирским букетом», — белая футболка, худой, челюсть отвисла, руки по бокам расставлены, будто сейчас разбежится и взлетит.

Девчонка спросила:

— Андрэ?

— Нет. Я Хэнк. Чарльз. Буковски.

— Вы ведь шутите, правда, Андрэ? — спросила девчонка.

— Ага. Я сам — шутка, — ответил я.

Снаружи слегка моросило. Они стояли под дождиком.

— Ладно, в общем, заходите, чего мокнуть?

— Вы точно Андрэ! — сказала эта сучка. — Я узнаю вас, этому древнему лицу, наверное, уже лет двести!

— Ладно, ладно, — сказал я. — Заходите. Я Андрэ.

У них с собой были две бутылки вина. Я сходил на кухню за штопором и стаканами. Разлил на троих. Я стоял, пил вино, запускал глаз ей под юбочку, а парень вдруг протянул руку, расстегнул мне ширинку и принялся сосать мне член. И очень громко хлюпал при этом. Я потрепал его по макушке и спросил девчонку:

— Тебя как зовут?

— Уэнди, — ответила она, — и я всегда восхищалась вашей поэзией, Андрэ. Мне кажется, вы — один из величайших поэтов, живущих на свете.

Парень продолжал разрабатывать свою тему, чмокая и чавкая, голова его ходила ходуном, словно совсем разум потеряла.

— Один из величайших? — спросил я. — А кто остальные?

— Один остальной, — ответила Уэнди, — Эзра Паунд.

— Эзра всегда на меня тоску нагонял, — сказал я.

— В самом деле?

— В самом деле. Слишком старается. Шибко серьезный, шибко ученый и в конечном итоге — лишь тупой ремесленник.

— А почему вы подписываете свои работы просто «Андрэ»?

— Потому что мне так хочется.

Парень уже расстарался вовсю. Я схватил его за голову, притянул поближе и разрядился.

Потом застегнулся, снова разлил на троих.

Мы сидели себе, разговаривали и пили. Не знаю, сколько это продолжалось. У Уэнди были прекрасные ноги, изящные тонкие лодыжки, она их все время скрещивала и покручивала ими, будто в ней что-то горело. В литературе они были действительно доки. Мы беседовали о разном. Шервуд Андерсон — «Уайнсбург» и все такое. Дос. Камю. Крейны, «Дикие»[52], Бронте; Бальзак, Тёрбер и так далее и тому подобное…

Мы выхлестали оба пузыря, я нашел еще что-то в холодильнике. Мы и над добавкой потрудились. Потом — не знаю. Я довольно-таки тронулся умом и стал цапать Уэнди за одежку — если ее можно так назвать. Углядел кусочек комбинашки и трусиков; затем порвал платье сверху, разорвал лифчик. Сграбастал титьку. Заполучил себе ее целиком. Она была жирной. Я ее целовал и сосал. Потом крутанул ее в кулаке так, что девка заорала, а когда она заорала, я воткнул свой рот в ее, и вопли захлебнулись.

Я разодрал ей платье со спины — нейлон, нейлоновые ноги колени плоть. Приподнял ее из кресла, содрал эти ее ссыкливые трусики и вогнал по самые нехочу.

— Андре, — сказала она. — О, Андрэ!

Я оглянулся: парень наблюдал за нами и дрочил, не вставая с кресла.

Я взял ее стоймя, но мы кружили по всей комнате. Я все вгонял и вгонял, и мы опрокидывали стулья, ломали торшеры. В какой-то момент я разлатал девчонку на кофейном столике, но почувствовал, как ножки под нами обоими трещат, и успел подхватить ее прежде, чем мы расплющили этот столик об пол.

— О, Андрэ!

Потом она вся затрепетала — раз, другой, точно на жертвенном алтаре. А я, зная, что она ослабела и бесчувственна, вообще не в себе, — я взял и всадил всю свою штуку в нее, точно крюк, придержал спокойно, эдак подвесил ее, словно обезумевшую рыбину морскую, навеки насаженную на гарпун. За полвека я кое-каким трюкам научился. Она потеряла сознание. Затем я отклонился назад и таранил, таранил ее, таранил, голова у нее подскакивала, как у чокнутой марионетки, задница тоже, и она кончила еще раз, вместе со мной, и, когда мы оба кончили, я, черт побери, чуть не подох. Мы оба, черт побери, чуть не кинулись.

Для того чтобы иметь кого-то встояк, их размеры должны определенным образом соотноситься с вашими. Помню, один раз я чуть не умер в детройтской гостинице. Попробовал стоя, но получилось не весьма. В том смысле, что она оторвала обе ноги от пола и обхватила меня ими. А значит, я держал двух человек на двух ногах. Так не годится. Мне хотелось все бросить. Я держал ее всю в двух точках — руками у нее под жопой и собственным хуем.

А она все повторяла:

— Боже, какие у тебя мощные ноги! Боже, да у тебя прекрасные, сильные ноги!

Это правда. Остаток меня — по большей части говно, включая мозги и все остальное. Но к телу моему кто-то прицепил огромные и мощные ноги. Чес-слово. Но тогда я чуть было в ящик не сыграл, на той поебке в детройтской гостинице, поскольку упор и движение хуем внутрь и наружу в такой позиции требуют особых навыков. Держишь вес двух тел. Все толчки, следовательно, должны передаваться на спину или хребет. А это грубый и убийственный маневр. В итоге мы оба кончили, и я просто куда-то ее отбросил. Выкинул на фиг.

Эта же, у Андрэ, — она держала ноги на полу, что позволяло мне всякие финты подкручивать — вращать, вонзать, тормозить, разгоняться, плюс вариации.

И вот я наконец ее прикончил. Позиция хуже некуда: брюки и трусы стекли на лодыжки. И я Уэнди отпустил. Не знаю, куда, нафиг, она свалилась — да и плевать. Только я нагнулся подтянуть трусы и брюки, как парень, пацан этот, подскочил и воткнул свой средний палец правой руки прямо и жестко мне в сраку. Я заорал, развернулся и заехал ему в челюсть. Он отлетел.

Затем я подтянул трусы и брюки и уселся в кресло; я пил вино и пиво, пылая от ярости, не произнося ни слова. Те наконец пришли в себя.

— Спокойной ночи, Андрэ, — сказал он.

— Спокойной ночи, Андрэ, — сказала она.

— Осторожнее, там ступеньки, — сказал я. — Они очень скользкие под дождем.

— Спасибо, Андрэ, — ответил он.

— Мы будем осторожнее, Андрэ, — ответила она.

— Любовь! — сказал я.

— Любовь! — в один голос ответили они.

Я закрыл дверь. Господи, как славно все-таки быть бессмертным французским поэтом!

Я зашел на кухню, отыскал хорошую бутылку французского вина, каких-то анчоусов и фаршированные оливки. Вынес все это в гостиную и разложил на шатком кофейном столике.

Начислил себе высокий бокал вина. Затем подошел к окну, выходившему на весь белый свет и на океан. Ничего так океан: делает себе дальше то, чем и раньше занимался. Я допил вино, налил еще, отъел немного от закуси — и устал. Снял одежду и забрался прямо на середину кровати Андрэ. Перднул, поглядел в окно на солнышко, прислушался к морю.

— Спасибо, Андрэ, сказал я. — Ничего ты все-таки парень.

И талант мой еще не иссяк.

Все великие писатели

она висела у Мейсона на телефоне.

— ага, ладно, это… слушай, я пьяный был. я не помню, ЧТО ИМЕННО я тебе сказал! может, правда, может, и нет! нет, я НЕ извиняюсь, я уже устал извиняться… ты — что? не будешь? ну так черт бы тебя побрал!

Генри Мейсон бросил трубку, снова шел дождь, даже под дождем с бабами какие-то заморочки, с ними вечно…

задребезжал звонок интеркома, он снял трубку.

— к вам мистер Бёркетт, некий Джеймс Бёркетт…

— ты ему не скажешь, что рукописи уже вернули? мы отправили их почтой вчера. весьма сожалеем и все такое.

— но он настаивает, хочет поговорить с вами лично.

— и ты не можешь от него отделаться?

— нет.

— ладно, зови его сюда.

куча проклятых экстравертов. хуже, чем торговцы одеждой, чем торговцы щетками, хуже, чем…

вошел Джеймс Бёркетт.

— присаживайтесь, Джимми.

— только близкие друзья зовут меня Джимми.

— присаживайтесь, мистер Бёркетт.

по первому же взгляду на Бёркетта было видно, что он ненормальный. великая любовь к себе окутывала его неоновой краской. и ничем ее не свести. даже правдой. такие не знают, что такое правда.

— слушьте, — сказал Бёркетт, прикуривая и улыбаясь вокруг своей сигареты, как темпераментная и оттяжная сучка. — как это вам мое барахло не понравилось? секретарша ваша говорит, вы все обратно отправили? чего это вы вздумали все обратно отправлять, а, чувак? как это — обратно отправили?

и мистер Бёркетт посмотрел ему в глаза, эдак прямо посмотрел ему в глаза, как бы упирая на то, что у него есть ДУША. однако надо ЛЮБИТЬ то, что делаешь, а это так трудно, и только мистер Бёркетт этого не сознавал.

— там не было ничего хорошего, Бёркетт, вот и все.

Бёркетт стукал сигаретой о пепельницу — теперь же он протаранил ею пепельницу, вбивая окурок в донышко и при этом выкручивая. потом закурил еще одну и, держа перед собой спичку, еще пылавшую, проговорил:

— слушь, чувак, не надо мне этого ДЕРЬМА тут вешать!

— вы кошмарно пишете, Джимми.

— я сказал, только мои ДРУЗЬЯ зовут меня Джимми!

— вы говенно пишете, мистер Бёркетт, по нашему мнению, разумеется, и только по нашему мнению.

— слушь, чувак, я эти игры ЗНАЮ! ПОДСОСЕШЬ как надо — и тебя приняли! только ПОДСОСАТЬ надо! а я не СОСУ, чувак! моя работа сама за себя говорит!

— это уж точно, мистер Бёркетт.

— если б я был жидом, или педиком, или комми, или черномазым, все было бы схвачено, чувак, я бы прошел.

— у меня вчера был черный писатель, который сказал, что, если бы кожа у него была белой, он бы стал миллионером.

— ладно, а педики?

— некоторые педики пишут довольно неплохо.

— как Жене, а?

— как Жене.

— хуй сосать надо, значит, а? я должен писать о том, как сосут хуй, а?

— я этого не говорил.

— слушь, чувак, мне только немного рекламы надо. немного рекламы — и я пойду, народ ПОЛЮБИТ меня! им только УВИДЕТЬ надо мои вещи!

— послушайте, мистер Бёркетт, мы о деле говорим. если б мы печатали каждого писателя, кто потребует, потому что у него великие вещи, мы бы долго не протянули. приходится высказывать суждения. если мы слишком часто будем ошибаться, нам конец. проще некуда. мы печатаем хорошие произведения, которые продаются, и плохие произведения, которые продаются. мы на рынке. мы не занимаемся благотворительностью и, честно говоря, нас не слишком заботит улучшение души или исправление мира.

— но мои вещи ПОЙДУТ, Генри…

— «мистер Мейсон», пожалуйста! только мои друзья…

— вы что пытаетесь — ОБОСРАТЬ меня?

— слушайте, Бёркетт, вы настырный. настырный вы будь здоров. вам бы швабрами торговать, или страховками, или еще чем.

— а что с моими вещами не так?

— нельзя быть настырным и писать одновременно. так мог только Хемингуэй, и даже он потом разучился писать.

— я в смысле, чувак, что тебе не нравится в моих вещах? в смысле, будь ОПРЕДЕЛЕННЕЕ! не надо мне говна никакого вешать про Хемингуэя, чувак!

— 1955.

— 1955? это в каком смысле?

— это в том смысле, что тогда вы были хороши, но иголку заело. вы до сих пор играете 1955 — снова и снова.

— черт, да жизнь есть жизнь, и я по-прежнему пишу о ЖИЗНИ, чувак! нет ничего другого! какого дьявола ты мне тут вешаешь?

Генри Мейсон испустил долгий медленный вздох и откинулся в кресле. художники нестерпимо тупы. и близоруки. если у них получалось, они верили в собственное величие, сколь бы плохи ни были. если у них не получалось, они все равно верили в собственное величие, сколь бы плохи ни были. если у них не получалось, виноват в этом всегда бывал кто-то другой. не потому, что у них нет таланта; сколько бы они ни воняли, они всегда верили в свой гений. они всегда могли предъявить Ван-Гога, Моцарта или пару дюжин других, кто сошел в могилу до того, как маленькие жопки им отлакировало Славой. однако на каждого Моцарта приходилось 50 000 несносных идиотов, которые, не переставая, изрыгали гниль. только лучшие бросали игру — вроде Рембо или Россини.

Бёркетт закурил еще одну сигарету и, снова держа перед собой горящую спичку, сказал:

— слушайте, вы же печатаете Буковски. а он прокис. сами же знаете, что он прокис. признай это, чувак! Буковски же прокис, а? правда?

— ну, прокис.

— он пишет ГОВНО!

— если говно продается, мы будем его продавать. послушайте, мистер Бёркетт, мы — не единственное издательство. попробовали бы кого другого? не принимайте наше суждение, и все.

Бёркетт встал.

— а толку-то, ёбть? вы все одинаковы! вам хорошая литература ни к чему, всему миру ни к чему НАСТОЯЩАЯ литература! да вы человека от мухи навозной отличить не сможете! потому что вы — дохлятина! ДОХЛЯТИНА, слышь? ВЫ ВСЕ, ПИЗДЮКИ, — ДОХЛЯТИНА! ИДИТЕ НА ХУЙ! ИДИТЕ НА ХУЙ! ИДИТЕ НА ХУЙ! ИДИТЕ НА ХУЙ!

Бёркетт швырнул тлевшую сигарету на ковер, развернулся, подошел к двери, ГРОХНУЛ ею и исчез.

Генри Мейсон встал, подобрал сигарету, сунул ее в пепельницу, сел, закурил свою. с такой работой хрена лысого бросишь курить, подумал он. откинулся на спинку кресла и затянулся: так приятно, что Бёркетт ушел, такие люди просто опасны — абсолютно безумны и злобны — особенно те, кто всегда пишет о ЛЮБВИ, или СЕКСЕ, или ЛУЧШЕМ МИРЕ. господи, господи. он выдохнул. задребезжал интерком.

он снял трубку.

— к вам некий мистер Эйнсуорт Хокли.

— чего ему надо? мы же отправили ему чек за ЗУД В ЯЙЦАХ И АТАСЫ В ОБЩАГЕ.

— он говорит, что у него есть новый рассказ.

— прекрасно. пусть оставит у тебя.

— он говорит, еще не написал.

— ладно, пусть план оставит. я посмотрю.

— он говорит, у него нет плана.

— так чего ж ему тогда надо?

— он хочет поговорить с вами лично.

— и ты не можешь от него отделаться?

— нет, он только таращится на мои ноги и скалится.

— так одерни же юбку, ради Христа!

— она слишком короткая.

— ладно, зови.

вошел Эйнсуорт Хокли.

— присаживайтесь, — сказал Мейсон.

Хокли присел. затем подскочил. закурил сигару.

Хокли носил с собой десятки сигар. он боялся стать гомосексуалистом. то есть он не знал, гомосексуалист он или нет, а потому все время курил сигары, считая, что это по-мужски и к тому же динамично, но все равно сомневался, в каком он лагере. ему казалось, что женщины ему тоже нравятся. такая неразбериха.

— послушайте, — сказал Хокли. — я только что сосал 36-дюймовый ХУЙ! гигантский!

— послушайте вы, Хокли, мы делом здесь занимаемся. я только что от одного психа избавился. вам чего от меня надо?

— я хочу у вас ХУЙ сосать, чувак! ВОТ чего я хочу!

— я бы воздержался.

в комнате уже висел толстый слой сигарного смога. пыхал Хокли что надо. он вскочил с кресла. походил вокруг. сел. вскочил с кресла, походил вокруг.

— я, наверное, схожу с ума, — сказал Эйнсуорт Хокли. — я постоянно думаю о хуе. я раньше жил с 14-летним пареньком. огромный ХУЙ! господи. ОГРОМНЫЙ! он однажды его прямо у меня перед носом отбил, никогда этого не забуду! а когда я учился в колледже, там парни по раздевалке ходили, типа крутые такие, знаете? а у одного ЯЙЦА висели до самых КОЛЕН! мы, бывало, звали его ВОЛЕЙБОЛИСТ ГАРРИ. так вот, когда ВОЛЕЙБОЛИСТ ГАРРИ кончал, детка, это был пиздец ВСЕМУ! будто взбитая сметана из шланга! а когда все высыхало… чувак, по утрам ему приходилось простыню бейсбольной битой выколачивать, шелупонь стряхивать, прежде чем в прачечную отдавить…

— вы полоумный, Эйнсуорт.

— я знаю, я знаю, я вам про то же САМОЕ! хотите сигару?

Хокли ткнул ему сигарой прямо в рот.

— нет-нет, спасибо.

— может, хотите у МЕНЯ отсосать?

— ни малейшего желания. ладно, чего вам надо?

— у меня есть идея такого рассказа, мужик.

— хорошо. напишите его.

— нет, я хочу, чтоб вы послушали.

Мейсон промолчал.

— ладно, — сказал Хокли. — вот.

он забегал вокруг, пуляясь дымом.

— космический корабль, да? 2 парня, 4 тетки и компьютер. и вот они рассекают по открытому космосу, понятно? дни, недели проходят. 2 парня, 4 тетки, компьютер. у теток уже все аж чешется. им хочется, понимаете? понятно?

— понятно.

— но знаете что?

— нет.

— два парня решают, что они гомосексуалисты, и начинают заигрывать друг с другом. на теток — ноль внимания.

— ага, это уже смешно. так и напишите.

— постойте, я еще не закончил, эти два парня заигрывают друг с другом. это омерзительно. нет. это не омерзительно! как бы там ни было, тетки подходят к компьютеру и открывают дверцы. и внутри компьютера — 4 ОГРОМНЫХ хуя с яйцами.

— безумно. пишите.

— постойте, постойте. но не успевают они и одного хуя цапнуть, как у машины появляются рты с жопами, и вся эта чертова механика пускается в оргию САМА С СОБОЙ. черт побери, вы можете себе такое вообразить?

— ладно, пишите. мне кажется, мы сможем это использовать.

Эйнсуорт зажег еще одну сигару, походил взад-вперед.

— как насчет аванса?

— нам кое-кто уже должен 5 рассказов и 2 романа. а от сроков отстает все больше и больше. если так будет продолжаться, он станет хозяином всей компании.

— тогда дайте мне половину, какого черта. полхуя лучше, чем никакого.

— когда мы получим рассказ?

— через неделю.

Мейсон выписал чек на $ 75.

— спасибо, детка, — сказал Хокли, — вы и теперь уверены, что нам не хочется друг у друга отсосать?

— уверен.

и Хокли ушел. Мейсон вышел к секретарше. ее звали Франсин.

Мейсон взглянул на ее ноги.

— это платье — довольно короткое, Франсин.

он не отрывал взгляда.

— такой стиль сейчас, мистер Мейсон.

— зови меня Генри. мне кажется, я никогда раньше не видел таких коротких платьев.

— они становится все короче.

— у всех, кто сюда заходит, от тебя встает. а потом они идут ко мне в кабинет и несут ахинею как полоумные.

— ох да ладно вам, Генри.

— даже у меня от тебя встает, Франсин.

та хихикнула.

— давай, пошли пообедаем, — сказал он.

— но вы же никогда не приглашали меня на обед.

— ах, так есть кто-то еще?

— о нет. но сейчас же только пол-11-го.

— какая, к дьяволу, разница? я внезапно проголодался. очень проголодался.

— ладно, тогда секундочку.

Франсин извлекла зеркальце, поиграла с ним немножко, затем они оба встали и вышли к лифту. в лифте они ехали совершенно одни. по пути вниз он сграбастал Франсин и поцеловал. пахла она малиной с незначительным привкусом кариеса. он даже облапал ей одну ягодицу. Франсин для проформы посопротивлялась, слегка прижимаясь к нему.

— Генри! я прям не знаю, какая муха вас укусила! — хихикнула она.

— я всего лишь мужчина.

в вестибюле стоял киоск, где торговали конфетами, газетами, журналами, сигаретами, сигарами…

— одну минуточку, Франсин.

Мейсон купил 5 сигар, огромных. закурил и выпустил гигантский фонтан дыма. они вышли на улицу, ища, где бы поесть. дождь перестал.

— вы обычно курите перед обедом? — спросила она.

— и перед, и после, и между.

Генри Мейсон чувствовал себя так, будто совсем немножко сходит с ума. писатели эти. да что же это с ними такое?

— эй, вот неплохое местечко!

он придержал дверь, и Франсин вошла. он — за ней.

— Франсин, как же мне нравится твое платье!

— правда? ой, спасибо! у меня есть целая дюжина похожих.

— правда?

— умм-гумммм.

Мейсон отодвинул ей стул и смотрел на ее ноги, пока она садилась. потом сел сам.

— господи, я проголодался. венерки из головы не идут — интересно почему?

— я думаю, вы хотите меня выебать.

— ЧТО?

— я сказала: «я думаю, вы хотите меня выебать».

— а.

— я вам это позволю. я думаю, вы очень славный человек, очень милый, в самом деле.

подошел официант и разогнал сигарный дым папками с меню. одну вручил Франсин, одну — Мейсону. и стал ждать. и у него вставал. ну почему некоторым достаются такие куколки, а он вручную отбивать должен? официант принял у них заказ, все записал, прошел но вращающиеся двери, передал заказ повару.

— эй, — сказал повар, — это у тебя там что?

— ты о чем?

— о том, что у тебя рог вырос! спереди! ко МНЕ с этой штукой даже не приближайся!

— да это ерунда.

— ерунда? этой ерундой кого-нибудь убить можно! иди под холодный кран его засунь! смотреть противно!

официант зашел в мужскую уборную. некоторым так все девки достаются. а он — писатель. у него полный чемодан рукописей. 4 романа, 40 рассказов, 500 стихов. ни шиша не опубликовано. паршивый мир. таланта распознать не могут. принижают талант всячески. «связи» им, видишь ли, подавай. паршивый хуесосный мир. обслуживаешь целыми днями этих дурацких людишек.

официант извлек член, водрузил на раковину и начал плескать на него холодной водой.

Совокупляющаяся русалка из Венеции, штат Калифорния

Бар уже закрылся, им еще до меблирашек тащиться, а тут на тебе — катафалк прямо на улице, где Желудочная Больница стоит.

— Мне кажется, сегодня — ТА САМАЯ ночь, — сказал Тони. — Я уже в крови это чую, вот те крест!

— Какая та самая ночь? — переспросил Билл.

— Смотри, — сказал Тони. — Мы уже хорошо выучили расписание. Давай стырим одного! Какого хуя? Или кишка тонка?

— Ты чё, с дуба рухнул? Думаешь, я зассал, потому что этот морячок надавал мне по сраке?

— Я этого не говорил, Билл.

— Да ты сам ссыкло! Да я тебе вломлю как нефиг делать…

— Ага. Я знаю. Я не про это. Я в смысле, давай жмурика стырим прикола ради.

— Ёбть! Да хоть ДЕСЯТЬ жмуриков!

— Постой. Ты сейчас назюзюкался. Давай подождем. Мы знаем расписание. Мы знаем, как они работают. Мы ж каждую ночь следили.

— А ты, значит, не назюзюкался, а? Да у тебя иначе бы ОЧКО взыграло!

— Тихо ты! Смотри! Нот идут. И жмурик с ними. Бедолага какой нибудь. Смотри, простыню ему на голову натянули. Грустно.

— Да смотрю я, смотрю. Еще как грустно…

— Ладно, мы знаем расписание: если жмурик только один, они его закидывают, перекуривают и уезжают. А если двое, дверцы в катафалке они оба раза не станут запирать. Настоящие четкие мальчонки. Им все это обрыдло. Если жмурика два, одного они оставляют на каталке за машиной, заходят внутрь и вывозят второго, а потом обоих закидывают. Мы сколько ночей за ними наблюдали?

— Фиг знает, — ответил Билл. — Шестьдесят уж точно.

— Ладно, вот у них один жмурик уже есть. Если сейчас вернутся за вторым, этот — наш. Не обосрешься, если они сейчас за вторым пойдут?

— Обосрусь? Да у меня кишка потолще твоей!

— Ладно, тогда смотри. Сейчас узнаем… Оп-ля, поехали! За вторым пошли! — сказал Тони. — Хватаем?

— Хватаем, — ответил Билл.

Они рванули через дорогу и схватили труп за голову и ноги. Тони досталась голова — прискорбный отросток, туго обмотанный простыней, — а Билл держал пятки.

Потом они неслись по улице, и чистая белая простыня развевалась на трупе по ветру: иногда проглядывала лодыжка, иногда — локоть, иногда — полная ляжка, а затем они взбежали по парадным ступенькам меблированных комнат, допыхтели до двери, и Билл сказал:

— Господи ты бож мой, у кого ключ? Меня трясет чего-то!

— У нас мало времени. Эти уроды скоро второго жмурика вынесут! Кидай его в гамак! Быстро! Надо этот чертов ключ найти!

Они швырнули труп в гамак. И тот раскачивался в лунном свете — взад-вперед, взад-вперед.

— А может, назад отнесем? — спросил Билл. — Господи боженька, царица небесная, назад его что, нельзя?

— Времени нет! Слишком поздно! Нас засекут. ЭЙ! ПОГОДИ! — вдруг завопил Тони. — Я ключ нашел!

— СЛАВА ТЕ ГОСПОДИ!

Они отперли дверь, сгребли эту штуку с гамака и помчались вверх по лестнице. У Тони комната ближе. Второй этаж. Труп довольно гулко стукался о стену и перила.

Они дотащили его до двери Тони и разложили на полу, пока Тони нашаривал в карманах второй ключ. Потом дверь открылась, они плюхнули труп на кровать, зацепили в холодильнике галлон дешевого мускателя, хлопнули по полстакана, возобновили, вернулись в спальню, уселись и посмотрели на труп.

— Как думаешь, нас кто-нибудь видел? — спросил Билл.

— Если кто видел, сюда бы, наверно, уже легавых понабежало.

— А как думаешь, район обыскивать будут?

— Каким образом? Ломиться в двери в такое время и спрашивать: «Нет ли у вас покойника, случайно?»

— Блин, наверно, ты прав.

— Конечно прав, — ответил Тони, — но все равно интересно, каково было парням: приходят, а тела нет. Весело, наверно.

— Ага, — подтвердил Билл, — наверно.

— Ладно, весело или нет, но жмурик у нас. Во какой, на кровати валяется.

Они посмотрели на штуку под простыней, выпили еще.

— Интересно, он сколько уже труп?

— Недолго, наверно, я так думаю.

— А интересно, когда они застывать начинают? А воняют когда?

— Этот ригор-мортис не сразу бывает, я думаю, — сказал Тони. — А вонять начнет довольно скоро. Как мусор в раковине. Мне кажется, кровь им только в морге спускают.

И вот два алкаша глотали себе мускатель и дальше; временами даже забывали о трупе и беседовали о другом, смутном и важном, даже не умея толком выразить мысли. Затем беседа неизменно вращалась к покойнику.

Тело лежало на месте.

— Чего с ним будем делать? — спросил Билл.

— Поставим в чулан, когда застынет. Когда несли, у него все еще болталось. Вероятно, полчаса назад умер или около того.

— Так, ладно, ставим в чулан. А что дальше будем делать, когда вонять начнет?

— Я об этом еще не подумал, — ответил Тони.

— Так подумай, — сказал Билл, начисляя себе щедрой рукой.

Тони попытался подумать.

— А ведь знаешь, мы же в тюрьму за это сесть можем. Если нас поймают.

— Ну дак. И?

— Н-ну, мне кажется, мы сделали ошибку, только уже поздно.

— Слишком поздно, — отозвался Билл.

— Поэтому, — подытожил Тони, щедро начисляя себе, — раз уж мы с этим жмуриком тут застряли, можно хоть поглядеть на него.

— Поглядеть?

— Ну, поглядеть.

— А очко не взыграет? — осведомился Билл.

— Фиг знает.

— Ссышь?

— Ну. Меня к такому не готовили, — сказал Тони.

— Хорошо. Ты тянешь простыню, — решил Билл, — только сперва мне налей. Наливай, а потом тяни.

— Ладно, — согласился Тони.

Наполнил стакан Билла. Подошел к кровати.

— Ну все, — скачал Тони, — ПОЕХАЛИ!

И содрал с тела простыню через голову. Глаз он не открывал.

— Боже ПРАВЕДНЫЙ! — произнес Билл. — Это же баба! Молодая!

Тони открыл глаза.

— Ага. Была молодой. Господи, ты посмотри на эти волосы, светлые, аж задницу прикрывают. Но УМЕРЛА! Кошмарно и окончательно умерла, навсегда. Вот невезуха! Я такого не понимаю.

— Как ты думаешь, ей сколько было?

— Да не похожа она на мертвую, — сказал Билл.

— Тем не менее.

— Посмотри только, какие сиськи! Какие ляжки! Какая пизда!. Во пизда: по-прежнему как живая!

— Ага, — сказал Тони. — Про пизду знаешь, как говорят: первой появляется, последней уходит.

Тони подошел к пизде, потрогал. Приподнял одну грудь, поцеловал эту чертову дохлятину.

— Так грустно, все так грустно — живем всю жизнь, как идиоты, а в самом конце подыхаем.

— Трупы нельзя трогать, — сказал Билл.

— Она прекрасна, — ответил Тони, — даже мертвая, она прекрасна.

— Ага, только будь она живой, на такую шантрапу, как ты, даже бы не глянула. Сам же знаешь.

— Еще бы! В этом-то все и дело! Теперь она ОТКАЗАТЬ не сможет!

— Ты это о чем, к ебене фене?

— О том, — ответил Тони, — что хуй у меня твердый. ОЧЕНЬ ТВЕРДЫЙ!

Тони сходил и налил себе из банки. Выпил.

Потом подошел к покойнице, стал целовать ей груди, запускать в ее волосы пальцы и в конце концов впился ей губами в мертвый рот. Поцелуй живого и мертвой. А потом взгромоздился на нее.

Это было ХОРОШО. Тони таранил с подвывертом. Ни разу в жизни такой хорошей ебли у него не было! Он кончил. Скатился, вытерся простыней.

Билл наблюдал за процессом, то и дело поднося ко рту галлон мускателя под тусклой лампочкой.

— Господи, Билл, это было прекрасно, прекрасно!

— Да ты совсем рехнулся! Ты только что выебал покойницу!

— А ты всю жизнь покойниц ебал — дохлых теток с дохлой душой и дохлой пиздой, только не знал этого! Прости, Билл, но ебаться с нею было прекрасно. Мне ничуть не стыдно.

— Она настолько хороша?

— Ты не поверишь.

Тони сходил в ванную и поссал.

Когда он вернулся, Билл уже сидел на теле верхом. Продвигался он успешно. Даже постанывал и немного рычал. Затем нагнулся, поцеловал этот мертвый рот и кончил.

Потом скатился, схватил край простыни, вытерся.

— Ты прав. Никогда в жизни не ебался лучше!

После чего они оба сидели на стульях и смотрели на нее.

— А интересно, как ее звали? — спросил Тони. — Я влюбился.

Билл засмеялся:

— Вот теперь я знаю, что ты назюзюкался! И в живую-то бабу только придурок конченый влюбится, а ты на мертвой залип.

— Ну залип, и что с того? — сказал Тони.

— Залип так залип, — сказал Билл. — Теперь-то что будем делать?

— Выкинем ее отсюда к чертовой матери! — ответил Тони.

— Как?

— Так же, как и затащили: по лестнице.

— Потом?

— Потом — в твою машину. Отвезем в Венецию на берег и скинем в море.

— Вода холодная.

— Она ее почувствует не больше, чем твой хуй у себя внутри.

— А твой? — спросил Билл.

— Его она тоже не почувствовала, — ответил Тони.

Вот она — дважды выебанная, мертво разлатанная на простынях.

— Шевели мослами, крошка! — заорал Тони.

Он схватил ее за ноги и подождал. Билл схватил за голову. Когда они выбежали из комнаты, дверь осталась открытой. Тони пинком захлопнул ее, как только оказались на площадке; простыня больше не обматывала тело, а, скорее, на нем телепалась. Как мокрая тряпка на кухонном кране. И снова многажды стукались голова, бедра и обширная задница о стены и лестничные перила.

Они зашвырнули ее на заднее сиденье к Биллу.

— Постой, постой, малыш! — завопил Тони.

— Чего еще?

— Пузырь забыли, ишак!

— Ох блин.

Билл остался сидеть и ждать с мертвой пиздой на заднем сиденье.

Тони был человеком слова. Вскоре выбежал с банкой муски.

Они выехали на шоссе, передавая банку друг другу и отпивая хорошими глотками. Стояла теплая и красивая ночь, луна, разумеется, была полна. Только не совсем ночь. Часы уже показывали 4:15 утра. Все равно хорошее время.

Остановили машину. Еще глотнули доброго мускателя, вытянули тело и поволокли его долгим-долгим, песчаным-песчаным пляжем к морю. Потом добрались наконец до той его части, где песок то и дело заливало прибоем, где в песке, мокром, пористом, было полно песчаных крабиков и их норок. Там они опустили труп и приложились к банке. Время от времени наглая волна обдавала всех троих: Билла, Тони и мертвую пизду.

Биллу пришлось поднять с песка, чтобы отлить, а поскольку его учили манерам девятнадцатого века, отлить он отошел на несколько шагов по пляжу. Когда друг удалился, Томи стянул простыню и посмотрел на мертвое лицо в сплетеньи и колыханьи водорослей, в соленом утреннем воздухе. Тони смотрел на это лицо, а Билл ссал у берега. Милое доброе лицо, носик остренький, но очень хороший рот, и теперь-то, когда тело уже почти застыло, он склонился к ней, очень нежно поцеловал в губы и сказал:

— Я люблю тебя, сука дохлая.

И накрыл тело простыней.

Билл стряхнул последние капли, вернулся.

— Мне б еще выпить.

— Давай. Я тоже глотну.

Тони сказал:

— Я ее от берега отбуксирую.

— А ты хорошо плаваешь?

— Не очень.

— А я хорошо. Я и отбуксирую.

— НЕТ! НЕТ! — заорал Тони.

— Черт побери, хватит орать!

— Я сам ее отбуксирую!

— Ладно! Ладно!

Тони еще раз хлебнул, стянул простыню вбок, поднял тело и медленно зашагал к волнолому. Мускатель ударил в голову сильнее, чем Тони предполагал. Несколько раз большие волны сбивали их с ног, вышибали ее у него из рук, и он отчаянно барахтался, бежал, плыл, выискивая в волнах тело. Потом замечал ее — эти длинные, длинные волосы. Совсем как у русалки. А может, она и есть русалка. Наконец Тони вывел ее за волнолом. Стояла тишина. На полпути между луной и рассветом. Он проплыл немного с нею рядом. Очень тихо. Время внутри времени и за пределами времени.

Наконец он слегка подтолкнул тело. Она отчалила, наполовину погрузившись в воду, и длинные пряди ее волос клубились вокруг тела. Все равно она оставалась прекрасна, хоть мертвая, хоть какая.

Она уплывала от него, попав в какое-то течение. Море взяло ее.

Тони вдруг отвернулся, заспешил, загреб к берегу. Казалось, берег очень далеко. Последним взмахом оставшихся сил Тони выкатился на песок, словно волна, перебитая последним волноломом. Приподнялся, упал, встал, пошел, сел рядом с Биллом.

— Значит, ее больше нет, — произнес Билл.

— Ну. Корм акулий.

— Как думаешь, нас поймают?

— Нет. Дай хлебнуть.

— Полегче давай. Там уже на донышке.

— Ага.

Они вернулись к машине. Билл сел за руль. По пути домой они спорили, кому достанется последний глоток, потом Тони вспомнил о русалке. Опустил голову и заплакал.

— Ты всегда ссыклом был, — сказал Билл, — всегда был ссыклом.

Они вернулись и меблирашки.

Билл ушел к себе и комнату, Тони — к себе. Вставало солнце. Мир просыпался. Некоторые просыпались с бодунами. Некоторые — с мыслями о церкви. Большинство же еще спало. Воскресное утро. А русалка, русалка со своим милым мертвым хвостом — она уже в открытом море. А где-то пеликан нырнул и взмыл с серебристой рыбкой, похожей на гитару.

Аккумулятор подсел

я купил ей выпить, а потом еще выпить, и уж потом мы поднялись по лестнице за баром. там располагалось несколько больших комнат. она меня разохотила. язычком мне крутила. и мы лапали друг друга всю дорогу, пока поднимались. в первый раз я всунул стоймя, прямо в дверях. она лишь трусики оттянула, и тут я вставил.

потом зашли в спальню, а на другой постели пацан какой-то лежит, там две постели было, и пацан этот говорит:

— здорово.

— это мой брат, — говорит она.

парнишка — прямо доходяга, а по виду — отпетый бандит, но если вдуматься, все люди на свете по виду отпетые бандиты.

в изголовье стояло несколько бутылок вина. они открыли одну, я подождал, пока оба отопьют, потом сам хлебнул.

кинул десятку на комод.

пацан от бутылки не отрывался.

— у него старший брат великий тореадор, Хайме Браво[53].

— я слыхал о Хаймс Браво, он и основном в Т. на арену выходит, — сказал я. — но тюльку на уши мне вешать не надо.

— ладно, — ответила она. — тюльки не будет.

мы немного поговорили, прикладываясь, — просто светская беседа. а потом она погасила свет, и мы сделали это снова, пока на соседней кровати валялся брательник. бумажник я сунул под подушку.

когда мы закончили, она зажгла лампочку и ушла в ванную, а мы с брательником отхлебнули по очереди. когда он отвернулся, я вытерся простыней.

она вышла из ванной, по-прежнему хорошенькая; я имею в виду, после двух случек она все еще хорошо выглядела. груди маленькие, но твердые; сколько бы в них ни было, торчали как надо. а задница — большая, тоже то, что нужно.

— ты зачем сюда заехал? — спросила она, подходя к кровати. скользнула ко мне под бок, натянула простыню, приложилась к пузырю.

— аккумулятор зарядить через дорогу.

— после вот этого, — сказала она, — тебе самому подзарядка понадобится.

мы рассмеялись. даже брательник рассмеялся. затем посмотрел на нее:

— он нормальный?

— конечно нормальный, — отметила она.

— вы о чем это? — спросил я.

— нам надо поосторожнее.

— не понял?

— здесь одну девчонку в прошлом году чуть не убили. какой-то парень сунул ей кляп в рот, чтоб не орала, потом достал перочинный ножик и по всему телу ей крестов понавырезал. столько крови потеряла, чуть не умерла.

брательник ее оделся очень медленно, потом ушел. я дал ей пятерку, она швырнула ее на комод к десятке.

протянула мне бутылку. хорошее вино, французское. от него не тошнит.

она потерлась об меня ногой. мы уже оба сидели в постели. очень удобно.

— тебе сколько лет? — спросила она.

— черт-те сколько — почти полвека.

— вжариваешь ты здорово, а выглядишь как развалина ходячая.

— прости, я не очень симпатичный.

— о нет, я думаю, ты — красивый мужчина. тебе раньше говорили?

— наверняка ты всем это сообщаешь, с кем ебешься.

— нет, не всем.

мы еще немного посидели, бутылка ходила взад-вперед. было очень тихо, если не считать отзвуков музыки из бара внизу. я аж и какой то сонный транс впал.

— ЭЙ! — завопила она. и длинным ногтем мне прямо в пупок.

— оу! ч-черт!

— ПОСМОТРИ ни меня!

я повернулся и посмотрел.

— что ты видишь?

— красивую мексиканскую индеанку.

— как ты это видишь?

— что?

— как ты видишь? ты же глаз не открываешь. ты щуришься. почему?

справедливый вопрос. я хорошенько отхлебнул французского вина.

— не знаю. может, боюсь. всего боюсь. в смысле — людей, домов, вещей, всего. людей, главным образом.

— я тоже боюсь, — сказала она.

— но у тебя глаза открыты. мне нравятся твои глаза.

она прикладывалась к бутылке. сильно прикладывалась. знаю я этих мексиканцев в Америке. я ждал, когда она сучиться начнет.

тут в дверь забарабанили так, что я чуть не обосрался. распахнули ее злобно, по-американски: там стоял бармен — здоровенный, краснорожий, брутальный банальный ублюдок.

— ты еще с этим мудозвоном не закончила?

— мне кажется, он хочет еще, — ответила она.

— еще хочешь? — спросил г-н Банальный.

— пожалуй, — ответил я.

взгляд его ястребом кинулся к деньгам на комоде, и он захлопнул дверь. общество денег. они думают, что деньги — волшебная палочка.

— это был мой муж… как бы, — сказала она.

— мне кажется, я больше не хочу, — сказал я.

— почему?

— во-первых, мне 48. во-вторых, это как ебаться в зале ожидания на автостанции.

она засмеялась.

— таких, как я, вы, ребята, называете блядьми. я должна выебать 8 или 10 мужиков в неделю, по меньшей мере.

— это уж точно делу не поможет.

— зато мне поможет.

— ну.

мы еще раз по очереди приложились.

— тебе нравится ебаться с женщинами?

— я для этого и здесь.

— а с мужчинами?

— я не ебусь с мужчинами.

она присосалась к бутылке. наверное, добрую четверть выхлестала.

— может, тебе в жопу хотелось бы? может, тебе хотелось бы, чтоб какой-нибудь мужик выеб тебя в жопу?

— ты ахинею несешь.

она смотрела прямо перед собой. на дальней стене висел серебряный Христосик. и она смотрела на этого серебряного Христосика на кресте. Христосик был очень хорошенький.

— может, ты утаивал. может, ты хочешь, чтобы кто-нибудь выеб тебя и жопу.

— ладно, как скажешь: может, мне и впрямь этого хочется.

я взял штопор и откупорил новое французское вино, пропихнув крошки пробки и остального дерьма внутрь, как я обычно делаю. только в кино официанты могут открывать французское вино без лажи.

я сделал первый хороший глоток. с пробкой и всем остальным. протянул ей бутылку. нога у нее упала с кровати. лицо стало, как у рыбы. она хорошенько глотнула.

я забрал у нее вино. казалось, маленькие крошки пробки в бутылке не знают, куда деваться. от некоторых я избавился.

— хочешь, я тебя в жопу выебу? — спросила она.

— ЧТО?

— а я МОГУ!

она поднялась с кровати, подошла к верхнему ящику комода, застегнула у себя на талии этот ремень и повернулась ко мне — и прямо на меня посмотрел ЗДОРОВЕННЫЙ целлулоидный хуй.

— десять дюймов! — рассмеялась она, выпячивая живот и подсовывая эту штуку прямо мне под нос. — и никогда не опускается, никогда не устает!

— ты мне раньше больше нранилась.

— ты не веришь, что мой старший брат — Хайме Браво, великий тореадор?

о какая — стоит с привязанным целлулоидным хуем и спрашивает меня про Хайме Браво.

— вряд ли Браво имел бы в Испании успех, — сказал я.

— а ты бы имел в Испании успех?

— черт, да я в Лос-Анджелесе успеха не имею. а теперь сними, пожалуйста, этот уморительный искусственный хуй…

она отстегнула его и сложила обратно в верхний ящик комода.

я вылез из постели и сел на жесткий стул, отхлебывая из горла. она себе нашла другой стул, и вот так мы и сидели друг напротив друга, голые, и передавали друг другу бутылку.

— это мне почему-то напоминает старый фильм с Лесли Хауардом, хотя такую сцену они бы ни за что не сняли. это же Хауард в кино по Сомерсету Моэму снимался? БРЕМЯ СТРАСТЕЙ ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ?[54]

— я не знаю этих людей.

— правильно. ты слишком молодая.

— а тебе нравился этот Хауард, этот Моэм?

— у них у обоих был стиль. много стиля. но почему-то с ними обоими — часы ли пройдут, дни или годы — в конечном итоге начинаешь думать, что тебя облапошили.

— но у них у обоих было то, что ты называешь «стиль»?

— да, стиль очень важен. множество людей орет правду, но без стиля она беспомощна.

— у Браво есть стиль, у меня есть стиль, у тебя есть стиль.

— умнеешь на глазах.

потом я снова залез в постель. за мной — она. я попробовал снова. ничего не вышло.

— сосешь? — спросил я.

— конечно.

она взяла в рот и что-то из меня выжала.

я дал ей еще пятерку, оделся, отхлебнул еще вина и спустился по лестнице, перешел через дорогу к заправке. аккумулятор зарядили полностью. я заплатил работнику, выкатил машину задним ходом, дернул по 8-й авеню. 2 или 3 мили за мною висел легавый на мотоцикле. в бардачке у меня лежала пачка КЛОРЕТОВ, я ее вытащил, сунул в рот 3–4, пожевал. лягаш наконец отлип и прицепился к какому-то япу, который внезапно свернул влево на бульвар Уилтшир, не включив поворотника и не просигналив рукой. они заслужили друг друга.

когда я приехал к себе, женщина спала, а маленькой девочке занадобилось, чтоб я почитал ей из книжки под названием «ЦЫПЛЯТА КРОХИ СЬЮЗАН»[55], это был ужас. Бобби нашел картонную коробку, чтобы в ней спали цыплята. он поставил коробку в угол за кухонную плиту. потом Бобби насыпал немного кашки Крохи Сьюзан в маленькую тарелочку и аккуратно поставил в коробку, чтобы цыплята немножко пообедали. а Кроха Сьюзан смеялась и хлопала своими маленькими жирными ладошками.

позже выясняется, что два других цыпленка — петушки, а Кроха Сьюзан наседка — наседка, отложившая чудеснейшее на свете яйцо. вот-те на.

я уложил маленькую девочку спать, зашел в ванную и пустил горячую воду. потом залез в ванну и подумал: в следующий раз, когда аккумулятор сядет, пойду в кино. потом я вытянулся в горячей воде и обо всем забыл. почти.

«»

Президент Соединенных Штатов Америки в окружении своих агентов сел в машину. На заднее сиденье. Стояло темное и ничем не выдающееся утро. Никто не говорил ни слова. Они покатили вперед, и шины шуршали по улицам, все еще мокрым от ночною дождика. Молчание было на редкость необычно.

Они ехали-ехали, затем Президент спросил:

— Послушайте, а ведь это дорога не в аэропорт?

Агенты не ответили. Отпуск был запланирован. Две недели в личном доме. Самолет ждал его в аэропорту.

Снова заморосило. Похоже, опять дождь припустит. Все, включая самого Президента, были одеты в плотные пальто, шляпы; от этого казалось, что в машине не продохнуть. Холодный ветер снаружи не утихал.

— Водитель, — сказал Президент, — мне кажется, вы на неверном пути.

Водитель не ответил. Остальные агенты смотрели прямо вперед.

— Послушайте, — сказал Президент, — может кто-нибудь подсказать этому человеку правильную дорогу в аэропорт?

— Мы не едем в аэропорт, — произнес агент слева от Президента.

— Мы не едем в аэропорт? — переспросил Президент.

Агенты снова затихли. Морось перешла в дождь. Водитель включил дворники.

— Слушайте, в чем дело? — спросил Президент. — Что происходит?

— Которую неделю уже льет, — сказал агент, сидевший с водителем. — Это угнетает. Хорошо бы немного солнышка.

— Я б тоже не отказался, — подтвердил водитель.

— Что-то не так, — сказал Президент. — Я требую знать…

— Вы больше не в том положении, чтобы требовать, — ответил агент справа.

— Вы имеете в виду?.. — начал Президент.

— Мы имеем в виду, — ответил тот же агент.

— Это покушение? — спросил Президент.

— Вряд ли. Старомодно.

— Тогда что…

— Прошу вас. У нас приказ ничего не обсуждать.

Они ехали так несколько часов. Дождь не прекращался. Никто не произносил ни слова.

— Теперь, — произнес агент слева, — еще один круг и сворачивай. Хвоста нет. Дождь нам очень помог.

Машина еще немного покружила и свернула на узенькую грунтовку. Было грязно, колеса то и дело скользили, проворачивались, потом снова отыскивали опору, и машина продвигалась вперед. Человек в желтом дождевике посветил фонариком и направил их в открытые ворот гаража. Место уединенное, вокруг много деревьев. Слева от гаража стояла небольшая ферма. Агенты открыли дверцы машины.

— Выходите, — велели они Президенту.

Президент повиновался. Агенты тщательно обступили Президента, хотя вокруг не было ни души на многие мили, если не считать человека с фонариком и в желтом плаще.

— Я не понимаю, почему нельзя сделать все прямо здесь, — произнес человек в желтом плаще. — По-другому точно выйдет рискованнее.

— Приказ, — ответил один агент. — Сам знаешь. Он всегда сильно полагался на интуицию. А теперь и подавно.

— Холодина какая. У вас есть время выпить чашечку кофе? Он готов.

— Очень мило с твой стороны. Мы долго ехали. Я полагаю, вторую машину снарядили?

— Конечно. Проверяли неоднократно. На самом деле мы минут на десять опережаем график. Я поэтому кофе и предложил. Знаете же, как он любит точность.

— Ладно, тогда зайдем.

Не выпуская Президента из кольца, агенты вошли в домик.

— Сядьте здесь, — велел один Президенту.

— Хороший кофе, — сказал человек в желтом дождевике. — Вручную молол.

Он обошел всех с кофейником. Налил себе, сел, не снимая дождевика, только капюшон отстегнул и кинул на печку.

— Ах, хорошо, — вымолвил один агент.

— Сливки и сахар? — спросил у Президента другой.

— Давайте, — ответил тот…

В старой машине места было не много, но все поместились; Президент — снова на заднем сиденье… Старая машина тоже буксовала в грязи, колеса проваливались в выбоины, но обратно на дорогу они выбрались. Снова большую часть пути молчали. Потом один агент закурил.

— Черт, никак бросить не могу!

— Да, дело непростое. Не бери в голову.

— Я и так не беру. Просто от самого себя противно.

— Да ладно тебе. Сегодня великий день в Истории.

— Это уж точно! — ответил тот, что с сигаретой.

И глубоко затянулся…

Они остановились возле старых меблирашек. Дождь не прекращался. Немного посидели в машине.

— Все, — сказал агент рядом с водителем, — выводи его. Чисто. На улицах никого.

Они провели Президента, держа его между собой, сначала через парадное, затем 3 лестничных пролета вверх, не выпуская его ни на секунду. Остановились и постучали и 306-й. Условным стуком: один удар, пауза, 3 удара, пауза, два…

Дверь открылась, и агенты быстро втолкнули Президента внутрь. Дверь за ним закрыли и заперли. Внутри его ждали три человека. Двоим — за 50. Костюм третьего состоял из старой батрацкой рубахи, поношенных штанов на несколько размеров больше, чем нужно, и башмаков за 10 долларов, стоптанных и нечищеных. Он сидел в кресле-качалке посередине. Было ему лет 80, но он улыбался… а глаза те же; нос, подбородок, лоб тоже не сильно изменились.

— Добро пожаловать, господин Президент. Я долго поджидал Историю, Науку и Вас, и вот сегодня все прибыли по расписанию…

Президент вгляделся в старика в качалке:

— Боже милостивый! Вы… вы же…

— Вы меня узнали! Иные ваши сограждане подшучивали над нашим сходством! Слишком глупо даже предполагать, что я был…

— Но ведь доказано, что…

— Разумеется, доказано. Бункеры: 30 апреля 1945 года. Все по нашему плану. Я был терпелив. Наука оставалась с нами, но иногда мне приходилось поторапливать Историю. Нам нужен был верный человек. Вы — наш верный человек. Остальные были слишком невозможны — слишком чужды моей политической философии… Вы намного идеальнее. Через вас все окажется гораздо легче. Но, как я сказал уже, приходилось немного подгонять ролик Истории… в моем возрасте… я был вынужден…

— Вы имеете в виду?..

— Да. Я убрал вашего президента Кеннеди. А затем — его брата…

— Но зачем было второе покушение?

— К нам поступила информация, что этот молодой человек выиграл бы президентские выборы.

— Но чего же вы хотите от меня? Мне сказали, что покушения не будет…

— Позвольте представить вам доктора Графа и доктора Фолькера.

Два человека кивнули Президенту и улыбнулись.

— Но что же будет? — спросил Президент.

— Прошу вас. Минуточку. Я должен уточнить у своих людей. Карл, как прошло с Двойником?

— Прекрасно. Мы позвонили с фермы. Двойник прибыл в аэропорт по расписанию. Он объявил, что ввиду погодных условий переносит полет на завтра. Затем объявил, что едет покататься… что ему нравится кататься на машине под дождем…

— А остальное? — спросил старик.

— Двойник мертв.

— Прекрасно. Тогда давайте начинать. История и Наука прибыли Вовремя.

Агенты подвели Президента к одному из двух хирургических столов. Попросили раздеться. Старик подошел к другому столу. Доктор Граф и доктор Фолькер облачились в халаты и приготовились выполнять задание…

Один из двоих, помоложе на вид, поднялся со стола. Оделся в костюм Президента, подошел к большому зеркалу на северной стене. Постоял перед ним добрых 5 минут. Затем повернулся.

— Это же чудо! Ни единого шрама… никакой послеоперационной реабилитации. Поздравляю вас, джентльмены! Как вам это удалось?

— Ну, Адольф, — ответил один из врачей, — мы прошли долгий путь со времени…

— СТОП! Ко мне больше никогда не должны обращаться «Адольф»… пока не придет время, пока я не скажу!.. До тех пор — никакого немецкого… Теперь я — Президент Соединенных Штатов Америки!

— Да, господин Президент!

Он поднял руку и коснулся верхней губы:

— Но усиков мне в самом деле не хватает!

Все улыбнулись.

Затем он спросил:

— А как старик?

— Мы уложили его в постель. Он не проснется еще 24 часа. В настоящий же момент… все… все отростки операции уничтожены, рассосались. Нам остается только выйти отсюда, — ответил доктор Граф. — Но… господин Президент, я бы осмелился предложить этого человека…

— Нет, говорю же вам, он беспомощен! Пусть страдает теперь, как страдал я!

Он подошел к кровати и посмотрел на старика. Седого, лет восьмидесяти.

— Завтра я окажусь в его личном доме. Любопытно, как его жена отнесется к моим ласкам? — И он коротко хохотнул.

— Я уверен, майн Фюрер… Простите! Прошу вас! Я уверен, господин Президент, что ваши ласки ей очень понравятся.

— Давайте тогда покинем это место. Сначала — врачи, пусть едут, куда должны. Затем все остальные… по одному или по двое… меняем машины и — хорошенько выспимся в Белом доме.

Седой старик проснулся. В комнате он был один. Можно бежать. Он выбрался из постели, нащупывая одежду, и, ковыляя по комнате, увидел в большом зеркале старика.

Нет, подумал он, боже мой, только не это!

Он поднял руку. Старик в зеркале тоже поднял руку. Он сделал шаг вперед. Старик в зеркале увеличился в размерах. Он посмотрел на свои руки — все в морщинах, вовсе не его руки! И на ноги! Это не его ноги! Это не его тело!

— Господи! — произнес он вслух. — ОХ ГОСПОДИ ТЫ БОЖЕ МОЙ!

И тут он услышал свой голос. Даже голос был не его. Голосовые связки они тоже пересадили. Он ощупал горло, всю голову пальцами. Никаких шрамов! Нигде ни единого шрама. Он надел стариковские вещи и быстро спустился по лестнице. На первом этаже постучал в дверь, на которой висела табличка «Консьержка».

Дверь открылась. Старуха.

— Что, мистер Тилсон? — спросила она.

— «Мистер Тилсон»? Сударыня, я — Президент Соединенных Штатов! Это чрезвычайная ситуация!

— Ох, мистер Тилсон, какой вы шутник!

— Послушайте, где у вас телефон?

— Там же, где и всегда был, мистер Тилсон. Слева от входа.

Он пошарил в карманах. Мелочь они ему оставили. Он заглянул в бумажник. 18 долларов. Он вложил дайм в щель телефона.

— Сударыня, какой здесь адрес?

— Да ладно вам, мистер Тилсон, вы же его знаете. Вы же здесь сколько лет прожили! Какой-то вы странный сегодня, мистер Тилсон. И я вам кое-что еще хотела сказать!

— Да, да… что еще?

— Должна вам напомнить, что сегодня пора платить за квартиру!

— Ох, сударыня, прошу вас, скажите, какой здесь адрес!

— Будто не знаете! Шорэм-драйв, 2435.

— Да, — сказал он в трубку, — такси? Мне нужно такси, Шорэм-драйв, 2435. Я буду ждать на первом этаже. Моя фамилия? Моя фамилия? Ладно, пусть будет Тилсон…

В Белый дом ехать бессмысленно, подумал он, там у них все схвачено… Поеду в крупнейшую газету. Расскажу им. Расскажу редактору все, все, что случилось…

Другие пациенты смеялись над ним.

— Вишь, вон парень? На диктатора этого еще как бы смахивает, как там его, только старше. В общем, когда его сюда месяц назад привезли, утверждал, что он — Президент Соединенных Штатов Америки. Так то месяц назад было. Сейчас уже не так часто твердит. Но от газет не оторвешь. В жизни не видал, чтоб так газетами зачитывались. Хотя в политике он в натуре сечет. От этого, наверно, и сбрендил. Слишком много политики.

Прозвонил колокольчик на обед. Все пациенты зашевелились. Кроме одного.

К нему подошел медбрат.

— Мистер Тилсон?

Ответа не последовало.

— МИСТЕР ТИЛСОН!

— А… да?

— Пора кушать, мистер Тилсон!

Седой старик поднялся и медленно заковылял к больничной столовой.

Политика — это как совать коту в сраку

Уважаемый г-н Буковски!

Почему Вы никогда не пишете о политике или событиях в мире?

М. К.

«Уважаемый М. К.!

К чему? Что там, типа, нового?

— и так всем известно, что бекон подгорает».

неистовство наше происходит довольно спокойно: мы вперились в ворс ковра и задаем себе вопрос — какая срань пошла не так, когда подорвали трамвай, набитый этими пижонами, с плакатом Морячка Пучеглаза[56] на боку.

здесь вот что самое главное: прекрасная мечта испарилась, а когда испаряется прекрасная мечта, испаряется все. остальное — навозная возня для Генералов и хапуг, кстати — я вижу, где очередной бомбардировщик США, начиненный водородными бомбами, снова гахнулся с небес — на СЕЙ раз в море возле Исландии[57], ребятки весьма небрежно запускают своих бумажных журавликов, пока ЯКОБЫ защищают мою жизнь. Госдеп говорит, что бомбы были «не вооружены», что бы это ни значило, мы продолжаем читать, где одна водородная бомба (выпавшая) раскололась и распространяет повсюду радиоактивное говнище, пока якобы защищает мою жизнь, а я ТЕМ ВРЕМЕНЕМ даже не просил защиты. разница между Демократией и Диктатурой в том, что при Демократии сначала голосуешь, а потом выполняешь приказы; при Диктатуре на голосование времени тратить не нужно.

возвращаясь к выпавшей водородной бомбе — некоторое время назад то же произошло у побережья ИСПАНИИ[58], (мы ж везде теперь, защищаем меня.) и снова бомбы теряются — экие беспечные погремушки. 3 месяца потребовалось — если мне не изменяет память, — чтоб нашли и подняли последнюю бомбу, на самом деле, может, и 3 недели, да только людям, что живут в приморском городке, наверняка показалось, что 3 года. эта последняя бомба — проклятущая, зависла на песчаном откосе на дне, и как нежно ее ни подцепляй, петли стряхивает и с каждым разом соскальзывает все глубже. а тем временем бедолаги из городка в постелях ворочаются по ночам: не взлететь бы к чертям собачьим благодаря любезности Звездно-Полосатых. разумеется, Госдеп США выпустил заявление, мол, в водородной бомбе детонатора нет, да только богатеи между тем по-любому в другие края подались, а американские моряки и горожане на вид очень сильно нервничали. (в конце концов, если эти дуры не взрываются, чего ж их тогда возить на самолетах? можно и с двухтонной сарделькой летать. детонатор означает «зажигание» или «спусковой крючок», а «зажечься» ведь может откуда угодно, спусковой же крючок означает «удар» или любое подобное действие, приводящее в движение механизм выстрела. ТЕПЕРЬ же, по терминологии, они «не вооружены» — что звучит безопаснее, а на самом деле — то же самое.) в общем, бомбу цепляли, но, как в народе говорят, она жила своим умом, парочка подводных штормов подоспела, и наша миленькая бомбенция закатилась еще дальше и дальше под откос. а море очень глубокое — гораздо глубже нашего руководства.

наконец смастерили специальную приблуду — лишь для того, чтоб выволочь бомбовую задницу, и ее из моря вытащили. Паломарес. да, вот где оно все было: в Паломаресе. и знаете, что они сделали дальше?

Американский Военно-Морской Флот, чтобы отпраздновать находку бомбы, устроил и городском парке КОНЦЕРТ СВОЕГО ОРКЕСТРА — если эта штуковина не была опасна, то чего ж они так руками размахались? да, и матросы играли музыку, а испанцы слушали эту музыку, и все они объединились и слились сексуально и духовно, что стало с бомбой, которую выволокли из моря, я не знаю, никто (за исключением некоторых) не знает, а оркестр наяривал себе дальше. в это время 1000 тонн радиоактивного испанского фунта переправляли в Эйкен, Южная Каролина, в запломбированных контейнерах. спорим, аренда в Эйкене дешева.

итак, теперь наши бомбы плавают и тонут, охлажденные и «невооруженные», где-то около Исландии.

и что же вы станете делать, когда мозги людей залипли на чем-то скверном? все просто: настроите им мозги на что-то другое. люди умеют думать лишь о чем-нибудь одном зараз. типа, ладно, заголовок от 23 января 1968 года: Б-52 РАЗБИЛСЯ В РАЙОНЕ ГРЕНЛАНДИИ С ВОДОРОДНЫМИ БОМБАМИ НА БОРТУ; ДАТЧАНЕ РАЗГНЕВАНЫ. датчане разгневаны? ебаный стос!

короче, ни с того ни с сего 24 января — заголовок: СЕВЕРНЫЕ КОРЕЙЦЫ ЗАХВАТЫВАЮТ КОРАБЛЬ ВМС США[59].

елки-палки, и откуда патриотизм берется! ах, какие сволочи! я-то думал, что ЭТА война окончена! ага. понятно — КРАСНЫЕ! корейские марионетки!

под фотографией АП говорится что-то вроде: разведывательное судно США «Пуэбло» — бывший армейский транспорт, ныне переоборудованный в один из секретных шпионских кораблей ВМФ США и снабженный электрическими приборами слежения и океанографическим оборудованием, был насильно доставлен в порт Вонсан на побережье Северной Кореи.

вот же красная сволочь, вечно доябывается!

Я ЖЕ заметил, что историю про потерянную водородную бомбу впихнули в малюсенький квадратик: «На Месте Катастрофы Б-52 Обнаружена Радиация; Подозрение на Раскол Бомбы».

нам говорят, что президента разбудили между 2 и половиной третьего утра, чтобы рассказать о захвате «Пуэбло».

я полагаю, после этого он снова заснул.

США утверждают, что «Пуэбло» находился в нейтральных водах; корейцы утверждают, что корабль был в территориальных, одна страна врет, другая — нет.

потом задаешь себе вопрос: а что толку от шпионского корабля в нейтральных водах? это как в солнечный день плащ напяливать.

чем пристальнее всматриваешься, тем лучше твоя оптика различает.

заголовок: 26 января 1968 года: США ПРИЗЫВАЮТ НА СЛУЖБУ 14 700 РЕЗЕРВИСТОВ ВВС.

потерянные возле Исландии водородные бомбы испарились из печати совершенно, будто и не было никогда.

а тем временем:

сенатор Джон К. Стеннис[60] (демократ от Миссури) заявил, что решение мистера Линдона Джонсона (о призыве резервистов ВВС) было «необходимо и оправданно», и прибавил: «Я надеюсь, он не станет медлить и мобилизует также компоненты сухопутного резерва».

лидер сенатского меньшинства Ричард Б. Расселл[61] (демократ от Джорджии): «По последним аналитическим оценкам, эта страна должна добиться возвращения захваченного судна вместе с экипажем. в конечном итоге, великие войны начинались и с менее серьезных инцидентов».

спикер Нижней Палаты Конгресса Джон У. Маккормак[62] (демократ от Массачусетса): «Американский народ должен наконец осознать, что коммунизм и сегодня стремится к мировому господству. По этому поводу сейчас царит слишком сильная апатия».

мне кажется, если бы Адольф Гитлер еще коптил небо, он бы получил массу удовольствия от нынешней обстановки.

ну что сказать о политике и событиях в мире? берлинский кризис, кубинский кризис, самолеты-шпионы, корабли-шпионы, Вьетнам, Корея, потерявшиеся водородные бомбы, бунты в городах Америки, голодуха в Индии, чистки и Красном Китае? что — хорошие парии и плохие парни? что — одни врут все время, а другие никогда? что — есть хорошие правительства и плохие? нет, есть только плохие правительства и те, что еще хуже. что — вспыхнет светом и пахнёт жаром так, что нас раздерет в клочья однажды ночью, пока мы трахаемся или срем, смотрим комиксы или клеим в книжицу синие бонусные купоны? в мгновенной смерти нет ничего нового, в массовой мгновенной смерти — тоже. но мы усовершенствовали продукт; столько веков мы хорошенько трудились над знаниями, культурой и открытиями; библиотеки разжирели, кишат и битком набиты книгами; великие картины продаются за сотни тысяч долларов; медицина пересаживает человеческое сердце; на улице безумца от здорового не отличишь — и вдруг мы осознаем, что наши жизни снова в руках идиотов. может, бомбы никогда не упадут; а может, и упадут. вышел месяц из тумана…

а теперь, если вы простите меня, дорогие читатели, я вернусь к блядям, лошадям и выпивке, пока еще есть время. если и в них смерть, то, мне кажется, не так хамски будет отвечать только за свою собственную, чем за ту, другую, которую тебе суют в рюшечках фраз: Свобода, Демократия, Гуманизм и/или любая или вся скопом подобная Срань.

первая почта — в 12:30. первый стакан — теперь. а блядво всегда поблизости. Клара, Пенни, Элис, Анна…

вынул ножик из кармана…

Моя толстожопая мамочка

хорошие девахи они были, Тито и Лапуся. на вид обеим лет по 60, на самом деле — ближе к 40. а все пьянство да нервы, мне было 29, на вид — ближе к полтиннику. тоже пьянство да нервы. фатеру оттопырил сначала я, а они уже потом въехали. управляющий меблирашками из-за этого психовал, все время гонял наверх к нам легавых, чуть кто пикни. сплошной мандраж. я даже в центр унитаза ссать боялся.

лучшее время у меня было — ЗЕРКАЛО, когда я рассматривал себя: пузо распухшее, рядом Тито и Лапуся, пьяные, болеют днем и ночью, мы все втроем болеем, дешевенькое радио орет, трубы все износились, сидим на этом протертом ковре, ах ты ж господи, ЗЕРКАЛО, а я смотрюсь в него и говорю:

— Тито, он у тебя в заднице. чувствуешь?

— ох да, ох боже мой, да — ГЛУБЖЕ! эй! ты КУДА?

— а теперь, Лапуся, он юн там перед тобой, а-а? чувствуешь? здоровая лиловая головка, как будто змея арии распевает! чувствуешь меня, любовь моя?

— уууу, дорогуша, я, наверное, сейчас ко… ЭЙ! ты КУДА?

— Тито, я снова в твоем седалище. я рассекаю тебя надвое. спасенья нет!

— ууу боже ууууу, ЭЙ, ты КУДА? вернись сейчас же!

— не знаю.

— что не знаю?

— не знаю, кому дать его поймать. что же мне делать? я хочу обеих, я не могу ОТЫМЕТЬ вас обеих сразу! а пока размышляю, меня охватывает ужас краха и агония, что я не смогу его удержать! неужели никто не понимает моих страданий?

— нет, отдай мне, и все!

— нет, мне, мне!

ТУТ ВСТУПАЕТ ЗДОРОВЕННЫЙ КУЛАК ЗАКОНА И ПОРЯДКА.

бац! бАц! БАЦ!

— эй, у вас что происходит?

— ничё.

— ничего? что за стоны, визг и вопли? полчетвертого утра. из-за вас четыре этажа глаз не смыкают, не могут понять…

— да ничё. я вот играю в шахматы с мамой и сестренкой… уйдите, пожалуйста, у моей мамочки больное сердце. вы ее пугаете до смерти. к тому же у нее последняя пешка осталась.

— у ТЕБЯ тоже, приятель! если ты еще не понял, тут Департамент Полиции Лос-Анджелеса…

— господи, ни за что б не догадался…

— теперь догадался. ладно, открывайте, а не то дверь вышибем!

Тито с Лапусей сбежали в дальний угол столовой, съежились там, дрожат, хватаются за свои стареющие, морщинистые, кирюшиые, безумные тела. они были глупо хорошенькие.

— открывай, приятель, мы за последние полторы недели к тебе уже четыре раза заходили по одному и тому же вызову. думаешь, нам нравится просто так ходить и швырять людей в каталажку? потому, что нам это в кайф?

— ага.

— капитан Брэдли говорит, ему наплевать, черный ты или белый.

— передайте капитану Брэдли, что и мне это безразлично.

я сидел тихо, две бляди дрожали и хватались за свои сморщенные тела под торшером в углу. тупое удушливое молчанье ивовых листочков в курином помете среди недоброй зимы.

ключ взяли у управляющего, и дверь приоткрылась на 4 дюйма, а дальше ее держала цепочка, которую я накинул. один легавый со мною разговаривал, а второй отверткой пытался вытолкнуть цепочку из щели. я позволял ему почти что ее выпихнуть, а потом задвигал обратно до упора. стоя между тем голышом с восставшим членом.

— вы нарушаете мои права. чтобы войти сюда, вам нужен ордер на обыск. вы не имеете права сюда вламываться по собственной инициативе. что с вами, на хер, такое, ребята?

— кто из этих двоих считается твоей матерью?

— та, у которой жопа шире.

второму опять почти удалось снять цепочку. я пальцем задвинул ее на место.

— давай впусти нас, поговорим, и все.

— о чем? о чудесах Диснейленда?

— нет-нет, ты, судя по всему, — человек интересный. мы просто хотим зайти поговорить.

— должно быть, вы меня недоразвитым считаете. если я когда дозрею до извратов с браслетиками, я их и в магазине куплю. я ни в чем, вашу мать, не виновен, кроме вот этой эрекции и громкого радио, а вы меня не просили убавлять ни того ни другого.

— а ты нас впусти. нам только поговорить.

— слушайте, вы пытаетесь вломиться без разрешения. а у меня, между прочим, лучший адвокат в городе…

— адвокат? на фига тебе адвокат?

— он у меня уже много лет — уклонение от призыва в армию, непристойное оголение в общественных местах, изнасилование, вождение транспортного средства в нетрезвом виде, нарушение спокойствия, оскорбление действием, поджог — паршивые статьи, в общем.

— и он выиграл все эти дела?

— он лучший. теперь слушайте сюда: я даю вам три минуты. либо вы прекращаете выламывать дверь и оставляете меня в покое, либо я звоню ему. а ему не понравится, что его разбудили в такую рань. это будет вам стоить блях.

легавые чуть отступили по коридору. я прислушался.

— думаешь, он соображает, что мелет?

— думаю, да.

они вернулись.

— у твоей матери точно здоровая задница.

— жалко, что не про твою честь, а?

— ладно, мы уходим, но вы все равно потише, выключайте радио, и чтоб никаких больше воплей и стонов.

— хорошо, радио мы выключим.

они свалили. какой кайф — слышать, как они сваливают. какой кайф — иметь хорошего адвоката. какой кайф — не попадать в тюрягу.

я закрыл дверь.

— ладно, девочки, их больше нет. 2 славных паренька пошли не по той дорожке. а теперь смотрите!

я опустил глаза.

— пропало, все исчезло.

— да, все исчезло, — подтвердила Лапуся. — куда же оно исчезает? так грустно.

— блядь, — сказала Тито. — похоже на дохлую венскую сосиску.

я пошел и сел в кресло, налил себе вина. Лапуся скрутила 3 сигаретки.

— как вино? — спросил я.

— 4 бутылки осталось.

— квинт или галлонов?

— квинт.

— господи, надо, чтоб нам повезло.

я подобрал с пола газету 4-дневной давности. прочел комиксы, затем перешел к спортивной тетрадке. пока я читал, подошла Тито, плюхнулась передо мной на ковер. я понял — заработала. рот у нее был как вантуз, такими забитые нужники прокачивают. я пил вино и пыхал сигареткой.

они тебе все мозги эдак высосут, если их не остановить. наверное, друг с другом они так же поступают, когда меня рядом нет.

я дошел до страницы с бегами.

— смотри сюда, — сказал я Тито. — вот эта лошадка подрезала какие-то доли 22-х и одной пятой за четверть, значит, она — 44 и 4/5 на половину, затем один ноль девять на 6 фарлонгов, наверное, подумала, что заезд на 6 фарлонгов…

чавк чмок уууумч

цывааа ууупц

чам чав чам чав чам

— …это миля с четвертью, он пытается рывком уйти от остального сброда, на 6 корпусов обходит, последний поворот уже — и назад, просто подыхает лошадь, ей в конюшню хочется…

чмоооок

чмок чам чав чав

чам чав чав

— а теперь посмотрим на жокея — если это Блюм, он на кончик носа выиграет; если Вольске — то на 3/4 корпуса, а тут у нас Вольске, выигрывает на 3/4. ставка снижается с 12 до 8. все деньги конюшне, публика Вольске терпеть не может. Вольске и Хармаца ненавидят. поэтому конюшни сажают этих парней на хороших лошадок по 2–3 раза за состязание. чтоб публика не совалась. если б не два этих великих наездника, да еще и в нужное время, я б на Восточной 5-й жил уже…

— уууу ты, сволочь! Тито подняла голову и заорала, вышибла газету у меня из рук. потом вернулась к работе.

я не знал, что и делать. она по-настоящему рассердилась. подошла Лапуся. у Лапуси были очень хорошие ноги, и я задрал на ней лиловую юбку и посмотрел на нейлонки. Лапуся наклонилась и поцеловала меня, языком аж до горла достала, а я всю ляжку ей облапал. я в капкане. что мне делать? нужно выпить. 3 идиотам никуда не деться друг от друга. о стон о полет последней синей птицы в зеницу солнца, детская игра, глупая игра.

первая четверть, 22 и 1/4, половина за 44 и 1/5, вот она выдала, победа на голову, калиф. дождь моего тела. фиги, славно разломленные напополам, словно огромные красные потроха на солнце, и высосанные до шкурки, а мать тебя ненавидит, отец желает тебя убить, а забор на заднем дворе зеленый и заложен Банку Америки. Тито выдавала по полной, а я тем временем мацал Лапусю.

потом мы разлучились, каждый дождался очереди в ванную вытереть сопли со своих сексуальных курносиков. я вечно последний. потом вышел и взял винную бутылку, подошел к окну и выглянул.

— Лапуся, скрути мне еще покурить.

мы жили на верхнем этаже, на 4-м, на самой горке. но можно смотреть сверху на Лос-Анджелес и ни хрена не видеть, вообще ни хрена. люди внизу дрыхнут, ждут, пока надо вставать и идти на работу. как это глупо. глупо, глупо и ужасно. а у нас все правильно: глаз, скажем, зеленый на голубом, вглядывается вглубь сквозь ошмотья бобовых полей, друг в друга, давай.

Лапуся принесла мне сигаретку. я затянулся и посмотрел на спавший город. мы сидели, ждали солнца и чего бы там потом ни было. мне мир не нравился, но в осторожные и легкие времена его вот-вот поймешь.

не знаю, где Тито с Лапусей сейчас, померли или чего, но те ночи были хороши: щипать эти ноги в туфлях на высоком каблуке, целовать нейлоновые коленки. все краски платьев и трусиков, давать полиции Лос-Анджелеса тоже подзаработать зелененьких.

ни Весна, ни цветы, ни Лето никогда уже такими не будут.

Романтический роман

Я сидел на мели — снова, — только на сей раз во Французском квартале, Новый Орлеан, и Джо Бланшар, редактор подпольной газетенки «ПЕРЕВОРОТ», отвез меня куда-то за угол, в такое грязно-белое здание с зелеными ставнями, ступеньки чуть ли не вертикально вверх взбираются. Это было в воскресенье, и я ожидал гонорара, нет, аванса за неприличную книжку, которую написал для немцев, только немцы все время тюльку мне на уши вешали, чего-то про хозяина писали, про папика, пьянь конченую, а поэтому они оказались в заднице — старик снял все их сбережения со счета, нет, даже перебор там получился из-за его запоев и беспрерывной ебли, а следовательно, они обанкротились, но старику они дают под зад, и как только, так сразу…

Бланшар позвонил.

Подходит к двери эта толстая деваха, фунтов 250–300, наверное. На ней как бы такая широченная простыня вместо платья, а глазки малюсенькие. Наверное, только это в ней и маленькое, Мари Главиано, хозяйка кафе во Французском квартале, очень маленького кафе. Вот еще что в ней было невелико — ее кафе. Но очень славное местечко, скатерки красные с белым, дорогое меню, и никакого народу внутри. У входа торчит такая старомодная кукла — черная нянька. Черная нянька символизировала добрые времена, старые времена, старые добрые времена, только старые добрые времена давно прошли. Туристы теперь стали зеваками. Им нравилось просто гулять и все рассматривать. Они не заходили в кафе. Они даже не напивались. Больше не окупалось ничего. Добрые времена миновали. Всем было насрать, и ни у кого больше не водилось денег, а если и водились, то за них держались. Настал новый век, причем не очень интересный. Все только наблюдали, как революционеры и свиньи рвут друг другу глотки. Хорошее развлечение — бесплатное, денежки в кармане остаются, если они вообще есть.

Бланшар сказал:

— Привет, Мари. Мари, это Чарли Сёркин. Чарли, это Мари.

— Здорово, — сказал я.

— Здрасьте, — ответила Мари.

— Давай мы зайдем на минутку, Мари, — сказал Бланшар.

(С деньгами только две фигни: когда их слишком много и когда их слишком мало. А я как раз снова попал в фазу «слишком мало».)

Мы взобрались по крутым ступенькам и пошли за Мари по такому длинному, разросшемуся вбок дому — то есть где сплошная длина и никакой ширины — и тут же оказались на кухне за столом. На нем стояла ваза с цветами. Мари вскрыла 3 бутылки пива. Села.

— Ну вот, Мари, произнес Бланшар. — Чарли — гений. Грудью на нож прет. Я-то уверен, что он выкарабкается, но тем временем… тем временем ему негде жить.

Мари посмотрела на меня:

— Вы правда гений?

Я хорошенько приложился к бутылке.

— Ну, если честно, трудно сказать. Гораздо чаще я чувствую себя каким-то недоразвитым. Будто у меня в голове такие здоровые белые блоки воздуха.

— Может остаться, — изрекла Мари.

То был понедельник, единственный ее выходной, и Бланшар встал и оставил нас сидеть на кухне. За ним хлопнула входная дверь, он вымелся.

— Чем занимаетесь? — спросила Мари.

— Живу на удачу, — ответил я.

— Вы напоминаете мне Марти, — сказала она.

— Марти? — переспросил я, думая: боже мой, вот оно. И оно было вот.

— Ну вы же безобразны, нет? Я не в смысле, что вы урод, но вы же биты жизнью, нет? А жизнь вас еще как побила, вы биты даже больше Марти. А он был драчун. Вы были драчуном?

— Это в числе моих проблем: драться по-настоящему я никогда не умел.

— Как бы то ни было, вид у вас такой же, как у Марти. Вас побило, но вы добрый. Мне такой тип знаком. Я увижу мужчину, когда увижу мужчину. Мне нравится ваше лицо. У вас хорошее лицо.

Не имея возможности ничего сказать о ее лице, я спросил:

— У вас не найдется сигарет, Мари?

— Ну конечно, голубчик. — Она сунула руку в эту широченную простыню платья и нащупала пачку где-то между сисек. У нее там могло бы поместиться продуктов на неделю. Смешно. Она открыла мне еще пива.

Я хорошенько хлебнул, а потом сказал ей:

— Я мог бы, возможно, ебать тебя, пока не прослезишься.

— Послушай-ка сюда, Чарли, — сказала она в ответ. — Я не потерплю, чтобы со мной так разговаривали. Я — приличная девушка. Мама воспитала меня правильно. Еще поговоришь так — и вылетишь.

— Прости, Мари, я пошутил.

— Так вот, мне не нравятся такие шутки.

— Конечно, я понимаю. У тебя виски не найдется?

— Скотч.

— Скотч пойдет.

Она вынесла почти полную квинту. 2 стакана. Мы смешали себе скотча с водой. Эта женщина много чего повидала. Как пить дать. И вероятно, видала все это лет на десять дольше меня. Что ж, возраст— не преступление. Просто многие стареют плохо.

— Ты совсем как Марти, — снова сказала она.

— А я никого похожего на тебя никогда не видел, — ответил я.

— Я тебе нравлюсь? — спросила она.

— А куда деваться? — сказал я, и на этот раз никаких соплей она на меня не вывалила.

Мы пили еще час или два, главным образом — пиво, но раз-другой разбавляли его скотчем, а потом она отвела меня к постели. По дороге мы прошли мимо чего-то, и она, разумеется, сказала:

— Это моя кровать. — Та была довольно широка. Моя кровать стояла впритык к другой. Очень странно. Но это ничего не значило. — Можешь спать на любой, — сказала Мари, — или на обеих.

Что-то здесь отдавало обломом…

Ну и, само собой, наутро у меня раскалывалась башка, а я слышал, как Мари громыхает на кухне, но не обращал внимания, как мудрому мужчине и подобает, и слышал, как она включила телик посмотреть утренние новости, телик работал на столе в обеденном уголке на кухне, и я слышал, как у нее кофе заваривается, запах был недурен, но вони яичницы с беконом и картошкой я не переваривал, и звука утренних новостей я не переваривал, и поссать хотелось, и пить хотелось, но не хотелось, чтобы Мари знала, что я уже проснулся, поэтому я ждал, мне моча слегка в голову ударила (ха-ха, ну да), но я хотел остаться один, хотел, чтобы весь дом был моим, она же все ебошилась, ебошилась по дому, и я в конце концов услышал, как она пробегает мимо моей кровати…

— Пора бежать, — сказала она. — Я опаздываю…

— Пока, Мари, — отозвался я.

Когда дверь захлопнулась, я поднялся, зашел в сортир и уселся, и ссал, и срал, и сидел в этом Новом Орлеане, далеко от дома, где бы ни был мой дом, а потом увидел паука — тот сидел в паутине в углу и смотрел на меня. Паук сидел там давно, точно вам говорю. Намного дольше меня. Сначала я подумал, не убить ли его. Однако он был такой жирный, счастливый и уродливый, ни дать ни взять хозяин всего заведения. Надо немного выждать, тогда это будет прилично. Я встал, подтер задницу и смыл. А когда выходил из сортира, паук мне подмигнул.

Не хотелось полоскать рот остатками квинты, поэтому я просто сидел в кухне голышом и понять не мог: как это люди могут так мне доверять? Кто я такой? Люди — полоумные, люди — простаки. От этого я запсиховал. Да еще как, черт возьми. Уже десять лет живу без профессии. Люди дают мне деньги, еду, где кости кинуть дают. Неважно, кем они меня считают, идиотом или гением. Я-то сам знаю, что я есть. Ни то и ни другое. Меня не касается, почему люди дарят мне подарки. Я их беру, причем не ощущаю ни победы, ни принуждения. Единственное мое условие: я не могу ничего просить. Больше того, на макушке мозга у меня крутится одна и та же грампластинка: и не пытайся, и не пытайся. Ничего так себе идейка вроде.

В общем, после ухода Мари я уселся в кухне и выдул 3 банки пива, что нашел в холодильнике. До еды мне особого дела никогда не было. О том, как люди любят поесть, я слыхал. Мне же от еды становилось только скучно. С жидкостью все в порядке, а вот груз навалом — тоска смертная. Мне нравилось говно, мне нравилось срать, какашки мне нравились, но легче сдохнуть, чем их насоздавать.

После 3 банок пива я заметил дамскую сумочку на табуретке. Разумеется, на работу Мари взяла с собой другую. Не такая же она глупая или добрая, чтоб деньги оставлять? Сумочку я открыл. На дне лежала десятидолларовая бумажка.

Что ж, Мари меня проверяет, и я окажусь на высоте.

Я забрал десятку, вернулся в спальню и оделся. Мне было хорошо. В конце концов, что человеку надо для выживания? Ничего. Это правда. А у меня даже ключ от дома имелся.

Поэтому я вышел наружу и запер дверь, чтобы воры не залезли, ха-ха-ха, и вот уже стою на улице во Французском квартале, ну и дурацкое же это место, но придется смириться. Все должно мне служить, так всегда было. Поэтому… ах да, иду я, значит, по улице, а беда с Французским кварталом в том, что здесь ни одного винного магазина, как в других приличных частях света. Может, они это специально. Легко догадаться, что из-за этого процветали ужасные выгребные ямы на каждом углу, их тут зовут барами. Первым делом, когда я заходил в один из этих «оригинальных» баров Французского квартала, мне хотелось блевать. Обычно я так и делал, добежав до какого-нибудь вонючего зассанного очка и извергая все — тонны и тонны яичниц и недожаренной жирной картошки. Потом возвращался, уже стравив, и смотрел на них: сиротливее и бессмысленнее клиентов выглядел только бармен, особенно если он же был и хозяин. Ладно, поэтому, зная, что бары — туфта, я гулял по округе, и знаете, где я нашел три своих упаковки? В бакалейной лавчонке с черствым хлебом, где все, даже облупившаяся краска, сочилось такой полуполовой улыбочкой одиночества… на помощь, на помощь, на помощь… да, ужасно, даже света в ней не хватало, электричество — оно ж денег стоит, и вот я такой, покупаю у них первый шестерик пива за последние 17 дней, первый, кто купил сразу три упаковки за последние 18 лет, и господи ты боже мой, она чуть не обкончалась прям на кассу… Нет, это чересчур. Я смел сдачу и 18 больших банок пива и выскочил на дурацкий солнцепек Французского квартала…

Остаток мелочи я сложил обратно в сумочку на табуретке, а закрывать не стал, чтоб Мари заметила. Потом сел и откупорил пиво.

Хорошо побыть одному, Однако я был не один. Всякий раз, как мне приспичивало, я видел этого паука и думал: ну, паук, тебе пора — уже скоро. Ты мне просто не нравишься и этом темном углу: сидишь себе, ловишь мух и жучков, сосешь из них кровь. Видишь, какой ты негодяй, мистер Паук. А вот я — я в норме. По крайней мере, мне нравится так считать. А ты — ты, ептыть, темный безмозглый прыщ смерти, вот что ты такое. Соси говно. Тебе кранты.

На заднем крыльце я нашел метлу, вернулся в сортир и сокрушил его прямо в паутине, принес ему смерть на блюдечке. Ладно, это нормально, он доехал до нее быстрее меня почему-то, что уж поделать. Но как же Мари могла пристраивать свою обширную задницу на стульчак и смотреть на эту тварь? Она ее вообще замечала? Видимо, нет.

Я вернулся на кухню и выпил еще пива. Потом включил телевизор. Бумажные люди. Стеклянные люди. По-моему, я схожу с ума — и я выключил эту дрянь. Отхлебнул еще. Потом сварил два яйца и поджарил две ленточки бекона. Удалось поесть. Иногда о еде забываешь. Занавески пробило солнцем. Я пил весь день. Пустые швырял в мусорку. Время шло. Затем открылась дверь. Прямо скажем, слетела с петель. Пришла Мари.

— Господи ты боже мой! — завопила она. — Ты знаешь, что произошло?

— Нет, нет, не знаю.

— Ох, черт бы его побрал!

— Чё такое, милая?

— У меня подгорела клубника!

— Вот как?

Она бегала по кухне кругами, обширная задница ее тряслась. Ненормальная. Совсем сбрендила. Бедная старая жирная пизда.

— У меня кастрюлька клубники на огне стояла в кухне, а тут зашла эта туристка, богатая сучка, первая посетительница за сегодня, и ей понравились такие маленькие шляпки, я их делаю… Ну, она как бы милашка такая, и на ней все шляпки хорошо сидят, поэтому у нее проблема, и мы про Детройт заговорили, у нас там какие-то общие знакомые нашлись, а я вдруг принюхиваюсь и СЛЫШУ!!! КЛУБНИКА ГОРИТ! Бегу на кухню, да уже слишком поздно… что я за растяпа! Клубника вся выкипела, везде разбрызгано, воняет горелым, руки опускаются, ничего уже не исправишь, ничего! Ад кромешный!

— Сожалею. Но ты шляпку-то ей продала?

— Я продала ей две шляпки. Она все никак не могла выбрать.

— Жалко клубнику. А я паука убил.

— Какого паука?

— Я так и думал, что ты не знаешь.

— Чего не знаю? Что такое пауки? Жучки, и все.

— Мне говорили, что паук — не жучок. Там как-то по числу ног определяют… Я на самом деле не знаю, да и плевать.

— Паук — не жучок? Что это за говно тогда?

— Не насекомое. Так люди говорят. В любом случае, я эту чертову тварь прикончил.

— Ты лазил мне в сумочку.

— Конечно. Ты ж ее здесь оставила. Мне нужно было пива.

— Тебе все время нужно пиво?

— Да.

— С тобой будут проблемы. Ты ел что-нибудь?

— 2 яйца, 2 ломтики бекона.

— Голодный?

— Да. Но ты устала. Расслабься. Выпей.

— Я расслабляюсь, когда готовлю. Но сначала мне нужно в горячую ванну.

— Валяй.

— Ладно. — Она протянула руку и включила телевизор, а потом ушла в ванную.

Пришлось слушать телевизор. Выпуск новостей. Изумительно уродливый ублюдок. 3 ноздри. Изумительно омерзительный ублюдок, разряженная бессмысленная куколка, потеет, пялится на меня, произносит слова, которые я едва понимаю или мне на них вообще плевать. Я знал, что Мари готова смотреть на телевизор часами, поэтому придется как-то приспосабливаться. Когда она вернулась, я смотрел прямо в стакан, отчего ей стало лучше. Выглядел я безобидным — как человек с шахматной доской и спортивной страницей под мышкой.

Мари вышла, обернутая в другой наряд. Смотрелась бы даже хорошенькой, если б не так дьявольски жирна. Ладно, я, в общем, не на скамейке в парке все-таки ночую.

— Хочешь, я приготовлю, Мари?

— Нет, все в порядке. Я уже не так устала.

Она стала готовить еду. Поднявшись за следующим пивом, я поцеловал ее за ухом.

— Ты хорошая баба, Мари.

— Тебе хватит выпивки на остаток ночи? — спросила она.

— Конечно, маленькая. Еще и квинта есть. Все прекрасно. Давай я просто посижу, посмотрю телик, тебя послушаю. Ничего?

— Разумеется, Чарли.

Я сел. У нее что-то варилось. Пахло хорошо. Очевидно, что она хорошая повариха. По стенам ползал теплый запах еды. Не удивительно, что она такая толстая: и готовит хорошо, и пожрать не дура. Мари готовила рагу. То и дело вставала и добавляла что-нибудь в кастрюльку. Луковицу. Кусок капусты. Несколько морковок. Знаток. Я пил и смотрел на эту большую, неопрятную толстую деваху, а она сидела и мастерила самые волшебные на свете шляпки: руки ее шарили в корзинке, подбирали сначала этот цвет, за ним другой, третий, такую ленту, сякую, она сплетала их, сшивала, пристраивала к шляпке, а эта 2-цветная солома сама по себе казалась чудом. Мари творила шедевры, которых никогда не обнаружат — они будут гулять по улицам на макушках всяких сучек.

Работая и помешивая рагу, она говорила:

— Сейчас не то что раньше. У людей нет денег. Везде аккредитивы, чековые книжки, кредитные карточки. У людей просто нет денег. Они их с собой не носят. Всё в кредит. Парень зарплату получает, а она уже тю-тю. Закладывают всю свою жизнь, чтоб один дом купить. А потом непременно набить этот дом говном и купить машину. Они у этого дома на крючке, а власти знают и давят их до смерти налогами на недвижимость. Ни у кого денег нет. Маленьким предприятиям никак не выжить.

Мы уселись за рагу — оно было изумительным. После ужина вытащили виски, Мари принесла мне две сигары, мы смотрели на телевизор и почти не разговаривали. Казалось, я живу здесь уже много лет. Она продолжала мастерить шляпки, то и дело заговаривая со мной, а я отвечал: «ага», «правильно» или «вот как?». А шляпки все слетали с ее рук, шедевры.

— Мари, — сказал я, — я устал. Пойду-ка я спать.

Она разрешила мне взять виски с собой, я так и сделал. Но улегся не к себе в постель, а откинул покрывало на кровати Мари и вполз туда. Предварительно раздевшись, естественно. Прекрасный матрас. Прекрасная постель. Такая старомодная, с высокими столбиками и деревянной крышей, или как их там называют. Наверно, если уебешься до того, что крышу снесет, — значит, получилось. Мне же эту крышу без помощи богов никогда не снести.

Мари по-прежнему смотрела в телевизор и мастерила шляпки. Потом я услышал, как она его выключила, погасила свет на кухне и вошла в спальню, миновала кровать, не заметив меня, и упылила прямиком в нужник. Просидела там некоторое время, а потом я полюбовался, как она скидывает одежу и влатывается в здоровенную розовую ночнушку. Она поебошилась немножко со своей физиономией, махнула рукой, нацепила пару бигудей, развернулась, направилась к постели и увидела меня.

— Господи, Чарли, ты не в ту постель попал.

— Ага.

— Послушай, голубчик, я — не такая женщина.

— Ой, кончай базар и заваливайся!

Она завалилась. Боже мой, одно мясо. Вообще-то я немного испугался. Что же делать со всем этим хозяйством? Так, я в ловушке. Вся постель со стороны Мари просела.

— Послушай, Чарли…

Я схватил ее за голову, развернул к себе, мне показалось, что она плачет, но губы мои накрыли ее рот. Мы поцеловались. Черт возьми, хуй у меня затвердел. Боже милостивый. Что ж это такое?

— Чарли, — сказала она, — вовсе не нужно…

Я взял ее за руку и обхватил ею свой хуй.

— Ох черт, — вымолвила она. — Ох черт!

Тут уже она поцеловала меня, взасос. Язычок у нее оказался небольшой — хоть что-то маленькое, — и он трепетал туда-сюда, довольно-таки слюняво и страстно. Я отстранился.

— Что такое?

— Ща, погоди.

Я дотянулся до бутылки, долго и хорошо приложился, поставил ее на место, а затем подлез и приподнял эту огромную розовую ночнушку. Немного помацал и уж не знаю, что именно нащупал, но мне показалось — то, что надо, хоть и очень маленькое, но в нужном месте. Да, то была ее пизда. Я ткнулся в нее краником. Затем дотянулась она и направила меня куда надо. Еще одно чудо. Штука эта оказалась тугой. Чуть шкуру с меня не содрала. Мы заработали. Мне хотелось поскакать подольше, но плевать. Она имела меня. Лучшая ебка в жизни. Я стонал и верещал, потом кончил, скатился. Невероятно. Когда она вернулась из ванной, мы немного поговорили, потом Мари заснула. Но она храпела. Поэтому пришлось ретироваться к себе на кровать. И проснулся я только наутро, когда она уходила на работу.

— Пора бежать, Чарли, — сказала она.

— Конечно, крошка.

Как только она ушла, я сходил на кухню и выпил стакан воды. Она оставила сумочку. Десять долларов. Я не взял. Вернулся в ванную, хорошенько посрал, уже без паука. Потом принял ванну. Попробовал почистить зубы, слегка сблевнул. Оделся и снова вышел на кухню. Раздобыл кусок бумаги и карандаш.

Мари!

Я люблю тебя. Ты ко мне очень хорошо отнеслась. Но я должен уйти. Даже толком не знаю почему. Спятил, наверное. До свиданья,

Чарли.

Я прислонил записку к телевизору. Мне было нехорошо. Хотелось плакать. Там было так спокойно, как раз то спокойствие, что мне нравилось. Даже печка с холодильником выглядели человечески, то есть — по-хорошему человечески, казалось, у них есть руки, голоса, и они говорят: потусуйся немного, парнишка, здесь хорошо, здесь, может быть, даже очень хорошо. В спальне я нашел остатки квинты. Выпил. Потом в холодильнике отыскал банку пива. Выпил и ее. Потом встал, прогулялся по этому узкому коридору — долго, чуть не сотню ярдов. Дошел до двери и вспомнил, что у меня остался ключ. Вернулся, вложил ключ в записку. Потом снова посмотрел на десятку в кошельке. Оставил ее. Прогулялся еще раз. Дойдя до двери, я уже знал, что, как только ее закрою, обратного пути не будет. Закрыл ее. Окончательно. Вниз по ступенькам. Я снова один, и всем плевать. Пошел на юг, затем свернул направо. Шел себе, шел и вышел из Французского квартала. Пересек Канал-стрит. Прошел несколько кварталов, а потом свернул, миновал еще какую-то улицу и свернул в другую сторону. Я не знал, куда иду. По левую руку оказалось какое-то заведение, в дверях стоял человек, он спросил меня:

— Эй, мужик, работа нужна?

Заглянул я в ту дверь: целые ряды людей выстроились вдоль деревянных столов с молотками в руках, они разбивали какие-то штуки в раковинах, вроде моллюски, они ломали эти раковины и что-то делали с мясом, и там стояла темень; казалось, эти люди лупят по самим себе молотками и выбрасывают то, что от них остается, поэтому я ответил человеку:

— Нет, мне не нужна работа.

Я шел, и солнце светило мне в лицо. Оставалось 74 цента.

Нормальное такое солнышко.

Какой пизды ни пожелаешь…

Гарри и Дьюк. Пузырь примостился между ними в номере дешевого лос-анджелесского гадюшника. Субботний вечер в одном из самых жестоких городов мира. У Гарри лицо было довольно круглое и глупое, выглядывал один лишь кончик носа, а глаза вызывали только ненависть; фактически ненависть с первого взгляда вызывал и сам Гарри, поэтому на него не глядели. Дьюк был помоложе, умел слушать, только слабенькая улыбочка мельтешила на лице, когда слушал. А слушать он любил; люди для него были самым грандиозным развлечением, к тому же за вход денег не брали. Гарри был безработным, а Дьюк работал дворником. Оба сидели и сядут снова. Оба это знали. Какая разница.

Квинту опорожнили уже на треть, а на полу валялись пустые пивные банки. Мужики вертели самокрутки с естественным спокойствием людей, чья жизнь до 35 лет трудна и невозможна, а они до сих пор живы. Они знали, что все вокруг — ведро навоза, но бросать не собирались.

— Видишь, — сказал Гарри, отхлебывая, — я тебя выбрал, чувак. Я могу тебе доверять. У тебя очко не заиграет. Я думаю, потянет у тебя машина. Разделим аккурат напополам.

— Рассказывай, — сказал Дьюк.

— Ты не поверишь.

— Рассказывай.

— Ну что — там лежит золото, прямо на земле, настоящее золото. Надо только выйти и подобрать. Я знаю, что похоже на бредятину, но оно там, я его видел.

— А в чем загвоздка?

— Ну, это армейский артиллерийский полигон. Бомбят весь день, а иногда и ночью, вот в чем загвоздка. Надо не зассать. Но золото — там. Может, его снарядами из земли вывернуло, не знаю. Но по ночам обычно не пуляют.

— Значит, поедем ночью.

— Правильно. И подберем его с земли. Разбогатеем. Какой пизды ни пожелаешь — любая нашей будет. Подумай только — какой ни пожелаешь.

— Неплохо.

— А если начнут пулять, прыгнем в первую же воронку. Туда они по новой целиться не будут. Если собьют мишень, им этого хватит. А если нет — в следующий раз бахнут куда-нибудь еще.

— Логично.

Гарри нацедил немного виски.

— Но есть один прикол.

— Во как?

— Там змеи. Поэтому нужно ехать вдвоем. Я знаю, ты хорошо с оружием. Пока я буду золото собирать, ты постоишь на вассаре, змеям головы поотшибаешь. Там водятся гремучки. Мне кажется, ты как раз подходишь.

— Чего, бля, не попробовать?

Они сидели, пили и курили, обдумывая.

— Столько золота, — промолвил Гарри, — любая пизда.

— Знаешь, — сказал Дьюк, — а может, этими пушками они старый клад разворотили.

— Что б там ни было, золото есть.

Они еще поразмыслили.

— А откуда ты знаешь, — спросил Дьюк, — вдруг ты соберешь все золото, а я тебя там сразу пришью?

— Что ж, придется рискнуть.

— Ты мне доверяешь?

— Я никому не доверяю.

Дьюк открыл еще пива, разлил еще выпивки.

— Бля, значит, на работу в понедельник нет смысла ходить, так?

— Уже нет.

— Я прямо чувствую, как разбогател.

— Я как бы тоже.

— Надо ведь, чтоб человеку какая-нибудь поблажка вышла, — сказал Дьюк, — и тогда к нему начнут относиться как к джентльмену.

— Ну.

— А где это место? — спросил Дьюк.

— Увидишь, когда приедем.

— Делим пополам?

— Делим пополам.

— Ты уже не волнуешься, что я тебя пришью?

— Вот заладил, Дьюк. Ведь и я тебя пришить могу.

— Господи, я об этом не подумал. Но ты ж не будешь в кореша стрелять, правда?

— А мы кореша?

— Н-ну да, я б так сказал, Гарри.

— Там хватит и золота, и пизды на обоих. На всю жизнь втаримся. Никаких судебных приставов. Никакого мытья посуды за гроши, когда подопрет. Бляди с Беверли-Хиллз будут сами за нами гоняться. Всяким хлопотам конец.

— Ты в самом деле думаешь, мы этот шмат оторвем?

— Еще бы.

— А там в самом деле золото есть?

— Слушай, чувак, я же тебе уже сказал.

— Ладно.

Они еще попили и покурили. Не разговаривали. Оба думали о будущем. Стояла жаркая ночь. У некоторых постояльцев двери были распахнуты настежь. Большинство сидело за бутылкой. Мужчины — в одних майках, расслабленные, разбитые, в непонятках. У некоторых даже имелись женщины — не сильно-то и леди, но вино в желудке держать умели.

— Давай-ка еще пузырь возьмем, — сказал Дьюк, — пока не закрылось.

— У меня денег нет.

— Я достану.

— Валяй.

Они поднялись и вышли за дверь. Свернули в коридор и направились к черной лестнице. Винная лавка стояла дальше по переулку и левее. На верхних ступеньках черного хода, загораживая путь, валялся мужик в перепачканной и мятой одежде.

— Эй, это ж мой старинный приятель Фрэнки Кэннон. Ну, он сегодня дал копоти… Наверно, лучше его от дверей оттащить.

Гарри приподнял мужика за ноги и отодвинул в сторону. Потом наклонился.

— Интересно, до него добрался уже кто-нибудь?

— Не знаю, — ответил Дьюк, — проверь.

Дьюк вывернул у Фрэнки все карманы. Прощупал рубашку. Расстегнул штаны, проверил пояс. Нашел только спичечный коробок, гласивший:

УЧИТЕСЬ

РИСОВАТЬ

ДОМА

Вас ждут тысячи

высокооплачиваемых заказов

— Наверно, этого духаря уже взяли, — сказал Гарри.

Они спустились по черной лестнице и вышли в проулок.

— Ты уверен, что золото — там? — спросил Дьюк.

— Слушай, — ответил Гарри, — ты меня просто бесишь! Ты что, думаешь, я совсем чокнулся?

— Нет.

— Так и не спрашивай больше!

Зашли в винную лавку. Дьюк заказал квинту виски и полудюжину больших банок солодового. Гарри спер пакет с разными орешками. Дьюк заплатил за свое, и они вышли. Не успели ступить в проулок, к ним подошла молодая женщина; ну, для этого района молодая, около тридцатника, хорошая фигура, но волосы нечесаны, и речь слегка невнятна.

— Что у вас, парни, в пакете?

— Кискины сиськи, — ответил Дьюк.

Она подвалила к Дьюку поближе и потерлась о пакет.

— Я вина не хочу. У вас там вискач есть?

— Конечно, малышка, пошли.

— Дай бутылку посмотреть.

Дьюку телка показалась ничего. Стройная, платье узкое, жопку как надо обтягивает, черт побери. Он извлек пузырь.

— Ладно, — решила она, — пошли.

Они пошли по переулку, телка посередине. Ляжкой стукалась о Гарри. Тот облапал ее и поцеловал. Она вырвалась.

— Сукин ты сын! — заорала она. — Пусти сейчас же!

— Ты все испортишь, Гарри! — сказал Дьюк. — Еще раз так сделаешь, и я тебе вломлю!

— Не вломишь.

— Только попробуй!

Они дошли до черного хода, поднялись, открыли дверь. Девка посмотрела на распростертого Фрэнки Кэннона, но ничего не сказала. Вошли в комнату. Девка села и закинула ногу на ногу. Ноги у нее были хорошие.

— Меня зовут Джинни, — сказала она.

Дьюк разлил.

— Я Дьюк. Он Гарри.

Джинни улыбнулась и взяла стакан.

— Один засранец, с которым я сейчас живу, голой меня держал, всю одежду в чулане запер. Я там просидела неделю. Потом дождалась, когда вырубится, сняла с него ключ, забрала вот платье и сбежала.

— Красивое платье.

— Нормальное.

— Оно подчеркивает в тебе лучшее.

— Спасибо. Эй, слушайте, парни, а чем вы занимаетесь?

— Занимаемся? — переспросил Гарри.

— Ага, то есть — как вам жить удается?

— Мы золотопромышленники, — ответил Гарри.

— Ой, бросьте, не надо мне баки заколачивать.

— Все правильно, — подтвердил Дьюк. — Мы золотопромышленники.

— Мы наткнулись на жилу. Разбогатеем за неделю, — сказал Гарри.

Потом Гарри понадобилось отлить. Сортир располагался в конце коридора. Когда Гарри вышел, Джинни сказала:

— Тебя я хочу выебать первым, миленький. Тот меня не очень-то заводит.

— Это ничего, — ответил Дьюк.

Он разлил еще раз на троих. Когда Гарри вернулся, Дьюк сообщил ему:

— Она трахнет меня первым.

— Кто сказал?

— Мы сказали, — ответил Дьюк.

— Точно, — поддакнула Джинни.

— Я думаю, надо взять ее с собой, — сказал Дьюк.

— Сначала поглядим, как она трахается, — ответил Гарри.

— Я свожу мужчин с ума, — сказала Джинни. — Мужики от меня благим матом орут. У меня самая тугая пизда во всем штате Калифорния!

— Ладно, — сказал Гарри, — давай проверим.

— Сначала налейте мне еще, — ответила она, допивая залпом то, что оставалось.

Дьюк восполнил.

— У меня тоже кое-что имеется, малышка, я тебя могу напополам разворотить!

— Только если ногу туда засунешь, — встрял Гарри.

Джинни лишь ухмыльнулась, пья. Допила.

— Давай, — сказала она Дьюку, — чего тянуть?

Джинни подошла к койке и стащила с себя платье. На ней остались голубенькие трусики и застиранный розовый лифчик, скрепленный на спине булавкой. Дьюку пришлось эту булавку откалывать.

— Он что — смотреть останется? — спросила она Дьюка.

— На здоровье, если хочет, — ответил тот. — Хули нет?

— Ладно, — согласилась Джинни.

Они залегли под простыни. Прошло несколько минут разминки и маневров; Гарри наблюдал. Одеяло сползло на пол. Гарри видел лишь колыханья довольно грязной простыни.

Затем Дьюк взгромоздился. Гарри смотрел, как его задница подскакивает под полотном.

Затем Дьюк выругался:

— Ёбть!

— Чё такое? — спросила Джинни.

— Я выскользнул! Ты же вроде сказала, что у тебя там тесный гробик!

— Давай вложу обратно! Мне кажется, ты и внутрь еще не попал!

— Ну куда-то же я попал! — ответил Дьюк.

И Дьюкова задница запрыгала снова. Вообще не надо было говорить этому пиздюку про золото, думал Гарри. А сейчас еще и сучка эта на шею сядет. Могут против меня стакнуться. Конечно, если он случайно коньки отбросит, я ей, наверно, больше понравлюсь.

Тут Джинни застонала и давай молоть языком:

— Ох, миленький мой, миленький! Ох господи, миленький, ох бож-же мой!

Какой пиздеж, подумал Гарри.

Встал и подошел к окну. Зады ночлежки выходили аккурат на съезд с голливудской трассы на Вермонт. Он смотрел, как машины светят фарами и мигают поворотниками. Его всегда изумляло, что некоторые так торопятся в одну сторону, а некоторые в то же самое время — в другую. Кто-то из них не прав, либо это просто грязная игра. Снова раздался голос Джинни:

— Я щас КОНЧУ! О бож-же мой, я щас КОНЧУ! О бож-же м-мой! Я…

Хуйня, подумал Гарри и повернулся глянуть. Дьюк пыхтел изо всех сил. Глаза Джинни, казалось, остекленели; она уставилась прямо в потолок, прямо в голую лампочку; и такая остекленевшая — то есть, по-видимому, остекленевшая — она смотрела Дьюку за левое ухо…

Наверное, придется все-таки пристрелить его на этом полигоне, подумал Гарри. Особенно если у нее там гробик тесный.

золото, столько золота.

Новичок

В общем, слез я со смертного одра, выписался из окружной больницы и устроился экспедитором. По субботам и воскресеньям — выходные, и как-то в субботу мы с Мадж все и обсудили:

— Смотри, крохотуля, я обратно в эту благотворительную палату не тороплюсь. Следует найти такое, что мешало бы мне кирять. К примеру, сегодня. Делать нечего — можно только нарезаться. А кино я не люблю. Зоопарки — глупо. Ебаться весь день мы с тобой не можем. Вот проблема.

— Ты на ипподроме когда-нибудь бывал?

— Это еще что?

— Лошадей гоняют. А ты на них ставишь.

— А какой-нибудь ипподром сегодня открыт?

— Голливуд-Парк.

— Поехали.

Мадж показала, как добраться. До первого заезда оставался час, и стоянка была вся под завязку. Пришлось оставить машину чуть ли не в полумиле от входа.

— Сюда, похоже, много народу ездит, — заметил я.

— Это точно.

— А что делать, когда придем?

— Ставить на лошадь.

— На какую?

— На какую хочешь.

— И деньги можно выиграть?

— Иногда.

Мы заплатили за вход, и тут нам замахали бумажками мальчишки-газетчики:

— Хватайте своих победителей! Вам деньги нравятся? Здеся все ваши рискованные ставки!

Стояла будка, в ней сидело 4 человека. Трое продавали свои выборки по 50 центов, четвертый — по доллару. Мадж велела мне купить 2 расписания заездов и Программу Бегов. В Программе, объяснила она, приводится история, запись всего, чего лошади достигли. Потом растолковала ставки на победителя, на второе и на третье места, а также ставки сразу на несколько условий.

— А пиво подают? — спросил я.

— Еще бы. И бары есть.

Войдя внутрь, мы обнаружили, что все места заняты. Нашли скамейку где-то на задворках, где у них что-то вроде парка, взяли 2 пива и раскрыли Программы. Сплошь кучки цифр.

— Я ставлю на имена лошадей, — сказала она.

— Одерни юбку. Все на твою жопу уставились.

— Ой! Прости, папочка.

— Вот тебе 6 долларов. Все твои ставки на сегодня.

— Ты сама щедрость, Гарри, — ответила она.

Ну что, мы читали и читали, то есть я читал, выпили еще пива, а потом прошли под большой трибуной к самым дорожкам. Лошади выходили на первый заезд. На них сидели такие шибздики, разодетые в очень броские шелковые рубахи. Кто-то из болельщиков орал что-то жокеям, однако те нимало не смущались. Зрителей они игнорировали — казалось даже, что им скучно.

— Вон Вилли Шумейкер, — показала мне Мадж.

По всему было видать, что Вилли сейчас зевнет. Мне тоже стало скучно. Вокруг слишком много народу, а люди как-то угнетают.

— Теперь ты делай ставку, — сказала она.

Я показал Мадж, где мы с нею встретимся, и встал в 2-долларовую очередь на победителя. Все очереди были очень длинными, и мне показалось, что народу не очень-то хочется делать ставки. Безжизненный какой-то народ. Только мне выдали билетик, как комментатор объявил:

— Они в воротах!

Я нашел Мадж. Заезд был на милю, мы стояли как раз возле финишной прямой.

— У меня ЗЕЛЕНЫЙ КЛЫК, — сообщил я.

— У меня тоже, — ответила она.

Казалось, вот-вот — и мы выиграем. С таким именем, с таким последним заездом похоже было, что у нас верняк. Да еще 7 к одному.

Вот они рванулись из ворот, и комментатор начал всех выкликать. Когда вызвал ЗЕЛЕНОГО КЛЫКА — довольно поздно, — Мадж завопила.

— ЗЕЛЕНЫЙ КЛЫК! — вопила она.

Я ничего не видел. Везде толпились люди. Кого-то еще вызывали, и Мадж запрыгала вверх-вниз с воплями:

— ЗЕЛЕНЫЙ КЛЫК! ЗЕЛЕНЫЙ КЛЫК!

Остальные тоже орали и прыгали. Я ничего не говорил. Лошади пронеслись мимо.

— Кто победил? — спросил я.

— Не знаю, — ответила Мадж. — Здорово, правда?

— Ага.

На табло выставили номера. Выиграл фаворит 7/5, 9/2 пришел вторым, а 3 к одному — третьим.

Мы порвали билетики и вернулись на скамейку.

Открыли Программу на следующем заезде.

— Давай отойдем от финиша, чтоб в следующий раз хоть что-то увидеть.

— Ладно, — согласилась Мадж.

Мы взяли себе по пиву.

— Вся эта игра — глупая, — сказал я. — Прыгают и орут, как дураки, каждый свою лошадь зовет. Что случилось с ЗЕЛЕНЫМ КЛЫКОМ?

— Понятия не имею. У него было такое славное имя.

— А лошади разве знают свои имена? Они от этого что — бегают по-другому?

— Ты просто злишься, потому что заезд проиграл. Их еще много будет.

Она была права. Их оказалось еще много.

Мы все время проигрывали. В расписании почти никого не осталось, и народ уже выглядел очень несчастным, даже отчаявшимся. Их как по голове огрели — фу, уроды. Они натыкались на нас, толкались, наступали на ноги, и ни разу никто не сказал «простите». Или хотя бы «извиняюсь».

Я делал ставки чуть ли не механически, просто потому, что я тут. 6 баксов Мадж закончились после первых же 3 заездов, и больше я ей не дал. Я уже видел, что выиграть очень сложно. Какую лошадь ни выберешь, выигрывает какая-нибудь другая. На их шансы я больше не обращал внимания.

В особом заезде я поставил на лошадь по имени КЛЭРМАУНТ III. Свой последний заезд она выиграла легко, и на гандикап ей скинули десять фунтов. Мадж я оставил у поворота на финиш, выиграть даже не надеялся. Посмотрел на табло: КЛЭРМАУНТ III шел 25 к одному. Я допил пиво и выкинул стаканчик. Они обрулили угол, и комментатор объявил:

— К финишу приближается КЛЭРМАУНТ ТРЕТИЙ!

И я сказал:

— Ох нет!

И Мадж сказала:

— У тебя он?

И я ответил:

— Ага.

КЛЭРМАУНТ обошел 3 лошадей впереди и на финише опережал чуть ли не на 6 корпусов. В полном одиночестве.

— Господи ты боже мой! — сказал я. — Моя лошадь.

— Ох, Гарри! Гарри!

— Пошли выпьем, — сказал я.

Мы нашли бар и заказали. Только на этот раз не пиво. Виски.

— У него КЛЭРМАУНТ ТРЕТИЙ был, — сообщила Мадж бармену.

— Ну да, — согласился тот.

— Ага, — подтвердил я, стараясь походить на завсегдатая. Как бы они там ни выглядели.

Я обернулся и посмотрел на табло. КЛЭРМАУНТ оплачивался 52,40.

— Мне кажется, ипподром обставить можно, — сказал я Мадж. — Видишь, если ставить на победителя, не обязательно выигрывать каждый заезд. Одно-два попадания — и расходы покрыты.

— Правильно, правильно, — согласилась Мадж.

Я дал ей два доллара, и мы раскрыли Программу. Я был уверен в себе. Пробежался по лошадкам, глянул на табло.

— Вот он, — сказал я. — ВЕЗУНЧИК МАКС. Сейчас идет 9 к одному. Если не поставишь на ВЕЗУНЧИКА МАКСА, ты сошла с ума. Совершенно очевидно, что лучше никого нет, и идет он 9 к одному. Все дураки.

Мы подошли к кассе, и я забрал свои 52,40.

Потом я пошел и поставил на ВЕЗУНЧИКА МАКСА. Причем шутки ради взял 2 двухдолларовых билетика на победителя.

Забег на милю и одну шестнадцатую. И финиш — как кавалерийский натиск. У ленточки оказалось чуть ли не 5 лошадей сразу. Мы подождали результатов фото. ВЕЗУНЧИК МАКС бежал под номером 6. Тут вспыхнул номер победителя:

6.

Господи боже ты мой милостивый. ВЕЗУНЧИК МАКС.

Мадж обезумела, тискала и целовала меня, прыгала вокруг.

Она тоже купила себе лошадку. Та поднялась до десяти к одному. Оплачивалась $ 22,80. Я показал Мадж лишний билетик на победителя. Она заорала. Мы вернулись в бар. Там по-прежнему наливали. Мы еле успели взять себе по стаканчику, как они закрылись.

— Пускай очереди схлынут, — сказал я, — а там и мы обналичимся.

— Тебе нравятся лошади, Гарри? — спросила Мадж.

— Их можно, — ответил я, — их определенно можно побить.

И мы стояли с запотевшими стаканами в руках и смотрели, как толпа ломится по тоннелю к стоянке.

— Ради бога, — сказал я Мадж, — подтяни чулки. Ты похожа на прачку.

— Ой! Прости, папочка!

Она наклонилась, а я посмотрел на нее и подумал: скоро я смогу позволить себе чего-нибудь получше.

ага.

Изверг

Мартин Бланшар был дважды женат, дважды разведен, а сколько раз сожительствовал, он и счет потерял. Сейчас ему стукнуло сорок пять, он жил один на четвертом этаже малосемейки и только что потерял свою двадцать седьмую работу из-за хронических прогулов и общего отсутствия интереса.

Жил на чеки по безработице. Желанья его были просты: ему нравилось как можно чаще напиваться — в одиночестве, — спать допоздна и сидеть в своей квартире — тоже в одиночестве. Еще одна странность Мартина Бланшара заключалась в том, что одиноко ему никогда не было. Чем дольше он мог пребывать в разлуке с человечеством, тем лучше себя чувствовал. Все браки, сожительства, перепихоны убедили его, что сам по себе половой акт не стоит того, чего женщина требует взамен. Теперь он жил без женщины и часто дрочил. Образование его завершилось в старших классах, но когда он слушал радио — это была его самая тесная связь с миром, — предпочитал симфонии, желательно Малера.

Однажды утром он проснулся довольно рано — около 10:30, — проведя ночь за киром по-тяжелому. Спал в майке, трусах и носках; выбрался из довольно грязной постели, вышел на кухню и заглянул в холодильник. Повезло. Там стояло две бутылки портвейна, а портвейн — вино не из дешевых.

Мартин сходил в ванную, посрал, поссал, вернулся на кухню и откупорил первую бутылку портвейна, нацедил себе добрый стакан. Потом сел за кухонный стол — из-за него открывался отличный вид на улицу, в северном направлении. Стояло лето, жаркое и ленивое. Прямо под окнами находился домишко, где жила пара стариков. Они уехали в отпуск. Хоть домик и маленький, перед ним расстилался длинный и обширный газон, ухоженный, весь такой зеленый. От его вида в Мартине Бланшаре разливался странный покой.

Стояло лето, дети в школу не ходили, и Мартин, рассматривая длинный зеленый газон, прихлебывая хороший остуженный портвейн, заметил эту маленькую девочку и двоих мальчишек: те играли в какую-то игру. Стреляли друг в друга, что ли. Пух! Пух! Девочку Мартин узнал. Она жила во дворе через дорогу с матерью и старшей сестрой. Мужчина в семье либо свалил, либо умер. Девчонка, заметил Мартин, была оторви да выбрось — вечно норовила то язык кому-нибудь показать, то ляпнуть гадость. Он понятия не имел, сколько ей лет. Где-то между шестью и девятью. Он безотчетно следил за нею пол-лета. А когда проходил мимо по тротуару, всегда казалось, что она его боится. Пот этого он никак не понимал.

Наблюдая, он заметил, что одета она в какую-то матроску, беленькую, а поверх, на лямочках — очень коротенькая красная юбочка. Когда девочка ползала по траве, эта коротенькая красная юбочка — если ее можно так называть — задиралась, из-под нее виднелись очень интересные трусики, тоже красные, но бледнее юбочки. И на трусиках располагались рядами такие красненькие рюшечки.

Мартин встал и налил себе выпить, не отводя взгляда от этих трусиков, а девочка все ползала и ползала. Хуй его отвердел очень быстро. Он прямо не знал, что делать. Покрутился по кухне, вывалился в гостиную, затем снова оказался на кухне — смотрел. Ах эти трусики. Ах эти рюшечки.

Господи Иисусе Христе под голым солнцем, это невыносимо!

Мартин налил себе еще полстакана, залпом выпил и посмотрел в окно снова. Трусики выглядывали еще сильнее, чем раньше. Господи!

Он вынул из трусов хуй, поплевал на правую ладонь и начал его натирать. Боже, как прекрасно! Ни одна взрослая женщина никогда его так не возносила! Хуй его стал тверже прежнего, лиловый, уродливый. Мартин будто проник вовнутрь самой тайны жизни. Он оперся на оконную сетку — отбивал и стонал, но не отрывал глаз от этой попки в рюшечках.

И тут же кончил.

По всему кухонному полу.

Мартин сходил в ванную, отмотал туалетной бумаги, протер пол, скомкал склизкую гадость и смыл в унитаз. Затем сел. Налил себе еще.

Слава богу, подумал он, все закончилось. С глаз долой, из сердца вон. Я опять свободен.

По-прежнему глядя на север, он рассматривал Обсерваторию Гриффит-парка среди сине-лиловых Голливудских Холмов. Славно у него тут. Красиво. В двери никто не ломится. Его первая жена говорила, что он просто невротик, а не псих. Ну и к черту его первую жену. Всех жен к черту. Теперь он платит за квартиру, и люди его не трогают. Он по чуть-чуть прихлебывал вино.

Смотрел, как девчонка и двое мальчишек все играют в свою игру. Свернул самокрутку. Затем подумал: ну что, хоть парочку вареных яиц съесть нужно. Однако еда его не интересовала. Редко-редко.

Мартин Бланшар смотрел в окно. Играют по-прежнему. Девчонка ползает по земле. Пух! Пух!

Что за скучная игра.

Хуй его начал твердеть снова.

Мартин заметил, что допил первую бутылку и принялся за вторую. Хуй своевольно загибался вверх, как нечто сильнее его.

Маленькая оторва. Язык показывает. Оторва маленькая, по травке ползает.

Мартин всегда нервничал, когда оставалась одна бутылка вина. К тому же сигары нужны. Самокрутки вертеть ему тоже нравилось. Но с хорошей сигарой не сравнится ничего. С хорошей сигарой по 27 центов за пару.

Он начал одеваться. Посмотрел на свою физиономию в зеркале — четырехдневная щетина. Какая разница. Брился он, лини, когда ходил получать свой чек по безработице. Поэтому теперь натянул какую-то грязную одежонку, открыл дверь и пошел к лифту. Оказавшись на тротуаре, зашагал к винной лавке. Проходя, заметил, что дети умудрились открыть дверь гаража и залезли внутрь, она с двумя пацанами: Пух! Пух!

Мартин вдруг понял, что идет по дорожке к гаражу. Они внутри. Он зашел в гараж и захлопнул за собой дверь.

Там было темно. Он с ними наедине. Девчонка заорала.

Мартин сказал:

— А ну быстро заткнулись, и никому не будет больно! Только вякните — и будет больно, это я вам обещаю!

— А чё вы будете делать, мистер? — услышал он голос мальчика.

— Заткнись! Черт побери, я же сказал вам заткнуться!

Он чиркнул спичкой. Вот она — единственная лампочка с длинным шнурком. Мартин дернул. Света в самый раз. И, как во сне, — такой малюсенький крючок на гаражной двери. Мартин его накинул.

Огляделся.

— Так, ладно! Пацаны — стойте нон в том углу, и я вас не трону! Ну-ка живо! Марш!

Мартин Бланшар показал им угол.

Мальчишки отошли.

— Чё вы будете делать, мистер?

— Я сказал, заткнись!

Маленькая оторва в своей матроске, коротенькой красной юбочке и трусиках с рюшечками стояла в другом углу.

Мартин двинулся к ней. Она метнулась влево, потом вправо. С каждым шагом он загонял ее все глубже в угол.

— Пустите! Пусти меня! Ты, урод пердявый, отпусти меня!

— Заткнись! Заорешь — я тебя убью!

— Пусти! Пусти! Пусти!

Мартин наконец ее поймал. У нее были прямые, мерзкие, нечесаные волосья и лицо, почти порочное для маленькой девочки. Он зажал ее ноги своими, как в тисках, нагнулся и приложился своей харей к ее личику, целуя и всасываясь в нее ртом снова и снова, а она все колотила кулачками по его голове. Хуй его распух до размеров всего тела. Он все целовал, целовал, а юбчонка с нее сползала, трусики выглядывали.

— Он ее целует! Гля, он ее целует! — слышал Мартин голос одного мальчишки из угла.

— Ага, — подтверждал второй.

Мартин смотрел в ее глаза: то разговаривали друг с другом две преисподние — его и ее. Он целовал, дико лишившись рассудка, с каким-то запредельным голодом, паук, целующий муху. Он начал лапать эти трусики в рюшечках.

Ах, Иисусе, спаси меня, думал он, ничего прекраснее, чем красно-розовое, и больше того — уродство — розовый бутон, прижатый к его предельной гнили. Он не мог остановиться.

Мартин Бланшар стащил с нее трусики, но перестать целовать этот маленький рот был, кажется, не в состоянии, а она обмякла, перестала колошматить его по физиономии, но разница в длине их тел — как трудно, как неудобно, очень, а он, охваченный такой страстью, думать не мог. Однако хуй его уже торчал наружу — огромный, лиловый, уродливый, словно какое-то вонючее безумие пустилось в бега само с собою, а бежать-то и некуда.

И все время — под этой крошечной лампочкой — Мартин слышал голоса мальчишек:

— Гля! Гля! Вытащил эту здоровую штуку и ей в щелочку сует!

— Я слыхал, так у людей дети родятся.

— А они что, прям тут ребеночка родят?

— Наверно.

Мальчишки придвинулись ближе, не отрывая глаз. Мартин все целовал это лицо, одновременно пытаясь засунуть внутрь головку. Ничего не получалось. Он ни черта не мог придумать. Его охватило жаром жаром жаром. Но он увидел старое кресло с прямой спинкой, в ней одной перекладины не хватало. Поднес девчонку к этому креслу, все еще целуя, целуя, все время думая об отвратительных сосульках ее волос, об этом рте, прижатом к его губам.

Вот оно.

Мартин дополз до кресла, сел, не отрываясь от этого ротика, от этой детской головы, снова и снова, и с трудом раздвинул ей ноги. Сколько ж ей лет? Получится?

Мальчишки подошли совсем близко, смотрели.

— Уже передок засунул.

— Ага. Гля. У них щас ребенок будет?

— Не знаю.

— Зыбай! Уже почти половину засунул!

— Змея!

— Ага! Змея!

— Зыбай! Зыбай! Туда-сюда ездит!

— Ага. Еще глубже!

— Совсем внутри!

Он уже в ее теле, подумал Мартин. Господи, да хуй у меня с половину ее будет!

Изогнувшись над нею в этом кресле, не переставая целовать и раздирать ее, он забыл обо всем, плевать, он ей и голову оторвал бы запросто.

И кончил.

Они обвисли вместе с этого кресла под электрической лампочкой. Обвисли.

Затем Мартин положил ее тельце на гаражный пол. Откинул крючок. Вышел. Дошел до дома. Надавил на кнопку лифта. Вылез на своем этаже, дошел до холодильника, достал бутылку, налил стакан портвейна, сел и стал ждать, наблюдая.

Вскоре везде уже были люди. Двадцать, двадцать пять, тридцать человек. Возле гаража. Внутри гаража.

Затем по дорожке подъехала «скорая помощь».

Мартин смотрел, как ее выносят на носилках. Потом «скорая» уехала. Еще больше народу. Еще больше. Он выпил вино, налил еще.

Может, не знают, кто я, подумал он. Я редко выхожу из дому.

Но оказалось не совсем так. Дверь он не запер. Вошли два фараона. Здоровые ребята, довольно симпатичные. Они ему почти понравились.

— Ладно, блядь!

Один хорошенько звезданул ему по физиономии. Когда Мартин встал и протянул руки под браслеты, другой вытащил из петли дубинку и изо всех сил рубанул ему поперек брюха. Мартин рухнул на пол. Ни вдохнуть, ни двинуться. Его подняли. Второй снова заехал ему в челюсть.

Везде были люди. На лифте спускаться не стали, пошли пешком, толкая Мартина вниз по лестнице.

Лица, лица, лица, наружу из подъезда, лица на улице.

В патрульной машине оказалось очень странно — двое легавых впереди, двое — с ним на заднем сиденье. Мартина обслуживали по высшему классу.

— Убил бы такую мразь, — сказал один легавый на заднем сиденье. — Убил бы такую гадину и даже стараться бы не стал…

Мартин беззвучно расплакался, строчки слез побежали вниз как одичавшие.

— У меня дочке пять лет, — сказал один легавый сзади. — Я б тебя убил и не задумался!

— Я ничего не мог сделать, — ответил Мартин, — говорю вам, господи спаси меня, я ничего не мог с собой сделать…

Легавый начал лупасить Мартина по голове дубинкой. Никто его не останавливал. Мартин упал лицом вперед, его рвало кровью и вином, легавый выпрямил его, еще раз шарахнул дубинкой по лицу, поперек рта, вышиб почти все передние зубы.

Потом на пути к участку его ненадолго оставили в покое.

Убийство Рамона Васкеса[63]

Они позвонили в дверь. Два брата — Линкольн, 23 года, и Эндрю, 17 лет.

Он открыл сам.

Во какой. Рамон Васкес, старая звезда немого экрана и самого начала звукового кино. Уже за 60, но на вид все такой же изысканный. В те дни, и на экране и в жизни, волосы его были обильно навазелинены и зачесаны прямо назад, прилизаны даже. А длинный тонкий нос, а крохотные усики, а как глубоко он заглядывал дамам в глаза — нет, это было слишком. Его называли Великим Любовником. Дамочки обмирали при виде его на экране. Ну, «обмирали» — это так писали кинокритики. На самом же деле Рамон Васкес был гомосексуалист. Теперь волосы его были царственно седы, усы — чуточку погуще.

Стояла промозглая калифорнийская ночь, адом Рамона располагался в стороне от дороги в холмах. На парнишках были армейские брюки и белые футболки. Оба — мускулистые, довольно симпатичные, с приятными извиняющимися лицами.

Говорил Линкольн:

— Мы читали о вас, мистер Васкес. Простите, что побеспокоили, но нас глубоко интересуют голливудские идолы, и мы выяснили, где вы живете, а тут проезжали мимо и не утерпели — позвонили.

— А вам не холодно, мальчики?

— Да-да, холодно.

— Не зайдете на минуточку?

— Нам не хочется вас беспокоить, мы не хотим мешать.

— Все в порядке. Заходите же. Я один.

Мальчики вошли. Встали посреди комнаты, нелепые, растерянные.

— Ах, прошу вас, садитесь! — произнес Рамон. Указал на оттоманку. Мальчики подошли, сели, несколько напряженно. В камине горел огонек. — Я принесу вам что-нибудь согреться. Одну минуточку.

Рамон вернулся с хорошим французским вином, открыл бутылку, опять вышел, затем вернулся с 3 охлажденными бокалами. Разлил на троих.

— Попробуйте. Очень приятное.

Линкольн выпил довольно быстро. Эндрю, посмотрев на него, сделал то же самое. Рамон долил.

— Вы братья?

— Да.

— Я так и подумал.

— Я — Линкольн. А он — мой младший брат Эндрю.

— Ах вот как. У Эндрю очень утонченное и чарующее лицо. Задумчивое. И в нем есть нечто зверское. Быть может, ровно сколько необходимо. Хммм, можно попробовать устроить его в кино. Я, знаете ли, по-прежнему обладаю неким весом.

— А что с моим лицом, мистер Васкес? — спросил Линкольн.

— Не такое утонченное — и еще более зверское. Настолько, что в нем почти животная красота; вот… это и еще ваше… тело. Простите, но вы сложены, как чертова обезьяна, которую обрили почти наголо. Однако… вы мне очень нравитесь — вы излучаете… нечто.

— Может, голод, — произнес Эндрю, впервые раскрыв рот. — Мы только что приехали. Из Канзаса. Колеса спустило. Потом полетел этот клапан проклятый. Все наши деньги сожрали шины да ремонт. Вон он снаружи, «плимут» 56-го года — мы его даже на лом за десять баксов сдать не можем.

— Вы голодны?

— Еще как!

— Так погодите, боже святый, я вам чего-нибудь принесу, я вам что-нибудь приготовлю. А пока — пейте!

Рамон исчез в кухне.

Линкольн взял бутылку, отхлебнул прямо из горла. Долгим таким глотком. Потом передал Эндрю:

— Допивай.

Только Эндрю опустошил ее, вернулся Рамон с большим блюдом — чищенные и фаршированные оливки; сыр, салями, пастрама, крекеры из белой муки, зеленый лучок, ветчина и фаршированные яйца.

— О, вино! Вы все допили! Прекрасно!

Рамон вышел, вернулся с двумя запотевшими.

Откупорил обе.

Мальчики накинулись на еду. Много времени это не отняло. Тарелка была чиста.

Затем приступили к вину.

— Вы знали Богарта?

— Ну так, немножко.

— А Гарбо?

— Ну разумеется, дурачки.

— А Гейбла?

— Шапочное знакомство.

— Кэгни?

— Кэгни я не знал. Видите ли, большинство тех, кого вы назвали, — из разных эпох. Иногда я убежден, что некоторым более поздним Звездам не нравилось — и посейчас очень не нравится, — что я заработал большую часть моих денег еще до того, как все гонорары стали пожираться налогами. Но эти Звезды забывают, что в смысле заработка я никогда не получал их раздутых гонораров. Которые они теперь учатся защищать при помощи своих экспертов по налогам — те им показывают, как эти налоги обойти, реинвестициями и прочим. Как бы то ни было, на приемах и так далее вспыхивают разные эмоции. Они думают, что я богат; я думаю, что богаты они. Нас всех слишком волнуют деньги, слава и власть. У меня же осталось лишь на то, чтобы удобно дожить свой век.

— Мы о вас много читали, Рамон, — сказал Линкольн. — Один журналист, нет, два журналиста утверждают, что вы всегда держите наличкой 5 штук в доме. Как бы на карманные расходы. И по-настоящему ни банкам, ни вообще банковской системе не доверяете.

— Не знаю, с чего вы взяли. Это неправда.

— «ЭКРАН», — ответил Линкольн, — сентябрьский номер за 1968 год; «ЗВЕЗДА ГОЛЛИВУДА, СТАРАЯ И ВЕЧНО ЮНАЯ», январский номер, 1969. У нас эти журналы в машине.

— Это неправда. В доме я держу лишь то, что у меня в бумажнике, и только. 20–30 долларов.

— Давайте поглядим.

— Пожалуйста.

Рамон извлек бумажник. Там лежала одна двадцатка и три бумажки по доллару.

Линкольн выхватил этот бумажник:

— Забираю!

— Что с вами такое, Линкольн? Если вам нужны деньги, берите. Только бумажник отдайте. Там внутри мои вещи — права, всякие необходимые мелочи.

— Пошел на хуй!

— Что?

— Я сказал «ПОШЕЛ НА ХУЙ»!

— Послушайте, я вынужден попросить вас, мальчики, покинуть этот дом. Вы становитесь буйными!

— Вино есть еще?

— Да, да, есть и еще! Можете все забирать — десять или двенадцать бутылок лучших французских вин. Пожалуйста, забирайте и уходите! Умоляю вас!

— За свои 5 штук ссышь?

— Я искренне вам говорю: здесь нет никаких спрятанных пяти тысяч. Говорю вам искренне от всей души — здесь нет никаких 5 тысяч!

— Ах ты, хуесос лживый!

— Почему обязательно так грубить?

— Хуесос! ХУЕСОС!

— Я предложил вам свое гостеприимство, свою доброту. А вы звереете и становитесь очень недобрыми.

— Это что — жрачка, что ты нам на тарелке вынес? И ты это называешь едой?

— Чем она вас не устроила?

— ЭТО ЕДА ПЕДИКОВ!

— Я не понимаю?

— Маленькие маринованные оливки… яйца фаршированные. Мужчины такую срань не едят!

— Но вы же съели.

— Так ты еще пререкаться, ХУЕСОС?

Линкольн вскочил с оттоманки, шагнул к Рамону в кресле, съездил ему по лицу, жестко, всей ладонью. 3 раза. У Линкольна были большие руки.

Рамон уронил голову, заплакал.

— Простите. Я делал все, что мог.

Линкольн взглянул на брата:

— Видишь? Ебаный хлюздя! РЕВЕТ КАК МАЛЕНЬКИЙ! НУ Я ЕМУ СЕЙЧАС ПОРЕВУ! Я ЕМУ СЕЙЧАС ТАК ПОРЕВУ, ЕСЛИ ОН 5 ШТУК СВОИ НЕ ВЫХАРКАЕТ!

Линкольн взял бутылку, крепко к ней приложился.

— Пей, — сказал он Эндрю. — У нас еще дела. Эндрю тоже крепко приложился к бутылке. Затем, пока Рамон плакал, оба сидели и пили вино, поглядывая друг на друга и размышляя.

— Знаешь, что я сделаю? — спросил Линкольн у брата.

— Что?

— Я заставлю его у меня отсосать!

— Зачем?

— Зачем? Да смеху ради, вот зачем!

Линкольн отхлебнул еще, подошел к Рамону, поднял за подбородок его голову:

— Эй, уебище…

— Что? О пожалуйста, ПОЖАЛУЙСТА, ОСТАВЬТЕ МЕНЯ В ПОКОЕ!

— Ты у меня хуй сосать будешь, ХУЕСОС!

— О нет, прошу вас!

— Мы знаем, что ты гомик! Готовься, уёбок!

— НЕТ! ПРОШУ ВАС! ПРОШУ!

Линкольн пробежался пальцами по своей ширинке.

— ОТКРЫВАЙ РОТ!

— О нет, пожалуйста!

На этот раз Линкольн ударил Рамона кулаком.

— Я люблю тебя, Рамон, — соси!

Рамон открыл рот. Линкольн всунул кончик члена ему между губ.

— Укусишь меня, уебище, — и я тебя УБЬЮ!

Рамон, плача, начал сосать.

Линкольн шлепнул его по лбу.

— ЖИВЕЙ давай! Больше жизни!

Рамон зашамкал быстрее, пустил в ход язык. Затем, чувствуя, что сейчас кончит, Линкольн схватил Рамона за волосы на затылке и вогнал до самого основания. Рамон подавился, задохнулся. Линкольн оставил хуй во рту, пока не опустел.

— Так! Теперь отсоси у моего брата!

Эндрю сказал:

— Линк, да я лучше не буду.

— Зассал?

— Нет, не в этом дело.

— Кишка тонка?

— Нет, нет…

— Хлебни-ка еще.

Эндрю хлебнул. Чуть-чуть подумал.

— Ладно, пусть пососет.

— ЗАСТАВЬ!

Эндрю встал, расстегнул ширинку.

— Готовься сосать, уёбок.

Рамон сидел и плакал.

— Подними ему голову. Ему же нравится.

Эндрю поднял голову Рамона.

— Мне не хочется бить тебя, старик. Открой рот. Это недолго.

Рамон раздвинул губы.

— Во, — сказал Линкольн. — Видишь, сосет. И никакой суеты.

Рамон задергал головой энергичнее, пустил в ход язык, и Эндрю кончил.

Рамон выплюнул все на ковер.

— Сволочь! — сказал Линкольн. — Ты должен был это проглотить!

Он подошел и дал Рамону пощечину — тот уже перестал плакать и, похоже, впал в какой-то транс.

Братья опять уселись, допили вино из бутылок. Нашли в кухне еще. Вынесли в гостиную, раскупорили и приложились снова.

Рамон Васкес уже напоминал восковую фигуру покойной Звезды в Голливудском Музее.

— Получим свои 5 штук и отвалим, — сказал Линкольн.

— Он же говорит, что нету, — сказал Эндрю.

— Педики — прирожденные вруны. Я их из него вытрясу. Ты сиди и винцо себе пей. А я этим гондоном займусь.

Линкольн поднял Рамона, перевалил через плечо и отнес в спальню.

Эндрю остался сидеть и пить вино. Из спальни доносились какие-то разговоры и крики. Он увидел телефон. Набрал нью-йорскский номер, за Рамонов счет. В Нью-Йорке жила его бикса. Свалила из Канзас-Сити за лучшей жизнью. Но до сих пор писала ему письма. Длинные. Жизнь пока не улучшалась.

— Кто?

— Эндрю.

— Ой, Эндрю, что-нибудь случилось?

— Спала?

— Собиралась ложиться.

— Одна?

— Ну конечно.

— Так ют, ничего не случилось. Тут один парень меня в кино протащит. Говорит, у меня лицо утонченное.

— Ой, это же чудесно, Эндрю! У тебя прекрасное лицо, и я тебя люблю, сам знаешь.

— Конечно. Как у тебя там, киска?

— Не очень, Энди. Нью-Йорк — холодный город. Все только в трусики норовят залезть, им одного подавай. Я официанткой работаю, сущий ад, но думаю, что получу роль во внебродвейской пьесе.

— Чё за пьеса?

— Ой, не знаю. Какие-то розовые слюни. Один черномазый написал.

— Не доверяй ты этим черномазым, крошка.

— Я и не доверяю. Это просто опыта набраться. И у них какая-то известная актриса забесплатно играть будет.

— Это-то ладно. Но черномазым не доверяй!

— Я ж не дура набитая, Энди. Я никому не верю. Просто опыта набраться.

— Кто черномазый?

— Фиг знает. Какой-то драматург. Сидит себе все время, траву курит и рассуждает о революции. Революция сейчас — самое то. Приходится следовать моде, пока ее не сдует.

— Этот драматург — он к тебе не шьется?

— Не строй из себя осла, Эндрю. Я к нему хорошо отношусь, но он же всего-навсего язычник, зверь… А я так устала столики обслуживать. Все эти умники — за задницу щиплют только потому, что оставили четвертак на чай. Ад сплошной.

— Я о тебе постоянно думаю, крошка.

— А я — о тебе, красавчик, старина Энди-Большая Елда. И я люблю тебя.

— Ты иногда смешно говоришь, смешно и по-настоящему, вот поэтому я тебя и люблю, малышка.

— Эй! Что там у вас за ВОПЛИ?

— Это шутка, малышка. У нас в Беверли-Хиллз большая пьянка. Сама же знаешь этих актеров.

— Орут так, будто кого убивают.

— Не волнуйся, крошка. Это шутка. Все ужрались. Кто-то роль репетирует. Я тебя люблю. Скоро позвоню опять или напишу.

— Пожалуйста, Эндрю, я люблю тебя.

— Спокойной ночи, лапусик.

— Спокойной ночи, Эндрю.

Эндрю повесил трубку и направился к спальне. Вошел. Рамон распластался на большой двуспальной кровати. Он был весь в крови. Все простыни были в крови.

Линкольн держал в руке хозяйскую трость. Ту самую, знаменитую трость, которой Великий Любовник пользовался в кино. Вся она тоже была в крови.

— Сукин сын не хочет раскалываться, — сказал Линкольн. — Принеси мне еще бутылку.

Эндрю сходил, открыл, и Линкольн надолго присосался к горлышку.

— Может, 5 штук у него и нет вовсе, — сказал Эндрю.

— Есть. И нам они нужны. Педики — хуже всяких жидов. В смысле, жид лучше сдохнет, чем хоть один пенни отдаст. А педики ВРУТ! Усек?

Линкольн снова посмотрел на тело на кровати.

— Где ты спрятал 5 штук, Рамон?

— Клянусь… клянусь… из глубины души, нет у меня 5 штук, клянусь! Клянусь!

Линкольн обрушил трость на лицо Великого Любовника. Еще раз. Потекла кровь. Рамон потерял сознание.

— Так ничего не выйдет. Засунь его под душ, — велел Линкольн брату. — Оживи его. Смой всю кровь. Начнем заново. На этот раз — не только рожу, но и хуй с яйцами. Он у нас заговорит. Тут любой разговорится. Сходи вымой его, а я пока выпью немножко.

Линкольн вышел. Эндрю взглянул на кровоточившую красную массу — к горлу на мгновение подкатил комок, и Эндрю и стравил прямо на пол. Проблевался, и ему полегчало. Он поднял тело, доволок до ванной. Рамон, казалось, начал оживать.

— Пресвятая Мария, Пресвятая Мария, Матерь Божья…

Пока они шагали к ванной, он повторил это еще раз:

— Пресвятая Мария, Пресвятая Мария, Матерь Божья…

Втащив Рамона в ванную, Эндрю снял с него пропитанную кровью одежду, увидел стойку душа, положил Рамона на пол и проверил воду, чтоб была нужной теплоты. Потом снял собственные ботинки с носками, штаны, трусы с майкой, залез в душ вместе с Рамоном, придерживая его под струей. Кровь начала смываться. Эндрю смотрел на воду, стекавшую по седым прядкам, облепившим голову былого идола Всего Женского Рода. Сейчас Рамон выглядел жалким стариком, обмяк и сдался на его милость.

Затем вдруг, будто его толкнул кто, Эндрю выключил горячую воду и оставил одну холодную.

Прижался губами к уху Рамона:

— Нам нужны, старик, всего лишь 5 пять кусков. И мы отвалим. Ты нам просто отдай эти 5 кусков, и мы оставим тебя в покое, понятно?

— Пресвятая Мария… — только и произнес старик.

Эндрю вытащил его из душа. Выволок обратно в спальню, положил на кровать. Перед Линкольном стояла новая бутылка вина. И он ею занимался.

— Ладно, — сказал Линкольн. — На этот раз он заговорит!

— А я думаю, у него нет 5 штук. Таких пиздюлей получать за каких-то 5 штук — да ни за что.

— Есть-есть! Педик, жидяра черножопый! Щас он ЗАГОВОРИТ!

Линкольн передал бутылку Эндрю, и тот немедленно отхлебнул.

Линкольн взялся за трость:

— Ну? Хуесос? ГДЕ 5 ШТУК?

Человек на постели не ответил. Линкольн перевернул трость, то есть прямой конец зажал в кулак, а изогнутым обрушился на яйца и член Рамона.

Тот не издал почти ни единого звука, если не считать долгой череды стонов.

Половые органы Рамона почти совсем исчезли.

Линкольн сделал небольшой перерыв, чтобы хорошенько отхлебнуть вина, затем перехватил трость поудобнее и начал лупасить везде — по лицу Рамона, животу, рукам, носу, голове, везде, больше не спрашивая про 5 штук. Рот у Рамона открылся, и кровь из сломанного носа и других разбитых частей лица хлынула туда. Он начал было ее глотать, но быстро захлебнулся. А после этого лежал очень тихо, и удары трости не производили видимого действия.

— Ты его убил, — произнес Эндрю, не вставая с кресла, откуда наблюдал, — а ведь он обещал в кино меня взять.

— Я его не убивал, — ответил Линкольн. — Это ты его убил! Я сидел и смотрел, как ты забиваешь его насмерть его же собственной тростью. Той тростью, которая прославила его в кино!

— Какого хуя, — сказал Эндрю, — ужрался в стельку и околесицу несешь. Самое главное сейчас — отсюда слинять. С остальным потом разберемся. Чувак прижмурился! Шевели мослами!

— Сначала… — ответил Линкольн. — Я про такое в детективных журналах читал. Сначала собьем их со следа. Макнем пальцы в его кровь и напишем разные штуки на стенах, всякое такое.

— Какое?

— Ладно, типа: «НАХУЙ СВИНЕЙ! СМЕРТЬ СВИНЬЯМ!» А потом — чье-нибудь имя в изголовье, мужское — скажем, «Луи». Нормально?

— Нормально.

Они макнули пальцы в его кровь и написали свои маленькие лозунги. Потом вышли наружу.

«Плимут» 56-го года завелся. Они покатили на юг с 23 долларами Рамона и спизженным у него же вином. На углу Сансета и Вестерн увидели две молоденькие мини-юбки: те стояли на обочине и голосовали. Подъехали. Произошел изощренный обмен приветствиями, девки сели. В машине имелось радио. Это практически все, что в ней имелось. И они его включили. По полу катались бутылки дорогого французского вина.

— Эгей, — сказала одна девчонка. — Да эти ребята, похоже, — богатенькие повесы!

— Эгей, — ответил Линкольн, — поехали-ка лучше на пляж, на песочке поваляемся, винца попьем и посмотрим, как солнце встает!

— Ништяк, — ответила вторая девчонка.

Эндрю удалось раскупорить одну бутылку, тяжко пришлось — перочинным ножом, тонкое лезвие, — поскольку Рамона и Рамонов замечательный штопор пришлось бросить, — а перочинный ножик для штопора не годится, и всякий раз, как прикладываешься, приходится глотать и крошки пробки.

Спереди Линкольн слегка наслаждался жизнью, но поскольку приходилось рулить, он свою девку разлатывал главным образом в уме. На заднем же сиденье Эндрю уже пробежался рукою вверх по девкиной ноге, оттянул какую-то деталь ее трусиков, трудновато оказалось, и уже запустил туда палец. Неожиданно она отпрянула, отпихнула его и сказала:

— Мне кажется, нам сначала нужно получше узнать друг друга.

— Конечно, — ответил Эндрю. — У нас есть 20 или 30 минут, прежде чем мы завалимся на песочек и займемся делом. Меня зовут, — сказал Эндрю, — Гарольд Эндерсон.

— А меня — Клэр Эдвардз.

И они обнялись снова.

Великий Любовник был мертв. Но появятся и другие. А еще — множество не-великих. Главным образом — именно этих. Так вот все и получается. Или не получается.

Собутыльник

Я познакомился с Джеффом на складе автомобильных запчастей на Флауэр-стрит — а может, на Фигейроа, я их все время путаю. В общем, я там работал приемщиком, а Джефф был более-менее на подхвате. Разгружал подержанные запчасти, подметал полы, развешивал рулончики в сортирах и так далее. Я сам на подхвате припахивал по всей стране, поэтому свысока на таких работников никогда не смотрел. Я как раз отходил после дурного заезда с одной бабой, которая меня чуть не прикончила. Ни на каких баб у меня тогда больше не стояло, вместо них я играл на лошадках, дрочил и кирял. Если честно, в этом счастья всегда больше, и всякий раз, как я к такому делу приступал, я думал: все, никаких женщин больше, никогда, будь они все прокляты. Разумеется, кто-нибудь всегда потом подваливал — они тебя с собаками выслеживают, как ни убегай. Наверное, лишь когда все на самом деле по барабану, они наваливаются — и подрубают тебя окончательно. Женщины так умеют; как ни силен мужик, женщинам удается. В общем, я пребывал в этом спокойном свободном состоянии, когда познакомился с Джеффом, — тоже на безбабье, — и ничего гомосексуального тут не было. Просто двое парней: живут, как масть выпадет, мир повидали, об женщин обожглись не раз. Помню, сидел я как-то в «Зеленой лампе»: сижу, пиво себе пью, один за столиком, читаю результаты бегов, а толпа о чем-то разговаривает, как вдруг слышу:

— …ага, Буковски на малышке Фло хорошо обжегся. Хорошо ты об нее обжегся, а, Буковски?

Я поднял голову. Все ржали. Я даже не улыбнулся. Поднял стакан с пивом.

— Ага, — сказал я, выпил и поставил стакан обратно.

Когда я снова поднял голову, на мой столик ставила свое пиво какая-то черная девка.

— Слушай, мужик, — говорила она, — слушай, мужик…

— Здрасьте, — сказал я.

— Слушай, мужик, не поддавайся ты этой малышке Фло, не давай себя подстрелить, мужик. Ты выкарабкаешься.

— Я знаю, что выкарабкаюсь. Я и не собирался лапки задирать.

— Клево. А то сидишь как в воду опущенный. На тебя посмотреть — тоска зеленая.

— Конечно зеленая. Она ж мне в самое нутро забралась. Но ничего — рассосется. Пива?

— Ага. Угощаю.

Тогда мы с нею завалились у меня на всю ночь, но с женщинами я на этом распрощался — месяцев на 14, на 18. Если сам на след не выходишь, можно иногда устроить себе такие каникулы.

Поэтому каждый вечер после работы я напивался, один, у себя, и оставалось ровно столько, чтобы протянуть субботу на бегах; жизнь была проста, без лишней боли. Смысла, может, в ней и не было, но хоть не больно. Джеффа я сразу признал. Он, правда, моложе, но в нем я увидел себя в юности.

— Да у тебя дьявольский бодун, парнишка, — сказал я ему как-то утром.

— Ну а как же? — ответил он. — Человек должен забываться.

— Наверное, ты прав, — сказал я, — бодун лучше психушки.

В тот вечер после работы мы зарулили в ближайший бар. Джефф оказался похож на меня: едой не заморачивался, о еде вообще не думал. Несмотря на все это, мы с ним были самыми здоровыми мужиками на всей богадельне, но до ручки себя ни разу не доводили. Жрать скучно. Бары к тому времени мне тоже остохренели — все эти одинокие идиоты, сидят и надеются, вдруг зайдет какая-нибудь тетка и унесет их с собой в страну чудес. Две самые тошнотные толпы собираются на бегах и в барах — и я в первую очередь имею в виду мужских особей. Неудачники, которые все время проигрывают, не могут постоять за себя и взять себя в руки. И тут я такой, прямо посередке. С Джеффом мне становилось легче. Я в том смысле, что ему-то все это было внове, еще с перчиком, еще билась какая-то жизнь, будто мы чем-то значительным заняты, а не просто спускаем жалкую зарплату на кир, игры, меблирашки, не просто теряем работы и находим новые, не просто обжигаемся о баб, не просто так из преисподней не вылазим, а еще и плюем на нее. На все на это и плюем.

— Я хочу тебя познакомить с моим корешем, Грамёрси Эдвардзом, — сказал он.

— Грамёрси Эдвардзом?

— Ага, Грам на нарах провел больше, чем на воле.

— Зона?

— И зона, и психушка.

— Здорово. Пускай подваливает.

— Давай ему на вахту позвоним. Если не ужрался до чертиков, подвалит…

Грамёрси Эдвардз приперся где-то через час. К тому времени я чувствовал, что мне многое по плечу, и это было хорошо, ибо Грамёрси уже стоял в дверях — жертва исправительных колоний и тюряг. Глаза его словно все время закатывались под лоб, как будто он пытался заглянуть себе в мозги и посмотреть, что там пошло не так. Одет в лохмотья, а рваный карман штанов топырился от здоровенной бутылки вина. От него разило, самокрутка болталась на губе. Джефф нас познакомил. Грам извлек из кармана бутылку и предложил мне выпить. Я его предложение принял. Мы остались в баре до самого закрытия.

Потом мы отправились пешком к Грамёрси в ночлежку. В те дай, пока район не оккупировали киты индустрии, в некоторых старых домах бедным сдавали комнаты, и в одном таком доме у хозяйки был бульдог, которого она каждую ночь спускала охранять свою драгоценную собственность. Сволочь он был редкостная: пугал меня множество пьяных ночей, пока я не выучил, какая сторона улицы его, а какая — моя. Мне досталась та, которая его не интересовала.

— Ладно, — сказал Джефф, — сегодня мы этого урода достанем. Так, Грам, мое дело — его поймать. Я ловлю, ты распарываешь.

— Ты лови, — ответил Грам, — а чика при мне. Только сегодня заточил.

Мы шли дальше. Вскоре раздался рык — бульдог скачками мчался к нам. У него отлично получалось цапать за икры. Чертовски хороший сторожевой пес. Скакал он к нам с большим апломбом. Джефф дождался, пока псина чуть нас не нагнала, затем извернулся куда-то в сторону и прыгнул ей на спину. Бульдога занесло, он быстро обернулся, и Джефф перехватил его снизу на лету. Под передними лапами сцепил руки в замок и встал. Бульдог лягался и беспомощно щелкал челюстями, брюхо его обнажилось.

— Хехехехе, — завелся Грамёрси, — хехехехе!

И он воткнул свою чику и вырезал прямоугольник. А потом еще и разделил его на 4 части.

— Господи, — сказал Джефф.

Кровища хлестала повсюду. Джефф выронил бульдога. Тот уже не дрыгался. Мы пошли дальше.

— Хехехехехе, — не унимался Грамёрси, — сукин сын больше никого не потревожит.

— Меня от вас тошнит, ребята, — сказал я. Двинул к себе, а бедный бульдог все не шел у меня из головы. На Джеффа я злился еще 2 или 3 дня, потом забыл…

Грамёрси я больше не видел, а с Джеффом мы продолжали надираться. Все равно делать вроде как больше нечего.

Каждое утро на работе нас мутило… наша с ним общая шуточка. Каждую ночь мы напивались снова. Что еще делать бедному человеку? Девчонки обычных работяг не выбирают; девчонки выбирают врачей, ученых, юристов, бизнесменов и так далее. Нам девчонки достаются, когда с девчонками покончат те, а девчонки уже больше не девчонки — на нашу долю приходятся подержанные, деформированные, больные, сбрендившие. Через некоторое время уже не берешь их из вторых, третьих, четвертых рук, а бросаешь это дело, и все тут. Или пытаешься бросить. Помогает выпивка. К тому же Джеффу нравилось в барах, поэтому я ходил с ним. Беда у Джеффа была одна: когда он напивался, его тянуло подраться. К счастью, не со мной. У него это очень хорошо получалось, махался он здорово и был силен: сильнее, наверное, я никого не встречал. Он не задирался, а, немного попив, просто слетал с катушек. Однажды вечером я видел, как он в драке уложил троих парней. Посмотрел на распростертые в переулочке тела, сунул руки в карманы, потом взглянул на меня:

— Ладно, пошли еще выпьем.

Никогда не хвалился победами.

Конечно, субботние вечера были лучше всего. В воскресенье — выходной, можно бодун заспать. По большей части, у нас одно похмелье плавно перетекало в другое, но в воскресенье утром хотя бы не нужно было вкалывать за рабскую зарплату в гараже — все равно с этой работы либо сам уйдешь в конце концов, либо вышибут.

В ту субботу мы сидели в «Зеленой лампе» и вот наконец проголодались. Пошли к «Китайцу» — довольное чистенькое заведение, не без шика. Поднялись по лестнице на второй этаж, сели за столик в глубине. Джефф был пьян и опрокинул настольную лампу. Она грохнулась с большим шумом. На нас заоборачивались. Китайский официант от другого столика одарил нас взглядом, полным исключительного отвращения.

— Не бери в голову, — сказал Джефф, — записывай в счет. Я за нее заплачу.

На Джеффа уставилась какая-то беременная тетка. Вроде как очень недовольна тем, что Джефф натворил. Непонятно. Не похоже, чтобы он совсем уж плохо поступил. Официант никак не хотел нас обслуживать — или специально заставлял ждать, — а беременная тетка все смотрела и смотрела. Будто Джефф совершил мерзейшее из преступлений.

— Че такое, крошка? Хочешь любви? Да я ради тебя черный ход взломаю. Тебе одиноко, милая?

— Я сейчас позову мужа. Он внизу, в уборной. Я его позову, я его приведу. Он вам кое-что покажет!

— А что у него есть? — спросил Джефф. — Коллекция марок? Или бабочки под стеклом?

— Я его приведу! Сейчас же! — сказала она.

— Дамочка, — вмешался я, — не делайте этого, прошу вас. Вам муж еще понадобится. Не надо так делать, дамочка.

— Сделаю, — ответила она. — Я это сделаю!

Она подскочила и понеслась к лестнице. Джефф ринулся за нею, поймал, развернул к себе и сказал:

— Вот, попутного тебе ветра!

И стукнул ее в подбородок. И она покатилась, подскакивая, вниз по лестнице. Мне стало тошно. Так же херово, как и той ночью, с бульдогом.

— Боже всемогущий, Джефф! Ты скинул беременную женщину с лестницы! Это ссыкливо и глупо! Ты, наверное, убил 2 человек. В тебе столько злобы, что ты пытаешься доказать?

— Заткнись, — ответил Джефф, — не то сам получишь!

Джефф набухался до безумия: стоял на верхней площадке и покачивался. Внизу все сбежались к женщине. Та, похоже, еще дышала, ничего не сломано, а насчет ребенка я не знал. Только надеялся, что с ним тоже все в порядке. Тут из уборной вышел муж и увидел свою жену. Ему объяснили, что произошло, и показали на Джеффа. Джефф повернулся и направился обратно к столику. Муж ракетой взлетел по лестнице. Здоровый парень, такой же большой, как Джефф, и такой же молодой. Джеффом я был не очень доволен, поэтому не стал его предупреждать. Муж прыгнул Джеффу на спину, намертво сдавил ему шею. Джефф поперхнулся, все лицо побагровело, но он ухмылялся, оскал его все равно проступал. Любил он подраться. Одной рукой он зацепил парня за голову, другой дотянулся и поднял его тело параллельно полу. Муж по-прежнему душил Джеффа, а тот нес его к лестнице; потом встал на верхней ступеньке и скинул парня со своей шеи — поднял в воздух и швырнул в пустоту. Муж дамочки совсем замер, когда перестал катиться. Я уже подумывал, не убраться ли мне отсюда.

Внизу кучковались китайцы. Повара, официанты, владельцы. Бегали кругами и переговаривались. Потом побежали вверх по лестнице. У меня в пальто заначилось полпинты скотча, и я сел за столик посмотреть веселуху. Джефф встретил их на верхней ступеньке и посбивал всех вниз. А их все прибывало и прибывало. Откуда все эти китайцы понабежали, прямо не знаю. Только численным перевесом своим они потеснили Джеффа от лестницы, и вот он уже топотал по центру зала, вырубая одного за другим. Я бы вообще-то ему помог, да только эта несчастная собака и эта несчастная беременная никак не шли у меня из головы, поэтому я сидел, прихлебывал из полупинты и смотрел.

Наконец парочка китайцев навалилась на Джеффа со спины, еще один перехватил одну руку, двое — другую, кому-то досталась нога, кому-то — шея. Джефф напоминал паука, которого затаскивают в муравейник. Потом упал, и они пытались удержать его на полу, чтоб не дергался. Как я уже говорил, силач он был, каких мало. К полу-то они его прижали, да только он дергался. То и дело какой-нибудь китаец вылетал из этой кучи-малы, точно катапультированный невидимой силой. А потом наскакивал обратно. Сдаваться Джефф не желал. Поймать они его поймали, только сделать ничего не могли. Он не прекращал бороться, а китайцев это ставило в тупик — им явно не нравилось, что он не сдается.

Я отхлебнул еще, сунул бутылку в карман, встал. Подошел к ним.

— Если вы его придержите, — сказал я, — я его вырублю. Он меня за это убьет, но это единственный выход.

Я пробрался внутрь и сел ему на грудь.

— Да придержите вы его! Держите ему голову! Я не могу по нему попасть, когда он так дергается! Да держите же его, черт побери! Черт возьми, вас же целая дюжина! Вы что, одного мужика придержать не можете? Держите его, черт бы вас побрал, держите!

У них не получалось. Джефф качался и катался. Сил у него не убывало. Я плюнул, снова сел за столик и выпил еще. Суета продолжалась, наверное, еще минут 5. Затем вдруг Джефф совершенно затих. Перестал двигаться. Китайцы держали его и наблюдали. Я услышал всхлипы. Джефф плакал! Слезы омывали ему все лицо. Все лицо его сияло, точно озеро. Потом он выкрикнул так, что сердце разрывалось, — всего одно слово:

— МАМА!

И тут я услышал сирены. Встал, прошел мимо толпы и спустился по лестнице. На середине встретил полицейских.

— Он наверху, офицеры! Скорее!

Я медленно вышел через парадную дверь. Прошел переулок. Свернул и бросился бежать. Выскочил на другую улицу и услышал сирены «скорой помощи». Я добрался до своей комнаты, задернул все шторы и выключил свет. Бутылку докончил в постели.

В понедельник Джефф на работу не явился. Во вторник Джефф на работу не явился. Среда. Короче, я больше никогда его не видел. А тюрьмы не обзванивал.

Немногим позже меня уволили за прогулы, и я переехал в западную часть города, где нашел себе место на складе в «Сирз-Роубаке». У складских рабочих «Сирз-Роубака» никогда не бывало бодунов, они были очень ручными, худенькими. Казалось, их ничего не волнует. Обедал я в одиночестве и с остальными почти не общался.

Наверное, Джефф все-таки был не очень хороший человек. Понаделал ошибок, жестоких ошибок, но с ним же было интересно — достаточно интересно. Сейчас, видать, досиживает, или же кто-нибудь его уже убил. У меня никогда больше не будет такого собутыльника. Все спят, все — в своем уме, всё — как полагается. А время от времени нужны такие вот настоящие мерзавцы. Но тут уж как в песне поется: «Куда все подевались?»

Белесая борода

И вот, бывало, Херб высверливал дырку в арбузе и еб этот арбуз, а затем заставлял Тэлбота, малыша Тэлбота, этот арбуз есть. Вставали мы в полседьмого утра — собирать яблоки и груши, а дело было возле границы, и от бомбежек земля тряслась, пока дергаешь с веток эти яблоки с грушами, пытаясь быть хорошим парнем, берешь только спелые, а затем слезаешь с дерева поссать — ведь по утрам холодрыга, — и в нужнике покуришь гашиша. Что все это значит, никто не знал. Мы устали и нам было наплевать; дом — за тысячи миль, мы в чужой стране, а нам плевать. Будто в земле взяли и выкопали уродливую яму и нас туда швырнули. Работали мы только за кров, еду, очень маленькое жалованье и еще за то, что удавалось спереть. Даже солнце действовало неправильно; казалось, оно покрыто каким-то красным тонким целлофаном и лучи сквозь него никак не пробьются, поэтому все постоянно болели, а в лазарете знали только одно дело — кормить нас огромными холодными курами. На вкус куры были резиновыми, а ты садишься в постели и пожираешь этих резиновых кур, одну за другой, и сопли текут из носа по всему лицу, и большезадые медсестры пердят на тебя. Там было так плохо, что хотелось скорее поправиться и снова забраться на эти дурацкие груши и яблони.

Большинство из нас отчего-то сбежало — от женщин, счетов, грудных детей, от неспособности справиться с жизнью. Мы отдыхали до устали, болели до рвоты, нам пришли кранты.

— Не надо заставлять его есть этот арбуз, — сказал я.

— Давай-давай, ешь, — сказал Херб, — жри давай, или, помоги мне господи, я башку тебе оторву.

Малыш Тэлбот вгрызался в арбуз, глотая семечки и Хербову молофью, лишь тихонько похныкивал. От скуки мужики любили придумывать хоть что-нибудь, только б не сбрендить окончательно. А может, уже и сбрендили. Малыш Тэлбот раньше преподавал алгебру в старших классах в Штатах, но что-то пошло наперекосяк, и он сбежал в нашу парашу, а теперь вот глотает чужую молофью, взбитую с арбузным соком.

Херб был здоровенный парень, руки как поршни, черная проволочная борода, и вони в нем было столько же, сколько в тех медсестрах. На боку носил громадный охотничий нож в кожаном чехле. Нож ему вообще-то не требовался, убить кого-нибудь он мог и так.

— Послушай, Херб, — сказал я, — вышел бы да прикончил эту четвертинку войны, а? Я уже от нее устал.

— Не хочу нарушать баланс, — ответил Херб.

Тэлбот уже доел арбуз.

— Ай, да трусы б лучше свои проверил, много ли говна осталось, — посоветовал он Хербу.

Херб ему ответил:

— Еще одно слово — и очко свое будешь за собой в рюкзаке носить.

Мы вышли на улицу; там бродили узкозадые люди в шортиках, с ружьями и небритые. Даже некоторым бабам не мешало бы побриться. Везде висел слабый запах говнеца, и то и дело — ВУРУМБ — ВУРУМБ! — громыхали бомбежки. Не перемирие, а черт знает что…

Спустившись под точку, мы подошли к столу и заказали какого-то дешевого вина. Здесь горели свечи. На полу сидели арабы, пришибленные и безжизненные. Один на плече держал ворона и то и дело поднимал кверху ладонь. На ладони лежали одно-два зернышка. Ворон с отвращением их склевывал — похоже, ему было трудно глотать. Охуенно мирное перемирие. Охуенно черный ворон.

Потом девчонка лет 13–14, неизвестного происхождения, подошла и села к нам за столик. Глаза у нее отливали молочной голубизной, если вы можете себе представить молочную голубизну, причем обременено бедное дитя было одними грудями. Само по себе тело — руки, голова и все остальное — было подвешено к этим грудям. Груди были огромнее мира, а мир нас убивал. Тэлбот посмотрел на ее груди, Херб посмотрел на ее груди, я посмотрел на ее груди. Будто нам явилось последнее чудо, а всем чудесам пришел конец, это мы точно знали. Я протянул руку и коснулся одной груди. Просто ничего не мог с собой поделать. Потом сжал. Девчонка рассмеялась и сказала по-английски:

— В жар бросает, а?

Я расхохотался. На ней было что-то желтое и полупрозрачное. Лиловые лифчик и трусики; зеленые туфли на высоком каблуке, крупные зеленые сережки. Лицо ее блестело, как навощенное, а кожа была где-то между бледно-смуглой и темно-желтой. Хрен знает. Я не художник. Сиськи у нее были. Что надо сиськи. Ну и денек.

Ворон разок облетел комнату кривым кругом и снова приземлился на плече у араба. Я сидел и думал об этих грудях и о Хербе с Тэлботом. О Хербе с Тэлботом: они ведь ни разу не рассказывали, что привело их сюда, — да и я ни разу не говорил, что привело сюда меня, почему мы такие ужасные неудачники, дураки, затаились, пытаемся не думать, не чувствовать, но все равно не убиваем себя, держимся. Тут нам самое место. Потом на улице приземлилась бомба, и свеча у нас на столике выпала из подставки. Херб поднял свечу, а я поцеловал девчонку, терзая ее за груди. Я сходил с ума.

— Хочешь меня трахнуть? — спросила она.

Когда девчонка назвала цену, оказалось — дорого. Я сказал, что мы простые сборщики фруктов, а когда там работа закончится, придется переходить в шахту. Шахты — не сильно весело. В последний раз шахта располагалась в горе. Но мы не вкапывались в землю, а низводили гору с небес. Руда залегала в вершине, и добраться до нее можно было только из подножья. Поэтому мы бурили дыры вверх по кругу, нарезали динамит, вставляли запалы и засовывали шашки в кольцо из дырок. Все запалы сплетаются вместе в один хвост, его поджигаешь и рвешь когти. У тебя две с половиной минуты, чтоб свалить оттуда как можно дальше. Потом, после взрыва, возвращаешься, выгребаешь всю эту срань лопатой и повторяешь процесс. Так и бегаешь вверх-вниз по лестнице, как мартышка. Время от времени находят то руку, то ногу — и больше ничего. 2 с половиной минут явно не хватало. Или какой-нибудь запал неправильно сделали, и огонь по нему бежит прямо вверх. Изготовитель щелкнул ебалом, только теперь он слишком далеко и не заморачивается. Вроде как с парашютом прыгать — если не раскроется, некому и гундеть.

Я пошел наверх с девчонкой. Окон там не было, поэтому — снова свечка. На полу лежала циновка. Мы оба на нее сели. Девчонка разожгла трубочку с гашишем и передала мне. Я пыхнул и вернул ей, снова посмотрел на эти груди. Привязанная к ним, она смотрелась уморительно. Почти преступно. Я сказал: почти. В конце концов, не грудями едиными. А и тем, что к грудям прилагается, к примеру. Ладно, в Америке я никогда ничего подобного не видел. Но в Америке, само собой, когда такое заводится, богатые мальчики это забирают себе, прячут, пока не протухнет или не заржавеет, а уж только потом дают попробовать остальным.

Но вот я поволок на Америку, поскольку оттуда меня выперли. Там меня постоянно пытались прикончить, похоронить. Там был даже один знакомый поэт, Ларсен Кэстайл, так вот он написал про меня такую длинную поэму, где в самом конце как-то поутру находят сугробик, разгребают снег, а под снегом — я.

— Ларсен, полудурок ты, — сказал ему я. — Мечтать не вредно.

Затем я накинулся на эти груди, всосался сначала в одну, за ней — в другую. Я чувствовал себя грудным младенцем. То есть я будто бы воображал, каково грудному младенцу. Хотелось плакать, до того хорошо это было. Остаться бы да сосать бы эти груди вечно. Девчонка, похоже, не возражала. На самом деле у меня даже слеза скатилась! Так хорошо было, что скатилась слеза. Безмятежной радости. Поплыл, поплыл. Господи боже мой, что же надо познать мужчинам! Я всегда был человеком ног, глаза мои всегда за ноги цеплялись. Если женщина выбиралась из машины, меня всегда вырубало под самый корень. Я даже не знал, что делать. Типа: боже мой, женщина выбирается из машины! Я вижу ее НОГИ! ДО САМОГО ВЕРХА! Весь этот нейлон, застежки, все это дерьмо… ДО САМОГО ВЕРХА! Это чересчур! Это слишком! Пощады! Затопчите меня быками! Да, это всегда было чересчур. Теперь же я сосал грудь. Ладно.

Я подвел руки ей под груди, приподнял их. Тонны мяса. Одно мясо — ни рта, ни глаза. МЯСО МЯСО МЯСО. Я вбил его себе в рот и улетел к небесам.

Потом переключился на рот и вплотную занялся лиловыми трусиками. Взгромоздился. Во тьме проплывали пароходы. Слоны обливали потом мне спину. От ветра сотрясались синие цветы. Горел скипидар. Рыгал Моисей. Резиновая внутренняя труба катилась вниз по зеленому склону. Все кончилось. Долго я не продержался. Что ж… жопа…

Она извлекла мисочку и подмыла меня, а потом я оделся и сошел по лестнице вниз. Херб с Тэлботом ждали. Вечный вопрос:

— Как оно?

— Ну, в общем, то же самое, что и с любой другой.

— Хочешь сказать, что сиськи ей ты не выеб?

— Черт. Так и знал, что где-то облажался.

Наверх пошел Херб. Тэлбот мне сообщил:

— Я его убью. Я убью его сегодня ночью во сне. Его же ножом.

— Устал арбузы есть?

— Я никогда не любил арбузы.

— Ты ее попробовать собираешься?

— Чего б и нет?

— На деревьях уже почти ничего не осталось. Наверно, скоро в шахты пойдем.

— По крайней мере, Хербу не придется там в штольнях пердеть.

— Ах да, я забыл. Ты ж собираешься его убить.

— Да. Сегодня ночью его же ножом. Ты же не испортишь мне малину, правда?

— Это не мое дело. Я так понял, ты мне по секрету сказал.

— Спасибо.

— Не за что…

Затем Херб спустился. Ступени содрогались под ним. Все заведение содрогалось. Херб был неотличим от бомбежки. А потом бомбанул и сам: сначала раздалось ПЁРРРРРРД, затем волной ударила вонь. Араб, спавший под стеной, проснулся, выматерился и выскочил на улицу.

— Я вогнал его ей между сисек, — сказал Херб. — А потом спустил ей на подбородок целое море. Когда она встала, у нее все свисало белесой бородой. Чтобы промокнуть, понадобилось два полотенца. После того как меня сделали, изложницу разбили.

— После того как тебя сделали, забыли смыть, — сказал Тэлбот.

Херб только ухмыльнулся ему:

— Пойдешь попробуешь ее, сичка-синичка?

— Нет, я передумал.

— Зассал, а? Оно и видно.

— Нет, у меня другие планы.

— Чей-нибудь хуй?

— Может, ты и прав. Ты мне хорошую мысль подкинул.

— Много воображения не нужно. Суй себе в рот — и все дела. Делай что хочешь.

— Я не это имел в виду.

— Да? А что ты имел в виду? Воткнуть его себе в жопу?

— Погоди — узнаешь.

— Я узнаю, во как? Какая мне разница, что ты собираешься делать с чьим-то хуем?

Тут Тэлбот засмеялся.

— Сичка-синичка совсем рехнулась. Арбуза переел.

— Может, и переел, — сказал я.

Мы пропустили еще по паре вина, потом ушли. Сегодня у нас был выходной, но деньги уже кончились. Делать нечего — только вернуться, завалиться на койки, ждать сна. По ночам холодало, отопления никакого, а выдавали нам лишь по два тощих одеяла. На одеяла приходилось наваливать всю одежу — куртки, рубашки, трусы, полотенца, все. Грязную одежду, чистую одежду, все. А когда Херб пердел, еще и укрываться с головой. Мы возвращались, и мне было очень грустно. Что я мог сделать? Яблокам плевать, грушам плевать. Америка вышвырнула нас, или же мы сами сбежали. Снаряд ебнулся на крышу школьного автобуса в двух кварталах от нас. Детей везли с пикника. Когда мы проходили мимо, повсюду валялись куски детей. Кровь толстым слоем душила дорогу.

— Бедные детишки, — сказал Херб, — никогда их уже не трахнут.

А по мне, их уже трахнули. Мы прошли мимо.

Седая манда

бар возле депо — сменил владельцев 6 раз за последний год. от стриптизного заведения — к китайцу — к мексиканцу — к какому-то инвалиду, вот так вот, туда-сюда, но я знал его лучше всего, поскольку сидел и смотрел на вокзальные башенные часы через приотворенную боковую дверь, нормальный бар — никакие бабы не достают. кучка пожирателей маниоки и игроков в бадминтон — а они меня не колыхали. они все равно по большей части смотрели какую-нибудь тупую игру по ящику. в комнате, само собой, лучше, но за годы пьянства я понял, что если допивать в полном одиночестве в 4 стенах, то эти 4 стены тебя не только растопчут, но и помогут ИМ тебя растоптать, к чему дарить им легкие победы? знать нужный баланс уединения и толпы — вот в чем вся штука, вот прикол, который убережет от войлочных стен.

и вот сижу я там, туплю помаленьку, а ко мне подсаживается этот Мексиканец с Пожизненной Улыбой.

— мне надо 3 штуки. можешь достать мне 3 штуки?

— ребята говорят «нельзя» — пока. много напрягов в последнее время.

— но мне надо.

— всем надо. возьми мне пива.

Пожизненная Мексиканская Улыба берет мне пива.

а) он меня разыгрывает.

б) он чокнутый.

в) он хочет подсосать на халяву.

г) он легавый.

д) он не рюхает фишку.

— может, я и могу достать тебе 3 штуки, — говорю я ему.

— да уж надеюсь, я напарника потерял. он знал, как медведя вспороть с тонкой стороны: тройножку подвести от заблокированной дверцы, давление подкручивать, пока стенку не вспучит, тока и всего. славно, никакого шума. да замели его. а мне теперь кувалду брать, комбик сбивать, а дырку динамитом корежить. слишком шумно и старомодно. а мне 3 штуки нужно, отлежаться, пока маза не засветит.

он рассказывает мне все это очень тихо, на ушко, чтоб никто не услышал. мне самому едва слышно.

— ты давно к ебучим лягашам подался? — спрашиваю его я.

— ты меня не так понял. я студент, вечерняя школа. сейчас высшую тригонометрию прохожу.

— и для этого надо сейфы ломать?

— конечно. а закончу — так несколько сейфов моих будет и дом в Беверли-Хиллз, где никакие беспорядки до меня не достанут.

— мои друзья мне подсказывают, что правильное слово — Восстание, а не Беспорядки.

— что же у тебя за друзья?

— всякие и никаких. может, если дойдешь до высшей арифметики, лучше поймешь, о чем я. а тебе, по-моему, до нее еще киселять и киселять.

— вот поэтому мне и нужны 3 штуки.

— заем в 3 штуки через 35 дней означает 4 штуки.

— а как ты знаешь, что я не слиняю?

— никто еще не слинял, сам знаешь.

опять подваливают 2 пива. смотрим матч.

— ты давно ебучим лягашом заделался? — снова спрашиваю я.

— кончай, а? можно, я у ТЕБЯ кой-чего спрошу?

— ах-ха, — соглашаюсь я.

— я видел, ты как-то ночью шел снаружи, недели 2 тому, около часу ночи. и вся морда в крови. и вся рубашка тоже. белая рубашка. я хотел тебе помочь, но ты, по-моему, вообще ничего не соображал. ты меня напугал: не шатался, но как во сне шел. потом гляжу: в телефонную будку заходишь, а потом тебя такси подобрало.

— ах-ха, — соглашаюсь я.

— так это был ты?

— наверно.

— что случилось?

— повезло.

— что?

— ну да. чуть-чуть задело. это же Ревущее Десятилетие Наемных Убийц. Кеннеди. Освальд. Док Кинг. Че Г. Лумумба. я, разумеется, забыл нескольких. мне повезло. я недостаточно важный, чтоб покушались.

— кто это с тобой сделал?

— все.

— все?

— ах-ха.

— а про Кинга ты что думаешь?

— ссыкливые дела — как и все покушения от Юлия Цезаря до наших дней.

— так ты думаешь, черные правы?

— я не думаю, что достоин смерти от рук черного, хотя, наверно, есть и белые больные фантазеры, которые так думают, в смысле, ХОТЯТ умереть от рук черных. но мне кажется, лучшее в Черной Революции — то, что они ПЫТАЮТСЯ; мы же, белые слюнтяи, уже забыли, как это делать, включая меня. какое отношение это имеет к 3 штукам?

— ну, мне сказали, что у тебя «свои» есть, а мне хлебушка надо, но я все-таки думаю, что ты псих.

— ФБР?

— прошу прощения?

— ты из ФБР?

— у тебя паранойя? — спрашивает он.

— конечно. а у какого здравого человека ее нет?

— псих ненормальный! — он, судя по всему, разозлился — отпихивает ногой табуретку и выходит наружу.

Тедди, новый хозяин, подходит еще с одним пивом.

— кто это был? — спрашивает.

— какой-то парень мне говно вешал.

— ну?

— ну. поэтому я навешал ему в ответ.

Тедди отходит, не выказав ни малейшего удивления, но таковы все бармены. я допиваю пиво, выхожу на улицу и иду в этот мексиканский бар — огромный амбар с перилами из литой меди. там меня хотели убить. когда напивался, я был плохим актером. хорошо чувствовать себя белым, чокнутым и легким. вот — подходит. официантка из бара. я помню лицо. оркестрик заводит «Дни счастья к нам вернулись»[64]. они меня в жопу посылают. будет получше накидыша.

— мне мои ключи нужны.

она засовывает руку в карман передника (в переднике она смотрится хорошо; все женщины хорошо в них смотрятся; как-нибудь выебу тетку, чтоб только передник был. В смысле — НА НЕЙ) и припечатывает ключи к стойке. вот они все — от машины, от квартиры, от изнанки моего черепа.

— ты обещал, что вернешься вчера вечером.

я оглядываюсь, 2–3 парня просто валяются на стойке. в отрубе. мухи кружат у них над головами, бумажники давно исчезли. пахнет малинкой. что ж, гринго сами напросились, но я не таков. а мексиканцы четкие: мы сперли у них землю, а они внаглую нас разводят. и я отвечаю:

— я забыл вернуться.

— я угощаю.

— ладно, сделаем вид, что я Боб Хоуп и рассказываю солдатам анекдоты на Рождество. одну малинку — и покрепче.

она смеется и идет смешивать мне отраву. я отворачиваюсь, чтоб ее не смущать, ставит стакан прямо передо мной.

— ты мне нравишься, — говорит она. — я хочу опять с тобой поебаться. ты кой-чего умеешь, хоть и старый.

— спасибо. все дело в твоем седом парике. я ж маньяк: мне нравятся молодые женщины, которые притворяются старухами, и старухи, которые делают вид, что они еще молоды. мне нравятся пажи, высокие каблуки, узенькие розовые трусики, все эти скабрезные прибамбасы.

— у меня есть одна сцена, где я крашу манду в седой.

— изумительно.

— пей свой яд.

— о да, благодарю тебя.

— на здоровье.

я выпиваю малинку, но их накалываю: сразу выхожу и — везет же — вижу такси прямо через дорогу на Сансете, сидит себе в лучах заката, я влезаю, и когда оно довозит меня до дому, я еле-еле в состоянии заплатить, открываю дверь, закрываю дверь, и тут меня парализует. седая манда. да, ей же хотелось меня выебать, нормально. доползаю до кушетки, и меня примораживает, шевелится только одна мысль: ах да, 3 штуки, кому они помешают? к чертям проценты и окончательная расплата. 35 дней, скольким людям выпадало 35 дней свободы в жизни? а потом стемнело так, что я и сам не смог ответить на свой вопрос.

ах-ха.

Примечания

1

Уолтер Уинчелл (1897–1972) — американский журналист, чьи газетные колонки «На Бродвее» (1924–1963) и радиопередачи (1932–1953) рассказывали об индустрии развлечений и политике. Считается «отцом» колонок сплетен и светской хроники. (Здесь и далее прим. переводчика.).

2

Имеется в виду «Парижское соглашение о прекращении войны и восстановлении мира во Вьетнаме», подписанное 27 января 1973 г. по итогам четырехлетних переговоров сторон, участвовавших во Вьетнамской войне.

3

Лерой Элдридж Кливер (1935–1998) — американский борец за гражданские права, один из руководителей радикального движения «Черные пантеры» (1966–1972), чьей целью было свержение правительства США и замена его черным социалистическим режимом.

4

Джон Диллинджер (1902–1934) — американский гангстер, в 1933 г. объявленный ФБР «врагом общества № 1».

5

Эрнесто Че Гевара (1928–1967) — аргентинский революционер-марксист, герой кубинской революции.

6

Малколм Икс (Малколм Литтл, 1925–1965) — американский активист борьбы за гражданские права, мусульманский проповедник.

7

Джерсиец Джо Уолкотт (Арнолд Реймонд Крим, 1914–1994) — американский боксер-тяжеловес, чемпион мира 1951 г.

8

Бабуля Баркер (она же Мамаша, Кейт Баркер, урожд. Аризона Кларк, 1873–1935) — американская преступница, объявленная «врагом общества», хотя в действительности, скорее всего, была просто осведомлена о налетах и грабежах, совершавшихся бандой, в которую входили ее сыновья. По легенде, культивировавшейся ФБР, погибла с автоматом Томпсона в руках в перестрелке с федеральными агентами.

9

Боб Хоуп (Лесли Таунз Хоуп, 1903–2003) — американский комик и киноактер, известный своими выступлениями перед американскими войсками во время Второй мировой войны (1939–1945), Корейской войны (1950–1953), Вьетнамской войны (1959–1975) и войны в Персидском заливе (1991); символ добродушного американского патриотизма.

10

Мэй Уэст (Мэри Джейн Уэст, 1893–1980) — американская актриса, известная в основном своими ролями сексапильных красоток с испорченной репутацией и острым язычком.

11

Джо Луис (Джозеф Луис Бэрроу, 1914–1981) — американский боксер-тяжеловес, чемпион мира в 1937–1949 гг.

12

Дайна Шор (Фрэнсис Роуз Шор, 1917–1994) — американская певица и актриса, одна из последних звезд поп-музыки до наступления эпохи рок-н-ролла.

13

Джордж Херман (Малыш) Рут (1895–1948) — американский профессиональный бейсболист, самый популярный спортсмен 1920–1930-х гг.

14

Парафраз строк из песни «У меня карман мечтаний» (I’ve Got a Pocketful of Dreams, 1938) американского композитора Джеймса Винсента Монако (1885–1945) на слова Джонни Бёрка (1908–1964), ставшей популярной в исполнении американского певца и актера Гарри Лиллиса (Бинга) Кросби (1903–1977).

15

Парафраз строк из арии Порги «У меня есть много ничего» (I Got Plenty о’ Nuthin) из третьего акта оперы «Порги и Бесс» (1935) американского композитора Джорджа Гершвина (1898–1937) на слова Айры Гершвина (1896–1983) и Дюбоуза Хейуорда (1885–1940).

16

Республика Биафра — самопровозглашенное государство народа игбо в юго-восточной части Нигерии (1967–1970).

17

Имеется в виду Нью-Йорк, который называют Большим Яблоком. Это прозвище было популяризовано в 1920-х гг. спортивным обозревателем Джоном Джозефом Фиц-Джеральдом (1893–1963).

18

Эли Уитни (1765–1825) — американский изобретатель и промышленник, чей хлопкопрядильный станок в 1793 г. революционизировал всю текстильную промышленность.

19

Роберт Эдвард Ли (1807–1870) — генерал армии южан в Гражданской войне США. Патрик Генри (1736–1799) — американский политик, один из вождей американской революции.

20

Сэмюэл Джонсон (1709–1784) — английский писатель и лексикограф, ведущая литературная фигура второй половины XVIII в., составитель «Словаря английского языка» (1755) и автор «Жизнеописаний поэтов» (1779–1781).

21

Голландец Шульц (Артур Флегенхаймер, 1902–1935) — американский гангстер, начинал как бутлегер, затем переключился на другие криминальные рынки, накопил значительное состояние. 23 октября 1935 г. был застрелен в салуне Ньюарка, штат Нью-Джерси. После смертельного ранения продержался в больнице 22 часа, и его «последние слова» — загадочный поток сознания, до конца не расшифрованный до сих пор, — были записаны полицейским стенографом.

22

Альфонс Габриэль (Аль) Капоне (1899–1947) — американский гангстер, один из лидеров организованной преступности 1920–1930-х гг. Эта фраза была им якобы сказана репортеру, который поймал его на выходе из Чикагского оперного театра, где Капоне очень понравилось.

23

«Не бойтесь черепахи, сударь» (искаж. фр.). Совет, приписываемый немецкому математику и философу Готтфриду Вильгельму фон Лейбницу (1646–1716) при решении парадокса Зенона об Ахилле и черепахе. В частности, фигурирует в рассказе аргентинского писателя Хорхе Луиса Борхеса (1899–1986) «Пьер Менар, автор „Дон Кихота“» (1939).

24

Сидящий Бык (Татанка Йотанка, ок. 1831–1890) — вождь и шаман индейского племени хункпапа-сиу.

25

Джордж Джессел (1898–1981) — американский актер и певец, был известен как «Генеральный тамада Соединенных Штатов».

26

Слова инспектора Баккета, персонажа романа Чарльза Диккенса (1812–1870) «Холодный дом» (1853). Гл. LVII. Повесть Эстер; пер. М. Клягиной-Кондратьевой.

27

Граф Джованни Пико Делла Мирандола (1463–1494) — итальянский мыслитель эпохи Возрождения. Приведена фраза из его трактата «Суждения философские, каббалистические и теологические» (1486).

28

Уоллес Стивенс (1879–1955) — американский поэт-модернист, лауреат Пулитцеровской премии (1955).

29

Энтони Блумфилд (Джон Уэстгейт, 1922–2001) — английский журналист и писатель, работавший в детективных жанрах.

30

Этот принцип был лейтмотивом «Мельницы для шоколада» (1913, 1914) — серии арт-объектов французского художника Марселя Дюшана (1887–1968).

31

Джон Джервис, 1-й граф Сент-Винсент (1735–1823) — адмирал Королевского флота и член парламента Соединенного королевства.

32

Эту фразу французский модельер Кристиан Диор (1905–1957) произнес о женщинах в 1947 г.

33

Барон Станислав Ежи де Туш-Лец (1909–1966) — польский поэт, философ, писатель-сатирик и афорист.

34

Людвиг Йозеф Иоганн Витгенштейн (1889–1951) — австро-английский философ, один из основателей аналитической философии.

35

Парафраз Мф. 5:5: «Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю».

36

Видимо, имеется в виду последняя экранизация (1967) одноименного романа (1851) американского писателя Натаниэла Готорна (1804–1864), снятая американским режиссером Джеком Гленном (1904–1981).

37

Сэр Уильям Шенк Гилберт (1836–1911) — английский драматург и либреттист, известный рядом комических опер, написанных совместно с композитором сэром Артуром Салливэном (1842–1900).

38

Мера длины, равная 201,17 м.

39

В 7-м номере журнала «The Smith» (15 октября 1966 г., с. 40–47) появился пасквильный опус Феликса Поллака «Письма от Чака Бука».

40

Под этим названием выведена еженедельная лос-анджелесская андерграундная газета «Открытый город» (Open City), основанная бывшим журналистом газеты «Сан-Франциско кроникл» Джоном Брайаном (1934–2007) 6 мая 1967 г. Газета закрылась в апреле 1969 г.

41

Имеется в виду «Свободная пресса Лос-Анджелеса» (The Los Angeles Free Press), издававшаяся в 1964–1978 гг. Артом Кункнном (р. 1928), бывшим организатором Социалистической рабочей партии. Основатель «Открытого города» Джон Брайан одно время работал в ней ответственным секретарем. После закрытия «Открытого города» колонка Чарльза Буковски печаталась в «Свободной прессе». Издание газеты возобновлено в 2005 г.

42

Диего Мариа де ла Консепсьон Хуан Непомусено Эстанислао де ла Ривера и Баррьентос Акоста и Родригес (1886–1957) — мексиканский живописец, монументальный муралист, политический деятель левого толка.

43

Саймон Легри — жестокий работорговец из романа американской писательницы Гарриет Бичер-Стоу (1811–1896) «Хижина дяди Тома» (1852).

44

«Прямодушный Торговец» (The Plain Dealer) — главная ежедневная газета Кливленда, штат Огайо, осн. в 1842 г. Ее название изначально отсылало к пьесе английского драматурга Уильяма Уичерли (1640–1716) «Прямодушный» (1676).

45

Харленд Дэвид Сандерс (1890–1980) — американский предприниматель, основатель цепи ресторанов быстрого питания «Жареные куры Кентукки» (Kentucky Fried Chicken).

46

Флоренс Найтингейл (1820–1910) — английская медсестра, организатор и руководитель отряда санитарок во время Крымской войны (1853–1856). Ее имя стало традиционным символом милосердия.

47

Каджа (КаДжа, Кей Джонсон) — американская поэтесса и художница, примыкала к группе битников.

48

Имеется в виду «Бит-Отель» — гостиница «13-го класса» с 42 номерами в Латинском квартале Парижа (рю Жит-ле-Кёр, 9), которым с 1933 г. управляла чета Рашу. С 1957 г. в нем любили останавливаться американские поэты и художники круга битников. Отель закрылся в 1963 г.

49

Впервые роман Берроуза в 1964 г. собирался экранизировать английский независимый режиссер-экспериментатор Энтони Бэлч (1937–1980) — в виде мюзикла с Миком Джаггером в главной роли. Проект не был реализован из-за того, что Джаггер решил, будто режиссер сексуально его домогается.

50

«Человек с золотой рукой» (1949) — роман американского писателя Нелсона Олгрена (1909–1981), в 1950 г. получивший первую Национальную книжную премию США. Экранизирован в 1955 г. Отто Преминджером с Фрэнком Синатрой в главной роли. Кассовые сборы фильма превысили 4 млн долларов.

51

Notes of a Dirty Old Man (1969) — сборник статей и колонок Чарльза Буковски, печатавшихся в лос-анджелесской андерграундной газете «Открытый город». В виде книги издан сан-францисским издательством «Огни большого города».

52

Имеются в виду американский поэт Гарольд Харт Крейн (1899–1932) и американский прозаик, поэт и журналист Стивен Крейн (1871–1900). Под «Дикими» автор, вероятно, имеет в виду американского поэта Джеймса Лафайетга Дики (1923–1997), 18-го поэта-лауреата США (1966), Чарльза Диккенса и Эмили Дикинсон.

53

Хайме Браво (1932–1970) — мексиканский матадор и американский киноактер.

54

«Бремя страстей человеческих» (1934) — первая экранизация одноименного романа (1915) английского писателя Уильяма Сомерсета Моэма (1874–1965), снятая американским режиссером Джоном Кромуэллом (Элвуд Дэгер Кромуэлл, 1887–1979) с английским актером Лесли Хауардом (Лесли Хауард Стайнер, 1893–1943) в главной роли.

55

«Цыплята Крохи Сьюзан» (1951) — книга американской детской писательницы Джин Хортон Бёрг.

56

Морячок Пучеглаз (Popeye the Sailor) — персонаж комиксов и мультфильмов, в 1929 г. созданный американским художником Элзи Крислером Сигаром (1894–1938).

57

Имеется в виду инцидент 21 января 1968 г., когда в кабине американского стратегического бомбардировщика Б-52 вспыхнул пожар и экипаж катапультировался, не доведя самолет до базы ВВС США в Туле, Гренландия. Самолет с четырьмя водородными бомбами рухнул на лед залива Северная Звезда, вызвав радиоактивное заражение обширного участка.

58

Имеется в виду инцидент 17 января 1966 г., когда американский стратегический бомбардировщик B-52G на высоте 9450 м столкнулся с самолетом-заправщиком близ деревни Паломарес над средиземноморским побережьем Испании. Бомбардировщик разломился, и неядерные заряды трех из четырех водородных бомб взорвались, заразив район площадью около 2 кв. км. Четвертую бомбу подняли из моря после 2,5 месяцев поисков.

59

Имеется в виду инцидент с захватом разведывательного судна США «Пуэбло» 23 января 1968 г. Судно до сих пор стоит на приколе в северокорейском порту Вонсан как плавучий музей.

60

Джон Корнелиус Стеннис (1901–1995) — американский политик, прослуживший в Сенате США 41 год.

61

Ричард Бревард Расселл-мл. (1897–1971) — американский политик, сенатор, губернатор штата Джорджия.

62

Джон Уильям Маккормак (1891–1980) — американский политик, сенатор от штата Массачусетс, спикер палаты представителей в 1962–1971 гг.

63

Этот рассказ — художественное произведение, и любые события или почти похожие события в действительной жизни, которые на самом деле происходили, не вызвали у автора предубеждений ни к каким фигурам, вовлеченным или же не вовлеченным в него; иными словами, разуму, воображению, творческим способностям было позволено проистекать свободно, а это означает выдумку, из коей вышеуказанный соткан и обусловлен без одного года полувеком проживания с человеческой расой… и не сводится ни к какому частному случаю, случаям, газетным репортажам, равно как и не написан с целью навредить, подпустить шпильку или сделать гадость каким бы то ни было моим собратьям по расе, вовлеченным в обстоятельства, сходные с описанными в нижеприводящемся рассказе. (Прим. автора.).

64

«Дни счастья к нам вернулись» (Happy Days Are Here Again, 1929) — песня американского композитора Милтона Эгера (1893–1979) на слова поэта и драматурга Джека Зелига Йеллена (Яцек Елен, 1892–1991).

Content

Чарльз Буковски
(Сборник рассказов)

Первая красотка в городе

Бифштекс из звездной пыли

Жизнь в техасском борделе

Шесть дюймов

Ебливая машина

Жиломоталка

3 тетки

3 куренка

Десять суходрочек

Дюжина летучих макак, не желавших совокупляться как положено

25 бичей в обносках

Лошажья маза без говна

Еще одна про лошадок

Рождение, жизнь и смерть одной подпольной газетенки

Жизнь и смерть в благотворительной палате

День, когда мы говорили о Джеймсе Тёрбере

Все великие писатели

Совокупляющаяся русалка из Венеции, штат Калифорния

Аккумулятор подсел

«»

Политика — это как совать коту в сраку

Моя толстожопая мамочка

Романтический роман

Какой пизды ни пожелаешь…

Новичок

Изверг

Убийство Рамона Васкеса

Собутыльник

Белесая борода

Седая манда

Примечания