Надежда Белякова

Ругачёвские чудеса

Надежда Белякова

Надежда Белякова – член Союза художников России. Член Союза писателей России. Училась в Московском Полиграфическом институте.

Художник-иллюстратор и книжный оформитель. Участвовала во многих художественных выставках. Но с самого детства, чем бы ни занималась, всегда писала сказки, детские стихи, сценарии и прозу.

Выпустила несколько книг: «Сказки Мухи Жужжалки», «Сказки», «Сказки Надежды». А также публиковалась во многих детских журналах.

По своим сказкам Надежда Белякова создала 20 аудиоспектаклей, которые звучат на радио. Издательством «БИ CM APT» выпущено 10 аудиодисков сказок и песен Надежды Беляковой. По своим сказкам Надежда Белякова создает авторскую анимацию, которая демонстрируется на ТВ, Интернет-ТВ. На различных анимационных фестивалях ею были получены дипломы и награды за ее сказки, воплощенные в анимации.

Марина Летунова

Весна в тот год выдалась холодная, без дождей. Поэтому первые душистые почки показались только к школьному выпускному балу. Первая зелень в те дни еще не окрепла и не распустилась, очистив воздух. И на улочках Ругачёво шальной ветерок поднимал пыль и закручивал ее спиралью, гоняя по улочкам и дорожкам городка так, что шаталась она между весной и летом, пока не прорастет трава. Особое раздолье этим волнам пыли, смешанным с песком, было на школьном дворе в то дневное время, когда все ученики и детвора были в школе. Когда-то отбитую местными хулиганами табличку «Ругачёвская общеобразовательная школа № 1» каждые каникулы все собирались обновить, но руки не доходили. И в этот торжественный день выдачи аттестатов зрелости от расколотой таблички отскакивали какие-то особенно весёлые солнечные зайчики с отколотым уголком.

Пустующие классы школы были залиты солнцем первого теплого дня. Актовый зал, заполненный учениками, вскипал то шумом, то смехом. Здесь и собрались чествовать выпускников школы, вручая им аттестаты зрелости.

Окна актового зала были распахнуты. По скрипучим боковым ступенькам на сцену поднялись директор школы, завуч, учителя, и засидевшаяся за расстроенным роялем старенькая учительница пения бодро заиграла туш. Торжественное вручение аттестатов и поздравление выпускников с окончанием школы началось. Директор выкрикивала в зал имена. Ученики откликались и поднимались на сцену. И тотчас радостно дребезжал рояль, как укрощенное маленькой старушкой чудище, приветствуя каждого выпускника, получившего аттестат. Когда вызвали Летунову Марину из 10 «А», Марина Летунова, заболтавшаяся с подружкой, поспешила на сцену, чтобы получить свой аттестат.

Это была красивая, голубоглазая, стройная девушка с длинными прямыми волосами. Пока Марина Летунова приближалась к сцене, завуч громко произнесла одновременно и Марине, и в зал:

– Наша Марина Летунова! Наша гордость! Отличница! Мариночка, спасибо, ты не раз поддержала честь школы! И всегда хороню училась! На многих олимпиадах, соревнованиях – всегда побеждала! Красный аттестат! Вот, смотрите, ребята! Одни пятёрки! Молодец, Марина!

И в ответ раздались дружные аплодисменты соучеников Марины. Марина взяла свой аттестат зрелости. И почувствовала, как она счастлива, – и от тех слов, что были сказаны всем, и от всего: от весны, от праздника окончания школы. Она была так счастлива, что прижала свой аттестат к груди и… взлетела, как всегда при этих взлетах закрыв глаза. Она слышала смех в зале, как кто-то свистел, кто-то аплодировал.

Директор школы, помрачнев, обращаясь к завучу, полушепотом произнесла:

– Ну, вот опять! Неужели сегодня нельзя без этого?! Улетела, не дослушав, а я целую речь приготовила.

Учительница пения, нежно глядя на улетающую через школьное окно в небо Марину, попыталась защитить свою любимицу, продолжая играть туш вслед летящей Марине:

– Мариночка не виновата! Она не нарочно! Это у неё от счастья случается! Это у неё наследственное! Мариночка не хотела Вас обидеть!

Мариночка выпорхнула, не оглядываясь, и летела над весенним Ругачёво, над его улочками. Знавшие её с детства соседи, поднимая головы, здоровались с нею, привычно помахивая ей рукой, и спешили дальше по своим делам. Мариночка подлетела к своему дому – к обшарпанной блочной пятиэтажке на улице Мира. И легко вспорхнула на балкон своей квартиры на пятом этаже. Тихонько притаилась там, задумав «напугать» своим прилётом маму и бабушку. Ведь не каждый же день она летает. Бабушка как раз гладила для Мариночки платье для выпускного бала в школе, а мама читала ей вслух женский журнал. Это была статья о гипербореях. Марина заслушалась. Мама произносила старательно фразы из этой статьи, чтобы глуховатой бабушке было хороню слышно.

– Загадочные гипербореи… проживали на территории современной России. Они летали. Легко и далеко…

Но неожиданно бабушка прервала её чтение:

– Так, может, и Витька-то твой тоже от тех гиперболеев произошел?

Мама Марины даже расстроилась, тому, что, как всегда, «на самом интересном месте» нужно все испортить.

– Гипербореев! Болеев… Тоже скажешь, мама! Но бабушка заспорила с нею:

– А правильнее сказать «болеев!» То есть – «гиперболеев». Ну чем не болезнь, хроническое заболевание! Наследственность, Дарвин, он ведь не дурак был, соображал: кто от кого произошел… Вот и Мариночка наша с «отягощенной наследственностью»! Помнишь, ведь так доктор в её карточке и написал: «отягощенная наследственность», когда узнал, что от Витьки ей передалось летание. Хотя ведь правильнее было бы «облегченная или летучая наследственность». Посмеялся тогда доктор: «Пусть летает! Главное, чтоб не летальный исход».

Мама Мариночки, Алла, задумалась и ответила не сразу, а лишь после паузы:

– Да… Кто бы мне до свадьбы такое рассказал, я бы не поверила! Что от счастья, чуть что – взлетает мужик…

Бабушка сказала то, что Марина никак не ожидала услышать:

– Да уж, видно, потому и приехал в наше Ругачёво, чтобы невесту искать – подальше от родных мест. Хороший парень был, и со мной все уважительно! Всегда! Отлетался наш Витюша. Теперь с ангелами резвится.

Услышав разговор мамы и бабушки, Марина почувствовала себя очень неловко и захотела сразу же улететь. Повернулась и, подпрыгнув, села на прутья балконного ограждения. Но тотчас почувствовала, что у неё закружилась голова и появился страх высоты. Да в это мгновенье она уже не чувствовала себя счастливой, как было до того, как она услышала разговор мамы и бабушки. Поэтому не решилась лететь вниз к подъезду, чтобы войти с улицы через подъезд. И, как обычно, позвонить в дверь.

Слезы застилали глаза Аллы. И, чтобы мать не увидела, она ниже склонилась над журналом, делая вид, что что-то внимательно читает. Ей отчетливо вспомнились те «лихие девяностые».

А главное – тот самый вечер, когда она, Аллочка, работала инкассатором. И это в те времена, когда звук перестрелки становился привычным и чудовищно обыденным звуком ночи. А другой работы не было. Ей и теперь в кошмарах иногда снилось, что она идет одна по черной улице в непроглядной ночи, кругом стреляют, но она идет вперед, понимая, что несет спасительные для целых семей пенсии и запоздалые, порой на полгода, зарплаты. И так в тот вечер – она, хрупкая девушка с мешком денег, спешила миновать самый опасный отрезок пути – от сберкассы до кабины машины. В тот вечер Аллочка с мешком денег подошла и села в машину. Как вдруг от нахлынувшей волны ужаса чуть не потеряла сознание, потому что Ивана Петровича на месте водителя не было. Вместо него в машине сидел совсем незнакомый парень. Но все же она успела рассмотреть его: рослого, загорелого, русоволосого парня. И почему вдруг, словно передумав волноваться, она успокоилась и поняла, что она ему нравится? И ей это приятно. Он смотрел на неё так, что она почувствовала, что вот так сидеть в машине и смотреть друг на друга они могут долго-долго. Бесконечно долго. И обоим от этого так хороню, что тесная машина-легковушка, приспособленная под перевозку денег, заменила им весь мир. Не отрывая взгляда, он произнес:

– Я Виктор. Я вместо Ивана Петровича буду с вами… Буду с Вами… работать.

И Аллочка ответила:

– Алла! Я – Алла… и я буду с вами… с Вами, Виктор… Работать.

Они были так увлечены друг другом, что так и сидели в машине, молча, но с улыбкой глядя друг на друга. Пока в их остановившийся мир не ворвался грохот перестрелки. И ветровое стекло не покрылось мелкой сеткой, а потом разом, волной опало россыпью битого стекла вниз, на их колени, скатываясь под ноги.

Жуткие рожи «детей тьмы» прилипли к боковым стеклам, размахивая «Макаровым».

– Открывай! Руки вверх! – услышали Аллочка и Виктор.

Тогда мама Марины, Алла, и бросилась в испуге на шею водителя Витюши. А он от счастья воспарил, нежно взяв её на руки. Аллочка при этом цепко удерживала мешок казенных денег. Так они и вылетели из кабины водителя через разбитое ветровое стекло.

Бандиты сначала оторопели, видя у них на глазах воспаряющую парочку с мешком денег, но быстро сообразили, что сейчас они совсем затеряются в ночной темноте. И тогда их не догнать никогда. Обстреливали их до последнего патрона. Но они затерялись среди темного неба, к счастью, беззвездного в тот вечер.

Они летели и летели! Прямо к милиции. Потом опустились на крышу старинного одноэтажного особняка, в котором находилось районное отделение милиции. Но, даже не отдышавшись, так прильнули друг к другу, что стало им не до бандитов, не до перестрелки, не до милиции. И целуются, целуются, целуются они, как голубки неразлучные. Но… То ли звук перестрелки все же побеспокоил милиционеров, и они выглянули на улицу, то ли крыша ходуном ходила от распаленной страсти Аллочки и Виктора. Словом – да не важно, что выманило милиционеров в зловещие потемки из теплого отделения милиции. Но все же милиционеры увидели сладкую парочку на крыше районного отделения. Они стали стрелять в воздух, требуя, чтобы Аллочка и Виктор немедленно прекратили безобразие – нарушение общественного порядка. Снизу возмущенные милиционеры бегали вокруг дома и требовали, чтобы они спускались и немедленно прекратили целоваться в общественном месте.

– Прекратите целоваться в общественном месте! – кричал толстый майор, стреляя в воздух.

– Не стреляйте! Мы при исполнении обязанностей! Я тут с инкассатором! – выкрикнул в ответ Виктор, с трудом оторвавшись от сладкой и томной Аллочки, найдя в себе силы ответить и объяснить, что же случилось: – На нас напали! У «Промтоварного» по дороге к Петрово! Они там, на повороте на Богданово. Обстреляли нас! Вы теми бандитами займитесь! – крикнул ему Виктор.

Но милиционер не успокаивался.

– Это инкассатор?! – захохотал милиционер, глядя на покрасневшую Аллочку с растрепанными волосами, в распахнутой блузке и истомленными от страсти глазами, но цепко держащую в изящных пальчиках банковский мешок с деньгами.

– Я тобой и твоей кралей сейчас займусь!!! Бах! Бах!!!

Вспоминая это, Аллочка уже не плакала, пряча слезы, а прыская смешком, что тотчас заметила бабушка.

– Чему ты там смеёшься, Аллочка? – спросила её бабушка.

Аллочка отмахнулась и подошла к готовому воздушному платью. Приподняла его над собой, любуясь праздничным платьем Марины. И тут вдруг, заметив на замершую на балконе дочь, обрадовалась. Она решительно произнесла:

– Да, хороший он был человек, Виктор! Царство ему Небесное! Мариночка! Прилетела?

– Мариночка прилетела? Значит, все хороню! – сказала бабушка.

– Ну, покажи аттестат! – обрадовалась Аллочка. Марина отдала аттестат маме, а сама подошла к платью, белоснежному, как подвенечное.

– Какое красивое платье!!! – единственное, что она смогла выдохнуть от счастья, зарывшись лицом в его воздушные складки, как в снег.

Мариночка в этом платье была очаровательна! Ей казалось, что красота этого платья как-то особенно слилась с её юностью, так, что она, все время спохватываясь, словно «притормаживала» свои чувства радости и счастья. Особенно в танцах на выпускном балу, чтобы не взлетать и тем более – не улетать. Так она была счастлива на своем первом балу. Эта ночь превратила весь Ругачёво в праздник. Прекрасный выпускной бал! Наступившая июньская жара вскоре вытолкнула ребят на улицу из душного актового зала. И они, не сговариваясь, разом побежали наперегонки к реке, чтобы подышать вечерней прохладой. И с ними Марина. Но она просто взлетела в белом своем платье. И поплыла белеющим облачком над засыпающим Ругачёво, а белый шелковый шарфик развевался как крылья. Она, опережая всех, летела к реке. Пробежала по воде босиком с туфельками в руках, легко касаясь на лету ступнями еще ледяной воды. И вдруг она услышала доносящийся издалека едва уловимый крик о помощи. Это кричал какой-то мужчина.

Марина полетела на крик. В ту сторону, за полями на левом берегу Дурача, где Дурные болота, так их все называли в Ругачево. Место мрачное, куда им всем, ругачёвским ребятишкам, с детства запрещали ходить родители. А чтобы отпугнуть от попыток забрести в это опасное место, какие только ужасы о нем не рассказывали. Мариночке стало страшно, и в первое мгновение сработал внушенный с детства запрет – строгое «туда – ни-ни!» Но умоляющий крик о помощи раздался еще раз именно оттуда. И уже низко, задевая придорожные камушки, она летела туда, откуда доносился крик о помощи. Ей стало страшно, что она просто не сможет долететь, потому что её душевное состояние становилось далеким от еще недавно переполнявшего ее счастья. А летала она только, когда поднимала её неведомая волна радости. Марина представила, что просто плюхнется в болото и сама не сможет взлететь и тем более помочь попавшему в беду человеку.

Мариночка постаралась больше ни о чем не думать, а вернула то радостное воспоминание о танцах на выпускном. Она отчетливо осознала, что никогда, никогда больше не должна будет писать контрольные по математике. И она громко закричала, пролетая над болотом все выше и выше:

– Никогда больше не будет диктантов!!! Никогда больше я не буду сдавать алгебру!!! Никогда больше не… Ура!!! – от этого она взметнулась ввысь и полетела гораздо быстрее.

И тут она увидела, что в болоте увяз по грудь мужчина – лет тридцати, красивый и явно не местный. Его медленно, но верно затягивала трясина. Мариночка подлетела к нему и бросила ему свой белый шарф. Она попыталась вытянуть его. Но её силёнок явно не хватало.

– Девушка! Милая! Обвяжите шарф вокруг того пня! Я и сам постараюсь вылезти. Только бы шарф не оборвался, – выкрикнул он.

Марина обвязала своим длинным шарфиком пень. Но пень оказался совсем трухлявым. И рассыпался. Марина с досадой выдохнула:

– О!!! Не удается.

Но всё же… спасло то, что ее длинный шарф она привязала к дереву, а конец, подлетев, отдала незнакомцу, одновременно вытягивая его в полете. Наконец ей удалось помочь ему. С удивлением для себя самой она обнаружила, что какие-то неведомые силы придавали ее полету незнакомой ей прежде крепости. Но то, что это силы радости, – это она ни с чем не могла перепутать.

И вот спасенный ею мужчина, обессиленный, лежит на кочке, а рядом витает она в белоснежном платье. Радуясь, что удалось спасти человека.

Отдышавшись, он произнес:

– Саша… Я – Саша! А… я подумал, что раз ангел летит, значит, я уже… всё!

– Да… Но я не ангел! Я Марина! Я иногда летаю… Не всегда, только когда счастлива.

– Счастлива? Значит, мне просто повезло, что именно сегодня вы, Марина, счастливы… Отчего же вы счастливы?

– Так у меня же выпускной бал сегодня! Так хорошо! Но очень жарко на танцах. Вот я и слетала к ручью… по воде побегать… Наши, весь класс, на речку пошел, а я полетела с ними наперегонки, и тут услышала, что вы на помощь зовете. Я полетела, а тут… вы.

Саша, изумленно разглядывая Марину, пробормотал:

– Счастлива… На танцах жарко. Прилетела по ручью к реке побегать. Марина… Да! Ну и места здесь… А у меня «БМВ» заглох… А ночь кругом, а я дом недавно в Диденёво купил. Места плохо знаю… Пошел напрямки в деревню… И угодил в болото…

Утро, первое сладостное утро после свадьбы в доме Саши было медово-тягучим. И те несколько месяцев до их свадьбы он успел и сайдингом дом обить и привести в порядок, что было не доделано бывшими хозяевами до продажи дома. Саша любовался спящей Мариночкой. Такой лучащейся от счастья. И вспоминал счастливые мгновения их с Мариной свадьбы. Перебирал их, как отдельные кадры счастья, рассуждая про себя, подумал: «Хорошо, что все местные знают про Мариночкино летание. И все даже как-то обрадовались, когда она взлетела во время самой церемонии. Такое чудо – парящая невеста! Она была так прекрасна, и все так обрадовались, словно так и надо… хм. Хлопали в ладоши и радовались тому, как красиво она танцевала в воздухе. Как дети на новогодней ёлке радовались! Да! Ну и места, чудиков тут, похоже, много», – опять, опустив голову на плечо спящей Марины, подумал он засыпая.

Молодожены проснулись одновременно. Саша, лаская Марину, привлек её к себе. Она, счастливая, тоже обняла его. Они слились в долгом поцелуе, но… неожиданно Мариночка словно шелк выскользнула из-под него и с виноватой улыбкой зависла под потолком прямо над ним.

– Ой! Прости, Сашенька, просто не знаю, как быть… Это от счастья! От счастья! Это, наверное, пройдет.

Возбужденный и расстроенный Саша был не в силах скрыть досаду.

Он взвыл, как раненый зверь, и сказал ей, встав на кровать ногами, поглаживая ее прекрасное стройное тело высоко поднятыми руками:

– Не хватало только, чтобы у тебя состояние души «от счастья» от нашей совместной жизни закончилось! Я твой муж;! И я этого не допущу. Что ж, будем исправлять ошибки природы!

То же самое «от счастья» с Мариночкой повторилось и вечером, и утром другого дня. В момент близости она взлетала от счастья под потолок в дивной кружевной ночной рубашке, нелепым кружевным колом свисающей с потолка. Молодой муж; хоть и смеялся, но досада и все нарастающий его страх перед её взлетами в миг сладостных утех раздражали его все сильнее.

Эта ситуация повторялась и повторялась. Саша был очень огорчен и раздражен. Марина была смущена и расстроена.

Однажды, после очередной неудачной ночи любви, Саша поехал купить на «СтройДворе» тяжелые железные цепи. Едва дождался ночи! Настораживающий звон, лязг и грохот металла в тиши спящего Ругачёво озадачивал соседей. И заставлял только гадать о вкусовых пристрастиях этих странных москвичей. А ведь Саша был москвич. А значит, по местным ругачёвским меркам, – уже странен. А тут еще такое вытворяет в медовый-то месяц! По ночам он приковывал Мариночку тяжелыми цепями к железной кровати. И ласкал её страстно и нежно в надежде, что уже теперь-то им удалось преодолеть этот недуг. Но увы! Не помогли ни цепи, ни самые маломерки-наручники для малолетних преступников. Её тонкие, изящные запястья выскальзывали из наручников. И, поднятые невольно взлетающей Мариночкой, пудовые цепи с грохотом спадали с неё, сотрясая весь их новый дом. И Мариночка, воспарившая под потолок, извинялась перед любимым, как опоздавшая на урок школьница перед учительницей.

Не помогли и купленные Сашей в спортивном магазине тяжеленные гири, которые, надрываясь от натуги, загружали ему в машину три грузчика. И это не помогло. Хотя следующей ночью он не только приковал Марину к железной кровати, но еще утяжелил оковы неподъемными гирями. Но повторилась так же неприятность! Марина взлетела в самый трепетный момент.

Он не сдавался и опять и с еще более тяжелыми гирями приковывал её к постели. Ласкал ее страстно и отчаянно, но… но неожиданно для неё самой она опять взлетала. Саша опять взвыл от досады. Его лицо, перекошенное от горечи и неудовлетворенности, так испугало Марину, что она рухнула прямо на гири. И сильно ударилась. Вся покрылась синяками.

С того дня не то что слухи поползли по Ругачёво, а все открыто обсуждали эту беду, свалившуюся на Марину и Сашу. Причем Сашу подозревали в том, что он столичный извращенец. И это, к сожалению, почему-то особенно муссировалось всеми, кому не лень, в Ругачёве.

А тут как раз и еще беда приключилась с Мариной и Сашей, после которой поползли уж совсем зловещие слухи. А началось все с того, как среди ночи привез Саша Мариночку в одном наспех наброшенном ситцевом халатике в веселенький цветочек прямо на голое тело… и с хлещущей из её головы кровью притащил на руках в ругачёвский травмпункт. Сильно была разбита голова у Мариночки, но, к счастью, обошлось без сотрясения мозга. Случилась эта беда потому, что, когда они решили залезть в погреб, чтобы там, заперев крышку погреба… Ну, словом, понятно, что их туда загнало. Итак, залезли Марина с Сашей в погреб и заперли крышку. Марина села на прохладные ступеньки подвала. Саша, нежно целуя ее плечи, снял с неё халатик, среди посверкивающих в потемках трехлитровых банок с законсервированными ее бабушкой для молодых огурчиками и помидорчиками, да так, чтобы на всю зиму хватило. Голова его кружилась от нежности и страсти, пряные запахи заготовок и влажный аромат близкой сырой земли, сплетаясь между собой, вместе с нежно-пьянящим теплом ее тела обволакивали их обоих туманом неги и тайны. Все это туманило и будоражило их обоих как адский любовный напиток. Но тут случилось же такое! Только он раздвинул ладонями, лаская её белеющие в потёмках подвала атласные бёдра, наслаждаясь едва уловимым запахом ее сладости и женской неги, как она опять взлетела. Доски над её головой разлетелись в щепки безумным фонтаном щепок, вдребезги разбив люстру.

Ах, какую люстру богемского хрусталя, дворцовую, подаренную на свадьбу его мамой, то есть Мариночкиной свекровью!!! Люстра осыпалась хрустальным звоном. Саша, подпрыгивая по лесенке подвала, поспешил на помощь Марине.

В травмпункте они пытались что-то объяснить, но разве такое объяснишь. С трудом уговорили дежурного врача не вызывать участкового. Словом, наложили Марине на голову швы. И Саша увёз ее домой.

Не дожидаясь, когда снимут швы с головы Мариночки, Саша решил вести себя в этом вопросе «цивилизованно», по-московски. Он повез Мариночку в Москву на прием к сексопатологу.

В назначенный день они, немного смущаясь, потоптались у белой двери с табличкой «Психолог по семейным вопросам». И, постучав, решились войти. В кабинете их встретил забавный человечек с искрящимися глазками-буравчиками и всклокоченными на висках вьющимися смоляно-черными волосами. Довольно ехидного очертания эспаньолка украшала его узкий, вытянутый подбородок. С первого взгляда на забинтованную голову Марины он почему-то очень обрадовался. Нежно погладил ее по бинтам, обмотанным вокруг ее головы, и ласково, как неразумным детям, сказал им:

– Садо-мазо требует четких инструкций! Никакой самодеятельности! Садо-мазо без разумного инструктажа – опасен для жизни! Вы поторопились! Это утонченное искусство!

И он затараторил, затараторил, бегая по чистенькому кабинету, всплескивая тонкими руками с благородно-утонченными музыкальными пальцами, щедро присыпая свою медицинско-научную речь загадочными латинскими терминами, то ли диагнозами, то ли изречениями. Пугая Марину время от времени странными возгласами, словно шаманскими заклинаниями:

– Садо-мазо! Садо-мазо! Садо-мазо спасет мир! Я внимательно выслушал Вас… Вы хотите иметь детей! Но есть между вами – странное препятствие. Вы, Марина Викторовна, некстати взлетаете. И поэтому Вы не можете зале… то есть – зачать! Признаюсь, в моей многолетней практике это уникальный случай. Но…

И он опять быстро затараторил на дикой смеси русского и латыни.

Понимание того, что он говорит, затрудняло и то, что время от времени в кабинет довольно бесцеремонно врывались красивые молодые женщины, которым без лишних объяснений сексопатолог совал какие-то деньги. Одеты они были так, словом, – совершенно так, как те, которых в журналах называют «светские львицы», то есть в одежды расцветкой, как у нас в Ругачёво бабульки говаривали, «вырядиться в лЯпёрды». Марина засмущалась того, как простовато выглядела она. И сексопатолог, тотчас заметив ее смущение, пояснил:

– Сами понимаете, это мои бывшие. Но нет, нет, не пациентки! Это мои бывшие жены. Вот только что заходила третья, у меня, знаете ли, свое счастье – у меня много детишек! И представьте себе: и всем нужны деньги! Дети – это мое счастье, мой профиль!

Так что – не сомневайтесь! Я и вам помогу в ваших затруднениях! Следуйте моим советам, и у вас будут, как и у меня, славные детишки!

Мариночка быстро поняла, что хотя и появлялись за деньгами эти бывшие жены любвеобильного сексопатолога не в порядке матримониальной последовательности, но… Появляющиеся в его кабинете жены, сверкающие стразами, у доктора были все моложе и моложе.

Но сексопатолог прервал ход ее мыслей бравурным выкриком:

– Я понял! Я догадался, как спасти ваш брак! Ведь все проблемы вашего брака заключаются в том, что Мариночка слишком счастлива и взлетает оттого, что она «парит на крыльях любви»! Значит, нужно сделать так, чтобы Мариночка… не то чтобы стала несчастной. А чтобы, ну, чуть-чуть не настолько счастливой.

С этими словами он выдвинул ящики стола и достал оттуда подарочные упаковки с плётками и хлыстами.

Увидев эти орудия, Мариночка, закрыв от отвращения глаза руками, выбежала из кабинета. Следом за нею, немного задержавшись, чтобы расплатиться с сексопатологом, выбежал и Саша.

На следующий день после поездки в Москву Марина по совету мамы пошла к знахарке. Идти нужно было одной. И было страшно идти, чтобы искать странную избушку в лесу. Но и это преодолела Марина ради их с Сашей любви. Она вошла в незапертую скрипучую дверь. Там сидела совершенно средневековая старуха с заспиртованными лягушками и прочими атрибутами колдовства и знахарства.

Марина была поражена тем, что увидела её впервые. Хотя казалось, что в их крохотном Ругачёво все друг друга знают. И проживать незнакомый человек здесь просто не может. Но эту древнюю старуху она точно видела впервые.

Марина поздоровалась, хотела объяснить цель своего визита, но старушка прервала повелительным жестом ее горестный рассказ, произнеся скрипучим и усталым голосом:

– А! Мариночка! Прилетела, бедная ты моя. Знаю, ребеночка хочешь, а сама все взлетаешь. Ко мне когда-то и Аллочка, мама твоя, также приходила с этой же бедой. И смех и грех, в самый неподходящий момент мужик от счастья, то есть папенька твой, взлетал. И… ха-ха! И вечно задницей о потолок бился. Ха-ха-ха!

Смех ее перешел в какое-то пугающее карканье, а потом в сильный кашель, который она долго не могла успокоить.

Марина сквозь слезы начала, смущаясь, путано, но всё же объяснять знахарке, зачем пришла, хотя уже поняла, что знахарка и вправду, как говорится, в курсе ее беды:

– Бабушка! Помогите! Я ребеночка хочу! Саша очень надеется, что у нас ребеночек будет!

Но знахарка остановила её унылым жестом, не требующим уточнений:

– Милая, если б ты ко мне от бессонницы, от сглаза пришла спасаться, я бы тебе пустырника сушеного дала бы и дело с концом. А твою беду уж и не знаю, как отвести. Тебя тоже очень ждали твои родители, так уж хотели ребеночка. То ли Витюша, папка твой, перестал быть счастливым и больше не летал.

И все получилось! Может, обмен веществ у него нарушился… Время, годы, жизнь… И вот – ты, какая красавица получилась! Так что иди и жди! И у вас все получится!

Знахарка была непреклонна в своем отказе. О гостинцах и слушать не захотела.

Нервы у Мариночки совсем сдали. Мрачные синяки под глазами от бессонных ночей прописались на её молодом лице. Марина отправилась в поликлинику, чтобы как-то подлечить совсем расшатавшиеся нервы. Там ей прописали полезные витаминные уколы. Отсидев в очереди в ругачёвской поликлинике своё, она вошла в кабинет. Медсестра сразу же завела с нею разговор, на который раньше бы она обиделась, а теперь странно равнодушно даже не реагировала.

– Да уж знаю, Марина, о твоей беде… Всё Ругачёво судачит о твоем походе к бабке… А знаешь… я вот подумала о твоей ситуации. Хм! Группа крови у тебя с мужем одна? Вы проверялись?

Привычно раздеваясь и не удивляясь, что всё Ругачёво судачит о её беде, она почувствовала, что у нет даже желания, не то что сил, возражать медсестре, чтобы она не вмешивалась в чужую личную жизнь. И Марина безучастно ответила:

– Первая. Да, одна. У нас у обоих – первая группа крови!

Медсестра даже обрадовалась:

– Так давай переливание крови сделаем! Быть может, и поможет. И ты перестанешь летать. Ну, ты не обижайся только. Словом, если поможет – нормальная станешь, а не улётная жена. Ну, смотри! Решайся!

Саша и Марина пришли в ругачёвскую поликлинику к самому закрытию, чтобы не избегать любопытствующих взглядов ругачёвцев. Сделали им переливание крови обоим. Пока делали, стемнело. Это был дивный летний вечер, напоенный дурманящими, сладкими запахами цветов. По окончании процедуры медсестра сняла с их рук резиновые жгуты. И оторопела… И Саша и Марина парили над лежаками, застеленными рыжеватой клеенкой. Они медленно взлетали и перелетали над подоконником распахнутого окна в ночь за окном… Они оба летели в ночь. Оглянулись, чтобы крикнуть оторопевшей медсестре: «Спасибо!» И улетели. Это была ночь полнолуния. И всё Ругачёво было как на ладони. Они летели и любили в полете друг друга, радостно и страстно. Они оба были счастливы.

Над Мариной склонились врачи. Их возгласы: «Тужься! Тужься!» – уже перестали восприниматься ею как руководство, а распадались на звуки: то короткие, то длинные, утрачивающие смысл. И Марина закричала от новой волны нестерпимой боли… И тут же почувствовала, что что-то навсегда изменилось в ее жизни.

Врачи охнули от изумления, закричали друг другу:

– Это мальчик! Родился мальчик! Ой! Держите его! Держите!

Но младенчик с висящей и кровоточащей пуповинкой, болтающейся на весу, взлетел и вылетел в окошко роддома. Он летел над Ругачёвом и смеялся. Следом с букетом цветов взлетел Саша, ставший отцом. Их догнала в полете и Марина с накинутым на неё чистым белым халатом. Идущие по разным улочкам Ругачёва, выглядывающие из окон ругачёвцы – все радовались, увидев летящего младенца. Радовались, что увидели это чудо и радость. И все кричали, размахивая руками:

– Мальчик родился! Мальчик! У нас мальчик родился!

На балкон выбежали Алла, мама Марины, и ее бабушка. Всматриваясь в летящих к ним, бабушка сказала:

– Вот, наши летят! Значит, рад ребеночек, что родился! Значит, счастлив!

И Аллочка обняла старенькую маму за плечи и сквозь слезы счастья произнесла:

– Мальчик родился! Витюшей назовем! А помнишь, как я читала про гипербореев, которые здесь раньше жили? Вот, наверное, всё же все мы от них произошли. Просто если б были мы все счастливы, так все бы тоже – летали бы себе…

Бесстыжая Катерина

Тем летним безмятежным утром Катерина шла к реке в надежде успеть искупаться до всех ежедневных хлопот. Поплавать всласть, как в детстве: до мурашек по коже, до головокружительной сладкой усталости. Увидев издалека собравшихся у магазина людей, нервно ожидавших открытия «Продуктового», Катерина машинально отметила про себя:

– Значит, девяти часов еще нет! Все успею: и поплавать, и все дела до обеда сделаю!

Переходя по мосту речку Дурач, Катерина увидела, как в открытую дверь магазина хлынула толпа ожидавших открытия.

Там в магазине продавщицы Лариска и Люська едва успевали отоваривать очередь, в основном состоявшую из суетливого и торопливого летнего народа – дачников.

– Все! Кончилась нормальная жизнь! Ух! Дачник нахлынул! – выкрикнула Люся своей напарнице, нисколько не смущаясь присутствием покупателей. Отдуваясь, она подтягивала к прилавку мешок с сахаром, словно не замечая тех, о ком идет речь.

– Да уж! Налетели, понаехали дачники! Теперь до осени – жуть! – согласилась с нею продавщица Лариса.

В очереди опять возникло волнообразное волнение, обтекающее застекленный прилавок, где пасьянсом счастья были разложены разные колбасы и грудинки-ветчинки.

Поторапливающие возгласы и удивления, и возмущения, и вечные споры: «Вас тут не стояло!» – становились все громче. Но вдруг всё стихло. Очередь отхлынула от прилавка. Все разом прилипли к витрине магазина. Потому что за витриной магазина разворачивалось удивительное действие. Все увидели, как по насыпи речки Дурач шла милая, очаровательно застенчивая восемнадцатилетняя Катерина. Навстречу ей шел молодой мужчина, до того не обращающий на неё внимания.

И вдруг!!! Как только они приблизились друг к другу, с Катерины само собой слетело ее легкое светлое платьице! И зависло оно над её головой облачком в цветочек. Она осталась в одном белье. Мужчина, совершенно ошарашенный, остолбенел как вкопанный. Так мало этого!!! Вдруг от Катерины, как пулька от рогатки, отлетел и её розовый лифчик в горошек. Он полетел прямо в лицо этому прохожему. От этого мужчина, словно от оплеухи, очнулся. И, с ужасом отбросив подальше от себя девичий лифчик, побежал прочь! Тут и оторопевшая толпа, то есть очередь, словно оттаяла. И принялась судачить о произошедшем. Но в основном звучало, как приговор:

– Вот бесстыжая! Бесстыжая!!! Ух! Какая бесстыжая! Ну, до чего же бесстыжая!

Но раскрасневшаяся от смущения Катерина не слышала всех этих осуждений. Так же, как ничего и не видела. Потому что слезы застилали её глаза. Она расплакалась. А слезы предательски растекались по щекам, и она от смущения только неуклюже металась, то суетливо прикрывая ладошкой девичью наготу, то вытирая слезы. Потом в слезах прыгнула в заросли кустарника на берегах Дурача, стараясь спрятаться в кустах от любопытных взглядов, которые она ощутила как ожоги по всему ее стройному телу.

В магазине всех отрезвил громкий и повелительный рык Люськи:

– А ну!!! Ну, чё глазеете?!! Это ж наша Катерина! Болезнь у неё такая! А девушка она хорошая! Ну!!! Чё вылупились-то??? Сахар-то кому? А?!! Забыли, зачем пришли? – темпераментно объяснила продавщица, не переставая обслуживать «понаехавших». Но внезапно, отчаянно махнув на все рукой, бросила своё занятие. И, резко сдернув с себя цветастый фартук с красными рюшами, надетый поверх белого рабочего халата, бросила его на прилавок. Оставив на прилавке и сахар, и металлический совок, скинула с себя и свой белый рабочий халат и, скомкав, прижала его к себе. И побежала с ним из магазина на помощь Катерине. Из подсобки выглянула уборщица Mania. И тоже с каким-то тряпьём побежала за нею следом на помощь Катерине. Прибежав на помощь Катерине, Mania быстро собрала разбросанные на дороге вещи Катерины. А вскоре из кустов показались и Люська с плачущей Катериной, закутанной в ее белый халат. Объемная и весьма полная Mania своей широкой спиной прикрывала Катерину от назойливых взглядов прохожих, пока девушка одевалась. Покинутую и возмущенную очередь успокаивала продавщица Лариска. Она словоохотливо пояснила гражданам, продолжая всех отоваривать вместо Люськи:

– Вот такая напасть с девчонкой! Сама-то наша Катерина скромница-разумница! Недавно школу закончила с отличием. А как подросла, случилась с ней эта беда! Вот такая ужасная и неизвестная науке болезнь мучает ее! Вроде бы признаков – никаких, а как аллергия удивительная с нею творится – реакция такая получается! Как хороший, справный мужик идет навстречу… То, как бы ни оделась Катюша: хоть в обтяжку, хоть на все пуговицы, под самое горло тугие шнуровка и завязки, а зимой пальто с ремнем, но ничего не помогает!!! Все до трусов – мигом само слетает! Уж она и из дома лишний раз не выйдет! А если и идет по улице, глаза вниз опускает. И смотреть-то боится на людей. Особливо на мужиков! Но всё равно, как идет навстречу этакий, как Челентано, или Джордж Клуни, или красавец вроде Брэда Питта вдруг забредет в наши края – ну, всё само с девчонки слетает. А сама Катюша такая вежливая, тихая, скромница. И к какому доктору с такой напастью идти? А? Беда!!! Да, уж не грипп какой-нибудь! А этот, что от неё как от чумы убежал, видно, не из наших. А из ваших – дачников. Наши-то все уже привыкли. Все про эту её болезнь знаем, сочувствуем!

Неожиданно в магазине возникла пара местных забулдыг: Толян и Серый. Они, перепрыгивая через движущуюся швабру в руках проворной уборщицы, пытались пройти «за бутылочкой» без очереди и для того, пытаясь очаровать всех подробностями этой истории, тихо пробирались поближе к прилавку, подсыпая подробности как приправу к блюду или «усилитель вкуса».

– Ага! Точно! Мы с мужиками проверяли. Идем сообразить «на троих». За пол-литрой! А навстречу Катерина! И ничего! Не слетает! Тихо поздоровалась и прошла мимо. Ларисик! Нам бы… беленькой и триста – «Любительской». Ага…

– На!!! Да уж, ты не Челентано! Чего ради при виде твоей рожи с неё слетать-то всё будет? – возмутилась в ответ продавщица Лариска. И продолжила его отоваривать. Но Толян разговорился, вошел во вкус, явно обрадованный вниманием публики. Он продолжал:

– Прошли мы с мужиками, о своем то да сё… И… слышим крик. Оглянулись! Смотрим – мужик вопит! Молодой парень – учитель физкультуры. Он совсем обалделый стоит и вопит, словно грабят его или случилось с ним что-то такое. А на ухе у него Катюпекин лифчик уже повис! Во как! А мороз в тот день ударил! Жуть!!! Как раз под Новый год! Холод!!! Я скинул свой пальтуган и сразу Катюшку в него и завернул. Ну, не одеваться же ей при всем честном народе посреди улицы?.. Ага, Ларисик, а водочка-то свеженькая? Ага! Спасибо! Ну, я пошел, покедова!

И он ушел. Словно откланиваясь перед теми, кто пропустил его без очереди, заслушавшись его откровением. Народ же, даже уже купивший что нужно, как-то не спешил расходиться. Обсуждая сильные впечатления от увиденного и продолжая судачить о местных чудесах в этот солнечный день. Словно затмило случившееся суету дачных забот.

В то лето до самого сентября жара стояла сильная. Тогда, как раз в самом конце сентября, когда спала жара, и сыграли свадьбу Катерины.

Из распахнутых дверей старенького, покосившегося домика своей бабушки вышла Катерина навстречу своей новой, семейной жизни в белоснежном свадебном платье. Чтобы ехать с женихом в ЗАГС. Народ вокруг ликовал. Радовались за свою добрую и хорошую Катерину, что нашла она свое счастье. Но и любопытство, конечно, тоже удерживало всех на площади Ругачёво.

В тот день всё Ругачёво собралось на улочке, где жила Катерина. Все в ожидании глазели на невесту. В «Мерседесе», украшенном цветами и бантами, подъехал тот самый мужчина, что встретился тогда Катерине на берегу Дурача. Некоторые, особенно из ругачёвской молодежи, спорили: «Слетит свадебное платье или не слетит с Катерины, когда жених подъедет?»

И вот она грациозно сбежала к жениху по трем деревянным ступенькам дома с кружевным букетом невесты в руках. И опять, на радость спорщикам, поставившим на то, что платье обязательно слетит, слетело ее свадебное платье!!! И опало белоснежным облаком к ее стройным ногам, как и вся свадебная одежда прекрасной Катерины. А смущенная Катерина в свою длинную фату стыдливо завернулась. Жених скинул пиджак. И, бережно завернув ее, понес дальше на руках.

Да! С тем самым прохожим – Николаем из Москвы, которого встретила она в начале лета на берегу Дурача, – они и поженились. И потекла их семейная жизнь. Но…

Как-то год спустя в такой холодный и тусклый зимний день, что начинаешь легко верить, что зима никогда не кончится и лето не наступит никогда, сидела Катерина одна-одинешенька дома. Она уныло вязала себе самой носки-самовязы. На стене висело ее счастливое свадебное фото. На фото был запечатлен тот самый момент, когда она была так счастлива, выбегала навстречу Николеньке своему любимому. На ступеньках с раскинутыми руками, со свадебным букетом. Теперь то счастье казалось ей таким далеким…

Она засмотрелась на фотографию, вспоминая то мгновенье до мельчайших подробностей, но шум и стук во входную дверь заставили ее встать, пойти посмотреть, кто это заглянул к ней на огонек.

Это оказались непрошеные и нежданные гости. Они вошли в комнату следом за Катериной, сначала нарочито вежливо шаркая ногами по коврику при входе, потом смущаясь и откашливаясь. Это были те двое ругачёвских забулдыг. Собутыльники – Толян и Серый. Катерина хотела их спросить, мол, зачем пришли. И машинально подняла оброненный клубок шерсти, но опять неуклюже уронила вязанье. И горько заплакала, закрыв лицо ладонями.

Забулдыга Толик без лишних объяснений, смущаясь и уже не надеясь найти нужные слова утешения и сочувствия, просто протянул ей свой побитый, потресканный, но «живой» сотовый со светящимся дисплеем.

– Вот! Ты сама глянь, Катерина! Понимаешь, Кать… Мы тогда рядышком с вами у реки выпивали. Смотрим, а там за кустами – вы с Колькой, не замечая нас, попели купаться. Плещетесь, резвитесь в воде у берега. Ну, мы и затаились… Сфоткали вас, какие вы там голышом счастливые бегали. И тогда та самая чертовщина и приключилась!!!

Явно недовольный тем, как медленно и нескладно его собутыльник излагает те волнующие события, потрясшие их обоих, вежливо откашлявшись, второй дружок продолжил:

– Ну да! Катерина! Тут Толян и сфоткал ту леталку! Ну, что НЛО называют. Так что ты шибко-то не страдай! Может, кто и смеется, и не верит тебе, что, мол, такого не бывает. Что к другой сбежал от тебя муж;… Но ты, Катерина, плюй на то, что тебе не верят! И всякое про тебя говорят! И пусть говорят! Сочиняют, что твой Колька просто сбежал от тебя. А мы тебе верим! Сами видели, как всё было. Вот смотри сама!

И с этими словами Толян еще решительнее протянул Катерине сотовый, притаившийся в его разлапистой и заскорузлой ладони, как спящая Дюймовочка в распустившемся цветке из страны ночных страхов. Показав Катерине, как на какую кнопку жать, чтобы включить режим просмотра фотографий, передал ей сотовый.

И действительно! Утерев слезы, Катерина смогла рассмотреть на дисплее те несколько фотографий, которые смогли заснять эти забулдыги в ту роковую для неё ночь. Им удалось отснять все как было. Именно это они и сфоткали, из-за чего всё Ругачёво несчастную Катерину на смех подняло. Вот они, кадры-свидетели, мелькают мгновения того страшного лета в судьбе Катерины. На этих фотках все в той самой последовательности, как и разворачивались события прошедшего лета. Вот они с Николаем со спины – молодые, страстные, обнаженные входят в реку, держась за руки. Еще щелчок – и появился следующий кадр. Они – молодой муж; и Катерина, счастливые и веселые, поздно ночью плещутся в речке, не предполагая, что за ними подсматривают местные пьянчужки, душевно расположившиеся неподалеку в кустах с поллитровкой, открытой банкой огурцов и закусочкой.

Щелк! И появился следующий кадр, а на нем, как в фантастическом кино, – НЛО. Освещая все вокруг, медленно и неотвратимо приземляется. Да так, что все становится отчетливо видно на дисплее сотового Толяна. Отчетливо видно, что НЛО зависает над купающимися в реке обнаженными Катериной и Николаем. Видно, и что у Катерины лицо искажено от ужаса, и что Николай смотрит на эту хрень небесную с каким-то торжественным восторгом. А потом на следующем фото видно самое страшное – и главное! Ну, все на этих фотках видно!!! Как отпустил Николай руку Катерины. А на следующем кадре видно, что идет он прямо к этому НЛО, доверчиво раскинув руки.

Как завороженный идет её муж; Николай, идет к нему, к летающему объекту, не обращая внимания на крики и просьбы Катерины остановиться. Вот она, на этом же фото сбоку – с разметавшимися по обнаженной спине волосами, тянущая в отчаянии к нему руки с мольбой – вернуться.

А на двух последних фотках видно, что стоит Николай под этим лучом, выходящим из пуза этой летающей и зависшей над берегом жути. А лицо Николая под этим световым ярко-желтым лучом такое счастливое, словно он под теплым душем стоит в самый расчудесный и счастливый день своей жизни. На Николая падает этот луч, меняющий цвет, и теперь он стал ярко-зеленым, луч из того НЛО. Но Николай уже не на земле стоит. А, как акробат в цирке, поднимается силой того луча как на лифте. На последней фотке, где только его ноги, торчащие из пуза НЛО, из-за хлынувших на дисплей слез Катерины уже ничего разобрать было невозможно. Это изображение осталось последним на мобильнике, который Катерина с благодарностью отдала Толяну. Взяв сотовый, нежно протерев его о край вязаного свитера, забулдыга пояснил:

– Мы тебе сочувствуем, Катерина! Сама понимаешь, все, как было, видели. И даже сфоткали. А то всё Ругачёво гогочет, что, мол, сбежал от тебя мужик, Катерина, через неделю после свадьбы сбежал! Брешут люди, что ты якобы сочиняешь про НЛО, чтоб не признаться, что он у крали какой-то прижился. Судачат, что небось он к своим – к москвичкам подался. А мы, Катя, тебе верим!!! А у нас все «запротоколировано»! Вот – сама видела! Только ты уж нас прости, Кать, что не можем мы людям эти фотки показать. Понимаешь… ну, попутал бес, было дело! Сотовый этот слямзил я у дачника одного, заснувшего на рыбалке. Поэтому и показать никому не могу! Это ж – вещественное доказательство. Ну, виноват! И хочу помочь тебе, Катерина, ведь мало тебе самой беды, так еще и от насмешек страдаешь, что, мол, какое такое НЛО мужика унесло? А не могу! Прости, Кать!

Катерина в благодарность протянула им денег на бутылку. И Толян с Серым с благодарностью ушли, радуясь такому чуткому пониманию со стороны Катерины.

Но время отпущенной нам жизни – лучший лекарь! Время верным псом зализало и эти раны в душе Катерины. Затянулись они, зажили, и отступила старая боль. Уступив место новой жизни. И потому пришел день, когда годы спустя забылось то, во что никто тогда в Ругачёво не поверил: в историю о том, что первого мужа Катерины похитил НЛО. И о том, как судачили, что сбежал от молодой красавицы муж;. Все забылось!

И Катерина теперь уж взрослая женщина, красавица. Как говорится, «самый жар-сок». Словом, собралась Катерина опять замуж;. В назначенный день свадьбы ей помогали соседки. Уж они её бинтовали, затягивали шнуровку корсета, памятуя о тех прежних казусах её болезни. А ну как от радости при встрече с женихом опять всё слетит, и кроме фаты ничего на невесте не останется. Так Катерина готовилась к свадьбе с Валентином-красавцем, приезжим из отдаленного городка. Вот ведь, не оставила Катю судьба своими заботами! Новую любовь ей послала!

И опять народ собрался вокруг дома Катерины. Чтобы поглазеть: как оно все будет в тот самый момент, когда будет Катерина выходить из дома навстречу жениху. Спорили: помогут ли шнуровки и застёжки? Некоторые ребята даже опять на деньги спорили.

И не проспорили!!!

И!!! И вправду – не помогли шнуровки!!! И опять повторилась та же история со свадебным платьем Катерины! Тот же казус и с новым её женихом, к веселью и радости всех ругачёвцев. Закончилось бракосочетание дня через три! Всё Ругачёво гудело! Но и этот праздник затих. И потекли их тихие семейные дни.

И вот они с Катериной такие счастливые живут себе, поживают. Во всем-то у них лад. Всегда-то вместе и рядышком. Даже любимая развлекушка Валентина – побродить с металлоискателем по полю, где раньше была барская усадьба, – и та понравилась обоим. Поэтому в поле с металлоискателем отправлялись вместе. Валентин с металлоискателем поглаживал землю, а она рядом, с сумкой на плече. В сумке термос рядом с её сдобными пирогами и бутербродами. Болтают, бродят они. Целуются, милуются, дурачатся – и так почти каждый воскресный день. А в нём, таком дне, каждая минуточка радостью и любовью их согрета.

Но однажды так запищал у Валентина металлоискатель, как чудище неведомое. И молодой муж; Катерины, увлеченный писком металлоискателя, пошел на звук. Звук увлекал его. И Валентин уходил все дальше и дальше, быстрее и быстрее от зовущей его вернуться обратно Катерины. Точно пахарь, уцепившийся за плуг, затянутый и соблазненный плотью земли, хранящей в себе манящие клады и богатства. Так он, как очумевший, бежал, вцепившись в ручку своего импортного металлоискателя, уже неподвластный голосу разума и крикам любящей Катерины. Скорость развил невиданную. Мчался, взметая по сторонам, точно волны, пыль столбом. Он мчался, пока не исчез за горизонтом. Бежала за ним и Катерина, но он точно в воздухе растаял. В какую сторону бежать за Валентином? – гадала Катерина, запыхавшаяся, остановившаяся посреди зеленого луга. Кричала, звала Валентина. Но крик отлетал от нее и затихал высоко в небе улетевшей птицей. Но так и не откликнулся, не вернулся Валентин. Исчез!

После этого Катерина вернулась в слезах к себе домой, горько сетуя на судьбу. Что и этого мужа не уберегла она! Рассказала в милиции, как ушел Валентин следом за своим металлоискателем. Объявили розыск, разместив во всех местных газетах фото Валентина, на котором он, счастливый, широко улыбался в день их с Катериной свадьбы. Сначала, правда, их свадебное фото скадрировали, то есть отрезали прильнувшую к нему Катерину, но и это не помогло. Не нашелся Валентин, хотя всё Ругачёво и все деревни вокруг были обклеены его улыбчивыми фотографиями.

Катерина, конечно, с годами и не молодела, но, становясь все старше, красоты не утрачивала. А даже напротив, словно все хорошела и расцветала. Не портили ее годы, словно не брали верх над нею. И потому приходилось ей в поисках своего женского счастья еще не раз то одну фату надевать, то другую – по новой, быстро сменяющейся моде. Украшая белыми цветами, стразами и кружевами свадебной фаты свои красивые, тяжелые каштановые волосы, она выходила всякий раз по большой и светлой любви с надеждой на счастье.

Но каждый раз какие-то беды подстерегали и крали ее счастье. Чего только не случалось. То хозяйственный муж; достался – автомобилист. И все-то у них ладно, но заболел муж; странной болезнью: стал уменьшаться прямо на глазах! Становился маленьким-крохотным. А ведь – муж;! Какая-то знахарка объяснила Катерине, что приключилась с ним эта беда оттого, что все время возился со своей машиной. Заигрался, мол! А однажды посреди Ругачёво заглохла у него машина. Он, конечно, полез чинить. Откинула капот Катерина. А муж; к тому времени совсем скукожился. Полез чинить. И упал, махонький, прямо в карбюратор при всем народе. И затерялся там. Разобрали в «Сход-Развале» всю машину до винтика, но мужа Катерининого так и не нашли. Обратно собирать машину не стали, так «на детали» и оставила Катерина и одна ушла домой, без мужа. А с другими такое случилось – и писать не стоит, потому что всё равно не поверите! Да стоит ли былое ворошить?! Только людей пугать!

И вот стала Катерина, хоть и «жар-сок», но уже зрелая женщина лет сорока пяти. Проснулась Катерина как-то раз – опять одна-одинёшенька! А стены ее комнаты увешаны её свадебными фото. Но она-то по-прежнему – одна. На одну фотку посмотрит и вздохнет, на другую – запечалится. За окнами вьюжит. Тоска. Метель завывает. И вдруг сквозь завывание вьюги послышался ей детский плач. Катерина сорвалась с места и побежала открыть входную дверь. А там… У порога в сугробе подкидыш лежит! Схватила его Катерина! К себе прижала, чтобы согрелся кроха. И почувствовала, что теперь она счастлива как никогда. Внесла в дом малыша. В теплой ванночке помыла, в махровое полотенце завернула. Милует, ласкает младенчика. Хлопочет над младенчиком, но замечает, что он растет на глазах. Растет, пока за три часа не превратился в её любимого Коленьку – еще самого первого мужа. Так и зажили они – опять вдвоем. А она, как женщина умная, – ни о чем былом его не расспрашивала.

А потом оказалось, что если б и расспросила, толка не было бы! Не помнил он ничего. И вправду: с виду – красавец-мужчина, а поговоришь с ним – так словно и он и вправду точно младенец новорожденный. Точно только что на свет народился. Но и на это махнула Катерина рукой. Живут как живется – и ладно! Какое ни есть, а счастье!

И вот как-то раз Катерина с Коленькой пошли к колодцу по воду. К старому и заброшенному деревенскому колодцу, потому что вдруг их насос сломался. И перестал качать воду в дом. Теперь ведь у всех в деревнях, кроме одиноких старушек-бобылок, или скважины свои отрыты, или колодцы с насосами воду качают, поэтому не ходят по воду за сплетнями и новостями к общему деревенскому колодцу. А раньше больше общались деревенские меж: собой. Может быть, потому и сердечности меж; людей больше было. Так вот – поднял ее муж; из колодца полное битое алюминиевое ведро на скрипучем вороте с гремящей цепью. Стал переливать из него в их домашнее, чистое эмалированное ведро. Стал и второе ведро набирать. Катерина рядом стоит и лопухом от жары обмахивается. И вдруг окликнул ее по имени подошедший совершенно незнакомый им дряхлый старик.

И обращается старик к Катерине как к старой знакомой:

– Здравствуй, Катенька! Здравствуй, любая моя, голубка! Вижу, что не сберегла ты мне верность!!!

Тут Коленька и возмутился, поставив ведра на землю, крикнул старику:

– Дед! Ты что, сбрендил? Проспись! Я ее законный муж; – Николай.

А старик, точно от мухи, от него отмахнулся и продолжает с Катюшей беседу:

– Эх! Катюня! Катюня! Милая! И не такое бывает! Не всяк раз первому мужу со вторым изменушка, бывает и наоборот! – и ласково так говорит Катерине: —Дай мне, Катюня, как прежде, из твоих ручек нежных умыться!

Катерина, озадаченная высказыванием этого дряхлого деда, умыла старика. И он, ею умытый, молодеть стал. Преобразился на глазах. И стал красавцем Валентином – ее вторым мужем. Достал из-за пазухи ржавый металлоискатель и злобно отшвырнул его прочь от себя.

Ну, а то, что дальше началось в жизни Катерины, иначе как чудом назвать нельзя. Дом Катерины на окраине Ругачёво с резными по старинке наличниками и узорчатым мезонином на крыше становился все теснее и теснее от чудесным образом возвращающихся в её дом всех бывших Катюшиных мужей.

Тесно, ох, тесно стало от большого числа приобретенных Катериной за жизнь мужей. Вскоре весь её дом стал заставлен раскладушками, точно общежитие мигрантов.

А Катерина день-деньской хлопочет, кормит, обстирывает их всех, всех. Ведь всё ж её мужья – не чужие. Так уж обстоятельства сложились! Это же не фрукты-овощи в магазине, чтобы выбирать! А у неё полный дом, и всё родные – законные мужья! Всех пришлось принять обратно! Какие ни на есть – а все они из ее жизни!

Хорошо, что примерно с 2003 года стало развиваться кредитование. И это резко изменило обычную жизнь в деревне и всю ее повседневность. Кто поразумнее и порассудительнее, абы как деньги не хватали и не транжирили. А разумно брали: например – вскладчину, чтобы технику сельскохозяйственную купить. А со своей техникой всегда работа, и зимой – снег убирать вокруг дач и коттеджей.

А там же не деревенские, не поселковые люди живут. Поэтому администрация им дороги чистить не обязана. Вот и реальный приработок деревенским. Опять же на фермах, где частники владельцы – тоже всегда работа есть, если, конечно, непьющие мужики. Ну и, конечно, когда уж денежки удается прикопить, выплатив кредит, тут самое время выбирать красавицу немаркую иномарку! А с иномаркой-то таксовать можно, сколько захочешь! Особенно выгодно дачников с весны до осени развозить! В дачный сезон – самая малина зарабатывать! Тем более что теперь и есть на что с умом потратить! Один-то мужик и ошибиться может! Одна голова – хорошо, а две – лучше! А у Катюши в доме голов-то много, но всему главное – ее слово!

И все Катюшино семейство повалило в автосалон машину выбирать. Менеджеры автосалона опешили, спрашивая их в изумлении: «Вы, граждане, машину-то одну на всю деревню выбираете?» А мужья Катюнины в ответ только смеются: «Не-а! Вы нам пяток заверните! Мы их возьмем в одну нашу семью!»

Они тогда Nissan Qashqai – японский автомобиль выбрали. «Кашкай» по-нашему. Потому что вроде как созвучно имени их любимой Катю пеки. Ведь они Катюню свою все очень любили и уважали. И в целом, мол, – «Живи не кашляй!» А уж название фирмы Nissan понравилось – видимо, чтоб не сдрейфили при покупке, ведь впервые деревенские мужики иномарку покупать пришли. Вот как жить стали мужики!

О печках забывать стали в частном секторе. Теперь у всех котлы стоят. Ведь все же теперь продается на каждом строительном дворе! Хочешь – итальянские, хочешь – немецкие! Но кому пока не по средствам – китайские. Словом, обогрев, да, лучше чем в Москве! Опять же, включаешь по вкусу, а не по-московски, когда все перемерзнут и заболеют. Словом, вся оснастка дома, которая еще лет десять тому назад была доступна только владельцам коттеджей, теперь внедряется и в деревенский быт. И горячая вода, и душевые кабины – все стало возможно. Благо, что мужиков-то у Катерины случился целый дом, считай, целая бригада за стол завтракать, обедать и ужинать садится. Живут, обустраиваются. Пристраивают, надстраивают – большой красивый дом у Катерины вырос.

Как-то раз приготовила Катерина обед на всех. Уселись мужья за стол. Едят, её обед нахваливают, ложками стучат. А Катерина в это время со всеми обедать не стала. А вся в печали отправилась после обеда к гадалке. Её, идущую с опущенной головой, увидели из витрины магазина те же продавщицы Люся и Лариска. Окруженные расклеенными на стене магазина фото любимых артистов. Притаившихся за их надежными спинами фото кумиров: Пенкин, Фредди Меркьюри, Элтон Джон и другие. Ведь скукота зимой в магазине! Покупателей мало, дачников-то нет. Продавщицы принялись судачить, обсуждая между собой увиденную через запыленную витрину идущую куда-то Катерину.

– Смотри-ка, Люсь! Катерина наша идёт! Хм… одна! А ведь совсем излечилась наша Катерина! Глянь-ка, вон таксист подъехал, остановился и из машины вышел.

– Да! Похоже, дорогу спрашивает? Понятно! Не наш – заехал, а дороги не знает, – ответила Лариска, рассматривая, как Катерина показывает таксисту дорогу, показывая направление, взмахивая рукой то в одну, то в другую сторону.

– Да, уж не слетает с неё одёжка больше! – ответила Люся.

Но, подумав, Лариска заметила:

– А таксист-то симпатичный! А… может, и не излечилась вовсе наша Катюша? А просто мужик не тот пошел? А?

– Да почему же это «не тот»? Глянь! Таксист этот такой красавец! Эх, встретился бы мне такой красавчик лет 20 тому назад! Так и без Катькиной болезни – все мигом с меня слетело бы! – вздохнув, сказала Лариска, доставая цветастую упаковочку магазинных семечек. Раскрыла ее и сначала вежливо протянула напарнице.

– И с меня тоже! Слетело бы! – подхихикнула в ответ Люська, протянув руку к семечкам, украшенную пунцово-алым маникюром.

Катерина успела к гадалке затемно. И гадала гадалка задумчивой Катерине долго и старательно, перекладывая карты по клеенке обеденного стола с сиреневыми розами. То квадратом, то треугольником выкладывала карточный расклад, желая увидеть и рассмотреть всю-то Катеринину судьбу. То рубашкой вверх, то ловкими привычными движениями, едва касаясь лежащих карт, ловко волной переворачивала их. Вполголоса произнося предсказания, называла выпавшие карты и комбинации из них. Словно всю жизнь Катерины пытаясь перекроить, переложить все по-новому. Но от ее объяснений все становилось туманнее и запутаннее. И до конца гадания так и не смогла гадалка дать ответа Катерине: что к чему и чем сердце успокоится, как ни старалась. Помалкивали о будущем валеты, затаились короли, отворачивалась и дама пик, молчала, уставившись куда-то в сторону поверх своего неувядающего красного тюльпана. Да и что тут скажешь, не огорчив женщину, о том, что хоть какие у тебя хоромы вырастут, с отоплением и душевыми кабинами на каждом этаже, и даже полный дом мужей-раскрасавцев заведи. Но уж если кончились годики молодые, так уж ничто не поможет. Так что уж лучше помалкивать об этом, что с тюльпаном, что без него! Вот так и вылечилась наша Катерина от неизвестной науке болезни.

Автобусом в Рай

Старая Алевтина, живущая в лесу, в домике, доставшемся ей от отца-лесника, с сожалением о былом вспоминала те времена, когда почтальоны сами доставляли пенсию по месту жительства: «со всем почтением», как говаривали в старину. Так и дорожку-зимник натаптывали. А зимой, когда в лесу все вокруг заносит сугробами, а банкоматы по елям и березкам не развешаны, не в радость ей были эти пластиковые карточки.

Занесённая снегом безлюдная остановка, где жила Алевтина, – тоже повод для местных автобусов проезжать мимо без остановки. Одинокая бабка Аля, старуха, возрастом которой её соседи, приезжающие в деревню только летом, как на дачу, не знали, да и не интересовались. Последние ее ровесницы и деревенские однокашники покинули этот мир еще лет десять тому назад, поэтому, сколько ей лет, вспомнить давно уже некому было. Как зимует бабка Аля, было загадкой для всех в Ругачёво. Но по весне, как только становилось возможным пройти по скользкой глине-грязи распутицы, выходила на остановку всем на удивление беззубая бабка Аля, радуясь весеннему солнышку. Доезжала автобусом до Ругачёво и, как она, словно извиняясь, что зажилась, говаривала:

– В Рай поеду, колбаску куплю, пастилу, зефир, разное вкусненькое.

Раем называла она Ругачёво не только потому, что там её ждала сладкая жизнь и скопившаяся за зимние месяцы пенсия. А потому – Рай, что в советское время остановка называлась «Райцентр» – районный центр. Приехав в Ругачёво, шла беззубая Аля сначала в сберкассу. А уж после этого по магазинам, изумляясь переменам и наступившему в последние годы изобилию, как продуктовому, так и вещевому в ругачёво-райских магазинчиках, – разговляться после затянувшегося зимнего поста. Беззубой ее прозвали, потому что она всё рассказывала, что зимой ей магазины не нужны. И уж как накопит за зиму деньжат, так и вставит себе самые-самые золотые на свете зубы.

И этой весной беззубая бабка Аля пришла на остановку. И смиренно приготовилась ждать, щурясь на весёлое апрельское солнышко. Но этой весной ей было труднее и тяжелее других весен. Подъехавший автобус затормозил перед остановкой. Но двери не открылись, потому что совершенно обалдевший водитель, не мигая и открыв рот, смотрел на Беззубую Алю. Он даже забыл открыть дверь. Все местные ругачёвцы прилипли к окнам, в изумлении глядя на неё.

– Ну, ты чё? Леший! Отрывай двери-то, нашей, прости Господи, Деве! – крикнула продавщица Люся. Водитель словно очнулся ото сна и открыл двери.

Бабка Аля, цепляясь морщинистой и натруженной рукой за поручни, медленно и осторожно поднялась в автобус, а другой рукой бережно прижимала к себе завернутого в застиранное тряпьё младенца, который рассматривал все и всех с детским любопытством своими ясно-голубыми младенческими глазами.

– Вот и дождалась я своего автобуса в Рай! – как всегда по весне, поприветствовала Беззубая Аля свой первый весенний автобус. – Вот! Ведь не на кого сыночка оставить! Знакомьтесь, соседи дорогие, с новым соседом! Ванюша это! Сыночек мой! – сказала она, смущаясь перед соседками, что не только зажилась, да еще и начудила, хотя ей уж за сто точно перевалило.

– В нашем-то Раю-то всё есть. И пенсию дают, и в магазине всё, что пожелаешь, – говорила вежливой скороговоркой Аля, усевшись и пристраивая поудобнее ребенка себе на коленки. Тут все, точно вмиг расколдованные, столпились вокруг неё, расспрашивая: откуда дитя?

– Так откуда и весь народ! – рассмеялась в ответ Алевтина.

И ряд блестящих золотых зубов блеснул в ее улыбке. Увидев эту златозубую улыбку, народ сначала отпрянул. А потом опять наперебой стали засыпать ее вопросами. И, конечно, шутками-прибаутками про то, что, видно, раз она в свои сто лет родила без запиночки, так, поди, и зубы уж такие золотые выросли без помех? Или что за кавалер такой тайный по снегам-сугробам к ней добрался, следов не оставив? Да еще не только дитем одарил, да еще и на зубы щедро оставил? Засыпали её вопросами.

– Да нет! Я кавалерами не разжилась! – рассмеялась в ответ Алевтина. – Мой Иванушка сам получился. И зубы сами выросли, вот такая мне милость выпала. Вот хочу проверить, узнать – правда ли золотые или из желтого какого-то металла вылезли. Не знаю, к кому идти – к зубному или к тому, который кольца-серьги чинит? К ювелиру сначала? Под Рождество так ныть десны стали! Ну, точно зубы-то и резались! У меня зеркальце-то есть. Глянула – и вправду режутся, точно у младенчика! Чудо!

Просто чудо! Бывает, люди добрые! – смущалась не привыкшая к людскому вниманию Алевтина.

Продавщица Лариска одна из первых озадачилась:

– Алевтина! А как же ты его носить-то будешь на руках? Тебя ж соплёй перешибешь, вся насквозь светишься??? Сама едва ходишь!!! Тебе же уж за сто лет перевалило!

И народ стал скидываться на подарок новорожденному, кто сколько мог, на радость не избалованной вниманием дряхлой бабке Алевтине. Когда они доехали до Ругачево, все выпели из автобуса, словно сплоченные общей тайной дивного чуда, прикоснувшиеся к невероятному, забросив все дела, толпой повалили в ремонт ювелирных изделий. Но там оказалось закрыто. Поэтому все повалили в поликлинику к зубному, проверять: из чего её чудо-зубы. Из какого металла сотворены неземной силой?

Толпа изумленных ругачёвцев, сопровождавших старую Алевтину с новорожденным на руках, всё росла и увеличивалась на глазах. Понятно, что в поликлинике у кабинета стоматолога Алевтине сразу уступили очередь. Все сразу пропустили Алевтину к стоматологу. Все столпились вокруг Беззубой, а теперь златозубой Алевтины. Зубной врач не смогла вытолкать толпу любопытствующих из кабинета, да и не до того было. Скорей посмотреть хотелось всем: и самому врачу, и людям. Склонившуюся над нею стоматолога – Зою Альбертовну – вдруг словно подбросило. И она пронзительно закричала:

– Они не просто золотые!!! Они… растут!!! Они настоящие!!! На каждом зубе проба стоит!!! Ой! Батю пеки!!!

Зоя Альбертовна кричала, раскинув руки, пытаясь прорваться спиной через плотную стену любопытствующих ругачёвцев. Но это ей не удалось, толпа чуть не скинула ее обратно на тощенькую Алевтину. Все хотели заглянуть в её старушечий рот, на это диковинное чудо – выросшие у столетней старухи зубы, да еще и золотые!

Но, напуганный столпотворением и тем, что остался на руках у чужой ему продавщицы Ларисы, Ванюша расплакался. И Лариса отдала его сидящей в кресле Алевтине. И тут народ замер, увидев и другое чудо: старая Алевтина достала грудь, так и не познавшую роскошь гламура современного белья, и стала кормить сыночка.

Коляску и всё «приданое» Ванюше покупали тоже всем Ругачёвом. Проконсультировали старую Алевтину, конечно, и насчёт материнского капитала. И врач честь по чести приезжал к Алевтине в её сторожку в лесу. Внимательно осматривал её и Ванюшу. Это внимание, перерастающее в благоговение всей округи, – всё преобразило в жизни Алевтины. Особенно с того дня, как продавщица Лариска навещала Алевтину и Ванюшу. Вдруг вспомнила о недавно прочитанной статье в одном из модных журналов о чудесах уринотерапии. И потому вдруг решила умыться его чистой младенческой мочой. Вовремя смекнув: «А ну как чудо случится от чудесно рожденного младенца?»

И чудо свершилось! Точно спрыгнули с лица Лариски бородавки! Приносившие ей столько огорчений в молодости. Сначала стали уменьшаться, а на третий день и вовсе исчезли. Об этом узнало всё Ругачёво. У кого-то неизлечимую экзему после первого же умывания усмирить удалось. Кто-то от подагры избавился Ванюшиной мочой.

Ну, понятно, что с тех пор, зима не зима, а дорожка к нашей Алевтине всегда протоптана.

Конечно, и журналюги про наше ругачевское чудо разведали. И понаехали к Алевтине. И с микрофонами, с видеокамерами к ней, с расспросами:

– И какое же из чудес вы, Алевтина, считаете самым чудесным: рождение Ванюши? Ваши растущие золотые зубы?

Алевтина призадумалась и ответила:

– Самое большое чудо – это то, что мне, старухе, добрые люди дрова к зиме запасли. Вот это чудо!

Тату

Глаза у Иринки карие, с огоньком. А волосы вьющиеся, смоляно-черные, как и у её мужа Вовчика. А у сыночка их Игорька – глаза серо-голубые, а волосы белокурые и прямые. Конечно, всем она объясняла, что это он в её бабку по материнской линии, которую никто в здешних родных местах Вовчика никогда не видел. А чтобы к срокам не придирались, по договоренности с работавшей в роддоме подружкой всё списала на преждевременные роды. И потекла ее семейная жизнь, как у всех. Но сама она отчетливо помнила те тёплые сентябрьские ночи, из которых и вынесла светловолосого и ясноглазого сыночка.

С началом Перестройки московских студентов из Архитектурного института «на картошку» в окрестности Ругачёво больше не присылали. Всё тогда в стране изменилось. Даже краеугольная тема пропагандируемой советской «смычки города и деревни» с отменой прописки решилась сама собой. И хлынул в ими же ругаемую за их же хамство Москву поток озверевших и разобиженных на столицу приезжих. Обиженных за то, что так долго, целым поколениям, была недоступна. Но, как и раньше, – та, прежняя, Москва так никому и не досталась. Как Наполеону досталось лишь пепелище вместо Москвы, так и нынешняя, сверкающая витринами, – отражает не прежние интеллигентные лица москвичей, а суетливо-одичалые новых россиян. Всё есть! Всё на продажу! А той прежней Москвы с тихими переулками и чтением стихов вполголоса – нет, не досталась она новым завоевателям.

Иринка чувствовала это сердцем, но никогда ни с кем не обсуждала эту тему. И в Москву сама так и не съездила. Не известила о рождении сына, понимая, что там другая жизнь. Хотя знала и полюбила ту прежнюю Москву по рассказам присланного к ним «на картошку» студентика-архитектора. Сама же никогда в Москву не стремилась и почему-то даже побаивалась столицы, не пытаясь найти там заработки повесомей, чем в захолустном Ругачёво. Жила себе, работала и растила сына. А ее тайная Москва навсегда осталась и росла рядом! Просила на ночь сказку, смеялась, когда Иринка покупала игрушки, плакала, когда, заигравшись во дворе ее еще дедовского дома, падала, разбивая в кровь мальчишеские коленки.

Свою Москву она получила и любила ее, догоняющую среди суеты дня негой давних воспоминаний о том сентябре, наполненном манящим отзвуком стихов, прочитанных ей тем студентиком из МАРХИ двадцать лет тому назад. Стихов, пробивающихся к ней из прошлого дымком его сигареты, смешанного в её воспоминаниях с запахами осенней земли и духмяного сена одной из самых высоких скирд, стоявшей тогда в поле, как крепость. Вспоминая об этом, Иринка снова сквозь годы ощущала тепло его губ. И оживало ушедшее время, замершее в тех закатах и рассветах, залюбовавшихся своими огненно-золотыми отражениями в озере. Когда Иринка возвращалась домой через тягучие росистые туманы, когда нужно успеть вернуться домой, пока соседи еще не проснулись. И то короткое время «картошки», украденное у всего разом, не потускнело за многие годы, а длилось воспоминанием с привкусом их сентября.

И пережили эти воспоминания и ее семейную жизнь, и мужа ее – добродушного и смешливого Вовчика, который в те деньки как раз оказался в командировке, да и саму Иринкину молодость тоже – всё пережили. Так иной раз преображается и расцветает женщина, и все вокруг гадают: что же так украшает ее? Но редко кто угадает, что главное украшение – её воспоминания, которыми озаряется ее лицо, и зажигают искорку в усталых глазах, когда незримыми мотыльками кружатся вокруг неё, отпугивая порханием крылышек нахлынувшую грустинку о том, что не сбылось. Таким украшением остались навсегда с Иринкой ее воспоминания о сентябрьских ночах студенческой «картошки» на овощебазе «Путь Ильича» под Ругачёво двадцать лет назад. И теперь, когда не видны больше в полях высокие скирды, а разбросаны по полям невысокие и аккуратные валки сена, Иринка с улыбкой про себя отмечала: «Да и к чему теперь те огромные, духмяные, высокие скирды?! Те, в которых легко было спрятаться от всех и любить друг друга, нежась на верхотуре прямо под бескрайним небом. Кому они теперь нужны – эти огромные, колючие крепости запретной любви времен советской «картошки»? Той сезонно-запретной любви советских времен, когда из многочисленных институтов и НИИ гнали городскую интеллигенцию, засидевшуюся и начитавшуюся всяких «самиздатов», из пыльных рабочих кабинетов на поля Отчизны собирать и перебирать морковь голыми руками в любую погоду и непогоду – «на картошку». Хотя с этим вполне могли и должны были бы справиться живущие там колхозники. А в награду за этот странно-сезонный труд – свободная любовь без берегов и рамок приличий с местными томными красавицами, уставшими от жизни с мужьями-колхозниками. Хороша и горяча была любовь и с сослуживицами-недотрогами, отшвырнувшими, как надоевшее старьё, все городские приличия, чтобы оттянуться по полной «на картошке». На той советской «картошке», где все сразу становились холостыми и незамужними, как на курорте! И загорелые, не отягощенные комплексами, мускулистые трактористы – тоже пользовались большим успехом у столичных интеллектуалок, начитавшихся заграничных книжек о страстной любви бессонными одинокими ночами в пустующих без любви столичных квартирах.

«Культ Деметры» – так шутя называл традиционную осеннюю «картошку» Иринкин студентик из московского Архитектурного института. Потому что ничем другим эту странную социальную «госпрограмму» объяснить было невозможно. Ведь затраты на перемещение в колхозы толп горожан, обустройство их проживания с ночевками на несколько дней и кормлением огромного количества этих городских людей – всё это явно не окупалось добытой ими «картошкой». Тем более что в деревнях и селах круглый год жили сельскохозяйственные рабочие-колхозники, которым тоже платили зарплату, в то время когда горожане работали за них в полях. И студентик с юмором рассказывал Иринке о древнем культе языческой богини Деметры. Смешно отплясывая, он строил при этом уморительные рожи. А как еще рассказывать про то, что священной обязанностью молодых и красивых издревле было для повышения урожайности и плодородия полей при всем честном народе, под радостные песни и пляски соплеменников, заниматься любовью в полях, стремясь передать земле всю свою силу молодой страсти и любви, ведущей к плодородию земли. Такой любви, как у Иринки с тем студентом, присланным 20 лет тому назад «на картошку»! И ведь правда! Такого урожая, как после той Иринкиной «картошки», в Ругачёво никогда не было ни прежде, ни потом – годы спустя.

А то, что сынок ни на нее, ни на мужа не похож;, – соседи или тактично не замечали, или дела никому до этого не было. Муж;, уехав на заработки в Польшу, когда Игорьку было три годика, сгинул – не вернулся. Иринка, как и положено, относила чёрные кофточку и мини-юбку целый год. Но сильно не убивалась, потому что сердцем чуяла, что не сгинул ее смешливый Вовчик в Польше. А просто затерялся среди потоков «челночников» с началом Перестройки, когда вмиг остались без работы советские инженеры, врачи и учителя, как и ее Вовчик – учитель физкультуры. Сны с Вовчиком иногда снились ей – спокойные и добрые. Иринка им радовалась, словно весточку с прощением за свою измену получала от Вовчика. Потому и свечки в церкви Вовчику «за упокой» не ставила. Верила, что беглый муж; просто нашел свое счастье где-то на стороне, в Европе. Потому что приходили без обратного адреса посылки: то из Полыни, то из Германии – с одеждой для Игорька, с учетом меняющегося возраста ребенка. Но анонимно, без единого словечка, и всегда как раз ко дню рождения Игорька. Так и осталась с сыном Иришка без мужа. И потому, когда начались у сыночка подростковые выверты, нелегко ей пришлось сладить с его норовом. А вырос, так и вовсе – хоть вой! У всех ребята нормальные: кто в тракторное училище пошел учиться, кто деньги шабашкой у дачников зарабатывал, чтобы потом купить подержанную машину и таксовать. А Иришке досталось хлебнуть выше крыши, как говорится. Выросший сынок вдруг увлекся нахлынувшей и распростертой чёрным флагом над нашими буднями новомодной готикой. И стал ее сынок Игорёк для друзей сначала Гарик, а потом и вовсе – Герка. Она удивилась, услышав, что друзья его зовут Герка, и высказала сыночку:

– Я же тебя Герасимом не крестила! И по паспорту ты – Игорь! Что же они тебя Герка зовут?

На что Игорь ответил матери несколько заносчиво и категорично:

– Герасим тут ни при чем! Ты мне еще Муму вспомни! Я в нашей тусовке – Герман! Я – гот! И простецкое русское имя Игорь мне не идёт! А Герман – звучит по-немецки! И означает – повелитель! А по-испански – брат!

Характер у сына, ставшего готом, становился все неуживчивей, поэтому Иринка, решив не напрягать обстановку в доме, промолчала, так и не осмелившись отшутиться, что у Пушкина Герман – вовсе не повелитель, а рехнувшийся игрок.

Черные майки с черепами и готическими надписями и даже купленные по случаю черные ковбойские сапоги Гера носил теперь даже в жару. В сочетании с длинными белокурыми жестко-прямыми волосами ниже плеч и голубыми глазами его вечно мрачное и недовольное выражение лица с первого взгляда давало понять, что новоявленный Герман – настоящий гот. Сначала он отшучивался, что «черная рубашка грязной не бывает!». Но со временем чернота стала единственным цветом его одежды настоящего гота. И не важно – гот из Парижа, Чикаго, Берлина или Зажопинска, главное, что настоящий гот – верноподданный таинственной страны, в которой каждый и есть центр ее мрачной и горько-смертной красоты. В неизменную атрибутику готов на правах второй кожи, наряду с чёрным цветом одежды – словно вечным трауром по утраченным с юности мозгам – входили и татуировки. И уж сколько Иришка со слезами на глазах умоляла сына не уродовать себя наносимыми на кожу разными рисунками с причудливо выполненными готическим шрифтом заумными девизами, но истинный гот Герман был неумолим. И вскоре, несмотря на просьбы матери, спина его и руки были украшены татуировками, а его торс стал походить на доску объявлений из разномастных текстов и шрифтов.

– Тату! – гордо произносил Герман, опережая осуждающий взгляд матери, когда ходил по дому без черной майки, словно произносил заклинание, способное загасить любое посягательство на свободу истинного гота.

Его поездки в Москву на тусовки готов, с засиживаниями до утра в разных барах и кофейнях увенчались тем, что он нашел там свою половинку. То, что она своя в доску, он понял с первого взгляда – об этом говорил обильный пирсинг на ее лице: скобками белого металла были обхвачены надбровные дуги и правая ноздря ее тонкого носика, а на нижней губе многозначительно белел серебристый шарик. Увидев одетую во все черное девушку, протягивающую для знакомства с нею разрисованную кельтским орнаментом руку, Иринка охнула и безошибочно выдохнула:

– Тату!

– Тату? Нет! Я – Таня! – сказала принтедшая знакомиться с Ириной девушка Германа.

С этого дня она поселилась у них в доме. Ничего черно-готического в ее поведении не проявлялось. Даже как-то по-человечески началось всё у них. И готовила, и даже посуду за собой мыла. Вышвырнув всю рухлядь времен еще Иринкиных родителей, в кредит взяли новую мебель, конечно, черного цвета – модного венге.

Таня была родом из Туапсе, а в Москве оказалась случайно, приехала на заработки. Кто-то из друзей пригласил ее, любительницу-альпинистку, поработать в области промышленного альпинизма – мыть стекла на зданиях из стекла и бетона в новой, сверкающей части Москва-Сити. Но вскоре фирма накрылась, и пришлось искать другую работу. Тут и всплыли её навыки выживания в курортных городках. И она стала расписывать Герману-Игорю выгоды работы, если открыть свой салон тату, потому что татуировки вошли в моду и стоят дорого. Место для открытия салона тату она нашла сама. Подрабатывая уборщицей в офисе, договорилась с арендаторами – художниками-дизайнерами, у которых были трудности с деньгами, что будет работать у них бесплатно, а за это по вечерам, после их рабочего дня, Герман сможет принимать посетителей, желающих украсить свое тело татуировкой. Такой вечерний салон тату. Но для этого им нужно было подучиться, купить необходимую аппаратуру, инструменты. И – ура, вперед! Салон тату сулил огромные деньги. Ведь тату – хит сезона, и все продвинутые хотят тату! Это же не «синева» с числом ходок, как раньше! Нынче тату – украшение и знак продвинутых! Теперь это актуальное искусство!

Эта идея сразу же ужаснула Ирину. Она испугалась, что втянется ее доверчивый Игорек в какие-то темные дела, спутается с темными людьми, попадет в беду. Ведь и сама наколка, то есть тату, – дело опасное! Можно и заражение крови, не дай бог, человеку ненароком сделать! Как-никак, и лицензия нужна. Да и в целом Ирина, как человек старшего поколения, никак не могла преодолеть брезгливо-недоверчивого отношения в этой «синеве», связанной в сознании людей ее поколения с криминальным флёром, откровенно тюремной уголовно-шпанской среды обитания. И то, что теперь гордо именуется «тату», или татуировка – это все та же бывшая обычная наколка на синеющих старых, обрюзгших телах: «Не забуду мать родную», «Век воли не видать», словом, – «На груди профиль Сталина, а на сердце Машка анфас».

Это все коробило Ирину. И она тщательно перебирала в памяти каждую деталь того сентября, как перебирают вещи в старом шкафу, чтобы найти притаившуюся истребительницу-моль. Вспоминала она, перебирая в памяти, и светлые парусиновые брюки из магазина «Рабочая одежда» того московского студента, ведь целыми днями будущие архитекторы «морЬкву» перебирали под открытым небом. И его голубые застиранные майки, и клетчатые рубашки, и первые кроссовки тех лет на босу ногу, потому что стирать было некогда, а чистых носков, захваченных из Москвы, уже не осталось за время их студенческой «картошки». Ну нет же! Не было в его облике и в поведении ее студентика того пугающего начала, из которого нахлынула вся эта готическая дурь. Вспоминала стихи, которые он читал, – и они были светлые, добрые, не предвещали ничего мрачно-готического. Тем он и очаровал ее: светом, нежностью непривычно изящной ласки. Вроде бы на одном языке говорили, а те же слова он произносил, словно в чемодан аккуратно, ясно и стройно укладывал красивые вещи, как для поездки в хорошую и солнечную страну. От интонации его веяло безмятежностью, словно, о чем бы он ни говорил, подразумевал, что всё будет хорошо. И от этого становилось и вправду хорошо. Так хорошо, что столько лет спустя помнится!

Таня и Герман учились рисовать татуировки, срисовывая образцы из принесенного откуда-то Таней каталога модных тату. Они просиживали над этими рисунками всё свободное время. Но, как догадалась Ирина по доносившимся из их комнаты репликам, что-то у них не клеилось. И приступать к работе было еще рано. Это раздражало Игорька. То есть, теперь уже невозвратно – Германа. Таня и Герман решили, что в их работе с рисунками и орнаментикой настал момент «работы с натуры». Решительная Таня с шустростью провинциалки быстро сумела найти «нужных людей» и договориться насчет подходящей «натуры» в морге одной из больниц. Ей пообещали, что, если появится умерший одинокий человек – без толпы рыдающих близких, то есть покойник – круглый сирота, то им с Германом дадут возможность «потренироваться» в нанесении татуировки. А наносить рисунок на тело – навык, конечно, нужен. Таня даже внесла часть суммы авансом за такое непростое и тайное дело. И стали они с Германом ждать, когда же выпадет шанс следующего этапа их учения.

Удивительно, но долго ждать им не пришлось. Весна в этом году наступила бурная и резкая. И больничка была битком набита сердечниками, гипертониками, астматиками и другими страдающими от сезонных перепадов давления и непогоды. Осталось только дождаться момента в засаде. И дождались: как раз настали майские праздники! А уж в эти-то дни в больницах – самый мор. Потому как в праздники на целый этаж;, а то и на два – одна медсестра, а врачей и вовсе нет! Да, праздники – самое время помереть! И дождались своей удачи Таня и Герман, как раз на майские праздники. Таня с радостью отдала остальную часть оговоренных денег, радуясь, что сохранила их в целости, не поддавшись соблазнам молодости: желанию купить новые туфли, платье… да мало ли, что еще!

Это был одинокий жилистый старик, ветеран войны. Пехота, прошел всю войну. Честно воевал. Попал в плен к немецким фашистам. Бежал. Партизанил. Чудом выжил. Вернулся домой и узнал, что жена умерла еще в начале войны во время родов. Единственного сына соседи приютили и выкормили в тяжелые военные годы. Вырасти сына. Хороший был сын, но… Старик пережил сына на целых пять лет. Так что лежал теперь в морге ветеран – сирота сиротой, когда вооруженные инструментами Таня и Герман склонились над его телом. Час за часом они старательно выводили на спине старика-ветерана надписи на немецком. И украшали готическим орнаментом, старательно маскируя рисунком следы от боевых ранений времен Великой Отечественной войны.

В полночь по плечам старика раскинулся орнамент с развевающимися лентами, на которых отчетливо прочитывались витые надписи, выведенные готическим шрифтом: «Мрак ночи живет в сердце гота!» «Смерть бессмертна» и т. д. По его позвоночнику взметнулись стебли и листья чертополоха, которые обвивала тщательно прорисованная разными цветами саламандра. Саламандра смотрела на своих создателей исподлобья, по-готически мрачно, опиралась изогнутым хвостом на старинный немецкий кортик, обвитый плющом и языками пламени. Этот выразительный, даже красивый рисунок с кортиком расположился последним вдоль крестца старика.

На рассвете 9 мая, улыбаясь после бессонной «трудовой ночи», Таня и Герман удовлетворенно рассматривали свою работу. Пора было укладывать инструменты, потому что с горько пьющим сторожем морга они договорились, что к пяти утра все должны закончить и уйти. Герман отошел помыть инструменты, как вдруг страшный и отчаянный крик Тани пронзил холод морга. Герман помчался к ней. Онемевшая от ужаса Таня буквально распласталась по стене морга – держась за нее обеими руками и вжавшись спиной. Она побелела от страха, и вместо произносимых слов из горла слышалось только бульканье нервно хватаемого губами воздуха, превращавшегося вместо спасительного воздуха в пустоту.

Расширенными остановившимися глазами она неподвижно смотрела на спину мертвого, истязаемого ими всю ночь ветерана. Герман взглянул туда же. От их кропотливой работы не осталось и следа. Спина старика стала багрово-красной. Последние очертания тату с немецкими надписями расплывались по его коже как мокрая акварель по листу, смешивая при этом все краски в одну общую мутную фузу. Герман подбежал к Тане и обнял ее. От этого ей сразу стало легче, и она наконец глубоко и облегченно вдохнула спасительный глоток воздуха. Герман стал успокаивать ее, хотя и сам почувствовал, что от этой жути у него закружилась голова.

Послышался металлический лязг ключа, которым поддатый с утра сторож; не сразу смог попасть в замок. Таня и Герман, не сговариваясь, нервно повернули головы в сторону открываемой двери, но тут же в ужасе перевели взгляды обратно на одиноко лежащего старика. То, что они увидели, потрясло. Мутное пятно на спине видавшего виды в плену и в концлагере старика-ветерана вдруг разбилось на три пятна, которые поначалу стали приобретать неясные очертания слов. А последнее слово сложилось во вполне отчетливые три русские буквы. Надпись гласила: «Попели на…» Над буквой «й» красовался треугольный – штыковой – играм, оставленный немецкими фашистами перед тем, как храбрый воин попал в плен в 1943 году. Шрам от пулевого ранения отчётливо читался как восклицательный знак. Остолбеневший в дверях сторож; дед Митяй, увидев, что сотворили с его подопечным, мгновенно протрезвел и закричал на них:

– Да вы что тут, гады, наделали?!! А говорили: «Медицинский институт… Нам практику пересдать нужно! Мы – будущие патологоанатомы!» Да видали мы и не таких в войну!!! А ну, изверги, с вас еще четвертной! И… в евро гоните! А то не выпушу! Тут запру! – орал на них сторож;, успев мельком взглянуть на часы на стене.

Прикидывая в уме, что успеет и этих гавриков попугать, и помыть и приготовить покойника, привести человека в приличный вид к похоронам. Конечно, евро у ребят не было, но карманы они вывернули и отдали всё до мелочи. Дед Митяй, переворачивая старика-ветерана, перекрестился на багровую надпись на спине, внимательно глянул на бирку на ноге и уважительно произнес, приступая к своим обычным обязанностям:

– Уж ты прости меня, дорогой Иван Семёнович! Недоглядел я, старый дурак! Повелся, поверил, что медики они. Мол, для науки. Но вот приведу тебя в божеский вид. И отметим мы с тобой праздник, и помянем – тебя и всех-всех, кто пострадал от злобной фашистской нечисти! И всё-то у нас, товарищ Иван, по-людски будет! Эх! Семёныч! Молодец! Ты и теперь боевой старик!

Раскладывая все, что нужно для своей работы, Митяй взглянул в окно и увидел, как со двора больницы опрометью драпали его сегодняшние несостоявшиеся «медики» – готы. Они бежали куда-то в свое будущее, в котором родится у них на изумление всего Ругачёво сынок, младенец с врожденными татуировками, как иллюстрация теории о наследственных признаках. Наука! Куда от неё денешься?! Но это уж совсем другая история, а тут, в это праздничное утро 9 Мая, – солнце заиграло в небесах, щедро разбрасывая свои луни и расплескивая ясный свет радости жизни.

И напевающий во время работы дед Митяй щербато улыбнулся солнышку. И увидел, как оно тут же разбилось фейерверком радужных солнечных зайчиков, отлетевших от двух граненых стаканов с водкой, один из которых был прикрыт горбушкой буханки черного черствого хлеба.

Пахомыч

Зимой 2010 года в окрестностях Ругачёво хоронили Пахомыча, старого пасечника бывшего колхозного пчельника. Галками на январском снегу чернела вереница траурных черных платков соседок и темных курток соседей старого бобыля Пахомыча.

Собрались обстоятельно, уважительно здороваясь друг с другом, расспрашивая о житье-бытье, о здоровье. Пахомыч всю жизнь был пасечником на пасеке, которую еще в 20-х годах обустроили на отшибе Ругачёво, в заброшенном барском липовом парке бывшей дворянской усадьбы. Вместе с соседями, стараясь поспевать и соответствовать местным похоронным приличиям, был его и племянник Леонид с женой Анной. Похоронный автобус ждал всех на обочине. Усаживаясь в автобус, говорливая соседка Машка, десятком годков постарше покойника, заговорила с новыми соседями – наследниками Пахомыча:

– Так, значит, ты теперь хозяин пасеки, Леонид? Да, правда, самой пасеки, дома-то… больше и нет. Ушел Пахомыч и дом свой спалил! Только каменный остов первого этажа остался! Хороню, что хотя бы сарай на участке остался! – вздохнула, перекрестившись, глядя в небеса, соседка.

Леонид ответил ей уважительно и обстоятельно:

– Да я уж лет десять, как в Перестройку выкупил пасеку у совхоза вместе с землей. Когда и колхоз окончательно развалился, и дядя… Пахомыч, как все тут его звали, без работы остался. Так дядя Пахомыч и жил здесь, а я его и не беспокоил. Так, изредка приезжал. А теперь мне и самому скоро на пенсию выходить. Разгребем пепелище. Отстроимся! Его жена Анна включилась в разговор:

– Да… вот – достроим новый дом и будем соседствовать!

Тут и все провожающие, точно отогревшись в автобусе, заговорили:

– Вот так жил человек и словно не был… А ведь и помянуть-то его негде!

Леонид и Анна не могли не заметить ту настороженность, с которой говорилось о Пахомыче. Соседка в годах, но без церемоний отвлекающаяся на простовато-детское имя – Машка, пояснила Леониду:

– Да уж… Так и его звали – «поджигатель». – Потом обратилась ко всем: – А помянем в чайной, скинемся и помянем. Хоть и знался с нечистой силой… Но всё же – человек. Бок о бок прожили и сколько лет соседствовали!

Сосед то ли из мужской солидарности, то ли перед городским засмущался, но резко урезонил Машку:

– Ну, будет тебе бабьи байки заливать! «С нечистой силой знался!» – тоже скажешь! Постыдилась бы – прямо у гроба-то, а?

Но упрямая Машка, поправляя выбившуюся седую прядь, выразительно глянув на лежащий в проходе автобуса гроб, чуть подпрыгивающий на резких поворотах, возразила:

– А чё мне стыдиться?!! А?!! Не я одна видела его развлекушки! Райка, помнишь, как мы с тобой до Ругачёво пешком пели? – обратилась она к соседке годков этак на 10 старше её. – Помнишь, автобус-то последний тогда сломался? Вот тогда всё и увидели.

Райка в первые мгновения от нахлынувших воспоминаний даже слов подобрать сразу не смогла, а только взмахивала руками с выпученными от ужаса глазами. Потом затараторила, словно боясь, что не поверят и не дадут дорассказать:

– Ой! Правда! Ой! Правда! И вспоминать-то страшно! Главное, хотели напрямки пройти в Ругачёво, а не по обочине, но заплутали мы. Бредем, темень лютая. А тут… слышим – его гармошка! Ну, мы обрадовались, как его гармошку услышали издалека. Скорей на звук… А там такое…

– И действительно, брешешь! – перебил её сосед. – Вот!!! Дуры бабы, не гармошка это у него была. А аккордеон, еще оккупационный, немецкий. Пахомыч тот аккордеон в 45-м из самой Германии припёр – трофейный аккордеон! У фрица какого-то в рукопашном бою отнял! С ним домой и вернулся! Да уж, любил он на нем наяривать. Особенно выпимши! Завывал у него аккордеон! Ну, чисто волки на луну.

Разобиженная Райка тотчас прервала его воспоминания:

– А по мне, хоть рояль! Не о том разговор! Не мешай! Ну! И я про то! Мы с Машкой, как его аккордеон услыхали, так на звук и попели. Думаем, может, по телефону позвонить от Пахомыча можно своим, чтобы на дорогу вышли, встретили. Мобильников тогда еще в помине не было. А у него ж – бывшая колхозная пасека. Там телефон колхозный был, для связи с начальством. Ночь, страшно идти…

Заскучавшая до того Машка тоже оживилась и стала вспоминать:

– Мы через барский липовый парк пели. Тут и увидали, как наш бобыль-пасечник развлекается. Ага, наяривает себе на гармошке, ну да, на этом немецком аккордеоне. А вокруг него-то ручьём вьются, то в полный рост встают его водяные девки – водяницы. То опять распластываются и в ручей обращаются. Журчат ручьями, точно поют. То одна водяная девка отплясывает, то сразу из одной – вытекают три и так без конца. И все этак к Пахомычу ластятся. Прямо как в кино! И такое всё бесстыжее выделывают!!! Ну, прям чистая порнуха!!! Да ей-богу!!!

– Да ладно, ты всё про девок. Ты про его огненного волка лучше! Мы-то сначала смотрим – костерок на поляне горит. Перед костром Пахомыч сидит и, на аккордеоне играя, с девками-водяницами шалит. А присмотрелись и увидели, что не костер это, а волк огненный! Он нас с Машкой учуял. И к нам двинулся. Во… жуть-то была! Представляете, от злости загривок огнем как костер пылает, огненные лапы переставляет. На нас идёт, костром трещит и рычит по-волчьи, а хвостище-то пылает костром до неба. Взмахнет – искры во все стороны сыпятся. Все выше и сильнее. И все пять глаз огнем светятся. Бросился волк на нас. Да только с такой силой с перепугу от него летела, что, как бросился он на меня, но ударился на всей скорости об сухую липу. И она загорелась вся таким огнем, что по стволу огонь вверх побежал. Взвыл, заскулил волчара. Только тогда Пахомыч и спохватился! А то как чумовой со своими водяницами, ничего не видел вокруг. Побежал свой аккордеон в пчельник прятать. И как пошел огонь по деревьям полыхать, вот тогда и занялись те пожары. По всей нашей округе!!! Все лето гасили! И все Подмосковье пылало.

Все в автобусе как-то резко замолчали, стараясь не глядеть на криво обитый кумачом гроб пасечника. Кумачом, на котором в СССР раньше лозунги писали: «Догоним! Перегоним!», а теперь за ненадобностью на гробы пустили. Только на повороте, подъезжая к кладбищу, пожилой сосед, высохший, как ходячий скелет, продолжил воспоминания, обращаясь к Леониду – наследнику хозяйства Пахомыча:

– Да, сколько же ещё таких Пахомычей у нас? Вот от них все пожары! А то чуть что – туристы виноваты, поджигатели. Тьфу! И чего только не наврут. А так – весельчак был наш Пахомыч. Тут ведь колхозный пчельник был устроен.

После революции устроили, ради барской липовой аллеи. Ради пчельника тогда и старинные липовые аллеи-то и не вырубили. А саму усадьбу на кирпичи разнесли: кому сарай подправить, кому для иной надобности. Так он пчельником и был до самой Перестройки. Тут на отшибе, не в Ругачёве, не в деревне – и не далеко, и не близко. Так тут поляну накрывали для начальства. Уж мы-то все про те гулянки знали. Тут такие гулянки, пьянки были, уууух! Пикник, понимаешь ли. Ха!

Вот он тут и наяривал на своем аккордеоне, чтобы ручьями девки те водяницы пробились прям к начальству. Они из земли струились сначала тоненькими ручейками, журчащими прямо к нему со всех сторон из леса, что вокруг пасеки. Приблизятся ручейком, вроде как поздороваются с Пахомычем. А потом… Потом точно вскакивали ручейки, поднимаясь стеной воды. А из этого вдруг принимали очертания девиц, и таких ладных из себя. Только не ступающих по земле, как мы все. Ноги вроде как в ручье, а движутся-пляшут льющимися ручейками по поляне. И так развлекались-разбегались затейницы-водяницы к приглашенным гостям. Но строго по чину – сначала, конечно, к высокому начальству.

И вроде бы аморалки никакой, без безобразиев, без путан всяких городских! А спьяну, теплой летней ночкой… да еще и в потемках на ощупь – те же девки! А жаркой ночью еще и прохладные… приятно! Они и пляшут, и веселят! И начальство по-всякому ублажают! И не пьют, не хамят, а только танцуют, ластятся и журчат тихонько. И Пахомыча слушаются. И на все готовы, для всякой радости и удовольствия. Так что тут у Пахомыча на пасеке начальство и районное, и из Москвы очень даже гудело. Все до диковинок охочи! Каких только начальников-генералов на чёрных «Волгах» к Пахомычу не свозили. А при нём его волк огненный вместо цепного пса. Обычно его не было видно, а на гулянках он из костерка-то после шашлыков выпрыгивал. И ярился, пугал, отгоняя, чтобы, кому не надо, к поляне не приближались. Лишнего чтоб не видели. Но ведь в деревне живем, разве тут что утаишь?

За ради этого удовольствия тут и держало начальство нашего Пахомыча. Местечко-то, ох, тепленькое. Зимой на пасеке никакой работы, только улья в тепло – в дом унести. И за ульями приглядывать. А за это – вот: полагался пасечнику каменный дом с электричеством, отоплением и даже с телефоном для связи с начальством. Так что ты, наследничек, тот аккордеон не трогай, нечистую силу не буди.

Леонид, к которому обратился с просьбой пожилой сосед, слушал все это озадаченно, переглядываясь со своей женой Анной. Автобус как раз подъехал к кладбищу. Гроб Пахомыча поставили на землю. Потом, повздыхав, опустили в могилу. Все было степенно! Но…

Вот тут и началось!

Сам собой гроб запалился! Да с таким жаром, что вокруг растаял снег. А из талого снега – талая вода поднялась и взметнулась высокой стеной, струями вверх. Стала точно стена из мутного стекла, окружившая гроб Пахомыча. Но через неё хорошо было видно, как пылает высоким огнем гроб Пахомыча. Остался один пепел. Но и его быстро смыло упавшими на него струями той талой водяной стены. Ушел Пахомыч от соседей, от родственников, унесли его девки-водяницы и верный ему волк огневой.

Как закончилось это святотатство, поскорее закопали его могилу. И молча кто разошелся по домам, а Леонид с Анной уселись в автобус, уже ни о чем не разговаривая между собой. Поехали к станции.

Год спустя летом, на кухне вновь выстроенного на месте старого пчельника дома на отшибе Ругачёва, Анна, жена Леонида, месила тесто. Она старательно месила, скорее слушая, а не смотря «Новости» по включенному телевизору. Диктор рассказывал о пожарах, бушевавших в то лето в Подмосковье. Эти новости о пожарах, охвативших и Подмосковье и распространяющихся все дальше. Поэтому в те дни ждали и слушали как «от Советского Информбюро» – точно вести с передовой.

Поэтому редкий в их пчельнике на отшибе стук в дверь не обрадовал Анну. Она, раздосадованная, что не удалось дослушать новости, пошла открывать дверь.

Это пришли к ней несколько постаревшие за прошедший год соседки из деревни, что растянулась вдоль шоссе, – Раиса и Машка.

Обе старушки как-то смущенно топтались у двери, не решаясь заходить в дом. Наконец Раиса, глубоко вздохнув и явно набравшись смелости, начала первой. Заговорила она смущенно, но и как-то торжественно:

– Ань… знаешь… А аккордеон Пахомыча? Он у тебя цел?

– Цел! Его Леня еще тогда на чердак закинул. Сразу после похорон. А что? – переспросила Анна, машинально вытирая руки о пёстрый ситцевый фартук.

Mania, которую, невзирая на местную привычку обращаться друг к другу как когда-то в школе или в детстве, Анна все же всегда звала уважительно Мария Ивановна, продолжила:

– Видишь, пожары какие! Стихийное бедствие! Вот, сама видишь, что лютует Пахомыч! Лютует… Вот мы всем миром и посоветовались, что делать…

Анна настороженно возразила:

– Мария Ивановна! Раиса Семеновна! А мы-то что можем сделать? Пожарные не справляются. Армию, мальчишек-солдатиков тушить пожары бросили! Но и Тверская область вся пылает. Шатура… Ужас! И смотреть страшно, что по телевизору показывают!

Соседки переглянулись, словно желая найти поддержку друг в друге. Явно досадуя на несообразительность Анны:

– Ну да… Да… И пожарные, и армия не справляется… Вот мы и решили: а давай-ка вот мы скинемся и выкупим у тебя этот проклятущий аккордеон.

Анна только ахнула и развела руками от удивления, спросив соседок:

– Да зачем вам аккордеон Пахомыча? – изумилась она.

Машка громко свистящим шепотом, почему-то оглядываясь по сторонам, произнесла Анне на ухо:

– Да сожжем мы его! На хрен сожжем!

Анна спорить не стала. Молча оставила соседок и пошла за аккордеоном, пылившимся на чердаке. Вернулась с аккордеоном, брезгливо вынося его соседкам на вытянутых руках.

– Не надо денег, так берите… – сказала Анна, отдавая аккордеон.

Потом взяла полное ведро воды. И три женщины вышли в темную августовскую ночь. Положили аккордеон на землю. Да только Анна задела его ногой. Мехи растянулись, и аккордеон издал жалобный, воющий стон. Потом аккордеон Пахомыча, словно проснувшись, заметался и завыл, точно зверь живой. Да так жалостливо, точно всю душу в тоску тянул, как в болото затягивал.

Но вдруг мощно взметнулся тем самым огненным волком. Анна испугалась и выплеснула на него воду из ведра. Бросив его на землю и метнувшись в сторону дома. Соседки вместе с нею. Так та вода из ведра под вой и стон аккордеона обратилась в пляшущую Водяницу. Так нежно обвила она пламенеющую выю волка, что сердце захолонуло от жалости к этому лютому зверю. А он все корчился в агонии на той полянке, среди старых лип, заброшенного барского парка, а потом и бывшего колхозного пчельника. Пылающий волк становился все меньше. А потом и пепла не осталось, все смыла Водяница и в землю ушла.

Машка, годами хоть и старушка, но и тут не растерялась и проявила свою боевитость. Любопытство взяло верх, и она опасливо вернулась к тому месту. Машка опасливо подошла ближе, наклонилась и погладила ладонью заскорузлой, натруженной руки где только что отплясывала свой танец Водяница. Машка выпрямилась и, поджав губы, задумалась в крайнем изумлении. Немного помолчав, словно подсчитывая что-то про себя, произнесла:

– Сухо! Совсем сухо… Ой! Бабы… Страшно! Совсем сухая земля! Точно померещилось нам всё это!

Анна смотрела на опустевшее место, остолбенев, словно не веря самой себе, что только что видела и огненную агонию волка, и девку Водяницу. Она, с трудом шевеля пересохшими губами, произнесла:

– Лучше никому и не говорить! Не поверят! Соседки тотчас согласились с нею:

– Ага! Верно! А то… Скажут, что мы совсем того – ку-ку!

– Пойдемте чаю попьем! Успокоиться нужно! – пригласила в дом соседок Анна.

И все три женщины попели в дом, в бывший пчельник – в логово Пахомыча. Там так и остался включен телевизор. Когда они вошли в кухню, транслировали новости, как раз о пожарах в Подмосковье. И тут все три женщины услышали, как радостно диктор ТВ произнес:

– Пожары в Подмосковье побеждены!

Чистый четверг

Утром Чистого четверга на Страстной неделе в каждом продовольственном магазине Ругачёво – очередь, как в советские времена за колбасой. Все старушки с утра принарядятся, платочки на голову посвежее да поцветастее повяжут – ив очередь за яйцами. Пообщаться после зимы и яички для раскраски взять. Чтобы потом освятить их в церкви на Пасху, разложив вокруг кулича по краям большой красивой тарелки. Сам кулич украсят церковной свечой, да еще и розу по центру добавят. Цвет свечи или розы каждый выбирает по вкусу: у кого свеча красная, а у кого роза желтая. Красота в Ругачёво – святое дело!

Идут к открытию магазина небольшими группами. Большинство – соседки-старушки, женщины в годах. Все свои собираются, поздравляют друг дружку: и с тем, что перезимовали, и с близкой Пасхой. И дачники в это время не редкость, если, конечно, Пасха не выпадет ранняя – до Первомая. На этот раз в магазин зашел и новый сосед, племянник покойного пасечника Пахомыча – Леонид. В Ругачёво уже все знали, что перебрался он на пасеку своего дядьки из Москвы на весну-лето вместе с женой Анной.

Яиц накануне Чистого четверга обычно покупают много – чтобы и на еду, и похристосоваться хватило. Поэтому довольная «кворумом», раскрасневшаяся от важной роли продавщица Лариска и приветствует обычно собравшихся как-то особенно залихватски, словно чуть-чуть, краешком своего обширного бока, присутствует на будущем празднике в каждом доме:

– Ну, что, дорогие ругачёвцы, с праздником, что ли? А? Эх, девицы-красавицы наши – нарядные все! Как на дискотеку пришли! А ну, не толпись, не толпись, народ! Всем хватит! Запасли мы яиц!

Тут и бойкая напарница Лариски, приступая к работе, начинает включаться в процесс и сыпать своими смачными прибаутками:

– Ну, чисто как на Красной площади раньше под 7 Ноября – очередь в Мавзолей, да и только!

Последней к очереди прибилась припозднившаяся соседка Леонида и Анны – баба Маня, которой и на вид-то меньше восьмидесяти не дашь, а все такая же словоохотливая, как и другие собравшиеся.

– О, здрасьте, соседи дорогие! – с готовностью напевно протянула она, приветствуя всю очередь. – Да уж, к Чистому четвергу Страстной недели, когда яйца красить полагается, весь народ и столпился. – И только после этого обратилась к стоящим впереди нее Леониду и Анне: – За вами, значит, соседушки, буду! Ничего, постоим!

– Здравствуйте, баб Мань! Да уж, очередь большая, как в былые времена, – быстро ответил ей Леонид. И, обмахиваясь только что купленным свежим номером «АиФ», направился к двери, добавив уже на выходе жене: – Ань, я тут в машине подожду, газету почитаю, а ты яйца только и бери, остальное – потом.

Отоварившиеся бабульки вовсе не спешили расходиться по домам, а задерживались тут же в магазине посудачить, что называется, «за жисть»: узнать, как здоровье, кто и как перезимовал, вспомнить тех, кто не дождался весны. Пока Анна стояла в очереди, успела заметить, что почти все брали яйца с темно-рыжей, считавшейся более прочной, скорлупой. И в этом не было ничего удивительного, ведь многие собирались красить яйца луковой шелухой. Когда же очередь дошла до Анны, она попросила у напарницы Лариски яиц именно с белой скорлупой. Это вызвало любопытство обеих продавщиц и всей очереди.

Анна, осторожно перекладывая упаковки с яйцами в сумку, пояснила, что ей удобнее расписывать яйца именно по белой скорлупе. И добавила:

– Пористая белая поверхность яиц – как самая лучшая дорогая акварельная бумага. Белую скорлупу и разрисовывать приятнее.

– Это как же? Может, и меня научишь? – по-соседски заинтересовалась баба Маня. – Ты ж художница, с образованием! А мы-то этому не обучены.

Ставшая достопримечательностью Ругачёва чудом помолодевшая Алевтина, которую еще совсем недавно все называли не иначе как Старая Тина, тут же попыталась ее урезонить:

– Так в институтах-то яйца, что ль, к Пасхе расписывать учат? Дано девке рисовать, вот она и рисует!

– А вы приходите ко мне после обеда! – оживилась Анна. – Ведь сегодня Чистый четверг! Вместе и распишем. Вы меня поучите шелухой красить, чтоб ровненько получалось. А я вас своим способам поучу.

– А мы придем! – обрадовалась Алевтина. – Я тут как раз запасла всякие переводные картинки для яиц.

– Придем! Обязательно придем! – откликнулись старушки в очереди.

Так уж сложилось издавна, что в Чистый четверг положено и порядок в доме наводить, и яйца к Пасхе расписывать. После обеда Анна домыла посуду на кухне, убрала все со стола и поставила посередине большую миску с вареными белыми яйцами. Достала крынку с кисточками и разноцветными фломастерами, баночки и тюбики с красками разложила. Вспомнив, что для обтирки понадобятся тряпки, пошла за ними в кладовку.

Уже из кладовки услышала, что Леонид приветствует гостей, впуская их в дом, ведет на кухню. Вернувшись, Анна рассмеялась, увидев, что соседки пришли в гости со своими запасами вареных яиц в кастрюльках. И тут же пригласила их к столу – заняться делом. Поначалу они рассматривали ее разномастные баночки с красками да охали и ахали над импортными тюбиками – с «не по-нашему написанными» этикетками, полагая, что в таких тюбиках-то, наверное, и цвета поярче и покрепче наших будут. И, наконец, расселись вокруг кухонного стола, расставив напротив себя алюминиевые кастрюльки с яйцами.

Глядя на собравшихся за столом старательных учениц-соседок, Аня вспомнила, как сама вот так же училась впервые расписывать яйца в художественной школе, и стала показывать нехитрые секреты мастерства. Сначала немного влажной акварельной краски положила на середину левой ладони и быстро растерла правой ладонью. Затем взяла белое яйцо и принялась катать его в ладонях, не сильно надавливая при этом, то в одну, то в другую сторону, пока поверхность яйца не становилась похожей на мраморную – с белыми прожилками в виде отпечатков линий судьбы и более мелких морщинок. Собственный природный узор и создавал удивительную и завораживающую фактуру яиц. С готовностью повторяя за Анной простые упражнения, соседки только успевали одобрительно прищелкивать языками. Уже раскрашенные яйца затем все вместе принялись обкатывать в ладонях с подсолнечным маслом. При этом яички становились словно лакированными.

Все были оживлены и увлечены этой пестрой веселой работой. Пока в кастрюлях доваривалась еще партия яиц для раскраски, Анна рассказывала внимательным слушательницам и о других способах раскрашивания яиц:

– Чтобы ровно покрыть яйцо одним цветом, надо просто подольше катать его в равномерно окрашенных ладонях. А вот после того как краска высохнет, можно еще добавить сияния. Только для этого надо сначала вымыть руки! – добавила Анна и, глядя с умилением на старательных перепачканных старушек, повела их к умывальнику.

Тщательно вымыв и вытерев руки, соседки внимательно смотрели, как Анна уже насыпала на сухую, тщательно вытертую левую ладонь щепотку то бронзовой, то алюминиевой пудры и прокатывала сначала только вершину яйца, а затем делала тональный переход к растушеванным в середке бочкам яйца. При этом яйца получались как освещенные лучами – присыпанные золотом или серебром с одного конца. От этого уже раскрашенные яйца выглядели особенно торжественно. Но самыми художественными оказались яйца, разрисованные разноцветными фломастерами: они получались у соседок особенно веселыми и даже озорными. И уж как высший пилотаж Анна показала им писанки. Это яйца, расписанные «культовым» народным орнаментом с определенным значением. Вот для этой-то цели и нужны были яйца с белой, как лист бумаги, скорлупой.

Выбрав по книге орнаменты, соседки и Анна, засучив рукава, принялись за кропотливую, трудоемкую, но интересную работу. И, как водится, слово за слово за столом потек разговор о житье-бытье. Поначалу поохали, что Пасха в этом году «ранняя». Тут-то чудом помолодевшая Алевтина и припомнила давнюю пасхальную историю, заговорив скороговоркой с этаким молодецким задором в голосе:

– Ой, девчонки! А помните ту раннюю Пасху в восьмидесятых? Тогда еще наш батюшка…

Словоохотливая баба Маня тут же подхватила ее:

– Это ты про историю с отцом Василием, что ли? Ну как же, помним! – и, уже обращаясь к хозяйке, добавила: – Это ты у нас, Аня, в здешних краях новенькая. Про наши места много чудного не знаешь!

Алевтина по-девичьи хитро обвела всех глазами, усмехнулась, обнажив одно из нашумевших ругачёвских чудес – непонятно как прорезавшиеся у нее под Новый год молочные золотые зубы, и продолжила вспоминать былое:

– Так вот, отец Василий тогда в нашем Никольском храме служил. Ну да, и храм главный в Ругачёво, и голосище знатный у отца Василия – под стать храму: за версту службу слышно было. А сам ничего из себя не представлял, и если б не ряса – то и вида никакого! С виду-то, ну, прям… шалопут какой, прости, Господи!

Слушающие затаили дыхание. Даже Аня на миг остановила привычные движения, и капля переливающейся оранжевой акварели застыла у нее на кончике тонкой беличьей кисти. Алевтина, привыкшая за последнее время к выступлениям на публике, сияла от обращенных на нее взглядов. Ловко вращая яйцо цвета бирюзы в быстрых, набиравших день ото дня силу руках, как если бы время и впрямь повернуло вспять, как об этом периодически писали и ругачёвские, и центральные газеты, она с нескрываемым удовольствием продолжала вспоминать отца Василия, как если бы отчетливо видела его перед собой совершенно живехоньким:

– Ага… Рыжий такой, вечно всклокоченный, глаза – зеленые, как омут… А зубы, как у хулигана, широко расставленные. О таких и говорят обычно: «телега проедет», и всегда румяный, словно только из бани. И веселый такой, что даже вспоминая о нем, становится веселее!

Баба Маня, не переносящая чужого лидерства, ревниво глянула исподлобья на Алевтину, подругу юности, и пришпорила было разговор:

– Ну, ты и описала, Алевтина! Что он тебе – друг закадычный был, что ли? Мало ли что, кто его видал-встречал, или жили по соседству! Рыжий – это правда! И глазки у него всегда огоньком и с лукавинкой сияли. Но сам он степенный и серьезный на службе был, хоть и глаза зеленые. Царство ему Небесное! Светлая память!

И старушки за столом быстро перекрестились: кто красными, кто желтыми от краски руками.

– Вот чудеса были с ним, так чудеса! – степенно продолжила было попусту восклицать баба Маня.

Но тут вступила в разговор помалкивавшая до этого самая тихая соседка Валентина, слывшая хорошей рассказчицей, и все затаили дыхание, когда она начала рассказ:

– Да ведь все и началось с того, что перестали в нашей церкви свечки зажигаться. Ну, или, вернее, трудно стали зажигаться. Вроде бы нет никакой сырости и воды никакой рядом, а не горят, и все тут. Свечу и у иконы зажечь стало трудно. Ох, и намучились же с той напастью весной 75-го в ругачёвском Никольском храме отец Василий и матушка его – Юлия. Не загорались свечи, и все тут! Уж они распаковывали упаковки церковных свечей из новых запасов. Раскладывали их в разные свечные ящики. Но как купят их прихожане, так зажечь в церкви и не могут! Отец Василий и матушка жена его Юлия думали: «Может быть, воск балованный попался?» Так нет же! Из разных поставок брали! А все одно и то же получалось: не загорались свечи! Брали и в других храмах, где все хорошо было, и такого безобразия не замечали. Но та же беда со свечками приключалась, как только оказывались они у них в свечной лавке.

Однажды принесла матушка Юлия упаковку со свечами из сарая и, раскладывая их, пожаловалась отцу Василию, что прихожане стали стороной обходить их храм:

– Слухи всякие поползли, все судачат о том, что не загораются свечи в храме нашем! Потому и стали храм наш стороной обходить. В Михалево пешком ходят – на пять километров дальше, а ходят. Вот принесла из сарая новые свечи. Только что не в сарае открыла, а здесь – в церкви! Глаз не свожу, чтобы опять фитили у наших свечек не промокли. И с чего они только намокают?

Озадаченный и опечаленный отец Василий рассматривал церковные свечи, пока Юлия раскладывала их по ячейкам свечного ящика. Юлия явно готовилась что-то сказать мужу, набиралась сил. И вот вздохнула и решилась произнести вполголоса:

– А знаешь, есть… способ один…

Но отец Василий бдительности никогда не терял и подвох бабий чуял за километр.

– Юлия, какой способ?!! Ты же университет с отличием окончила!!!! Не позорь красный диплом МГУ! Ты же филолог! Что, опять старушек наслушалась? Опять чудеса? Бабки-ворожеи?.. Мракобесие какое-то! Ты же знаешь, как я ко всему этому отношусь. Тем более что завела ты этот разговор на Страстной неделе! Скверно, матушка, суеверие какое-то разводи nib!

Матушка Юлия в ответ только молча с досады покачала головой. Отец Василий ушел готовиться к вечерней службе.

Утром следующего дня на ругачёвский открытый рынок, тот, что на площади прямо перед храмом, пришла матушка Юлия. Вежливо раскланиваясь с пожилыми прихожанками, присматривала, что нужно взять к обеду. Ее окликнула подошедшая к ней Маня…

На этих словах баба Маня, слушавшая с интересом рассказ соседки, встрепенулась, выпрямилась и, гордо поправив на лбу цветастый платок, решила, что пришло время снова показать себя:

– Ну да, я и говорю ей: «Слава Богу, матушка, опять стали загораться свечи в нашем храме». А она с радости-то возьми и ответь мне: «Да, – говорит, – я сегодня новую упаковку свечей вскрыла прямо в церкви да разложила в свечной лавке – и все прекрасно горят!» Тут-то я ей и выпалила в ответ: «Значит, в сарае вашем что-то нечисто! Освятить нужно! А то мало ли что там по ночам происходит: лукавый везде местечко себе отыщет да гнездышко совьет!»

От этих слов помолодевшее лицо Тони вспыхнуло каким-то неземным огнем, как будто зажглось об ее золотую улыбку и окрасилось – совсем как пасхальное яйцо бронзовой позолотой. А баба Маня захорохорилась и хотела было опять затянуть свое «Вот чудо было так чудо…» Но тут на нее зашикали, затолкали под локоть остальные слушатели – мол, дай настоящий рассказ про чудо досказать. И тихая Валентина, успевшая обкатать за время «вынужденного перерыва» два разноцветных красочных яичка, продолжила:

– Да, это замечание Мани матушка Юлия потом так и выложила за обедом отцу Василию.

Отец Василий всю ночь никак заснуть не мог: все ворочался да думал про сарай свой. И раздавался в ночи его изумленный и растерянный шепот: «Не может быть!» Когда утром отец Василий проснулся, первым делом он освятил недавно построенный, стоящий рядом с домом сарай. Потом, засучив рукава, схватил топор и, перекрестившись, храбро вошел в него. И в этот момент и раздался тот самый страшный визг и вопль, который запомнился всем в округе. Закружилось все внутри сарая и начало взлетать кверху дном. Издалека в деревне, даже у самого болотистого берега речушки Ругача, было слышно, как отец Василий с криками «Держи его, держи!» с кем-то сражается. Окна в домах звенели и дрожали от Ругачёва до Покровского. И, наконец, вышел отец Василий из сарая – с расцарапанным лицом и с крепко-накрепко схваченным за лапы самим… чертом, продолжавшим до последнего отбиваться от победителя когтистыми лапами и кожистыми липкими крыльями.

Народ, конечно, в ужасе разбежался кто куда. Даже ругачевский рынок опустел в одно мгновение. Остолбеневшая, бледная как снег матушка Юлия почувствовала, что не может от страха ни вдохнуть, ни выдохнуть. Из ступора ее вывел окрик мужа:

– Юлия, помогай! Что стоишь?! Веревки тащи! Обматывай его! Вон веревки, на бочке лежат!

И чудо свершилось по молитвам отца Василия. Связали, одолели они ворога! Народ в ужасе даже из окошек домов, что на центральной площади, смотреть боялся. И только матушка Юлия схватила дворницкую лопату – и ну мужу помогать колотить врага рода человеческого…

Алевтина, сияющая своей златозубой улыбкой, перекатывая между ладонями ярко-малиновое яйцо, продолжила:

– Кроме соседей никто и не знал, но они до этой истории пса сторожевого хотели завести. Присматривали да все спорили, кого брать: отец Василий хотел кавказскую овчарку. Время хоть и советское было, да все равно: кому «можно-нельзя», а к священнику – всегда уважение. Для него все служебные породы были доступны – и такого щенка бери, и сякого. И уже ведь договорился он в кинологической части в Орудьево и овчарку присмотрел. Но нужно было щенков полгода в очереди ждать. А жена его Юлия ему все перечила: она московскую сторожевую хотела. Спорил отец Василий с женой прямо на виду у соседей, да никак договориться не мог. Хотя уже и будку на строительном дворе в Сосенках купил. Но так она и простояла у них пустая. Пока… Ну, в общем, на тебе! Чем черт не шутит: обжил, видно, собачью будку. И чем черт не сторожевой тебе?!! Любого отпугнет!

Услышав это, баба Тоня как-то странно ухмыльнулась. И только хотела что-то секретное по-соседски про отца Василия рассказать, как опять понесла нелегкая бабу Машу встрять в рассказ:

– Тут-то, аккурат на Страстную неделю, свят, свят… и поймали ворога!

Муж; Анны, Леонид, большой любитель газетных новостей, а не каких-то там бабьих сплетен, поначалу все полеживал на любимом диванчике в соседней комнате, почитывал газетку. Но потом неожиданно для самого себя заслушался, обронил газету на пол и в изумлении, прислушиваясь к рассказу соседок, быстро встал. И на цыпочках пробрался поближе к кухне.

А в кухне все продолжали красить яйца, обсуждая при этом чудесную «пасхальную» историю об отце Василии.

– Так что же это получается? – проговорила озадаченная рассказом соседок Анна и с придыханием, быстро перекрестившись, тихо уточнила: – Он?

– Он, он!!! – выпалила баба Mania, радуясь, что успела первой подтвердить догадку соседки. – Ну, так мы ж тебе что и объясняем! Он в сарае поселился, и свечи там же в сарае – он слюнявил! Пока его отец Василий за этим делом и застукал! Вот ведь отчего они и не горели!

Да, после этих слов Анна больше никаких советов, как красить пасхальные яйца, не давала. А только оторопело слушала и таращила глаза на чудных соседок, которые уже допели до самого интересного. И, то и дело оживленно перебивая друг друга, рассказывали, как тогда на Страстной неделе этот враг рода человеческого, усмиренный молитвой, силой духа и силой плоти отца Василия, был посажен на цепь.

– Прямо перед Пасхой у Никольского храма при всем честном народе, напротив колхозного открытого рынка на цепи сидел! – как-то неожиданно грустно усмехнувшись и вздохнув, проговорила Алевтина.

– Да тебе, Тина, никак, его по-соседски жалко стало! – съязвила баба Маня и продолжила: – Ох, и злющий черт был! И страшный – даже вспоминать жутко! Так что аккурат на Чистый четверг и поймал отец Василий ворога. Да на цепь посадил! И на Пасху после этого у нас в церкви все свечи загорались. Вот тогда-то много народу в чудо уверовало. Отовсюду приезжали посмотреть, как он там – враг рода человеческого – на цепи сидит. Тут и ушлый народец к нам в Ругачёво повалил: давай автобусные экскурсии организовывать, мол, достопримечательность у нас новая объявилась. И то сказать, долго этот черт «сторожил» сарай отца Василия.

– И то сказать, – задумчиво продолжила Алевтина, – долго этот он «сторожил» сарай отца Василия. И будка у него была – как специально людям на потеху выставили – та самая, что припасли для московской сторожевой или кавказской овчарки…

Довольная своей работой, тихая Валентина разложила раскрашенные ею разноцветные яйца на принесенной из дома праздничной фарфоровой тарелке с пышными, дулевского письма, неистово-розовыми с золотом розами. И она так же степенно принялась вести рассказ:

– Был у нас в Ругачёво мужик такой – Колька-шатун – ох, и пьянь позорная! Трезвым сызмальства никто его не видал. Только он один и не был в курсе поимки врага рода человеческого. Шел как-то пьяным мимо чертовой будки, а враг этот как выскочит да зарычит на него. Колька-шатун так испугался, что креститься начал, хотя раньше и не знал, как это делается! Протрезвел – сразу и навсегда. Больше в рот горькой – ни капельки! Приличным человеком стал. Остепенился, женился. Потом у нас долго дворником при церкви работал. Да и много других чудес стало твориться в Ругачёво. И специальный секретный народ в погонах стал приезжать – изучать нашего «сторожевого». Даже японцев сюда на экскурсию привозили, чтоб те посмотрели на ворога.

– И точно, до самой Перестройки больше про Курилы ни разу не пикнули! – вставила и своих пару слов словоохотливая баба Маня.

– Да уж, целый год вот так наш «сторожевой» при отце Василии город охранял, – таинственно усмехнувшись чему-то, добавила Тоня. – А ровно через год после его поимки отец Василий и преставился. Да, как раз на Чистый четверг это и было. Царство ему небесное! Светлый рай ему и светлая память!

Соседки вразнобой осенили себя крестным знамением. И произнесли почти хором: «Светлая память!» И сразу же в кухне повисла чугунная мрачная тишина. Которую неожиданно для самой себя нарушила Анна, спросив шепотом у собравшихся, как у заговорщиков:

– А как же тот – который на цепи был?

– Вот именно! Не стало отца Василия… И кто ж к нему подойдет-то?! Выл так страшно, что все в Ругачёво по ночам не спали! – вздохнула в сердцах баба Маня. – Это у отца Василия на него укорот был… Крестное знамение! Прислали к нам другого священника, отца Анатолия. Так накануне его приезда черт этот так выл, так скулил и визжал, что все боялись не то что на улицу выходить, а даже и в окошко выглянуть, чтобы чего лишнего не увидеть!

– И что же? – полюбопытствовал, открывшись перед соседками, давно притаившийся в темном углу комнаты Леонид: – И что было с ним потом?

И Валентина томить не стала. Крестясь, продолжила сказ:

– Так ведь как отца Василия не стало, некому стало укрощать ворога крестным знамением и кропить святой водой! У отца Василия особая сила в молитве была. А отец Анатолий молодой еще, жизнью не тертый, ворогов не укрощал! Вот тот и озверел: сила неукрощенная в вороге укрепилась! Запалил свою собачью будку, да таким огнем диковинным, что вглубь землю прожег. Глубокий ров, точно люк канализационный, образовался. Туда же он и сам провалился. Так наш-то глава администрации сразу же денег на три «КамАЗа» со щебенкой дал! Чтобы засыпать ров этот с глаз долой, от греха подальше. Но и трех машин мало оказалось: из дыры этой, как из вулкана, все равно огонь вырывался! А уж какие вопли и рык по ночам оттуда раздавались – и не описать! И снег вокруг зимой не лежал – таял! Хотя и снегопады были такие, что до крыши заметало! А летом – трава не росла! Сухой такыр вокруг той ямы даже в дождь потом был! А на самое Рождество эта рана сама затянулась, да так, что следа от нее не осталось. А вот после… началось самое досадное!

Тут уж не только Анна, но и Леонид с любопытством прислушался к презираемым им бабьим россказням.

После выгодной, почти театральной паузы Валентина хотела продолжить, но ее опередила баба Маня:

– И вспоминать-то стыдно! Словом, кинулись мы к новому священнику с расспросами. Как ворог-то мог у отца Василия завестись? И от благости ли смог отец Василий усмирить и на цепь врага рода человеческого посадить? Или?.. Каюсь, и я, грешная, – такого человека, а подозревать стала! Ну, не то чтобы подозревать, а сомневаться начала. Да и не я одна! Так отец Анатолий туманно так отвечал, мол, что это вопрос высших сил. И нужно ждать чуда или иных свидетельств, подтверждающих благость отца Василия. Ну, мы и стали ждать знака какого-то, знамения или чуда!

Соседки уже закончили работу и любовались расписанными яйцами, аккуратно уложенными в свои кастрюльки. Анна вытерла стол, застелила кружевной белой скатертью и, уже подавая на стол чай с конфетами, в растерянности от всего услышанного, почти шепотом спросила:

– И как, явилось чудо?

После первой чашки чая последовало продолжение чудесной истории.

– Не сразу, но чудо объявилось! – обстоятельно продолжила рассказ Валентина. – Поначалу каждое утро мы друг друга спрашивали: «Не видал ли чуда, сосед?» Как кто кого встретит – первым делом вопрос не про здоровье, не «как живете-можете», а про чудо. А дни-то так и летели – все без чудес! Ну, сама понимаешь, что всякие нехорошие мысли в голову лезли. Нет чуда! Ну, хоть ты лопни! Уже и Страстная неделя накатила. И Пасха вот-вот! А чуда-то все нет! Анна почувствовала, что от напряжения у нее начинает кружиться голова, и села вместе со всеми за стол, так и не налив себе чаю. Ей полегчало, только когда Валентина вплотную подошла к чуду:

– Но все же чудо явилось! В субботу утром – под Пасху это было! Первыми чудо увидали детки в детском садике. Пасха в тот год была поздняя, и птицы уже гнезда свили. И детишки во дворе детского садика нашли гнездо. А в нем – три яйца. Два – обычные, а третье – расписное: тонехонько, красиво так расписано, и буковки «ХВ» – точно наросты на скорлупе – на яичке красуются. Отнесли яйцо нянечке. Вышла она за ворота детского сада, а в городе-то что делается! Как демонстрация на 1 Мая! И все бегут, друг дружке показывают такие же найденные в курятниках, в гнездах расписные яички.

Допив свою чашку чая, припомнила случаи и баба Маня:

– У знакомой пенсионерки-учительницы в тот день даже старенькие канарейки, которые уж и не пели, а яички снесли! Два яичка обычные, а одно – красненькое, расписное! И ведь на птицефабрике в Доршево – то же самое приключилось! Инкубаторские куры каждое третье яйцо расписное несли! И с таким же рельефчиком буквы – «ХВ». После этого всем так стыдно стало, что сомневались в отце Василии – что от чистоты своей он силу получил тогда, чтобы ворога укротить. Да, сколько времени прошло с того дня! А может, у кого-то и сохранилось то яичко…

Подойдя к логическому концу рассказа, баба Маня уже чинно, но лукаво произнесла, обращаясь ко всем соседкам:

– Это сколько ж мы яиц-то расписали! Красотища-то какая! Ну, все, пора хозяевам отдыхать! А то, как говорится: «Дорогие гости, а не надоели ли вам хозяева?»

Явно довольные тем, как прошли посиделки, соседки подхватили свои кастрюльки с яркими красивыми яйцами. А у Анны остались, как полагается, соседские яйца, покрашенные луковой шелухой. Не успела Анна проводить гостей, как Леонид дал себе волю и расхохотался. Под конец его так развеселило все услышанное, что он сказал:

– Да, Аня, вот ведь какая буйная фантазия у наших соседок!

Убирая со стола, Анна ответила, нараспев подражая старушкам:

– Сие нам неведомо. Чудо! Поди проверь! – и уже скороговоркой добавила: – Слушай, Лень, у меня что-то голова от долгого сидения на месте заболела…

– Вот и я хотел тебе предложить прогуляться, – обрадовался Леонид.

Прогуливаясь, они пели вдоль старой пасеки и обменивались впечатлениями. Все вокруг – кусты и остатки липовой аллеи, сросшиеся с темнеющим перелеском, – утопало в туманных сиреневых сумерках. И вдруг Анна краем глаза заметила что-то, мелькнув шее сбоку. Резко обернулась и, раздвинув колючие лапы елки, увидела укромное гнездо птички. С восторгом и изумлением смотрела Анна и не верила своим глазам: среди буровато-серых с пятнышками птичьих яиц лежало и чудесное расписное яйцо. Анна взяла его в руки. Это яркое, лежащее на ладони у Анны яйцо с буковками «ХВ» потрясло даже скептически настроенного Леонида.

Утро Пасхального воскресенья всегда ясное, даже если день в целом пасмурный, непременно бывает украшено сияющим, или, как это принято говорить в Ругачёво, «играющим» солнышком. Так было и в эту Пасху. Заранее, еще перед утренней службой, прихожане столпились у храма со своими куличами, вокруг которых так и сияли расписанные или просто крашенные в Чистый четверг яйца. Анна тоже принесла кулич для освящения и между своих искусно расписанных яиц положила и то загадочное яичко, взятое из гнезда.

К ней подошли ее недавние гостьи, с которыми она накануне расписывала яйца. Баба Маня сразу заметила то удивительное яйцо. Она встревоженно посмотрела на Анну и отвела в сторону подружек-соседок. С обеспокоенными лицами они минут пять шептались между собой, поглядывая в сторону Анны. Затем вернулись и баба Маня, пристально глядя на то яичко с аккуратными рельефными буковками «ХВ», сказала ей при всех:

– Аня! Так ведь это яйцо – точь-в-точь как те расписные яйца, что появлялись в гнездах как чудо после смерти отца Василия! – и баба Маня добавила: – Ох! Анна, Анна! Так, значит, и ты не поверила! Значит, и ты засомневалась, раз и тебе чудо было даровано!

Юркины дожди

Старый Юрка – одинокий, обветшалый человек без возраста. И для всех было загадкой, как и чем он жил. Из года в год уныло бредущий вдоль дороги по обочине в любую погоду-непогоду за водкой в Ругачёво и обратно. Изредка сердобольные таксующие водители, из тех, кто давно его знал, все же подвозили старого Юрку в ближайший магазин за водкой, бестактно задавая ему один и тот же вопрос:

– Юрка! А ты бы запас ее побольше!

– Водку-то? Так разве ж её напасешься?!! – с искренним удивлением отвечал им старый Юрка.

Там, в магазинах Ругачёво, Юрка ничего, кроме бутылки водки, не брал. Ну разве что буханку черного хлеба – для «занюха» и «закуси». Но последнее время он и без буханки обходился. Продавщицы приметили это и даже от себя по доброте предлагали Юрке буханку, но он совершенно равнодушно отмахивался – за ненадобностью. Зимой, когда весь «дачник схлынул» и в магазине покупателей мало, продавщицы словоохотливы и приветливы.

И продавщица Машка, дама в годах и в целом – степенная, но годившаяся ему в дочери, отпуская Юрке бутылку, вдруг расшутилась по поводу увиденной по телеку передачи про всякие там расчудесины, от которых наука немеет и ничего толком объяснить не может. И потому назвала Машка старого Юрку:

– Ну, ты прям наш солнцеед! Не ешь, а только пьешь!

– Какой я тебе солнцеед??? Откусил я у тебя чего, и не досветило тебе в жизни? Скажешь тоже! – обиделся и заерепенился в ответ Юрка.

– Да ты, дядь Юр, не обижайся зря! Это люди такие есть удивительные – солнцееды. Они ничего не едят, а только солнечной энергией живы! А ты-то правда… пьешь.

– Ага! Вот ею-то, родимой, и жив! На своих двоих до сих пор из Петрово пешком хожу почти каждый день и обратно! Без автобусов всяких и в любую погоду! Во как! Я этот… солнценюх! Вроде как на закусь на солнышко гляну, и – порядок! Так что пора и меня по телеку показывать!

– Точно, Юрка! – рассмеялись в ответ продавщицы.

А передача та, в которой по телику про солнцеедов рассказывали, как-то всем запомнилась.

Смущало, правда, то, что те солнцееды вовсе ничего не ели и не пили. Так что было негласно в Петрово соседями решено, что и наш старый Юрка из этих – из солнцеедов. И это как-то все поставило на свои места.

А наш Юрка пил. Но не воду, а одну только водку. Поэтому у нас в Ругачёво от Михалёво до Диденёво спорили, можно ли считать Юрку полноценным солнцеедом, если он пьёт одну горькую без закуси. И все сходились на том, что солнцееды, о которых в газетах-журналах писали, все больше иностранцы, а наш старый Юрка – местный. А что за русский, да без водки?! Да это же смешно! Так что – русский солнцеед наш Юрка. Это точно!

Спорил-то народ по-соседски, а Юрка, не озадачиваясь; феномен он или нет, солнцеед или обычный алкаш русской глубинки, так же, как и раньше, в любую непогоду шел за своим источником энергии, своим внесезонным солнцем, пешком из Петрово до Ругачёво и обратно.

Только летом в его дом приезжала вдова его сына с двумя веселыми, но с вечно драчливыми на заднем сиденье автомобиля мальчишками. Она откармливала, отмывала старика и весь дом. Хозяйничая в его доме всё лето, как на даче. Но к 1 сентября увозила ребят до следующего июня. И вновь Юрка шел пешком тем особым неторопливо размеренным шагом вдоль дороги по обочине в Ругачёво за водкой, под дождями, потом под снегами, потом опять под дождями – до следующего лета.

Но наш Юрка не всегда был таким. Была у Юрки в молодости любовь. Олюшка… Женились они. И все вроде бы путем пело. Сына родили, но как-то не задалась жизнь. Жена умерла рано. А сын успел и жениться, и двоих сыновей родить, но и сам рано ушел. Потому что, видать, тоже из местных «солнцеедов» был. Было это давно, так давно, что помнилось, но сердцем не вспоминалось, ничего не колыхая, не потревожив в полуотмершей Юркиной душе. Да и весь старый Юрка от питья с годами стал одеревенелый какой-то. Старый пень какой-то без корней, бредущий туда-обратно, с пузырём или еще без него.

Но однажды, взяв свою «Столичную», привычно спрятав бутылку за пазуху, он повернулся, чтобы выйти из магазина. И столкнулся с прекрасной дамой. Нет, вернее, сначала он врезался, как автомобиль в тумане, в облако аромата ее духов и особой цветности ее одежд. Чего-то тающего, сиреневого, ускользающе-сумрачного, дымчато-голубоватого, развевающегося.

И только пронзительная синева её глаз, цвета нестерпимо жаркого июльского лета, была отчетливо прекрасна в этом облаке тумана и нездешнего манящего аромата, в котором Юрка внезапно утонул и растерялся. Вынырнул из дивного тумана, словно сбившийся с курса корабль. И очнулся только от тихого и мелодичного звука её голоса:

– Пропустите же меня, пожалуйста! – прозвенело у входа в магазин.

И оказалось, что прозвучало это для него, потому что он окаменело стоял у входа в магазин. Тут Юрка горько ощутил всю свою окаменелость. Всего самого себя внутри наросшей, как старая кора, сухой и дряблой кожи, сделав шей его тупым и неуклюжим, сковавшей его с годами. Он как-то медвежисто попятился назад, не отрываясь всматриваясь в её прекрасное, фарфоровое лицо, утопающее в тени широкополой шляпки, удивительно неуместной в этом сельском магазинчике. Где Юркино высохшее и одеревенелое лицо с остановившимся взглядом было куда роднее и понятней.

Маргарита, смущаясь, прошла в магазин, ежась от тяжелого Юркиного взгляда, охватившего, вернее – облапившего всю её с головы до пят. Она и сама понимала, что выйти за хлебом в сельпо можно было и не на каблучках, и без прически и макияжа, и даже без шляпки. Можно, но совершенно невозможно было для Маргариты! Юрка желал одного в этот момент: слиться со стеной, стать частью этой пропыленной побелки и штукатурки, чтобы, как интересное кино в детстве, смотреть, смотреть во все глаза, на это явление красоты в их обшарпанном сельпо.

– Здрасьте, Маргарита! – услышал Юрка отрезвляющий голос продавщицы Машки, обращенный к незнакомке.

«Маргарита»… – эхом отозвалось в нем ее такое вычурное, нездешнее, но очень красивое имя.

Он вышел из магазина, повторяя про себя медленно, словно нараспев: «Мар-га-ри-та» – растягивая удовольствие от причудливого сочетания звуков, досадуя, когда это имя затихало внутри него, и повторяя вновь. Как в детстве подаренный леденец на палочке, так жаль сразу съесть. А ведь им можно еще играть и играть. И на солнце можно любоваться сквозь красного петушка, как сквозь цветное стекло. И дразнить тех, у кого нет такого леденца-петушка на палочке. Так и он почувствовал, что у него появилась драгоценность – имя красавицы! Дивное имя – Маргарита.

И он шел обратно, к себе в Петрово, точно с волшебным нежданным гостинцем. С именем, которое никто не отнимет, не помешает повторять, наслаждаясь перекатывающимися звуками, как камушки в весеннем ручейке, которое можно нежно и тайно хранить внутри себя, как оберег, как игрушку, как оброненный кем-то ключ от роскошного автомобиля, промчавшегося мимо.

Маргарита появилась внезапно, как обычно в наших широтах наступает зима с узорами на окнах и блестками на выпавших в мороз снегах. Или буйство цвета осени… Но вот – нежданно-негаданно, а она появилась пару лет тому назад. Поговаривали, что жила она в Москве. Была замужем за поэтом. Но не сложилось, и они развелись. И переехала сюда с сынишкой Маратом. Потому что малец прибаливал легкими. И доктора велели «жить на воздухе». Вот так они с мужем и разменялись: однокомнатная в Москве – ему. А небольшой старинный кирпичный домик бывшего директора школы с палисадником в нашем Ругачёво – ей с сыном.

Выбрала Маргарита наши места потому, что из наших мест её прабабушка и прапрадедушка. Здесь же, в своем доме на первом этаже, она устроила салон шляп – ателье «Маргарита». А на втором этаже – в двух комнатках – устроилась с сыночком Маратиком. Она – модистка, прежде даже работала художником-модельером на Кузнецком Мосту, о чем она с гордостью сообщала изредка заходившим в её ателье посетительницам. Её многочисленные шляпки, шляпы и теплые меховые шапки пестрели на полках вдоль стен, как грибы в осеннем лесу. Но посетители были редки. Да заходили они в основном поглазеть и померить шляпки. Но Маргарита в течение каждого дня мужественно ждала настоящих посетителей в своем салоне при полном параде – старательно причесанная, в туфельках, с подведенными глазами и накрашенными пунцовыми губами. В надежде, что праздно любопытствующие и глазеющие больше на неё, чем на шляпы, окажутся не просто посетителями, а покупателями.

Так и текли её дни. Она, сидя на стуле перед большим зеркалом, вышивала тюбетейки. Её бывший муж;, отец Марата, был намного старше Маргариты. Он – выпускник Литературного института – был известным в советское время таджикским поэтом, переводившим на русский язык национальных поэтов Таджики стана – Нарзикул Давронов. Тогда он был знаменитым поэтом «солнечного советского Таджикистана». И к тому времени, когда Маргарита еще только шла в первый класс, он уже был знаменитостью, песни которого звучали по радио, по ТВ, даже украшали «Голубой огонек». Он был и весьма успешным переводчиком, для которого русский язык был настолько родным, что, устав от поисков самородков в родном Таджикистане для дальнейшего перевода их виршей и напевов на русский язык, просто писал свою поэзию под чужими именами своих им же вымышленных соплеменников – Джанибек Узылтуй, Джавжет Джамбаев и другие, чьи имена свидетельствовали о крепнувшей дружбе народов, тоже были его творческими псевдонимами. Дружбе, без которой и песни не пелись, а потому лились из радиоприемников их песни, сочиненные одним автором – мужем Маргариты – Нарзикулом Давроновым. Потому что он отлично понимал, что занятая им ниша переводчика поэзии тепла и надежна. А главное – была востребована в те времена советской дружбы народов. Но вот пробиться со своей авторской поэзией в издательском мире – значило бы начинать жизнь с нуля, а было жаль тратить силы на эту борьбу с непредсказуемым исходом и отвлекаться от поэзии не хотелось. Поэтому жила его поэзия, как опытный рецидивист, под разными, а порой и откровенно вымышленными именами.

А после Перестройки стало совершенно все равно: переводит ли он поэзию других авторов на русский язык или пишет сам, потому что классическое – «поэтом можешь ты не быть, а гражданином быть обязан!»– приобрело особый смысл бессмыслицы. Потому что поэзия перестала быть голосом времени, публикации стихов осуществлялись лишь на средства авторов. И померкли все приоритеты, престиж: и значимость былой иерархии ценностей Союза писателей СССР. И он почувствовал себя в этом новом наступившем дне уже не поэтом, не переводчиком. А просто старым человеком, чужим всему новому. Ничем внешне не отличавшимся от нового этноса с немецким звучанием – «гастарбайтер». А главное, невольным обманщиком своей молодой жены Маргариты, которая выходила замуж; за известного и успешного, публикуемого поэта, а выпело – вот как.

Она, долгое время полагая, что он должен взбодриться, найти новую тему, зазвучать, старалась уговаривать его больше писать, сочинять. Постараться увлечься творчеством, искать новые формы, рифмы, темы. А он понимал, что прежде всего он должен не мешать ей жить своей жизнью – отступить, но не предать. Тут все и само так сложилось. Как-то после гриппа у Марата случилось осложнение – пневмония. Лечили долго, пытаясь вытянуть из сильного воспаления. Малыш едва выжил, но последствия остались – астма. Доктора советовали жизнь на свежем воздухе. Тут и ОДМО «Кузнецкий Мост» закрыли, где она работала модельером. И даже помещение перепродали. Вот так и закрутилось всё: придумалась идея со своим ателье шляп. Но аренда в Москве заоблачная, и неожиданно возникшее предложение – купить домик в Подмосковье, но не дачку, а именно домик в городке – оказалось кстати.

То есть Маргарита и не разводилась, и не обсуждали они с мужем свои дальнейшие отношения. Словом, получилось нечто похожее на «хрустальный развод», полный благородного компромисса. На каникулах Марат жил у отца, да и Маргарита задерживалась порой на недельку в Москве. Откармливая старого Нарзикула Давронова после разлуки, приводя в порядок квартиру, с грустью отмечая полное отсутствие рукописей. Нигде не было даже хоть каких-то обрывков бумаги с беглыми записями рифмованных строк, как в былые времена. Корзина для бумаг пополнялась только газетами да листовками рекламы, которыми забивали почтовый ящик. Но теперь, в эти её наезды-приезды в Москву, – воспринимались не так буднично и суетно, а как значительное событие, наполненное сильными впечатлениями от походов на выставки или поэтические вечера, на которые она всякий приезд старательно выкраивала время. Да и в воскресенье Марат частенько гостил у отца среди заставленной книгами квартиры.

Время от времени в подарок Маргарита привозила ему тюбетейку, которую она вышивала с большим мастерством, расшивая разноцветными бисером-стеклярусом, тем более что времени у неё в ателье «Маргарита» на это было предостаточно. Подаренные Маргаритой тюбетейки были не только красивы, но и обладали чудесной особенностью. Об этом Нарзикул Давронов рассказывал всем московским знакомым. Стоило её надеть на голову, все плохое из головы отлетало прочь, словно забывалось на время. Поэтому бывший муж; Маргариты даже на улице не снимал её и всем знакомым рассказывал об этих удивительных свойствах вышитых Маргаритой тюбетеек. Уверял всех знакомых, что даже головную боль как рукой снимает, едва наденешь тюбетейку Маргариты. Марат тоже ходил в расшитых Маргаритой тюбетейках. И это не осталось незамеченным в Ругачёво.

Вскоре в ателье «Маргарита» стали заглядывать не местные дамы, жаждущие изыска её шляп, как надеялась Маргарита, а жены и дочери гастарбайтеров. Они приходили покупать именно ее целебные тюбетейки, не обращая особого внимания на роскошество вдоль стен, украшенное стразами, перьями, бантами, булавками и пряжками. И слава о том, что от её тюбетеек голова не болит и всякую боль усмиряют, разлетелась по всему Ругачёво. Да так, что и местные потянулись к Маргарите, чтобы дома ходить в цветастых тюбетейках вместо глотания таблеток «от головы». Так что, чуть не впавшая в отчаяние от малочисленности продаж; шляпок, нежданно-негаданно Маргарита обрела другой источник дохода – тюбетейки.

Словом, ежели кто и не верит в прилет инопланетян, то это зря! Потому что появление Маргариты, по её полной инородности – точь-в-точь как НЛО посреди улицы Мира в Ругачёво в праздник Первомая.

Свою раненность в самое сердце после встречи с Маргаритой Юрка ощутил тотчас. Все небо, деревья, стая пролетающих птиц – все стало для него дивной Маргаритой. Как и все иное, все красивое – было красиво как Маргарита. Поднимет голову к небу, и смотрит оно на старого Юрку настороженно, как Маргарита в сельпо. И пугливо вскрикивает стая в небе – точно как настороженно вплыла Маргарита в спертый воздух магазинчика, огибая его, замершего на пороге магазина старого Юрку. Но любовь как дорога – общая, а направления разные: то оно двустороннее, то – опять же одностороннее. То есть – бывает взаимная любовь, навстречу друг дружке, а случается и безответная. Вот в чем беда!

Юрке выпала та сама безответная, вернее, даже безвопросная любовь.

Потому что он понимал, что к чему. И кто он. И кто она, то есть, что всё ни к чему, было для него совершенно очевидно. Что и не решится он испугать её своими признаниями, что самое великолепное и сказочное счастье – это только изредка полюбоваться ею издалека, притаившись за витриной сельпо. Как на чудо, как на диковинку.

Только у внезапно появившейся в Ругачево Маргариты – вот уж точно, словно с неба упала – и глаза должны были быть такие голубые-голубые – «июльские», как тихо шепнуло ему его сердце, когда увидел её Юрка впервые в магазине. Он тогда только благодаря тому, что заснул под включенное радио, проснулся, услыхав, узнал, что сегодня 13 октября. Старый Юрка вспомнил, что это день его рождения. С того дня в Юркиной жизни изменилось все, хотя внешне все оставалось по-прежнему.

Продавщица Машка так мучилась от головной боли, что и говорить не было сил. Клавдия, сочувствуя ей, посоветовала:

– А ты купи у Маргариты вышитую ею тюбетейку. Очень от головы помогает! Я даже сплю в ее шляпке, в фетровой, в синей. Пошла раз в ней мести. Так – то ветер поля шляпы задувает, то – народ идет и смеется надо мной. Что вот выгнали барыню в шляпе улицы мести! Потому не ношу больше, только так – дома перед зеркалом повертеться. А тюбетейки, говорят, еще сильней действуют! Да в ней сны добрые снятся, всё плохое улетает! – не останавливаясь и продолжая с сопением тереть полы магазинчика шваброй, рассказывала уборщица Клава. – И чего маешься, раз голова болит? Вот два шага, вон напротив магазина ателье «Маргарита»! И стоит-то тюбетейка не дороже твоих солпадеинов-пенталгинов! Уж давно купила бы и голова не болела бы, сходи! А я тут в магазине присмотрю, пока к ней сбегаешь! Но продавщица Машка только фыркнула в ответ. Клавдия с досадой посмотрела в окно на ателье «Маргарита» и, глядя на играющего рядом с домом в песочнице Марата, продолжила:

– А её сынишка, Марат, рано встает, чтобы лепить дворцы в песочнице, пока другие дети не проснулись. В первый класс скоро, а он все в песочнице. Чтобы не смеялись, что он, как маленький, из песочницы не вылезает, он рано в песочнице лепить начинает. Я выхожу подметать улицу в полшестого, а он уже в песочнице. Конечно, вон он в песочнице, Марат. Лепит… Вот ведь талант, ну, все лепят, а он как-то особенно. Украшает свои дворцы… – отвечала продавщице, не поднимая головы, глядя только на свою швабру, уборщица в магазине. В тот самый момент, когда Юрка замер на пороге, почему-то сразу поняв, что речь идет о Маргарите и ее сынишке.

Но, видимо, продавщица Mania в этот день была не в духе и настроена поспорить. Она мрачно посмотрела через плечо в окно, поежилась от утренней прохлады и ответила:

– Да… Вот он – дворцы свои лепит. Только ничего хорошего от талантов этих! Всё плохо от таланта – мозги враскоряку!

Юрка вошел и тоже посмотрел в окно. В окне видна песочница… Марат, мальчик шести лет, лепил в песочнице причудливые замки и фигурки животных, украшая их ветвями, выкладывая узоры камушками.

– Так – приехал… и с вокзала – стройка – ремонт – рынок. Понятно… А талант – что с ним делать? Талант… Что? На хлеб талант не намажешь! А он же парень! От таланта же не откусишь… Хоть в ту тюбетейку залезай с ногами от этой жизни. Ни анальгин, ни солпадеин не помогает, третий день голова болит! – передернула плечами раздраженная Машка.

Но уборщица Клава не унималась:

– Вот зря смеёшься над тюбетейками Маргариты! Зря плохие слова говоришь. Ну, все наши знают, что они чудесные! Ну, что ты упрямишься?! Надень… и все хороню станет! Всё лучше, чем химию эту глотать, от таблеток один вред!

Но Машка раздраженно одернула её:

– Э… молчи! От глупостей хороню не станет – только голова сильней болит! Сказок ты наслушалась! Тюбетейка на голову – и все пройдет?! Так и ведро присоветуют, так что ж – в ведре на башке ходить?

Юрка замер на пороге, слушая уборщицу Клаву. Она, почуяв внимательного слушателя, словно доказывая, что последнее слово не за Машей, переключила своё красноречие на Юрку:

– Всем хороню становится, когда тюбетейки с её вышивкой надевают!

– Почем? – спросил Юрка.

– Так как обычно, дядь Юр! Не подорожало. Ты что, забыл, почем родимая?

Из-за прилавка Машка назвала ему выученную цену его обычной водки. Но он отмахнулся и переспросил у уборщицы еще раз стоимость тюбетейки.

– Так за триста отдает!

Машка привычным жестом поставила на прилавок бутылку. Но Юрка, как не поздоровавшись, так и не попрощавшись, повернулся и молча ушел.

Само течение жизни обрело для Юрки весомость и материальную ценность каждого прожитого дня. Приближал его к тому мигу, когда он войдет в ателье «Маргарита». И прекрасная Маргарита вспорхнет со стула, обронив на пол соскользнувшую с её тонких, каких-то пугливо-детских плеч ажурно вязанную шаль. И поднесет ему одну из своих расшитых шелками, разноцветными узорами-завитушками тюбетейку. И протянет он ей свои «без сдачи» по цене двух бутылок без закуси… Мечтая об этом, он так и чувствовал, что каменеет его язык, что и повернуться-то от волнения он не сможет, чтоб тюбетейку спросить, чтоб «отспасибкаться» на прощанье.

Пока он ждал дня, когда настанет день выплаты пенсии, он вдруг заметил, что скоро наступит зима. Что рассветы красивы размашисто расстеленным по небу красным пылающим плащом. Что подкрадывавшиеся сумерки подкрадывавшиеся заволакивают комнату синевой, что молчание ночи полно скрипов и вдохов, словно не одинок он в комнате, что ветви деревьев без листвы похожи на руки молящихся, и многое, многое стал видеть он, словно глаза его открылись в жизнь, как у новорожденного кутенка в положенный срок. Старый Юрка ждал и мечтал, как отправится в ателье Маргариты в «пенсюшкин» день. Но сначала купит белую рубашку. И, быть может, даже галстук. И пойдет покупать у Маргариты её узорчатую тюбетейку.

В то раннее утро, когда улица была еще пуста, Марат увлеченно лепил. Пока вдруг не заметил бесцеремонно поставленную мужскую ногу в роскошном и вычурном лакированном двухцветном желто-черном ботинке в стиле парафраза «Чикаго» 30-х годов на облупленный бортик песочницы. Шнурки левого ботинка болтались по бокам желто-черного лакированного гламура.

Мальчик настороженно рассматривал странный ботинок, явно ощущая его враждебность. И тут на лице мальчика проявился внезапный испуг, потом его сменила волна удивления на лице Марата. Незнакомец тоже внимательно рассматривал вылепленные мальчиком фигурки, стоящие за его спиной. И тотчас в них стремительно, как в мишень, вонзились тонкие, с разноцветными рукоятками ножи.

Человек в лакированных ботинках, криминально-богемного облика, в шляпе с дорогим шелковым шарфом, небрежно завязанным, как шейный платок, метал ножи прицельно, как град. Марат привстал, опираясь рукой о край бортика песочницы.

И ножи впились в дерево песочницы метко между его пальчиками, не задев, не оставив ни одной ранки.

Ужас сменился восторгом на лице Марата. И Марат, как завороженный, прошептал:

– Дай мне… я попробую!

В ответ незнакомец рассмеялся. Неожиданный поворот его развеселил. Смеясь, он обернулся и подмигнул кому-то, сидящему в «Бугатти». В машине дремала компания, явно славно круто повеселившаяся ночью. Человек за рулем, явно босс, затягивает косячок, неодобрительно покачивая головой по поводу затей своего приятеля. Он всегда не одобрял этих игр, как нечто «не по делу», но относится снисходительно. Две очень яркие девицы, но потрепанные ночной жизнью, спали на заднем сиденье.

– Стилет! Не пугай мальца! – крикнул Босс из-за опущенного бокового окна.

Но Стилет не отреагировал, а обратился к Марату:

– Ну, давай, покажи класс!

А Марат успел проворно схватить все ножи, выдернув их из песочных дворцов. И молниеносно пригвоздил оба шнурка Стилета ловкими прицельными движениями. Одним прыжком выскочил из песочницы и отметил каждым, ловко посланным ножом, контур тени Стилета. Стилет был потрясен таким проворством. Он внимательно рассматривал «работу» и довольную мордашку Марата. Но это произвело впечатление не только на Стилета, но и на Босса, и на проснувшихся девиц.

Стилет протянул руку Марату в знак признания его способностей:

– О! Талант! Кто научил? – спросил Стилет, наклоняясь к Марату.

– Не знаю… они сами вылетают, как птички. – ответил Марат. – Я думаю, там их гнездышко. Они радуются, что сейчас полетят в гнёздышко. Я их отпускаю. И они летят туда сами.

Стилет повернулся к сидящим в машине и выкрикнул им:

– Слышь? Говорит, сами вылетают, как птички! А цель – это у них гнездышко. Ха-Ха! Здорово!

Сидящего за рулем Босса тоже развеселило откровение Марата. И он, повернувшись к девицам, повторил:

– Как птички… ха! Сами вылетают… Ну всё, Стилет! Размялся и хватит! Пора!

Стилет засунул руку во внутренний карман и извлек оттуда купюру.

Бросив купюру в 100 евро на бортик песочницы, он, весело подмигнув Марату, сказал ему:

– На! Вся стая твоя! Заработал!

Не собирая ножи, повернулся и пошел к машине. Открыл дверцу и, усмехнувшись и передразнивая детским писклявым голосом повторив: «Сами вылетают», сел в машину.

Вечером того же дня Марат уединился среди своих сокровищ. Он достал книгу сказок в переводе его отца с таджикского. Раскрыл ее. И с восторгом долго рассматривал заложенные между страниц разные фантики от «Чупа-Чупс», еще от чего-то с ковбоем, Марат встает в ту же позу, что и ковбой. Потом так же бережно достал купюру. Разглаживал её. Скручивал кулечком. Расправлял. Заложив ее посередине между вытянутым указательным и средним пальчиком, вытянув руку, помахивал над своей головой, представляя, что колыхающиеся края купюры – это крылья птички. Потом положил ее, как фото в семейный фотоальбом, признаваясь самому себе, что картинка на лежащем рядом фантике от «Чупа-Чупс» нравится ему гораздо больше, чем эта слишком строгая и взрослая картинка. Потом закрыл, погладив книжку ладошкой, с нежностью и к книжке, и к её «содержимому». Но тайна не давала покоя, вернее – Марат уже насладился удовольствием обладания этой тайной. И захотелось поделиться восторгом нежданного подарка. И он понес книгу матери, сидящей поближе к лампе и вышивающей тюбетейку.

– Мама… посмотри… новый фантик…

Но Маргарита была слишком занята и погружена в свои невеселые размышления, и поэтому не услышала сына. На плитке варилась еда, она шипела, заглушая его голос. Да и для него же включенный телевизор работал слишком громко. Но все же причиной было не это, а тревожная ситуация с Нарзикулом Давроновым. Последние их встречи оставили гнетущее впечатление от ощущения полного погружения в глубину его воспоминаний и неприятия реальности. Воспоминания его детства в Бишкеке, его юности, всё больше напоминали хрупкий домик улитки, в котором спешит спрятаться улитка. Казалось, что только любовь к сыну еще связывает его с этой жизнью. Когда, не дозвонившись ему по телефону, они с Маратом приехали в московскую квартиру, она сразу поняла, что он не был в квартире больше недели. На видном месте, под высокой пустующей хрустальной вазой, лежали, тщательно собранные в прозрачном пакете: короткая записка «Поехал проведать родные места! Целую! Люблю! Береги Марата! Твой старый Нарзикул», завещание на квартиру на имя Марата, разные документы, его фотографии времен поэтического фавора и ксерокопия его паспорта, заверенная у нотариуса. Об этом Нарзикул Давронов позаботился за день до своего отбытия в Бишкек.

Он шел налегке, ему было легко. Он был одет в синий, довольно потертый стеганый халат – народный костюм. Тот самый, что был преподнесен ему в дни чествования таджикской культуры в Москве 1990 года вместе с Госпремией. На которую он купил немыслимую в те годы роскошь – машину «Москвич» и даже золотой перстень с кроваво-красным рубином. С которым не расставался, точно прирос этот перстень, словно пуста рука без него. Он никуда не спешил, он ничего никому не был должен. Ему не было одиноко на перроне вокзала, да и какое уж там одиночество, когда под одной тюбетейкой уместились и он – Нарзикул Давронов, Облакум Узылтуев, и Джанибек Тогай, и даже автор лирических песен – Гюльджамал Улматаева, под именем которой он написал несколько шлягеров 80-х. Боковым взором он отмечал про себя, что люди поглядывают на него. Но, приглядевшись в надежде, что, быть может, узнают в нем некогда популярного поэта, – понимал, что они не узнают его. А скорее на секунду удивляются: «И зачем такой старый гастарбайтер примотался в Москву? Куда уж ему работать, ведь молодым работы не хватает!»

И, конечно, легко читалось на их лицах: «Хорошо, что отваливает!» Усевшись в купе вагона, он поприветствовал вошедших попутчиков – молодых гастарбайтеров, также располагавшихся в купе. Потом он повернулся к окошку, чтобы не мешать им устраиваться поудобнее. И с удивлением для себя отметил, что совсем не печалится, расставаясь с Москвой. Потому что все пережитое в Москве – это прошлое, в которое уже не вернуться, не впрыгнуть, как в вагон поезда, от которого отстал навсегда. И теперь нужно добираться иным путем. Нисколько, даже понимая, что видит суету московского вокзала в последний раз. Вспомнилось, как с жадностью молодого любопытства рассматривал он этот вокзал, подъезжая к нему в первый раз. И спросил присевших отдохнуть спутников, помнят ли они песню Гюльджамал Улматаевой «Тюльпан-улыбка». И он напел её срывающимся, тихим, по-стариковски хрипловатым голосом:

«Красные тюльпаны весны цветут твоей улыбкой. Я сорвал тюльпан, но твоя улыбка осталась с тобой, с той весной…»

– А, помню этот «медляк» – моя мама часто напевала эту песню. Да, это очень старый «медляк»! – рассмеялся один из парней.

– Как ты сказал? «Медляк»? – смеясь, поразился Нарзикул Давронов.

– Ну да! Старые песни, они все такие – «медляки». Теперь такие не нужны! А как вас зовут, уважаемый?

– Я – «Медляк», просто – старый «Медляк»! – смеясь, ответил Нарзикул Давронов, протянув руку с блеснувшим переливом крупного рубина в золотом перстне на среднем пальце. Парни насторожились, но приняли правильное решение – лучше не переспрашивать. Человек с таким дорогим перстнем на пальце знает, почему себя не называет незнакомым людям в вагоне поезда.

Маргарита с того дня, когда нашла в московской квартире тот пакет под вазой на столе, каждую ночь почти не спала. Она уже сделала два запроса об исчезнувшем в милицию, с того дня «Ушел и не вернулся» – как неотвратимый диагноз вошел в её жизнь. Став темой интонаций, призмой всех этих дней. Ответ приходил один и тот же, четкий и беспощадный в своей неопределенности. «Выехал на поезде в Бишкек. Далее исчез. Свидетелей нет». Возможно, поэтому, измученная бессонницей и угрызениями, что оставила его одного в квартире, поддалась на его уговоры дать ему возможность творческого уединения, Маргарита была совершенно измотана тревогой за него. И именно в то утро уснула так глубоко, что не услышала, как Марат собирался и ушел лепить в песочницу.

Раннее утро следующего дня, пока все спят, самое время игр Марата, пока все спят. Он вынырнул из-под теплого одеяла. Бесшумно собрался, повесив на шею ключ от входной двери, выпорхнул в новое, влажное от утренних туманов утро. Рассвет над Ругачёво высоко расплескал свои краски, щедро замешивая его в золоте восходящего солнца. Маргарита спала, давно уже смирившаяся с этой особенностью сына, – раннее вставание, чтобы лепить свои песочные расчудесины, пока никто не видит. Зато завтрак он прибегает поесть ровно к 8 утра, словно в голове у него свой надежный будильник завелся с самого рождения.

Из ателье «Маргарита» Марат вышел этим утром без совочков, без пластмассового ведерка с водой, чтобы, как обычно, смачивать песок, чтобы можно было лепить причудливые фигурки, а не только дворцы. Он не собирался в этот день лепить. А достал припрятанные в его пестрой курточке ножи, вернее, стилеты того самого парня, представившегося как Стилет. Его дар он держал подмышкой, нежно закутанным в полотенце. Оглядевшись, убедившись, что улица пуста, он принялся с азартом метать ножи. Попадание было безупречным. На песке, рядом с песочницей, остался выложенный им накануне узор. Он прицельно метал в узор ножики, между камешками. Он метал азартно и увлеченно, а главное – с удивительно каллиграфически четкими, выверенными движениями. И стилеты вставали именно туда, куда посылал их Марат. Словно он был опытный кукольник, а стилеты – послушные ему куклы-актеры. Он понимал, что утаил от мамы этот странный подарок от незнакомца. И даже само то, что он нарушил строжайший запрет матери – никогда ничего не брать у чужих – пугало его и будоражило. Заставляло метать стилеты очень быстро, в страхе, что его тайна будет увидена, раскрыта, и он будет наказан.

Город еще спал. Даже дворничиха Клавдия еще не пришла подметать улицу смешной, сложенной из множества прутиков метлой. Так похожей на перевернутое деревце. Поэтому, когда Марат видел в руках этой Клавдии метлу-дерево, всегда думал, что, наверное, и сказочные великаны выглядят так же – с вырванными деревьями в руках. Только не было у неё злобности, которая должна была бы быть у настоящих великанов. Но все же с ее появлением на улице, когда она мела, размахивая метлой наотмашь, делая на всю улицу «ширк-ширк», Марат предпочитал уходить домой к маме. И старался наиграться, пока она не появилась на улице. Но вместо «ширк-ширк» тети Клавы он услышал звук подъезжающей машины. Это подъехала та же машина. Не выходя, из машины на него пристально смотрели Стилет и его Босс. Марат подумал, что Стилет вернулся за своими красивыми ножами. И он, понимая, что сейчас навсегда простится с удивительной игрушкой, поскорее собрал их, выдергивая из земли. И, не удержавшись, еще раз проворно выкидывал, словно выпуская в полет. И ножики приземлялись и покорно вставали после кульбита в воздухе на равном расстоянии друг от друга, как послушные солдатики.

Босс и Стилет, не выходя из машины, пристально смотрели на Марата, метавшего ножи с азартом последнего и запретного раза. Озираясь, нет ли кого поблизости, Босс, не разжимая губ с зажатой сигаретой, сказал Стилету:

– Ну, иди! Поговори!

Сам же Босс смотрел из машины на Марата оценивающе, нисколько не умиляясь, а жестким взглядом дельца, предвкушающего выгоду. Уже в спину Стилету выдохнул клубы дыма со словами:

– И мечет виртуозно! Талант!

Когда Стилет приблизился к Марату, Марат уже собрал ножи и, словно наигравшись, протянул их Стилету.

– Все тут! Вы забыли их! А они красивые! Вот… Стилет, не вынимая руки из карманов объемного длиннополого кашемирового пальто теплого коричневого цвета, в котором он был похож; на большого, долговязого и сильно исхудавпiero медвежонка Тедди, неожиданно грустно ухмыльнулся, сказав Марату:

– Я же их тебе подарил. А ты не понял?.. Да, твои они! Владей!

Немного помолчав, покосился на сидящего в машине Босса, развязав узел, он снял галстук. Со снятым галстуком подошел к дереву. На вытянутой руке прислонил галстук к стволу старой, массивно-кряжистой ивы, растущей напротив песочницы. И молча подмигнул Марату, в недоумении застывшему в песочнице.

Марат тотчас понял, чего от него ждал Стилет. И моментально стал метать ножи, прицельно попадая в приложенный Стилетом к стволу ивы галстук. Но он не просто метал ножи. Изящные стилеты Стилета вонзались ровно в диагональные полоски яркого полосатого галстука.

Стилет развернулся к Боссу и, разведя руки в цирковом реверансе, едва слышно произнес:

– Алле! Упс! Уважаемая публика! – произнес Стилет и быстро выдернул один стилет и молниеносно метнул его в бортик песочницы с рядом стоящим Маратом.

Марат подхватил стилет и опять метнул, так же четко опять в полоску галстука Стилета. И так они неожиданно слаженно повторяли несколько раз, словно выполняли давно отрепетированный номер.

Босс оценил номер Марата одобрительным похлопыванием в ладоши. И Стилет, не простившись с Маратом, словно забыв о Марате, вернулся к Боссу в машину. Как только он сел на сиденье рядом с Боссом, зазвонил сотовый. Босс ответил:

– Да, да! Мальчонка здесь! Да… Тот самый… В цирк ходить не надо! Да… говорю же – веселуха, ставки можно делать! Такое казино! Развлечётесь! А, вот вижу! Приветствую!

Отключившись, он обратился к Стилету, спросил, кивнув головой в сторону застывшего от недоумения в песочнице Марата, тоже смотрящего в их сторону, перебирав стилеты Стилета. Но тотчас проворно спрятал их под курточкой, как только дверь ателье распахнулась и показалась Маргарита.

– А это мать его? Там, у подъезда, зовет мальца? спросил Босс, – увидев Маргариту, вышедшую во двор, чтобы позвать Марата завтракать. Глядя, как они ушли, Стилет ответил:

– Да. Навел справки – она художница. Была раньше художник-модельер из ОДМО «Кузнецкий Мост». Но и там тоже всё развалилось. Сюда приехала. А родители ее тоже художники, в Москве оба учились, в Строгановке при совке… До Перестройки – выставки, вернисажи, живопись, презентации, публикации… Но она пролетела, не те времена – искусство не в почете. Шляпы у неё в Ругачёво не попели, так она теперь бисером такие шляпки, тьфу, то есть тюбетейки вышивает, такие волшебные.

Босс, услыхав это, точно очнулся, поперхнулся услышанным, закашлялся и в сердцах выбросил сигарету в щель затемненного бокового стекла машины.

– Оссь? Чё-ё-ё? Волшебные? Что с тобой? Стилетушка? Волшебные? Ты перегрелся?

Раздраженный и обиженный Стилет, передернув плечами, огрызнулся Боссу:

– За что купил, за то и продаю! В тех тюбетейках голова не болит, ни о чем не болит. Все плохое забывается! Жизнь кажется…

Босс, передразнивая, перебил его:

– Прекрасной? Ха-ха! Ну, сгоняй! Купи мне её тюбетейку!

Стилет, чуть помедлив, пошел в ателье к Маргарите. Она в этот момент наверху кормила Марата завтраком. Услышав звонок в дверь, быстро сдернула фартук и, на ходу причесывая волосы, спустилась вниз, удивляясь про себя столь раннему визиту в её ателье. Входя в зал, Маргарита увидела отражение Стилета в разных зеркалах своего ателье и поэтому сразу и фас, и профиль. Её насторожило то, что явно нездешний молодой человек с белесыми, словно выцветшими глазами оказался в такую рань в ее ателье, пристально рассматривая тюбетейки – явно не его товар. Еще больше поразило её то, что он попросил у неё сразу три тюбетейки. Которые он примерил, сняв дорогую в цвет пальто современную дизайнерскую шляпу, что она сразу приметила острым взглядом профессионала. Все тюбетейки на удивление не шли ему, несмотря на красивую вышивку, к его абсолютно русскому лицу с острым носом и тонкими губами. С длинными прямыми светло-русыми волосами на прямой пробор. Но, тем не менее, – он купил, не торгуясь и отказавшись от сдачи, сразу три тюбетейки. Расплатился и быстро вышел из ателье, ловко жонглируя ими. Принес их Боссу. Босс сразу надел, с удивлением переспросив:

– Ты, Стилетушка, мне на многия лета тюбетеек запас?

– Не смог выбрать. Глаза разбегаются – уж такие все красивые!

Босс перемерил поочередно все три. Выбрал и надел одну из тюбетеек. Задумался, вдыхая утренний воздух. И спросил Стилета:

– Значит, безотцовщина, говоришь?

– Да… Совсем недавно… Убили отца… там, в Бишкеке. Быть может, мать еще пока и не знает. Поэт он был. Песня на его слова еще такая была. Помню, все по радио крутили. Наша нянька в детдоме напевала. «Траля-ля-ля, алая заря, буйная весна… Тюльпана улыбка… твои глаза…» Нет, не так. Хм, забыл слова! Жаль!

– Что «жаль»?!! Такой чистильщик из мальчонки может получиться! Идет мимо мальчик, неприметный, улыбчивый. Метнул бы ножик в нужного человечка… И заработал бы… А? Так ножи метать! Только в цирке, но много там намечешь? Врожденный талант киллера у мальца! А? – но призадумался, возражая самому себе: – Но эта интеллигенция, тем более – творческая… не та косточка! В соплях утонет! Не та!

Мать – художница, отец – поэт… всё мимо! Кровь не пустит, но форточником – можно попробовать. А что ты там ещё про волшебные тюбетейки говорил? И Стилет продолжил отчёт по собранной информации:

– Мать зовут Маргарита. Она вышивает узоры на тюбетейках… нет, вернее, не так. Она шляпки делает, но кому нужны шляпки?! А тюбетейки покупают – неожиданная фишка выпала. Вот их и продает. Ну, и… я тут разузнавал: говорят, что что-то такое с людьми делается, так влияют тюбетейки из её рук. Доброту чувствуют, зла не помнят, мысли хорошие заводятся в голове…

Босс, крайне озадаченный, с какой-то опаской посмотрел на Стилета, словно впервые увидел его, и спросил:

– Мысли? Заводятся? Как впей, что ли? Но, погоди… Но… это же тема!!! Надо же наших «буратинок» развлекать… А что?.. Устроим вечер гастарбайтеров? Чувындр их в шальвары, халаты и тюбетейки. Из мюзик-холла танцовщиц райскими птицами нарядим. Пусть на ветвях сидят, ногами болтают, но только красивыми! Но там проверим. Тут балерины тоже подработать просились, но староваты на ветвях сидеть. Да и ноги… хм, так и скрючились в третьей позиции!

– Так пусть метут, ведь гастарбайтеры! – включился в работу над следующим проектом Стилет.

– Точно!!! Гриб этот – мухомор… ржавый – из песочницы снесем и будем на песке плов делать, а сверху – сваренная арматура-шатёр. Помнишь, на киностудии валялся? Я еще тогда смекнул – пригодится!.. Из магазина «Сауны» – уголь! Так, ты с этой Марго договорись; оптом её тюбетейки по дешевке возьмешь, и побольше. Мы же с тобой «работники невидимого фронта»! Теневой шоу-бизнес для богатых! Отличная идея. А то проститутками жен олигархов уже наряжали. Под охраной на Трех вокзалах выпускали порезвиться… Ха-ха! Помнишь, как один запал, так пришлось выручать? Да… Ну, все уже было!

– Да! – облегченно вдохнул Стилет в надежде, что переключил внимание Босса с Марата на их повседневную работу. – А как банк грабили, помнишь? Тоже «под охраной». В кожаной одежде от «Гальяно» и «Рокко Барроко»! Целую партию тогда закупили… Хм. Ну да, пока банк менял офис и как раз только переехал, но вывеску и все внутри ещё не вывезли, стойки, весь интерьер Сбербанка, даже бланки остались – всё осталось в целости. Даже эти ручки на веревочках-пружинках, и те в целости на местах были! Их особенно наши «налетчики» обрывали «на память»! Вроде сувениров, а золотые слитки из сплавов их не взволновали. И вправду! Что они, слитков не видели! Что ли!

– Да, отличное было шоу! Тоскуют они там на Канарах и в Кушавелях своих! Тоскуют. Да, никогда не знаешь, чем обернется тоска по… – с удовольствием вспомнил Босс тот проект.

Стилет продолжил удачную мысль:

– А вот олигархов гастарбайтерами еще не наряжали. Ну, пусть понаслаждаются дымом отечества.

– От плова дым будет хороший, – прикинул Босс, уже с особым вниманием и азартом рассматривая площадку.

Стилет задумчиво произнес:

– Верблюдов в цирке арендуем, попоны яркие, с крыльями, они терпеливые – проволочные крылья целый день терпят. Ослики сказочные нужны! Вот там их расставим, и «Тысяча одна ночь» в Ругачёво. А у художников это называется перфоманс или хэппенинг.

Но Босс нахмурился и возразил:

– Хм… хэппенинг устроить с ряженными-то олигархами? Да ещё чтобы они драку с ментами устроили посреди двора! Да твоим авангардистам устроить такой перфоманс – кишка тонка! Так что ты мне еще Союз художников СССР припомни!

Стилет не выдержал и пошел ва-банк:

– Ну, зачем он тебе?!! Пусть живет мальчонка как живет! Смотри, какой талант! Дворцы какие лепит! Узоры камешками выкладывает! Оставь его!

Но Босс точно выпал из приятных прикидок своего будущего перфоманса и раздраженно, словно разбуженный, выдернутый из счастливого сна, резко сорвав тюбетейку и отшвырнув ее на заднее сиденье, сказал как отрезал:

– Забыл, как я тебя из твоего Ругачёво, из детдома вытянул? И у тебя талант был… Ха-ха! Артистом хотел быть… клоуном в цирке! Помнишь?

Стилет тоже завелся не на шутку:

– Да! Клоуном я стал… и жизнь сплопеной цирк. Не надо…

Босс ответил резко, точно ставил непререкаемую точку в конце разговора:

– Ничего, пройдет школу, как все – сначала форточник. Как и ты… Да и смазливенький, карьеру сделать может…

Стилет ответил ему глухо, почти рыча:

– Не надо… Не выйдет!

Босс не стал дразнить и молча дал по газам. Тем более что с пригорка в начале улицы послышалось утреннее «ширк-ширк» тёти Клавы-дворничихи.

Без объяснений жителям во дворике появились бригады гастарбайтеров. Большими щитами, перегородившими улицу, с надписями «Осторожно! Идет киносъемка! Просьба не толпиться и не мешать работе!» было выстроено что-то вроде забора, огораживающего территорию загадочного действия. В центре которого вместо прежней песочницы с ржавым мухомором в центре возвышался шатер, сваренный из прута, обмотанного сверкающим и переливающимся неоном. Подъехавший автобус исторг из себя ансамбль народных инструментов. И уже одетые и загримированные – то есть с насурмленными бровями и подведенными для большей азиатчины глазами, невзирая на природную голубоглазость некоторых, музыканты сразу принялись за дело; заиграли народные таджикские мелодии. И взвилась зурна высоким костром в вечернее подмосковное небо пронзительной тоской по забытой справедливости. И заплакали жалейки о чем-то родном и сокровенном. И зазвенели дробно жалостливо бубны, точно милостыню выпрашивая скороговоркой. В этот момент в ателье Маргариты зашел Стилет и купил у Маргариты все тюбетейки. Спешно водрузив коробки с тюбетейками высоким столбиком, одну на другую, Стилет ловко подхватил их и направился к выходу. Но столбик оказался слишком высоким, и одна коробка упала на пороге ателье.

Маргарита подбежала помочь, подняла коробку и, протягивая Стилету, пролепетала, перекрикивая уличный шум:

– Вот! Возьмите! Тут еще несколько тюбетеек!

– Ладно, зайду потом, если не хватит! Сейчас некогда! Отложите, я приду! Пока эти отнесу!

Задумчивые и покорные верблюды с люминесцентной раскраски попонками и бряцкающими украшениями плюмажами с синтетическими разноцветными перьями терпеливо пытались отыскать траву под уже по-осеннему пожухшим слоем травы. Над опущенными в этих поисках горбами застыли серебряные крылья. Сделанные из обтянутой тканью проволоки, издалека они действительно превращали этот двор в загадочно-сказочное место. В больших, черно-влажных и выпуклых глазах осликов отражались вспыхивающими огоньками отражения разведенных костров и сверкающего разноцветьем неона, лица возбужденных зрелищем ругачевцев, торчащих за бортами транспарантов с надписями «Не мешать! Идёт киносъемка!». Ослики терпеливо и равнодушно рассматривали происходящее, даже не пытаясь сбросить прикрепленные к их гривам сверкающие тюрбаны с яркими плюмажами и причудливо украшенные, как восточные троны, седла. Мечущийся со злым азартом Босс тоже был в тюрбане со стразами и в восточном халате с рупором, по-режиссерски командовал группками танцовщиц, в ожидании «дорогих гостей» еще греющимися в накинутых на костюмы для «танцев живота» стеганками и пальто. С ними курили и красавицы из кордебалета, уже наряженные райскими птицами.

Официанты в тюбетейках и подметальщицы в халатах с таджикским красно-зеленым узором, все, как фигурки на шахматном поле ругачевской улочки, были расставлены по воле и фантазии Босса. К полуночи стараниями Босса и Стилета за несколько часов все тут оказалось преображено, превратив двор Маргариты в декорацию восточной сказки. С чайханой, яркими с восточными узорами шатрами и песочницей в окружении фонтанов. Среди которых прогуливались чинные и надменные павлины. Сбросившие листву березки были также декорированы под пальмы, а стволы обхватили оплетки, декорированные под стволы пальм с укрепленными качелями для «райских птиц».

И вот наступил момент, когда Босс, оглядев всю расставленную баталию, подвластную его воле и фантазии, с прищуром придирчиво осматривая всю сцену, почувствовал, что ему и самому это все нравится. Даже нарочито старательно метущие улицу четыре немолодые балерины, наряженные таджичками. С наведенными бровями, «сросшимися» на переносице «ласточкой» и съезжающими набок париками с черными косичками. Они полушепотом перебрасывались между собой мнениями о происходящем.

Самая пожилая из них балерина подметала улицу с неподражаемой пластикой и постановкой ног, выдававших старую добрую питерскую школу балетного мастерства. Она шепнула своей помощнице, тоже явно балерине:

– А ты помнишь, как я на гастролях в Мариинке, как в 1997 году Жизель танцевала?

И другая ей ответила:

– Конечно, Анна Васильевна, помню… А вы помните мою Кармен на конкурсе в 85-м году?

И словно на миг согретая этими воспоминаниями, Анна Васильевна, улыбнувшись, ответила ей:

– Помню… Помню, Машенька. Всё помню… Всё помним! О! Публика приехала! Занавес!

И действительно – уже за полночь на кривовато взбегающую на холм ругачёвскую улочку въехала кавалькада роскошных иномарок в сопровождении милиции.

Шоу «A la gastarbaiter» состоялся. Наряженный богдыханом Стилет, а за ним едва поспевающая с опахалом танцовщица. На белом коне в невероятных одеждах и сверкающем тюрбане Босс приветствовал гостей. Полное безобразие посреди ругачевского двора действительно искрило драйв. Вовремя, не подведя Босса, подъехала милиция, разогнав глазеющих ругачёвцев. И, как балет великого балетмейстера, вовремя, четко и слажено завязалась потасовка, которую тщательно заранее режиссировал Босс. Праздник шумел до рассвета. Готовился и поглощался плов, запиваемый винами и закуриваемый смесями из кальянов. Восточные пляски и стриптиз на детской площадке, декорированной азиатскими коврами и разбросанными большущими шелковыми и атласными подушками, на которых валялись гости с кальянами, поддерживаемые подмигиванием и угодливо-одобрительными улыбками заботливого Босса, с заранее припасенной и многажды повторяемой шуточкой: «Марихуана! Натуральный продукт!»

Верблюды, ослики и павлины паслись здесь же, среди гостей, разряженных в тюбетейки, купленные у Маргариты, – все смешалось в один пёстрый шумящий ком, зависший суматошным облаком над Ругачёвом. Желающие подраться цирковые акробаты и профессиональные борцы, наряженные милиционерами, – то дрались, не причиняя вреда, то – затаскивали в «УАЗик», чтобы остудить там шампанским. Словом, все получали удовольствие. А в соседнем переулке на ослике верхом Стилет поджидал. К нему подъехали те же – не то милиционеры, не то ряженые милиционеры на «УАЗике», но в машине пусто, всех гостей уже отпустили. С ними расплатился Стилет. И машина милиционеров уехала. Тогда к Стилету подъехал на верблюде Босс. Верблюд покорно сел. И Босс слез и подошел к Стилету. Молча, глядя ему в лицо, он сказал:

– Жалеешь мальчонку… добрый ты. Может и меня, старика, пожалеешь? А? Там в Москве, – окошко в одном доме светится, на пятом этаже. Выкупил, расселил я коммуналку, там – на Шарикоподшипнике. А в той коммуналке после войны комнату в коммуналке сестре моего отца, тете Ане, дали. А они родом из Украины, Калюсы, где-то на Днестре. Она отца моего после войны вызвала в Москву. Он фронтовик, летчик, но прописки нет, а соседи-то стучат, и участковый «начеку». Милиционер поживиться приходил, проверял по вечерам: нет ли «незарегистрированных» граждан. Чтобы не попадаться, мой отец висел по ту сторону подоконника… пятый этаж;. Понимаешь? Он – фронтовик, победитель, контузия в боевом вылете… понимаешь – висел! Пока сестра «договаривалась» – сколько надо денег давала участковому. А он висел. И вот я – москвич. А? Ну… Э, ладно… работать! А! Все мы тут гастарбайтеры. Тюбетейки волшебные… говоришь. Ну, так как? Стилетушка?

Будешь меня, старика, когда совсем скурвлюсь – жалеть? А? Не бросишь меня, старика?

– Да что ты сегодня? Куда жя от тебя? Я добро помню! Не бойся – не брошу, если мальчонку оставишь в покое! Что ты совсем разнюнился сегодня? Наверно, устал? Да… такое дело закрутил! Шоу-бизнес! Смотри, одолел! – и Стилет неожиданно по-доброму обнял его и как-то по-сыновьи – за плечи. И тихо, но отчетливо произнес: – Мальчишку – не трогай! И все хороню будет! Горшки за тобой выносить буду, кашей с ложечки кормить, памперсы честно менять, но только мальчишку – не тронь!

Стилет и Босс со спины выглядели смешно и глупо, потому что в лучах рассвета их фигуры отбрасывали длинные крупные тени за их спинами, отчего они казались детьми, а их тени – грозными фигурами. Но они шли по переулку, чтобы вернуться во дворик, дальше «рулить праздником».

Марат, как обычно, в свое время, выглянул во двор и был ошарашен теми превращениями, что преобразили его дворик и песочницу.

Стилет организовал и из его появления представление. Босс предложил гостям делать ставки на «попадет мальчонка или не попадет». Но Марат попадал, и деньги, поставленные на кон, переходили в полосатые торбы, которые Стилет, нарочито по-клоунски смешно обыгрывая восточную почтительность, укладывал и укладывал. И Стилет проворно расставлял заранее приготовленные мишени на стенде, но, впрочем, традиционные выпитые бутылки тоже попели в дело и пользовались большим спросом у гостей, уже начинающих уставать от праздника. Словом, к концу праздника Стилет был увешан торбами с деньгами, вырученными за удачные попадания Маратом во все, что могло оказаться мишенью в таком бурном празднике. Да и число их к этому времени резко сократилось. Но тут выбежала Маргарита, не углядевшая за сыном и заснувшая на рассвете. И резко увела Марата домой. В глаза бросилось и то, что это был именно тот молодой человек, заходивший к ней и накануне купивший у неё три тюбетейки, а потом скупивший и все остальные. Да и тюбетейка на его голове тоже была её.

Вскоре гости стали разъезжаться в сверкающих иномарках. Автобусы стали развозить музыкантов, другой автобус – танцовщиц, другой, типа маршрутки, – официантов. Улица опустела, и в неё, как струя чистого воздуха, стали вплывать тишина и прохлада и звук «ширк-ширк» – голос метлы дворничихи тети Клавы.

А старый Юрка проснулся на удивление бодрым и свежим – ведь до Петрово не долетали звуки того шума и треска, сотрясающего всю ночь до рассвета. В Петрово было все как всегда, и даже часы на стене не тикали, потому что невестка Юрки забыла на прощанье вставить батарейку, а ему было недосуг. Он, пенсионер-солнцеед, не нуждался в таких подробностях жизни как «который час», а тем более в мелком дроблении времени отпущенной жизни на минуты. Его циферблат – небо, на который ему, жителю пустеющей в глухозимье деревне, всегда удобно было взглянуть и из окна, и посреди дороги. И он исправно обозначал: «утро, день, вечер, ночь».

А подробности Юрке и ни к чему. Юра выдвинул ящики комода и раскрыл настежь дверцы шкафа, рассматривая развешенные там его рубашки. Честно постиранные и заштопанные невесткой, словом – отработанные ею за дачный безмятежный постой за всё лето. Впервые Юрка заметил, что не было ни одной рубашки радостного цвета, ласкающего глаз веселенькой клеточкой или рябинкой. Все они были «любимого цвета советского народа – немаркого». Он достал наиболее приглянувшуюся ему, насколько это было возможно в данном выборе, рубашку. И впервые он отметил про себя, что даже постиранные чистые рубашки бедного человека пропитываются запахом старого шкафа. И поэтому люди пожилые и бедные и пахнут старым деревом, вернее, старым, натруженным и потным деревом.

Этим утром он решил пораньше пойти за пенсией. А потом – не за бутылкой, а купив предварительно новую рубашку, не пахнущую его непутевой жизнью. Без стука, как обычно, в незапертую по старинке входную дверь вошел Жорка – его собутыльник. Тоже житель Петрово. Его вросшая в землю изба была на самом отшибе Петрово. Он, не здороваясь, потирая руки, выразительно хлопнул ими, подмигнул Юрке, стоящему у зеркала. И, как привычный пароль, произнес «Угу?», обращенное к Юркиному отражению в зеркале.

– Нет! – спокойно ответил Юрка. – Сегодня ты давай без меня!

– Так ведь… ты ж вроде как собрался идти? – удивился Жорка такой неожиданной непонятливости и неконтактности соседа и многолетнего безотказного собутыльника.

– По делам ухожу!

Жорка чертыхнулся и исчез за порогом дома.

Надев куртку и кепку – прощальные до следующей весны подарки невестки, Юрка пошел привычным маршрутом – в Ругачёво.

Марат играл и болтал во дворе с забытым осликом, на спине которого красовались большущие проволочные крылья бабочки из сверкающей ткани, обтянувшей каркас ярких крыльев. Поникшая голова ослика с густой гривой, как и накануне, все так же была украшена чалмой из каких-то переливчатых тканей с ярко-оранжевым пером, приделанным сбоку. Кормил его Марат спрятанным под курткой лавашем, потихоньку унесенным из кухни после завтрака. Он отламывал по кусочку и кормил задумчивого ослика. А пока тот жевал хлеб, успевал нежно погладить его по шершаво-бархатистой шее. Когда хлеб закончился, Марат повел его к тому месту, которое раньше было его песочницей, держась за болтающуюся уздечку. Ослик, немного поупрямившись, все же медленно пошел за ним к песочнице. А теперь превратившейся в непонятное, но забавное сооружение в виде декоративного шатра, возвышавшееся над песком. Ослик стоял и равнодушно смотрел на то, как Марат лепил из песка, что-то ему рассказывая.

Проезжавший мимо милиционер увидел сидящего в песочнице Марата. Он тотчас сообразил: «А мальчонка-то – азиатик! А прошумевшая на всё Ругачёво вечеринка «Гастарбайтер» тут очень даже вяжется».

Он притормозил. Вышел из машины и подошел к Марату.

– Эй! Малец! Отведи меня к себе домой. Хочу с твоей семьей познакомиться! – обратился он к Марату. Марат пожал плечами, но послушно вышел из песочницы. Подошел к милиционеру.

Отряхнув руки от песка и потерев их для чистоты о свои вельветовые штанишки, доверчиво обхватил ладонью его увесистый висящий кулак. И молча потянул его к ателье «Маргарита».

Это привело милиционера в замешательство. Он не ожидал, что мальчик потянет его в ателье, предполагая, что малыш отведет его в арендуемый под ночлежку гастарбайтеров какой-то из домов – старых развалюх в Ругачёво. И еще больше растерялся, увидев встретившую его у входа белолицую и голубоглазую, по-городскому элегантную Маргариту в пустующем ателье модных шляп, вместо лежбища гастарбайтеров.

– Мам! Дядя к тебе пришел! – сказанное Маратом и совсем поставило его в тупик.

Но, тем не менее, он продолжил свои дела и, обратившись к Маргарите, сказал:

– На вас весь район жалобы написал! Нарушаете общественный порядок. Совсем оборзели… Что вчера творили?!! – прикрикнул он на изумленную Маргариту.

Марат сначала бросился к матери, обхватив ее бедра руками, как дерево, стараясь прикрыть ее от опасности. И, повернув лицо к милиционеру, крикнул:

– Уходи, злой!

Но вдруг, точно передумав, бросился в свою комнату, к разбросанным игрушкам и книгам. Что-то поискав там, он вернулся с книгой сказок. Раскрыл ее.

И, уронив саму книгу, достал из неё все свои сокровища разом. У него в руке оказались лежащие веером все его фантики, а среди них – та купюра, данная ему Стилетом при первой встрече:

– На! Бери! Не обижай маму! – почти выкрикнул раскрасневшийся от страха за Маргариту Марат.

Милиционер рассмеялся, протянув ручишу к этому цветастому вееру, и ловко, одним движением, сложил «веер», так что фантик от «Чупа-Чупс» оказался сверху, прикрыв купюру в 100 евро. Милиционер взял эту пачку и, смеясь, озвучил происходящее, как бы в шутку попугивая Марата:

– Это что за безобразие?! Ты меня при исполнении «Чупа-Чупсом» угощаешь? Далеко пойдешь, хитрован!.. Ха-ха-ха! – протянув другую руку к уху Марата.

Но теперь уж и Маргарита не стерпела. Она резко дернула Марата так, что он оказался за нею.

– Все?! – спросила она, явно давая понять, что ему пора уходить.

Он сунул пачку богатств Марата в свой карман. В этот момент заскрипела дверь ателье. И, покашливая и явно смущаясь, вошел старый Юрка. Он вроде бы поклонился, напряженно рассматривая всё происходящее. Сразу же увидев, что происходит что-то скверное.

– Юрка! Ты-то, старый, что здесь забыл? С пивнухой перепутал? – рассмеялся милиционер, озадаченный этой встречей.

– Юрий Андреевич я! – резко отрезал в ответ Юрка и добавил: – Тюбетейку пришел купить!

– Сдурел, дед?! Так уже ушанкой пора запасаться! А ты за тюбетейкой? Ну, ты даешь, дед! – смеялся милиционер, неохотно отступая к выходу.

И все же окончательно решил уйти, тем более, что свое уже получил. Да и какой-никакой, а все же свидетель и этот солнцеед – старый Юрка. «Лучше уйти от греха подальше», – прикинул он. И ушел, громко хлопнув дверью, посмеиваясь над всем увиденным, что никак не вписывалось в его представления.

Маргарита, прижимая к себе Марата и поглаживая его по голове, чтобы успокоить, выдохнула с облегчением:

– Ушел! – и неожиданно коротко и тихо произнесла: – Спасибо! Как вы вовремя! – и с нескрываемым удивлением спросила, пытаясь припомнить, где же она видела этого старика: – А Вам правда тюбетейка нужна? Или Вы просто так спросили? – спросила она настороженно, рассматривая это тощего, словно изнуренного старика, пытающегося держаться молодцевато, нарочито выпятив грудь и костлявые стариковские плечики.

– Я за тюбетейкой Вашей пришел. О Ваших тюбетейках всё Ругачёво гудит!

– Да? Гудит? И что ж гудят? Вы присядьте вот сюда! – и она провела его к стулу, подвинув его так, чтобы Юрка сидел прямо перед зеркалом. – А я буду вам показывать тюбетейки. Выберете, какая вам понравится. Правда, у меня почти все вчера раскупили. Тут у нас такое светопреставление ночью было. Да Вы, наверное, слышали? И осталось у меня только две тюбетейки. Так что выбор невелик! – говорила она, открывая коробку с двумя, как она думала, оставшимися тюбетейками.

– Да нет… у нас в Петрово ничего слышно не было. А, хотя вспомнил! Разбудила меня пальба среди ночи. Выглянул в окно, а отсюда фейерверки были аж у нас в Петрово видны. Такие салюты! Только в Москве такие видал. Да и то, таких красивых в мое время не было!

– Ой! А я ошиблась! Со счету сбилась! Только одна осталась! Только бы как раз была!

Подала ее сидящему Юрке, с удивлением глядя на странного старика в явно только что купленной белой рубашке, поверх которой был надет новый, великоватый ему пуловер с болтающейся сзади, не отрезанной вовремя этикеткой с ценником и «Made in China». Да еще и галстук, к которому этот деревенский старик явно не привык. Точно в первый раз надетый. По ярко-фиолетовому фону люрексом и стразами расшиты две пальмы у моря на фоне заходящего солнца. Одна гордая, прямая, а вторая – приникшая и печальная. Над ними, выложенная мелкими стразами, вьется чайка.

Этот галстук и прошлым жарким летом никто не брал, а тут вдруг старому Юрке понадобился! Это развеселило продавщиц. Узел на этом «гавайском» галстуке ему завязывали всем отделом продавщицы в магазине «Элегант», что на площади Осипова в Ругачёво, приговаривая чистую правду:

– В Москве такой не купишь! Да такого нигде не найти!

Их шуточки по поводу срочно понадобившегося ему такого яркого галстука и расспросы: «К кому свататься идешь, дядь Юр?» развеселили его. И даже как-то взбодрили. Еще бы: внимание стольких дам сразу! Птичьей стайкой заверещавших ему на прощанье, когда и галстук был выбран, и узел как надо завязан:

– Дядь Юр! Ну, если невеста тебе откажет, ты к нам возвращайся! Мы все вместе за тебя пойдем! Не мелочись, бери сразу гарем!

И вот он сидел и смотрел на Маргариту строго, торжественно и почему-то радостно, как ребенок на новогоднюю елку.

«Везет же мне на покупателей последнее время! Один чуднее другого!» – промелькнуло в голове Маргариты, подносившей Юрке единственную оставшуюся тюбетейку, пытаясь вспомнить, где видела раньше этого старика.

– Говорят, что, как только наденешь Вашу тюбетейку, сразу голова не болит, – сообщил ей Юрка для серьезности строгим голосом.

– А у Вас что – голова болит? – удивилась Маргарита. Но, видя, как этот странный покупатель отрицательно замотал головой, рассмеялась и добавила: – Думаю, что в моих тюбетейках голова не болит у тех, у кого – голова в общем ни о чем не болит! Вот ведь придумал же кто-то такую глупость! Главное, чтобы не подумали, что я сама эти слухи распускаю, чтобы их покупали. Но все равно – приятные слухи, хоть и смешные! – рассмеялась Маргарита.

Юрка сидел такой счастливый и одеревеневший от счастья и одновременно от страха спугнуть это чудо. Маргарита, точно корону, возложила на его голову тюбетейку, щедро расшитую её рукой стеклярусом и бисером.

И таким старым и дряхлым стариком, но – королем сидел Юрка и смотрел в зеркало. Но что за радость ему была смотреть на себя, а тем более в таком большом зеркале. В котором было предательски видно все то, что лучите и не видеть вовсе. Поэтому он смотрел только на Маргариту, слушая ее голос, как слушают музыку или пение птиц, не вслушиваясь в то, о чем звучит, и не пытаясь понять. А наслаждаясь тем, как звучит голос.

– Красивая тюбетейка. Правда, сами делаете? – спросил он.

– Правда! Конечно, сама! Вам нравится? – обрадовалась Маргарита, что старику, невольно спугнувшему милиционера, так напугавшего Марата, так понравилась ее работа. И она даже испытывала чувство благодарности за невольное спасение.

– Беру! Сколько стоит? – спросил он, нарочито посерьезнев, чтобы не подумала она, что он так, развлекушки тут строить пришел. Что он человек серьезный. «Да и от пенсии еще осталось, как раз хватит», – прикинул Юрка.

– А я хочу вам её просто подарить! То есть мы с Маратом вам ее дарим. Марат! Иди сюда, посмотри, как дедушке идет, правда? Марат! Где ты?

Юрка не успел и возразить ей, как она выпорхнула на улицу за сыном. Юрка взял куртку и пошел к выходу, понимая, что праздник, которого он так ждал, закончился.

Марат, конечно же, как только увидел, что опасность миновала, вернулся к ослику, успев прихватить на кухне еще батон белого хлеба. Маргарита, увидев ослика, конечно, порадовалась, что Марат сообразил покормить его. Ослик так же невозмутимо жевал, думая о чем-то своем.

Ослик во всем своем украшении был каким-то чудом, выпавшим из неведомой сказки. Маргарита, Марат и Юрка смотрели, поглаживали ослика и его крылья на спине.

– Так сколько за тюбетейку я должен? – спросил он Маргариту.

– Так я же вам её подарила! Носите на здоровье! Вот видите, это день такой – полон чудес! Даже крылатый ослик во дворе очутился! – смеялась Маргарита, выложив на своей изящной ладошке кусок хлеба, который ослик поглаживал, ощупывая языком, но никак не хотел есть.

Но их троих отвлек женский крик:

– Пегаска! Вот ты где! Ко мне, Пегаска! Ко мне! – крикнула женщина в ярко-красной стеганой куртке, выглядывая из кабины фуры, за рулем которого она сама сидела. Она въехала во двор и, выпрыгнув из кабины, подбежала к ним.

Ослик преобразился, подпрыгнул и радостно завел свое «ийа-ийа», направляясь к незнакомке.

Женщина, выскочившая из фургона, резко отодвинула руку Маргариты и без признаков какой-либо вежливости спросила у неё:

– Чем вы тут его кормили? – строго оглядывая всех троих, спросила румяная, полная в красной стеганке молодая женщина, лет 30 с небольшим, с разметавшимися по плечам светло-русыми с веселой рыжинкой волосами.

– Хлебом… – ответили они оторопело.

– Главное, консервы никакие или колбасу не давали? Ой, бока-то крыльями, наверное, натер! – и она ловко открутила его крылья и сняла чалму, что очень обрадовало ослика. И он точно маму увидел, оживился и уткнулся в ее бок. И она достала тюбик с мазью и намазала потертости на боках, оставшиеся от «крыльев бабочки».

– Нет, никаких консервов или колбасы. Только хлеб! – объяснила Маргарита, разглядывая, как ловко эта незнакомка управляется с осликом и намазывает бока мазью из тюбика, который та достала из кармана вместе с пластырем, которым прикрыла места потертостей.

– Представляете? Мой напарник вчера забирал животных, я-то вчера выступала далеко отсюда – гастроли! Ой, здравствуйте! Я – Нина, я – дрессировщица! Ну вот, и он забыл тут нашего Пегасика. Всех погрузил в фургон, а Пегаса забыл. Я его выгнала и сама скорей поехала забрать. Хорошо, что он никуда далеко не ушел, а то и потеряться мог. Он же у нас – артист. Пегаска умница! Пегаска красавец! Пегасик у нас главный! – это она приговаривала, поглаживая его и радуясь, что он нашелся. – А тут типы какие-то арендовали его на вечер. Я доверила, потому что за них попросил мой сокурсник по цирковому училищу – Стилет. Ой! Всё Стилет да Стилет! И имя его забылось! Ох, не люблю я в аренду животных отдавать, но ведь деньги-то реальные за аренду платят. Спасибо, что покормили, попридержали у себя. Я… вот вам – это контрамарки в наш цирк от меня, ну, знаете, в Клину мы выступаем уж третий год. И на входе скажите: «От Нины Злато горской», – это я! У меня такой номер там! Приезжайте! Посмотрите! – сказала она, протянув Маргарите и Юрке визитные карточки с фотографией-рекламой ее номера, где она, очень красивая, с прической локонами, в голубом платье, на вытянутых руках, как на ветвях, держала белых голубей.

И она повела Пегаску в фургон.

– А Вы в Клин обратно поедете? – сообразила Маргарита.

– Да, в Клин, а что? Подбросить нужно? – переспросила Нина.

– Да, вот дедушка из Петрово, как раз по пути в Клин. Подвезёте?

Кабина водителя фургона была высокой. Из неё было видно далеко, как раскинулась клинско-дмитровская гряда во всей красе, с ее синеющими далями и распахнутыми ясно-синему в этот день небу просторами. Удивительно красивый, ясный выпал день: с высоким осенним небом, пронзительно яркими цветами земли, вспыхивающей отдельными пятнами рыжей, последней в этом году листвы. Нина водила свой фургон лихо, на скорости. И, охотно смеясь, болтала всю дорогу. И все уговаривала Юрку обязательно приехать в цирк, посмотреть на ее выступление. И на Пегаса, какой он молодец, какие номера она с ним поставила.

– Вы обязательно приезжайте в наш цирк! Я выступаю там с Пегаской, у меня номер с белыми голубями. Они у меня умненькие, послушные… красивые. И платье такое мне сшили для этого выступления – вот как сегодняшнее небо – бирюзовое, яркое, с блестками… – болтала веселая Нина Златогорская. – А вам, дедушка, в тюбетейке-то не холодно?

– Нет! – улыбнулся Юрка. – Это мне Маргарита подарила, она сама их делает и вышивает.

– О! Правда, красиво! – отметила дрессировщица, на мгновение повернув голову к Юрке.

«Вот ведь удивительно! За столько времени один раз «отклонился» в своих водочных походах в Ругачево – и на тебе! Совсем другая жизнь кругом! А она рядом была, эта самая жизнь! И в ней даже голуби – умные! И Пегаска – все понимает, и с крыльями, и без! Один я полный дурак! Все эти годы жил как слепой и ничего вокруг и не видел! Целую жизнь проглядел! А что, может, правда? Взять да и поехать в цирк? В Клин? А? А и поеду!» – ответил самому себе Юрка, стоя у забора своего дома. Все не торопился возвращаться домой. С удовольствием, словно смакуя, вдыхал свежий осенний ветер. Любуясь синеющими далями, в которых рыжими пятнышками вспыхивала пожелтевшая листва, как яркие веселые веснушки на румяном и смешливом лице дрессировщицы Нины. Усмехнулся, подняв голову и взглянув на небо, словно разгадал её девичий секрет: что платье-то голубое-голубое для выступлений в цирке сделала под цвет глаз – не иначе!

– Эх! Мне бы в старости дочку такую! Как у Христа за пазухой жил бы! Надо же – дрессировщица, значит, со зверьми крутится и управляется! А значит, и с коровой управилась бы! Руки-то у неё ловкие, сильные… да и свинью бы завели. И цыплят, они ж как одуванчики по весне – желтые, от них во дворе весело было бы! Да, что за старость без дочки-то!

А заходя в свой дом, он почувствовал странную навалившуюся усталость. Ползущую, обволакивающую, наливающуюся тяжестью и тоской, вдруг скосившую его. И Юрка, едва успев снять у порога куртку, не раздеваясь, свалился на кровать. После забытья он открыл глаза и понял, что закончился тот яркий и солнечный – как платье Нины Златогорской – день, отметил про себя Юрка и опять провалился в сон.

«Эх! Не запас себе на поминки! А надо было бы на поминки запасти водки! Кто ж меня помянет? – с досадой сообразил Юрка, выныривая из забытья. И отчетливо мысленно добавил: – А ведь, похоже, пора! И некому будет и стакан с куском хлеба, прикрывающим его, как крышка, некому на подоконник поставить! Самому нужно сделать, пока силы есть».

И с этими мыслями он с трудом поднялся. Опираясь на край стола, попытался выпрямиться, но боль незримой финкой вонзалась в него слева через подреберье всё глубже и глубже. Боль перехватила дыхание.

«Успеть бы!» – пронеслось в голове. И Юрка, передвигаясь к окну, держал стакан с водкой, метавшейся на донышке. Больше в доме не оказалось. Он бережно прижимал стакан к груди, точно хотел дать на прощанье выпить своему болящему сердцу, заглушить боль. Но она заселялась в него, обживая каждую частичку его, выселяя из него его беспомощную жизнь. А потом эта боль перестала быть частью его самого, а захлестнула весь его мир. Он дошел до окна и опустил стакан с заветренным ломтем чёрного хлеба. За окном было солнечное утро. Солнечные зайчики блеснули через грани совкового граненого стакана, разбежались по Юркиному жилищу.

«Утро… хорошо!» – подумал Юрка, пытаясь открыть глаза. Но тут вдруг увидел, что за окном темная ночь. Он внезапно сообразил, что тьма эта – не ночь, а это его боль. Выплеснувшаяся из него вся его боль вышла из него и залила жгучей тьмой все вокруг, застилая его глаза. Но в этой непроглядной мгле отчетливо стала видна идущая от калитки к его окну, улыбающаяся ему, его Олюшка. Такая молодая-молодая, босая. Вот она по снегу идет, не оставляя следов. И рукой машет ему так приветливо и словно зовет его к себе. Юрке стало и радостно, и стыдно оттого, что подумалось ему, что, наверное, ей оттуда видно все было, как непотребно жил он все эти годы без неё. Да еще и влюбился в прекрасную Маргариту и вроде, хоть и в мыслях, а изменил Олюшке своей…

– Не кори себя, Юрка! – рассмеялась в ответ его мыслям его жена Ольга.

– Так и сам не пойму, что за наваждение нашло! Но ведь ты и сама оттуда видела – это ж не разврат какой-нибудь со мной случился. А чувство нашло! Нежность какая-то! Вот ведь вроде бы и не человек я давно, а одеревенелость какая-то. А чувство появилось. И зачем оно мне? Сам не пойму!

– Так чтоб с ожившей душой пришел! Идем! Идем! – звала его Олюшка как когда-то, протягивая красивые свои белые руки, нестерпимо белые в этой ночи. А Юрка все эти годы помнил, какими сильными и проворными в работе были ее руки днем и ласковые, нежные – ночью. Все помнил.

Стакан с ломтем на подоконнике, как опустевшая клетка солнечных зайчиков, остался позади. А Юрка шел и шел следом за женой. Поднимаясь все выше и выше, по кустам, по ветвям деревьев, а потом совсем затерялся в ночном небе в толпе звезд, комет и незнакомых ему людей, почему-то приветливо улыбавшихся ему.

То, что Юрка умер, случайно обнаружил его сосед с пасеки – Леонид. Не смог подняться по осенней распутице к себе на пригорок. И, как и в предыдущие годы, зашел к Юрке, чтобы загнать к нему во двор свою машину. На время распутицы, самому уже без машины подняться к себе. Тут ему и бросился в глаза стакан с хлебом на подоконнике. Он подумал, что стакан поставлен кем-то из Юркиных знакомых, уже похоронивших его. И удивился, что настежь открытая дверь, поскрипывая, моталась на ветру. Заглянул и увидел лежащего на кровати Юрку – Юрия Андреевича, в белой рубашке с нестерпимо и нелепо ярким в царящем вокруг убожестве галстуком. И почему-то в тюбетейке. Покойный безмятежно улыбался, глядя в потолок распахнутыми от восторга голубыми глазами, словно видел перед собой не старый, потемневший под олифой дощатый потолок, а что-то величественное и бесконечно прекрасное.

С того дня, когда Маргарита расспросила Марата о той купюре, что он дал милиционеру, душа ее была в тревоге. И без того измученная туманными ответами на её запросы о поисках исчезнувшего Нарзикула Давронова, она места себе не находила. И эта мутная история совсем испугала её. Она боялась отпускать Марата на улицу. И даже запретила ему играть в песочнице. Марат просился в цирк, увидеть Пегаса. Но что-то останавливало её: отсутствие ответа и страх за Нарзикула Давронова словно запрещали ей радоваться, улыбаться. Внутренний голос отчетливо произносил: «Нарзикул». И она безошибочно ощущала: «Нет! Недопустимо никакое веселье!» И опять погружалась в томительное ожидание ответа о судьбе Нарзикула Давронова.

Босс уже неделю напрасно поджидал, когда Марат, как обычно, рано утром выйдет на улицу. И всякий раз с появлением знакомого «ширк-ширк» уезжал, дав отмашку рукой другой притаившейся поодаль машине, в которой сидело три таджика. Но в это серое, мглистое утро ему повезло. И его засада увенчалась успехом. Маргарита крепко спала в то утро. Проспала даже приготовление завтрака для Марата. Недоглядела за сынишкой!

И Марат утром улизнул на улицу. Залез в тот странный шатер, раскинувшийся над песочницей. И удивился, что в такую рань не он один появился на улице. Три таджика пели к нему. Настороженно, понуро, озираясь. И тут Марат увидел то, что потрясло его. Он вскочил, почувствовав, что даже задохнулся, захлебываясь от нахлынувших разом чувств: желания кричать, бежать и молчать от ужаса – одновременно. Через мгновенье он сам бросился навстречу к этим типам с криком:

– Отдай! Отдай!!!

В его раскосых угольно-черных глазенках закипела та особая азиатская беспощадная злость, которой все нипочем. Прыжком эти трое оказались рядом с ним и схватили его. Поволокли в сторону машины. Но Марата занимала рука похитителя с перстнем. Он злобной осой вцепился в его руку, пытаясь сдернуть перстень. Другие двое его приятелей попытались оторвать Марата от его руки.

Это был день Юркиных похорон, унылый, серый день. С самого утра с низко ползущими сизыми тучами, набухающими тяжелым дождем. Жорка, стоя над холмиком свежей осенней, тяжелой от мокроты земли, задумался о том, что надо бы помянуть Юрку. Но вспомнил, что совсем не при деньгах. Поднял голову к небу в этих раздумьях и сожалении, что не по-людски – не помянуть человека, как вдруг почувствовал, что на его лицо упали капли дождя. Сначала дробно зачастившие, а потом хлынувшие даже не дождем, а разразившиеся ливнем.

«Успели до дождя закопать…» – с удовольствием для себя подумал Жорка, но мысли его тотчас оказались отвлечены странным впечатлением от этого дождя. Он облизнул губы и, подставляя их хлынувшему дождю, изумился, широко открывая рот. А потом, проворно сложив ладони в пригоршню, стал ловить струи дождя. Быстро глотая – выпивая собранное.

– Мужики! Мужики! Ну, ей-богу… на поминки Юрке, настоящая «Столичная»! – крикнул он могильщикам.

Но и те уже тоже успели вкусить даров небесных. И с хохотом тоже поминали старого Юрку, ловя струи дождя в сложенные ладони и ловя открытыми ртами. Потом побежали в контору, выволокли на улицу тазы, тарелки, стаканы, чашки и даже кастрюлю. Всё, что можно было наполнить этим удивительным поминальным дождем, щедро изливавшимся над всем Ругачёво до самого Юркиного Петрово. Так, чтоб всем хватило старого Юрку помянуть!

Дождь этот чудной шел не более часа, но именно в то самое время, когда случилось беда с Маратом. В тот самый момент, когда Марата схватили и уже дотащили до машины, чтобы запихнуть его в багажник, поминальный дождь отвлек похитителей. И, не обращая внимания на кричащего и вырывающегося Марата, его похитители вдруг замерли с нелепыми улыбками недоумения на лицах, что поразило сидящего поодаль в машине Босса, с раздражением глядевшего на идиотизм происходящего. Но он не решился посигналить им, чтобы поторопить, опасаясь привлечь ненужное ему внимание. И вдруг словно осточертела похитителям Марата эта грязная работа. И они, как последние идиоты, разевая рты, скакали и смеялись под струями внезапно разразившегося ливня, все же не выпуская из цепких рук Марата.

Босс включил дворники, разгонявшие струи ливня по лобовому стеклу, чтобы рассмотреть, что же там творится. И он с изумлением смотрел, недоумевая, что же такое творится, почему они сразу не затолкали Марата в машину. А вместо этого почему-то вдруг превратились в пьяных придурков. Марат дергал за палец своего похитителя, пока другой, жестко прижав его к своему боку, тащил Марата, болтающего в воздухе ногами. Тот, с пальца которого Марат пытался сорвать перстень, помогал, пытаясь закрыть рот Марата своей жесткой ладонью. Третий пытался поймать его ноги, чтобы помочь его нести и удобнее было запихнуть в машину. И все это они делали с дурацким хохотом. Поразительно, но Марату все же удалось отнять перстень, который оказался великоват похитителю, и потому удалось его стащить с пальца.

Босс пристально смотрел на это, включив зажигание. Он машинально отметил про себя, что откуда-то разило водкой. И вдруг увидел, что внезапно и неожиданно для него здесь же на улочке появился Стилет. Стилет бежал прямо к Марату.

Марату никак не удавалось вырваться, но он смог увернуться, поднять что-то с земли.

В руке его блеснуло поднятое отколотое «розочкой» горлышко бутылки, которое осталось валяться неубранным с той вечеринки. Он занес руку с «розочкой», но не успел нанести удар. Внезапно брызнувшая кровь у него на глазах заливала грудь его обидчика, медленно обволакивая красным белую майку под его курткой, заливая брызгами и куртку. Человек пошатнулся и неожиданно покорно рухнул. Марат сразу узнал стилет с наборной разноцветной ручкой, торчавший в груди похитителя. Марат оглянулся и увидел Стилета, приготовившегося метнуть и следующий стилет. Сделав левой рукой едва уловимый знак Марату. И Марат тотчас плашмя бросился на землю, ощутив, что второй похититель как раз разжал кулак и наконец отпустил ворот его куртки в тот миг, когда над головой Марата с легким шорохом пролетел второй стилет. И этот похититель упал прямо на Марата. В этот момент раздался выстрел. И Марат, с трудом подняв голову из-под тяжести навалившегося на него тела, увидел, что это выстрелил Босс в спину Стилета. И Стилет, сделав пару шагов, упал прямо перед Маратом. Стилет успел прошептать только одно:

– Не успел! В цирк вернуться не успел!

Босс не стал выходить из машины, не забрал оставшегося третьего, когда увидел, что Марат вырвался от них и убежал к себе, к матери в ателье. А поскорее завел машину и рванул из Ругачево.

Запыхавшийся Марат почти выкрикивал, рассказывая матери, что произошло. Она металась по дому, старательно заперев для начала на все замки вход в ателье. Потом вызвала милицию и такси одновременно. И, успев собрать документы, приготовилась к отъезду, прижимая к себе Марата. Только сейчас она рассмотрела на ладошке запыхавшегося Марата перстень с рубином. Она задрожавшими руками взяла его. И, заметив, что он в крови, схватила тряпицу, подвернувшуюся под руку. И протерла перстень. Запекшаяся кровь въелась в бороздки надписи на внутренней стороне кольца. Отчего надпись стала еще отчетливей видна. Маргарита прочитала на внутренней стороне кольца давно знакомую вязь в восточном стиле, нанесенную гравером семь лет тому назад: «Нарзикул+Маргарита=Марат».

Больше в Ругачево Маргариту и Марата не видели. Дом она продала через московских риелторов.

С тех пор каждый год в день Юркиных похорон в наших местах всегда дождь. Хоть ненадолго, хоть чуточку, да поморосит до полудня. И всегда «Столичной» – Юрке на помин его души, а быть может, и не только его души! Слух об этой диковинке давно и далеко разошелся. Находится, правда, и не верящий в это народ. Но ведь это каждого 25 ноября легко проверить можно. Приезжайте к нам в Петрово. Встаньте у Юркиного дома. И всего делов-то: немного подождать, когда дождик начнется. А он обязательно начнется со «Столичной». Ну, а уж закусь – конечно, свою прихватите! Если, конечно, вы не солнцееды какие-нибудь!

Майские карусели

Мать звала его Шурёнок. А если сердилась или хотела задать трепку – Шурка. Соседи и мальчишки – Шура или Шурка. А для Любаши он был и навсегда остался Саша; мил друг сердечный – Сашенька. А похоронка на него пришла в 1942 году. И в похоронке его уважительно повеличали Александр Иванович Судариков. Так и остался навсегда он с Любонькой; на их свадебной фотографии в майский день 41-го года и с их общей фамилией. Она – фамилия – всегда при ней, пока жива Любовь Серафимовна Сударикова. И не снашивается, и не стаптывается, и всегда впору, как в восемнадцать носила, так и нынче – когда за 80 лет перевалило. И живет Любовь Серафимовна, словно временную разлуку переживает со своим Сашенькой, до той поры, когда вновь свидятся. Да только она-то – старуха, а он – молодой, румяный и голубоглазый. А когда время придет, тогда побежит она к нему, легко-легко, как в детстве, раскинув руки. И промелькнет под ногами мимо все прожитое и непрожитое – и уж тогда станут они – Судариковы – неразлучны на веки вечные, потому что настоящая любовь – великая терпеливица! Что Любви мелькание времён? Ведь она длиннее самой жизни! И скажет Александр Иванович своей Любушке, как тогда: «Здравствуй, Сударушка моя милая. Вот поженимся и будем всю жизнь – Сударь с Сударушкой!»

Вместе с похоронкой пришли к Любаше слезы, но не такие, как весенние ливни или осеннее ненастье, что отгремит да и пройдет стороной. А такие слезы, что навсегда остаются. И в радости, и в праздник, и в тихости, и в суете, и на людях, и уединенно. Не иссякали Любашины слёзы, а тихо сбегали по ее лицу. Всегда, чем бы она ни занималась. А уж в Ругачёво со временем и к этому привыкли все. И вроде бы и расстройства никакого не происходит с Любовью Серафимовной, тихо работает себе, она же исполнительная. Даже в школе – отличницей была, ответственная. У начальства на хорошем счету. Но слезки её текут тихонько, а она платочком скромненько их утирает и дальше работает.

Любовь Серафимовна фиалки разноцветные разводила. Они у неё круглый год пышно цвели – с розовыми, сиреневыми, белыми пятнышками и махровыми лепестками, – разные. Разводила она их с любовью, и потому везде, где она работала, точно цветник на подоконниках глаз радовал. Работала она бухгалтером, но вечно плачущий бухгалтер – это странно. Да и писали в те годы ручками с чернилами. А на листок, исписанный чернилами, только капни, без следа не останется! И, как ни была она аккуратна, а бывало, что упадет на отчёт слезинка-другая. Это производило нехорошее впечатление на начальство. Сами понимаете: бухгалтерские отчеты со следами слёз! Словно «нечисто дело» получается. Словом, предрассудки! И как бы хорошо ни работала Любовь Серафимовна: и отчеты всегда сдавала вовремя, и дебет с кредитом – всегда ладненько у неё выплывали, но сменила её Эльвира Абрамовна – тоже очень хороший бухгалтер, но главное, что никогда не плакала.

Пробовала Любовь Серафимовна и продавщицей работать. И там тоже на всех окошках её дивные фиалки красовались. То ли оттого, что, поливая их, бывало, и на них слезы проливала, поэтому они были какими-то особенными. Ведь фиалки осторожно поливать нужно, чтоб листочки не замочить – фиалки влагу не любят. А ее фиалки словно в росинках были – мелких-мелких, сверкающих – на листочках, на цветочках. Так и поблескивали они на подоконниках магазина, где она работала. И считала она хороню, сдачу – быстренько отдавала, копеечка в копеечку! И с людьми – всегда приветлива, неконфликтная, безотказная. Если в и праздники поработать нужно – всегда пожалуйста!

Но одно дело свои – ругачёвские покупатели, но совсем другое – пришлые, случайные. А после войны народ широко обживаться стал. В 60-х и вовсе новый человек на землю пришел – дачник. И хлынул этот дачник и в наши места. А чужим непонятно, что за продавщица такая: «Докторскую» ли, «Любительскую» колбасу режет, взвешивает, а сама слезы роняет. А колбаса дефицит была большой, за ней очередь большая, ведь «выбрасывали» на прилавок хороший товар в то время только под праздники. А чужой народ разве поймет, что к чему? Вот и приставали с расспросами:

– Вам что, товарищ продавец, колбасы отрезать так жалко, что плачете?!! – спрашивали всякие умники.

А чаще случалось, что зайдут покупатели в её продуктовый и ну тарахтеть-расспрашивать:

– Колбаса есть? Сыр есть? Конфеты-шоколад есть? – спрашивают, точно марсиане с неба свалились или иностранцы из Парижа.

А Любаша наша только улыбается в ответ и слезы утирает. А то не знали, что у нас до Перестройки за сотый километр в магазинах только серый хлеб, кстати – очень вкусный был, соль, макароны с пулевым отверстием внутри, водка на полках и закусь к ней – консервные банки «Бычки в томате» – вот и весь репертуар, как в театре: «хошь пой, а хошь пляши»!

А она вежливая, если и начинает отвечать, что сегодня не завезли, то люди, видя, что продавщица слезы льет, скорей уходят, подумав: «Может, тут что неладно? Может быть, трагизм какой-то случился? Лучше ноги уносить!»

Неприятно людям было. Как-то раз какой-то дачник-зануда жалобную книгу потребовал. В другой раз какая-то дачница рассердилась, что в продуктовом отделе сырость разводят. Вот и «попросили» из магазина Любашу, Любовь Серафимовну. И на её место поставили Зульфию Мухамедовну – тоже очень хорошую продавщицу, вежливую и смешливую. Но Ругачёво не Москва какая-нибудь, где серьезно посмотреть человеку в глаза можно только если его в телевизоре крупным планом показывают. Тут люди близко живут, поэтому и подличать не так вольготно, как в этих Москвах. Да и своя она – односельчанка, вдова участника ВОВ, оставшаяся без детей. А старость уж не за горами, как говорится! Словом, с середины 60-х позаботилось местное ругачёвское начальство о Любови Серафимовне – Любоньке нашей. И место ей нашли особенное, даже на две ставки.

А вот как это вышло. Решили сделать её бухгалтером на ругачевском кладбище. Вот уж тут ее слезы – очень кстати и уместны. Но поскольку к территории кладбища раньше примыкал большой ругачёвский парк с полуразрушенной верандой танцев, со старой неисправной каруселью, то определили Любовь Серафимовну быть сторожихой и смотрительницей заброшенного парка одновременно. Пока суд да дело, руки не доходили до парка. Тут уж никому ее слезы не помешают и никого не удивят на кладбище. Да и в парке никому до ее слез дела не было! Да не ходил туда народ. Разве что уж совсем отвязная пьянь забредала в те бурьяны-чертополохи. Так Любовь Серафимовна сама их побаивалась и сторонилась. И с наступлением сумерек туда не ходила. Тем более, ладно бы старухой выглядела по своим годам. А до старухи кому какой интерес? Так нет же! Стали замечать у нас в Ругачёво, что слёзы эти не иссушали, не старили Любовь Серафимовну, а точно смывали с лица ее годики, что тикают секундами-деньками, а прочь улетают прожитыми годами. Как чудодейственное умывание! Конечно, руки – крюки с годами стали, это да! Сутулая, седая, походка не та с годами стала, как и у всех ее ровесниц. Но лицо у Любаши – молодое, как до той похоронки о гибели Александра Сударикова. Особенно это видно, когда она с ровесницами вместе рядом оказывается. Глаза её синие, румянец играет на щеках, ни морщинки на лице Любаши, хоть она для всех уж Любовь Серафимовна! Старая девушка, да и только!

А парк тот, за которым присматривала Любонька, был сердцу её мил и памятен. Там раньше, до войны, веранда танцев была. Там они с Сашенькой Судариковым танцевали, когда под патефон, а в большие праздники из военного городка присылали духовой оркестр. Хорошо играли. Вальсы, польку и гопак… Особенно запомнился предвоенный Первомай! Вот тогда, в тот майский день, и решили они с Александром Ивановичем вместе быть Судариковыми.

Ту веранду танцев разобрали в войну на дрова. Не уцелела, а карусель, на удивление, сохранилась. Правда, спустя столько лет она была мало похожа на ту, прежнюю: разноцветную, веселую, с расписными сиденьями в виде резвых скакунов. А кони-сиденья были раскрашены в разные цвета, как и крыша, как тюбетейка – разноцветными клиньями Любила она подходить к той карусели и вспоминать, вспоминать… Как кружились они на этой карусели вдвоем! Они с Сашенькой, молодые, смеющиеся Судариковы! Как уносила их, Судариковых, веселая майская карусель! Обходила Любовь Серафимовна карусель несколько раз по кругу, пока голова не закружится. И всё не отрывая ладони, словно поглаживая каждое сиденье вытянутой рукой по ржавчине старого, замершего железа. Облупленного, почти совсем утратившего покраску. И вдруг вот что надумала:

– А что? Наши кладбищенские гробокопатели – ребята молодые, веселые. Им бутылку поставить, так они и починят старые-то карусели!

Вот так и договорилась Любовь Серафимовна с ними о починке карусели. И удачно – «пустовки» выпали на кладбище. Как заговоренное кладбище целый месяц стояло, никто не умирал в наших местах, видно, оттого, что весна выдалась теплая, хорошая, не болел народ и не умирал. А стало быть, и работы на кладбище никакой не было.

И ребята-гробокопатели скучали, без дела слонялись, без приработка «от благодарных родственников». Так что удачно совпало. И поэтому через неделю со скрипом, но закрутилась-завертелась старая карусель в заброшенном парке. Покрасили коней карусельных списанной кладбищенской серебрянкой, остатками зеленой для забора краски и ярко-красной, оставшейся от советских времен. За инициативу Любовь Серафимовну поощрили – премией. От неё она «отстегнула благодарность» ребятам кладбищенским. Ну, уж они на радостях разгуделись. Подружек своих позвали. Катать их на починенной карусели стали. И пикник устроили шумный, веселый, с песнями и танцами под магнитофон.

Всем сердцем радовалась Любовь Серафимовна, что вернулась жизнь в парк ее молодости! Теперь, когда народ повалил по вечерам прогуливаться, и ей не страшно там вечерами. Туда и дворников наняли, и озеленителей нагнали. Появились клумбы, запестрели разноцветьем. Словом – подняли парк! И закипела в нём жизнь, как в довоенные времена ее молодости. Поэтому из уважения Любовь Серафимовну приставили билетершей и смотрительницей к той карусели. А она-то рада была! День-деньской в любимом парке. И скрип карусели её для Любови Серафимовны что музыка!

И потому собрала Любовь Серафимовна 9 Мая подружек своих, одногодок-бобылок, как и она, вдовиц, чтобы в парке на той карусели покататься – молодость вспомнить. Пригласила всех, кто еще ходил. Собрались старушки принаряженные, платочки цветастые на плечики накинуты, даже губы подкрасили. И Любовь Серафимовна то платье надела, в котором в сельсовете их Судариковыми в мае 1941 года они с Сашенькой Судариковым зарегистрировались: красное в белый горошек.

Сначала старушки смущались, хотели переждать, пока молод ежь из парка разойдется. Молод ежи ведь совсем другая скорость на карусели нужна! Им – чтоб с ветерком да с визгом. А старушкам – тихонько нужно, чтобы, закрыв глаза, вспоминать те деньки, когда с милыми своими катались тоже с ветерком. Так что пришлось припоздниться дотемна, благо, что вечер тот был полнолуния. Как увидели старушки, что расходится народ, чинно расселись по подвесным сиденьям карусели. Вроде как оседлали своих коней. И включила Любовь Серафимовна карусель, и закрутились они, как когда-то. Да только увидела вдруг Любовь Серафимовна, что каждая из ее подружек не одна сидит, а милуется с погибшим своим солдатиком, не вернувшимся с войны. Так крутится-поскрипывает в майской ночи карусель. А на каждом сиденье-коне с поднятыми вверх передними копытами – старушка с молоденьким новобранцем обнимается и надышаться радостью этой встречи не может. Вот и свиделись они с не вернувшимися с войны мужьями, женихами.

И как такую карусель остановить?! Как счастье такое нарушить?!

Понятно, что рука не поднимется! И потому терпеливо крутила и молча запускала Любовь Серафимовна карусель до самого рассвета. Только одна из ее одноклассниц, Клавдия Алексеевна, та, что уборщицей в милиции работала, хоть и не могла оторваться от жениха своего, боялась, а ну, как растает дымкой любимый, и исчезнет счастье её, – но все же крикнула другим подружкам:

– Да что же это мы, подруженьки?! Радуемся своим милым, а Любаша-то карусель крутит. А со своим Судариковым не свидится? Надо бы и нам Любаше нашей подсобить!

– Да! Давайте и Любаше дадим покататься! Может, и она с мужем, как и мы, повидается?!

Стали прощаться с любимыми Любонькины подружки. А Любовь Серафимовна стала чуть замедлять движение карусели. Как замедлилось движение – растаяли как туман солдатики. Одни сидят на карусельных конях старушки, слезы утирают. Слезли подружки с каруселей. Любовь Серафимовна подружке своей Клавдии показала, где включать, как выключать карусель. Ведь Клавдия всегда серьезная была и сообразительная. Залезла и Любовь Серафимовна на карусель свою. И уж всматривается, не появился ли ее милый друг Сашенька. Но нет его… нет… и нет!

– Запусти-ка, Клавдия, пошибче! – крикнула она подружке.

Клавдия прибавила скорость. И тут все ахнули!!! Появился прямо из ниоткуда и ее солдатик – Шурка Судариков! Сидит рядышком с нею, молодой новобранец. Кланяется каждой старушке – ведь они одноклассницы его. Обнялись они с Любашей нежно и ласково. Тут Любовь Серафимовна крикнула подружкам:

– Давай! Клава! Пошибче запускай!

И Клавдия Алексеевна еще прибавила скорости. Что тут сделалось!!! Взлетела, точно ввинтилась в предрассветное небо карусель. И полетела ввысь.

Услышали подруженьки откуда-то с высоты радостный голос Любаши:

– Прощайте, подруженьки! Спасибо, милые! Не поминайте лихом!

И, сколько ни всматривались, сколько ни вслушивались старушки, а никакого падения не было. Так и не вернулась на землю Любаша. Исчезла, улетела вместе со своей каруселью!

В милиции сразу дело завели. Тело искали, но все безрезультатно. А в милиции как: «нет тела – нет дела!» И дело закрыли.

Работающая уборщицей в местном отделении милиции, ее подруга Клавдия Алексеевна после случившегося забрала из её опустевшего дома, чтоб не пропали, фиалки. И тут стали вроде как «приветы» от нашей Любови Серафимовны приходить. Клавдия все фиалки, а много их осталось, расставила по кабинетам в милиции, где работала. Она же уборщица! В каждый кабинет спокойно заходит! И в каждый кабинет, что к начальнику, что к следователям, по горшочку фиалок Любови Серафимовны поставила. И они, как и при жизни Любови Серафимовны, всегда в росинках на лепестках были, как в блестках. И стали все в милиции замечать диковинку! Что-то невероятное творилось с фиалками Любови Серафимовны! Всякий раз, когда вели в милиции следствие или допрос в тех кабинетах, где Клавдия Алексеевна Любашины фиалки на подоконники поставила – начинались чудеса. Как только соврет кто-нибудь из задержанных или подозреваемых, или кто-то скрывает от следствия правду, – что-то такое с фиалками делается, что и вообразить невозможно! Они начинали «плакать» от неправды. Да так, что подоконник весь заливало! И лужи по полу растекались. Вот как помогали Любашины слезы, то есть фиалки. В наших местах про плачущие в милиции от неправды фиалки-все знают. Но, понятно, что в газетах не писали об этом. А как напишешь: что «улучшились показатели по раскрываемости преступлений в нашем районе благодаря плачущим фиалкам старушки, улетевшей на каруселях в небеса»? Понятное дело, что тут – своя политкорректность нужна!

Ты чё?

За окнами зимняя тьма и падающий снег. В библиотеке пусто, посетителей нет. И в этот вечер явно уже и не будет.

Тем вечером Анастасия, библиотекарь в Доме творчества писателей, что находится в Ругачёво еще со времен СССР, домой не торопилась. Как не торопятся домой супруги после бурного домашнего скандала прошлым вечером. Но к ней и это не относилось, потому что она не замужем, но… И печалилась она, и задумалась о чём-то своем, старательно стирая пыль, стоя на одном месте. Судя по тому, как старательно Анастасия протирала книги одних авторов и менее чутко – других, сразу становилось ясно, что авторов – своих фаворитов – она протирала особенно тщательно и даже нежно. Её внимание отвлекли голоса за окном: кто-то нарочито басовито читал стихи, в ответ вспыхивал кокетливый женский смех и даже повизгивания.

Анастасия посмотрела в окно, но ничего, кроме ярко светящихся окон коттеджей, разбросанных по территории Дома творчества писателей, не увидела, но зато поняла, что библиотеку пора закрывать. Анастасия усмехнулась, смущаясь даже наедине с самой собой. Посмотрела на висящие на стене большие библиотечные часы и сама себе заметила:

– А… с ужина возвращаются… писатели, творчество! Да, поэзия без любви и увлечений невозможна.

Скрипнула дверь. Бухгалтер Татьяна Ивановна заглянула и окликнула её:

– Ой! Насть! Ты что это домой-то не идёшь?! Сумерничаешь? Да никто уж не придет. После ужина писателям не до чужих книг. Им чужих романов ни к чему! Своих достаточно! Ха-ха! Жописов, дописов и мудописов дома оставляют и…

Дверь закрылась, но вскоре попрощаться до завтра заглянула в библиотеку и повариха Рая. Она тоже удивилась, что Анастасия не идёт домой:

– Ну, что ж ты домой-то не идёшь? У тебя Кольке уже четырнадцать, за ним ведь глаз да глаз.

Анастасия, не переставая стирать только ей заметную пыль на книге Эдуарда Оболенского, пояснила:

– Так завтра же юбилей, 50 лет Эдуарду Николаевичу Оболенскому. Нужно сделать юбилейный стенд.

Повариха, выразительно хлопнув себя по крутым бедрам, возмутилась:

– Да что ты все с этим Оболенским носишься?!! Он к нам уж лет пятнадцать носа не кажет! Ну, ладно! До завтра, Настя.

Вздрогнув от громкого удара с силой захлопнутой двери, Анастасия опять осталась в библиотеке одна. Вдруг она заметила, что нет на месте справочника Союза писателей. Анастасия удивилась, воскликнув сама себе:

– А где же справочник Союза писателей, кому понадобился?

Анастасия машинально протёрла пыль и с картотеки. Стала нервно перебирать библиотечные карточки, чтобы посмотреть, кто же взял «Справочник Союза писателей». И усмешкой произнесла мало ей симпатичное, но звучащее как заклинание, определение категорий постояльцев, проживающих в Доме творчества:

– «Жопис», «допис» и «мудопис»… «Жопис» – жена писателя, «допис» – дочь писателя, «мудопис» – муж: дочери писателя, так заполнялись путёвки для членов семьи писателей и картотека библиотеки. Сами писатели в библиотеку редко заглядывают. Писатели пишут, а «жопис», допис» и «мудопис» читают, но только не писателей – своих членов семьи, а что-то совсем иное.

Но, судя по картотеке, никто не брал справочник, годами лежавший без дела и никому не нужный уж много лет на видном месте. И никто его не брал. А теперь исчез! Это растревожило Анастасию.

Потом она залезла в стол, чтобы достать пачку цветной бумаги и клей. Она, вырезая из цветной бумаги цифру 50 и слова «лет», стала умело клеить поздравительный плакат юбиляра. Вот и готов стенд. Но опять Анастасия в тревоге задумалась о том, почему же нет на месте справочника Союза писателей.

«Да, тихо. Все разошлись. Можно и позвонить. Всё ж межгород. Да и чтобы Колька ничего не слышал, лучше позвоню отсюда, а не из дома. Господи, ведь я хотела как лучше… А вот как выпело. Нет… сначала нужно проверить: не поехал ли Колька в Москву. Вот ведь нарывной он у меня!» – подумала Анастасия и позвонила сыну.

Долго сын не брал трубку. Наконец она услышала подростковое мрачное приветствие:

– Ну, чё? Кто там?

Анастасия, словно оправдываясь, залепетала:

– Коленька! Сынок! Это я – мама! Коленька! Не езди в Москву! Прошу тебя! Пожалуйста! Он ни в чём не виноват. Ничем меня не обидел! Он хороший, уважаемый человек! Да если б я знала, сынок, что ты все так поймешь, я бы никогда, никогда ни словечка тебе не сказала бы! Никогда, Коленька! Родной мой, не езди к нему в Москву, прошу тебя!

Но словно повзрослевший голос Коли в трубке прогудел злобно и отчужденно:

– Ничем не обидел? А то, что тебе ни разу не помог! Про сына узнал бы! А нам легко было все эти годы? Ты и в столовке сверхурочные уборщицей подрабатывала… Эх! Мама! Да мне тебя жалко! Тебе так тяжело было, а он, гад, ни разу не приехал! Денег бы хоть раз прислал бы! Вот поеду в Москву. Найду гада! И морду набью! Будет знать! Думает, если писатель, то ему все можно!

Анастасия умоляла сына:

– Коленька! Москва большая! Где ты его найдёшь? Не дури, сынок!

Но Коля, не дослушав, по-взрослому рявкнул на неё:

– Ха! Мам! Да ты во всём такая. Да тебя вокруг пальца любой обведёт. На обед в магазин выходила? А, вот! А я заглянул в библиотеку и спёр справочник Союза писателей России. И адресок этого гада уже выписал! Всё, пакуюсь!

Это было последнее, что Анастасия услышала в телефонной трубке. Потому что Коля, не прощаясь, бросил трубку… Только короткие гудки остались между нею и сыном. Анастасия почувствовала, что ее охватывает паника, что она тонет в отчаянии и бессилии. Но собралась и достала из глубины своего рабочего стола старенькую записную книжечку еще советских времен, в которой хранились имена многих людей из прошлой жизни до появления сотовых телефонов. Имена, так и не перекочевавшие в сотовый телефон, потому что с кем-то жизнь развела, а кто-то и покинул этот мир, и ни в том, ни в другом случае уже не позвонить – номер стал ненужным и забытым. Пролистав ее потрепанные страницы, Анастасия нашла нужный номер телефона, сообразив, что нужно будет прибавить современный код Москвы, в надежде, что номер не изменился за столько лет, набрала номер. На том конце кто-то взял трубку. Анастасия облегчённо вздохнула. В трубке прозвучал женский голос. Но это был голос автоответчика:

– Литературный секретарь Эдуарда Николаевича Оболенского слушает Вас. После короткого гудка оставьте своё сообщение. Мы Вам обязательно перезвоним!

Анастасия буквально завопила в отчаянии:

– Послушайте, послушайте! Эдуард Николаевич в опасности! Понимаете, я очень виновата! Я очень виновата! Помогите! Мой сынок, Коленька! Он добрый! Но… он хочет побить Эдуарда Николаевича… Я боюсь за Эдуарда Николаевича!

Женский голос в трубке тотчас перестал быть автоответчиком:

– Женщина! Вы сумасшедшая! Вы кто?!! Анастасия, стараясь все объяснить, продолжала:

– Да я Анастасия! Я читательница, то есть почитательница. Нет – я библиотекарь! Я боюсь за Эдуарда Николаевича! Мой сынок, ему четырнадцать, но он у меня крупненький, сильный… Ой, я не то говорю. Вы мне помогите Эдуарда Николаевича спасти!

Голос в трубке насмешливо переспросил:

– Вашему сыну так не нравится то, что пишет Эдуард Николаевич? А знаете, я его понимаю. Я бы этого Эдуарда, Эдика сама бы придушила! Полную туфту гонит. Совсем исписался, старпёр! Эта душещипательная тематика, все эти лав стори, не литература, а литературные прописи в сиропе. Приятно, что среди молодых такие взыскательные читатели. Подождите, закурю. Интересный разговор получается у нас с Вами, товарищ библиотекарь.

Анастасия попыталась начать «от печки», чтобы, наконец, стало ясно, зачем она позвонила:

– Понимаете! У меня ребенок, сынок. Голос в трубке нетерпеливо перебил ее:

– Это я уже поняла. И что дальше? Подождите, пепельницу возьму… ой, телевизор выключу… Ага, слушаю Вас.

Анастасия, выдержав паузу, глубоко вдохнула и начала:

– Понимаете… У… у меня ребеночек от Эдуарда Николаевича.

Голос в трубке с наигранным азартом уточнил:

– Кла-а-асс! Хорошенький? Это тот самый Коленька? Э… да он, поди, Эдуардович по паспорту?

Анастасия, услышав такое, сама почувствовала, что покраснела, а телефонная трубка показалась ей ледяной и чугунной. Одеревеневшим языком она продолжила:

– Да! Конечно. Именно из-за паспорта все и закрутилось. Им же паспорта должны теперь в четырнадцать выдавать. Ну, вот и обострился вопрос об отцовстве. Понимаете, одноклассники стали насмешничать. Дети жестоки… «Безотцовщина», «мать-одиночка – «однаночка» и прочее, прочее… Довели мальчишку. Я-то думала, он гордиться должен, что у него такой отец. Сын прекрасного писателя, значит, мальчик будет тянуться ко всему прекрасному. Понимаете, я сама с молодости стихи писала. Да и сейчас иногда пинту. Только никому не показываю. Голос в трубке, явно затянувшись сигаретным дымом, откашлявшись, ответил:

– У Вас бы и фантастика неплохо пошла бы. И где же ЭТО случилось? – и вдруг, не дожидаясь ответа, женщина запела давно забытую песню Джорджи Марьяновича: – «…в какие времена? Три года ты мне снился, и вот уж тра-ля-ля!»

Анастасия, стараясь не срываться в ответ на явно хамский тон, продолжала:

– Эдуард Николаевич Оболенский приезжал творить, то есть писать. Сюда, в Дом творчества писателей «Ругачево», а я здесь работаю библиотекаршей. Ну, и…

Голос в трубке теперь не на шутку встревожился:

– Что??! Мой Эдька, гад! Гульнул?! А уж слезами обливался, клялся, вешался, топился, а сам, только отъехал от Москвы и… Я его действительно вместо себя сразу после первого нашего развода послала в Ругачево, ведь квартиру разменять нужно было… А тут все на нервах, вот так на время пересидеть и отправила. Все четко – пятнадцать лет тому назад! И сразу в загул? Вот сволочь! Он здесь в соседнем доме живет, пусть ваш сынок приезжает, я ему адресок дам, готова продюсировать этот убойный сериал! Приму вашего Коленьку как родного! – выкрикнула женщина, но вдруг голос ее потеплел: – Да, а ведь он и есть – родной! Ведь у нас с Эдькой детишек нет! Так и не нажили. Все сводились-разводились.

Надо же – сын! А как Эдька обрадуется! А назвали в честь Эдькиного отца? Он был потрясающий человек. Завидую ему… сын. Подождите, а он что? Погодите!.. Нет, а Вы ему говорили? Извещали? Он что, врал мне все эти годы?!! Сама убью гада!

Анастасия старалась пробиться к смыслу своего повествования, чувствуя, что сама вот-вот и запутается окончательно:

– О, как все запуталось! Нет, Вас никто не обманывал. И Эдуард Николаевич Оболенский ничего не знал все эти годы. И он тут ни при чем!!! Поверьте!

Голос в трубке возмутился:

– Это как это – «ни при чем»? В летаргическом сне он Вас осчастливил материнством? Нет, извините, что-то тут не так!

– Тут всё не так! Понимаете, это старая история. Отец Коли – не ваш Эдуард Николаевич! – возразила Анастасия.

– Ну, уж и не я!!! Это точно! Я, знаете ли, пол не меняла, ни туда, ни обратно! Не транссексуал какой-нибудь! Не почетный член ЛБДТ! Хотя я и есть – натуральный Эдуард Николаевич Оболенский! Собственной персоной! Я думала, что этот миф пятнадцатилетней давности давно уже разоблачен злыми журналюгами. И всем давно известно, что это мой творческий псевдоним! Но удивительно, ведь Вы же, как я поняла, библиотекарь, а не в курсе, что это мой псевдоним? – уточнил раздраженный женский голос в телефонной трубке.

Потрясенная услышанным, Анастасия воскликнула:

– Вы… Эдуард Николаевич?!! Я Вас так люблю! Ой, то есть, извините!!! Я не то хотела сказать!

Голос в трубке ответил неожиданно раздраженно:

– У Вас, знаете ли, столько противоречий, противоестественностей! Ну, знаете ли. Но мне, как писателю, не скрою, – приятно! Кстати, меня зовут Ольга. А Вас? Ах, да, помню – Анастасия!

Анастасия впервые с начала разговора расслабилась и почувствовала, что наконец сможет все нормально изложить. И она начала с самого начала:

– Да. Я – библиотекарь в Доме творчества писателей. Я – Анастасия. Я родила ребенка и думала, что он только мой ребеночек. Так случилось, что его отец погиб, даже не узнав, что я уже ношу Коленьку. Погиб в драке, дурной, пустой, по пьяни пырнули его. И всё… Да, наши отношения могли бы развиваться, но все случилось так стремительно. И так внезапно оборвалось. Его звали Николай. А я тогда зачитывалась Вашими романами. Изумлялась тому, как глубоко Вы чувствуете женскую душу, это ожидание любви. Поиск своей судьбы и женского счастья! И все-то у Ваших героинь складывалось гораздо лучше того, чем они ожидали, на что надеялись. Ваши книги так поддержали меня в трудные времена! Я Ваши книги всегда, каждый день, протираю, и отдельно, в числе самых книг читаемых держу. Другие меняю, а Ваши книги всегда на виду держу.

Голос Ольги в трубке уже значительно теплее ответил:

– Спасибо… А я поэтому и представляюсь личным секретарем Эдуарда Николаевича, чтобы сказать, что он пишет новый роман на Тенерифе или где-то на Гавайях творит. Всегда чувствовала, что нужна сказка, а правды, горькой и честной, у всех и своей хватает. Понятно: стимул для развития личности ребенка хотели создать. Понимаю. Грустно. Анастасия! А Ваш сын меня найти собирался? Анастасия, утирая глаза, ответила:

– Да, вот сегодня он выкрал из библиотеки справочник Союза писателей. А там же, в справочнике Союза писателей, все адреса и телефоны. Коля нашел Ваш адрес. А он, оказывается, обиду на отца затаил. А я об этом и не догадывалась, просто не думала о таком повороте событий. И с Вашим адресом в Москву собрался.

Голос в трубке насторожился, и Ольга ответила:

– Это радует! Там старый адрес. Вечно все в справочниках путают: адрес поставили старый, а телефон новый напечатали. Так что ваш Коля ничего и никого не найдет. Но что ж это получается – мальчишка ночью один по Москве бродить будет? Кошмар! Что делать? Позвоню в свою прежнюю квартиру, попрошу, чтобы отправили ко мне, накормлю, спать уложу и утром домой отправлю. Как только ваш сын появится, сразу вам, Анастасия, перезвоню. У меня ваш телефон высветился. Всё! Пока! Позвоню туда в квартиру, чтобы его перехватить!

Анастасия, прощаясь, добавила второпях:

– Спасибо Вам, Ольга! А я «созрела» всю правду Коле рассказать. И на могилку к настоящему его отцу ходить. По-человечески поминать его вместе с сыном в церкви теперь буду. – и, успокоенная, она положила трубку.

Тут вдруг раздался стук в окно библиотеки. И Анастасия бросилась к окну. За темным окном раздался голос Коли:

– Мам! Отменили последнюю электричку в Москву. Мам? Ну, что ты там? Мама!!! Ты чё??? Плачеть?!! Мам??? Да не плачь! Не поеду я в Москву! Больно жирно им там в Москве будет – и ездить туда, и морды там всякие бить. Пойдём домой, мам!

Content

Надежда Белякова
Ругачёвские чудеса

Надежда Белякова

Марина Летунова

Бесстыжая Катерина

Автобусом в Рай

Тату

Пахомыч

Чистый четверг

Юркины дожди

Майские карусели

Ты чё?