Василий Гурковский

Семь жен Петра, кузнеца-гинеколога

Василий Андреевич Гурковский

Родился и вырос в селе (ныне город) Слободзея на Днестре. Прямой потомок казаков-запорожцев, поселившихся в Поднестровье в конце 18 века.

Два высших образования, экономист-юрист, кандидат экономических наук, профессор Международной кадровой Академии, академик, действительный член Украинской технологической Академии.

Начал работать с 14 лет. 5 лет отработал в МТС (машинно-тракторной станции) трактористом, комбайнером, водителем. 5 лет отслужил в рядах Советской Армии (курсант, командир взвода, освобожденный комсорг войсковой части).

Много лет руководил экономическими службами:

– 12 лет – колхоза, в Казахстане;

– 10 лет – района, его родного, Слободзейского, равного которому по экономической мощи в СССР в то время не было;

– 6 лет – НПО (научно-производственного объединения) «Днестр» в г. Тирасполе;

– 4 года – Министерства сельского хозяйства ПМР (г. Тирасполь);

– 5 лет работал в Верховном Совете как депутат и председатель комитета по вопросам агропромышленного комплекса (г. Тирасполь).

В течение пятнадцати лет (включая совместительство) преподавал в Приднестровском государственном университете и в филиалах других ВУЗов как доцент. В общей сложности его трудовой стаж уже составляет более 60 лет.

Заслуженный работник сельского хозяйства. Заслуженный деятель искусств.

Один из первых организаторов возрождения Черноморского казачьего войска. Первый кошевой атаман войска. Казачий полковник.

Кавалер 22 орденов и медалей различных достоинств. Кавалер ордена «Казачья слава» всех трех степеней.

Член Союза писателей России. Автор нескольких сборников прозы и поэзии, а также около ста разноплановых песен (слова и музыка).

Победитель многих творческих конкурсов.

В настоящее время проживает в Москве.

Об авторе

Василий Андреевич Гурковский – писатель, публицист, поэт-песенник. Автор 17 книг прозы и поэзии и около ста разноплановых песен на его слова и музыку. Более подробно с его творчеством можно ознакомиться на персональном сайте – http://gurkovskiy.ru

«Лебединское» гнездо

(Пролог)

А как хорошо, оказывается, просто выйти на свежий воздух из душной маленькой кузницы! Как Григорий этого раньше не замечал? Или просто не чувствовал этой разницы все эти годы?!

Он расправил плечи, глубоко вздохнул, выдохнул и чуть не захлебнулся от заполнившей его всего какой-то непонятной внутренней радости. Весь окружающий его мир был голубым и зеленым! Все видимое пространство разливалось яркой изумрудной зеленью разнотравья с темно-зелеными вкраплениями одиноких деревьев по балкам и оврагам. И вся эта тянущаяся к солнцу жизнь была заботливо прикрыта сверху огромной, прозрачной, без единого облачка, голубой чашей неба… Родная земля, какая же ты все-таки прекрасная! И вроде бы ничего особенного вокруг нет, все как обычно, все как каждый день, но эта красота, эта насыщенная родными запахами тишина и спокойствие, это желание и радость жизни можно чувствовать только на своей земле…

Григорий даже удивился своим «некузнечным» мыслям, подошел к вкопанному в землю справа от кузницы длинному дубовому столу и сел на одну из тоже длинных скамеек. Осмотрелся. Вроде бы все на месте, и день сегодня был не особенно напряженный, только очень жаркий, но что-то его беспокоило изнутри, беспричинно, но настойчиво. Непонятно, откуда могло это беспокойство взяться.

Вокруг ни души, до города больше тридцати верст, до ближайшего села – десять. Рядом проходит старый чумацкий шлях, так сейчас не сезон за солью ездить. За неделю, хорошо, если одна повозка пройдет или пеший кто. Григорий еще раз осмотрел своё хозяйство и еще раз почувствовал радость оттого, что он находится именно здесь, на этом месте…

Вспомнил добрым словом покойного отца, Петра, и давно покинувшего эту землю деда Гавриила. Именно благодаря им обоим Григорий сегодня здесь и наслаждается такой простой и такой прекрасной человеческой жизнью. Без их участия не было бы ни этого замечательного райского места, да и самого Григория, и его отца – тоже… Дело в том, что все предки Григория, по крайней мере пять-шесть предыдущих поколений, были казаками Запорожской Сечи, в разные времена менявшей название и местоположение. «Сичевым» (строевым) казакам запрещалось жениться и завязывать любые внебрачные связи с женщинами. Соответственно, у них не могло быть детей. Это было общее препятствие для появления на свет Григория и его отца, но было и еще одно, не менее главное препятствие, касающееся чисто семьи Лыбидь (по-русски – «Лебедь»): все мужчины семьи были могучими богатырями, под два метра ростом, обладающими невероятной физической силой. Как бы это странно ни звучало, но именно этот фактор по счастливой случайности и стал определяющим во всей дальнейшей жизни семьи Лебедей. Они, начиная с Гавриила, поменяли свои острые сабли на тяжелые молоты и стали кузнецами, образовав постепенно знаменитую кузнечную династию…

А начиналось все случайно и просто. Во времена еще Чертомлыкской Запорожской Сечи её атаман, знаменитый и «непобедимый» Иван Сирко, подписавший в свое время неприятное письмо запорожцев турецкому султану, проезжая мимо плаца, где обучались военному искусству новобранцы-казаки, увидел, что среди молодежи один парень слишком уж выделяется своими габаритами.

Сирко спросил у местного есаула, что это за парень там, между новобранцев. Есаул ответил, что это Гаврило Лебедь, пришел в казаки по возрасту, и что он сын куренного атамана Лебедя. «Того, что ходил в морской поход и погиб в первом же бою?» – уточнил Сирко. «Да, того самого!» – ответил есаул. Сирко схватил есаула за ворот свитки, притянул к себе и зло сказал: «Так ты что, негодный батько казачий, хочешь, чтобы и этого парня в первом же бою угробили?! Его ж ни верхом, ни пешим нельзя в бой посылать, это же живая мишень, и враги из любого оружия будут по нему первому стрелять! Неужели ты не понимаешь этого?!» Увидев через площадь кузницу, атаман добавил: «Сейчас же иди сам, забери этого парня от строевиков, отведи в кузницу, и готовьте из него кузнеца. Там его место, а не в строю. И смотри у меня, я проверю!»

Так, с легкой руки лихого атамана, Гавриил стал кузнецом, потом кузнецом стал его сын, Петр, и вот уже столько лет продолжает их дело он, Григорий… Непростую науку работы с металлом они перенимали друг у друга, каждое новое поколение вырастало у кузнечного горна родителя. Кузнецы Лебеди уже сотню лет держали свою высокую марку, и если бы время было другим, возможно, и жизнь этой семьи шла бы по-другому. Но время тогда было таким, как было, и очень непростым для запорожского казачества.

Запорожскую Сечь за сто предыдущих тому лет громили не раз и окончательно уничтожили её как «государство в государстве» всего несколько лет назад. Григорию повезло. В его кузницу в Чертомлыке, где он работал ещё вместе с отцом, за пару месяцев до последнего «сичевого» разгрома пришел местный окружной атаман, ровесник и старый друг отца. Он по секрету сказал, что, по его данным, царские войска скоро будут в «Новой (Подпольненской) Сечи, и посоветовал им обоим побыстрее убраться отсюда куда-нибудь подальше. Посоветовал даже куда. Есть, мол, одна старая бывшая казацкая сторожка, на север от Никополя. Там на холме в прежние времена стояла деревянная сторожевая вышка Кодакской паланки запорожцев, а рядом – небольшой домик, где сторожевые казаки отдыхали и грелись. Вышка давно разрушилась за ненадобностью, а домик, хоть и неважный, но остался. Ну, если отец и сын Лебеди… внесут определенную сумму в пользу местного атаманства, то и домик им будет официально отписан, да еще возле него будет (и тоже официально) выделено определенное по правилам Сечи такое-то количество земли – в виде пожизненного надела.

Выслушав атамана, которому полностью доверяли, отец и сын на второй день взяли с собой окружного атаманского писаря и отправились на указанное атаманом место. Осмотрели, обмерили, нарисовали и описали. А еще через день, заплатив, что было предложено, в кассу округа, оформили и получили на руки необходимые документы…

Атаман прямо сказал: «Пока у меня есть право и печать в руках – сделаем все как надо», и слово сдержал. А отед с сыном, быстро собрав кузнечное оборудование и необходимую утварь, под предлогом переезда в другое село продали помещение кузни и откочевали на новое место…

Все бы ничего, но Петр (отец), недавно похоронивший жену – мать Григория, после продажи своей кузницы и переезда сына как-то сразу обмяк, заболел и не переехал с Григорием к новому месту, остался в своем чертомлыкском доме, а через месяц – ушел из жизни. Похоронив отца рядом с матерью и дедом, Григорий окончательно переехал на свое новое место жительства. Больше его ни в Чертомлыке, ни в Никополе ничего не держало. Надо было не только думать, а и что-то конкретно делать, чтобы закрепиться на практически пустом месте и – одному. Людей рядом не было, ни своих, ни чужих, зато была рабочая лошадь, собака и кошка. И то слава Богу – не один…

Небольшой, сложенный из пластинчатого камня домик стоял на юго-западном склоне невысокого холма. Но так как кругом – до самого Днепра на востоке и юге и до самой бесконечности на западе – была равнина, то этот холм как-то так довольно прилично выглядел над всем этим пространством…

Холм по форме был похож на круглую шляпу с широкими полями. Через него проходил шлях (дорога).

Она шла прямо на холм, но перед самим подъемом слегка огибала вершину слева, там был более пологий подъем, а потом снова выравнивалась и шла дальше, в сторону строящегося на правой стороне Днепра нового города, Екатеринославля. До него от того холма оставалось верст пятьдесят…

Если смотреть на север, то в нескольких десятках метров от огибающего холм шляха, правее, начиналось нынешнее хозяйство Григория…

И сегодня, сидя на длинной скамейке возле своей кузницы, он мельком вспоминал, как приехал сюда один, на пустынное дикое место. Как обустраивал кузницу в бывшей казацкой сторожке, как первые два года в кузнице и жил. Как был бесконечно благодарен природе и покойным ныне отцу и его другу-атаману за это чудесное райское место. Первой драгоценностью была, конечно, казацкая сторожка – древняя, но крепкая, Дверь и два окна её смотрели на юго-восток, так как именно оттуда в прежние времена совершали набеги ногайцы, татары и турки. Весь день домик освещало солнце – от восхода до заката.

Левее домика, в котором сегодня размещалась кузница, почти под самой вершиной холма – бил мощный родник с ледяной вкуснейшей водой. Григорий почти месяц приводил его в порядок, когда приехал. Причем и начинал благоустройство с родника. С воды – жизни. Он расширил и углубил родниковое гнездо, чуть ниже и правее выдолбил в камне большое длинное подобие корыта, чтобы поить животных не из родника непосредственно, затем рядом с родником выдолбил в камне колодец метра три глубиной, чтобы не иметь проблем с водой зимой, когда родник перемерзал. Поставил там мощный сруб с деревянным воротом, большой металлической ручкой и крышкой. Левее родника природа посадила вербу. К приезду Григория на поселение верба уже имела метров пять в высоту, а сегодня – поднялась на все десять. Еще правее, по боковине холма, стояла сегодня кузница. Прямо перед ней, метрах в десяти, возвышался тоже посаженный природой огромный, наверняка столетний дуб. Своей прохладной тенью дуб прикрывал и кузницу, и многометровое пространство возле неё. Между кузницей и дубом Григорий смастерил длинный грубый стол из дубовых досок, а по обеим сторонам стола поставил лавки из таких же досок. Это для гостей – посетителей-заказчиков, да и для себя тоже, вот как сейчас – посидеть в тенечке, отдохнуть, помечтать и вспомнить…

Еще правее, в нескольких десятках метров, сегодня стоит их дом, потом еще дальше – большой, орошаемый из родника по придуманной Григорием естественной системе орошения сад-огород, а раньше там были непроходимые заросли кустарника и старой травы…

Григорий сидел за столом, сцепив пальцы рук и с закрытыми глазами, передвигал в памяти картинки недавно промелькнувшей части его жизни, радовался, что очень вовремя решился уехать из самого пекла, жалел попавших в непонятый переплет, осужденных и жестоко наказанных товарищей и знакомых…

Его оторвал от воспоминаний голос жены: «Гриша! Иди обедать!»

Жена… И тут Григорию тоже повезло. Как человек искренне, но не фанатично верующий, он по нескольку раз в году ездил на подводе в ближайшее село, где была церковь. На Рождество, Пасху, Троицу – обязательно. Поминал родителей, сам молился. Где-то на второй год своего переселения поехал в церковь на Пасху. Когда стоял на Всенощной, увидел рядом молодую девушку. Она тоже его заметила. Еще бы не заметить – он на две головы выше большинства присутствующих. Повернувшись лицом к лицу, они с минуту взволнованно рассматривали друг друга и, ни слова не сказав, отвернулись.

После окончания всех обрядовых процедур и обхода вокруг церкви Григорий пошел к выходу из церковного двора, продуктов для освящения у него не было, а конь с повозкой был привязан у церковной ограды. Люди начали расходиться по домам – разговляться. Возле выхода у ворот стояла Она. Григорий подошел к ней, сказал: «Христос Воскрес!», она ответила: «Воистину воскрес!», а потом они обнялись… и поцеловались. Григорий как пушинку, как хрупкую сосульку, как нежнейший цветок, оторвал её от земли и прильнул к её губам, забыв про все на свете и про окружающих их людей. Не было ничего: ни холодной сторожки, ни казненных друзей и ничего на свете, зато была – Она!

Отдышавшись, Григорий спросил: «Как зовут тебя, дивчина?» – «Мама кличет Палашкой», – ответила девушка. «А где ты живешь?» – «А вот там, третий дом от переулка». Многое хотел ей сказать тогда Григорий и многое хотел сделать, но не хватило у него чего-то. Он поклонился девушке, сказал: «До свидания», отвязал коня и полетел, как ему казалось, на свой холм.

Было уже почти утро, Григорий лежал с открытыми глазами и шептал: «Паня, Панечка, Панюшечка». Пока незаметно все-таки заснул… К обеду встал, помылся, почистился сам, почистил коня после ночной дороги, достал мамино обручальное кольцо, одну из домашних иконок и снова поехал в село. Перед выездом посмотрел на себя в осколок зеркала, довольно хмыкнул: «Ничего себе парубок – под сорок лет!»

Приехал в село. Улицы пустынны. Пасха, люди разговелись и отдыхают. К вечеру по родне, по гостям пойдут. Григорий подъехал к дому, указанному девушкой на рассвете. Привязал коня, постучал. Дверь открыла женщина, по возрасту чуть постарше Григория. Похристосовались. Он, волнуясь, сказал: «Я Григорий, кузнец, недавно поселился в бывшей сторожке на шляху». Женщина, ничего не подозревая, пригласила его в дом. Уже много позже она расскажет, что как только увидела на пороге «великого» мужика – сразу не поняла, а почувствовала, что это её зять…

Григорий вошел в большую комнату. «Большой» она была относительно, потому что, даже сняв шапку, он почти упирался головой в потолок. В комнате находились пятеро: мать, три её дочери, старшая из которых была замужем и сидела рядом с молодым парнем, как позже выяснил Григорий – мужем, средней дочкой была его знакомая по церкви, и была еще младшая, миловидная девушка лет 17–18. Поздоровались, похристосовались, Григорий повернулся к матери и без всякой предварительной подготовки проговорил: «Знаете, мама, у меня здесь нет никого из близких людей: ни родителей, ни сестер-братьев, ни знакомых, – никого. Поэтому я пришел сам и прошу вас: разрешите мне обратиться к вашей средней дочке, Пелагее». Мать, не понимая, в чем дело, ничего не ответила, только кивнула головой.

Григорий повернулся к иконе, перекрестился, затем встал перед девушкой на одно колено, он и в таком положении был с нею на одном уровне, и сказал: «Панюшка, ты меня не знаешь, но я вот весь перед тобой и хочу спросить тебя – согласилась бы ты перед Богом и перед людьми стать моей законной женой? У меня нет времени на завлекания и ухаживания, поэтому прошу тебя: ответь мне сразу, сейчас, если посчитаешь ответ нужным». Он сказал это так, что у всех присутствующих перехватило дыхание, а на глаза накатились слезы. В возникшей тишине все услышали вздох Пелагеи: «Благословите, мама, я согласна!»

Не вставая с колена, Григорий повернулся к матери, достал из кармана кольцо, протянул его Пелагее и тоже сказал: «Благословите нас, мама, мы согласны оба!» Растерянная и счастливая мама соединила их руки, обняла обоих вместе и просто сказала: «Живите, дети. Живите долго и счастливо и всегда будьте вместе, как бы вам ни было – хорошо или плохо, но вместе… А мы всегда будем с вами рядом, пока нашего веку хватит»…

Потом набежало много гостей, праздник все-таки и люди были дома, а закончилось все тем, что поздним пасхальным вечером Григорий привез домой родного для себя человека, которого ждал всю жизнь. Вместе с женой прибыли петух, две курицы и коза. Мама пообещала подарить еще пару поросят, когда свинья опоросится. Дала им постельное белье, лоскутное одеяло и пару шитых ковриков под ноги.

И пошла новая жизнь на холме. Григорий и Паня (так он её называл) прямо с весны начали готовить себе жильё – неприятно и тесно жить к кузнице. Они насобирали камней, выложили довольно высокий фундамент, закопали по периметру крепкие столбы, затем сплели из лозняка стены, потолок, перестенки. Потом собрали всех родных в селе, сделали несколько замесов глины с соломой и все вместе завальковали все, что было заплетено. Когда подсохло – обмазали дом внутри и снаружи под доску, потом побелили, поставили двускатную камышовую крышу. Сложили печку. Григорий привез из города дверь и два окна, поставили, подкрасили. Домик получился на загляденье. Две комнаты, кухня, сени. Крыльцо каменное со ступеньками. Справили новоселье всей родней. Начали заводить хозяйство. Постоянно были вместе Григорий с Паней – и днем, и ночью. Дополняли один другого во всех делах. Одно было плохо – у Григория не было настоящей работы в кузнице. Так, по мелочам. А жить-то надо…

Вот и сегодня за полдня склепал одну развалившуюся лопату. Только горн зря раскочегарил…

Поднялся, хотел уже идти в дом, там жена с обедом заждалась, а он тут со своими воспоминаниями связался… как вдруг где-то за версту ниже холма, со стороны Никополя, начал доноситься какой-то шум, вроде как топот копыт, крики, гиканье, за пылью не разглядишь, чего там. Через некоторое время по дороге на холм выехало две кареты, по шесть запряженных лошадей в каждой, в окружении большой группы верховых всадников, которые держали обе кареты в своеобразном кольце со всех сторон. Выехав на холм, кареты взяли правее и остановились рядом с родником и колодцем. Может, случайно увидели, может, кто-то знал это место. Из карет начали выходить люди. Все богато одетые, Григорий никогда еще таких напыщенных не видел. Они потянулись к колодцу. Несколько человек, возможно, слуг, принесли кружки, чаши, начали раздавать воду. Пассажиры шумели, смеялись, весело осматривались…

Григорий поднялся из-за стола, как был, в кузнечном фартуке, стоял напротив кузницы, не зная, что делать дальше – идти на обед или еще полюбоваться на приезжих, когда еще такое увидишь.

Вдруг от пьющих воду и ополаскивающихся от пота людей отделился солидный мужчина средних лет и направился в сторону Григория. Подойдя шагов за пять, мужчина спросил: «Кузнец?». Григорий ответил: «Да». – «Беда у нас случилась, кузнец, – продолжил разговор мужчина. – Главная наша лошадь шла в пристяжке первой кареты. И то ли попала левой ногой в какую-то расщелину, или что-то еще случилось, но подкова выгнулась, два гвоздя выскочили – и лошадь теперь идти не может. Быстро перековать сможешь? Подковы у нас есть». «Смогу, конечно», – ответил Григорий. Мужчина пошел к каретам.

Через несколько минут двое богато одетых молодых людей привели прихрамывающую лошадь.

Посмотрев на коня, Григорий невольно им залюбовался: «Этому коню, наверное, и дену не сложишь», – и принялся за дело. Снял согнутую подкову, прочистил, где надо, копыто, достал специальные, еще от отца доставшиеся ковочные гвозди, взял принесенную новую подкову, отметил про себя: заводская, с клеймом, и начал прилаживать её к копыту. Он находился спиной к каретам и не видел, как оттуда подошли еще двое мужчин, один большой такой, разодетый и симпатичный на вид, второй, наоборот, был маленького роста, с заискивающим взглядом, но тоже разодетый с ног до головы.

Большой внимательно смотрел за действиями Григория и, когда тот закончил, произнес: «Красиво работаешь, кузнец! Давно здесь поселился?» «Третий год», – поклонившись, ответил Григорий. Вельможе это понравилось. Он подошел ближе и спросил: «Как тебя зовут?» – «Григорий», – ответил кузнец. «Смотри, – сказал вельможа, – тезка, значит! Так знай, Григорий, – очень скоро эта дорога станет оживленной и у тебя будет много работы, так что – готовься, кузнец! И спасибо, этот, – он махнул в сторону коня, – мой давнишний друг». С этими словами он достал из кармана большую желтую монету, положил её на наковальню, потом повернулся и пошел к каретам. Молодые офицеры повели туда же перекованного коня.

Григорий осмелился спросить у одного из них: «А кто этот господин, что говорил со мной?» Тот усмехнулся и произнес: «Ты что, не знаешь? Это же батько наш, князь Григорий Потемкин! Слышал про такого?» Потрясенный всем происшедшим, Григорий не вымолвил больше ни слова. Он стоял и смотрел, как пассажиры заполняли кареты, как окружили кареты десятки молодых офицеров верхом на замечательных лошадях, как потом вся эта кавалькада тронулась в сторону того самого нового города, Екатеринославля, обогнула холм и спустилась в долину, уже с обратной его стороны. Опять стало тихо и жарко.

Григорию показалось, что он видел какой-то сказочный сон и ничего подобного не было и быть не могло, но… в руке он держал какую-то диковинную монету, а рядом с наковальней лежала замененная изогнутая подкова заводского изготовления…

Григорий стряхнул с себя нахлынувшую блажь, поднял подкову, выровнял её молотком и прибил двумя большими гвоздями над дверьми в кузницу. На счастье… И пошел к своей Пане обедать и рассказывать, что с ним только что произошло. Она бы не поверила ни одному его слову, если бы на столе не лежала сверкающая монета, скорее всего, иностранная, с выдавленной на одной из сторон головой, наверное, какого-то царя или короля… Дорогая она или нет – неизвестно, но она была, и её можно было потрогать руками…

На другой день Григорий поехал на повозке в Никополь. Там нашел старого товарища, тоже кузнеца, Степана. Тот был постарше и одно время работал молотобойцем у отца Григория, Петра. Степан был кузнецом «товарным» – принимал заказы у торговых людей на различные виды кузнечной продукции и мастерски их исполнял. Тем и жил.

Григорий рассказал все о том, что случилось вчера у его дома, и показал подаренную князем монету. Степан, имея постоянные отношения с торговым людом, многое знал – что, где, почем, как и у кого, поэтому спросил: «Что тебе надо в первую очередь?» Григорий ответил, что кроме наковальни, ему надо практически заменить все оборудование и инструмент в кузнице, набрать в запас металла разных профилей и пока все.

Степан сказал, что все понял, и добавил: «Я не знаю, насколько ценна эта монета, но постараюсь что-нибудь узнать об этом. Помнишь, в Чертомлыке шинок держал Мойша Юзефович? Так вот он теперь здесь, в Никополе. Когда громили Сечь, многие люди бежали, бросали все или отдавали почти даром, а Мойше что, ему что казацкая власть, что царская, какая разница, лишь бы голову людям дурить да барыш иметь. Так он в то время скупал за бесценок все, что попадалось, – лавки, шинки, жильё, склады всевозможные, даже с товарами, мастерские разные, небольшие заводики – свечной, канатный, кирпично-черепичный; в общем, на чужих бедах здорово нажился. Сегодня у него и главная железная лавка. Там есть для кузни почти все. – И добавил: – Вот, Гриша, мы с него и начнем. Посмотрим, что он нам скажет, и про эту монету – тоже. Тем более он меня хорошо знает. А ты просто молчи, пока я буду говорить. Просто стой и молчи, дави на него своей фигурой. Пошли. С Богом!»

Перед тем как идти к Мойше, они набросали примерный список самого необходимого для переоборудования кузницы Григория, решив, что все, что будет необходимо дополнительно, – решат на месте, увидев товар в наличии.

«Гриша! – еще раз напомнил Степан, – говорить с ним буду я. Постараюсь определить возможную ценность твоей монеты по его глазам… Ты только поддакивай, где будет надо».

Пришли к Мойше, тот знал их обоих, поэтому не удивился их приходу. Показали ему список. Степан тут же добавил, что список далеко не полный, будут дополнения – исходя из того, что есть у Мойши в наличии.

Мойша надел пенсне и внимательно изучил список-заказ. Потом положил его на прилавок и, прищурившись, спросил: «А знаете ли вы, господа кузнецы, сколько это все стоит? Тем более шо ви, как я понял, собираетесь приобрести и еще кое-что…»

«Знаем», – громко сказал Степан и, достав из кармана потемкинскую монету, показал её Мойше, внимательно вглядываясь в его лицо. Обладающий врожденным самообладанием негодяя, тот не смог справиться с эмоциональным внутренним взрывом удивления, жадность выплеснулась через его глаза, пусть на мгновение, но Степану этого хватило. Он понял, что теперь Мойшу можно доить. Он будет согласен на все, только чтобы не упустить такой момент. Мойша тоже был не лыком шит, и, когда покупатели начали расширять список, уже на второй стороне листа, он заявил, что денег у них явно не хватит. Тогда Степан равнодушно сказал Григорию: «Забирай список – пойдем к Шлеме, здесь недалеко, у него тоже такого товара полно! Думаю, мы с ним быстрее договоримся…»

Почувствовав, что они могут так и сделать, Мойша расцвел в широкой улыбке и сказал: «А и ладно, где наше не пропадало! Грех упустить таких крупных покупателей! Я согласен! И давайте по рюмочке за это выпьем!» Григорий уполномочил Степана проследить, чтобы все было в полном объеме и достойного качества, отгружено и привезено к нему в кузницу. Тот пообещал, что все будет как надо, и Григорий уехал домой, набрав у того же Мойши мелких гостинцев для Пани и её родни…

Уже через день к его кузнице подъехал Степан с двумя подводами товара. На одной было погружено все для кузницы – новые меха, вытяжная труба вместе с горном, молоты и молотки, всякие зубила и долота, клещи, кусачки и обхваты, различные кузнечные приспособления и инструменты для многих видов работ, в том числе паяльных. На другой подводе лежал металл. И полосовая сталь для ободов колес, и круглый заводской прокат разных диаметров, и листовые обрезки для изготовления лопат, сап-тяпок и еще много чего. Мойша не пожалел положить даже пару мешков древесного угля и мешок блестящего антрацита…

Степан, смеясь, рассказывал, что, когда он рассказал Мойше, что монету подарил сам Григорий Потемкин, лавочник от радости щедро одарил его, Степана, и написал бумагу для Григория, по которой тот может в любое время приехать на купленный Мойшей кирпичный завод, правда, он сейчас не работает, но там осталось много кирпича, где целого, где битого. Его все равно надо убирать, так что Григорий может забрать его хоть весь, показав эту бумагу охранникам. Что, кстати, Григорий в течение недели и сделал вместе со Степаном и своим шурином, мужем старшей сестры его жены…

Подняли кирпичом стены кузницы, установили привезенное оборудование, поставили новые ворота, облагородили окружающую территорию. И Григорию, и Степану, и родным все так понравилось, что Степан, когда обмывали новую кузницу, так прямо и сказал: «Гриша, если ты не против, то я, кузнец, теперь к вам в кузню отдыхать буду ездить!»

Кирпича хватило даже обложить с обеих сторон их жилой дом. Он тоже приобрел совсем другой вид. Жизнь стала налаживаться. Как-то приехал один купец из строящегося нового Екатеринославля, сказал, что узнал о Григории от своего родственника, Мойши из Никополя. Тот рекомендовал его как хорошего кузнеца и надежного человека. Купец сказал, что занимается подрядным строительством больших домов для богатых людей, а они, как правило, любят ажурную ковку на окна, балконы, ворота-калитки и т. д. Так вот не желает ли Григорий попробовать себя в этом кузнечно-художественном деле? Если – да, то он оставит один пробный заказ по такому вот эскизу, – он показал. Через пару недель заедет, посмотрит, что получилось, и тогда они будут говорить дальше…

Так стал Григорий кузнецом-художником. Кстати, ему в этом деле здорово помогала Паня. У неё был удивительный художественный вкус и особая женская фантазия. И на очень многих домах Екатеринославля красовались выкованные Григорием различные художественные изделия, сделанные по эскизам Пани. С ней соглашались и согласовывались городские заказчики. А слава Григория-кузнеца постепенно разливалась по обоим берегам Днепра, в пределах губернии.

Правду сказал тогда князь Потемкин – и рядом проходивший шлях стал достаточно оживленным, и работой Григорий был обеспечен более чем. И дела его пошли в гору…

Потом Паня родила ему прелестную дочку. Григорий искренне поблагодарил за это Бога, а то в трех предыдущих поколениях Лебедей были одни сыны.

Так и появилось новое Лебединское гнездо… Люди называли его много лет просто – Лебединским хутором…

Глава 1

Как хорошо начинался двадцатый век! Кузнечный хутор, заложенный Григорием Лебедем более ста лет назад, расширился, укрепился, обновился. Появился новый добротный дом, хозяйственные постройки, совсем другой стала солидная кузница на месте бывшей казацкой сторожки. Вся территория хутора была озеленена-благоустроена и смотрелась на склоне холма очень достойно и привлекательно. За прошедший век ниже усадьбы семьи Лебедей, вдоль старого шляха, – постепенно выросло новое село и уже имело своих старосту, церковь, фельдшерский пункт, торговые лавки, рынок и даже небольшую школу… Но Лебединский хутор так и остался в стороне, отделенный от села глубоким оврагом, по дну которого бежала небольшая речка, которая брала свое начало из родника при хуторе…

На этот момент семья Лебедей состояла из главы Андрея, внука того самого Григория, что был первопоселенцем на этом месте, его жены Екатерины, сына Ивана, дочки Елены и еще двух сыновей – Петра и Павла. Андрей так и держал кузницу, как основное место работы и средство для жизни, но, кроме того, имел довольно солидное подсобное хозяйство, сеял зерновые культуры, выращивал скот и птицу для себя и на продажу. Завел даже экзотическую культуру – табак, хотя никто в семье не курил; этот продукт постепенно стал очень ходовым в семейном товарообороте. Вся семья была занята делом практически беспрерывно. Дети окончили местную школу в четыре класса, и для них, как считал Андрей, да и они сами, этого было вполне достаточно для сельской жизни.

В девятисотом году вышла замуж дочь Елена и уехала к мужу в Никополь. На свадьбе было много людей, родных и близких. Не было только старшего сына, Ивана. Он уже два года служил на одном из кораблей Черноморского флота артиллеристом. Писал, что служит в Севастополе, всем был доволен, тем более время было мирное и через всего три года вернется домой. Никополь и окружающие город села, население которых состояло многие годы из «вольных» матросов, были всегда поставщиками кадров для флота. Это считалось почетной обязанностью местных мужчин. Иван был, как все мужчины семьи Лебедь, – высоким, крепким и по-особому красивым парнем. Он был первенцем и любимцем матери. А отец имел на него большие виды, надеясь передать ему главную семейную заботу и источник благосостояния – кузницу. Вот с Ивана тогда все и началось…

Благополучно прибыв домой после службы в конце девятьсот третьего года, Иван с радостью пошел помогать отцу в кузнице, заодно вспоминая все, чему научился у него до службы на флоте и постигая дальше кузнечную науку… После Рождества засватал полюбившуюся ему девушку из нового соседнего села, и на осень они наметили сыграть свадьбу…

Но не случилось. Летом Ивана и других бывших моряков волости, из молодых, вызвали в Никополь и, не объясняя причин, отправили в Севастополь, а оттуда еще дальше… Началась война с Японией.

Иван попал в Порт-Артур. Не было от него вестей больше года; только где-то к концу 1905 года семья получила извещение, что артиллерист Иван Лебедь геройски погиб под городом Мукденом. Это известие потрясло всю семью, у матери не выдержало сердце, и через месяц после этого её не стало.

Остались они втроем – отец и два сына, одному 17 лет, второму 15. Отцу было уже под пятьдесят, и, чтобы справляться с работой в кузнице, пришлось нанимать молотобойца. Петр тоже много времени находился в кузнице, работал на мехах и учился кузнечному ремеслу. Павел больше занимался домашним хозяйством…

Пару раз в месяц приезжала из города сестра Елена с маленькой дочкой. Поубирает, постирает, погладит, хлеба напечет – и уедет: дома тоже полно забот. В такие дни Андрей как-то приободрялся, не мог насладиться общением с внучкой, она как раз начала разговаривать…

Так продолжалось года полтора. А потом вдруг случилось то, что случилось. Жарким летним днем Андрей с молотобойцем выковывали ось для повозки. Отец держал полукруглую наставку, молотобоец работал по ней молотом. Петр занимался мехами…

Все случилось в одно мгновение. Андрей переставил наставку ближе к молотобойцу, слегка наклонил голову в его сторону – и тут же получил страшный удар молотом прямо в висок. Он выпустил из рук наставку и, откинувшись, упал навзничь. Замертво. Из головы его вытекала серо кровяная смесь. Петр все это видел и оцепенел. Потом бросился к отцу – тот даже не дернулся, смерть наступила мгновенно. Молотобоец, упустив тяжелый молот, выскочил на улицу, упал лицом в землю и бился в каких-то непонятных конвульсиях. Петр даже не испугался. До него все свершившееся дошло не сразу. Павел побежал в село, пришли люди, отца отнесли домой.

Потом приезжал следователь выяснять, что и как было. Молотобойца вначале арестовали, отвезли в Никополь, потом отпустили, потому как определили, что преступления он не совершал и не замышлял, что был просто несчастный случай. Оно так и было на самом деле. Причиной всего было то, что молотобоец был левша. Молотобоец-правша наносит удары молотом по определенной дуге справа налево, левша же производит такой же удар слева направо. Андрей, если бы это учел, то стоял бы напротив и левее молотобойца, он же стоял «под правшу» – правее, если смотреть со стороны молотобойца, и, чуть-чуть излишне нагнувшись – сам подставился под смертельный удар…

Как бы там ни было, а отца у братьев тоже не стало. Не стало и работы кузнечной. Заказчики – и бывшие, и потенциальные – разошлись по другим известным кузницам, а к Петру с Павлом заходили по старой памяти только местные жители, сделать что-то по мелочевке – согнуть-разогнуть, отклепать-приклепать… Денег у сельчан не было, рассчитывались они за работу чем могли – кто курицей, кто салом или яйцами и т. п.

Покупать металл стало не на что, да и незачем. Братья начали думать – как же им жить дальше. Сперва избавились от излишнего поголовья животных и птицы, кое-что еще реализовали, но ситуация только ухудшалась.

Перебрав многие варианты возможного улучшения своего хозяйственного состояния, решили по весне съездить в Крым за солью. Дело проверенное и выгодное. И хотя времена «чумаков» давно прошли, и пароходы пошли по рекам, и поезда пошли по великой стране, но за солью ездили по Украине и до сих пор. Петр тоже несколько лет назад с отцом туда ездил. Попросились в чумацкую артель, солевозы как раз мимо их хутора многие годы ездили туда-сюда, хорошо знали кузнеца Андрея и в один из заездов взяли их с собой. Волы и повозка у Лебедя были, даже на две пары, они с Петром пристроились к артели и очень выгодно тогда привезли и реализовали подводу соли. Это было пару лет назад.

Петр, главное, уже хотя бы кое-что, но знал, что это такое – поездка в Крым за солью. На том и порешили. Надо приготовить две подводы к дальнему переходу и подучить две пары молодых волов, старых две пары они уже продали. Потом весной или раньше, как получится, договориться с проезжающими солевозами и к ним пристроиться, потому что самостоятельно ехать в такую даль молодым и неопытным ребятам – равно самоубийству.

Всю зиму готовились. Заготовили кашеварную посуду и продукты на первый случай, одежду, овса для волов, запаслись дегтем – дорога дальняя, пристроили брезентовые тенты на повозки, подделали ярма для волов, тормозные опоры и «истыки» (палка с железным наконечником). Ими можно и колеса очищать от налипающей грязи, и притормаживать подводу, если надо, при крутых спусках.

Заготовили мешки под соль и – на всякий случай – взяли с собой целую большую торбу отцовского табака. А вдруг продать можно будет или обменять на что-то? Вроде бы все, осталось только найти попутчиков-солевозов. По весне нашли и их, проезжающих мимо, договорились – что, как и сколько, попросили дальних родственников присмотреть за хозяйством, пока они съездят в Крым, и – отправились в далекий путь…

Глава 2

По дороге к Никополю старший в артели, самый опытный и авторитетный мужик, посоветовал Петру заехать в городе к одному человеку. Пока артельные распрягут волов и будут отдыхать, готовясь к переправе через Днепр по наплавному мосту, – Петру, как первый раз отправляющемуся самостоятельно за солью, не мешало бы с тем человеком познакомиться и посоветоваться. Старший очень убедительно рекомендовал туда заехать. Человека того звали «Нынка». Это была старая мудрая цыганка. Денег за предсказание она не брала, поэтому Петр взял с собой мешок пшеницы – на всякий случай…

Нашел он ту цыганку, передал мешок зерна, рассказал ей о себе, сказал, куда, почему и зачем они с братом едут, и спросил – не может ли она что-то посоветовать по этому поводу…

Цыганка взяла его за руки, долго смотрела на них и его лицо, еще дольше думала и сказала:

«Знаешь, хлопче, – сложная, но интересная будет у тебя жизнь… Ждет тебя сегодня дальняя дорога. Едешь ты туда с родной кровью, а вернешься без неё. Побываешь ты и в казенном доме, но выйдешь из него в белой шапочке. А главное – запомни: похоронит тебя седьмая жена»…

Петр, по правде говоря, не придал тогда особого значения предсказанию цыганки, особенно её последним словам о седьмой жене – по той простой причине, что у него и первой жены-то ещё не было…Он поблагодарил её, потом заехал домой к сестре Елене, рассказал, что и как, куда они с братом направляются, получил от неё благословение и поехал на место сбора артели солевозов…

Все десять возов, включая повозку Павла, уже стояли запряженные и были готовы к переправе через Днепр. Когда все собрались, старший группы сказал: «До вечера еще есть время, нам нужно завидно переправиться на ту сторону, потом проедем Каменку, она сразу за мостом, и за ней станем табором на ночлег. Еще раз все проверим, подтянем, подмажем, и на рассвете двинем на Крым. – Потом повернулся к Петру: – Начинать переправу будем с вас. У вас молодые волы, а мост наплавной… «живой», можно ждать любых неприятностей. Давайте – выезжайте вперед, и двигаться только по команде. Волов ваших пускать без страховки никак нельзя, а то беды не оберемся»…

Чумацкий атаман оказался прав: волы Петра и Павла встали намертво и не желали заходить на играющий на волнах мост. Он был собран из огромных, плавающих на воде дубовых бревен, соединенных между собой цепями, и плавно колыхался без нагрузки. При передвижении по нему транспорта, особенно с грузом, тем более с тяжелым грузом, бревна «утопали» – иногда так, что колеса возов шли по воде. В зависимости от тяжести груза бывало, что вода покрывала колеса чуть ли не до осей. Это было довольно неприятно и для волов-лошадей, и для тех, кто ими управлял. Да, сразу за прошедшей повозкой мост тут же «всплывал» и занимал прежнее положение, но это не очень радовало тех, кто по нему переезжал.

С транспортом, который шел порожняком, возни было поменьше, но артельщики не стали рисковать и пустили впереди повозки Петра, выходившей на мост первой, еще пару старых, испытанных волов в ярме, привязали их канатом к дьштлу Петровой повозки, а самих ребят (Петра и Павла) поставили с обеих сторон молодой воловьей пары и таким тандемом-агрегатом переправили сперва одну, затем вторую подводу братьев Лебедей. С остальными возами проблем не было, и к заходу солнца все одиннадцать подвод, проехав насквозь село Каменка, стали табором метрах в двухстах от последнего сельского дома. Там стоял колодец с «журавлем», а вокруг него была вытоптана большая площадка. Видимо, многие путники находили здесь себе привал, ночлег или просто отдых…

Распрягли волов, достали посуду для варки, начали собирать топливо и готовить ужин. Недалеко, наискосок через дорогу, стояла придорожная корчма, возле неё были привязаны несколько бричек, наверное, посетителей. Никто из солевозов туда не пошел, да и не собирался, так как впереди предстоял долгий и неизвестный путь, надо было беречь каждую копейку, а копеек тех у них было не так много…

Солнце уже садилось, но еще было хорошо видно. Повозки Петра и брата стояли рядом и ближе всех остальных к колодцу. Петр послал Павла собирать топливо для костра, пока видно, а сам взял ведро и пошел набрать воды. Колодец был неглубокий, с широким деревянным срубом и большим подъемным барабаном, тоже деревянным, с крепкими поперечными планками. Подняв ведро воды, Петр вылил её в свое ведро, отметил удачную конструкцию барабана, напился, взял ведро, повернулся, чтобы идти обратно и… обомлел.

К колодцу походила молодая девушка с двумя ведрами на коромысле. Темные волосы, черные брови, ослепительно белое красивое лицо и загорелые до черно-коричневых руки. Двадцатилетний, двухметрового роста, могучий и невозмутимый по натуре, Петр не то чтобы растерялся. Он просто замер и смотрел, как она приближалась… Даже много времени позже он не сможет вспомнить, как так получилось, что он, не сказав ни слова, снял с плеч девушки коромысло с ведрами, поставил ведра рядом с колодезным срубом, за какую-то минуту поднял два ведра воды и наполнил её ведра. Девушка тоже молча и безропотно смотрела на его действия. Когда он повернулся к ней и выдохнул: «Добрый вечер», – она, вспыхнув, ответила тем же…

Через минуту он не нашел ничего другого, как спросить: «Ты здешняя?» «Да, каменская, – ответила она. – Вон наша хата, за корчмой, недалеко». Ни он, ни она не хотели уходить от колодца, но ей надо было нести воду в корчму, а его ждал Павел возле костра.

Петр помог девушке поднять коромысло с ведрами на плечо и спросил: «А ты куда воду несешь?» «До корчмы, – ответила девушка, – там моя мама работает, а я ей помогаю».

Надо было что-то говорить, и Петр наугад бросил: «А кто хозяин корчмы?» «Один мужик из греков, он уже лет десять как переехал сюда, вроде бы из Крыма, и построил на окраине села эту корчму», – ответила девушка. Пока она говорила, у Петра уже возник примерный план продолжения их знакомства. Поэтому спросил: «А хозяин курит?» «Да, курит, целый день сосет такую огромную черную люльку», – сказала она и двинулась через дорогу в сторону корчмы.

Петр быстро отнес ведро с водой к месту их стоянки. Солнце уже село, несколько небольших костров освещали лагерь солевозов, в казанах и котелках побулькивал кулеш, запах простой здоровой пищи постепенно расплывался над степью.

Отдав воду Павлу, он подошел к своей повозке и достал из-под пустых мешков торбу с измельченным табаком. Еще по дороге до Никополя Петр разделил весь взятый из дому табак на три части: одну сразу отдал атаману артели, который весь день не вынимал изо рта короткой глиняной трубки-носогрейки и был вне себя от счастья, получив от Петра такой дорогой подарок перед дальней дорогой; вторую часть оставил мостовому смотрителю в качестве «мостовой» платы за переезд через Днепр; а основной табак тщательно припрятал от глаз, в первую очередь, коллег-солевозов, так как знал – они все равно будут клянчить у него табак всю дорогу. Портить с ними отношения Петру не было резона, а так как табак в те времена и в тех местах был товаром ходовым – Петр решил предложить табак хозяину корчмы. Да и с девушкой, которую встретил у колодца, найти возможность продолжить знакомство…

Он завернул в тряпицу горсть табака, сказал Павлу: «Вари кашу, я скоро», – и пошел через дорогу в корчму.

Широкая двустворчатая дверь. Петр вошел в довольно просторную комнату. Несколько квадратных тяжелых столов, обставленных такими же тяжелыми стульями, вдоль стены справа – длинный массивный стол с такими же длинными скамейками с обеих сторон. За тем столом сидели несколько мужчин – ужинали, курили и оживленно о чем-то разговаривали. Когда Петр вошел, они никакого внимания на него не обратили. Прямо напротив входа, метрах в пяти-шести, за стойкой сидел грузный мужчина с орлиным носом, пышными черными усами, шапкой таких же волос на голове, темными глазами навыкате и с большой трубкой в зубах.

Петр подошел к нему, поздоровался и без всяких предисловий сказал, что он в составе артели едет в Крым за солью, они стоят табором напротив его корчмы, утром отъезжают, и что у него есть табак на продажу, если корчмарь возьмет его – то можно будет договориться.

С этими словами он развернул перед хозяином тряпицу с табаком. Тот подвинул табак к себе, потом поднес его к горевшей рядом керосиновой лампе, посмотрел, перебрал пальцами и понюхал. Потом взял щепотку в рот, пожевал и, наконец, выбив свою трубку в какую-то чашку, плотно снова набил её принесенным табаком и от лампы прикурил; потом сделал губами несколько втягивающих движений и, откинувшись назад, аппетитно затянулся, выпустив облако дыма. Петру он указал место на стоящем недалеко стуле.

Петр сел так, что ему было видно через дверь позади корчмаря – кухню. Там у плиты возилась женщина средних лет, а еще дальше – девушка, которую он встретил у колодца, в большом корыте мыла посуду. Петр смотрел на неё так напряженно, что даже вздрогнул от неожиданности, когда с ним заговорил хозяин корчмы. Он сказал, что табак его очень хороший, и что если он у него весь такой, то он возьмет всю его торбу. Достал из-под прилавка медный стакан-мерку и предложил цену за утрамбованный стакан табака. Петр не стал с ним торговаться, цена была приемлемая, и вышел, направляясь к своей подводе за табаком.

На улице было совсем темно. Сделав несколько шагов, услышал шепот: «Хлопче, я все слышала, ты не верь корчмарю, он нечистый на руку!» Петр обернулся и увидел очертания девушки, вышедшей, скорее всего, с другого входа. «А я – тяжелый на руку, – усмехнулся он. – Спасибо тебе, добрая дивчина! Как тебя зовут?» «Мария», – снова прошептала она. «А меня – Петр… Я сейчас вернусь, Маруся», – тоже тихо сказал Петр и пошел. Принес табак корчмарю, тот сам его перемерял стаканом, тут же рассчитался, как договаривались, налил по рюмке какой-то настойки себе и Петру, чтобы «обмыть» сделку. Петр поблагодарил и отказался – завтра, мол, ехать в неизвестную даль, да и вообще он спиртное не употребляет и не курит… Хозяин не стал настаивать, выпил сам и просил передать привет его родине – Крыму. На том они и расстались.

Более чем довольный, Петр двинулся к месту стоянки. Вырученная за табак сумма была не так велика, но её с лихвой должно было хватить на покрытие всех предстоящих расходов: по покупке соли, оплате установленных сборов и еще должно остаться, так что приготовленные с дому деньги для таких расходов, зашитые в поясе свитки у Петра, могут и не понадобиться.

Проходя мимо колодца, он услышал легкий стук ведра, который тут же отозвался учащенным стуком его сердца. Подошел. Там действительно была Мария, и она ждала его… «Я переживала за тебя, там было много мужиков, они из постоянных клиентов нашего хозяина, люди не самые лучшие, поэтому – взяла ведро, как будто мне ещё вода нужна, и пошла за тобой», – прошептала она. «Спасибо тебе, добрая, не беспокойся, я сумею постоять за себя, да и не один я здесь. Ваш хозяин тоже это понял, поэтому все так хорошо и получилось», – ответил Петр.

В течение нескольких минут, загнанная в угол безысходности, Мария рассказала ему все о своей невеселой жизни. Отец был матросом, ходил по Днепру, вначале неплохо зарабатывал, дом купил в Каменке, потом начал пить, драться, гулять и лет десять тому назад был убит или зарезан в пьяной драке и выброшен в Днепр. С тех пор они с мамой вдвоем перебивались с хлеба на воду.

«Потом этот грек приехал, построил с нами рядом корчму, пригласил маму у него работать, она тогда помоложе была. С тех пор и привязаны мы к этой корчме. Раньше мама и готовила, и убирала-стирала, потом я подросла – начала ей помогать. Вот так и живем. Хозяин маму ни во что не ставит, что хочет – то с ней и делает. А куда деваться? Без него нам вообще конец бы пришел – или идти куда-то внаймы, или в петлю лезть. А теперь, когда я выросла, хозяин все чаще на меня стал посматривать своими жаднючими глазами. Я не знаю, что мне дальше делать. И маму жалко, да и себя тоже. И выхода нет. Вот тебя сегодня случайно увидела и как будто на свет снова родилась. Ты прости меня, Петя, и не подумай ничего плохого, я такое говорю людям в первый раз, да, наверное, и в последний. Но я должна была это сказать. Ты утром уедешь и забудешь. У тебя своего, наверное, хватает, раз в такую даль за товаром собрался. А мне уже все равно – хоть душу отвела и тебе все рассказала, хотя зачем тебе это нужно…» – тихо промолвила она.

Задрожал могучий Петр. Добрая душа всегда чует другую добрую душу, тем более в моменты, когда той очень плохо. Он просто как родную сестру, друга, любимую, прижал её к груди и молчал, а она уткнулась ему в свитку и тихо и отчаянно плакала…

Потом Петр отстранил её от себя и твердо сказал: «Слушай меня, Маруся. Постарайся дождаться, пока я съезжу за солью. Приготовься сама, маме скажешь потом, чтобы хозяин не пронюхал, и дождись. Я обязательно заберу тебя с собой на обратном пути. Запомни – обязательно». Он достал несколько монет и положил ей в карман, сказал – на всякий случай, еще раз крепко обнял, повторил: «Дождись обязательно!» Она взяла его руку, положила себе на грудь на несколько мгновений, потом поцеловала ладонь, прошептав: «Счастливо тебе, Петя, я буду ждать», пошла с ведром через дорогу.

А Петр стоял у колодца и не мог прийти в себя. За какие-нибудь два часа случилось столько хорошего, прямо сказочного, что кроме как чудом и не объяснишь. А может, это все привиделось в этой чернильной темноте южной безлунной ночи? Так нет – он слышал такой близкий и родной голос, видел её прекрасное лицо, видел её мать и даже видел её потенциального обидчика. Еще чувствовал её запах, ещё на ладони левой руки до сих пор горел её поцелуй, а в кармане появились деньги за так выгодно проданный табак!

Он подошел к повозкам, ужин у коллег был в самом разгаре, никто ничего не заметил. Павел давно сварил ужин и ждал его. На вопрос о том, где он пропадал, Петр ответил, что за колодцем, в темноте помылся. Потом поужинали и легли спать, каждый на свою повозку. Завтра – туда, к морю. И пусть удача от них не отвернется…

Петр лежал на повозке лицом вверх, смотрел, как мерцали яркие звезды на темном небе, на Млечный Путь, или, как называли его в старину – Чумацкий Шлях, на созвездие Большая Медведица (Чумацкий Воз), на Полярную звезду, которая неизменно стоит на одном месте и всегда служит ориентиром для чумаков-солевозов и которую они считали своей путеводной… Смотрел на них, но их не видел. Перед ним стояло только лицо её, Марии, и никого и ничего больше.

Судьба упала на судьбу, теперь Петр взял на себя ответственность и за её будущее. Значит, так надо было, там… Наверху. А ведь он мог и не поехать!.. Страшно было даже представить, что это было бы по-другому. Петр думал, что не заснет до утра, но вдруг как будто провалился куда-то, во что-то, хорошее, приятное, и уснул мгновенно. Снилось ему море, горы, много людей, а в самом конце на берегу вроде бы Днепра он увидел свою Марию и – проснулся.

Только начинался рассвет, но уже шевелились на возах артельщики, потянулись с ведрами к колодцу – поить волов, самим помыться, привести все и себя в порядок, быстро покушать то, что приготовили с вечера и – запрягать волов. Впереди – долгий, трудный, но необходимый и, даст Бог, удачный путь к морю! Почти триста верст – палящего солнца, плотной, всепроникающей пыли и неизвестности…

Тронулись в таком же порядке, как ехали до Никополя: атаман – впереди, Павел и Петр – в конце колонны. Петр даже был доволен, что ехал последним, править никуда не надо – его волы идут в «строю», держат дистанцию сами. Неудобство было только в том, что когда ехали против ветра – пыль от всей колонны оседала больше на последнюю повозку, но это было терпимо…

Еще перед выездом атаман собрал всех ездовых, сказал, что поедут они вдоль Днепра до самой Каховки, а потом повернут на юг, через Чаплинку – на Перекоп. Там движение поменьше, а значит – поспокойнее, зато травы побольше, вода рядом и путь этот чумакам этого заезда хорошо известен. Первый привал сделают у села Великая Аепетиха, дальше – как Бог даст…

Петр сполз с доски-сиденья, сел прямо на дно повозки, подложил пустые мешки под спину и голову и свободно в полулежачем состоянии, смотрел на дорогу, а больше по сторонам. Весна… Великая река веками пропитывала прибрежную землю слева и справа по течению. Особенно слева, где берег низменный, где начиналась и тянулась до самого моря огромная низменность. По сторонам дороги трава вымахала так, что издалека волов не было видно. Не было проблем с кормами. Волам было из чего выбирать, разнотравье на любой вкус, и вода всегда рядом. Да и для солевозов путешествие вдоль берега реки было гораздо приятнее, чем по песчаной херсонской степи.

Все это было хорошо, но Петр почувствовал какие-то непонятные изменения внутри себя. Постепенно он понял, что появилась какая-то другая, более конкретная и приятная, что ли, цель его путешествия. Он начинал понимать простую человеческую истину: до вчерашнего дня у него была вроде бы ясная, причем главная цель – добраться до Крыма и набрать там соли. Сегодня эта цель внутри него уже не была главной. Главным для него сегодня стало – вернуться назад, сюда, откуда он выехал. По причине того, что его теперь здесь ЖДУТ. Раньше не ждал никто, а сегодня уже ждут. Причем очень ждут и на него надеются.

Петр даже удивился своим размышлениям. Оказывается, возможно и такое изменение главной цели при вроде бы неизменности самого порядка действий. Ведь все осталось как и было, а на самом деле – мгновенно перевернулось с ног на голову. Теперь все свои силы, старания и умение он должен подчинить главному: вернуться и помочь сразу ставшему для него дорогим человеку – Марии. В том, что она его будет ждать и дождется, – Петр не сомневался. Он чувствовал: она – его, от Бога… и все, о чем здесь больше говорить и думать. Не сомневался, что и сестра Елена, и Павел примут её как родную. Такую, как она, нельзя было не принять.

В таком полусне-полудреме и житейских раздумьях он и приехал на первую стоянку – между Каменкой и Великой Аепетихой… Потом были Каховка, Чаплинка, Перекоп, Джанкой – и до самых соленых озер. Почти месяц сурового пути, но все добрались благополучно и встали в очередь недалеко от соляной мельницы. Желающих приобрести соль было достаточно, сезон только начинался, десятки возов с разных мест Украины ожидали своего часа.

Еще до выезда в солевой рейс Петр попросил сестру Елену узнать у оптовиков, закупающих соль в Никополе, какая соль им больше нужна и по какой цене они могут её приобрести. Сестра выяснила, что весной этого года в большом спросе соль кормовая – неочищенная, кусковая, то есть не молотая. Дело в том, что основной завоз был всегда пищевой соли, а с весны будет нужна именно кормовая соль, для животных, тех же волов, лошадей, коров. Она, правда, несколько ниже по цене здесь, но её проще и гораздо дешевле можно приобрести в Крыму. Петр так и сделал – набрал на оба их воза больше кормовой соли, а пищевой взял всего по нескольку мешков – для текущих нужд.

Так как братья с повозками стояли в конце очереди, то и получили заказанную и оплаченную соль только к вечеру. Хотели на прииске заночевать, но там было очень непригодное место для ночлега, да и старший ватаги предложил им ехать в ночь на Джанкой: вы, мол, не заблудитесь, хотя дорог здесь много, но все они идут в одну сторону. Вся их артель, по мере загрузки, двигалась по одному – где двумя возами вместе, всех ждать не стали – слишком долго, да и не нужно. Зато за Джанкоем, после развилки дорог на Симферополь и Херсон, завтра будет общий сбор. Там простоим день, все проверим, подготовимся и двинем домой. С атаманом все согласились…

Петр с Павлом выехали вместе. Петр уже по привычке, да и для уверенности, ехал сзади. Все было нормально. Стемнело по-южному быстро. Часа два ехали, иногда перекликаясь друг с другом. Луны на небе не было, темень сплошная. И – никого…

Потом где-то вдалеке послышался конский топот. Кто-то их догонял. Петр подбежал к повозке Павла и крикнул: «Разъезжаемся на всякий случай в разные стороны, место сбора завтра – ты знаешь!» Павел взял влево, Петр – вправо. Ему попалась какая-то впадина, повозка чуть не опрокинулась. Петр забежал спереди волов, остановил их и, поглаживая, старался успокоить. Группа невидимых верховых с шумом пронеслась метрах в ста левее, потом все стихло. Петр не стал рисковать, освободил волов от ярма, привязал к повозке, дал им немного корма и просидел на повозке до рассвета…

Потом собрался и поехал дальше. Где-то через час на горизонте показался Джанкой. Петр проехал его насквозь, до развилки на западной стороне, туда, где был уговор всем собраться, и подъехал к возам. Из одиннадцати собралось только семь. Четырех возов не было, в том числе его брата Павла. Особой тревоги вначале никто не выказывал, всякое бывает. Но простояли до самого вечера – никто не появился. Вызвали местного полицейского начальника, он к вечеру приехал на двуколке, всех опросил, переписал: кто и что пропало, адреса всех, кто есть и кого нет, и уехал. Перед тем сказал: «Опять татарва бузит, надо что-то делать, а то скоро всех солевозов распугают. Несколько облав по ночам делали – все бесполезно, они все повязаны между собой». Пообещал разобраться и сообщить старшему и отдельно – Петру.

Ночь погоревали, а с рассветом двинулись в обратный путь. Петр все-таки надеялся, что с Павлом все как-то обойдется и он приедет домой, с солью или без – это уже не важно. Как-то успокаивало и одновременно волновало его то, что ждало на обратном пути в Каменке-Днепровской. Как там Мария, в таком чужом и чуждом ей окружении?.. Может, просто забыла, ведь сколько там за день людей проходит, через ту корчму. Посчитает и меня таким, проходящим…

Да нет, она совсем другая, только бы успеть ей помочь! – одна мысль вращалась в его мозгу. Чем ближе её село, тем беспокойнее становится Петр, хотя у него нервы крепкие, а мышление трезвое…

К Каменке подъехали поздним вечером. Так как, кроме Петра, все солевозы должны ехать дальше, повернув от Никополя на север, в свои края, то решили переночевать, а пораньше переехать Днепр и двигать домой. У Петра Никополь был конечным товарным пунктом. Здесь он договорился продать соль оптом и только потом ехать домой, уже налегке.

Так и порешили, опять расположились табором рядом с колодцем и начали готовить ужин…

На улице было темно. Ждать, что опять Мария пойдет к колодцу, – глупо. Где она? В корчме или дома. В корчму ему идти нельзя, хозяин запомнил его внешность. Что делать? Петр решил идти к ней домой, а там – что будет, то и будет…

Он пошел по дороге в сторону моста, прошел корчму, а поравнявшись с домом Марии, перешел на другую сторону и решительно подошел к входной двери. Никаких заборов-калиток там не было, дом был небольшой, деревянный, с тремя окнами на улицу. В одно из них он и постучал. В доме темно и никаких движений-звуков не было слышно. Он постучал еще раз и посильнее. Было слышно, как кто-то идет к входной двери. Потом заскрежетал засов, дверь приоткрылась, и сонный голос тихо спросил: «Это вы, мамо?» Петр сделал короткую паузу, не специально, так получилось от волнения, и дрожащим голосом тоже тихо сказал: «Это я, Маруся!»

Девушка невольно откачнулась от двери, а потом в каком-то счастливом беспамятстве бросилась ему навстречу. Петр только успел её подхватить, а она гладила его обеими руками по голове, лицу, шее и, радостно всхлипывая, говорила, говорила: «Петенька, это ты… А я так ждала… А я думала… А я и сейчас не верю, что ты уже здесь… А я… А я…» Петр нежно прижимал её к груди и молчал, ждал, пока она выдохнется. Потом ласково отстранил её лицо и сказал: «Я, Маруся, за тобой приехал!»

Потом спросил: «Мама дома?» «Нет, – ответила Мария, – она осталась в корчме. Работы много. Да, наверное, и заночует там. Последнее время она почти каждую ночь там. С тех пор, как ты уехал, я по вечерам под разными предлогами не ходила туда. Боялась… Они уже привыкли к этому, вечером, как посетителей уже нет, мама с хозяином закрываются, хорошо выпьют… и отдыхают до утра».

Они сидели, обнявшись, на лавке в большой комнате, в абсолютной темноте. Да им свет и не был нужен, они и так «видели» друг друга через великое, обволакивающее их чувство. Пытались что-то хорошее сказать или сделать один другому и все старались, чтобы было как лучше.

«Понимаешь, Маруся, то, что я с тобой уже не расстанусь и заберу с собой, – это понятно, – сказал Петр. – Главное, как это правильно сделать, чтобы всем было хорошо, в том числе твоей маме. Можно утром пойти к ней и попросить твоей руки. Все будет правильно, мы же не воры какие-то, и мама, скорее всего, будет согласна. Но что будет после? Тот хозяин-грек, заглядывающийся уже на тебя, ей этого не простит… И – или выгонит маму вообще, или сживет со света своими издевательствами. А мама ведь уже привыкла к нынешней её жизни, и ей будет очень трудно, если вообще возможно, как-то перестраиваться. Думаю, в этом ничего ломать не надо и маму надо обезопасить, по крайней мере – для виду. Давай мы ей дадим знать, что ты сама решила пойти в ближайший город, найти себе работу и как-то устроить свою дальнейшую жизнь. Если получится – то потом и ей помочь, а не получится – значит, не получится. Главное здесь то, что ты сама это решила и сама это сделала, а мама здесь ни при чем. Оставим ей записку на видном месте, чтобы она обязательно нашла…»

На том и определились. Так как ни бумаги, ни карандаша в доме не нашлось, Мария достала из сундука небольшое полотенце, потерла пальцем внутри кухонной плиты и крупными печатными буквами написала сажей по полотенцу: «Мама, прости. Так больше не могу. Ушла в Александровск. Искать не надо. Сама тебя найду». Город Александровск (нынешнее Запорожье) был в восьмидесяти верстах на север от Каменки-Днепровской, по левому берегу Днепра, а главное, в нашем случае, – в сторону, прямо противоположную от Никополя…

Молодые люди посидели еще немного в доме (вдруг мама еще придет!), потом быстро оттуда ушли. Это был уже не их дом, их дом теперь должен быть там, где они будут вместе! Мария давно уже приготовила то, что надо было взять с собой, так что сборы были недолгими. Они посидели на дорожку, потом взялись за руки, подошли к висевшей в углу иконе и вместе попросили у Господа благословлений на свою будущую жизнь. Затем закрыли входную дверь дома и пошли к лагерю солевозов.

Там давно все спали. Петр подсадил Марию на свою подводу, влез сам, они закутались в его свитку, крепко обнялись и так и лежали то недолгое время, что оставалось до утра у короткой летней ночи. У обоих было такое ощущение, что они будто бы вообще вместе родились и никогда не расставались. Говорить ничего не надо было – все было понятно без слов…

На рассвете, когда двинулись на мост, Петр шел впереди своей воловьей упряжки, ведя её на длинном налыгаче, а Мария, укутанная в большую Петрову свитку, лежала между мешками под тентом, и никто даже не подозревал о её присутствии на повозке.

Благополучно переправившись через Днепр, все подводы собрались вместе. Дальше пути их расходились. Петр оставался в Никополе, а вся остальная ватага поворачивала на север, продолжая путь в свои края. Тепло распрощавшись с атаманом и товарищами, с которыми почти породнился за время поездки, Петр попросил, когда они будут ехать мимо его усадьбы, – сообщить родственникам, что Петр уже в Никополе и скоро тоже будет дома. Про Павла пока ничего не говорить – кто знает, что там, может быть, еще и он прибудет. Пообнимались на дорожку – и разъехались…

Петр с Марией, уже ни от кого не скрываясь, поехали домой к сестре Елене.

Сестра вначале растерялась, когда увидела рядом с Петром вместо брата Павла молодую девушку, потом очень обрадовалась, когда Петр все рассказал – и откуда она, и как они познакомились, и как она его ждала, и как он её взял с собой. Мария сразу понравилась Елене, и та радостно подчеркивала, что теперь и у неё будет родная сестра, а то все братья да братья. Погоревала об исчезнувшем Павле, выразила надежду, что все образуется, а потом спросила – какие у молодых планы не ближайшее будущее…

Петр сказал, что, несмотря на проблему с Павлом, он решил прибыть в родное гнездо с законной женой. Перед людьми она уже таковая есть, надо сделать так, чтобы это было и перед Богом. Для этого им лучше обвенчаться здесь, в Никополе, а впоследствии, когда что-то окончательно прояснится с братом, – сыграть свадьбу на Лебединском хуторе, то есть дома. Елена с мужем поддержали его предложение, и все принялись за работу…

Оставив Марию на попечение сестры, Петр с шурином занялись реализацией привезенной соли. Хорошо, что сестра заранее договорилась с оптовым покупателем, – соль приняли быстро и неплохо заплатили – во много раз больше, чем понесенные Петром расходы. Вечером отметили – и приезд, и выгодную продажу товара, а главное – помолвку молодых. Собрались родственники со стороны мужа Елены, хорошо посидели, еще раз перезнакомились и наметили все дальнейшие свои действия.

С утра первым делом пошли в одну из церквей и подали заявление на венчание, назначили им и сам день бракосочетания, и где, что, как и сколько. Оповестили всех приглашаемых гостей на небольшой торжественный вечер в доме семьи Елены. На рассвете следующего дня Петр с шурином выехали на хутор на волах. Попутно Петр закупил на полную подводу разнообразного металла, особенно всевозможных обрезков и отходов, листовых и округлых, разных форм. Продавцы собирали их по бросовым ценам на металлообрабатывающих предприятиях – заводах, мастерских. К прямому использованию они были непригодны, для кузницы – в самый раз. Петр и накупил таких «отходов» целую повозку чуть ли не задаром. В кузнице все пригодится, да повозка с волами порожняком идти не будет…

К ночи приехали, на радость родственникам, присматривающим все это время за хозяйством. Понятно, что одно дело присматривать и совсем другое дело – вести хозяйство, но Петр, познакомившись с состоянием дел на усадьбе, остался доволен, поблагодарил родственников и вдобавок подарил им целый мешок соли. Это был дорогой подарок, но люди его заслужили. Петр договорился с ними, что пробудет еще несколько дней в Никополе, там у него дела личного характера, и пусть они поживут на хуторе еще, пока он не приедет. Потом оставил волов с повозкой дома, взял одноконную бричку, кое-что из съестных припасов (в городе все покупать надо), прихватил свой выходной костюм и вернулся с шурином в Никополь. Пока они отсутствовали, Елена достала свое подвенечное платье, которое надевала всего один раз в жизни, несколько лет тому назад, надела его на Марию, полюбовалась и сказала: «Марусь, да это платье как на тебя сшито! Хотя… на тебя что ни надень – все пойдет и все будет красиво». Короче говоря, к приезду мужчин с хутора невеста Мария была одета, обута и горела нетерпением все это великолепие увидеть на себе в день венчания…

В ближайшую субботу их обвенчали, зарегистрировали, и стали Петр с Марией законными мужем и женой. Можно было везти новую хозяйку в дом её мужа, такой опустошенный и остуженный за последние несколько лет. Елена с мужем тоже поехали туда же на своем транспорте, чтобы как-то скрасить новой семье их необычные и непривычные вначале, уже семейно-хозяйственные отношения. Жить-то надо было дальше и начинать все по-другому. Елена с мужем много помогли молодым по хозяйству, но через неделю уехали – дома тоже дел хватало… Уехали и присматривающие за хозяйством во время отсутствия Петра родственники…

Петр с Марией остались сами. С чего-то надо было начинать. И хотя вроде бы многое у них уже было, но пришло в запустение, сад-огород зарос травой и кустарником, живности домашней осталось совсем мало. Хорошо, хоть корову да лошадь рабочую удалось сохранить, теперь еще пара волов добавилась, можно опять поле засевать, как раньше. На первый случай кое-что есть, только распорядиться надо всем этим грамотно, по-хозяйски. Петр зашел в кузницу – все на месте, но жизнью не пахнет, паутина кругом, да все металлическое ржавчиной покрылось…

Один человек, если он действительно Человек, может вдохнуть жизнь или зажечь огонь, как хочешь это называй, на любом доставшемся ему уровне – будь то семья, какое-то дело или государство. А другой, и тоже один, бывает способен, наоборот, разрушить все и тоже на любом уровне…

Мария была созидателем по своей сути. Она ничем и никем не командовала, не учила и не поучала. Она просто – делала. И постепенно все большие и малюсенькие шестеренки довольно обширного хозяйства Петра начали не просто вращаться, то есть двигаться, айв нужную сторону, с нужной скоростью и с соответствующей пользой. Вокруг неё все двигалось – варилось, стиралось, гладилось, кормилось и поилось, поливалось, сеялось, сажалось, обрабатывалось и убиралось, обшивалось и ремонтировалось… Практически одна, она взяла на себя все домашние заботы. Взяла не как какую-то неприятную нагрузку, а как жизненную радость, которой ей недоставало с детства. Она все делала легко, весело, играючи. Даже успевала иногда (чтобы сделать мужу приятное) поработать на мехах в его кузне… Сложные и тяжелые работы Петр делал сам, но и там присутствие Марии всегда и везде чувствовалось. Через какие-то год-полтора хутор преобразился до неузнаваемости, стал не хуже, а по некоторым показателям даже лучше, чем в те времена, когда вся семья была еще в сборе. Завели свиней, кур, гусей, уток. Устроили большой пруд в овраге ниже усадьбы. Начали продавать мясо, яйца, молоко… Петр повышал свою квалификацию кузнеца и с помощью никопольского шурина и старых связей отца в расширявшемся Екатеринославле начал получать заказы на кузнечные изделия. Все больше внимания уделял художественной ковке – там и металла надо меньше, и цены на изделия гораздо выше, хотя, конечно, и мороки больше. Но дело того стоило…

Опять (в который уже раз!) начала постепенно возрождаться слава Лебединского хутора, а точнее – его кузнечных «художеств», а если уж совсем точно – то слава молодого наследного кузнеца, уже Петра, Лебедя…

Основой семейного благополучия семьи было то, что Петр и Мария не просто были мужем и женой, не просто безумно, по-простому, по-верному, по-крестьянски любили друг друга, – нет, они просто жили один другим и по другому не представляли себе жизни вообще…

Еще через год Мария подарила Петру дочку, свою копию. Отец был бесконечно благодарен ей – именно за дочку и именно за точную мамину копию. По настоятельной просьбе Петра её тоже назвали Марией. Забот прибавилось, но хозяйство уже определилось, установилось и уверенно двигалось дальше. Все дальние и близкие родные, да и все жители небольшого, рядом расположенного села уже знали и по-человечески уважали и любили семью Лебедей, за все сразу – порядочность, доброту, внимание, да и за внешние данные. Особенно Марию, как яркую выразительницу всего того хорошего, что есть в нашем простом народе…

Петра и Марию с радостью приглашали другие семьи – крестить детей и, несмотря на молодость, быть посажеными родителями на свадьбах, да мало ли какие хорошие события в селе происходили – и почти всегда они были их участниками.

Казалось, так будет всегда. Но не все люди одинаковы. Не всем нравится, когда кому-то хорошо. Всегда найдется кто-то подленький, готовый на все что угодно, лишь бы сделать плохо тому, кому сегодня хорошо. И он, тот, будет искать любой способ, чтобы это сделать. Причем сделать, даже если ему от этого никакой пользы не будет. Были такие подлые люди во все времена, да и в описываемый период – тоже…

Как-то раз Петр с Марией были в сельской церкви. Был какой-то праздник, много молящегося народа. И тут Мария почувствовала себя нехорошо. Что-то как бы пронизывало её насквозь чем-то неприятным, злым, нехорошим. Посмотрев на людей, стоящих напротив, она встретилась с таким ненавидящим взглядом одной из женщин, пронизывающим её, Марию, насквозь, что невольно схватилась за руку Петра и попросила вывести её из церкви. На его вопрос – в чем дело, она ответила, что пока они были в церкви, на неё все время с ненавистью смотрела какая-то женщина.

«Не знаю, – сказала Мария, – что ей от меня надо, но она настолько нагло выражала свою ненависть глазами, что мне стало плохо…» «Та женщина – попадья, жена нашего батюшки, может, тебе это только показалось?» – спросил Петр. «Да нет, Петя, не показалось, а так и было», – закончила разговор Мария.

Петр почти каждую субботу вывозил Марию на рынок, что-нибудь продать из продуктов, все-таки – живая копейка… Утром вывозил, а к обеду забирал домой. Когда в очередной раз завез её с ведром яиц, к её прилавку подошла та же женщина, что смотрела на неё в церкви. Подошла не покупать, а спросила: «Это ты жена Петра Лебедя? – и, не дожидаясь ответа, ядовито прошипела: – Ты перешла дорогу моей дочке и забрала у неё Петра… Штоб ты сдохла!» Сказала – и ушла…

«За что мне это?» – прошептала Мария. Она оперлась о прилавок и так простояла, пока не приехал Петр. Ничего не сказала ему о визите той «добродетельницы» Мария, а вдруг у него что-то было с той дочкой батюшки… Промолчала…

Но с того дня Мария, брызжущая жизнью, здоровьем и непоказным счастьем, начала меняться на глазах. И ничего вроде бы не болело у неё, но глаза потускнели, тело обмякло и обвисло. Не помогли ни целительницы-бабки, ни доктора, ей становилось все хуже и хуже… И в течение полугода Марии не стало. Хорошо, хоть успела поставить на ноги двухлетнюю дочку…

Ни потрясенный Петр, ни родственники, ни окружающие люди не могли представить себе, что такое могло случиться с цветущей Марией. Петр остался с сироткой-дочкой, которая не понимала, куда подевалась её любимая мама, и все время плакала.

Такая несчастливая доля сложилась у Первой жены кузнеца Петра Лебедя, но это был только первый удар судьбы… по самому Петру…

Здесь вполне уместно сообщить, что в конце лета того же года, когда похоронили Марию, над селом, рядом с Лебединским хутором, пронесся небывалый ранее смерч, была очень сильная гроза. Молния ударила в стоящий на церковном дворе большой одинокий ясень и расколола дерево пополам – сверху донизу. Позже люди нашли там три обожженных тела – самого батюшки, его жены и дочки. Возможно, они прятались под тем деревом от дождя. Ну, наверное, так совпало…

Глава 3

На хутор приехала сестра Петра, Елена. У неё уже было двое детей – девочка и мальчик. Видела, как Петр разрывается на части, пытается сохранить хозяйство и везде водит за собой маленькую Марию, даже в кузницу. Выход из сложившейся ситуации был только один – искать женщину, новую жену, которая приняла бы на себя все текущие заботы. Приняла добровольно, бескорыстно и быстро. Да где ж такую сразу найдешь, да ещё после Марии!

Елена забрала к себе племянницу, на время, пока Петр определится. Девочка знала тетю Елену и пошла к ней без особых проблем. Но это был не выход, а только временная передышка… Как бы это странно ни звучало, начали искать подходящую женщину. Ситуацию осложняло и наличие маленькой Марии. Не каждая девушка пойдет на семью с чужим ребенком, а свободных «не девушек» в ближайшей округе не наблюдалось. Искала и Елена через своих знакомых, искал и Петр, хотя, по правде говоря, ему было не до поисков женщин… любых…

До кузницы опять очередь не доходила, все время отнимало домашнее хозяйство. Можно было и ликвидировать его – а как жить потом… Да и чтобы Мария сказала по поводу этого?

Петр насобирал уже больше двух ведер куриных яиц. Раньше раз в неделю их вывозили на местный рынок, товар был ходовой, а теперь – каждый день добавляются, скоро вообще портиться начнут. Лето, жара. В очередную субботу Петр взял два ведра яиц и выехал на рынок. Да и людей просто давно не видел, сколько дней уже не выходил из хутора, надо как-то развеяться, пообщаться.

Приехал на рынок, он работал два дня в неделю – среду и субботу. По средам там торговали в основном местные сельчане, а по субботам – народу собиралось побольше. Приходили купить-продать из соседних сел, где рынков не было, а до города – далеко, полдня быстрого хода, да и не было смысла туда ходить с тем товаром, что имели на руках местные сельчане…

В тот день с утра народу на рынке было достаточно много по сельским меркам. Петр прошелся по рядам, посмотрел для порядка – что, где и почем, потом просто осмотрелся, с кем-то поздоровался… Выступать здесь в роли продавца яиц ему не очень хотелось, по правде говоря. Он даже представил себя за прилавком, пересчитывающего яйца…

И тут его внимание привлекли две женщины – одна совсем молодая, другая – раза в два старше. Подойдя ближе, увидел на прилавке их товар – с десяток яиц, пара связанных за ноги цыплят, какие-то семена, корни растений и еще что-то по мелочи. Петр поздоровался и спросил, откуда они пришли. Они ответили, что из соседнего села. Если напрямую через шлях, то верст 7–8. Петр раньше бывал в том селе еще с отцом, там тогда оставались какие-то дальние их родственники. Именно из этого села более ста лет назад брал себе жену, Пелагею, прадед Петра – основатель Лебединского хутора кузнец Григорий. У неё были еще две сестры тогда – старшая и младшая. Потом у всех пошли дети-внуки-правнуки, семейная цепочка постепенно превратилась в «резинку», родственные связи между двоюродными, четырех– и пятиюродными потомками постепенно размылись, но все в новых семьях помнили, что в каком-то колене они – родня…

Петр представился женщинам. Они его, оказывается, знали. Видели раньше на рынке и в церкви. Видели с ним и его жену Марию, слышали и о том, какое его недавно постигло несчастье. Петру все это слышать было не особенно приятно, и он перевел разговор в практическое, текущее русло.

По ходу беседы у него возникло предложение – приемлемое, по его мнению, для обеих сторон. Так как, по их словам, сегодня на рынке особый спрос на куриные яйца, то предложил им продать два ведра яиц, которые сейчас находятся в его бричке, а вырученную сумму поделить пополам – половину ему, половину им. Женщины сперва растерялись от такого предложения, а когда поняли, что это правда, – согласились…

Пошли все вместе к Петровой бричке, они взяли ведра и вернулись на рынок. Петр сказал, что после обеда сюда приедет, и отправился домой. Когда он прибыл на рынок, они сидели в тени дерева и о чем-то беседовали. Ведра из-под яиц стояли пустыми. Как и договаривались – поделили поровну яичную выручку, взаимно поблагодарили друг друга и расстались. Петр на прощание сказал, что если они не против, в следующую субботу он снова привезет какой-нибудь товар, да те же яйца, и еще что, может, появится. Женщины охотно согласились.

В следующую субботу все повторилось. Петр привез и яйца, и три или четыре жирных утки – их развелось уже достаточно много, и еще кое-что из продуктов.

Прошли сорок дней памяти Марии. И опять в субботу Петр, в третий уже раз, отправился на рынок с излишками продуктов. Его помощники-продавцы были уже на месте. «Время еще раннее, а они уже здесь – когда же они, бедные, сегодня поднялись и вышли из дома!» – невольно подумал Петр, передавая им товар. Приехав на рынок после обеда, он получил положенную выручку и сказал: «А теперь, девчата, я повезу вас домой! Хватит вам по полдня тратить на такую дорогу, да и жарко очень». Посадив растерявшихся женщин в бричку, он натянул брезентовый тент, защищавший от палящего солнца, прыгнул в бричку сам и покатил через шлях в сторону их села…

По дороге разговорились, и Петр уже через полчаса знал о них все, что ему было надо. А что там было знать – все по-крестьянски просто и однозначно. У Клавы, так звали девушку, были мама и старший брат – уже женатый, мальчика имеет, живет по обычаю в доме матери с женой и сыном. Клава уже несколько лет живет у тети Зины. Муж тети и отец Клавы были родными братьями, их дома стоят рядом. Но несколько лет тому назад в трех десятках верст от их села началась разработка марганцевых руд. По всем селам ходили агитаторы, приглашали на работу в шахты. Обещали хорошие зарплаты и льготы. Разработки вначале велись более чем примитивно, часто случались аварии и обвалы. Отец Клавы и его брат через несколько месяцев после начала работы были намертво погребены очередным обвалом. Их так и не нашли. Ни о каких компенсациях и помощи семьям погибших речь не шла…

Тетя Зина попросила маму Клавы, чтобы девушка пожила у неё, так как тете трудно, одиноко, да и страшно одной в доме. Кроме небольшого дома и такого же небольшого огорода, у них больше ничего нет, работы в селе (оплачиваемой) – тоже нет, вот они и вынуждены что-то собирать, продавать, кому-то помогать, чтобы как-то прожить…

Петр их внимательно слушал, сочувственно кивал и думал. Для себя он уже все решил… А как отнесутся к его решению они – Клава и её тетя?!

Когда приехали в село, подъехали к дому тети Зинаиды, выгрузились, попили воды, умылись и расселись на завалинке, Петр обратился к ним обеим: «Послушайте меня, уважаемые женщины. И вы, тетя, и ты, Клава! Надеюсь, вы меня правильно поймете. Я совсем недавно похоронил молодую жену. Как говорится, тело её еще не остыло, и вроде бы мне не стоило этого вам сейчас говорить, тем более это делать! Но у меня нет другого выхода. На мне маленькая дочь, сирота без мамы, на мне хозяйство и вся еще, даст Бог, будущая жизнь, я же тоже еще молодой… Я не могу, не имею права все бросить, сидеть и плакать о любимой жене. Нет, я, мы – должны жить дальше, ради памяти той же незабвенной Марии, вдохнувшей новую жизнь в наш хутор. Я прошу вас обеих поехать со мной жить в наш дом. Навсегда. Ты, Клава, – в качестве жены, друга, родного человека, как тебе будет угодно. Вы же, тетя, – в качестве нашей второй матери! Что вы на это скажете?.. Я приму любое ваше решение, потому что уже считаю вас за родных людей!..» Петр даже взмок от напряжения и, опустив голову, ждал ответа…

Первой заговорила тетя Зина: «Спасибо тебе, Петя, что ты в нас поверил! Мы тебя понимаем, да и ты, наверное, нас тоже. Что тут много говорить… Думай что хочешь, но, как я понимаю, мы тебе сейчас гораздо нужнее, чем ты нам… При всей нашей бедности и беззащитности… И мы с дочкой – а Клава давно мне как дочь, при живой маме – тебе поможем. Обязательно. И, наверное, это будет правильно и перед людьми, и перед Богом, да и перед памятью твоей Марии – тоже. Ты что думаешь, Клава?» Покрасневшая от волнения и смущения девушка подняла глаза, посмотрела в лицо Петру и прошептала: «Я согласна».

Петр встал, поклонился им обеим, подошел к тете, поцеловал ей руки, потом подошел к Клаве, поцеловал её в лоб и проговорил: «Спасибо и – с Богом! Собирайте, что вам надо, зайдем к матери, поставим её в известность – и домой…»

Так все и сделали. К вечеру на Лебединском хуторе снова появилась жизнь. Трудная, но новая, и главное – Жизнь!

На второй день Петр показал женщинам все свое хозяйство и дал им понять, что с этого дня оно в их руках, и уже от них будет зависеть, каким оно будет в дальнейшем.

В течение нескольких дней Клава и тетя Зина сами, без подсказок Петра, разобрались с разделением труда по хозяйству – кто, что и когда будет делать, а уж как делать – они знали, просто до сих пор у них не было таких возможностей. Запущенная в связи с болезнью Марии усадьба на глазах принимала достойный вид по всем направлениям деятельности, и снова застучал молот в кузнице Петра Лебедя…

Спали все раздельно… Петр ни словом, ни жестом не приближался к Клаве ближе, чем можно при несупружеских отношениях. Они явно нравились друг другу, но ту условную черту не переходили. Относились друг к другу не как друзья, а больше похоже на отношения любящих сестры и брата…

Клава как-то сразу так ненавязчиво включилась во все действия, происходившие на усадьбе, в первую очередь организационного плана, а все технические, большие и мелкие, проблемы они решали с тетей Зиной. Петра в этот текущий водоворот не втягивали, он решал задачи внешних связей, снабжения и сбыта кузнечной продукции…

Каждую субботу Клава с тетей обязательно ездили на местный рынок, Петр им только бричку готовил – запрягал-выпрягал, все остальное они делали сами. И продукцию готовили на продажу, и реализовывали, и каждый раз приносили в дом и отдавали Петру какую-то копейку…

Клава была очень хорошей хозяйкой, как-то даже до неприличности аккуратной во всем. Она очень хорошо вышивала крестиком и гладью. Когда Петр привез ей из города целый рулон белой тонкой материи и целую кучу различных ниток для вышивания, она начала делать такие вышиванки, скатерти, полотенца, занавески, что их не стыдно было вывозить на любой, не только сельский, рынок. Её рисунки-эскизы брал за образцы Петр при изготовлении художественных заказов на кованые изделия, и они очень нравились заказчикам. На хутор снова пришла жизнь. Клава стала энергетическим движущим центром. Петр смотрел иногда на неё и любовался: она была как Мария почти во всем, только… без Марии…

Месяца через три Клава зашла в спальню. Петр еще не спал, лежал, думал, что надо к дочке в город съездить. Соскучилась, наверное, да и он по ней тоже. Как там она переносит все на новом месте…

Клава подошла к кровати, тихо сказала: «Петя, подвинься. Так будет лучше». Разделась и легла рядом… Петр просто привлек её к себе и… поблагодарил за все сразу.

Утром сама Клава предложила ему поехать в город, поехать вместе и не просто проведать сестру и дочку, а взять Марию домой, пусть она к маме (так и сказала) привыкает. Что они и сделали.

На удивление всем, маленькая Маруся, увидев Клаву, сразу протянула к ней руки и назвала «мамой». Признала. Приехали домой, и с тех пор она все время хвостиком бегала за Клавой, все боялась, что она опять куда-то денется…

На хуторе стало еще больше жизни, детский смех целый день звучал во всех уголках, опять сложилась дружная рабочая счастливая семья, часы жизни которой, казалось, заведены по-настоящему и надолго…

И тут – пришло время Клаве рожать… Тетя Зина, как пожившая уже сельская женщина, что-то понимала в акушерстве, но когда посмотрела роженицу – поняла, что что-то не так. Сказала Петру.

Он тут же привез сельского фельдшера. Тот тоже посмотрел и развел руками – надо доктора. А где его взять? Петр верхом помчался в Никополь, нашел нужного доктора, заплатил, договорился, посадил верхом на коня, сказал, куда ехать, а сам побежал к Елене. Её муж запряг коня, и они втроем помчались за поскакавшим на хутор доктором. Когда они приехали на место, увидели страшную картину: доктор держал на руках новорожденную девочку, окровавленная бездыханная Клава лежала на столе в луже крови, тетя Зина лежала без сознания на лавке, а доктор одной рукой протирал ей виски и давал нюхать нашатырь…

Елена взяла из рук ошеломленного доктора новорожденную, начала с ней заниматься. Доктор вышел во двор, сел на лавку, обхватил голову окровавленными руками и все повторял: «Если хотя бы на пару часов раньше, всего на пару часов…»

Клаву похоронили рядом с Марией. Петр нашел в селе недавно родившую женщину. Молока у неё было достаточно, и она согласилась кормить Клаву (так назвали маленькую) вместе со своей дочкой. Петр пару раз отвозил тетю Зину к той кормилице, а потом она сама стала ездить на бричке, Петр только запрягал-распрягал коня…

Время на Лебединском хуторе снова как бы остановилось. «Ну за что мне это все? – думал Петр – Павел без вести пропал, Марию свели в могилу, теперь вот Клаву Бог забрал… Ведь я никому ничего плохого не делал, наоборот, старался чем-то помочь тем, кто нуждался в этом. Может, и мало помогал, но у меня самого еще не так много есть. За что ты меня так, Господи?! Неужели та цыганка была права, когда я к ней заезжал перед поездкой в Крым?! И дочек маленьких уже две, а мамы у них – ни одной… А жить-то надо! Спасибо, хоть тетя Зина, бедная, старается, без неё вообще не знаю, чтобы было бы…»

Ну что же, придется снова начинать все сначала…

Глава 4

Как бы это ни казалось странным, но Петру не о жене пристало сейчас думать, а о маме-воспитательнице для маленьких дочек. Мысли о жене, о женитьбе и обо всем, что с этим связано, ушли куда-то на дальний план. А жизнь на месте не стояла. Оживившееся было хозяйство снова пошло на спад. Тетя Зина крутилась как белка в колесе, но двое детей, тем более младшая Клава, требовали круглосуточного внимания. Тетя три раза в день только к кормилице ездила. До всего остального руки не доходили. Приготовит кушать – и все, а дальше – то пеленки, то стирка, то еще многое-многое другое…

Как-то раз тетя, приехав от кормилицы, подошла к Петру и сказала, что сегодня возле рынка видела свою давнюю подругу молодости. Она из того же села, что и Зина, давно вышла замуж и живет сейчас в этом селе с мужем и взрослой дочерью Настей. Тетя поговорила с подругой и кое-что выяснила…

У Насти судьба не заладилась: был парень, посватался к ней, потом его призвали в армию, и несколько лет о нем не было ни слуху ни духу. А потом прислал письмо своим родителям, что там женился, уже есть ребенок, и живет в семье жены. Ему там хорошо, работает в порту. О Насте не спросил ни слова, а она его ждала все это время. Она была и есть свободна, так может, стоит поговорить тебе с ней… Семья эта хорошая, девушка неглупая, порядочная, спокойная. А вдруг она согласится помочь тебе, а там жизнь покажет, как дальше будет…

Петр согласился, да и выбора у него не было. Они под вечер съездили к родителям Насти, открыто рассказали все как есть, показали ей деток. Петр сказал, что неволить её не будет, она поживет пока как приемная мама, со всеми хозяйскими правами, а дальше будет сама решать, как быть… Вроде бы обо всем договорились, и на второй день Петр привез Настю на хутор со всем её нехитрым приданым, все показал-рассказал. Тетя Зина знала её с рождения, поэтому сразу благословила их обоих, и Настя начала свою жизнь на новом месте…

Перво-наперво – сварила вкусный обед, накормила, привела в порядок посуду и в целом кухню. В ней не было того огня, как у Марии или Клавы, она была не заводила-лидер, она была – спокойный, добросовестный исполнитель. Искупала вместе с тетей девочек, помогла уложить их спать и начала разбирать привезенные с собой вещи – подушки, простыни и другие мелочи.

И тут случилось то, что случилось. В комнату зашел Петр. Он увидел, как Настя зашивает надетую на подушку наволочку. Увидел… и непроизвольно потерял дар речи. Она держала иголку в левой руке!

Она была левша!.. У Петра в голове сразу всплыла та, увиденная им много лет назад страшная картина, когда молотобоец-левша нанес смертельный удар по голове его отца, Андрея…

Очнувшись, Петр понял, что жить он с Настей не сможет никогда, по той простой причине, что весь его организм, помимо его воли, – не примет её. Просто не примет, и все…

Со слезами на глазах Петр вместе с тетей погрузил обратно на бричку вещи девушки, и отвезли они её обратно к родителям, попросив у них прощения. Петр так и сказал: «Простите меня, Настя очень хорошая девушка, но я не могу пересилить себя, это выше моих сил, поэтому жить с ней не смогу!» – и рассказал о причине всего этого… Те все поняли и на этом – расстались…

Так все вроде бы начиналось хорошо, но все вернулось на круги своя…

А жизнь продолжалась, и ситуация на хуторе стремительно ухудшалась. Дочки начали болеть… Петр замкнулся в себе еще больше, чем раньше, на пределе были и возможности тети Зины.

Приехала сестра Елена, ей передали про случай с Настей, поэтому и приехала поддержать брата. «Чем он прогневил Бога, ведь не успел Петр ни одного даже малого греха еще совершить, что-то здесь не так!» – рассуждала Елена. Понятно, что что-то нужно было делать, и срочно, пока сам Петр не потерял веру во все…

Она приехала с мужем и взяла с собой хорошую знакомую. Та уже побывала замужем, муж плавал на пассажирском судне по Днепру, сама Акулина (так её звали) работала медсестрой в больнице. Потом, как это часто бывает с матросами, муж ушел жить к другой женщине, и Акулина осталась одна. Родилась и выросла в городе, была добросовестной и исполнительной, поэтому Елена надеялась, что Акулина найдет с Петром общий язык и на хуторе… Тем более как медицинский работник она могла бы оказывать постоянную помощь маленьким девочкам Петра, которые, как передавали Елене родственники, начали побаливать. Обычно, как дети…

Елена осмотрела родную усадьбу, поговорила с тетей Зиной, объяснила ситуацию Акулине и познакомила её с Петром. Тот без особого восторга её встретил, но пошел навстречу и согласился. Елена через день уехала домой.

Акулина была уже не юная девушка, все понимала так, как было. Сразу занялась девочками, их здоровьем, потом постепенно начала входить в повседневную сельскую жизнь с её проблемами и прелестями, чего она раньше не знала в городе. И все опять вроде бы начало налаживаться и вставать на свои места. Петр даже разжег горн в кузнице – впервые за время, прошедшее после ухода Клавы, и что-то там даже отковал…

«Неужели отпустило, – думал он, – неужели закончились все эти страшные неприятности со мной?.. Неужели Бог таки оглянулся в мою сторону?!» Постепенно начал привыкать, что в доме есть не чужая ему женщина и, возможно, она и станет его настоящим спутником по жизни. Он её ни в чем не торопил и не настаивал, ему пока вполне было достаточно того, что было.

Пошла вторая неделя пребывания Акулины на хуторе. Все шло нормально, детки перестали кашлять и маяться животиками. Петр рано утром поехал в город по кузнечным делам, накупил там подарков всем своим домашним, включая Акулину, и с радостным настроением к вечеру вернулся домой. Еще на повороте у родника к дому удивился наличию там многих людей, знакомых и незнакомых.

Подъехав к дому, задрожал от ужаса: на большой спаренной лавке лежала Акулина, вся окровавленная и мокрая. Он бросился к ней, схватил за руки – они были холодными как лед…

Петр оглянулся вокруг – под стеной дома на стуле сидела опухшая тетя Зина с обеими девочками на руках. Они тоже опухли от плача и только тихонько всхлипывали. Сновали туда-сюда какие-то женщины, что-то делали, может, готовили. Петра как будто бы чем-то стукнули по голове, он просто ничего не понимал… Утром выезжал – всё и все были на месте, провожали его, а сейчас – опять несчастье…

«Да что же это за проклятие такое на меня! – зло крикнут Петр в небо. – Ну, нет, я все равно не сдамся и жить буду!» Подошел к тете Зине, это она, оказывается, обнаружила Акулину… в колодце. Они готовили на кухне обед, тетя занималась с девочками, Акулина сказала, что пойдет к колодцу принести ведро воды…

Потом её долго не было, и Зина, вместе с детками отправилась к колодцу посмотреть, в чем там дело. У колодца Акулины не было и у родника тоже. Но когда тетя подошла ближе – увидела кровь на ручке ворота для подъема воды, а заглянув в сам колодец – увидела там тело Акулины… Потом позвала людей, они вытащили тело и вот положили его на лавку, – это все, что могла сообщить Петру тетя Зина…

На другой день из волости приехала следственная группа. По их заключению, Акулина подняла воротом ведро воды, но так как не имела опыта общения с колодезным воротом, поднимая колодезное ведро, чтобы перелить в то ведро, с которым пришла, она встала как раз напротив металлической ручки подъема ворота, а потом – или поскользнулась, или ведро с водой выскользнуло у неё из рук и полетело обратно в колодезь, она, возможно, пыталась его поймать, нагнулась, но цепь, натянувшись, провернула подъемный барабан в обратную сторону, а барабанная ручка ударила Акулину по голове, а вторым ударом, возможно, опрокинула её в колодец…

Как бы то ни было, Акулины хватило только на неделю… Её тоже похоронили рядом с Марией и Клавой на местном кладбище. Акулина была четвертой по счету попыткой найти жену для Петра Лебедя…

После этого случая женщины стали обходить Лебединский хутор десятой дорогой, считая его каким-то заколдованным, проклятым местом. Понятно, что другого объяснения никто, даже сам Петр и родственники, найти не могли…

Петр снова вольно-невольно вспоминал слова старой никопольской цыганки. Выходит, сбываются её предсказания… И брата потерял тогда, и четыре жены уже через него прошло, и опять все вернулось к тому времени, когда он вернулся из Крыма. Только он тогда вернулся с любимой Марией, полный радужных надежд, а сегодня – он один, с двумя малолетними детьми и с хоть и молодым, но уже довольно жестоко истерзанным сердцем…

«Что же ждет тебя, Петя, дальше, – спрашивал он себя, – неужели все эти напасти не закончатся? Что же мне делать теперь, сейчас?! Ведь явно надо что-то менять! Только – ЧТО и, главное, – КАК?! Менять место – так я не могу, это наш семейный корень, а может, место хочет поменять… меня?» – и такие мысли появлялись в голове Петра.

Жизнь сама внесла свои коррективы – началась война с Германией. Первая мировая – назовут её позже…

Петр был согласен пойти на фронт, может, что-то поменяется в его судьбе, а может, суждено ему там остаться… навсегда. Обращался к волостному военному начальству, но его в армию не брали – возраст, а потом – двое детей, без матери, – куда их девать? Да и надеялись, что война скоро закончится…

Но все оказалось гораздо сложнее и дольше. Война и не думала заканчиваться, ни через год и ни через два.

Где-то через год с лишним после её начала повестку на призыв в армию получил и Петр. Он даже обрадовался и не стал искать какие-то освобождения и льготы. Поехал в село, где раньше жила Клава, посетил дом её матери. Самой матери уже не было, жил там старший брат Клавы с женой и сыном. Петр уговорил их переехать в его хутор, жить там как хозяева, пользоваться всем, что там имеется, следить, конечно, за всем, особенно за кузницей, она стояла закрытой, короче говоря – жить там нормальной жизнью до тех пор, пока он не вернется с войны. Если ему не будет суждено вернуться – они могут там жить всегда или продать усадьбу, но обеспечить будущее его дочек Марии и Клавы.

Такое распоряжение Петр сделал и в сельской общине, чтобы все было по закону и потом не было возникающих проблем. Все было оговорено, записано и сторонами подписано… Петр мог идти в армию с уверенностью, что в его хозяйстве будет порядок, а детки будут в его отсутствие под присмотром родных людей. Главное – на хозяйстве оставалась и тетя Зина. Она уже знала – где, что и как, поэтому её племяннику с семьей будет с ней только лучше…

Петр явился на призывный пункт в Никополь, потом пароходом на сборный пункт, в Херсон, а оттуда после непродолжительной подготовки был отправлен на фронт. Все сразу вместе – хозяйство, кузница, хутор, жены, дети, все неприятности – ушли куда-то далеко-далеко и дай Бог, чтобы он, Петр, когда-то ко всему этому вернулся… по-хорошему… живым, а там будет видно – с такими мыслями Петр медленно двигался на Запад, в сторону боевых действий.

Было начало лета 1916 года, когда Петр прибыл туда, куда его направили. Определили его в артиллерию, скорее всего как кузнеца, имеющего дело с металлом. Так как специальной подготовки он не имел, то был прикреплен ездовым к гаубичному орудию. Его задачей было обеспечение передвижения орудия с места на место. Когда он прибыл на батарею – сразу пошли проблемы с его обмундированием. Батарейный старшина, фельдфебель, не имел в наличии ничего, что можно было бы надеть на Петра, особенно верхней одежды – шинели, сапог, шапки, да и простого солдатского обмундирования для него не было ни в батарейном, ни в полковом запасе. Ну, шить же для него специально никто не будет, а надеть просто нечего, так и служил Петр некоторое время при своих лошадях в гражданской одежде. Старшина пообещал поискать по большим складам, но намечалось большое наступление в Карпатах, и всем было не до поисков нужной формы для какого-то солдата…

Боевое крещение Петр получил уже через несколько дней. Какое-то специальное подразделение германской армии на рассвете окружило батарею, где служил Петр, с целью уничтожить её. Три орудия на определенной дистанции стояли на позиции на вершине холма, обслуживающий персонал и батарейные командиры тоже находились там. А коноводы – ездовые с лошадьми, как и положено по военным правилам, располагались в низине, в замаскированном укрытии.

Группа немцев где-то просочилась через наш передний край, вышла на место дислокации батареи и напала на ничего не подозревавших и не ожидавших нападения с другой стороны артиллеристов. Завязался неравный бой. Неизвестно, чем бы все это закончилось, но на беду для немцев у русских был коновод – Петр…

Как потом рассказывали коноводы других орудий, услышав наверху крики и выстрелы, Петр схватил металлический лом, пристегнутый к орудийной упряжке, и бросился к батарее, успев только крикнуть: «Присмотрите за лошадьми!» Больше они Петра в тот день не видели. Через несколько минут к расположению батареи подлетел казачий отряд. Нескольких убегающих немцев они порубали, а одного взяли в плен, пожалели, он по-русски кричал: «Сдаюсь, сдаюсь!» Оказался – чехом, свободно говорил по-русски. Он рассказал, что когда они напали на батарею, старались делать все тихо, но не получилось – кто-то стрельнул, кто-то вскрикнул… И вдруг из-за бугра выскочил какой-то… не человек, скорее – дьявол в гражданской одежде и с блестящей железной палкой в руках. В течение нескольких минут он уничтожил половину их группы, остальные в страшном испуге бросились бежать прямо на русские окопы, а тут казаки подоспели, так что никто из немцев добежать никуда не успел…

Как докладывал командир казачьей сотни командиру полка: «Когда казаки прискакали на батарею, там никого в живых уже не было. С десяток немцев бежали вниз, в сторону наших окопов, мы их догнали, а потом прошлись по батарее. У одного из орудий – гора тел; показалось – вроде бы кто-то шевелится. Разбросали трупы – а там мужик! Наш, живой, гражданский, не знаю, как он там оказался. Весь в крови, в синяках, царапинах, порезах, но живой, даже пытался встать передо мной! Он там человек пятнадцать-двадцать уложил. Ну, могучий парень! Мы его в госпиталь отправили, но, думаю, у него ничего страшного нет».

Петра в госпитале посетил сам командир полка, там же вручил ему первый Георгиевский крест 4-й степени и, в присутствии сопровождающих его офицеров и врачей, пожал руку и спросил, чтобы он хотел попросить у командования полка. Петр просто сказал: «Мне бы форму солдатскую подобрать, а то неудобно как-то в своем воевать, тем более на мне все изорвали!» Полковник недоуменно посмотрел в сторону своего адъютанта и бросил: «Через неделю доложишь об этом мне!» Кроме как чудом, объяснить было нельзя тот факт, что с ломом в руках, разобравшись с целой группой вооруженных и подготовленных немцев, Петр не получил ни одного серьезного ранения. Через две недели его выписали из госпиталя, могли бы и раньше, но не была готова пошитая специально для него солдатская форма.

За год пребывания на фронте на груди Петра появились все четыре степени Георгиевских крестов, он получил звание подпрапорщика. Никогда он не прятался от пуль и снарядов, много раз принимал участие в рукопашных схватках, и горе было тому противнику, кто попадался на его пути…

Нет, он не искал смерти, он, наоборот, думал о жизни и своих маленьких девочках, которых надо обязательно вывести в люди, а кто это сделает, если не он.

После одной из немецких газовых атак Петр получил значительную дозу отравления, и после этого, учитывая весь его достойный годовой фронтовой путь, возраст и двоих маленьких детей дома, командир его полка сам инициировал его демобилизацию. К концу 1916 года Петр прибыл на родной хутор. Целый и невредимый. А война продолжалась дальше, уже без него. Он сделал свое дело, внес свой вклад как настоящий русский солдат! А теперь он снова – кузнец и… отец! И впереди – уже другие текущие заботы…

Глава 5

За год, поведенный на фронте, Петр внешне почти не изменился, но внутри у него изменилось многое. Когда он ещё был дома и пережил несколько необъяснимых смертей своих любимых и родных людей, то думал, что это божья кара падает на него одного. Он как-то с этим смирился – раз уж беда касается только его, значит, так надо, значит, в чем-то он это заслужил… Но когда на фронтовых позициях и почти каждый день он видел вокруг себя десятки и сотни смертей, то поневоле спрашивал у Неба: за что гибнут эти ни в чем не повинные люди? Ведь их вина была только в том, что кто-то там наверху, среди правителей, не поделил что-то – власть, деньги или территорию, а несчастные солдаты с обеих сторон убивали друг друга, сами не зная за что, прикрываясь и внутренне оправдываясь принятой присягой. Петр понял, что несправедливости на свете гораздо больше, чем он раньше думал, и гораздо больше, чем этому миру её надо. Жизнь его разделилась: до войны и после. И хотя война где-то продолжалась – для него она закончилась, и дай Бог – навсегда.

И сам Петр был далеко уже не тот молодой парень, который искал способы закрепиться в этой жизни. Он прибыл в волость как герой, как старший унтер-офицер. Только за золотого Георгия первой степени ему полагалось 120 рублей ежемесячного пособия. На одни эти деньги уже можно было жить, плюс еще ряд других льгот – по налогам и т. п.

Полковой фотограф перед демобилизацией сделал Петру подарок – большое фото в полный рост, с четырьмя Георгиевскими крестами и аксельбантами. Получилось внушительно и красиво. Петру понравилось, он вставил снимок в старинную рамку и повесил в большой комнате, на память. Иногда подходил к фото и разговаривал с собой: «Да, Петя, ты получил самую большую награду от Господа Бога – вернулся домой с такой войны даже не раненый! И все же – ну какой же ты герой, Петя, если без женщины в доме жить не можешь!» И это было, к сожалению, правдой.

По возвращении Петр внимательно обследовал все свое хозяйство и остался доволен. Брат Клавы с семьей оказались очень порядочными и добросовестными людьми. Они не просто поддержали осиротевшее хозяйство, они его развивали и приумножали, как свое. А девочки – Мария и Клава – считали их за своих родителей. Девочки подросли, все по возрасту понимали, с ними уже проще было общаться и обходиться. Жалко было только, что пока Петра не было, ушла из жизни их главная нянька – тетя Зина. Похоронили её в том селе, где она раньше жила…

Петр очень щедро расплатился с родственниками за все, дал приличную по сельским меркам сумму на ремонт их дома, до которого у них в его отсутствие руки не доходили. А потом просто попросил: пожить еще у него, делать все как делали, не обращая на него внимания, он не будет пока вмешиваться в хозяйственные дела, а займется главным делом своей жизни – кузницей… Сколько времени она сиротою стоит и ждет его внимания! А еще – он очень серьезно займется поиском, именно поиском женщины, которая взяла бы на свои плечи и его, и детей, и хозяйство. Как только все образуется – они поедут домой. Он их и сейчас не стал бы удерживать – но надо… Родственники согласились.

Уже в тот же день из кузницы полетела паутина и пыль, а к вечеру – запел давно остуженный горн, и наконец, хутор услышал дуэт молота и наковальни… Петр разминал руки.

По шляху в то время уже ходила почтовая карета. В неделю карета делала один рейс. Туда и обратно. Никополь – Екатеринославль – Никополь. Петр разослал письма бывшим своим заказчикам и знакомым, чем ставил их в известность, что он на месте и готов выполнять заказы по кузнечным поделкам, особенно по художественной ковке. Стал ждать и готовиться. Завез необходимый металл на первый случай, делал пробные изделия по эскизам, сохранившимся ещё от Клавы…

Как-то после обеда к нему заехал староста села. Петр как раз сидел под дубом на скамейке, отдыхал после обеда. Староста сошел с брички, поздоровался, они еще не виделись после возвращения Петра с фронта, поздравил с возвращением и высокими наградами (вся волость уже знала об этом) и без обиняков сказал: «Знаешь, Петро, тут такое дело…

Прислали из волости новую учительницу. Помнишь нашего старого учителя, ему девяносто лет в субботу… Так вот, у старика никого из родных нет, живет он при школе, в маленькой квартирке, теперь работать в школе не может – ну куда я его дену?.. А в волости говорят – куда хочешь его девай, это твои проблемы, но учительницу посели и пусть работает! Я тут про тебя вспомнил – дом у тебя просторный, люди у тебя другие живут, так, может, ты бы смог поселить её, учительницу, у себя, хоть на время, а там мы что-то придумаем. Вон она с вещами у меня в бричке сидит. Как ты на это смотришь?» – закончил староста и хитро прищурился…

«Сватает меня, хитрюга! Знает мою нужду!»– беззлобно подумал Петр, поднялся и пошел к бричке. Там сидела молодая женщина, как после выяснилось, – закончившая учительские курсы в Екате-ринославле. Направили её в Никопольскую волость, она приехала вчера на пароходе, и её сразу направили в это село, благо староста как раз был там по каким-то делам.

Посмотрел на неё Петр, невольно мелькнула мысль: неужели это она… его пятая? И… согласился взять Зою (так её звали) в квартиранты, но только на время, чем доставил огромное удовольствие старосте. Разгрузили вещи, староста пообедал вместе со всеми, выпил пару рюмок горилки – и, довольный, уехал.

На второй день Петр сразу понял, что добавил себе работы. От его дома до школы, в объезд оврага, было больше километра. Дороги как таковой тоже не было. Местность неровная, идти еще можно, но далеко, а ехать – только потихоньку и осторожно.

На первый раз Зою утром повез Петр на бричке. Потом тот «первый» раз превратился в постоянный. Причем Зоя не просила его возить туда и обратно, но сама ситуация этого требовала, иначе на дорогу у неё уходило бы времени больше, чем на сами занятия. Петр уступил ей свою комнату, сам устроился в кузнице, в доме же еще были люди, отдельно дети, поэтому свободных комнат не имелось. Так они вначале и жили…

Зоя хозяйством практически не занималась, готовилась к урокам, проверяла школьные тетради, прибиралась в комнате. А дальше – дорога, школьные занятия шесть дней в неделю и в две смены. Детей становилось больше, все четыре класса занимались в одной комнате, короче говоря, времени помогать по дому и хозяйству, тем более заниматься детьми, у неё не было. По вечерам она любила сидеть и при лампе читать книги, особенно любила зарубежные романы. Да, ей нравился Петр и она не против была стать его женой, но жить в этой глуши, взять на себя заботы по хозяйству и еще взвалить на себя двоих малых детей от разных мам – это было бы уж слишком.

Так продолжалось месяца три. Семья брата, понимая, что Зоя живет действительно как квартирантка, решили помочь Петру и как-то во время ужина объявили (умышленно), что собираются покинуть хутор и заняться, наконец, своим домом и хозяйством в селе, тем более что на хуторе уже есть потенциальная новая хозяйка… Чего же они будут мешать новой семье жить самостоятельно…

Петр понял намек родственников и подыграл им, сказав, что раз они так решили, и если Зоя возьмет на себя детей и хозяйство, то он согласен. Когда они скажут – тогда он их и перевезет. Присутствующая здесь же Зоя, понимая, куда всё клонится, попросила Петра выйти и поговорить. Когда они вышли, она взволнованно попросила его отпустить её обратно в город. Она не может жить в такой глуши, даже с ним, она хочет учиться дальше, она хочет выходить в свет, читать, ходить в театр, а здесь – что?!

Петр краем уха её слушал, а сам скрепя сердце думал: «А я уже как-то привыкать к ней стал, расслабился, дурак доверчивый! Старался, надеялся, а оно видишь как выходит, даже со мной она здесь быть не сможет! Ей свет, балы подавай, а не меха в кузнице… Ну, может, и хорошо, что все это далеко не зашло. Спасибо старосте за подарок… Сочтемся!»

Вслух сказал: «Прости, Зоя, я тебя на хутор не приглашал, ты сама приехала, видно, тоже на что-то надеялась. На что? Что я все брошу, детей, хозяйство, и поеду с тобой, в свет выходить? Так зря надеялась… Тебе-то все это не нужно, тем более чужие дети. А это мои родные дети, мой хутор и моя жизнь. Я думал, что она, моя жизнь, и твоею станет. Ошибся. Пятой жены у меня, выходит, тоже не случилось. Прости и – до свидания! Собирайся, я тебя к старосте или в школу отвезу, куда скажешь», – и вышел из дома.

Где-то через час он отвез Зою с её саквояжем в школу. Там отнес вещи в помещение и, не сказав ни слова, уехал. О Зое ни старосте, ни дома Петр больше не сказал ни слова, как будто никого у них и не было. Подытожила ситуацию жена Клавиного брата: «Ну и слава Богу! А то приходилось по два раза в день коня гонять в такую даль да время тратить! Да и ради чего? К чужому – не привыкнешь…»

Через пару недель об этом инциденте забыли навсегда. Потому что никаких следов не осталось. Зато осталась проблема, которая сама по себе не могла разрешиться. А она взяла… и – разрешилась!

В январе 1917 года Петр после завтрака прочистил в снегу проход к своему месту работы – кузнице, вошел в ворота и начал выбирать золу из горна. На улице послышался скрип снега и негромкие голоса. Он вышел и у входа увидел женщину с мальчиком лет пяти-шести. У неё в руках была сломанная штыковая лопата без ручки. Женщина поздоровалась, показала ему лопату и спросила, не сможет ли он починить её. «Инструмент не по сезону» – отметил Петр про себя, но лопату взял, сказал, что он еще не разжигал огонь в горне, но если они не спешат, то через пару часов лопата станет рабочей… Она согласилась подождать.

На улице было довольно холодно, поэтому Петр предложил им подойти поближе к горну, там огонь весело запрыгал по деревянным щепкам и можно будет немного погреться… Он знал эту женщину, она была из соседнего с хутором села, знал её мужа, своего ровесника, вместе пацанами когда-то бегали, а потом как-то их пути разошлись – Петр почти ежедневно был в кузнице, помогал отцу, а тот парень где-то подался на заработки, и больше их пути не пересекались.

Ему сразу стало ясно, что Екатерина (так её звали) пришла не просто так – лопата при мерзлой земле была как примитивный повод, поэтому ждал продолжения…

И оно быстро последовало. Екатерина не стала вилять и заходить с разных сторон, а прямо ему сказала: «Ты меня знаешь, Петя, с детства, и я тебя тоже хорошо знаю. Знаю о всех твоих несчастьях за последние годы, знаю, что от слов «жена» и «женитьба» тебя, наверное, уже в дрожь бросает, но я не свататься к тебе пришла, я, честно, хочу тебе помочь. Мне тоже несладко. Муж третий год на фронте, два года назад прислали справку, что он пропал без вести, и с тех пор о нем – ничего. Жив или убит? Вдова я или мужняя жена – не знаю. Родители мои ушли на тот свет, намучилась я с ребенком, как – один только Бог знает, но не это я хочу тебе сказать. Столько лет промучилась и еще бы столько терпела, но сегодня, я чувствую, тебе с малыми детками гораздо хуже, чем мне, поэтому и пришла предложить свою помощь. Я не набиваюсь к тебе в жены, я предлагаю себя тебе в помощники, настоящие, искренние. Поверь – это от чистого сердца, и вместе у нас обязательно все получится. А там жизнь покажет…»

Ничего не ответил ей растроганный Петр, просто поднял на руки мальчика, вынес его на улицу, сказал Екатерине: «Пошли в дом, погреетесь, а потом поедем за вашими вещами, если что-то будете из дому брать». Так и сделали. К вечеру вся новая семья была в сборе. А на другой день Петр отвез семью Клавиного брата в их сельский дом – после почти полуторалетнего пребывания на Лебединском хуторе. Петр с братом сделали до вечера еще один рейс – завезли подводу готовых нарубанных дров и большое количество продуктов. С того времени семья Клавиного брата считалась самой близкой из родственников Петра, они действительно сделали все что могли для него, и даже больше.

Екатерина без всякой раскачки-пристрелки сразу взяла управление хозяйством и воспитание детей в свои руки, быстро нашла общий язык с девочками, подружила их со своим сыном и с первого дня стала Петру женой… Как будто бы они уже несколько лет жили вместе. Она сказала Петру: «Я с хозяйством справлюсь, а ты, если хочешь действительно возродить славу Лебединской кузницы, – возьми себе молодого парня в молотобойцы, обучи всему, что требуется от него, и готовь из него кузнеца, а пока – тебе самому надо постараться показать себя»…

Петр не возражал. Действительно, кузницей надо заняться по-настоящему, а одному ему просто не справиться – ни с простым, ни со сложным…

Нашли в селе толкового молодого здорового парня не призывного пока возраста, пригласили, пришел. Петр сам старался и его натаскивал, пока на подсобных работах, и вскоре дело пошло. А главное-то было не на «фронте» (в кузнице), а в том, что Петр почувствовал: у него появился надежный крепкий тыл в руках Екатерины. Он никогда не называл (и не назовет!) её женой, он просто знал и чувствовал, что она и рядом, и везде вокруг, и что она – не подведет…

Мало иметь золотые руки, надо иметь еще и золотое сердце. А если любить – то бескорыстно, пусть даже в одну сторону, пусть даже безответно, но беззаветно. По-другому – и любви-то ведь не бывает…

Катя, как с самого начала называл её Петр, не то что сразу полюбила и его, и его деток, и дом, и хозяйство, и родственников… Нет. Она просто пришла ко всему этому с «готовой» любовью. Такое бывает тогда, когда человек со стороны за тобой наблюдает, понимает ситуацию, искренне переживает, ищет способы помочь и, если уж приходит такая возможность, отдает себя всю (или всего) в помощь родному человеку. Иначе не выходит, проверено неоднократно жизнью.

Поэтому она не постепенно входила в ритм хуторской жизни, она её просто продолжала, как будто уже делала все это вчера, и раньше, и каждый день. Начала с того, что перепроверила все, где что есть и чего нет. Перемыла-пересмотрела деток, привела их в должный вид и состояние. Перестирала-перетерла-перегладила и по-своему переставила все, как она считала нужным. Установила единый приемлемый распорядок дня для всех, включая себя и Петра. Готовила еду, мыла посуду, управлялась с хозяйством, с которым тоже детально ознакомилась, и как-то сразу стала центром организации, управления и взаимосвязей всех направлений хуторской жизни. Петр не то чтобы не препятствовал ей в этом, он как-то незаметно согласился с выделенной ему ролью помощника-исполнителя и, кроме кузницы, занимался вопросами связи хутора с внешним миром, в первую очередь торгово-экономического характера – сделать, продать, привезти, достать, обменять и т. п. Все остальное перешло к Кате. Петр видел её старание, и кроме радости и благодарности судьбе за то, что она, наконец, повернулась к нему и детям – ничего другого не испытывал.

Как-то раз, после ужина и прогулки с детьми на воздухе, Петр зашел в их комнату и увидел Катю, расположившуюся возле стола с какими-то бумажками и карандашом в руках. На столе горела керосиновая лампа. «Ты что, стихи или письма пишешь на ночь глядя?» – шутя спросил Петр. «Да нет, Петя, я тут меркую, как нам в этом году жить начинать. Весна скоро. Работы много. Надо разобраться во всем хозяйстве и что-то поменять, чтобы и легче было, и трат поменьше, и дохода побольше.

Видел, когда мы были на базаре, в какой цене гуси? И живые, и битые… А уток никто не берет. Так зачем нам в этом году голову морочить с этими утками? Это ж только перевод зерна! Гуси почти круглый год на воде и на земле пасутся. Да их зерном только подкормить в зиму или перед продажей надо, так это же совсем другое дело. И мясо от них, и пух… Я смотрела, ты там пруд устроил в овраге, родник наш его заполнил, он сейчас замерз. Так я думаю – его легко можно раза в два расширить. Просто плотину твою надо поднять хотя бы на метр выше, а чтобы весной или при сильном дожде её не смыло – надо найти трубу потолще, можно и битую, в городе такими делают канализацию, и вставить поперек дамбы, для сброса лишней воды, до какого-то уровня, и будет она стоять, никуда не денется. А на том пруду можно будет голов сто гусей вырастить до осени! Это ж какие деньги можно получить и без особой мороки!

Надо подумать, что в этом году лучше посеять. Ты видел, сколько у нас осталось гречки, её моль скоро доест. Хорошо, хоть мороз ту моль сдерживает. Гречка у людей есть – значит, её не продашь, зачем же её столько сеять? Так, для себя, а не для моли же её растить… Надо больше сеять пшеницы, семена у нас хорошие, после уборки можно продавать не зерном, а смолоть и мукой продать. Раза в два выгоднее. Тебе что, трудно на мельницу съездить – смолоть? Повозки есть, волы есть, лошадь тоже… У других нет, а у тебя есть – так пользуйся…»

Она еще говорила, говорила… а Петр смотрел на неё и думал: «Это же надо! Я сам это в первый раз слышу, а ведь она дело говорит. Понимает и переживает. Надо повнимательней ко всему этому отнестись, и толк будет. Раз она в это верит, значит, и я в это поверю. Значит, так и надо…»

В тот раз Катя ему и еще кое-что сказала, и будет Петр это предложение еще много лет помнить… Кроме всего прочего, она сказала: «Хутор наш на хорошем месте стоит, бойком. Для кузницы это очень удобно, но не для хутора. Слишком много посторонних глаз на него смотрит. Думаю, Петя, нам надо договориться с Иваном, братом Клавы. Все знают, что он сапожник, зерно дома не сеет, и никто у него его искать не будет… Поэтому было бы лучше, если мы наше зерно – те же излишки, семенное и товарное – незаметно перевозили бы к нему и там, где-то в его дворе, хранили… Оно хотя и канительно, но – от греха подальше. Подумай, Петя».

Не знали они тогда – ни Петр, начинавший верить в счастливую звезду, ни его шестая по счету женщина, Екатерина, согласившаяся ему помочь, – что их ждет уже в самое ближайшее время…

Приехав в Никополь за металлом, Петр заехал на рынок посмотреть, что в городе почем сегодня. Увидел местного знакомого кузнеца. Тот его сразу ошарашил: «Ты слышал, Петь, в Петербурге царя не стало. Отрекся от престола, говорят. На базаре вчера говорили. А что и как там – неизвестно!» «Вот это новость!» – подумал Петр и быстро отправился домой – что-то опять будет. Ну, никак по-хорошему не получается! Только надумаешь что-то полезное начать – обязательно какая-нибудь пакость приключится! А в том, что такие истории с царями всегда чреваты непредсказуемыми последствиями, – можно было не сомневаться.

По дороге домой Петр не торопил лошадь. Мысли все время возвращались к полученному в городе известию. Третий год продолжается никому в принципе не нужная война. Все это время государство наше только тратит, тратит, ничего не приобретая. Тратит огромные материальные средства, а главное, тратит свою главную силу – здоровых и нестарых мужчин. В селах волости почти уже никого из мужчин не осталось. Недавно даже Ивану, брату Клавы, повестка пришла. А у него один глаз почти не видит и слух ослаблен наполовину. Пришлось Петру выходить с ходатайством перед волостным военным начальством. Уважили – дали Ивану бессрочный «белый» билет. Те, кто занимались мобилизацией, решали эти проблемы наиболее упрощенно.

Приднепровские губернии – от Киева до Херсона – были гораздо ближе к линии фронта, чем другие российские губернии – от Москвы до Сибири, поэтому основная мобилизационная тяжесть падала именно на них. То же самое происходило и в плане обеспечения войск продовольствием и кормами. Выгребалось все подряд, о последствиях думать было некогда, да и некому. В народе зрело недовольство войной, а значит – властью… Петр еще на фронте слушал разных агитаторов, от эсеров-анархистов до коммунистов. Ему не всегда были понятны их цели, но они часто говорили правду о текущей российской жизни, и, конечно же, все, как правило, ругали царскую власть. Так что нынешнее отречение царя – скорее всего это результат чьих-то разрушительных действий. Войну мы вроде бы не проиграли, ресурсы у России еще оставались, значит, что-то здесь не так. И вряд ли поставят нового царя… Не зря же они довели до отречения прежнего монарха из трехсотлетней правящей династии. Значит, царь им не нужен, тогда кто?! Наверное, скоро узнаем…

Так думал Петр, отпустив поводья, дав коню свободу движения. Мелкой рысью тот бежал по знакомой дороге, иногда выбрасывая комья земли и снега; ему до мыслей хозяина дела не было…

Приехав домой, Петр поделился новостями с Катей. Она к отречению царя отнеслась равнодушно, зато напомнила Петру о том, что скоро весна и надо заняться работой по поднятию плотины в овраге, как только земля оттает. И надо приготовить к этому времени трубу для сброса воды.

Петр не стал откладывать на потом это дело и на рассвете другого дня выехал на повозке в Екатеринославль. Туда хотя было и дальше, но возможностей найти нужную трубу там было больше, а кроме того, он надеялся что-нибудь выяснить про ситуацию в Петербурге – все-таки губернский центр, с телеграфной связью и так далее.

С трубой ему повезло. Объезжая городские новостройки, а их в Екатеринославле было немало, Петр нашел то, что искал. Нашел человека, который вел один из объектов, где валялись две выщербленные и местами побитые трубы. Скорее всего, их просто будут убирать (выбрасывать). Прораб, которого нашел Петр, очень обрадовался, что будет меньше проблем с их вывозом, даже хотел оплатить работу, но Петр сказал, что ему ничего не надо, только пусть помогут те трубы погрузить. Договорились. И на второй день трубы были сгружены рядом с местом их будущей установки – у плотины.

Весна была спокойная. Снег растаял, и вода впиталась в оттаявшую землю. Еще на пруду стоял лед, а Петр с Иваном и женщинами подняли плотину у пруда больше чем на метр, предварительно забив в ее тело мощные колья, укрепив их переплетениями из веток, тяжелыми камнями и уложив по краям трубы, а потом все это утрамбовав землей, смешанной с глиной. Понатыкали прутиков вербы в тело плотины с обеих сторон. Верба принимается быстро, так что плотина должна будет стоять долго и крепко.

Катя сама поехала к сельскому старосте, привезла его к той плотине и убедила, что именно благодаря ей (плотине) овраг теперь перестанет размываться и расширяться, постепенно приближаясь к селу… В итоге староста, так как это была подведомственная ему территория, принял соответствующее решение, закрепляющее право безвозмездного пользования хозяина Лебединского хутора, Лебедя П.А., устроенным им же прудом в прилегающем к хутору овраге, но с соответствующим его (Петра) обязательством – смотреть и ухаживать за этим прудом. Староста выдал по этому поводу специальную бумагу с печатью.

Еще с зимы Катя посадила нескольких гусынь на яйца высиживать гусят, потом сделала еще такой же заход, и с приходом тепла на водной глади пруда, который теперь стал значительно шире по размеру, плескалось и ныряло до сотни гусят. Не меньше бегало по двору и цыплят. Свинья принесла восьмерых поросят, корова – теленка. В общем – год начинался удачно. Вовремя отсеялись; посеяли в основном пшеницу, а для корма – ячмень, кукурузу и овес. Гречку даже сеять не стали, ее много не надо, и всегда можно было дешево купить или обменять. Для себя посадили картофель, высадили рассаду овощей, посеяли лук, чеснок, морковь, свеклу и даже сотку семян табака – семена у них были свои, а табак как товар в тех местах был всегда востребован.

В тот год получили хороший урожай по всем культурам, вовремя убрали, часть зерна смололи и оптом продали мукой, получили неплохие деньги.

Прислушавшись к совету Кати, Петр остатки зерна перевез в село к Ивану – там будет надежнее…

Особых политических новостей не было; где-то там, в столицах, шли различные межпартийные войны – за власть, и большая война еще продолжалась, но до Лебединского хутора все эти волны и колебания не доходили, где-то по пути в глубинку они растекались и успокаивались. Этот судьбоносный для России 1917 год будут вспоминать, изучать и расписывать еще долгие и долгие годы, но для семьи Петра этот год был спокойным и удачным во всех отношениях. А главное – в доме появилась (шестая по счету!) настоящая хозяйка, и все в это поверили – и Петр, и дети, и родственники, и даже окружающие люди. И так им всем захотелось жить и что-то хорошее делать!

Так бывает… Умиротворенность и благополучие, пусть даже небольшое, семейного уровня, достигнутое после прохода через многие разноплановые испытания и неприятности, – расслабляет и успокаивает. И если после всего этого снова появляется или возвращается что-то плохое, человек начинает сомневаться: а было ли для меня вообще что-то хорошее в этом мире, или все это доброе мне просто показалось?

Никто и не предполагал, да и наши герои тоже, что именно на период пребывания на хуторе шестой по счету близкой для Петра женщины придется один из самых непонятных и неопределенных периодов жизни не только этой семьи, но и места их проживания и страны в целом…

За два года (с конца 1917-го до конца 1919-го) в губернии, где проживала семья Петра, произошло столько разноплановых событий, что их хватило бы для каких-нибудь других «благополучных» стран не на одну сотню лет.

В ноябре 1917 года в Петербурге произошел Октябрьский переворот, и власть в России перешла к большевикам. На это событие тут же отреагировали на Украине, в первую очередь люди националистически настроенные и поддерживаемые определенными кругами из-за рубежа. Пошла чехарда с её государственной самостоятельностью, самоопределением. То в виде автономии в составе России, то полной независимости…Там никогда не было самостоятельного государства, со времен Киевской Руси. Всегда они были при ком-то – то поляки, то литовцы, то турки, то русские, то еще кто-то. Но эти распри и стычки за власть уже в 1917 были Лебединскому хутору неизвестны, да и в принципе не опасны. До тех пор, пока на их землях не появились оккупанты… Да-да, оккупанты, самые настоящие, в виде тех же немцев, которые проиграли войну, но беспрепятственно заняли почти всю Украину в результате Брестского мира с Советской Россией и непродуманного соглашения с временным и в принципе нелегитимным правительством Украины того времени.

В начале апреля 1918 года немцы появились в Екатеринославле. Почтальон, возивший почту оттуда в Никополь, почти всегда заезжал к Петру на хутор. Иногда водички попить, иногда – чего-нибудь покрепче… Так вот он предупредил Петра, чтобы тот поберегся: немцы, мол, разъезжают по губернии, все высматривают, где что есть. Кого-то ищут, кого-то забирают. Так что пусть побережется, мало ли что. Петр не стал испытывать судьбу лишний раз, приготовил место в овраге, среди деревьев и кустов, на день переводил туда волов, лошадь и корову, их там было не видно и не слышно от дороги. А днем – через определенное время осматривал шлях со своего холма. И на север, в сторону Екатеринославля, и на юг, на Никополь, любой движущийся объект было хорошо видно за полтора-два километра, и это давало определенный запас времени, чтобы закрыть кузницу и заблаговременно подготовиться к приему непрошеных гостей или вовремя скрыться. Такие меры предосторожности, как оказалось позже, были предприняты не зря.

Где-то в середине апреля Петр вышел на холм и увидел столб пыли со стороны Екатеринославля. В кузнице он огонь еще не разжигал, с Катей у них все было договорено, определен тревожный сигнал, который она должна подать, если будет необходимость, поэтому он спокойно, чтобы дети не видели, пошел в овраг к своим животным, чтобы и им было спокойнее, и ему. Было слышно, как к колодцу подъехали одна или две повозки, слышан бал тяжелый топот верховых лошадей, какой-то шум было слышно, но голосов было не разобрать – далековато. У Петра в кармане был трофейный револьвер и пара десятков патронов к нему, он его взял на крайний случай. Прошло часа три, никаких сигналов от Кати не поступало. Петр начал нервничать и потихоньку двигаться к дому, но тут услышал условный сигнал от Кати – три удара по кастрюле – пауза – снова три удара. Это означало, что все нормально, посетители уехали и можно идти домой…

Петр вышел на холм, посмотрел по обеим сторонам дороги и видел, как клубится пыль, где-то в паре километров, в сторону Никополя. Больше никаких движений не было ни в ту, ни в другую сторону. Пошел к дому…

Катя – ему навстречу. «Хорошо, что тебя не было. Приезжали немцы, военные. Я таких еще не видела. У них такие смешные каски на голове с острыми шипами посредине… Они ими что, воюют?.. На двух бричках, человек десять верховых еще. Старший – какой-то офицер, но видно, что не военный, инженер, наверное. С ними переводчик, такой маленький, прилизанный, лысый, с въедливыми глазами. Переводил с немецкого на украинский, и очень плохо. Я немного понимаю по-немецки, два года работала в одной немецкой семье. Насколько я поняла, их интересовали марганцевые рудники, они туда и направились.

Офицер заходил в дом, видел твой портрет, спросил: «Вер ист дас, дайн манн?» – «Це твий мужик?» – перевел переводчик. Ты прости, Петя, но я сказала – да, это мой муж. Офицер долго рассматривал фото, потом сказал: «Цу зеен дас гут, русише зольдат, унд во ист эр йетц?» Я поняла, но не подала виду, переводчик перевел: видно, что ты, мол, хороший русский солдат, но где ты сейчас находишься? Я ответила, что ты поехал к родственникам в Александровск и прибудешь не скоро…

Потом офицер пошел в кузницу, увидел, что на многих инструментах и оборудовании стоят штампы немецких заводов, вышел оттуда довольным и сказал, что они собираются разрабатывать марганцевые рудники, которые здесь недалеко находятся, и что там им будут нужны хорошие работники, поэтому он надеется и тебя увидеть среди них. Оставил свою фамилию на бумажке, чтобы ты его там нашел, когда приедешь… Ты уж прости, Петя, но я сказала, что ты к ним не поедешь, и выставила причину – наших с тобой троих детей. Немец как-то так неприятно на меня посмотрел, быстро пошел к лошадям, и они уехали. Слава Богу, нигде не шарили и ничего не взяли. Только попили воды, умылись и лошадей напоили. Ты прости еще раз, если я что-то не так им сказала…»

Видно было, что она переволновалась. Петр обнял её и благодарно сказал: «Ну что ты, Катя! Ты – молодец! И я тебе очень благодарен за все! Но теперь надо быть осторожными, теперь война пришла и в наш дом. Эти чужие люди были вроде бы нормальные, кто знает, какими будут другие. Ты была права. Наш хутор очень удобный для спокойной мирной жизни, а для такого смутного времени – он слишком заметный и притягательный. Для всех. Но – нам надо жить и с этим. И дай нам Бог силы пережить и все это!»

С этого дня семья перешла на «тревожно-ожидаемое» положение, когда можно ждать неприятности в любое время дня и ночи, а сидеть в дозорах и выглядывать всех проезжающих, тем более неизвестно кого и когда, было бессмысленно, да и времени у них такого не было. Надо было жить и поднимать детей. И кормить, и одевать, да пришло время уже и в школу ходить.

Немцы больше на хуторе не появлялись, так как находились в губернии временно. Быстро пришли и еще быстрее ушли. Зато в течение почти полутора лет кого только не видела Екатеринославская губерния! То непонятно чьи представители гетмана Скоропадского, то банды атамана Григорьева, то белые армии Деникина и Май-Маевского, то Красная армия, то анархисты Махно…

Все эти «старатели» в поисках лучшей жизни (в первую очередь, понятно, для себя) гуляли по Украине с оружием в руках туда-сюда – от запада до востока и от севера до юга. И всех их нужно было накормить, одеть, обуть, обогреть и вооружить, обеспечить транспортом и боеприпасами. Им в высшей степени было наплевать на все – на Украину и живущих там людей всех вместе взятых. Им нужно было – для одних власть, для других – нажива, а третьим было все равно – лишь бы кормили и не заставляли работать… а стрелять нужно в того, в кого скажут, а можно и самому решать, куда и в кого стрелять.

Конечно, содержание всех этих формирований стоило недешево. Базировались они и проходили в основном через крупные населенные пункты, где было чем поживиться. В сельской местности этим, как правило, крупным формированиям делать было нечего – в селах уже не оставалось ни мужчин, ни лошадей, ни продовольствия. И горе было тем малым населенным пунктам, которые оказывались на пути следования войск. Любых. Они (села) просто уничтожались в самом прямом смысле.

Лебединский хутор стоял на отшибе и хотя и привлекал внимание проходящих в разные стороны войск, но на этом холме никто не останавливался надолго. Только попить воды и умыться. А взять, особенно при массе перемещаемых войск, на хуторе было нечего. Поэтому все проходящие спешили в города, хоть на север, хоть на юг, и это спасало семью Петра в какой-то мере. Да они уже за время той смуты так приспособились, что уже не замечали, кто там и куда едет. Это их дела и нас они не касаются, заявлял Петр Кате, но наган у него был припрятан в кузнице, и тот, кто осмелился бы вдруг попытаться сделать что-то плохое для семьи – очень сильно пожалел бы об этом… Но, к счастью, таких неразумных смельчаков не нашлось.

Последний визит непрошеных гостей того времени на Лебединский хутор был поздней осенью 1919 года. В тот день по шляху в сторону Никополя беспрерывным потоком шли пароконные подводы. Такого количества транспорта в одном месте Петр даже на фронте не видел. Погода была неприятная: то мелкая морось, то по ночам изморозь. Подводы шли по шляху одна за другой, не останавливаясь. В каждой было до десятка вооруженных людей в обычной крестьянской одежде. Непонятное войско, и непонятно, куда и зачем направляется. Петр не стал разжигать в тот день огонь в кузнице и, подальше от греха, начал убирать в помещениях для животных. Самих животных он, как обычно в последнее время, ночью отвел в шалаш на другом конце оврага.

Где-то перед обедом к нему пришел сын Екатерины и сказал, что его мама зовет, там какие-то дяди приехали. Петр напрягся, потом подумал, что кто-то из села прибыл по кузнечным делам, и спокойно пошел к дому. На крыльце сидели двое вооруженных людей. Когда Петр подошел, один из них встал, направил на Петра винтовку и спросил: «Ты хто?» «Хозяин дома», – ответил Петр. «Подожди здесь! – бросил часовой и пошел в дом. Тут же вышел и сказал: – Проходи!»

Петр зашел, не понимая, что это за люди и что им нужно. В комнате находились двое мужчин. Один – небольшого роста, с длинными волосами и в короткой серой папахе на голове, – сидел у стола. Другой – в кожаных брюках, хромовых сапогах, военном полупальто и в каракулевой черной кубанке, с маузером, висевшим через плечо на кожаном длинном ремешке, стоял рядом.

Петр поздоровался, никто не ответил. Малый мужик держал в руках армейский портрет Петра, который он снял со стены.

«А ты, оказывается, герой, кузнец! – сказал он, поднимаясь и устанавливая портрет на место. – Давно здесь живешь?» «Родился здесь», – ответил Петр.

«Тогда понятно, – продолжал гость. – Дело у меня к тебе есть, потому и заехал. Там у кузницы машина моя, раньше губернатор на ней ездил. Хорошая машина, исправная, и горючее есть. Какая-то там гайка, что колесо правое держит, сорвалась, и теперь то колесо постоянно спадает. Не сможешь что-нибудь сделать, кузнец? Стыдно мне в город заезжать на прицепе у трех пар лошадей!»

«Пойдем, посмотрим», – предложил Петр, они все вместе вышли из дома и направились к машине. На вид машина была шикарная, все сиденья обиты желтой кожей, рулевое колесо обставлено слоновьей костью, никелированная труба-сигнал блестела ослепительно. Под правой передней осью вместо колеса был привязан обыкновенный закругленный кверху полоз от конных саней. Потому и тянули машину по земле три пары лошадей. Полоз был весь черный от перегрева…

Петр осмотрел колесную ось, потом спадавшую гайку, взял её в руки, еще раз внимательно проверил резьбу. Было понятно, что гайку, скорее всего, вовремя не подтягивали, резьба ослабла и сорвалась. Петр нагрел гайку в горне, слегка «посадил» её со всех пяти сторон, остудил, набрал в чашку дегтя, взял мощный заводской трубный ключ и через двадцать минут с помощью мужиков установил колесо на место и сказал: «Теперь не отвалится». Все это делалось на глазах того главного малого и его свиты.

Когда закончил, Петр спросил: «Больше ничего не надо?» «Надо! – громко сказал тот «интеллигент», помощник главного. – Теперь поедешь с нами, а вдруг колесо опять отвалится!» Главный выжидательно посмотрел на Петра, что тот скажет. «Не поеду я, – твердо сказал Петр. – Я свое отвоевал, дети у меня, а таких, как я, вы везде, тем более в городе, найдете». «Нет, ты посмотри, как он с тобой разговаривает, Нестор Иванович! – закричал его помощник, хватаясь за маузер. – Да я тебя сейчас!»

И тут откуда ни возьмись из-за спин вооруженных мужиков, как квочка с цыплятами, выскочила Екатерина, выталкивая перед собой троих ребят: «Ты на кого оружие достаешь, бездельник! Ты знаешь, что мой муж таких, как ты, за минуту уложит десяток! Ты за кого воюешь? За нас? Так мы тебя не нанимали. А этих, – она подтолкнула вперед детей, – ты, что ли, кормить будешь?» Она, рослая, статная, красивая в искреннем гневе, стала наступать на того помощника… Он оторопело смотрел на неё, не решаясь доставать оружие. Главный хлопнул его по руке и громко произнес: «Ну, хватит! Тебе бы, – повернулся к помощнику, – только стрелять да анекдоты и куплеты травить. А это тебе не твоя одесская Франя, это настоящая наша сельская женщина-мать. Не так надо с людьми разговаривать, тем более поступать! Мы же ради них всю эту бучу и заварили! Кому-то и работать ведь надо, не только воевать. Ты же не пойдешь вместо него в кузню!» – бросил он напоследок.

Шофер завел двигатель, главный спросил его, все ли нормально с машиной, потом повернулся к Петру: «Спасибо тебе, кузнец. Знай – Махно всегда добро помнит! Удачи тебе, ты настоящий мужик!» – с этими словами он сел в машину и уехал, обгоняя повозки с его солдатами, в сторону Никополя.

Петр с Екатериной и детьми пошли к дому. По пути зашли в кузницу – заглушить огонь и закрыть ворота. Внутри у основания ворот стоял оцинкованный бак литров на пять, неизвестно откуда взявшийся. Петр открыл пробку, понюхал – керосин. В то время – супердефицит. «Ну, Махно, – подумал Петр, – распорядился небось, и, пока мы там колесо прилаживали, кто-то от него нам подарок в кузницу принес. Не поджечь же он хотел её, нет, оставил незаметно, как плату. Открыто отдать не решился перед своими людьми, привык всегда брать даром, а тут кого-то из своих послал и отблагодарил… Ну, и на том спасибо, могло быть и по-другому…»

Когда пришли в дом, Катя разрыдалась. На вопрос Петра, в чем дело, – просто сказала: «Боялась за тебя и за детей. За себя – чего бояться, меня уже ничем не напугаешь… А вот за вас боялась очень. Да когда же все это кончится? То одни приходят, то другие, как будто мы для них всем обязаны. И только приходят, чтобы сделать что-то нехорошее, и тут же все твердят, что воюют за нашу жизнь, за наше счастье. А ведь они, Петя, только за себя и воюют, а помогают им те, кто работать не хочет, для кого война – мать родна, где под шумок всегда можно чем-то поживиться…»

Надо сказать, что после визита Махно, ушедшего в том же конце октября через Днепр в свою вотчину – Гуляй-Поле, по шляху мимо хутора больше никаких банд и цветных армий не проходило. Пришла советская власть, и ситуация по обеим сторонам Днепра успокоилась.

Накануне 1920 года обстановка в доме Петра была благополучной, в полном смысле этого слова. Они с Катей строили планы на будущий год, все детки должны были пойти уже в школу. Опять начали ходить почтовые дилижансы между Никополем и Екатеринославлем. Появился участковый милиционер на несколько сел, перестали откровенно грабить сельчан армейские продовольственные команды разных армий. Налаживалась обычная мирная жизнь. Искалеченная страна зализывала свои раны. Люди надеялись на лучшую жизнь. На Лебединском хуторе – тоже…

Новогодний «подарок» они получили уже утром Нового года. Вся семья сидела за столом, когда в дверь постучали. Катя открыла дверь и… обомлела. На пороге стоял Степан, её муж…

Немая сцена продолжалась с минуту, потом Петр встал, пригласил гостя к столу. Степан рассказал, что попал в плен еще в начале войны. Отдали его какому-то фермеру в Восточной Германии, у которого два сына были на фронте и некому было работать по хозяйству. Потом в Германии тоже случилась революция, коммунисты отпустили пленных. Просто отпустили и все, а так как боевые действия на востоке то затихали, то возобновлялись – возвращаться домой было очень сложно. Бывшие пленные объединялись небольшими малозаметными группами и, скрываясь по лесам и селам, добирались домой около двух лет.

Степан сразу сказал, что никаких претензий ни к Петру, ни к Кате не имеет. Он пришел домой, узнал, что жена с сыном на хуторе, и вот пришел – просто сказать, что живой и уже дома. А там поступайте как знаете.

А что тут знать – Катя со Степаном обвенчаны, законные муж и жена, сын у них, и не его вина в столь долгом отсутствии. Пришлось в первый день Нового года собираться и отправляться им в свой, несколько лет пустующий дом. Катя обратилась к Петру и предложила: пусть две его дочки поживут у неё, пока у него появится какая-то достойная женщина. Так будет лучше, в первую очередь для девочек, да и для него тоже. Иначе он будет просто связан по рукам и ногам и ничего не сможет делать – ни в кузнице, ни в доме, да и с поисками хозяйки будут проблемы.

Петр согласился, пообещав постараться и в этом деле, чтобы снять ненужные теперь заботы уже с Кати. К вечеру сделали пару рейсов на другой конец села, где был дом Степана. Перевезли всех, кого надо, и все, что было надо на первый случай для новой (старой) семьи. Расстались по-доброму, по-хорошему. Дети ничего необычного не заметили в этом переезде, и все получилось так, как надо.

Приехав домой после второго рейса, Петр посидел за столом, где еще утром они строили новогодние планы, и с сожалением подвел итоги: «Что ни говори, а и шестая по счету женщина – очень хорошая, кстати, женщина – тоже не пришла в этот дом навсегда. Выходит – опять не судьба…»

Глава 6

Не став ужинать, Петр лег спать. Как-то жутко чувствовать, что ты один на весь хутор. Обычно в это время в доме было шумно, детей укладывали спать, сами готовились ко сну, а сегодня – ну уж слишком тихо и… плохо. Приснился ему странный сон – какой-то цыган в образе Махно, ехидно улыбаясь Петру в лицо, спрашивал: «Ну как тебе моё предсказание по твоим женам… твоим женам… твоим женам?!» Петр проснулся утром весь мокрый и долго не мог понять – где он и что с ним…

На другой день он должен был ехать в Екатеринославль, отвезти давно готовый заказ на кованые перила. Рано утром встал, позавтракал, напоил коня, запряг в повозку – и выехал. К вечеру был на месте, сдал перила заказчику, получил новый заказ, переночевал у знакомых, заехал в лавку, набрал детям подарков, сладостей и поехал домой.

Был легкий морозец, лошадь шла ровной мыслью, Петр переехал через железнодорожный переезд, взял влево и поехал по окраине города в сторону никопольского шляха. По улице было много разрушенных и сгоревших домов, наверное, здесь недавно шли бои. Возле одного полностью разрушенного дома копошились какие-то люди. Петр подъехал поближе. Картина была более чем ужасная. Среди развалин и обгоревших досок ходила молодая женщина с тремя малыми детьми, измазанными сажей, обмотанными какими-то тряпками, что-то там перебирала.

Петр подошел к развалинам, поздоровался, спросил, где они живут. «А здесь и живем, уже неделю. Здесь бои были сильные, когда снаряды падали – мы в балке прятались. Один попал прямо в наш дом – видите, что осталось. Одна печка целой стоит. Мы собираем щепки, доски, топим печку, потом выгребаем золу, и дети там втроем спят. Печка почти до утра тепло держит, я их прикрываю снаружи, чтобы не дуло, а сама сплю на печке, сверху, чем попало прикрываюсь, но к утру очень холодно становится, приходится вставать и ходить, чтобы согреться. Может быть, до весны дотянем, а там что-то себе лепить начнем для жилья. Куда деваться?

Никого у меня нет, муж погиб на фронте. Так и живем…»

Закачалась земля под ногами могучего Петра. А он еще думал, что ему плохо, чуть ли не хуже всех! А тут такое, что хуже уже только на тот свет… Он спросил: «А у вас что-то еще есть, ну вещи какие-то или что-то еще?» «А все наше – на нас, мы все на себя надели, что осталось, чтобы теплее было», – ответила женщина. Посмотрел Петр еще раз на её детей – две девочки и мальчик, поменьше будут, чем его Мария и Клава, – повернулся к женщине и дрожащим голосом произнес: «Давайте быстро в повозку, поедемте со мной!» Женщина даже не спросила – куда ехать, зачем и к кому, – просто повела детей к повозке.

Петр усадил детей, укутал пустыми мешками и пологом, посадил женщину рядом с собой на сиденье и рысью погнал коня домой, на хутор. Раздал детям подарки, что приобрел в городе. По дороге познакомились, её звали Ефросинья, она рассказала про всю её короткую тяжелую жизнь, он ей рассказал все про себя. Все, без утайки, как на духу.

Приехали на хутор еще завидно. Все было на месте. Натопили печь, нагрели воды. Всех малышей перемыли, перетерли, переодели, в доме было много детских вещей, из которых дети Петра выросли, да и для Ефросиньи нашлась подходящая одежда. Потом их накормили, напоили и уложили спать в чистые постели, чего дети давно уже не видели…

Когда они уснули, Петр прямо сказал: «Фрося, ты теперь про меня все знаешь. Я предлагаю тебе стать моей женой, на всю жизнь. Чувствую, что это наша судьба, обоих, и грех будет оттолкнуть её от себя! Я буду тебе хорошим мужем, обещаю!» Растроганная Фрося подошла к нему вплотную и сказала: «Я согласна, Петя. Я тоже буду тебе хорошей женой и тоже – всю жизнь!» Они обнялись… Назавтра Петр вместе с Фросей привезли домой Марию и Клаву. Решили, что так будет лучше. Петр познакомил Фросю с Катей, женщины долго беседовали о своем разном и расстались подругами.

С утра Петр показал ей своё хозяйство. Для Фроси оно было в диковинку. Муж её до войны работал на заводе слесарем, она и до войны, и весь военный период работала на швейной фабрике, шила солдатское обмундирование. Когда Петр узнал, что она квалифицированная швея, очень обрадовался. У них еще от матери осталась швейная машинка «Зингер», он не знает, в каком она состоянии, но мама шила на ней, сколько он себя помнит. Показал её Фросе – та что-то подтянула, подкрутила, подмазала. Потом взяла кусочек материи и прошила несколько стежков – туда-сюда. Сказала: машинка очень хорошая, и теперь она будет обшивать всю семью, и бесплатно, только надо найти разных ниток, иголок и машинного масла. Неплохо, конечно, и материи прикупить про запас.

Будучи в очередной раз в Никополе, Петр привез все необходимое для машинки и швейных работ из того, что написала Фрося, и домашний швейный «цех» заработал. Кроме обеспечения внутренних семейных нужд, Фрося шитьем и ремонтом одежды в то непростое время помогала семьям Екатерины и Ивана (брата Клавы). К ней позже обращались по этому поводу многие жители ближнего села. Она никому не отказывала, тем более что шитье на сторону приносило и какую-то копейку в дом.

Истосковавшаяся по живой, приносящей пользу и удовольствие работе, она начала заниматься различной выпечкой, вначале для семьи, а потом как-то в разговоре с Катей она обмолвилась, что, мол, все равно почти целый день плита на кухне горит, зима ведь, и почти всегда одна конфорка закрыта. Почему бы на ней пирожки не жарить? Катя поддержала её, договорилась с хозяином чайной, расположенной на рынке, и в базарные дни Фрося через Катю начала поставлять в чайную пирожки: с картошкой, капустой, тыквой, мясом и т. п. Потом добавили какие-то фигурные кренделя, булочки.

Хозяин чайной не мог нарадоваться наплыву покупателей. Он бы и сам мог выпускать такие изделия, но на хуторе Петра и мука, и начинка были свои, и большом количестве, а чайханщику все это надо было где-то доставать, и овчинка не стоила бы выделки… А так – он через Катю (у Фроси дома только детей пятеро!) получал оптом дешевый высококачественный товар, который исправно выполнял свою «привлекающую» функцию, то есть делал то, что хозяину и было надо.

Фрося по своей натуре не была лидером. Она была не ударной нападающей силой, а скорее крепкой, надежной защитой. И она не была каким-то связующим звеном, пусть даже главным. Нет, она сама была тем «связующим», объединяющим и цементирующим все её окружающее. Дети, том числе Мария и Клава, боготворили её, так как видели в ней и маму, и помощника, и учителя, и старшего товарища, и – защитника. Вроде бы и защищать-то было не от кого, кроме как от самих себя, но каждый ребенок знал и чувствовал: мама его всегда и везде защитит от всех неприятностей.

При этом все дети, при возрастном разбросе от 6 до 11 лет, были заняты каким-то посильным делом. Каждый знал свои нехитрые обязанности – где убрать, где поднести, кого покормить и напоить. Фрося приучала их делать работу с радостью, насильно никто ничего не заставлял, а дети сами старались хорошо показаться друг перед другом и всегда знали, что мама обязательно заметит их усердие и перед всеми или отдельно – похвалит того, кто заслужил.

В семье незаметно, исподволь, складывались родственные, братские отношения по принципу – один за всех и все за одного. Забегая вперед, можно сказать по факту – вся дальнейшая жизнь этой семьи, во все времена и при всех обстоятельствах, продолжалась по тем же принципам порядочности, взаимопонимания и взаимовыручки. Всегда…

А в тот разрушенный, разбросанный и обессиленный 1920 год появление на хуторе Ефросиньи с её детками Петр посчитал за чудо Господне. Столько лет подряд судьба наотмашь, безжалостно, била его со всех сторон, забрала самих дорогих его сердцу людей, принуждая разувериться, ожесточиться на весь свет и даже дальше, а он все-таки не сдался и… дождался её, этой благодати! «Неужели пришел конец моим неприятностям – неужели появится у меня возможность пожить по-человечески?!» – думал Петр. Он просто боялся в это верить. По жизни никого и ничего не боялся, а вот засветилось впереди что-то хорошее, настоящее, к чему стремился всю жизнь, – и уже боится верить…

Жизнь на хуторе опять выровнялась. Задел, оставленный Екатериной, был прочный, какого-то разрушающего перерыва не было, программа дальнейшего развития была определена, оставалось только её придерживаться и искать какие-то новые пути при изменившихся обстоятельствах.

Обстоятельства действительно изменились. Петр с Фросей так увлеклись своим новым благополучием, что не заметили сразу, а получили, так сказать, по факту, через год – рождение совместного теперь уже сына. Назвали его Николаем. Коля своим рождением навечно соединил две половинки большой семьи, как бы поставив жирную точку в её строительстве.

Петр и Фрося души в нем не чаяли. Надо же! – Господь их соединил своей благодатью и наградил родным для обоих ребенком! Конечно, и все остальные дети были для них родными, но все же!..

Внешне все это выглядело мило и приятно, но шестеро детей, и один из них грудной – это было далеко не просто для семьи, живущей в основном за счет домашнего хозяйства и при одном практически работающем – Петре. Да, иногда приходила Катя, нечасто приезжали Иван с женой, но эти наезды ничего, в принципе, не решали в плане поддержания хуторского хозяйства. У них были свои семьи, свои текущие заботы. Что-то разово помочь, поддержать они могли, но не более того, по разным причинам.

Гораздо труднее стало и с материальным, в первую очередь финансовым обеспечением. С приходом новой – советской власти все прежние пособия и льготы, в том числе 120 рублей за золотого Георгия, – были забыты. Новая власть не признавала заслуги таких, как Петр, героев войны при даре. У неё сегодня были свои герои – Гражданской войны, комиссары, чекисты и иже с ними, а Петр в Гражданской войне и в революции не участвовал. Других ощутимых доходов у семьи не было, опять надо было что-то искать и делать.

А что искать?! Надо запускать в работу кузницу. Петр снова поехал к Ивану, Клавиному брату. Он уже не раз выручал Петра как настоящий брат. И попросил его снова переехать на хутор, хотя бы на год, пока Коля встанет на ноги и пойдет. Петр прямо сказал, что больше нужна жена Ивана, чтобы помочь Фросе в грудной период, но она же сама не поедет, поэтому он приглашает их всех. Кстати, Иван может сапожничать и на хуторе, там проходит больше людей, чем в их селе. Иван с женой согласились и в тот же день прибыли с Петром на хутор. Стало полегче. Благодарная Фрося еще больше породнилась с женой Ивана и относилась к ней как к родной сестре.

Ну, по жизни как – если уж повезет, то везет и дальше. Пришел с войны, уже Гражданской, бывший молотобоец, работавший несколько лет назад у Петра в кузнице. Парень и раньше был крепкий, а теперь возмужал, воевал, был ранен, но, слава Богу, вернулся вполне трудоспособным. Пока отсутствовал – родители ушли на тот свет. Теперь пришел к Петру: если можно, снова желает работать в кузнице. Петр, конечно, обрадовался. Парень он хороший, толковый, сильный, с ним можно спокойно работать. Пусть приходит – постепенно сам кузнецом станет. Теперь надо срочно восстанавливать старые связи, искать серьезных заказчиков и выходить на кузнечный рынок. Иначе такую семью, в нынешних условиях, не вытянуть, – рассуждал Петр…

Снова застучал молот в лебединской кузнице. Снова пошли заказы на кованые изделия, особенно художественную ковку. Петр, используя старые довоенные связи и знакомства, организовал по нескольку человек в Никополе и Екатеринославле, которые, там проживая и работая, за умеренную плату занимались сбором заказов для Петровой кузницы. Нельзя сказать, чтобы Петр зарабатывал большие деньги, но для содержания семьи хватало и было хорошей добавкой к тому, что они получали от своего подсобного хозяйства.

Жизнь продолжалась; начали учиться дети. Иван с женой прожили на хуторе почти полтора года и уехали обратно в село только после того, как Коля сам пошел и заговорил. С ним стало полегче обходиться Фросе, и у неё появилась возможность больше заниматься хозяйством.

В стране тоже шли перемены. Украина вошла в образованный в 1922 году Советский Союз. Была принята новая экономическая политика (НЭП), не возбранялась коммерческая и производственная деятельность, появлялись различные кустарные производства. Петр со своей кузницей и хуторским хозяйством вполне вписывался в эти новые веяния. Он расширил свой земельный участок, в хозяйстве было уже две пары волов, пара лошадей, несколько голов мелкого рогатого скота, свиней и большое количество птицы. Главной его гордостью оставалась, конечно же, кузница. Она теперь работала ежедневно и полный рабочий день. Надежные и красивые кованые художественные изделия Петра Лебедя уже были известны по всей губернии, по обеим сторонам Днепра.

Петр не гнался за славой, хотя она ему, естественно, была важна как реклама, он просто работал. Делал все на совесть и никогда не получал претензий на качество работы от заказчиков. Все знали, что если изделия от Лебедя – то это как знак качества, это марка. К концу двадцатых годов двадцатого же столетия дела Лебединского хутора и кузницы, можно сказать, шли неплохо. Росли и учились дети, и ничего не предвещало каких-либо перемен, тем более в худшую сторону…

В стране началась кампания по коллективизации, приходили и к Петру представители местных властей, предлагали вступить в колхоз, который организовывался рядом в селе. Петр отказался по той простой причине, что у него шестеро детей. Отдать все хозяйство и кузницу в колхоз, а потом что? – детей тоже отдать в колхоз, чтобы их там кормили, одевали, обували, лечили, учили?! Власти села оставили его в покое и записали в «единоличники», то есть он сам ведет свое хозяйство, платит или что-то отдает в казну государства из выращенной продукции и живет сам по себе.

Где-то в 1929 году после уборки урожая Петр сдал положенное количество зерна государству, отвез его в райцентр и возвращался к вечеру домой. Съехав со шляха в сторону дома, увидел там две подводы – одну нагруженную мешками, вторую грузили какие-то вооруженные люди. «Что – снова какие-то бандиты появились?» – подумал Петр и подошел к подводам.

Так распоряжался какой-то мужчина, весь от фуражки до сапог облаченный в черную кожу, высокий, в очках, с револьвером на ремне. Вокруг него вертелся какой-то маленький мужичонка с бегающими глазками. Присутствовал и местный участковый милиционер. Несколько незнакомых мужчин выносили мешки с зерном из закрома в доме Петра.

Петр подошел к старшему распорядителю и спросил: на каком основании они в отсутствие хозяина грабят его дом? «Никто не грабит, а мы изымаем излишки зерна. Есть решение в районе – изымать излишки зерна, независимо, рассчитался хозяин с государством или нет, – ответил районный уполномоченный. – Вот решение», – он показал Петру издалека какую-то бумажку. «Я вам что – кулак? – разволновался Петр. – Я своими руками все выращиваю! Излишки у меня могут быть только закуплены по государственным ценам, а не отобраны таким разбойничьим способом! А у меня шестеро детей – я чем их должен кормить?! Я вас прошу – уезжайте отсюда по-хорошему, порожняком!»

Вертлявый помощник старшего вдруг завопил: «Товарищ уполномоченный, видите, как он с нами разговаривает! А сколько у него крестов на груди – там, на фото! Видно, очень царя любил! А может, тебе, – он повернулся к Петру, – деревянный крест нужен, а?!» «Ты, сопляк, – бросился к нему Петр. – Я не за царя, я за Россию воевал!» Все приезжие сразу схватились за оружие. Натворил бы бед Петр тогда, но повисла у него на руках Фрося: «Петя, не надо! Петя – дети!» Обошлось без стычки, но Петра все равно арестовали и увезли в район.

Уже на второй день над ним был суд. Приговором были два с половиной года тюремного заключения – «за неподчинение органам государственной власти и нападение на сотрудника при исполнении служебных обязанностей». Дело было состряпано поспешно и необъективно, все понимали, включая судью, что это полнейший беспредел, но решение было принято, и никто в то время не осмелился бы его опротестовывать. Фрося на суде не была, не с кем было детей оставить. Петр попросил присутствовавшего на суде Ивана не оставлять без помощи Фросю с детьми. Пусть она его дождется, и все будет у них опять хорошо.

Уже на второй день с группой заключенных Петр был отправлен в тюрьму города Александровска. До Васильевки их везли на подводах, там добавились еще две группы осужденных, и уже все вместе они сорок пять километров до тюрьмы шли пешком…

В Александровске (нынешнем Запорожье) их ждали. Полным ходом шло строительство Днепровской ГЭС. Техники на строительстве было мало, тяжелых, особенно земляных работ, было много, поэтому сотни заключенных из разных мест работали именно там, на отсыпке плотины. Попал туда сразу же и Петр.

В таких ситуациях разные люди и ведут себя по-разному. Одни стараются пристроиться где-то поудобнее и потеплее, да чтобы поменьше было работы. Другие пытаются сбежать, пользуясь большим скоплением людей. Третьи отлынивают и просто «тянут» срок, лишь бы день до вечера. А есть и такие, что озлобляются на весь свет и, прикоснувшись к этой отравленной чаше – злобе, выходят из тюрьмы еще большими потенциальными преступниками, чем были до неё.

Петр, понятное дело, не считал себя ни преступником, ни виновным. Понимая и чувствуя свою правоту и рассуждая с врожденной порядочностью и трудолюбием, он выбрал свой собственный путь и начал делать то, что мог делать лучше всего в данной ситуации – начал просто работать. Ознакомившись со всеми действующими для заключенных-землекопов условиями, он с разрешения старшего охранника пошел в полевую кузницу и собственными руками изготовил под себя совковую лопату, раза в три-четыре превышающую по размерам обычную, и под стать лопате смастерил себе специальную тачку.

С таким набором инструмента Петр ежедневно, не особо надрываясь, выполнял по две – две с половиной нормы на отсыпке плотины ДнепроГЭС.

В отличие от обычных наемных работников, которых тоже было немало на строительстве плотины, для землекопов-заключенных главным мерилом их трудового участия было выполнение установленной дневной нормы выработки. Норма эта была напрямую увязана с дневным продовольственным пайком заключенного. Выполнил норму – получаешь паек полностью, выполнил наполовину – получи половину пайка, ну и так далее, все в прямой пропорции. Надо сказать, что учитывая уровень питания и условия содержания, не каждому землекопу-заключенному удавалось выполнять ту дневную норму…

Уже через неделю слух о «придурочном» землекопе из осужденных быстро разнесся по строительству. Большинство рабочих просто не верило, что можно сделать за день две-три нормы. Во время перерывов посмотреть, как работает Петр, приходили целые делегации, и не только рабочих, но и представители руководства – и стройкой, и тюрьмой. Надо сказать, что приходили все только по одному разу, потом молча уходили и больше возле него не появлялись. Всем было понятно сразу. Петр своей лопатой (60x70), как говорили заключенные в те времена, работал как небольшой экскаватор и бросал землю не на второй, а на третий ярус… Он работал с какой-то вдохновенной неистовостью, словно имел перед собой только одну цель – быстрее закончить отсыпку плотины.

Его старание было замечено и не раз отмечено. О нем говорили и о нем писали в боевых листках и в местной печати. Ставили в пример. Была и обратная реакция. Петр числился в заключенных политических. На стройке гораздо больше было заключенных с уголовным прошлым – воры, бандиты-разбойники и т. п. Их такое рвение зека из «мужиков» не устраивало, и его поведение выпадало из сферы их влияния. И это, по мнению «паханов», было для них компрометирующим фактором. Они послали к Петру парламентеров для переговоров из отъявленных урок. Те предъявили ему ультиматум: «Ты, фраер, портишь нам всю малину! Через тебя скоро нам вообще житья не станет. Ты или прекрати рвать свою задницу за эту власть, или мы найдем способ укоротить твои длинные руки! Понял?!» «Ребята, мне надо быстрее отсюда выйти, у меня дома шестеро детей!» – примирительно сказал Петр. В ответ услышал: «Ну, у нас детей нет. Мы все сказали. Учти это и жди нас!»

В ту же ночь трое из бывших разбойников, самые сильные и бесшабашные, решили сделать Петру «темную», то есть ночью накрыть его чем-то и прикончить. Вооружились заточенными кусками арматуры и после полуночи – напали. По задумке, двое должны были держать Петра за руки, а один – сверху – протыкать его арматурой. Петр лежал на спине на второй полке летнего лагеря. Стены, крыша, полки для спанья – все было деревянное, из неструганых горбылей. Он лежал и вспоминал дом, Фросю, детей, кузницу. И так хорошо было ему, и не было этого зловонного сарая, где храпели сотни его «коллег», и вообще ничего плохого на свете не было для него в тот час.

Услышав поблизости шорохи, он сразу почувствовал, что это гости – к нему. Приготовился, даже захрапел… с открытыми глазами. Нападавшие, посчитав его спящим, жестоко ошиблись, и тот, что должен был прыгнуть на него, после того как двое других схватят за руки, поспешил и прыгнул раньше – наверное, уж очень хотел отличиться, но получил от Петра такой страшной силы встречный удар обеими ногами, что пробил дощатую стену и вылетел на улицу. Как после выяснилось – у него не осталось ни одного целого ребра, а в районе шеи был сломан позвоночник. Двух других, «боковых» нападающих, Петр столкнул головами друг о друга, а потом разбросал по сторонам как котят. Они так и валялись на земляном полу до самого подъема, потом конвоиры их утащили куда-то. На тех же двоих лагерное начальство списало и убийство их третьего компаньона, которого Петр одним ударом превратил в мешок костей.

Петр после подъема, как и все, кто был с ним рядом на нарах, остались вне всяких подозрений. Понятное дело, «паханы»-авторитеты догадывались о том, что было на самом деле, но по их же закону «не пойман – не вор», значит – невиновен. Провокации прекратились, желающих посчитать свои ребра больше не находилось, и Петр продолжал так же работать, как и раньше.

В тюрьме, где находился Петр, поменялся начальник. Откуда-то его перевели из другой системы. Он еще не пропитался тюремной атмосферой и был похож на серьезного справедливого человека. Петр уже отбыл почти год на стройке. Начальник тюрьмы, уже наслышанный о странном заключенном, вызвал Петра к себе. Долго смотрел на него и сказал: «Я посмотрел твое дело, в другое время я бы сказал, что ты у нас занимаешь чужое место, но я этого не скажу. Поздно уже и ни к чему. А ты знаешь, Лебедь, что если пересчитать выполненные тобой трудонормы, то ты уже давно свой срок наказания отбыл?» «Я нормы не считаю, – ответил Петр. – Я просто работаю, хотя и знаю, что абсолютно невиновен». «Ну, ты это зря… все мы в чем-то где-то виновны, – сказал начальник. – Ну да ладно, я тебя не поэтому вызвал, чтобы с твоей виной разбираться. Другие уже разобрались… как видишь. Ты уже немолод, дома жена и шестеро детей, ты им гораздо нужнее, чем нам здесь. Но я не могу тебя ни освободить, ни выпустить, потому что не хочу ввязываться в такие грязные дела, которых просто не решишь, а сложно – тем более… Но ты достоин другой участи, ты герой войны, всю жизнь для людей трудишься, и я хочу тебе помочь. Просто как достойному человеку. И запомни – это не совет и не просьба, а мой приказ, я не советую тебе в точности его не исполнить. Вот мое распоряжение: с завтрашнего дня ты переводишься на работу в тюремный лазарет в качестве… санитара. – Заметив, что Петр пытается подняться, начальник сурово сказал: – Сидеть! А завтра утром явишься к начальнику тюремного лазарета, поверь мне, там тоже хватает работы. Хочешь ты того или нет, но я постараюсь сохранить тебя для семьи. Да и нам всем станет легче, а то от твоих трудовых подвигов скоро бунт на стройке начнется. А ни мне, ни начальнику строительства бунт не нужен, так что… санитар… с Богом… в лазарет». Он встал, пожал Петру руку, и на том они расстались.

На другой день Петр прибыл к новому месту «отсидки». Уже к обеду он понял, почему начальник сказал, что в лазарете тоже хватает работы. Стройка большая, людей занято на разных работах – тысячи, почти везде в основном ручной труд. До больных здесь очередь не доходила, больные в лазарет не попадали, а раненых и уже неживых – только до обеда было человек пятнадцать. Ушибы и переломы, переломы, переломы… Только успевай раненых носить. Да обрабатывать. По правде говоря, Петр в первый день устал больше, чем на отсыпке грунта. Постепенно втянулся, привык ко всему тому, к чему трудно привыкнуть в таких местах, и – работал, так же добросовестно, как и всегда и везде.

Главный врач – он же и единственный врач в тюремном лазарете, остальные были фельдшеры, медсестры – с первого дня держал Петра при себе как помощника, ученика и санитара, наконец. Он был еще прежней закалки, побывал на фронтах Мировой и Гражданской войн, многое повидал на своем веку и уже ничему не удивлялся, кроме как решению начальника послать ему в помощники огромного Петра. Но Петр быстро показал, что его не зря сюда послали, не на отдых, как думали многие, в том числе и начальник тюрьмы, а на полезную и благородную работу.

Петр как-то внутренне почувствовал, что его призвание – не бить молотом по железу, а делать людям добро, помогая им возвращать и сохранять здоровье, и что этому он должен научиться по-настоящему, ибо неудачное кузнечное изделие можно снова раскалить и переделать несколько раз, а человека надо лечить сразу и так, как надо. Опытный тюремный доктор стал для него всем – и справочником по любому вопросу, и командиром по любому делу, и просто практическим примером по любому случаю.

Петр быстро схватывал, перенимал и использовал все, что узнавал, – не важно, входило это в его обязанности санитара или нет. Доктор, вначале подозрительно относившийся к этому двухметровому верзиле, уже через небольшое время абсолютно доверял Петру и поручал делать многое из разряда действий среднего медперсонала. Окончательный поворот в судьбе Петра произошел после одного неожиданного случая. Хотя все случаи, как правило, неожиданные, но тот был особым…

В лазарет привезли жену начальника тюрьмы. Ей нужно было срочно рожать, везти в городскую больницу было уже опасно, тем более на бричке. Поэтому привезли, куда было ближе. Главврач лазарета, хоть и хирург по сути, с женщинами-роженицами дел не имел, а тут был какой-то выходящий из обычного ряда случай, поэтому попросил привезти какого-то ему знакомого, известного профессора-гинеколога из города. Привезли его, он тоже сразу не смог определиться, в чем у той женщины проблема с родами. Ситуация была более чем критическая, счет шел на минуты. И тогда Петр (он потом так и не мог объяснить, как это у него получилось) мягко попросил профессора подвинуться и сам занялся роженицей. Что он там делал – ни он, ни присутствующие при этом доктора, онемевшие от страха (жена начальника тюрьмы и в то время!), так и не поняли, зато услышали крик новорожденного мальчика и увидели счастливые слезы на лице его матери…

«Что ты ей сделал?» – спросил профессор. «Я не помню», – честно сказал Петр и пошатнулся от перенапряжения. Потом вышел во двор и долго не мог прийти в себя, оставив докторов завершать все, что положено в таких случаях.

Доктора передали роженицу медсестрам и сиделке. Подошли к Петру: «Спасибо тебе, молодой человек, ты сегодня спас не только женщину и ребенка, ты спас еще и нас, и наши семьи! И благодарность наша действительно не имеет границ. Скажи, чем мы тебе могли бы помочь?» – спросил профессор. Под впечатлением всего случившегося, Петр с какой-то надеждой и уверенностью ответил: «Я бы хотел стать как вы – акушером, чтобы помогать нуждающимся в этом людям! Чувствую, что я смогу!» Профессор посмотрел на него внимательно и произнес: «А что – это мысль. Я поговорю с вашим начальником. Мы с коллегой вместе с ним поговорим», – кивнул он в сторону главврача. Они пожали ему руку, главврач сказал, что на сегодня он свободен, а завтра – все как обычно.

Но наутро в барак прибежал посыльный из штаба – Петра срочно вызывали к начальнику тюрьмы. Когда Петр вошел в его кабинет, начальник встал из-за стола, чего вообще не могло быть в обычной обстановке, взял его за обе руки и взволновано произнес: «Спасибо тебе, Петр Лебедь, и за сына, и за жену. У меня были вчера оба доктора, рассказали, что и как. А вообще, как это у тебя получилось?» «Да я и сам не знаю, все руки сами сделали!» – ответил Петр. «Ну, молодец! Выходит, я тебя не зря в лазарет направил! Сейчас даже страшно подумать, что могло вчера произойти! Еще раз спасибо!.. Да, вчера профессор говорил, что ты хотел бы учиться акушерскому делу. А он как раз работает в городской поликлинике по этому направлению и еще ведет после обеда акушерские фельдшерские курсы. Он согласился взять тебя на учебу. Осталось тебе отбывать наказание чуть больше года, этого времени вполне хватит тебе на прохождение учебного курса, тем более профессор пообещал с тобой специально заниматься, а общие вопросы медицины ты и так постигаешь в лазарете. Чтобы не было лишних разговоров, давай определимся так – ты отрабатываешь положенную рабочую смену в лазарете, а потом идешь на занятия. Я распоряжусь, чтобы тебе выписали постоянный пропуск для посещения занятий. Я тебе верю, да и никуда ты не денешься. Учись, Петр, видно, это тебе на роду написано – служить людям. Желаю тебе стать действительно специалистом этого дела. И еще раз – большое спасибо от всей нашей семьи! Ты у нас теперь как родственник, как крестный отец!» – добавил начальник, чем ввел обычно невозмутимого Петра в смущение.

Пролетело время. Петр с отличием закончил учебу, получил аттестат фельдшера-акушера, потом подошел к концу срок его тюремного заключения, и он вышел на свободу.

Уже хорошо с ним знакомый профессор-гинеколог пригласил его на работу в свою клинику. Петр пообещал разобраться с домашними делами, все-таки долго отсутствовал, не знает, как там и что, а потом пообещал вернуться к этому вопросу.

Домой он отправился пешком. После строительства плотины ДнепроГЭС через неё прошла новая, строящаяся в то время асфальтированная дорога Запорожье – Днепропетровск (так был переименован бывший Екатеринославль). Перейдя через плотину, Петру оставалось пройти до Лебединского хутора чуть больше тридцати километров, а через Никополь или тот же Днепропетровск пришлось бы преодолеть расстояние в несколько раз больше. Выйдя пораньше из города, он уже к обеду вышел на знакомый с детства никопольский шлях, повернул на юг и пошел в сторону дома.

Ему повезло. Через некоторое время его нагнал почтовый дилижанс, направляющийся в Никополь. Управлял им его старый знакомый почтальон. Он еще до революции возил почту, часто заезжал к Петру на хутор и всегда делился новостями – и местными, и губернскими, и общегосударственными. Связь есть связь, всегда первой получает информацию из разных источников. Так было и на этот раз. Обрадовавшись встрече, почтальон по дороге много чего сообщил Петру о текущей жизни, от которой он был оторван на два с половиной года. Рассказал, что не раз заезжал на его хутор. Жена и дети его большие молодцы, хозяйство держат в порядке, да и себя тоже.

По селам колхозы организовали. Почтальон считал это хорошим делом. «Знаешь, Петя, на земле, тем более на нашей земле, как на фронте, – надо коллективно работать. Ты же знаешь, у большинства крестьян ничего не осталось, и каждому в отдельности очень тяжело выжить, а объединившись – это сделать легче. Только сделать надо так, чтобы все работали. Крепких хозяев не надо силой загонять в колхоз, они сами выживут без всякой помощи, их колхозом, наоборот, только уничтожить можно, а тем, у кого ничего нет, – надо помочь объединиться, а потом от государства им еще чем-то помочь, уже как коллективу, и дело пойдет… Каждому помогать бесполезно, только средства пускать по ветру. А в некоторых колхозах уже и трактора появились с плугами мощными, сеялками, веялками, молотилками, и еще много чего пришло в село. Одному крестьянину – зачем трактор? А например, твоему хозяйству никакой колхоз ни к чему – тебе лишь бы не мешали да не грабили. Так что к каждому свой подход нужен, нельзя подгребать всех одной гребенкой, лишь бы быстрее отрапортовать и выслужиться. Я так думаю. – Закончил свою информацию почтальон. А потом спросил: – Ну а ты что думаешь дальше делать? Опять ковать начнешь по привычке?» «По правде говоря, пока не знаю, вот приеду, разберусь со всем этим. Рано что-то говорить определенно», – ответил Петр.

Еще от почтальона Петр узнал, что жители никопольщины стали чаще ездить в Днепропетровск, теперь уже свой областной центр. Колхоз, который рядом с хутором Петра, даже там свой заезжий двор имеет. Люди, приезжающие в город по разным делам, и своим, и колхозным, теперь там могут переночевать сколько надо, и все бесплатно. За счет колхоза, для своих колхозников, конечно. Дом там у них хороший, даже два. У какого-то большого военного, уроженца вашего села, сбежавшего за границу, реквизировали один большой дом, принадлежавший ему, а второй дом, напротив, который он построил для своего сына. Дома хорошие. В том, где жил сын, – все на месте, там и располагается заезжий двор, а большой дом отца – стоит в запущенном состоянии, без окон, зарос травой и кустарником. Петр как-то так, просто на всякий случай, запомнил и эту информацию.

Приехали на хутор. Петр писал раньше, что скоро будет дома, но когда – не указывал, потому что сам не знал точно. Поэтому его приезд получился ожидаемо-неожиданным. Он попросил почтальона пройти в дом первым и принести радостную весть, а потом уже появился сам. Сколько неописуемой радости принес его приезд на хутор! Сколько бессонных ночей провела за эти годы Ефросинья! Но не расслабилась, не растерялась, а собралась и вместе с детьми пережила это страшное время! И вот её Петя дома, в окружении шестерых детей! Да какие они дети?! Мария и Клава в этом году закончили семилетку, так они прямо девушки на выданье! Дети Фроси тоже уже почти взрослые, перешли в шестые-седьмые классы. Даже младший, их совместный сын, Николай, в этом году закончил четвертый класс. Все они – незаменимые мамины помощники.

Так как школа рядом в селе была четырехклассная, то, пока Петра не было, её посещал только Николай, остальные дети ходили в школу-семилетку в том селе, где жила семья Ивана. Это было не так просто. Дети на рассвете сами запрягали лошадь в бричку, вначале завозили Николая в местную школу, а сами ехали учиться в другое село. Там оставляли коня с бричкой у дяди Ивана и шли в школу. К концу занятий Иван запрягал лошадь, дети ехали домой, по дороге забирая Николая. В случае сильных дождей, снегопадов или крепких морозов школьники оставались ночевать в доме Ивана, а Николая доставляла в школу и обратно сама Фрося. Учились дети хорошо, и проблем в этом направлении у Фроси не было. Как им всем доставалась такая жизнь – знали только они и мог только догадываться Петр. Жаловаться было некому, они это знали и старались держаться друг за дружку, а все вместе – вокруг мамы Фроси…

Почтальон, пообедав вместе с семьей, поехал дальше, а дети и Фрося не отходили от Петра – радовались, смеялись, плакали, обнимали его, целовали, гладили и никак не могли поверить, что вот он, их отец и защитник, теперь дома, теперь с ними! Наконец-то!

На другой день новость о прибытии Петра разнеслась по селу. После обеда приехал Иван с семьей, потом Катя со Степаном, хорошо посидели, поговорили обо всем. Петр искренне поблагодарил всех за помощь и поддержку семье в такое тяжелое время и рассказал про все, что произошло с ним за эти годы. Поделился планами на ближайшее будущее. Известие, что он решил поменять профессию и именно таким образом, не вызвало шока у присутствующих. Все они Петра хорошо знали, и если уж он так решил, то значит – так и надо. Значит, так тому и быть. Было, конечно, много вопросов, чисто технических.

Оказалось, что Катя работает в образованном в селе колхозе кем-то вроде заведующей хозяйством. Петр спросил у неё, что за дома в Днепропетровске числятся за колхозом. Катя сказала, что да, есть там два реквизированных дома, и решением суда они принадлежат теперь колхозу. Один рабочий, там у них специально семья живет от колхоза, они содержат тот дом специально для приезжающих в город по делам колхозников. Второй дом – с ним одна морока: он разваливается и зарос уже так травой и кустами, что к нему трудно подойти.

Петр попросил Катю переговорить с руководством колхоза по поводу обмена того разрушающегося дома на его усадьбу, вместе с домом, землей, хозяйственными постройками и кузницей впридачу…

Катя со свойственной напористостью и энергией убедила председателя колхоза и его правление в выгодности такого обмена. Тот дом в городе все равно скоро растянут, а хутор Петра с кузницей можно сразу использовать – хоть под общеколхозную базу, хоть под отдельную бригаду. Колхоз принял решение, оформили все недостающие документы, даже разрешили семье Петра пожить на период ремонта теперь уже их дома на заезжем дворе без всякой оплаты.

Были официально оформлены все соответствующие бумаги, и семья Петра стала собственником дома в областном центре. Конечно, пока от дома было только название, но это уже был их дом, и разве Петра было остановить какими-то бытовыми трудностями?! Продали все хозяйство. Лошадь и одну повозку хотели отдать Ивану, потом решили, что не стоит – все равно заберут в колхоз, поэтому отдали ему, чтобы он продал как свое, а себе просто взял деньги. Благодарный Иван до самой осени помогал Петру с ремонтом дома.

Определившись с местом проживания, Петр поехал в Запорожье, зашел к профессору, приглашавшему его на работу, и все честно рассказал как есть. Теперь у него жилье в Днепропетровске, слава Богу, что так вышло, иначе – куда ему деваться с семьей в восемь человек. Теперь придется искать там себе и работу…

Очень огорчился старый профессор, но все понял и заявил: «Ну, может, так будет и лучше. Тем более мой меньший брат возглавляет там областной отдел здравоохранения. Я с ним переговорю, а тебе дам рекомендательное письмо, чтобы все было чин по чину. Жаль, конечно, ну что ж, счастливо тебе, Петя, верю и знаю – тебя ждет хорошее будущее!»

Он вручил Петру письмо для брата, и они тепло расстались…

Семья Петра переехала в колхозный заезжий дом летом. Через дорогу стоял уже их собственный дом, но работы в нем было очень много, даже страшно было начинать её. А надо, скоро осень и им в нем жить. А еще Марии и Клаве надо поступать учиться, а еще четырем детям надо готовиться к школе. Работы хватало, но уже к октябрю семья Петра вошла в обновленный дом. Новые окна, новые двери, полы – все сделано на заказ, а выставлено Петром, Иваном и Степаном. Дом облагородили, посадили деревья, кустарники, цветы вокруг – получилось так, как хотели Фрося и дети. Позвали батюшку из соседней церкви, он освятил новое место, и Лебединское гнездо поменяло не только место, но и облик, стало родным для всех его обитателей, больших и малых.

Закончив с обустройством семьи, Петр был готовым и к новому месту работы. Нанес визит брату запорожского профессора, начальнику облздравотдела. Тот уже получил известие от брата о том, что к ним в Днепропетровск переезжает фельдшер-акушер Петр Лебедь. Конечно же, запорожский брат дал Петру соответствующие характеристики и просил найти ему работу.

Не зная Петра лично, но доверяя старшему брату, областной медицинский начальник направил Петра сразу в гущу событий – областную детскую больницу, в структуру которой входило и главное родильное отделение области. Больница была у всех на виду, да и родильный дом при ней принимал, как правило, солидных пациенток…

Начальник в какой-то мере рисковал, но решил проверить Петра как акушера с первого дня. И он не ошибся. Четверть века проработал Петр в той больнице и около двадцати лет возглавлял её родильное отделение. Сменив тяжелый молот на белые перчатки врача, он постепенно стал ведущим специалистом этого направления в области, держал и развивал «лебединскую» марку все эти годы. Много учился, получил диплом врача, а прославился именно своим природным даром помощника-спасателя. Сотни женщин и их новорожденных детей остались живы и здоровы благодаря его сильным рукам, природной интуиции и высокому чувству долга перед поверившими ему людьми. В родильном доме, где он работал, и куда бы ни вызывали его в разное время разные случаи, итоговый аргумент был всегда один: «Лебедь – есть Лебедь!» И все – больше ничего говорить не надо. Но… все это было позже.

А в первый год жизни семьи на новом месте, в Днепропетровске, им было очень трудно, причем по всем направлениям, особенно в плане материального обеспечения. На хуторе у них практически никогда не возникали проблемы с тем же питанием, одеждой. Там это все было свое, из подсобного хозяйства и из рук мастерицы Фроси. Здесь же сразу стало заметно, что в семье таки шестеро детей и двое взрослых и… на одну зарплату фельдшера. Хорошо, что в первый год привезли с собой какие-то запасы продовольствия с хутора, и их хватило почти на всю зиму. Петр был вынужден подрабатывать в других больницах, давать какие-то консультации, куда-то постоянно выезжать, в первую очередь, чтобы иметь больше заработка.

Не отставала от мужа и Фрося. Её швейная машинка снова заработала на сторону. Используя то положение, что напротив их дома находился заезжий дом от колхоза и туда постоянно приезжали люди из села, она начала принимать заказы на пошив и ремонт швейных изделий, любой формы и на любой возраст. Это тоже приносило доход в семейный бюджет, не говоря уже о том, что Фрося обеспечивала все основные текущие нужды семьи в плане одежды.

Понимали ситуацию и шли навстречу родителям и дети. Трое старших – Мария, Клава и Владимир, сын Фроси, пошли на учебу туда, где можно было получить специальность быстро, через год-два. Это давало возможность быстрее стать помощниками родителей, выйти на работу и получать зарплату. А продолжать учиться можно будет и позже, тем более при бесплатном советском образовании в то время. Трое старших с нового учебного года учились по специальностям, трое младших пошли в городскую школу, и все младшие впоследствии получили там полное среднее образование. И, конечно же, все дети делали все необходимые работы по дому, помогали родителям и друг другу и все вместе преодолели тяжелый начальный период. А когда уже вышли на работу трое старших детей – в семью вернулся прежний достаток, и можно было им сказать самим себе: да, мы прижились и в городе, и всем нам здесь теперь – хорошо…

Прошли годы… Петр стал дипломированным врачом, задачи перед его направлением деятельности становились все сложнее и интереснее. Он не работал по старинке, а все время что-то искал и находил, внедрял и дорабатывал. Постепенно, еще в довоенные годы, доктор Лебедь получил широкую известность в области и за её пределами. К нему ехали учиться, к нему обращались за консультациями, а чаще за практической помощью, многие люди. Слава его как доктора давно обогнала его славу кузнеца…

Не думал Петр, да и кто это думал, что опять придет беда в наш дом, что опять его старые знакомые – немцы – появятся у него на глазах. Двадцать три года назад это были «приглашенные» кайзеровцы, а теперь это были гитлеровские захватчики. Напав на Советский Союз 22 июня 1941 года, они стремительно приближались к Днепру. К началу осени того же года немецкие войска были в Днепропетровске. И пришли более чем на два года…

С первых дней фашистской оккупации жителям города дали понять, что они представляют собой лишь мешающий новым хозяевам мусор, от которого они будут избавляться разными способами.

Неверны нынешние разглагольствования отдельных «знатоков», что солдаты, мол, народ подневольный, они войны не хотят, и весь народ тоже не хочет, а хотят те, кто сидит наверху. Это правда только частично. На самом деле, на примере той же гитлеровской военной машины периода Второй мировой войны, эту самую «войну» полюбило абсолютное большинство немцев, и военных, и гражданских, в тылу. Полюбили за возможность безнаказанно грабить и убивать, регулярно посылать (а другим – получать) дорогие посылки, иметь ежемесячно солидное денежное довольствие и всевозможные бонусы, и за многое другое, то, что грело их сердца и карманы… Война – дело приятное, пока кого-то бьешь ты…

Давно подмечено, что наиболее просвещенные и «продвинутые» в плане цивилизации народы – наиболее изощренно издевательски ведут себя по отношению к тем народам, куда приходят как завоеватели и поработители. Немцы не были исключением.

С первых дней оккупации новые власти делали все, чтобы заставить горожан выбирать один из трех путей: либо к ним на работу за скудный продовольственный паек, либо добровольно ехать на работу в Германию, либо – на кладбище… Иное – просто запрещалось. Поставок топлива и продовольствия в город не было абсолютно, кроме как для нужд оккупантов. Было издано специальное (античеловеческое) постановление, под страхом расстрела запрещающее обмен товаров из города на продовольствие из окрестных сел. Продовольствие, изъятое при таком обмене, официально шло на нужды местной полиции.

Этими действиями власти пытались решить сразу несколько проблем: подтолкнуть население работать на немецких предприятиях, передать вопросы обеспечения питанием полицейских (предателей Родины) в руки самих полицейских и не тратить на них продовольствие, столь нужное для действующей армии, и заинтересовывать добровольцев в выезде в Германию. Этим постановлением власти развязали руки полиции и местным властям, которые под предлогом пресечения обменных операций «город-село» начали сплошной откровенный продовольственный грабеж сельского населения. Провезти продукты в город имели право только «фольксдойче» или представители власти. Резко возросли масштабы черного рынка продовольствия, цены выросли во многие разы против номинальной стоимости товара, те, кто купить не имел возможности – тихо покидали бренную землю…

Такое положение с продовольствием сказалось и на здоровье населения. Здесь действовали те же правила зверской оккупации. Как заявил однажды «партайгеноссе» Борман: «Славяне должны работать на нас… Заботы по их медицинскому обслуживанию – излишни», ему вторил министр восточных территорий Розенберг: «Славяне не должны иметь возможности пользоваться немецким медицинским обслуживанием». Этим все сказано, и это проводилось в жизнь. Те гражданские больницы, которые как-то еще оставались в то время в городе, не имели средств не только для обеспечения их медикаментами, но и минимального уровня питания пациентов. Но даже такая полуживая система здравоохранения распространялась не на всех жителей… Производить медицинские услуги евреям, цыганам и военнопленным было запрещено категорически.

Для этнических немцев, и военных и гражданских, была установлена своя, особая система медицинского обслуживания. Некоторым из них, гражданским лицам, разрешалось лечиться в военных госпиталях. Все они состояли на специальном учете, для них действовали специальные аптеки. Для «фольксдойче» были введены специальные поощрительные меры по повышению рождаемости и даже были запрещены аборты. Оккупантам надо было заселять Приднепровье чистокровными арийцами…

С началом войны Петр и Ефросинья остались вдвоем. Стало совсем тихо в некогда большой, веселой и дружной семье. Все девочки выучились, вышли замуж и разлетелись по городам и весям большого Союза, с родителями оставался один Володя, сын Фроси. Когда фронт подошел близко к городу, он вместе с демонтированным оборудованием завода, на котором работал, отправился куда-то на восток страны. Николай был на фронте.

Петр так и заведовал родильным домом при областной детской больнице. Больницу эту эвакуировать не стали по той простой причине, что большинство детей области остались в местах проживания. Лечение в больнице сделали платным, обеспечение – нулевым. А жизнь-то продолжалась. Роженицы шли в роддом независимо от военного времени, и где-то около года рождались дети «довоенного» производства. Но они рождались, их надо было принимать, выхаживать, «доращивать» и т. д.

Управа платила врачам буквально копейки, но у семьи Петра и Фроси были кое-какие запасы, и, учитывая небольшие текущие запросы, им на жизнь хватало. Иногда Иван пробирался в город или Катя что-нибудь привозила в качестве подарков. Петру шел уже шестой десяток, но он работал практически по две смены – не из-за зарплаты, а потому что просто некому было работать, а надо…

В больнице, где он работал, ни немецких женщин, ни их детей не лечили, только местных. Это как-то примиряло Петра с ситуацией, и он отдавался делу, своему делу и своим людям с дорогой душой и открытым сердцем. Это для него снова была война. Война, где он воевал за будущее своей страны, детей, даже в таких нечеловеческих условиях.

Однажды пришла дежурная из приемного отделения, испуганная, и сказала, что его срочно требует выйти какой-то немец. Петр не очень лестно относился к немцам вообще – еще с той войны, и к фашистам сегодня в частности, но вынужден был пойти за дежурной и узнать, в чем там дело. И почему он вдруг кому-то понадобился. У них свои врачи есть. Но – за ним стояла больница, где помогали нашим людям! Он вышел в приемную, там стояли два немецких офицера. Без всяких предисловий один из них, скорее всего старший, что-то отрывисто сказал. Второй спешно перевел: Петру приказывали следовать за офицерами. Вышли на улицу, сели в машину, приехали в немецкий госпиталь, зашли. В одной из комнат их принял немецкий врач. Он сразу сказал через переводчика, что у жены господина полковника есть проблемы при родах. Положение критическое. Кто-то из местных врачей посоветовал обратиться к Петру. Поэтому его и привезли сюда.

Петр попросил показать роженицу, срочно приготовился и попросил остаться только лечащего врача. Полковник возмущенно что-то сказал, но Петр с высоты своего роста так на него посмотрел, что тот вышел и что-то зло сказал переводчику. Тот перевел: полковник сказал, что если с его женой что-то будет не так, он сам Петра застрелит как виновного. Петр успел сказать переводчику: «А ты спроси полковника – если его завтра кто-то застрелит, он что – тоже доктора какого-нибудь обвинять станет?» – и принялся за дело.

К счастью, все обошлось благополучно, у полковника родилась дочь, и все нормально обошлось с его женой. Петра отвезли обратно в больницу, даже не сказав ни «спасибо», ни «до свидания». Зато на второй день пришел тот самый переводчик и передал Петру «презент» – двухсотграммовую пачку качественного маргарина. Петр отдал его на кухню, чтобы добавляли на несколько дней в детские подобия каши…

На этом, к счастью, его контакты с оккупационными властями закончились. Правда, его больницу редко посещали различные проверяющие, гражданские и военные, так как пациентами были только дети и роженицы-матери. Зато этим пользовались местные подпольщики – через медперсонал больницы они доставали и бинты, и лекарства какие-то, и получали определенные медицинские услуги. Петр знал об этом, но в самом процессе не участвовал – он не имел права потерять эту единственную в области больницу для наших детей, которая все-таки выжила и дождалась того времени, когда в октябре 1943 года немцы были изгнаны из города. И только тогда, когда город был освобожден, и вернулась советская власть, и началось возрождение всего и вся, – промышленности, быта, образования и здравоохранения, днепропетровцы – и те, кто признавал и любил советскую власть, и те, кто её не признал ещё и не любил раньше, – быстро поняли, что и как и, засучив рукава, приступили в восстановлению своего города. И – восстановили этот прекрасный промышленный и культурный центр на Днепре. Свою лепту во все это возрождение внес известный раньше кузнец, а теперь не менее известный акушер-гинеколог – Петр Лебедь.

Интересно отметить и такой факт: несмотря на почет и уважение отца, несмотря на увещевания мамы Фроси, никто из четырех их дочек не захотели стать медиками. Медиками вообще. Были и педагоги, и горные инженеры, и представители других профессий, но в медицинский вуз пошел один из шести детей – самый младший, их совместный сын – Николай… Он пошел учиться, когда его старшие братья-сестры уже закончили различные учебные заведения и уже по нескольку лет работали. Николай отлично учился и в школе, и в институте, родители на него не могли нарадоваться и ожидали продолжения семейной династии медиков.

Дождались, только другого: на последнем курсе Николая ждала… страшная война. Курс ускоренно был свернут, дипломы выданы, и молодой хирург Лебедь оказался на фронте. Два-три месяца хирургической практики – и в бесконечный бой за жизнь раненых и покалеченных людей в течение всей войны. В невероятно сложных условиях, без инструментов, необходимых в нужном объеме медикаментов, часто при свете керосиновых ламп, под обстрелами и бомбежками, делал операции Николай Лебедь. К концу войны он был начальником полевого госпиталя.

В последнем своем письме, отправленном из Германии 6 мая 1945 года, он радостно сообщал, что война наконец закончена, что мы победили, что его наградили орденом Красного Знамени, раньше у него уже был орден Красной Звезды, и что получил он звание майора. Был приказ о переводе тяжелых раненых в стационарные госпитали, легкораненые переходили на амбулаторное лечение в своих медсанбатах, и его госпиталь, так как боевые действия закончились, приказано свернуть. «Скоро, – писал Николай, – возможно, и прибуду к вам, дорогие мои родители, сестры и брат. Главное – война эта проклятая закончилась…»

Письмо это пришло в Днепропетровск в конце мая, а до этого семья Лебедей получила другое, официальное письмо, в котором сообщалось, что их сын Николай Лебедь погиб с седьмого на восьмое мая западнее города Берлина.

Госпиталь Николая действительно находился далеко на запад от взятого нашими войсками Берлина, недалеко от места соприкосновения советских войск и войск западных союзнических держав. Именно 7 мая одна из танковых немецких групп, оказавшаяся в тылу наших войск и не желавшая попадать в плен к русским, устремилась напрямую в зону нахождения американских войск. На бешеной скорости ночью немецкие танки выскочили из советской зоны, попутно проутюжив место, где готовился к эвакуации госпиталь Николая. В живых там не осталось никого…

Так как письмо от Николая пришло гораздо позже официального сообщения о его гибели, то и Петр, и особенно Фрося, надеялись на чудо, причем долгие годы. Но чуда не произошло…

Глава 7

Эпилог

Трудно автору расставаться с такими положительными героями. Героями невыдуманными, внуки, правнуки и праправнуки которых и сегодня живут среди нас. Жизнь Петра Лебедя, необычная, трудная и насыщенная, достойна, чтобы стать примером и нынешним, и будущим поколениям.

Не своей необычностью, нет. А именно своей природной обычностью, нашей славянской правдивостью и праведностью, когда человек и появляется на свет – то ради жизни, ради её продолжения, а не её уничтожения, как это делается сейчас и даже узаконивается. Он любил жизнь, он её делал, он её принимал и поддерживал – без всяких пустых и ненужных реклам, без проникновения во власть ради каких-либо благ для себя и своей семьи, – он просто по-доброму и по-настоящему свою жизнь прожил и передал другим, причем многим – буквально вдохнув эту самую жизнь в них с первым их вздохом!

Так случилось, что через него прошли СЕМЬ настоящих и потенциальных жен. И каждая из них могла стать его единственной, любимой. Судьба распорядилась так, что «главной» его женой стала именно – Седьмая, Ефросинья. Тридцать шесть лет шла она рядом с Петром по жизни. Вместе они вывели в люди своих замечательных детей, вместе радовались уже их детям, своим внукам. Несмотря ни на какие препятствия, они выполнили свою жизненную программу полностью. И за это им вечная память и слава.

В заключение просто обязан напомнить всем, кто познакомился с жизнью Петра и семью его женами, что предсказание старой никопольской цыганки все-таки сбылось: Петр Андреевич Лебедь был похоронен в 1956 году (по его завещанию) в селе Дружба Никопольского района Днепропетровской области. И хоронила его, как и предсказала цыганка, – Седьмая жена, Ефросинья Андреевна Лебедь. Это – факт. И добавить здесь больше нечего.

Content

Василий Гурковский
Семь жен Петра, кузнеца-гинеколога

Об авторе

«Лебединское» гнездо (Пролог)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7 Эпилог