Джон Армстронг

Правила жизни от Фридриха Ницше

Посвящается Луке и Рафу – в надежде на то, что когда-нибудь они найдут эти правила полезными

John Armstrong

LIFE LESSONS FROM NIETZSCHE

Copyright © John Armstrong, 2013

Thescholloflife.com

© Новикова Т. О., перевод на русский язык, 2015

© ООО «Издательство «Эксмо», 2015

Книги Фридриха Ницше

• «По ту сторону добра и зла. Прелюдия к философии будущего»

• «Несвоевременные размышления: Давид Штраус в роли исповедника и писателя»

• «Человеческое, слишком человеческое. Книга для свободных умов»

• «К генеалогии морали. Полемическое сочинение»

• «Несвоевременные размышления: о пользе и вреде истории для жизни»

• «Несвоевременные размышления: Рихард Вагнер в Байрейте»

• «Несвоевременные размышления: Шопенгауэр как воспитатель»

• «Рождение трагедии, или Эллинство и пессимизм»

• «Казус Вагнер»

• «Веселая наука»

• «Сумерки идолов, или Как философствуют молотом»

• «Утренняя заря, или Мысли о моральных предрассудках»

Вступление

Фридрих Ницше (1844–1900) был одним из самых смелых и амбициозных мыслителей XIX века. Он почувствовал, что ценности, доминирующие в современном обществе, являются препятствиями к хорошей жизни, – и начал собственную революцию, с тем чтобы все изменить. Особенно яростно он атаковал все то, что считал ханжеством, и смело менял наши ожидания: к примеру, писал о том, что жалость не всегда хороша, а одиночество полезно для человека. Он любил риск и не боялся шокировать.

Ницше родился в глубоко религиозной семье – его дед, отец и дядя были пасторами. Он прекрасно учился в школе и университете, добившись особых успехов в греческом. Репутация его в глазах преподавателей была настолько высока, что в 24 года он стал профессором классической филологии в Базельском университете.

В двадцать лет Ницше утратил веру, придя к заключению о том, что нет убедительных доказательств существования Бога. Со временем его отношение к христианству стало абсолютно враждебным. Впрочем, его раздражали практически все аспекты германской культуры в современном ему состоянии. Хотя Ницше был очень застенчив и не уверен в себе, ему было свойственно вмешиваться в жизни других людей – и помогать удовлетворять их глубинные духовные потребности.

Покончив с академической карьерой, Ницше сдружился с ярчайшим представителем германской культуры – композитором Рихардом Вагнером. Вагнер стремился изменить культурную жизнь Европы, и в душе Ницше бушевали те же чувства. Ему было тесно в тщательно продуманных жестких рамках академической жизни.

В 1870 году, когда Ницше было двадцать шесть лет, недавно объединившаяся и стремительно развивающаяся Германия одержала победу в войне с Францией. Юноша не мог участвовать в войне – он был лишь санитаром. Под стратегическим руководством Бисмарка Германия вступила в период абсолютной уверенности и коллективной гордости. Все это сильно беспокоило Ницше – его неприятие, подавленность и презрение к окружающим разбивались об очевидные материальные и политические триумфы. Трудно найти единомышленников, когда критикуешь людей, которые сами себя считают абсолютно успешными.

В 1879 году, проработав несколько лет в университете Базеля, Ницше оставил свой пост и стал жить на небольшую пенсию, выделенную университетом. Здоровье его пошатнулось. Много времени он проводил в Италии и Швейцарии. Тихо и одиноко жил в небольших городах. Ницше порвал отношения с Вагнером, увидев в своем былом наставнике симптомы духовной болезни.

Какое-то время Ницше думал о браке и семейной жизни, но отношения с женщинами заканчивались жестоким предательством. Неудовлетворенной осталась и жажда идеальной дружбы. Но он никогда не отказывался от того, чего хотел, только потому, что не мог добиться этого.

Несмотря на одиночество, Ницше всегда считал, что брак может быть прекрасен. Он был убежден, что власть и слава – это большая честь, открывающая безграничные возможности. И это несмотря на то, что ни славы, ни власти у него никогда не было! Превыше всего Ницше ценил хорошее здоровье – основной элемент счастливой жизни, но при этом сам постоянно болел. Верил в ценность жизни активной, хотя сам проводил свои годы в маленьких домиках, обложившись книгами. Он подчеркивал значимость сильных, здоровых инстинктов, которые полагал более важными, чем собственные специальные знания, полученные в результате учебы.

Ницше часто жил в одиночестве, тяжело болел, не имел денег. И все же ему удалось написать ряд книг, которые сделали его одним из отцов-основателей философии. Но современники не обратили внимания на его труды, и отсутствие интереса с их стороны глубоко уязвляло философа. И все же ему удалось «преодолеть» (один из любимых терминов Ницше) это чувство. Он не сдался, а направил невероятную энергию и силу интеллекта на разработку идей, которые на протяжении долгого времени были интересны только для него самого.

В 1889 году Ницше жил в Турине. Стояла прекрасная золотая осень. Он часто ходил в оперный театр слушать «Кармен» Бизе. И однажды увидел, как возница избивает свою лошадь. Он бросился к несчастной лошади с криком: «Я понимаю! Я понимаю!» – и потерял сознание.

Всю оставшуюся жизнь Ницше пребывал в состоянии душевной болезни. Его отправили в Германию к сестре, которую он не любил и которой не доверял. Она сделала из него «пророка» – Ницше отрастил длинную седую бороду и носил белую тогу. Элизабет вместе с мужем отредактировали книги Ницше, чтобы они соответствовали духу германского национализма и прославлению военной машины, тем самым полностью исказив намерения самого философа. Он не принимал никаких групп. Он всегда проповедовал укрепление силы и мудрости отдельной личности.

В конце августа 1900 года Ницше заболел пневмонией и умер от инсульта.

Попытавшись сделать невозможное и подвести итог собственной жизни одной фразой, Ницше сказал, что ему хотелось «переоценить все ценности». Поразительная фраза! Но что она означает?

Ницше считал, что главное в жизни – это ценности. Что вы любите? Что считаете важным? Что для вас приоритет? К чему вы относитесь серьезно, а что отбрасываете в силу незначительности? При этом важно не то, что вы говорите или в чем стараетесь себя убедить. Важны лишь поведение, привычки и выбор. Человек может говорить, что ему важна глобальная справедливость, но в повседневной жизни эта категория не занимает центрального места. Ценности должны жить бок о бок с человеком – и определять каждую сферу его существования.

Ницше считал, что люди, среди которых он жил, имели ложные ценности. Их заботили ложные факторы по ложным причинам.

Но каковы же истинные ценности? В своих книгах Ницше дает нам множество уроков, показывая, какими они должны быть и что нужно ценить превыше всего. Другими словами, он дает нам урок жизни.

1

Как обрести себя

Иногда мы страшно не нравимся сами себе. Мы стремимся стать лучше, но не до конца уверены в том, что это значит.

Ницше всегда с симпатией относился к подобным стремлениям. Он не упрекает нас ни за то, что мы считаем плюсы своей жизни и всегда помним, что она могла сложиться гораздо хуже, ни за то, что порой кажемся себе настоящими счастливцами и с оптимизмом смотрим в будущее. Он всего лишь советует поинтересоваться тем, что происходит, когда мы не удовлетворены собой. Именно это кажется ему признаком психологического здоровья. Он хочет, чтобы мы научились понимать эту неудовлетворенность, относиться к ней серьезно – и что-то делать в этой связи.

Как же мы можем стать лучше? Первые шаги могут быть следующими: зарабатывать больше денег, добиваться высоких результатов, найти любимую работу, переехать в хороший дом, найти выход из не приносящих удовлетворения отношений, завести новых друзей, получить ученую степень. Это очень хорошие цели, но они носят внешний характер и связаны с определенными действиями. А что можно сделать с самим собой – с тем, кто мы есть на самом деле? И почему мы над этим не задумываемся? Почему не становимся теми, кем хотим стать? Может быть, мы слишком ленивы?

Этот вопрос Ницше задает в статье «Шопенгауэр как воспитатель».

«Путешественника, который побывал в разных странах, спросили, какое качество свойственно людям во всем мире. Он ответил: «Все люди склонны к лени». Многие полагают, что правильнее было бы сказать: «Все люди боятся». Они прячутся за «манеры» и «мнения».

В сущности, каждый человек знает, что он уникален, что подобный ему может появиться на этой земле всего лишь раз. Никакой редчайший случай не сможет во второй раз объединить это поразительное и чудесное разнообразие, которым является он сам.

Человек знает это, но скрывает, как какую-то постыдную тайну. Почему? Из страха перед соседом, который ищет лишь традиционных условностей и сам прячется за них.

Но что же заставляет человека бояться соседа, мыслить и действовать стадно и не искать собственной радости?

В очень редких случаях – скромность. Но чаще всего – это инертность, привычка к легкости и простоте. Другими словами, это та самая «склонность к лени», о которой говорил путешественник. Он был прав: люди больше ленивы, чем боязливы. Их главный страх – это трудности, с которыми связана бескомпромиссная честность и обнаженность слов и действий.

Только художники ненавидят это ленивое скитание в позаимствованных у других манерах и ложных мнениях. Они раскрывают эту постыдную тайну нечистой совести: скрытую истину, заключающуюся в том, что каждый человек – это уникальное чудо.

Художники показывают нам человека, каков он есть, в каждом малом движении его мышц. И более того, аналитически отталкиваясь от его индивидуальности, они показывают человека как прекрасный и интересный объект: новое, невероятное явление (как всякое творение природы), которое никогда не станет скучным.

Если великий мыслитель презирает людей, то только в силу их лени. Они кажутся ему осколками и мелочами, не достойными общения.

Человеку, который не хочет оставаться в общей массе, достаточно только перестать «стремиться к легкости». Он должен последовать голосу своей совести, который буквально кричит: «Будь самим собой! То, как ты ведешь себя, что думаешь и чего желаешь прямо сейчас, – это не ты!».

Каждая юная душа днем и ночью слышит этот крик и трепещет от него. Душа чувствует ту долю счастья, которая суждена ей вечностью – если только она сумеет его достичь. Но невозможно обрести истинное счастье, пока душа скована цепями Предвзятости и Страха.

И сколь безутешной и бессмысленной становится жизнь без этого освобождения! В природе нет более одинокого и никому не нужного существа, чем человек, который оторвался от своего истинного гения и просто бесцельно слоняется по жизни.

Не стоит нападать на такого человека или даже критиковать его. Он подобен пустой скорлупе без ядра, раскрашенной и сгнившей ткани, привидению-пугалу, не способному внушить ни страха, ни жалости.

Ленивец «убивает время». Но эпоха, которая ищет спасения в общественном мнении – то есть в личной лени, – действительно должна быть «убита» – раз и навсегда.

Я хочу сказать, что эпоха эта будет вычеркнута из истинной Истории Освобождения жизни. Будущие поколения испытают глубочайшее отвращение, изучая период, в котором власть находилась в руках неких подобий людей, проецируемых на экран общественного мнения. Поэтому потомкам наша эпоха может показаться самой темной и самой неизвестной страницей истории – и самой нечеловечной.

Я шел по новым улицам наших городов и думал, как через сто лет и следа не останется от всех этих ужасных домов, возведенных этими людьми с их общественным мнением. И мнения этих каменщиков рухнут вместе с этими домами.

Но сколько же надежд должен питать тот, кто не чувствует себя гражданином этой эпохи! Если бы он был гражданином, то вынужден был бы служить делу «убийства своего времени» и должен был бы – как гражданин – исчезнуть вместе с ним. Но тот, кто не чувствует себя гражданином этой эпохи, может, наоборот, вдыхать во́время новую, лучшую жизнь и сам жить этой жизнью.

Но даже если будущее не сулит нам никакой надежды, то сам прекрасный факт нашего существования в настоящий момент времени сильнее всего поощряет нас жить по собственным меркам и правилам. Необъяснимо, что мы должны жить только сегодня, хотя могли бы существовать в бесконечном времени.

У нас нет ничего, кроме малого отрезка («сегодня») этой бесконечности. Мы должны понять, зачем существуем. Мы должны дать себе отчет в собственном бытии и стать истинными кормчими своего существования и не допустить, чтобы оно было случайным или бессмысленным.

Человек должен смело, бесстрашно решать загадку [жизни]; особенно потому, что, как бы ни обернулись события, он все равно ее потеряет.

Зачем быть привязанным к своему клочку земли, своему занятию? К чему прислушиваться к тому, что говорит сосед? Какой провинциализм – подчиняться взглядам, которые за пару сотен миль от нас уже необязательны. Восток и запад – это лишь черты, которые кто-то проводит, чтобы одурачить таких трусов, как мы. «Я попытаюсь достичь свободы», – говорит юная душа. Но она не добьется этого только потому, что две нации ненавидят друг друга и воюют между собой, потому что две части света разделены океаном, потому что в мире господствует религия, которой две тысячи лет назад вовсе не существовало. «Это не я», – говорит душа. Никто не может построить мост, по которому ты должен перейти реку жизни – только ты сам. Да, есть бесчисленные тропы, мосты и полубоги, которые с радостью возьмут на себя эту задачу, но для этого тебе придется поступиться собственным «я». Придется отдать «я» в залог, а потом потерять безвозвратно.

«Есть только один путь, по которому не может пройти никто, кроме тебя. Не спрашивай, куда он ведет. Иди вперед. Кто изрек эту истину: «Человек никогда не поднимается выше, чем в те моменты, когда он не знает, куда приведет его путь»?»

Как же мы можем снова «обрести себя»? Как человеку «познать себя»? Он есть существо темное и туманное. Если у зайца есть семь шкур, то человек может сбросить с себя семьдесят семь кож и все еще не будет способен сказать: «Вот он, истинный я, больше нет оболочек».

И такое копание в собственном «я», такое прямое и насильственное нисхождение в пучину собственного бытия есть процесс сложный и опасный. Вы с легкостью можете причинить себе такой вред, что ни один врач не исцелит вас. А главное в следующем: зачем все это, если все свидетельствует о нашей сути – наша дружба и вражда, наш взгляд и приветствие, наша память и забывчивость, наши книги и письма?

Вот наилучший способ: пусть взрослеющая душа взглянет на жизнь, задавшись вопросом: «Что я по-настоящему люблю? Что влечет меня вверх? Что владеет мной и дает мне счастье?»

Поставь перед собой то, что ты почитаешь. Может быть, само существование и порядок этого откроет тебе закон – основополагающий закон твоего собственного «я».

Сравни все это. Подумай, как каждый из этих предметов дополняет, расширяет и возвышает другой, как они образуют лестницу, по которой ты постоянно карабкаешься, чтобы обрести свое истинное «я».

Твое истинное «я» скрывается не в глубинах твоей души, но парит на бесконечной высоте над тобой – или, по крайней мере, над тем, что ты обычно считаешь собой».

«Несвоевременные размышления: Шопенгауэр как воспитатель», 1874

Подводя итог, Ницше дает определение воспитания:

«Истинное воспитание – это освобождение. Оно выпалывает все сорняки, выметает весь мусор и червей, которые нападают на нежные побеги растения. Истинное воспитание – это свет, тепло и нежный дождь».

«Несвоевременные размышления: Шопенгауэр как воспитатель», 1874

Как же нам найти то, что находится «неизмеримо высоко» над собою? Один из способов – изучать жизнь тех, кем мы восхищаемся. Такие люди в некотором роде представляют собой тех, кем мы хотим стать. Мы восхищаемся не только их великими достижениями – как у великих спортсменов, известных исследователей или успешных предпринимателей. Нас восхищает образ их бытия, их отношение к жизни. Это привлекает и увлекает нас – и способствует нашему развитию.

Наибольшее впечатление на Ницше производил великий немецкий поэт (а еще и драматург, государственный деятель, путешественник, любовник, коллекционер, дипломат, писатель…) Гете:

«Гете – явление не германское, но европейское: грандиозная попытка преодолеть восемнадцатый век [собственную эпоху Гете] через возвращение к природе, через восхождение к естественности Ренессанса. Это попытка самопреодоления самой эпохи. – Он носил в себе сильнейшие ее инстинкты: сентиментальность, идолизацию природы, антиисторическое, идеалистическое, нереальное и революционное (последнее есть лишь форма нереального). Он призывал на помощь историю, естественные науки, античность, равно и Спинозу, прежде всего практическую деятельность; он окружил себя замкнутыми горизонтами; он не освобождался от жизни, но входил в нее; ничто не могло напугать его, и он брал, сколько возможно, на себя, сверх себя, в себя. К чему он стремился, так это к цельности; он боролся с рознью разума, чувственности, чувства, воли… он дисциплинировал себя в нечто цельное, он создал себя…

…Гете создал сильного, высокообразованного, во всех отношениях физически ловкого, держащего самого себя в узде и почитающего самого себя человека, который может отважиться разрешить себе всю полноту и все богатство естественности, который достаточно силен для этой свободы; человека обладающего терпимостью, не из слабости, а из силы, так как он умеет использовать к своей пользе даже то, от чего погибла бы средняя натура; человека, для которого нет более ничего запретного, кроме слабости, называется ли она пороком или добродетелью…

Такой освобожденный дух с радостным и доверчивым фатализмом пребывает среди Вселенной, веруя, что отвергать следует лишь индивидуальное, а все остальное искупается и утверждается, – он не отрицает более…»

«Сумерки идолов, или Как философствуют молотом», 1889

Человек, которым вы восхищаетесь, стоит «выше» вас – и вызывает восхищение, а порой и зависть.

Ницше не просто смотрит на своего героя с безмолвным восхищением и преклонением. Он хочет постичь тайну Гете. Он хочет понять, как этот замечательный человек стал именно таким. И в этом заключен самый важный вопрос: как добиться впечатляющих достижений? Недостаточно просто смотреть. Мы сами хотим стать достойными восхищения.

«Поклонение гению из тщеславия. Так как мы высокого мнения о самих себе, но вовсе не ожидаем, что могли бы написать хотя бы подготовительный эскиз к картине Рафаэля или сцену, подобную сценам из драмы Шекспира, то мы убеждаем себя, что способность к этому есть нечто необыкновенное и прекрасное, нечто совершенно исключительное, или, если мы религиозны, некая высшая благодать. Так наше тщеславие и себялюбие развивает поклонение гению. И поклонение это не причиняет боли только в том случае, если мы воспринимаем его чем-то далеким, недостижимым, как чудо (даже Гете, которому чужда была зависть, назвал Шекспира своей «звездой далекой высоты»; причем можно вспомнить о стихе: «die Sterne, die begehrt man nicht»).

Но если оставить в стороне эти измышления нашего тщеславия, то деятельность гения не будет существенно отличаться от деятельности механика-изобретателя, астронома, историка или мастера тактики. Все эти занятия можно объяснить, если представить людей, мышление которых направлено в одну сторону; которые употребляют все как материал; которые постоянно внимательно изучают свою внутреннюю жизнь и жизнь других людей; которые везде видят образцы для подражания и стимулы для разума; которые неустанно сочетают и используют эти средства.

Гений действует точно так же. Он сначала учится класть камни, потом строить из них; он всегда ищет материал и постоянно обрабатывает его. Каждая человеческая деятельность поразительно сложна, а не только деятельность гения; но никакая деятельность не есть «чудо».

Откуда же тогда берется убеждение в том, что только художник, оратор или философ обладают гением? Что только у них есть «интуиция» (в силу чего им приписываются некие волшебные очки, с помощью которых они смотрят прямо в «суть» вещей)? Очевидно, что люди говорят о гении только там, где действия мощного интеллекта для них наиболее приемлемы, и где, с другой стороны, им не хочется испытывать зависть. Назвать кого-нибудь «божественным» – все равно что сказать: «В этом нам не нужно состязаться». Более того: все полное и совершенное вызывает восхищение, а то, что еще только делается, недооценивается. Глядя на произведение искусства, никто не может увидеть того, как оно создавалось; и в этом его преимущество, так как наблюдение за процессом создания охлаждает восторг».

«Человеческое, слишком человеческое. Книга для свободных умов», 1878

Но «охлаждение» – это хорошо, поскольку оно приближает нас к ощущению, что мы тоже в состоянии стремиться к величию, но вовсе не посредством некоего великого достижения, как нам казалось раньше, а сосредоточением всех усилий, повышением уровня мастерства, постепенным накоплением полезных знаний, отделением зерен от плевел, практикой и неустанным повторением.

Как это ни парадоксально, Ницше предостерегал: подобное понимание опасно и неприятно. Если величия можно достичь, то мы должны за него бороться. Великие дела перестают быть «божественными», перестают быть недостижимо далекими.

По сути, Ницше говорит нам следующее: все, чего мы мечтаем добиться и достичь (какими хотим стать), вполне достижимо и возможно. Но путь к достижению каждой такой цели не прост. На этом пути нас ждут страдания, недовольство самими собой, разочарования, зависть и подавленность. Ницше говорит, что все хорошее рождается только через боль. Нельзя рассчитывать на случайную удачу. Глядя со стороны на тех, кем восхищаемся, то есть на успешных людей, мы видим, чего можно добиться. Но при этом редко доводится наблюдать весь путь, который приводит к желанной цели. Мы не знаем о бессонных ночах, страхах, неуверенности. Но подобное знание удивительным образом утешительно. Оно помогает нам понять, что страдание – это вовсе не признак неспособности стать лучше, а неотъемлемая часть процесса становления такими, какими мы хотим – и должны! – быть.

2

Как использовать возможности

Жизнь показывает нам множество великолепных, интереснейших вещей. Можно, к примеру, поехать к пирамидам (или пойти играть, или оказаться за столом рядом с интересным собеседником, или прочесть биографию…)

Но часто подобный опыт этот не оставляет прочного и долгого воспоминания. Нам приятно, но событие не меняет нас, не оставляет глубокого и прочного следа. Обычно нас это не тревожит – таково привычное течение жизни. Но, возможно, следует об этом задуматься. Ницше советует очень серьезно относиться к таким возможностям. Он считает, что мы не получаем от них пользы, потому что не задаем важнейшего вопроса: для чего нам этот опыт? Чего мы хотим от него? Какое влияние он должен оказать на нашу жизнь?

Ницше рассматривает историю и спрашивает: для чего нам эта наука? Такой вопрос может показаться странным. Обычно мы не задаемся подобными вопросами относительно таких великих категорий, как история. Как правило, они предназначаются для самых простых ситуаций – мы смотрим на приборную панель новой машины и думаем: «А для чего эта кнопка?».

«Тот факт, что жизнь нуждается в услугах истории, должен быть понят так же ясно, как и то, что избыток истории вредит жизни; и это будет доказано далее.

История необходима живущему человеку в трех аспектах: для действий и борьбы, для сохранения и почитания, для страданий и жажды освобождения.

Этой тройственности соответствует тройственность родов истории (насколько их можно различать). Можно выделить монументальный, антикварный и критический род истории.

История необходима прежде всего человеку деятельному и сильному, кто ведет великую борьбу и нуждается в примерах, учителях и утешителях; он не может найти таких среди своих современников. Так необходима была история поэту, философу и драматургу Шиллеру; наше время, по словам Гете, так плохо, что поэт не находит в окружающих его людях нужной ему натуры. Греческий историк Полибий мыслил именно об активных людях, когда называл политическую историю подлинной школой подготовки к управлению государством: это великий учитель, который помогает нам мужественно переносить удары судьбы, напоминая о том, что перенесли другие люди. Кто научился видеть смысл истории именно в этом, тому отвратительно видеть, как любопытные туристы или педантичные микрологи карабкаются по великим пирамидам античности. Он не хочет видеть ленивого туриста, который фланирует по картинной галерее прошлого в поисках новых развлечений или сенсаций, тогда как он сам ищет там совета и поддержки. Чтобы не раздражаться на слабых и безнадежных бездельников и тех, чья деятельность абсолютно невротична, он оглядывается назад и прерывает движение к поставленной цели, чтобы перевести дух. Цель его – счастье, собственное или счастье целого народа, или даже всего человечества. Ему чужд покой, и историю он использует как оружие против покоя. Чаще всего он не надеется ни на какую награду, кроме славы, т. е. права на почетное место в храме истории, где он, в свою очередь, может стать утешителем и учителем следующих поколений. Ибо его заповедь гласит: то, что однажды помогло развернуть и наполнить еще более прекрасным содержанием понятие «человек», то должно быть сохранено навеки, чтобы вечно выполнять это назначение.

Великие моменты в борьбе личностей за обогащение природы человечества образуют одну цепь, и цепь эта – высокая дорога, ведущая человечество через века, что для меня вершина подобного давно минувшего момента сохраняется во всей своей живости, яркости и величии, – в этом именно и находит свое выражение основная мысль той веры в человечество, которая вызывает требование «монументальной истории».

Но именно вокруг требования, чтобы великое было вечным, и разгорается самая жестокая борьба. Потому что все живущее громко протестует против этого. «Прочь монументы!» – вот главный лозунг. Тупые обычаи заполняют все уголки мира своей бессмысленностью и окутывают густым туманом все великое, становятся на пути к бессмертию, ослепляя и удушая все великое. И путь этот проходит через мозг людей! Через головы больных и недолговечных животных, которые поднимаются на поверхность, чтобы сделать вдох, и с трудом поддерживают некоторое время свое существование. Больше всего они хотят одного: жить во что бы то ни стало. Кто мог бы предположить, что между ними происходит то упорное состязание в беге с факелами, устраиваемое «монументальной историей», которым только и может жить дальше великое? И все-таки всегда появляются люди, которые обретают силу и счастье, оглядываясь на прошлое величие, словно человеческая жизнь – это нечто прекрасное и божественное; а самым дивным плодом этого горького древа является сознание, что некогда люди, совершая круг своего существования, кто – гордо и мощно, кто – глубокомысленно, кто – полный сострадания и готовности помочь другим, – все завещали потомству одно учение: наиболее прекрасна жизнь того, кто не думает о сиюминутных радостях жизни. Обыкновенный человек относится к отведенному ему сроку существования с алчностью и трагической страстностью, но те, кто устремлен к монументальной истории и бессмертию, умеют приветствовать жизнь с олимпийским смехом или, по крайней мере, со снисходительным презрением; они нередко сходили в могилу с иронической улыбкой, ибо, в самом деле, что могло быть в них похоронено? Только то, что они всегда считали пылью, тщетой и грязью, что осуждено теперь на забвение, будучи уже давно заклеймено их собственным презрением.

Но одно будет жить – это монограмма их сокровеннейшего существа, редкие проблески их вдохновения, их творения; это будет жить, ибо ни одно из будущих поколений не может обойтись без этого. В этой духовной форме слава является все-таки чем-то большим, чем «сладчайшим лакомством нашего эгоизма», как ее называл Шопенгауэр. Это вера в единство и непрерывность великого всех эпох, это протест против постоянной смены поколений и изменчивости вещей.

Чем же может быть полезно современному человеку «монументальное» воззрение на прошлое, изучение всего классического и редкого? Пониманием того, что великое существовало, то есть было возможно. И поэтому оно может стать возможным вновь. Он совершает свой путь с большим мужеством, ибо теперь сомнения в осуществимости его желаний, овладевающие им в минуты слабости, лишаются всякой почвы.

Предположим, что кто-нибудь поверил, что для полного искоренения современной германской моды на образованность достаточно сотни продуктивных, воспитанных в новом духе и деятельных людей; как сильно поддержит его то, что культура эпохи Возрождения была вынесена на плечах точно такой же сотни.

И все-таки, если мы действительно хотим чему-то научиться на этом примере, сравнение это невероятно расплывчато и неустойчиво! Если мы будем черпать силы в этом сравнении, то многими различиями придется пренебречь, индивидуальность прошлого придется втиснуть в общую форму и во имя полного соответствия обломать все ее острые углы и линии!

…До тех пор пока душа истории будет заключаться в великом импульсе, который она дает мощному духу, пока прошлое будет восприниматься как нечто достойное подражания, до тех пор истории грозит опасность определенного искажения, приукрашивания и сближения со свободным вымыслом. Были эпохи, которые не могли провести границу между монументальным прошлым и вымыслом мифического характера; поскольку как из того, так и из другого мира могут быть извлечены одинаковые стимулы. Если такой монументальный метод изображения прошлого господствует над остальными, т. е. над антикварным и критическим, то от этого страдает само прошлое».

«Несвоевременные размышления: о пользе и вреде истории для жизни», 1874

Основной вопрос заключается в том, что нам необходимо в пережитом опыте. Что мы пытаемся сделать с ним? Ницше – великий борец со случайностью.

Конечно, наши цели не могут быть постоянно невероятно возвышенными. Просто нужно четко представлять, чего мы хотим. Ницше заставляет понять, насколько часто мы бесцельно дрейфуем вокруг важного и ценного, просто не задумываясь об этом. Не используем великое, чтобы изменить свою жизнь, найти вдохновение или утешение. Мы считаем это великое интересным – и даже не представляем, ЧТО с его помощью можем открыть в самих себе.

«Итак, история, во вторую очередь, принадлежит тому, кто охраняет и почитает прошлое, кто с любовью и доверием оглядывается на истоки своего существования; и этим он проявляет благодарность жизни. Он заботливо стремится сохранить все, что дошло до наших дней из прошлого, и воспроизвести условия собственного существования для тех, кто придет за ним. Домашняя обстановка предков обретает особый смысл в его душе: если предки владели ею, то теперь она сама владеет этой душой. Все мелкое, ограниченное, подгнившее и устаревшее приобретает ценность и право на неприкосновенность, так как консервативная душа антикварного человека переселяется в эти вещи и превращает их в тайное гнездо. История родного города становится его собственной историей; он смотрит на стены, надвратные башни, ратушу, рыночную площадь – и видит в них яркий дневник своей юности; во всем этом он видит себя – свою силу, предприимчивость, желания, здравый смысл, радости и причуды. «Здесь можно было жить, – говорит он, – и можно жить сейчас – можно тут будет жить и в будущем; мы достаточно упорны и нас так просто с ног не собьешь». При помощи этого «мы» он поднимается над великолепной индивидуальной жизнью прошлого и олицетворяет себя с духом своего дома, рода и города. За чередой туманных и непростых столетий приветствует душу своего народа, как свою собственную…

Но величайшая ценность этого антикварного духа почтения заключается в простых эмоциях наслаждения и созерцания, которыми он наделяет скромные, суровые и даже убогие обстоятельства жизни нации или отдельного человека: знаменитый историк Нибур сознается в том, что он прекрасно себя чувствовал бы на болотах среди свободных крестьян со своей историей и вовсе не испытывал бы жажды искусства. Как же лучше могла бы история служить жизни, как не тем, что она привязывает даже менее одаренных людей к их родине и обычаям предков, удерживает их от стремления искать людей жизни где-то вдалеке, где найдут они только борьбу и страдания? Влияние это привязывает людей к тому же обществу и обстоятельствам жизни, к повседневным лишениям, к суровым скалам. И это может показаться эгоистичным и неразумным. Но это здравое неразумие, идущее на пользу общества. Это ясно каждому, кто осознает ужасные последствия бездумного желания к переселению и приключениям – порой у целых народов. Это ясно каждому, кто наблюдал судьбу народа, потерявшего уверенность в своем прошлом, поддавшегося неутомимому космополитизму и неутолимому желанию новизны. Ощущение дерева, пустившего прочные корни, счастье от осознания того, что существование человека – процесс не случайный и произвольный, но наследие, плод и цвет прошлого, которое не просто оправдывает, но венчает настоящее, – вот что сегодня мы предпочитаем называть истинным историческим чувством.

Но в этом подходе всегда сохраняется опасность того, что все произошедшее в прошлом будет считаться равно достойным почтения, а все, что противоречит духу почитания прошлого, то есть дух нового, станет отвергаться и восприниматься как нечто враждебное. Даже греки мирились с существованием архаичного стиля в скульптуре наряду с более свободным и грандиозным; впоследствии они не только мирились с острыми носами и ледяной улыбкой, но даже считали их истинным каноном стиля. Когда чувства народа делаются настолько грубыми; когда история служит прошлому в ущерб дальнейшей более высокой жизни; когда историческое чувство не сохраняет, а мумифицирует жизнь – тогда дерево умирает, умирает неестественно, начиная от верхушки, и, в конце концов, погибают и сами корни.

Сама антикварная история вырождается, когда перестает одухотворять и одушевлять живую современную жизнь. Источник благоговения иссякает, а без него выученная привычка самодовольно вращается вокруг собственного центра. И нам открывается отвратительное зрелище слепой страсти к собиранию пыльных и заплесневелых фактов прошлого. Человек дышит атмосферой затхлости; антикварная привычка может погубить даже значительный талант, истинно духовную потребность и низвести ее до уровня ненасытного любопытства ко всему старому: часто человек падает так низко, что удовлетворяется любой пищей и жадно подхватывает все те крошки, которые падают с библиографических столов».

«Несвоевременные размышления: О пользе и вреде истории для жизни», 1874

Опасность здесь заключается в том, что хотя почтительность может и отступить, научность восприятия, то есть сосредоточенность на мельчайших деталях, сохранится – и тогда наши усилия не послужат реальной, живой цели. Такой подход не сделает нас ни крупнее, ни сильнее. Он – это бегство от жизни, это занятие, которое отвлекает нас от того, что для нас по-настоящему важно, чего мы хотим и в чем нуждаемся.

Есть ли у вас какая-то проблема, в решении которой может помочь история?

«Человек должен обладать силой разрушать прошлое и порой пользоваться ею, чтобы жить дальше. Он должен привести прошлое на суд истории, подвергнуть его самому безжалостному допросу и, наконец, вынести ему приговор. Всякое прошлое достойно осуждения: таковы все человеческие дела, в которых всегда присутствуют и человеческая сила, и человеческая слабость. Не справедливость здесь творит суд и не милосердие выносит приговор, но только темная, влекущая сила, которая ненасытно желает – саму себя… Ее приговоры всегда немилосердны, всегда несправедливы, они никогда не проистекают из чистого источника знания: но если бы даже приговоры были продиктованы самой справедливостью, то чаще всего они не были бы иными. «Ибо все, что возникает, достойно гибели. Поэтому было бы лучше, если бы ничто не возникало». Нужно очень много силы, чтобы быть в состоянии жить и забывать о том, что жизнь и несправедливость есть одно и то же. Даже Лютер однажды сказал, что мир обязан своим возникновением недосмотру Бога: если бы Бог мог представить себе тяжелую артиллерию, он никогда не сотворил бы мира. Но временами та же самая жизнь, которая нуждается в забвении, порой нуждается в его уничтожении: это происходит, когда необходимо пролить свет на то, сколько несправедливости заключается в существовании какой-нибудь вещи, например известной привилегии, известной касты, известной династии, и насколько эта самая вещь достойна гибели. Тогда прошлое ее подвергается критическому рассмотрению, тогда подступают с ножом к ее корням, тогда жестоко попираются все «святыни».

…Так как мы являемся продуктами прежних поколений, то в той же мере мы являемся результатом и их заблуждений, страстей и ошибок и даже преступлений, и невозможно совершенно оторваться от этой цепи. Если даже мы осуждаем эти заблуждения и считаем себя от них свободными, невозможно освободиться от того, что мы являемся их порождением. В лучшем случае возникает конфликт между нашей врожденной, унаследованной натурой и нашим знанием, между суровой новой дисциплиной и древней традицией; и мы прививаем себе новый образ жизни, новый инстинкт, вторую натуру, которая искореняет первую». «Несвоевременные размышления: О пользе и вреде истории для жизни», 1874

Опасность здесь кроется в том, что мы можем использовать гигантскую силу критической истории без какого бы то ни было результата. Ницше полагает, что эта мысль подвигает к созданию нового, лучшего порядка вещей. Мы отбрасываем прошлое, чтобы создать нечто намного лучшее – и потому что нам это жизненно необходимо. Но при этом можем стать рабами критической привычки. Мы смотрим на прошлое и отрекаемся от него, не потому что нам это действительно необходимо, не потому что это необходимо для построения желанного будущего, но лишь потому, что мы не понимаем, чего хотим от прошлого, – и отказываемся от него как от обычного предрассудка. Так фанатики проклинают все, что им незнакомо или чуждо.

«Так история может служить жизни. Каждый человек и каждый народ в соответствии со своими целями, силами и потребностями нуждается в известном знакомстве с прошлым, в форме монументальной, антикварной или критической истории. Но для этого нужны не чистые мыслители, которые лишь созерцают жизнь, и даже не те немногие, кто желает знания и может удовлетвориться одним лишь знанием. Потребность эта всегда связана с целью жизни и находится под властью и верховным руководством этой жизни. Все это естественным образом связано с отношением эпохи, культуры и народа к истории; голод – его источник, потребность – его норма, внутренняя пластичная сила – это его границы. Знание о прошлом желательно только в том случае, если оно служит будущему и настоящему. Не ослабляя настоящее и не подрывая устоев жизнеспособного будущего».

«Несвоевременные размышления: О пользе и вреде истории для жизни», 1874

Ницше хочет, чтобы мы видели в истории своеобразную терапию, способную помочь стать такими, какими мы хотим быть. Но прежде чем обращаться за помощью, нужно точно определить собственные потребности.

Пытаетесь ли вы осуществить грандиозное предприятие, в котором вам понадобится помощь, – помощь в том, чтобы сохранять жизнерадостность и уверенность перед лицом серьезных трудностей? Являетесь ли вы по природе благочестивым человеком? А может быть, почитаете и любите определенные аспекты прошлого, потому что они стали частью вас самого?

На собственные цели следует обращать гораздо большее внимание. Мы не привыкли спрашивать себя: «Каков истинный смысл посещения мной пирамид (или Эйфелевой башни, или галереи Тэйт)? Какой моей истинной потребности служит этот опыт?» Не достаточно просто ответить: «Я хочу увидеть это собственными глазами», «Это включено в план экскурсии», «Это знаменитые места, где нужно побывать каждому». Такие причины не связаны с истинными потребностями. Ницше призывает воспринимать собственную жизнь как нечто драгоценное: наше внимание и сосредоточенность – это ценные, исчерпываемые ресурсы, которые не следует тратить попусту.

3

Как справиться с конфликтом

Мы не совсем последовательные существа – чуткость и ответственность спокойно уживаются в нас с легкой беззаботностью. Вы можете быть глубоко преданным и консервативным в своих взглядах на отношения – и в то же время ощущать сильнейшую тягу к приключениям и экспериментам.

В такой ситуации естественной была бы попытка устранить этот конфликт путем подавления одной стороны в пользу другой – и установления полного контроля над собой.

Ницше предлагает рассмотреть более радикальную альтернативу. Возможно, нам следует не просто принять этот конфликт, а испытать искреннее восхищение им. Страдания не всегда являются признаком плохой жизни. Если даже хорошая жизнь не избавлена от конфликтов и страданий, может быть, нам следует набраться смелости и силы – и справиться с ними?

«…Поступательное развитие искусства связано с двойственностью аполлонического и дионисийского начал – точно так же, как рождение зависит от двойственности полов при постоянной борьбе и лишь периодически наступающими примирениями.

Названия «аполлонический» и «дионисийский» позаимствованы у греков, которые раскрыли тайны своих воззрений на искусство не только в концепциях, но и в ярких и отчетливых образах своих богов.

С двумя древнегреческими божествами искусств, Аполлоном и Дионисом, связано наше знание о той огромной противоположности в происхождении и целях искусства скульптуры – аполлонического – и непластическим искусством музыки – искусством Диониса, какая существовала в греческом мире.

Две эти различные тенденции действуют параллельно друг другу, чаще всего в открытом раздоре между собой; и они постоянно побуждают друг друга к новым и более мощным порождениям, которые увековечивают этот антагонизм; пока неким чудом греческой воли они не объединятся друг с другом, пока не создадут форму искусства, которая одновременно будет и дионисийской, и аполлонической. И такой формой искусства стала аттическая трагедия.

Чтобы понять обе эти тенденции, представим их сначала как отдельные миры сновидения и опьянения. Именно эти физиологические явления и демонстрируют нам контраст, сходный с контрастом между аполлоническим и дионисийским началами.

В сновидениях, по словам римского поэта Лукреция, впервые явились душам людей величественные образы богов; во сне люди впервые увидели прекрасные тела сверхчеловеческих существ…

Прекрасная иллюзия сновидений, в создании которых каждый человек становится настоящим художником, есть предпосылка всех пластических искусств, а также, как мы увидим, одна из важных сторон поэзии. В снах мы находим наслаждение в мгновенном понимании образов; все формы говорят с нами; нет ничего безразличного и поверхностного. Но при всей жизненности, реальности сновидений у нас все же остается мерцающее ощущение ее иллюзорности, по крайней мере таков мой опыт.

Философы даже предполагали, что реальность, в которой мы живем и существуем, есть лишь иллюзия, под которой скрывается вторая, совершенно иная действительность. Шопенгауэр прямо считает, что способность воспринимать людей и вещи как фантомы и сновидения является признаком философского дарования.

Возможно, многие, подобно мне, вспомнят, как в опасностях и ужасах сна они могли успокоиться, воскликнув: «Ведь это – сон! Я буду грезить дальше!»…

Радостную необходимость сновидения у греков воплощает Аполлон: Аполлон, бог пластической силы, одновременно является и прорицателем судьбы. Сияющий бог, божество света властвует одновременно и над прекрасной иллюзией внутреннего мира фантазии. Высшая истина, совершенство этих состояний в противоположность отрывочной и бессвязной повседневности, затем глубокое сознание врачующей и поддерживающей во сне и сновидениях природы, представляют в то же время символическую аналогию дара предвидения и вообще искусств, делающих жизнь возможной и достойной проживания…

Мы должны помнить о чувстве меры, свободе от диких эмоций, спокойствии бога-скульптора. Его взгляд должен быть «солнечным». В Аполлоне воплощена непоколебимая вера в принцип индивидуализации – каждая вещь созвучна себе, отдельна, четко ограничена и отделена от всего остального. Все – это то, что оно есть, и ничто иное. Через жесты и взгляды Аполлона (каким он воплощен в скульптуре) с нами говорит мудрость, радость и красота «иллюзии».

Но из самых глубинных недр человека и даже самой природы являются ужас и блаженный восторг, когда происходит коллапс индивидуализации – и это дает нам первое представление о природе дионисийского начала, которое более всего доступно нам по аналогии опьянения.

Либо под влиянием наркотического напитка, о котором говорят все первобытные люди и народы, либо при мощном приближении весны, которая пронизывает радостью всю природу, просыпаются эти дионисийские эмоции, и по мере их усиления все субъективное исчезает до полного самозабвения. Еще в немецком Средневековье, охваченные той же дионисийской силой, носились всё возраставшие толпы, с пением и плясками, с места на место…

Бывают люди, которые от глупости или недостатка опыта отворачиваются, в сознании собственного здоровья, от подобных явлений, считая их болезнями простого народа. Несчастные, они и не подозревают, какая мертвецкая бледность окутывает их так называемый «здравый разум», как призрачно он выглядит, когда мимо него вихрем проносится сверкающая жизнь дионисийских безумцев.

Под чарами Диониса не только вновь утверждается союз человека с человеком, но сама природа – отчужденная, враждебная или порабощённая – снова празднует примирение со своим блудным сыном – человеком…

В пении и танце человек проявляет себя членом высшей общины: он разучился ходить и говорить и готов взлететь в воздух. Сами его жесты выражают колдовство… Он сам становится произведением искусства. В этих пароксизмах опьянения раскрывается художественная мощь всей природы во имя высшего удовлетворения первобытного единства».

«Рождение трагедии, или Эллинство и пессимизм», 1872

Ницше полагает, что основной конфликт лежит в самих истоках жизни. С одной стороны, мы хотим порядка, покоя, здравого смысла и достоинства. Хотим все контролировать: управлять своими финансами, поддерживать порядок на кухне, все успевать, питаться умеренно и здоровой пищей – словом, вести жизнь своей мечты! С другой стороны, нас тянет к освобождению, дикой радости и желаниям, не знающим запретов.

Мы можем обрести гармонию, найдя достойные названия для обеих сторон этого конфликта.

4

Как пройти путь к свободе и зрелости

Как было бы хорошо, если бы личное развитие происходило легко и гладко. Возможно, у некоторых счастливчиков так и бывает. Но очень часто путь развития – то есть становления тем человеком, каким вы хотите быть, – оказывается мучительным и утомительным.

Историю собственного развития Ницше рассказывает в форме притчи. Это урок смелости перед лицом трудностей. Он говорит, что трудности в процессе развития совершенно нормальны. Свобода неизбежно предусматривает отделение: нужно оставить все дорогое позади – и это настолько тяжело, что порой хочется ополчиться на весь свет. Человек становится грубым и злым, но это все напускное.

Этот урок особенно тяжел для родителей, но в нем есть и утешение. Все дети неизбежно проходят период отделения от родителей и от всего, что им дорого. И это происходит не потому, что родители становятся ненавистны. Нет, они искренне их любят. Но, чтобы обрести свободу и независимость, им нужно отделиться. Любящему человеку рвать узы близости настолько тяжело, что на какое-то время он становится озлобленным и жестоким. Ницше не делает этот процесс проще, но хотя бы отчасти снимает сердечную боль.

«Можно предположить, что решительным событием для души, в которой некогда созрел и налился сладостью тип «свободного ума», стал великий разрыв, и что до этого она была душой связанной и казалась навсегда прикованной к своему углу, к своему столбу. Что вяжет крепче всего? Какие узы почти невозможно разорвать? У людей высокой и избранной породы – их обязательства: почтительность, присущая юности, робость и нежность ко всему издавна почитаемому и достойному, благодарность почве, из которой они выросли, руке, которая их вела, храму, где они учились поклоняться; их высшие мгновения будут сами крепче всего связывать и дольше всего обязывать их. Великий разрыв для таких связанных людей происходит внезапно, как подземный толчок: юная душа сразу разрывается, отрывается, вырывается – она сама не понимает, что с ней происходит. Ею управляет некое стремление, желание, давление: в ней просыпается желание и стремление бежать, все равно куда, во что бы то ни стало; жаркое, опасное любопытство к неоткрытому миру охватывает ярким пламенем все чувства. «Лучше умереть, чем жить здесь», – так звучит повелительный и соблазнительный голос. И это «здесь», это «дома» есть все, что она прежде любила! Внезапный ужас и подозрительность ко всему, что она любила, молния презрения к тому, что звалось ее «обязательством», бунтующее, деспотичное, вулканически пробивающееся желание странствий по чужбине, отчуждения, охлаждения, отрезвления, оледенения, ненависти к любви, возможно, святотатственный выпад и взгляд назад, туда, где она некогда поклонялась и любила, быть может, пыл стыда перед тем, что она только что делала, и вместе с тем восторг от того, что она это делала, упоенное внутреннее радостное содрогание, в котором проявляется победа, – победа? над чем? над кем?

Такие дурные и болезненные события есть часть истории великого разрыва. Это одновременно и болезнь, которая может разрушить человека, этот первый выплеск силы и воли к самоопределению ценностей, эта воля к «свободной воле»; и насколько болезненны все дикие попытки и странности, которыми человек освободившийся, отделенный теперь старается доказать себе свою власть над вещами! Он блуждает, полный жестокости и неудовлетворенных вожделений; все, чем он овладевает, должно ответить за опасное напряжение его гордости; он разрывает все, что его привлекает. Со злобным смехом он опрокидывает все, что находит скрытым, защищенным некоей стыдливостью; он хочет испытать, каковы все эти вещи, если их опрокинуть. Из произвола и любви к произволу он, возможно, направляет свою благосклонность на то, что раньше считалось плохим, – и с любопытством и желанием испытывать проникает к самому запретному. За его блужданиями (ибо он скитается беспокойно и бесцельно, как в пустыне) стоит знак вопроса, продиктованный более опасным любопытством. «Нельзя ли перевернуть все ценности? И, может быть, Добро есть Зло? А Бог – выдумка и хитрость дьявола? И, может быть, все вокруг ложно? И если мы обмануты, то не мы ли, по той же самой причине, и обманщики? И не должны ли мы быть обманщиками?» Такие мысли увлекают и уводят его в сторону – всегда все дальше и дальше. Одиночество окружает его, кружится вокруг него, становится все грознее, удушливей, томительней, эта ужасная богиня и… но кто сегодня знает, что такое одиночество?..

От этой болезненной изоляции, из пустыни этих лет испытаний еще далек путь до той огромной, бьющей через край уверенности и здоровья, которое не может обойтись даже без болезни как средства и своеобразного крючка для знания, до той зрелой свободы духа, которая есть и самообладание, и дисциплина сердца, которая открывает пути ко многим противоположным образам мысли. Еще далеко до внутреннего простора и чрезмерного изобилия, которые исключают опасность, что душа может потеряться на собственных путях или влюбиться и в опьянении замереть в каком-нибудь уголке; далеко еще до того избытка живых, целительных, восстанавливающих и воспроизводящих сил, который и есть показатель великого здоровья, до того избытка, который дает свободному духу опасную привилегию жить риском и отдаваться авантюрам: привилегию истинного мастерства и свободного ума! Посередине могут лежать долгие годы выздоровления, годы, полные многоцветных, болезненных волшебных изменений, управляемые и ведомые упорной волей к здоровью, которая уже часто решается рядиться и притворяться настоящим здоровьем. На этом пути есть такое состояние, которое человек такой судьбы позднее не может вспомнить без трогательного чувства: бледный, тонкий свет и солнечное счастье окружают его, он свободен, как птица, у него горизонты и высокомерие птицы, он обладает чем-то третьим, в чем объединяются любопытство и нежное презрение. «Свободный ум» – это холодное слово утешает в таком состоянии, почти что согревает. Нет больше оков любви и ненависти, живешь вне «да» и «нет», добровольно близким и добровольно далеким, охотнее всего ускользая, убегая, отлетая, улетая снова вверх; чувствуешь себя избалованным, как любой, кто видел под собой огромное множество вещей, – и становишься антиподом тех, кто заботится о вещах, которые его не касаются. И действительно, теперь свободный ум занимает лишь то (и очень многое!), что более его уже не заботит…

Еще один шаг в выздоровлении – и свободный ум снова приближается к жизни, правда, медленно, почти против воли, почти с недоверием. Вокруг него снова становится теплее, как бы желтее; чувство и сочувствие получают глубину, теплые ветры всякого рода овевают его. Он чувствует себя так, как будто у него впервые открылись глаза для того, что рядом. В изумлении он замирает: где же он был прежде? Эти близкие и ближайшие вещи – какими преображенными кажутся они ему теперь! Какую волшебную пушистость они приобрели с тех пор! Он с благодарностью оглядывается назад – благодарный своим странствиям, своей стойкости и самоотчуждению, своей дальновидности и своим птичьим полетам в холодные высоты. Как хорошо, что он не оставался, подобно изнеженному, скучному ленивцу, всегда «дома», «у себя»! Он был вне себя – в этом нет сомнения. Только теперь он видит самого себя – и какие неожиданности его ожидают! Какие неиспытанные ужасы! Какое счастье даже в усталости, в старой болезни и в ее приступах во время выздоровления! Как приятно ему спокойно страдать, прясть нить терпения или лежать на солнце! Кто, как он, поймет счастье зимы в солнечных пятнах на стене! Эти наполовину возвращенные к жизни выздоравливающие, эти белки – самые благодарные животные в мире, но и самые скромные. Некоторые из них не пропускают ни дня без маленькой хвалебной песни. Серьезно говоря, самое основательное лечение всякого пессимизма (как известно, неисправимого порока старых идеалистов и лгунов) – это заболеть, подобно таким свободным умам, долго оставаться больным и затем еще дольше выздоравливать – я хочу сказать, становиться «здоровее». Мудрость – глубокая жизненная мудрость – содержится в том, чтобы долгое время даже само здоровье прописывать себе лишь в небольших дозах.

И в это время среди неожиданных проблесков еще необузданного, еще изменчивого здоровья свободному, все более освобождающемуся уму начинает наконец раскрываться тайна великого разрыва, которая в непроницаемом, таинственном и почти неприкосновенном виде хранилась в его памяти. Он долго не решался даже спрашивать: «Почему я так далек от всех? Отчего так одинок? Почему я отрекся от всего, чем восхищаюсь, даже от самого восхищения? Откуда эта жестокость, эта подозрительность, эта ненависть к собственным добродетелям?» Но теперь он не боится спросить об этом громко и уже слышит нечто подобное ответу: «Ты должен был стать хозяином самому себе и хозяином собственным добродетелям. Раньше они были твоими хозяевами; но теперь они должны стать лишь орудиями, такими же, как и все другие. Ты должен был приобрести власть над своими «за» и «против» и научиться выдвигать и снова прятать их в зависимости от своей высшей цели. Ты должен был узнать, что все оценки имеют перспективу, понять отклонение, искажение и явную телеологию горизонтов и все, что относится к перспективе; и даже частицу глупости в отношении к противоположным ценностям, и весь интеллектуальный ущерб, которым приходится расплачиваться за каждое «за» и каждое «против». Ты должен был научиться понимать необходимую несправедливость в каждом «за» и «против» и понять, что несправедливость эта неотделима от жизни, что сама жизнь определяется перспективой и ее несправедливостью. Ты должен был прежде всего отчетливо увидеть, где несправедливости больше всего: именно там, где жизнь развита меньше, мельче, беднее всего, где она всего более первобытна и все же вынуждена считать себя целью и мерой вещей и во имя своего сохранения тайно, мелочно и неустанно подрывать и расшатывать все высшее, более великое и богатое. Ты должен был отчетливо понять проблему иерархии и то, как сила, и право, и широта перспективы одновременно растут вверх. Ты должен был… – Довольно, свободный ум уже знает, какому «ты должен» он повиновался, знает, что теперь он может сделать и что ему теперь – позволено…»

«Человеческое, слишком человеческое. Книга для свободных умов», 1878

Таков у Ницше список того, чему он сам научился в непростой для себя период. Смысл этого урока не в том, что мы должны усвоить то же самое. Нет, нужно постараться понять, чему мы (и наши близкие) научатся в результате болезненного опыта.

И наконец, вот истинное воплощение обычных, простых хороших вещей, которые мы некогда игнорировали или считали не заслуживающими внимания, но которые – теперь! – можно оценить.

«Благожелательность. К незначительным, но бесконечно частым и потому весьма важным вещам, на которые наука должна обращать больше внимания, чем на крупные, редкие вещи, следует причислить и благожелательность. Я говорю о проявлениях дружеского расположения в общении: улыбка глаз, рукопожатия и легкость, которые обычно окутывают почти все человеческие действия. Каждый учитель, каждый чиновник вносит этот компонент в то, что считает своей обязанностью. Это постоянное проявление нашей человечности, лучи ее света, под которыми все растет. Особенно в самом узком кругу, внутри семьи, жизнь зеленеет и цветет только в силу этой благожелательности. Добросердечие, дружелюбие и сердечная вежливость – это не иссякающие ручьи бескорыстного инстинкта. Они оказали гораздо более сильное влияние на культуру, чем намного более знаменитые проявления того же инстинкта, то есть сострадание, милосердие и самопожертвование. Но мы привыкли пренебрегать ими, и действительно – не так уж много в них бескорыстия. Тем не менее сумма этих маленьких доз огромна; их совокупная сила принадлежит к числу самых могущественных сил.

Точно так же в мире можно обнаружить гораздо больше счастья, чем видят мутные глаза. Нужно лишь правильно считать и не забывать о всех тех моментах небольшой радости, которых так много в каждом дне каждой, даже самой угнетенной, человеческой жизни».

«Человеческое, слишком человеческое. Книга для свободных умов», 1878

5

Как извлечь пользу из перемены своих взглядов

Мы постоянно меняем точки зрения – о серьезных, способных изменить жизнь проблемах и о заурядных вопросах бытия. И пытаемся усвоить опыт. Может быть, мы просто бежим от чего-либо? Может быть, это неудача? Может быть, мы впустую потратили все эти годы?

Как мы знаем, в молодости Ницше был очень дружен с великим композитором Рихардом Вагнером. Поразительные отношения: Вагнер был энергичен и амбициозен, а Ницше любил музыку.

Но с годами «влюбленность» Ницше в Вагнера прошла. Бывший друг стал казаться ему чрезмерно требовательным, слегка истеричным – а порой даже опасным. Разрыв оказался очень болезненным, поскольку Ницше печатал хвалебные статьи о Вагнере и много лет был его преданным сторонником, не стеснявшимся своих чувств. Разрыв философа и композитора можно сравнить с разводом. Вагнер был очень расстроен и зол. Но Ницше хотел объяснить самому себе, что с ним произошло. Неужели он даром потратил десять лет жизни на дружбу с человеком, который в целом не сделал для него ничего хорошего?

Чтобы точка зрения изменилась, достаточно мелочи. Такое случается постоянно – и часто незаметно. Но мы хотим научиться извлекать из смены точки зрения пользу, стремимся расти и развиваться, опираясь на собственный опыт.

Поначалу Ницше был ярым сторонником Вагнера, хотел рассказать всему миру о том, как велик его друг. Его статья – это философский ответ на простой вопрос: почему вы его так любите?

«Вагнер направил на жизнь, настоящую и прошлую, яркий луч разума, сильный настолько, чтобы пролить свет на самые дальние дали. Вот почему он является упростителем мира, поскольку упрощение мира возможно только для того, чей взор способен овладеть ужасающей сложностью и беспредельностью кажущегося хаоса, связать и объединить то, что ранее было безнадежно несовместимым.

Вагнер сделал это, потому что ему удалось открыть связь между двумя явлениями, которые казались отчужденными друг от друга, словно замкнутыми в разных сферах: между музыкой и жизнью, а также между музыкой и драмой. Не то чтобы он изобрел или первым построил эти отношения: они существовали всегда и были заметны каждому. Любая великая проблема в этом отношении подобна драгоценному камню: тысячи проходят мимо, пока, наконец, один не поднимет его. Почему – спрашивает себя Вагнер – в жизни современных людей именно такое искусство, как музыка, проявилось с необычайной силой? Видеть в этом проблему еще не значит низко оценивать нашу жизнь. Напротив, если взвесить все великие силы, присущие этой жизни, и при этом жизнь, полную борьбы, воспринимать как страстное стремление к сознательной свободе и независимости мысли, то только тогда присутствие музыки в этом мире покажется загадочным. И тогда, пожалуй, скажешь: такая эпоха не могла породить музыки! Но чему тогда приписать ее появление? Случайности? Конечно, один великий художник мог появиться и случайно. Но появление целого ряда таких мастеров, каких мы видим в истории современной музыки и какие были в прошлом лишь однажды – у греков, – убеждает нас, что у истоков этого явления лежит необходимость, а не случай. Смысл этой необходимости и есть загадка, на которую Вагнер дает нам ответ.

Он первым осознал зло, которое распространилось так же широко, как и сама цивилизация; повсюду замечается заболевание речи, и над всем человеческим развитием тяготеет гнет этой ужасной болезни. Язык постоянно вытесняется из своего истинного царства – он более неспособен выразить сильные чувства, которые прежде передавал во всей их простоте. Теперь он вынужден стремиться к практически невозможному достижению – передаче мыслей, то есть того, что обратно чувствам. За сравнительно короткий период современной цивилизации силы его настолько истощились из-за чрезмерного расширения круга обязанностей, что он более не в состоянии выполнять даже ту функцию, которая единственно оправдывает его существование, то есть помогать страдающим общаться друг с другом, делясь своими скорбями и печалями. Человек больше не может посредством языка сообщить окружающим о своем несчастье, и, следовательно, не может действительно выразить себя. В таких условиях, которые сегодня ощущаются лишь смутно, язык постепенно становится самостоятельной силой, которая призрачными руками хватает человечество и тянет туда, куда оно не хочет идти. Как только люди пытаются понять друг друга и объединиться для общего дела, ими овладевает безумие всеобщих понятий и даже просто слов.

Вследствие этой неспособности выразить себя творения их коллективного духа несут на себе печать раздора, не только потому что не отражают их действительных потребностей, но в силу абсолютной пустоты всемогущих слов и понятий, о которых мы уже говорили. Таким образом, к прочим страданиям человечества присоединяются еще страдания условности, то есть согласованности в словах и поступках при несогласованности в чувствах. Как в период угасания любого искусства наступает момент, когда его болезненно разрастающиеся средства и формы начинают тиранически подавлять нежные души художников и обращают их в своих рабов, точно так же теперь, в период угасания языка, мы становимся рабами слова. Под этим гнетом никто более не может проявить себя таким, каков он есть, и говорить безыскусно. Лишь немногие способны сохранить свою индивидуальность в борьбе с культурой, которая видит залог своего успеха не в том, чтобы идти навстречу определенным чувствам и потребностям, просвещая их, а в том, чтобы опутывать личность сетью «ясных понятий» и учить ее правильно мыслить: как будто есть какой-то смысл в том, чтобы делать человека правильно мыслящим существом, если не удалось прежде сделать его правильно чувствующим.

Если теперь в среде столь тяжело больного человечества раздается музыка наших немецких мастеров, то каков же смысл этих звуков? Только истинное чувство, враг всех условностей, всякой искусственной отчужденности и непонимания между людьми: эта музыка знаменует собой возврат к природе и одновременно ее очищение и преображение, ибо в душе наиболее любящих людей пробудилась потребность в таком возврате, и в их искусстве звучит голос природы, претворенной в любовь».

«Несвоевременные размышления: Рихард Вагнер в Байрейте», 1876

Статья абстрактна, но проникнута истинной страстью: мой друг прекрасен, он делает интересные вещи. Мы с моим другом освободились от условностей; мы по-настоящему понимаем друг друга, потому что между нами царит взаимное согласие.

После разрыва очень важно как можно более точно понять, почему человек оказался плох для вас. Ницше пишет так, словно проповедует перед всем миром. Но человеком, которому больше всего нужен был этот урок прозрения, был, конечно же, он сам. В своей статье он осмысливает то, что привлекало его в былом друге – музыкальный талант (в более нормальной ситуации это может быть остроумие, чувство моды, поразительная сексуальность, уверенность в обращении с деньгами). В процессе развития отношений привлекательность определенного качества может ослабеть. Человек попросту перерастает свое былое увлечение. Ницше полюбил музыку Бизе, особенно оперу «Кармен». И новая любовь помогла ему понять, что не сложилось в прежних отношениях.

«Вы начинаете уже понимать, как сильно исправляет меня эта музыка?.. Возвращение к природе, здоровье, веселость, юность, добродетель! – И все же я был одним из самых испорченных вагнерианцев… Я был в состоянии относиться к Вагнеру серьезно… Ах, этот старый волшебник, чего только он не проделывал с нами! Первое, что предлагает нам его искусство, – это увеличительное стекло: смотришь в него и не веришь глазам своим – все становится большим, и даже сам Вагнер…

За право быть учеником Вагнера приходится дорого платить – еще дороже за право быть его другом. Что это право делает с духом? Освобождает ли Вагнер дух? – Ему свойственна всякая двойственность, всякая двусмысленность, вообще все, что убеждает невежд, не доводя их до сознания, в чем их убедили. Это делает Вагнера соблазнителем крупного масштаба. Нет ничего усталого, отжившего, ничего фатального и враждебного жизни в вопросах духа, чего его искусство тайно не взяло бы под защиту: это самый черный обскурантизм, скрываемый им под светлыми покровами идеала. Он льстит каждому нигилистическому инстинкту и маскирует его музыкой, он льстит… каждой религиозной форме декаданса. Откройте свои уши: все, что выросло на почве оскудевшей жизни, вся фабрикация фальшивых монет трансценденции и потустороннего, имеет в искусстве Вагнера своего высшего защитника – не формул (Вагнер слишком умен для формул), а убеждения чувственности, которая, в свою очередь, снова делает ум слабым и измученным».

«Казус Вагнер», 1888

И наконец, Ницше вскрывает проблему:

«Корабль Вагнера долго бежал весело по утопическому, оптимистичному пути… Нет сомнения, что Вагнер искал на нем свою высшую цель: свободную любовь, социалистическую утопию, где все идет хорошо. Что же случилось? Несчастье. Корабль наскочил на риф; Вагнер застрял. Рифом была пессимистическая философия Шопенгауэра [которая произвела на Вагнера ужасное впечатление]; Вагнер застрял на противоположном мировоззрении. Он еще более устыдился. Его инстинктивный оптимизм Шопенгауэр заклеймил ярлыком «нечестивого». Он долго раздумывал, его положение казалось отчаянным… Наконец ему забрезжил выход: риф, на котором он потерпел крушение, – а что если он объяснит его как цель, как тайное намерение, как подлинный смысл своего путешествия? Потерпеть крушение именно тут – такова была цель… Все покосилось, все рушится, новый мир так же плох, как старый…»

«Казус Вагнер», 1888

Итак, Ницше выявил проблему своего друга: он – инстинктивный оптимист, который в действительности считает, что оптимизма не достаточно. Тогда он оборачивается и нападает на собственный оптимизм – и проповедует свой подход миру, представляя его самым глубоким и умным взглядом на жизнь. И, поскольку многие люди сами запутались между инстинктами веселости и отчаяния, подход этот оказывается весьма соблазнительным.

Другими словами, Ницше может простить себя за то, что поддался очарованию друга. Вместо того чтобы просто сказать: «Что за идиот я был, когда связался с этим человеком», он понял, что это было не так. Научился на собственном опыте – и больше не повторял совершенной некогда ошибки.

6

Как преодолеть страх

Атмосфера нашего времени – коллективные ценности достойных людей – настолько глубоко вошла в наше мышление, что мы практически перестали ее замечать. Ницше не боялся шокировать своих читателей, открыто ополчаясь на все, что мы привыкли почитать. Он мечет стрелы в демократию, значимость жалости и сочувствия, ценность общности, стремление к общему благу. Его жестокие слова заставляют нас хотя бы на несколько минут задуматься о том, каково это – не разделять привычных основополагающих ценностей своего времени.

В приведенной ниже выдержке Ницше называет народ «стадом», и эти слова могут показаться злыми и жестокими. Но философ сознательно идет на риск, чтобы заставить признать неприятные, но очень серьезные истины. Возможно, порой мы слишком озабочены тем, чтобы соответствовать общепринятым стандартам. Порой – слишком трусливы, потому что нас пугает возможность конфронтации. Естественно, это относится не ко всем. Какой же полезный урок мы можем извлечь? Задайтесь вопросом: не слишком ли велика роль страха в вашей жизни? Не является ли главной целью вашей жизни стремление защитить самого себя?

«Ввиду того что во все времена существования людей существовали также и человеческие стада (родовые союзы, общины, племена, народы, государства, церкви) и всегда было слишком много повинующихся по отношению к небольшому числу повелевающих – то есть, понимая, что ничто не прививалось и не культивировалось в среде людей лучше и дольше, чем повиновение, – можно сделать справедливое предположение, что теперь каждый человек обладает врожденной потребностью в повиновении, то есть чем-то вроде формальной совести, которая приказывает: «Ты должен безусловно делать что-то, а чего-то безусловно не делать», короче говоря, «ты должен». Эта потребность стремится к удовлетворению, к наполнению своей формы содержанием; и она делает это грубо, в меру своей силы, нетерпения и напряжения, неразборчивая, как грубый аппетит, она исполняет все, что только ни прикажет ей кто-нибудь из повелевающих, – родители, учителя, законы, сословные предрассудки, общественное мнение.

Странная ограниченность человеческого развития, его медленность, задержки, частое возвращение вспять и вращение на месте – все это связано с тем, что стадный инстинкт повиновения передается по наследству очень успешно и в ущерб искусству повелевания. Если представить себе, что этот инстинкт дойдет когда-нибудь до крайности, то в мире совсем не будет отдающих приказы и независимых людей; или они будут внутренне страдать от нечистой совести, и для повелевания им придется обманывать себя – то есть делать вид, что и они сами лишь подчиняются. Такое положение сложилось сейчас в Европе – я называю это моральным ханжеством отдающих приказы. Они не знают иного способа защиты от своей нечистой совести, кроме как изображать из себя исполнителей более древних и высших приказов (приказов предков, конституции, права, закона или даже Бога) или даже заимствовать стадные максимы у стадного образа мыслей, называя себя, например, «первыми слугами народа» или «орудиями общего блага». С другой стороны, стадный человек в Европе ведет себя так, как будто он и есть единственно позволительная порода человека, и прославляет как истинно человеческие добродетели те свои качества, которые делают его смирным, уживчивым и полезным стаду: стало быть, дух общественности, благожелательство, почтительность, прилежание, умеренность, скромность, снисходительность, сострадание».

«По ту сторону добра и зла. Прелюдия к философии будущего», 1886

Список вроде неплохой. Но в нем упущено слишком многое. Ницше указывает на сделку, которую мы заключаем между желанием домашнего покоя и уюта – и стремлением спорить, бороться, требовать и сражаться.

«Пока полезность, господствующая в суждениях о моральных ценностях, остается чисто стадной, пока внимание целиком и полностью сосредоточено на сохранении общины, а безнравственное ищется именно и исключительно в том, что угрожает существованию общины, – до тех пор еще не может существовать «мораль любви к ближнему». Предположим, что даже тут мы уже встречаемся с постоянными малыми усилиями по проявлению уважения, сострадания, справедливости, кротости, взаимопомощи; предположим, что даже на этой ступени развития общества уже действуют все те инстинкты, которые позже получают почетные имена «добродетелей» и, в конце концов, почти совпадают с понятием «нравственности», – однако в ту эпоху они еще не принадлежат к числу моральных ценностей – они все еще внеморальны. В лучшие времена Римской империи сострадание не считалось ни добрым, ни злым, ни нравственным, ни безнравственным; и если даже подобный поступок поощрялся, то с этим поощрением прекрасно уживалось нечто вроде невольного презрения, особенно когда его сравнивали с действием, направленным на благо целого, то есть res publica. Естественно, что «любовь к ближнему» является всегда чем-то вторичным, отчасти условным и произвольно-иллюзорным в сравнении со страхом перед ближним. Когда структура общества вполне обеспечена и защищена от внешних опасностей, тогда этот страх перед ближним снова создает новые перспективы для моральных оценок. Определенные сильные и опасные инстинкты, такие как предприимчивость, безумная смелость, мстительность, хитрость, хищничество, честолюбие, которые до сих пор не только почитались ввиду их общественной полезности – разумеется, под другими названиями, чем выбранные здесь, – но даже развивались и культивировались (потому что в них всегда нуждались для защиты целой общины от общих врагов); эти инстинкты теперь становятся опасными вдвойне – теперь, когда для них нет отводных каналов, – и их начинают постепенно клеймить названием безнравственных и предавать проклятию. Теперь высокую моральную оценку получают инстинкты и склонности противоположные; стадный инстинкт шаг за шагом выводит свое заключение. Насколько велика или мала опасность для общества, опасность для равенства, заключающаяся в каком-нибудь мнении, в каком-нибудь состоянии или эмоции, в какой-нибудь воле, в каком-нибудь таланте, – вот какова теперь моральная перспектива: и снова страх является родителем морали. От высших и сильнейших инстинктов, когда они, прорываясь в страстях, увлекают человека далеко за пределы выше средней и низменной стадной совести, разбивается чувство собственного достоинства общины, разрушается ее вера в себя и переламывается ее хребет, – следовательно, именно эти инстинкты будут сильнее всего осуждаться и клеймиться. Великая духовная независимость, желание оставаться в одиночестве, даже великий разум кажутся опасными; все, что возвышает отдельную личность над стадом и заставляет ближнего опасаться, называется злым; умеренность, скромность, приспособленчество, самоуничижение и посредственность желаний начинают считаться моральной добродетелью и прославляться. В конце концов, в слишком мирных условиях представляется все меньше и меньше случаев или причин воспитывать свои чувства в духе строгости и суровости; теперь уже всякая строгость, даже строгость правосудия, начинает тревожить совесть; достойное и суровое благородство и принятие ответственности за собственные поступки воспринимается почти как оскорбление и пробуждает недоверие; «ягненок», а уж тем паче «овца», завоевывает все больше уважения. В истории общества бывают моменты болезненного размягчения и изнеженности, когда оно само заступается за своего обидчика, преступника, и делает это вполне серьезно и честно. Наказание кажется ему в некоторых случаях несправедливым – можно уверенно сказать, что сами представления о «наказании» и «обязанности наказывать» неприятны. Они возбуждают в обществе страх. «Разве не достаточно сделать его неопасным? Зачем еще наказывать? Исполнять наказание – это просто ужасно!» Этим вопросом стадная мораль, мораль трусости, делает свой последний вывод. Если можно было бы уничтожить все опасности, то есть саму причину страха, то вместе с ними была бы уничтожена и эта мораль: она стала бы уже ненужной, она сама считала бы себя ненужной! Тому, кто исследует совесть нынешнего европейца, придется извлечь из тысячи моральных изгибов и тайников одинаковый императив, императив стадной трусости: «Мы хотим, чтобы когда-нибудь настало время, когда будет нечего больше бояться!» Сегодня все, что прокладывает путь к этому времени, и называется в Европе «прогрессом».

Мы довольно хорошо знаем, как это обидно, когда кто-то откровенно и без всяких метафор называет человека животным; а уж то, что мы постоянно употребляем выражения «стадо», «стадный инстинкт» и тому подобные, именно по отношению к людям «современных идей», обязательно будет названо почти что преступлением. И что с того? Мы не можем поступать иначе, потому что как раз в этом и заключается наш новый взгляд. Мы обнаружили, что во всех основных моральных суждениях Европа и те страны, где господствует европейское влияние, достигли полного согласия: в Европе точно известно то, что казалось неизвестным Сократу и чему некогда обещал научить знаменитый древний Змий, – в Европе сегодня «знают», что такое добро и зло. И как бы резко и неприятно для слуха это ни звучало, но мы снова и снова повторяем: то, что в данном случае считает себя знающим, что само себя прославляет своей похвалой и порицанием, что само себя называет добрым, есть инстинкт стадного животного человека – инстинкт, который прорвался сквозь другие инстинкты, стал доминировать и преобладать над ними и начал постоянно усиливаться по мере роста физиологического сглаживания различий, симптомом чего он и является. Сегодня мораль в Европе – это мораль стадных животных: это, насколько мы понимаем, единственный вид человеческой морали, кроме которого, до которого и после которого возможны или должны быть возможны многие другие, и прежде всего – более высокие морали. Но эта мораль всеми силами защищается против такой «возможности», против такого «долженствования»; она непреклонно и упорно твердит: «Я – сама мораль, и нет морали, кроме меня!»… С помощью религии, которая всегда вознаграждала и льстила самым возвышенным стадным желаниям, дело дошло до того, что даже в политических и социальных институтах мы видим все более явное выражение этой морали: демократическое движение наследует христианскому. Но темп этого движения еще слишком медленен и усыпляющ для более нетерпеливых, для больных и страждущих выразителей названного инстинкта, и это видно из того, как все неистовее воют и все откровеннее скалят зубы анархистские псы, которые рыщут ныне по улицам европейской культуры; мнимым образом противоположные спокойным и предприимчивым демократам и идеологам революции, а в еще большей степени – глупым философастерам и фанатикам братства, которые называют себя социалистами и хотят «свободного общества». В действительности же они сходятся с ними в полной и инстинктивной враждебности ко всякой форме общества, отличной от автономного стада (вплоть до отрицания самых понятий «господин» и «раб»; ni dieu ni maitre, как гласит одна социалистическая формула); они сходятся с ними в упорном сопротивлении каждому особому требованию, каждому исключительному праву и преимуществу (что, в конце концов, означает сопротивление любому праву: тогда, когда все равны, никому уже не нужны «права»); они сходятся в недоверии к карающему правосудию (словно оно есть насилие над более слабым, несправедливость по отношению к необходимым последствиям всего прежнего общества); но точно так же они сходятся и в религии жалости, в сочувствии ко всему, что чувствует, живет и страдает (нисходя до животных и возносясь до «Бога»: демократическому веку свойственна такая разнузданность, как «сострадание к Богу»); все они сходятся в вопле и нетерпении сострадания, в смертельной ненависти к страданию в целом, в почти женской неспособности оставаться зрителями, в неспособности позволять страдать; они сходятся в невольной угрюмости и чувствительности, проклятие которых, по-видимому, угрожает Европе появлением нового буддизма; они сходятся в вере в мораль общей жалости, словно она есть мораль сама по себе, вершина, достигнутая вершина человека, единственная надежда будущего, утешение для современников, великое искупление всей вины прошлого – все они сходятся в вере в общность как спасительницу, и, значит, вере в стадо, в «себя»…»

«По ту сторону добра и зла. Прелюдия к философии будущего», 1886

В книге «Веселая наука», 1882, Ницше развивает эту идею. («Веселой наукой» философ называл знания, которые помогают нам сохранять жизнерадостность и веселье перед лицом жизненных трудностей.)

«Я приветствую все признаки того, что начинается более мужественная, воинственная эпоха, которая вновь будет превыше всего почитать смелость. Эта эпоха проложит путь эпохе еще более высокой и накопит силы, которые однажды понадобятся этой высшей эпохе – той, которая включит героизм в поиски знания и будет вести войны за идеи и их последствия».

«Веселая наука», 1882

Первое побуждение – как можно дальше отстраниться от самого упоминания войны. Но Ницше вовсе не составляет эксцентричный доклад для министерства обороны или Пентагона. Он пишет о том, что установление в мире господства красоты и мудрости – это задача, подобная войне и требующая той же преданности, мобилизации ресурсов и усилий.

«Для этого сейчас нам нужно множество смельчаков, которые не могут появиться из ничего, тем более из песка и ила современной цивилизации и централизации больших городов. Нам нужны люди, умеющие быть молчаливыми, одинокими, решительными, стойкими и постоянно занятыми незаметными действиями; люди, которые склонны во всех вещах искать то, что в них следует преодолеть; люди, которым веселость, терпение, простота и презрение ко всему суетному свойственны в той же мере, что и великодушие в победе и снисходительность к мелкой суетности побежденных; люди, обладающие острым и свободным мнением обо всех победителях и о роли случая в каждой победе и славе; люди с собственными праздниками, собственными буднями и собственными днями траура, привыкшие отдавать приказы уверенно, но в то же время готовые повиноваться, если это необходимо, – в том и в другом одинаково гордые, одинаково служащие своему собственному делу; более рискованные люди, более плодотворные люди, более счастливые люди! Ибо, поверьте мне: секрет получения величайших плодов и величайшего наслаждения от существования заключен в умении жить опасной жизнью. Стройте свои города на склонах Везувия! Посылайте свои корабли в неведомые моря! Живите, воюя с равными и с самими собой!»

«Веселая наука», 1882

Конечно, смелость и необычность мышления не помогут вам вписаться в общее течение жизни. Ницше пытается представить, какие друзья ему понадобятся.

«Нужнее всего для моего лечения и восстановления была вера в то, что в этом я не одинок, что я не один вижу это; мне необходимо было волшебное ощущение родства и равенства во взгляде и желании, покой верной дружбы; мне нужна была общая слепота, без подозрений и знаков вопроса, наслаждение внешностью, поверхностью, близким и ближайшим – всем, что имеет цвет, кожу и видимость.

Так, однажды, когда мне это было нужно, я изобрел «свободные умы», которым посвящена эта меланхолично-смелая книга под названием «Человеческое, слишком человеческое». Таких «свободных умов» никогда не было – но, как я уже говорил, их общество было мне необходимо, чтобы сохранить хорошее настроение в тяжелые моменты (болезни, одиночества, чужбины, лени и бездеятельности); они были мне нужны, как смелые товарищи, призраки, с которыми можно болтать и смеяться и которых можно послать к черту, когда они становятся скучными, – как замена недостающих друзей. Что такие свободные умы могли бы существовать, что наша Европа будет иметь таких веселых и дерзких людей среди своих сыновей завтрашнего и послезавтрашнего дня, реальных и осязаемых, а не – как в моем случае – призрачных и отшельнических: в этом я менее всего хотел бы сомневаться. Я уже вижу, как они идут, медленно-медленно; и, может быть, я способствую ускорению их прихода, заранее описывая те судьбоносные условия, в которых я вижу пути их прихода?»

«Человеческое, слишком человеческое. Книга для свободных умов», 1878

7

Как быть хозяином, а не рабом

Иногда нам нужно признать – и, при определенной удаче, преодолеть – глубоко укоренившуюся склонность собственного характера. Необходима мощная доза того, чего нам недостает. Это не вся истина, но та ее часть, которую нужно признать, потому что именно ее у нас и нет.

Ницше считает, что мы часто, даже не осознавая того, ведем себя пассивно и реактивно. Мы не мыслим, не чувствуем и не действуем самостоятельно. Просто не чувствуем себя хозяевами. Нам страшно. И из страха рассказываем себе фальшивые утешительные истории: я вовсе не хотел этого повышения, мне вовсе не нужно много денег (а неравенство – это неправильно). Ницше хочет пробудить в нас внутреннего аристократа, которому нет дела до того, что о нем думают другие, и который всегда остается таким, каков он есть.

Порой Ницше выступает ужасным снобом. Но будет разумно – и полезно! – вспомнить, что сам он ничем не напоминал тех аристократов, которыми так восхищался. Это компенсаторное, скорректированное видение, изобретенное им для себя самого. Вместо того чтобы видеть в приведенном ниже отрывке обсуждение двух разных типов людей, попробуйте воспринять его как дискуссию о разных сторонах одного и того же человека. И тогда мы сможем более отчетливо разглядеть эти аспекты – хозяина и раба – в собственном характере.

Мысль о том, что власть дурна, что сильные и властные – это враги, естественна практически для любого человека.

«Восстание рабов в морали начинается, когда ressentiment (фр. обида) сам становится творческим и порождает ценности: ressentiment натур, которые не способны к подлинной реакции, выражающейся в поступках, и которые вознаграждают себя воображаемой местью. В то время как каждая достойная мораль развивается из триумфального самоутверждения, мораль рабов с самого начала говорит «нет» всему «внешнему», «иному», «несобственному»; и это «нет» становится ее творческим поступком. Такой поворот оценивающего взгляда – такая потребность в направлении взгляда наружу вместо обращения внутрь самого себя – как раз и выражает самую суть ressentiment; для своего существования мораль рабов всегда нуждается в первую очередь во враждебном внешнем мире; она нуждается, говоря физиологическим языком, во внешних стимулах, чтобы вообще действовать, – ее действие по сути своей является реакцией…

Не следует недооценивать те почти благожелательные nuances, которые, например, греческая знать вкладывает во все слова, отделяющие ее от простонародья; как эти слова постоянно смешиваются и подслащиваются сожалением, тактичностью и снисходительностью, пока, наконец, почти все слова, подходящие обычному человеку, не превращаются в выражения, означающие «несчастный», «достойный жалости», – и как, с другой стороны, «плохой», «низкий», «несчастный» никогда не переставали звучать для греческого уха в одной тональности, в которой преобладал оттенок «несчастного»: таково наследство древнего, более благородного, аристократического способа оценки, который не изменяет самому себе даже в презрении. «Высокородные» чувствовали себя «счастливыми»; им не приходилось искусственно конструировать свое счастье наблюдением за собственными врагами или самовнушением и самообманом (как это привыкли делать все люди ressentiment); они, как люди цельные, полные силы и в силу этого неизбежно активные, знали, что счастье не следует отделять от деятельности – деятельность для них была необходимой частью счастья – все это решительно противоречит «счастью» на уровне бессильных, угнетенных и тех, в ком гноятся ядовитые и враждебные чувства.

Тогда как благородный человек живет в доверии и открытости по отношению к себе, человек ressentiment лишен всякой откровенности, наивности, честности и прямоты к самому себе. Его душа косит; его дух любит укрытия, тайные пути и задние двери; все скрытое привлекает его как его мир, его безопасность, его свежесть; он умеет молчать, забывать, выжидать, самоуничижаться и смиряться. Раса таких людей ressentiment в конце концов станет умнее любой знатной расы; она будет почитать ум гораздо больше: ведь он станет главнейшим условием существования, тогда как у благородных людей ум легко приобретает тонкий привкус роскоши и изысканности – здесь он важен меньше, чем идеальное функционирование регулирующих бессознательных инстинктов или даже известное безрассудство перед лицом опасности ли, врага ли, импульсивности ли в гневе, любви, почитании, благодарности и мести, по которым во все времена благородные души узнавали друг друга. Сам ressentiment, если он проявляется в благородном человеке, осуществляется и истощается в мгновенной реакции, и оттого он не отравляет; с другой стороны, его и вовсе не бывает там, где он неизбежно проявляется у всех слабых и бессильных. Неумение долгое время всерьез относиться к своим врагам, к своим неприятностям и даже к своим злодеяниям – таков признак сильных, полных натур, в которых наблюдается избыток пластической, формирующей, восстанавливающей и стимулирующей забывчивость силы. Такой человек одним движением стряхивает с себя множество червей, которые вгрызаются в других; только здесь и возможна (если она вообще возможна) настоящая «любовь к врагам своим». Сколько почтения к своим врагам несет в себе благородный человек! – а такое уважение и оказывается уже мостом к любви… Он даже желает своего врага как некий собственный знак отличия; он не выносит иного врага, кроме того, в ком нечего презирать, но очень многое достойно уважения! Представьте же теперь себе «врага», каким представляет его человек ressentiment, – и это именно его деяние, его творение: он представляет «злого врага», и зло становится основной концепцией, из которой он потом и выдумывает некий антипод – «доброго» себя!

И это составляет полный контраст с тем, что делает человек благородный, который заранее и спонтанно, из самого себя создает основное понятие «хороший» и лишь затем строит для себя представление о «плохом»! Это «плохое» благородного происхождения, и то «злое», что родилось в котле неудовлетворенной ненависти, – первое – это отголосок, побочный эффект, контрастный оттенок, второе же, напротив, оригинал, начало, особый поступок в концепции рабской морали – как различны эти слова – «плохой» и «злой», хотя оба являются противопоставлением одной и той же концепции «хороший»! Но концепция «хороший» не одинакова: человек должен спросить себя, а кто именно «злой» в смысле морали ressentiment. Если ответить со всей строгостью, то как раз «хороший человек» другой морали, как раз благородный, сильный человек.

Что ягнята не любят крупных хищных птиц, не кажется странным; но это не дает оснований осуждать этих птиц за то, что они хватают маленьких ягнят. И если ягнята говорят между собой: «Эти хищные птицы злы; а тот, кто меньше всего похож на хищную птицу, а, напротив, является ее противоположностью, ягненком, – разве он не добр?» – то в таком определении идеала невозможно найти промах. Разве что сами хищные птицы могут взглянуть на это с иронией и сказать: «Мы вовсе не ненавидим их, этих добрых маленьких ягнят, мы даже их любим: ничего нет вкуснее нежного ягненка».

Требовать от силы, чтобы она не проявляла себя как сила, чтобы она не была желанием победы, желанием ниспровержения, желанием господства, жаждою врагов, сопротивлений и триумфов, так же абсурдно, как требовать от слабости, чтобы она проявляла себя как сила. Квант силы является таким же квантом порыва, воли, действия – более того, он есть не что иное, как сам этот порыв, желание, действие, и лишь вследствие языкового соблазна (и окаменевших в нем фундаментальных ошибок разума), которое по недоразумению понимает все действия как нечто обусловленное тем, что порождает эти действия, «субъектом», может это представляться иначе. Так же, как общественный разум отделяет молнию от ее блеска и принимает последнее за действие некоего субъекта, именуемого молнией, так же и народная мораль отделяет силу от проявлений силы, как если бы за сильным человеком стоял некий нейтральный субстрат, который был бы волен проявлять силу либо не проявлять ее. Но такого субстрата нет; не существует «бытия», скрытого за действием, поступком, становлением; «деятель» – это просто вымысел, добавленный к действию, – действие есть все. В действительности, народный разум удваивает действие; когда человек видит вспышку молнии, то воспринимает ее как действие действия; одно и то же событие сначала является причиной, а во второй раз следствием. Ученые поступают не лучше, когда говорят: «сила двигает», «сила вызывает» и тому подобное, – вся наша наука, несмотря на ее холодность и свободу от эмоций, все же находится под обманчивым влиянием языка и не избавилась от маленького подкидыша, «субъекта» (таким подкидышем является, например, атом, равно как и кантовская «вещь в себе»); неудивительно, что подавляемые, мрачно хмурящиеся эмоции мстительности и ненависти используют эту веру в собственных интересах и не поддерживают более страстно ни одной другой веры, кроме веры в то, что сильный человек свободен быть слабым, а хищная птица – ягненком; ведь тем самым они получают право винить хищную птицу за то, что она хищная.

Угнетенные, втоптанные в пыль, подвергшиеся насилию уговаривают себя с мстительной хитростью бессилия: «Будем не такими, как злые! Будем добрыми! А добр тот, кто не совершает насилия, кто не причиняет никому вреда, кто не нападает, кто не мстит, кто оставляет месть Богу, кто, подобно нам, держится в тени, кто избегает зла и немногого желает от жизни, как мы, терпеливые, смиренные, справедливые»…»

«К генеалогии морали. Полемическое сочинение», 1887

Ницше представляет нечто вроде подземной фабрики, на которой реальная слабость превращается в ложную мораль, любое проявление «безвластности» (ягненок не способен отомстить орлу) представляется высокоморальным действием.

Ницше пишет о том, как в моменты слабости мы прячемся от того, что происходит в действительности. Вместо того чтобы набираться сил для конкуренции, мы упрекаем других – а затем восхваляем себя за то, что не похожи на этих ужасных людей.

«Слабость лжет и представляет себя заслугой, это бесспорно… А бессилие, которое не мстит, мнит себя «добросердечием»; трусливая низость – «смирением»; подчинение ненавистным – «покорностью» (главным образом, тому, кто, по их мнению, требует такого подчинения, – его они называют Богом). Безобидность слабого человека, трусость, которой у него предостаточно, его попрошайничество у двери, его неизбежная обреченность на ожидание получает здесь лестное название – «терпение», оно даже считается добродетелью; неспособность к мести называется нежеланием мстить, возможно, даже прощением…»

«К генеалогии морали. Полемическое сочинение», 1887

В мире много высокомерных людей. Но не меньше и достойных, которые не достаточно высокомерны. Не жалуйтесь, что правительство состоит из одних идиотов, не твердите, что банкиры – воры. Совершенствуйтесь, конкурируйте – и делайте мир лучше.

8

Как понять своего врага

Всегда есть те, с кем мы не согласны, кто нам не нравится, кто раздражает и злит. И очень хочется просто игнорировать их – к чему попусту тратить внимание? А еще соблазнительнее прибегнуть к карикатуре: этих людей можно представить в смешном или дурацком виде, а их действия назвать идиотскими. Ницше, который, как никто, умел заводить врагов, избирает другой путь. Он очень серьезно спрашивает себя: что идет не так? Что именно раздражает меня в этом человеке? Другими словами, его цель – понимание. Когда вы испытываете сильные чувства – негативные, как в этом примере, или позитивные, – автоматически понять, что они значат, невозможно. Вы учитесь на опыте, не только переживая его, но и анализируя.

Об этой стратегии Ницше рассказывает в статье, посвященной ныне практически неизвестному, но в свое время весьма успешному немецкому писателю Давиду Штраусу. Для Ницше Штраус – типичный представитель человечества, тот тип человека, который его всегда раздражал. Ницше называет его «человеком науки» или «образованным филистером». (Сразу скажем, что Ницше использует термин «наука» в широком смысле слова, понимая под ним не только естественные, но и гуманитарные науки, поэтому ученые у него не только физики, но и философы.)

«Все мы знаем, как наша эпоха привыкла относиться к науке; мы знаем это, потому что это часть нашей жизни. Именно поэтому почти никто не задает себе вопроса, каковы последствия такого вмешательства науки для культуры…

Ведь в самой природе человека науки… кроется настоящий парадокс: он ведет себя как самый гордый бездельник, словно бытие не есть нечто ужасное и спорное, но твердое, гарантированное навечно обладание. Ему кажется возможным расточать свою жизнь на вопросы, ответы на которые в своем основании имеют смысл лишь для того, кто уверен в вечности.

Наследник нескольких часов, он окружен ужасными безднами, и каждый шаг должен заставлять его задаваться вопросами: «Откуда? Куда? Для чего?». Но его душа расцветает, когда может считать тычинки цветка или разбивать на дороге камни, и он посвящает этой работе весь свой интерес, радость, силу и желание. Этот парадокс, этот человек науки в последние годы довел людей до страшной спешки, словно наука – это фабрика, где каждая минута простоя влечет за собой наказание. Он не сворачивает ни влево, ни вправо, но проходит мимо всего в полусознании или с отвратительной жаждой развлечений, так свойственной измученному работнику.

И так он относится и к культуре. Он ведет себя так, словно жизнь для него только покой, но покой, лишенный достоинства. Наших ученых трудно отличить от крестьян, которые хотят лишь увеличить крохотное состояние, полученное по наследству, и с утра до ночи погружены в обработку своего поля, в хождении за плугом и понукании волов. Паскаль полагает, что люди так занимаются делами и науками лишь для того, чтобы избежать важнейших вопросов, которые возникают в каждую минуту одиночества или покоя. Вопросы эти: «Зачем? Куда? Почему?». Удивительно, но нашим ученым не приходит в голову самый очевидный вопрос: «Для чего нужна их работа, их спешка, их болезненная безумная страсть?». Может быть, для того чтобы заработать себе на хлеб или добиться почетного места? Вовсе нет! Однако вы трудитесь так, как те, кому не хватает хлеба. Вы жадно и без разбора рвете куски со стола науки, словно страдаете от голода. Но если вы, люди науки, относитесь к ней так, как работник относится к задачам, выполнение которых дает ему средства к существованию, какая же из этого выйдет культура, вынужденная ожидать часа своего рождения и освобождения в разгар возбуждения и бездыханного смятения? Ни у кого нет времени для культуры – а какое же значение может иметь наука, если у нее нет времени для культуры? Так отвечают нам, но этот ответ менее всего отвечает на наш вопрос: куда, зачем и для чего все знания, если они не ведут нас к культуре? Может быть, они ведут нас к варварству?

Следует вспомнить о социальном мире образованных классов, который даже в том случае, если молчит ученое мнение, дает свидетельство только об утомлении, стремлении к рассеянности, о растерзанности мысли и о бессвязном жизненном опыте. Когда мы слышим, как Штраус говорит о проблемах жизни – будь то проблемы брака, война или смертная казнь, он отвращает нас отсутствием реального опыта, неспособностью проникнуть в природу человека; все его суждения – чисто книжные, а то и газетные; литературные воспоминания заменяют истинные идеи и воззрения.

Как точно это соответствует духу шумно рекламируемых центров просвещения в городах Германии! Как родственен этот дух духу Штрауса, потому что живет он именно там, где более всего истрачено культурою усилий, потому что именно относительно них стало невозможно насаждение новой культуры; насколько здесь суетлива подготовка действующих наук, настолько там подчинение тратам превосходит сильнейшие.

…Если смотреть с внешней стороны, то эти государства демонстрируют все торжество культуры; своим впечатляющим аппаратом они напоминают арсенал с пушками и другими орудиями войны; мы воспринимаем подобную подготовку и предприимчивую деятельность так, словно нам нужно штурмовать небо или добывать истину из глубочайших колодцев, и все же на войне величайшие достижения аппарата зачастую используются самым наихудшим образом. Истинная культура оставляет в стороне эти государства с их кампаниями, инстинктивно чувствуя, что там не на что надеяться и есть чего бояться. Потому что единственная форма культуры, которую готовы принять ученые труженики с горящими глазами и утомленным мозгом, это культура филистеров, евангелие которой проповедовал Штраус.

Слово «филистер»… обозначает, в широком… смысле, противоположность сыну муз, художнику, и по-настоящему культурному человеку. Однако культурный филистер… отделяет себя от «филистерства» особым суеверием: он полагает себя сыном муз и культурным человеком; это заблуждение, которое показывает, что он вовсе не знает, что такое филистер. При полном отсутствии самопознания он абсолютно убежден в том, что его «культура» и есть полное выражение истинной… культуры. А так как он повсюду встречает столь же «образованных» людей, и все общественные институты, школы и заведения культуры и искусства устроены соответственно его образованности и потребностям, то он сохраняет триумфальное сознание, что он – представитель современной… культуры, и сообразно с этим ставит свои требования и претензии».

«Несвоевременные размышления: Давид Штраус в роли исповедника и писателя», 1873

Ценность труда не в его тяжести, а в целеустремленности. Вместо того чтобы испытывать злость и отвращение к Штраусу – и еще больше к тем, кто его восхваляет, – Ницше старается понять суть проблемы. Хочет осознать: что именно в Штраусе так его отталкивает? В чем кроется угроза, которую нужно отразить? Ответ заключается в том, чтобы не стремиться уязвить Штрауса; он в том, чтобы познать себя.

Заключение: о ведении дневника

Польза размышления, созерцания и наблюдения не всегда очевидна, хотя порой эти процессы доставляют нам удовольствие. Практические соображения обычно связаны с тем, что происходит в нашей жизни прямо сейчас. Масштабные, крупные мысли кажутся полной противоположностью полезным. Но иногда они приносят плоды.

Все зависит от того, как мы размышляем. Основная идея заключается в перспективе: можно переосмыслить свои сиюминутные тревоги в свете более полной картины. Но одни лишь такие мысли не смогут дать эту самую полную картину.

Чтобы проиллюстрировать этот принцип, обратимся к одному из самых знаменитых и провокационных утверждений Ницше: «Бог умер».

«Слышали ли вы о безумце, который светлым утром зажег фонарь, выбежал на рыночную площадь и все время кричал: «Я ищу Бога! Я ищу Бога!» Поскольку многие из тех, кто собрался там, не верили в Бога, его слова вызвали громкий смех. «Ты его потерял?» – сказал один. «Он заблудился, как ребенок?» – сказал другой. «Или он прячется? Или боится нас? Пустился в плавание? Эмигрировал?» – так кричали и смеялись они. Тогда безумец вбежал в толпу и пронзил их своим взглядом. «Где Бог? – воскликнул он. – Я должен сказать вам! Мы убили его – вы и я! Мы все его убийцы! Но как мы сделали это? Как удалось нам выпить море? Кто дал нам губку, чтобы стереть краску со всего горизонта? Что мы сделали, оторвав эту землю от ее солнца? Куда теперь движется она? Куда движемся мы? Прочь от всех солнц? Не падаем ли мы непрерывно? Назад, в сторону, вперед, во всех направлениях? Есть ли еще верх и низ? Не блуждаем ли мы, словно в бесконечном Ничто? Не ощущаем ли дыхания пустого пространства? Не стало ли холоднее? Не становится ли постоянно все темнее и темнее? Не приходится ли зажигать фонарь по утрам? Разве мы не слышим еще шума могильщиков, хоронящих Бога? Разве чувствуем мы запах божественного тления? – и Боги истлевают! Бог умер! Бог не воскреснет! И мы убили его! Как утешиться нам, убийцам из убийц? Самое святое и могущественное существо этого мира истекло кровью под нашими ножами – кто смоет эту кровь с нас? Какой водой сможем мы очиститься? Какие искупительные празднества, какие священные игры придется изобрести? Разве не слишком велико для нас величие этого дела? Не должны ли мы сами стать богами, чтобы оказаться достойными его?»

«Веселая наука», 1882

Интересно, что Ницше имеет в виду вовсе не конфликт между христианами и атеистами. Его цель – это человек, которого он представляет легкомысленным атеистом. Отсутствие глубокой религиозной веры кажется Ницше почти преступлением (хотя сам он был человеком неверующим). Величественная и мощная сила идеи Бога производила на него глубокое впечатление. Он с восторгом и почтением думал о тех прекрасных деяниях, которые были совершены из религиозной убежденности, о том, как вера подвигала людей тратить силы и ресурсы на великие свершения. Благодаря вере воздвиглись величайшие соборы, появилась музыка Баха и Моцарта, поэзия Данте, романы Толстого, коллективное ощущение моральной судьбы и подчинения высшей силе. Все это родилось из ложной, но благородной веры. Может ли что-нибудь заменить эту веру и поднять нас на тот же уровень творческого величия? Отказ от религиозных убеждений – это еще не конец света. Это – начало более сложной задачи: построения столь же благородной перспективы, столь же мощного набора убеждений и ценностей, не связанных с идеей Бога.

Значимость убеждений различна в зависимости от того, истинны они или нет. Например, доказывать партнеру в домашней ссоре его неправоту непродуктивно. Убеждение не описывает мир, каков он есть, но дает выход потребностям человека, который его разделяет. Опровергать убеждение бесполезно, поскольку потребность все равно остается неудовлетворенной. Приведу пример. Предположим, ваш партнер (или родитель) имеет определенные политические убеждения, которые вам кажутся наивными (мягко говоря). Ему может, к примеру, казаться, что на Ближнем Востоке наступит мир, когда народы научатся любить кухни друг друга. Или он думает, что развитие Китая сделает наш мир более мудрым. Вы изо всех сил стараетесь изменить эту точку зрения: приводите факты, до ночи смотрите документальные фильмы, вырезаете содержательные статьи из газет и отправляете этому человеку ссылки на полезные интернет-сайты. Скорее всего, в результате подобных усилий ваш партнер (или родитель) вроде бы и согласится с вами, но потом вернется к прежней точке зрения: «Я понимаю, что ты имеешь в виду, но я все же думаю…». А может быть, он согласится по-настоящему, но испытает тоску и грусть. Ницше сказал бы, что их убеждения связаны не с тем, каковы вещи на самом деле, каковы они в нашем мире. Нет, эти убеждения выражают желание верить в то, что люди могут научиться понимать друг друга, что враждебность можно преодолеть небольшими актами взаимной радости. Идея очень хороша, но совершенно не применима к геополитике. Человеку хочется, чтобы мир стал более разумным (достойное желание), и он проецирует это желание на все, что происходит вокруг. Другими словами, «цельная картина» связана с убеждением и с тем, на что оно направлено. Подобные абстрактные вопросы явно не относятся к сфере повседневной жизни, но оказывают влияние на то, как мы решаем бытовые проблемы – например конфликты за обеденным столом.

Идеи Ницше, связанные с религиозными убеждениями, сформировались у философа не сразу. Их основой стали длительные наблюдения, многочисленные вопросы, сомнения, тревоги и беспокойства. И в этом – основная цель дневника: идеи в нем приобретают законченный вид. Можно представить сотни сомнений, терзавших Ницше, – он во всем стремился дойти до самой сути. Почему люди принадлежат к определенной религии? Как они жили до появления христианства? Почему я не могу верить, тогда как множество разумных людей верили и верят в Бога? Каково это – быть отличным от других? Если я не принимаю христианства, то почему меня так трогает христианское искусство? Эти вопросы стали отправными точками для дальнейших размышлений. Ницше не просто наблюдал и отмечал в своем дневнике. Он пытался придать своим наблюдениям и мыслям форму обобщенных тезисов.

Такой мысленный эксперимент привел к появлению довольно причудливой идеи «вечного возвращения».

«Величайшая тяжесть. Что, если бы днем или ночью, когда ты находишься в самом уединенном одиночестве, подкрался к тебе демон и сказал бы тебе: «Эту жизнь, как ты теперь живешь и жил, ты должен будешь прожить еще раз и еще бесчисленное количество раз; и ничего в ней не будет нового, но каждая боль, и каждая радость, и каждый вздох, и все невыразимо малое и великое в твоей жизни должно будет вернуться к тебе в том же порядке и последовательности – точно так же и этот паук, и этот лунный свет между деревьями, и это мгновение, и я сам. Вечные песочные часы бытия будут переворачиваться снова и снова – и ты вместе с ними, прах от праха!» – Разве ты не бросился бы на землю, скрежеща зубами и проклиная сказавшего это демона? Или ты пережил бы ужасный момент, когда ты ответил бы ему: «Ты – бог, и никогда не слышал я ничего более божественного!» Если бы эта мысль овладела тобой, она преобразила и сокрушила бы тебя. Главный вопрос: «Хочешь ли ты этого снова и снова, и еще бесчисленное количество раз?». Он тяжелейшим грузом лег бы на все твои поступки! Или как же хорошо должен был бы ты относиться к самому себе и к жизни, чтобы не иметь больших желаний, чем этот последний вечный приговор и печать?»

«Веселая наука», 1882

И вот нам урок: спросите себя, достойно ли то, что я делаю, повторения снова и снова? Или я делаю это по ничего не значащей причине? Это пустяк – или именно такой должна быть моя истинная жизнь?

Содержание мысленного эксперимента – не в том, чтобы понять, что есть истина. Нет, он просто усиливает ощущение значимости и вес настоящего момента. Это – противовес столь знакомой нам мысли: «У меня еще столько времени, займусь серьезными делами потом». Можно представить, как Ницше борется с привычкой мешкать – и отдает себе приказы: «Займись делом! Каждый момент драгоценен!» А потом старается удержать эту идею в разуме, чтобы всегда быть полным сил. Он изобретает историю – ту самую историю с демоном.

А вот еще одна естественная слабость: мы с легкостью впадаем в отчаяние. Мы пытаемся, пытаемся и пытаемся. И хотя мы гордимся своими усилиями, так многое остается несделанным. Возникает зависть: другие справятся лучше и превзойдут нас. Ницше изобретает для себя образ героической неудачи:

«Все эти отважные птицы, которые улетают в невероятные дали, когда-то не смогут лететь дальше и опустятся на мачту или голую скалу – и будут даже благодарны за этот жалкий приют! Но кто посмеет сказать, что перед ними не лежит бесконечный, свободный путь и что залетели они так далеко, как только это возможно? Все наши великие учителя и предшественники должны были, в конце концов, остановиться; и то же произойдет с вами и со мной! Но разве важно это для вас и для меня? Другие птицы полетят дальше! Это предчувствие и вера в себя влечет нас за ними ввысь и вдаль, взмывает над нашими головами и над нашим бессилием, смотрит оттуда вдаль и видит впереди стаи птиц, более могучих, чем мы, устремятся туда же, куда стремились и мы и где виднеется одно только море, море и море!

Но куда же нам устремиться? Мечтаем ли мы перелететь море? Куда влечет нас это могучее стремление, которое для нас дороже всех наших радостей? Почему именно в этом направлении, туда, где до сих пор исчезали все светила человечества? Не скажут ли однажды и про нас, что мы тоже, направляясь на запад, надеялись достигнуть Индии, но судьба обрекла нас на крах в борьбе с бесконечностью?»

«Утренняя заря, или Мысли о моральных предрассудках», 1881

Да, вы потерпите неудачу. Но все равно останетесь «воздухоплавателем духа». Запомните эти слова. Почувствовав зависть, скажите себе: «Но я все равно воздухоплаватель духа!» – и не опускайте рук.

В нашей голове столько мыслей, вокруг столько всего происходит, что трудно описать. Дневник или блокнот – это вместилище надежды, средство, которое помогает разобраться с собственными мыслями, описать истинный смысл прожитого дня, понять отношения, запомнить пикник или особенно мучительную ссору. Когда вы читаете книги, вас что-то привлекает, вы подчеркиваете особо понравившиеся предложения, пишете что-то на полях. Открываете новый блокнот или находите свободное место в старом. Со временем записей становится очень много. Вы уже не можете вспомнить, что именно вас поразило и почему показалось вам тогда настолько важным. Печально то, что запоминаются лишь немногие мысли. Если что-то произвело настоящий переворот в мышлении, мы наверняка захотим возвращаться к этому вновь и вновь.

Чтобы использовать философию Ницше в своей жизни, попробуйте увидеть в ней средство равновесия. Он настойчиво возвращался к одним и тем же темам – необходимости внутренней силы, преодоления противодействия, неприятия людей, отстаивания собственной точки зрения. Но мы склонны преуменьшать значение этих его открытий. За последние десятилетия культура ушла далеко вперед, и сегодня ценится умение ладить с людьми, воздерживаться от категоричных суждений, избегать или хотя бы смягчать конфликты. Конечно, это прогресс. Но у него есть и оборотная сторона, чему учит нас Ницше. Такова функция афоризма. Вместо того чтобы вмещать множество идей в обширную статью или целую книгу, философ вместил в афоризм одну полезную мысль в ее самой сжатой – и самой запоминающейся форме.

«Мы были бы плохими наблюдателями жизни, если бы не заметили в ней руки, которая заботливо и ласково – убивает».

«По ту сторону добра и зла. Прелюдия к философии будущего», 1886

Смысл: не все плохое, что с нами происходит, уникально и драматично. Плохое случается сплошь и рядом. И когда это происходит с нами, это совершенно естественно.

«В мирной обстановке воинственный человек нападает на самого себя».

«По ту сторону добра и зла. Прелюдия к философии будущего», 1886

Смысл: обратите внимание на то, что вы часто нападаете сами на себя, жестоко себя критикуете, злитесь на собственные ошибки и упускаете возможности. Но это происходит не потому, что вы что-то делаете неправильно. Просто ваши сильные качества ищут для себя выхода. Найдите для них другую, более достойную задачу, – и они перестанут вести с вами войну.

«Сильнее всего людей наказывают за их добродетели».

«По ту сторону добра и зла. Прелюдия к философии будущего», 1886

Смысл: когда люди на нас нападают или критикуют, мы инстинктивно воспринимаем эту критику как «наказание» за промахи. Считаем, что виноваты и заслужили такое отношение. Да, порой это именно так. Но мы должны помнить, что довольно часто окружающим не нравятся наши хорошие качества. Наши достоинства кого-то подавляют, а кого-то раздражают. Нужно научиться различать эти виды нападения, потому что они имеют разный смысл. Я могу защитить внутреннее чувство самоуважения, вспомнив этот афоризм.

«Одному нужна акушерка для своих мыслей, другому – тот, для кого он мог бы стать акушеркой: так возникает добрая беседа».

«По ту сторону добра и зла. Прелюдия к философии будущего», 1886

Смысл: все мы ведем массу бесед, которые, по здравом размышлении, кажутся бессмысленными и бесполезными. Лишь немногие разговоры по-настоящему конструктивны. Что же хорошего кроется в содержательных беседах? Иногда мы чувствуем, что другой человек по-настоящему хотел помочь вдохнуть жизнь в наши мысли – как акушер, который помогает родиться ребенку: дело не самое приятное, но невероятно важное. И это объясняет, почему полезные беседы оказываются не самыми гладкими, – но именно во время такого общения происходит нечто важное. Конечно, нет смысла звать акушера, если никто не рожает. Поэтому в хорошей беседе должен принимать участие человек, который действительно нуждается в помощи. Нам всем это знакомо, хотя часто мы этого не понимаем. Надо помнить, что хорошая беседа имеет именно такую структуру.

Наша культура придает особое значение моменту открытия – первого осознания интересной и важной идеи. Такая идея приходит в голову первооткрывателю, изобретателю, исследователю. Но все мы в той или иной мере являемся пользователями идей, поэтому должны придавать особое значение тому, что делает их важными для нашего разума. Таким должен быть афоризм – запоминающимся. Он приходит на ум сразу же, как только возникнет необходимость. Вот почему повторение так важно – это ключевой механизм внедрения идей в сознание, к чему мы и стремимся.

Домашнее задание

Вступление

Потренируйтесь в произношении имени Ницше с песенкой пьяных философов из шоу Монти Пайтона: http://www.youtube.com/watch?v=6QgCfnBtF7M. Имя Ницше в ней рифмуется со словами «teach ya».

Доступное и краткое изложение философии Ницше вы найдете в книге «Ницше» Майкла Таннера из серии Oxford Past Masters (ее еще называют VSI–Very Short Introductions – Очень короткие изложения).

Таннер сотрудничает с Кембриджем и пишет музыкальные рецензии для журнала Spectator. В академическом мире он известен не только своим интересом к Ницше, но и необыкновенным сходством с ним.

Глубокое впечатление на меня произвела книга Лесли Чемберлен «Ницше в Турине», посвященная последним месяцам, проведенным философом в здравом уме. Она говорит, что хотела подружиться с философом – конечно, такая идея применима не только к Ницше. Мне всегда хотелось «подружиться» со всеми крупными фигурами мировой культуры.

В 2007 году Пинхас Перри снял фильм «Когда Ницше плакал», рассказывающий о «разговорной терапии» – Ницше проходил курс лечения у коллеги Фрейда, доктора Йозефа Брейера. Фильму недостает глубины, но в нем прекрасно показана культурная среда того времени. Очень хороша сцена, в которой Ницше читает лекцию в почти пустой аудитории. Полюбить его таким, как он показан в этом фильме, очень трудно.

1

Как обрести себя

Послушайте «Мессу жизни» Фредерика Делиуса (1905). Это величественное и могучее произведение. Нельзя сказать, что в нем отражены идеи Ницше, но величие человеческого духа и достоинства вы почувствуете обязательно.

2

Как использовать возможности

Сравните вопрос Ницше: «Для чего вам нужно увидеть пирамиды?» и стандартный подход сайта Tripadvisor, где туристам предлагается такое описание этой достопримечательности:

Тип. Древние руины, достопримечательности, исторические места, памятники/монументы

Занятия. Верховая езда, ужин.

Описание. Это самое известное из семи чудес света; истинный смысл величественных пирамид все еще является предметом споров ученых.

http://www.tripadvisor.com.au/Attraction_Reviewg294202-d317746-Reviews-Pyramids_of_Giza-Giza_Giza_Governorate.html

Из этого можно сделать вывод, что на окраину Каира может приехать человек, который задаст в поисковике такой запрос: «Я люблю вкусно поесть, интересуюсь старинными памятниками и верховой ездой. Куда бы мне поехать?» или: «Я бы хотел увидеть одно из семи чудес света, но боюсь не узнать его, когда увижу. Не могли бы вы посоветовать мне самое узнаваемое».

Nietzscheadvisor дал бы другое описание:

Тип. Древние руины, достопримечательности, исторические места, памятники/монументы.

Занятия. Вдохновение на великие дела, ползание подобно муравью.

Описание. Величественные памятники с аристократическим презрением взирают на демократичных туристов – противоречие, которое не вызывает никаких споров.

3

Как справиться с конфликтом

Самая знаменитая статуя Аполлона (римская копия греческого оригинала) – Аполлон Бельведерский. Она хранится в музеях Ватикана: http://mv.vatican.va/3_EN/pages/x-Schede/MPCs/MPCs_Sala02_01.html

4

Как пройти путь к свободе и зрелости

В заключительной главе книги Алена де Боттона «Утешения философией» (2001) приводится глубокий анализ отношения Ницше к достижениям. Эта книга произвела на меня глубокое впечатление.

В 1899 году в последние месяцы жизни Ницше кто-то снял его, сидящим в кресле. Ничего не происходит – он просто сидит. Вы можете увидеть эту запись в YouTube: http://www.youtube.com/watch?v=Fzp7iCaWNvE.

Это страшно или скучно? Я не могу дать однозначного ответа.

5

Как извлечь пользу из перемены своих взглядов

Ницше на короткое время появляется в монументальном биографическом фильме Тони Палмера «Вагнер», где главную роль играет Ричард Бертон, а роль Ницше исполняет Рональд Пикап. Режиссер очень точно показал сложные отношения любви-ненависти между великим композитором и философом. Фильм «Вагнер» (1983) можно найти в базе данных фильмов в Интернете.

6

Как преодолеть страх

Героический аспект философии Ницше очень точно передан в «тональной поэме» Рихарда Штрауса «Так говорил Заратустра» (композитор написал свою поэму в 1896 году под влиянием книги Ницше). Широко известно драматичное вступление, которое Стэнли Кубрик использовал в своем фильме «2001: Космическая одиссея».

Кристофер Гамильтон использовал Ницше для драматического исследования смысла собственной жизни в книге «Средний возраст» (2009). Эта книга написана под сильным влиянием идей философа.

Идеи Ницше о жесткости отразились в великолепной книге «Боевая песнь матери-тигрицы» Эми Чуа, опубликованной в 2001 году. В ней рассказывается об особом стиле воспитания: когда родители ставят перед детьми очень высокие, амбициозные цели и требуют, чтобы дети их добивались. Такое отношение шокировало многих читателей. Но успех книги говорит о том, что подобные идеи получили широкое распространение в обществе.

К тому, чтобы смело признавать собственный страх, не скрывая его, призывает книга Сьюзен Джефферс «Почувствуй страх – и все равно действуй» (1987).

7

Как быть хозяином, а не рабом

Александр Дюма написал «Три мушкетера» и несколько продолжений этого романа задолго до того, как Ницше сформулировал свои философские взгляды. Д’Артаньян и Портос (в меньшей степени – Атос и Арамис) воплощают собой то самое смелое, энергичное, счастливое, полное любви к самому себе отношение к жизни, которое было так близко Ницше.

Главный враг мушкетеров по первой книге, кардинал Ришелье, очень по-ницшеански становится их покровителем. Хотя они постоянно выступают против него, они никогда не испытывают к нему презрения.

Горлума из «Хоббита» и «Властелина колец» можно считать воплощением существа ressentiment: он не способен постичь благородства Фродо, и чем более щедр Фродо по отношению к нему, тем сильнее Горлум его ненавидит.

8

Как понять своего врага

Очень подробно проблема непризнания того, что другой человек причиняет тебе только неприятности, рассмотрена в книге Робина Норвуда «Женщины, которые слишком сильно любят» (2004). Поскольку в нашем обществе терпимость считается великим достижением, достойные люди становятся чересчур терпимыми. Ницше дает очень полезные советы и настаивает на ином поведении.

Заключение: о ведении дневника

Тема Бога, который умирает или которого убивают, – очень интересно исследована в классической книге сэра Джеймса Джорджа Фрейзера «Золотая ветвь» (1890). Цель Ницше – изменить отношение к христианству как к культурному достижению человечества, а не как к откровению о духовной природе реальности.

Благодарность

Я искренне благодарен друзьям – особенно Кристоферу Гамильтону, – которые на протяжении многих лет знакомили меня с работами и идеями Ницше, хотя понимаю, что взял у них совсем не то, что они надеялись мне дать. Когда пытаешься писать собственную книгу, неизбежно оказываешься под влиянием собственных идей и представлений.

Подростком я иногда слышал имя Ницше за семейным обеденным столом. Я благодарен моим родителям, которые привили мне интерес к книгам и идеям, – сегодня я понимаю, что воспринимать это как само собой разумеющееся не следует. Родители всегда искали способы нашего личностного развития и спрашивали: «Почему эта идея важна для вас? Как она меняет вашу жизнь?»

Хелен, Уильям, Шарлотта и Пиппи постоянно поддразнивали меня, стимулируя к дальнейшим размышлениям. Я не всегда воспринимал их уколы спокойно, но знаю, что они поступали очень мудро. Мне хочется в печатном виде выразить им ту благодарность, какую я не всегда высказывал в реальной жизни.

И наконец, хочу поблагодарить всех сотрудников программы «Школа жизни» и издательства Pan Macmillan, которые превратили работу над этой книгой в сущее удовольствие.

Большинство из цитат, приведенных в книге, не защищены копирайтом, но я хочу указать некоторые источники:

«К генеалогии морали», перевод Уолтера Кауфмана и Р. Дж. Холлингдейла, Vintage Books (1967). Ее можно найти и в Интернете: http://nietzsche.holtof.com/Nietzsche_on_the_genealogy_of_morals/on_the_genealogy_of_morals.htm. А также в архиве The NietzscheChannel.

«Рождение трагедии» и «Казус Вагнер» в переводе Уолтера Кауфмана Bintage Books (1967). Ее можно найти и в Интернете:

http://www.davemckay.co.uk/philosophy/nietzsche/nietzsche.php?name=nietzsche.1872.birthoftragedy.kaufmann.index.

«Веселая наука» в переводе Уолтера Кауфмана, Vintage Books (1974). Ее можно найти и в Интернете:

http://archive.org/stream/Nietzsche-TheGay-Science/Nietzsche-GaySciencewk_djvu.txt.

Content

Джон Армстронг
Правила жизни от Фридриха Ницше

Книги Фридриха Ницше

Вступление

1 Как обрести себя

2 Как использовать возможности

3 Как справиться с конфликтом

4 Как пройти путь к свободе и зрелости

5 Как извлечь пользу из перемены своих взглядов

6 Как преодолеть страх

7 Как быть хозяином, а не рабом

8 Как понять своего врага

Заключение: о ведении дневника

Домашнее задание

Вступление

1 Как обрести себя

2 Как использовать возможности

3 Как справиться с конфликтом

4 Как пройти путь к свободе и зрелости

5 Как извлечь пользу из перемены своих взглядов

6 Как преодолеть страх

7 Как быть хозяином, а не рабом

8 Как понять своего врага

Заключение: о ведении дневника

Благодарность