Деннис Лихэйн

Ушедший мир

Посвящается Кикс.

За ее голубые глазки и за улыбку на миллиард долларов

…Я гоню чужую машину

В угольно-черную ночь

И говорю себе, что гурю можно помочь.

Брюс Спрингстин. Угнанная машина

Dennis Lehane

WORLD GONE BY

Copyright © 2015 by Dennis Lehane

All rights reserved

© Е. Королева, перевод, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа„Азбука-Аттикус“», 2016

Издательство Иностранка®

Пролог

Декабрь 1942 года

В те времена, когда их еще не разделила их маленькая война, они собрались все вместе, чтобы помочь войне большой. После Пёрл-Харбора прошел год, и они приехали в Тампу, во Флориду, где встретились в Версальском зале «Палас-отеля» на Бэйшор-драйв, чтобы собрать денег для американских солдат в Европе. Фуршет, черный галстук, а вечер выдался ясный и теплый.

Через шесть месяцев после этого события, душным, сырым вечером в начале мая, один из репортеров криминальной хроники «Тампа трибьюн» наткнется на сделанные тогда фотографии. И удивится, обнаружив, сколько гостей вечера успели за это время попасть к ним в хронику: одни – потому что были убиты, другие – потому что обвинялись в убийстве.

Репортер тогда решил, что нашел отличный материал, но главный редактор не согласился.

Да вы посмотрите, сказал репортер, вы только посмотрите. Вот, у стойки, Дион Бартоло рядом с Рико Диджакомо. А там? Коротышка в шляпе – это же Мейер Лански[1]. А вот этот… Видите? Болтает с беременной женщиной? Этот в конце марта оказался в морге. А вот мэр и его жена беседуют с Джо Коглином. Еще Джо Коглин – вот он – пожимает руку негру, а негр – это же гангстер Монтус Дикс. Джо-Бостонец за всю жизнь фотографировался всего-то несколько раз, а в тот вечер – дважды! Видите парня с сигаретой рядом с дамой в белом? Мертв. И вот этот. А этот, в белом смокинге, который танцует, этот теперь калека.

Босс, сказал главному репортер, в тот вечер они собрались все вместе!

Главный редактор в ответ напомнил ему, что Тампа – маленький город, хотя и кажется большим. Люди здесь все постоянно пересекаются. Тогда был благотворительный вечер в поддержку армии, а это для богатых бездельников событие из разряда de rigueur[2], там собрались все, кто хоть что-то собой представлял. Главный редактор указал молодому впечатлительному коллеге, что на той вечеринке было множество и других людей: два известных певца, один бейсболист, три актера из самых популярных у них радиопьес, президент Первого банка Флориды, генеральный директор «Грэмерси Пьютер» и П. Эдисон Хейф, владелец их собственной газеты, – из которых никто не имеет никакого отношения к тем запятнавшим доброе имя города кровавым разборкам, которые начались в марте.

Репортер немного поупорствовал, но в конце концов понял, что главный уперся, и потому вновь вернулся к расследованию слухов о немецких шпионах, которые будто бы проникли через морскую границу в порт Тампы. Через месяц его призвали в армию. Фотографии остались лежать в фотоморге «Тампа трибьюн», надолго пережив всех, кто был на них запечатлен.

Репортер, через два года погибший на морском берегу под Анцио, никоим образом не мог знать, что главный редактор, который переживет его на тридцать лет и умрет от сердечного приступа, получил строжайшее распоряжение не упоминать, под угрозой закрытия газеты, ни единым словом ни о преступном семействе Бартоло, ни о Джозефе Коглине, ни о мэре Тампы, этом замечательном сыне замечательной, известной в городе семьи. Репутация города, сказали ему, и без того пострадала.

А тогда участники той декабрьской вечеринки объединились по самому, как они считали, что ни на есть невинному поводу – ради помощи солдатам, посланным за океан.

Организовавший мероприятие Джозеф Коглин, уважаемый бизнесмен, сделал это потому, что многие из его бывших работников были на тот момент призваны или ушли в армию добровольцами.

Лотерею проводил Винсент Имбрулья, у которого на фронт попали два брата: один был на Тихом океане, второй – где-то в Европе, хотя никто не знал точно где. Главным призом в той лотерее были два билета в первый ряд на концерт Синатры, который должен был состояться в конце месяца в нью-йоркском «Парамаунте», и в купе первого класса в «Чемпионе Тамайами». Лотерейные билеты купили все, хотя многие думали, что барабан настроили так, чтобы выиграла жена мэра, большая поклонница Синатры.

Босс всех боссов, Дион Бартоло, демонстрировал танцевальные движения, благодаря которым в юности несколько раз выиграл приз. И мамаши и дочки из нескольких уважаемых городских семей получили пищу для разговоров, которые они будут пересказывать своим внукам («Что бы там ни говорили, а человек, который так танцует, не может быть настолько плохим»).

Рико Диджакомо, ярчайшая звезда подпольного небосклона Тампы, пришел на вечеринку в компании с братом Фредди и с обожаемой матушкой, и его опасное обаяние затмил лишь появившийся позже Монтус Дикс, в смокинге и цилиндре, на удивление высокий негр, из-за цилиндра казавшийся еще выше. Большинство из тех, кто там собрался, никогда не встречали на вечеринке негра без подноса, однако Монтус Дикс шел сквозь толпу белых гостей так, словно привык к тому, чтобы они сами ему прислуживали.

Мероприятие было достаточно респектабельным, чтобы не бояться туда пойти, и достаточно опасным, чтобы потом вспоминать о нем до конца сезона. Коглин умел сводить городских столпов с городскими демонами так, что выглядело это все невинной забавой. Помогало и то, что сам Коглин, который, по слухам, раньше тоже был гангстером, причем довольно авторитетным, явно оставил темное прошлое далеко позади. В западной части Центральной Флориды его знали как одного из самых крупных благотворителей, друга многочисленных больниц, бесплатных столовок, библиотек и ночлежек. Так что даже если то, что о нем говорили, было правдой – ходили слухи, будто он не совсем распрощался со своим криминальным прошлым, – что ж, нельзя винить человека за некоторую преданность тем, с кем сблизился на своем пути наверх. И уж если кому-то из магнатов, фабрикантов и строительных подрядчиков, съехавшихся в тот вечер, нужно было утихомирить рабочих или оптимизировать маршруты поставок, они знали, к кому обратиться. Джо Коглин был в городе мостом между тем, что говорилось во всеуслышанье, и тем, что делалось в узком кругу. Потому, когда он давал вечеринку, приходили хотя бы лишь для того, чтобы увидеть, кто еще пожалует.

Сам Джо не придавал таким мероприятиям никакого иного смысла. Если человек дает званый обед, где опора общества сидит рядом с уличным бандитом, а судья непринужденно беседует с главарем банды, словно никогда не видел его ни в суде, ни на закулисных переговорах; где настоятель церкви Святого Сердца, благословив собрание, потягивает то же винишко, что и все остальные; где Ванесса Белгрейв, красивая, но холодная как лед жена мэра, поднимает бокал в честь Джо, и какой-нибудь жуткий негр вроде Монтуса Дикса потчует компанию чванливых белых стариков байками о своих подвигах на Великой войне, и это обходится без единого оскорбления или пьяной выходки, – то такую вечеринку можно считать не просто удачной, а, может быть, главной удачей сезона.

Единственный признак тревоги возник, когда Джо вышел на лужайку за домом, чтобы подышать свежим воздухом, и увидел там мальчика. Мальчик то появлялся из тени деревьев на дальнем краю лужайки, то снова среди них исчезал. Он бегал зигзагом, словно играл в пятнашки с другими детьми. Только никаких других детей не было. Судя по росту и телосложению, ему было лет шесть-семь. Потом он, широко раскинув в стороны руки, загудел, как заводившийся пропеллер, а потом как самолетный мотор. Накренив их, как крылья, он понесся вдоль кромки лужайки, гудя: «Вр-о-о-м… Варр-ромммм».

Джо сразу и не понял, что такого странного в этом мальчике, если забыть о том, что это был единственный ребенок на взрослой вечеринке, но потом заметил, что одет мальчик по моде, хорошо если десятилетней давности. Джо сказал бы, даже двадцатилетней: в никербокерах[3], в огромной кепке для гольфа, какие носили, когда Джо сам был ребенком.

Мальчик был от него далеко, и Джо не смог рассмотреть лица, но у него появилось странное чувство, что если бы мальчик оказался ближе, это вряд ли меняло бы дело. Даже издалека Джо заметил, что черты лица у мальчика будто размыты.

Джо сошел с выложенной плиткой площадки патио на траву и двинулся через лужайку. Мальчик по-прежнему изображал самолет, он забежал в тень на краю лужайки, скрывшись за деревьями. Джо слышал, как он гудит где-то в темноте.

Джо дошел примерно до середины лужайки, когда его окликнули шепотом откуда-то справа.

– Мистер Коглин? Сэр? Джо?

Рука Коглина нырнула под смокинг, остановившись в нескольких дюймах от маленького черного дерринджера[4], которым Джо обычно не пользовался, но брал с собой на парадные вечеринки под пару к черному галстуку.

– Это я, – сказал Бобо Фречетти, выходя из-за огромного баньяна на краю лужайки.

Джо опустил руку:

– Как дела, малыш Бобо?

– Все в порядке, Джо. А ты как?

– Нормально. – Джо всмотрелся в ряд деревьев, но там было темно. Детский голос умолк.

– Кто привел ребенка, Бобо? – спросил он.

– Что?

– Мальчика. – Джо махнул рукой. – Который играл в самолет.

Бобо уставился на него.

– Ты не видел там мальчишку? – Джо снова махнул рукой.

Бобо помотал головой. Бобо – такой маленький, что все сразу верили, будто раньше он был жокеем, – снял шляпу и держал ее в руках.

– Ты слышал о сейфе в Лутце?

Джо покачал головой, хотя знал, что Бобо говорит про сейф, из которого взяли шесть тысяч долларов, на камнедробильном заводе «Бей-Палмз агрегат», дочернем предприятии одной из транспортных компаний его Семьи.

– Мы с напарником понятия не имели, что его хозяин Винсент Имбрулья. – Он взмахнул руками, словно судья, выкликающий игрока на базе. – Вообще.

Джо его понимал. Вся его жизнь была предопределена раз и навсегда, когда он вместе с Дионом Бартоло, еще только что выбравшиеся из пеленок сосунки, грабанули по неведению гангстерское казино.

– Ладно, слушай, невелика беда. – Джо закурил сигарету, протянул пачку маленькому «медвежатнику». – Верните деньги.

– Мы пытались. – Бобо взял у Джо сигарету и зажигалку, покивал, благодаря. – Мой напарник… ты ведь знаешь Фила?

Фил Кантор. Фил-Рубильник, как его прозвали из-за огромного носа. Джо кивнул.

– Фил пошел к Винсенту. Объяснил, что мы ошиблись. Сказал, что деньги в целости и сохранности и мы готовы вернуть их. Знаешь, что сделал Винсент?

Джо покачал головой, хотя догадывался.

– Толкнул его под машину. На Лафайет-стрит, среди бела дня, черт побери. Под «шеви». Фил отлетел от радиатора, как мячик от стенки. Бедро раздроблено, колени всмятку, челюсть на сторону. Он лежит, значит, посреди Лафайет, а Винсент ему говорит: «Вернешь в двойном размере. У тебя неделя». И плюнул на него. Какой скотиной нужно быть, чтобы плюнуть на человека? На любого человека, Джо? Ответь. Ничего, что тот валяется посреди улицы с переломанными костями?

Джо покачал головой, а затем развел руками:

– Что я могу поделать?

Бобо протянул ему бумажный пакет:

– Тут всё.

– Все, что взяли, или все, что велел Винсент?

Бобо занервничал, покосился на деревья, прежде чем снова взглянуть на Джо.

– Ты же можешь с ними поговорить. Ты же не скотина. Можешь объяснить им, что мы ошиблись, что Фил в больнице и лежать ему, наверное, месяц. По-моему, это и так высокая цена. Можешь ты им сказать?

Джо молча курил.

– Если я вытащу вас из этой передряги…

Бобо схватил руку Джо и поцеловал, угодив губами в часы.

– Если. – Джо отнял руку. – Что я буду с этого иметь?

– Только скажи, Джо.

Джо посмотрел на пакет:

– Здесь все?

– До последнего доллара.

Джо затянулся, медленно выдохнул дым. Он ждал, что мальчик вернется или снова раздастся его голос, однако за деревьями было тихо.

Джо взглянул на Бобо и сказал:

– Ладно.

– Ладно? Господи! Ладно?

Джо покивал:

– Только помни, Бобо, ничего не бывает даром.

– Знаю. Знаю. Спасибо, спасибо тебе!

– Если я когда-нибудь попрошу тебя о чем-нибудь… – он придвинулся ближе, – о чем угодно, ты явишься мигом и сделаешь это. Ясно?

– Как божий день, Джо. Как божий день.

– А если решишь надуть?

– Нет, ни за что!

– Тогда я наложу на тебя проклятье. И не абы какое. У меня в Гаване есть знакомый колдун. Этот сукин сын никогда не подводит.

Бобо, как и многие, кто рос при ипподромах, был суеверным. Он показал Джо раскрытые ладони:

– Не беспокойся. Я не подведу.

– Это будет не какая-нибудь там заурядная порча, наведенная усатой итальянской старухой из Нью-Джерси.

– Даже не думай об этом. Я всегда отдаю долги.

– Я говорю о настоящем кубинском проклятии. Оно и на твоих потомков перейдет.

– Обещаю. – Он поглядел на Джо. На лбу и веках у него выступила испарина. – Разрази меня Господь.

– Ну, вот этого не нужно, Бобо. – Джо потрепал его по щеке. – Тогда ты не сможешь отдать мне долг.

Винсента Имбрулью собирались повысить, хотя сам он об этом еще не знал, а Джо не нравилась эта идея. Но времена настали суровые, настоящие добытчики стали редки, кое-кто из лучших ушли в армию, так что в следующем месяце Винсента ждало повышение. Но до тех пор он был человеком Энрико Диджакомо, и, значит, деньги, украденные из заводского сейфа, на самом деле принадлежали Рико.

Джо нашел Рико в баре. Отдал ему пакет с деньгами и разъяснил ситуацию.

Рико неспешно потягивал напиток из своего бокала и хмурился, пока Джо пересказывал ему историю несчастного Фила.

– Бросил под машину?

– Вот именно. – Джо тоже сделал глоток.

– Что за поступок. Никакого стиля.

– Согласен.

– По-моему, просто низость.

– Не спорю.

Рико заказал себе еще порцию, тем временем немного поразмыслил.

– По-моему, наказание с лихвой искупило преступление. Да, вот еще что. Скажи Бобо, что он снят с крючка, но пусть пока не показывается в наших барах. Пусть все поостынут. Так, значит, сломал бедняге челюсть?

Джо кивнул:

– Да, так он сказал.

– Жалко, что не нос. Может быть, это пошло бы ему на пользу, а то Фил выглядит так, словно Бог по пьяной лавочке приделал ему вместо носа локоть. – Рико умолк, обводя взглядом комнату. – Отличная вечеринка, босс.

– Я больше не твой босс, – сказал Джо. – И вообще ничей.

Рико молча согласился, поведя бровью, и снова окинул комнату взглядом.

– Все равно шикарная вечеринка. Твое здоровье.

Джо посмотрел на танцпол, где уважаемые бизнесмены танцевали с бывшими плохими девчонками, на всех этих людей с безупречными репутациями. Вдруг среди развевавшихся в танце фрачных фалд и широких юбок он снова увидел мальчика – или ему показалось, что увидел. Мальчик стоял к Джо спиной, на затылке торчал небольшой хохолок, бейсболку он снял, но был в тех же никербокерах.

А потом мальчик снова исчез.

Джо отставил в сторону свой стакан и дал себе слово не пить до конца вечера.

Позже он будет вспоминать об этой вечеринке как про последний заезд на финишной прямой, пока еще не наступил безжалостный март и все не рухнуло.

Но в тот вечер они просто все веселились.

Глава первая

Из дела миссис Дель Фреско

Весной 1941 года в Тампе, штат Флорида, мужчина по имени Тони Дель Фреско взял в жены женщину по имени Тереза Дель Фреско. К сожалению, это был единственный отчасти приятный момент, который кто-либо помнил, связанный с их браком. В конце концов как-то раз Тони ударил Терезу бутылкой по голове, а она в ответ ударила его крокетным молотком. Молоток был собственностью Тони, он купил его несколькими годами раньше в Ареццо, после чего на сыром заднем дворе их дома на западной окраине Тампы поставил воротца и столбики. Днем Тони чинил часы, а ночью вскрывал сейфы. Он говорил: крокет – единственное занятие, которое помогает остудить голову; а у него в голове, как говорил он, всегда бурлили гневные мысли, тем чернее, чем меньше он их сам понимал. Ведь у него были две хорошие работы, красивая жена, а по выходным – время сыграть в крокет.

Но какие бы мысли ни терзали Тони, в начале зимы сорок третьего года они все разом испарились, когда Тереза раскроила ему череп. Следователи установили, что, вырубив мужа первым же сокрушительным ударом, Тереза поставила ногу ему на скуловую кость, зафиксировав таким образом голову, и била молотком по затылку до тех пор, пока затылок не стал похож на пирог, упавший с подоконника на пол.

По профессии Тереза была флористом, но основной заработок ей приносили ограбления, а иногда убийства, которые ей обычно поручал ее босс Люциус Брозуола, известный как Король Люциус. Сам Король Люциус платил положенную дань Семье Бартоло, но в остальном его организация была сама по себе, а незаконные прибыли он отмывал в своей же фосфатной империи, выстроенной на берегу Пис-Ривер, а также через цветочный бизнес в порту Тампы. Именно он, Король Люциус помог Терезе получить специальность флориста, а позже дал денег, чтобы она смогла открыть цветочный магазин в центре города, на Лафайет-стрит. У него была своя команда воров, скупщиков краденого, поджигателей и наемных убийц, и все работали, соблюдая одно четкое правило: никаких дел на территории своего штата. Потому за все эти годы Тереза убила нескольких совершенно посторонних для нее человек – пятерых мужчин и одну женщину: двоих в Канзас-сити, одного в Де-Мойне, одного в Дирборне, одного в Филадельфии и последней женщину – в Вашингтоне, округ Колумбия, которую она застрелила, пройдя мимо навстречу, а потом развернувшись, с двух шагов, выстрелом в затылок в теплый весенний вечер в Джорджтауне, на улице, обсаженной деревьями, когда с веток еще капали капли после только что закончившегося дождя.

Те, кого убила Тереза, так или иначе не давали о себе забыть. Человек из Де-Мойна, который поднял перед собой фотографию своей семьи и не опускал, так что Терезе пришлось стрелять через фотографию; другой, из Филадельфии, который повторял без конца: «Хоть скажи за что»; женщина из Джорджтауна, которая упала на мокрый тротуар с жалобным вздохом.

И только Тони ее не тревожил. Единственное, о чем она жалела, – о том лишь, что не сделала этого раньше, когда Питер был еще мал и не стал бы скучать по родителям. В тот роковой уик-энд Тереза отправила его к сестре в Лутц, чтобы убрать с линии огня, потому что решила выгнать Тони. Тот с лета пил, таскался по шлюхам, то и дело впадал в ярость, и Тереза наконец дошла до предела. А Тони – нет, не дошел, потому он ее ударил бутылкой, а она размозжила ему голову молотком для крокета.

В городской тюрьме Тампы ей разрешили позвонить, и Тереза позвонила Королю Люциусу. Через полчаса перед ней уже сидел Джимми Арнольд, юрисконсульт Короля Люциуса и всех его корпораций. Терезу волновало два вопроса: пойдет ли она на электрический стул и на что будет жить Питер? Казнят ли ее в тюрьме штата в Рейфорде, после гибели мужа от нее не зависело. Что касается будущего Питера, она надеялась, что Король Люциус заплатит ей за работу, которая должна была ему принести сумасшедшую прибыль, и тогда пяти процентов, обещанных Терезе, хватило бы и Питеру, и его детям и внукам, так что пузо у них урчало бы разве что от обжорства.

Джимми Арнольд заверил ее, что ее перспективы не так и плохи. Что касается первого вопроса, то он уже доложил Арчибальду Боллу, прокурору округа Хиллсборо, о том, как ее избивал покойный муж, и побои дважды были зафиксированы, когда Тони в приступе ярости отправлял ее на больничную койку. Окружной прокурор, человек очень толковый и разбирающийся в политике, не обречет на смерть несчастную женщину в то время, когда страна кишмя кишит немецкими и японскими шпионами. Что касается ее доли за работу в Саванне, Джимми Арнольд получил полномочия сообщить ей, что Король Люциус ищет покупателя на означенный товар и, как только его найдет и сделка состоится, она будет первой, кто получит деньги, после, разумеется, Короля Люциуса.

Через три дня после ареста к ней явился сам Арчибальд Болл, чтобы помочь ей подготовить последнее слово. Приятный мужчина средних лет, в костюме из грубого хлопка и мягкой шляпе к нему в тон, Арчибальд Болл глядел на нее взглядом озорника-старшеклассника. Тереза быстро поняла, что она ему нравится, но, когда заговорили о деле, он был исключительно серьезен. В суде она должна была сознаться в том, что намеренно совершила убийство при смягчающих обстоятельствах – статья, по которой она, с таким «послужным списком», могла бы получить лет двенадцать. Но – только сейчас и у нас, заверил ее Арчибальд Болл, – прокурор города Тампы будет просить наказанием для нее шестьдесят два месяца заключения в женском отделении тюрьмы штата в Рейфорде. Да, электрический стул находится именно там, но Тереза, как пообещал ей Арчибальд Болл, его не увидит.

– Пять лет… – Тереза не могла поверить собственным ушам.

– И два месяца, – сказал Арчибальд Болл, и его мечтательный взгляд скользнул с ее талии на грудь. – Завтра вы это скажете, а послезавтра мы посадим вас в автобус.

Значит, завтра вечером, решила Тереза, он ее навестит.

На это ей было наплевать – за пять лет, за шанс вернуться домой, когда Питеру исполнится восемь, она трахнулась бы не только с окружным прокурором Арчибальдом Боллом, но со всем его офисом и считала бы, что ей повезло, потому что ей не оденут металлической шапки и не пропустят через нее десять тысяч вольт.

– Значит, договорились? – спросил Арчибальд Болл, разглядывая уже ее ноги.

– Договорились.

В суде, когда ее спросили, что она хочет сказать, Тереза ответила: «Признаю свою вину», и судья вынес приговор: «Тысяча восемьсот девяносто дней, за вычетом срока, проведенного в предварительном заключении». Терезу отвезли обратно в тюрьму, дожидаться следующего утра, чтобы отправиться в Рейфорд. Вечером, когда ей сообщили, что пришел посетитель, она ожидала, что из темного коридора перед ее камерой появится Арчибальд Болл с оттопыренной ширинкой на льняных брюках.

Вместо него появился Джимми Арнольд. Он принес ей на ужин холодную жареную курицу и картофельный салат. В ближайшие пять лет ее ждала тюремная баланда, потому Тереза набросилась на курицу и потом даже облизала пальцы, отбросив всякую видимость хороших манер. Джимми Арнольда все это нисколько не смутило. Когда она вернула ему тарелку, он протянул ей фотографию: она с Питером, который сидит на кухонном столе. И ее портрет, нарисованный Питером: неправильный овал, кривой треугольник с одной палочкой, то есть рукой, и без ног. Рембрандт, да и только, если учесть, что ему, когда он это нарисовал, только что исполнилось два года. Тереза смотрела на эти подарки, которые принес Джимми Арнольд, и старалась не выдать своих чувств голосом или взглядом.

Джимми Арнольд заложил ногу за ногу и потянулся на стуле. Громко зевнул и сухо кашлянул в кулак. Потом произнес:

– Нам будет не хватать тебя, Тереза.

Она доела остатки картофельного салата.

– Я вернусь раньше, чем вы успеете соскучиться.

– Мало у кого есть такие способности, как у тебя.

– Составлять букеты?

Он хохотнул и внимательно посмотрел на нее:

– Нет, я о другом.

– Ну, тут нужно только не брать близко к сердцу.

– Нет, не только. – Он погрозил ей пальцем. – Не нужно недооценивать себя.

Тереза пожала плечами и снова посмотрела на свой портрет, нарисованный сыном.

– Раз уж тебе предстоит отдыхать, – продолжал он, – скажи, кто, по-твоему, лучше тебя заменит?

Она поглядела в потолок, потом на ряд камер напротив.

– В составлении букетов?

Он улыбнулся:

– Да, назовем это так. Так кто же лучший флорист в Тампе, кому передать твой титул?

Думать долго ей было ни к чему.

– Билли.

– Кович?

Она кивнула:

Джимми Арнольд обдумал ее ответ.

– По-твоему, он лучше Мэнка?

Она кивнула.

– Мэнк всегда заметный.

– А в чье дежурство лучше работать?

Тереза не поняла вопроса:

– Дежурство?

– Кого из детективов.

– Ты хочешь сказать, местных?

Он кивнул.

– Ты… – Она окинула взглядом камеру, словно желая убедиться, что находится все еще здесь и все еще на этом свете. – Ты хочешь нанять местного исполнителя для местного клиента?

– Боюсь, что так, – ответил он.

Это шло вразрез с двадцатилетней политикой Короля Люциуса.

– Почему?

– Нужен человек, знакомый клиенту. Иначе близко к нему не подойти. – Он выпрямил скрещенные ноги и обмахнулся шляпой. – Если ты считаешь, что Кович годится для такого дела, я наведу справки.

– А у клиента есть основания подозревать, что его жизнь в опасности?

Джимми Арнольд задумался и в итоге кивнул:

– Он в нашем бизнесе. Мы ведь все спим вполглаза, разве не так?

Тереза кивнула:

– Ну, тогда вам нужен Кович. Все его любят, хотя никто не знает за что.

– Теперь давай подумаем об участке и о том, кто из детективов будет работать в выбранный день.

– Что за день?

– Среда.

Она перебирала в уме фамилии, полицейские смены и возможные планы действий.

– В идеале, – начала она, – Ковичу лучше провернуть дело между полуднем и восьмью часами, в Айборе – Порт-Тампе – или в Гайд-парке. Тогда на вызов, скорее всего, приедут детективы Фини и Боутмен.

Джимми Арнольд беззвучно зашевелил губами, запоминая фамилии и расправляя складку на штанине, потом слегка нахмурился:

– А полицейские соблюдают церковные праздники?

– Наверное, если католики, то да. А что за праздник?

– Пепельная среда.

– Ну, Пепельную-то среду не особенно и отмечают.

– Разве? – Он, похоже, в самом деле не понял. – Я давно не был в церкви.

Она объяснила:

– Идешь к мессе, священник рисует тебе на лбу крест влажной золой, и уходишь. Вот и все.

– Вот и все, – повторил он шепотом. Он рассеянно улыбнулся, глядя по сторонам, словно немного удивляясь, что находится в таком месте. Затем встал. – Желаю удачи, миссис Дель Фреско. Мы еще встретимся.

Она смотрела, как Джимми Арнольд поднимает с пола портфель, и, зная, что этот вопрос не следует задавать, не смогла удержаться.

– Кто же клиент? – спросила она.

Он посмотрел на нее сквозь решетку. Если она знала, что этот вопрос не следует задавать, то он так же знал, что на него не следует отвечать. Однако все в их кругу были наслышаны о парадоксальном характере Джимми Арнольда: спроси его о каком-нибудь пустяке, касающемся его клиента, он не скажет ни слова, хоть подпали ему мошонку. Но обо всем остальном расскажет во всех подробностях.

– Ты действительно хочешь знать? – спросил он.

Она кивнула.

Он оглянулся на темно-зеленый коридор, наклонился к решетке, прижался к прутьям лицом и сказал:

– Джо Коглин.

Утром она села в автобус, чтобы проехать в нем двести миль на северо-восток. Флорида вдали от моря была непохожа на прибрежную – с голубым океаном, с белым песочком, с белыми утрамбованными ракушками на автомобильных площадках. В глубине материка она была выгоревшая, истощенная засухами и пожарами. Шесть с половиной часов автобус прыгал по ухабам плохих дорог, и почти все, кто им попадался на глаза через окна автобуса, – белые, черные, индейцы – казались чересчур тощими.

Женщина, с которой левую руку Терезы связывал наручник, пятьдесят миль молчала, затем сказала, что ее зовут миссис Сара Нез из Зефирхиллза. Она пожала Терезе руку, заверила, что не виновна ни в одном из преступлений, за которые ее посадили, а потом снова умолкла еще на двадцать пять миль. Тереза, прижавшись лбом к стеклу, смотрела сквозь пыль из-под колес на выжженную здешнюю землю. За полосками травы, такой сухой, что она походила на бумажную, угадывались болота – по запаху и зеленому мареву, поднимавшемуся над дальним краем блеклой травы. Тереза думала о сыне и о деньгах, которые должны обеспечить его будущее, надеясь, что Король Люциус действительно отдаст то, что должен, потому что если не отдаст, то спросить с него от ее имени некому.

Кстати о долгах, вечером накануне она очень удивилась, когда окружной прокурор Арчибальд Болл так и не появился у двери ее камеры. Потом Тереза лежала без сна, и ее тело радовалось отдыху, зато мысли метались в смятении. Если прокурор не собирался брать с нее плату, зачем предложил сделку? В их бизнесе ничего не делается по доброте душевной – только из хитрости. Не бывает подарков – только отсроченные долги. Значит, если Арчибальд Болл не собирался брать с нее деньги – а он, совершенно точно, на деньги даже не намекал, – оставались секс или информация.

Может быть, говорила она себе, он усыпил ее бдительность мягким приговором, а теперь даст попариться на нарах, подождет, пока ее признательность вырастет. А потом, как-нибудь летом, навестит ее в Рейфорде и стребует должок. Но окружные прокуроры так не поступают: они размахивают мягким приговором у тебя перед носом, однако не отдают, пока ты не сделаешь то, чего от тебя хотят. Ни один прокурор никогда не вынесет мягкий приговор авансом. Это абсурд.

Еще меньше смысла было в том, что кто-то заказал убийство Джо Коглина. Сколько она ни думала – а Тереза ломала голову всю ночь, – она так ничего и не поняла. С тех пор как десять лет назад Джо Коглин отошел от их дел, он стал намного полезнее для Семьи Бартоло, да и для всех остальных, чем в прежние времена. Он воплощал собой самый высокий идеал человека их бизнеса – он делал деньги для друзей. Потому у него было полно друзей.

А врагов?

Тереза слышала, что когда-то у Джо Коглина было несколько врагов, но это было лет десять назад, а потом врагов у него вдруг не стало. Полиция и все в городе знали о пуле, попавшей в горло Мазо Пескаторе, покончив разом с его мечтами, надеждами и кулинарными пристрастиями, и поговаривали, что эту пулю выпустил из пистолета лично Коглин. Но никто, кроме Терезы и ее знакомых – людей их Круга, – не знал о том, как человек десять вышли в море вместе с Джо Коглином, чтобы выбросить его за борт, и никто из них не вернулся назад, прошитый насквозь с близкого расстояния пулями сорок пятого калибра. Все они в тот горячий, в тот беспощадный денек остались плавать в водах Мексиканского залива, пошли на корм акулам.

Вот они и еще полицейский, давным-давно мертвый, были последними врагами Коглина, о которых кто-либо знал. Отойдя от серьезных дел, Джо предпочитал держаться в тени по примеру Мейера Лански, на пару с которым владел несколькими заводиками на Кубе. Он редко фотографировался, а если фотографировался, то никогда – с другими людьми из их Круга. С тех пор Джо, похоже, зарабатывал на жизнь головой, придумывая новые способы, как всем им сделать больше денег.

Задолго до того, как япошки атаковали Пёрл-Харбор и разразилась война, Джо Коглин посоветовал ключевым игрокам в алкогольном бизнесе Флориды и на Кубе создавать запасы технического спирта, чтобы затем использовать в производстве резины. Никто не понимал, что за чушь он несет, какое отношение спирт имеет к резине и, даже если имеет, они-то тут при чем? Но в тридцатые он сделал для них столько денег, что его послушались. И к тому времени, к весне сорок второго, когда япошки захватили половину каучуковых регионов мира, дядя Сэм был готов платить огромные деньги за все, из чего можно делать сапоги, покрышки, бамперы, да что там – даже асфальт, как слышала Тереза. Компании, последовавшие совету Коглина – в том числе и Король Люциус, – так наварились, что не знали, куда девать деньги. А один из немногих, кто не послушался, Филли Кармона из Майами, встретив того парня, который в свое время отсоветовал ему заниматься техническим спиртом, не удержался и всадил ему пулю в живот.

Да, у всех в их кругах есть враги, однако, то проваливаясь в сонную дремоту, то выныривая из нее, Тереза никак не могла решить, кто же враг Джо Коглина. Ведь это все равно что убить гусыню, несущую золотые яйца.

За окном автобуса по дну пересохшей канавы промелькнула змея. Черная, длинная, ростом с Терезу. Змея скользнула из канавы под куст, а Тереза провалилась в полусон, в котором эта змея поползла по полу ее комнаты в Бруклине, где она жила, когда ей было десять лет и семья их только что приехала в Америку. Тереза еще подумала, что змея там пригодится, потому что там житья не было от крыс, а змеи питаются крысами. Но потом змея исчезла из виду, и Тереза ощутила, как та ползет по постели. Она не видела змеи, но чувствовала движение, а сама не могла шелохнуться, потому что все это было во сне. Когда змея добралась до горла, чешуя оказалась жесткой и холодной. Змея сдавила Терезино горло кольцом, и ее металлические звенья впились в горло.

Тереза взмахнула рукой и вцепилась Саре Нез в ухо – вцепилась с такой силой, что запросто оторвала бы, если бы только хватило времени. Но она уже задыхалась. Сара душила ее цепью наручников, которой они были связаны. И тихо сопела, закручивая ее как ворот.

– Если ты примешь Христа, – шептала она, – если примешь Христа как Спасителя нашего, Он встретит тебя у порога. Он полюбит тебя. Прими Его и ничего не бойся.

Тереза развернулась лицом к окну, сумела упереться ногами о стенку автобуса. Она резко дернула назад головой, услышала, как сломался нос Сары, и одновременно оттолкнулась от стенки. В итоге обе они упали в проход, а хватка Сары ослабла, так что Тереза умудрилась издать хрип, похожий на крик о помощи, и ей показалось, будто один из охранников двинулся в их сторону, но перед глазами все расплылось. Все расплылось, потом поблекло и почернело.

Через две недели она все еще не могла нормально говорить – только хриплым, сдавленным шепотом. Синяки вокруг шеи лишь недавно превратились из фиолетовых в желтые. Было больно глотать, а от кашля слезы наворачивались на глаза.

Второй раз ее пытались убить металлическим подносом, украденным из лазарета. Заключенная ударила этим подносом Терезу по затылку, когда Тереза принимала душ, и удар оказался не намного слабее, чем у Тони. Ошибка большинства людей, когда они дерутся – и мужчины, и женщины, – состоит в том, что они делают паузы. Та женщина не была исключением. Как будто она сама удивилась силе удара, который сбил с ног Терезу, и звуку, с которым та рухнула на пол. Она глазела на Терезу чересчур долго, прежде чем опустилась на колени и еще раз замахнулась подносом. Если бы она была хорошей убийцей – как, например, Тереза, – она не стала бы мешкать, наклонилась бы в ту же секунду, бросила бы поднос и разбила бы ей голову о кафельный пол. Но она замешкалась, и, когда замахнулась, Тереза вскинула кулак, выставив скрюченный средний палец. И ткнула им женщине в горло. Не один, не два, а четыре раза подряд. Поднос выпал, и Тереза поднялась, опираясь на тело женщины, которая хватала ртом воздух, задыхаясь посреди душевой.

Когда появилась охрана, женщина уже посинела. Позвали врача. Первой прибежала медсестра, но к тому моменту женщина и сама уже начала делать судорожные, отчаянные вдохи. Тереза спокойно наблюдала за этой картиной из угла душевой. Потом вытерлась, натянула синюю тюремную робу. Стрельнула сигарету у одной из девчонок, пообещав в уплату научить ее приему, которым только что уложила Тельму – ей сказали, что так зовут незадачливую убийцу.

Когда охранники подошли к Терезе и спросили, что случилось, она все им рассказала.

Один из них поинтересовался:

– Вы понимаете, что могли ее убить?

– Судя по всему, – сказала она, – нужно было бить резче.

Остальные охранники ушли, и она осталась с тем, кто задал вопрос, самым молодым.

– Ты Генри, верно? – спросила она.

– Да, мэм.

– Генри, ты не можешь взять бинт из сумки медсестры? У меня кровь идет.

– Откуда вы знаете, что в сумке бинт?

– А что там еще может быть, Генри? Комиксы?

Он улыбнулся, кивнул, сходил к медсестре и принес бинт.

Этим же вечером, когда погасили свет, Генри пришел к ней в камеру. Она уже бывала в тюрьме и раньше и потому знала, что рано или поздно это произойдет. Этот хотя бы молодой, относительно симпатичный и чистый.

Потом она сказала, что ей необходимо передать на волю несколько слов.

– Угу, сейчас, как же, – отозвался Генри Эймс.

– Только несколько слов, – сказала Тереза, – ничего больше.

– Ну, не знаю.

Генри Эймс, расставшийся наконец с невинностью две минуты назад, теперь мог бы пожалеть об этом.

– Генри, – сказала Тереза, – один очень влиятельный человек пытается меня убить.

– Я смогу тебя защитить.

Она улыбнулась ему. Она гладила его по щеке правой рукой, и Генри казался себе выше, сильнее, живее, чем был когда-либо за все двадцать три года своей жизни.

Левой рукой Тереза поднесла к его уху лезвие. Оно было двустороннее, обоюдоострое – такими лезвиями Генри брился, вставляя в латунный станок, подаренный отцом на окончание школы. Во время войны, когда металлических изделий не хватало, Генри пользовался лезвиями, пока они не становились тупыми, как край ложки, но Терезино лезвие оказалось острым, и она чиркнула им по мочке его уха. Генри не успел даже ахнуть, когда она уже выхватила из кармана его рубашки носовой платок и промокнула ранку.

– Генри, – прошептала она, – ты даже себя не способен защитить.

Он так и не увидел, куда она спрятала лезвие, оно просто исчезло. Он посмотрел ей в глаза. Глаза у Терезы были большие, темные, теплые.

– Видишь ли, Генри, – сказала она нежно, – если я не сообщу кое-кому о своем затруднительном положении, я и месяца здесь не протяну. А мой сын окажется в приюте. А вот этого я допустить не могу. Понял?

Он кивнул. Тереза продолжала стирать кровь с его уха. К своему стыду и изумлению, он почувствовал, что опять ее хочет. И Генри Эймс из Окалы, штат Флорида, сын фермера, спросил у заключенной номер 4773, кому она хочет передать несколько слов.

– Поезжай в Тампу, в главный офис «Сахар Суареса» на Говард-авеню, иди к вице-президенту компании Джозефу Коглину и скажи, что мне необходимо с ним увидеться. Объясни, что речь идет о жизни и смерти. Его и моей.

– Я способен тебя защитить.

Генри и сам слышал отчаяние в своем голосе, но все равно хотел, чтобы она поверила ему.

Тереза вернула ему носовой платок. Еще немного посмотрела на него.

– Как мило, – сказала она. – Так запомни: Тампа, Говард-авеню, «Сахар Суареса». Джо Коглин.

Глава вторая

Рысак

Пятница была у Генри Эймса законным выходным, и потому в четверг вечером, как только закончилось его дежурство, он сел за руль и отправился в Тампу. За несколько часов ночной поездки у него было предостаточно времени, чтобы поразмыслить о своих грехах. Его мать и отца, которые были настолько высокоморальными, насколько вообще могут быть существа без крыльев, хватил бы удар, узнай они, что их старший сын прелюбодействовал с убийцей, находившейся под его опекой. И если другие охранники сделали вид, будто в упор не видят, что между ним и заключенной номер 4773 что-то есть, то лишь потому, что у них у самих совесть нечиста и занимаются они тем же, если не хуже, и так же нарушают закон. И как подозревал Генри Эймс, закон не только людской, но и Божий.

И все-таки…

И все-таки…

С какой радостью он прокрадывался в ее камеру после каждой смены на прошедшей неделе, и она принимала его.

Вообще-то, Генри ухаживал за Ребеккой Холиншед, дочерью врача из Лейк-Батлера, городка, где жил Генри, расположенного в двенадцати милях к западу от тюрьмы. К этим ухаживаниям его подтолкнула тетушка, которая тоже жила в Лейк-Батлере и которой ее сестра, мать Генри, поручила приглядывать за сыном. Ребекка Холиншед была хорошенькой блондинкой, с кожей такой белой, словно ее нарочно отбеливали. Она заявила Генри своим милым голоском, что человек, за которого она выйдет замуж, должен обладать амбициями, а не довольствоваться должностью охранника, стерегущего каких-то мерзких теток, у которых напрочь отсутствует моральное начало, как у мерзких шимпанзе. Ребекка Холиншед вообще часто употребляла слово «мерзкий», и всегда так тихо, словно не решалась его произнести. А еще она никогда не смотрела Генри в глаза – ни разу за все время их знакомства. Если бы кто-нибудь понаблюдал за их прогулками ранними вечерами, то наверняка пришел бы к ошибочному убеждению, что Ребекка общается не с Генри, а с дорогой, крыльцом и окрестными деревьями.

Потому Генри, желая доказать, что амбиции у него имеются, записался на вечерние курсы по уголовному праву, для чего съездил в Гейнсвилл. И в свободные вечера, вместо того чтобы пропустить кружку-другую пива с другими охранниками в закусочной «У Дикки», постирать или, прости господи, просто отдохнуть, Генри тратил по полтора часа на дорогу туда и обратно, чтобы, изнемогая от духоты в маленькой аудитории на задах университетского кампуса, слушать профессора Бликса, пьяницу, лишенного адвокатской лицензии, и пытаться запомнить, что такое «введение в заблуждение» и «ходатайство» о вызове свидетеля.

Впрочем, Генри и сам понимал, что делает это для своего же блага. Понимал и то, что Ребекка – подходящая для него партия. Из нее получится хорошая мать. Генри надеялся, что в один прекрасный день она даже, наверное, позволит себя поцеловать.

А вот заключенная номер 4773 уже целовала Генри Эймса много раз и во все места. Она рассказывала ему о своем сыне Питере, о том, что мечтает вернуться к нему через пять лет и, может быть, уедет с мальчиком на свою родину, в Италию, если только закончится эта война и Муссолини с его чернорубашечниками не будет у власти. Генри понимал, что она его использует, – он пусть простой парень, но не дурак, – однако она использовала его, чтобы обезопасить себя и ребенка, а в этом нет ничего плохого. И не требовала от него, чтобы он стал тем, кем быть не хотел, – адвокатом, – она просто попросила его о помощи, чтобы спасти свою жизнь.

Да, переспав с ней, он совершил ошибку. Наверное, самую большую ошибку в жизни. Если она раскроется, ему ее не простят. Он потеряет семью. Потеряет Ребекку. Работу. Возможно, его сразу отправят на войну, несмотря на его плоскостопие. И он погибнет в какой-нибудь разбомбленной деревне у провонявшей реки, названия которой никто не знает. Не оставит после себя ни потомства, ни памяти о себе. Жизнь пройдет зря.

Так почему же он все время улыбается?

В Тампе Джо Коглин, бизнесмен с сомнительным прошлым и длинным списком пожертвований разным приютам городка Айбор, ставшего для него новой родиной, тем утром встречал в офисе компании «Сахар Суареса» Мэтью Байела, лейтенанта военно-морской разведки.

Байел был молодой человек со светлыми волосами, подстриженными так коротко, что сквозь них просвечивала розовая кожа. На нем были безупречно отутюженные брюки защитного цвета, белая рубашка и черное пальто с рукавами в контрастную серую клетку. От него пахло крахмальной рубашкой.

– Если хотите сойти за штатского, – сказал ему Джо, – полистайте несколько каталогов «Джей-Си Пенни».

– Вы покупаете у них одежду?

Джо хотелось сказать этому болвану, что он думает о «Джей-Си Пенни» – сам он был в костюме, сшитом на заказ в Лиссабоне, – но он удержался и вместо того налил Байелу в чашку кофе, обогнул стол и поставил перед ним.

Байел принял кофе с благодарным кивком и сказал:

– Для человека вашего положения у вас на редкость скромный офис.

Джо уселся за свой стол:

– Вполне соответствует положению вице-президента сахарной компании.

– Но ведь вы владеете еще тремя крупными предприятиями, разве не так?

Джо отхлебнул кофе.

Байел улыбнулся:

– Два винокуренных завода, фосфатный концерн и еще разные доли в кое-каких компаниях вашего родного Бостона, включая банк. – Он снова окинул офис взглядом. – Потому-то и странно, что здесь вы так поскромничали.

Джо поставил кофейную чашку на стол:

– Может быть, расскажете, какое дело привело вас во мне, лейтенант?

Байел подался к нему:

– Накануне вечером в порту Тампы, в доках, избили одного парня. Вы ничего об этом не слышали?

– В порту Тампы каждый вечер кого-нибудь бьют. На то они и доки.

– Да, но этот парень был из наших.

– Кого «ваших»?

– Разведка ВМФ. По-видимому, он слишком настойчиво кое о чем спрашивал ваших парней и…

– Моих парней?

Байел на мгновение прикрыл глаза, вздохнул, открыл:

– Ладно. Парней вашего друга Диона Бартоло. Профсоюз портовых грузчиков. Это вам ни о чем не говорит?

Это точно были ребята Диона.

– Значит, из одного вашего морячка вышибли сопли. И вы хотите, чтобы я оплатил ему химчистку?

– Нет. Спасибо, он уже идет на поправку.

– О, теперь, когда вы сказали об этом, я буду спать спокойно.

– Дело в том, – продолжал лейтенант Байел, – что подобные истории происходят по всей стране: в Портленде, Бостоне, Нью-Йорке, Майами, Тампе, Новом Орлеане. Черт, в Новом Орлеане наш человек едва не погиб! Он остался без глаза.

– Ничего удивительного, – сказал Джо. – Лично я просто не стал бы связываться с тамошними докерами. Передайте вашему парню, ему еще повезло: без глаза, зато живой.

– Мы не можем внедрить в доки своего человека, – сказал Байел. – Каждый раз, когда мы отправляем кого-нибудь туда, его обнаруживают. Теперь-то мы понимаем, что доками владеете вы, вы заправляете всем в порту. Мы ничего не имеем против. Но мы охотимся там не за вами. Не за вашими.

– Кто такой я? – спросил Джо. – Кто эти «наши»? Я обычный бизнесмен.

Байел поморщился.

– Вы консильери[5] – я правильно выговариваю это слово? – Семьи Бартоло, мистер Коглин. Вы представитель криминального синдиката Флориды. Кроме того, вы с Мейером Лански контролируете торговлю на Кубе и каналы сбыта наркотиков от Южной Америки и примерно до Мэна. Неужели нам обязательно играть в эту игру: мол, вы «удалились от дел», а я полный болван?

Джо сверлил его взглядом, пока молчание не сделалось совсем уж неловким. В тот миг, когда Байел наконец не выдержал и раскрыл рот, чтобы заговорить, Джо произнес:

– За кем же вы там охотитесь?

– За саботажниками, поддерживающими нацистов и японцев, за шпионами, которые могут проникнуть к нам с моря, чтобы организовать беспорядки.

– Ну, по-моему, о японских шпионах можно не беспокоиться. Они сразу бросались бы в глаза, даже в Сан-Франциско.

– Верно.

– Я бы больше волновался о наших доморощенных фрицах, – продолжал Джо, – которые могут сойти за выходцев из ирландских или шведских семей. Вот это действительно проблема.

– Значит, подобные типы могут к вам внедриться?

– Я же только что сказал, что могут. Не стану утверждать, что это уже происходит, но вероятность имеется.

– Что ж, в таком случае дяде Сэму нужна ваша помощь.

– А что дядя Сэм предложит взамен?

– Слова благодарности от признательной нации и никаких притеснений.

– Что вы называете притеснениями, если по морде регулярно получают ваши разведчики? Да ради всего святого, притесняйте меня так каждый день.

– В данный момент ваш легальный бизнес существует благодаря государственным подрядам, мистер Коглин.

– Да, в какой-то мере.

– Мы можем несколько усложнить их получение.

– Лейтенант, через полчаса у меня встреча с одним джентльменом из военного министерства, который хочет не сократить количество наших контрактов, а увеличить их. Так что, сынок, если хочешь блефовать, нужно владеть информацией.

– Хорошо, – сказал Байел. – Скажите, чего вы хотите.

– Вам известно, чего мы хотим.

– Нет, – возразил Байел. – Не уверен.

– Мы хотим освобождения Чарли Лучано[6]. Все просто.

Типично американская физиономия Байела побагровела.

– Это не обсуждается. Везунчик Лучано будет гнить в Даннеморе до конца своих дней.

– Ясно. Он, кстати, предпочел бы, чтобы вы называли его Чарли. Везунчиком его зовут только самые близкие друзья.

– Как бы он себя ни называл, амнистия ему не светит!

– Мы не просим об амнистии, – сказал Джо. – После войны – если только ваши ребята не оплошают и мы действительно победим – пусть его депортируют из США. И ноги` его здесь больше не будет.

– На каких условиях?

– На тех условиях, – сказал Джо, – что он волен отправиться куда пожелает и зарабатывать на жизнь как пожелает.

Байел покачал головой:

– Рузвельт на это не пойдет.

– Но ведь решение не за ним.

– Когда речь идет о таком резонансном деле? Конечно за ним. Лучано заправлял самым безжалостным криминальным синдикатом в истории страны. – Байел еще немного подумал, потом выразительно помотал головой. – Попросите о чем-нибудь другом. О чем угодно.

Вот тебе и правительство. Настолько привыкли расплачиваться за все не своими деньгами, что понятия не имеют, как прийти к настоящему деловому соглашению. «Мы хотим чего-нибудь за просто так, поэтому дайте нам это сейчас же и еще поблагодарите за честь».

Джо рассматривал открытое, типично американское лицо лейтенанта. Наверняка в старших классах был квотербеком. И все девчонки хотели поносить за ним его куртку с эмблемой школы.

– Ничего другого мы не хотим, – сказал Джо.

– Значит, на этом все? – Байел казался по-настоящему огорошенным.

– Все. – Джо откинулся на спинку стула и закурил сигарету.

Байел поднялся:

– Вам не понравится то, что мы предпримем.

– Вы правительство. В число моих слабостей никогда не входило одобрение ваших поступков.

– Не говорите, что вас не предупреждали.

– Я назвал нашу цену, – произнес Джо.

Байел остановился у двери, опустил голову:

– Мистер Коглин, у нас заведено на вас досье.

– Я так и предполагал.

– Оно не такое толстое, как некоторые другие, потому что вы очень, очень хорошо маскируетесь. Никогда еще не встречал более скользкого типа. Знаете, как вас называют у нас в ведомстве?

Джо пожал плечами.

– Рысак. Потому что вы возглавляете список дольше, чем кто-либо другой. Кажется, у вас есть казино в Гаване?

Джо кивнул.

– Значит, вы понимаете, что в конце концов полоса ваших удач может закончиться.

Джо улыбнулся.

– Приму к сведению, лейтенант.

– Неужели? – произнес Байел, выходя из кабинета.

Через десять минут после ухода Байела зазвонил телефон внутренней связи.

Джо нажал на кнопку ответа:

– Слушаю, Маргарет.

Маргарет Туми, его секретарь, сообщила:

– Здесь один человек хочет вас видеть. Он говорит, что служит охранником в Рейфорде. Уверяет, что ему необходимо с вами поговорить.

Джо снял с рычага трубку.

– Скажи, чтобы убирался ко всем чертям, – проговорил он благодушно.

– Я уже намекала, – сказала Маргарет, – и так и этак.

– В таком случае скажи прямо.

– Он просил передать: «Тереза Дель Фреско просит о встрече».

– Прямо так и сказал? – переспросил Джо.

– Прямо так и сказал, – подтвердила Маргарет.

Джо немного подумал и наконец вздохнул:

– Пусть войдет. Он болван или хитрец?

– Первое, сэр. Он уже идет.

Паренек, вошедший в кабинет, выглядел так, словно только что выбрался из детского манежа. У него были светлые, почти белые волосы, на лбу торчал вихор, словно отогнувшийся зубец короны. Кожа гладкая, словно он впервые натянул ее на себя только сегодня. Глаза зеленые и ясные, как у ребенка, а зубы такие же белые, как и волосы.

И этот младенец работает тюремным охранником? В женской тюрьме?

Тереза Дель Фреско наверняка с ним играет, как городская кошка с глупой деревенской мышью.

Джо пожал парню руку и жестом предложил стул. Тот сел, поддернув брюки на коленях.

Мальчик подтвердил, что действительно работает в Рейфорде охранником в женском подразделении тюрьмы штата и что заключенная под номером 4773 – или, как ее зовут на воле, Тереза Дель Фреско – попросила его съездить к мистеру Коглину, потому что его жизнь – и ее жизнь – в опасности.

– Твоя жизнь? – уточнил Джо.

Парнишка удивился:

– Нет же, сэр, ваша.

Джо засмеялся.

– Сэр? – окликнул его парень.

Джо засмеялся еще громче. Подобная мысль показалась тем смешнее, чем дольше он над ней размышлял.

– Вот, значит, в чем ее игра, – проговорил он, отсмеявшись.

– Ее игра, сэр? Не понимаю.

Джо утер глаза тыльной стороной ладони.

– О господи. Ладно, значит, миссис Дель Фреско считает, что мне грозит серьезная опасность?

– Ей тоже.

– Хорошо, что она хотя бы не пытается казаться бескорыстной.

– Я ничего не понимаю, мистер Коглин, и не боюсь сказать об этом вслух. Миссис Дель Фреско просила меня проделать этот неблизкий путь, чтобы предостеречь вас. Ваша жизнь в опасности, так же как и ее, а вы ведете себя так, будто я приехал вас разыгрывать. Сэр, это вовсе не смешно, заявляю вам как на духу.

Джо поглядел на парня через стол:

– У тебя все?

Парень переложил шляпу с одного колена на другое и нервно дернул себя за мочку правого уха.

– Честно говоря, не знаю, сэр.

Джо обошел вокруг стола и остановился перед парнем, предложил ему сигарету. Тот взял – рука у него немного дрожала, – Джо поднес ему зажигалку, затем прикурил сам. Поставил на стол рядом с собой пепельницу, хорошенько затянулся и потом снова заговорил с Генри Эймсом:

– Сынок, я не сомневаюсь, что миссис Дель Фреско, желая свести с тобой дружбу, одарила тебя всевозможными ласками. И я…

– Сэр, я не допущу, чтобы вы подозревали меня или миссис Дель Фреско в непристойном поведении.

– Да ладно тебе, – добродушно посоветовал Джо, потрепав мальчишку по плечу. – Так на чем я остановился? Ах да. Не сомневаюсь, что секс с миссис Дель Фреско на данный момент самое яркое событие в твоей жизни и, если судить исключительно по внешности, так и останется самым ярким до конца твоих дней.

Парень побледнел, хотя казалось, что быть бледнее просто невозможно. Он смотрел на Джо, потрясенный.

– Ты вот о чем подумай: чем стараться и помогать миссис Дель Фреско выбраться из тюрьмы, тебе бы лучше сделать все возможное, чтобы она осталась там подольше и привечала бы тебя по ночам, пока ей не надоест. – Он улыбнулся и снова потрепал парня по плечу, прошел вокруг стола к своему месту. – А теперь возвращайся домой, сынок. Ступай.

Джо уселся и нацелил на мальчишку палец.

Генри Эймс несколько раз мигнул и поднялся. По пути к двери он теребил подкладку своей шляпы, а у двери, остановившись, стал мять поля.

– Ее дважды пытались убить. Первый раз еще в автобусе, потом в душевой. Мой дядя всю жизнь проработал в Рейфорде. Он говорит, если они попытаются хотя бы раз, то обязательно доведут дело до конца. А значит… – Он поглядел на дверную ручку, потом на пол, на челюсти у него играли желваки. – Значит, ее убьют. Она сказала, что знает: они ее убьют. А потом убьют вас.

– Кто «они», сынок? – Джо стряхнул пепел в пепельницу.

– Это знает только она.

Мальчишка смотрел на Джо через весь кабинет. А этот Генри тверже, чем показалось Джо с первого взгляда.

– Она попросила меня назвать вам одно имя.

– Имя того, кто собирается меня убить? Или того, кто его нанял?

– Этого я не знаю, сэр. Она просто велела назвать вам имя.

Джо смял окурок. Он видел, что мальчишка хочет уйти, теперь, когда подцепил Джо на крючок, пусть и самый маленький. Была в Генри какая-то непокорность, какой, скорее всего, никогда в нем не видели друзья и родные. Этого парня можно гонять в хвост и гриву, но вот загонять его в угол – большая ошибка.

– Ну так что же? – поторопил Джо.

– Вы ей поможете? Если я назову имя?

Джо покачал головой:

– Я этого не сказал. Твоя подружка начинала с того, что мухлевала в карты, затем стала аферисткой, чертовски ловкой воровкой, а потом убийцей по найму. У нее нет друзей, потому что они боятся, что в какой-то момент она облапошит их, ограбит или убьет. Или сделает все сразу. Так что, сынок, прости, но можешь убираться ко всем чертям вместе со своим именем, меня это не колышет. Но если сам хочешь сказать мне, тогда…

Парень кивнул и вышел за дверь.

Джо не поверил своим глазам. Ишь какой смелый!

Он поднял телефонную трубку и позвонил вниз Ричи Кавелли, сидевшему у задней двери, через которую в здание доставляли все самые важные грузы. Попросил его подойти к парадному входу и задержать белобрысого парня, когда тот будет уходить.

Джо снял со спинки стула пиджак, надел и вышел из кабинета.

Однако Генри Эймс ждал его в приемной, все еще сжимая в руках шляпу.

– Вы согласны ее навестить?

Джо оглядел приемную: Маргарет щелкает по своей «Короне» и щурится от дыма зажатой в зубах сигареты; представитель оптового торговца зерном из Неаполя; подхалим из военного министерства. Джо дружелюбно кивнул всем – читайте дальше свои журналы, не на что здесь глазеть – и посмотрел парню в глаза.

– Конечно, сынок, – сказал он. Просто для того, чтобы тот ушел из конторы.

Парень кивнул, снова затеребил поля шляпы. Поднял глаза на Джо:

– Джил Валентайн.

Джо продолжал слегка улыбаться, хотя ледяная рука сжала разом и сердце, и мошонку.

– Значит, это имя она тебе назвала?

– Джил Валентайн, – повторил парень и надел шляпу. – Удачного дня, сэр.

– И тебе, сынок.

– Надеюсь на скорую встречу, сэр.

Джо ничего не ответил, парень прикоснулся к шляпе, прощаясь с Маргарет, и ушел.

– Маргарет, – сказал Джо, – позвони Ричи. Скажи, я отменяю свой последний приказ, пусть занимается своими делами. Он сейчас на телефоне у парадного входа.

– Слушаю, мистер Коглин.

Джо улыбнулся подхалиму из военного министерства:

– Вы Дэвид?

Тот поднялся:

– Да, мистер Коглин.

– Проходите, – сказал Джо. – Насколько я понимаю, дяде Сэму нужен спирт, и побольше.

Все время, пока у него сидел посетитель из военного министерства, а потом тот другой, из «Оптовых поставок Вайли», Джо не мог отделаться от мысли о Джиле Валентайне. Джил Валентайн был у них примером для подражания. Он поднялся, как почти все остальные, в славные времена сухого закона как чертовски удачливый мастер перегонки и бутлегер. Но его главным талантом был музыкальный слух. Джил мог сидеть на эстрадном представлении в последнем ряду и безошибочно сказать, кто из двадцати певичек-танцовщиц на сцене станет настоящей звездой. Он мотался по ночным клубам и дансингам всей страны: Сент-Луис, Сент-Пол, Сисеро, Чикаго и дальше в глубинку, Хелена, Гринвуд и Мемфис, и снова в сверкающий огнями Нью-Йорк и блистательный Майами, – и он возвращался, представляя публике очередного великого артиста и его пластинки. К тому времени, когда сухой закон был отменен, Джил оказался одним из немногих, как и Джо, кто подготовился к плавному переходу в самый что ни на есть легальный бизнес.

Джил Валентайн тогда перебазировался на запад. По прибытии в Лос-Анджелес он уплатил положенную мзду Микки Коэну и Джеку Дранге, хотя больше почти не занимался ничем незаконным. Он основал студию звукозаписи «Стрела купидона» и принялся выпускать казавшуюся бесконечной вереницу шлягеров. Он продолжал выплачивать долю людям из Канзас-сити, которые помогали ему на начальном этапе, отфутболивая представителей всех других семей и контролируя клубы, где находил своих звезд. Весной тридцать девятого он организовал гастроли, в которых участвовали сразу сестры Харт с оркестром Джонни Старка, негритянские певцы Элмор Ричардс и Тутс Макгикс и два самых главных шансонье, от пения которых таяло сердце: Вик Бойер и Фрэнки Блейк. Во всех городах, где они побывали, приходилось давать по два дополнительных концерта. То был величайший гастрольный тур в истории Северной Америки, и все парни из Канзас-сити и все остальные по всей стране, кто вложил в это дело – не важно, много или мало, – все получили свою долю.

Джил Валентайн был как монетный двор США, только с вращающейся дверью вместо бронированного сейфа – он делал для своих друзей деньги со скоростью машины. Друзьям оставалось брать их и тратить. У Джила не было врагов. Он вел тихую жизнь в Холмбай-Хиллз со своей женой Мейзи, двумя дочерями и сыном, который участвовал в соревнованиях по бегу от школы Беверли-Хиллз. У Джила не было любовниц, не было вредных привычек, не было врагов.

Летом сорокового года кто-то умыкнул Джила Валентайна с парковки на западе Лос-Анджелеса. Полгода люди Коэна, люди Дранги и гангстеры со всей страны обшаривали Лос-Анджелес в поисках всеобщего золотого мальчика. Ломали руки, выбивали зубы, вышибали коленные чашечки, но никто ничего не узнал.

И однажды, когда почти все поверили пришедшему неизвестно откуда слуху, что Джила Валентайна видели попивающим пивко в Пуэрто-Нуэво, мексиканской рыбацкой деревне к югу от Тихуаны, его сын, забежав утром домой, обнаружил отца в холщовых мешках, расставленных по всему заднему двору их дома в Холмбай-Хиллз. Были отдельные мешки для руки, для кисти. В большом мешке лежала грудная клетка, в мешке поменьше – голова. Всего было тринадцать мешков.

Никто – ни боссы из Канзас-сити, ни боссы из Лос-Анджелеса, ни сотни людей, искавших Джила, ни его коллеги по законным и незаконным предприятиям – не понимал, за что его убили.

Через три года лишь немногие вспоминали его имя. Произнести его вслух означало признать, что существуют некие вещи, неподвластные самым могущественным синдикатам. Потому что смысл убийства Джила Валентайна сделался ясен лишь с течением времени, и он был прост: убить можно любого. В любой момент. По любой причине.

Представитель «Оптовых поставок Вайли» ушел, а Джо все сидел в кабинете, глядя в окно на свои многочисленные цеха и склады на территории порта. Затем поднял телефонную трубку и велел Маргарет поискать такое окно в его расписании на следующей неделе, чтобы он успел съездить в Рейфорд.

Глава третья

Отец и сын

Сын Джо Коглина, Томас, в свои почти десять лет не умел врать. Эту досадную черту характера он унаследовал явно не от отца. Джо родился в семье, где ветви многовекового фамильного древа давно согнулись под тяжестью менестрелей, трактирщиков, писателей, революционеров, магистратов и полицейских – среди которых все сплошь лжецы, – а его сын сейчас поставил их обоих в неловкое положение, когда мисс Нарциса спросила у Томаса, нравится ли ему ее прическа, а он ответил, что она похожа на парик.

Мисс Нарциса Рузен была экономкой в их доме в Айборе. Она наполняла продуктами холодильник, дважды в неделю отправляла в стирку постельное белье, готовила еду и присматривала за Томасом, когда Джо уезжал по делам, что случалось довольно часто. Ей было лет пятьдесят, и она красила волосы раз в пару месяцев. Это делают многие женщины в ее возрасте, но большинство все же делает на возраст поправку. А мисс Нарциса, которая ходила краситься в салон красоты «Континенталь», каждый раз выбирала цвет мокрого асфальта в безлунную ночь. Отчего меловая белизна ее лица еще сильнее бросалась в глаза.

– Но похоже ведь на парик, – сказал Томас, когда они ехали в церковь Святого Сердца в центре Тампы на воскресную мессу.

– Все равно не нужно было ей так говорить.

– Она сама спросила.

– Мог бы сказать ей то, что она хотела услышать.

– Но это ведь ложь.

– Ну, – протянул Джо, стараясь скрыть досаду в голосе, – это была бы легкая ложь. Большая разница.

– В чем разница?

– Легкая ложь маленькая и безобидная. Настоящая ложь большая и причиняет боль.

Томас смотрел на отца, щуря глаза.

Джо и сам не понял своего объяснения. Он попытался еще раз.

– Если ты сделаешь что-нибудь нехорошее и я, или кто-нибудь из монахинь и священников, или мисс Нарциса спросят, кто это сделал, ты должен признаться, потому что иначе ты солжешь, а это плохо.

– Это грех.

– Это грех, – согласился Джо, уже чувствуя себя так, словно его девятилетний сын водит его за нос. – Но если ты скажешь женщине, что ей идет платье, даже если на самом деле ты так не думаешь, или скажешь другу… – Джо пощелкал пальцами. – Как зовут твоего приятеля в таких больших очках?

– Мэтью?

– Точно, Мэтью Риджер. Так вот, если ты скажешь Мэтью, что он здорово играет бейсбол, ему же будет приятно, правда?

– Но я такого ему не скажу. Он подавать не умеет. И ловить. Его мячи летят у меня над головой выше футов на шесть.

– Ну а если он спросит, сможет ли он когда-нибудь научиться?

– Я отвечу, что сомневаюсь.

Джо поглядел на сына, изумляясь тому, что у них одна кровь.

– Ты весь в мать.

– Ты в последнее время постоянно это повторяешь.

– Правда? Ну, значит, так и есть.

Томас был темноволосый, как мать, но тонкие черты лица унаследовал от отца: нос и губы, четко очерченный подбородок и скулы. От матери ему достались темные глаза и, к сожалению, ее близорукость – очки он носил с шести лет. Он был довольно спокойным ребенком, но за этим спокойствием скрывались страстность и любовь к драматическим эффектам, что Джо тоже приписывал наследию матери. Кроме этого, за спокойствием скрывались хорошее чувство юмора и склонность к абсурду, которой в его возрасте отличался и сам Джо.

Джо свернул на Твиггс – движение замедлилось, все ползли бампер к бамперу, – и показался шпиль Святого Сердца. Церковь была уже в трех кварталах, ближняя парковка забита машинами, соседние улицы тоже. Да, по воскресеньям, чтобы найти место, нужно приезжать за полчаса до начала. И даже тогда близко уже не подъедешь. Джо посмотрел на часы: до мессы оставалось сорок пять минут.

Весной сорок третьего на воскресную мессу ходили все. Церковь вмещала восемьсот человек, и на всех скамьях сидели плотно, как селедки в бочке. Одни матери молились за сыновей, оказавшихся за океаном. Другие – за души тех, кого привезли в гробах. Молились жены и невесты. Призывники молились об отсрочке или тайно просили, чтобы их очередь никогда не подошла. Отцы молились, чтобы сыновья вернулись домой или, если уж дойдет до боя, чтобы мальчик вел там себя достойно, – Господи, что бы ни случилось, сделай так, чтобы он не струсил. Люди всех сословий становились на колени и молили Бога, чтобы война осталась где-то там, далеко, и никогда не вошла в их дом. Некоторые, предчувствуя беду, просили Господа обратить на них внимание, увидеть их – членов Его команды, добродетельных и страждущих.

Джо вытягивал шею, пытаясь понять, сколько машин коптит выхлопными трубами между ним и ближайшим въездом на парковку. От стоянки на Морган-стрит его отделяло еще добрых два десятка авто. Впереди вспыхнули стоп-сигналы, и он в очередной раз резко затормозил. Только что подъехавшие шеф полиции с женой прошли мимо по тротуару, болтая с Рэнсом Такстоном, президентом Первого национального банка. Сразу за ними шел с женой Труди Хейли Грэмерси, владелец общеамериканской сети продовольственных магазинов.

– Смотри, – сказал Томас, – вон дядя Ди, – и замахал рукой.

– Он нас не видит, – сказал Джо.

Дион Бартоло, глава криминального клана, носившего его имя, показался впереди со стоянки, где при въезде торчала табличка: «Мест нет». По бокам от него шли двое всегда сопровождавших его телохранителей, Майк Обри и Джефф-Финн. Дион был крупный мужчина, до недавнего времени толстый, но в последние месяцы одежда на нем болталась мешком, а щеки обвисли. В кругах соучастников и партнеров поговаривали, что он болен. Джо, знакомый с ним лучше многих, знал, что причина не в этом. Просто остальным не следовало знать правду.

Дион застегнул пиджак и жестом велел телохранителям сделать то же самое, – шагая к церкви, эти трое олицетворяли грубую силу. Джо был знаком с силой подобного рода, когда-то его тоже охраняли день и ночь. И он не скучал по тем временам. Нисколечко. Об абсолютной власти никогда не рассказывают одного: она не абсолютна. Как только ты обретаешь ее, кто-нибудь тут же встает в очередь, чтобы ее отнять. Принцы могут почивать спокойно, но не короли. Ухо постоянно прислушивается к скрипу половиц и пению дверных петель.

Джо сосчитал машины впереди: десять, может, девять.

Все знаменитости, сидевшие в церкви на передних скамьях, сейчас стояли на улице или толпились на крыльце. Симпатичный молодой мэр Джонатан Белгрейв и его красивая, еще более молодая жена Ванесса обменивались любезностями с Элисон Пикотт и Деборой Миншью, молодыми женами мужей, которые служили сейчас за океаном. Злые языки поговаривали, что если мужья Элисон и Деборы не вернутся, те перенесут удар судьбы легче многих: обе из семей основателей Тампы, в честь которых названы ее улицы и больницы. Женившись на них, оба мужа поднялись по социальной лестнице.

Томас перевернул страницу исторического романа – этот ребенок читал постоянно – и сказал:

– Я же говорил, что мы опоздаем.

– Мы не опоздали, – сказал Джо. – Мы даже рано приехали. Просто остальные приехали совсем уж рано.

Сын насмешливо поднял бровь.

Джо наблюдал, как светофор на следующем перекрестке переключается с красного на зеленый. Ни одна машина перед ними не сдвинулась с места, и, пока они ждали, светофор снова переключился на желтый и снова на красный. Чтобы отвлечься, Джо включил радио, ожидая услышать сводки с полей, которые передавали постоянно, как будто других новостей не осталось, как будто людям больше не нужно знать прогноз погоды и биржевые котировки. Однако услышал неприятно удивившее его сдержанное сообщение о массовых ночных арестах наркоторговцев на окраинах Айбора.

– В негритянском квартале южнее Одиннадцатой авеню, – вещал репортер, тоном давая понять, что говорит о районе, куда забредают только совершенно бесстрашные личности или полные идиоты, – полиция, по предварительным подсчетам, конфисковала четырнадцать фунтов наркотических веществ. Завязалась перестрелка с гангстерами, среди которых все были итальянцами и неграми. Капитан Эдисон Миллер из полицейского отделения Тампы заявил, что его подчиненные изучают личности арестованных итальянцев, чтобы установить, не являются ли они саботажниками, присланными самим Муссолини. Четверо подозреваемых были убиты в ходе перестрелки, еще один, Уолтер Граймс, сам застрелился во время ареста. Капитан Миллер также заявил, что полиция, прежде чем провести вчерашний рейд, несколько месяцев следила за складом наркотиков…

Джо выключил радио, чтобы не слушать больше эту ложь. Уолли Граймс такой же самоубийца, как он сам, все будто бы саботажники Муссолини родились здесь, и «склада наркотиков» никакого не было. Была нарколаборатория, которая открылась только в прошлую пятницу, так что следить за ней не то что месяцы, а даже неделю никто не мог.

Но хуже всей лжи были значительные людские потери, включая отличного варщика и нескольких великолепных уличных солдат, и это в те времена, когда так трудно найти храбрых и здоровых мужчин.

– А я черномазый? – спросил Томас.

Джо от неожиданности дернул головой.

– Что?

Томас указал подбородком на радиоприемник:

– Я черномазый?

– Кто тебя так назвал?

– Марта Комсток. Некоторые ребята обзывали меня итальяшкой, но Марта сказала: «Нет, он черномазый».

– Это такая маленькая уродина с тремя подбородками, которая болтает без умолку?

На лице Томаса на мгновенье промелькнула улыбка.

– Да, это она.

– И она так тебя обозвала?

– Мне на это наплевать.

– Я знаю, что тебе не наплевать. Вопрос, до какой степени.

– В смысле, до какой степени я черномазый?

– Послушай, – сказал Джо, – разве я когда-нибудь произносил это слово?

– Нет.

– И знаешь почему?

– Не знаю.

– Потому что лично у меня с этим нет никаких проблем, а вот твоя мама ненавидела это слово.

– Ну хорошо, в таком случае насколько я цветной?

Джо пожал плечами:

– Я знаю, что некоторые ее предки были рабами. Значит, она ведет свою родословную из Африки, потом к негритянской крови добавилась испанская, может, один-два белых на лесозаготовках. – Отец Томаса нажал на тормоз, когда машина впереди дернулась, остановившись. Он на мгновенье откинул голову на подголовник сиденья. – Я очень любил как раз то, что в лице твоей матери отражался весь наш мир. Иногда я смотрел на нее и видел испанскую графиню, гуляющую по своим виноградникам. А иногда передо мной представала темнокожая дикарка, несущая воду с реки. Я представлял себе, как твои предки пересекают пустыни и океаны, как ходят по улицам Старого Света в костюмах с пышными рукавами, с мечами в ножнах. – Машина перед ними двинулась, отец Томаса снял ногу с тормоза, включил первую передачу, выпрямился на сиденье. Вздохнул так тихо, что и сам, как показалось Томасу, не услышал своего вздоха. – У твоей матери было изумительно красивое лицо.

– И ты видел в нем все это?

– Не каждый день. В основном я видел просто твою мать. – Он поглядел на сына. – Но после пары стаканчиков трудно утверждать наверняка.

Томас хихикнул, и Джо крепко потрепал его по плечу.

– А кто-нибудь называл маму черномазой?

В глазах его отца появился холодок, стальная серость, способная остудить даже кипящую воду.

– Только не при мне.

– Но ты знал, что люди так думают?

Лицо его отца снова сделалось мягким, благодушным.

– Сынок, не заботься о том, что думают посторонние.

– Папа, – сказал Томас, – а тебя волнует, что думает хоть кто-нибудь?

– Волнует, что думаешь ты, – ответил Джо. – И твоя мама.

– Она умерла.

– Да, но мне хочется думать, что она видит нас. – Отец Томаса опустил стекло и закурил сигарету. Он держал ее в левой руке, высунув руку на улицу. – Меня волнует, что думает твой дядя Дион.

– Хотя он и не твой брат.

– В некотором смысле он мне даже больше брат, чем мои родные братья. – Отец Томаса затянулся сигаретой, а потом снова свесил руку за окно. – Меня волновало, что думает мой отец, хотя для него это было бы новостью. Пожалуй, на этом список окончен. – Он грустно улыбнулся сыну. – Для большинства людей в моем сердце нет места. Я ничего не имею против них, но и для них у меня ничего нет.

– Даже для тех, кто сейчас на войне?

– Я незнаком с этими людьми. – Отец Томаса уставился в окно. – Честно говоря, мне плевать, выживут они или умрут.

Томас подумал обо всех погибших в Европе, в России, на Тихом океане. Иногда ему снилось, что тысячи их, окровавленных и искалеченных, устилают темные поля или каменные площади, руки и ноги вывернуты под неестественными углами, рты застыли в беззвучном крике. Ему хотелось схватить винтовку и сражаться за них, спасти хотя бы кого-то одного.

Его же отец, напротив, видел в войне, как и в большинстве других вещей, возможность нажить еще денег.

– Значит, это не должно меня волновать? – спросил Томас в итоге.

– Нисколько, – ответил отец. – Пусть хоть горшком называют и все такое.

– Ладно, я попробую.

– Молодчина.

Отец поглядел на него и ободряюще улыбнулся, как будто улыбкой можно все исправить, и они наконец-то въехали на парковку.

Они увидели Рико Диджакомо, который как раз выходил со стоянки. Рико был телохранителем Джо, пока тот не понял (лет шесть назад), что больше не нуждается в телохранителе и, даже если бы нуждался, Рико слишком умен и талантлив, чтобы прозябать на такой должности. Рико постучал костяшками пальцев по капоту их машины, улыбнулся Джо своей знаменитой улыбкой – такой улыбкой можно осветить ночью футбольное поле, и света хватит, чтобы сыграть финал. Вместе с Рико шли его мать Оливия и брат Фредди. Мать выглядела так, словно явилась из фильма с Борисом Карлоффом: зловещее видение, облаченное во все черное, которое парит над болотами, пока все спят.

Когда семейство Диджакомо удалилось, Томас спросил:

– А вдруг мест больше нет?

– Перед нами всего одна машина, – сказал Джо.

– Но вдруг она и займет последнее место?

– И как мне поможет, если я буду об этом думать?

– Просто мне кажется, ты должен учитывать такую вероятность.

Джо с изумлением уставился на сына:

– Ты уверен, что мы с тобой родня?

– Тебе виднее, – сказал Томас и сосредоточился на своей книжке.

Глава четвертая

Одиночество

В церкви Джо с Томасом сидели в последнем ряду, не только потому, что пришли, когда впереди скамьи были заняты, но еще и потому, что Джо всегда предпочитал держаться у дальней стены.

Кроме Диона (передняя скамья слева) и Рико Диджакомо (пятая скамья справа), Джо заметил еще немало знакомых – не раз отнимавших жизнь у людей – и подумал, чту должен был бы чувствовать Иисус, если бы в самом деле смотрел на них и читал их мысли.

«Погодите-ка, – подумал бы Иисус, – вы забыли про самое главное».

На амвоне отец Раттл говорил про ад. Он выложил все, что знал, про пламень, про чертей с вилами, про птиц, терзающих печень, после чего перенесся в неожиданную для Джо область.

– Но что же хуже всех этих казней? В Книге Бытия сказано, что Господь посмотрел на Адама и сказал: «Нехорошо человеку быть одному». И создал Господь Еву. Да, конечно, Ева внесла в рай смятение и предательство и обрекла всех нас на страдания и расплату за Первородный Грех. Все это так, и Господь должен был знать, что произойдет, потому что Он знает все. Однако же Он все равно создал ее для Адама. Зачем? Спросите самих себя: зачем?

Джо оглядел церковь, пытаясь отыскать хоть кого-нибудь, кроме Томаса, кто бы искренне задумался над его вопросом. У большинства прихожан вид был такой, будто они мысленно составляли список покупок или прикидывали, что приготовить на ужин.

– Он создал Еву, – сказал отец Раттл, – потому что Ему было невыносимо видеть Адама одиноким. Одиночество – вот самое страшное адское наказание. – Он рубанул по кафедре ребром ладони, и паства оживилась. – Ад – это отсутствие Бога. – Ребро его ладони снова ударило по резному дереву. – Это отсутствие света. Это отсутствие любви. – Он вытянул шею, оглядывая восемьсот душ, собравшихся перед ним. – Понимаете?

Они были не баптисты, им не полагалось отвечать. Однако над толпой прокатился рокот.

– Верьте в Господа, – сказал священник. – Почитайте Его, кайтесь в своих грехах, – сказал он, – и Он встретит вас на Небесах… – А что, если не покаетесь? – Он снова оглядел паству. – Тогда Он отвернется от вас.

Джо понял, что всех держит голос священника. Обычно он звучал сухо и благодушно, но в этой утренней проповеди голос был другой, сам святой отец был другой. Он говорил с такой страстью и горечью, словно предмет проповеди – ад как бесконечная, непроницаемая для света бездна – был слишком страшен для стареющего священника.

– Всем встать.

Джо с Томасом встали вместе с остальными. Джо никогда не испытывал трудностей с покаянием. Он каялся, насколько это возможно для человека с его грехами, жертвовал десятки тысяч долларов на больницы, школы, приюты, строительство дорог и канализации, и не только в Бостоне, где он вырос и где ему принадлежали несколько компаний, или в Айборе, где прожил почти всю взрослую жизнь, но и на Кубе, где проводил немало времени в западной части острова на табачных плантациях.

Он в самом деле поверил на несколько минут словам старого священника. Одной из самых больших тайн Джо был именно страх одиночества. Он не боялся остаться один – это он даже любил, – но это было одиночество, которое он создал сам, и его можно было развеять щелчком пальцев. Это одиночество он заполнял работой, филантропией, родительскими заботами. Он держал его под контролем.

В детстве он не умел держать его под контролем. Одиночество ему навязали, причем, по иронии судьбы, люди, считавшие, что так и должно быть, что ребенок должен расти в одиночестве, спали в соседней комнате.

Он посмотрел на сына и погладил его по голове. Томас взглянул на него вопросительно, немного испуганно, а потом улыбнулся. Потом повернулся к алтарю.

«Ты будешь очень во мне сомневаться, когда подрастешь, – думал Джо, опустив руку на плечо сына и задержав ее там, – но ты никогда не будешь нелюбимым, нежеланным и одиноким».

Глава пятая

Разговоры

После мессы никто сразу не расходился, и потом еще столько же толпились у церкви.

Выйдя на ясный утренний свет, мэр Белгрейв с женой остановились на церковном крыльце, и все тут же их окружили. Дион приветствовал Джо кивком, и тот кивнул в ответ. Потом Джо с Томасом пробрались через толпу, завернули за угол церкви и пошли к задним воротам. Там находилась приходская школа с огороженным школьным двором, где «парни» собирались каждое воскресенье, чтобы поговорить о делах. К первому двору примыкал еще один, поменьше, предназначенный для младшеклассников, где собирались мамы с детьми.

Джо остановился в первом дворе у выхода, а Томас пошел дальше, к детям. Джо охватило ощущение беспомощности и даже горечь, когда он смотрел, как уходит сын. Жизнь, конечно, череда потерь, – Джо это знал. Но в последнее время чувствовал острее, чем раньше. До университета его сыну оставалось еще восемь лет, но каждый раз, когда Томас куда-нибудь уходил – все равно куда, – Джо казалось, что тот уходит из его жизни.

Раньше Джо боялся, что мальчик, который рос без матери, вырастет чересчур жестким, чересчур грубым. Томаса окружали одни мужчины – даже мисс Нарциса, резкая, с ее суровым лицом, с ледяным презрением к сантиментам, была, как не раз замечал Дион, больше мужчина, чем многие из них. К тому же образ жизни у них был полувоенный и все мужчины ходили с оружием – а Томас же не слепой, чтобы за столько лет этого не заметить, как и порой исчезновения некоторых. Куда они подевались, Томас знать не мог, потому что никто о них больше не вспоминал. И Джо, наблюдая за сыном, изумлялся тому, что мальчик, в жизни которого нет нежности, растет спокойным и добрым. Если он находил на веранде перегревшуюся на солнце ящерицу (а летом они часто там попадаются, уже оцепеневшие), он подцеплял ее на спичечный коробок и нес в сад, опуская на сырую землю в густой тени листьев. Когда он был помладше, то постоянно сходился с мальчиками, которых обижали дома или в школе. Он не был особенно спортивным, – вероятно, спорт его не интересовал. Оценки у него были так себе, но при этом многие учителя отмечали, что он развит не по возрасту. Ему нравилось рисовать красками. Карандашом тоже. Красками он обычно рисовал городские пейзажи, где здания почему-то всегда выходили косо, будто стояли на осыпающейся земле. Карандашом он рисовал портреты матери. Дома была всего одна ее фотография, причем половина лица скрывалась в тени, однако на его рисунках она получалась необыкновенно похожей, особенно если учесть, что рисовал девятилетний художник, которому едва исполнилось два года, когда она умерла.

Джо как-то раз спросил его об этом.

– Как ты по одной фотографии смог угадать, какой она была? Ты ее помнишь?

– Нет, – ответил мальчик.

И в его голосе не было горечи утраты. С тем же успехом Джо мог спросить его о чем угодно из того периода жизни. Помнишь свою кроватку? Своего плюшевого мишку? Собаку, которая была у нас на Кубе и гонялась за табачным грузовиком? Нет.

– Как же ты так точно рисуешь ее лицо?

– Это все ты.

– Я?

Томас кивнул:

– Ты часто сравниваешь всех с ней. Говоришь: «У твоей матери были волосы такого же цвета, только гуще» – или: «У твоей мамы были такие же родинки, только вдоль ключицы».

Джо удивился:

– Я действительно так говорю?

Томас снова кивнул:

– По-моему, ты не замечал, что все время говорил о ней.

– Говорил?

Сын смотрел на него:

– Теперь не говоришь. Уже не так часто.

Джо знал причину, о которой не догадывался сын, и он мысленно попросил у Грасиэлы прощения. Да, милая, твой образ – даже твой – потускнел.

Дион велел телохранителям отойти в сторонку, затем они с Джо обменялись рукопожатиями и остались стоять в тени церкви, дожидаясь братьев Диджакомо.

Дион с Джо дружили с детства, с тех пор когда мальчишками бегали по улицам Южного Бостона. Они оба были хулиганами, затем мелкими преступниками, затем гангстерами. Дион когда-то работал на Джо. Теперь Джо работал на Диона. В некотором смысле. Подробности можно опустить. Джо больше не был боссом, а Дион был. Однако Джо оставался активным членом Комиссии. У босса больше власти, чем у любого из членов Комиссии, однако Комиссия была сильнее любого босса. Иногда это все усложняло.

Рико и Фредди не заставили себя ждать, хотя Рико, всеобщий любимец, так и лучившийся обаянием, то и дело останавливался, чтобы пожать кому-нибудь руку. Фредди, наоборот, выглядел, как и всегда, угрюмым и озадаченным. Он был старшим из двоих братьев, но генетический джекпот достался младшему. Рико получил от семьи в наследство красоту, обаяние и хорошие мозги. Фредди – обиду на весь мир, который ему всегда был что-то должен. Все признавали, что Фредди хорошо делает свою работу – хотя, что неудивительно, и вполовину не так хорошо, как его брат, – но, учитывая склонность к чрезмерной жестокости и кое-какие детали, касавшиеся его сексуальных аппетитов, считали, что, если бы не Рико, Фредди до сих пор был бы простым исполнителем.

Все пожали друг другу руки, а Рико еще хлопнул Джо по плечу и ущипнул Диона за щеку, и они заговорили о делах.

Для начала предстояло решить, чем помочь семье Шела Голда, теперь, когда у Шела случилась какая-то болезнь мышц, приковавшая его к инвалидному креслу. Шел был евреем, а следовательно, не входил в Семью, но за долгие годы они вместе сделали немало денег, да и весельчак он раньше был каких поискать. Поначалу, когда он вдруг затеял падать на ровном месте и одно веко перестало подниматься, все думали, что он просто валяет дурака. Но теперь он сидел в инвалидной коляске, едва выговаривал слова и все время дергался. Ему было всего-то сорок пять, трое детей от жены Эстер, еще трое разбросаны по разным мрачным районам города. Сговорились на том, чтобы послать Эстер пятьсот баксов и корзину с фруктами.

Вторым вопросом была поддержка на Комиссии продвижения Пола Батталии, который занимался вывозом мусора и за полгода удвоил прибыль в районе, получив его от Сальви Лапретто, подтвердив таким образом мнение большинства, что Сальви, который умер за полгода до того после трех инсультов, хвативших его за одну неделю, был самым ленивым гангстером со времен Ральфа Капоне.

Рико Диджакомо сомневался, не слишком ли Пол молод для такого повышения. Шесть лет назад Джо подбадривал Рико (тогда еще сущего сосунка, прости господи, – ему было лет девятнадцать), убеждая мыслить шире. И теперь Рико владел несколькими букмекерскими конторами, двумя борделями и транспортной компанией, занимавшейся перевозкой фосфатов. Кроме того, – и это было самое прибыльное его дело – он получал свою долю едва ли не с каждого, кто работал в доках. И всего этого он добился, почти как и Джо, умудрившись не нажить толпы врагов. Это было настоящее чудо в их бизнесе, почище, чем превратить воду в вино или заставить расступиться и так отступившее из-за отлива море. Дион заметил, что Пол на год старше, чем был сам Рико, когда его приняли в Семью, и они оба поглядели на Джо. Джо, ирландец, никогда не сможет стать главой Семьи, но, как член Комиссии, он лучше всех знал, каковы шансы Батталии.

– Не стану утверждать, что исключений не бывает, – начал Джо, – хотя война в Европе затягивается и наш список не пополняется. Вопрос в том, достоин ли Пол стать этим исключением. – Он поглядел на Диона. – Достоин?

– Он может еще годик походить в кандидатах, – сказал Дион.

Миссис Диджакомо во втором дворе шлепнула ребенка, который носился так, что едва в нее не врезался. Фредди, самый заботливый из двух сыновей, не сводил с матери глаз. Хотя Джо уже не в первый раз задавался вопросом, только ли за матерью он следит. Иногда Фредди отыскивал предлог, чтобы самому отвести мать на площадку, и всегда возвращался оттуда с бисеринками пота над верхней губой и отсутствующим, повлажневшим взглядом.

Однако этим утром он довольно быстро отвернулся от матери и школьного двора и показал им газету, расправив ее перед собой:

– Никто не хочет поговорить вот об этом?

В нижнем правом углу первой полосы была помещена статья о полицейском налете на браун-таунскую лабораторию.

– Сколько мы на этом потеряли? – спросил Дион, глядя на Джо и Рико.

– На данный момент? – уточнил Джо. – Около двухсот тысяч.

– Что?!

Джо покивал:

– Там был двухмесячный запас.

– И это, – подхватил Рико, – не считая того, что будет, когда освободившееся место займут наши конкуренты и завоюют доверие покупателя. Это также не включает людские потери: убит один из людей Монтуса, один наш, и девятеро в тюрьме. Половина этих ребят занималась бухгалтерией, другая половина проводила политику. Нам придется поручить кому-то их работу, придется найти замену, повысить их, найти людей, которые заменят повышенных. Это проблема.

Дион произнес вслух то, о чем никто не хотел говорить:

– Откуда они узнали?

Рико мягко развел руками. Джо тяжело вздохнул.

Фредди сказал то, что у всех было на уме:

– У нас завелась крыса. Или у ниггеров. Я голосую за ниггеров.

– Почему? – спросил Джо.

Фредди не понял вопроса.

– Да потому что они ниггеры, Джо!

– Тебе не кажется, что они прекрасно понимают, что первыми подпадут под подозрение, если мы потеряем товара на четверть миллиона? Монтус Дикс – умный парень. Чертова легенда. И он вдруг станет на нас стучать? Чего ради?

– Да кто знает? – сказал Фредди. – На него надавили, а мы ничего об этом не знаем. Одну из его жен поймали без грин-карты. Откуда мне знать, при каких обстоятельствах черномазый становится крысой?

Джо посмотрел на Диона, но тот лишь воздел руки, словно говоря, что слова Фредди справедливы.

– Из людей со стороны лишь двое знали о том, где будет лаборатория, – сказал Дион. – Это Монтус Дикс и Уолли Граймс.

– А Уолли Граймса, – вставил Рико, – больше нет с нами.

– Что очень кстати, – сказал Джо, глядя на Фредди, – если кому-нибудь, скажем, хочется выжать Монтуса Дикса из политики и наркобизнеса Браун-тауна.

– Ты хочешь сказать, кто-то нарочно пытается выставить Монтуса Дикса крысой? – спросил Фредди, тонко улыбаясь.

– Нет, – сказал Джо. – Я лишь заметил, что если Монтус крыса, это здорово на руку тому, кто жаждет заполучить его источники доходов.

– Я здесь для того, чтобы делать деньги. Для этого Господь, – Фредди быстро перекрестился, – и поставил нас на земле. – Он пожал плечами. – И я не собираюсь за это извиняться. Монтус Дикс зашибает столько, что стал угрозой для всех нас.

– Или только для тебя? – спросил Джо. – Я слышал, твои ребята сцепились там с кем-то из цветных, Фредди.

– На нас надавили, Джо, нам пришлось надавить в ответ.

– И тебе не кажется, что они считают точно так же?

– Но, Джо, – рассудительно проговорил Фредди, – они же черномазые.

Джо Коглин был тщеславным, заносчивым, в глубине души уверенным, что нет на свете другого такого умника, как он сам. Более того, он убивал, грабил, калечил и угрожал все тридцать семь лет, прожитых на этой планете. В общем, у него редко возникало чувство морального превосходства над кем-то другим. Но он мог бы прожить еще сто жизней и так и не найти внутри себя склонности к расизму. Ему казалось, что любая раса в какой-то момент истории, в каком-нибудь месте оказывалась «черномазыми». И как только черные перейдут в число респектабельных граждан, их неизбежно сменят другие козлы отпущения, возможно назначенные теми самыми черномазыми, которые только-только добились высокого положения.

Джо с недоумением спрашивал себя, и уже не в первый раз, как они позволили такому парню, как Фредди, набрать собственных солдат. Однако с такой проблемой за время войны столкнулись все: хороших помощников просто не найти. Кроме того, Фредди – брат Рико, и иногда приходится брать плохого, чтобы заполучить хорошего.

– Так на чем порешим? – спросил Джо у Диона.

Дион раскурил сигару, щуря один глаз.

– Мы придумаем, как вычислить крысу. До тех пор никто ничего не предпринимает. Никто не устраивает никаких разборок. – Он открыл глаз и уставился на Фредди с Рико. – Это ясно?

– Как божий день, – сказал Рико.

Томас нашел отца во внешнем дворе школы, и они вместе обогнули церковь, возвращаясь к главному входу. Они уже сворачивали на Твигг, когда навстречу им двинулись мэр с женой. Мэр поприветствовал Джо, прикоснувшись к шляпе. Его юная жена одарила Джо и Томаса ослепительной, хотя и прохладной улыбкой.

– Господин мэр, – обратился мэр к Джо, сопровождая свои слова искренним смехом и крепким рукопожатием.

Когда Джо еще не отошел от дел в двадцатые и начале тридцатых годов, кубинцы с испанцами величали его «мэром Айбора». И до сих пор это прозвище всплывало в некоторых газетных статьях при упоминании его имени.

По раздраженному выражению лица Ванессы Белгрейв Джо понял, что она не в восторге от упоминания его прозвища.

Джо пожал мэру руку.

– Во главе этого города стоите вы, сэр. В том нет никаких сомнений. Вы знакомы с моим сыном Томасом?

Джонатан Белгрейв поддернул брюки и наклонился, чтобы пожать руку Томасу:

– Как поживаешь, Томас?

– Прекрасно, сэр. Благодарю вас.

– Я так понимаю, ты бегло говоришь по-испански?

– Да, сэр.

– Поможешь мне в Кубинском клубе на следующих переговорах с профсоюзом рабочих сигарной промышленности?

– Да, сэр.

– Отлично, сынок. Очень хорошо. – Мэр хмыкнул, похлопал Томаса по плечу и выпрямился. – С Ванессой вы, конечно, знакомы.

– Госпожа супруга мэра, – произнес Джо.

– Мистер Коглин.

Даже в высших кругах Тампы, где снобизм и сдержанность считались соблюдением этикета, та холодность, какую Ванесса Белгрейв приберегала для людей, достойных, по ее мнению, презрения, вошла в легенды.

А Джо она не любила. Однажды он отказал ей в просьбе, поскольку она будто не просила, а оказывала ему одолжение. Ее муж тогда был только-только избран мэром и еще не обладал той властью, какой добился теперь, однако Джо уладил дело с ним: совершил акт доброй воли, взяв на себя расходы за подъемный кран, чтобы установить перед новой водопроводной станцией статую мэра Фрэнсиса Дейда. В те времена Джо с мэром иногда встречались у Берни за стейком и пивом, однако Ванесса Белгрейв ясно дала понять, что перед ней он вины не загладил и ее мнение о нем не изменится. Люди слышали, как она называла Джо «янки-гангстером, лишенным, как всякий янки, манер и такта».

Мэр сиял выжидательной улыбкой, глядя на жену:

– Спроси у него.

Джо чуть наклонил голову, развернувшись к молодой женщине. Репутация у нее была столь устрашающей, что он зачастую забывал, насколько она хороша собой, и губы у нее того же оттенка, что и волосы: темные, как запекшаяся кровь.

– Спросить у меня?

Она понимала, что он наслаждается зрелищем, и уголок рта у нее чуть дрогнул, прежде чем она устремила на него взгляд пронзительно-голубых глаз.

– Вы слышали о моем фонде?

– Конечно, – отозвался Джо.

– Как и большинство благотворительных фондов во время войны, он переживает тяжелые времена, и я открыто об этом говорю.

– Мне жаль это слышать.

– Вы же, напротив, процветаете.

– Прошу прощения?

– Ну же, мистер Коглин, я говорю о ваших благотворительных организациях в Тампе. Видела, вы только что построили новый приют для женщин Лутца.

– Это как раз и есть прямое следствие войны, – сказал Джо. – Все больше и больше женщин остаются без мужей и без средств для воспитания детей. Все больше и больше детей лишаются родителей.

– Да, конечно, Джо, – сказал Джонатан Белгрейв, – эта теория по большей части верна. Но даже если и так, любая благотворительность, не нацеленная на военные нужды, наносит большой ущерб кошельку учредителей. Однако ваши начинания вроде бы успешны. Взять хотя бы ту вечеринку, которую вы закатили накануне Рождества. Могу побиться об заклад, она принесла порядочную сумму.

Джо хмыкнул, закуривая сигарету.

– Так чего же вы хотите, список моих жертвователей?

– На самом деле, – вмешалась Ванесса, – именно этого я и хочу.

Джо закашлялся, выдыхая дым.

– Вы серьезно?

– Ну, требовать от вас список прямо здесь и сейчас было бы несколько грубо. Я хочу предложить вам место в совете Благотворительного фонда Слоунов.

Ванесса Белгрейв была урожденная Ванесса Слоун, единственная дочь Артура и Элеоноры Слоун из Атланты. Семья Слоун – лесная промышленность, банки, текстильные фабрики, летний отдых на Джекилл-Айленд, два раза в год балы, каждый сезон задающие тон всем прочим светским мероприятиям, – могла похвастаться генералами и Войны за независимость, и Гражданской. В общем, если какое семейство в Джорджии могло претендовать на королевский статус, то разве что Слоуны.

– Что, есть вакансия?

Мэр закивал:

– Джеб Тосчен скончался.

– Какая печальная новость.

– Ему было девяносто два, – сказал мэр.

Джо поглядел в сияющие глаза Ванессы. Это явно ее угнетало. Но ведь правда, все остальные благотворительные фонды шли ко дну, тогда как основанные Джо если и не процветали, то хотя бы крепко стояли на ногах. Частично ввиду способности Джо организовывать сбор средств, но главным образом ввиду того, что можно здорово снизить накладные расходы, если умело выцыганить половину товаров и строительных материалов.

– Пусть кто-нибудь позвонит моей секретарше, – сказал в итоге Джо.

– Это означает «да»? – спросила Ванесса.

– Очень близко к тому, дорогая. – Ее муж улыбнулся Джо. – Мы пока еще работаем над пониманием того, что отсутствие отказа не всегда означает согласие.

Ванесса улыбнулась:

– На самом деле мы работаем над пониманием того, что я предпочитаю слышать «да».

Джо протянул руку. Она пожала ее.

– Пусть утром кто-нибудь свяжется с моей секретаршей. Мы должным образом все обсудим.

Ее рукопожатие было крепким, и он не удивился бы, услышав, как хрустят его кости или скрипят ее зубы.

– Обязательно, – сказала она. – И спасибо за участие.

– Всегда пожалуйста, миссис Белгрейв.

Глава шестая

Земля слухом полнится

Фредди Диджакомо отыскал Уайетта Петтигрю в родильном отделении больницы Святого Иосифа. Уайетт обеими руками держал новорожденную дочь, а его сигарета дымилась в пепельнице на колене. Имя еще не выбрали, хотя жена его, Мэй, почти решила назвать ее Вельмой, в честь своей бабушки. Уайетт предложил назвать Гретой, но Мэй отнеслась к этому с прохладцей, потому что давно заметила, как Уайетт слишком подолгу листает номер «Фото плей» с фотографией Греты Гарбо на обложке.

Пришла монахиня, сестра Мэри Теодора, и забрала у него дочь. Уайетт смотрел ей в спину, и чувство гордости за новую жизнь, именно им приведенную в мир, боролось с облегчением от того, что больше не нужно держать в руках этот сверток, визжавший, как поросенок, который свалился в колодец. Пока сестра его не забрала, Уайетт со страхом думал, что вот-вот его уронит. А еще ему казалось, что он дочери не понравился – она на него даже не смотрела, она пока ни на что не смотрела, – но она чуяла его запах, и запах ей был неприятен. Уайетт понятия не имел, что будет делать, как жить дальше, как нужно изменить свой образ жизни и свои планы, чтобы в них поместилось это крохотное неразумное существо. Он не сомневался, что с ее появлением в сердце Мэй останется еще меньше места для него.

«Господи, – подумал он, – а она хочет еще троих!»

– Хорошенькая девочка, Уайетт, – сказал Диджакомо. – Вырастет, задаст жару парням. Вот увидишь.

– Спасибо.

– Ты должен гордиться.

– Я горжусь.

Фредди хлопнул его по спине:

– А где же сигары?

Уайетт обнаружил коробку в кармане своего твидового пиджака. Достал одну сигару, срезал кончик, дал Фредди прикурить, и тот хорошенько затянулся, чтобы разгорелся алый огонек.

– Уайетт, мне нужно, чтобы ты кое-что для меня сделал.

– Сейчас?

– Вечером будет в самый раз.

Вся семья Мэй была в сборе, половина родни торчала в больничной палате, другая – дома. Та, что торчала дома, ждала, чтобы он наполнил холодильник, опустошенный ими же накануне. А та, что в больнице, считала, что он должен ухаживать за женой, у которой были трудные роды, или, по крайней мере, стоять рядом, пока они ухаживают за ней. Положение было безвыходное. Все они – пять братьев, четыре сестры, сердито молчавшая мать и сердито ворчавший отец – давно поставили на нем крест как на человеке никчемном. И теперь если и обращали на него внимание время от времени, то лишь для того, чтобы укрепиться в своем мнении.

– Ума не приложу, – сказал Уайетт, – как ей объяснить, что мне нужно на работу.

Фредди улыбнулся, глаза у него были добрые.

– Знаешь, что я заметил? Намного легче просить у женщины прощения, чем разрешения. – Он снял со спинки стула свой плащ. – Так тебя ждать?

Последние несколько недель Уайетт Петтигрю тенью следовал за Монтусом Диксом по негритянскому кварталу в Айборе. Задача практически непосильная для большинства белых, но Уайетт с детства умел быть незаметным, и это была его отличительная черта. В школе его не только никогда не вызывали к доске, но пару раз учителя даже забывали выставить отметки за четверть. Автобус спортивной команды уезжал без него, коллеги по работе обычно называли его чужими именами (Уильям, Уэсли и даже почему-то Ллойд), даже собственный отец порой щелкал пальцами, чтобы вспомнить, как его зовут. Последние три недели Уайетт Петтигрю приезжал в Айбор каждый день, пересекал на Одиннадцатой авеню линию, отделявшую белый квартал от цветных, и катил по улицам, жители которых если и видели за последние пять лет белых людей, то исключительно молочников, мороженщиков, пожарных, полицейских и, в редких случаях, домовладельцев.

Уайетт таскался хвостом за Монтусом Диксом от квартиры Большого Негра, расположенной над бильярдной, до кофейни на Десятой улице, прачечной на Восьмой авеню, аптеки на Небраска-стрит, куриного ресторана на Меридиан и крошечного, зато чистенького кладбища на Девятой улице. За исключением кладбища, где, как выяснил Уайетт, покоились отец Монтуса Дикса, его мать, две тетушки и дядя, все прочие заведения платили Монтусу за «крышу», или держали для него тотализатор, или вели торговлю его незаконным алкоголем, по-прежнему приносившим немалый доход, потому что всегда находились клиенты, которым наплевать, есть на бутылке акцизная марка или нет. Клиентам Монтуса Дикса было наплевать. Клиенты Монтуса Дикса были единственными людьми, еще более незаметными, чем Уайетт Петтигрю. В негритянских кварталах Айбора, и без того обособленных, афрокубинцы были отделены даже от афроамериканцев, потому что цвет шоколада отличался от цвета кофе.

Монтус Дикс был там их мэром, их губернатором, их королем. Он сам устанавливал тарифы на свои услуги, зато и предоставлял эти услуги. Когда люди выходили на забастовку, он защищал их от полиции, оставлял у них на задней веранде еду, если они заболевали, даже списывал иногда долги, когда в последние, голодные годы войны мужчины уходили и уже не возвращались. Большинство его подданных любили Монтуса Дикса, даже его должники.

А таких было больше, чем когда-либо, во всяком случае с начала выхода из Великой депрессии в тридцать восьмом. Второй раз за текущий месяц несколько человек, платившие еженедельно, заявили, что денег нет, поэтому Монтус решил навестить их лично. Кинкейд, торговец фруктами с Девятой улицы, сдался сразу, стоило Монтусу войти в дверь. Монтус, в котором было шесть футов и два дюйма, обычно носил шляпы, добавлявшие ему еще три дюйма, и потому выглядел весьма внушительно. Кинкейд был первым из трех должников, кто чудесным образом нашел деньги, причем очень быстро.

Это избавило Монтуса – который в последнее время не просто от всего устал, его достало все это дерьмо, достало держать твердую руку на неровном пульсе – от необходимости задать вопрос, почему его должники эти полмесяца делали выплаты столь небрежно. Ровесник своего века, с недавних пор Монтус чувствовал себя стариком. С возрастом, видимо, понимаешь, что у тебя за спиной встает новое поколение людишек, которые занимаются теми же бесполезными глупостями, что и предыдущее. Никто ничему не учится. Никто не идет вперед.

Черт возьми, как же Монтус скучал по тем дням, когда все шло своим чередом, все с радостью зарабатывали деньги, тратили деньги и просыпались на следующее утро, чтобы все повторить. Монтус давно считал, что те времена, когда делами заправлял Джо Коглин, были золотым веком Айбора. А теперь, по крайней мере, пока война не перестанет забирать лучших бойцов и лучших клиентов, придется жить в режиме ожидания. В режиме ожидания нет ничего плохого, во всяком случае на первый взгляд, но обычно в такие времена люди становятся дергаными и связаны друг с другом прочнее, чем колючей проволокой.

Лишь под самый вечер он добрался тогда до Мильтона Жемчужные Глаза, продавца мужской одежды с Десятой улицы, и Жемчужные Глаза сказал, что ему нечем платить, «по крайней мере на этой неделе и, наверное, на следующей тоже», и вот тогда Монтус задал вопрос, ответ на который знать не хотел.

– Почему ты так со мной поступаешь, Жемчужный?

– Мистер Дикс, ты же знаешь меня, я ничего такого…

– Не знаю.

– У меня нет денег.

Монтус взял с ближайшей полки шелковый галстук, почувствовав, как импортный шелк скользнул по ладони. Черт возьми, с начала войны он уже и забыл, до чего нежный этот шелк на ощупь.

– А почему их у тебя нет?

Жемчужные Глаза, добрый старик, дед девяти внуков, ответил:

– Нет – и все. Времена нынче тяжкие.

Монтус поглядел на пол сбоку от прилавка:

– А на полу валяются десять долларов.

– Что?

– Десять долларов валяются, говорю.

Монтус указал на пол и отступил назад.

Жемчужные Глаза уперся локтями в прилавок и вытянул шею, заглядывая за край. Монтус набросил ему на шею петлю из шелкового галстука и принялся душить старого олуха. Придвинулся ближе и заговорил Мильтону прямо в заросшее волосами розовое ухо:

– Кому ты платишь, если не платишь мне? Кому?

– Никому. У меня просто…

Монтус сильнее потянул за концы галстука, дернул Мильтона Жемчужные Глаза через прилавок, сбрасывая на пол. Выпустил концы галстука. Старик лежал на полу, раскачиваясь, стеная и тяжко охая.

Монтус смахнул с пола пыль носовым платком, взятым с другой полки. Уселся напротив Жемчужных Глаз.

– Старик, чем ты здесь торгуешь?

– Что? – выдавил тот, захлебываясь и кашляя. – Что?

– Ответь, чем ты торгуешь.

Жемчужные Глаза срывал с шеи галстук, словно тот был живой. Сорвал и бросил на пол.

– Одеждой.

– Одежда – это то, что лежит у тебя на полках. – Монтус помотал головой и фыркнул. – А продаешь ты стиль. Братья, которые входят в эти двери, хотят элегантности. Изысканности. Я это к чему… Вот посмотри сам на свой костюм. Сколько он стоит в розницу?

Старик снова закашлял, но уже суше.

– Примерно восемьдесят долларов.

– Восемьдесят долларов. Ого! – Монтус присвистнул. – Многие братья, с которыми я знаком, столько и за месяц не зарабатывают, а ты ходишь в таком костюме и уверяешь меня, что не можешь отдать долг.

– Я… – Жемчужные Глаза смотрел в пол.

– Кто обчищает твои карманы раньше, чем ты успеваешь заплатить мне? – спросил Монтус.

– Никто, – ответил Жемчужные Глаза.

– Ладно, – сказал Монтус. – Ладно.

Он направился к двери.

– Ладно? – переспросил Жемчужные Глаза.

Монтус остановился перед столом с разложенными белыми рубашками и обернулся:

– Кто-нибудь из моих ребят к тебе заглянет, либо домой сегодня вечером, либо завтра утром сюда, но скоро. Я бы и сам занялся, только кровь, как ни старайся, попадает на одежду, а у меня сегодня свидание со средней женой в клубе «Джин-джин».

– Кровь?

Монтус кивнул:

– Придется порезать тебе физиономию, Жемчужный. Разделать, как цыпленка для пикника. Посмотрим, сколько стиля и элегантности ты тогда продашь. Спокойной ночи.

Направившись к двери, он увидел серый «плимут», ехавший по противоположной стороне улицы на север. Что-то в этом автомобиле Монтусу не понравилось, но он не успел понять что, так как в этот момент Жемчужные Глаза просипел со стороны прилавка:

– Крошка Ламар.

Монтус наблюдал, как старик поднимается на ноги.

Жемчужные Глаза потер горло:

– Крошка Ламар сказал, он берет все на себя. Говорит, твое время прошло. Говорит, этим городом теперь правит другой босс.

Монтус улыбнулся:

– А когда я выставлю его из квартала и отправлю в могилу, что ты скажешь тогда?

– Крошка Ламар говорит, у него есть поддержка.

– Это у меня есть поддержка.

– Сынок, – сказал старик, и в его голосе сквозила тоскливая жалость, полоснувшая Монтуса по сердцу, – ходят слухи, что теперь тебя поддерживает разве что собственный хребет. Все, чего ты добился в мире белых, теперь превратилось в пшик.

Монтус наблюдал, как старик, шаркая, бредет в его сторону. На ходу Мильтон Жемчужные Глаза расправил манжеты рубашки, и стали видны старинные алмазные запонки, которые он носил постоянно. Поговаривали, что примерно век назад они принадлежали какому-то белому из Филадельфии, бывшему помощнику мэра. Жемчужные Глаза вынул запонки и протянул их Монтусу:

– Они покроют мой долг как минимум за месяц. Забирай. Больше у меня ничего не осталось.

Монтус раскрыл ладонь, и Жемчужные Глаза бросил в нее запонки.

– Я разберусь с Ламаром, – сказал Монтус. – То, что ты слышал, просто ветер.

– Ветер перемен, наверное, – негромко проговорил Жемчужные Глаза. – Я достаточно стар, чтобы узнать его, когда он треплет мне волосы.

Монтус улыбнулся:

– У тебя осталось не так много волос.

– Ветер и унес.

Жемчужные Глаза повернулся к Монтусу спиной и скрылся в глубине магазина.

Как только Монтус шагнул на крыльцо магазина мужской одежды, серый «плимут» выскользнул из мягких сумерек. На этот раз он двигался прямиком на юг, мимо Монтуса. Заднее стекло было опущено, и Монтус не стал дожидаться, пока высунется ствол, который прятался внутри. Он упал на колени за ближайшей к нему машиной и двинулся дальше ползком.

Пули металлически защелкали по корпусу автомобиля, словно на него вывалили ведро гаек. Из стены полетели осколки кирпича. Из машин посыпались стекла, и Монтус, прижимаясь пониже к земле, пополз по тротуару в сторону переулка. Раньше в него стреляли из пулемета, но тогда это было на войне, почти двадцать лет назад, а такой грохот, такой смертоносный град, чертовы пули, рикошетившие со всех сторон – пиу-пиу-пиу, – могут свести человека с ума. Черт возьми, на какой-то миг он вообще забыл, что делает на этой улице, забыл, как его зовут.

Но ничто не могло помешать ему действовать. Он понял – так понимают младенцы, как плачем потребовать пищи, – что надо двигаться, надо ползти, царапаясь о тротуар. Он достиг последней машины у входа в проулок. Как только он до нее добрался, машина, подпрыгнув, осела, потому что этот козел с автоматом последней очередью прострелил шины с пассажирской стороны.

Наступила тишина.

Причина первая могла быть такой: сукин сын перезаряжает оружие. Причина вторая: сукин сын примерно догадывается, где сейчас Монтус, и тогда ствол уже нацелился на переулок в ожидании, когда старина Монтус высунет нос. Монтус достал один из своих револьверов – длинноствольный, сорок четвертого калибра, подарок дяди Ромео, преподнесенный по случаю еще в тринадцатом году. Самое надежное оружие, никогда не подводившее Монтуса.

Причина могла быть и третья: стрелок в «плимуте» точно знает, где Монтус, и теперь собирается выйти из машины, чтобы прикончить его.

Это было бы хуже всего. Если он выйдет из машины, то в три прыжка окажется рядом с Монтусом. С автоматом в руках. И тогда конец всем спорам. В тишине после автоматных выстрелов Монтус услышал тихий рокот мотора, работавшего на холостых оборотах, а за ним знакомый, безошибочно определявшийся щелчок вставленного магазина.

Сукин сын перезарядил «томми».

«Ну, Господи, – подумал Монтус, глядя на черное небо с низко плывшими по нему серыми облаками, – надеюсь, я не ошибся?»

Монтус убрал в карман револьвер, уперся ладонями в асфальт и стартанул по тротуару, словно бегун со стартовой колодки, прямиком в проулок, и уже оттуда услышал, как ссорятся двое белых. Вникать не было нужды, поскольку через мгновение суть перепалки стала понятна, когда ночная темнота снова разорвалась грохотом.

Монтус бежал под автоматными очередями, и пули высекали из стен кирпичные осколки, летевшие в лицо, – бежал так, как не бегал со времени, проведенного в окопах во Франции, так, словно помолодел на двадцать лет, словно легкие не жгло и сердце не заходилось от бега. «Парни, где вы были, когда я был молод? – думал он. – Да проживите вы хоть десять жизней, у вас не будет и половины тех красоток, которые перебывали у меня, не будет и половины моей радости и полноты жизни. Вы пустое место, ясно вам? Я – Монтус Дикс, правитель Черного Айбора, а вы дерьмо собачье».

Он выбрал переулок, потому что там стояли большие мусорные баки. По десятку с обеих сторон вдоль стен, и даже если бы «плимут» протиснулся между ними – Монтус не знал такой машины, которая смогла бы это сделать, – он застрял бы не дальше чем на две трети переулка, потому что там была ночлежка Маленького Бо, которая выступала в проулок футов на десять. Так что стреляйте в белый свет как в копеечку сколько душе угодно.

Пиу-пиу-пиу. Пиу-пиу-пиу.

Потом тишина и звук заработавшего мотора – эти белые парни упорно отказывались признать тот факт, что проезда там нет. И не будет. Ни сегодня, ни завтра.

Монтус уже преодолел половину переулка, прячась за мусорными баками из домов доктора-окулиста и мясника, когда «плимут» дал задний ход и выбрался на улицу. Монтус слышал звук их мотора на Десятой, когда парни спешно огибали квартал, надеясь перехватить его по другую сторону от ночлежки. Он же двинулся назад, туда, откуда пришел, свернул налево и шагнул на первое же крыльцо, в дверной проем здания, давно опустевшего, как и многие другие за последние десять лет, и так и не вернувшегося к жизни. Окна были закрыты металлическими листами, выкрашенными темно-зеленой краской, а лампочку над дверным проемом никто не вкручивал здесь года с тридцать восьмого. Увидеть человека, стоявшего в этом дверном проеме, можно было разве что в свете фар, с расстояния в два фута, да и то если он сам захочет, но тогда будет поздно что-либо предпринимать.

«Плимут» объехал квартал и возвращался. Когда он был примерно в десяти футах от входа в переулок, Монтус шагнул на тротуар, вдохнул поглубже, хорошенько прицелился и выстрелил в лобовое стекло.

Когда они, объехав квартал, возвращались, Уайетт, сидевший на заднем сиденье с «томпсоном», оглядывал ряд машин, изрешеченных автоматными очередями, и не мог поверить, что это сделал он. Это было невероятно, чтобы он – маленький человечек, Уайетт Петтигрю со Слосен-авеню, – сумел дорасти до того, чтобы стрелять из автомата в другого человека. Жизнь – странная штука. Если бы Уайетт сделал то же самое за океаном по приказу правительства, он был бы героем. Здесь он это сделал по приказу своего босса. Уайетт не видел разницы, даже если ее видел остальной мир.

Кермит, сидевший за рулем, не заметил, как Монтус Дикс вышел на тротуар. Снова зарядил дождь, и Кермит протянул руку, чтобы включить дворники, когда Уайетт заметил, вернее, уловил какое-то движение слева. Он лишь успел увидеть озаренное вспышкой выстрела лицо Монтуса, возникшее из темноты, будто отдельно от тела, как маска смерти в комнате страха, а в следующий миг лобовое стекло покрылось паутиной трещин. Кермит вскрикнул, и в лицо Уайетту полетели влажные ошметки. Кермит завалился вперед, забрызгав весь салон. В горле у него булькало, как в засорившейся канализационной трубе, а «плимут» набирал скорость. Уайетт толкнул Кермита, чтобы освободить педаль газа, но не успел, и они, ударившись о бордюр, врезались в столб. Уайетт сломал нос о спинку переднего сиденья, а в следующий миг его уже отшвырнуло назад, и он беспомощно забил руками в воздухе.

Ему обожгло голову. То есть ему показалось, что обожгло. Но когда он принялся хлопать себя по голове, чтобы погасить вспыхнувшие волосы, то обнаружил, что в них вцепилась чья-то рука. Большая рука с сильными пальцами, которые тут же взялись за них поудобнее. Они выдернули Уайетта с заднего сиденья и вытащили в окно, так что он пересчитал все позвонки: бум-бум-бум. Когда вылезли ноги, Монтус Дикс развернул Уайетта к себе лицом и отпустил. Уайетт понял, что стоит на коленях посреди Десятой улицы и смотрит в дуло «смит-вессона» сорок четвертого калибра.

– Этот револьвер мне подарил дядя, – сообщил Монтус Дикс. – Обещал, что он никогда меня не подведет, и он не подвел. Я это к чему, белый: мне, чтобы попасть в цель, не нужен стозарядный автомат, каким ты тут изрешетил все машины. Понял? Кто послал?

Уайетт понимал, что как только ответит на этот вопрос – он труп. Так что если втянуть Монтуса в разговор, то, может быть, полиция – черт, все равно кто, хоть кто-нибудь! – успеет подъехать. Они же здесь наделали немало шуму.

– Два раза спрашивать не стану, – предупредил Монтус Дикс.

– Ты сказал, это подарок дяди? – уточнил Уайетт.

Дикс кивнул, и в глазах его явно светилось нетерпение.

– И сколько тебе было лет?

– Четырнадцать.

– Я пару раз видел, как ты приходил на его могилу, – продолжал Уайетт. – И на могилу родителей тоже. Семья – это важно.

– Неужели?

Уайетт серьезно кивнул. Он чувствовал, что брюки на коленях промокли. Предплечье левой руки наверняка сломано. Что это там за звук вдалеке, уж не сирена ли?

– Я сегодня стал отцом, – сообщил Уайетт негру.

– Неужели?

Монтус дважды выстрелил Уайетту в грудь. Еще одну пулю всадил в лоб, чтобы наверняка, затем заглянул мертвецу в глаза и плюнул на асфальт:

– Кто сказал, что ты был бы хорошим отцом?

Глава седьмая

Номер 107

Мотель «Вечерняя рюмка» в Сент-Питерсберге закрылся для постояльцев в середине тридцатых. Два его низеньких оштукатуренных белых корпуса и небольшое административное здание стояли, образуя подкову, вокруг ровной овальной площадки, на которой не желали расти ни трава, ни пальмы. Все три дома пустовали позади магазина рыболовного снаряжения на бульваре Гэнди лет семь-восемь, и вокруг них вольготно росли сорняки. Хозяева рыболовного магазина, два брата, Патрик и Эндрю Кантилльоне, держали, кроме того, закусочную в соседнем доме и лодочную мастерскую, расположенную позади мотеля. Братья Кантилльоне владели почти всеми здешними крохотными причалами, исчертившими береговую линию залива Тампа-Бей, и без особых хлопот получали недурную прибыль от продажи льда и холодного пива рыбакам, которые отчаливали от своего пятачка каждое утро, не успевала заря лизнуть небосвод. Возвращались к полудню, с лицами красными, как рубин, и с кожей шершавой, как тросы, которыми они привязывали свои лодки.

Братья Кантилльоне вели дела с Джо еще с тех времен, когда все они возили ром через Флоридский пролив. Благодаря Джо они тогда заработали львиную долю того, что у них сейчас было. В качестве скромной благодарности Патрик и Эндрю выделили для Джо – и только для Джо – лучший номер в бывшем мотеле «Вечерняя рюмка». Остальные номера были всегда убраны и проветрены в ожидании гостей, которыми чаще всего становились друзья братьев, попавшие в затруднительное положение, каковым могло оказаться все, что угодно: от неудачной женитьбы до побега из тюрьмы.

Номер 107 с видом на залив принадлежал только Джо. Здесь он занимался любовью с Ванессой Белгрейв поздним утром в понедельник, на простынях, пахнущих отбеливателем, крахмалом и морской солью. Снаружи чайки скандалили из-за креветочных хвостов и рыбьих костей. Внутри поскрипывал и жужжал настольный вентилятор из черного металла.

Порой, когда они с Ванессой занимались любовью, ему казалось, что его накрывает приливной волной и несет в теплое темное море, и он вовсе не обязательно вынырнет на поверхность. В такие моменты, если бы только не сын, он хотел бы никогда больше не возвращаться во внешний мир.

Та Ванесса Белгрейв, какую знала публика, – холодная, надменная и породистая до такой степени, что все живое и непосредственное пало жертвой селекции, – не имела ничего общего с той, с которой Джо встречался здесь. За закрытыми дверями она была любопытна, чувственна, умна, забавна и смешливее всех, кого знал раньше Джо. Иногда она так хохотала, что даже всхрапывала, и звук этот выходил громким, влажным и сам по себе вызывал хохот, потому что его издавало создание, всегда безупречно элегантное.

Ее родители такой смех не одобряли, так же как и ее подростковое увлечение брюками, но произвести на свет другого ребенка не смогли. После ее рождения они еще семь раз ждали ребенка, но получили семь выкидышей. Потому после их смерти «Объединенное предприятие Слоунов» – компания, существовавшая на тот момент полтора столетия, – перейдет к ней как к единственной наследнице.

Как-то она сказала Джо:

– Если наши акционеры, благородные южане, догадаются, что их возглавляет легкомысленная особа, которая предпочитает читать Эмили Дикинсон, а не перечень сделок, они немедленно объявят мне войну и постараются прибрать компанию к рукам. И война эта закончится, не успев начаться. Но если они будут думать, что я – такая же, как мой отец, если будут бояться меня, как боятся его, то компания благополучно просуществует еще лет сто, особенно если у меня вдруг появится сын.

– А сама ты хочешь именно этого – продолжать семейное дело?

– Нет. Черт возьми, нет, конечно. Но какой у меня выбор? Позволить многомиллионной корпорации развалиться у меня на глазах? Только дети думают, что жизнь существует для того, чтобы удовлетворять все свои прихоти.

– Но чего бы ты хотела для себя? Если бы у тебя был выбор.

– Джо! – воскликнула она, хлопая ресницами. – Тебя, и только тебя, олух ты этакий! – Она села на него верхом и закрыла ему лицо подушкой. – Ну-ка, признавайся, ты и хотел это услышать?

Он вертел головой, пытаясь выговорить придушенно: «Нет».

Она позволила ему еще несколько раз мотнуть головой, после чего убрала подушку. Так и сидя на нем верхом, слегка запыхавшись, она сделала глоток вина.

– Хочу покончить с противоречивыми желаниями. – Она широко раскрыла глаза и рот, глядя на него. – Так себе и запиши, умник. – После чего вылила последние капли вина ему на грудь и слизнула.

Это было три месяца назад, холодным дождливым днем.

Теперь же, в теплый, солнечный денек, влажный, но пока еще не душный, Ванесса стояла у окна, затянув на талии простыню, и смотрела в щель между занавесками.

Джо подошел к ней и тоже поглядел во двор лодочной мастерской, с разбросанными моторами, черневшими под солнцем, пустыми ящиками из-подо льда и ободранными дизельными насосами. За всем этим хламом виднелся хлипкий причал и облако насекомых, которые всегда вьются над водой в этой зловонной части залива.

Джо выпустил занавеску и обеими руками погладил бока Ванессы, уже снова одурманенный ею, хотя всего несколько минут назад растратил все свои силы. Он снял с нее простыню и прижался к ней, во власти новой волны желания. Пока что этого было ему достаточно: он любил вот так стоять, чувствуя ее спину, прижатую к его груди, прикосновение ее ягодиц к его бедрам, легонько проводить руками по ее животу и зарываться носом в ее волосы.

– Тебе не кажется, что мы вчера перегнули палку? – спросила Ванесса.

– Перегнули в чем?

– Изображая отвращение друг к другу?

– Нет. – Джо покачал головой. – Это начало периода «оттепели» в наших отношениях. Следующий шаг – «невольное уважение», возникшее неожиданно. Нам никогда не сделаться настоящими друзьями, но все будут восхищаться нашим профессионализмом, когда мы позабудем о неприязни друг к другу ради будущих успехов нашего фонда. – Он скользнул рукой в низ ее живота, перебирая пальцами волоски.

Она запрокинула голову и простонала ему в шею:

– Как мне это надоело.

– Это? – Он убрал руку.

Она схватила его ладонь и вернула на прежнее место. Негромко охнула, когда он нащупал волшебную точку.

– Нет. Совершенно точно, не это. Мне надоело играть свою роль. Высокомерная стерва, богатая папенькина дочка. – Она снова негромко ахнула. – Да. Вот так… Просто чудесно.

– Вот так?

– Мм…

Ее грудь вздымалась, она втянула воздух носом. И выдохнула через рот долго и медленно.

– Если роль тебе надоела, – прошептал он ей на ухо, – перестань ее играть.

– Не могу.

– Почему не можешь?

– Ты же знаешь почему, дурачок ты мой.

– А-а, как же – семейный бизнес.

Она развернулась в его объятиях. Вцепилась ему в запястье, возвращая руку туда, где она только что была. Глядя ему в глаза, села на подоконник, прижимая к себе его пальцы. Теперь в ее голубых глазах читался вызов. Он задел больную мозоль, и это напомнило ему, что невозможно обмануть такого человека, как Ванесса, если только тот сам не готов обманываться.

– А ты сам отказался бы от своей карьеры? – Дыхание у нее участилось, глаза сверкали от сложного сочетания негодования и желания.

– Зависит от обстоятельств.

Она впилась ногтями ему в ягодицы.

– Чушь собачья.

– Была бы веская причина – отказался бы.

– Чушь собачья, – повторила она. Вздрогнула и прикусила губу, а ее ногти, теперь у него на бедрах, еще глубже впились в кожу. – Ты… – Она шумно выдохнула. – Даже не думай, будто я откажусь от того, что ты сам никогда не бросишь.

Она склонила голову набок, стискивая ему плечо. Когда он вошел в нее, глаза ее расширились, и она слегка прикусила его губу, когда он снял ее с подоконника. Первые семь лет после смерти Грасиэлы он даже не представлял себе такого, а теперь не имел ни малейшего желания отказываться от этой женщины. И даже выходить из этой комнаты.

Они упали на кровать. Под конец Ванесса содрогнулась и глухо застонала. А потом взгляд ее прояснился, она улыбнулась и посмотрела на него сверху вниз.

– Улыбнись, – попросила она.

– Мне казалось, я улыбаюсь.

– Нет, улыбнись мне на всю тысячу ватт.

Он улыбнулся.

– Господи, – сказала она, – ты улыбаешься не только губами, но и глазами, просто удивительно, что тебя когда-то в чем-то обвиняли. Могу поспорить, в детстве эта улыбка сто раз спасала тебя в разных переделках.

– Ничего подобного, – сказал Джо.

– Врешь.

Джо покачал головой:

– Тогда у меня не было этой улыбки. Когда я был маленьким, один из моих братьев прозвал меня Камберлендской Впадиной.

Она засмеялась:

– За что это?

– У меня не было двух передних зубов. Честное слово. Я их выбил, когда мне было, кажется, года три. Сам я этого не помню, но брат рассказывал, что я упал лицом на край тротуара и сильно ударился. В общем, осталась «Камберлендская впадина».

– Честное слово, не могу тебя даже представить некрасивым, – сказала Ванесса.

– Я был еще каким некрасивым. Хуже того. У большинства детей постоянные зубы вырастают лет в шесть, верно? Примерно так. Остальные зубы у меня в это время выросли. Но только не передние. Эти не росли лет до восьми.

– Не может быть!

– Может. Я был жутко стеснительным. И стеснялся улыбаться лет до двадцати.

– Мы влюблены? – спросила она.

– Что? – Он хотел отстранить ее от себя.

Она держалась цепко.

– Или у нас просто здорово получается это дело?

– Второе, – сказал он.

– Даже если бы мы были влюблены…

– Ты влюблена?

– В тебя? – Она широко распахнула глаза. – Боже упаси!

– А-а, тогда все в порядке.

– Но даже если бы я была влюблена…

– А ты не влюблена…

– Так же как и ты.

– Именно.

– Но если бы мы были влюблены, – она взяла его руки в свои и положила себе на бедра, улыбаясь нежно и печально, – это бы нас не спасло, правда?

– Спасло от чего?

– От того, чего хочет от нас этот мир.

Он ничего не ответил. Она наклонилась ниже, коснувшись его грудью.

– Была еще одна перестрелка. – Ванесса водила пальцами по его ключице, тепло дыша ему в шею.

– В каком смысле «еще одна»?

– Ну, позавчера были те парни. Какие-то наркоторговцы, которых застрелили полицейские. А потом один из них еще совершил самоубийство в камере.

– А-а, ну да…

– А сегодня утром снова. Я слышала по радио в кафе, что какой-то чернокожий застрелил в Айборе двух белых.

Монтус Дикс, подумал Джо. Вот черт! Значит, этот паршивец, Фредди Диджакомо, отправился в Браун-таун прямо чуть ли не прямиком после их разговора у церкви и снова заварил кашу.

Сукин сын!

– Когда это случилось?

– Джонатана вызвали на место преступления примерно… – Она на мгновенье задумалась. – Часа в два ночи.

– В Браун-таун?

Она кивнула:

– Он хочет, чтобы все знали: мэр держит руку на пульсе.

А Джо сейчас держал руку на его жене. Он уже собирался убрать руки, но передумал и стал медленно гладить ее бедра. Что бы там ни происходило сейчас в черном районе Айбора, Джо ничем не может помочь.

– Когда ты сидишь в парикмахерской, – спросила Ванесса, – ты за какой дверью следишь? За передней или за выходом?

Черт. Старый спор. Тот самый, что начался у них через пять минут после того, как они впервые занимались любовью.

– Я не из тех, кого хотят пристрелить, – сказал Джо.

– Правда? – Ее голос звенел от живого любопытства. – А из каких?

– Я бизнесмен, просто немного более коррумпированный, чем большинство других. – Он провел руками по ее груди.

– А в газетах тебя постоянно называют гангстером.

– Это потому, что они мало знают. Ты действительно хочешь поговорить об этом?

Она скатилась с него:

– Да.

– Я тебе никогда не лгу.

– Насколько мне известно.

– Совсем, – сказал он тихо.

Она закрыла глаза, снова открыла:

– Хорошо, значит, ты никогда мне не лжешь.

– Хочешь знать, был ли я гангстером? – Он кивнул. – Да, был. Но теперь я консультант.

– У гангстеров.

Он пожал плечами:

– Лет шесть назад один мой друг был врагом общества номер три…

Она порывисто села:

– Вот видишь, об этом я и говорю. Кто еще сказал бы такое: «Мой друг был врагом общества»?

Джо заговорил монотонно:

– Но взять хотя бы его соседа. Тот вышвыривал людей из домов на улицу, потому что они не могли платить по ипотеке. Платить по ипотеке они не могли, потому что все банки в двадцать девятом пытались прокрутить их деньги по-быстрому и все потеряли. И вот люди остались без сбережений и без работы, потому что работодатели и банкиры профукали их сбережения и их дома. Те же люди, которые вышвыривали других людей из домов, тем не менее благополучно процветают. А чем же занимался мой друг? Он жульничал на бегах и продавал наркотики. Фэбээровцы застрелили его, когда он разгружал товар с лодки на пляже Пасс-а-Грилль. А как поживает его сосед? Он купил дом моего друга. На прошлой неделе его фото было в газете, когда твой муж вручал ему награду как почетному гражданину города. В общем, для меня единственная разница между вором и банкиром – университетский диплом.

Она покачала головой:

– Но, Джо, банкиры не стреляют друг в друга на улице.

– Только потому, что они боятся помять свои костюмы, Ванесса. И то, что они творят свои грязные дела на бумаге, не делает их чище.

Она всматривалась в его лицо широко раскрытыми от волнения глазами.

– Ты ведь действительно в это веришь.

– Да, – сказал он. – Верю.

Они оба немного помолчали.

Она перегнулась через него и взяла со столика свои часы:

– Уже много времени.

Он отыскал среди простыней ее лифчик и прочее белье, протянул ей:

– Давай меняться!

Она отдала ему трусы.

Как только она натянула белье и просунула руки в лямки лифчика, ему снова захотелось ее раздеть. И он снова ощутил нелепое желание никогда не покидать этой комнаты.

Она улыбнулась ему.

– Каждый раз, когда мы этим занимаемся, мы все лучше узнаем друг друга.

– Разве это проблема?

– Нет, конечно. И как такая мысль могла прийти в твою хорошенькую головку?

Она захохотала и оглядела кровать:

– Милый, там нигде не видно моей блузки?

Он нашел блузку за креслом.

– И как ты заметила, у нас чертовски здорово получается это дело.

Она забрала у него блузку:

– Угу. Но ты же знаешь, это надоедает.

– Узнавать друг друга или заниматься сексом?

– Ах вот как это теперь называется: узнавать?

Он кивнул.

– Ну, в таком случае и то и другое. И что же будет нас связывать, если вдруг оба этих занятия исчерпают себя? Уж точно не одинаковое воспитание.

– И не общие ценности.

– И не смежная профессия.

– Вот ведь незадача. – Он засмеялся и покачал головой. – Почему мы вообще вместе?

– Я знаю! – Она метнула в него подушку и сбила лампу. – Мы оба чокнутые, Джозеф Коглин! – Она застегнула пуговицы на блузке. – И тебе, кстати, платить за лампу.

Они отыскали ее юбку и его брюки, обулись, улыбаясь друг другу глуповато и несколько смущенно и глядя друг на друга с вожделением. Они никогда не рисковали и не прощались на стоянке, потому последний поцелуй всегда был в дверях. Почти такой же жадный, как первый, которым они обменялись утром, и, когда они наконец оторвались друг от друга, она еще немного постояла с закрытыми глазами, держа руки на ручке двери.

Она открыла глаза, посмотрела на кровать, на старое кресло рядом со старым радиоприемником, на белые занавески, фарфоровую раковину и перевернутую, опрокинутую лампу.

– Люблю эту комнату.

– Я тоже ее люблю, – сказал он.

– Наверное, это самое счастливое… нет, это точно самое счастливое место, где мне доводилось бывать. – Она взяла его руку и поцеловала ладонь. Провела его рукой по своему лицу и по шее. Выпустила его и снова окинула взглядом комнату. – Но не надейся. Когда придет день и папочка скажет: «Ягодка, пора тебе уже подумать о будущем и передать славное имя Слоунов следующему поколению, нарожать детишек, чтобы было кому занять твое место, когда ты уйдешь», – я сделаю ровно то, чего от меня ждут. – Она поглядела на него таким пронзительным взглядом, что им можно было резать бронзу. – Еще как сделаю, сынок, можешь мне поверить.

Она ушла из мотеля первой. Джо давал ей фору в десять минут. Он сидел у окна, слушая новости по радио. Причал за окном поскрипывал без всяких видимых причин, должно быть от легкого бриза и от старости. Древесина была немилосердно погублена термитами, водой и сыростью. Первый же хороший ветер его повалит, первый же тропический шторм не оставит от этого причала даже воспоминаний.

На дальнем конце причала стоял мальчик.

А еще пару мгновений назад причал был пуст. Теперь уже нет.

Тот самый мальчик. Тот, который резвился под деревьями на декабрьской вечеринке. Джо почему-то был уверен, что увидит его еще раз.

Мальчик стоял к Джо спиной. Головного убора на нем не было. Торчащий вихор, который Джо заметил в прошлый раз, был приглажен, хотя прядь волос все равно вздымалась, словно согнутый палец. Волосы у него были светлые, едва ли не белые.

Джо поднял оконную раму и позвал:

– Эй, ты!

Теплый ленивый бриз гнал рябь по воде, но не трогал волосы мальчика.

– Эй! – снова окликнул Джо, на этот раз громче.

Мальчик никак не отреагировал.

Джо опустил голову и досчитал до пяти, рассматривая трещинки на подоконнике. Когда он поднял голову, мальчик стоял на том же месте и в этот миг как раз отворачивался от Джо. Как и в тот раз, когда Джо увидел его впервые, профиль ребенка был смазан, как будто черты его лица еще не оформились.

Джо вышел из номера, обогнул здание и направился к причалу. Мальчика не было. Просевшие доски скрипели еще сильнее. Джо представил себе, как их уносит волнами. Кто-нибудь построит новый причал. А может, и не построит.

Люди построили этот причал. Они вкапывали столбы, они отмеривали и пилили, сверлили отверстия и били молотками. Закончив работу, они первыми ступили на причал. Они гордились собой. Пусть не сильно, но точно гордились. Они решили построить что-то, и они построили. Нечто появилось, потому что они его создали. Сейчас они, скорее всего, уже поумирали. И причал последует за ними. Однажды этот мотель снесут бульдозеры. «Время, – подумал Джо, – можно лишь взять напрокат, владеть им нельзя».

Параллельно причалу, ярдах в сорока, тянулась песчаная коса, на которой росло несколько деревьев – островок-дитя, который прячется даже при самом маленьком приливе. Мальчик стоял там. Мальчик с белыми волосами, с неразличимыми чертами лица, развернулся к Джо, пристально изучая его закрытыми глазами.

Пока его не поглотили высокие камыши и тонкие деревца.

«Мало мне всего остального, – подумал Джо, – так теперь еще и привидение».

Глава восьмая

Фамильное сходство

Их планы вместе съездить в Рейфорд едва не рухнули, когда Джо вернулся домой из «Вечерней рюмки» и узнал, что у Томаса ветрянка. Мисс Нарциса, отправив мальчика наверх, расхаживала по дому в маске из влажного полотенца, закрывавшего рот и нос. Мисс Нарциса сообщила Джо, что не переболела в детстве ветряной оспой и не собирается подцепить ее теперь, в зрелом возрасте.

– Нет! – сказала она, вскинув одну руку, а другой бросая вещи в холщовую сумку, которую всюду носила с собой. – Нет, нет и нет.

– Конечно нет, – отозвался Джо, втайне надеясь, что она уже заразилась, – это была у него непроизвольная реакция на любого, кто отвергал его ребенка. «Надеюсь, ты вся будешь в пятнах».

Когда она доложила, что наготовила еды на три дня, поставила в холодильник, выгладила четыре его костюма и убрала дом, он напомнил себе, что она ценная помощница.

Стоя у двери, он спросил, стараясь скрыть отчаяние в голосе:

– Когда мы вас снова увидим?

Она обернулась, и ее плоская физиономия показалась ему особенно плоской.

– Когда он выздоровеет.

Джо, который болел в детстве ветрянкой, поднялся в комнату Томаса и сел рядом.

– Я так и знал. Ты вчера был какой-то вялый.

Томас перевернул страницу романа Дюма «Двадцать лет спустя».

– Я очень плохо выгляжу?

– Опусти-ка книжку, приятель.

Томас опустил книгу и повернулся к отцу лицом, которое выглядело так, будто его искусали пчелы, а потом оно обгорело на солнце.

– Отлично выглядишь, – соврал Джо. – Почти незаметно.

Томас прикрыл лицо книжкой:

– Ха-ха.

– Ну ладно, ладно. Выглядишь ужасно.

Томас опустил книгу и поглядел на отца, приподняв бровь.

– Нет, правда, – сказал Джо.

Томас поморщился:

– Вот в такие моменты я жалею, что у меня нет матери.

Джо выбрался из кресла, плюхнулся на кровать и лег рядом с сыном:

– Тебе больно, сынок? Хочешь, я принесу тебе теплого молока?

Томас шлепнул отца, и Джо принялся щекотать его так энергично, что книжка упала на пол. Джо соскочил с кровати, чтобы поднять ее. Потом подошел, собираясь отдать ее сыну, и прочел на лице Томаса странную неуверенность.

– Что случилось? – спросил он, уже не улыбаясь.

– Ты не мог бы мне почитать?

– Я?

– Ну, как раньше. Помнишь?

Джо помнил. Братья Гримм, Эзоп, мифы Древней Греции и Древнего Рима, Жюль Верн, Стивенсон, Райдер Хаггард и, конечно же, Дюма. Он поглядел на сына, пригладил волосы, стоявшие торчком на затылке.

– Конечно.

Он сбросил обувь, забрался на постель и раскрыл книгу.

Когда Томас уснул, Джо отправился в свой кабинет, в глубине дома на первом этаже. Именно по ночам, наедине с самим собой, он размышлял над тем, что сказал ему в пятницу в конторе охранник из Рейфорда. Джо понимал, что это нелепо – нет такого глупца, который попытался бы его убить, – и все-таки задергивал портьеры на французских окнах, хотя сквозь толстое стекло и из-за высокой стены вокруг дома вряд ли кто-нибудь сумеет рассмотреть его (если вообще увидит) с улицы.

Но если этот кто-нибудь, скажем, заберется на стену с винтовкой, то запросто различит за стеклом очертания его головы.

– Черт, – сказал он себе вслух, наливая в стакан из графина шотландский виски, – прекрати. – Он заметил свое отражение в зеркале бара, когда затыкал графин. – Слышишь? Хватит!

Он приказал себе отдернуть занавески, но не сделал этого.

Вместо того уселся за письменный стол, не собираясь ничего делать, разве что вспоминать последнюю встречу с Ванессой, когда зазвонил телефон.

– Черт! – Он снял ноги со стола и поднял трубку. – Алло.

– Это я.

Дион.

– Привет. Как дела?

– В данный момент хуже некуда, Джозеф.

– Объясни-ка поподробнее, Дионисий.

– А-а, понял, – хмыкнул Дион. – Ты хочешь, чтобы я называл тебя Джо.

– Причем всегда, мой дорогой сэр. Всегда. – Джо снова положил ноги на стол.

Они с Дионом дружили с тринадцати лет. Оба не раз спасали друг другу жизнь. Понимали настроения и мысли друг друга лучше, чем многие женатые пары. Джо знал, что из Диона получится в лучшем случае очень средненький босс – из хороших солдат всегда получились такие, а Дион был исключительно хорошим солдатом. Он знал, что Дионовы приступы ярости, пугавшие всех и раньше, со временем усугубляются, и те в их Кругу, кто поумней, их давно опасаются. Еще он знал – а об этом знали очень немногие, – что причиной перепадов настроения и приступов гнева было пристрастие Диона к кокаину, который они раз в месяц завозили из Боливии. Все это о своем друге он знал, и все же Дион действительно оставался его другом. Старинным другом. Единственным человеком, который знал его, когда он еще был чьим-то сыном, чьим-то младшим братом, когда он был еще зеленым, порывистым, несформировавшимся юношей. А он знал Диона, когда тот был куда веселее, толще и живее. Он скучал по тому Диону, но все же верил, что тот еще жив и где-то рядом.

– Слышал, что случилось в Браун-тауне? – спросил Дион.

– Угу.

– Что думаешь?

– Думаю, это Фредди Диджакомо, чертов болван.

– Может, скажешь мне то, чего я не знаю?

– Монтус – наше самое удачное приобретение за последние четырнадцать лет. С того самого дня, Ди, как мы с тобой в деле.

– Это точно.

– В нормальном мире мы бы принесли ему извинения за доставленное беспокойство. А Фредди в качестве епитимьи дали бы по тупой башке камнем и выбросили в залив.

– Верно, – сказал Дион. – В нормальном. Но двое наших погибли. Это необходимо обсудить. Собираемся на сходку завтра.

– В котором часу?

– Ну, скажем, в четыре.

Джо прикинул, сколько времени уйдет на дорогу до Рейфорда и обратно.

– А нельзя ли перенести на пять?

– Не вижу препятствий.

– Хорошо, буду.

– Ладно. – Дион затянулся своей вечной сигарой. – Как там поживает мой маленький приятель?

– Подцепил ветрянку.

– Что, правда?

– Правда. И Нарциса не желает его видеть, пока он не выздоровеет.

– Интересно, кто на кого работает?

– Лучшей экономки у нас еще не было.

– Надо думать, раз она сама выбирает, когда выходить на работу.

– Как у тебя самого дела?

Дион зевнул:

– Да все то же дерьмо, что и всегда.

– О… Что, корона слишком тяжела?

– Это тебе она была слишком тяжела.

– Вот уж нет. Чарли вышиб меня, потому что я не итальяшка.

– Это ты так запомнил.

– Потому что так и было.

– Гм. А я помню, как кое-кто хныкал, что с него уже хватит: хватит крови, хватит ответственности. Хны-хны-хны.

Джо засмеялся:

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Повесив трубку, он подумал, не отдернуть ли занавески. Он любил открыть на ночь французское окно, чтобы вдыхать запахи мяты и бугенвиллеи, любоваться мелким прудом, темным садом, оштукатуренными стенами, заросшими плющом и испанским мхом.

Но если кто-то затаился на стене с винтовкой…

Да что он увидит? Джо погасил лампу у себя за спиной. По крайней мере, выглянуть-то можно.

Он развернулся на стуле, одним пальцем взялся за край занавески. Посмотрел через щель на оштукатуренную стену цвета новенького пенни и единственное апельсиновое дерево, попавшее в поле зрения.

Перед деревом стоял мальчик, в белой матроске и таких же белых холщовых штанах. Он наклонил голову, как будто не ожидал увидеть Джо, а потом удрал. Не ушел. Именно удрал.

Джо отдернул занавески раньше, чем успел осознать, что делает, и выглянул в свой замерший, пустынный двор.

А в следующий миг представил себе, как пуля вылетает из ствола, стул под ним опрокидывается, и он падает, потянув за собой занавески.

Он отъехал на стуле подальше от окна, остановившись там, где два книжных стеллажа сходились под острым углом. Он сидел там и видел, как мальчик прошел мимо двери кабинета и направился к лестнице.

Джо вскочил так, что стул завертелся. Выбежал в холл, поднялся по лестнице. Заглянул в комнату Томаса, убедился, что тот спит. Заглянул под кровать. В шкаф. Снова опустился на колени, чтобы проверить под кроватью. Пусто.

Он пробежался по остальным спальням. Жилка на шее пульсировала. По спине, казалось, ползают полчища муравьев, а воздух в доме стал таким холодным, что ломило зубы.

Он обыскал весь дом. Закончив осмотр, вошел в свою спальню, где ожидал увидеть мальчика, однако комната была пуста.

Джо долго сидел без сна. Когда мальчик проходил мимо двери его кабинета, черты его лица показались четче, чем в прежние разы. И Джо увидел бросавшееся в глаза фамильное сходство. У него была крупная нижняя челюсть Коглинов и маленькие уши. Если бы в тот момент он оглянулся и посмотрел прямо на Джо, тот не удивился бы, если бы у мальчика оказалось лицо его отца.

Но с чего бы отцу являться в образе мальчика? Джо сомневался, что его отец даже в детстве выглядел ребенком.

Джо никогда еще не сталкивался с привидениями. И не собирался. После смерти Грасиэлы он ждал – даже молился, – чтобы она вернулась к нему хоть в каком-нибудь виде. Но в большинство ночей она отказывалась приходить даже во сне. Когда же все-таки снилась, сны получались неизменно банальными. В основном снился пароход, на котором они приехали в Гавану в тот день, когда она погибла. Томас был уже шустрым двухлетком. Джо всю поездку гонялся за ним по пароходу, потому что Грасиэла страдала морской болезнью. Один раз ее вырвало. Остаток пути она дышала неглубоко и прерывисто, прижимая ко лбу мокрое полотенце. Когда в том месте, где пухлые облака смыкались с Флоридским проливом, начали появляться из-за горизонта верхушки домов Тампы, Джо принес Грасиэле еще одно мокрое полотенце, но она отмахнулась от него: «Я передумала. Двух достаточно».

Во сне обычно появлялись другие мокрые полотенца, развешенные по всей палубе, свисавшие с ограждения, трепетавшие на флагштоке. Мокрые полотенца и сухие, белые и красные, некоторые маленькие, не больше носового платка, другие – огромные, как матрасы.

На самом деле, насколько помнил Джо, никакого второго полотенца не было, только одно, у нее на лбу.

Грасиэла час истекала кровью, лежа на причале, по которому грузовик с углем раскатал ее убийцу. Джо даже вспомнить не мог, сколько времени простоял рядом с ней на коленях. Томас вертелся у него на руках, иногда начинал плакать, а тем временем свет в глазах его жены угасал. Джо смотрел, как она пересекает некую черту, за которой находится то ли иной мир, то ли пустота. За последние тридцать секунд ее жизни ее веки вздрогнули девять раз. А потом замерли.

Он так и стоял на коленях, когда приехала полиция. Так и стоял, когда врач скорой помощи приложил стетоскоп к груди его жены, а затем посмотрел на старшего следователя и покачал головой. К тому времени, когда прибыл судмедэксперт, Джо в нескольких шагах от ее тела и тел Зеппе Карбоне и Энрико Поццетты отвечал на вопросы детектива Постона и его напарника.

Когда настало время увозить тело, судмедэксперт, не слишком опрятный молодой человек с бледной желтоватой кожей и прилизанными темными волосами, подошел к Джо.

– Я доктор Джеффертс, – проговорил он негромко. – Я должен забрать вашу жену, мистер Коглин, и, по-моему, вашему сыну не стоит этого видеть.

Пока детективы задавали вопросы, Томас так и стоял рядом с Джо, обхватив его за ногу.

Джо посмотрел на молодого человека в помятом костюме. У того на рубашке и галстуке засохли капли от супа, и Джо первым делом подумал: как-то нехорошо, что вскрытие его жены будет проводить такой неряха. Но когда он посмотрел в глаза, то увидел в них сострадание к мальчику, которого он видел первый раз в жизни, и к охваченному горем отцу этого мальчика, и тогда Джо кивнул с благодарностью.

Отцепил от своей ноги сына, поднял его на руки, прижал к груди. Томас положил подбородок на плечо Джо. Он так и не заплакал. Просто повторял: «Мама», монотонно, как мантру. Замолкал ненадолго, а затем заводил снова: «Ма-ма, ма-ма, ма-ма…»

– Мы отнесемся к ней со всем уважением, мистер Коглин, – заверил доктор Джеффертс. – Даю вам слово.

Джо пожал ему руку, не решившись ничего сказать, и понес сына прочь с причала.

Теперь, спустя семь лет после того самого страшного из всех самых страшных дней его жизни, она стала сниться редко.

Последний раз это было месяца четыре-пять назад. В том сне, вместо того чтобы подать ей мокрое полотенце, он принес ей грейпфрут. Она посмотрела на него снизу вверх, сидя в шезлонге на палубе, и повторила ту же фразу: «Я передумала. Двух достаточно».

Он оглядел ее шезлонг, палубу и не увидел больше ни одного грейпфрута.

– Но у тебя даже одного нет.

Она посмотрела на него в недоумении, граничившем даже с неприязнью.

– Некоторыми вещами не шутят.

Кровавое пятно на ее платье начало расползаться, ее веки затрепетали, а затем замерли.

Тогда Джо, проснувшись, выпил стакан виски, выйдя в галерею, и выкурил полпачки сигарет.

Этой ночью он снова взялся за скотч и за сигареты, но не стал выходить и не стал много курить. Он так и уснул сидя, дожидаясь появления мальчика.

Глава девятая

В сосняке, в сосняке…

В тот день 1929 года, когда Джо вышел из тюрьмы, он поклялся себе, что больше никогда туда не попадет. Он три года отсидел в тюрьме бостонского Чарлстауна, одной из самых худших в стране. Даже спустя четырнадцать лет его сны порой отравлял скрип решетчатой двери, запиравшейся в восемь вечера. Тогда Джо просыпался в поту, в панике, и взгляд его метался по комнате, пока не начинал узнавать свою спальню. О том, чту его разбудило, Джо никому не рассказывал и только однажды признался Грасиэле. Та сказала: это вполне нормально, учитывая, что все то время, пока она с ним знакома, Джо никогда не сидел на месте, и она не может себе представить его запертым даже в собственном доме, не говоря уж о камере.

Джо с Томасом летели на грузовом самолете компании «Сахар Суареса» до Кристал-Спрингс, неподалеку от Джексонвилла, и потом проехали еще тридцать миль на юг до Рейфорда. Его доверенным лицом на этой территории был Эл Баттерс, бутлегер и непревзойденный водитель, мастер уходить от погони, из команды Бансфордов. Бансфорды заправляли в округе Дюваль и небольшой части северной Джорджии. Джо выбрал Эла, потому что тот в детстве болел ветрянкой. Когда Томас, разморенный жарой, уснул на заднем сиденье, Эл заверил Джо, что всем нужным людям заплачено и все готово. И в самом деле, в Рейфорде к ним тотчас вышел заместитель начальника тюрьмы по фамилии Каммингс, встретил их у ворот и повел Джо вдоль забора по западному периметру тюрьмы. Они прошагали ярдов пятьсот и оказались напротив дворика, где на поставленном набок ящике из-под апельсинов дожидалась Тереза Дель Фреско.

– Ну, оставляю вас наедине, – произнес заместитель начальника тюрьмы. Он отошел вверх по склону на добрую сотню ярдов, прежде чем остановиться и закурить трубку.

Джо много раз слышал, что Тереза была невысокого роста, и сейчас, глядя на нее, подумал, что весу в ней не больше ста фунтов[7]. Но когда она поднялась с ящика и направилась к ограде, она напомнила Джо пантеру, которую он как-то раз видел на лесном болоте под Тампой. Лесная кошка двигалась будто лениво. И Тереза шла так же, как будто позволяя кому-то на нее поохотиться. Джо побился бы об заклад, что она перелетит через ограду, разделявшую их, быстрее, чем он посмотрит на часы.

– Вы все же приехали, – сказала она.

Джо кивнул:

– Послание было убедительно.

– Что он вам сказал?

– Ваш… друг?

– Ну, пусть будет друг.

– Он уже приучен к горшку?

– Фу, мистер Коглин, – сказала она, – вам это не к лицу.

Он закурил сигарету, снял с языка табачную крошку.

– Он сказал, вас заказали…

– Так и сказал? «Заказали»?

– Нет, – сказал Джо. – Он болван. Я не помню, какое именно слово он выбрал. Но суть сводилась к тому, что если вы умрете, то уже не сможете рассказать мне, кто якобы пытается убить меня.

– Слово «якобы» здесь лишнее.

– Тереза, – сказал он. – Ничего, если я буду называть вас Тереза?

– Конечно. А вас мне как называть?

– Джо. Тереза, с чего бы кому-то меня убивать?

– Именно этим вопросом и я задавалась. Вас, такого хорошего мальчика-блондинчика.

– Я давно уже седой мальчик.

Она улыбнулась.

– Что?

– Ничего.

– Нет, все-таки?

– Я слышала, что вы тщеславный.

– Что тщеславного в том, чтобы признать, что я поседел в тридцать лет?

– Тщеславие в том, как вы это сказали. В надежде, что я стану возражать. Скажу, что не такой уж вы и седой, скажу, что ваши глаза до сих пор заставляют женское сердце биться быстрее.

Он засмеялся:

– Я слышал о вашем остром язычке. Кажется, нас обоих правильно информировали.

Она закурила свою сигарету, и они двинулись вдоль сетки: она – со своей стороны, он – со своей. Заместитель начальника тюрьмы Каммингс брел следом за ними, соблюдая дистанцию в сотню ярдов.

– Ладно, давайте начнем с того, кто пытается убить вас, – сказал Джо.

Она кивнула:

– Думаю, это мой босс.

– С чего бы Люциусу желать вашей смерти?

– Три месяца назад мы на Ки-Уэсте грабанули немецкий корабль.

– Что вы сделали?

Она несколько раз кивнула.

– Немцы шли от Сент-Томаса под британским «Джеком» якобы с грузом для американских войск в Северной Африке. Остановились на Ки-Уэсте, будто чтобы заправиться, а на самом деле у них были контрабандные алмазы, вывезенные Германией через Аргентину, а затем переправленные на Сент-Томас. Часть собирались выгрузить на Ки-Уэсте, чтобы передать в Нью-Йорк немецким агентам и несколько лет финансировать целую шпионскую сеть. Мы их застукали ровно в тот момент, когда шла разгрузка. Убили восьмерых – все немцы. Так что нам можно сказать спасибо: мы помогли нашим войскам.

– Спасибо, – сказал Джо. – Вы бесподобны.

Она сделала реверанс.

– Работу субсидировал Люциус?

Она кивнула.

– И сколько же он взял?

– Цифра жуткая.

– Ну так испугайте меня.

– Два миллиона.

Господи! За всю свою жизнь Джо ни разу не слышал о такой сумме. А он слышал об очень приличных суммах и даже получал с них свою долю. Но два миллиона долларов? Да такие деньжищи железнодорожные и нефтяные компании зарабатывают за год. Черт, да вся Семья Бартоло за прошлый год сделала всего полтора миллиона – на всех! – и они буквально купались в зелени.

Джо спросил у Терезы:

– Ваша доля?

– Пять процентов.

Достаточно, чтобы до конца дней жить совсем не так, как она жила до сих пор.

– Вы боитесь, он не заплатит.

– Я знаю, что он не заплатит. Меня дважды пытались убить, хотя я здесь всего неделю. Я все никак не могла понять, с чего бы это прокурор… Арчи Болл, знаете такого?

Джо кивнул.

– Так вот, я не могла понять, с чего это он такой добрый. Я ведь так измолотила мужнину башку, что ошметки прилипли к шкафу в кухне. А мне дали по статье за убийство по неосторожности. Я было решила, что Арчи Болл запал на меня, подумала, придет ко мне ночью перед отправкой. Но он не пришел. И вот тогда я начала задавать себе вопросы, которые должна была задать раньше, когда мне предложили сделку.

– А почему же вы не задавали их раньше?

– Кто же станет заглядывать в зубы дареному коню? У меня судимость, я итальянка, и, да, я насмерть забила мужа крокетным молотком. Меня могли отправить на электрический стул. А мне вместо того дают пять лет. Когда я выйду, сыну будет всего восемь. Я буду еще достаточно молода, чтобы начать все сначала. – Она кивнула в такт собственным мыслям. – Но если бы я начала задавать вопросы сразу, я поняла бы то, что вы наверняка уже поняли. – Она поглядела на него сквозь разделявшую их сетку.

Он кивнул и сказал негромко:

– Король Люциус купил этого вашего Арчи с потрохами.

– Точно.

– А это значит, – сказал Джо, – что главной целью было отправить вас сюда.

Она снова кивнула, горестно затянувшись сигаретой.

– Когда я убила Тони, Король Люциус смекнул, что можно прибрать к рукам еще сотню кусков. Или, может быть, испугался, что ко мне придут некие люди, которые предложат вернуть то, что принадлежит государству. В любом случае живая я Люциусу как кость в горле. А если меня не станет? Тогда горизонт перед ним чистый, можно нестись вперед на всех парусах.

– Значит, вы хотите, чтобы я с ним поговорил?

Она обкусывала кожу вокруг ногтя.

– Да, моя судьба в некотором смысле от этого зависит.

– Чем вы готовы заплатить за свою жизнь?

Она сделала глубокий вдох, выдохнула.

– Девяносто процентов. Пусть положит десять кусков на банковский счет моего сына и оставит меня в покое. Это будет стоить мне девяносто тысяч долларов.

Джо немного поразмыслил над ее предложением.

– Это большая сумма и мудрое предложение. Но неплохо бы вам принять во внимание еще одну деталь. Что, если Люциус согласится на сделку, а потом начнет сомневаться и рассуждать так: «Она выйдет из тюрьмы и на меня зла. Сейчас она об этом не думает, но потом она будет кусать себе локти. Не теперь, потом. Тогда снова придется решать ту же проблему»?

Тереза кивнула:

– Об этом я уже думала.

– И что?

– Если вы решите с ним поговорить, возьмите с собой свидетеля. Тогда об этом деле станет известно, а огласка нам на пользу. Тогда все узнают.

– Но тогда все узнают, что он пытался убить вас из-за сотни кусков.

– Что такого? Кто не попытался бы? Если бы мой человек попал в затруднительное положение, а я на тот момент была бы ему должна сто кусков, я тоже попыталась бы от него избавиться. Это всего-навсего деловой подход.

Ну и ну, подумал Джо, ну и команда у Люциуса.

– Но если пойдет слух, – продолжала Тереза, – что я выкупила свою жизнь, и задорого, а Люциус все равно меня убил, это будет другое дело. Даже у нас, Джо, есть своя этика.

– Неужели? – Джо немного подумал. – Наверное, вы правы. Но предположим, я найду человека, у которого хватит духу отправиться со мной на яхту к Люциусу, и я передам ваше предложение. Предположим, он согласится. Какая от этого выгода мне?

– Разве вы не можете спасти человеку жизнь просто по доброте душевной?

– Зависит от человека. Вы отправили на тот свет немало народу, в том числе и кое-кого из моих знакомых. Мне ваша смерть не кажется такой уж большой трагедией, какой она кажется вам.

– А как же мой сын?

– Его воспитает кто-нибудь другой, кто не причастен к смерти его отца.

– Тогда зачем же вы приехали?

– Любопытство. Убейте меня, не понимаю, чего ради вы попросили об этой встрече.

– Да вот же… чтобы вас не убили. – Она позволила себе слегка, снисходительно улыбнуться. – И ради вашего сына, Джо, чтобы он, как и мой, не остался сиротой.

Джо ответил ей такой же улыбкой:

– Вы хотите, чтобы я поверил, будто бы моей жизни грозит опасность. Я делаю деньги и никому не мешаю. Моя смерть скажется на доходах всех наших предприятий в Тампе, в Гаване, в Бостоне, Портленде и Мэне самым негативным образом. Так кто будет желать мне смерти?

– Тот, кто хочет самым негативным образом повлиять на доходы всех наших предприятий в Тампе, Гаване, Бостоне и Портленде.

Джо пришлось задать следующий вопрос:

– Значит, угроза исходит извне? Довольно необычно в нашем деле.

– Честно говоря, я не знаю, откуда исходит угроза – извне, изнутри, от высшего командования Германии, – понятия не имею. Все, что мне известно, – это только время и дата.

Джо засмеялся:

– И когда же придут меня убивать? Неужели и день назначен?

Она кивнула:

– Пепельная среда.

– Мои убийцы ко всему еще и ходят в церковь? Или они просто из Нового Орлеана?

– Вы запросто можете дошутиться до могилы, Джозеф. Ради бога, веселитесь и дальше.

Они завернули за угол ограды. Стоянка теперь была слева от них. Джо видел в машине Эла и Томаса. Эл дремал, прикрыв лицо шляпой, а Томас наблюдал за отцом. Джо коротко помахал ему, и сын ответил тем же.

– Значит, на самом деле, – сказал Джо, – вам не так уж много известно об этом предполагаемом убийстве.

– Я знаю, кого наняли, и совершенно точно знаю посредника, который его нанял.

Томас снова уткнулся в свою книжку.

– Что ж, – сказал Джо, – если вы в курсе, значит к делу причастен Люциус. Догадаться нетрудно. И вы хотите, чтобы я отправился в логово льва – нет, черт побери, прямо ему в пасть – и выкупил вашу свободу?

– Люциус больше не убивает.

– Расскажите это двум последним его гостям, которые отправились на яхту, но так и не вернулись.

– В таком случае возьмите с собой кого-то совершенно неприкасаемого, человека, которого и пальцем тронуть не посмеют.

Джо лишь натянуто улыбнулся на эти слова:

– Еще пару дней назад я был уверен, что такой человек я сам.

– Джил Валентайн тоже так говорил в сороковом году.

– Так кто же убил Джила?

– Понятия не имею. И не знаю никого, кто знает. Я назвала это имя, чтобы вы осознали – нет, чтобы вы вспомнили, – что в нашем деле никто ни от чего не застрахован. – Она вышвырнула окурок в траву и улыбнулась ему сквозь сетку. – Даже вы.

– Значит, вы хотите назвать имя того, кто взялся меня убить.

Кивок.

– В ту же секунду, как только мои десять процентов окажутся на моем банковском счете.

– Убить меня согласятся очень не многие. Что, если я попросту сам, дедуктивным методом, вычислю, кто этот человек?

– А что, если ошибетесь?

За спиной у Терезы, на другой стороне двора и по другую сторону второго ограждения, стоял мальчик, наблюдая за ними с небольшого зеленого холма.

– Тереза…

– Да, Джозеф?

– Вы не могли бы оказать мне любезность и обернуться? Скажите, что вы там видите?

Она удивленно подняла бровь, но потом развернулась и поглядела сквозь сетку на холм.

Сегодня мальчик был в темно-синих коротких штанах на помочах и в белой рубашке с широким воротом. Он не исчез, когда Тереза обернулась, чтобы на него посмотреть. Наоборот, он уселся на траву и подтянул колени к груди.

– Вижу ограду, – сообщила Тереза.

– А за ней?

– Вон там? – Тереза показала рукой.

Джо кивнул:

– Да, впереди, прямо перед вами. Вы ничего не видите на том холмике?

Тереза обернулась к нему, чуть улыбаясь:

– Вижу.

– Что же?

– Неужели у вас такое плохое зрение?

– Так что же там? – повторил он.

– Олененок, – сказала она. – Какая прелесть. Вот он пошел.

Мальчик поднялся на вершину холма и скрылся по другую сторону.

– Олененок?

Тереза кивнула:

– Детеныш оленя. Как Бемби.

– Как Бемби, – повторил Джо.

– Ну да. – Она пожала плечами. – Есть ли у вас с собой ручка, чтобы я записала вам номер счета?

Томас сидел на заднем сиденье «паккарда», стараясь не расчесывать лицо и руки. Для этого приходилось прилагать такие усилия, что его снова стало клонить в сон.

Он смотрел, как отец разговаривает с маленькой стройной женщиной в оранжевой тюремной робе, и далеко не первый раз задавался вопросом, чем же его отец зарабатывает на жизнь. Он знал, что отец бизнесмен, что у него есть сахарная компания и ромовая компания, которую они держат вместе с дядей Эстебаном, хотя Эстебан не родной его дядя, как и дядя Дион. Многое в их жизни, что казалось одним, на самом деле могло оказаться чем-то совершенно другим.

Он наблюдал, как отец развернулся и зашагал вдоль забора в обратную сторону. Женщина шла рядом с ним, только по другую сторону сетчатой ограды. У нее были очень темные волосы, такие волосы всегда наводили Томаса на мысли о матери. Это было единственное, что он сам помнил о ней. Он прижимался лицом к ее шее, и копна ее волос накрывала его словно капюшоном. От нее пахло мылом, она что-то мурлыкала себе под нос. Мелодию он тоже запомнил на всю жизнь. Когда ему было лет пять, он спел ее отцу, и тот был так потрясен, что даже прослезился.

– Папа, ты знаешь эту песню?

– Да, я знаю эту песню.

– Она кубинская?

Отец покачал головой:

– Американская. Твоя мама очень ее любила, хотя это очень грустная песня.

Там было всего несколько строк, и Томас выучил их, когда ему еще не было шести, однако до сегодняшнего дня он как-то не понимал в полной мере их смысла.

Черная девушка, ты мне не лги,

Отвечай, где спала в эту ночь.

В сосняке, в сосняке,

Там, где солнце не всходит,

Я продрожала всю ночь.

В следующем куплете пелось о человеке, который то ли был ее мужем, то ли нет и который попал под поезд. Отец сказал Томасу, что песня называется «В сосняке» или «Черная девушка», хотя некоторые называют ее «Где ты спала в эту ночь?».

Песня была жуткая, Томас всегда ощущал это, особенно угрозу, крывшуюся в словах: «Ты мне не лги». Она завораживала Томаса не потому, что доставляла удовольствие, а потому, что вовсе не доставляла никакого удовольствия. Каждый раз, когда он ставил пластинку на «Виктролу», песня надрывала ему сердце. Однако сквозь эту боль он будто ощущал прикосновение матери. Потому что теперь это его мать стала девушкой «в сосняке, в сосняке», это она была там одна и всю ночь напролет дрожала от холода.

Иногда ему казалось, что мать вовсе ни в каком не в сосняке и не дрожит от холода. Она в мире, где нет ни ночи, ни холода. Там, где очень тепло, где солнце прогревает кирпичную мостовую под ее ногами. Она прохаживается по площади в воскресный день, выбирая, что надеть, когда они с отцом воссоединятся с нею.

Она дала Томасу алый шелковый шарф, говоря: «Подержи пока, мой мужичок», а сама напевала «В сосняке, в сосняке», выбирая следующий шарф, на этот раз голубой. Она обернулась к нему, и шарф в ее руке зазмеился следом, она уже хотела отдать его Томасу, но тут открылась дверца машины, и он очнулся от сна, когда отец шлепнулся рядом с ним на заднее сиденье.

Они отъехали от тюрьмы, вырулили на главную дорогу – солнце, низкое и жаркое, заливало их со всех сторон. Отец опустил стекло, снял шляпу, подставляя ветру волосы.

– Ты, наверное, думал о матери?

– Откуда ты знаешь?

– У тебя лицо такое.

– Какое «такое»?

– Сосредоточенное, – сказал отец.

– Мне кажется, она счастлива.

– Ясно. В прошлый раз ты говорил, что она одна в темноте.

– Все меняется.

– А вот это правильно.

– Как ты думаешь, она счастлива? Там, где она сейчас?

Отец развернулся на сиденье и посмотрел ему в лицо:

– Честно говоря, я в этом уверен.

– Но ведь там ей должно быть одиноко.

– Необязательно. Если считать, что время там работает так же, как у нас здесь, тогда да, вся ее компания – ее отец, а она не особенно его любила. – Он похлопал Томаса по коленке. – Но вдруг в той жизни времени вообще не существует?

– Не понимаю.

– Нет минут, часов, приборов, отсчитывающих время. Ночь не сменяется днем. Мне кажется, твоя мама не одинока, она нас не ждет. Потому что мы уже там.

Томас посмотрел в доброе лицо своего отца и поразился, как поражался не раз, сколько у отца веры. Он не мог бы дать определение всем его верованиям, и между ними не обязательно было что-то общее, однако когда Джо Коглин что-то для себя решал, то уже никогда не сомневался. Томас был теперь достаточно взрослым и подозревал, что убежденность подобного рода тоже порождает проблемы, но в любое время, находясь рядом с отцом, он чувствовал себя так спокойно и безопасно, как нигде и никогда. Его отец, насмешливый, обаятельный, временами вспыльчивый, был человеком, который покоряет окружающих незыблемой уверенностью в себе.

– Значит, мы уже с ней? – спросил Томас.

Отец придвинулся к нему и поцеловал в макушку:

– Угу.

Томас улыбнулся, все еще сонный. Он несколько раз моргнул, и отец начал расплываться перед глазами, – он так и заснул, ощущая у себя на макушке его поцелуй, похожий на прикосновение очень маленькой птички.

«Кто-то хочет меня убить».

От этой мысли было трудно отделаться. Рационально рассуждавшая часть Джо понимала, что смысла в этом ноль. Если в Семье Бартоло и был кто-то незаменимый, так это он. И не только для Семьи Бартоло: он был обязательным участником операций Лански, а значит, в итоге обязательным участником операций Лучано. Он был тесно связан с Марчелло в Новом Орлеане, Мо Дитцем в Кливленде, Франком Костелло в Нью-Йорке и Маленьким Оджи в Майами.

«Только не меня!»

В прошлом его, конечно, пытались убить, но тогда это имело хоть какой-то смысл: один раз его пытался убить глава его группы, который решил, что Джо слишком много на себя берет; до того – члены его группы, которым не особенно нравилось, что их кусок пирога отнимает какой-то ирландец, да еще поучает, как делать деньги; а до того – гангстер, чья девчонка запала на Джо.

Но их ненависть имела под собой основания.

«Почему сейчас?»

Джо даже вспомнить не мог, когда в последний раз открыто с кем-то враждовал. Дион враждовал. Дион заводил врагов, после чего обычно убивал, чтобы мысли об их существовании не мешали ему спокойно спать. В тридцать пятом, принимая у Джо бразды правления Тампой, Дион пролил много крови. Меньше, чем пролил бы, не будь Джо у него консультантом, но все-таки много. Может быть, удар направлен на Диона, но для начала его хотят лишить мозгового центра? Да нет, убийство босса, подобного Диону, всегда требует одобрения, а единственные люди, способные это одобрение дать, все тесным образом связаны с Джо, все они набивали карманы благодаря ему и намеревались делать это и в будущем.

Кроме того, Тереза твердо сказала, что адвокат Люциуса назвал именно имя. Указал на него не как на одну из мишеней. А как на единственную мишень.

Но Тереза убийца, она работала по контрактам, и у нее намного больше причин, чем у кого-либо другого, подкинуть ему эти сведения. Если его заинтересовать, он один из очень немногих, кто способен приблизиться к Королю Люциусу и настоять на отмене заказа. Неплохой план (вряд ли его придумала сама Тереза): заставить приехать, сообщить, что его хотят убить, сообщить в общих чертах, но часики в голове затикают – до Пепельной среды восемь дней. Джо мог сколько угодно убеждать себя, что ни у кого нет ни единой веской причины желать ему смерти, а если бы даже и была, у него столько друзей в их кругах, что кто-нибудь обязательно уже слышал бы о заказе и ему рассказал. Джо мог бы и дальше твердить себе, что, за исключением тюремной сплетни, которой какой-то адвокат обменялся с убийцей, причины нервничать зыбки, как дым, поднимающийся от сигареты. И если бы объектом контракта был кто угодно, а не он сам, Джо посмеялся бы над ней, сочтя все не более чем уловкой отчаявшейся женщины, которая пытается завоевать расположение человека, способного, по ее мнению, спасти ей жизнь.

В том-то и дело, что сплетня, какой бы она ни представлялась бестолковой и бездоказательной, касалась его лично.

Джо бросил взгляд на заднее сиденье и улыбнулся сыну, который в этот момент моргал, тщетно противясь дремоте. Томас вопросительно улыбнулся ему в ответ и прищурился. Джо помотал головой, говоря: «Не обращай на меня внимания. Все в порядке». И Томас закрыл глаза и уронил голову. Джо сел, развернувшись затылком к опущенному стеклу, и закурил.

Эл Баттерс сказал, что ему нужно остановиться отлить.

Джо сказал, давай, только смотри, осторожнее, там змеи и аллигаторы.

– Кому сдался этот старый скелет.

Машина съехала на обочину, и колеса с пассажирской стороны утонули в мягкой зеленой траве.

Эл вылез и отошел на несколько футов. Джо пришлось убеждать себя, что, отвернувшись, тот расстегивает молнию, потому что не видел, чем у Эла заняты руки. Может быть, достает оружие.

Дорога была как ярко-белая полоса, рассекавшая надвое зеленый океан меч-травы, среди которой росли кусты медвежьего дуба[8] и больные хилые сосны. Небо было белое, как дорога.

Бансфорды вполне могли согласиться на заказ. Если так, то и Эл Баттерс вполне может вернуться к машине с револьвером и прикончить сначала Джо, а следующую пулю выпустить в лоб его сыну. Потом, сделав дело, дождется другой машины, которая, возможно, стоит наготове у обочины за следующим поворотом.

Эл Баттерс повернулся и направился к машине, застегивая на ходу ширинку.

Джо дождался, пока тот сядет в машину и они вернутся на дорогу, и только потом надвинул шляпу на лоб и закрыл глаза. Он сквозь закрытые веки чувствовал, как по лицу бежит тень от деревьев.

А потом его лицо гладила Грасиэла – сначала нежно, потом нетерпеливо, – как в тот день, когда родился Томас. Джо тогда только что вернулся из поездки, когда они с Эстебаном навещали кое-какие места на севере Южной Америки, и он не спал нормально несколько дней. Тогда он открыл глаза и все понял по лицу жены: они вот-вот станут родителями.

– Пора, да?

– Да. – Она откинула его простыню. – Первому пора.

Джо уснул, не раздеваясь. Он сел, потирая лицо, затем приложил руку к ее животу.

Начинались схватки, и она поморщилась:

– Давай, давай.

Он вскочил с постели и поспешил за ней к лестнице:

– Так ты говоришь, пора первому?

Она обернулась к нему и снова поморщилась:

– Ну конечно, miamor[9].

Она взялась за перила левой рукой.

– Правда? – Он взял ее за свободную руку. – А сколько у нас будет всего?

– Не меньше трех.

Джо открыл глаза, чувствуя, как напекло лицо.

В тот последний день своей жизни она говорила не о полотенцах. И не о грейпфрутах.

Она говорила о детях.

Глава десятая

Вердикт

Штаб-квартира семейной империи Бартоло располагалась на верхнем этаже «Американской компании по обслуживанию сигаретных автоматов», в темно-коричневом здании в конце шестого пирса в порту Тампы, с решетчатыми, давно не мытыми пыльными окнами с бежевыми переплетами. Приехав, Джо застал в приемной Рико Диджакомо.

Приемная была почти так же хороша, как и кабинет за ней. Пол из наборного паркета, из широких сосновых планок медового оттенка. Кожаные кресла и диванчики, привезенные из Бирмы еще до войны. На кирпичных стенах висели большие полноцветные фотографии с видами Манганаро, крошечного сицилийского городка, где родился Дион Бартоло. Пробыв боссом Семьи года два, Дион пригласил фотографа из «Лайфа» и заплатил ему умопомрачительный гонорар, чтобы тот съездил в Манганаро и сделал эти фотографии. Все они были в янтарных оттенках, сняты на пленке «Полароид», и места, запечатленные на них, были такими же роскошными и теплыми, как кожаные кресла и медовые полы приемной. На одной фотографии вверх по склону холма брел человек с осликом, а поле справа от них было залито солнцем. На другой – три пожилые женщины хохотали над чем-то перед мясным магазином. Собака спала в тени церковного портика, совсем маленькая на его фоне. Мальчик ехал на велосипеде вдоль ряда оливковых деревьев.

Джо, не знавшему, что такое ностальгия, всегда казалось, что эти фотографии отвечают страстному желанию Диона вернуть себе мир, который он едва помнил, мир, исчезнувший раньше, чем он успел почувствовать его вкус и вдохнуть полной грудью его запах. Когда его увезли из Италии, ему было четыре года, и он в лучшем случае лишь уловил его отголосок, однако этот отголосок звучал в его ушах всю жизнь. Он стал почти домом для того мальчика, которым Дион почти был.

Джо пожал Рико руку и уселся на диван рядом с ним. Рико указал на одну из фотографий:

– Как думаешь, этот старикан со своим ослом каждый день поднимается на холм?

– Ну, не знаю, сейчас война и все такое.

Рико посмотрел на фотографию:

– Могу поспорить, он даже сейчас это делает. Он как мой старик – с головой уходит в работу. Даже если… Нет, особенно если на голову валятся бомбы. Очень может быть, что этот старик и его осел погибли под бомбами. Но он все равно делал то, что делал всю жизнь.

– И что же он делал?

– Судя по снимку, каждый день водил этого паршивого осла на холм.

Джо засмеялся. Он уже и забыл, какой Рико шутник. Когда Джо отказался от услуг личного телохранителя, чтобы Рико мог сделать более достойную карьеру, то больше всего скучал по его шуткам.

Они оба поглядели на дубовую дверь, за которой находился кабинет Диона.

– У него кто-то есть?

– Мой брат, – кивнул Рико.

Джо медленно выдохнул:

– Что все-таки произошло?

Рико пожал плечами и переложил шляпу с одного колена на другое.

– Двое парней Фредди столкнулись с Монтусом на Десятой улице…

– Белые парни на Десятой улице?

– Угу. Кермит…

– У нас теперь работают парни с именем Кермит?

Рико пожал плечами:

– Ничего не попишешь. Половина итальянцев – за океаном, сам знаешь.

Джо закрыл глаза, ущипнул себя за кончик носа, вздохнул:

– Значит, этот Кермит с приятелем… Два белых парня в десять вечера гуляли по Браун-тауну?

Рико на это лишь мягко улыбнулся и снова пожал плечами.

– Как бы то ни было, они что-то там не поделили. Большой Негр выхватил пушку и начал палить. А потом выпустил парочку пуль в грудь Уайетту Петтигрю.

– Петтигрю? Такой маленький парнишка с Третьей авеню, где «Монгольская бакалея»?

– Джо, он уже не маленький. Черт, теперь он вообще никакой. Впрочем, сколько ему было, двадцать один? Только что стал отцом.

– Господи.

Джо помнил, как брал контрабандный виски у мальчишки на углу Третьей и Шестой. Мальчишка был торговцем так себе, но очень смешно разговаривал, словно горох сыпал, и мог за минуту отбарабанить все самые важные новости из утренних газет.

– Да, сейчас он лежит в ритуальном зале у Блейка, – кивнул Рико, – две пули в грудь, одна в голову. Дочке три дня от роду. Я бы сказал, трагедия.

Они одновременно посмотрели на часы, которые висели над дверью: прошло уже десять минут от назначенного часа. Еще одна примета правления Диона: встречи никогда не начинались вовремя.

– Значит, Монтус уложил двоих наших, – продолжал Джо. – И что с ним?

– Ну, он-то до сих пор ходит по земле. Хотя не уверен, что это надолго, учитывая горячность Фредди.

– И ты с этим согласен? – спросил Джо.

Рико слегка поежился и громко вздохнул:

– А что мне делать? Это все равно как иметь несносного ребенка – ты ведь не можешь перестать быть его отцом. Слушай, Фредди – придурок. Мы оба это знаем. Он ступил на территорию Монтуса, заявил, что забирает все под свой контроль, и Монтус ответил, как настоящий парень. Сказал: «Да пошел ты!» Если честно, я виню себя.

– Почему?

– Я позволил делу зайти так далеко. Если бы я вмешался несколько месяцев назад, до того как каша по-настоящему заварилась, до кипения так и не дошло бы. Но я не вмешался. И вот теперь Монтус убил двоих парней Фредди, а это значит, что он убил двоих наших. Разве такое может сойти с рук?

Джо кивнул, затем покачал головой, потом снова кивнул.

– Не знаю, не знаю. Это же Фредди попросту наехал на него. Так чту оставалось делать Монтусу?

Рико развел руками, понимающе и скорбно:

– Не убивать двух белых парней.

Джо только головой покачал.

Рико окинул взглядом его костюм:

– Куда-то ездил?

Джо кивнул:

– Что, настолько заметно?

– Обычно у тебя пиджак как с иголочки, а сейчас ты будто в нем спал.

– Спасибо. А что с волосами?

– С волосами все в порядке. Галстук не помешало бы поправить. Где был?

Джо принялся поправлять галстук, рассказывая Рико про свою поездку в Рейфорд и Терезу, которая предрекала ему скорую смерть.

– Заказали? Тебя? – Рико громко засмеялся. – Джо, это же чушь!

– Именно так я и сказал.

– Всех доказательств у тебя – слова этой дамочки, у которой съехала крыша от страха?

– Именно. Хотя в ее случае страх имеет под собой основания.

– Само собой. Работать на Короля Люциуса то же, что на Вельзевула. У него все строится на страхе. – Рико потер гладкий острый подбородок. – Но слова-то ее не идут у тебя из головы, верно? Мысль, что рядом кто-то собирается тебя подстрелить, навязчива.

– Да, хотя это и глупо.

– Станешь тут глупым, когда тебе говорят, что кто-то бросил в шляпу бумажку с твоим именем. – Рико посмотрел на него широко раскрытыми глазами. – Но, Джо, все же это ерунда. Ты-то должен понимать?

Джо кивнул.

– В смысле, такого не может быть, – сказал Рико. – Черт, да один твой список судей стоит дороже, чем все бордели в Тампе, вместе взятые. – Он засмеялся. – Ты же гусыня, несущая золотые яйца.

– Тогда почему же я не чувствую себя в безопасности? – спросил Джо.

– Потому что она заразила тебя страхом. Все дело в этом.

– Отлично. С какой целью?

Рико раскрыл рот, снова закрыл. Он мгновение смотрел куда-то в пустоту, после чего глуповато улыбнулся Джо:

– Разрази меня гром, если я знаю. – Он помотал головой. – Хотя звучит как полная дичь.

– Вот ты сам попробуй, – сказал Джо, – ложась спать, думать о том, что тебя заказали.

– Помнишь, Клаудио Фречетти когда-то решил, что я сплю с его женой? – спросил Рико.

– Так ты спал с его женой.

– Только он не мог этого доказать. А потом решил, что может. И сказал, что убьет меня. Тогда никто за меня не вступился, потому что в те времена меня еще не приняли в Семью и я был никто, а он приносил Семье кучу денег. Господи, да я полтора месяца был в бегах, не спал на одном месте две ночи подряд. Сменил больше постелей, чем плохая актриса. А потом наткнулся на самого Клаудио, когда тот выходил из аптеки «Рексол», под глазами у него были мешки, плечи подергивались, потому что он узнал, что его кто-то заказал. И оказалось, все это время ему было не до меня. Я полтора месяца прятался, а его волновала лишь пуля с нацарапанным на ней его именем.

– Которая и попала в него еще через неделю.

Рико кивнул:

– Он запустил лапу в казну. Разве не в том была причина?

Джо покачал головой:

– Стукач.

– Клаудио?

Джо кивнул.

– Из-за него мы тогда, в сорок первом, много потеряли. Во дворе отдела по наркотикам сожгли нашего товара на пятьдесят кусков. От кого-то должны были об этом узнать, и этот кто-то должен был заплатить.

Они еще немного посидели, глядя на часы, пока Рико не заговорил:

– Почему бы тебе не уехать на пару недель? К примеру, на Кубу? По крайней мере, не придется спать на диване.

Джо поднял голову:

– А что, если к этому меня и подталкивают? И стрелок поджидает меня именно там? Тогда я сам приеду к нему в руки.

– Да, это был бы очень неглупый план, – согласился Рико. – Но кто же это у нас такой умный?

– Каждый раз на ум приходит Король Люциус.

– Так поговори с ним.

– Как раз собираюсь завтра. У тебя есть какие-нибудь дела?

Рико широко улыбнулся:

– Как в старые добрые времена?

– Как в старые добрые времена.

– Классно!

– В самом деле?

– Конечно в самом деле.

Тяжелая дубовая дверь кабинета Диона открылась, и Майк Обри пригласил их войти. Сразу у двери сидел Джефф-Финн, скинувший пиджак и демонстрировавший наплечную кобуру с револьвером. Оба, и Майк, и Джефф-Финн, встретили гостей совершенно бесстрастно, однако Джо сомневался, что кто-нибудь из них сумел бы расхлебать то дерьмо, какого они с Дионом наелись в тридцатые.

Джо с Рико налили себе выпить, пришел капитан Дейл Байнер из пятого участка, тоже налил себе. Байнера они прикормили еще в те времена, когда тот служил сержантом. Когда-нибудь он дорастет до комиссара. Не то чтобы Байнер был особенно продажным – ручаться за таких, как он, не стоит, – он просто хотел жить тихо и мирно и был готов добиваться этого любыми средствами. К тому же он неплохо разбирался в людях и совсем ничего не понимал в деньгах – идеальное сочетание.

Джо сел на диван возле стола Диона, и Фредди сел рядом с ним, так близко, что задел Джо коленом. Отчего Джо немедленно почувствовал себя на взводе. Ублюдок Фредди сидит здесь с видом пострадавшего и одновременно с видом щеночка, который в очередной раз нагадил на ковре. Хочет, чтобы все поверили, будто бы он не виноват и ничего не мог поделать.

Дион закурил сигару, поглядел на Фредди сквозь дым и сказал:

– Ладно, изложи, в чем твоя проблема.

Фредди будто не мог поверить своим ушам.

– Моя проблема? Да моя проблема в том, что Монтус Дикс убил двух моих парней, значит он должен исчезнуть. Вот и все. Ясно и просто.

Заговорил капитан полиции Дейл Байнер:

– Фредди, я давно слышу, что ты пытаешься выдавить парня с его территории.

– Парня? – взвился Фредди. – Ты что, пьешь с ним в «Лосях», Байнер? Да ты сам же пристрелишь его, если он появится рядом с твоим домом.

– Монтус Дикс, – сказал Джо, – крышевал Браун-таун с тех пор, как я появился там в двадцать девятом. Он всегда был деловым человеком, всегда вел дела по справедливости, пару лет назад даже прятал братьев Сукуловски после того бардака в Олдсмаре. Их искали все копы в городе, но Монтус для нас постарался.

– Так вот, значит, как вывернулись Сукуловски? – вставил капитан Байнер.

– Угу. – Джо закурил сигарету.

– И что с ними случилось потом?

Джо бросил спичку в пепельницу.

– На самом деле тебе этого лучше не знать.

– Джентльмены, – сказал Рико, – я согласен с вами. Фредди был не прав, когда наехал на Монтуса. Это полная задница.

Фредди окончательно встревожился, и вид у него был обреченный.

– Да, это так, – сказал Рико, глядя Фредди в глаза и показывая тому сложенные в кружок большой и указательный пальцы. – Здоровенная дырка от задницы. С банку краски. – Он обернулся к остальным собравшимся в комнате. – Однако, джентльмены, мы не можем позволить ниггеру убивать белых. Даже если мы любим этого ниггера – лично я люблю Монтуса Дикса, – даже если я преломил с ним хлеб. Тем не менее. Мы не можем позволить человеку, который не входит в наш клан, убивать членов нашего клана. Причины тут не важны. Дион? Джо? Вы сами учили меня этому. Тот, кто замахнется на нашу Семью, получит от нашей Семьи по зубам. Это закон.

Дион долго смотрел на Джо:

– А ты что думаешь? Но только по делу, без эмоций.

– Давно ты в последний раз видел, чтобы во мне говорили эмоции?

Дион только хотел открыть рот, но Джо перебил его:

– За последние десять лет.

После паузы Дион кивнул:

– Тоже верно.

– С деловой точки зрения, – начал Джо, – это может обернуться для нас катастрофой. Что будет, если все люди Монтуса пойдут против нас? Мы останемся без героина, без доли от лотерей, лишимся контроля над частью сигарных фабрик. Говоря словами уличных торговцев, у них в руках ямайский и гаитянской трубопроводы, по которым сюда течет половина всего товара. Мы всегда вели себя так, словно они существуют отдельно от нас, но это неправда. Всякий, кто за последние двадцать лет покушался на трон Монтуса, умирал болезненной смертью. А назначенного преемника у него нет. И это значит, что, откуда бы ни подул ветер, наступит полное безвластие, черная дыра. И в эту дыру затянет все наши доходы.

– У него есть сыновья, – сказал Фредди.

Джо развернулся к Фредди, стараясь скрыть неприязнь. Тот казался логичным, рассудительным, почтительным.

– Но только один из его сыновей, Бризи, достаточно силен. А я могу назвать по меньшей мере трех парней из того района, которые захотят сбросить Бризи, если он займет трон.

– Шансы у кого-нибудь есть? – спросил Дион.

Все посмотрели на Рико – по большому счету это была его территория.

– Не-ет. – Он покачал головой, потом задумался, снова покачал головой. – Нет, сомневаюсь.

– Кто? – спросил Дион.

Рико взглянул на Джо, ища поддержки.

– Ты думаешь о том же, о ком и я? – спросил Джо.

Рико кивнул, они повернулись к Диону и сказали хором:

– Крошка Ламар.

– Который возит китаез? – спросил Дион.

Джо кивнул.

– У него единственного есть шанс объединить вокруг себя людей, если он достаточно быстро захватит власть, – сказал Рико.

– Ему доверяют? – спросил Дион.

Джо помотал головой:

– Его боятся.

– Ну что, кто может с ним переговорить? – спросил Дион.

Теперь настала очередь Фредди и Рико смотреть друг на друга.

– По-моему, – сказал Рико, – ты сумеешь его урезонить, если выложишь перед ним достаточно зеленых.

Фредди кивнул:

– Он деловой человек. Он…

– Он змея паршивая.

Все посмотрели на капитана Байнера.

– Он родного сына зарежет, если сможет заработать на этом десятку. А за двадцатку еще и надругается над телом. – Байнер подался вперед и снова наполнил свой стакан. – Китайцев, говорите, возит? Мы в прошлом году нашли на дне корабельный контейнер с китайцами: девять мужчин, семь женщин, семеро детей. В итоге установили, что один из мужчин был отцом девчонки, которую Ламар сдал в бордель на Пятнадцатой улице. Она сбежала с еще одной китаянкой, подалась в Сан-Франциско. Он прознал, что ее отец должен приехать на китайском грузовом корабле, и что он сделал? Заставил китайцев сбросить контейнер за борт. Убил двадцать три человека из-за того, что от него сбежала шлюха. Вот кого вы хотите привести на трон.

– Знаешь что, – сказал Байнеру Фредди, – заткнись, на хрен. – Он сморщился, как будто откусил лимон. – Ясно? Просто заткнись, и все.

– Слушай, Фредди, – отозвался Байнер, – жду тебя в любое время после работы, посмотрим, сумеешь ли ты меня заткнуть. Но попытаться сможешь, если охота. Идет?

– Хватит, – сказал Дион. – Господи. – Он отхлебнул глоток. Указал стаканом на Джо и Рико. – Это поручаю вам двоим. Что мне еще нужно знать о делах на улицах Браун-тауна?

Джо по глазам понял, что у всех зародился ехидный вопрос: «Что ты вообще знаешь о делах на улицах Тампы?»

Однако последний, кто предположил вслух, что Дион босс, отрешенный от дел, тут же ощутил у себя на шее руки Диона, которые давили, пока не пережали ему дыхательное горло.

Джо взглядом передал инициативу Рико.

Молодой человек стряхнул с рук пыль от арахиса и подался к слушателям.

– Мне бы хотелось предложить иное решение, но его нет. Диксу придется уйти. И чтобы свести к минимуму противодействие, его сына придется отправить вслед за ним. Мы посадим за большой стол Ламара, и если он все-таки окажется совсем чокнутым, то к тому времени мы подыщем ему замену. Или будем к этому близки. А временное снижение прибылей в переходный период будет более чем достаточно компенсировано тем, что под наш контроль перейдет эта их подпольная лотерея. Для негритосов же «Числа» все равно что религия. – Он протянул руку за орешками. – Мне бы хотелось, как я уже сказал, чтобы нашлось иное решение. Только его нет.

Все посмотрели на Джо.

Джо смял окурок своей сигареты.

– Сомневаюсь, что с Ламаром можно иметь дело. Он сумасшедший. А Бризи Дикс недостаточно силен, чтобы занять место отца и одновременно дать отпор Крошке Ламару. Поэтому я уверен, что удар по нашим доходам будет гораздо ощутимее, чем думает Рико. Монтус насаждал железную дисциплину, и его уважают. Потому что в черных районах Айбора с начала двадцатых царит мир. Благодаря Монтусу Диксу. Потому предлагаю дать Фредди то, за чем он приходил туда: он получает бухгалтерию Монтуса, принимает его в качестве младшего партнера, и Монтус смиряется с ударом, потому что понимает: в противоположном случае его ждет смерть.

Джо сел обратно на диван, а Дион некоторое время оглядывал собравшихся, однако никто ничего не сказал. Дион поднялся, взял свой стакан и сигару, подошел к огромному арочному окну, за которым виднелись портовые краны, зерновые склады и канал с полууснувшей водой. Он отвернулся от окна, и Джо прочел ответ по его лицу.

– Мочим черного. – Он пожал плечами. – Иначе подумают, что мы смотрим сквозь пальцы на убийство двух наших.

– Это будет не так просто, – сказал капитан Байнер. – Он заперся в своей крепости. Запасов у него там достаточно. Его люди сторожат все двери и окна. Несколько человек на крыше. В данный момент крепость неприступна.

– Поджечь, – сказал Фредди.

– Господи. – Рико потряс головой. – Да ты что, совсем рехнулся?

– А что?

– У него там три жены, – сказал Рико.

– И шестеро детей, – добавил Джо.

– Ну и что?

Даже Дион, проливший больше крови, чем любой босс последнего времени, выглядел неприятно удивленным.

– Да, – сказал Фредди, – жена или ребенок могут сгореть, но на войне как на войне. На войне случается всякое. Скажите, в чем я не прав?

– Ты видишь в этой комнате бабуинов? Или паршивых шакалов? – спросил Дион. – Мы не животные.

– Я всего лишь предложил…

– Еще раз услышу, что ты предлагаешь убивать детей, – сказал Джо, – и знаешь что, Фредди? Я собственноручно тебя прикончу.

Он с улыбкой развернулся, чтобы Фредди мог посмотреть ему в глаза.

– Стоп! – Рико вскинул руки. – Давайте все снизим обороты, ладно, джентльмены? Фредди, детей никто не убивает. Джо, никто не убивает Фредди. Ясно? – Он повернулся к Диону. – Просто скажи нам, что делать, босс.

– Поставьте там несколько стрелков. Если высунется, отстрелите ему башку. Если нет, пройдет несколько недель, и он начнет сходить с ума в четырех стенах. Тогда его и прикончим. А тем временем засылайте к черным своих людей, чтобы передача власти прошла как можно спокойнее. Так будет разумно?

– Вот потому ты и босс.

Рико кивнул, и на его мальчишеском лице расцвела широкая улыбка.

Глава одиннадцатая

Неисчерпаемая способность

Дункан Джеффертс запирал заднюю дверь в лаборатории судмедэкспертизы округа Хиллсборо, когда из-за ближайшей санитарной машины неспешно вышел человек, которого он никак не ожидал увидеть, и произнес:

– Здравствуйте.

Джеффертс стоял на разгрузочной площадке, и Джо Коглин легким шагом двинулся к нему по пандусу. Гангстер, по слухам уже отставной, был одет в кремовый костюм, шляпу-панаму в тон и белоснежную рубашку. Галстук был завязан безупречно, в начищенных ботинках отражались фонари, которые освещали разгрузочную площадку. Лицо было не такое свежее, как семь лет назад, зато глаза остались прежними, мальчишескими, почти невинными. Они ярко блестели, и этот блеск будто бы обещал нечто потрясающее, тем вернее, чем ближе он подходил. Хотя Джеффертс видел, как этот блеск померк в тот день, когда они впервые встретились с Джо Коглином, когда погибла его жена. То был самый долгий миг в его жизни, когда Коглин смотрел на него и в глазах его не было блеска, не было жизни, и Дункан запомнил охватившую его, неизвестно откуда взявшуюся уверенность, что в следующий миг Коглин перережет ему горло. Но смерть ушла из его глаз, вместо нее появилась благодарность к Дункану Джеффертсу, проявившему заботу о Томасе Коглине. Джо Коглин стиснул ему плечо, пожал руку и повел сына прочь с причала.

Джеффертс редко рассказывал о встрече со знаменитым гангстером «в отставке» Джо Коглином. Однажды он пытался рассказать жене, но только сам запутался, силясь выразить нечто, как он подозревал, слишком сложное для слов. В ту короткую встречу он ощущал, как от другого человека веет горем, любовью, силой, обаянием и способностью вершить зло – ничего подобного в других он не ощущал ни до, ни после.

Он старался объяснить жене, что главной особенностью Джо Коглина, определявшей его характер, была неисчерпаемая способность.

– Способность к чему? – спросила жена.

– К чему угодно, – ответил он.

Джо поднялся на разгрузочную площадку и протянул руку:

– Помните меня?

Джеффертс пожал руку:

– Конечно помню. Мистер Коглин, импортер.

– Доктор Джеффертс, судмедэксперт.

Они стояли в резком свете лампочки над дверью и смущенно улыбались друг другу.

– Э…

– Что?

– Могу ли я чем-нибудь вам помочь?

– Не знаю. А вы можете?

– Не совсем понимаю…

– Как так?

– …Что вы здесь делаете в такой поздний час?

– Сколько сейчас времени?

– Два часа ночи.

– Моя жена.

Джеффертс внезапно понял, что собеседник смотрит на него, когда тот чуть сдвинул шляпу назад.

– Что вы хотите узнать о вашей жене?

– Это ведь вы делали вскрытие, верно?

– Вы же знаете.

– Нет, я не знаю. Я знаю только, что вы забрали тело. Подозреваю, у вас тут работают и другие специалисты. Так вскрытие вы делали сами?

– Да.

Джо сел на железные перила ограждения, установленные на разгрузочной площадке. Закурил сигарету и предложил пачку Джеффертсу, тот тоже взял одну. Когда он наклонился над зажигалкой, Коглин заметил:

– Вы теперь тоже женаты.

Джеффертс не надевал обручального кольца на работу, потому что один раз потерял его в трупе. Ему пришлось убить полчаса на поиски, а потом еще четыре часа стирать пятна.

– Как вы узнали?

– Выглядите опрятнее. Если мужчина сам не следит за своим внешним видом, он становятся опрятнее, только если женится.

– Я скажу об этом жене. Она будет польщена.

Джо кивнул и сплюнул с языка табачную крошку.

– Она была беременна?

– Простите?

– Моя жена. Грасиэла Корралес Коглин, погибшая двадцать девятого сентября тысяча девятьсот тридцать пятого года. – Он улыбнулся Джеффертсу, и его голубые глаза сделались серыми. – Она была беременна?

Джеффертс несколько мгновений созерцал парковку. Он пытался понять, не будет ли ответ противоречить профессиональной этике, однако никакого противоречия не нашел.

– Да, – сказал он.

– А пол?

Джеффертс покачал головой.

– Это было семь лет назад, – сказал Джо. – Но вы отвечали совершенно уверенно.

– Просто… – Джеффертс выдохнул и сбросил окурок вниз.

– Что?

– Просто это было мое первое вскрытие. – Он повернул голову, глядя Джо прямо в глаза. – Я помню все, до последней детали. Зародыш был еще совсем маленький. Не старше шести недель. Он был еще слишком неразвит, чтобы можно было говорить про пол.

Джо докурил сигарету и вышвырнул окурок в темноту. Соскочил с перил и снова протянул руку:

– Спасибо, доктор.

Джеффертс кивнул и пожал ему руку.

Джо был уже на парковке, когда Джеффертс спросил:

– Почему вас так интересует пол неродившегося ребенка?

Коглин сунул руки в карманы, запрокинул голову и довольно долго смотрел на него. Затем пожал плечами и ушел в ночь.

Глава двенадцатая

Долина Костей

Они ехали к Королю Люциусу по шоссе номер пять, потом свернули на тридцать второе и двинулись на восток, через тамошние болотистые земли, под багровым, временами лилово-черным небом. Далеко на востоке ползали, проливаясь ливнем, дождевые тучи, и это было похоже на мелкие кровоизлияния внутри одного огромного синяка. Дождь их нагонит – это всего лишь вопрос времени, – и он будет теплым, подумал Джо. Теплым и маслянистым, как пот богов. Было десять утра, а они ехали с включенными фарами. Погода во Флориде была до безобразия предсказуемой до тех пор, пока не слетала с катушек. Вот тогда она мстила: молнии распарывали небо, ветер завывал, как призрачная армия погибших солдат, а солнце раскалялось добела, жестоко выжигая осенние поля. Сегодняшняя погода напомнила Джо, что он всего лишь человек. Как бы ни застила глаза власть, а он просто человек.

Они выехали из Тампы, и примерно через полчаса Рико спросил, не сесть ли ему за руль вместо Джо.

– Нет, – сказал Джо, – я пока что в порядке.

Рико опустился на сиденье пониже и сдвинул шляпу на лоб.

– Хорошо, что у нас будет время поговорить.

– Правда?

– Правда. Я же понимаю, что история с Монтусом тебя не отпускает, я же работал с тобой и помню, что ты самый высокоморальный гангстер из всех.

Джо нахмурился:

– Дело не в морали, а в этике. Монтус был нам верен, пока Фредди не полез на его территорию. И вот теперь Монтуса ждет пуля, потому что – ты уж меня извини, без обид – Фредди полный придурок.

Рико вздохнул:

– Я знаю. Знаю. Да, мой брат полный придурок, гвоздь в заднице и вообще, но, Джо, что мне делать?

Они оба помолчали.

– Однако мне кажется, – сказал в конце концов Рико, – что Монтус в данный момент самая маленькая из наших проблем.

– Какая же большая?

– Прежде всего: в наших рядах завелась крыса. Наши грузы страдают в два раза чаще грузов других семей. И страдают не от гангстеров – их конфискуют федералы и местная полиция. Мне кажется, мы еще какое-то время сможем это терпеть, потому что в нашей Семье все добытчики. В смысле, мы нацелены на прибыль. И еще у нас есть ты.

Джо покосился на него:

– И ты.

Рико хотел возразить, но потом просто пожал плечами:

– Ну да. Справедливо. Я приношу прибыль.

– Рико, ты приносишь двадцать процентов от общего дохода Семьи.

Рико сдвинул шляпу на затылок и выпрямился:

– Джо, сейчас все, собираясь вокруг своих костров, рассказывают страшилки. Самые разные.

– О крысе?

– О нашей организации в целом. Мы кажемся слабыми. Мы кажемся дозревшими для того, чтобы нас сожрали.

– Кто?

– С кого бы начать? Парни Санто, например.

Джо не стал с этим спорить. Санто заправлял Итальянским общественным клубом на Седьмой авеню и в последнее время казался очень голодным. Голодным и злым, что всегда плохое сочетание.

– Кто еще?

Рико закурил, выбросил спичку в окно.

– Этот паршивец из Майами, как бишь его? – Он пощелкал пальцами.

– Энтони Кроу?

Рико утвердительно нацелил на него палец:

– Ник Пизано знает, что должен отдать ему большую территорию, и лучше не тянуть, иначе Энтони заявится к Нику Пизано и потребует сам. И Ник вполне мог подкинуть Энтони идею поживиться за наш счет.

– Кроу не чистокровный итальянец. Он не может ничем владеть.

– Извини. Придется тебя огорчить – чистокровный. Его родители, приехав, поменяли фамилию, они были Крочетти, или что-то в этом роде, однако этот паршивец может проследить свои корни до самой Сицилии. Он умный, у него есть связи, и он недоволен своим местом за столом. Он хочет завести свой собственный обеденный зал.

Джо обдумал его слова.

– Нет, мы не настолько слабы. Пусть сейчас мы немного пошатнулись, ладно. Со всеми бывает. Доходы упали у всех из-за этой проклятой войны и этого идиота-нациста с дурацкими усами. Но мы по-прежнему контролируем богатейший порт в стране, контролируем потоки наркотиков в половине штатов, игорные дома – в четверти, а грузовые перевозки – чуть ли не по всей стране.

– У нас дома нет порядка, – сказал Рико. – И все об этом знают.

Джо не спеша закурил сигарету. Не спеша опустил стекло, чтобы вышел дым.

– Ты говоришь о предательстве, Рико?

– Что?

– Хочешь сказать, пора сменить босса?

Рико уставился на Джо, смотрел долго, а потом поднял руки, сдаваясь.

– Нет, черт побери. Дион – наш босс, и все на этом.

– И все на этом.

– Понимаю.

– Но?

– Но кто-то должен с ним переговорить, Джо. Кто-то, кого он послушает. Кто-то должен…

– Что?

– Заставить его снова взять бразды правления. Заменить Диона? Да его все любят. До сих пор любят, однако он вроде как уже ничем толком не управляет. Ты меня понимаешь? Я лишь хочу сказать, что ходит много нехороших слухов.

– Каких, например?

Рико на минуту задумался.

– Всем известно, что у босса проблемы с картами. И с лошадьми. И с рулеткой.

– Известно всем, – согласился Джо.

– А то, что он сильно похудел за последние годы? Люди думают, что он болен. И вот-вот умрет.

– Не умрет. Дело в другом.

– Я-то знаю. – Рико несколько раз стукнул себя по носу. – Однако за пределами Семьи это известно далеко не всем. И что ты можешь сказать людям: он не умирает, он просто крепко подсел на белый порошок? – Рико снова вскинул руки, как будто сдаваясь. – Джо. Я говорю это только между нами и при всем уважении.

Джо сидел молча, предоставляя Рико время, чтобы понервничать.

– Я согласен, что в твоих словах есть некий резон, – проговорил он в итоге. Бросил взгляд на своего спутника. – Хотя у тебя нет права об этом говорить.

– Думаешь, я сам не знаю? – Рико вышвырнул сигарету в окно и испустил долгий, медленный вздох. – Я люблю наше дело. Понимаешь? Я чертовски его люблю. Мы просыпаемся каждое утро, чтобы найти новый способ обвести систему вокруг пальца. Мы ни перед кем не преклоняем колени, не ходим строем. Мы, – он нацелил указательный палец на приборную панель, – сами создаем свою жизнь, создаем свои правила, создаем свой путь, как полагается мужчинам. – Он ссутулился. – Мне чертовски нравится быть гангстером.

Джо негромко засмеялся.

– Что?

– Так, ничего, – сказал Джо.

– Нет, правда, что?

Джо обернулся к нему:

– Я и сам чертовски люблю это дело.

– Значит… – Рико перевел дух. – Ты ведь понимаешь, что я рисковал, заводя этот разговор о проблемах с…

– Кажущихся проблемах.

– Верно. Я рисковал, заводя этот разговор о кажущихся проблемах с боссом, потому что я не хочу лишиться нашего дела. Я не хочу кончить с пулей в башке, не хочу мотать срок, не хочу выйти из дома и обнаружить, что меня больше никто не узнает, не хочу идти на какую-то обычную работу. Я в жизни ни бакса не заработал честным трудом и не хочу этому учиться.

Джо кивнул и молчал почти до самой Сарасоты.

– Я переговорю с Дионом, – сказал он в итоге. – Я буду настаивать на том, что необходимо найти крысу и навести в доме порядок.

– Он ухватится за эту идею.

Джо пожал плечами:

– Может быть.

– Обязательно, – сказал Рико, – потому что идея будет исходить от тебя. Мне кажется, он до сих пор смотрит тебе в рот.

– А ну вылезай из машины!

– Нет, правда.

– Давай-ка я кое-что расскажу тебе о Дионе. Когда мы были детьми, он был боссом в нашей компании. Он был самым крутым и самым грозным из нас. И он в итоге стал слушать мои приказы только из-за неудачного случая с банком. Он оказался в бегах, а я тем временем успел приобрести влиятельных друзей. И за исключением этого небольшого периода, это он был моим боссом, а не наоборот.

– Очень может быть, – сказал Рико, – однако ты по-прежнему единственный человек, чье мнение ему вроде бы небезразлично.

Джо ничего не сказал, и они ехали в молчании по призрачной полосе дороги под налившимся сливовой синевой небом.

– Томас, – произнес Рико. – Ребенок растет как на дрожжах. Я не поверил своим глазам, когда увидел его на днях.

– Почему нет. Мать у него была высокая. Дяди тоже высокие.

– Да и ты не карлик.

– Думаю, когда-нибудь буду казаться карликом на его фоне.

– И как, нравится тебе? – спросил Рико несколько серьезнее, чем говорил до того.

– Быть отцом?

– Угу.

– Очень нравится. Хотя иногда это сущий кошмар. А я выхожу из себя гораздо чаще, чем мог бы себе представить.

– Я ни разу не слышал, чтобы ты хотя бы голос повысил.

– Знаю-знаю. – Джо покачал головой. – И почти никто не слышал. Но не мой сын. Он столько раз это слышал, что теперь, когда я повышаю голос, он лишь закатывает глаза. Дети достают. Нет, Томас чудесный ребенок, но все равно он до сих пор делает какие-нибудь глупости, например забирается на крышу амбара, прекрасно понимая, что крыша слабая и давно нуждается в ремонте. Вот так он сломал руку на кубинской ферме в прошлом году. Когда он только научился ходить, все время пытался глотать маленькие острые камешки. А когда я его мыл, то стоило отвлечься хоть на секунду, и вот он уже стоит в ванне и пытается плясать. А в следующий момент – шлеп, и он падает. А ты лишь думаешь: «Сохранить тебе жизнь – моя работа. Не дать тебе сломать другую руку или выколоть глаз. Так что, знаешь, завязывай уже с танцами в ванне».

Рико хмыкнул, и Джо расхохотался.

– Можешь мне не верить, – сказал Джо, – но вот будет у тебя свой, сам увидишь.

– И ведь будет.

Джо посмотрел на Рико.

Рико недоуменно поднял брови, а Джо двинул его в плечо кулаком.

– Черт. – Рико потер плечо.

– Кто она?

– Кэтрин Контарио. Но все зовут ее Кэт.

– Из южной Тампы?

– Ну да. – Рико горделиво, по-мальчишески улыбнулся.

– Красивая девушка, – сказал Джо. – Поздравляю.

– Спасибо, – сказал Рико. – Да, мне… да. – Он поглядел в окно. – Я счастливчик.

– И что, – спросил Джо, – сражен наповал?

Рико закатил глаза, потом кивнул:

– Само собой. Собираюсь жениться.

– Что? – Машина чуть дернулась.

– А что такого? Люди женятся иногда.

– Никогда не думал, что ты из таких.

– Не из каких я не из «таких», – сказал Рико, заправляя в брюки рубашку, выбившуюся за время поездки. – Ну ты и нахал. Сам-то как?

Джо засмеялся.

– Нет, правда. Тебя семь лет никто не видел с постоянной девушкой. Втайне держишь кого-то под замком?

– Никого.

– Точно?

– Ты же знаешь, если бы кто-то был, я сказал бы, – ответил Джо, делая честное лицо.

Рико нацелил на него палец:

– Джо, ты даже к шлюхам почти не ходишь. А те, с которыми встречаешься, говорят, что ты с ними ужинаешь, покупаешь красивые платья и серьги и в половине случаев даже не притрагиваешься к ним.

– У меня есть постоянная женщина на Кубе, – солгал Джо, чтобы отвязаться от этой темы. – Не в Гаване. В деревне рядом с моей фермой. Она прекрасно готовит, она хорошенькая, позволяет мне приходить и уходить по моему желанию. На большую любовь не тянет, но и так неплохо.

– Ясно, молодец, – сказал Рико. – Теперь осталось лишь подыскать девушку для моего братца.

«Очень молоденькую, – подумал Джо. – Или мальчика».

– Хорошо, я подумаю, – пообещал ему Джо.

Они были уже в получасе езды от Золфо-Спрингс, когда Рико спросил:

– Мы готовы к встрече?

– С Люциусом? – уточнил Джо.

Рико кивнул. Рот у него был приоткрыт, глаза распахнуты шире обычного.

– Мы оба с ним уже встречались.

– Но только не на его яхте. Ты когда-нибудь бывал на его яхте?

Джо помотал головой.

– У него там бывают гости, но не все возвращаются. Слышал об этих его андрокатах, или как их там?

– Андрофагах[10], – поправил Джо.

Дворцовая стража Люциуса, отряд из двадцати человек, через который нужно пройти, прежде чем тебя допустят к Королю.

– Я слышал, трупов бывших врагов Люциуса никогда не находили, потому что они их съедают.

Джо выдавил смешок:

– Ну да, потому и андрофаги.

Рико поднял на него глаза:

– Почему «потому»?

– Племя людоедов.

– Черт. – Рико выдохнул слово, сделав из одного слога три или даже четыре. – Откуда ты все это знаешь?

– Иезуитское воспитание, – пояснил Джо. – У них в школе учат много греческих мифов.

– У греков были людоеды?

Джо покачал головой.

– Это была частная армия. Некоторые считают, что они из Африки, другие утверждают, что это племя финнов или русских. В любом случае они помогли Дарию Великому вторгнуться в южные русские земли. И да, они, как предполагают, съели сколько-то человек. – Он постарался говорить непринужденно, но ему пришлось постараться. – В общем, Люциус назвал своих парней андрофагами, чтобы пугать остальных.

– Ему удалось, – проворчал Рико.

Они проехали еще милю, и Джо сказал:

– Тебе не обязательно идти со мной на яхту. Просто подвезешь меня. Пусть тебя увидят.

Рико покачал головой, криво улыбаясь:

– Я просто болтаю, чтобы успокоиться. Уж не думай, что я такой урод, который бросит друга в трудный час. Черт, Джо, да нас же двое. Пусть там будет целый батальон этих долбаных андрокатов…

– Андрофагов.

– Андро-факов. Ясно? Потребуется целый батальон, чтобы справиться с такими крутыми парнями вроде нас. – Он достал фляжку и протянул Джо. – За это нужно выпить.

Джо отсалютовал фляжкой:

– Я рад, что ты со мной, Рико. – Он выпил и вернул фляжку.

– Рад что я здесь. – Рико сделал изрядный глоток. – Если они захотят совладать с парочкой настоящих городских парней, мы покажем этим паршивцам несколько наших приемов.

Дождь застал их в нескольких милях от Золфо-Спрингс. Вода хлестала по машине, текла зелеными потоками по дороге. До того они опустили стекла, чтобы курить, и теперь пришлось поднимать их, а капли били по крыше машины, дорога шипела под шинами, и весь «понтиак» содрогался от порывов ветра, налетавших внезапно.

Они доехали до Золфо-Спрингс, свернули с главной дороги, после чего Рико стал подсказывать Джо маршрут, глядя в разложенную между сиденьями карту. Здесь направо, на следующей развилке налево, нет, вот здесь левого поворота нет, извините. Низкий небосвод и гнувшиеся пальмы накрывали машину, словно колпаком, дождь начал слабеть, зато капли сделались крупнее. Они ехали словно в кастрюле с бульоном.

Однажды Чарли Лучано сказал, что не хотел бы повстречаться с дьяволом на этом свете, потому что уже видел вблизи его привратника, Короля Люциуса. Мейер отказывался вести с Люциусом дела один на один, и даже Джо избегал этого человека последние пятнадцать лет, если то было в его силах.

Король Люциус появился на сцене во времена земельного бума во Флориде в двадцать третьем году, приехал, как поговаривали, из России через Новый Орлеан. Определить, что у него за акцент, никто не смог, настолько тот был неуловим. Так что Король мог быть и русским, и черногорцем, и даже албанцем. Но, совершенно точно, аристократом, судя по тщанию, с каким Люциус ухаживал за бровями и ногтями.

За минувшие годы он со своей командой провернул больше прибыльных дел во всех концах страны, чем кто-либо другой. И где бы он ни работал – а он работал и в калифорнийской Санта-Барбаре, и даже в Ки-Уэсте, – он всегда платил обязательную дань тем, на чьей территории проворачивал свои операции. Он платил клану Бартоло в Тампе, клану Пизано в Майами, братьям Николо в Джексонвилле. Конечно, не каждый раз – если бы он был настолько честен, к нему потеряли бы уважение, – однако в девяноста процентах случаев. Он принес трем кланам Флориды столько денег, что мог бы уже не платить никому до конца своих дней. Что он и выбрал. Когда в тридцать шестом кто-то обмолвился, что Элиот Фергс что-то сказал об отношениях Люциуса с женщинами, Люциус собственноручно забил Элиота до смерти в его конторе на его же заправочной станции. Поздней осенью тридцать восьмого он скормил аллигаторам Джереми Кея. А когда через месяц брат Джереми приехал, чтобы с ним разобраться, несколько человек видели, как он поднялся на борт яхты Короля Люциуса, однако никто не видел, как он сходил.

Если бы кто-то другой лишил Семью трех ее членов, то и сам бы лишился жизни. Права Короля Люциуса признавали настолько, что его даже не вызвали на Комиссию глав Семей, хотя в тридцать девятом, когда исчез брат Джереми Кея, Джо ездил в Центральную Флориду с поручением передать Королю Люциусу, что он трижды превышал полномочия и четвертого раза не будет.

Король Люциус был первым и самым крупным фосфатным королем Флориды. Его владения простирались на семьдесят миль вдоль берегов Пис-Ривер, от Форт-Мида до Порт-Шарлотт. Много лет он вкладывал свои деньги, приобретенные сомнительным путем, в землечерпальные и горнодобывающие предприятия в Долине Костей. И теперь владел контрольным пакетом акций тамошней компании по производству удобрений и, используя фирмы-однодневки, анонимно скупал небольшие доли в остальных двенадцати горных концернах, работавших на Пис-Ривер и занимавшихся добычей фосфатов для производства удобрений, а после начала войны – и боеприпасов.

Джо был совладельцем компании по производству удобрений, так же как Дион Бартоло и Рико Диджакомо. Они не были крупными держателями акций, но в этом и не было нужды: если речь шла о добыче фосфатов во Флориде, взорвать породу было половиной дела, главное – вывезти ее. Когда в начале тридцатых сухой закон перестал действовать, у Джо и ему подобных дельцов осталось огромное количество невостребованных грузовиков, лодок и иногда даже гидропланов – продать их было некому, а нелегальных грузов для перевозки не осталось. В 1935 году Джо, Эстебан Суарес, Дион Бартоло и Рико (Рико был тогда смышленый юноша с детскими чертами лица, выросший на задворках порта Тампы) объединились и основали компанию «Бэй эреа транспорт». И спустя десять лет, благодаря руководству Джо и стараниям Рико Диджакомо, ничто не вывозилось с Пис-Ривер – даже одинокий булыжник, – если перевозку не брала на себя компания «Бэй эреа транспорт».

Доля же Короля Люциуса – какой бы значительной она ни была – ограничивалась прибылями компании по производству удобрений. У него не было ни одной акции «Бэй эреа транспорт», что было причиной вынужденного паритета в их отношениях. Король Люциус мог добывать фосфаты сколько угодно, но, если не вывезти их по железной дороге или морем, толку от них никакого.

Король Люциус снимал люкс в отеле «Коммодоре» в Неаполе, еще один в «Виное» в Сент-Питерсберге, но в основном жил в своем плавучем доме, который ходил вверх и вниз по течению Пис-Ривер. Судно у него было двухпалубное, из Индии. Его построили более ста лет назад в штате Керала, из древесины хлебного дерева анджили, гладкой и темной, словно замороженная ириска, доски соединялись без единого шурупа или гвоздя, а только веревками из кокосового волокна, и весь корпус был покрыт слоем каустической смолы. Загнутая крыша из бамбука и пальмовых листьев, шесть спален, столовая на верхней палубе, способная вместить четырнадцать человек, – эта посудина смотрелась впечатляюще на серебристых волнах Пис-Ривер. При виде нее можно было запросто вообразить, что ты в мгновение ока перенесся на берега Ганга.

Джо с Рико въехали на стоянку с утрамбованными битыми ракушками и глазели на плавучий дом сквозь дождь, пока Эл Баттерс не спустился к ним по пологому склону, отделявшему разработку от остатков девственного леса. Сколько деревьев было порублено или сожжено, кипарисов и баньянов, стоявших здесь веками еще в те времена, когда у человека не было слов, чтобы назвать их, и инструментов, чтобы их убивать. Эл подъехал в том же самом линялом зеленом «паккарде», в котором он возил Джо во время последней их встречи. Он остановил машину так, чтобы его водительская дверца оказалась напротив дверцы Джо.

Дождь перестал. Как будто кто-то взял и выключил его, повернув кран.

Эл Баттерс опустил стекло, Джо тоже.

Джо посмотрел на плавучий дом, и как раз в этот момент Огден Семпл, старейший помощник Короля Люциуса, вышел на корму и уставился на машины.

– Мне бы лучше пойти с вами, ребята. – Судя по голосу, Эл вовсе не радовался подобной возможности.

– Нет. – Джо провел языком по деснам, пытаясь отыскать во рту хоть какую-то влагу. – Если мы не сойдем с борта этой яхты, в багажнике лежит «томпсон».

– И что мне с ним делать? Отправляться на ваши поиски?

– Нет. – В горле у Джо что-то щелкнуло. Как будто жука проглотил. – Будешь обстреливать яхту до тех пор, пока наши убийцы тоже не лягут мертвыми. Рядом с автоматом лежит канистра бензина. Спалишь эту посудину ко всем чертям и дождешься, пока она не сгорит. – Он окинул Эла взглядом. – Эл, ты же окажешь нам эту услугу?

– У него на борту целая армия.

Рико перегнулся через сиденье:

– А у тебя «томпсон». Если мы погибнем, ты отомстишь. Понятно?

Эл в итоге кивнул, губы у него шевелились, глаза были широко раскрыты.

– В чем дело? – спросил Джо. – Если что-то не так, скажи.

– Невозможно убить дьявола.

– Он не дьявол, – сказал Джо. – Дьявол обаятельный.

Они с Рико вышли из машины. Джо одним движением поправил галстук и огладил костюм. Снял шляпу, соломенную федору с черной шелковой лентой вокруг тульи, и поднял ее к атласному небу, защищаясь от отраженного света солнца, которого не было видно – оно скрывалось за свинцовыми облаками. За рекой, за разоренным берегом, позади выжженной, оскверненной земли, что-то блеснуло раз-другой, а потом исчезло. Рико тоже заметил вспышку.

– Сколько там народу?

– Шестеро, – сказал Джо. – Все профессионалы с длинноствольными винтовками. Если, когда мы будем на борту, я развяжу галстук, сразу пригнись.

– Этого будет недостаточно. – Рико поправил свою шляпу.

– К тому же расстояние большое. Но если все пойдет не по плану, хоть прихватим с собой несколько человек. Черт. Давай уже покончим с этим делом.

– Как скажешь.

Джо снова нахлобучил шляпу, и они с Рико ступили на трап.

На верху трапа их встретил Огден Семпл. Огден лет двенадцать назад лишился глаза в поножовщине, поэтому его правое веко было всегда закрыто. Оставшийся глаз был молочным, бледным и постоянно сосредоточенным на чем-нибудь. Он смотрел на все так, словно вглядывался в микроскоп. Джо отдал Огдену свой «саваж» тридцать второго калибра, вынул из нагрудного кармана выкидной нож. Рико отдал «смит-вессон» тридцать восьмого калибра.

– Надеюсь, вы заразитесь, – сказал Огден.

Они ошеломленно посмотрели на него:

– Чем заразимся?

– Простудой от Короля. Ему бы полежать в постели, отдохнуть, а он вместо того соглашается на эту встречу, на которой настояли вы. Он может разболеться еще сильнее. – Огден бросил их оружие в кожаный мешок, принесенный специально для этой цели. – Надеюсь, вы подцепите заразу, но болеть будете еще тяжелее.

Джо знал, что многие считают Огдена любовником Короля Люциуса, но еще Джо знал, что Огден питает слабость к одной шлюхе из борделя Джо в Тампе. Ее звали Матильда, Огден любил читать ей сказки на ночь и тереть спинку, когда они нежились в ванне. Матильда говорила Джо, что Огден нежный, предупредительный любовник, и шланг у него как у жеребца. Единственная странность заключалась в том, что он упорно называл ее Рут. Матильда не могла знать наверняка, но ей казалось, что так звали его покойную сестру или давно погибшую дочь. Когда Матильда рассказывала обо всем этом Джо, глаза у нее блестели, и, когда он уже собирался выйти из комнаты, она спросила: «Неужели у нас все знакомые с приветом?»

Джо тогда обернулся у двери и ответил правду: «Почти все».

На борту Огден жестом предложил им подняться по трапу на верхнюю палубу. Сам он остался внизу, положив мешок с их оружием к ногам, и наблюдал за Элом Баттерсом, оставшимся на стоянке, пока яхта отваливала от причала, направляясь вниз по течению.

Глава тринадцатая

Никакой простуды

На верхней палубе путь Рико и Джо преградили человек двадцать. Двое вышли вперед и обыскали гостей. Остальные недвижно стояли под светло-коричневым тентом, и глаза в тени у всех были темные. Почти все высокого роста. Все без рубашек, и у всех на руках видны следы от уколов, черные, словно червяки, раздавленные на асфальте. Грудь у всех колесом.

Они были разных национальностей: турки, русские, два азиата и трое или четверо типичная американская «белая шваль». Тот, кто обыскивал Джо, был загорелый, с желтыми, как солома, подстриженными почти под ноль волосами и с заячьей губой. На поясе у него висел длинный кривой нож с костяной рукоятью, торчавшей из кожаных ножен. У того, который обыскивал Рико, были явно славянские черты лица и волосы темные, как здешнее небо. У обоих были длинные ногти. Джо оглядел остальных и отметил, что ногти длинные у всех. У некоторых даже остро заточенные. Почти у всех на ремне, поддерживавшем драные штаны, висели ножи. Если не ножи, то пистолеты. Когда эти двое обыскали Джо и Рико, стена расступилась, и по другую ее сторону оказался Люциус, восседавший в плантаторском кресле красного дерева.

Джо слышал однажды в Гаване, как один парень рассказывал, как выглядит Король Люциус: «здоровенный, огромная башка, лысый как яйцо». В другой раз, в Тампе, бармен говорил трем пьяницам: «тощий как смерть, ростом до небес».

Джо знал Люциуса почти пятнадцать лет и не раз поражался, насколько незапоминающаяся у того внешность. Ему не хватало до шести футов дюйма три-четыре, как и самому Джо. Голова напоминала по форме персик с розовыми щеками и ушами. Блеклые редеющие волосы. Полные губы выдавали в нем сластолюбца, мелкие зубы с серым налетом. В светло-зеленых глазах будто застыло легкое удивление. И всегда, даже когда они были неподвижны, казалось, будто Люциус все видит. Джо часто ловил себя на мысли, что Люциус не спускает с него глаз.

Одет он был в просторную кубинскую рубашку-гуайаберу и свободные полотняные брюки, на розовых ногах сандалии с толстой подошвой. Просто добрейший малый.

Сбоку от его кресла носом вниз на лежанке распласталась девушка, и он, поднявшись, похлопал ее по ягодицам:

– Топай-топай, Видалия, у меня дела.

А когда она поднялась, он двинулся навстречу Джо и Рико с протянутой для рукопожатия рукой.

– Джентльмены.

Девушка, пошатываясь, прошла мимо, то ли полусонная, то ли под кайфом.

– Поприветствуй моих друзей, Видалия.

– Привет, друзья, – пробормотала девушка, проходя рядом с ними.

Поверх черного плиссированного купальника на ней был белый шелковый халат без пояса.

– Пожми им руки.

Если бы не прозвучало ее имя, Джо, наверное, вообще не обратил бы на нее внимания. Но девушку по имени Видалия Джо встречал всего раз в жизни – прошлогодняя подружка Бобби О, – и до него дошло, что это она и есть. Он почувствовал укол жалости. Год назад Видалия Лангстон была, как почти все девушки Бобби О, юной красоткой. Только что из Айовы или Айдахо, если Джо правильно запомнил. Выпускница старшей школы в Хиллсборо, участница группы поддержки, казначей класса. Она призналась Джо, что несколько взбалмошна, потому ее не выбрали старостой. Та Видалия Лангстон не знала удержу ни в чем: она громко хохотала, вертела бедрами, внезапно срываясь танцевать в клубе, темные волосы, падавшие на плечи, закрывали один глаз, отчего казалось, будто она подсматривает.

Она так приклеилась к Бобби О, что, похоже, исцелила его от пристрастия к малолеткам – после Видалии он начал встречаться с официанткой средних лет. Даже Джо, никогда не понимавший, какое удовольствие спать с девчонкой, у которой мозги на несколько лет отстают в развитии от тела, припоминал, что неоднократно испытывал рядом с Видалией приятное смущение.

И вот теперь, когда он пожал ей руку, ощущение было такое, словно это рука старухи. Она облизнула губы, будто у нее пересохло во рту, и стояла, слабо покачиваясь из стороны в сторону. Он не понял, узнала ли она его. Она уронила руку и отправилась на другую палубу, где легла под тентом на другую лежанку. Когда она сбросила с себя шелковый халат, он мог бы сосчитать все ребра у нее на спине. Длинные вьющиеся волосы доходили почти до талии. Люциус всегда выбирал таких: юных, с длинными густыми волосами. Такими они бывали вначале. В конце их было не узнать. Джо пожалел, что не сказал этого Видалии год назад: обычно необузданные мечты этим и кончаются – уздой без всякой надежды.

Люциус провел гостей под тент. Указал на кресла справа и слева от него. Когда все расселись, он разок хлопнул в ладоши, словно достиг гармонии.

– Мои партнеры.

– Приятно повидаться с тобой, – кивнул Джо.

– И мне с тобой, Джо.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Рико.

– Как огурчик, Энрико. А в чем дело?

– Слышал, ты простудился.

– Где ты такое слышал?

Рико, уже понявший, что вляпался, попытался увильнуть от ответа:

– Просто надеюсь, что пройдет быстро.

– Я не простужен.

На столе рядом с ним стоял горячий чай, лимон, коробка с бумажными платками. Он смотрел на гостей совершенно бесхитростно.

– Ну, в любом случае ты отлично выглядишь, – сказал Рико.

– Ты говоришь это будто бы с удивлением.

– Нет.

– А кто-нибудь еще считает меня больным?

– Нет, – сказал Рико.

– Больным, слабым, немощным?

– Нет же. Я просто сказал, что ты прекрасно выглядишь.

– И ты тоже, Рико. – Он повернул голову и оценивающе оглядел Джо. – А вот ты выглядишь усталым.

– Понятия не имею с чего бы.

– Ты хорошо спишь?

– Как сурок.

– В общем, все мы выглядим достаточно хорошо, настолько хорошо, что в случае призыва придется откупаться. – Он сверкнул серозубой улыбкой. – Что привело вас сюда? Вы говорили, дело срочное.

Пока Джо рассказывал, как недавно беседовал с Терезой Дель Фреско, которая опасается за свою безопасность, андрофаги принесли и поставили между ними большой кофейный стол, разложили сервировочные салфетки, тарелки и приборы. Затем появились бокалы, льняные салфетки, графин с водой и бутылка белого вина в ведерке со льдом.

Люциус слушал Джо, чуть приподняв одну бровь и время от времени складывая губы в «О». Люциус кивнул одному из своих людей, и тот налил всем вина.

Когда Джо договорил, Люциус произнес:

– Ничего не понимаю. Неужели Тереза думает, что я каким-то образом причастен к этим покушениям на ее жизнь? А ты?

– Разумеется, нет.

– Разумеется, нет. – Люциус улыбнулся Рико. – Я заметил, что люди говорят особенно выразительно, когда пытаются что-то продать. – Он снова обернулся к Джо. – Иначе зачем бы ты рассказывал мне все это, если не веришь, что я как-то причастен к этим возмутительным случаям?

– Ты единственный человек в этих краях, способный эти случаи прекратить.

– У тебя имеются могущественные друзья. Ты и сам обладаешь властью.

– Моя власть имеет границы.

– А моя нет?

– Только не в округе Юнион.

Люциус потянулся за бокалом и жестом предложил им сделать то же самое. Он поднял бокал:

– За продолжительное сотрудничество.

Джо с Рико кивнули и тоже подняли бокалы. Андрофаги принесли еду: две жареные курицы, отварной картофель, исходящие паром початки кукурузы. Один из бойцов принялся разделывать цыплят, его длинный нож полосовал мясо, словно луч фонарика – темноту пещеры. Несколько мгновений, и на блюде в центре стола высилась гора курятины, а очищенные скелеты унесли прочь.

– Значит, вы пришли, чтобы купить защиту для Терезы Дель Фреско?

– Да.

– Зачем? – Люциус положил кусок курятины себе на тарелку. Не успел Джо ответить, как хозяин предложил: – Приступайте. Угощайтесь. Рико, бери кукурузу. Джо, картошки?

Они положили себе еды. Тем временем к ним приковыляла Видалия и сообщила Люциусу, что идет вниз спать. Она улыбнулась Джо с Рико отстраненной, лишенной очарования улыбкой и коротко помахала Люциусу. Пока она шла к трапу, Джо уже не в первый раз задавался вопросом: это мужчины их круга марают всех женщин, встреченных на своем пути, или женщины определенного сорта приходят к ним сами, потому что хотят быть замаранными? Эта отстраненная улыбка год назад не входила в ее репертуар – в те времена она смеялась открыто и безудержно. Он до конца своих дней будет помнить этот смех, но хотел бы он знать, помнит ли его она.

– Зачем я приехал? – обратился он к Люциусу. – Это ты хотел спросить?

– Зачем ты помогаешь женщине, с которой едва знаком?

– Она попросила. Мне ведь нетрудно передать просьбу партнеру по бизнесу.

Люциус несколько раз кашлянул в кулак. Кашель был сырой, сиплый, и Люциус прикрывал рот рукой, пока приступ не прошел. Он на минуту откинулся на спинку кресла, прижав руку к груди. Потом взгляд стал сосредоточенным, и он прочистил горло.

– И она предлагает мне компенсацию за эту услугу?

– Да.

– А какую компенсацию она предложила тебе?

– Говорит, у нее есть для меня важная информация.

– В смысле?

– Говорит, меня заказали.

Джо попробовал курятину.

Люциус взглянул на Рико, затем снова на Джо, опустил глаза в свою тарелку. Плавучий дом лениво плыл по течению. На берегу высились груды фосфогипсовых отходов, похожие на горы мокрой золы. За этими горами стояли мертвые деревья и кучи свернувшихся почерневших пальмовых веток. Белесое солнце снова выглянуло, сжигая все это.

Люциус сделал глоток вина и поглядел на Джо поверх бокала:

– Очень странно.

– Почему? У нас жесткий бизнес.

– Но не для золотых мальчиков вроде тебя, которые никому не угрожают. Ты ведь больше не претендуешь на власть. Ты не вспыльчивый, азартными играми не увлекаешься. Ты не спишь с чужими женами, во всяком случае с женами своих друзей. Последних врагов, которые у тебя когда-то были, ты уничтожил, так что вряд ли кому-то всерьез мешаешь. – Он отпил еще вина и склонился над столом поближе к Джо. – Как ты думаешь, ты злодей?

– Никогда об этом не задумывался.

– Ты получаешь прибыль от проституции, наркотиков, рэкета, подпольных казино…

– Почти все легально, потому что на Кубе.

– Легально, между прочим, не значит морально.

Джо кивнул:

– Но по той же логике: нелегально не значит аморально.

Люциус улыбнулся:

– Разве не ты несколько лет назад нелегально ввозил китайцев в Тампу через Гавану? Сотни, если не тысячи?

Джо кивнул.

– Мы оба ввозили, – вставил Рико. – Это наш общий грех.

Люциус не обратил на него внимания, он не сводил взгляда с Джо.

– Разве некоторые из них не умерли?

Джо несколько мгновений смотрел, как кулики бегают по влажной полоске берега вдоль реки. Потом вновь перевел взгляд на Люциуса:

– Да, было такое.

– Женщины? Дети? Годовалый младенец, если я правильно помню, спекся как окорок в грузовом контейнере.

Джо кивнул.

– Значит, к списку твоих прегрешений можно добавить контрабанду людей. Ну и конечно, ты убивал. Убил своего собственного наставника. В тот же день приказал убить его сына и несколько близких ему людей.

– Сначала они убили нескольких моих.

Тонкая улыбка. Еще один взгляд поверх бокала.

– Но ты не злодей?

– Люциус, я что-то не улавливаю, к чему ты клонишь.

Люциус перевел взгляд на воду.

– Ты думаешь, если тебе паршиво от того, что ты сделал, так ты уже будто не такой и плохой. И для кого-то подобная иллюзия может оказаться заразительной. – Он снова перевел взгляд на гостей. – И может быть, мое изначальное недоверие, что кто-то мог тебя заказать… Я уверен, что ты сам отреагировал так же, и ты, Рико, тоже?

– Совершенно верно, – сказал Рико.

– Возможно, это недоверие наивно. Ты натворил в этом мире достаточно грехов, Джозеф. Может быть, они возвращаются к тебе с приливом. Может быть, люди вроде нас, чтобы быть людьми вроде нас, раз и навсегда приносят в жертву душевное спокойствие.

– Может быть, и так, – согласился Джо, – я на досуге обдумаю эту теорию в следующем месяце, если буду еще жив.

Люциус молитвенно сложил ладони и подался вперед:

– Давай рассуждать логически. От кого ты узнал, что тебя заказали?

– От Терезы, – сказал Джо.

– Чего ради она поделилась с тобой этими сведениями? Тереза никогда в жизни не делала ничего, что не было бы выгодно Терезе.

– Чтобы я попросил тебя ее защитить.

– И ты это сделал. – (Один из его безмолвных слуг принес новую бутылку вина.) – Что предлагает мне Тереза?

– Девяносто процентов своей доли за немецкое судно, которое вы взяли у Ки-Уэста.

– Девяносто?

Джо кивнул.

– Оставшиеся десять процентов заберу я и положу на счет ее сына, чтобы до денег не добралась ее мать, пока Тереза отбывает срок.

– Девяносто процентов, – снова повторил Люциус.

– За полную ее защиту на весь срок заключения.

– У нас тут небольшая проблема. – Король Люциус откинулся на спинку кресла, положив левую лодыжку на правое колено.

– Какая же?

– Она предлагает мне деньги, которые и так у меня, а ты не предлагаешь мне ничего. Я сомневаюсь, выгодно ли мне продолжать нашу беседу.

– Мы с тобой партнеры, – сказал Джо. – Ты можешь переработать все фосфаты, какие тут есть, но без меня они останутся на месте.

– Это не совсем так, – сказал Люциус. – Если с тобой приключится какая-нибудь, упаси господи, беда, я уверен, что твои товарищи смогут отвлечься от своего великого горя и продолжить общее дело. Как ты считаешь, нынешние расценки справедливы?

– Более чем, – сказал Джо.

Люциус засмеялся:

– Ну конечно! Вам-то они выгодны. Но что, если мне процент кажется завышенным?

– Неужели? – вставил Рико.

– Скажем так, пару раз эта мысль нарушала мой сон.

– Ты платишь за использование наших грузовиков гораздо ниже общих расценок, – сказал Джо. – Мы берем с тебя… – Он поднял глаза на Рико.

– Двадцать центов за фунт, четыре доллара за милю.

– Это себе в убыток, – сказал Джо.

– Пятнадцать центов за фунт, – заявил Люциус.

– Семнадцать.

– И три доллара за милю.

– Да ты спятил.

– Три за двадцать пять.

– Ты хоть знаешь, сколько теперь стоит бензин? – спросил Джо. – Три семьдесят пять.

– Три пятьдесят.

– Три шестьдесят пять.

Люциус уставился в свою тарелку, пожевал. Затем посмотрел на Рико и широко усмехнулся. Указал на Джо столовым ножом:

– Рико, мальчик, учись у него. Он всегда был смышленым парнем.

Люциус отложил нож и протянул руку через стол.

Джо пришлось привстать, чтобы ответить на рукопожатие.

– Между прочим, я надеюсь, ты будешь числиться среди живых, пока жив я сам.

Они разжали руки.

На берегу несколько негритят ловили с кривых мостков рыбу в меловой от фосфатов воде. За спиной у детей в зелени леса темнели пятна хижин. За хижинами возвышался белый крест местной церкви, которая с виду была не лучше и не больше этих домишек. На другом берегу деревья были вырублены, и дорога шла близко от берега, так что Джо разглядел Эла Баттерса, который полз следом за яхтой на машине.

– А ты что скажешь? – спросил Люциус у Рико.

– А что я?

– Ты что, сторож брату своему?

– Насколько я знаю, нет.

– Тогда что ты здесь делаешь?

Рико непонимающе улыбнулся Люциусу:

– Просто захотелось уехать из города на денек, посмотреть сельскую местность. Ну, ты же знаешь, как это бывает.

– Нет, лично я не знаю. – Люциус не улыбался. – Ты теперь уличный босс, да?

– Угу.

– Самый молодой у нас.

– Кажется, да.

– Такой же уникальный случай, как и с твоим наставником, что сидит рядом.

– Нет, Люциус, я обычный деловой парень.

– Значит, это дело тебя выгнало? Ты здесь по делу?

Рико закурил сигарету, изо всех сил стараясь держаться непринужденно.

– Нет. Просто приехал поддержать.

Люциус указал на Джо:

– Его поддержать?

– Ну да.

– Но разве ему нужна поддержка?

– Не нужна.

– Тогда что ты здесь делаешь?

– Я же сказал тебе.

– Скажи еще раз.

– Мне захотелось прокатиться.

На лице Люциуса не отражалось ровным счетом ничего.

– Или ты приехал в качестве свидетеля?

– Свидетеля чего?

– Того, что здесь происходит сегодня.

Рико как-то съежился, и глаза у него сделались меньше.

– Сегодня здесь происходит всего лишь встреча нескольких деловых партнеров.

– И один из них пытается подкупить другого в пользу третьей стороны.

– Это тоже.

Люциус налил себе третий бокал вина.

– Думаю, ты приехал, чтобы быть свидетелем данного мною обещания, значит ты допускаешь, что впоследствии я могу нарушить слово. Либо так, либо ты приехал с нелепой надеждой защитить своего друга, значит считаешь меня человеком, способным предлагать гостям хлеб, вино и кров, а потом причинить им зло. Что бесчестно. В любом случае, Энрико, твое присутствие здесь оскорбительно. – Он повернулся к Джо. – А ты, ты еще хуже. Думаешь, я не заметил этих ваших снайперов за деревьями? Это мои деревья. А это моя вода. Авилка!

Появился желтоволосый андрофаг. Встал рядом с Люциусом на колени, и Люциус зашептал что-то ему на ухо. Авилка несколько раз кивнул и встал. Отошел от своего босса и направился на нижнюю палубу.

Люциус улыбнулся Джо:

– Ты отправил какого-то урода из этих долбаных Бансфордов следить за нами? Джо, где твое уважение? Просто вежливость?

– Я не выказываю тебе неуважения, Люциус. Я выказываю уважение Бансфордам, потому что на прошлой неделе мой самолет приземлялся на их территории.

– После чего ты притащил их дерьмо ко мне? – Люциус отпил еще вина, на скулах ходили желваки, взгляд блуждал: то к воде, то к своим мыслям. – Повезло тебе, – сказал он, – что меня не так просто обидеть.

На носу яхты появились Огден и Авилка. Огден подошел к столу с большим коричневым конвертом, который он передал Люциусу.

Люциус бросил конверт на колени Джо:

– Это ее десять процентов. Сосчитай, если хочешь.

– Нет нужды, – сказал Джо.

Яхта развернулась, встав к берегу под прямым углом, и завершила полный поворот. Они возвращались, мощные моторы работали теперь с усилием, шум их сделался громче.

– Джо, ты ведь не пытаешься меня одурачить?

– Люциус, я не могу даже представить себе человека, который рискнул бы тебя дурачить.

– Некоторые пытались. Тебя это удивляет?

– Да, – сказал Джо.

Люциус открыл портсигар и еще не успел поднести ко рту сигарету, как Огден Семпл уже щелкнул зажигалкой.

– А тебя, Огден, это удивляет?

Огден захлопнул крышку зажигалки.

– Очень удивляет, сэр.

– А почему?

– Потому что никто не пытается тебя дурачить.

– Почему не пытается?

– Потому что ты – Король.

Люциус кивнул. Сначала Джо показалось, что он кивнул, просто соглашаясь с Огденом, но в следующее мгновенье от группы андрофагов отделились двое: один вонзил нож Огдену в спину, а другой – в грудь. Они работали быстро, нанеся шестнадцать или семнадцать ран за столько же секунд. Огден кричал, потом только тихо стонал. Когда киллеры отошли, его обнаженная грудь была вся залита кровью. Огден упал на колени. Поднял на Люциуса взгляд, полный недоумения, одной рукой зажимая раны на животе, чтобы не вывалились внутренности.

– Никогда никому не рассказывай – ни в этой жизни, ни в следующей, – что я простудился, – сказал Люциус Огдену.

Огден хотел что-то ответить, но Авилка встал рядом с ним на колени и полоснул по горлу своим кривым ножом. Хлынула кровь, заливая и без того окровавленное тело, Огден упал на палубу и закрыл свой единственный глаз.

Над рекой взмыла вверх на своих огромных крыльях белая цапля, плавно пролетела мимо плавучего дома.

Люциус посмотрел в глаза Джо, указал на мертвое тело:

– Как ты думаешь, что я чувствую? Мне хорошо или плохо?

– Не могу знать.

– Угадай.

– Плохо.

– Почему?

– Он работал на тебя много лет.

Люциус пожал плечами:

– Правда в том, что я ничего не чувствую. Ни к нему. Ни к кому. И не помню, когда чувствовал. Однако же процветаю под Всевидящим Оком Господним, – произнес он, щурясь на солнце.

Глава четырнадцатая

В перекрестии прицела

– Как думаешь, они его сожрали? – спросил сидевший за рулем Рико; они ехали на запад по тридцать второму шоссе.

– Понятия не имею.

Джо отхлебнул ржаного виски из бутылки, купленной у придорожного фруктового ларька, где работали двое индийских детей и старуха. Он передал бутылку Рико, и тот тоже сделал глоток.

– Что у этого парня с головой?

– И об этом не имею ни малейшего понятия.

Они немного проехали в молчании, передавая бутылку друг другу, пока растительность вокруг не стала казаться четче и зеленее.

– Нет, ну ладно, вот я убивал людей, – сказал Рико. – Но никогда – женщин и детей.

Джо посмотрел на него.

– Не намеренно, – сказал Рико. – Тому китайчонку просто не повезло. Ты тоже убивал, да?

– Разумеется.

– Но на то была причина.

– В тот момент казалось, что была.

– Но здесь-то какая причина? Парень всего лишь обмолвился нам, что его босс простудился, и – привет, он покойник! Как это понимать?

Джо казалось, он весь пропитался воздухом плавучего дома, и хотелось потрясти головой, чтобы его вытряхнуть.

– Я узнал ту девушку, – сказал Рико. – По-моему, это она трахалась с Джорджем Б, да?

Джо покачал головой:

– С Бобби О.

Рико щелкнул пальцами:

– Точно-точно.

– Бывала в клубе «Калипсо».

– Да, точно, теперь я ее вспомнил. Черт. Потрясная девчонка.

– Теперь нет.

– Теперь нет.

Рико медленно присвистнул:

– Была с огоньком.

Джо кивнул, после чего они переглянулись и хором сказали:

– Теперь нет.

– Женщины считают, что их сила у них между ног, и, наверное, иногда это справедливо, какое-то время. Мы считаем, что наша сила у нас между ног и еще в мускулах. И наверное, это справедливо. Какое-то время. – Рико печально покачал головой. – Очень-очень короткое время.

Джо кивнул. Сила – во всяком случае, почти вся сила – Видалии заключалась в том, что муха назвала себя ястребом. И такой силе подвластны лишь те, кто согласится называть муху ястребом, кошку – тигром, простого человека – королем.

Они ехали по дымящейся белой дороге под белым солнцем, и по сторонам от них колыхалось, вздымалось, разливалось море кипарисов. Пока что никто не взялся за эту часть штата, и тут царили необузданные джунгли, аллигаторы, пантеры, маслянистые болота, поблескивавшие под кисейными завесами зеленоватого тумана.

– Между прочим, – сказал Рико, – ты помнишь, что Пепельная среда через неделю?

– Угу.

– Господи, Джо. Господи боже!

– Что?

– Ничего.

– Нет, ты уж лучше скажи.

– Боюсь оскорбить твои чувства.

– Давай валяй.

Рико еще несколько мгновений помялся, сосредоточенно глядя на дорогу.

– Я не верил, пока снова не увидел Люциуса и не вспомнил, что он больной на всю голову. Если бы он не убил сегодня Огдена, то мог бы убить Эла Баттерса. Или девушку. Или кого-то из нас. Суть в том, что он собирался сегодня кого-нибудь убить. Без причины. Просто так. Поэтому, если это действительно он тебя заказал, ты должен смыться, пока все не уладится. Залечь на дно на пару недель на своей ферме. Давай мы с парнями тем временем выясним, кто подписался выполнить заказ, узнаем причину, оплатим им неустойку. – Он поглядел на Джо. – Поверь, все охотно тебе помогут.

– Я ценю твою заботу, – сказал Джо.

Рико стукнул по рулю:

– Только не смей говорить сейчас «но». Не делай этого, Джо.

– Но меня в городе ждут дела.

– Дела подождут. – Рико посмотрел на него. – У меня поганое предчувствие. Это все, что я хочу сказать. Я всю жизнь был гангстером. У меня неплохое чутье, и это чутье сейчас подсказывает, что тебе надо делать ноги.

Джо посмотрел в окно.

– В этом нет ничего позорного, Джо. Это не бегство. Это просто отпуск.

– Посмотрим, – сказал Джо. – Посмотрим, что потребуется, чтобы уладить мои дела.

– Хорошо, только обещай мне одно: позволь мне или Диону, это как ты сам захочешь, приставить к твоему дому охрану.

– К моему дому, – согласился Джо. – Но не ко мне. Если я захочу отправиться куда-нибудь один, значит я отправлюсь один. Идет?

– Да. Отлично. – Он посмотрел на Джо и улыбнулся.

– Что такое?

– Вот теперь я точно знаю, что у тебя роман с кем-то из местных. Кто она?

– Следи за дорогой.

– Ладно-ладно. – Он засмеялся. – Все равно узнаю.

Они какое-то время ехали молча, а потом Рико громко фыркнул, и Джо понял, о чем он думает.

Костяшки пальцев у Рико на руле побелели.

– Нет, я снова о том же. Я убивал людей. Но этот? Он же просто дикарь.

Джо смотрел в окно на реликтовую флору и думал, что именно это его волнует, именно это гложет ему душу: в чем разница между ним и дикарем?

Он твердил себе – он ручался перед собой, – что разница есть.

Разница есть.

Разница есть.

Еще пара хороших глотков ржаного, и он почти поверил в это.

В Рейфорде Рико остался ждать в машине, пока Джо с заместителем начальника тюрьмы снова пожимали руки на грязной дорожке, окружавшей тюрьму. Заместитель начальника остался стоять на часах, а Джо поднялся по склону холма к забору. Тереза подошла к сетке забора, и Джо раскрыл конверт, чтобы она увидела его содержимое.

– Это ваши десять процентов. Завтра утром положу в банк.

Она кивнула и посмотрела на него сквозь сетку:

– Выпили?

– Почему вы так решили?

– Вы шагали очень осторожно.

– Да, выпил немного. – Джо закурил сигарету. – Ладно, давайте к делу.

Она вцепилась в сетчатую ограду:

– Билли Кович. Все должно произойти в Айборе, так что, похоже, у вас дома.

– Но я-то уж точно не приглашу Билли Ковича к себе домой.

– Значит, он будет стрелять из снайперской винтовки. Он отличный стрелок. Я слышала, он был снайпером во время войны.

Да, прошли те деньки, когда Джо сиживал у окна своего кабинета.

– Или же подстережет вас на улице, – продолжала Тереза, – возможно, возле привычной кофейни или в любом другом месте, где вы часто бываете. А если вы вдруг измените своим привычкам, он поймет, что вам все известно.

– И откажется?

Она издала короткий ледяной смешок:

– И ускорит развязку. Лично я сделала бы именно так.

Джо кивнул. Опустил глаза и заметил, что после этого дня, проведенного за городом, ботинки все в пыли.

– Почему бы вам не уехать куда-нибудь на время? – спросила Тереза.

Джо несколько мгновений рассматривал ее молча.

– Потому что у меня такое чувство, будто кто-то именно этого и хочет. Уж очень хорошо складываются все кусочки мозаики.

– Значит, по-вашему, вас не собираются убивать?

– Если рассуждать здраво, я бы сказал, что шансы два к одному.

– Вас устраивает подобный расклад?

– Смеетесь? – сказал он. – Мне страшно до чертиков.

– Тогда бегите.

Он пожал плечами:

– Я всю жизнь полагал, что мозги у меня крепче яиц. И вот теперь я впервые не могу понять, каким местом принимаю решение.

– Значит, остаетесь в городе.

Он кивнул.

– Что ж, было приятно познакомиться. – Она указала на конверт у него в руке. – Если вас не затруднит, положите деньги на счет как можно скорее.

– Завтра с утра первым делом, – улыбнулся он.

– До свидания, Джо.

– До свидания, Тереза.

Он пошел вниз с холма, представляя перекрестье прицела у себя на животе, на груди, посреди лба.

Когда он приехал, Ванессы в номере не было, он нашел ее на причале. Когда он ступил на доски, они заскрипели, и на мгновение перед ним промелькнул мальчишка, ждавший его здесь в прошлый раз, но теперь Джо подошел уверенно, с улыбкой и сел, свесив ноги, на другой стороне, спиной к Ванессе.

– Если я скажу, что сегодня не в настроении, – сказала она, – ты обидишься?

– Нет, – ответил он, с удивлением понимая, что говорит правду.

– Но посидеть рядом можешь. – Она похлопала по доскам рядом с собой.

Он по-крабьи переполз на другую сторону и сел, касаясь бедром ее бедра, взял ее за руку, и они сидели так, глядя на воду.

– Тебя что-то тревожит? – спросил он.

– О-о, – отозвалась она, – всё сразу и ничего.

– Не хочешь рассказать?

Она покачала головой:

– Не очень. Нет, не хочу. А ты?

– Гм?

– Не хочешь рассказать о своих проблемах?

– А кто сказал, что у меня проблемы?

Она негромко рассмеялась и стиснула ему руку:

– Тогда давай просто посидим и помолчим.

Они так и сделали.

– А вот это приятно, – произнес он после долгой паузы.

– Да, – согласилась она с печальным удивлением. – Странно, правда?

Глава пятнадцатая

Излечи себя

Сон не шел.

Каждый раз, стоило закрыть глаза, он видел андрофагов, которые надвигались на него с кривыми ножами в руках. Или острие пули, летящей из темноты ему в лоб. Он открывал глаза, слушая, как поскрипывает дом, как стонут стены, как что-то хрустит – может быть, на лестнице под чьими-то шагами.

За окном шелестели деревья.

Часы в столовой пробили два. Джо открыл глаза – он даже не заметил, что успел сомкнуть их, – а светловолосый мальчишка уже стоял в дверном проеме, прижимая палец к губам. И указывал на что-то. Сначала Джо подумал, что на него, но потом догадался, что мальчишка показывает на что-то у него за спиной. Джо развернулся на постели, посмотрел через правое плечо на камин.

Теперь мальчишка стоял там, с пустым лицом и невидящими глазами. Он был в белой ночной рубашке, с босыми ногами, на которых виднелись лиловые и желтые синяки. Он снова указал на что-то, и Джо развернулся к двери.

Там было пусто.

Он снова обернулся к камину.

Никого.

– Следи за моим пальцем.

Доктор Нед Ленокс держал указательный палец у лица Джо, водя им справа налево и слева направо.

Нед Ленокс был врачом Семьи Бартоло, сколько помнил Джо. Ходили самые разные слухи о том, чту заставило его отказаться от блестящей медицинской карьеры в Сент-Луисе: оперировал в пьяном виде; проявил халатность, приведшую к смерти сына одного высокопоставленного человека из Миссури; завел интрижку с женщиной; интрижку с мужчиной; интрижку с несовершеннолетним; был уличен в воровстве и незаконной продаже лекарств – все эти слухи, без конца обраставшие новыми подробностями в их кругах Тампы, были просто слухами и не имели никакого отношении к настоящей причине.

– Хорошо-хорошо. Теперь дай-ка руку.

Джо протянул левую руку, и хрупкий, изящный доктор впился в нее цепкими пальцами повыше локтя, согнул. Постучал молоточком по сухожилию рядом с локтем, затем проделал то же самое с другой рукой и с коленями.

Неда Ленокса никто не изгонял из Сент-Луиса, он уехал сам, и его профессиональная репутация была настолько хороша, что старые врачи Сент-Луиса до сих пор недоумевают, почему он покинул город осенью девятнадцатого года, и задаются вопросом, где он теперь. Да, была там одна история: его молодая жена умерла при родах, но случай рассматривала государственная медицинская комиссия, и этот авторитетный орган признал доктора Ленокса, неутомимого героя борьбы с Великой Инфлюэнцей, совершенно невиновным, учитывая обстоятельства гибели его жены и ребенка. Поздний токсикоз по многим признакам похож на грипп. К тому моменту, когда несчастный муж понял, какая именно болезнь поразила молодую жену и дитя в утробе, было уже слишком поздно. Люди в том году умирали по пятнадцать человек в день, эпидемия охватила треть населения города. Даже врач не мог добиться, чтобы из больницы приехали на вызов, к нему на дом не пошел бы даже его коллега. Потому Нед Ленокс сам сидел дома со своей обожаемой женой, но смерть отняла ее у него. Всем было ясно, что он не смог смириться с жестокой иронией случившегося: один из лучших врачей, он оказался бессилен спасти жену. Но в такой ситуации не справилась бы и целая бригада акушеров.

– Голова в последнее время часто болела? – спросил Нед у Джо.

– Один раз.

– Сильно?

– Не очень.

– Как ты сам думаешь, что вызвало головную боль?

– Много курю.

– Есть одно новое средство от этого.

– В самом деле?

– Просто меньше кури.

– Сразу видно, – сказал Джо, – что ты закончил самый лучший медицинский колледж.

Сам Нед рассказал Джо иную версию своей истории еще в тридцать третьем, после одной очень долгой ночи, когда он залатывал солдат, пострадавших в самой кровопролитной битве «ромовой войны». Джо помогал ему в пустом бальном зале гостиницы, где они устроили импровизированный госпиталь. А после, утром, когда они сидели на пирсе, глядя, как причаливают рыбацкие лодки и лодки с ромом, Нед рассказал Джо, что его жена была из очень бедной семьи, которая стояла намного ниже его по социальной лестнице.

Ее звали Грета Фарланд, она жила у залива Гравуа в домишке фермера-арендатора. У ее матери лицо было как будто высечено из камня, у отца – словно вырублено топором, лица четырех ее братьев казались еще более топорными. У всех в семье, за исключением Греты, были загнутые вперед плечи и острые подбородки, высокие крутые лбы, смахивавшие на штормовую дамбу, и угрюмый, алчущий взгляд. Зато у Греты были полные бедра, полная грудь и полные губы. Ее молочно-белая кожа светилась под уличными фонарями, а ее улыбка, хотя и нечастая, была улыбкой юной девушки, едва-едва ощутившей пробуждение женственности.

– Слезай со стола.

Джо слез.

– Пройдись.

– В смысле?

– Просто пройдись. С пятки на носок. От стенки к стенке.

Джо прошелся.

– А теперь иди ко мне.

Джо снова пересек кабинет.

Грета не полюбила Неда, хотя он надеялся, что однажды полюбит, когда осознает, насколько лучше живется рядом с ним. Период ухаживаний был коротким: ее папаша понимал, что парни, подобные Неду, если вдруг появляются в жизни девушки из числа белого отребья, то лишь раз в жизни. Грета вышла за Неда и вскоре достаточно хорошо освоилась в новом для нее мире, усвоила разницу между вилкой для горячего и вилкой для салата и время от времени поколачивала горничную. Иногда она была ласкова с Недом по три-четыре дня подряд, прежде чем снова налетал шквал мрачного настроения. И благодаря этим хорошим дням Нед верил, что скоро она очнется и поймет: все, что она ошибочно принимала за сон, на самом деле явь, и теперь у нее всегда будет пища, крыша над головой и любовь достойного и перспективного мужчины, а ее мрачные настроения улетучатся. И ее безжалостность в оценке рода человеческого сменится на сопереживание.

Нед поправил очки и записал что-то на бланке, прикрепленном к планшету.

– Расслабься.

– Можно раскатать рукава? – спросил Джо.

– Раскатывай на здоровье. – Он снова принялся писать. – В ушах не звенит, дыхание не перехватывает, никаких беспричинных кровотечений из носа?

– Нет-нет, этого тоже нет.

Доктор Ленокс на секунду поднял на него глаза:

– Ты немного похудел.

– Разве это плохо?

Нед покачал головой:

– От потери нескольких фунтов хуже тебе не станет.

Джо хмыкнул и закурил сигарету. Протянул пачку доктору Леноксу. Тот качнул головой, после чего вынул свою пачку и тоже закурил.

Когда Грета забеременела, Нед был уверен, что положительные перемены просто неизбежны. Но вместо того беременность сделала ее еще более сварливой. Она бывала счастлива – и то было безнадежное, горестное счастье – лишь в те моменты, когда оказывалась в кругу семьи, потому что все Фарланды бывали счастливы, только ощущая безнадежность и горечь. Когда они приходили в гости, из дома пропадали фамильные безделушки и столовые приборы, и Нед понимал, как сильно они его ненавидят, потому что у него есть все, чего они хотят, но хотят слишком долго, а если вдруг обретут, не будут знать, что с этим делать.

Нед выдохнул струйку дыма и убрал пачку в карман рубашки.

– Расскажи все еще раз.

– Не заставляй меня повторять.

– У тебя были галлюцинации.

Джо почувствовал, что краснеет. Он нахмурился:

– Так чем они вызваны, опухолью мозга?

– У тебя нет ни малейших признаков опухоли мозга.

– Но это не значит, что ее нет.

– Не значит. Однако это значит, что вероятность опухоли ничтожно мала.

– Насколько ничтожно?

– Примерно настолько, насколько мала вероятность попадания молнии в человека на каучуковой плантации в безоблачный день.

Нед не удивился – может, был уязвлен, но не удивился, – когда однажды неожиданно пришел домой и застал Грету, которая была на четвертом месяце беременности, в постели с папашей, который трахал ее сзади, и оба они сопели и возились, как свиньи, на кровати, служившей супружеским ложем трем поколениям Леноксов. Им не хватило приличия, чтобы остановиться, даже когда они увидели его искаженное лицо, отразившееся в зеркале, которое он подарил ей по случаю помолвки.

– Давай поговорим о сне. Ты, вообще, спишь?

– Очень мало.

Нед снова занес что-то в карточку.

– Что и подтверждают мешки у тебя под глазами.

– Спасибо. И волосы у меня поредели?

Ленокс посмотрел на него поверх очков:

– Да, однако это никак не связано с нашим сегодняшним предметом.

– Которым?

– Когда ты в последний раз наблюдал это свое… явление?

– Пару дней назад.

– Где?

– Дома.

– Что сейчас происходит в твоей жизни?

– Ничего. Разве только…

– Что же?

– Ничего.

– Ты пришел ко мне в кабинет, у тебя на это есть веская причина. Так что отвечай.

– Ходят слухи, один из моих коллег очень сердит на меня.

– С чего бы?

– Понятия не имею.

– А ты не мог бы переговорить с этим твоим коллегой?

– Не знаю. Я даже не знаю, кто он, этот коллега.

– В вашем деле, – осторожно предположил доктор Ленокс, – рассерженные коллеги не всегда разрешают конфликты… – Он пытался подыскать слово.

– Цивилизованным способом, – подсказал Джо.

– Именно так, – кивнул Ленокс.

Через несколько минут Иезекииль Фарланд, Изи, вышел к Неду в гостиную, выдернул из-под зятя стул, схватил с блюда на столе персик и зачавкал.

– Я знаю, тебе многое хочется сказать, и ты считаешь, что должен это сказать, – сообщил он Неду, – но мне и моей семье плевать на твои слова. У нас свои правила. И я надеюсь, что ты научишься придерживаться их.

– Я не собираюсь придерживаться ваших правил. – Голос Неда сорвался и зазвенел, как у женщины. – Ни за что. Я сумею оградить твою дочь от такого…

Изи приставил нож к мошонке Неда, а свободной рукой схватил его за горло:

– Ты будешь делать так, как хочу я, а не то я так отымею тебя в задницу, что ты почувствуешь его в глотке. Позову моих мальчиков, и они сделают то же самое, по очереди. Ты меня понял? Ты теперь в моей семье. Ты часть нас. Ты сам заключил соглашение.

И чтобы подкрепить свои слова, он полоснул Неда ножом над мошонкой, справа от пениса.

– Ты же врач. – Он вытер лезвие о рубашку Неда. – Вот и вылечи себя.

Джо продел запонку в петли на правой манжете.

– Так с чем же, по-твоему, связаны мои галлюцинации?

– Со стрессом.

– Черт, – сказал Джо, когда запонка упала на пол. – Черт, черт, черт. – Он наклонился, чтобы ее поднять. – Правда?

– Правда ли я считаю, что ты переживаешь стресс? Или правда ли я считаю, что стресс вызывает у тебя галлюцинации? Могу я говорить откровенно?

Джо продолжал возиться с запонкой.

– Конечно.

– Некая личность или личности, судя по всему, угрожают тебе физической расправой, после трагической гибели жены ты в одиночку воспитываешь сына, ты слишком много ездишь, слишком много куришь, подозреваю, что и пьешь слишком много, и к тому же не высыпаешься. Удивительно, что тебе не мерещится целая армия призраков.

Следующий месяц Нед ходил, ел, работал, но делал все это, не сознавая происходящего. Тридцать дней, насколько он мог вспомнить, он двигался исключительно по инерции. Пища – сырая зола на языке – попадала ему в рот не по желанию, а тоже по инерции. Он ходил по вызовам, работал в больнице в городе, разобщенном пандемией гриппа. В каждой большой семье был как минимум один заболевший, причем половина всех заболевших умирала. Нед навещал самых тяжелых больных, видел, как одни полностью выздоравливали, другим выписывал свидетельства о смерти. И не помнил об этом ничего. Каждый вечер он возвращался домой. Каждое утро шел на работу.

Во время медосмотра жены, который он проводил каждое утро, он заметил, что у нее сильно подскочило давление. Он решил пока не думать об этом и отправился на работу. Когда он вернулся, состояние Греты заметно ухудшилось. Он сделал анализ мочи и обнаружил явное нарушение в почках. Он заверил ее, что все в полном порядке. Прослушал сердце – оно работало с перебоями, прослушал легкие – и услышал хрипы. Он взял ее за руку и заверил, что все это совершенно нормально для женщины в середине беременности.

– Значит, это от стресса? – спросил Джо.

– От стресса.

– Но я не чувствую никакого стресса.

Доктор тяжко вздохнул, выдувая воздух через ноздри.

– Ты пойми, – попытался объяснить Джо, – нынешний стресс не сильнее обычного. И уж точно его не сравнить с тем, что был, скажем, десять лет назад.

– Когда ты занимался бутлегерством во время «ромовой войны».

– Точно, – сказал Джо.

– Тогда у тебя не было ребенка, который полностью от тебя зависит. Кроме того, ты сам был на десять лет моложе.

– Молодые меньше боятся смерти?

– Некоторые меньше, а большинство попросту не верят, что они тоже могут умереть. – Он смял окурок. – Что ты можешь рассказать о мальчике, который тебе мерещится?

Джо сомневался, стоит ли говорить, выискивал на лице Ленокса хотя бы намек на насмешку. Однако находил лишь живой интерес. Он смутился, осознав, как его вдруг обрадовала возможность поговорить об этом мальчике. Он справился со второй запонкой и сел напротив Ленокса.

– Почти всегда, – начал он, – черты его лица будто стерты ластиком, понимаешь? У него есть нос, рот, глаза, но я не могу как следует их рассмотреть, не понимаю почему, но не могу и все. Не удается. Однако один раз я видел его в профиль, и он оказался похож на кого-то из членов моей семьи.

– Из семьи? – Ленокс закурил другую сигарету. – Похож на твоего сына?

Джо покачал головой:

– Нет, скорее на моего отца или какого-то из двоюродных братьев, которых я сто лет не видел. На старую фотографию брата.

– Твой брат жив?

– Да. В Голливуде, пишет сценарии к фильмам.

– Может быть, это твой отец?

– Я думал об этом, – сказал Джо, – но, кажется, нет. Мой отец был из числа тех людей, которые родятся взрослыми. Тебе знаком такой тип?

– Твое подсознание говорит тебе совсем другое, – возразил Ленокс.

– Не понял.

– Ты веришь в привидения?

– До сих пор не верил.

Ленокс взмахнул сигаретой.

– Ты ведь не пошел со своей проблемой к психиатру или гадалке. Ты пришел ко мне, к практикующему врачу. Ты предполагал, что это может быть опухоль, но я считаю, что это стресс. И что бы тебе ни мерещилось, этот мальчик означает что-то важное для тебя. Не имеет значения, считал ли себя когда-нибудь ребенком твой отец или нет, лично тебе предпочтительнее его детское воплощение. Или, может быть, что-то случилось с одним из твоих кузенов, о которых ты упомянул, случилось давно, но ты никак не можешь отделаться от воспоминаний.

– А может быть, – сказал Джо, – это настоящее привидение, черт бы его побрал.

– В таком случае утешься: Бог есть.

– В смысле? – нахмурился Джо.

– Если существуют привидения, значит есть загробная жизнь. Или какое-то ее подобие. Если существует загробная жизнь, тогда вполне логично предположить и наличие некоего высшего существа. Ergo[11], привидения доказывают существование Бога.

– Мне казалось, ты не веришь в привидения.

– Не верю. Следовательно, не верю и в Бога.

Когда Грета начала кричать слишком громко, Нед заткнул ей рот. Он привязал ее к кровати, связал заодно ноги. К тому времени ее лихорадило, она бредила и заговаривалась, а он обтирал ей лоб, шептал на ухо о своей ненависти и сыпал статистическими данными, почерпнутыми в колледже, о частоте задержек умственного развития, болезни Дауна, склонности к суициду и тяжким депрессиям у детей, зачатых в результате инцеста.

«Цепочка должна прерваться», – шептал он, покусывая ее ухо. Он нежно гладил ее налившиеся груди, шлепал по лицу или щипал за шею, чтобы она оставалась в сознании, а тем временем у нее развивалась эклампсия[12]. И он не сомневался, что нет на свете женщины прекраснее этой, умершей через три часа и одиннадцать минут с начала родов.

Ее дитя, плод греха столь отвратительного, греха, отвергаемого всеми цивилизациями в истории земли, явилось на свет мертворожденным, и глаза у него были зажмурены от ужаса перед тем, что ждало его впереди.

Ленокс откинулся на спинку стула и расправил заглаженные стрелки на брюках.

– Знаешь, почему я не верю в привидения? Это скучно.

– Что?

– Это скучно, – повторил Ленокс. – Быть привидением. Представь себе, как приходится проводить время. Заявляешься в три часа ночи в место, к которому ты больше не имеешь отношения, до смерти пугаешь кошку или, скажем, хозяйку, после чего растворяешься в стене. Сколько времени это занимает – секунды? А что делать в оставшуюся вечность? Ведь, как я уже сказал, если веришь в привидения, значит веришь в загробную жизнь. Должен верить. Это неразделимо. Нет загробной жизни, нет привидений, и все мы просто падаль, корм для червей. Но если есть привидения, есть загробная жизнь, духовный мир. И что бы ни происходило в этом духовном мире, или на небесах, или в чистилище, или где там еще, я уверен, что там хотя бы немного интереснее, чем целыми днями мотаться по дому в ожидании, когда кто-нибудь придет и ты безмолвно уставишься на него.

Джо засмеялся:

– Когда ты так об этом рассуждаешь…

Ленокс писал что-то на листке рецепта:

– Пойдешь с этим в аптеку на Седьмой.

– Что это? – Джо убрал рецепт в карман.

– Хлоралгидрат в каплях. Не превышай дозу, не то проспишь месяц. Но ночью это поможет тебе заснуть.

– А как насчет дня?

– Если ты будешь хорошо высыпаться, тебя перестанут преследовать привидения и днем, и ночью. – Очки Ленокса сползли с носа. – Если галлюцинации или бессонница не пройдут, позвони мне, мы подберем что-нибудь посильнее.

– Хорошо, – сказал Джо. – Я все сделаю. Спасибо.

– Не за что.

После ухода Джо Ленокс закурил сигарету, заметив уже не в первый раз, как пожелтела от никотина кожа между указательным и средним пальцами правой руки. Ногти были тоже желтые. Он не обращал внимания на младенца, который сидел, дрожа, под смотровым столом. Девочка сидела там все время, что он провел с Джо Коглином, она раскачивалась из стороны в сторону и непрерывно дрожала, пока ее отец лгал о том, что загробный мир слишком скучное место для привидений. Теперь глаза у нее были открыты – не то что тогда – и лицо не сморщено. Рот у нее был как у матери, но остальные черты лица она унаследовала от Ленокса.

Нед Ленокс сел перед ней на пол, потому что не знал, сколько она у него пробудет, а ему нравилось ее общество. В первые годы после того, как он убил ее и убил ее мать, она являлась к нему каждую ночь, ползала по полу, по постели, несколько раз даже по стене. В первый год она приходила молча, а на второй – начала громко плакать, пронзительно, как голодный ребенок. Чтобы пореже бывать дома, Нед до изнеможения работал, ходил по вызовам, в итоге даже сделался полевым хирургом Семьи Бартоло и их друзей из криминального мира. Последнее нравилось ему больше всего. Он нисколько не романтизировал людей вроде Джо Коглина и жизнь, которую они вели, – она была пронизана алчностью и страхом наказания, и люди, ведущие ее, либо сами умирали жестокой смертью, либо заставляли умирать других. Не было никаких высших принципов, никаких моральных кодексов, кроме тех, что служили личной выгоде, создавая одновременно иллюзию совершенно противоположного – будто бы все делается для дальнейшего процветания Семьи.

И все же у них была честность, которой Неду недоставало во многих других местах. Все, с кем он был знаком в этом мире, были узниками собственных грехов, заложниками обломков собственной души. Нельзя стать Джо Коглином, Дионом Бартоло или Энрико Диджакомо, если у тебя цельная душа и неразбитое сердце. Ты становишься частью этого мира, потому что твои грехи и твои скорби умножились тысячекратно и никакую другую жизнь ты вести не можешь.

В самый кровавый день «ромовой войны» в Тампе, 15 марта 1933 года, умерло двадцать пять человек. Одних застрелили, других повесили, третьих зарезали или переехали машиной. Да, все они были солдаты, все взрослые, сами выбравшие такую жизнь, но некоторые из них умирали, крича от боли, а некоторые умоляли пощадить их ради жен и детей. Двенадцать человек были перебиты на борту яхты в Мексиканском заливе, а затем сброшены за борт на корм акулам. Когда Нед Ленокс узнал об этом, он лишь помолился, чтобы все двенадцать были уже мертвы, когда падали в воду. Сбросить их приказал Джо Коглин. Тот самый рассудительный человек, с добрыми глазами, в безупречном костюме, который сегодня приходил к нему в кабинет и жаловался на галлюцинации.

Нед знал, что, если грехи велики, чувство вины не ослабевает. Оно становится сильнее. Оно обретает новые формы. Иногда, когда насилие слишком часто порождает другое насилие, угрожая самой материи мироздания, мироздание наносит ответный удар.

Нед скрестил ноги, глядя на младенца – скрюченное и болезненное годовалое дитя, – который, в свою очередь, наблюдал за ним. Когда девочка впервые за двадцать четыре года открыла беззубый рот и заговорила, он даже не удивился. Не удивился он и тому, что заговорила она голосом его жены.

– Я у тебя в легких, – сказала она ему.

Глава шестнадцатая

Не повезло

Отработав свою диспетчерскую смену в службе такси «Пляжные пальмы», Билли Кович завернул в бар «Пивнушка» на Моррисон-авеню, чтобы пропустить стаканчик виски и кружку пива. Виски всегда был «Олд Томпсон», пиво всегда было «Шлитц», и Билли Кович никогда не позволял себе больше одной порции того и другого. Из «Пивнушки» он поехал в начальную школу в Горри, чтобы забрать сына Уолтера после репетиции оркестра. Уолтер играл на теноровом барабане, играл не настолько блестяще, чтобы рассчитывать на стипендию, но и не настолько плохо, чтобы опасаться за свое место в оркестре. В любом случае с его оценками музыкальная стипендия была ему не нужна. Уолтер, близорукий двенадцатилетний мальчишка, был самой большой неожиданностью в жизни Билли Ковича. Двое старших детей, Этель и Вилли, уже заканчивали школу, когда Пенелопа забеременела Уолтером. Ей был сорок один год, Билли и врачи опасались, что женщина столь маленькая и хрупкая не сможет родить в таком возрасте. Один из врачей даже предостерегал Билли в приватной беседе, что она, вероятнее всего, не выносит ребенка. Но она выносила, и роды прошли вполне гладко. Вот если бы Уолтер родился на пару месяцев позже, врачи, наверное, заметили бы у нее рак яичников.

Пенелопа скончалась, когда Уолтеру едва исполнился год, он только-только пошел и ходил за матерью, шатаясь из стороны в сторону, словно пьяный индеец. Он уже тогда был тихий ребенок, не столько замкнутый, сколько обособленный. Но чертовски умный. Он уже перескочил через один класс – третий, – и нынешний учитель, молодой человек по имени Артемиз Гейл, недавно приехавший из Вандербилта, советовал Билли подумать о том, чтобы уже осенью отправить мальчика в католическую школу в Тампе, к которой, по его мнению, Уолтер был готов. С точки зрения умственного развития никаких проблем не будет, обещал Гейл, вопрос, готов ли мальчик к переходу в другую школу эмоционально.

– Он не выказывает никаких эмоций, – сказал Билли. – И никогда не выказывал.

– Что ж, у нас ему больше нечему учиться.

Пока они ехали на Обиспо, к дому в голландском колониальном стиле, где выросли все трое его детей, Билли спросил у Уолтера, как ему понравилась бы перспектива уже этой осенью перейти в среднюю школу. Сын оторвался от учебника, который лежал у него на коленях, и поправил очки:

– Это было бы здорово, Билли.

Уолтер в девять лет перестал называть Билли папой. Он с безупречной логикой разъяснил Билли, что ребенок попадает в весьма неудобное положение, безоговорочно допуская отцовское превосходство. Если бы с подобной мыслью к нему пришли Этель или Вилли, Билли просто сказал бы, что они будут называть его папой до конца своих дней, нравится им это или нет, иначе он шкуру с них спустит. Но на Уолтера подобные угрозы никогда не действовали. Единственный раз, когда Билли шлепнул сына, гневное потрясение у того на лице сменилось недоуменным презрением, и это выражение потом часто преследовало Билли, преследовало до сих пор, гораздо настойчивее, чем лица людей, им убитых.

Они въехали под навес для машины и вошли в дом на Обиспо. Уолтер понес наверх свой барабан и учебники, а Билли начал жарить печень с луком и с зеленой фасолью и нарезать помидоры. Билли любил готовить. Полюбил в армии. Он пошел служить в 1916 году, и в первый же год службы был приписан к кухне военного лагеря в Кастере, а потом разразилась война, и его отправили во Францию, где командир его подразделения обнаружил, что капрал Уильям Кович очень метко убивает людей из снайперской винтовки.

После войны Билли переехал в Новый Орлеан, где во время драки в баре убил человека большим пальцем руки. В том баре часто калечили людей, хотя убийство случилось первый раз за шесть лет. Когда приехала полиция, все, кто там был, заявили, что несчастного Дельсона Митчелсона прикончил чокнутый каджун[13] по фамилии Будро, который тут же сбежал – вероятнее всего, вернулся в свой Алжир. Позже Билли узнал, что этот самый каджун, Филиппе Будро, был убит несколькими месяцами раньше, когда его поймали с пятым валетом в рукаве. Какие-то парни скормили его в полнолуние аллигаторам. После чего на него повесили почти все убийства в Квартале и еще парочку – в Сторивилле. В тот вечер за столиком в углу бара сидел хозяин, который представился Билли как Люциус Брозуола («Друзья называют меня Король Люциус»). Он сказал Билли, что, по слухам, в стране скоро не останется ни глотка выпивки, и у него есть идея, как сделать на этом денежки немного южнее, в Тампе, и он подыскивает несколько человек, которые умеют за себя постоять.

Так Билли оказался в Тампе, где вел жизнь тихую и размеренную, как и полагается человеку из нижнего слоя среднего класса, – за исключением тех дней, когда отправлялся убивать людей за деньги. Деньги он вкладывал в землю, скупая участки во время земельного бума во Флориде в начале двадцатых годов. Но если другие покупали болота и куски океанского берега, Билли вкладывал свои гонорары в участки в центре Тампы, Сент-Питерсберга и Клируотера. Он всегда покупал землю рядом с судами, полицейскими участками и больницами, заметив, что городские районы обычно разрастаются именно в таких местах. В какой-то момент городу требовалось расширение, и властям приходилось покупать небольшие клочки земли Билли Ковича, которые обычно стояли незастроенными, хотя и вполне ухоженными, в ожидании того дня, когда за них предложат достойную цену. Заключая эти сделки, он никогда никого не убивал, зато всегда получал немалую прибыль и, что самое важное, оправдание, каким образом диспетчер службы такси «Пляжные пальмы» смог отправить дочь в педагогический колледж университета Майами, а сына – в Университет Эмори и каждые три года покупать себе новый «додж». Власти же тех городов, что заключали с Билли честные сделки, не особенно интересовались доходами человека, благодаря которому получили необходимый кусок земли.

После обеда Билли с Уолтером перемыли посуду, разговаривая, как и все в стране, о войне за океаном и тех усилиях, какие необходимо приложить, чтобы выиграть ее.

Вытирая последнюю тарелку, Уолтер спросил:

– А что, если мы не победим?

Немцы по уши увязли в России, и Билли не понимал, как они смогли бы протянуть дольше нескольких лет. Все дело в нефти – чем больше они потратят в России, тем хуже смогут защитить свои запасы в Северной Африке и Румынии.

Он изложил все это своему младшенькому, и Уолтер задумался на некоторое время, как обычно задумывался надо всем.

– Но вдруг Гитлер захватит советские месторождения в Баку?

– Тогда, конечно, – сказал Билли. – Тогда да, Советы проиграют, и Европа, вероятно, падет. Но нам-то что с того? Немцы же не рванутся сюда.

– Почему нет? – спросил мальчик.

И Билли не нашелся, что на это ответить.

Вот что волнует мальчишек в наши дни. Главный страшилка Адольф вышел в поход и хочет пересечь океан.

Он слегка потрепал сына по шее:

– Скажем так, мы можем свалиться с моста, если пойдем по нему, но неизвестно, пойдем ли, а тебе, между прочим, еще уроки учить.

Они вместе поднялись на второй этаж. Уолтер пошел к себе в комнату и сразу сел за стол, один учебник спорхнул, раскрытый, на середину, еще три легли рядом стопкой.

– Не читай допоздна, – сказал Билли сыну, и тот кивнул, явно пропуская совет мимо ушей.

Билли прошел по коридору в ту комнату, где были зачаты все трое его детей и где Пенелопа испустила последний вздох. Он был знаком со смертью намного лучше многих. По его личным подсчетам, он убил минимум двадцать восемь человек, но эту цифру, вероятно, можно увеличить до пятидесяти, если точно установить, какие пули были его, а какие принадлежали другим снайперам во время четырехдневной кровавой бани в Суассоне. Он ощущал на щеках последнее дыхание по меньшей мере шести человек. Он более шести раз лично наблюдал, как свет жизни угасает в глазах. Он наблюдал, как свет жизни угасал в глазах его жены.

И все, что он мог бы сказать другим о смерти, – бояться ее совсем не глупо. Он не видел никаких доказательств существования иного мира. Ни разу не видел, чтобы во взгляде умирающего отразилось умиротворение и облегчение человека, который вот-вот получит ответы на все свои вопросы. Всегда это случалось слишком рано, всегда было неожиданно и всегда самым мрачным образом подтверждало зревшее на всем протяжении жизни подозрение.

В спальне, которую когда-то делил с женой, он переоделся в старую спортивную фуфайку с обрезанными рукавами и заляпанные краской штаны, после чего спустился вниз поколотить боксерскую грушу.

Груша была подвешена на цепи рядом с навесом для машины. Билли молотил по ней без особого мастерства, хотя и довольно энергично. Он не наносил удары как-то особенно сильно или особенно быстро, однако уже через полчаса в руках возникло такое ощущение, будто их наполнили мокрым песком, а пропотевшую фуфайку было впору отжимать.

Он наскоро принял душ – только так и можно теперь принимать душ – и переоделся в пижаму. Заглянул к Уолтеру, и Уолтер пообещал, что не станет сидеть допоздна, после чего попросил закрыть дверь с другой стороны. Он оставил сына наедине с учебником географии и пошел вниз, чтобы пропустить пару пива – ровно столько он позволял себе после упражнений с грушей.

В кухне сидел Джо Коглин, держа в руке пистолет. К стволу был прикручен глушитель «максим». Джо уже достал из холодильника два пива и поставил их вместе с открывалкой на стол перед свободным стулом, чтобы Билли не только знал, куда сесть, но и не сомневался, что Джо известен его вечерний распорядок. Джо взглядом указал на стул, и Билли сел.

– Открой пиво, – велел Джо.

Билли проделал отверстие в банке, затем еще одно напротив, чтобы жидкость лучше вытекала, отпил глоток, прежде чем поставить банку на стол.

– Не будем играть в эти игры, когда ты спрашиваешь, чего ради я явился, – предложил Джо Коглин.

Билли немного подумал и помотал головой. Под столом над его правым коленом к столешнице был прикреплен нож. Метать его с того места, где он сидит сейчас, бесполезно, однако если удастся спрятать нож в рукаве, а затем через пару минут подойти к гостю поближе, ведя непринужденный разговор, то шанс есть.

– Я пришел, – продолжал Джо, – потому что знаю, что меня тебе заказали.

– Ничего подобного, – сказал Билли. – Хотя о заказе я слышал.

– Если его предложили не тебе, то кому же?

– Хочешь знать мое мнение? Мэнку.

– Он лежит в психушке в Пенсаколе.

– Значит, там не он.

– Очень маловероятно.

– Но почему я?

– Нужен был человек, способный близко ко мне подобраться.

Билли хмыкнул:

– Нет человека, способного близко к тебе подобраться. Тебе не кажется, что ты заподозрил бы что-то неладное, загляни я вдруг к тебе на работу или окажись в твоей любимой кофейне в Айборе? Ты не из тех, кого убивают с близкого расстояния. Ты – работа для снайпера.

– Говорят, ты хороший снайпер, Билли, разве не так?

Они услышали легкий скрежет: Уолтер наверху подвинул стул. Когда оба подняли голову к потолку, Билли сунул руку под стол.

– Там мой сын.

– Знаю, – сказал Джо.

– А вдруг он спустится за стаканом молока или еще за чем-нибудь? Об этом ты подумал?

Джо кивнул:

– Мы услышим его шаги на лестнице. У вас ступеньки скрипят, особенно наверху.

Если он столько знает об этом доме, что еще он знает?

– И что будет, если ты услышишь его шаги?

Джо едва заметно пожал плечами:

– Если по-прежнему буду считать, что ты угрожаешь моей жизни, то выстрелю тебе в голову и уйду через заднюю дверь.

– А если не будешь?

– Тогда твой сын спустится и застанет двух мужчин за беседой.

– О чем?

– О работе в такси.

– На тебе костюм за восемьдесят долларов.

– За сто десять, – поправил Джо. – Скажем, что я твой босс.

Стул заскрипел снова, затем послышались шаги. Предупреждающе скрипнула дверь, когда Уолтер вышел из комнаты. Затем шаги раздались в коридоре, приближаясь к лестнице.

Билли потянулся к ножу.

Уолтер наверху вошел в ванную и закрыл за собой дверь.

Билли не нащупал ничего, кроме голой столешницы. Он поднял руку, взял пивную банку, сообразил, что Джо наблюдает за ним.

– Нож у тебя в чулане с инструментами. – Джо закинул лодыжку правой ноги на левое колено. – Там же и двадцать второй калибр из-за холодильника, другой двадцать второй с полки над тарелками, тридцать восьмой из-под дивана в гостиной, тридцать второй из спальни и «спрингфилд» из стенного шкафа.

Наверху в туалете зашумела вода.

– Если я не упомянул какое-то оружие, – сказал Джо, – ты теперь будешь гадать, нарочно ли я это сделал. В любом случае дело пойдет быстрее, если ты перестанешь думать о том, как добраться до ножа или пистолета, и просто ответишь на мои вопросы.

Билли отхлебнул пива, когда Уолтер вышел из ванной и прошел мимо лестницы. Дверь наверху снова заскрипела, на этот раз, когда он ее закрывал, затем послышалось шарканье стула.

– Спрашивайте, мистер Коглин, – сказал Билли.

– Просто Джо.

– Спрашивай, Джо.

– Кто тебя нанял?

– Я уже сказал, что меня не нанимали. Я только слышал о таком заказе. Тебе стоит опасаться Мэнка.

– Кто предложил работу?

– Король Люциус, но я подозреваю, заказ исходит не от него.

– Тогда от кого?

– Понятия не имею.

– Предполагалось, что ты сделаешь это в среду?

Билли в ответ лишь наклонил голову.

– Нет?

– Нет, – сказал Билли. – Во-первых, я не подписывался на такую работу. Мне ее даже не предлагали. Во-вторых, откуда бы тебе знать дату?

– Тут ты меня уел, – признал Джо. – Но я слышал, что заказ должны выполнить в Пепельную среду.

Билли засмеялся и отхлебнул еще пива.

– Что тут смешного?

– Ничего. – Билли пожал плечами. – Просто нелепо. Пепельная среда? Почему не Вербное воскресенье или Праздник древонасаждения? Когда мы хотим, чтобы кого-то не стало, мы обычно убиваем его в Самую Страшную Среду Саймона или Проклятую Прощальную Пятницу Питера. Господи, Джо, ты же член Комиссии. Ты ведь знаешь, как делаются такие дела.

Джо наблюдал, как Билли Кович допил свой первый «Шлитц» и проткнул дырки во второй банке. У него было такое открытое лицо, у Билли. Стоит посмотреть в такое лицо – и ты немедленно расслабишься. Оно было одновременно мальчишеским и старым, лицо типичного солидного представителя рабочего класса. Человека, который поможет вам с переездом, предложит после спрыснуть это дело, а в итоге еще и сам заплатит за вторую и третью кружку. Если такой человек скажет, что он школьный тренер по футболу, или механик, или держит скобяную лавку, вы только кивнете и скажете про себя: «Так я и думал».

Когда Король Люциус тогда в тридцать седьмом захотел передать послание, Билли Кович вывез Эдвина Мусанте в море, связал ему руки за спиной, связал ноги, исполосовал ему бритвой ноги и живот, а затем обвязал цепью под мышками. Эдвин Мусанте был живой и в полном сознании, когда Билли Кович спихнул его в воду, вытравливая цепь, и принялся неспешно кататься по заливу Тампы. В тот день на борту был Подрик Дин, который спустя пять лет и сам стал жертвой Билли Ковича, а тогда он рассказывал осипшим от ужаса голосом о том, что было, когда появились первые две акулы. О том, как они сначала осторожно попробовали по чуть-чуть, замерли, остановившись из-за пронзительных воплей Эдвина Мусанте. Но когда в сотне ярдов появились еще три акулы, две первые принялись отхватывать куски побольше. А когда все пять сошлись на месте безумной кормежки, Билли преспокойно выпустил цепь и направил катер в порт.

Теперь же Джо наблюдал, как он пьет пиво, этот парень с самым дружелюбным лицом, какое вам когда-либо доводилось видеть.

– Тебе не кажется, что этот слух пущен не случайно? – спросил Билли.

– Не понял.

– Да все ты понял, Джо.

– В смысле, кто-то хочет, чтобы я думал, что за мной идет охота?

– Именно.

– Зачем?

– Отвлечь тебя от чего-то, а самому заварить кашу.

– Но чего ради?

– Мне-то откуда знать? – Билли пожал плечами. – Я не из тех, кого приглашают на заседание совета и разъясняют зачем да почему. Я рабочая пчелка. – Он поднял пустую банку. – Которая сейчас подохнет от жажды. Ничего, если я возьму еще банку?

Марстон, частный сыщик, нанятый Джо, наблюдал за домом несколько дней и доложил, что Билли каждый вечер выпивает ровно две банки пива. Три – никогда.

Джо сказал ему об этом.

Билли кивнул:

– Обычно – да, я выпиваю только две банки. Но когда напротив меня, в моем же доме, сидит человек с пистолетом, а мой сын до сих пор не спит… Человек, уверенный, что меня наняли его убить… Тут невольно захочется отступить от правил. Дать тебе пиво?

– Давай, – согласился Джо.

Билли подошел к холодильнику, пошарил на полках:

– Мне кажется, тебе не помешало бы немного потолстеть. Я прав?

– Не знаю, может, пара фунтов и не повредила бы. У меня нет весов.

– Нужно бы приобрести. Ты всегда был склонен к худобе. Отлично выглядишь.

Обе его руки вынырнули из недр холодильника с банками. Он поставил их на стол. Закрыл холодильник. Потянулся за открывалкой.

– Сколько уже твоему сыну? – спросил он.

– Девять, – ответил Джо.

Первая банка зашипела, когда он проткнул дырку.

– Немного младше моего.

– Я слышал, Уолтер очень умный.

Билли толкнул банку пива к Джо и так и засветился от гордости.

– Учителя советуют ему пропустить восьмой класс и сразу переходить в старшие. В католическую школу в Тампе. Можешь себе представить?

– Мои поздравления.

Билли дважды ткнул открывалкой в свою банку и поднял ее, провозглашая тост:

– За наших детей.

– За наших детей.

Джо выпил. Билли выпил.

– Ты заметил, как в один прекрасный день отчетливо проявляется характер ребенка? – спросил Билли.

Джо кивнул.

Билли мягко улыбнулся и покачал головой:

– И они приказывают тебе как родителю: «Не делай этого, не то у тебя вырастет такой-то ребенок» – или: «Не делай того, не то твой ребенок станет таким». А правда в том, что они еще в утробе матери такие, какие они есть.

Джо кивнул, соглашаясь, и они выпили. Наступившее затем молчание было приятным.

– Я сочувствовал тебе, когда услышал про твою жену, – сказал Джо. – Ну, еще тогда.

– Да, помню, ты приходил на поминки, – кивнул Билли. – Спасибо. А я сочувствовал тебе, когда услышал про твою жену. Я пришел бы на похороны, только меня не было в городе.

– Я так и понял. Ты прислал цветы.

– Я заказываю у флориста на Темпл-Террас. У них красивые букеты.

– Да.

– Не возражаешь, если я покурю?

– Я не знал, что ты куришь, – сказал Джо.

– Я скрываю это от сына. Говорят, ему вредно из-за астмы, а сам он ненавидит этот запах. Но время от времени, скажем так, в трудные моменты, – он засмеялся, и Джо засмеялся тоже, – позволяю себе штучку «Лаки».

Джо сунул руку во внутренний карман, достал пачку «Данхилла» и серебристую «Зиппо»:

– У тебя есть пепельница?

– Конечно. – Билли поднялся и подошел к ящику кухонного стола. – Можно?

Джо кивнул.

Билли открыл ящик. Он сунул в него руку, стоя спиной к Джо, а когда развернулся обратно, у него в руке была небольшая стеклянная пепельница. Он поставил ее на стол. Задвинул ящик.

– Никто не хочет твоей смерти, Джо. Это глупо.

– Значит, ты придерживаешься теории, что кто-то затеял со мной игру.

– Да, чтобы поставить всех на уши.

Билли снова сел на свое место и улыбнулся Джо через стол.

Джо открыл пачку «Данхилла» и предложил Билли.

– Это что?

– «Данхилл». Английские.

– Потрясно выглядят.

– Еще бы.

– Но я люблю «Лаки». Всегда любил.

Джо ничего не сказал, все еще держа протянутую пачку.

– Можно я…

– Чего?

– Достану свою пачку «Лаки Страйк»?

Джо убрал руку:

– Пожалуйста.

Наверху негромко скрипнул стул.

Билли подошел к одному из подвесных шкафчиков. Открыл его, обернулся на Джо через плечо. Джо ничего не увидел на полках, кроме банок с крупами и пары кофейных чашек.

– Держу сигареты подальше, чтобы сын не узнал, – сказал Билли. – Мне придется запустить туда всю руку.

Джо кивнул.

– Нет ни единой причины, Джо. – Он засунул руку в шкаф, роясь в правом углу.

– Какой причины?

– Кому-то тебя убивать.

– Значит, ты считаешь, это просто глупые слухи. – Джо слегка передвинулся влево.

– Подозреваю, что так.

Билли вынул руку из шкафчика чуть быстрее, чем сунул туда, Джо заметил, как свет кухонной лампочки отразился от какого-то металлического предмета в руке Билли, и он выстрелил Билли в грудь. То есть он целился ему в грудь, но пуля ушла выше и пробила Билли кадык. И Билли соскользнул по буфету и осел на пол, веки у него безумно трепетали, взгляд сделался голодным и сумасшедшим.

Джо посмотрел на серебряный портсигар у него в руке. Билли откинул крышку большим пальцем, показывая Джо ряд белых коротких сигареток «Лаки Страйк».

– Не повезло, – сказал Джо.

Веки Билли перестали трепетать, рот сложился в букву «О», когда челюсть отвисла, закрывая вырванное горло. Джо вылил свое пиво в раковину, сполоснул банку, прежде чем положить ее в карман пиджака. Вытер кран кухонным полотенцем, им же нажал на ручку задней двери. Полотенце он убрал в другой карман и вышел из дома.

Прошагал по улице к своей машине, бросил пиджак на заднее сиденье. Снял шляпу, положил на пассажирское место, затем закрыл машину и двинулся обратно по Обиспо, только по противоположному тротуару. Привалился к телефонному столбу, глядя на светящееся окно комнаты Уолтера Ковича.

Спустя несколько минут он закурил. Он понимал, что ведет себя как умалишенный, во всяком случае как крайне неосторожный человек. Ему бы быть сейчас миль за десять отсюда, за двадцать.

Он думал обо всех детях, которым предстоит расти без отцов только из-за того, что существуют люди, подобные ему. Его собственный сын лишился матери из-за работы Джо. Десять лет назад, в самый кровавый день в истории мафии Тампы, между полуднем и полуночью были убиты двадцать пять человек. Из них по меньшей мере десять были отцами. Если Джо умрет завтра или послезавтра, его собственный сын останется сиротой. У деловых людей вроде него было одно правило: никогда не трогать семью. То было святое правило, номер два в своде правил, а номером первым было: делать деньги везде, где только возможно. Благодаря этому правилу они верили, что чем-то отличаются от животных. У них есть этика. Есть предел жестокости и эгоизму.

Они уважали семью.

Однако правда заключалась в несколько ином. Они действительно не уничтожали семьи. Они их ампутировали.

Он ждал, когда погаснет свет в комнате Уолтера Ковича, ему хотелось удостовериться, что у ребенка будет еще одна, последняя, спокойная ночь. После того как обнаружит в кухне тело отца, на какое-то время он лишится спокойствия, а заодно и спокойного сна.

Завтра утром Уолтер Кович, двенадцатилетний мальчишка, который хочет перескочить через восьмой класс, спустится вниз и увидит своего отца на кухонном полу с разорванным горлом. Лужи крови будут черными и липкими. Над ними будут кружить мухи. Уолтер не пойдет в школу. К этому времени завтра вечером собственная постель будет казаться ему чужой. Родной дом станет незнакомым местом, где бродят призраки. Он будет не в состоянии есть, даже прикоснуться к еде. Он никогда больше не поговорит с отцом. Возможно, он никогда не узнает, почему у него отняли отца.

Так же как не узнает его сын, если Джо вскоре суждено погибнуть.

Есть ли у Уолтера Ковича тетя или дядя, которые смогут его взять? Бабушка с дедушкой? Джо понятия не имел.

Он снова поднял глаза на окно. Свет до сих пор горел.

Было уже поздно. Джо решил, что мальчик скорее всего заснул прямо за столом, прижавшись щекой к страницам учебника.

Джо сошел с тротуара и двинулся по проезжей части к машине. Когда он отъезжал, на улице стояла тишина, даже собака не залаяла, чтобы отметить его отъезд.

Глава семнадцатая

Архипелаги

Понедельник, 8 марта 1943 года, два дня до Пепельной среды.

Билли Кович лежал в морге, и Джо удивился, проснувшись с ощущением, что он теперь в еще большей опасности, чем прежде. Потому, когда позвонил Дион и принялся убеждать его, что сколько бы телохранителей ни приставил к нему Рико, дом все равно не может считаться безопасным местом, Джо сдался быстрее, чем ожидал его друг.

Через час они с Томасом уже выехали из Айбора и направились к Диону. Томас развернул утреннюю газету, положив верхнюю половину на приборную панель, а нижнюю – себе на колени. Над сгибом – битва в море Бисмарка. Ниже, в правом углу – смерть Билли Ковича, диспетчера службы такси, подозреваемого в связях с криминальным миром.

– Что такое архипе-гал?

– Что? – Джо удивленно поднял глаза на сына.

Томас кивнул на газетный лист.

– Ахри-пелаг? – произнес он на этот раз.

– Архипелаг, – поправил Джо.

– Ну да.

– Скажи теперь сам.

– Архипелаг, – медленно произнес Томас.

– С первой попытки. – Джо легонько стукнул сына по коленке. – Молодчина. Так называется группа островов.

– Почему бы просто не называть это группой островов?

– Почему бы не называть дюжину двенадцатью предметами? – улыбнулся Джо. – А пса – собакой?

– А гиппопотама – бегемотом?

– А детей – ребятами?

Джо знал, что когда они с сыном начинают эту игру, она может затянуться на целый день, а у него уже заканчивались подходящие пары.

К счастью, Томас отвлекся.

– Новая Гине-я?

– Новая Гвинея.

Томас повторил и это, и снова получилось с первой попытки.

Газеты уже два дня только об этом и трубили: дядя Сэм и ВВС Австралии со всей яростью обрушили священный гнев на японский морской конвой у архипелага Бисмарка. А в сегодняшних репортажах сообщалось, что новая битва только что завязалась у острова Бугенвиль, в группе Соломоновых островов.

– Ну, им там уж точно покажут что почем, правда?

– Я хочу когда-нибудь стать солдатом.

Джо едва не врезался в бордюрный камень.

– Правда? – переспросил он непринужденно.

– Угу.

– Зачем?

– Сражаться за свою страну.

– А твоя страна станет сражаться за тебя?

– Не понимаю.

– Ты знаешь, почему мы живем в Айборе?

– Потому что у нас там хороший дом.

– Верно, – сказал Джо. – Но еще потому, что это единственное место, где кубинцы могут жить, не ощущая себя людьми второго сорта. Надеюсь, ты понимаешь, что значит «второй сорт»?

Томас кивнул:

– Не самый лучший.

– Именно так. Вот твоя мама жила здесь, и к ней относились так, словно она второго сорта. Она не имела права заходить в большинство ресторанов и гостиниц. Знаешь, что было бы, если бы она пошла в кинотеатр в центре? Ей бы пришлось пить из питьевого фонтанчика для цветных.

Джо говорил об этом осипшим голосом.

– И что же? – спросил Томас.

– А то, что эта страна была не рада твоей матери.

– Я знаю, – сказал Томас, хотя Джо видел, что его сын слегка ошарашен. Джо раньше никогда не рассказывал ему о раздельных питьевых фонтанчиках.

– Знаешь?

Томас смотрел теперь широко раскрытыми глазами, отчего боль в них стала еще заметнее.

Джо решил сменить тему.

– Кстати, какую страну ты имел в виду?

– Какую страну?

Джо покивал:

– Да, эту или Кубу?

Томас долго смотрел в окно, так долго, что они успели доехать до поместья Диона, миновали пост охраны у парадных ворот и покатили дальше по дорожке, обсаженной пальмами и магнолиями, когда он снова заговорил. Джо раньше никогда не задавал сыну этого вопроса, потому что боялся услышать ответ. Грасиэла была чистокровной кубинкой. Ее бабушка и тетки были кубинками. Первые два класса Томас отучился в Гаване. По-испански он говорил так же запросто, как по-английски.

– Эту, – сказал он. – Америку.

Ответ настолько изумил Джо, что он забыл выжать сцепление, когда они подъехали к дому Диона, и машина зафыркала, прежде чем он перевел рычаг на нейтралку.

– Твой дом Америка? – уточнил Джо. – Мне казалось…

Томас покачал головой:

– Куба – мой дом.

– Я ничего не понимаю.

Томас потянулся к дверной ручке, и выражение его лица явственно говорило, что лично ему все понятно.

– Но Америка стоит того, чтобы за нее умереть.

– Я ведь только что рассказывал тебе, как Америка относилась к твоей маме.

– Я знаю, – сказал Томас. – Но, папа…

Он пытался осмыслить все это, отчего жестикулировал энергичнее обычного.

– Так что же? – спросил в итоге Джо.

– У всех свои недостатки, – ответил Томас и открыл дверцу.

Как только Томас вылез из машины, Дион распахнул дверь дома. В углу рта у него уже торчала сигара, это в восемь-то утра. Он молча сграбастал Томаса посреди патио и понес его, прижимая к бедру, словно буханку хлеба, так они и вошли в дом.

– Я слышал, ты болел.

– Дядя Ди, отпусти меня.

– Ты не похож на больного.

– Я не болен. У меня была ветрянка.

– Я слышал, ты был похож на клоуна из цирка.

– Неправда.

Джо вошел в дом вслед за ними, их шутливый диалог почти развеял ощущение опасности, нараставшее целое утро, а если подумать, то, наверное, целый месяц. То не была опасность, исходившая только от убийцы, хотя он немало думал о нем. То не была опасность, исходившая от призрачного мальчика, хотя он боялся очередного появления этого жуткого существа сильнее, чем хотел бы признаться себе. То была всеобъемлющая опасность, от которой нет спасения. В последние месяцы его не покидало чувство, что весь мир перестраивается и демоны-рабы без устали трудятся день и ночь, перекраивая, придавая ему новую форму. Эти демоны-рабы трудились в преисподней, не прерываясь даже не сон.

Джо чувствовал, как пласты почвы шевелятся под ногами, но каждый раз, когда он смотрел на землю, казалось, что та и не думала двигаться.

– Так, значит, ты теперь в цирке? – допрашивал Томаса Дион.

– Я не в цирке.

– Тебе нужно завести ручную обезьянку.

– Я не в цирке…

– Или, к примеру, слоненка. Вот будет здорово.

– Я не могу завести слоненка.

– Почему нет?

– Он вырастет слишком большой.

– А, так ты боишься, что тебе придется убирать за ним навоз.

– Нет!

– Нет? От него будут горы навоза.

– Он станет слишком большим, чтобы жить в доме.

– Да, но ты же можешь перевезти его на ферму на Кубе. – Дион одной рукой перехватил Томаса, все еще прижимая его к бедру, другой рукой передвинул во рту сигару. – Хотя, наверное, тогда придется уйти из цирка. Слоны требуют постоянного ухода.

Они дошли до кухни, и он опустил Томаса на пол.

– У меня есть для тебя подарок.

Он сунул руку в раковину и вынул баскетбольный мяч. Перебросил его Томасу.

– Класс! – Томас покатал мяч между ладонями. – И что мне с ним делать?

– Бросать в кольцо.

Томас нахмурился:

– Это-то понятно. Только кольца нет.

– Кольца раньше не было, – поправил Дион, приподняв бровь и глядя на Томаса, пока тот не догадался.

– Господи, – сказал Джо.

Дион бросил на него взгляд:

– Что такое?

– Где? Где? – Томас подпрыгивал от нетерпения.

Дион мотнул головой на раздвижные стеклянные двери:

– На заднем дворе. Сразу за бассейном.

Томас сорвался с места.

– Эй! – окликнул Джо.

Томас остановился.

– Что нужно сказать?

– Спасибо, дядя Ди!

– Пожалуйста.

Томас выбежал во двор.

Джо посмотрел за бассейн:

– Дурацкая баскетбольная площадка?

– Ну, не целая площадка. Просто кольцо. Я заасфальтировал пруд с карпами и розарий. – Он пожал плечами. – Рыбки и цветы – они только и делают, что умирают. Невелика потеря.

– Ты балуешь этого мальчишку, как будто он твой внук.

– Иди к черту. Я не настолько стар, чтобы быть дедушкой. – Дион налил в бокал для шампанского апельсинового сока. Поднял бокал. – Хочешь?

Джо покачал головой, и они пошли в гостиную. Джо кивнул оказавшимся там мужчинам: Джефф-Финн и Гранитный Майк Обри. Финн был отличным солдатом, когда бывал трезв, однако это случалось все реже. Обри был человек бесполезный. Его прозвали Гранитным Майком, потому что он был как будто весь высечен из этого камня. В качалках Филадельфии ему не было равных. Он умел рассказать анекдот, мог быстро поднести зажигалку к твоей сигарете или сигаре, но это были сплошные мускулы без мозгов. И хуже всего было то, что мускулы эти были еще и без яиц. Джо видел, как Майк вздрагивает от выстрела в выхлопной трубе.

Однако Дион держал рядом с собой таких парней, потому что они смешили его и не уступали ему по части еды и выпивки. По мнению Джо, он слишком близко сходился со своими людьми, поэтому, когда требовалось поставить кого-то из них на место или сделать выговор, они обижались. Если Дион видел на их лицах обиду, то, в свою очередь, ощущал предательство и неблагодарность с их стороны, и тогда у него в мозгу щелкал переключатель, и он впадал в ярость. А ярость Диона была такова, что увидеть ее во второй раз не хотел никто, к тому же большинство до второго раза просто не доживали.

– Я понимаю, что у тебя сейчас много всякого на уме, но что там с этой крысой в нашем доме? – Дион взял бокал.

– Я знаю столько же, сколько и ты.

– Я знаю, что я знаю, – сказал Дион. – Но не пора ли уже что-то делать?

– Я не твой подручный, – сказал Джо. – Я твой советник.

– Ты работаешь на меня, и твои обязанности ничем не ограничены.

Они вошли в бильярдную, сели на стулья и уставились на пустой стол.

– При всем моем уважении, Ди… – начал Джо.

– Ну, так я и знал.

– Ты уже не один месяц подозреваешь, что крыса может быть только здесь.

– Или на севере. В Семье Донни.

– Но Донни в Бостоне работает на тебя. Так что крыса в нашем доме. И в подполе она больше не сидит. Она уже в кладовке.

– Так возьми метлу и вымети ее.

– Я не работаю на улице, – сказал Джо. – Я в Гаване. Я в Бобовом Городе[14], я в Большом Яблоке[15], я мечусь по всей стране. Я лицо фирмы, Ди. Я занимаюсь легальными магазинами и игорными заведениями. Улицей занимаешься ты.

– Но крыса же в доме.

– Верно, – сказал Джо, – но пришла она по канализации.

Дион ущипнул себя за складку кожи между бровями и вздохнул:

– Тебе не кажется, что мне стоит жениться?

– Что?

Дион окинул взглядом сад:

– Ну, знаешь, чтобы кто-то готовил мне еду, рожал детей и прочая ерунда в том же духе?

Джо знал обо всех интрижках Диона с кассиршами из магазинов, танцовщицами и продавщицами сигарет еще с тех времен, когда они после Великой войны прятались на улицах Бостона от инспектора по делам несовершеннолетних. Дион оставался с каждой девушкой не дольше нескольких недель.

– Я считаю, что от женщин слишком много проблем, – сказал Джо, – и затеваться стоит лишь в том случае, если ты ее любишь.

– Но ты же был женат.

– Да, был, – сказал Джо. – Я ее любил.

Дион затянулся сигарой. Они слышали, как Томас за домом колотит мячом по площадке.

– И тебе ни разу не хотелось повторить с кем-нибудь еще?

Джо мысленно окинул взглядом чудовищно огромный дом Диона. Он живет один, но ведь телохранителям нужно где-то ночевать, поэтому у него дом в восемь тысяч футов, а кухня нужна только для того, чтобы спрятать в раковине баскетбольный мяч.

– Нет, – сказал Джо. – Не хотелось.

– Она умерла семь лет назад.

– Мы сейчас говорим как друзья? Или как босс и его консультант?

– Как друзья.

– Я знают, черт побери, что это было семь лет назад. Я считал. Я прожил все эти годы.

– Ладно, ладно.

– День за днем.

– Я же сказал, ладно.

Они немного посидели молча, после чего Дион громко застонал.

– Можно подумать, что только этого нам сейчас не хватает, – сказал Дион. – У меня Уолли Граймс в могиле, Монтус Дикс заперся в своей крепости, в Айборе новые драчки с профсоюзами, в трех моих борделях эпидемия кишечного гриппа, а война забрала у нас половину лучших клиентов.

– Нелегкая у нас жизнь. – Джо изобразил, как играет на крошечной скрипочке. – Я собираюсь пойти соснуть. Несколько дней не сплю.

– Видок у тебя соответственный.

– Да пошел ты.

– Угу, разбежался.

Поспать не получилось. Если теперь он больше не волновался из-за пули со своим именем, то не мог выкинуть из головы мысль о крысе в их организации. А в те мгновения, когда он не думал о крысе в их организации, переживал, как будет жить его сын, если что-нибудь случиться с его отцом. Что возвращало его к мысли о пуле с его именем.

Чтобы переключиться, он старался думать о Ванессе, однако мысль не приносила привычного утешения. Между ними что-то переменилось. Или, может быть, переменилось в ней. Женщин никогда не поймешь. Однако тогда, на причале, он сидел с другой Ванессой. Она была охвачена сожалением и, кажется, страхом, причем не внезапным, а застарелым. Они целый час просидели, держась за руки и почти не разговаривая. Но когда она поднялась и пошла к машине, показалось, что они проделали долгий путь, путешествие из пункта А в пункт Я, пока сидели на этом причале.

На прощанье она легонько коснулась ладонью его щеки, ее глаза метались по его лицу, все высматривая, выискивая что-то. Только что?

Он понятия не имел.

А потом она уехала.

В общем, поспать не удалось, и остаток дня Джо был заторможенный и раздражительный. Он немного взбодрился после ужина, когда они с Дионом взяли бренди в кабинет и начали разговор о Билли Ковиче. Томас спал наверху.

Дион налил в бокалы по доброму глотку и сказал Джо:

– Разве у тебя был выбор?

– Но ведь он действительно доставал сигареты.

Джо сморщился и сделал большой глоток из своего бокала.

– Да, в тот раз, – напомнил ему Дион.

– Да-да, – сказал Джо. – Я знаю, знаю.

Дион со скрежетом повернул ручку окна за письменным столом, затем снова поглядел на Джо:

– Ты хорошо себя чувствуешь?

– А? – Джо посмотрел на друга, затем перевел взгляд на темную растительность за окном. – Да, прекрасно. Я перестал бояться за свою жизнь. Я только не хочу, чтобы Томас пострадал из-за того, что находится слишком близко ко мне.

Дион открыл окно, и ворвавшийся ветер оказался приятно прохладным для марта в Западной Флориде. Он шелестел в темноте пальмовыми ветвями – будто шепчутся девчонки-школьницы.

– Никто Томаса не тронет, – сказал Дион, – и тебя никто не тронет. Ты проснешься утром в четверг и удивишься, как вообще мог на такое купиться. Сучка выдумала это заказное убийство, чтобы Люциус сохранил ей жизнь. Черт, да Люциус, может быть, сам разработал этот план – он чертовски умный парень, – чтобы прикарманить девяносто тысяч, а она спаслась и уверена, что сама додумалась вовлечь тебя в игру. А ты между тем уже неделю не спишь…

– Две.

– Две недели. Ты худеешь, у тебя мешки под глазами, черт, да у тебя волосы поредели. И чего ради все это? Чтобы сделать чертовски богатого негодяя еще богаче и спасти одну из его прислужниц от смерти, которую она, кстати, заслужила.

– Ты действительно думаешь, что это была игра?

Дион присел на край письменного стола и поболтал бренди в бокале.

– А что еще это может быть? Никто, – он наклонился и чокнулся бокалом о коленку Джо, – слышишь, ни один человек на свете не желает тебе смерти. Так чего ради затевать все это? Чтобы вынудить тебя гоняться за собственным хвостом и чтобы они получили то, чего хотели.

Джо поудобнее устроился в кресле. Поставил свой бокал на приставной столик, вынул сигареты, закурил. Он ощущал дуновение ночи на лице, слышал, как какое-то мускулистое и проворное существо – белка или крыса, решил он, – носится между деревьями.

– Значит, так: если в четверг, в одну минуту первого ночи я буду жив, то съем любую гадость, которую ты мне предложишь. И даже с удовольствием. Однако до того момента шаги за спиной будут мерещиться мне, куда бы я ни пошел.

– Это понятно. – Дион подлил бренди в бокалы. – Но, может быть, отвлечешься завтра от своих мыслей?

– И каким же образом?

– Монтус Дикс. – Дион чокнулся с Джо.

– А что с ним?

– Он ходячий покойник, и тебе это известно. – Дион открыл коробку с сигарами, стоявшую на столе. – Ему пора уйти. Я выгляжу слабым, пока он отсиживается в норе, когда двое моих парней уже похоронены.

– Но, как ты сам сказал, он отсиживается в норе. Я не смогу до него добраться.

Дион раскурил сигару, затягиваясь, пока она не затлела.

– Тебя в Браун-тауне уважают точно так же, как и в остальных частях города. Ты сможешь войти через парадную дверь. Я тебя знаю. Ты туда войдешь, скажешь, что пора ему выбираться на свежий воздух, и все пройдет быстро. Он даже понять ничего не успеет.

– А если он откажется?

– Тогда, черт возьми, мне придется прийти за ним самому. Я не могу больше ждать. Совсем потеряю лицо. Если он не выйдет, я окружу, на хрен, его дом, как фрицы – Ленинград. У него там дети, жены? Это уже не моя проблема. Я раскатаю его паршивый дом под парковку.

Джо некоторое время молчал. Он потягивал бренди и слушал, как шуршат листья, как бормочет вода в фонтане в углу двора.

– Я переговорю с ним, – сказал он. – Постараюсь.

В Жирный вторник, когда к тиканью часов у него в голове добавилось эхо ударов собственного сердца, Джо взялся за телефон и в итоге, переговорив с несколькими людьми Монтуса, условился о встрече на следующее утро.

В эту ночь он снова почти не спал. Он провалился в дремоту на пятнадцать минут, а в следующий миг понял, что снова таращится в потолок широко раскрытыми глазами. Он ждал, что появится светловолосый мальчик, но тот так и не появился. Джо вспомнил, что визиты призрака совершенно бессистемны – иногда между ними проходила неделя, иногда он являлся по нескольку раз на дню, – и это нервировало его не меньше, чем сами визиты. Никак не угадаешь, когда он надумает появиться. И если он пытается передать Джо какое-то сообщение из загробного мира, будь проклят Джо, если он хоть что-то понимает.

Он зашел в комнату, где спал Томас. Присел на кровать, глядя, как грудь его сына – такая маленькая и хрупкая – вздымается и опадает. Он пригладил ему влажной ладонью торчащий вихор, уткнулся носом в шею сына и вдохнул. Томас даже не пошевелился, и Джо подавил желание разбудить его и спросить, хороший ли он отец. Он лег на кровать лицом к лицу сына и на мгновенье провалился в дремоту, ему даже привиделся сон, в котором по забору носился кролик, хотя Джо никак не мог рассмотреть, от кого он спасается. Потом кролик пропал, и вот Джо уже снова смотрит на спящего сына широко раскрытыми глазами.

На следующее утро они с Томасом поехали в церковь Святого Сердца и стояли в очереди из восьмисот остальных прихожан. Отец Раттл макал большой палец в чашу для причастия, наполненную мокрой золой, и рисовал им на лбу кресты.

За церковью собралось меньше народа, чем бывало по воскресеньям, и все казались несколько взбудораженными. У отца Раттла были толстые пальцы, и кресты у всех на лбах получились толстые и сочились на жаре черной жижей.

Вернувшись к Диону, Джо умылся, зашел в кухню. Дион с Томасом сидели за столом и ели кукурузные хлопья.

Джо присел на корточки рядом с сыном:

– Я отлучусь на пару часов.

Томас холодно поглядел на него – взгляд Грасиэлы.

– На пару? Или на пять?

Джо ощутил, что его улыбка становится виноватой.

– Веди себя хорошо с Дионом.

Томас кивнул, изображая серьезность.

– И не налегай на сахар. Впереди еще кондитерская.

– Кондитерская? – невинно захлопал глазами Дион. – Какая кондитерская?

– Томас? – Джо посмотрел сыну в глаза.

– Я не буду налегать на сладкое, – кивнул Томас.

Джо хлопнул его по плечу:

– Скоро вернусь.

Дион заговорил с набитым хлопьями ртом:

– Откуда ты знаешь, что я собирался везти его в кондитерскую?

– Сегодня среда, – сказал Джо. – Разве не сегодня пекут твой любимый кекс?

– Это не кекс, ты, невежда. Это torta al cappuccino. – Он отложил ложку и поднял палец, чтобы подчеркнуть важность своих слов. – Пористый бисквит, пропитанный капучино, прослоенный рикоттой и покрытый взбитыми сливками. И его, между прочим, пекут не каждую среду, из-за этой проклятой войны. Они делают его только раз в месяц. И как раз сегодня.

– Ясно, главное, не закармливай им мальчика. У него ирландский желудок.

– Я думал, что я кубинец.

– Ты дворняжка-полукровка, – заверил его Джо.

– Для начала я привью дворняжке вкус к сфольятелле[16], а там посмотрим. – Дион указал на Томаса ложкой. – Сыграем в баскетбол, чтобы нагулять аппетит?

– Здорово! – просиял Томас.

Джо поцеловал сына в лоб на прощанье и вышел.

Глава восемнадцатая

Люди уходят

Как и было условлено заранее, телохранители Диона остались на месте, когда Джо въехал в негритянский район Айбор-сити. Любой, увидев, как две машины с белыми головорезами катят на юг по Одиннадцатой улице, решит, что перемирие нарушено, и всех их тут же перестреляют. Потому последние два квартала Джо проехал один.

По дороге он все больше и больше злился на то, как они обошлись с Монтусом. Наверное, потому, что ему искренне нравился этот человек. Или же просто потому, что чувствовал сходство с каждым, кто живет с удавкой на шее. В задачу Джо входило убедить Монтуса выйти на открытое место и умереть, хотя свой последний день Джо отчаянно старался отсрочить. Да и в чем преступление Монтуса? Он защищался от людей, явившихся в его район, чтобы его же и убить.

Джо не был ярым поборником моральных устоев, но был в состоянии определить явное зло. И то, что делали с Монтусом, подпадало именно под эту категорию.

Монтус Дикс с семьей жил над своим бильярдным клубом на Пятой улице. Четырехэтажный дом растянулся на весь квартал. Монтус со своим выводком – девять детей, три жены и команда телохранителей – занимал три верхних этажа, где места было столько, что тесно никому не казалось. Там было так много места и так мало света, что можно было и заблудиться: Монтус обожал плотные темные портьеры, в основном красные и коричневые, которыми были закрыты все окна.

Джо подъехал к бильярдному клубу, где у тротуара перед входом было свободное для парковки место, а человек Монтуса уносил плетеное кресло, которое там поставил, чтобы стеречь его для Джо, хотя Джо представить себе не мог, чтобы в Тампе нашелся дурак, который решил бы поставить машину перед домом Монтуса. Или даже где-нибудь рядом с тем местом, где Монтус ставит свою машину – канареечно-желтый «Паккард-Делюкс» тридцать первого года выпуска, размером с небольшую яхту, огромный, способный вместить всех его девятерых детей, но наверняка без трех жен, которые здорово раздобрели и, если верить слухам, терпеть не могли друг друга. Джо проехал мимо «паккарда», увидел отражение своей машины в сверкающих колпаках.

Человек Монтуса, все еще державший в руках плетеное кресло, махнул Джо, указывая место парковки. Если большинство негров появлялось в злачных местах в самых ярких костюмах, двухцветных ботинках и шляпах с широкими полями, то люди Монтуса на протяжении десяти лет одевались одинаково: черные костюмы с иголочки и крахмальные белые рубашки, одна пуговка расстегнута, но только одна, никаких галстуков, черные ботинки сверкают, как только что вынутые из автомата для чистки обуви, установленного перед входом в бильярдную, – в этот самый момент двое парней Монтуса как раз сидели перед ним, наводя на свои ботинки зеркальный блеск.

Джо медленно вышел из машины, сознавая, что все глаза устремлены на него, и не только тех, кто был перед домом, но и тех, кто смотрел ему в спину. Глаза, которые говорили: «Ты не наш, лучше и не пытайся». Некоторые, само собой, смотрели так, потому что он был белый в черном районе. Однако в Айборе любое проявление расизма считалось дурным вкусом. Здесь бок о бок жили потомки испанцев, кубинцы, итальянцы, те же цветные. Жена Джо была кубинкой, ее отец был потомок испанцев, а предки матери были рабами, вывезенными из Африки. В сыне Джо смешалась ирландская, испанская и африканская кровь. Потому у Джо не было проблем с цветными, однако он первый раз за многие годы, выходя из машины, явственно осознал, что последнее белое лицо видел несколько кварталов назад.

Не было никакой гарантии, что сейчас люди Монтуса не выхватят автоматы и не снесут ему башку, оставив на тротуаре дергающееся тело. Монтус и Фредди Диджакомо находятся в состоянии войны, а это означает, что все черные кланы в Тампе в состоянии войны с белыми.

Человек Монтуса поставил стул у кирпичной стены рядом с чистилкой обуви и подошел к Джо, чтобы обыскать его.

Закончив, он бросил быстрый взгляд на ширинку Джо:

– Придется ощупать ваши штаны. Слышал, что про вас говорят.

Однажды в Пальметто Джо протащил «дерринджер» под носом у братьев Джон. Сунул пистолет в штаны, под мошонку, и через десять минут уже целился через стол в их босса.

– Щупай, только побыстрее, – кивнул Джо.

– Смотри только, чтобы там не выросло ничего.

Джо показалось, он заметил усмешку на лице одного из охранников, сидевших возле чистилки обуви, а когда его напарник провел по бедрам Джо, сунул руку между ног и ощупал мошонку со всех сторон, тот и вовсе отвернулся, сморщившись от смеха.

– Готово. – Охранник отступил. – Видишь, я быстро. И у тебя не вырос.

– Может, он у меня всегда такой.

– Тогда, наверное, Бог был пьян в тот день, когда тебя делал. Сочувствую.

Джо поправил пиджак, расправил галстук.

– Где он?

– Поднимайся по лестнице. Там сразу увидишь.

Джо вошел в дом. Справа была дверь в бильярдный клуб. Он чувствовал доносившийся оттуда запах сигарет и слышал грохот шаров, это в половину девятого утра – место было легендарное, славилось устраиваемыми здесь марафонами, в ходе которых проигрывали и приобретали состояния. Джо в одиночестве пошел по лестнице. Наверху красная стальная дверь была широко распахнута, за ней почти пустая комната с темным полом, вторившим по цвету стенам. Окна закрывали бархатные бордовые шторы такого темного оттенка, что казались почти черными. Между двумя окнами в глубине комнаты стоял сосновый гардероб, выкрашенный в защитный армейский цвет.

Был еще стол и два стула. Точнее, стол, стул и трон.

Монтус сидел на троне, и не заметить его было невозможно: белая шелковая пижама, белый атласный халат, на ногах домашние туфли того же цвета. Он курил стержень кукурузного початка, набитый коноплей, которую Монтус курил денно и нощно, курил и сейчас, глядя, как Джо усаживается напротив в плетеное кресло, точно такое, как то, что стерегло для него место на парковке. На столе между ними стояли две бутылки: коньяк для Монтуса и ром для Джо. Монтус пил коньяк «Хеннесси Парадиз», лучший в мире, но и на ром для Джо он не поскупился: «Барбанкур Резерв дю Домен», лучший ром в Карибском бассейне, произведенный не в компании Джо и Эстебана Суареса.

Джо это отметил.

– Придется мне выпить ром конкурента.

Монтус выпустил тонкую струйку дыма.

– Если бы всё всегда было так просто. – Он снова затянулся своей трубкой. – Почему сегодня все белые расхаживают по городу с крестами на лбу?

– Пепельная среда, – пояснил Джо.

– А такое впечатление, что вы все стали вуду. Так и жду, что начнут пропадать куры.

Джо улыбнулся, глядя Монтусу в глаза: один – цвета устрицы, а второй – темный, как пол в комнате. Выглядел его друг не лучшим образом, совсем не так, как прежний Монтус Дикс, которого Джо знал уже пятнадцать лет.

– На этот раз у тебя нет шансов, – сказал Джо.

Монтус в ответ на это лениво пожал плечами:

– Значит, будет война. Перестреляю всех вас на улицах. Взорву все ваши клубы. Я выкрашу улицы в цвет…

– И что в итоге? – перебил Джо. – Только положишь кучу своих людей.

– Ваших тоже.

– Верно, только у нас больше народу. А ты тем временем лишь обезоружишь свою организацию, ослабишь настолько, что о восстановлении не будет и речи. И сам ты все равно умрешь.

– В таком случае что мне остается? Не вижу выбора.

– Уезжай куда-нибудь, – сказал Джо.

– Куда?

– Куда угодно, только подальше отсюда. Дождись, пока страсти утихнут.

– Страсти здесь никогда не утихнут, пока жив Фредди Диджакомо.

– Тебе нельзя оставаться. Забирай жен и уезжай на какое-то время.

– Забирай жен! – Монтус засмеялся. – Ты встречал хотя бы одну женщину, с которой можно было бы нормально путешествовать? И ты хочешь, чтобы три эти чокнутые суки плыли вместе со мной? Друг, если ты решил меня доконать, это самое верное средство.

– Говорю же тебе, – сказал Джо, – сейчас самое время посмотреть мир.

– Чушь, парень! Я не брошу маму и свою землю. Во время Великой войны я был в триста шестьдесят девятом пехотном. «Гарлемские черти», слыхал о таких? Знаешь, чем мы прославились, кроме того, что были первыми черными, кому правительство доверило оружие?

Джо знал, но покачал головой, чтобы Монтус рассказал сам.

– Мы шесть месяцев провели под огнем, потеряли полторы тысячи человек, но не отдали ни одного фута земли. Ни единого. И ни одного из наших не взяли в плен. Подумай об этом. Мы стояли на той проклятой земле, пока врагам не надоело умирать. Не нам. Им. Кровь доходила до верха башмаков. Кровь лилась в башмаки. Полгода сражений, полгода без сна, когда то и дело счищаешь со штыка чье-то мясо. И ты хочешь, чтобы теперь я – что? Испугался?

Он выколотил стержень над пепельницей, снова набил коноплей из медной шкатулки.

– После войны, – продолжал он, – все говорили, что все станет по-другому. Мы вернемся домой героями, к нам будут относиться по-человечески. Я понимал, что все это мечты черномазого, поэтому сделал на обратном пути крюк. Посмотрел Париж, увидел Германию, просто чтобы понять, чего ради все умирали. А когда вернулся сюда в двадцать втором? Я повидал Италию и объехал всю дерьмовую Африку. Знаешь, что было самое смешное в Африке? Никто там не принимал меня за африканца. Им было ясно с первого взгляда, что я американец, и плевать на цвет кожи. А вернулся сюда, и мне говорят, что я в лучшем случае полуамериканец. В общем, парень, я уже посмотрел мир и получил все, что мне нужно, прямо здесь. Можешь предложить мне что-нибудь еще?

– Пытаюсь придумать. Ты почти не оставил мне шанса, Монтус.

– Помнишь те дни, когда ты заправлял делами? Тогда ты придумал бы выход.

– Я и сегодня могу придумать выход.

– Но не спасение для меня. – Монтус подался к нему, желая услышать, как Джо скажет это.

– Нет, – сказал Джо. – Не спасение для тебя.

Монтус принял это окончательное подтверждение. Да, он полгода подряд каждый день видел смерть на полях сражений во Франции, только это было двадцать лет назад. А сейчас смерть сидела к нему ближе, чем Джо. Сидела у него на плече, запускала пальцы ему в волосы.

– К моему мнению до сих пор прислушивается большой человек, – сказал Джо.

Монтус откинулся назад:

– Беда в том, что он теперь не настолько большой, как ему кажется.

Джо улыбнулся и одновременно нахмурился от столь абсурдного утверждения.

Монтус тоже улыбнулся:

– Неужели ты думаешь, что он до сих пор в силе?

– Я точно это знаю.

– Тебе не приходила в голову мысль, что все происшедшее между мной и Фредди было постановкой с самого начала? – Он откинулся на спинку своего трона. – Кто из белых задает тон в городе?

– Дион.

Монтус покачал головой.

– Рико Диджакомо.

– Он работает на Диона.

– А кто заправляет в порту?

– Дион.

Монтус снова покачал огромной головой.

– Рико.

– Но от имени Диона.

– Что ж, Дион, должно быть, рад, что все эти люди столько делают для него, ведь сам он, похоже, не в состоянии сделать для себя даже кучки дерьма.

Уж не эта ли опасность давила на Джо все утро? Всю неделю? Весь месяц? Уж не от этого ли была та свинцовая тяжесть, которой наливалось тело, стоило лишь продрать глаза от сна, ставшего таким ненадежным?

За свою жизнь на этом свете Джо понял одну главную истину, касавшуюся власти: те, кто теряет власть, обычно не замечают, как она улетучивается, пока вовсе ее не лишатся.

Джо закурил сигарету, чтобы прояснилось в мозгах.

– У тебя есть два выхода. Один из них – бегство.

– Не подходит. Какой второй?

– Решать, что будет после тебя.

– Ты предлагаешь мне назначить преемника?

Джо кивнул.

– Иначе Фредди Диджакомо заграбастает все. Все, что ты создал.

– Фредди и его брат Рико.

– Не думаю, что за этим стоит Рико.

– Неужели? Ты еще скажи, что из них двоих Фредди умнее.

Джо промолчал.

Монтус всплеснул руками:

– Черт, где ты был месяц назад?

– На Кубе.

– Какой был прекрасный город, когда ты им правил. Все шло как по маслу, как никогда раньше. Почему ты не можешь снова взять все в свои руки?

Джо указал на веснушки у себя на щеках:

– Мордой не вышел.

– А давай так, – сказал Монтус, – ты собираешь всех итальяшек и ирландцев, всех, кого сможешь, объединяем их с моими неграми и возвращаем себе этот город.

– Мечта.

– Почему нет?

– У нас с тобой домашний бизнес, а у них «Сирс и Робак»[17]. Мы продержимся неделю, максимум две, а потом они придут сюда и раздавят нас. Втопчут наши кости в землю.

Монтус налил себе коньяку, кивнул Джо на бутылку с ромом, предлагая наливать самому, если хочет выпить. Монтус дождался, пока Джо нальет, и они подняли стаканы.

– За что пьем? – спросил Монтус.

– За что хочешь.

Монтус посмотрел на жидкость у себя в бокале, окинул взглядом комнату:

– За океан.

– Почему?

Он пожал плечами:

– Мне всегда нравилось смотреть на океан.

– Что ж, по мне, так хороший тост. – Джо звякнул своим бокалом о бокал Монтуса, и они выпили.

– Когда смотришь на него, – продолжал Монтус, – появляется такое чувство, что какие бы земли ни были по другую сторону – все эти разные миры, – там явно лучше. Там тебя примут и будут обходиться как с человеком.

– Только это совсем не так, – сказал Джо.

– Не так. Но чувство все равно возникает. До той воды, – сказал он, наливая по новой, – до тех миров можно добраться, только сейчас их уже нет. Как и всего остального, насколько я понимаю.

– Мне казалось, ты поездил по свету.

– Ага. Потому и знаю правду: все те миры – это всего лишь этот мир. И все равно, когда смотришь на эту бесконечную, вечную синеву… – Он негромко засмеялся сам с собой.

– Ты чего? – спросил Джо.

– Ты решишь, что я чокнутый, – отмахнулся Монтус.

– Вот и посмотрим.

Монтус выпрямился, взгляд его внезапно прояснился.

– Ты ведь знаешь, что почти вся планета покрыта водой?

Джо кивнул.

– Люди считают, что Бог живет на небе, но мне это всегда казалось какой-то бессмыслицей, потому что небо, оно где-то там, далеко, оно не часть нас, понимаешь?

– А океан? – спросил Джо.

– Океан – кожа мира. И мне кажется, что Бог живет в каплях. Движется вместе с волнами, как пена. Когда я смотрю на океан, то вижу, что Он смотрит на меня.

– Ого, – сказал Джо. – Пожалуй, я бы выпил за Него еще раз.

Они выпили, и Монтус поставил пустой бокал на стол.

– Ты ведь знаешь, что я выбрал своим преемником Бризи.

Джо кивнул. Бризи, второй сын Монтуса, был умным, как целая комната банкиров.

– Знаю.

– Каковы его шансы?

Джо пожал плечами:

– Не особенно велики. Такие же, как у меня.

– Он не выносит крови.

Джо кивнул.

– Если Фредди заставят вести с ним дела, то научится. Ну а если Фредди решит спихнуть его с насеста и забрать все, поставив над чернокожими своего человека, то научится еще быстрее.

– А кого Фредди считает своим человеком?

Джо нахмурился:

– Брось, Монтус.

Монтус налил себе еще коньяку. Поставил бутылку, взял бутылку Джо и налил ему тоже.

– Крошку Ламара, – сказал он.

Джо кивнул. Крошка Ламар был, можно сказать, чернокожей копией Фредди Диджакомо. Они оба были типичными детьми в своих районах, оба, начиная карьеру, соглашались на работу, от которой отказывались остальные. Крошка Ламар занимался уличной торговлей героином. Дурил нелегалов-китайцев, превратил половину их женщин в подсевших на опиум шлюх, которые работали в самых паршивых домах Ист-Сайда. К тому времени, когда Монтус Дикс понял, что Крошка Ламар больше не хочет работать на него, Ламар успел сколотить слишком сильную банду, чтобы Монтус пошел с ним на открытый конфликт. Три года назад Ламар получил вольную, и с тех пор установилось весьма шаткое перемирие.

– Твою мать, – сказал Монтус. – Фредди хочет отобрать у меня людей, снести мне голову, забрать все, что я создал, чтобы вручить этому долговязому куску дерьма?

– Примерно так.

– А когда я умру, они явятся за моим сыном?

– Да.

– Ну уж нет, – сказал Монтус. – Это несправедливо.

– Согласен, – сказал Джо. – Но это жестокий мир.

– Знаю я, что это жестокий мир, так его растак. Но совсем не обязательно творить зло. – Он допил коньяк. – Неужели они убьют моего мальчика?

Джо глотнул рома.

– Да, скорее всего, убьют. Они согласятся иметь с ним дело, только если у них не останется выбора.

Монтус посмотрел на него через стол и ничего не сказал.

– Западной частью Тампы невозможно управлять без чернокожих, – продолжал Джо. – Поэтому Фредди придется с кем-то договариваться. В данный момент он рассчитывает так: убить тебя, убить твоего сына, посадить на трон Крошку Ламара. Но ответь мне на такой вопрос, Монтус: кто сядет на трон, если не останется ни Ламара, ни тебя, ни Бризи?

– Никто. Начнется хаос. Боже, сколько крови прольется.

– А товар между тем спустят в сортир, шлюхи разбегутся, народ перестанет участвовать в лотереях, потому что побоятся.

– Именно так.

– И Фредди это понимает, – кивнул Джо.

– Значит, если не будет этих троих…

– Катастрофа, – развел руками Джо.

– Но я-то в любом случае покойник.

Джо кивнул, на этот раз так, чтобы Монтус увидел.

Монтус откинулся на спинку своего трона, обратил к Джо каменное лицо, которое с каждой секундой становилось все более плоским и мертвым, пока его не тронула едва заметная улыбка.

– Вопрос не в том, буду я жить или умру. Вопрос, какой сукин сын займет мое место – мой собственный сын или Крошка Ламар.

Джо скрестил руки на колене.

– Кто-нибудь знает, где сейчас Ламар?

– Там же, где и всегда в это время.

Джо кивнул в сторону окна:

– В парикмахерской на Двенадцатой улице?

– Да.

– Посторонних там нет?

Монтус помотал головой:

– Парикмахер уходит пить кофе. Крошка Ламар каждое утро совещается там со своими парнями, и один из них сам его бреет.

– Сколько при нем людей?

– Трое, – сказал Монтус. – Все вооружены до зубов.

– Значит, Крошка Ламар сидит в кресле, один из парней его бреет. У входной двери остается всего двое.

Монтус немного поразмыслил над его словами. В итоге кивнул, все поняв.

– Твоих жен дома нет?

– С чего ты так решил?

– Если бы все было как всегда, я бы уже услышал хотя бы одну из них.

Монтус некоторое время созерцал свою трубку, прежде чем кивнуть.

– А почему их нет дома? – спросил Джо.

– Подумал, ты найдешь способ, как меня убить. Если кто-нибудь и сможет, решил я, то именно ты сегодня утром.

– Я никого не убивал с тридцать третьего года, – солгал Джо.

– Да, но тогда ты убил короля. Утром при короле было двадцать человек.

– Двадцать пять, – поправил Джо. – Теперь ты знаешь, что я пришел не для того, чтобы убить тебя. Не хочешь позвать жен обратно?

Монтус нахмурился:

– Я ни с кем дважды не прощаюсь.

– Значит, ты попрощался.

– Почти со всеми. – Наверху послышались приглушенные шаги, и Монтус поднял голову к потолку. Легкие шаги, детские. – Еще несколько человек осталось, а потом…

– На этой неделе у Крошки Ламара дела в Джексонвилле. В полдень у него поезд. Ту-ту. – Джо покачал головой. – А к тому времени, когда он вернется, кто знает, откуда будет дуть ветер?

Монтус снова поднял голову к потолку, на щеках у него ходили желваки. Шаги затихли.

– Ты выполнил свое задание.

– Я всегда выполняю.

– Значит, сейчас.

– Или никогда. – Джо откинулся на спинку. – В таком случае ты просидишь здесь до тех пор, пока кто-нибудь не придет и не прикончит тебя. Никакой возможности повлиять на ход дела, никакого выбора.

Монтус шумно втянул воздух через ноздри, и глаза у него сделались размером с серебряные доллары. Он несколько раз хлопнул себя по бедрам, размял шею, так что Джо услышал хруст позвонков.

Затем он поднялся и подошел к темно-зеленому гардеробу.

Скинул купальный халат, повесил на вешалку, разгладил складку на боку. Сбросил туфли, снял пижамные брюки и сложил. Сделал то же самое с пижамной рубашкой. Он минуту постоял в одном белье, глядя в недра шкафа, решая для себя что-то.

– Пойду в коричневом, – объявил он. – В коричневого человека в коричневом костюме труднее попасть.

Он снял с вешалки светло-коричневую рубашку, накрахмаленную так, что она стояла бы на полу, если бы он уронил ее на пол. Надев рубашку, он посмотрел на Джо через плечо:

– Сколько твоему сыну?

– Девять.

– Ему нужна мать.

– Скажешь тоже.

– Это факт, дружище. Всем мальчишкам нужна мать. Иначе они вырастают волками, обращаются потом со своими женщинами как с навозом, ни черта не смыслят в тонкостях.

– Ах в тонкостях.

Монтус Дикс пропустил под воротничком темно-синий галстук и принялся вывязывать узел.

– Ты любишь своего пацана?

– Больше всего на свете.

– Тогда перестань уже думать о себе и найди ему мать.

Джо смотрел, как он вынул из гардероба коричневые брюки, надел.

– Однажды он покинет тебя. – Монтус пропустил ремень в шлевки на брюках. – Они всегда так делают. Может просидеть с тобой в одной комнате остаток жизни, но рядом его уже не будет.

– Я поступил так же со своим отцом. – Джо глотнул рома. – А ты?

Монтус продел руки в две кожаные кобуры.

– Примерно так. Это нормально, когда становишься мужчиной. Мальчишки льнут к тебе, мужчины уходят.

Он сунул в левую кобуру револьвер сорок четвертого калибра и еще один такой же – в правую.

– С такими штуковинами ты не сможешь пройти незаметно, – сказал Джо.

– А я и не собираюсь.

Монтус сунул за пояс автоматический пистолет сорок пятого калибра. Надел пиджак. Накинул сверху коричневый плащ, нахлобучил шляпу в тон, расправил поля. Достал еще два пистолета, опустил их в карманы плаща, затем снял с верхней полки дробовик, обернулся и посмотрел на Джо:

– Как я выгляжу?

– Как последний человек, которого Крошка Ламар увидит в своей жизни.

– Сынок, – сказал Монтус Дикс, – ты прав как никогда.

Они спустились по черной лестнице в переулок. Парень, обыскивавший Джо, стоял там с товарищем, еще двое сидели в машине на другом конце переулка. Все головы повернулись, когда они увидели выходившего из дома босса, вооруженного так, будто началась еще одна мировая война.

Монтус подозвал того, кто обыскивал Джо:

– Честер.

Честер не мог оторвать взгляда от босса, у которого на плече болтался дробовик, а под пиджаком на спине топорщились револьверы сорок четвертого калибра.

– Да, босс.

– Что там в конце переулка?

– Парикмахерская Кортлана, босс.

Монтус кивнул.

Четверо его бойцов ошарашенно переглянулись.

– Через три минуты, считая с этого мгновения, собираюсь пошуметь там немного. Все ясно?

– Слушай, босс, мы…

– Я спросил, все ли ясно.

Честер несколько раз моргнул, сделал вдох.

– Да. Все ясно.

– Отлично. Через четыре минуты, считая с этого момента, несколько человек войдут туда вслед за мной и прикончат всех, кто еще будет шевелиться. Понятно?

Глаза Честера наполнились слезами, он едва не зарыдал. Но посмотрел направо, затем налево, и взгляд прояснился. Он кивнул:

– Никого не оставлять в живых, мистер Дикс.

Монтус похлопал его по щеке и кивнул остальным троим:

– Когда покончите с этим делом, будете подчиняться Бризи. Может, кто-нибудь из вас не хочет работать с моим сыном?

Все они отрицательно замотали головами.

– Отлично. Он будет править достойно, мой мальчик. И вы знаете, он справедливый.

– Да, но он не ты, – сказал Честер.

– Черт, парень, все мы не наши отцы.

Честер опустил голову, сосредоточенно заряжая револьвер.

Монтус протянул руку Джо. Джо пожал ее.

– Фредди узнает, что ты предоставил мне такую возможность.

– Он узнает, – сказал Джо, – но выяснять не будет.

Монтус долго смотрел Джо в глаза, все еще сжимая его руку.

– Хорошо бы как-нибудь увидеться с тобой по ту сторону. Научил бы тебя пить коньяк, как подобает цивилизованному человеку.

– Буду ждать с нетерпением.

Монтус уронил руку и развернулся, не сказав больше ни слова.

Он пошел по переулку, шаги его делались все шире, быстрее, дробовик лег в руки, готовый в бою.

Глава девятнадцатая

Право на жизнь

Джо уезжал из Браун-тауна, как бы ему ни хотелось пойти за Монтусом Диксом в парикмахерскую, пусть и только бы для того, чтобы увидеть физиономию Крошки Ламара, когда Монтус с дробовиком пройдет мимо его охранников. Но если Джо застукают рядом с местом преступления, Фредди Диджакомо поднимет всех на Семью Бартоло.

Что, возможно, и является главной целью всего предприятия. Вот только Фредди не способен вести многоходовую игру. У него все просто. Захотел прибрать к рукам игорный бизнес Монтуса – и уже близок к цели. Если бы он оказался настолько умен, чтобы потом прибрать к рукам все королевство, Джо даже зауважал бы этого засранца. Но Фредди лишь искорежит жизнь дюжине человек – это минимум – ради ерундовых перемен.

Хотя, возможно, Фредди играет не в одиночку, о чем и говорил Монтус.

Боже мой, ведь если Джо и мог назвать кого-нибудь из их компании настоящим другом – ну, кроме Диона, – то это Рико. С другой стороны, если бы его попросили назвать самого умного и самоуверенного из них, способного срежиссировать падение Монтуса, то это опять же был бы Рико. Однако свалить Монтуса было бы слишком мелко для парня вроде Рико. А замахнуться на Диона было бы слишком смело.

Слишком ли?

Он слишком молод, ответил Джо голосу у себя в голове. Чарли Лучано был молод, когда организовал свое дело. И Мейер Лански тоже. Да и сам Джо провернул ту операцию в Тампе, когда ему было двадцать пять.

Но времена тогда были другие. Другие времена.

Времена могут измениться, прошептал голос, но не люди.

Джо пересек Одиннадцатую улицу и заметил пару телохранителей Диона, поджидавших его. Это были Бруно Карузо и Чаппи Карпино. Джо подъехал к ним, опустил стекло со своей стороны, Чаппи сделал то же самое с пассажирской стороны своей машины.

– Вроде бы было две машины? – сказал Джо.

– Майк с Финном поехали обратно после того, как мы созвонились с боссом.

– Неприятности?

– Не. – Чаппи зевнул. – Ангело на больничном, потому босс решил, что ему с твоим сыном не помешает лишний человек.

Джо кивнул:

– Вам тоже лучше поехать туда.

– Мы поедем за тобой.

Джо медленно покачал головой:

– У меня свидание. Вы не сможете поехать.

Бруно Карузо перегнулся через сиденье и посмотрел на Джо:

– У нас же приказ.

– Бруно, ты знаешь, как я вожу. Я уже буду вон на том углу, пока ты выжмешь сцепление. А потом тебе придется еще развернуться на сто восемьдесят градусов между двумя рядами припаркованных грузовиков. Ты действительно хочешь поиграть со мной в догонялки?

– Но, Джо…

– Я же сказал, у меня свидание. Мужчина, женщина и все такое. Очень личная встреча. И я хотел бы, чтобы вы с Чаппи отправились туда, где будете полезны. Передайте боссу, что я вас заставил, а я через пару часов увижусь с ним дома.

Телохранители переглянулись. Джо увеличил число оборотов, улыбнулся.

Бруно закатил глаза:

– Значит, ты позвонишь боссу и скажешь ему?

– Ловишь все на лету.

Джо переключил передачу.

– Да, – сказал Чаппи, – босс просил передать, что тебя искал Рико. Он сейчас у него в конторе.

– В которой из них?

– В порту.

– Ясно. Спасибо. Позвоню Диону из первой же телефонной будки, сниму вас с крючка.

– Спасибо.

Он отъехал, пока они не успели передумать, сразу повернул налево, на Десятую, и рванул через город.

Подъезжая по проселочной дороге к мотелю «Вечерняя рюмка», он терялся в догадках. Она позвонила ему накануне вечером и очень деловым тоном заявила, что хочет встретиться с ним в полдень. После чего повесила трубку. Он не мог отделаться от ощущения, что ему приказали. Что, несмотря на их любовные игры и шутливую постельную болтовню, она все равно оставалась женщиной властной и знала, что те, кого она вызывает, являются беспрекословно.

Забавно, как проявляет себя власть. Власть Ванессы простиралась не дальше границ Тампы и округа Хиллсборо. Но он сейчас ходит по этой земле, потому ее власть распространяется и на него. Власть Монтуса Дикса казалась незыблемой, пока он не убил двух человек, усомнившихся в этом, а те двое представляли организацию-спрута, куда более властную, чем он сам. Польша, Франция, Англия, Россия – все они, по-видимому, считали себя достаточно властными, чтобы не бояться нелепого тирана, который сейчас давал им унизительный урок власти, заставив присутствовать на нем почти весь свободный мир. Япония считала себя достаточно сильной, чтобы бомбить Соединенные Штаты. Соединенные Штаты считали себя достаточно сильными, чтобы ответить тем же и открыть второй фронт в Европе и третий – в Африке. И всегда в подобного рода борьбе одна истина превосходит все остальные: одна из сторон обычно катастрофически заблуждается на свой счет.

Джо постучал в дверь сто седьмого номера, но открыла не Ванесса, а госпожа супруга мэра. На ней был строгий деловой костюм, волосы туго стянуты в узел, отчего еще сильнее выделялся пепельный крест на лбу. Лицо было напряженное, взгляд отстраненный, как будто она ожидала официанта и подозревала, что он принес что-то не то.

– Входи.

Он снял шляпу и остановился у железной кровати, на которой они так часто занимались любовью.

– Выпьешь? – спросила она, и, судя по тону, ответ ее не интересовал.

– Нет, мне и так хорошо.

Она все равно налила ему и долила себе. Протянула ему бокал. Подняла свой, чокнулась.

– За что пьем?

– За то, что оставили в прошлом.

– Что же мы оставили?

– Нас.

Она выпила, а он поставил бокал на край туалетного столика.

– Виски хороший, – заверила она.

– Не понимаю, что происходит, – сказал он, – но…

– Вот именно, – сказала она, – не понимаешь.

– Я не собираюсь тебя бросать.

– Это твое дело, а я тебя бросаю.

– Ты могла бы сообщить об этом по телефону.

– По телефону ты не принял бы этого. Тебе нужно видеть мое лицо.

– Чтобы увидеть что?

– Что я говорю серьезно. Что когда женщина делает шаг, она не оглядывается назад, и я из таких женщин.

– С чего… – Он вдруг понял, что не знает, куда девать руки. – С чего вдруг все это? Что я сделал?

– Ты ничего не сделал. Просто я спала, а теперь проснулась.

Он положил шляпу рядом со своим бокалом, хотел взять ее за руки, но она отшатнулась.

– Не делай этого, – попросил он.

– Почему нет?

– Ты еще спрашиваешь?

– Да, Джо. Назови мне хотя бы одну причину, почему нет.

– Потому что… – Он воздел руки к стенам, будто в поисках причины.

– Так почему?

– Потому что, – сказал он, стараясь говорить как можно спокойнее, – без тебя… Без ожидания встречи с тобой – не ради секса, нет, не только ради секса, – без этого я буду просыпаться по утрам только ради сына. Без тебя все это просто… – Он указал на крест у нее на лбу.

– Распятие?

– Пепел, – сказал он.

Она осушила свой бокал.

– Так ты любишь меня? Ты это пытаешься сейчас сказать?

– Что? Нет!

– Нет? Ты меня не любишь?

– Нет. Нет, я хочу сказать, что не знаю. Почему ты спрашиваешь?

Она снова налила себе виски.

– Как ты представляешь себе дальнейшее? Ты будешь развлекаться со мной, пока нас не разоблачат?

– Совсем не обязательно, что о нас…

– Узнают, о нас узнают. Всю неделю шло именно к этому. Удивляюсь, как я, черт побери, не замечала этого раньше. А когда это случится, ты сможешь удрать на Кубу, вернешься, когда шумиха уже уляжется. Меня же тем временем отправят в Атланту, а руководство семейным бизнесом передадут совету директоров, потому что никто не захочет доверить компанию потаскухе, которая спуталась с гангстером и наставила рога своему высокопоставленному мужу.

– Я этого не хочу, – сказал он.

– А чего ты хочешь, Джо?

Он, конечно, хотел ее. На самом деле хотел ее прямо сейчас, на этой кровати. И если можно продолжать без риска быть пойманными – а почему бы и нет? – он хотел бы и дальше встречаться с ней несколько раз в месяц, пока они не истощат друг друга и не решат, что им необходим перерыв, либо не поймут, что их страсть была оранжерейным цветком и его лепестки уже осыпаются.

– Я не знаю, чего я хочу, – сказал он вслух.

– Отлично, – отозвалась она. – Великолепно.

– Я знаю только, что не смогу выбросить тебя из головы, как бы ни старался.

– Как же это, наверное, тебя тяготит.

– Нет-нет. Я просто хотел сказать, что мы ведь можем попробовать, правда?

– Попробовать?

– Посмотрим, куда это нас приведет. До сих пор же все получалось.

– Это? – Она указала на кровать.

– Да.

– Я замужем. За мэром. Это никуда нас не приведет, только к позору.

– Может быть, игра стоит свеч?

– Только в том случае, если за потерю всего ожидает награда.

Господи! Ох уж эти женщины.

Может быть, он и в самом деле ее любит? Возможно. Но означает ли это, что он должен попросить ее уйти от мужа? Скандал будет на века. При всем честном народе выставить блистательного молодого человека рогоносцем? Если они это сделают, Джо из преступника станет изгоем. Ему больше никто не позволит вести дела на западе Центральной Флориды. Может быть, даже во всей Флориде. Джо знал, что на юг смотрят со снисхождением, но промахов не прощают. И уж перед человеком, умыкнувшим жену у сына героя войны, представителя одной из старейших семей Тампы, точно захлопнутся все двери в городе. Джо мог бы снова сделаться обычным гангстером, беда только в том, что ему уже тридцать шесть, он слишком стар, чтобы стать солдатом, и слишком ирландец, чтобы сделаться боссом.

– Я не понимаю, чего ты добиваешься, – сказал он в итоге.

Он понял по ее глазам, что этот ответ подтвердил какие-то ее предположения. Он провалил испытание. Пусть он не знал, что его подвергают испытанию, но он все равно его провалил.

Когда он взглянул на нее, сидевшую на другом конце кровати, голос в голове шепнул: «Ничего не говори».

Но он не послушался его.

– Мне что, приставить лестницу к твоему окну? Чтобы мы сбежали ночью?

– Нет. – Ее пальцы, лежавшие на колене, слегка подрагивали. – Хотя все равно приятно, что ты рассматриваешь такую возможность.

– Так ты хочешь сбежать? – уточнил Джо. – Потому что мне интересно, как отреагируют на это твой муж и все его влиятельные друзья. Мне интересно…

– Замолчи. – Она посмотрела на него и поджала губы.

– Что?

– Ты прав. Я с тобой согласна. Нечего здесь обсуждать. Так что, пожалуйста, замолчи.

Он недоуменно заморгал. Моргнул несколько раз. Затем пригубил налитый ему виски, дожидаясь приговора за преступление, которого, насколько он помнил, не совершал.

– Я беременна, – сказала она.

Он поставил стакан на место.

– Бере…

– …менна. – Она кивнула.

– И это мой ребенок.

– Да, знаю.

– Откуда такая уверенность?

– Я точно знаю.

– И твой муж узнает?

– Несомненно.

– Но он ведь может ошибиться в подсчетах. Он может…

– Джо, он импотент.

– Он что?..

Она натянуто ему улыбнулась, еще более натянуто кивнула:

– Всегда был.

– Значит, вы никогда…

– Два раза, – сказала она. – Хотя, если подумать, полтора. Последний раз больше года назад.

– Что же ты собираешься делать?

– Я знаю одного врача. – Она проговорила эти слова с наигранной живостью. Щелкнула пальцами. – Проблема решится.

– Подожди, – сказал он. – Постой.

– Что такое?

Он поднялся:

– Ты ведь не убьешь моего ребенка.

– Это еще не ребенок, Джо.

– Конечно ребенок. Ты ведь его не убьешь.

– Сколько человек убил ты, Джозеф?

– Это не имеет никакого отношения к…

– Если хотя бы половина дошедших до меня слухов правдива, то как минимум нескольких, – сказала она. – И сам, и чужими руками. Но ты считаешь, что имеешь право…

Он мгновенно обогнул кровать, она вскочила, опрокинув свой стул.

– Ты не сделаешь этого.

– Еще как сделаю.

– Я знаю всех врачей в городе, которые занимаются абортами. Я запрещу им.

– А кто сказал, что я буду делать это здесь? – Она посмотрела ему в лицо. – Ты не мог бы отойти на шаг назад?

Он вскинул руки, сдаваясь, перевел дух и выполнил ее просьбу.

– Хорошо, – сказал он.

– Что «хорошо»?

– Хорошо. Брось мужа, живи со мной. Будем воспитывать ребенка вместе.

– Держите меня, – сказала она. – Я сейчас упаду.

– Нет, послушай…

– С чего мне бросать мужа и уходить к гангстеру? У тебя шансов остаться в живых еще один год не больше, чем у солдата на Батаане.

– Я не гангстер.

– Неужели? Кто такой Кельвин Борегар?

– Кто? – переспросил Джо.

– Кельвин Борегар, – повторила она. – В конце тридцатых в Тампе был такой бизнесмен. Кажется, держал консервный завод?

Джо ничего не ответил.

Ванесса сделала глоток воды.

– Ходили слухи, что он был членом ку-клукс-клана.

– И что с ним? – спросил Джо.

– Пару месяцев назад муж спросил, есть ли у нас с тобой роман. Он, знаешь ли, не дурак. Я ответила: «Нет. Конечно нет». Он сказал: «Хорошо. Если вдруг у вас будет роман, я засажу его в тюрьму до конца его паршивой жизни».

– Пустые угрозы, – сказал Джо.

Ванесса медленно, печально покачала головой:

– У него есть два подписанных под присягой признания свидетелей, которые видели тебя в конторе Кельвина Борегара в тот день, когда он был убит выстрелом в голову.

– Блеф, – сказал Джо.

Она снова покачала головой:

– Я их видела. Из обоих признаний следует, что ты отдал приказ стрелку спустить курок.

Джо сел на кровать, пытаясь найти выход из западни. И не находил. Потом он взглянул на нее, свесив руки с колен.

– Я не хочу, чтобы меня выгнали из дома, – сказала Ванесса, – вышвырнули из семьи, чтобы я родила в нищете ребенка, который будет расти, видя своего отца только через тюремную решетку. Это в лучшем случае, – она печально улыбнулась, – если кто-нибудь из карманных судей моего мужа не приговорит тебя к смерти.

Они минут пять сидели в молчании. Джо пытался отыскать пожарный выход, а Ванесса наблюдала за его тщетными попытками.

– Что ж, – в итоге сказал Джо, – если все так, как ты говоришь…

– Я так и думала, что ты согласишься, – кивнула Ванесса.

Джо ничего не ответил.

Ванесса взяла сумочку и шляпу. Оглянулась на него, протянув руку к ручке двери.

– Я заметила, что ты хоть и умный, но совершенно не видишь того, что лежит у тебя прямо перед носом. Тебе стоит поработать над этим. – Она открыла дверь.

Когда он поднял голову, ее уже не было.

Спустя еще несколько минут он взял с туалетного столика бокал и сел на стул у окна. Серое облако, окутавшее разум и проникшее в кровь, мешало думать. На каком-то глубинном уровне он понимал, что сейчас потрясен, но не мог понять, какая из новостей – ее беременность, ее желание убить ребенка, ее разрыв с ним или же бумаги, с помощью которых ее муж хочет лишить Джо свободы, – вызвала эту оторопь.

Чтобы в голове прояснилось, чтобы кровь снова начала снабжать мозг кислородом, Джо взялся за телефон и попросил соединить его с городской линией. Он забыл позвонить Диону и сказать, что освободил Бруно и Чаппи от задания. Не хватало еще, чтобы им влетело из-за него.

У Диона никто не отвечал, и тогда он вспомнил, что сегодня среда, а значит, они в кондитерской Чинетти. Джо решил позвонить еще в одно место, а потом съездить к Диону. К тому времени все уже вернутся, а бисквит, наверное, еще не успеет остыть.

Он положил трубку, потом снова снял и попросил соединить с другим номером. Он позвонил к себе в офис и спросил у Маргарет, не было ли сообщений.

– Два раза звонил Рико Диджакомо. Сказал, чтобы вы немедленно ему перезвонили.

– Хорошо. Еще что-нибудь?

– Еще звонил тот джентльмен из военно-морской разведки, кажется.

– Мэтью Байел.

– Да-да, он. Оставил очень странное сообщение.

Маргарет работала у Джо секретарем с 1934 года. За это время она наслушалась достаточно странных сообщений.

– Процитируй его, – попросил Джо.

Она откашлялась, и голос ее понизился на октаву.

– «То, что должно случиться, уже случилось». – Она заговорила нормальным голосом: – Вы понимаете, что он имел в виду?

– Не совсем, – сказал Джо. – Но эти типы из правительственных кругов обожают сыпать угрозами.

Повесив трубку, он закурил сигарету и постарался поточнее припомнить свой собственный разговор с Мэтью Байелом. Он довольно быстро вспомнил тот момент, когда Байел пообещал, что Джо не понравится «то, что мы предпримем».

Значит, что бы это ни было, они это уже сделали.

«Да делайте что угодно, – подумал Джо, – если только не пытаетесь меня закопать».

Кстати, об этом…

Джо позвонил в контору Рико Диджакомо, трубку сняла секретарша и сразу же их соединила.

– Джо?

– Да.

– Черт, где тебя носит?

– А что? Зачем тебе?

– Мэнк не в психушке.

– Да нет же, в психушке.

– Нет, его там нет. Он снова в Тампе. И он ищет тебя. Его видели в квартале от твоего дома. А за два часа до того он болтался по кварталу вокруг твоей конторы. Где бы ты ни был сейчас, сиди на месте. Ты, кстати, где?

Джо окинул комнату взглядом. Ванесса, по крайней мере, проявила любезность и оставила ему бутылку скотча.

– Я сам справлюсь, – сказал Джо.

– Мы его найдем. Ладно. Мы его на тот свет отправим, если потребуется.

– Что ж, было бы неплохо.

– А ты сиди тихо, пока мы с ним не разберемся.

Джо представил себе, как Мэнк рыщет по городу, высматривает его своими слезящимися глазами, голова в перхоти, изо рта разит дешевым пивом и салями. Мэнк – не Тереза или Билли Кович, он тонкостей не любит. Мэнк будет нестись на него под грохот мотора и автоматных очередей.

– Ладно, – ответил он Рико. – Буду сидеть тихо. Позвони мне, как только все закончится.

– Отлично. Скоро позвоню.

– Рико, – позвал Джо.

Голос Рико вернулся в трубку:

– Что? Что, Джо?

– Тебе ведь нужен мой номер.

– А?

– Чтобы перезвонить.

– Верно. Черт! – Рико засмеялся. – Верно. Сейчас возьму ручку. Ага. Диктуй.

Джо продиктовал ему номер телефона в мотеле.

– Ладно. Будем на связи, – сказал Рико и отключился.

Все занавески в номере были задернуты, но Джо на окне, выходившем на причал, заметил тонкую щель между той парой, которая закрывала окно, выходившее на причал. Он лег на кровать животом и задернул их до конца.

Потом он встал с кровати, на тот случай, если Мэнк вдруг явится прямо сейчас, и попытался выбрать выгодную позицию в комнате.

Он сел на туалетный столик и оглядел коричневые стены, посмотрел на картину, изображавшую рыбаков, выброшенных штормом на берег. Братья Кантилльоне повесили такую репродукцию во все номера мотеля. В этой комнате она висела слишком низко, и две недели назад Ванесса нечаянно сбила ее, пытаясь найти точку опоры, когда Джо вошел в нее сзади. Джо заметил царапину, оставленную рамкой на окрашенной стене. Он снова увидел перед собой ее волосы, концы мокрых прядей, прилипших к ее шее. Он ощутил запах алкоголя в ее дыхании – в тот день это был джин – и услышал шлепки плоти о плоть, когда их движения сделались совсем исступленными.

Он изумился яркости этих воспоминаний и тому, как больно их ворошить. Если он будет сидеть здесь целый день с бутылкой скотча и без закуски, то в итоге с ума сойдет. Необходимо подумать о чем-нибудь еще, о чем угодно. Например…

Кто подписывается на убийство по найму, а потом, в разгар работы, ложится в клинику для душевнобольных?

Может, это хитроумный план, чтобы сбить Джо со следа? Или Мэнк действительно сошел с ума? Потому что тот, кто заказал Джо, будет, мягко говоря, разочарован, когда Мэнк вдруг все бросит и отправится в дурдом. В таком случае тот, кто его нанимал, наймет другого исполнителя, чтобы убрать и Джо, и Мэнка. Нет, киллер, согласившийся на работу, не берет отпуск для приведения в порядок мозгов, чтобы вернуться в назначенный день и довести дело до конца. Это бессмыслица какая-то.

Джо хотелось прямо сейчас отправиться на улицу и переговорить с ребятами Рико, видевшими Мэнка, он был готов поставить тысячу на то, что они ошиблись и приняли за него кого-то другого. Он был уверен, что выиграет на этом пари пару тысяч.

А жизнь? Поставил бы он жизнь? Потому что ставки сейчас таковы. Все, что от него требуется, – сидеть в этой комнате – в ловушке, как он уже называл ее про себя, – и скоро все кончится. Рико со своими парнями выследит этого двойника Мэнка – ну ладно, пусть даже самого Мэнка, – и Джо снова начнет спать по ночам.

А пока что сиди в ловушке.

Он поднес к губам бокал, но замер, так и не выпив.

Так в этой-то ловушке все и дело.

Как там сказала Ванесса, уходя? Он видит все, кроме того, что лежит у него прямо перед носом.

Если бы кто-то в течение последних двух недель попытался его убить, он был бы уже покойник. Ведь до того, как он узнал о контракте, он ходил по улицам, счастливый и беспечный. Легкая мишень. Даже после того, как он узнал о потенциальной угрозе, он старался опровергнуть слухи. Он отстаивал жизнь Терезы. Он ездил на яхту Короля Люциуса, где было двадцать одурманенных наркотой головорезов. Его запросто могли убить в одну из многочисленных поездок: в Рейфорд, на Пис-Ривер, черт, да когда он просто мотался по городу.

Чего же ждали убийцы?

Пепельной среды.

Но зачем ждать?

Единственный возможный ответ: они ничего и не ждали. И не было никаких «их». А если и были, эти «они» не пытались убить Джо.

Они пытались удержать его от чего-то.

Он взялся за телефон, вышел на городскую линию, попросил соединить его с клиникой для душевнобольных в Пенсаколе. Когда звонок передали тамошней телефонистке, он представился девушке детективом Фрэнсисом Кэдиманом из полицейского департамента Тампы и сказал, что ему срочно нужно поговорить с главным врачом, речь идет об убийстве.

Девушка соединила его.

Трубку взял доктор Шапиро и спросил, в чем дело. Джо сообщил ему, что прошлой ночью в Тампе произошло убийство и ему необходимо допросить в связи с этим одного из пациентов.

– Мы уверены, – сказал он врачу, – что этот человек может убить еще раз.

– Убить моего пациента?

– Нет, доктор. Откровенно говоря, мы подозреваем в убийстве вашего пациента.

– Ничего не понимаю.

– У нас есть два свидетеля, которые видели на месте преступления Джейкоба Мэнка.

– Но это невозможно.

– Прошу прощения, доктор, но это так. Мы сейчас приедем. Спасибо, что уделили мне время.

– Не вешайте трубку, – сказал Шапиро. – Когда произошло убийство?

– Сегодня ночью. Если точно, в два пятнадцать.

– Тогда вы ищете не того человека. Вы говорили о пациенте по имени Джейкоб Мэнк?

– Да, доктор.

– Два дня назад он пытался совершить самоубийство. Перерезал себе сонную артерию осколком оконного стекла. И с тех пор находится в коме.

– Это точно?

– Я сейчас смотрю на него.

– Спасибо, доктор.

Джо повесил трубку.

Кто больше всех выигрывает от устранения Монтуса Дикса?

Уж точно не Фредди Диджакомо. Фредди получит на откуп лишь игорный бизнес.

Территорию получит Рико.

Кто предлагал ему увезти Томаса на Кубу?

Рико.

Кто только что назвал ему одно имя, способное заставить его сидеть и не высовываться?

Рико.

Кто настолько умен, чтобы оттеснить Джо в сторонку и разыграть представление, чтобы заполучить трон?

Рико Диджакомо.

И где, по мнению Рико, Джо не должен появляться в Пепельную среду?

Церковь.

Нет, не то. Джо был в церкви и вышел оттуда спокойно…

Кондитерская.

– Господи, – прошептал Джо, подходя к двери.

Глава двадцатая

Кондитерская

Когда водитель дяди Диона, Кармине, притормозил у кондитерской Чинетти, была половина первого, день наступил душный, солнце, спрятавшееся за шерстяными облаками, светило не то светло-серым, не то грязно-белым. Дядя Дион похлопал Томаса по ноге и сказал:

– Значит, сфольятелле, да?

– Я могу пойти с тобой.

Вслед за ними к тротуару подкатили Майк Обри и Джефф-Финн.

– Нет, – сказал Дион. – Я запомнил. Сфольятелле, правильно?

– Правильно.

– Может быть, они положат нам еще пастичотти[18].

– Спасибо, дядя Ди.

Кармине обошел машину и открыл дверцу для босса:

– Я вас провожу.

– Останься с мальчиком.

– Босс, хотите я схожу вместо вас?

Томас смотрел снизу вверх, как щекастое лицо дяди Ди наливается багровой краской.

– Я попросил тебя выучить французский? – спросил Дион у Кармине.

– Что?

– Я спрашиваю: я попросил тебя выучить французский?

– Нет, босс, нет, само собой.

– Я попросил покрасить вон ту скобяную лавку?

– Нет, босс, ничего подобного.

– Я попросил трахнуть жирафа?

– Что?

– Отвечай на вопрос.

– Нет, босс, не просили…

– Значит, я не просил тебя выучить французский, покрасить скобяную лавку или трахнуть жирафа. Я всего лишь попросил остаться в машине. – Дион похлопал Кармине по щеке. – Значит, останься, мать твою за ногу, в машине.

Дион вошел в кондитерскую, разглаживая костюм и поправляя галстук. Кармине снова сел за руль и повернул зеркало заднего вида, чтобы видеть Томаса.

– Любишь бочче?[19] – спросил он Томаса.

– Не знаю, – сказал Томас. – Никогда не играл.

– О, – сказал Кармине, – попробуй. А во что играют на Кубе?

– В бейсбол, – сказал Томас.

– А ты играешь?

– Да.

– Хорошо?

Томас пожал плечами:

– Не так хорошо, как кубинцы.

– Я начал играть в бочче, когда был в твоем возрасте, – сообщил Кармине, – еще в Старом Свете. Все думают, что меня научил отец, но на самом деле это была мать. Представляешь себе картину? Моя мать в коричневом платье. Она любила коричневый цвет. Коричневое платье, коричневые туфли, коричневые тарелки. Она была из Палермо, а это значит, как говаривал мой отец, что она лишена воображения. Отец-то у меня был из…

Томас перестал его слушать. Отец неоднократно ему говорил, что тот, кто слушает других людей – по-настоящему слушает, – завоевывает их уважение и, зачастую, благодарность. «Людям просто хочется, чтобы ты видел их такими, какими они пытаются казаться. А все пытаются казаться интересными». Но Томас мог лишь притворяться, что слушает, когда собеседник явно был скучным или попросту скверным рассказчиком. Иногда Томасу хотелось быть хотя бы вполовину таким же, как отец, а иногда он точно знал, что отец просто не прав. Что касается вопроса о снисхождении к глупости, тут он не знал наверняка, кто из них прав, хотя подозревал, что могут оказаться правыми оба.

Пока Кармине болтал, послышался звонок почтальона, и тот проехал мимо на желтом велосипеде. Приставил велосипед к стене сразу за кондитерской и принялся копаться в сумке, вынимая почту этого квартала.

Позади почтальона остановился высокий мужчина со впалыми щеками и пепельным крестом на лбу, он нагнулся и принялся завязывать шнурок. Томас заметил, что шнурки у мужчины прекрасно завязаны. Но он так и стоял, согнувшись, хотя смотрел вверх и наткнулся на взгляд Томаса. У него были плоские глаза, и еще Томас заметил, что воротничок сверху у него мокрый. Мужчина опустил глаза и снова принялся возиться со своими шнурками.

Еще один мужчина, гораздо ниже ростом и плотнее, приблизился по тротуару со стороны Седьмой авеню и вошел в кондитерскую решительным, быстрым шагом.

Кармине говорил:

– …Но вот моя тетка Кончетта, она-то… – А в следующий миг поток слов иссяк, он повернул голову, что-то увидев.

С тротуара на противоположной стороне улицы сошли двое мужчин в темно-вишневых плащах. Они остановились, пропуская машину, а потом зашагали в ногу и одновременно потянулись к поясам на плащах, которые почти не были затянуты.

– Посиди-ка здесь минутку, парень, – сказал Кармине, вылезая наружу.

Машина немного качнулась, когда Кармине отбросило на нее, и Томас смотрел широко раскрытыми глазами, как ткань пиджака на спине Кармине меняет цвет, – он понял, что произошло, по эху выстрелов. В Кармине снова выстрелили, он упал. Брызги крови остались на стекле.

Майк Обри и Джефф-Финн даже не успели выскочить из машины. Те двое в плащах начали с Обри – Томас услышал грохот выстрелов; а в следующее мгновенье на месте Джеффа-Финна осталось лишь разнесенное вдребезги стекло с пассажирской стороны и кровь, забрызгавшая изнутри лобовое стекло.

У двоих мужчин, стоявших посреди авеню, были автоматы. Они развернулись к Томасу – один из них изумленно прищурился: «Там что, ребенок?» – и дула «томпсонов» развернулись вместе с ними.

Томас услышал крики и громкий треск где-то за спиной. Из витрин посыпалось разбитое стекло. Выстрелы следовали один за другим, потом загремело особенно громко, и Томас решил, что это дробовик. Он не обернулся, чтобы посмотреть, но и не упал на пол, потому что не мог отвести взгляда от собственной смерти. Дула тех «томпсонов» по-прежнему были направлены на него, мужчины переглядывались, безмолвно решая какой-то неприятный для себя вопрос.

Когда в них врезалась машина, Томаса вырвало. Не сильно – он лишь икнул от ужаса, вытолкнув из себя желчь. Один стрелок взлетел высоко в воздух и исчез из виду, потом грохнулся на капот машины дяди Диона. Упал головой вниз. Голову развернуло в одну сторону, тело – в противоположную. Томас не видел, что случилось со вторым стрелком, но тот, что лежал на капоте, смотрел на него, причем правая половина лица и подбородок были развернуты через левое плечо, как будто это было самое естественное движение. Это он прищурился, увидев в машине Томаса, и Томас ощутил, как желчь подступает к центру груди, а покойник все смотрел на него, и его блеклые глаза были такими же мертвыми, как и при жизни.

Пули летели, словно злобно жужжавшие шершни. Томас снова подумал, что надо лечь, спрятаться за сиденьем, пригнуться как можно ниже, но увиденное настолько выходило за рамки его привычной жизни, что он не мог отвести глаза. Картинки мелькали отдельными фрагментами. Казалось, они никак не связаны друг с другом, но так только казалось.

Машина, сбившая двух стрелков, врезалась в бок грузовика, и какой-то человек в светлом шелковом костюме принялся стрелять в нее из автомата.

Человек на тротуаре, который делал вид, будто завязывает шнурки, стрелял из револьвера по кондитерской.

Почтальон, съежившись, лежал поверх опрокинутого велосипеда, его яркая кровь заливала газеты.

Тот, кто притворялся, что завязывает шнурки, вскрикнул. То был крик потрясения и недоверия, по-девчоночьи высокий. Он упал на колени и выпустил из руки пистолет. Закрыл глаза пальцами, и пепельный крест у него на лбу начал расползаться. Дядя Дион выскочил из кондитерской, его голубая рубашка была снизу залита кровью. В одной руке он держал коробку с тортом, а в другой – револьвер. Он нацелил его на стоявшего на коленях человека и выстрелил прямо в крест на лбу, человек упал.

Дядя Дион дернул дверцу машины. Он сейчас походил на то существо, которое с ревом выскакивает из пещеры и пожирает детей. И голос его походил на рычанье собаки.

– Ляг на пол!

Томас съежился на полу, Дион перегнулся через него и поставил коробку с тортом за водительское сиденье.

– Не двигайся! Ты меня слышал?

Томас ничего не ответил.

– Слышал? – проревел Дион.

– Да, да!

Дион заворчал, хлопнул дверью, и по боку машины застучали градины. Томас знал, что это не град, не град!

Какой грохот. Винтовки, револьверы, автоматы – все стреляли одновременно. За выстрелами слышались пронзительные крики людей.

Топот ног по тротуару – теперь все побежали, похоже, в одну сторону, подальше от машины. А грохот выстрелов почти прекратился, лишь одинокий выстрел прозвучал дальше по улице, еще один треснул перед машиной. Но казалось, цепь натянули, и дребезжанье затихло.

Теперь на улице стояла та гулкая тишина, какая бывает, когда только что закончился военный парад.

Кто-то открыл дверцу машины, Томас поднял глаза, ожидая увидеть Диона, но там стоял незнакомец. Мужчина в зеленом плаще и темно-зеленой шляпе. У него были очень тонкие брови и такие же тонкие усики. Что-то в его облике показалось Томасу знакомым, но он по-прежнему его не узнавал. Он ощутил запах дешевого одеколона и вяленой говядины. Левая рука чужака кровоточила, обвязанная носовым платком, а в правой он держал пистолет.

– Здесь опасно, – сказал он.

Томас ничего не ответил. Хотя, присмотревшись внимательнее, он понял, что иногда видел этого человека по воскресеньям после службы, тот часто стоял в школьном дворе рядом со старухой, вечно одетой в черное.

Теперь он ткнул Томаса в плечо раненой рукой:

– Я тебя заметил. С той стороны улицы. Я отвезу тебя в какое-нибудь надежное место. Здесь опасно. Пошли, пошли со мной.

Томас еще крепче ухватился за выступ в полу машины.

Человек снова ткнул его:

– Я же тебя спасаю.

– Уходи.

– Не говори так. Не смей. Не говори так. Я тебя спасаю! – Он похлопал Томаса по плечу и по голове, словно собаку, а потом потянул его за рубашку. – Вылезай.

Томас ударил его по руке.

– Ш-ш-ш, – зашипел человек. – Слушай, – сказал он. – Слушай. Просто выслушай меня. У нас с тобой мало…

– Фредди!

При звуке своего имени человек выпучил глаза.

А с тротуара его снова окликнули:

– Фредди!

Томас узнал голос отца и почувствовал такое облегчение, что впервые за последние пять лет обмочился.

– Ложись, – прошептал Фредди и выпрямился. Он развернулся в сторону тротуара. – Привет, Джо.

– Фредди, там с тобой мой сын?

– Так это твой сын?

– Томас!

– Я здесь, папа!

– Ты цел?

– Цел.

– Ты не ранен?

– Нет, я в порядке.

– Он тебя трогал?

– Он хлопал меня по плечу, но…

Фредди будто затанцевал на месте.

Потом Томас узнал, что отец выстрелил четыре раза, однако выстрелы последовали друг за другом так быстро, что сосчитать их было невозможно. Он видел только, что голова Фредди Диджакомо вдруг оказалась на сиденье над ним, а тело рухнуло на тротуар.

Отец схватил Фредди за волосы и вышвырнул из машины. Отпихнул тело к канализационному стоку и наклонился к Томасу. Томас обхватил отца за шею и вдруг зарыдал. Завыл. Он чувствовал, как слезы текут из глаз, словно вода из крана, и не мог, просто не мог остановиться. Он все рыдал и рыдал. Даже ему самому этот звук казался каким-то чужим. То были слезы гнева и ужаса.

– Все хорошо, – говорил Джо. – Я с тобой. Папа здесь. Я с тобой.

Глава двадцать первая

Гаснущий свет

Джо прижимал к себе сына, оглядывая поле кровавой битвы на Седьмой авеню. Томас у него на руках дрожал и плакал так, как плакал, только когда болел воспалением среднего уха, в полгода. Машина Джо – та, которой он сбил Энтони Бьянко и Джерри Туччи, – не подлежала восстановлению. И не потому, что он врезался в фонарь, а потому, что к нему успел подбежать Сол Романо и выпустил из «томпсона» полный магазин. А парой секунд позже Джо обогнул машину и выстрелил Романо в бедро, пока тот перезаряжался. Он до сих пор слышал его стоны с проезжей части. В старших классах своей школы в Джерси Романо был квотербеком. До сих пор занимался тяжелой атлетикой и каждый день делал по пятьсот отжиманий – во всяком случае, так он говорил. После выстрела Джо кусок его левого бедра остался в соседнем квартале, так что теперь отжимания были под большим вопросом.

Переходя улицу, Джо подстрелил парня в кожаной куртке. Тот палил по кондитерской из дробовика, потому Джо просто выпустил пулю ему в спину и пошел дальше. Его стоны он тоже слышал – тот вопил с тротуара в пятнадцати ярдах от Джо, умоляя позвать врача и священника. По голосу это, кажется, был Дейв Имбрулья. Да и со спины тоже было похоже на него. Лица Джо не видел.

Его сын перестал рыдать и только всхлипывал.

– Тише. – Джо погладил Томаса по голове. – Все в порядке. Я здесь. Я никуда не уйду.

– Ты…

– Что?

Томас отстранился от Джо и посмотрел вниз, на тело Фредди Диджакомо.

– Ты его застрелил, – прошептал он.

– Да.

– Почему?

– Причин много, но прежде всего, потому, что мне не понравилось, как он на тебя смотрел. – Джо заглянул в карие глаза сына, глаза его покойной жены. – Ты меня понимаешь?

Томас собирался кивнуть, но вместо того медленно покачал головой.

– Ты мой сын, – сказал Джо. – А это значит, никто не смеет тебя тронуть. Никогда.

Томас моргнул, и Джо понял, что он видит сейчас в своем отце то, чего не видел никогда, – холодную ярость Коглинов, которую Джо учился скрывать всю свою жизнь. Ярость отца, ярость братьев – врожденную черту всех мужчин в их семье.

– Нужно найти дядю Диона и увезти его отсюда. Ты сможешь идти сам?

– Да.

– Не видишь дядю?

Томас показал рукой.

Дион сидел в окне магазина с дамскими шляпами, витрина которого была уничтожена автоматным огнем, и смотрел в их сторону. Лицо у него было посеревшее, как пепел, рубашка в крови, дыхание тяжелое.

Джо опустил Томаса на землю, и они подошли, хрустя башмаками по битому стеклу.

– Куда попало?

– В грудь справа, – сказал Дион. – Похоже, навылет. Я почувствовал, как она вышла. Представляешь?

– И рука, – сказал Джо. – Черт возьми!

– Что такое?

– Рука, рука у тебя задета. – Джо сорвал с себя галстук. – Здесь же артерия, Ди!

В правой руке Диона из раны толчками хлестала кровь. Джо перетянул руку своим галстуком.

– Идти сможешь?

– Слушай, я задыхаюсь.

– Это я слышу. Но идти сможешь?

– Только если недалеко.

– Далеко и не требуется.

Джо подсунул руку под левое плечо Диона и поднял его с подоконника.

– Томас, открой заднюю дверцу. Ладно?

Томас подбежал к машине Диона. Но замер перед телом Фредди, как будто тот мог очнуться и броситься на него.

– Томас!

Томас открыл дверцу.

– Молодец. Запрыгивай вперед.

Джо опустил Диона на сиденье.

– Ложись.

Тот подчинился.

– Подтяни ноги.

Дион подтянул ноги на сиденье, и Джо захлопнул дверцу.

Обходя машину, чтобы сесть за руль, он увидел на другой стороне улицы Сола Романо. Сол поднялся на ноги. Точнее, на одну ногу. Другая висела в воздухе, он стоял, опираясь на то, что осталось от машины Джо, и тяжело дышал. На самом деле даже сипел. Джо навел на него револьвер.

– Ты убил брата Рико. – Сол сморщился.

– Совершенно верно. – Джо открыл дверцу с водительской стороны.

– Мы не знали, что в машине твой парнишка.

– А он там был, – сказал Джо.

– Это тебя не спасет. Рико отрежет тебе голову и сожжет.

– Прости за ногу, Сол.

Джо дернул плечом и, поскольку говорить больше было не о чем, сел в машину. Он сдал назад и так и поехал задом, уже слыша полицейские сирены, которые мчались к кондитерской с запада и севера.

– Куда мы едем? – спросил Томас.

– Тут недалеко, всего пара кварталов, – ответил Джо. – Нужно убраться с этой улицы. Как ты там, Ди?

– Как дохлая устрица. – Дион не сдержался и негромко застонал.

– Держись.

Джо завернул на Двадцать четвертую улицу, переключил передачу и поехал на юг.

– Удивительно, что ты приехал, – сказал Дион. – Ты ведь никогда не любил марать руки.

– При чем тут руки? – сказал Джо. – Беда с волосами. Ты только посмотри. А у меня как раз закончился бриолин.

– Подумайте, какой неженка. – Дион закрыл глаза, чуть улыбаясь.

Томас никогда в жизни не испытывал такого страха. У него пересохли язык и нёбо. Пыльный ком стоял в горле. А отец в состоянии шутить!

– Папа, – позвал он.

– Да?

– Ты плохой?

– Нет, сынок. – Джо заметил на рубашке Томаса следы рвоты. – Я просто не особенно хороший.

Он привез всех в негритянскую ветеринарную клинику в самой неказистой части Четвертой улицы Браун-тауна. В переулке за клиникой у ветеринара был гараж, легко терявшийся между ржавыми навесами и забором из колючей проволоки, которые пристроили соседи: скупщик автохлама и истребитель насекомых-паразитов. Джо велел Томасу оставаться с Дионом и, прежде чем сын успел ответить, выскочил из машины, пробежал по переулку и скрылся за белой, покоробившейся из-за жары дверью.

Томас оглянулся на заднее сиденье. Дядя Дион уже сидел, но глаза были наполовину закрыты, и дышал он коротко и отрывисто. Томас посмотрел на дверь, за которой скрылся отец, затем – в переулок, где вдоль забора бегали две бродячие собаки, рыча друг на друга, если одна из них оказывалась слишком близко к другой.

Томас развернулся на сиденье:

– Я очень боюсь.

– Только дурак не боялся бы, – сказал дядя Дион. – Опасность еще не прошла.

– Почему те люди хотели тебя убить?

Дион негромко засмеялся:

– В нашем деле, сынок, в отставку не уходят.

– «В нашем деле», – настороженно повторил Томас дрогнувшим голосом. – Вы с папой гангстеры?

Дион снова засмеялся:

– Были когда-то.

Джо появился из-за белой двери вместе с негром в белом халате. Они толкали перед собой каталку. Каталка была короткая, наверное по росту Томасу, однако Джо с негром вытащили Диона из машины и погрузили на нее. Ноги у него свисали, когда они покатили его по переулку и завезли внутрь.

Ветеринара звали доктор Карл Блейк, он работал врачом в клинике для цветных в Джексонвилле, пока не лишился лицензии и не переехал в Тампу, где стал работать на Монтуса Дикса. Он штопал парней Монтуса, следил, чтобы его шлюхи были здоровыми и чистыми, а Монтус платил ему опиумом, из-за которого доктор, собственно, и лишился лицензии.

Доктор Блейк часто причмокивал губами и двигался странной, скованной походкой, словно танцор, который боится задеть мебель. Томас отметил, что отец все время называет его доктором, тогда как Дион, пока ему не дали наркоз, называл его Блейком.

Когда Дион отключился, Джо сказал:

– Мне потребуется много морфина. Наверное, придется выгрести все твои запасы, док.

Доктор Блейк кивнул, промывая водой рану на руке Диона.

– Плечевая артерия перебита. Запросто мог умереть. Это твой галстук?

Джо кивнул.

– Что ж, ты спас ему жизнь.

– Мне нужно что-нибудь посерьезнее серы.

Доктор Блейк посмотрел на него поверх Диона:

– В военное время? Удачи, сынок.

– Ну же, что у тебя есть?

– Только пронтозил.

– Значит, придется обойтись пронтозилом. Спасибо, доктор.

– Ты мне не посветишь? Вот так.

Джо поднял лампу над смотровым столом, чтобы доктору было лучше видно руку Диона.

– Мальчик не испугается?

Джо покосился на Томаса:

– Не хочешь пойти в соседнюю комнату?

Томас помотал головой.

– Ты уверен? Тебя может стошнить.

– Меня не стошнит.

– Точно?

Томас снова помотал головой, думая про себя: «Я же твой сын».

Доктор Блейк поковырялся в руке Диона и в итоге сказал:

– Разрез чистый. Никаких инородных тел. Остается только сшить артерию.

Они некоторое время работали молча, Джо подавал доктору, когда тот просил, инструменты, светил, меняя положение лампы, и вытирал тряпкой лоб врача, когда требовалось.

Томас уверился в одном: он в подобной ситуации не смог бы сохранять такое спокойствие, как отец. Он вспоминал лицо отца, когда тот гнал задом наперед прошитую пулями машину по Двадцать четвертой: вой сирен становился все ближе и ближе, Дион стонал на заднем сиденье, а отец лишь косился на очередную табличку с названием улицы, словно выехал прокатиться в воскресный денек и немного сбился с пути.

– Слышал про Монтуса? – спросил у Джо доктор Блейк.

– Нет, – откликнулся Джо легкомысленным тоном. – А что с ним?

– Прикончил Крошку Ламара и трех его бойцов. Сам без царапины.

Джо засмеялся:

– Что-что?

– Ни единой царапины. Может, правду болтают про вуду. – Доктор Блейк закончил сшивать артерию Диона.

– Ты о чем это? – резко переспросил Джо.

– А? Да, знаешь, уже не один год ходят слухи, что Монтус занимается вуду, у него в этой его крепости якобы есть специальная комната, он там насылает злые чары на врагов и все в таком духе. И нынче он входит в эту парикмахерскую и единственный выходит оттуда, так что, возможно, в этом есть доля истины.

Странное выражение промелькнуло на лице Джо.

– Можно я позвоню с твоего телефона?

– Конечно. Вон туда иди.

Джо стянул резиновые перчатки и пошел звонить, а доктор Блейк приступил к ранам на груди дяди Диона. Томас услышал голос отца:

– Тогда будь там через пятнадцать минут, ладно?

Он повесил трубку, надел новые перчатки и присоединился к доктору.

– Как по-твоему, сколько у тебя времени? – спросил доктор Блейк.

Лицо Джо помрачнело.

– В лучшем случае пара часов.

Дверь смотровой приоткрылась, и еще один чернокожий, человек в комбинезоне из грубой ткани, просунул голову в щель:

– Все готово.

– Спасибо, Марло.

– Всегда пожалуйста, док.

– Спасибо, Марло, – сказал и Джо.

Когда работник ушел, Джо обернулся к Томасу:

– Там, в машине, для тебя новые брюки и белье. Не хочешь за ними сходить?

– Куда?

– В машину, – сказал Джо.

Томас вышел из смотровой и отправился в обратный путь по коридору, где, почуяв его запах, залаяли собаки в клетках. Он открыл заднюю дверь навстречу яркому дневному свету и отправился туда, где они оставили машину. Машина стояла на прежнем месте, только это была другая машина. Четырехдверный седан «плимут» конца тридцатых годов, некрашеный, лишь покрытый слоем грунтовки, неброский. На переднем сиденье Томас нашел черные брюки своего размера и трусы – только теперь он вспомнил, что обмочился перед тем, как отец застрелил человека со смрадным дыханием и белесыми глазами. Удивительно, как он мог об этом забыть, ведь теперь он сам вдруг почувствовал исходивший от него запах, почувствовал, что ноги щиплет от холодной липкой мочи. Однако же он просидел так целый час и ничего не заметил.

Выйдя из машины, он увидел, что отец стоит в переулке и разговаривает с каким-то маленьким человечком. Пока отец говорил, тот все кивал и кивал. Подойдя ближе, Томас услышал, как отец спрашивает:

– Ты по-прежнему общаешься с Бохом?

– С Эрни? – Коротышка закивал. – Он был женат на моей старшей сестре, развелся с ней, женился на моей младшей сестре. Они счастливы.

– Он все такой же мастер?

– Его Моне, которого Эрни сделал за выходные, висит в Лондоне в «Тейт» с тридцать пятого года.

– Отлично, привлеки его к этому делу. Заплачу премиальные.

– Не нужно ничего платить. Только не звони этому шаману.

– Я же не тебе собираюсь заплатить, а твоему зятю. Он мне ничем не обязан. Так что дай ему знать, что он получит как положено, по рыночной стоимости. Но заказ очень срочный.

– Я все понял. Это твой сын?

Они развернулись и оба посмотрели на Томаса, какая-то печаль промелькнула в глазах отца, тяжкое сожаление.

– Да. Не волнуйся. Он сегодня кое-что повидал. Томас, поздоровайся с Бобо.

– Привет, Бобо.

– Привет, малыш.

– Мне нужно переодеться, – сказал Томас.

Отец кивнул:

– Ну так иди.

Он переоделся в чистое в туалете в глубине клиники. Намочил в раковине штанину старых брюк и, как смог, обтер ноги. Скатал их, в пятнах мочи, вместе с трусами и забрал с собой в смотровую, где отец как раз совал в руки доктора Блейка пачку банкнот.

– Просто выбрось, – сказал отец, увидев старую одежду.

Томас заметил в углу комнаты мусорный бачок и положил свой сверток рядом с окровавленными лохмотьями, оставшимися от рубашки Диона.

Он услышал, как доктор Блейк говорит отцу о том, что у Диона повреждено легкое и что руку нужно держать неподвижно как минимум неделю.

– Неподвижно – это значит, что он не должен ею шевелить?

– Шевелить он может, только чтобы не было никаких резких движений.

– А если в следующие несколько часов я не смогу оградить его от этого?

– Тогда шов на артерии может разойтись.

– И он может умереть?

– Нет.

– Нет?

Доктор Блейк покачал головой:

– Не может, а умрет.

Дион все еще был без сознания, когда его погрузили на заднее сиденье машины, натолкав между ним и спинками передних сидений старых собачьих подстилок, чтобы Дион не скатился и не ушибся. Они опустили все окна в машине, но все равно вокруг воняло собачьей шерстью, собачьей мочой и больными собаками.

– Куда мы едем? – спросил Томас.

– В аэропорт.

– Мы летим домой?

– Да, попытаемся вернуться на Кубу.

– И те люди тогда не станут за тобой гоняться?

– Вот этого я не знаю, – сказал Джо. – Но у них точно нет причин гоняться за тобой.

– Тебе страшно?

– Немного. – Джо улыбнулся сыну.

– А как тебе удается не показывать этого?

– Просто сейчас как раз тот случай, когда думать важнее, чем чувствовать.

– И о чем же ты думаешь?

– Я думаю, что нам необходимо выбраться из города. И еще я думаю, что тот, кто пытался причинить нам вред, поставил себя в крайне неудобное положение. Он пытался убить дядю Диона, а у него это не получилось. Он пытался убить еще одного моего друга, но мой друг тоже сумел остаться в живых. И полиция здорово рассердится из-за того, что случилось сегодня в кондитерской. И мэр, и торговая палата тоже. Думаю, если нам удастся попасть на Кубу, этому человеку придется вести переговоры о мире.

– А куда подевался торт?

– А?

Томас стоял на коленях на переднем сиденье, глядя назад, на собачьи подстилки.

– Torta al cappuccino дяди Диона?

– При чем здесь торт?

– Он стоял за задним сиденьем.

– Мне казалось, Диона подстрелили, когда он был в кондитерской.

– Так и было.

– Тогда… Погоди-ка минутку. О чем ты говоришь? – Джо поднял глаза на сына.

– Но он успел поставить торт в машину.

– После того, как началась стрельба?

– Ну да. Он подошел, велел мне пригнуться. Он накричал на меня. Сказал, чтобы я лег на пол.

– Ясно, – сказал Джо. – Ясно. И все это происходило уже во время стрельбы?

– Да.

– И что же было потом?

– А потом он поставил торт на пол и пошел обратно.

– Это какая-то бессмыслица, – сказал Джо. – Ты уверен, что все правильно запомнил? Там столько всего происходило, и ты…

– Папа, – сказал Томас, – я уверен.

Глава двадцать вторая

Вылет

Компания «Импорт-экспорт Коглин – Суарес» перевозила большую часть грузов на самолете-амфибии Груммана «Гусь»[20]. Этот самолет Эстебан Суарес приобрел у Джозефа Кеннеди, банкира, торгового представителя и кинопродюсера, еще во второй половине тридцатых – после того как Кеннеди решил завязать с бутлегерством, на котором и сколотил свой основной капитал.

Джо встречался с Кеннеди всего пару раз. Оба были Джозефы, оба ирландцы, оба из Бостона: Джо – из южной части, Кеннеди – из Ист-Сайда. Оба были бутлегерами. Оба умны и энергичны.

И они оба возненавидели друг друга с первого взгляда.

Кеннеди, насколько понял Джо, не принял его, потому что Джо воплощал собой худший тип ирландца-бутлегера и даже не пытался этого скрыть. Джо не принял Кеннеди по противоположной причине: тот ничего не имел против улицы, пока улица помогала ему делать деньги, но, возжелав подняться по социальной лестнице, стал вести себя так, будто его капитал был даром небес в награду за благочестие и высокие моральные устои.

Однако бывший его самолет служил им верой и правдой пять лет, как и авиаторские таланты Фарруко Диаса, одного из самых психованных психов на свете, но пилота настолько одаренного, что он мог пролететь на «Гусе» через водопад и не замочить крыльев.

Фарруко дожидался Джо в аэропорту «Питер О. Найт» – на острове Девис, в десяти минутах езды от центра города, через скрипучий мост, который раскачивало от ветра. После начала войны «Питер О. Найт», как и многие другие, отдал в аренду правительству почти всю свою территорию и взлетные полосы и служил вспомогательным аэродромом, как «Клиауотер», «Дрю» и «Макдилл», обеспечивая Третье соединение военной авиации США[21]. Но, в отличие от других, «Питер О. Найт» оставался под управлением гражданских властей, хотя дядя Сэм мог в любой момент взять управление на себя, о чем Джо, к несчастью, напомнили, когда он съехал с главного шоссе и увидел Фарруко, который стоял рядом с «Гусем» по другую сторону ограды.

Джо подъехал ближе, вышел. Они встретились у ограды.

– Почему мотор не заведен?

– Не могу, босс. Мне не разрешают вылет.

– Кто?

Фарруко указал на диспетчерскую вышку, торчавшую за одноэтажным сараем, который служил залом ожидания для пассажиров.

– Вон тот парень. Граммерс.

Лестер Граммерс за последние годы получил от Джо и Эстебана не меньше сотни взяток, особенно когда они перевозили с Эспаньолы или Ямайки марихуану. Но с началом войны Лестер слишком уж часто вспоминал про свой патриотический долг как воздушный страж, вольнонаемный и вообще как человек, вновь уверовавший в расовое превосходство англосаксов.

Деньги он у них, разумеется, брал по-прежнему, но при этом выказывал больше презрения.

Джо нашел его на вышке, в компании двух местных диспетчеров. По счастью, никого из военных не было.

– У нас что, встречный грозовой фронт, о котором я не знаю? – спросил Джо.

– Нет. Погода отличная.

– В чем тогда дело, Лестер?

Лестер снял ноги с края стола и поднялся. Он был рослый, а Джо – нет, потому Джо приходилось смотреть на него снизу вверх, чего, очевидно, и добивался Лестер.

– Дело в том, – сказал Лестер, – что вылет вам запрещен. В любую погоду – и в плохую, и в хорошую.

Джо сунул руку в карман, старательно следя, чтобы полы плаща не разошлись, показав заляпанную кровью рубашку.

– Сколько?

Лестер всплеснул руками:

– Понятия не имею, о чем вы.

– Еще как имеешь. – Джо жалел, что не попросил у работника Блейка, Марло, принести чистую рубашку и ему, когда посылал за одеждой для Томаса.

– Ничего не понимаю, сэр, – сказал Лестер.

– Послушай, Лестер. – Джо не нравилось выражение самодовольной радости в глазах Лестера. Совершенно не нравилось. – Пожалуйста. Мне необходимо вылететь сию минуту. Назови цену.

– Нет такой цены, сэр.

– И хватит называть меня сэром.

Лестер покачал головой:

– Сэр, приказы мне отдаете не вы.

– Кто отдает тебе приказы?

– Правительство Соединенных Штатов Америки. И оно не хочет, чтобы вы вообще отсюда летели, сэр.

Черт, подумал про себя Джо. Это Мэтью Байел из военно-морской разведки. Мстительный сукин сын.

– Ладно.

Джо неторопливо мерил Лестера взглядом сверху вниз.

– Что? – спросил в итоге Лестер.

– Пытаюсь прикинуть, какого размера тебе потребуется пехотная форма.

– Я не собираюсь вступать в пехоту. Я работаю на армию здесь.

– Что, если я лишу тебя этой работы, Лестер? Тогда ты будешь работать на армию на передовой.

Джо похлопал его по плечу и ушел с диспетчерской вышки.

Ванесса вышла в переулок из служебной двери отеля. Джо откинул полу плаща, чтобы выудить зажигалку, и она увидела, что пиджак и рубашка у него в крови.

– Ты ранен! Ты ранен?

– Нет.

– Господи! Это кровь.

Джо пересек переулок, взял ее за руки:

– Не моя. Его.

Она посмотрела ему через плечо на Диона, сгорбившегося на заднем сиденье.

– Он жив?

– Пока что да.

Она выпустила его руки и нервно потерла шею:

– По всему городу трупы.

– Знаю.

– Нескольких ниггеров застрелили в парикмахерской. И шестерых белых – я слышала про шестерых – в Айборе. Может быть, больше.

Джо кивнул.

– Ты к этому причастен? – Она взглянула на него.

Лгать нет смысла.

– Да.

– Кровь…

– Ванесса, у меня мало времени. Меня хотят убить, и моего друга, и, возможно, моего сына, если решат, что он видел слишком много. Я даже на лишний час не могу задержаться в Штатах.

– Иди в полицию.

Джо засмеялся.

– Почему нет?

– Потому что я не разговариваю с копами. И даже если бы разговаривал, некоторым из них платят наши.

– Кто?

– Тот, кто пытается меня убить.

– Джо, ты сегодня убил кого-нибудь?

– Ванесса, послушай…

Она заламывала руки:

– Скажи мне. Убил?

– Да. Мой сын оказался в центре перестрелки. Я поступил так, как должен был, чтобы вытащить его оттуда. Я пристрелил бы их еще дюжину, если бы они угрожали его жизни.

– Ты говоришь об этом с гордостью.

– Это не гордость. Это необходимость. – Он вздохнул, тяжело и протяжно. – Мне нужна твоя помощь. Сию минуту. Песок в часах почти пересыпался.

Она посмотрела мимо него на Томаса, вставшего на колени на переднем сиденье, на Диона, съежившегося на заднем.

Когда она снова взглянула на Джо, глаза ее были печальными.

– Чего это будет мне стоить?

– Всего.

В диспетчерской башне Джо, в плаще с застегнутым поясом, стоял и слушал, как миссис Ванесса Белгрейв убеждала Лестера Граммерса сделать правильный выбор.

– Этот самолет везет не просто кукурузу и пшеницу, – говорила она. – Он везет персональный подарок от мэра Тампы мэру Гаваны. Личный подарок, мистер Граммерс.

Лестер выглядел встревоженным и огорченным.

– Но, мэм, человек из правительства ясно высказался.

– Вы можете ему позвонить?

– Мэм?

– Сию минуту! Звоните!

– Я не могу в такой поздний час.

– Что ж, я могу позвонить мэру. Надеюсь, вы объясните ему, по какой причине чините препятствия его жене?

– Я не чиню… Господи!

– Нет? – Она присела на край стола и вынула сережку из правого уха, снимая трубку с рычага. – Не могли бы вы соединить меня с городской линией?

– Миссис Белгрейв, пожалуйста, выслушайте…

– Гайд-парк семьсот восемьдесят девять, – сказала она оператору.

– Мне нужна эта работа, миссис Белгрейв. Я… у меня трое детей-школьников.

Она успокаивающе похлопала его по колену, сморщила нос, глядя на него.

– Телефон звонит.

– Я не солдат!

– Дзынь, – сказала Ванесса. – Дзынь.

– А моя жена, она…

Ванесса подняла брови, затем снова перевела взгляд на телефон.

Лестер перегнулся через ее ноги и нажал на рычаг.

Она посмотрела на него, на его руку, застывшую над ее коленом.

Он убрал руку:

– Мы освободим вторую полосу.

– Вы сделали правильный выбор, Лестер, – сказала она. – Благодарю вас.

– И что же это? – Ванесса стояла перед Джо у подножья трапа. Оба кричали, чтобы перекрыть шум и гул пропеллеров.

Фарруко помог Джо погрузить на борт Диона, его уложили на стопку собачьих подстилок, пока Томас устраивался в кресле у иллюминатора. Джо вынул подпорки из-под колес, и самолет слегка завибрировал во внезапном порыве теплого ветра с залива.

– Это? – переспросил Джо. – Это остаток твоей жизни. Это ты и я, и ребенок.

– Я почти не знаю тебя.

Джо покачал головой:

– Ты почти не проводила со мной время. Но ты знаешь меня. И я знаю тебя.

– Ты…

– Кто? Кто я?

– Ты убийца. Ты гангстер.

– Я почти вышел в отставку.

– Хватит шутить.

– Я не шучу. Послушай, – прокричал он, пока ветер с залива и пропеллеры пытались сорвать с него и одежду, и волосы, – здесь у тебя ничего не осталось. Этого он тебе никогда не простит.

В двери самолета появился Фарруко Диас:

– Босс, мне велят подождать с вылетом. Диспетчер передал.

Джо отмахнулся от него.

– Я не могу просто сесть в самолет и исчезнуть, – сказала Ванесса.

– Ты не исчезнешь.

– Нет. – Она помотала головой, изо всех сил стараясь убедить себя. – Нет, нет и нет.

– Они приказывают мне поставить под колеса подпорки, – прокричал Фарруко.

– Я старше тебя, – говорил Джо Ванессе с жаром и отчаянием, – поэтому знаю, что о сделанном в жизни не сожалеешь. Сожалеешь о том, чего не сделал. О коробке, которую не открыл, прыжке, на который не решился. И лет через десять, в какой-нибудь гостиной Атланты, ты подумаешь: «Нужно было сесть в тот самолет». Подумай. Здесь у тебя ничего не осталось, а там тебя ждет целый мир.

– Но я не знаю этот мир, – закричала она.

– Я покажу его тебе.

Что-то мучительное и беспощадное отразилось в ее лице. И это что-то мгновенно превратило ее сердце в черный камень.

– Ты недолго проживешь, – сказала она.

– Надо взлетать немедленно, босс, – прокричал Фарруко Диас. – Сейчас!

– Еще секунду!

– Нет. Немедленно!

Джо протянул руки к Ванессе:

– Полетели…

Она отошла назад:

– Прощай, Джо.

– Не делай этого.

Она подбежала к машине и открыла дверцу. Обернулась к нему:

– Я люблю тебя.

– И я люблю тебя. – Он так и тянул к ней руки. – Значит…

– Это нас не спасет! – воскликнула она и села в машину.

– Джо, – закричал Фарруко, – диспетчер приказывает мне глушить мотор!

А в следующий миг Джо увидел у дальнего конца ограды горящие фары, не меньше четырех пар желтых глаз приближались к аэродрому сквозь жару, пыль и темноту.

Когда он обернулся к машине Ванессы, она уже удалялась.

Джо вскочил в самолет. Захлопнул дверь и заложил засов.

– Полетели, – прокричал он Фарруко и сел на пол. – Вперед.

Глава двадцать третья

Возмещение ущерба

Когда в 1936 году Чарли Лучано отправился в тюрьму, контроль за его территориями распределили между Мейером Лански в Нью-Йорке и Гаване, Сэмом Даддано по прозвищу Джимми Репа в Чикаго и Карлосом Марчелло в Новом Орлеане. Эти трое, а также их помощники, Джо Коглин, Мо Дитц и Питер Велате, стали членами Комиссии.

Через неделю после вылета из Тампы Джо вызвали на заседание Комиссии на яхту полковника Фульхенсио Батисты «Эль-гран-суэньо», которую у него нередко одалживал Мейер Лански с товарищами. На одном из причалов компании «Юнайтед фрут» за Джо на моторном катере подъехал Вивиан Игнатиус Бреннан, чтобы доставить его на яхту, стоявшую в десяти минутах ходу в Гаванском заливе. Вивиана прозвали Святым Вивом – за то, что его умоляли о милосердии чаще, чем святого Антония или Деву Марию, вместе взятых. Это был аккуратный, низенький человечек с блеклыми волосами и блеклыми глазами, с безукоризненными манерами и вкусом. Приехав в тридцать седьмом году на Кубу вместе с Мейером Лански, он начал одеваться, как кубинец, в шелковые рубашки с короткими рукавами, шелковые брюки, двухцветные ботинки. Женился на кубинке. Однако остался предан клану до мозга костей. Уроженец Донегола, выросший в Нью-Йорке, в Нижнем Ист-Сайде, Святой Вив выполнял свои обязанности без ошибок и жалоб. Когда Чарли Лучано выступил с идеей «Корпорации киллеров» – смысл был в найме киллеров для работы только в тех местах, с которыми их ничего не связывало, – во главе он поставил именно Вивиана Игнатиуса Бреннана, и тот вполне справлялся до тех пор, пока Мейер не уговорил Счастливчика его отпустить с ним на Кубу, после чего бразды правления «Корпорацией» перешли к Альберту Анастазии. Тем не менее даже теперь, если Чарли или Мейеру нужно было убрать кого-то чисто и тихо, выполнять заказ посылали Вива.

Джо передал Виву свой портфель. Вив раскрыл и увидел внутри две одинаковые папки. Он их извлек, прощупал портфель и наконец остался доволен. Положил папки обратно и отступил на шаг, пропуская Джо к трапу. На борту Вив вернул портфель.

– Как поживаешь? – спросил Джо.

– Отлично. – И Вивиан печально улыбнулся ему. – Надеюсь, для тебя сегодня все кончится хорошо.

Джо не удержался от смешка.

– Я тоже на это надеюсь.

– Ты мне нравишься, Джо. Черт побери, да ты всем нравишься. У меня сердце разорвется, если тебя отстранят.

«Отстранят». Господи!

– Будем надеяться, до этого не дойдет, – сказал Джо.

– Будем. – Вивиан отвел катер от причала, движок, пронзительно взвыв, выпустил несколько облачков голубого дыма в маслянисто-оранжевое небо.

Отправляясь навстречу своей вполне возможной гибели, Джо понял, что боится не столько умереть, сколько оставить сына сиротой. Конечно, обеспечить он его обеспечил. На счету у Томаса лежит достаточно, чтобы он ни в чем не нуждался. Конечно, бабушка и тетки воспитают его как своего ребенка. Только дело в том, что он не их. Он сын Грасиэлы и Джозефа. И когда не станет обоих, Томас останется круглым сиротой. Джо, сам росший сиротой, хотя его мать и отец благополучно жили с ним под одной крышей, не пожелал бы сиротства никому, даже Рико Диджакомо, даже Муссолини.

К причалу «Юнайтед фрут» приближался встречный катер. Там была семья: отец, мать и сын. Все трое стояли прямо, словно аршин проглотив. Мальчика Джо узнал по светлым волосам. Он не удивился тому, что галлюцинация вновь возникла именно сегодня – это было вполне логично.

Удивился он появлению в ней мужчины и женщины, которые даже не посмотрели в его сторону, когда два катера проходили друг мимо друга. Мужчина был собранный, поджарый, с льняными, коротко подстриженными волосами, с глазами светло-зелеными, как вода на отмелях. Женщина тоже была стройная, худощавая, волосы собраны в тугой узел, черты лица искажены страхом, принявшим маску благопристойности, и отвращением к себе под маской надменности, так что нужно было хорошенько присмотреться, чтобы понять, какой красавицей она была в молодости. Она тоже не обратила внимания на Джо. Но как раз в этом не было ничего удивительного, потому что она не обращала на него внимания все его детство.

Его мать. Его отец. Мальчик с расплывчатыми чертами лица. Хмуро и отважно переправляются через Гаванский залив – как Вашингтон через Делавэр[22].

Катер промчался мимо. Джо оглянулся, чтобы посмотреть им вслед, и сердце сжалось в комок. К тому времени, когда он появился на свет, их брак давно стал фикцией, и родительство их оказалось слишком запоздалым – теперь они восприняли ребенка как обузу и сквозь ханжеское смирение то и дело прорывались раздражение и гнев. Восемнадцать лет они старались сломить в нем дух, лишить сына всякой искры радости, мечты и надежды на любовь без расчета. Из-за чего он вырос непостоянным и жадным до всего нового.

«Я здесь, – хотелось крикнуть им вслед. – Я вас вижу. Я здесь, и я живу на полную катушку!»

«Вы проиграли», – хотелось ему крикнуть.

Но все же…

«Вы победили».

Он снова стал смотреть на стоявшую вдалеке «Эль-гран-суэньо» – белое сияющее пятно на фоне грязно-синего неба.

– Удачи тебе! – сказал Вивиан, когда они подъехали к яхте. – Я не пошутил, когда сказал, что у меня сердце разорвется.

– У тебя сердце разорвется, если тебе придется отключить мое? – уточнил Джо.

– Да, вроде того.

Джо махнул рукой:

– Такой уж у нас бизнес.

– Ну да, не соскучишься. Будь осторожней на трапе. Ступеньки мокрые.

Джо поднялся по трапу на борт и ступил на палубу, Вивиан передал ему портфель. Мейер уже ждал их, дымя, как обычно, сигарой, в окружении четверых, судя по виду, телохранителей. Джо узнал только Берта Митчелла, торговца оружием из Канзас-сити, телохранителя Карла Котелка. С Джо никто не поздоровался. Не исключено, что через полчаса его скормят акулам, так что любезности ни к чему.

Мейер указал на портфель:

– Это оно?

– Да. – Джо отдал портфель Мейеру, а тот передал его Берту Митчеллу.

– Проследи, чтобы отнесли к бухгалтеру в мою каюту. – Мейер положил руку на плечо Берту. – Не к кому-то еще, а к бухгалтеру.

– Да, мистер Лански. Я понял.

Когда Берт отошел, Джо пожал Мейеру руку, а Мейер похлопал его по плечу:

– Ты умеешь убеждать, Джозеф. Надеюсь, сегодня твои таланты тебя не подведут.

– Вы уже говорили с Чарли?

– Один наш общий друг поговорил от моего имени.

– И что тот сказал?

– Чарли сказал, что не хочет огласки.

Но за последнюю неделю новостей из Тампы приходило с избытком. Поговаривали, что федералы создают очередную комиссию, чтобы заняться организованной преступностью во Флориде и в Нью-Йорке. Несколько дней на первых полосах мелькал портрет Диона, а также фотографии трупов белых, оставшихся на Седьмой авеню, и четверых негров из парикмахерской. Парочка газет даже связала перестрелку в кондитерской с именем Джо, впрочем осторожно подбирая слова: «предположительно», «по непроверенным данным», «по слухам». Тем не менее все газеты не забыли упомянуть, что с тех пор ни Джо, ни Диона никто не видел.

– Еще что-нибудь Чарли сказал? – спросил Джо Мейера.

– Скажут его доверенные в конце сходки.

Значит, судьей назначили Мейера. Это было даже забавно: приговор, и, возможно, смертный приговор, ему вынесет человек, который в последние семь лет был для Джо партнером, другом и самым большим благодетелем.

Впрочем, и это тоже было не исключением в их кругах, а, скорее, правилом. Враги редко подбираются к тебе настолько близко, чтобы убить. Потому грязная работа обычно достается друзьям.

В каюте внизу сидели Сэм Даддано, Карлос Марчелло и Рико Диджакомо. Мейер вошел вслед за Джо и закрыл дверь. То есть, за исключением Рико, остальные трое самые важные люди в Комиссии, а это значит, что сегодняшнюю сходку все приняли в высшей степени серьезно.

Карлос Марчелло заправлял делами в Новом Орлеане с подросткового возраста, унаследовав свою территорию от отца, вырос с этим, впитал в свою кровь. Карлос был милейшим человеком, пока вы не совались в его владения, куда входили Миссисипи, Техас и половина Арканзаса. Но упаси бог вас даже подумать о том, чтобы замутить какое-нибудь дельце там поблизости, и заболоченные старицы не раз выплевывали останки тех, кто не понял, где начинаются границы Марчелло и заканчивается их право дышать. Как и большинство членов Комиссии, Карлос славился уравновешенностью и рассудительностью, пока была возможность решать дело миром.

Сэм Даддано, лет десять пробывший в своем клане ответственным за индустрию развлечений и дела с профсоюзами, благодаря успехам оказался на вершине чикагской мафии после одного дождливого весеннего утра, когда старика Паскуччи хватил удар в Линкольн-парке. Сэм расширил территорию клана дальше на запад и прибрал к рукам еще и профсоюз киношников. Он даже, забегая вперед, вложил деньги в студию звукозаписи. Болтали, что Сэму достаточно взглянуть на пятицентовик, чтобы тот превратился в десять центов. Сэм был очень худой, а лысеть начал, когда ему еще не исполнилось и двадцати. Теперь ему было за пятьдесят, но выглядел он намного старше. Он всегда казался старше: кожа у него была сухая, вся в пигментных пятнах, будто дела тянули из него все жизненные соки, высасывая его досуха.

Мейер сел на свое место на дальнем конце стола. Опустил на пол чемоданчик, аккуратно разложил перед собой сигареты, золотую зажигалку, золотую ручку и записную книжку, куда время от времени записывал какую-нибудь мысль – хотя не факт, что мысль, – причем всегда шифром и всегда на идише. Маленький, незаметный, Мейер Лански был архитектором всего их сооружения, никогда не терявший хладнокровия, насколько это возможно для живого человека. Для Джо он был еще и, так сказать, наставником в их жестоком бизнесе. Именно Мейер и научил Джо почти всему, что тот знал о казино, а Джо учил Мейера всему, что сам знал о Кубе. Как только закончится эта паршивая война, они снова начнут делать здесь настоящие деньги.

Во всяком случае, такая вероятность оставалась. Но Мейер отлично справится с этим и сам, если Джо не сумеет убедить суд в своей правоте и в том, что еще достоин ходить по земле.

Джо сел на свое место напротив Рико, и тот повернулся к нему, впервые показав истинное лицо. Джо прочел в его взгляде алчность, безумное желание заполучить ту империю, которую Рико впервые увидел пятнадцать лет назад, когда они только познакомились и Рико был совсем мальчишкой. Но уже тогда Рико обладал бесценным для человека с его аппетитами даром: никто не мог проникнуть в глубину его взгляда, все видели там лишь свое отражение. Рико умудрялся выставить человека на улицу, внушив, что это и была его единственная мечта. Теперь же он смотрел на Джо с открытой улыбкой на открытом лице, и взгляд его говорил, что Рико готов перегнуться через стол и разорвать Джо на куски голыми руками.

Джо не питал иллюзий по поводу своих бойцовских качеств – за всю жизнь он трижды участвовал в серьезных драках и все три раза был бит. Рико – сын, внук и племянник портовых грузчиков – вырос в порту Тампы. Джо смотрел через стол на человека, предавшего его и лишившего власти Диона, не выказывая ни малейшего страха, потому что все остальное здесь сочли бы признанием вины или слабостью духа, предрешив печальный исход. Однако истина состояла в том, что, если он выйдет отсюда живым, Рико все равно не перестанет желать ему смерти.

– Главный вопрос, – сказал Карлос Марчелло, открывая встречу, – сколько убытков мы понесли из-за тебя за одну последнюю неделю, Джо.

– Из-за меня, – сказал Джо, глядя в стол. – Сколько убытков понесли из-за меня.

– Ты поговорил с тем негром, Диксом, – сказал Сэм Даддано, – а через десять минут после вашего разговора он расстрелял четверых негров, работавших на Рико. Это совпадение, Джо?

– Я, как и должен был, объяснил Диксу, что из той ситуации, в какую он влип, он не сможет выйти живым, хоть добивайся переговоров, хоть объявляй войну, так что ему придется встретиться с Творцом. А я…

– …Больше не смогу давать дельные советы, – улыбнулся через стол Рико.

Джо пропустил его слова мимо ушей.

– Я не мог знать, что Дикс в итоге пойдет и расстреляет парикмахерскую, где сидел Крошка Ламар.

– Но он, – вставил Мейер, – в итоге сделал именно это. Но потом была еще и кондитерская.

– Он, кстати, уже мертв, – вставил Рико, обращаясь к Джо.

Джо посмотрел на него.

– Монтус мертв. Вчера утром сел в машину, а машина возьми да взорвись. Говорят, его мошонку нашли у гидранта на другой стороне улицы.

Джо промолчал. Лишь посмотрел на Рико пустым взглядом и закурил сигарету. Неделю назад Джо примирился с мыслью, что Монтус умрет. Но тогда тот выжил. Оказалось, надежда незаметно закралась в сердце – надежда на то, что Монтус, возможно, задержится на земле еще на несколько лет.

Но он все же погиб. Потому что змей в человеческом обличье, который сидит напротив, решил, что ему мало жетонов, он захотел заполучить паршивое казино целиком. Чтоб ты сдох, Рико! Ты и все тебе подобные. Тебе всегда мало. Позволь тебе стать принцем, ты захочешь быть королем. Сделай тебя королем, захочешь быть богом.

Джо снова повернулся к главе стола:

– Ты хотел поговорить о кондитерской?

– Да.

– Между прочим, было ли нападение санкционировано?

Сэм Даддано несколько секунд выдерживал его взгляд.

– Да.

– Почему со мной не посоветовались? Я уже не вхожу в Комиссию?

– При всем уважении, – сказал Мейер, – мы не могли тебе доверять. Ты всегда говорил, что Дион Бартоло тебе как брат. Ты судил бы предвзято.

Джо проглотил эти слова.

– А план по устранению меня? Это была шутка?

Мейер кивнул.

– Моя идея, – сказал Рико, как всегда готовый прийти на помощь. Руки сложены перед собой на столе, голос мягкий. – Я хотел оградить тебя от опасности, когда придет время. Это надо же. Я думал, ты заберешь сына и смоешься из города, чтобы пересидеть где-нибудь. Я заботился о тебе.

Джо не смог найти слов для ответа, потому снова поглядел на собравшихся:

– Вы санкционировали убийство моего друга и босса. Мой сын попал под перекрестный огонь. Эти бойцы… из Бруклина, насколько я понимаю? Кондитерская «Полуночная роза»?

Карлос Марчелло утвердительно моргнул.

– Команда чужаков на моей территории стреляет в моего босса, когда мой сын посреди всего этого сидит в машине, и кто-то еще смеет винить меня в случившемся?

– Ты в тот день убил троих наших, – сказал Даддано. – Одного покалечил.

Джо прищурил глаза:

– Это был Дейв Имбрулья?

Значит, в спину он действительно выстрелил Дейву.

– Бедняга до конца своих дней будет ходить под себя, – сказал Рико.

– Я приехал к кондитерской, – сказал Джо боссам, – и первое, что увидел, не считая парней, паливших так, словно настал День святого Валентина, это моего сына на заднем сиденье машины Диона.

– Мы не знали, что он будет там, – сказал Рико.

– Это должно меня утешить? Я увидел, как Тони Бьянко по прозвищу Пройдоха и Джерри-Нос продырявили Кармине Оркиоли, а затем навели стволы на моего сына. Вы чертовски правы, я их переехал. И я стрелял в Сола Романо, потому что он стрелял в меня и выпустил по моей машине целый магазин. И я выстрелил в спину Имбрулье, потому что тот стрелял из дробовика в моего босса. Что до Фредди, да, я выстрелил в него. Я…

– Четыре раза.

– …застрелил его, потому что он направил револьвер на моего сына.

– Сол говорит, что Фредди не собирался в него стрелять.

Мейер Лански кивнул:

– Да, Джо, он говорит, что ствол у него смотрел в землю.

Джо покивал, как будто бы это многое объясняло.

– Сол был за машиной. Сидел на тротуаре на противоположной стороне улицы. Даже не сидел. Он там валялся, скорчившись, потому что моей пулей ему вырвало из ноги клок мяса. Каким образом он мог видеть, куда был направлен ствол Фредди?

Карлос Марчелло примиряюще поднял руку:

– Почему ты подумал, что Фредди хочет убить твоего сына?

– Карлос, спрашиваешь «подумал», а сам-то стал бы думать, если бы в машине сидел твой сын? – Он посмотрел на Сэма Даддано. – Или твой? – Он перевел взгляд на Мейера. – Или если бы там был Бадди? Я ни о чем не думал. Я увидел человека, который целится в моего сына. И нажал на курок, чтобы он не смог нажать на свой.

– Джо, – негромко заговорил Рико, – посмотри на меня. Посмотри мне в глаза. Потому что в один прекрасный день я тебя убью. Я тебя прикончу голыми руками и ложкой.

– Рико, – проговорил Карлос Марчелло, – прошу тебя.

– Мы все здесь взрослые люди, – сказал Мейер. – Мужчины, собравшиеся обсудить сложную ситуацию. Кажется, всем ясно, что Джо не пытается снять с себя вину. Он не подыскивает оправданий.

– Он убил моего брата.

– Но твой брат навел ствол на его сына, – сказал Карлос Марчелло. – Здесь не о чем говорить. Оружие, направленное на белого ребенка, Рико, – это infamia[23], и здесь не может быть никаких оправданий.

Рико поднимался на борт яхты, уверенный, что Джо не уйдет оттуда живым, но сейчас в черных глазах Карлоса Марчелло он увидел свой безжизненный труп.

Сэм Даддано посмотрел на Джо со своего конца стола.

– С другой стороны, ты убил одного полноправного члена клана и двух его бойцов. Ты должен заплатить за это штраф.

– Большой штраф, – согласился Мейер.

– И не только штраф, – сказал Сэм. – Ты должен оплатить убытки на несколько лет вперед, потому что после такого шума доходы у нас уменьшатся. Ведь это пища, которая исчезнет с нашего стола, деньги, которые исчезнут из наших карманов. Деньги, на которые мы рассчитывали. Я не вижу способа, как можно возместить такой ущерб.

– Кажется, я знаю, – сказал Джо.

Карлос Марчелло покачал большой головой:

– Джозеф, ты выдаешь желаемое за действительное. Та заваруха, которую вы с Рико устроили в Тампе на прошлой неделе, выжмет из нас все соки.

– Что, если я сумею вытащить Чарли из Даннеморы? – сказал Джо.

Зажигалка Мейера замерла на полпути к сигарете.

Карлос Марчелло застыл с опущенной головой.

Сэм Даддано уставился на Джо с разинутым ртом.

Рико окинул собравшихся взглядом:

– Всего-то? Почему бы тебе заодно не пойти пешком через Мексиканский залив и не заставить море расступиться?

Карлос Марчелло взмахнул рукой перед лицом Рико, словно отгоняя муху.

– Выражайся яснее, Джозеф.

– Две недели назад я встречался с одним человеком из военно-морской разведки.

– Насколько мы поняли, встреча прошла неудачно, – сказал Мейер.

– Верно. Но он был очень близок к тому, чтобы попасться на удочку. Его нужно просто немного дожать. За последние пять месяцев правительство потеряло девяносто два корабля – и военных, и торговых. Они боятся до смерти и успокаивают себя тем, что «хоть на берегу все спокойно». Но что, если мы сумеем их убедить, что между ними и Гитлером, марширующим по Мэдисон-авеню, стоим только мы? Они выпустят Чарли из тюрьмы после войны. В самом крайнем случае, просто оставят нас в покое, и мы сможем и дальше зарабатывать деньги.

– И как же мы им докажем, что так нужны?

– Потопим корабль.

Рико Диджакомо громко фыркнул.

– У этого парня какие-то свои счеты с флотом! Ты ведь уже взрывал один десять лет назад.

– Четырнадцать с лишним лет назад, – поправил Джо. – Сейчас в порту Тампы стоит судно, которое принадлежит правительству, – старый роскошный лайнер. Его перестраивают под военный корабль.

– Ну да, назывался «Нептун», – сказал Рико. – Знаю.

– Там наверняка работают твои люди, верно?

Рико кивнул:

– Да, делаем что можем. Но там много не взять. Немного металлолома там, чуточку меди здесь, груда старых железных коек, оказавшихся не там, где нужно. Короче, все в таком духе.

– Соединенные Штаты хотят, чтобы к июню лайнер превратился в транспортный военный корабль. Я правильно понимаю?

– Правильно.

– Значит…

Углы губ у Карло Марчелло дрогнули. Сэм Даддано коротко хохотнул. Мейер Лански улыбнулся.

– Кто-нибудь сможет устроить диверсию на корабле? Чтобы было похоже, будто поработали фрицы? – Джо откинулся на спинку стула, постучал незажженной сигаретой по боку медной «Зиппо». – Правительство на коленях к нам приползет. – Он посмотрел в глаза каждому, кто был в этой каюте. – И вы станете теми людьми, кто вытащит из тюрьмы Чарли Лучано.

Все кивали, а Мейер прикоснулся пальцами к невидимой шляпе.

Сердце Джо, колотившееся где-то в горле, замедлилось. Возможно, он все-таки вернется на берег.

– Ладно-ладно, – сказал Рико. – Допустим, он прав, и все удастся. Не стану притворяться и говорить, будто это плохой план. Никто не сомневается, что башка у него варит. Кишка только тонковата для серьезных дел. Что насчет здешних активов?

– Прошу прощения? – сказал Джо.

– Здешних. – Рико ткнул пальцем в стол. – У них с Мейером здесь главная база. Я потеснил его в Тампе, когда раскрылись его шашни с женой мэра. – Он поглядел на Джо. – Да-да, Ромео, все уже всё знают. Там – дома – только об этом и говорят.

Он поиграл бровями, затем снова обратился к собравшимся:

– Так получу ли что-нибудь из его здешних акций? Немного, чтобы легче пережить потерю?

Джо посмотрел на Мейера. Куба была их с Мейером любимым детищем. Они защищали ее от всех угроз внешнего мира, способных ее разрушить. И вот теперь здесь Рико Диджакомо, и щупает ее своими грязными пальцами, унизанными перстнями, и все это по вине Джо. Мейер гневно посмотрел на него, и взгляд будто бы говорил: «Вот за это я тебя не прощу!»

– Хочешь кусок Кубы? – спросил Карлос.

Рико Диджакомо соединил большой и указательный пальцы и развел их на волосок:

– Крохотный кусочек.

Карлос с Сэмом взглянули на Мейера.

Мейер смотрел на Джо.

– Мы с Джо владеем этой землей и после войны построим отели, казино и все в таком духе. Вам это известно.

– Сколько принадлежит тебе, Джо?

– Двадцать процентов. Столько же и у Мейера. Остальное в собственности Пенсионного фонда.

– Отдашь пять процентов Рико.

– Пять? – повторил Джо.

– Пять будет справедливо, – сказал Рико Диджакомо.

– Нет, – возразил Джо, – справедливо будет три. Я отдам тебе три процента.

Рико, оценив атмосферу в каюте, согласился:

– Хорошо, значит, три.

Джо с Мейером снова переглянулись. Оба понимали, что сейчас произошла катастрофа. Если бы даже они сейчас отдали Рико полпроцента, это все равно означало: он просунул ногу в дверь. И когда-нибудь устроит в Гаване то же самое, что в Тампе.

Черт!

Рико еще не закончил.

– Но по-прежнему остается вопрос возмещения морального ущерба.

– Тебе мало того, что ты примешь участие в спасении Чарли из Даннеморы и получишь кусок Кубы? – удивился Марчелло.

– Мне достаточно, Карлос, – серьезно проговорил Рико. – Но вот достаточно ли этого моему брату?

Все мужчины переглянулись.

– Его рассуждения справедливы, – признал в итоге Мейер.

– И что мне сделать? – спросил Джо. – Я не могу загнать пули обратно в ствол.

– Рико потерял брата, – сказал Даддано.

– Но у меня нет брата, чтобы отдать ему взамен, – сказал Джо.

– Нет, у тебя есть брат, – возразил Рико.

Джо потребовалась доля секунды, чтобы понять то, что было совершенно очевидно с самого начала собрания. Он посмотрел через стол и увидел, как Рико улыбается ему.

– Брат за брата, – сказал Рико.

– Вы хотите, чтобы я выдал вам Диона.

Рико покачал головой.

– Нет?

– Нет, – сказал Рико. – Мы хотим, чтобы ты убил Диона.

– Но Дион не… – начал Джо.

– Не оскорбляй нас, – сказал Карлос Марчелло. – Не надо, Джозеф.

Мейер прикурил сигарету от окурка предыдущей – Мейер был способен заполнить пепельницу быстрее, чем толпа наркоманов.

– Ты же знаешь, что Комиссия выносит смертный приговор с большим трудом. Не надо бесчестить нас или ставить себя в неловкое положение, оспаривая решение.

– Он стал просто куском дерьма, – сказал Даддано, – и его пора убрать. Осталось решить как и когда.

Пауза, в особенности задумчивая, будет немедленно расценена как слабость, поэтому Джо не медлил ни секунды.

– В таком случае завтра же с утра. Решено и сделано. Хотите сами его забрать? Или чтобы я привел его на место?

Если ему дадут ночь, он что-нибудь придумает. Он пока не знает, что именно, но хоть что-нибудь. Если же они отправят кого-нибудь вместе с ним, тогда их спасет только чудо. Если спасет.

– Завтра в самый раз, – сказал Мейер.

Джо сидел с непроницаемым видом, как будто бы этот ответ ничего для него не значил.

– Даже не обязательно с утра, – сказал Даддано. – До конца дня будет в самый раз.

– Когда представится удобный момент, – вставил Карлос Марчелло.

– Это сделаешь ты сам. – Стул под Рико скрипнул, когда он откинулся на спинку.

Джо сохранил бесстрастное выражение лица.

– Да.

В ответ – четыре кивка.

– Ты, – сказал Рико, – пристрелишь его, как моего брата. Из того же револьвера. И каждый раз, когда будешь смотреть на свой ствол, ты, скот… Каждый раз, когда будешь на него смотреть, ты будешь вспоминать моего брата и своего.

Джо снова по очереди оглядел всех в каюте:

– Решено.

– Извини, – произнес Рико, – я не расслышал.

Джо поднял на него глаза.

– Честное слово, у меня иногда звенит в ушах, как будто чайник выкипает и грохочет крышкой. Так что ты сказал?

Джо послушал, как часы над дверью отсчитывают секунды.

– Я сказал, что согласен убить Диона. Считаю этот вопрос решенным.

Рико легонько хлопнул по столу.

– Что ж, в таком случае я сказал бы, что встреча прошла удачно.

– Лучше бы помолчал, – проворчал Карлос Марчелло. – Это мы открываем встречу – мы и закрываем.

Когда Рико сел на место, в каюту вошли трое. Первым был Святой Вив, обогнул стол слева и двинулся к месту, где сидел Джо, не сводя с него скорбных глаз. Оказавшись рядом с Джо, он встал у него за спиной, Джо даже слышал его дыхание.

Второй, Карл Котелок, обошел стол с другой стороны и остановился между Сэмом Даддано и Рико Диджакомо, скрестив руки на груди. Рико смотрел на Святого Вива: вот он, палач, – стоит за спиной того, кто убил его брата. Он перехватил взгляд Джо и заулыбался, не в состоянии сдержаться.

Третьего из вошедших в каюту Джо не знал. Он был слишком худой, нервный и все время смотрел в пол, пока не приблизился к Мейеру. Поставил на стол портфель, достал черную папку и положил перед Мейером на стол. Несколько минут нашептывал что-то Мейеру на ухо, а когда закончил, Мейер поблагодарил его и отправил перекусить.

Тот двинулся по ковру к двери, ссутулив цыплячьи плечики, и свет лампы играл на его лысине.

Мейер толкнул папку по столу к Рико:

– Твое, верно?

Рико открыл папку и полистал.

– Угу. – Закрыл, толкнул обратно. – А что она тут делает?

– Значит, это твоя бухгалтерская книга? – уточнил Мейер. – И тут все, что ты заработал для нас?

Глаза Рико забегали, когда он закуривал сигарету. Джо понял, что первый раз за все время Рико усомнился, поспевает ли за ходом пьесы.

– Ну да, Мейер. Это книга, которую я каждый месяц посылаю твоим людям вместе с деньгами. Та самая книга, которую Фредди всегда носил в своем портфеле из крокодиловой кожи.

– И это, совершенно точно, твой почерк? – спросил Карлос Марчелло.

Рико не нравилось, какой оборот принимал разговор, но делать было нечего, и он ответил:

– Да. Это мой почерк.

– И больше никто ничего туда не записывал?

– Нет. Нет! Совершенно точно, нет. Вы же знаете мои каракули, пишу как курица лапой – не особенно красиво, но это точно мой почерк.

Мейер покивал, как будто решая что-то, потом принял решение, наклонив голову:

– Спасибо, Рико.

– Нет проблем. Рад помочь.

Мейер запустил руку в портфель и вынул вторую книгу. Бросил ее на стол.

И тут до Рико дошло.

– Ха, – сказал он. – А это что за хрень?

– Это двойная бухгалтерия. – Мейер толкнул к нему книгу по столу. – Узнаешь каракули – «как курица лапой»?

Рико раскрыл книгу, и глаза его забегали по страницам. Он посмотрел на Мейера.

– Ничего не понимаю. Это что, копия?

– На первый взгляд – да. Мы пригласили бухгалтера, чтобы он выяснил. По его словам, ты подделал записи.

– Нет!

– Нагрел нас на тридцать кусков в этом году, на сорок – в прошлом.

– Нет же, Мейер, нет. – Взгляд Рико метался по каюте, а потом он посмотрел на Джо и понял. – НЕТ!

Когда Карл Котелок накинул ему на голову джутовый мешок, Рико вскинул руки, однако Сэм Даддано схватил его за запястья. Потом они с Карлом-Котелком развернули Рико на стуле, и Карл туго затянул у него на горле веревку, продернутую в петли на мешке.

– Кто его заменит? – спросил Карл Марчелло у Джо. – Тебе нельзя.

Когда Джо нанимал Бобо Фречетти, чтобы тот забрался в контору Рико, то искренне надеялся, что там окажется вторая книга. Но на всякий случай попросил, чтобы шурин Бобо, лучший специалист по подделке документов, Эрни Бош, был наготове, если возникнет нужда.

Нужда возникла.

Зажженная сигарета Рико откатилась к центру стола, Мейер протянул руку и бросил ее в свою пепельницу.

– Знаете того парня, который постоянно торчит в итальянском клубе в Айборе? – спросил Джо.

– Траффиканте? – спросил Марчелло.

– Да. Он вполне готов.

Бобо передал бухгалтерскую книгу своему шурину, и Эрни скопировал почерк Рико: заглавные буквы с завитушками, его i и j, лишенные точек, его косые t и n с горизонтальными перекладинами. Потом уже оставались пустяки: подправить циферку тут, убавить ноликов там.

Рико лягнул стул под Сэмом Даддано с такой силой, что тот вскочил, но запястий Рико не выпустил.

– Траффиканте – хороший добытчик, – проговорил Даддано, слегка задыхаясь.

Марчелло посмотрел на Мейера, и Мейер сказал:

– Мне он всегда казался здравомыслящим.

– Значит, Траффиканте, – подытожил Марчелло.

Мышцы Рико расслабились, и каюту заполнил тяжелый запах. Рико перестал брыкаться. Руки обмякли.

Карл Котелок на всякий случай подержал затянутую веревку еще пару минут, а Джо смотрел, как остальные покидают каюту.

Когда Джо поднялся, чтобы выйти, то, забирая свои сигареты, кинул на тело последний взгляд. Помахал рукой, отгоняя исходившую от него вонь.

«Вот и все, чем ты занимался в отпущенное тебе на земле время, Рико, – портил воздух».

И водил за нос не того ирландца.

Глава двадцать четвертая

«Пришлю тебе открытку…»

Пока водитель вез его домой, в Старую Гавану, Джо прикидывал свои шансы.

Насчитал ровно два.

Убить Диона, своего старинного друга.

Не убивать Диона и умереть самому.

Даже если он убьет Диона, Комиссия все равно может вынести ему смертный приговор. Из-за Джо они потеряли деньги, и он оставил после себя большой беспорядок в общих делах. То, что он сошел с яхты живым, еще не значит, что ему ничто не угрожает.

– Босс, – сказал его шофер Мануэль Граванте, – пока вы были на борту, заезжал Энджел, велел передать, что дома вас ждет еще одна посылка.

– Что за посылка?

– Энджел сказал, вот такая коробка. – Мануэль развел руки на ширину фута, а затем снова опустил их на руль. – Сказал, прислали во дворец на ваше имя. Ее привезли люди полковника.

– Кто прислал?

– Какой-то Дикс.

Вероятно, одно из последних дел Монтуса на этом свете.

«Боже, – подумал Джо. – Когда все это закончится, останется ли из нас в живых хоть кто-то?»

Он ждал посылки, но открывал все равно во дворе за домом – на всякий случай. Если у Джо и было, как уверяли некоторые, девять жизней, двух он точно лишился, когда откинул крышку коробки и оттуда повалил дым. Он отпрыгнул назад, постоял немного, чувствуя, как пот пропитывает и без того уже насквозь пропотевший костюм, а белый дым все валил от куска сухого льда, поднимаясь над крышкой коробки и уходя вверх, к пальмовым ветвям. Когда он удостоверился, что источником дыма явился на самом деле сухой лед, он подождал, пока не улетучатся последние струйки, а затем протянул руку и вынул из коробки коробку поменьше, поставил на каменный стол.

Все углы коробки были измяты. На одном из картонных боков, к которому прилипло содержимое, расползлось маслянистое пятно. Капли крови засохли на надписи наверху: «Кондитерская Чинетти, Айбор». Картонка до сих пор была перевязана шпагатом, и Джо разрезал его теми же ножницами, какими вскрывал упаковочную коробку. Внутри оказался torta al cappuccino, хотя узнать его было нелегко. Бисквит превратился в бесформенную массу и с одного боку позеленел от плесени. Запах был неприятный.

Последние два года, будь то дождь или солнце, жара или сырость, холод или слякоть, Дион каждую неделю отправлялся в кондитерскую и выходил оттуда с картонной коробкой, в которой лежал торт.

Но только ли торт был внутри у этой?

Джо приподнял останки бисквита.

Под тортом не было ничего, кроме промасленной вощеной бумаги и картонного кружка. Джо ошибся. Он ощущал, как сердце все еще тяжело бухает в груди, хотя тело уже заливает теплая волна облегчения. Теперь ему стало стыдно из-за своих подозрений. Он поднял глаза на окно спальни, где Дион провел первую ночь, пока Мейер не сообщил, что Рико отправил сюда бойцов из Тампы. На следующее утро они перевезли Диона на тридцать миль к югу, передав его под опеку полковника и полковничьего отряда, что влетело Джо в кругленькую сумму.

Джо мысленно извинился перед другом.

Но затем снова повернулся к коробке и прислушался к темной части разума. Протянул руку, поднял вощеную бумагу, затем оторвал картонный кружок.

Он там был.

Конверт.

Джо открыл его. Пролистал небольшую пачку стодолларовых купюр, оказавшуюся внутри, а внизу обнаружил клочок белой бумаги. Он прочел то, что было написано на ней – одно имя. Но больше и не требовалось. Содержание записки не играло никакой роли. Сама эта бумажка рассказывала целую историю.

Два последних года Дион ездил в кондитерскую Чинетти на Седьмую авеню, чтобы полакомиться и получить указания либо от федерала, либо от какого-то копа, кого из своих он должен сдать следующим.

Джо сложил записку, убрал в бумажник, затем сунул картонку, вощеную бумагу и останки торта обратно в коробку. Закрыл, уселся в кресло среди розовых кустов, но осознание того, что он совершенно одинок в этом деле – невозможно быть более одиноким, – придавливало к земле. Потому он встал и засунул свою скорбь и свой гнев в новый потайной карман, спрятанный глубоко в душе. К тридцати шести годам, двадцать из которых он провел по ту сторону закона, у него образовалось немало таких карманов. Они были затянуты и рассованы по всем уголкам. Он подумал, что если все они однажды вдруг лопнут, то их содержимое его убьет. Либо так, либо у него кончится место для этих карманов и он задохнется от нехватки воздуха.

Он уснул у себя в кабинете, сидя в большом кожаном кресле. Среди ночи он открыл глаза, и мальчик стоял у камина, в котором остались лишь тлеющие угли. На мальчике была красная пижама, такая же как у Джо в детстве.

– Неужели это возможно? – спросил Джо. – Ты мой близнец, умерший еще в утробе? Или ты – это я?

Мальчик присел на корточки и подул на угли.

– Никогда не слышал, чтобы к кому-то являлся его собственный призрак, – сказал Джо. – Не думал, что такое бывает.

Мальчик оглянулся на Джо через плечо, как будто говоря: «Всякое бывает».

В темноте комнаты были и другие гости. Джо чувствовал их присутствие, хоть и не мог разглядеть.

Когда он снова посмотрел на камин, угли догорели, а за окном занимался рассвет.

Дом, где он прятал Диона и Томаса, находился в Насарено, в самом центре провинции Гавана. Позади оставались столица Гавана и Атлантика, впереди раскинулись горы, джунгли, а за ними – искрящееся на солнце Карибское море. Дом стоял посреди огромной плантации сахарного тростника, потому Джо его и выбрал. Изначально дом был построен для испанского команданте, возглавлявшего войска, посланные усмирить мятеж кубинских работников, вспыхнувший здесь в 1880-х. Казармы тех солдат давным-давно развалились, поглощенные джунглями, но дом команданте еще стоял во всем своем изначальном великолепии: восемь спален, четырнадцать балконов, высокая железная ограда с воротами.

Сам эль-президенте – полковник Фульхенсио Батиста – выделил Джо дюжину солдат, которые могли бы отбить любую атаку Рико Диджакомо и его бойцов, если бы они вдруг отыскали это место. Но Джо знал, что настоящая опасность исходит не от Рико, даже если бы тот и сошел с яхты целым и невредимым. Опасность исходила от Мейера. И не снаружи, а от кого-то из этих прекрасно вооруженных солдат, которые уже были внутри.

Томаса с Дионом он нашел в спальне у Диона. Тот учил мальчика играть в шахматы – самого его вряд ли можно было бы назвать сносным шахматистом, но правила он знал. Джо поставил на пол бумажный пакет из магазина. В другой руке он принес медицинский чемоданчик доктора Блейка, который тот отдал ему в Айборе. Он стоял в дверях с этим чемоданчиком, глядя на них, а Дион рассказывал Томасу о причинах нынешнего европейского конфликта. О недовольстве Версальским миром, о вторжении Муссолини в Эфиопию, об аннексии Австрии и части Чехословакии.

– Еще тогда надо было прекратить все это безобразие, – говорил Дион. – Если позволить вору воровать, он не остановится, пока не отрежешь ему руку. Но что будет, если ты пригрозишь отрезать ему руку, прежде чем он потянется к лакомому куску, и он по твоим глазам поймет, что ты говоришь серьезно? Он найдет способ обойтись меньшим.

– Мы все потеряем? – спросил Томас.

– Что потеряем? – спросил Дион. – Во Франции у нас нет недвижимости.

– Но почему тогда мы воюем?

– Ну, мы-то воюем с японцами, потому что они на нас напали. А Гитлер, мелкий говнюк, охотится за нашими кораблями. Но истинная причина состоит в том, что он просто полный придурок и его нужно послать подальше.

– И это все?

– Почти. Иногда кое-кого просто необходимо послать подальше.

– А почему японцы так злятся на нас?

Дион раскрыл рот, чтобы ответить, но тут же закрыл. Спустя минуту он сказал:

– Знаешь, я и сам не знаю. Они, конечно, японцы, то есть они не такие, как мы с тобой, но должен же быть смысл. Нет, я понятия не имею, с чего они на нас взъелись. Хочешь, узнаю?

Томас кивнул.

– Договорились. К следующей партии я выясню о япошках и об их подлостях все, что нужно знать.

Томас засмеялся и произнес:

– Шах и мат.

– Вот так, исподтишка? – Дион посмотрел на доску. – Да ты, наверное, сам наполовину японец.

Томас обернулся к отцу.

– Папа, я выиграл.

– Я вижу. Молодец.

Томас соскочил с кровати:

– Мы скоро уедем отсюда?

Джо кивнул:

– Да, уже скоро. Может, пойдешь умыться? Кажется, миссис Альварес уже накрывает для тебя обед.

– Хорошо. Пока, дядя Дион.

– Пока.

– Шах и мат, – сказал Томас, уходя. – Ха!

Джо поставил магазинный пакет к изножью кровати, а медицинский чемоданчик – на ночной столик. Снял с колен Диона шахматную доску.

– Как ты себя чувствуешь?

– С каждым днем все лучше. Слабость еще есть, но в целом терпимо. Я тут составил список людей, которым мы точно можем доверять. Некоторые из Тампы, но большинство из Бостона. Если бы ты отправился туда и уговорил их приехать в Тампу через месяц или, может, полтора, мы могли бы вернуть себе город. Некоторые из этих парней дорого возьмут за свои услуги. Например, Кевин Бёрн, которому нужно кормить восьмерых детей, он не бросит свою империю в Маттапане ради одного лишь хорошего отношения. Придется отвалить ему вагон денег. И Микки Адамс тоже обойдется недешево, но если они согласятся, их слово будет дороже золота. А если откажутся, то никогда никому не скажут, что ты приезжал. Такие парни, как они…

Джо положил шахматную доску на комод.

– Я вчера встречался с Мейером, Карлосом и Сэмми Репой.

Дион поудобнее устроился на подушке.

– Встречался с ними?

– Да.

– И как все прошло?

– Я еще жив.

Дион фыркнул:

– Не могли же они тебя пришить.

– На самом деле, – сказал Джо, присаживаясь на край кровати, – погребальный комитет был в сборе. И я добрый час провел с ним на яхте.

– Так ты встречался с ними на яхте? Ты что, спятил?

– У меня не было выбора. Когда Комиссия приказывает явиться, лучше явиться. Если бы я не пришел, они бы уже прикончили всех нас.

– Прорвавшись через такую охрану? Очень сомневаюсь.

– Это охрана Батисты. Батиста берет деньги у меня, но Батиста берет деньги и у Мейера. Это значит, что, если ему придется выбирать между нами, он предпочтет того, кто в данный момент платит больше, а там пусть Бог рассудит. Никому и не придется прорываться через охрану. Нас перебьет сама охрана.

Дион снова поерзал на постели, вытащил из пепельницы половинку сигары и заново зажег.

– Значит, ты был на совещании.

– И Рико Диджакомо был.

Дион поднял глаза поверх клуба сигарного дыма, когда сигара наконец разгорелась и табак затрещал.

– Подозреваю, он был несколько раздосадован из-за брата.

– Мягко сказано. Он пришел туда, чтобы снять мне голову с плеч.

– Как же тебе удалось ее сохранить?

– Пообещал им твою.

Дион снова заерзал на постели, и Джо понял, что он пытается заглянуть в пакет.

– Ты пообещал им мою?

Джо кивнул.

– Джо, почему ты так поступил?

– Иначе мне было бы не уйти с той яхты.

– Джо, что в этом пакете?

– Мне ясно дали понять, что покушение на тебя Рико спланировал и провел не по своей инициативе. Оно было санкционировано.

Дион сидел, обдумывая его слова, глаза у него сделались маленькими, взгляд отстраненный, лицо бледное. Он продолжал раскуривать сигару, но Джо сомневался, что он сознает это. Прошло минут пять, прежде чем Дион заговорил:

– Я знаю, что последние пару лет моя территория приносит не так много доходов. Знаю, что слишком много играю на бегах, но… – Он снова умолк, несколько раз пыхнул сигарой, чтобы она не погасла. – Они не объяснили, за что меня решили убрать?

– Нет. У меня есть несколько версий.

Джо сунул руку в пакет и вытащил коробку от Чинетти. Поставил ее на колени Диону, глядя, как последняя краска сбегает с лица его друга.

– Что это? – спросил Дион.

Джо хмыкнул.

– Что это? – снова спросил Дион. – Это из кондитерской Чинетти?

Джо открыл чемоданчик доктора Блейка и вынул шприц с морфином. Хватило бы на стадо жирафов. Он постучал им о ладонь, рассматривая старого друга.

– Коробка грязная, – сказал Дион. – Вся в кровище.

– Грязная, – согласился Джо. – Что у них на тебя есть?

– Послушай, я не знаю, что ты…

– Что у них есть? – Джо постукал шприцем по груди Диона.

– Слушай, Джо, я понимаю, на что все это похоже.

– Потому что это оно и есть.

– Но иногда все бывает не тем, чем кажется.

Джо постучал шприцем по ноге Диона. Тук-тук-тук.

– Но в большинстве случаев оказывается именно тем.

– Джо, мы же братья. Ты ведь не собираешься…

Джо приставил иглу к горлу Диона. Казалось, он даже рукой не взмахнул – в один миг шприц постукивал по лодыжке Диона, а в следующий – уже был прижат к артерии слева от адамова яблока.

– Ты уже предавал меня раньше. Из-за этого я провел три года в тюрьме. И не просто в тюрьме – в Чарлстауне. И все-таки я остался рядом с тобой. Во второй раз мне предложили выбор, и девять моих парней погибли, потому что я решил не выдавать тебя. Помнишь Сэла? Помнишь Левшу, Арназа и Кенвуда? Эспозито и Пароне? Все они мертвы, потому что в тридцать третьем я не выдал тебя Мазо Пескаторе. – Он провел иглой шприца вниз по горлу Диона, затем вверх по другой стороне от кадыка. – И вот теперь снова пришло время делать выбор. Только теперь, Ди, у меня сын. – Он ввел шприц под кожу, нажал на поршень и продолжал ровным тоном: – Почему бы тебе не рассказать мне, на чем тебя прищучили федералы?

Дион оставил попытки уследить за иглой и посмотрел Джо в лицо.

– Да на чем они обычно прищучивают таких, как мы? Улики. Они прослушивали телефон, когда я приказывал продырявить коленку тому говнюку в Пайнлласе в прошлом году. У них есть мои фотографии сорок первого года. Мы разгружали присланный тобой из Гаваны груз.

– Ты поехал на разгрузку? У тебя что, с головой не в порядке?

– Я поступил неосмотрительно. Я повел себя как идиот.

Джо с трудом удержался, чтобы не всадить ему иглу прямо в глаз.

– Кто вышел с тобой на связь?

– Сотрудник Анслингера.

Федеральное бюро по борьбе с наркотиками под руководством неистового Гарри Анслингера было единственным правительственным органом, способным отличить шляпу от собственной задницы. И давно уже возникло подозрение, что именно Анслингер завел себе осведомителя в их кругах.

– Я бы никогда не выдал им тебя, – сказал Дион.

– Правда?

– Правда. Ты же знаешь.

– Разве?

Джо протянул руку и вывалил Диону на колени испорченный торт.

– Какого черта ты творишь?

– Тсс. – Джо вынул конверт, который накануне нашел под тортом. Бросил его на кровать, и конверт ударил Диона в подбородок. – Открой.

Пальцы у Диона дрожали, когда он открывал конверт. Он вытащил пачку банкнот – две тысячи сотками – и клочок бумаги под ними. Развернул его и закрыл глаза.

– Покажи мне, Ди. Покажи мне имя, которое там написано.

– Если бы они спросили, это не значит, что я бы сказал им. Я много раз не говорил.

– Покажи мне имя. Покажи мне, кто их следующая добыча.

Дион развернул к нему бумажку.

Коглин.

– Я бы ни за что…

– Сколько еще раз, по-твоему, я могу верить в ложь? Сколько еще, по-твоему, будут продолжаться эти пляски? Ты все время твердишь, что не стал бы делать того, никогда бы не сделал сего, не смог бы сделать еще чего-то. Ладно, хорошо, я согласен. Ты человек принципиальный, который лишь прикидывается человеком без чести и совести. Я же болван, который лишился всего – дома, положения, могу лишиться еще и жизни – ради спасения крысы.

– Ты спасал своего друга.

– Мой сын сидел в той машине. Ты взял моего сына на встречу с долбаными федералами. Моего сына.

– Которого я люблю как…

Джо резко рванулся к нему, нацелив иглу шприца под левый глаз Диона.

– Только не повторяй слова «любовь». Не в этой комнате.

Дион тяжело дышал, раздувая ноздри, но сидел молча.

– Думаю, ты продавал людей, потому что это в твоей природе. Это щекочет тебе нервы. Не скажу наверняка, но подозреваю, что так. И если делаешь что-нибудь постоянно, то сам становишься таким. Все остальные твои качества просто чушь собачья.

– Джо, послушай. Просто выслушай меня.

Джо ощутил себя униженным, когда увидел, как теплая слеза покатилась по лицу Диона, и понял, что она упала из его глаз.

– Во что мне предлагается поверить на этот раз? А? Что-то еще осталось?

Дион не ответил.

Джо шумно втянул воздух через нос.

– В нескольких минутах ходьбы отсюда есть сахарная плантация.

Дион заморгал:

– Я знаю. Вы с Эстебаном показывали ее мне лет пять назад.

– Через пару часов нас будет ждать там Энджел Балименте. Я передам тебя ему с рук на руки, и он вывезет тебя отсюда на катере. К полуночи тебя уже не будет на острове. Больше я не желаю слышать о тебе, а если услышу, что ты где-то высунул голову, я сам ее отрежу. Как взбесившемуся козлу. Это ясно?

– Послушай…

Джо плюнул ему в лицо.

Дион зажмурил глаза, теперь он тоже плакал, грудь тяжко вздымалась.

– Я спросил, ясно ли тебе?

Дион, не открывая глаз, взмахнул рукой перед лицом:

– Ясно.

Джо поднялся с постели и зашагал к двери.

– Сделай все, что нужно. Уложи вещи, попрощайся с Томасом, пообедай – все, что угодно. Если высунешься из дома раньше, чем я приду за тобой, у охраны приказ стрелять.

И он вышел из комнаты.

Озадаченный Томас стоял на каменном крыльце.

– Когда мы снова увидимся?

– О, – сказал Дион, – конечно скоро. Ты же знаешь.

– Я не знаю. Не знаю.

Дион опустился рядом с ним на колени. Для этого пришлось постараться, а встать, наверное, будет еще труднее.

– Ты же знаешь, каким делом мы занимаемся с твоим отцом.

– Да.

– И что это за дело?

– Незаконное.

– Ну да, только все здесь не так просто. Мы называем его нашим делом, потому что оно и есть наше. Несколько человек, вроде меня и твоего отца, принимают участие – как бишь это называется? – в предприятии. И это предприятие только наше. Мы не беспокоим никого со стороны, мы не вторгаемся в твою страну, не крадем твою землю только из-за того, что глаза у нас жадней живота. Мы делаем деньги. И мы защищаем своих, тех, кто делает деньги так же, как и мы. А если вдруг попадаем в неприятности, то не зовем на помощь мэра или полицию. Мы разбираемся с неприятностями сами, как полагается мужчинам. Иногда эта пилюля слишком горька, чтобы ее проглотить. Да, потому-то я должен уехать. Ты же видел, что было в Тампе. Ты уже видел, что бывает, когда у нас случаются разногласия. Все может обернуться довольно серьезно, понял?

Он засмеялся, и Томас засмеялся вместе с ним.

– Очень серьезно, понял?

– Да, – сказал Томас.

– Но это нормально – серьезные вещи и делают жизнь стоящей. Все остальное – девчонки, веселье, глупые игры, праздные дни, когда нечего делать, – это, конечно, все хорошо, но не цепляет. А вот серьезные вещи, те цепляют, помогают тебе почувствовать себя живым. В общем, сейчас дело очень серьезное, и твой папа нашел способ вытащить меня из беды, но только нужно уезжать прямо сейчас, и, возможно, я уеду навсегда.

– Нет!

– Да. Послушай меня. Посмотри, посмотри на меня. – Он взял Томаса за плечи, глядя ему в глаза. – В один прекрасный день ты получишь открытку. На ней даже ничего не будет написано. Просто открытку. Какой на ней будет адрес? Не тот, где я буду жить, а тот, где я жил. И ты поймешь, что твой дядя Дион жив. С ним все хорошо.

– Ладно. Я понял.

– Томас, мы с твоим стариком не верим в королей, принцев и президентов. Мы верим в то, что все мы сами короли, принцы и президенты. Мы те, кем решили быть, и никто не смеет утверждать иначе. Понял?

– Да.

– Ни перед кем не становись на колени.

– Ты сам сейчас стоишь на коленях.

– Это потому, что ты член моей семьи. – Он фыркнул. – Ну а теперь, парень, помоги мне подняться. Черт.

– Как же я тебе помогу?

– Просто стой ровно и не двигайся.

Он опустил на голову Томаса свою огромную лапу и оперся.

– Ой!

– Не хнычь, будь мужчиной, ради всего святого. – Он обернулся к Джо. – Этому парню нужно тренироваться. – Он ущипнул Томаса за бицепс. – А? Верно я говорю?

Томас шлепнул его по руке.

– До встречи, сынок.

– До встречи, дядя Дион.

Он смотрел, как отец поднимает с каменного крыльца чемодан Диона, как они вдвоем выходят из двора и, удаляясь, идут по склону к плантации. Ему очень хотелось верить, что жизнь состоит не только из череды расставаний.

Но он боялся, что это так и есть.

Глава двадцать пятая

Тростник

Джо с Дионом шли по дороге, разрезавшей плантацию надвое. Работники называли ее Аллеей Желтого Домика, потому что она заканчивалась у небольшого желтого здания, которое прежний хозяин построил для игр своей дочери. По размеру домик был как сарай, в каком обычно хранят инструменты, но в остальном был похож на настоящий викторианский дом. Хозяин продал плантацию компании «Сахар Суареса, лимитед», то есть Джо и Эстебану, в начале тридцатых, во времена ромового бума, когда сахар стоил дорого. Дочь хозяина к тому времени давно выросла и уехала с острова, а домик остался, и его использовали как кладовку или иногда устраивали там на ночь не слишком важных гостей. Потом, в какой-то год, в западной стене пробили окно, под ним снаружи поставили стойку, а рядом – несколько деревянных столов, и домик превратился в буфет. Однако затея оказалась неудачной, потому что работники, набравшись, завязывали драки, и после того, как двое из них устроили поединок на мачете, эксперимент свернули, а оба драчуна остались калеками, не способными работать.

Джо нес чемодан Диона. Вещей там было не много – несколько рубашек, брюки, носки и белье, пара ботинок, два флакона одеколона, зубная щетка, – но Дион был пока еще слишком слаб, чтобы тащить чемодан по тростниковому полю в послеполуденный зной.

Сахарный тростник поднимался на семь-восемь футов. Междурядья были шириной в два с половиной фута. Работники сожгли западную часть поля. Огонь пожрал листья, но стебли с их драгоценным сахарным соком остались, потом их увезут на мельницу. По счастью, теплый ветер дул с восточной стороны, не позволяя дыму затянуть всю плантацию. Иногда бывало и наоборот, и тогда казалось, что мир лишился неба, остался лишь полог из клубящихся туч, громадных, как дирижабли, и черных, как чугун. Но сегодня небо было ярко-голубым, хотя оранжевые отсветы уже начинали наползать на голубизну по краям.

– Значит, план такой? – заговорил Дион. – Энджел вывезет меня из этих холмов?

– Угу.

– А где катер?

– Полагаю, что по другую сторону холмов. Единственное, что я знаю точно, он перевезет тебя на Пинос. Пробудешь там какое-то время. Потом кто-нибудь тебя заберет, отвезет в Кингстон или Безиль.

– Но ты не знаешь, куда точно.

– Нет. И знать не хочу.

– Я бы предпочел Кингстон. Там говорят по-английски.

– Ты ведь говоришь по-испански. Какая тебе разница?

– Мне надоело говорить по-испански.

Немного прошагали молча, мягкая тропа все время шла под уклон. Впереди, на самом высоком холме, стояла мельница для переработки сахарного тростника, взиравшая на эти десять тысяч гектаров, как суровая мамаша. На следующем высоком холме – дома управляющих – виллы в стиле колониальной эпохи с верандами вокруг второго этажа. Надзиратели за работниками жили в домах поменьше, стоявших чуть ниже по склону, и эти дома были рассчитаны на шесть-восемь человек. По периметру поля рассыпались крытые жестью домики рабочих. В основном с глинобитным полом, в некоторых был водопровод, но в большинстве – нет. На задворках каждого пятого домика торчал сортир.

Дион кашлянул, прочищая горло.

– Ну, допустим, мне повезет, я смогу обогнуть Ямайку, а что потом? Что я буду делать после?

– Исчезнешь.

– Как я смогу исчезнуть без денег?

– У тебя два куска. Два куска, заработанные кровью и потом.

– Не так уж много, когда ты в бегах.

– Знаешь что? Это не моя проблема, Ди.

– А мне кажется, что твоя.

– Это еще почему?

– Если у меня не будет денег, мне придется высовываться. И еще я сделаюсь отчаяннее. Вероятно, буду больше склонен к необдуманным поступкам. К тому же Ямайка! Сколько дел мы там провернули в двадцатых, да и в тридцатых? Тебе не кажется, что там меня рано или поздно узнают?

– Возможно. Надо было думать…

– Нет, погоди. Это ты должен был об этом думать! Тот Джо, которого я знал, положил бы мне в чемодан несколько пачек денег и с десяток паспортов. Он нашел бы людей, которые перекрасили бы меня, возможно, приклеили фальшивую бороду, и все такое.

– У Джо-Которого-Ты-Знал не было на это времени. Джо-Которого-Ты-Знал придумал, как вывезти тебя отсюда живым.

– Джо, которого я знал, придумал бы, как переправить мне капитал на Исла-де-Пинто.

– Исла-де-Пинос.

– Глупое название.

– Испанское.

– Я знаю, что испанское. Но считаю, что оно дурацкое. Понял? Дурацкое.

– Что такого дурацкого в Сосновом острове?

Дион несколько раз мотнул головой и ничего не ответил.

Через ряд тростника что-то прошуршало. Наверняка собака, выслеживающая добычу. Они постоянно охотились на плантации и носились вдоль рядов – коричневые терьеры с блестящими темными глазками, которые убивали крыс острыми как бритва зубами. Иногда собаки сбивались в стаи и нападали на работников, если от тех пахло крысами. Одна пятнистая сучка по кличке Луз была настоящей легендой – за один день истребила двести тридцать семь грызунов, – ее целый месяц за это пускали ночевать в Маленький Домик.

Поля охраняли вооруженные люди, вроде бы защищая от воров, но на самом деле карауля работников, чтобы те, у кого были долги, не разбежались. А долги были у всех. «Это не ферма, – подумал Джо еще в первый раз, когда они с Эстебаном осматривали поля, – это тюрьма. Я прикупил акции тюрьмы». Потому Джо и не боялся охраны – охрана боялась его.

– Я выучил испанский, – продолжал Дион, – на два года раньше тебя. Помнишь, я говорил тебе, что это единственный способ выжить в Айборе? Ты еще ответил: «Это же Америка. Я хочу говорить на своем собственном паршивом языке».

Джо никогда такого не говорил, но все равно кивнул, когда Дион оглянулся на него через плечо. Он снова услышал собаку справа от них, она задела боком тростник.

– Тогда, в двадцать девятом, я был твоим наставником. Помнишь? Ты только что сошел с бостонского поезда, белый как мел, остриженный по тюремной моде. Если бы не я тогда, ты бы собственную задницу не смог найти.

Джо наблюдал, как Дион глядит поверх высокого тростника на голубое небо с оранжевыми разводами. То было странное смешение красок: дневная синева изо всех сил старалась удержать позиции, в то время как оранжевый вечер выдвигался маршем из кровавых сумерек.

– Эти краски лишены какого-либо смысла. Их тут слишком много. И в Тампе то же самое. Что у нас было в Бостоне? У нас там был синий, серый был, желтый, когда всходило солнце. Деревья были зеленые. Трава была зеленая и не вымахивала на чертовы десять футов. Все имело смысл.

– Да. – Джо подозревал, что Диону необходимо слышать его голос.

До желтого домика оставалось около четверти мили, пять минут ходьбы по сухой дороге. Но по влажной земле уже десять минут.

– Он построил его для дочери, так, кажется?

– Так говорят.

– Как ее звали?

– Не знаю.

– Как это ты не знаешь?

– Да запросто – не знаю, и все.

– И никогда не слышал?

– Наверное, слышал. Не помню. Наверное, слышал, когда мы купили ферму и нам впервые рассказали эту историю. Его звали Карлос, предыдущего владельца. Но вот дочь? Да на кой черт мне знать ее имя?

– Знаешь, это даже как-то неправильно. – Он обвел рукой поля и холмы. – Она жила здесь. Играла, бегала, пила воду, ела. – Он пожал плечами. – У нее должно было быть имя. – Он снова посмотрел через плечо на Джо. – Что с ней сталось потом? Это-то ты знаешь?

– Она выросла.

Дион снова отвернулся от него.

– Ну, это-то несомненно. Но что с ней сталось? Она до сих пор жива? Или купила билет на «Лузитанию»?[24] Что?

Джо вынул револьвер из кармана, опустил руку, прижав к правому бедру. В левой он по-прежнему нес чемодан Диона, ручка из слоновой кости сделалась скользкой от пота. В кино, когда Кэгни или Эдвард Г. Робинсон стреляли в человека, жертва гримасничала, после чего элегантно перегибалась пополам и умирала. Даже когда стреляли в живот – а Джо знал, что такая рана заставляет человека хватать воздух скрюченными пальцами, лягать землю, визжать, призывая на помощь маму, папу и Господа. Но уж точно не умирать в тот же миг.

– Я ничего не знаю о ее жизни, – сказал Джо. – Не знаю, жива она или нет, не знаю, сколько ей лет. Знаю только, что она уехала с острова.

Желтый дом приближался.

– А ты?

– Что?

– Не собираешься уехать с острова?

И человек, которому выстрелили прямо в грудь, тоже не умирает сразу. Смерти требуется время, чтобы сделать свое дело. Девять граммов свинца могут отрикошетить от кости и полоснуть по сердцу, вместо того чтобы пронзить его насквозь. И в это время человек не теряет сознания. Он стонет и бьется, как будто его бросили в ванну с кипятком.

– Сомневаюсь, что на свете есть место, куда я сейчас мог бы отправиться, – сказал Джо. – Здесь для меня и Томаса безопаснее всего.

– Боже, как я скучаю по Бостону.

Джо доводилось видеть, как люди с пулей в голове идут, зажимая рану, прежде чем тело начинает оседать и ноги наконец-то подкашиваются.

– Я тоже скучаю по Бостону.

– Мы не были созданы для этого.

– Не были созданы для чего?

– Для этого жаркого, влажного климата. Мозги плавятся, и весь ты как вареный.

– Так ты предал меня ради этого – ради высокой влажности?

Единственный выстрел, каким убивают наверняка, – это в затылок, в основание черепа. Во всех прочих случаях пуля может отклониться куда угодно.

– Я никогда тебя не предавал.

– Ты предал нас. Ты предал наше дело. Это одно и то же.

– Нет, не одно. – Дион обернулся к Джо, без всякого удивления посмотрел на пистолет в руке друга. – До того как это стало нашим общим делом, оно было нашим делом. – Он ткнул в грудь себя и Джо. – Моим, твоим и моего несчастного бестолкового братца Паоло, упокой, Господи, его душу. А потом мы стали… чем мы стали, Джо?

– Частью чего-то большего, – сказал Джо. – И, Дион, ты потом восемь лет заправлял филиалом компании в Тампе, потому нечего сейчас петь о старых добрых временах и пускать слезу по дому без лифта на Дот-авеню, где не было холодильника, а туалет на втором этаже вечно не работал.

Дион отвернулся и пошел дальше.

– Как называется, когда знаешь одно, но продолжаешь верить в обратное?

– Не знаю, – сказал Джо. – Парадокс?

Плечи Диона поднялись и снова опали.

– Можно и так. Да, Джозеф…

– Не называй меня так.

– …Я знаю, что восемь лет управлял компанией, а десять лет до того карабкался наверх. И может быть, если бы представилась возможность начать все сначала, я поступил бы точно так же. Однако пара… – Он обернулся к Джо.

– …докс, – закончил Джо. – Парадокс.

– Парадокс в том, что я действительно хотел бы, чтобы мы грабили кассы и банки в соседних городках. – Он с печальной улыбкой обернулся назад. – Я хотел бы, чтобы мы до сих пор были грабителями.

– Но мы больше не грабители, – сказал Джо. – Мы гангстеры.

– Я бы никогда тебя не бросил.

– Что еще скажешь?

Дион задрал голову к холмам впереди, и слова вырвались как стон:

– Черт побери!

– Что?

– Ничего. Просто черт побери. Черт бы побрал все это.

– Все – не обязательно. В этом мире есть и хорошее.

Джо опустил чемодан Диона на землю.

– Если и есть, то не для нас.

– Не для нас. – Джо поднял руку за спиной у Диона, глядя, как его тень впереди делает то же самое.

Дион тоже это увидел. Он ссутулил плечи, чуть споткнулся на следующем шаге, но все равно шел дальше.

– Сомневаюсь, что ты сможешь это сделать, – сказал он.

Джо тоже сомневался. По руке, вдоль большого пальца до запястья, уже проходили судороги.

– Мне приходилось убивать, – сказал Джо. – Только один раз бессонница мучила.

– Убивать – да, – согласился Дион. – Но сейчас это казнь.

– Тебя до сих пор не волновала проблема казни.

Джо было трудно говорить, потому что удары сердца отдавались в горле.

– Я знаю. Но сейчас речь не обо мне. Тебе не обязательно это делать.

– Я считаю иначе, – сказал Джо.

– Ты мог бы позволить мне сбежать.

– Куда? В джунгли? За твою голову назначена такая цена, что любой работник с этих полей сможет купить собственную сахарную плантацию. А я подохну в канаве через полчаса после тебя.

– Значит, речь идет о спасении твоей жизни.

– Речь идет о том, что ты крыса. О том, что ты угроза всему, что мы построили.

– Мы дружили больше двадцати лет.

– Ты предал нас. – Голос Джо дрожал даже сильнее, чем рука. – Ты каждый день лгал мне в глаза, из-за тебя едва не погиб мой сын.

– Ты был мне как брат. – Теперь у Диона тоже дрожал голос.

– Братьям не лгут.

Дион остановился:

– Но убивать их можно, да?

Джо тоже остановился, опустил револьвер, закрыл глаза. Когда открыл их снова, Дион стоял, воздев указательный палец правой руки. На нем был шрам – тонюсенькая розовая полоска, рассмотреть которую можно было лишь на ярком солнце.

– А у тебя остался? – спросил он.

В детстве каждый из них порезал бритвой палец на правой руке в заброшенной конюшне в Южном Бостоне, потом они соединили кровоточащие пальцы. Глупый ритуал. Смехотворная клятва на крови.

Джо покачал головой:

– У меня сошел.

– Забавно, – сказал Дион. – А у меня остался.

– Ты даже полмили не пройдешь, – сказал Джо.

– Я понимаю, – прошептал Дион. – Понимаю.

Джо вытащил из кармана носовой платок, утер им лицо. Он смотрел мимо хижин работников, мимо домов начальства, мимо мельницы на темно-зеленые холмы вдалеке.

– Даже полмили.

– Почему же ты не убил меня в доме?

– Из-за Томаса, – ответил Джо.

– А-а. – Дион кивнул, ковырнул носком ботинка мягкую землю. – Как думаешь, все это уже записано где-нибудь?

– Что записано?

– Как нам суждено умереть? – Теперь взгляд Диона сделался жадным, как будто он хотел поглотить все: выпить небо, съесть поля, вдохнуть холмы. – Как думаешь, может, в тот момент, когда доктор вытаскивает нас из материнской утробы, где-нибудь уже записано: «Ты сгоришь при пожаре, ты вывалишься за борт, ты умрешь на чужой земле»?

– Господи, – только и сказал Джо.

Дион как будто внезапно выдохся. Руки обвисли, ноги согнулись.

Спустя минуту они уже шли дальше.

– Как думаешь, в следующей жизни мы встретимся с друзьями? Соберемся снова вместе?

– Не знаю, – сказал Джо. – Надеюсь, что да.

– Я думаю, обязательно. – Дион снова поднял глаза к небу. – Думаю…

Поднялся ветер, и мимо них пролетали с запада небольшие клубы дыма.

– Шарлотта, – сказал Джо.

– Что?

Терьер пронесся им наперерез, и Джо вздрогнул, потому что собака выскочила слева, а не справа, где он слышал ее пару раз, пока они шли. Терьер метнулся в тростник, зарычал. Они услышали, как пискнула добыча. Всего раз.

– Я вдруг вспомнил. Так звали девочку. Дочь прежнего хозяина.

– Шарлотта. – Дион широко улыбнулся. – Какое хорошее имя.

Откуда-то из-за холмов до них донесся слабый раскат грома, хотя в воздухе пахло лишь горелыми листьями сахарного тростника и мокрой землей.

– Красиво, – сказал Дион.

– Ты о чем?

– О желтом домике.

До дома оставалось ярдов пятьдесят.

– Да, – согласился Джо. – Красиво.

Он взвел курок. В последний момент закрыл глаза, но пуля все равно вылетела из ствола с резким щелчком, и Дион упал на четвереньки. Джо стоял над своим другом, у которого из дырки в затылке текла кровь. Она пачкала волосы и заливала левую часть головы, струилась по шее, впитывалась в мягкую почву. Джо видел его мозги, но Дион все еще дышал, отчаянно втягивая воздух. Сипло вздохнул и развернул лицо к Джо, уставился на него стекленеющим взглядом, из которого уходило понимание – понимание того, кто он, как оказался здесь на четвереньках, понимание прожитой жизни, – а названия самых простых вещей уже позабылись. Губы его двигались, но слов не получалось.

Джо выпустил вторую пулю ему в висок, и голова Диона резко запрокинулась вправо, он беззвучно растянулся на земле.

Джо стоял между рядами сахарного тростника, глядя на маленький желтый домик.

Он надеялся, что душа существует и сейчас Дион несется по сине-оранжевому небу. Он надеялся, что маленькая девочка, игравшая когда-то в этом домике, сейчас жива и здорова. Он молился за ее душу, молился за свою, хотя и понимал, что его душа погибла.

Он поглядел на поля, ощущая их дыхание, увидел за ними Кубу, вдыхавшую воздух полной грудью, только это была уже не Куба. Где бы он ни жил, куда бы ни поехал и ни пошел, отныне перед ним всегда земля Нод[25].

«Я проклят. И одинок».

«Или нет? – подумал он вдруг. – Или есть путь, которого я пока не вижу? Выход. Дорога, ведущая к свету».

Голос, ответивший ему, был усталым и холодным:

«Взгляни на тело у твоих ног. Посмотри на него. Твой друг. Твой брат. А теперь задай свой вопрос еще раз».

Он развернулся, чтобы идти обратно, – распоряжения о похоронах уже были сделаны – и окаменел. Ярдах в тридцати от него, на мягкой земле среди тростника стоял на коленях Томас. Рот раскрыт, лицо мокрое. Ошеломленный. Надломленный. Потерянный для него навсегда.

Глава двадцать шестая

Сироты

Спустя неделю, когда они укладывали вещи в гаванской квартире, Мануэль сказал Джо, что внизу того спрашивает американка.

Выходя из квартиры, Джо прошел мимо комнаты Томаса, который собирался, сидя на кровати. Он перехватил взгляд сына и кивнул ему, но Томас отвернулся.

Джо остановился в дверном проеме:

– Сынок.

Томас смотрел в стену.

– Сынок, посмотри на меня.

Томас в конце концов подчинился и уставился на него с тем же выражением, какое не сходило с его лица уже неделю. Он не злился, и Джо надеялся, что вскоре тоска сына выльется в гнев, а с гневом он справится. Но в лице Томаса читалось только отчаяние.

– Потом станет легче, – сказал ему Джо, наверное уже в пятидесятый раз после встречи в поле. – Боль пройдет.

Томас раскрыл рот. Под кожей ходили мускулы.

Джо ждал. Надеялся.

– Можно мне уже отвернуться? – сказал Томас.

Джо спустился. Прошел мимо телохранителей в прихожей, затем мимо еще двух у входной двери.

Она стояла у края тротуара, и одиночные послеобеденные автомобили поднимали пыль у нее за спиной. На ней было бледно-желтое платье, черные с вишневым отливом волосы собраны в узел на затылке. В каждой руке было по небольшому чемоданчику, и она так и застыла в этой безупречной позе, словно стоило расслабить хотя бы один мускул – и вся ложь осыпалась бы с нее.

– Ты был прав, – сказала она.

– Насчет чего?

– Всего.

– Уйди с проезжей части.

– Ты всегда прав. Каково это сознавать?

Он вспомнил о Дионе, лежавшем на мягкой земле, которая сделалась черной от его крови.

– Ужасно, – ответил он.

– Муж, конечно же, вышвырнул меня.

– Прости.

– Родители обозвали потаскухой. Сказали, что, если я появлюсь в Атланте, они при всех надают мне пощечин и больше никогда не взглянут в мою сторону.

– Пожалуйста, уйди с проезжей части, – сказал Джо.

Она послушалась. Поставила свои чемоданы на тротуар перед ним.

– У меня ничего нет.

– У тебя есть я.

– Не хочешь спросить, почему я приехала: потому что люблю тебя или потому что не осталось иного выбора?

– Мог бы. – Он взял ее за руки. – Но мне и без того плохо спится по ночам.

У него вырвался короткий, мрачный смешок, и она шагнула назад, все еще держа его за руки, но теперь касаясь лишь кончиками пальцев.

– Ты изменился.

– Правда?

Она кивнула.

– В тебе не хватает чего-то. – Она вглядывалась в его лицо. – Нет. Погоди. Что-то исчезло. Что это?

Это всего-навсего душа, если веришь в подобные вещи.

– Ничего такого, о чем буду скорбеть, – ответил он, поднял с тротуара чемоданы и повел ее в дом.

– Джозеф!

Он поставил чемоданы Ванессы на пол в прихожей и обернулся на звук этого голоса, потому что, кто бы ни звал его, голос был похож на голос покойной жены.

Нет, на самом деле не просто похож. Это был ее голос.

Он увидел ее на ближайшем углу, она была в широченной шляпе, которую всегда носила летом, с бледно-оранжевым зонтиком от солнца. На ней было простое белое платье, крестьянское, и она разок обернулась к нему через плечо, заворачивая за угол.

Джозеф вышел на тротуар.

Ванесса позвала из прихожей:

– Джо!

Но он шагал дальше.

На другой стороне улицы, между многоквартирным домом и кинотеатром, стоял светловолосый мальчик. Он снова был в одежде, вышедшей из моды лет двадцать, двадцать пять назад: брюки гольф из серой саржи, кепка для гольфа им под стать, – но на этот раз черты его лица были отчетливы. Голубые глаза, посаженные довольно глубоко, тонкий нос, острые скулы, резко очерченный подбородок, среднего роста для своего возраста.

Джо узнал его даже раньше, чем тот улыбнулся. Он узнал его еще в их последнюю встречу, хотя это показалось совершенной нелепицей. И казалось до сих пор.

Мальчик улыбнулся и помахал рукой, но Джо видел лишь Камберлендскую впадину на месте двух выбитых передних зубов.

Мать и отец прошли мимо по тротуару. Они были моложе и держались за руки. Одеты они были по моде Викторианской эпохи, гораздо проще, чем в те времена, когда он родился. На него они не посмотрели, и, хотя держались за руки, вид у них был не особенно счастливый.

Сэл Урсо, которого не было в живых уже десять лет, поставил ногу на пожарный гидрант, чтобы завязать шнурок. Дион с братом Паоло играли в кости под стеной многоквартирного дома. Он увидел бостонцев, умерших во время эпидемии гриппа в девятнадцатом году, монахиню из школы Врат Небесных – он и не знал, что она умерла. Все здесь давно выбыли из числа ныне живых: люди, умершие в Чарлстаунской тюрьме, люди, погибшие на улицах Тампы, те, кого он убил своими руками, те, кого он приказал убить. Он увидел каких-то незнакомых женщин, самоубийц, судя по шрамам на запястьях у одной и веревке на шее у другой. В конце квартала Монтус Дикс выбивал дерьмо из Рико Диджакомо; женщина, которую он любил когда-то, но уже много лет не вспоминал о ней, прошла, пошатываясь, с бутылкой водки в посиневшей руке, ее волосы и платье были насквозь мокрые.

Это были его мертвецы. Они заполнили улицу и переулки.

Он опустил голову, стоя посреди оживленной улицы Старой Гаваны. Опустил голову и закрыл глаза.

«Желаю вам всего хорошего, – сказал он покойникам. – Желаю вам только хорошего».

«Просить прощения не буду».

Когда он снова поднял голову, Гектор, один из телохранителей, удалялся в неизвестном направлении, скрываясь за углом, куда недавно свернула Грасиэла.

И все вдруг исчезли.

Все, кроме мальчика. Тот стоял, склонив голову, как будто удивлялся, что Джо подошел так близко.

– Ты – это я? – спросил Джо.

Казалось, мальчика смутил этот вопрос.

Потому что это был уже не мальчик. Он увидел Вивиана Игнатиуса Бреннана. Святого Вива. Привратника. Гробовщика.

– Ошибок было слишком много, – мягко произнес Святой Вив. – Слишком поздно возвращаться и все исправлять. Слишком поздно.

Джо даже не увидел пистолета в его руке, пока Вивиан не выпустил пулю ему в сердце. Шума не было, просто негромкий хлопок.

От удара у Джо подогнулись ноги, и он упал на проезжую часть. Он уперся рукой в булыжник и попытался подняться, но подметки скользили по камню. Кровь потекла из дырочки в груди, закапала на ногу. Воздух в легких свистел, выходя через эту дырку.

К Вивиану подъехала дожидавшаяся его машина, какая-то женщина закричала рядом в безнадежной тоске.

«Томас, если ты сейчас видишь это, ради бога, отвернись».

Вивиан нацелил пистолет в лоб Джо.

Джо уперся в булыжники ладонями, силясь придать гневного блеска глазам.

Но ему было страшно. Очень страшно.

И ему хотелось сказать то же, что говорили все они: «Подожди».

Но он не сказал.

Вспышка, вырвавшаяся из ствола, была похожа на сноп падающих звезд.

Когда он открыл глаза, то увидел, что сидит на морском берегу. Стояла ночь. Полная темнота, если не считать белых барашков прибоя и белого песка.

Он поднялся и пошел к воде.

Он все шел и шел.

Но сколько бы он ни шел, никак не мог дойти. Воды он не видел, лишь слышался шорох волн, разбивавшихся в черноте перед ним о берег.

Через некоторое время он снова сел.

Он ждал, когда появятся другие. Надеялся, что они появятся. Надеялся, что здесь есть еще что-то, кроме ночной темноты, пустынного пляжа и волн, которые никак не могут достигнуть берега.

Примечания

1

Мейер Лански (1902–1983) – один из лидеров американской мафии, друг и партнер Чарльза Лучано, «бухгалтер мафии». – Здесь и далее примеч. перев.

2

Зд.: обязательных мероприятий (фр.).

3

Широкие брюки-гольф, собранные под коленом на манжету.

4

Компактный однозарядный пистолет, предназначенный для самообороны на минимальном расстоянии. Так называемое оружие «последнего шанса».

5

Советник семьи мафии, человек, которому доверяет босс (дон), к чьим советам прислушивается.

6

Чарльз Лучано (1897–1962) – Сальваторе Лукания по прозвищу Счастливчик, американский преступник сицилийского происхождения, один из лидеров мафии в США.

7

Американский фунт равен 453,9 г.

8

Разновидность дуба, распространенного в Северной Америке, quercus ilicifolia, который представляет собой кусты или низкорослые деревья.

9

Любовь моя (исп.).

10

Андрофаги (греч. людоеды) – древний народ Восточной Европы, согласно «Истории» Геродота.

11

Следовательно, итак (лат.).

12

Тяжелый токсикоз второй половины беременности, заболевание, при котором давление резко повышается, угрожая жизни матери и ребенка.

13

Каджуны – самобытная субэтническая группа населения, проживающая в южной части штата Луизиана, на юге Техаса и Миссисипи. По происхождению франкоканадцы, депортированные британцами из Акадии в середине XVIII века.

14

Прозвание Бостона.

15

Прозвание Нью-Йорка.

16

Пирожные, похожие по форме на ракушку, с начинкой из сладкой рикотты.

17

Американская компания, управляющая международными торговыми сетями.

18

Итальянские пирожные с заварным кремом.

19

Спортивная игра в шары, близкая к петанку.

20

Модель называется «Grumman G-21 Goose», goose (англ.) – гусь.

21

Третье соединение военной авиации США – Third Air Force (3 AF) – крупное соединение, участвовавшее в боях в Европе и Африке.

22

«Вашингтон переправляется через Делавэр» – огромная (6,5 на 3,8 м) картина Эммануэля Лойце, написанная в 1851 г. в стиле романтизма и хранящаяся в нью-йоркском Метрополитен-музее. Изображает известный эпизод американской Войны за независимость, когда в рождественскую ночь 1776 г. Джордж Вашингтон со своим отрядом форсировал реку Делавэр, чтобы атаковать позиции гессенских солдат у города Трентон, и одержал решительную победу.

23

Гнусность, низость, бесчестие (ит.).

24

Британский трансатлантический пассажирский лайнер, потопленный в 1915 году немецкой подводной лодкой.

25

Земля Нод, или «земля странствия», – место, куда был изгнан после убийства брата Каин.

Content

Деннис Лихэйн
Ушедший мир

Пролог

Глава первая Из дела миссис Дель Фреско

Глава вторая Рысак

Глава третья Отец и сын

Глава четвертая Одиночество

Глава пятая Разговоры

Глава шестая Земля слухом полнится

Глава седьмая Номер 107

Глава восьмая Фамильное сходство

Глава девятая В сосняке, в сосняке…

Глава десятая Вердикт

Глава одиннадцатая Неисчерпаемая способность

Глава двенадцатая Долина Костей

Глава тринадцатая Никакой простуды

Глава четырнадцатая В перекрестии прицела

Глава пятнадцатая Излечи себя

Глава шестнадцатая Не повезло

Глава семнадцатая Архипелаги

Глава восемнадцатая Люди уходят

Глава девятнадцатая Право на жизнь

Глава двадцатая Кондитерская

Глава двадцать первая Гаснущий свет

Глава двадцать вторая Вылет

Глава двадцать третья Возмещение ущерба

Глава двадцать четвертая «Пришлю тебе открытку…»

Глава двадцать пятая Тростник

Глава двадцать шестая Сироты

Примечания