Елена Арсеньева, Светлана Ольшевская, Ирина Щеглова

Большая книга ужасов 2016 (сборник)

© Арсеньева Е., 2016

© Ольшевская С., 2016

© Щеглова И., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2016

Елена Арсеньева

Демоны зимней ночи

Валюшка и не подозревала, что умерла, пока ей не открыл глаза доктор Потапов.

«Открыл», конечно, в переносном смысле. В буквальном они и так были открыты – голубые оледенелые Валюшкины глаза…

Доктор сказал:

– Вот же невезуха! Первый день из отпуска – и сразу такая находка… Бедная девочка.

И почти сразу Валюшка увидела его, доктора Потапова. Конечно, фамилию его она тогда еще не знала. И, поскольку глаза ее застыли и покрылись тоненькой ледяной корочкой, доктор представился Валюшке этаким странноватым, выпукло-вогнутым существом.

Существо это сначала дрожало, вибрировало, меняло очертания, но постепенно Валюшка приспособилась к причудам своего зрения и разглядела, что доктор уже немолодой: седоголовый, седоусый. А лицо у него очень печальное.

Интересно, почему?

В эту минуту доктор сказал:

– Ну и зачем вы меня, товарищ начальник полиции, вызвали? Сразу в морг ее надо было везти. К сожалению, Сан Саныч, перед нами в снегу лежит труп, с одного взгляда ясно.

Валюшка очень удивилась.

Как известно, труп – это мертвое тело. Однако никаким трупом, никаким мертвым телом Валюшка себя совершенно не ощущала. Она все это время – а сколько времени-то прошло, интересно, с тех пор, как на нее обрушился снежный ком с крыши?! – была уверена, что просто сильно ушиблась.

Удар по голове оказался настолько чувствительным, что Валюшка даже удивилась, что не потеряла сознания. Но, наверное, сотрясение мозга она все же получила, потому и не могла ни рукой ни ногой шевельнуть, ни толком решить, что же теперь делать. Валюшка знала, что она лежит в сугробе, заваленная снегом, однако снег этот не мешал ей дышать, а главное – ей совершенно не было холодно. Голова, правда, немножко кружилась, и было такое ощущение, что она лежит на надувном матрасе, который покачивают легкие волны.

Однажды их детдомовскую группу возили на Горьковское море. Ну вот там и удалось Валюшке покачаться на волнах. Как же это было здорово! Сверху солнце жарит, снизу прохладой водной веет, а легкие волны нежат тебя и качают словно бы с любовью…

Можно закрыть глаза и представить, что лежишь на руках у мамы, которую никогда не видела.

Или у папы, которого ты тоже не видела никогда…

Валюшка тогда, на Горьковском море, напредставлялась до того, что ее чуть ли не силком на берег выволакивали. Если бы могла, она бы на этом надувном матрасе всю жизнь нежилась!

Вот и в сугробе она наслаждалась похожим ощущением и поэтому несколько утратила представление о времени, месте и вообще о реальности… И вот вдруг печальный седоусый доктор сообщает ей, что она умерла! Что она явный и неоспоримый труп.

«Что за чепуха!» – хотела воскликнуть Валюшка, но язык не повиновался.

Она собралась помахать рукой и дать понять доктору и Сан Санычу, начальнику полиции, что они ошибаются, однако не повиновалась и рука.

Аналогично вели себя ноги и все прочие части ее лица и тела, которыми можно было бы воспользоваться, чтобы заявить о себе как о живом существе.

Валюшке стало не по себе.

Каждому известно, что происходит с трупом! В морге его вскрывают, как консервную банку – это называется «анатомировать», – и выясняют причину смерти.

Поскольку Валюшка, как уже было сказано, трупом себя не чувствовала и анатомированной быть совершенно не хотела, ей стало реально страшно. Она, наверное, даже похолодела бы от ужаса, если бы могла еще больше похолодеть.

– Да ладно, не переживай! – сказал в это время кто-то рядом. – Сейчас я тебя отсюда вытащу.

Кто это? Кто с ней говорит?!

Валюшка попыталась повести глазами, но напрасно.

– Тихо лежи! – сердито буркнул неизвестный. – Затрудняешь путь.

«Какой путь?! Куда?!» – хотела спросить Валюшка, но не успела: земля под ней, такое ощущение, разверзлась – и ее куда-то потащило.

Куда-то вниз!

Валюшка и правда испугалась, потому что неведомая сила словно бы извлекала ее из собственного тела. Тело сопротивлялось, да и вытаскиваемая часть не слишком-то хотела вытаскиваться.

– Тихо лежи! – раздраженно повторил неизвестный. – Ты мешаешь! Нет, не получается! А ну-ка, скажи: «Ис-форсьёлисо-моркет-доден-хоплесхет»!

Что за чушь? Такое разве выговоришь?! А главное, чем выговорить? Губы-то не шевелятся!

И тут произошла вот какая странная вещь. Валюшка ощущала, что губы ее, лежащей в сугробе, по-прежнему остаются оледенелыми и неподвижными, но губы той, которую незнакомец пытался выдернуть из ее тела, зашевелились, повторяя эту абракадабру с необычайной легкостью, как будто Валюшка всю жизнь учила ее наизусть:

– Ис-форсьёлисо-моркет-доден-хоплесхет!

– Есть! – радостно завопил незнакомец. – Сделано!

Рывок – и Валюшка почувствовала, что вырвалась из своего заледенелого тела!

Теперь она словно бы повисла… Но где?!

– Ну вот и все, – довольным голосом сказал незнакомец. – Теперь ты с нами.

– Я ничего не понимаю! – крикнула Валюшка. – Где я? Кто вы? С кем я? Почему я ничего не вижу?! Кто со мной говорит?! Здесь где-нибудь есть свет?

– С тобой говорю я, – отозвался голос. – Меня зовут Гарм. А света здесь полно! У тебя еще просто глаза не привыкли. Подожди немного, не дергайся, и все скоро разглядишь.

– Никак не пойму, – озадаченно пробормотала Валюшка, – я что делаю: сижу или стою? Или вишу? Я вообще ничего не ощущаю!

– Надо потерпеть, – мягко сказал Гарм. – Еще совсем немножко, поверь.

Валюшка недовольно хмыкнула. Вообще-то ей ничего другого не оставалось, кроме как ждать, терпеть и на слово верить этому Гарму. Ну а пока его обещания не сбылись, она пыталась хоть как-то освоиться с тем местом, куда попала.

Здесь было ни жарко, ни холодно, ни темно, ни светло – просто ничего не видно в сплошной белесой мгле. Но неподалеку что-то шуршало и потрескивало, поскрипывало и скрежетало.

Этот звук очень напоминал свист поземки по льду. А иногда – скрип снега под чьими-то шагами, то быстрыми, то медленными. Но чем напряженней Валюшка вслушивалась, тем отчетливей понимала: это не случайный набор звуков, а как бы музыка – странная, печальная и торжественная мелодия, похожая временами на марш, а временами на вальс. И к ней иногда присоединялся легкий хрустальный перезвон.

Музыка становилась все громче, перезвон усиливался, волна звуков нарастала, и вот на Валюшку словно шквал обрушился – и в то же мгновение она обнаружила, что этими звуками, будто ветром, развеяло белую непроницаемую мглу.

Зрение вернулось!

И тут у Валюшки от восхищения перехватило дыхание, ибо ничего прекрасней она не только не видела раньше, но и представить себе ничего подобного не могла.

Оказывается, она попала в дворцовый зал. Великолепный зал! Причудливые стены его были выложены, как показалось Валюшке, прозрачным хрусталем и еще какими-то плитами: голубоватыми, зелеными, мглисто-серыми и снежно-белыми.

На стенах были с необыкновенным искусством изваяны птицы и звери – тоже белые.

Чудилось, птицы и звери замерли на миг, но вот-вот этот бык, эта лиса, этот ястреб, этот лебедь и все прочие вырвутся из стен – и ринутся вперед!

Сверху, с потолка, который терялся в непроглядной вышине, свешивались гирлянды серебряных и хрустальных нитей. Они подрагивали, издавая чудесный перезвон. Потолок был опутан этими нитями словно поющей и сверкающей паутиной.

На стенах оказались укреплены бенгальские огни, от которых разлетались кругом тысячи и тысячи ослепительных белых искр.

Валюшка даже взвизгнула от восторга! Неужели здесь уже празднуют Новый год? Но ведь до него еще далеко…

А впрочем, какая разница? Главное, что кругом невообразимая красотища!

Она видела бенгальские огни только раз в жизни – на елке в детдоме несколько лет назад. Это было потрясающе! Однако больше их не зажигали: как объяснили детям – из боязни пожара. Наверное, это было правильно, но кто бы знал, как Валюшка тосковала по той красоте! Когда сияли бенгальские огни, елка пахла особенно остро и волнующе.

Валюшка принюхалась.

Елкой здесь не пахло.

Как ни странно, не чувствовалось вообще никаких запахов.

– Что же это такое? – пробормотала она. – Что это за дворец?

– Он называется Хельхейм, – отозвался Гарм. – Это парадная зала. Здесь мы встречаем особенных гостей.

– То есть я особенная гостья? – удивилась польщенная Валюшка, оборачиваясь на его голос.

Да так и ахнула!

Перед ней находились великолепные рыцарские доспехи, выкованные, как показалось Валюшке, из серебра и сплошь усеянные бриллиантами. В свете бенгальских огней они искрились и сияли так, что слепили глаза.

– Вот и я, – сказал Гарм.

Вот и он? Да нет, здесь нет никого! Только доспехи: панцирь, наколенники, перчатки… Вот одна перчатка взлетела и чуть помахала, как будто рука, на которую она была надета, поприветствовала Валюшку. Но в том-то и дело, что ни рук, ни ног, ни головы того, на ком были надеты доспехи, она не видела! В доспехах просто-напросто никого не было!

– Ты где, Гарм? – спросила Валюшка испуганно.

– Я здесь, – ответил Гарм, и перчатка снова приветственно помахала. – Я рядом. Но чтобы увидеть меня, ты должна кое-что сделать.

– Что? – Валюшка аж подпрыгнула от любопытства.

– Ты должна с кем-нибудь заговорить.

– Но ведь я с тобой говорю, – возразила она.

– Ты должна заговорить с кем-нибудь из других гостей.

– Тут еще кто-то есть? – огляделась Валюшка. – Где же они, эти гости?

– Скоро я тебе их покажу, – пообещал Гарм. – Они будут к тебе обращаться, и ты им обязательно отвечай. А сейчас…

Сверкающая перчатка звонко щелкнула пальцами – и Валюшка оказалась облачена во что-то мягкое, пушистое… как бы в шубу, что ли? Ну да, в шубу – белую, отливающую серебром! Шуба была длинная, до пят, с капюшоном, и потрясенная Валюшка замерла, открыв рот и разглядывая себя.

Что же это за невероятный мех?! Так белеет, так искрится только свежевыпавший снег ярким, солнечным, морозным днем!

– Это мне? – ошеломленно пискнула Валюшка.

– Конечно, – подтвердил Гарм.

– Но я… но мне… – залепетала было Валюшка – и осеклась.

Она хотела сказать, что ей неловко принять такой дорогой подарок, да и зачем надевать шубу, если ей совершенно не холодно, как вдруг до нее дошло, что все это время она была совершенно голая!

Вся ее одежда осталась на теле, из которого Валюшку вытянул Гарм!

И она стояла голышом перед мужчиной… перед молодым и, конечно, очень красивым мужчиной: судя по его приятному голосу и драгоценным доспехам, которые он носил.

Не важно, что Валюшка не видела Гарма. Он-то ее видел! И, наверное, ему стало стыдно за нее, вот он и надел на нее шубу. Чтобы она не позорилась перед другими гостями!

Валюшку так и бросило в жар. Да в такой, что еще чуть-чуть – и она буквально сгорела бы со стыда!

И в тот же миг… в тот же миг шуба, эта великолепная, непредставимо роскошная шуба, исчезла!

Ну да, пропала, словно ее никогда не было!

А Валюшка начала суетливо прикрываться ладошками.

Мест, которых следовало прикрыть, было три, а ладоней имелось в распоряжении всего-навсего две. Валюшка только собралась использовать для прикрытия также и локоть, как вдруг обнаружила странную вещь.

Она вовсе не была голой! Все тело ее оказалось покрыто какой-то странной белой пленкой, слегка отливающей перламутром. Такое впечатление, что Валюшка надела облегающий комбинезон из тонкой, необычайно эластичной ткани, прикосновения которой она даже не чувствовала. Однако под этой тканью было совершенно невозможно разглядеть ничего из того, что неприлично демонстрировать людям.

Валюшка с откровенным облегчением перевела дух, опустила руки, чтобы не стоять в такой нелепой позе, и обнаружила, что Гарм исчез.

Мало того! Все вокруг разительно изменилось!

Бенгальские огни погасли. Стены дворца потемнели и словно бы покосились. И Валюшка успела увидеть, как панически убегают и улетают с них белые звери и птицы, взвивая вслед за собой снежные вихри.

Она растерянно посмотрела вверх.

Музыкальная серебристая паутина исчезла. Вместо нее с потолка свешивались черные осклизлые корни огромного дерева! И этими корнями были оплетены какие-то фигуры, висящие в вышине.

Сначала Валюшка не могла их разглядеть в том тусклом, белесом полумраке-полусвете, который воцарился вокруг, но корни вытягивались и приближали свою ношу к Валюшке, словно хотели, чтобы она все хорошенько увидела.

Валюшка всмотрелась – и задохнулась от ужаса! Отшатнулась, поскользнулась – и плюхнулась наземь, продолжая ошарашенно таращиться вверх, где медленно раскачивались… медленно раскачивались мертвые тела людей и животных!

Их было много! Собаки, кошки, застывшие в причудливых позах, был даже теленок! – и люди, люди с белыми окостеневшими лицами, имевшими одинаковое выражение безнадежности и терпения: мужчины, женщины, дети…

Валюшка переводила взгляд с одного на другого, невольно зажмуриваясь, когда встречала устремленный на нее тусклый, безжизненный взгляд, но тут же снова открывала глаза и оглядывалась снова и снова, как будто была приговорена к этому страшному созерцанию.

Вдруг что-то коснулось ее плеча.

Валюшка обернулась – и в ужасе отпрянула от мертвой девушки, которая, раскачиваясь, невзначай тронула ее застывшей рукой.

Девушка была одета в спортивный костюм: теплые черные рейтузы, лыжные ботинки, короткую красную меховую курточку и красную вязаную шапку с большим белым, похожим на хризантему помпоном. Из-под шапки ниспадали длинные рыжие пряди распущенных волос. Все это было как бы припорошено белой пылью. Валюшке не сразу удалось понять, что это иней.

Одна нога у девушки была странно согнута в колене, и из рваной штанины торчал обломок кости.

Мертвое тело медленно раскачивалось рядом с Валюшкой, и вот повернулось к ней лицом.

И Валюшка невольно испустила вопль ужаса, потому что девушка открыла глаза – они оказались мутно-серыми, мглистыми, неживыми! – и слегка разомкнула посиневшие губы.

– Молчи… – донеслось до Валюшки словно бы дуновение дальнего ветерка. – Не говори с нами. Не отвечай нам. Не называй своего имени! Иначе не вырвешься отсюда. Навсегда останешься здесь, как мы… А если увидишь Цингу с двенадцатью лихорадками – не смотри ей в глаза!

Валюшка с перепугу чуть не ляпнула: «Что ты такое говоришь, я ничего не понимаю?!» – но вовремя вспомнила предостережение – и не проронила ни слова.

Девушка закрыла глаза, губы ее мучительно сжались, и теперь, глядя на нее, совершенно невозможно было поверить, что минуту назад она смотрела на Валюшку и говорила с ней!

Корень, обвивавший тело девушки, качнулся – и утащил ее вверх. На смену ему спустился другой корень – с двумя маленькими мальчиками в одинаковых черных шубках, сплошь покрытых льдом. Лица и непокрытые головы детей тоже были скованы ледяной коркой, а маленькие руки одного судорожно держались за руки другого. Один был обут в валенки, а второй оказался лишь в толстых шерстяных носках.

Зрелище их вытаращенных, заледенелых глаз и открытых в безмолвном крике ртов заставило Валюшку расплакаться. Она закрыла лицо руками, но в это мгновение что-то пронеслось мимо, какой-то вихрь, и она отдернула руки от лица.

Да что такое творится?! Опять вокруг нее сверкающие в бенгальских огнях стены дворцовой залы, сложенной из белоснежных, голубоватых и зеленых плит!

«Да ведь это лед! – поняла Валюшка. – Весь этот дворец – изо льда! Здесь какое-то ледяное царство! Вот почему мертвые тела были покрыты льдом и инеем!»

Вдруг она заметила, что на стены возвращаются белые звери и птицы: так же стремительно, как убегали, только задом наперед!

Последним примчался белый бык: Валюшка успела увидеть, как он вскочил на свое место на стене и, прежде чем слиться с ней, бросил на Валюшку взгляд выпученных белесых глаз – взгляд, полный такой лютой ненависти, что она, наверное, упала бы, пораженная силой этой ненависти, если бы и так не сидела на полу.

– А почему ты сидишь на полу? – раздался голос Гарма, и Валюшка почувствовала, как металлические перчатки подхватили ее под мышки и вздернули на ноги.

Валюшка оглянулась в надежде, что наконец-то увидит его, но перед ней по-прежнему сверкали только великолепные доспехи.

Однако Валюшку не оставляло ощущение, что на нее устремлен пристальный, требовательный взгляд.

Она поежилась.

– Поскользнулась и упала, только и всего, – ответила, как ей казалось, равнодушно.

– С кем ты разговаривала? – спросил Гарм.

– Да ни с кем, – пожала она плечами.

– Но я слышал чей-то голос…

– Тебе почудилось, – сказала Валюшка твердо.

Почему-то она была совершенно убеждена, что Гарм ничего не должен знать о том, что тут произошло.

– Определенно почудилось, – повторила решительно. – С кем тут говорить? Все вдруг исчезли – и ты, и даже звери с птицами со стен.

– Тебе почудилось. – Теперь в голосе Гарма звучала усмешка. – Видишь, все на своих местах. – Перчатка указала на стену, откуда на Валюшку мрачно смотрел белый бык.

– Вижу, – кивнула она покладисто. – Значит, почудилось. Вот только шуба ку…

Она хотела сказать «куда-то пропала», но не успела, ощутив на своем теле почти невесомый пушистый мех.

Шуба вернулась! Вот это да!

– Почудилось! – настойчиво сказал Гарм. – И что бы тут ни происходило, ты не должна обращать на это внимание. Ведь ты особая наша гостья. Мы не зря спасли тебя от смерти. На тебя возлагается столько надежд…

– Погоди-ка! – перебила Валюшка. – Я что-то не пойму. Ты говоришь – спасли от смерти. Но ведь ты вытащил меня из моего тела, так?

– Так, – согласился Гарм.

– Значит, оно лежит где-то в сугробе, а я тут разговариваю с тобой в этом, как его… Хельхейме?

– Да, правильно, – одобрительно сказал Гарм.

– То есть я – это не я, а моя душа, так, что ли? – с ужасом проговорила Валюшка. – Моя душа в каком-то ледяном аду…

– С чего ты взяла? – Серебряная перчатка резко взлетела в протестующем жесте. – Почему ты решила, что это ад?! Может быть, это рай!

«Потому что в раю не может быть замерзших трупов людей и животных», – чуть не ляпнула Валюшка, но тотчас вспомнила, что она как бы ничего не видела, и довольно нагло передернула плечами:

– Да какая разница, рай это или ад? Главное, что я – это не я, а моя душа, так?

– Нет! – Перчатка чиркнула перед ее лицом, как будто Гарм протестующе взмахнул рукой. – Пока что здесь находится твоя сила.

– Что? – непонимающе подняла брови Валюшка.

– Сила. Жизненная сила. Ее, надо сказать, в тебе еще слишком много, иначе ты бы не смогла протаять… – Гарм вдруг осекся. – Ладно, это не важно. Только когда эта сила иссякнет, ты умрешь – и душа покинет тебя: вознесется в рай или канет в ад. Сейчас ты находишься между жизнью и смертью. Там, наверху, люди убеждены, что ты уже погибла. А на самом деле жизнь твоего тела как бы оцепенела. Тело спит. Заморожено и спит…

– Заморожено и спит? – насторожилась Валюшка. – Значит, его можно разбудить? Растаять? Если меня – силу – вернуть в мое тело, оно оживет?

– Ты хочешь вернуться в свою прежнюю жизнь? – Голос Гарма звучал недоверчиво.

Валюшка почувствовала, как дрожь прошла по ее телу.

Ладно, не по телу. Тело лежит в сугробе. Значит, дрожь прошла по ее жизненной силе. Да не важно, по чему!

Важно другое.

Хочет она вернуться обратно? Вернуться в детдом?

Нет. Нет!

Ведь она почему здесь оказалась? Потому что сбежала оттуда.

Валюшка с великим трудом добралась до этого городка, который назывался очень смешно – Городишко, – потому что искала тетю Тому! Мамину сестру! Единственного родного человека! Правда, тетя Тома никогда Валюшку не навещала, но иногда – два или три раза в год – присылала конфеты и печенье. А потом перестала. И Валюшка забеспокоилась – не случилось ли с ней чего? Может, тетя попала в больницу? А ухаживать за ней некому… Вот Валюшка и пригодится.

Да и просто захотелось на тетю Тому посмотреть, может быть, даже прижаться, чтобы она обняла, погладила по голове и поцеловала в висок, как мама когда-то целовала… В детдоме-то не слишком пообнимаешь кого-нибудь, а воспитатели по большей части орут.

Мечты – их Валюшка даже от самой себя таила! – были о том, что тетя Тома вдруг ее полюбит и скажет: «Деточка моя маленькая, оставайся у меня жить». Валюшке безумно хотелось, чтобы ее назвали маленькой, чтобы деточкой назвали. Воспитатели знай твердили: «Ты уже большая, тебе уже тринадцать. Пора умнеть! Пора учиться думать самостоятельно!»

Вот Валюшка и надумала самостоятельно тетю Тому искать. Чтобы та поцеловала ее в висок и сказала: «Деточка моя маленькая…»

Сбежала она из детдома 10 декабря. Там был праздник – коллективный день рождения всех, кто родился в декабре. И Валюшка под шумок дала деру.

Денег у нее не было. Несколько бутербродов удалось стащить в столовой, а денег и стащить оказалось неоткуда. Поэтому на электричке Валюшка ехала зайцем, бегая от контролеров по вагонам.

Приехала в Городишко, пошла по адресу, который был указан на тетиных посылках и который Валюшка, понятное дело, знала наизусть, – но обнаружила там только чужих людей. Тетя Тома, оказывается, недавно продала квартиру и уехала куда-то. А куда – никто не знает. Так что Валюшке нужно возвращаться в детдом…

Опять в электричках от контролеров бегать!

Она шла по улице и плакала. И ничего не видела от слез. И думала только о том, что она не хочет, не хочет возвращаться! Вот и прошла вплотную к зданию, которое все умные люди стороной обходили. На его крыше снег аж пластом сползал, тяжело нависая над тротуаром, да еще огромная сосулища там висела, и все это могло оборваться в любую минуту. Ну, и оборвалось, когда Валюшка мимо шла.

Она вспомнила, что сосулища разбилась перед самым ее носом. А потом ее с головой накрыло снежным пластом.

И Валюшка снова подумала о том, сколько же времени она пролежала в сугробе…

Наверное, очень долго. В детдоме небось ее уже искать перестали. А она вдруг вернется – здрасьте! Ох, что же ее там ждет…

Даже думать об этом неохота!

– Нет! – закричала Валюшка. – Не хочу туда снова!

– Вот и прекрасно, – радостно воскликнул Гарм. – А теперь надо представиться госпоже – и можно будет подумать о дальнейшем.

– О чем дальнейшем? – спросила Валюшка, но он не ответил.

Сверкающие латы повернулись в сторону: наверное, Гарм туда смотрел, – и Валюшка тоже туда посмотрела.

Сначала она видела только ослепительное белое сияние, а слышала – мерный плеск. Казалось, что издалека приближается большая лодка с несколькими гребцами, которые слаженно опускают весла в воду и так же слаженно поднимают их.

И вот лодка показалась.

Нет, назвать ее лодкой было невозможно. Только великолепное слово «ладья» подходило к ней!

Да, это была сверкающая, белоснежная ладья, напоминающая огромного лебедя! С боков взлетали серебряные весла: по пять с каждой стороны.

На ее носу находилось изображение головы громадного белого пса. Валюшке показалось, что голова эта высечена изо льда. И ладья тоже была, конечно, ледяной.

Бледно-зеленые волны, по которым она плыла, вдруг заплескались у самых ног Валюшки, и она испуганно попятилась, подбирая полы своей длинной шубы.

Серебряная перчатка Гарма легла на ее плечо, успокаивая:

– Эта река называется Гьёлль. Тебе нечего бояться, раз ты со мной.

И в самом деле – волны всплеснулись в последний раз и улеглись. Ладья, чуть повернувшись боком, остановилась, и с борта ее упала затейливо высеченная изо льда лесенка с перилами.

Гарм подтолкнул к ней Валюшку:

– Иди поклонись госпоже.

Она запнулась, заробела, и Гарм ласково сказал:

– Не бойся, я буду рядом. Подскажу, что делать. Первой тебя встретит Модгуд. Поклонишься ей один раз. Потом увидишь Скади. Ей отвесишь два поклона. И наконец предстанешь перед нашей госпожой Хель, хозяйкой этого дворца. Ей поклонишься трижды. На фебер, которые сидят на веслах, можешь не обращать внимания.

– Им не кланяться? – испуганно уточнила Валюшка.

– Нет. Ну, вперед!

Гарм подтолкнул ее, и Валюшка стремительно поднялась, можно сказать – даже взлетела по ледяным ступенькам. Правда, на последней споткнулась, запутавшись в полах шубы.

Худая старуха с белым грубым лицом и белыми волосами, вся в белом, подала ей руку и помогла взойти на гладкую, отливающую бледной лазурью палубу.

«Первой тебя встретит Модгуд», – вспомнила Валюшка слова Гарма и поклонилась один раз.

Старуха в ответ тоже поклонилась и отошла в сторону, а перед Валюшкой оказалась молодая и очень красивая женщина, которую, видимо, звали Скади. Между прочим, за эту холодную красоту ее вполне можно было бы назвать Снежной королевой, если бы на ней не оказалось тяжелого шлема, кольчуги и опоясывающего ее талию меча. Это была женщина-воин, и голубые глаза ее смотрели холодно и безжалостно. Впрочем, поскольку меч оставался в ножнах, Валюшка все же осмелилась дважды поклониться.

Скади слегка кивнула и посторонилась, пропуская Валюшку к возвышению, установленному посреди ладьи. На возвышении сидела женщина, вся укутанная сверкающими покрывалами. Однако Валюшка тотчас поняла, что это не покрывала, а метельные вихри с искрящимися в них снежинками и крошками льда.

Видимо, это и была повелительница Хель. Чтобы добраться до нее, предстояло подняться еще по одной лесенке.

Берясь за перила, Валюшка бросила случайный взгляд в сторону – на гребцов. С каждой стороны ладьи их сидело по пять. Гребцами оказались молодые и необыкновенно красивые девушки в серебристых одеяниях. Это, значит, их Гарм назвал «фебер».

Правда, красоту фебер портило выражение их точеных лиц: неподвижное, оледенелое и даже несколько тупое… Однако прозрачные бледно-голубые глаза их следили за каждым движением Валюшки со странным, жадным, голодным выражением. Чтобы лучше рассмотреть Валюшку, они даже высовывались друг из-за дружки.

«Почему они так смотрят?» – изумленно подумала Валюшка, которой от этих взглядов стало очень не по себе. И вдруг в памяти всплыли слова той мертвой девушки: «Если увидишь Цингу с двенадцатью лихорадками – берегись смотреть ей в глаза!»

«Цинга» и «лихорадки» – это какие-то очень противные слова. А девушки – красавицы! Вдобавок, их не двенадцать, а десять. Ну и что же, что так странно смотрят? Надоело им сидеть на веслах – вот и уставились на незнакомого человека.

В общем, ни Цинги, ни лихорадок здесь нет.

Ну и хорошо, можно успокоиться.

Однако успокоиться не удавалось. Честно говоря, даже подобия спокойствия Валюшка не испытывала с того мгновения, как увидела потемневшие стены дворца, а главное – с тех пор, как услышала мертвый и в то же время полный страшной муки голос той погибшей девушки!

Было страшно и хотелось оказаться как можно дальше отсюда.

Но где? Да где угодно, только не здесь и не в детдоме!

А в самом деле, где тогда?..

Где-нибудь, где бы ее любили. Где бы она была хоть кому-нибудь нужна!

– Ну, поднимайся к госпоже! – раздался нетерпеливый голос Гарма, и Валюшка поставила ногу на ступеньку.

Она взбиралась по лесенке еле-еле, боясь поднять глаза, и вот наконец увидела отороченный великолепным сияющим мехом подол какого-то одеяния. И мех, и искристая ткань были белыми. Из-под подола высовывался носочек белоснежного сапожка.

Валюшка перевела взгляд выше – и покачнулась. Перед ней восседала женщина такой невероятной красоты, что Скади и фебер казались рядом с ней замарашками из самого зачуханного детдома.

Чеканные черты Хель были совершенны. Длинные белые косы сверкали так, словно были унизаны бриллиантами.

В одной руке она держала хрустальный шар, в другой – длинное копье.

Глаза ее были закрыты, губы сомкнуты, и белые ресницы лежали на белых щеках словно белые стрелы.

– Кланяйся! – долетел до Валюшки свистящий шепот Гарма, и она поклонилась так низко, как могла, потом еще раз и еще.

Однако Хель оставалась неподвижной и не открывала глаз.

– Госпожа почему-то гневается на тебя, – с тревогой пробормотал Гарм. – Не хочет удостоить тебя даже взглядом. Скорее скажи заклинание, чтобы она смилостивилась.

– Какое заклинание? – непонимающе прошептала Валюшка.

– Ис-форсьёлисо-моркет-доден-хоплесхет, – подсказал Гарм. – Помнишь?

Конечно, Валюшка помнила. Когда она произнесла эти слова, Гарм вырвал из ее тела жизненную суть. И Валюшка очутилась в этом странном мире…

Зачем нужно произнести заклинание еще раз? Что случится тогда?

Она не знала. Но стало так страшно… еще страшней, чем было раньше!

Вдруг за спиной Валюшки раздался какой-то шелест. Она обернулась и увидела, что все фебер, а также Скади и Модгуд медленно приближаются к помосту. Вид у них был недобрый, если не сказать – угрожающий.

– Что им нужно?! – взвизгнула Валюшка испуганно.

– Скажи заклинание! – воскликнул Гарм. – Скорей!

– Что значат эти слова? – жалобно пискнула Валюшка. – Я не могу их запомнить!

– Потом объясню, а сейчас повторяй за мной! – крикнул Гарм. – Скорей! Ис-форсьёлисо…

Валюшка приоткрыла рот, но не смогла заставить себя повторить эту абракадабру. Казалось, если она произнесет хоть слово заклинания, случится что-то ужасное!

Внезапно послышался какой-то скрежещущий звук, и Валюшка увидела, что Скади медленно вытягивает из ножен меч. Глаза ее с неумолимым выражением устремились на Валюшку. И нетрудно было догадаться, на кого Скади собирается обрушить свой меч!

– Ис-форсьёлисо-моркет-доден-хоплесхет! – торопливо подсказывал Гарм.

Перепуганная Валюшка кое-как повторила.

Скади резким движением отправила меч в ножны и отступила.

Фебер и Модгуд тоже попятились.

А Валюшка с трепетом посмотрела на Хель.

Тяжелые белые ресницы медленно поднялись, и Хель взглянула на Валюшку.

Та зажмурилась, отпрянула… и, оступившись, покатилась кубарем с возвышения, а потом и с лесенки, по которой поднималась на борт корабля.

Увесисто шлепнулась на лед, вскочила и, заметавшись, стала тереть глаза, потому что их до сих пор жгло от взгляда красноглазой Хель.

Да-да! У нее были алые, будто кровь, пылающие, как огонь, пронзительные, словно удар копья, глаза!

Металлическая перчатка опустилась на плечо, и Валюшка наконец осмелилась разомкнуть сожмуренные веки.

Рядом блестели доспехи Гарма.

– Не бойся, – ласково сказал он. – Ты удостоена великой чести. Не на всякого соблаговолит взглянуть наша госпожа!

Валюшка кивнула, подумав, что прекрасно обошлась бы без этой ужасной «великой чести».

– Сейчас я познакомлю тебя с другими гостями – и ты поймешь, что здесь очень хорошо живется. Смотри, какие они веселые, какие счастливые!

Он вскинул руку, и Валюшка услышала веселый перезвон, который доносился откуда-то сверху.

Запрокинула голову – и увидела, что к ней спускаются сверкающие качели, на которых сидят люди в нарядных белых одеждах. Они весело смеялись, и голоса их мелодично звенели, словно хрустальные колокольчики.

– Здравствуй! – кричали они наперебой. – Как тебя зовут? Почему ты такая грустная? Тебе страшно? Ха-ха-ха! Ты ничего не понимаешь! Здесь не страшно, а очень весело! Хочешь, мы тебе расскажем, как замечательно живем? Спроси кого хочешь! Мы будем очень рады с тобой поболтать! Ну скажи хоть что-нибудь! Как тебя зовут? Ответь же!

Валюшка растерянно моргала, переводя взгляд с одного лица на другое. Звуки веселых голосов складывались в чарующую мелодию, и Валюшка ощутила, что страх проходит. Она постепенно успокаивалась.

В самом деле, чего было пугаться? Наверное, здесь не так уж плохо, если эти люди так счастливы!

– Не молчи, это невежливо, в конце концов! – укоризненно сказал Гарм. – Смотри, как тебе все рады! Поговори хоть с кем-нибудь!

– Скажи нам, скажи, как тебя зовут! – раздался звонкий детский голос, и Валюшка увидела двух маленьких мальчиков, сидящих на одних качелях. Они крепко держались за руки и хохотали, глядя друг на друга, так что казалось, будто они не Валюшку спрашивают о ее имени, а друг друга.

В этом было что-то странное…

Валюшка растерянно оглядела детей и вдруг заметила, что у одного мальчика из-под пушистой белой шубки выглядывают валеночки, а другой обут только в белые носки.

Ее словно ударило! Вдруг вспомнились двое оледенелых детей, которых она видела оплетенными гнилыми древесными корнями. Те дети вцепились друг в друга мерзлыми ручонками… у одного на ногах были покрытые льдом валеночки, а у другого только носки.

И снова зазвучал в голове голос убитой девушки, напоминающий дуновение дальнего ветерка: «Молчи… Не говори с нами. Не отвечай нам. Иначе не вырвешься отсюда. Навсегда останешься здесь, как мы…»

Да нет, этого не может быть! Те люди были мертвые, страшные, обвитые осклизлыми корнями, а эти вон какие веселые!

И все же… это ведь те же самые малыши…

Нет, она ничего не скажет!

Валюшка зажала руками рот, чтобы из него не вырвалось ни звука.

– Ты что? – изумленно спросил Гарм. – Ты что?! Ты не будешь ни с кем говорить? Но раз так, ты не сможешь увидеть меня! Ты этого не хочешь?!

Голос его был так печален, что Валюшке стало стыдно. Она отняла руки от рта и пробормотала:

– Я очень хочу тебя увидеть! Очень!

– Ну так заговори с ними! – воскликнул Гарм.

Валюшка замотала головой.

– Значит, нет?! – зло спросил Гарм.

– Нет! – отчаянно крикнула она – но не услышала собственного голоса. Его заглушил страшный треск!

Дворец покачнулся. У Валюшки разъехались ноги, она шлепнулась навзничь… и разглядела, что под неоглядным куполом дворца больше нет качелей со счастливыми и хохочущими людьми. Там снова болтались страшные корни неведомого дерева, обвивавшие оледенелые трупы.

А вокруг все трещало, грохотало и скрежетало, как будто какая-то неведомая сила пыталась пробить стены Хельхейма изнутри.

Белые звери и птицы рухнули со стен и бросились в бегство. Только бык остался… но он уже не был белым! Темно-красная полуободранная туша воздвиглась перед Валюшкой.

Рога были изъедены гнилью. Кое-где на боках сохранились лоскуты грязно-белой шкуры. Туша стояла на трех ногах, четвертая была отрублена.

Чудище угрожающе наклонило голову…

– Оставь ее, Тюрен! – раздался крик Гарма. – Некогда! Айсбайли! Это прорвались айсбайли! Вперед, к госпоже!

Туша издала недовольное мычание, больше напоминающее рев разъяренного зверя, и промчалась мимо Валюшки.

С ужасом проводив кошмарного быка глазами, она огляделась и обнаружила, что вместо величественных дворцовых стен вокруг громоздятся бесформенные торосы, а между ними бурлит и вьется какая-то темная река.

На одной из ледяных глыб на ее берегу стояли три женские фигуры.

Одна была сгорбленной старухой, закутанной в покрывало. Другая, с яростным выражением костистого, злобного лица, вздымала огромный меч.

«Да ведь это Модгуд и Скади! – догадалась Валюшка. – Как они изменились! А где же Хель?»

И в тот же миг увидела ее…

От великолепия белых одежд остались одни обрывки, едва прикрывающие тело Хель, а от неземной красоты не осталось вообще ничего. Валюшка ни за что не узнала бы в этом монстре прежнюю Хель, если бы не ее огненно-алые глаза, которые ничуть не изменились. Исполинского роста, с всклокоченными седыми волосами, Хель теперь была наполовину синей, наполовину белой и до пояса напоминала обычную женщину, однако ноги ее были покрыты жуткими черно-гнилыми пятнами, из которых сочилась сукровица.

Да, сейчас ее вполне можно было назвать этим ужасным именем – Цинга!

Ее хрустальный шар тоже преобразился. Теперь он был усеян шипами и напоминал звезду. Шар этот угрожающе раскачивался на серебряной цепочке, которую держала Хель, вернее Цинга.

Она перебросила свое копье Модгуд, вскочила верхом на трехногого быка и крикнула:

– Стереги ее, Гарм! Она не должна уйти!

Вслед за этим Цинга пришпорила пятками своих гниющих ног быка, и тот взвился на дыбы.

Сгущалась белая мгла, и Валюшка с трудом разглядела в ней каких-то жутких костлявых старух.

Их было десять… столько же, сколько фебер! Они тоже изменили облик, как и прочие! Теперь их было не отличить от Модгуд и Скади, вот только у них не было никакого оружия, кроме длинных и острых когтей, которые выглядели устрашающе.

«Если Хель – Цинга, то эти, значит, лихорадки! – догадалась потрясенная Валюшка. – Всего – вместе с Модгуд и Скади – их двенадцать! Все точно так, как сказала та девушка!.. Что же мне теперь делать? Как спастись?!»

Внезапно острые синие огни прорезали мглу, и она стремительно рассеялась, словно ее ветром унесло. Валюшка увидела полчище стремительно приближавшихся белых фигур.

Синие глаза ослепительно сияли, а руки сжимали странные топорики на тонких рукоятках. Этими топорами неизвестные существа разрушали все вокруг: и остатки ледяных стен, и белых птиц и зверей, которые бросались на них. Кулаки у них, чудилось, были изваяны из железа, потому что удары их тоже были сокрушительны.

Значит, это с ними изготовились биться обитательницы Хельхейма!

– Вставай, – серебряная перчатка Гарма вздернула Валюшку и помогла ей подняться на ноги. – Держись за моей спиной, чтобы айсбайли не добрались до тебя. Иначе… Смотри!

Он указал вверх, и Валюшка увидела, что синеглазые существа уже раскачиваются на корнях и рубят своими топориками жуткие оледенелые трупы! Вниз градом сыпались мелкие осколки.

Валюшка заметила, что тело девушки, которая предупредила ее о Цинге, разлетелось таким же ледяным крошевом.

– Айсбайли не щадят никого! Но их тоже не пощадит Моргенштерн госпожи нашей Хель! – вскричал Гарм.

Тем временем Цинга, Модгуд и Скади уже бросились в бой, а вслед за ними – когтистые старухи-лихорадки.

Цинга что-то кричала, широко раскрывая рот, полный обломков гниющих зубов. Моргенштерн, шипастый шар, так и летал вокруг нее на цепочке, выбивая топорики из рук айсбайлей. Если Моргенштерн попадал в голову айсбайля, тот исчезал бесследно.

Яростно бились Цинга и ее свирепые лихорадки. Но вдруг один из айсбайлей ухитрился зацепить острием топорика цепь Моргенштерна – и вырвал его из рук Цинги!

Она осталась безоружной и гневно оглядывалась вокруг. Теперь ее защищал своими рогами только бык по имени Тюрен.

Скади и Модгуд были окружены врагами, а когти других лихорадок попусту вонзались в белые фигуры айсбайлей, не причиняя им никакого вреда.

– Гарм! – вскричала Цинга. – На помощь!

Раздалось оглушительное рычание, и над серебряными латами Гарма словно бы заклубилась тьма, а через миг Валюшка увидела, что эти латы облегают не торс красавца-рыцаря, как она думала сначала, а туловище огромного черного пса…

У него было четыре глаза, пылающих таким же кровавым пламенем, как глаза Цинги. Длинные белые клыки торчали из пасти словно у саблезубого тигра.

Пес резким движением вырвался из лат, которые тут же рассыпались ледяными осколками, и ринулся к своей повелительнице.

Он зубами вырвал у айсбайлей Моргенштерн, мотнув головой, перебросил его Цинге, и та, ловко поймав свое страшное оружие синей рукой, с радостным воплем раскрутила над головой цепь.

Гарм, казавшийся неуязвимым для вражьих топоров, орудовал мощными лапами, отшвыривая айсбайлей от Хель.

Внезапно Валюшка ощутила ужасную боль в плече. Повела глазами – и увидела железные пальцы, вцепившиеся в ее плечо. Повернула голову – и встретилась взглядом с синими глазами, яростно сверкающими на белом призрачном лице.

Айсбайль! Страшный убийца!

Валюшка попыталась вырваться, но не смогла. Айсбайль вскинул свободную руку, зацепил своим топором болтающийся над ними корень – и взвился вверх, не выпуская Валюшку.

Внизу раздался лютый, свирепый вой, и Валюшка, опустив глаза, увидела, что Гарм прыгает внизу, пытаясь дотянуться до нее. Однако новые и новые синеглазые фигуры преграждали ему путь, а тем временем айсбайль, державший Валюшку, поднимался все выше и выше, перелетая с корня на корень.

Внезапно хватка железных пальцев ослабла. Айсбайль с силой подбросил Валюшку. Она ощутила, что взмывает вверх, а шуба, подарок Гарма, сваливается с нее и падает вниз, потом увидела, что на нее надвигается темнота, однако в этой темноте слегка высвечивались странные очертания, напоминающие очертания распростертого человеческого тела.

Миг – и Валюшка врезалась в это бледное свечение. Ее словно бы сковали какие-то путы, а потом ей стало так тесно, больно и страшно, что она лишилась сознания.

* * *

Валюшка очнулась оттого, что какие-то голоса гудели над ухом и ужасно мешали:

– Доктор, я не могу снять с нее одежду, все примерзло!

– Ничего страшного, не снимайте. Давайте положим ее в ванну как есть, все постепенно отмокнет, тогда и снимете. Только вода должна быть очень холодная, а теплую будем подливать постепенно. Очень медленно! До тех пор, пока температура воды не станет равной обычной температуре тела. Давайте я этим пока сам займусь, а вы, Марина Николаевна, капельницу поставьте. И следите, чтобы спирт поступал в кровь непрерывно.

– Спирт в кровь?! Да она ведь еще ребенок!

– Во-первых, спирт всего лишь пятипроцентный, а во-вторых, это чистый углевод, который мгновенно расщепляется в крови и согревает человека. Главное – не спешить.

Валюшка ощутила, как по телу начинают бегать мурашки. Сначала их было немного, и вели они себя довольно спокойно, но постепенно мурашек становилось все больше, и они откровенно наглели. Топали по рукам, ногам, по лицу, даже за глаза щипать умудрялись! Валюшке уже орать хотелось, но она была не в силах пошевелить губами, потому что мурашки топтались и по ним, причиняя неимоверную боль.

Однако слышать она явно стала лучше, и голоса, которые казались сначала однообразным низким гудением, постепенно разделились на женский – неровный и прерывистый, и мужской – спокойный и уверенный. Почему-то Валюшке казалось, что этот мужской голос она уже слышала, только не могла вспомнить когда и где.

Несмотря на боль, которая пронизывала все тело и, кажется, даже мозг, Валюшка догадалась, что мужчина называется – доктор, а женщина – Марина Николаевна.

– Да вы не плачьте, – снова заговорил доктор, – ваше дело – за капельницей следить. А я еще немножко тепленькой водички подолью. Все-таки резервы человеческого организма неисчерпаемы, и никто не может знать, на что он способен. Поэтому будем надеяться на лучшее. Глядишь, и в самом деле выживет наша девочка, окрепнет…

Внезапно раздался какой-то длинный неприятный звук.

Валюшка после некоторого раздумья вспомнила, что так скрипит дверь, если у нее петли не смазаны.

А потом кто-то громко прошептал:

– Чтобы девке сделаться телом крепкой, надобно ей стать на топор.

– Господи милостивый! – воскликнул доктор. – А это что еще за привидение?!

– Увидеть во сне привидение, – снова послышался тот же шепот, – если оно не безобразно и одето в белое платье – значит утешение и радость. Если же одето в черное и безобразно, сие знаменует тщетные усилия и обман.

– Эй, ты мне это прекрати! – рассердился доктор. – Я вот тебе сейчас покажу тщетные усилия! А ну, гуляй отсюда!

– Да ты уж в самом деле иди, иди, Лёнечка, – ласково сказала Марина Николаевна. – Иди почитай свою книжечку. А то у нас работы много. Видишь, девочку лечим. Тебя вылечили, теперь ее лечим. Иди, Лёнечка!

Дверь снова заскрипела. Наверное, закрылась.

– Что за чудик такой? – изумленно спросил доктор. – Откуда он взялся?!

– Да вы только-только в отпуск уехали, как этот Лёнечка к нам приблудился, – ответила Марина Николаевна. – Поэтому вы и не видели его раньше. Тоже вроде этой девочки: замерз в сугробе. Только сам очнулся и прибрел, попросился у Ефимыча погреться.

– У Ефимыча погреться? – почему-то расхохотался доктор.

– И не говорите, – вздохнула Марина Николаевна, – но он же не знал, куда пришел. Ефимыч глянул: мать родная – у парня все лицо белое, будто у мертвеца! Ну зомби и зомби! Как в кино!

– Во-во, – хохотал доктор. – Ефимыч перепугался небось?!

– Да не больно-то Ефимыча перепугаешь, – засмеялась Марина Николаевна. – Но Лёнечка поморозился очень сильно. Думали, кусками кожа облазить будет, гангрена разовьется, но обошлось. Правда, у него холодовая аллергия развилась, потому вечно щурится и глаза слезятся. А закапывать в глаза не дает. Сегодня он вообще сбежал от меня. Да, сбежал на улицу – как был, в одной безрукавке, без шапки! Не меньше часа где-то блондил. Воротился вскоре после того, как вы приехали. Я за спиртом в лабораторию бегала – смотрю, стоит, белый весь от холода. Как бы не разболелся!

– Нелепость какая – капель бояться, – неодобрительно сказал доктор.

– Конечно, – согласилась Марина Николаевна, – да Лёнечке все нипочем. Он ведь блаженненький. Ну, как теперь говорят, чокнутый. С того и чуть не замерз. Говорит, метель песни пела, он и захотел послушать о чем. Да так заслушался, что заснул.

– А проснулся-то как?!

– Ну, говорит, метель улеглась, песня кончилась, вот и понял, что пора вставать.

– Чудны дела твои, Господи, – усмехнулся доктор. – Обычно этих, кто в сугроб поспать залегает, по весне находят. Подснежниками их зовут, знаете?

– Знать-то знаю, да только так замерзших пьяниц называют. А Лёнечка – ни-ни. Пить, курить – боже упаси, ну чисто старовер. Он говорит, что из старообрядческой Марьевки – помните, есть такое заброшенное село в ста пятидесяти верстах отсюда к северу?

– Конечно, помню, да ведь там давно не живет никто. Вернее, обитали две старухи, наш начальник полиции их раз в месяц проведывал, живы ли. Как-то и меня с собой брал – вдруг приболели? Но и они не болели, и никаких Лёнечек мы там не видали.

– Вот одна из этих старух его бабка была, забрала мальчишку к себе, когда его родители умерли. Они вроде бы нездешние были, откуда-то из Сибири. Когда кто чужой приезжал, она внука в погребе прятала: стращала его, что иначе в сумасшедший дом заберут. А потом бабка померла, да соседка померла, ну Лёнечка и подался куда глаза глядят.

– Страсти-мордасти какие, – пробормотал доктор. – А как это они разом померли?

– Да угорели, – пояснила Марина Николаевна. – Старушки частенько друг к дружке в гости захаживали, чаек попивали. Лёнечка говорил, однажды бабка его ушла вечерком к соседке, да к утру не вернулась. Он пошел искать, а обе старушки дремлют у стола вечной дремотою… Угорели! Мы, когда Лёнечка эту историю нам рассказал, конечно, сообщили в полицию. Сан Саныч поехал, проверил, так все и было, как он говорил. Похоронили старух, дома заколотили. Ну куда парнишке деваться? Так и прибился к нам. Хотели его в детдом в область отвезти, да ему небось шестнадцать-семнадцать уже. Какой детдом? В психушку жалко отдавать: пропадет он там. На счастье, наш Сан Саныч Черкизов – человек понимающий, добрый, даром что начальник полиции. Говорит, пускай живет при больнице парнишка, пока его никто не хватится. А кто его хватится? Кому он нужен, кроме нас с Ефимычем? Он Лёнечку жалеет, одежонку какую-то ему нашел, а я подкармливаю.

– Жалостливая вы очень, Марина Николаевна, – буркнул доктор.

– Я его к себе домой заберу, наверное, – тихо сказала Марина Николаевна. – Что же, что чокнутый? Зато добрый. А главное, будет рядом душа живая. Ведь мне одной до того тяжко бывает! Как начну слезы лить перед Светочкиными фотографиями, так и остановиться не могу. До того доходило, что не раз Бога молила прибрать меня поскорей. А потом как подумаешь: а вдруг вернется доченька?! Ну и живешь в ожидании чуда… Всякие ведь чудеса бывают на свете, правда же?

– Конечно, – горячо поддержал доктор. – Вот мы сейчас с вами истинное чудо совершаем, возвращая к жизни эту девчонку. Ситуация, мягко говоря, фантастическая: в медицинской литературе описано всего два подобных случая. Тотальное обледенение организма! Лежит тело – вроде бы мертвое, окоченелое, разогнуть невозможно, кожа одеревенела, температура едва до двадцати пяти градусов по Цельсию… Я, когда увидал ее в сугробе, уверен был, что находится она, фигурально выражаясь, в небытии, а попросту сказать – мертва. Даже веки ей опустить не мог – так смерзлись, верите ли?! Сан Саныч уже начал пластиковый пакет разворачивать, чтобы, значит, ее туда… и вдруг я гляжу, а у нее по щеке капелька течет. Вроде как смерзшиеся веки оттаивать начали. Но с какой бы радости им оттаивать? Вон какой мороз-трескун на дворе! А оказалось, слезинка это. Слезиночка течет! И признаки жизни мы в ней обнаружили. Ну и привезли сюда. Чудеса и есть, конечно, подлинные чудеса. Чтоб столько времени пролежать в снегу да живой остаться… Суток трое, а то и четверо лежала, не меньше! Наверное, ее завалило, когда с крыш все поползло во время оттепели…

Он не договорил.

Дверь уже знакомо заскрипела, и раздался шепот:

– В зимнюю оттепель наливают в ложки воды по числу членов семьи и выставляют на ночь на крыльцо. Если ударит мороз и в чьей-то ложке вода замерзнет бугром, тот проживет еще очень долго, а у кого ямой, тот умрет.

Марина Николаевна ойкнула.

– Брысь! – рявкнул доктор.

Дверь торопливо скрипнула вновь.

– Вот уж правда что чокнутый, – проворчал доктор. – Чего это он приметами сыплет? Небось у бабки поднабрался?

– Видимо, так, – согласилась Марина Николаевна. – Но ко всему вдобавок книжка тут у нас отыскалась: «Словарь русских суеверий». Зелененькая такая. Еще с тех пор, как здесь была нормальная больница, кто-то из больных оставил. Ну, Ефимыч ее и прибрал. Книжка очень интересная, он и мне ее почитать давал. Я вообще люблю про всякие чудеса, про мифы разные читать… А в этой книжке чего только нет: и приметы, и поверья, и разгадки снов, и пословицы, и знахарские рецепты старинные. Не оторвешься! И с картинками!.. Ну и вот, когда Лёнечка тут прижился, Ефимыч вдруг обнаружил, что парень ни читать, ни писать не умеет.

– Да вы что?! – поразился доктор. – В наше-то время?!

– Ну а кому его учить было? – вздохнула Марина Николаевна. – Бабка небось все перезабыла от старости. А он соображучий, Лёнечка наш, вы не поверите! Мигом читать обучился. И этот «Словарь русских суеверий» до последнего слова вызубрил. Только смысла-то у него в головушке нету, вот и шпарит все подряд, надо и не надо. Мы привыкли, больно-то и не слушаем его. И вы не слушайте, Михаил Иванович.

– Ладно, уговорили, – хмыкнул доктор. – Погодите, а ведь вода у нас опять остыла. Надо добавить теплой. Конечно, когда девочка очнется, простуды ей не избежать…

Дверь снова скрипнула.

– Хорошо помогает от простуды ложка овечьего молока, – таинственно зашептал Лёнечка, – смешанная с медвежьей желчью да гороховым зерном, и смесь эту натощак следует пить дважды.

– Х-хе! – воскликнул доктор. – Опять ты? И это тоже из «Словаря суеверий»? Неплохой рецепт, между прочим. Жаль, негде сейчас раздобыть овечьего молока да медвежьей желчи. Однако, выходит, ты можешь и толковые вещи говорить?

– Конечно, может, – согласилась Марина Николаевна. – Правда, Лёнечка?

– На Рождество спутывают ноги столу, чтобы стадо не разбегалось, – радостно сообщил Лёнечка.

Доктор хохотал так, что Валюшке надоело пребывать в небытии. Да и губы уже немножко отогрелись и вполне могли шевельнуться. И даже какой-то звук через них прорвался… жалобный такой, как стон.

– Господи! – недоверчиво воскликнула Марина Николаевна. – Очнулась!

– Очнулась! – весело подтвердил доктор. – А ну, голубушка, открой глаза. Ну-ка…

Валюшка поднапряглась – и приподняла веки. Все еще плыло перед ней, но постепенно остановилось. Оказалось, что не только голос доктора ей знаком, но и его лицо – усатое, морщинистое, с нависшей на лоб седой прядью. Да ведь это его, доктора, Валюшка видела, лежа в сугробе, как раз перед тем, когда ее жизненную суть вырвал из тела Гарм.

Ну вырвал… а теперь что? Она вернулась в свое тело?! Так, что ли? Одно ясно – она больше не в Хельхейме, или как его там! Но где же она?!

– Где я? – испуганно шепнула Валюшка, взглянув на темноглазую женщину в низко надвинутой на лоб белой косынке. Наверное, это и была Марина Николаевна.

– Ты только не волнуйся, моя хорошая, – ласково зажурчала она, – ты в больничке. В такой маленькой больничке! Теперь все будет хорошо. Конечно, ты натерпелась, настрадалась, но главное, что ты жива!

Лицо Марины Николаевны вдруг расплылось, и доктор добродушно загудел:

– Ну плакать-то зачем? Зачем, я тебя спрашиваю?

Марина Николаевна промокнула Валюшкины глаза салфеткой, а потом из-за плеча медсестры высунулась какая-то исключительно бледная и худая физиономия, взглянула на Валюшку прищуренными глазами и изрекла:

– Во сне видеть, что плачешь, предвещает радость и утешение наяву!

– Ой, Лёнечка, твоими бы устами да мед пить, – сказала Марина Николаевна. – Но ты иди, иди, нам еще дело делать. Сейчас еще теплой воды добавим, чтобы девочка поскорей отогрелась. Давайте, доктор.

– Сейчас, сейчас.

Доктор наклонился над ванной с ковшом, но Валюшка вдруг закричала:

– Горячо! Жжет! Не надо!

Доктор испуганно отпрянул и воскликнул:

– Да ты что? Вода чуть теплая! Температуры тела! – И в доказательство поболтал в ковше пальцем.

– Нет! – Валюшка билась в ванне так, что Марина Николаевна с трудом могла ее удержать. Игла выскочила из вены – и мгновенно стало легче.

Валюшка затихла, но дышала тяжело, испуганно.

– Капельница! – испуганно вскрикнула Марина Николаевна, но доктор махнул рукой:

– Не надо.

Посмотрел Валюшке в глаза и тихо сказал:

– Воду больше лить не буду, успокойся. Но я сейчас до твоей руки кончиком пальца дотронусь. Если что-то неприятное почувствуешь, скажи. Договорились?

Валюшка осторожно кивнула.

– Ой, – шепнула Марина Николаевна.

– Ничего, ничего, – буркнул доктор. – Я тихонечко.

В следующий миг Валюшке показалось, что ее руку прижгли горящей сигаретой.

– А-а! Больно! – завопила она.

Доктор отскочил так стремительно, что ударился спиной о стену.

– Господи, у нее ожог! – вскрикнула Марина Николаевна.

Валюшка плакала от ужасной боли, кусала губы.

Доктор, тихо вздыхая, достал из кармана тюбик с какой-то мазью, выдавил немного на руку Валюшке, стараясь не коснуться ее пальцем.

Стало получше. Валюшка перевела дыхание и улыбнулась.

– Да ты моя деточка! – всхлипнула Марина Николаевна. – Да ты моя маленькая!

Потянулась было обнять Валюшку, но доктор так шикнул, что она отпрянула и даже убрала руки за спину.

– Слушай, девочка, нужно температуру тебе измерить, – сказал доктор. – Сейчас опущу в воду термометр, сама его под мышку возьмешь?

– Ага, – прохрипела Валюшка.

Пока она держала термометр, доктор и Марина Николаевна о чем-то шептались. О чем именно, Валюшка, конечно, не знала, но можно было не сомневаться: это имеет отношение к ней.

Наконец она подала термометр доктору.

Тот взглянул и спросил Марину Николаевну:

– А он исправный был?

– Конечно.

– Дайте другой, – велел доктор. – А лучше сразу два. Для чистоты эксперимента.

Теперь Валюшка сидела с двумя термометрами, а доктор и Марина Николаевна на нее смотрели.

Потом они уставились на градусник, переглянулись…

– Загадочно, – пробормотал доктор. – То есть вообще температура не поднимается. Даже не шевелится. Даже до начала шкалы не доползла. Что ж нам с тобой делать, а? Как тебя зовут, кстати?

– Валентина Морозова, – сказала Валюшка.

Марина Николаевна тихо ахнула.

– Морозова?! – воскликнул доктор. – Символично!

Скрипнула дверь, и раздался Лёнечкин шепот:

– На двенадцатой плеши мороз лопается.

– Чего?! – испуганно обернулся доктор.

– Когда стоят лютые холода, – пояснил Лёнечка, – надо насчитать с вечера двенадцать лысых поименно, назвав последним самого лысого, у которого голова как ладонь, от бровей до затылка: на нем-то мороз и лопнет!

– Слушай, парень! – неприветливо сказал доктор. – А не пойти ли тебе отсюда… лысых искать? А?

Дверь снова заскрипела, закрываясь.

* * *

Конечно, Валюшка и раньше бывала в больницах. Не часто, но бывала. Например, детдомовских строем водили к зубному врачу или флюорографироваться. И Валюшка думала, что все больницы огромные, со множеством кабинетов, врачей и пациентов. Но то место, куда она попала, было совершенно другим.

Оказывается, когда-то здесь размещалась небольшая больница. Но врачи жить в Городишке не хотели, вдобавок здание обветшало до крайности… Его все собирались отремонтировать, даже стеклопакеты вставили в окнах по фасаду, а другие стороны здания не тронули, так что в некоторых палатах или кабинетах одно окно могло оказаться со старыми деревянными рамами, все затянутое белыми морозными узорами, а одно – чистенькое, со стеклопакетом.

А потом начальство вдруг решило, что проще и дешевле больницу закрыть. Так что в Городишке остались только лаборатория для сдачи экстренных анализов и приемный кабинет терапевта. Ну и еще старый-престарый морг. Иногда туда на время отвозили кого-нибудь из умерших городишкинцев – скажем, в летнюю жару, чтобы перебыл до дня похорон. А вообще-то после закрытия больницы там до сих пор хранились четыре мертвых тела каких-то неизвестных бродяг – «подснежников», как называл их доктор Михаил Иванович Потапов. Хоронить их не хоронили – не на что было, денег в городском бюджете на это не имелось. Сан Саныч Черкизов, начальник полиции, впрочем, не терял надежды найти родственников этих людей, куда-то посылал казенные письма, ну а пока покойники оставались под присмотром санитара, а по совместительству сторожа морга Ефимыча.

Ефимыч, надо сказать, не очень-то хотел, чтобы родственники «подснежников» нашлись. Он к своим «постояльцам» уже привык и даже придумал им не то имена, не то прозвища: Бородач, Старикан, Конопатая Толстуха и Пятнистая Молчунья. Когда Валюшка спросила, почему он дал этой последней такое странное прозвище, Ефимыч словоохотливо пояснил, что бедняжка вся покрыта разноцветными синяками. Оттого она и Пятнистая.

– Ну а Молчунья, сама понимаешь, потому, что вообще все постояльцы мои не больно-то разговорчивы, – добавил Ефимыч.

Семьи у него не было. Жил при больнице: после того как его дом несколько лет назад сгорел, больше податься Ефимычу было некуда. Вместе с ним в той же каморке рядом с моргом приютился и приблудившийся Лёнечка.

Обязанности терапевта исполнял доктор Михаил Иванович Потапов. Также он мог вскрыть флегмону, вправить и зафиксировать вывихнутую конечность, остановить кровотечение, удалить зуб, зашить рваную рану, а заодно – вернуть к жизни замерзшего человека.

В этом Валюшка убедилась на собственном опыте!

Марина Николаевна принимала анализы в маленькой лаборатории, а еще помогала доктору Потапову на приеме пациентов.

Через день-два после того, как нашли Валюшку, приехал врач из Нижнего Новгорода – тоже специалист по обморожениям. Он одобрил действия Потапова и хотел было увезти Валюшку в городскую больницу, но, узнав некоторые детали, отступился и отбыл, пообещав справляться о ее состоянии по телефону и поручив ее заботам доктора Потапова и Марины Николаевны. До лучших времен, как он выразился.

Приезжали также из детдома, куда о месте нахождения беглянки Валентины Морозовой сообщил по долгу службы Сан Саныч; порадовались, что девочка нашлась, немножко поругали за побег, однако с собой также забирать не стали – по той же причине, что и городской доктор. И тоже оставили возвращение Валюшки до каких-то лучших времен.

– Объяснить это явление невозможно, но, если мы его наблюдаем, в него придется поверить, – так говорил доктор Михаил Иванович о том, что произошло с Валюшкой. А произошло с ней всего-навсего «глобальное охлаждение организма, вызвавшее температурные аномалии». Так это называл доктор. А говоря по-человечески – во время своего лежания в сугробе Валюшка до такой степени переохладилась, что нормально чувствовала себя теперь только в холоде. Скажем, плюс 10 – это для нее была жарища невыносимая, от которой Валюшке хотелось натурально лечь и умереть. Все, что ниже, ей вполне годилось – и чем ниже, тем лучше. Именно поэтому ее не забрали ни в областную больницу, ни в детдом. Не строить же там для нее, в самом-то деле, особые морозильные комнаты!

И Валюшка, и Михаил Иванович, и Марина Николаевна иногда начинали раздумывать, как же она будет жить, когда весна настанет, а затем и лето, однако доктор твердо верил, что организм Валюшки рано или поздно приспособится к окружающей температуре и все в нем придет в норму. То есть вполне можно было надеяться на те самые лучшие времена.

Однако, если честно, Валюшка предпочла бы, чтобы они не наступили. Ни ехать в больницу, ни в детдом возвращаться ей решительно не хотелось!

Марина Николаевна сначала думала забрать Валюшку жить к себе, однако по некоторым обстоятельствам сделать этого не удалось. Ведь никто из соседей (а жила Марина Николаевна в одном из немногих городишкинских многоквартирных домов со всеми удобствами и собственной котельной) не одобрил бы, если бы в их доме вдруг взяли да отключили отопление! Так что во всей квартире Марины Николаевны было только одно место, где Валюшка хорошо бы себя чувствовала: в холодильнике.

Но там она просто-напросто не поместилась бы.

А вот в больнице отопления не было аж с прошлого года. Перемерзли трубы – ну и перемерзли. Ничего ремонтировать в этом никому особо не нужном здании не стали, да и денег лишних не нашлось. В кабинете терапевта и маленьком коридорчике около него стояли калориферы, а еще один обогреватель поставили было в курятнике Ефимыча, да он вскоре сломался.

Надо сказать, что, когда дом Ефимыча сгорел, из всего добра ему удалось спасти только трех кур и петуха. Их сторож забрал с собой и устроил в опустевшей бухгалтерии птичник. Честное слово: на двери до сих пор висела тусклая табличка с надписью «Бухгалтерия», а из-за двери раздавалось суетливое кудахтанье.

Курятник Ефимыча вел себя странно. Несушки совершенно не неслись, а петух спал без просыпу чуть ли не до полудня и практически не кукарекал. Ефимыч считал, что на птиц отрицательно влияет невыразимая холодина, которая царит в здании.

– У нас везде как в морге! – гордо заявлял Ефимыч, который служил здесь лет, не соврать, пятьдесят – и очень хорошо себя чувствовал в леденящей душу и тело температуре.

Однако если Валюшка легко обходилась футболкой и джинсами, которые ей купила Марина Николаевна, то и Ефимыч, и поселившийся в его комнатке Лёнечка все же надевали на себя что-то более существенное: валенки, ватные штаны, теплые свитера (на Лёнечке свитер толстого Ефимыча болтался как на вешалке, а рукава прикрывали кончики пальцев) и меховые жилетки. Ефимыч вдобавок напяливал старый треух, а Лёнечка так и ходил с непокрытой белобрысой головой.

– Вы ну прям как брат и сестра, – говорил Ефимыч, глядя на них с Лёнечкой. – И у того волосы льняные – и у этой. У того глаза голубые – и у этой.

– Не знаю, вроде бы у меня брата не было, – вздыхала Валюшка, которой, конечно, очень хотелось, чтобы у нее взял да и нашелся брат. Сгодился бы даже такой, как Лёнечка: откровенно чокнутый, но очень добрый и забавный.

Валюшка не могла удержаться от смеха, когда он проходил через больничный коридор на первом этаже. Там висело старое-престарое зеркало, настолько кривое, засиженное мухами, да еще и треснутое, что в нем практически невозможно было что-то различить. Ну и Лёнечка мимо этого зеркала бегом бежал, старательно отворачиваясь и даже рукой прикрываясь, чтобы в него, не дай бог, не глянуть ненароком.

– Лёнечка, а чего ты так зеркала боишься? Может, ты там вообще не отражаешься? Может, ты вампир, а? – иногда начинала подначивать Валюшка, и тогда Лёнечка обращал к ней слезящиеся голубые глаза и неизменно твердил:

– Нет ничего страшнее, чем смотреться в разбитое зеркало, ибо можно черта увидеть!

Лёнечка совершенно не говорил по-людски: все шпарил поговорками да старинными приметами. Иногда приметы были очень толковые и даже сбывались – особенно те, которые предвещали похолодание или снег.

– Вороны каркают и в стаи сбиваются – быть морозу! – предсказывал Лёнечка, и нате вам – ударял мороз.

– Если Млечный Путь полон звезд и светел – к вёдру, тускл – к ненастью! – пророчествовал он, и в самом деле: если звезды с вечера еле светили – вскоре небо затягивала белая снежная пелена.

Оказывается, даже куры могли погоду предвещать! Иногда Ефимыч доверял покормить своих птиц Лёнечке. И тот, возвращаясь, сообщал:

– Если курица стоит на одной ноге – к стуже.

И пожалуйста! Доктор и Марина Николаевна прибегали в больницу, стуча зубами, и восклицали:

– Ну и холодище! И когда только зима кончится?! А ведь еще декабрь не истек!

В общем, Лёнечка порою изрекал очень интересные и осмысленные вещи, но иногда как ляпнет что-то вроде:

– Надетая в пятницу новая рубаха приманивает блох!

И тут уж Валюшка никак не могла удержаться от смеха.

Лёнечка обижался, уходил в каморку Ефимыча, садился в уголок и читал свою заветную книжку «Словарь русских суеверий», даже головы не поворачивая, если Валюшка приходила.

Впрочем, Валюшка и без Лёнечки не скучала. Марина Николаевна принесла ей небольшой телевизор и даже плеер – чтобы диски смотреть – и поставила в той палате, которую приспособили под Валюшкину комнату. Принесла из библиотеки учебники для седьмого класса, а из дома – книги: это были любимые книги ее пропавшей десять лет назад дочери.

– Если Светочка вернется, я их, конечно, заберу, – предупредила она, и Валюшка кивнула, хотя знала, что все давно потеряли на это надежду, вот только Марина Николаевна ждала и ждала дочь.

И в этой комнате Валюшка могла сидеть часами – просто так, ничего не делая, потому что это было необыкновенно, просто сказочно: иметь свою собственную комнату! В детдоме их было шестнадцать человек в одной общей спальне. Все строем, всё по приказу воспитательницы – даже смех и радость…

Валюшка вспоминала: когда задавали рисунок на тему «Счастье», все рисовали отдельный дом и рядом каких-то мужчину и женщину – будто бы маму и папу, о которых все мечтали. Она тоже что-то такое неопределенное изображала. Но теперь нарисовала бы Михаила Ивановича, Марину Николаевну, Лёнечку с Ефимычем, а еще, наверное, Сан Саныча. И не просто какой-то дом, а эту комнату с большим окном, и кровать в углу, и кресло, которое тоже принесла Марина Николаевна, и диван (он раньше в кабинете главврача стоял), и настольную лампу из того же кабинета, и полку с книгами и дисками. Сан Саныч обещал, что ближе к Новому году принесет сюда елку, а пока сделал поистине царский подарок – все фильмы про Гарри Поттера и еще «Аватар». Оказывается, у него летом жил племянник и оставил все свое добро до следующих каникул.

– Только вряд ли Валерка сюда снова приедет, – вздохнул Сан Саныч. – Так что пользуйся безвозмездно сколько хочешь.

– А почему он не приедет? – спросила Валюшка. – Здесь летом, наверное, хорошо.

– Хорошо-то оно хорошо, – кивнул Сан Саныч, – да только мы прошлым летом таких ужасов натерпелись, что на всю жизнь запомнили. А Валерке больше всех досталось.

Валюшка надеялась, что Сан Саныч расскажет ей эту историю, но он помалкивал. А остальные ничего толком не знали: будто бы эмчеэсовцы проводили какие-то учения на острове посреди Волги, да что-то там странное приключилось. Привезли откуда-то каких-то зеленых зайцев и потерявших память голых людей… в общем, полная чушь![1]

Валюшка согласилась, что чушь, и перестала расспрашивать.

При том, что она всех своих новых друзей очень любила и ни за что не хотела бы расстаться с ними, Валюшка искренне наслаждалась одиночеством. Даже необходимость иногда заглядывать в учебники не отравляла ей жизнь! Она проводила наедине с собой долгие часы в полной тишине (только росший около больницы старый ясень иногда постукивал в окошко ветвями, на которых кое-где болтались пожухлые метелки семян) и не скучала. Было настоящим счастьем принимать решения самой, даже такие незначительные, как идти или не идти гулять! Понять Валюшку мог бы, наверное, только тот, за кого тринадцать лет жизни принимали решения учителя и воспитатели. В те времена Валюшке казалось, что у них, у воспитанников, своего ума вообще нет – только некий «коллективный разум», которым управляют взрослые, нарочно оставляя своих подопечных какой-то туповатой малышней. Валюшка точно знала, что первым самостоятельным поступком в ее жизни было бегство из детдома. И теперь, когда каждый день состоял из мелких, но самостоятельных решений, она чувствовала, как развивается, крепнет ее ум.

Валюшка часто обдумывала тот ужас, который привиделся ей, когда она лежала, окоченевшая, в сугробе.

Конечно же, это был только сон! Очень страшный и кошмарный, но сон. Чем больше времени проходило с тех пор, как Валюшка очнулась, тем отчетливей она это понимала. Она вспомнила, как еще в детдоме наткнулась в библиотеке на какую-то журнальную статью о том, что видят люди, переживающие клиническую смерть. Они рассказывали о каком-то темном коридоре, о каких-то огнях и странных голосах, о призраках… Ну вот, они видели темные коридоры, а Валюшка – какой-то там Хельхейм.

Странное название ей приснилось! Похожее на шелест поземки по льду… И вообще все было странно и страшно в том сне. Очень хорошо, что он больше не снится!

Таким же чудом, как возможность иметь свою комнату, наслаждаться одиночеством и размышлять, были еще три вещи.

Во-первых, телевизор смотреть никто не запрещал – хоть с утра до вечера и всю ночь напролет сиди перед ящиком.

Во-вторых, Валюшка могла есть мороженое сколько влезет. Это была теперь ее главная еда, просто фантастика! Каждый день порции по четыре съедала!

Мороженое в ее комнате хранилось в картонной коробке, которая стояла под окном. Там было так холодно, что мороженое не таяло.

А в-третьих, Валюшка могла гулять… гулять одна, в каком угодно направлении и сколько угодно времени. Никакого строя и сурового «детинампоравозвращаться»!

Марина Николаевна только умоляла ее держаться подальше от домов, на крышах которых громоздились сугробы и висели сосульки. А поскольку таких домов в Городишке было большинство, Валюшка шла в основном по обочине проезжей части, благо дорога была не больно-то оживленной, пока не переходила в федеральную трассу.

Идя вдоль этой трассы, можно было довольно скоро попасть на просторный речной берег. Сразу у дороги поднималось из сугробов какое-то несуразное строение с полинялой вывеской «У Фани». Должно быть, когда-то здесь было небольшое кафе, а потом его то ли закрыли на зиму, то ли вовсе забросили. На берегу, почти напротив бывшего кафе, виднелся огромный старый-престарый дебаркадер[2] – облезлый, давно потерявший первоначальный цвет. Чуть поодаль торчали прямо из снега почерневшие перила. Наверное, там был погребен в сугробах небольшой причал для лодок. Вообще весь берег был сплошь покрыт снегом, однако рыбаки протоптали к воде множество причудливо сплетающихся тропинок.

Валюшка уже знала, что Городишко исстари жил браконьерством, особенно летом. Судя по рассказам Сан Саныча, как потеплеет, много народу из Нижнего наезжает, да так все лето и проводит у реки, а дома, которые сейчас кажутся необитаемыми, оживают. Но и зимой речной лед был испещрен пятнами прорубей. В ясные дни около них несходно сидели люди в тулупах и валенках, то и дело странно взмахивая правой рукой, а порою и высоко вздергивая ее – с болтающейся на крючке щукой.

Валюшка однажды подошла и полюбопытствовала, что же это они делают и почему машут руками. Оказывается, у каждого рыбака было короткое удилище, а леска у него, как объяснил Валюшке один словоохотливый рыбак, очень длинная: такая, что блесна в виде маленькой серебристой рыбки ложится на дно. Чтобы рыбка поблескивала и казалась щуке живой, чтобы щука захотела на нее броситься и, значит, попасться на крючок, блесну надо постоянно вздергивать, шевелить. Вот рыбаки и помахивают рукой, отчего сама удочка называется «махалка».

Этот словоохотливый рыбак даже показал Валюшке полосу чистого, свободного от снега льда (такие полосы причудливо вились между сугробами, и было невозможно понять, почему где-то снег громоздится сугробами, а где-то даже не задерживается на льду), и она, встав на колени и низко-низко нагнувшись, разглядела под толщей темной воды, между колышущимися на дне растениями, серебряный промельк рыбки-блесны.

А когда Валюшка выпрямилась, рыбак уставился на нее так ошарашенно, словно только что ее увидел, и воскликнул:

– А я-то думаю, что ж в тебе такого странного?.. Ты чего так легко одета?! Неужели не холодно?!

Ну да, он сидел около своей проруби в тулупе, ушанке и валенках, а Валюшка стояла перед ним с непокрытой головой, в кроссовках, джинсах и ветровке. Все это купила ей Марина Николаевна. Она и новую теплую зимнюю куртку купила (очень красивую, не то что невзрачная детдомовская, которая у Валюшки раньше была!), только в ней было очень жарко…

Вообще чуть ли не все, кто видел Валюшку на улицах, начинали расспрашивать, не холодно ли ей, не сошла ли она с ума и не желает ли отморозить руки, ноги, уши и прочие части тела.

Еще спасибо, что не спрашивали, почему у нее на морозе не вырывается парок изо рта, как у всех нормальных людей!

Ну что ответишь людям? Не станешь ведь каждому рассказывать свою историю и сообщать, что ты, прямо скажем, не вполне нормальная! Поэтому Валюшка предпочитала гулять в туман. Ведь в это время улицы Городишка почти вымирали, а уж берег и вовсе пустовал. И на льду никто не сидел, и к Валюшке никто с дурацкими вопросами не приставал. Такое ощущение, что тумана в Городишке боялись – хотя как можно бояться едва заметной белесой дымки, которая и видеть-то ничего не мешала?

И вот однажды в такой приятный туманный денек Валюшка собралась спокойно прогуляться.

Лёнечка, встретившийся ей в коридоре со своим словарем-неразлучником, поглядел вприщур и пробормотал кислым голосом:

– Под стреху сорока лезет – к вьюге.

Валюшка насторожилась было – неужели погода испортится? – однако Лёнечка, по своему обыкновению, тут же брякнул несусветное:

– В метель черти кружатся в снежных вихрях вместе с ведьмами и колдунами.

Валюшка только плечами пожала и пошла своей дорогой.

Лёнечка крикнул вслед:

– Видеть во сне прорубь есть знак великой опасности! – но Валюшка даже не оглянулась.

Надоело, честно! Слова просто так не скажет – все несет какую-то пургу!

Валюшка долго бродила по берегу. Было очень интересно петлять по причудливым тропинкам, оказываясь совсем не там, куда направлялась сначала.

Внезапно она заметила какое-то движение на льду. Пригляделась – и увидела вдали две приближающиеся к ней темные фигуры.

В первую минуту она удивилась: неужели кто-то из жителей Городишка все же вышел в туман на лед? – однако через некоторое время разглядела, что это двое мальчишек. Причем совсем маленьких. И они шли одни, без взрослых.

Валюшку даже в жар бросило. Там ведь проруби кругом! А вдруг поскользнется кто-то и провалится?!

– Эй, вы! – крикнула она, помахав им. – Осторожно! Под ноги смотрите!

Дети замерли. Похоже, они только сейчас осознали опасность.

– Вот кто их, интересно, таких маленьких, отпустил одних? – проворчала Валюшка. – Может, они тоже детдомовские, как я?

Впрочем, в Городишке детдома не было. Значит, просто родители у них такие безалаберные, что за детьми не смотрят.

Но малышню придется выручать. Вон как напугались, бедолаги: встали и стоят, будто с места сдвинуться не решаются.

Валюшка побежала по тропинке, ведущей на лед, и невесть откуда взявшийся ветер ретиво подгонял ее.

Что-то чернело сбоку. Валюшка глянула туда – и чуть не упала. В оледенелом сугробе лежала мертвая черная собака с оскаленной пастью. Лежала она здесь, наверное, уже давно – ее почти занесло снегом.

Валюшка передернулась, отвернулась и хотела было обойти этот сугроб, как вдруг увидела, что дети сорвались с места и помчались к ней, держась за руки и совершенно не глядя, куда бегут.

– Стойте! – крикнула она. – Я вас проведу! Стойте!

Но было поздно! Один из мальчиков поскользнулся на краю проруби и сорвался в нее, утащив за собой второго.

Черная вода в белом ледяном круге всплеснулась – и улеглась…

– Нет! – закричала Валюшка и кинулась вперед не разбирая дороги.

Она даже не замечала, что плачет, пока не обнаружила, что все плывет перед глазами. Остановилась, смахнула слезы, огляделась.

Там и сям темнело несколько прорубей. Но в которую из них провалились дети?..

– Что же делать? Что же делать? – бормотала Валюшка, растерянно озираясь.

Она металась между прорубями, всматривалась то в одну, то в другую, но никто не пытался из них выбраться и вода в каждой была спокойна и подернута тонким ледком. Он успевал затянуть пробури за ночь. Когда рыбаки приходили, они первым делом кололи ледок пешней и вычерпывали его специальным черпаком.

Проруби подернуты ледком?.. Но если бы в прорубь кто-нибудь провалился, ледок треснул бы, вдруг осознала Валюшка.

Значит, никто не провалился!

Неужели дети померещились ей? Да, наверное, померещились.

Туман… вот почему здесь боятся тумана. В тумане невесть что мерещится!

Внезапно Валюшка заметила, что оказалась на чистой полосе льда, не покрытой снегом. Стоя на такой же полосе, она недавно разглядывала рыбку-блесну.

Вот и теперь что-то смутно белело внизу. Блесна у кого-то сорвалась? Нет, белое пятно медленно поднималось вверх…

Что это? Лицо?! На нее из-подо льда смотрело чье-то лицо!

Валюшку вдруг перестали держать ноги, и она плюхнулось на колени. Лицо приблизилось, теперь она видела его совершенно ясно.

Это было лицо ребенка – мальчика лет пяти. Его глаза были вытаращены, рот широко открыт, светлые волосы стояли дыбом и медленно шевелились, словно подводные растения.

Он был мертв, этот малыш… и своими мертвыми ручонками он сжимал руки другого мальчика, у которого тоже были вытаращенные глаза и широко открытый рот. И волосы у него точно так же шевелились.

Подводное течение медленно поворачивало тела, и теперь Валюшка увидела, что малыши одеты в одинаковые черные шубки… а через миг она разглядела, что один обут в валенки, а второй остался лишь в толстых шерстяных носках.

И Валюшке почудилось, что она снова стоит под осклизлыми древесными корнями, обвивающими трупы людей и животных… что она снова в Хельхейме! Ведь именно там она видела этих несчастных детей!

Валюшка вскочила и понеслась к берегу. Снежный вихрь несся навстречу, завиваясь белыми кольцами, но прямо на ее пути рассеялся по сугробам.

Внезапно послышался какой-то странный треск. Похоже было, что где-то рядом рвется ткань – но какая ткань могла рваться на заснеженном берегу?!

Валюшка повернула голову и увидела… увидела, что мертвая собака, которую она видела в сугробе, пытается встать. Однако шкура ее примерзла к снегу и при резких движениях собаки отрывалась кусками. Поэтому и слышался треск.

Пес наконец поднялся и стоял теперь на подгибающихся лапах, качаясь под порывами ветра. Бока его в тех местах, где шкура осталась примерзшей к снегу, зияли тускло-красными пятнами.

Поднял голову. Из оскаленной, застывшей пасти вырвалось хриплое рычание.

А потом пес двинулся к Валюшке.

Она отпрянула – и чуть не рухнула в сугроб. Неведомо как удержалась на ногах, снова выбралась на тропинку.

Собака приближалась рваными, неуклюжими, какими-то замороженными скачками.

Валюшка побежала от нее к реке, но собака не отставала. Глядела тусклыми, мертвыми глазами, исторгала из оледенелой разинутой пасти натужный хриплый рык и бежала все проворней, все быстрей, неудержимо приближаясь к Валюшке.

И вдруг до нее дошло, что пес загнал ее на лед и теперь гонит к прорубям!

Она остановилась, обернулась, пытаясь понять, как вернуться на берег, как обойти это чудище, – и тут кто-то закричал невдалеке:

– Стой где стоишь!

Человеческий голос.

Знакомый голос…

Голос Сан Саныча!

Валюшка застыла, опасаясь даже случайно взглянуть вниз, на чистый лед, чтобы снова не увидеть под ним призраков Хельхейма, явившихся за ней, явившихся, чтобы забрать ее, – теперь она понимала это!

– Помогите! – заорала Валюшка и увидела высокую, широкоплечую фигуру Сан Саныча, который казался еще мощнее из-за толстой форменной темно-серой куртки.

Пес оглянулся было на берег – и вдруг вздыбился, замер на задних лапах. Тотчас лежащий вокруг снег собрался вокруг его туловища искрящимся вихрем и взвился вверх. Полетел над берегом и исчез где-то за старым дебаркадером. А рядом с Валюшкой остался неподвижно лежать на льду мертвый черный пес.

Она тупо таращилась на него, пока Сан Саныч не подбежал к ней, не схватил за плечи и не тряхнул сердито:

– Ты чего творишь?! Нашла место для прогулок! Да еще побегать решила туда-сюда! Свалилась бы в прорубь – и поминай, как звали! Даже доктор Потапов не откачает!

– Собака, – кое-как выговорила Валюшка. – Меня загнала сюда собака!

– Какая еще собака? – удивился Сан Саныч. – Никакой собаки здесь не было.

– Была!

– Вот эта, что ли? – Сан Саныч брезгливо кивнул на мертвого пса.

– Эта! – взвизгнула Валюшка, у которой не осталось сил сдерживать слезы, да еще вдобавок что-то кому-то доказывать.

– Ну да, вот только дохлятина у нас еще тут не бегала! – буркнул Сан Саныч. – Несешь невесть что, прямо как этот Лёнечка чокнутый ваш. Ладно, пошли.

Он осторожно приобнял Валюшку за плечи и повел к берегу.

Когда проходили мимо сугроба, из которого недавно выбрался дохлый пес, Сан Саныч вдруг замер.

Валюшка поняла почему: он уставился на оставшиеся в сугробе примерзшие куски черной собачьей шкуры!

– Что за чертовщина? – внезапно севшим голосом пробормотал Сан Саныч, оглянулся на лед, где осталась лежать мертвая собака, но больше ничего не сказал, только ускорил шаги.

По узким тропинкам идти вдвоем было невозможно, поэтому Сан Саныч подхватил Валюшку на руки и понес. Ей сразу стало очень жарко, но она терпела, молчала, уткнувшись в толстое ватное плечо куртки Сан Саныча, потихоньку приходя в себя от пережитого ужаса.

– А может, и дохлятина бегать начала, – пробормотал вдруг Сан Саныч, как бы говоря сам с собой, но тут же осекся: – Чего это я несу? Не слушай меня.

Издалека донесся чей-то крик.

Валюшка подняла голову.

– Да это же Лёнечка! – изумленно сказала она.

И в самом деле – он бежал к ним от дебаркадера: высокий, худой, в меховой жилетке и смешных валенках, подшитых кожей. Его льняные волосы развевались по ветру.

Когда Сан Саныч с Валюшкой на руках подошел ближе, Лёнечка выкрикнул:

– Собака снится к дружбе или приятной вести. Если приснится черная или серая собака, то это к несчастью; воющая – к плохой новости.

Сан Саныч пристально взглянул на него:

– А ты что, тоже собаку видел?

Лёнечка похлопал слезящимися глазами и сказал:

– Если ребенок умрет некрещеным, нужно раздать бедным сорок тельных крестов.

– Ну да, конечно, дождешься от тебя чего путевого! – буркнул Сан Саныч и пошел к обочине, где стоял его джип.

Лёнечка побрел следом.

* * *

– Марина Николаевна, – попросила Валюшка после обеда (холодный овощной суп со сметаной, студень из свиных ножек и мороженое), – а вы не могли бы показать мне фотографию своей дочки? А то ее любимые книжки я читаю – «Старшая сестра» мне очень понравилась и еще «Поезд солнца»[3]! – а даже не знаю, какая она…

Слово «была» Валюшка постаралась не произнести. А вдруг она ошибается?! Вдруг все ее догадки – просто ерунда?

Она долго обдумывала эту просьбу. Очень боялась, что Марина Николаевна расплачется, и даже для начала переворошила все книги Светланы в надежде, что вдруг там да завалялась фотография их хозяйки, но ничего не нашла. Поэтому все-таки решилась попросить.

Ей очень нужно было увидеть Свету!

Однако Марина Николаевна не расплакалась, а даже улыбнулась:

– Милая ты моя деточка, конечно, я тебе охотно покажу Светочкины фотографии.

И вскоре пришла к Валюшке одетая потеплей, в шали, перчатках и с маленьким альбомчиком. Села рядом на диван, и они стали перелистывать страницы.

– Вообще-то у меня очень много Светочкиных фотографий, – сказала Марина Николаевна, – но сюда я выбрала самые любимые за всю ее жизнь. Правда, она хорошенькая? Копия ее отец, муж мой покойный. У меня волосы, видишь, просто русые, хотя сейчас уже седые совсем, а папочка Светин был рыжий. Как она.

Да, Света оказалась рыжеволосая, зеленоглазая, стройненькая, длинноногая. Она и маленькой была хорошенькая, а потом, когда повзрослела, стала настоящей красавицей.

Собственно говоря, Валюшке стало все ясно с той самой минуты, когда она увидела первую же фотографию, но она продолжала их рассматривать, слушая рассказ Марины Николаевны о том, как росла ее дочка, как взрослела, как в школу ходила и даже поступила в университет.

– Она жила в Нижнем, в общежитии, – рассказывала Марина Николаевна, – и один раз написала мне, что влюбилась в какого-то там мальчика. И спросила, можно ли на зимние каникулы с ним приехать, с Димой с этим, – на лыжах покататься. У нас тут, за Городишком, по другую сторону дороги очень красивые леса и холмы, на лыжах кататься – лучше не придумаешь! Я, конечно, разрешила. Очень интересно было на Диму посмотреть. Ну вот они и приехали: Светочка, Дима и Светочкина новая подружка, Лариса. Она в Нижнем жила… да и сейчас там живет, – Марина Николаевна тихонько вздохнула. – Конечно, у нас всего две комнаты, но ничего, как-то устроились. Я к соседке спать пошла. Переночевали, а наутро Светочка и гости собрались в лес – покататься. Я этот день – десятое января – навсегда запомнила… Перед тем как уйти, дочка попросила их всех вместе сфотографировать. Будто чувствовала, что на прощание… Вот эта фотография.

Марина Николаевна перевернула последнюю страницу альбома и показала Валюшке снимок.

Увидев его, Валюшка на миг дышать перестала. На нем были изображены две девушки и парень.

Это, значит, Дима. Симпатичный такой, светловолосый…

Но Валюшка на него только мельком глянула. Она смотрела на девушек.

Лариса оказалась смуглой, с черными коротко стриженными волосами и черными глазами. Она, похоже, не очень хотела фотографироваться: глядела в камеру хмуро, – зато Света так и сияла! Она была одета в теплые черные рейтузы, лыжные ботинки, короткую красную меховую курточку и красную вязаную шапку с большим белым, похожим на хризантему помпоном.

Да.

Все правильно.

Валюшка угадала правильно…

Это она. Та самая девушка из Хельхейма!

Та самая, которая ее предупредила насчет Цинги!

Сердце так колотилось, что Валюшка на некоторое время даже перестала слышать голос Марины Николаевны.

– Что вы сказали? – пробормотала наконец.

– Говорю, что так и не вернулась с той прогулки Света, – печально повторила Марина Николаевна. – Катались они, катались, потом поднялись на одну гору, а с нее три лыжни ведут в разные стороны. Ну и поехали каждый по своей. Потом Дима с Ларисой встретились у подножия, а Светы все нет. Стали ее искать, звать, сначала вместе, потом разошлись, а она не отзывается. И нигде ее не было. Темнеть начало, снег пошел. Тогда они вернулись в Городишко, потому что наших мест не знали и боялись заблудиться в лесу.

Я сразу бросилась к Сан Санычу. Он народ собрал, все в лес пошли с фонарями – да толку-то? Настоящий буран разыгрался. Ночью не нашли Светочку, вернулись. Я уходить не хотела, меня Сан Саныч силой увез.

Чуть рассвело – снова в лес отправились. И опять не нашли мою дочку. Светочка пропала…

Валюшка испугалась, что Марина Николаевна сейчас заплачет, но она только прерывисто вздохнула и снова заговорила:

– Исчезла бесследно! Ефимыч – он из здешних старожилов – вспомнил, что дед ему рассказывал: будто около той горы, с которой ребята катались, когда-то, очень давно, был какой-то провал. Вроде как трещина в земле. И, бывало, собаки пропадали, а то и люди. Давно, в старые времена. Ну и подумали, что Светочка туда провалилась.

– Но ее искали там?! – напряженно спросила Валюшка.

– Конечно. Спускались в эту ямину. А там вниз еще одна трещина уходит – скользкая, как ледяная горка! Один из специалистов, кто туда лазил, едва не сорвался. Чудом его спасли. Выбрались на поверхность, решили прийти наутро с каким-то более сложным снаряжением. А ночью лег туман – ну и наутро даже и следа той трещины не нашли!

– Как это? – удивилась Валюшка.

– Да разве ж я знаю? – пожала плечами Марина Николаевна. – Я и сама сколько раз туда ходила. Я бы в ту трещину спустилась, да тоже ее не нашла. Дед-то Ефимыча говорил – то откроется эта трещина, то закроется. У нас места диковинные… остров этот один чего стоит, откуда туман идет! Значит, не только остров такой. Ну вот, так и не нашли мою дочку. А я думаю: может, никуда она не провалилась? Может, ее похитили? Может быть, затолкали в машину да увезли. И она когда-нибудь вернется…

Валюшка хотела спросить, кто мог проезжать на машине по глухому лесу, но прикусила язык.

Если Марина Николаевна в это верит – пусть верит. Но Валюшка знает, что Света не вернется никогда…

– Хожу в церковь, – тихо сказала Марина Николаевна, – ставлю свечечки во здравие. Жалею, страшно жалею, что мужа в свое время послушалась и не окрестила Светочку. Может быть, Господь услышал бы мои молитвы, отыскал бы мое дитя?.. Но я все-таки жду и жду. А больше никто не ждет. Время идет, и жизнь идет. Дима с Ларисой поженились. Ребеночек у них уже…

– Поженились? – тихо повторила Валюшка, чувствуя, что слезы наворачиваются на глаза от жалости.

Интересно, горевала Лариса оттого, что Света пропала? Или обрадовалась, потому что сама была влюблена в Диму?

Теперь не узнать… Да Свете уже все равно! Ее нет в живых, и даже тело ее уничтожено айсбайлем. Жаль, что они занимались таким страшным делом, эти айсбайли! Вместо того чтобы словно какие-то злобные вандалы уничтожать трупы, лучше бы громили сам Хельхейм!

А вот интересно, что это такое? Что значит это название? Как бы узнать?

В фильмах, которые Валюшка смотрела, и в книгах, которые она читала, герой или героиня, шустрые такие ребятки, набирали нужное слово в поисковике компьютера – и мигом всё про всё узнавали.

Причем у них у каждого был свой собственный компьютер! Или даже планшет. Или хотя бы мобильник с Интернетом.

Но у Валюшки не имелось ни мобильника, ни планшета, и вообще она была с компьютером очень даже на «вы». На такое старинное-престаринное «вы» – с приседаниями и реверансами. Наверное, ей бы лет сто понадобилось, чтобы что-нибудь узнать через Интернет. Ну не было у них в детдоме персональных компьютеров! В некоторых классах стояли – но просто для мебели. Пользоваться ими не разрешали. А интерактивная доска в кабинете английского сломалась на второй день работы. Да и сейчас взять компьютер негде. В больнице есть, конечно, но очень старый, можно сказать замшелый, и без выхода в Интернет. Дома у Марины Николаевны, конечно, тоже нет компьютера. И у доктора Потапова – определенно!

А вот у Сан Саныча он мог быть. Даже наверняка. Как бы это у него половчей попроситься потыкать одним пальцем в клавиши и узнать, что такое Хельхейм?..

– Хельхейм? – вдруг услышала она удивленный голос Марины Николаевны. – А почему тебя это интересует?

Вот это да – Валюшка что, нечаянно проговорилась?!

– Ну, просто слышала такое слово, – пробормотала она неловко. – Красивое слово.

– Красивое, но зловещее, – покачала головой Марина Николаевна. – Германцы и скандинавы называли этим словом ледяной мир мертвых.

– Мир мертвых… – завороженно повторила Валюшка и словно бы опять увидела осклизлые черные корни, которые точно змеи обвились вокруг трупов людей и животных. – А вы откуда это знаете?

– У меня книжка есть про мифологию разных стран, – сказала Марина Николаевна, – очень старая. Я ее когда-то любила читать. Давно, еще до Светочкиного рождения. Потом, когда она подросла, пыталась и дочку этой книжкой заинтересовать, но Светочка ее почему-то терпеть не могла. Даже в руки брать не хотела. Ну я и запрятала ее куда подальше.

– Можно найти? – нетерпеливо спросила Валюшка. – Пожалуйста!

– Конечно, поищу, – кивнула Марина Николаевна, поднимаясь с дивана и забирая альбом с фотографиями. – А теперь я пойду, ладно? И замерзла очень, и переволновалась…

Валюшке стало стыдно. Ну подтвердила она свои подозрения – и что теперь с ними делать?! А Марина Николаевна чуть не плачет от страшных воспоминаний.

До чего ее жалко, бедную! Надо ее как-то отвлечь.

– Марина Николаевна, а вы не помните, в том мифологическом словаре что-нибудь про айсбайлей было написано? – спросила Валюшка. – Про них был какой-нибудь миф?

Марина Николаевна изумленно на нее уставилась:

– Даже не слышала никогда такого слова. А кто это такие – айсбайли?

– Не кто, а что, – сказал Михаил Иванович, доктор Потапов, входя в комнату. И продолжил: – «Айсбайль» – по-немецки «ледоруб». Топорик альпиниста. Откуда ты знаешь это слово, Валюшка?

– Так, слышала где-то, а что значит – не помню, – быстро соврала Валюшка, вспоминая сверкающий топорик, который крушил мертвые тела в Хельхейме. – Но слово очень красивое, правда? Думала, может, это чье-нибудь имя… ну, какого-нибудь фантастического героя.

– Нет, это всего лишь название ледоруба, – повторил Михаил Иванович. – Однако с одним айсбайлем и в самом деле была связана совершенно фантастическая история. И я был ее участником.

– Расскажите, пожалуйста, – попросила Валюшка.

Михаил Иванович смотрел с сомнением:

– Страшная она. Может, не стоит – на ночь-то глядя?

– Конечно не стоит, – согласилась Марина Николаевна, но Валюшка смотрела так умоляюще, что Марина Николаевна сжалилась, разрешила доктору рассказать историю про ледоруб и даже снова села на диван.

Тоже решила послушать.

– Случилось это в конце 90-х, – начал Михаил Иванович. – Я тогда работал на севере Дальнего Востока, на большой стройке. Там имелся медпункт, где я был врачом. К слову сказать, часто приходилось иметь дело с обморожениями – там и опыт свой приобрел.

Работал там один молодой шофер по имени Саша Погодин. Худющий, улыбчивый, синеглазый! Приехал на стройку откуда-то с Алтая, но называл меня земляком, потому что жена его была родом с Нижегородчины – жаль, позабыл я за давностью лет откуда именно. Жена его была беременна, и Саша часто гадал, кто у него родится, сын или дочь. Все деньги он отправлял жене и матери. Саша в юности увлекался альпинизмом, и с тех пор у него сохранился топорик-ледоруб – айсбайль. Саша всегда брал его с собой в рейс, ведь на зимнике[4] всякое может случиться.

В те годы зарплату на банковские карты еще не переводили, нам выдавали наличные. И вот однажды, после очередной получки, Саша отправился в рейс. Деньги он взял с собой, чтобы по пути заехать в райцентр, на почту, и, как всегда, отправить перевод семье. Сумма вышла на сей раз немалая: выдали нам еще и премиальные. Уехал Саша – и не вернулся…

Потом нашли его грузовик, врезавшийся в дерево. На сиденье и рулевом колесе следы крови. А самого Сашу так и не нашли.

– Не нашли! – тоскливым эхом отозвалась Марина Николаевна.

Валюшка сразу поняла, о ком она подумала…

– От машины вели следы Сашиных валенок, – продолжал Михаил Иванович. – Однако ни капли крови вокруг, и следы были какие-то подозрительно твердые, уверенные. Так не мог идти раненый. Милицию, конечно, вызвали, и следователь сделал тот же вывод, к которому мы и сами пришли: Саша не был ранен при аварии – его убили. Видимо, кого-то он подвозил, ну, тот увидел у него деньги и польстился на них. Потом этот человек надел Сашины валенки, взвалил труп на спину и затащил в лес, да там и бросил, засыпав снегом и завалив лапником.

– Постойте-ка, – сказала Валюшка, – но вы только что сказали, что труп не нашли. Откуда же вы знаете, что убийца бросил его в лесу?

– Мы не нашли труп, – кивнул доктор. – Но мы нашли место, где он лежал. Оттуда вели две цепочки следов: одни, по-прежнему в Сашиных валенках, возвращались к зимнику и там терялись. А вторые… следы окровавленных босых ног направлялись в глубину леса, потом… потом тоже терялись.

– Как это? – удивилась Валюшка.

– Да вот так! – развел руками Михаил Иванович. – Посреди заснеженной поляны следы вдруг исчезали. Как будто убитый подпрыгнул – и улетел.

– Ничего не понимаю… – пробормотала Валюшка.

– Было тут еще кое-что странное, – добавил доктор. – Судя по всему, неизвестный убил Сашу Погодина его же ледорубом, им же нарубил лапника, чтобы завалить тело, а потом отбросил айсбайль в снег. Остался отпечаток в снегу, где топорик лежал. Но самого его не было.

– Убийца забрал? – предположила Валюшка.

– Нет, – ответил Михаил Иванович. – Следы босых ног вели сначала к этому месту, а потом уже уходили в лес. Убитый Саша взял свой айсбайль с собой.

– Почему убитый-то? Может, раненный он просто был? Может, в живых остался? – с надеждой спросила Марина Николаевна, и Валюшка снова поняла, о ком она подумала в это мгновение.

– Нет, – покачал головой доктор. – Он погиб. Но послушайте, что было дальше. На другой день из рейса вернулся один наш водитель – вернулся, как говорится, ни жив ни мертв. И сказал, что видел на дороге босого и окровавленного Сашу Погодина с айсбайлем в руке. Тот проголосовал, и водитель этот, обрадованный, что товарищ нашелся, остановился, открыл дверь и радостно закричал: «Сашка, куда ты запропал? Мы уж думали…» Однако у него дар речи пропал, когда он увидел, что лицо у Саши совершенно белое, а глаза горят пронзительным синим светом. Взглянув на него, Саша покачал головой – и исчез.

Конечно, в это мало кто поверил. Решили, что примерещилось человеку. Однако назавтра история повторилась уже с другим водителем. Тот, однако, перепугался и не остановил машину. Тогда Саша неведомым образом оказался на капоте, прижался мертвым лицом к ветровому стеклу, взглянул на водителя, потом покачал головой – и пропал.

– Он искал! – воскликнула Валюшка. – Он искал того, кто его убил!

– Совершенно верно, – кивнул доктор Потапов. – Мы тоже так подумали…

– И нашел? – с замиранием сердца спросила Валюшка.

– Да этот гад сам себя нашел, – спокойно ответил Михаил Иванович. – На другое утро ко мне в медпункт пришел один шофер – фамилия его была Литвиненко – и сказал, что нечаянно поранил ножом руку, и просит дать ему больничный, чтобы в рейс не идти. Я, как только взглянул на рану, сразу понял, что нечаянно так не порежешься. Но ничего ему не сказал, сделал перевязку, а потом взял свой «уазик» и поехал по трассе. Но мне никто не встретился – конечно, Саша ведь и так знал, кто ездит на этом «уазике», и знал, что я в его смерти не повинен! Наконец я нарочно остановился там, где его видели раньше, вышел, подождал…

– Господи, да неужто вам не было страшно?! – выдохнула Марина Николаевна.

– Мне было очень страшно, – тихо сказал Михаил Иванович. – Но я должен был все узнать. И поэтому я крикнул, глядя в лес: «Саша! Саша Погодин! Тебя убил Литвиненко?» Только дальнее эхо мне отозвалось… Но когда я, не дождавшись ответа, повернулся к машине, то чуть не упал: на меня невероятно синими глазами смотрел Саша! Мертвый, белый, оледенелый… в окоченевшей руке он сжимал свой ледоруб. Саша кивнул, словно подтверждая мою догадку, – и исчез. Был – и вот уже нет его! Я еле очухался от потрясения, поехал к следователю и…

– Вы ему все рассказали? И он поверил? – перебила Валюшка.

– Ну как я мог ему такое рассказать, ты сама посуди? – пожал плечами Михаил Иванович. – Я просто сообщил, что у меня есть основания подозревать этого Литвиненко и поэтому прошу проверить в сберкассе: вносил ли он в тот день деньги на счет и какую сумму. А надо сказать, что Литвиненко семьи не имел и все деньги отвозил в сберкассу. Следователь ответил, что такую проверку он уже сделал, причем не потому, что кого-то конкретно подозревал, а просто на всякий случай. И выяснил, что именно Литвиненко положил на свой счет сумму ровно в два раза больше той, которую ему выдали в нашей бухгалтерии. Это, конечно, не могло не навести на подозрения. Следователь отправился со мной на стройку и попытался припереть Литвиненко к стене. Но тот запирался, отпирался, ни в чем признаваться не желал. Следователь, впрочем, решил его отвезти в район, в милицию, и там допросить по всей форме. И вот посадили мы Литвиненко в мой «уазик» и помчались по зимнику снова…

– И вы встретили его! – перебила, не утерпев, Валюшка. – Встретили!

– Да. Призрак встал у нас на пути, и синие глаза его сияли торжеством. «Дави его, а то он меня убьет!» – заорал Литвиненко – и это было, можно сказать, чистосердечное признание в содеянном. Но от меня уже ничего не зависело. Саша приник к окну и улыбнулся такой жуткой улыбкой, что мы все трое закричали от ужаса. Потом задняя дверца распахнулась, призрак зацепил Литвиненко айсбайлем, выволок на дорогу – и они вдвоем исчезли.

Труп Литвиненко потом нашли в лесу – на том самом месте, где он бросил в сугробе тело Саши. Голова у него была проломлена айсбайлем…

Доктор Потапов умолк.

– Какая жуткая и страшная история, – пробормотала Марина Николаевна. – Неужели такое возможно? Вы не обижайтесь, Михаил Иванович, но… но в это как-то не очень верится.

– Я не обижаюсь, – усмехнулся доктор. – Если бы я всего этого сам не видел, тоже, наверное, не поверил бы.

– А я вам верю! – горячо сказала Валюшка. – Верю!

– Ну спасибо, – ласково ответил Михаил Иванович. – Ты не можешь не верить в фантастические истории, потому что твое воскресение и есть настоящая фантастика.

«Нет, потому что я видела нечто еще более фантастическое!» – чуть не ляпнула Валюшка, однако вовремя удержалась и спросила о другом:

– А потом этот призрак появлялся снова?

– Около нашей стройки его больше не видели. Однако среди шоферов-северян долго ходили слухи о босом окровавленном человеке с белым лицом и ледорубом в руках, который однажды разрубил дерево, упавшее на кабину и чуть не придавившее водителя. А потом этот же человек помог другому шоферу найти дорогу в пургу… Так что очень может быть, что на северных дорогах до сих пор иногда слышен стук айсбайля и сверкают синие глаза Саши Погодина.

– Погода! – раздался вдруг крик. – Погода!

Все так и подскочили!

В дверях стоял Лёнечка и твердил, задыхаясь:

– Погода, погода…

– Что ты, Лёнечка, миленький? – кинулась к нему Марина Николаевна. – Ну успокойся! Мы и не заметили, что ты здесь. Не надо было тебе такое слушать! Не волнуйся, Лёнечка!

– Погода! – снова воскликнул тот. – Примечай погоду не по облакам, а по своим бокам! – И залился слезами.

Честно, Валюшка в жизни не видела, чтобы мальчишка, да уже большой, так рыдал! Неужели его настолько расстроил рассказ доктора Потапова? Какое же у него сердце доброе…

– Михаил Иванович, – попросила Марина Николаевна, – вы уж отведите, пожалуйста, Лёнечку к Ефимычу, пусть там, в привычной обстановке, успокоится. Только никаких ужасов ему больше не рассказывайте, ладно?

– Да у меня только фамилия зверская – Потапов, а сам-то я добрейшая душа, – буркнул доктор и подтолкнул Лёнечку в коридор: – Пошли, брат, пошли.

Тот послушно вышел, но вдруг вернулся, снова заглянул в комнату и, все еще всхлипывая, сказал, глядя на Валюшку:

– Если петух кричит неурочной порой, значит, он видит упыря и гонит его прочь.

– Ага, пациент скорее жив! – ухмыльнулся доктор Потапов и увел Лёнечку.

* * *

– Я сегодня здесь ночевать останусь, – решительно сказала Марина Николаевна. – Тебе кошмары сниться будут, одной страшно!

– Да вы замерзнете! – ахнула Валюшка.

– Ничего, в кладовке еще осталось несколько одеял, укроюсь потеплей. И лягу одетая. Ну невозможно же ребенку одному спать после всего того, что мы тут с Михаилом Ивановичем понарассказывали!

– Да я ничего, – попыталась успокоить ее Валюшка. – Честное слово, я нормально! Мне не будут сниться кошмары, честное слово!

– Зато мне будут, – пробормотала Марина Николаевна, опустив голову. – Я сегодня никак не могу одна ночевать. Не к Ефимычу же в курятник мне проситься на постой, верно?

– Ой нет, лучше здесь оставайтесь! – засмеялась Валюшка, и больше они не спорили.

Вместе поужинали тем же вкуснейшим студнем, только Марина Николаевна, в отличие от Валюшки, мороженого не ела, а выпила очень горячего чаю. Потом принесли из кладовки три одеяла для Марины Николаевны и притащили еще одну кровать из соседней палаты (диван был весь продавленный, на нем сидеть еще туда-сюда, а лежать ужасно неудобно!), устроили постель. Потом посмотрели телевизор и легли спать.

– Не усну, наверное, – пробормотала Марина Николаевна, зарываясь под свои многослойные одеяла, однако уже через мгновение ее дыхание стало ровным, спокойным, глубоким.

Уснула!

А вот у Валюшки сна не было ни в одном глазу. Она лежала зажмурившись и думала обо всем, что на нее сегодня свалилось.

А свалилось слишком много! Сначала жуткие приключения на льду: эти дети, дохлый пес… потом рассказ Марины Николаевны, подтвердивший Валюшкины страшные догадки, потом история синеглазого призрака… Удивительно, что доктор почти в точности описал айсбайля, который вытащил Валюшку из Хельхейма. Впрочем, айсбайли все были одинаковые, она не отличила бы одного от другого. И впервые до Валюшки дошло, что этот синеглазый призрак ее спас! Он вернул ее душу, или жизненную силу, как это называл Гарм, в тело. И Валюшка смогла ожить…

Но отчего все другие айсбайли были так жестоки? Почему они превращали в ледяное крошево трупы несчастных людей и животных?

И при этом они явно были врагами Хель-Цинги и всего ее пугающего ледяного царства. Ледяного мира мертвых, ледяного ада…

Ах, если бы хоть что-нибудь понять! Жаль, что Валюшке так мало известно. Скорей бы завтра! Завтра Марина Николаевна принесет мифологический словарь, и Валюшка хоть что-то узнает о том мире, в котором побывала.

Вдруг тихий посвист – будто поземка пронеслась по льду – послышался Валюшке.

Прислушалась – шелест доносился со стороны окна. Подняла голову – и обнаружила, что оттуда исходит какое-то странное свечение…

Луна взошла, что ли? Нет, такое впечатление, будто за окном зажегся фонарь. Но ведь там нет и не было никакого фонаря!

Валюшка встала с кровати, осторожно, чтобы не потревожить Марину Николаевну, прокралась к окну – и замерла, не веря глазам.

Ей выбрали для жилья самую лучшую палату – со стеклопакетом, вставленным в окно. Окошко было чистое, прозрачное, оно не замерзало даже в самые зверские холода. Но сейчас Валюшка отчетливо видела, что по стеклу ползут белые искрящиеся побеги морозных растений, поднимаясь выше и выше и постепенно затягивая его целиком. И слышался какой-то странный стук… ну да, вспомнила Валюшка, это старый ясень постукивает в окно.

Нет, сейчас он не просто постукивает, а царапается, словно хочет проникнуть в комнату.

Нет, нет… Такого же не может быть… не может быть, чтобы ветки ясеня все же процарапали стекло, и… это, оказывается, не просто морозные узоры расползлись по нему – это ясеневые ветви оплели окно, искрясь серебристым инеем. И метелки семян тоже покрылись инеем и начали светиться и сверкать все ярче и ярче… как бенгальские огни!

Валюшка попятилась к стене.

Когда-то бенгальские огни восхищали ее, но после того, как она увидела их на ледяных стенах Хельхейма, они внушали только страх.

А при чем тут вообще ясень?!.

Внезапно от двери повеяло холодом.

Валюшка изумленно заморгала. Да ведь ей в последнее время никогда не бывало холодно! Ей ведь чем холодней, тем лучше! Но сейчас озноб пробежал по спине, и она почувствовала, как стынут пальцы, как леденеют щеки.

Дверь начала медленно-медленно приоткрываться.

Валюшка отпрянула и скорчилась между диваном и письменным столом. Это оставался единственный темный угол комнаты, куда не попадало сияние бенгальских огней. И Валюшка увидела, как дверь распахнулась и в нее вошла какая-то женщина.

Валюшка не заорала только потому, что крик застрял у нее в горле будто ледяной ком.

Тело женщины было мертвенно-бледным, но его там и сям покрывали ужасные пятна застарелых синяков. Лицо было избито так, что глаза заплыли и не открывались. Рот казался расплющенным черным пятном. Женщина была очень худая – кожа да кости – и совсем голая, однако через ее плечо оказалась перекинута белая простынка, которая странно колыхалась, когда женщина, распространяя вокруг себя странный, противный сладковатый запах, двигалась по комнате, неуклюже, но совершенно бесшумно переставляя свои словно бы закоченевшие ноги.

Такой же запах, вспомнила Валюшка, ощущался в коридоре возле морга. Ефимыч сказал, что это формалином пахнет. Раствором таким, которым трупы обрабатывают…

«Да она же мертвая! – вдруг с ужасом догадалась Валюшка. – Да она же из морга пришла! Да это же… это же Пятнистая Молчунья!»

Она даже зажмурилась от страха, надеясь, что ужасное видение исчезнет, и, когда пол вдруг перестал подрагивать от тяжелых шагов жуткой гостьи, решила, что так и случилось.

Ничего подобного! Пятнистая Молчунья просто-напросто замерла посреди комнаты и медленно поводила головой туда-сюда, словно могла что-то увидеть, хотя глаза ее были плотно закрыты слипшимися смерзшимися веками.

«Господи, хоть бы Марина Николаевна не проснулась! – мысленно взмолилась Валюшка. – Она же умрет со страха! Но зачем приперлось сюда это чудище?!»

И тут же она получила ответ на свой вопрос.

Пятнистая Молчунья шагнула к пустой Валюшкиной кровати и осторожно ощупала ее своими окоченелыми руками. А потом начала методически перебирать простыни, легкое покрывало, подушку…

«Она… ведь она меня ищет!» – дошло до Валюшки.

Однако до Пятнистой Молчуньи тоже кое-что дошло, а именно – что на кровати никого нет. Она немножко постояла, как бы в растерянности, и вдруг Валюшка услышала, что посвист поземки повторился. Он по-прежнему исходил от окна, и Валюшка заметила, что покрытые изморозью ветки ясеня, проникшие в комнату, вытянулись все в одном направлении, как бы указывая на тот темный угол, где пряталась она.

На нее указывая!

Пятнистая Молчунья медленно развернулась в ту сторону, куда были направлены ветви, однако, пока она это делала, Валюшка успела юркнуть под стол.

У нее чуть не выскочило сердце, когда ужасные босые ноги с растопыренными пальцами промаршировали мимо, и, как только Пятнистая Молчунья прошла, Валюшка выкатилась из-под стола и прошмыгнула под свою кровать, заодно стянув покрывало так, чтобы и ее загораживало, и смотреть не мешало.

Чудище с тупым недоумением обшарило пустой угол и снова повернулось лицом к комнате.

Замороженные ветви ясеня немедленно указали на кровать Валюшки!

Пятнистая Молчунья шагнула было туда, но затопталась на месте. Казалось, еще немного – и она раздраженно пожмет плечами и исторгнет из себя что-то вроде «Я там уже смотрела!».

Однако она этого не сделала, а поводила руками по книжной полке, чуть не свалив стопку дисков.

Валюшка затаила дыхание от страха: если диски упадут, шум разбудит Марину Николаевну! Что с ней станется, с бедной, при виде ожившего трупа?!.

И тут же Валюшке показалось, что у нее перестало биться сердце, потому что Пятнистая Молчунья, видимо, уже не надеясь на помощь ясеневых ветвей (которые, кстати сказать, вытянулись еще сильней, очень стараясь указать ей место, где спряталась Валюшка!), перешла от стола к креслу, обшарила его, а потом… а потом она неминуемо должна была добраться и до кровати Марины Николаевны.

«Что делать? Чтоделатьчтоделатьчтоделать?!!!»

Надо напасть на Молчунью сзади, шарахнуть ее по голове чем-нибудь тяжелым, сообразила Валюшка. Например, стулом. Лучше бы креслом, но кресло не поднять. Ничего, стул тоже тяжелый. Если повезет, можно оглушить чудище. Или даже убить. Хотя убить мертвеца довольно сложно, тем более каким-то стулом. Эх, сейчас бы сюда айсбайля с его сокрушительным ледорубом!

Но приходится рассчитывать только на себя… Все, больше медлить нельзя. Конечно, если Молчунья рухнет на пол, Марина Николаевна проснется от грохота, но лучше пусть она увидит лежачий труп, чем ходячий!

Валюшка выскользнула из-под кровати, схватила стул, занесла над головой – и ее будто кипятком обдало: где-то вдали громко прокричал петух!

И еще раз, и еще…

Пятнистая Молчунья пошатнулась. Тело ее вдруг стало расплываться, и перепуганной Валюшке показалось, что с трупа сползает кожа. Вот обнажился череп, однако под ним проступила не безглазая маска смерти, а женское лицо – с точеными чертами, очень светлыми глазами и снежно-белыми волосами: красивое, хоть и злобное.

Да это же фебер! Одна из девушек, которые сидели на веслах на корабле Хель… одна из сестер-лихорадок, которые везли Цингу!

Что все это значит? Что происходит? Валюшка жила тихо и спокойно, она стала забывать свои кошмарные видения и даже уверилась, что это был только сон. Почему вдруг именно сегодня – а какое число сегодня? 20 или 21 декабря, она не могла точно вспомнить… да какая разница?! – почему именно сейчас эти кошмары ожили и вернулись?!

Тем временем вокруг чудовища взвился метельный вихрь и на миг скрыл ее, а потом приник к окну. Лицо фебер исчезло. Теперь это снова была страшная, заплывшая синяками и кровоподтеками рожа Пятнистой Молчуньи. Затем тело ее накренилось к двери, а в следующий миг труп словно бы что-то с силой потянуло и выдернуло из комнаты.

Ясеневые ветки с посвистом втянулись за окно, и оно приобрело свой прежний вид. Однако за ним что-то еще продолжало светиться и мерцать, так что, когда внезапно проснувшаяся Марина Николаевна подняла голову, она отчетливо увидела Валюшку, которая замерла посреди комнаты с занесенным стулом.

– Господи боже! – испуганно воскликнула Марина Николаевна. – Что ты делаешь?!

Валюшка выронила стул.

– Мне приснилось… – пробормотала она. – Мне приснилось, что здесь кто-то ходит… что сюда забрались воры!

– Да что ты! – сонно засмеялась Марина Николаевна. – Что тут можно украсть? К тому же Ефимыч на ночь хорошо закрывает все двери – он же не только сторож морга, но и сторож больницы. – Она сладко зевнула. – А мне приснилось, что петух кричит. Представляешь? Хотя петух Ефимыча раньше полудня никогда не кричит, а сейчас глухая ночь. Значит, и правда это был сон.

Валюшка кивнула. А что она еще могла сделать?

– Тогда, может, попробуем снова уснуть? – предложила Марина Николаевна, сворачиваясь клубком под горой одеял. – А что это светится на улице? Хотя нет, ничего там не светится. Показалось! Тогда снова спокойной ночи?

– Спокойной ночи, – ответила Валюшка, глядя в темное, без следа морозных узоров стекло, за которым, как ни в чем не бывало, мотались под ветром ветви ясеня.

Или в самом деле не было ничего? Опять призрак? Кошмар?

А то, что случилось днем?..

Валюшка боялась закрыть глаза – боялась, что снова увидит избитое, отекшее лицо Пятнистой Молчуньи, из-под которого вдруг проступят жестокие черты фебер. Однако усталые веки отяжелели и сами собой сомкнулись.

«Нельзя спать!» – попыталась внушить себе Валюшка, но ничего из этих внушений не вышло. И наконец она рухнула в спасительный сон – без всяких видений и кошмаров.

* * *

Валюшка проснулась от звука чьих-то осторожных шагов. Вскинулась всполошенно, готовая снова схватить стул, чтобы шарахнуть по какому угодно чудищу, которое вдруг окажется в комнате, однако это была Марина Николаевна, с виноватым видом стоящая посреди комнаты.

– Разбудила тебя, прости, моя хорошая, – сказала она каким-то странно-хриплым голосом. – Доброе утро.

– Доброе, – пробормотала Валюшка, с опаской глядя в окно.

Ясень стоял смирно, свесив ветки, как всегда в безветренную погоду.

– Ой, да ведь уже совсем светло! Сколько же времени? – спохватилась Валюшка.

– Почти десять, – ответила Марина Николаевна таким же странным голосом.

– А почему вы хрипите?

– Да знаешь, я, наверное, простудилась, – виновато вздохнула Марина Николаевна.

– Ну вот! – огорчилась Валюшка. – Не надо было вам здесь ночевать, я же говорила.

– Да, но… не хотелось тебя оставлять, – улыбнулась Марина Николаевна.

– Спасибо, – пробормотала Валюшка, совершенно точно зная, что, если бы не присутствие Марины Николаевны, которую ни за что нельзя было разбудить и которую надо было во что бы то ни стало защищать, она, Валюшка, спятила бы ночью от ужаса в этой комнате, как чуть не спятила днем на реке.

– Сейчас день, не страшно, так что я пойду домой, отлежусь, – продолжала Марина Николаевна. – Буду пить горячий чай с малиновым вареньем да аспирин – и все как рукой снимет.

– Но уж вы на работу сегодня не ходите! – строго сказала Валюшка.

– Конечно, ведь сегодня выходной, – кивнула Марина Николаевна. – Двадцать первое декабря, воскресенье. Так что вполне могу отлежаться. У меня дома очень тепло!

– Жаль, что я не смогу вам помочь, – вздохнула Валюшка. – Чаю согреть… ну и все такое.

– Жаль, – согласилась Марина Николаевна. – Тогда я пошла? А книжку принесу завтра, ну или в крайнем случае послезавтра, если вдруг не успею выздороветь к понедельнику.

Книжку! Мифологический словарь, где рассказано про Хель! Ждать еще день или даже два в полном непонимании того, что происходит?!

Ну нет!

– Марина Николаевна, – решительно сказала Валюшка, спуская ноги с кровати. – Я вас провожу и книжку сразу заберу, можно?

– Конечно, – ласково сказала та. – Только как же ты без завтрака?

– Да вот же самый лучший завтрак! – Валюшка выхватила из коробки серебряно блестящий слиток эскимо и в два счета сгрызла мороженое, одеваясь.

– Ой, – прохрипела Марина Николаевна, – у меня фолликулярная ангина начинается, когда я на тебя смотрю!

Они вышли в коридор. Кругом стояла тишина, но откуда-то доносились странные, слабо хрипящие звуки.

– Что это? – удивилась Марина Николаевна. – У кого-то еще ангина?

Валюшка пожала плечами. Ей показалось, что эти звуки странным образом очень напоминали петушиное кукареканье. Если, конечно, бывают петухи, которые кукарекают, когда у них ангина! В смысле если вообще у петухов ангина бывает!

Когда миновали лестницу, ведущую в подвал, во владения, так сказать, Ефимыча, тот выглянул из дверей своей каморки и возмущенно спросил:

– Спали?

– А что такое? – удивилась его тону Марина Николаевна.

– Как – что?! – Ефимыч был явно потрясен. – Неужели не слышали петуха?

Валюшка вздрогнула.

– Я вроде что-то такое слышала, – нерешительно кивнула Марина Николаевна, – только думала, мне это снится. Чтобы твой, Ефимыч, петух вдруг среди ночи заорал – это же просто невероятно!

– Заорал и до сих пор орет! Слышите – охрип совсем, а все ж таки орет! – сердито заявил сторож. – Так вот, это все Лёнечка натворил!

– Лёнечка?! – изумилась Марина Николаевна. – Неужели это он ночью петухом закричал?

– Да нет, петухом закричал петух, – махнул рукой Ефимыч. – Но почему закричал, знаете?

«Потому что хотел спугнуть Пятнистую Молчунью», – чуть не брякнула Валюшка, но вовремя прикусила язык.

– Может, вдруг вспомнил, что он петух? – хихикнула Марина Николаевна, но Ефимыч глянул на нее пренебрежительно:

– С перепугу он закричал. С перепугу! И закричишь небось, когда такое творилось!

– Да что творилось-то? – рассердилась Марина Николаевна. – Говори быстрей, Ефимыч, а то у меня температура поднялась, мне скорей чаю с малиной надо выпить.

– А то, что Лёнечка наш в курятник залез и всю птицу перепугал до сердечного припадка, а петуха – до неурочного крика, а потом такой разбой учинил в морге, что впору либо креститься, либо Сан Саныча вызывать!

– Лёнечка птиц перепугал?! – воскликнула Марина Николаевна.

– Лёнечка разбой в морге учинил?! – воскликнула Валюшка.

Потом Марина Николаевна осторожно спросила:

– Слушай, Ефимыч, а может, тебе это все показалось? Может, у тебя тоже температура поднялась и тебе тоже надо чаю с малиной попить?

– Нету у меня никакой температуры, – огрызнулся Ефимыч, – и я уже попил… хоть и не чаю. А кто на моем месте не выпил бы, если бы увидел, как Лёнечка из курятника вылезает весь в перьях, дверь морга настежь, а на пороге лежит… Пятнистая Молчунья?!

– Это кто такая?! – в ужасе прошептала Марина Николаевна, и Ефимыч несколько смутился:

– Да это я одну из постоялиц моих так прозвал… ну, из этих, которые в морге залежались. Она спала и спала себе вечным сном на своей каталке под своей простынкой, вся насквозь проформалиненная. А тут вдруг, понимаешь, валяется на пороге! Ну вот объясните, как она могла там без посторонней помощи оказаться? – воскликнул Ефимыч. – Ведь трупы не ходят!

Валюшка могла бы, конечно, сказать ему, что на сей счет никогда нельзя быть ни в чем уверенным.

Могла бы… но не стала этого делать.

Промолчала.

– А где теперь Лёнечка? – растерянно спросила Марина Николаевна. – Может, поговорить с ним? Может, он что скажет?

– Да он уже сказал, – хмыкнул Ефимыч. – Знаете, что? «Гул в трубе – душа покойника пришла!» А потом спать лег.

– Господи, спаси и сохрани! – быстро перекрестилась Марина Николаевна. – Ну, пусть спит. И я все же не верю, что это Лёнечка такой ужас мог сотворить. Ладно, кур напугать, но чтобы сбросить с каталки эту… как ее…

– Пятнистую Молчунью, – подсказал Ефимыч.

– Вот-вот. Такой вандализм в морге учинить – нет, Лёнечка не мог, правда, Валюшка?

Та промычала что-то невразумительное.

– Может быть, – предложила Марина Николаевна, – доктору Потапову позвонить? Может, он в этой неразберихе разберется?

– Да я ему звонил, – с досадой сказал Ефимыч. – На сотовый. Но доктор сказал, что он и Сан Саныч вместе куда-то поехали. Только к вечеру вернутся.

– Ну к вечеру так к вечеру, – с трудом проговорила Марина Николаевна. – А мы пока что пойдем, Ефимыч. Меня знобит все сильней. Валюшка меня проводит и скоро вернется.

Ефимыч что-то недовольно пробурчал и скрылся в своей каморке.

Валюшка чувствовала: Марине Николаевне хочется обсудить то, что они услышали от сторожа, и молчит она только потому, что говорить ей трудно. Но Валюшка радовалась этому, потому что в голове у нее царила полная неразбериха и никак не удавалось навести порядок в сумятице мыслей.

Погода стояла довольно противная: и сырая, и ветреная, и морозная. Как-то все в одну кучу собралось.

Дошли до дому, где жила Марина Николаевна.

– Зайдешь? – спросила она Валюшку.

– Нет, что вы, – усмехнулась та. – Я сварюсь.

– Ну тогда подожди меня здесь, я быстро, – сказала Марина Николаевна, входя в подъезд, и буквально через минуту вернулась, держа в руках небольшую книгу в потертой кожаной обложке с потускневшей надписью «Мифологический словарь». – Наслаждайся, – протянула она Валюшке книгу. – А я пошла к своему чаю.

– Выздоравливайте скорей, – сказала Валюшка, потом сделала осторожный чмок где-то около щеки Марины Николаевны и побежала к больнице, на ходу листая книжку.

Впрочем, скоро она приостановилась. Во-первых, читать на ходу мелкий шрифт было очень трудно. Во-вторых, хотелось не только читать, но и думать. А в больнице Ефимыч вряд ли даст ей такую возможность. Ему непременно захочется поговорить о том, что случилось ночью. Да еще и Лёнечка притащится… Конечно, с ним надо встретиться, обязательно надо, с этим Лёнечкой, к нему море вопросов накопилось, но сначала хотелось хоть в чем-то разобраться самой. Поэтому Валюшка свернула с дороги, ведущей в больницу, и вошла во двор еще одного такого же многоквартирного дома, как тот, в котором жила Марина Николаевна.

Здесь была устроена детская площадка. Посредине стояла деревянная горка с нарисованными по бокам какими-то мультяшными зверушками, побелевшими от изморози. Горку с наступлением морозов залили водой, и теперь она превратилась в ледянку.

Валюшка с удовольствием покаталась бы, но у нее имелись куда более важные дела.

Рядом с горкой из заваленной снегом песочницы торчал довольно уродливый снеговик. Вместо глаз ему воткнули черные угольки, вместо рук – растопыренные веточки, вместо шляпы нахлобучили вылинявшее пластиковое ведерко. Вместо носа торчала не морковка, а сучок.

Единственной приметой лета были качели, которые с легким скрипом покачивались под ветром. На эти качели Валюшка и уселась, раскрыла книгу и принялась ретиво перелистывать страницы.

«Ну вот, – подумала весело, – теперь не только Лёнечка словари читает, я тоже!»

Честное слово, это оказалась просто бесценная книга! В ней Валюшка нашла ответы на множество вопросов. Беда только в том, что, чем больше ответов она находила, тем больше возникало вопросов, однако она продолжала упрямо читать словарные статьи.

Про Хельхейм в «Мифах народов мира» было написано следующее:

«Хельхейм (буквально переводится как «Владения Хель») – в германо-скандинавской мифологии так называется один из девяти миров, мир мертвых, ледяной ад, в котором властвует Хель. Это холодное, темное и туманное место. Воины, павшие в битве, отправляются в Вальхаллу, рай для героев, а в Хельхейм, как уверяет знаменитый поэт Снорри Стурлусон[5], попадают те, на кого не смогли предъявить права их боги. Хельхейм окружен непроходимой рекой Гьёлль. Вход в ледяной ад охраняется Гармом, чудовищной собакой, и великаншей Модгуд».

– «Это холодное, темное и туманное место, куда попадают те, на кого не смогли предъявить права их боги», – как завороженная повторила Валюшка. – Загадочно… Что это значит – «На кого не смогли предъявить права их боги?».

Объяснить это Валюшке, к сожалению, было некому. Приходилось надеяться только на собственную сообразительность, но та пока явно тупила.

В ожидании, когда сообразительность обострится, Валюшка нашла в словаре описание Хель:

«Десятое число каждого месяца посвящено Хель, владычице ледяного ада. Она исполинского роста (даже выше большинства великанов). Одна половина ее тела черно-синяя, другая мертвенно-бледная, поэтому она иногда называется сине-белой Хель (по другим версиям, левая половина ее лица была красной, а правая – иссиня-черной). Выше пояса она выглядит как живая женщина, но ее бедра и ноги покрыты пятнами и разлагаются словно у трупа. Ей служат не только Гарм и Модгуд, но и великанша Скади, имя которой значит «разрушение». Среди прислужниц Хель также несколько фебер. В русских северных сказаниях Хель называют Цингой, а ее служанок – лихорадками[6]. Хель разъезжает на трехногой лошади».

Валюшка подумала: не иначе автор словаря лично встречал Хель, потому что описал ее довольно точно. Однако насчет лошади он ошибся: Хель разъезжала на трехногом быке по имени Тюрен, это Валюшка сама видела! Хотя, очень может быть, что у Хель была еще и трехногая лошадь, которая паслась на каких-нибудь адских пастбищах… с мертвой ледяной травой!

Потом, набравшись храбрости, Валюшка прочитала про Гарма:

«В германо-скандинавской мифологии так называется огромный четырехглазый пес, охранявший Хельхейм, мир мертвых. Вой Гарма будет одним из признаков начала Рагнарёка, то есть конца света. Считается, что Гарм привязан к скале в подземной пещере, покрытой кровью».

– Считается! – недовольно хмыкнула Валюшка. – И напрасно считается, между прочим! Ни к чему он не привязан, а бегает где ни попадя!

К сожалению, статьи в словаре оказались очень короткие. Про айсбайлей Валюшка вообще ничего не нашла. На букву «А» упоминались еще альвы – волшебные существа, искусные кузнецы и музыканты. Оказывается, именно от их названия произошло слово «эльфы»! Светлым, то есть добрым, альвам противопоставлялись темные: гномы, тролли и цверги – тоже волшебники, но не слишком добрые!

«Может, айсбайли тоже были из числа альвов? – подумала Валюшка. – А может быть, и нет…»

Статьи про скандинавских богов и героев никаких важных сведений Валюшке не прибавили, кроме того, что Хель никого из своего мира в мир живых не отпускала, и даже верховному богу Одину не удалось уговорить ее вернуть ему прекрасного Бальдра, его любимого сына.

– Теперь понятно, – пробурчала Валюшка себе под нос, – почему они так беснуются, пытаясь меня водворить обратно. Это как бы удар по их самолюбию, что ли, что меня айсбайль оттуда вытащил?

Она старательно смеялась, она храбрилась изо всех сил, но ей было очень даже не по себе. И стало еще хуже, когда, беспорядочно перелистывая страницы, Валюшка наткнулась на статью, которая называлась «Йоль».

«Йоль – ночь солнцестояния[7], самая длинная ночь в году. Так же называется и праздник, который длится приблизительно с 20 по 31 декабря. Эти тринадцать ночей называют Йольтайд, или «Ночи духов», потому что в это время боги и богини спускаются на землю, тролли и альвы беседуют с людьми, а мертвые выходят из Нижних Миров. В «Ночи духов» Хель пожинает особенно много жертв».

«Так вот почему именно вчера, 20 декабря, эти мертвецы активизировались! – догадалась Валюшка. – Причем не только ночью, но и днем. Они получили, так сказать, свободный доступ в мир живых! И решили добраться до беглянки… то есть до меня…»

– Но зачем я им нужна? Почему они ко мне привязались? – в ужасе воскликнула Валюшка, поднимая голову от книги и озираясь, словно ждала от кого-то ответа.

Однако вокруг царила тишина.

И вдруг Валюшка вспомнила… вспомнила одну пугающую фразу из словаря! Поспешно перелистала страницы и снова вернулась к статье про Хель.

Вот… Как же она сразу не обратила внимания на это?!

«Десятое число каждого месяца посвящено Хель, владычице ледяного ада».

Десятое число! И Валюшка словно бы услышала голос Марины Николаевны: «Я этот день – десятое января – навсегда запомнила…»

Конечно запомнила! Ведь 10 января много лет назад пропала Света!

Сама Валюшка приехала в Городишко 10 декабря – и в этот же день ее погребла снежная лавина, рухнувшая на нее с крыши. И она замерзла, почти умерла… Гарм поторопился выдернуть из тела ее жизненную силу, чтобы Валюшка попала в число жертв Хель!

Наверняка все, кого Валюшка видела в Хельхейме, все эти несчастные, обвитые корнями какого-то дерева, тоже пропали, погибли, замерзли или утонули в ледяной воде именно десятого числа! И сделались жертвами Хель…

Внезапно Валюшке стала понятна странная фраза насчет того, что в Хельхейм попадают все, на кого не смогли предъявить права их боги. Это значит, что там остаются люди, умершие некрещеными!

Марина Николаевна сказала, что ее дочка не была окрещена. Валюшка – тоже. И, наверное, те бедные ребятишки, которые утонули в проруби, – тоже. И все остальные, кого Валюшка видела в обиталище Хель. Эти несчастные не были крещены, а потому их не отпели, не похоронили по обряду, да и вообще тел их не нашли, как тела Светы, – и они попали в ледяной ад.

И остались там навсегда…

И Валюшку ждала бы такая участь, однако ее спас айсбайль, и поэтому обитатели Хельхейма никак не могут успокоиться. Они не могут допустить, чтобы жертва, предназначенная их госпоже, ускользнула!

Валюшка сидела неподвижно, потрясенная своей догадкой, и вдруг ощутила, что ноги у нее онемели.

Посмотрела вниз – да так и ахнула. Поземка посвистывала, обвиваясь вокруг кроссовок, поднимаясь все выше, и леденящий холод сковывал ноги все более властно.

Точно так же было ночью, перед тем, как появилась Пятнистая Молчунья!

Валюшка в панике вскочила, чтобы бежать, и обнаружила, что ноги и впрямь словно были скованы ледяными кандалами, да так, что с места не сойти, а все вокруг заволокло блеклой морозной мглой. Чудилось, эта мгла состоит из мириад микроскопических льдинок, которые кололи лицо и выбивали из глаз слезы.

И вдруг из этой мглы донеслись торопливые шаги. Кто-то бежал к Валюшке.

Кто? Друг или враг?!

В это мгновение из студеного тумана выскочил Лёнечка, взглянул на Валюшку и крикнул:

– Через левое плечо не оглядывайся, не то увидишь черта, который там таится, следит за человеком и подталкивает его на неблагие дела!

Валюшка, несмотря на свои «температурные аномалии» и необычайные приключения, была самой обыкновенной девчонкой. То есть если ей сказали чего-то не делать, можно было не сомневаться: она это сделает всенепременно! К примеру, Лёнечка велел не оглядываться через левое плечо – а Валюшка, конечно же, оглянулась.

Оглянулась – и колени у нее подогнулись…

За ее спиной взвился вихрь, ударился оземь – и рассыпался какими-то белыми фигурами. Несколько томительно долгих, пугающих мгновений они меняли очертания, а еще через миг Валюшка оказалась в окружении стаи белых птиц, которые накинулись на нее, навострив ледяные клювы.

А за их бешеным мельтешением угадывались очертания огромного белого быка.

Валюшка дико взвизгнула и замахнулась было книжкой, однако в это мгновение подскочил Лёнечка, схватил ее за руку и забросил себе за спину, а сам ударил белого быка какой-то короткой тонкой палкой.

Бык разлетелся ледяным крошевом, а Лёнечка продолжал отмахиваться своей палкой от налетавшей на него стаи снежных птиц, да так ретиво, что птицы одна за другой тоже рассыпались мелкими льдинками.

– Во сне видеть, что бегаешь, – знак счастливого предзнаменования! – выкрикнул Лёнечка, и Валюшка, почувствовав, что ноги наконец обрели силу, кинулась наутек, а сзади раздавался такой шум и грохот, словно там кто-то разбивал вдребезги стеклянные витрины.

Валюшка проскочила несколько метров, поскользнулась, чуть не упала и с трудом выпрямилась, сопротивляясь ветру, который мешал идти и подталкивал обратно, к скамейке, где Лёнечка продолжал сражаться с ледяными птицами.

Вдруг что-то кольнуло в спину.

Валюшка резко обернулась и завопила так, что мигом сорвала голос. Теперь она только беспомощно хрипела, с ужасом глядя в подступившего к ней снеговика.

Это он коснулся ее руками-ветками!

Снеговик обратил к ней белое, подернутое ледком комковатое жуткое лицо. Распялился в жуткой ухмылке провал безгубого рта, а черные глаза-угольки зажглись красно-оранжевым светом.

Глаза Хель! Глаза Гарма!

Глаза смерти…

Валюшка почувствовала, что у нее оледенели пальцы. Она даже не заметила, как снеговик дотянулся до них своими руками-ветками, которые были покрыты изморозью, в точности как белые щупальца ясеня, которые вчера оплетали окно и пробирались в комнату. А сейчас они вцепились в руки Валюшки, постепенно подтягивая ее к снеговику!

Но внезапно он был превращен в снежную кашу сильнейшим ударом, который нанес ему своей палкой очень вовремя подскочивший Лёнечка!

Из бесформенной кучи торчали жалкие и совсем не страшные растопыренные веточки. Оранжевые глаза Хель какое-то мгновение еще мерцали в снегу, потом погасли. Теперь это снова были тусклые, слепые, черные угольки.

Ветер внезапно утих, снежные вихри улеглись, сквозь туман проглянуло скупое зимнее солнце, которое показалось ослепительным.

Волосы Лёнечки в его лучах вдруг засверкали, заискрились, и Валюшка не сразу поняла, что они усыпаны ледяным крошевом, поэтому и блестят.

Лёнечка спрятал палку под свою меховую безрукавку, потом схватил Валюшку за руку и побежал, неуклюже загребая снег своими грубо подшитыми валенками и таща ее за собой.

Валюшку бросало то в жар, то в холод, она задыхалась, в боку кололо, однако Лёнечка не отпускал ее руку до тех пор, пока они не вбежали в дверь больницы.

Тут он разжал пальцы и повернулся, чтобы уйти в подвал к Ефимычу.

– Подожди! – вскрикнула Валюшка. – Мне нужно с тобой поговорить!

Лёнечка махнул длинным рукавом своего свитера, как бы призывая к молчанию, и прислушался.

Было тихо. Тихо и спокойно. Однако Лёнечку явно что-то тревожило.

– Петух не кричит и головой трясет – к беде в доме! – пробормотал он угрюмо, локтем прижимая к себе палку, спрятанную под безрукавкой.

И правда! Хриплого кукареканья не было слышно. Наверное, петух окончательно сорвал голос.

– К беде, опять к беде! – истерично вскрикнула Валюшка, у которой вдруг кончились все силы. – Да почему столько бед на меня навалилось?!

– Одна беда не ходит, – ответил Лёнечка. – Пришла беда – отворяй ворота. У того беда на носу висит, кто не чтит примет и не слушает старых людей.

– Перестань! – взмолилась Валюшка. – Надоели твои загадки! Скажи хоть одно нормальное слово! Я ведь чувствую, что ты не зря эту пургу несешь, что ты меня предупреждаешь… ты меня все время о чем-то предупреждаешь! Я это не сразу заметила – только вчера, когда собиралась на берег погулять. Ты сказал, что метельные вихри переносят нечистую силу, а видеть во сне прорубь – это к опасности. И меня в самом деле чуть не загнала в прорубь нечистая сила – собака, черная мертвая собака! Ты ее видел, ты это сам подтвердил, когда сказал, что черная собака снится к несчастью. В самом деле, сплошные несчастья на меня посыпались! А еще ты вчера сказал про детей, которые умирают некрещеными… Откуда ты знал, что я видела двух мертвых, утонувших в проруби детей?!

Лёнечка взглянул на нее исподлобья, лицо его исказилось болью. Шагнул было прочь, однако Валюшка успела поймать его за руку.

– Подожди ты! – крикнула в сердцах. – Постой! А вчера вечером ты что сказал, помнишь? Ты сказал, что, если петух кричит не вовремя, значит, он гонит упыря! То есть ожившего мертвеца! Думаешь, я не понимаю, что ты снова меня предупредил?! Ты намекнул, что Пятнистая Молчунья ко мне притащится, что они, эти, из ледяного ада, постараются ко мне подобраться! Но на нашего петуха надежды было мало, поэтому ты нарочно залез в курятник и его перепугал. Да так, что он потом все утро кукарекал! Он не только эту нечисть разогнал, но и дал нам всем спокойно поспать, избавил от новых нападений. А теперь, видимо, он совсем охрип, вот ты и забеспокоился, опять беду начал пророчить. Да, я совсем забыла, ты же там, на детской площадке, крикнул про черта за левым плечом, ты меня еще и сегодня спас… Почему ты оказался вчера на берегу, а сегодня – в том дворе? Наверное, если бы вчера Сан Саныч не подоспел, ты бы сам кинулся меня спасать? Да? Да, Лёнечка? Откуда ты про все знаешь? А сколько все это будет продолжаться, тебе известно? Отстанут они от меня, эти чудища? Или так и будут в гости ко мне приходить, пока в могилу не сведут или обратно в ледяной ад не утащат?

Лёнечка зыркнул на нее исподлобья:

– В гости ходить – надо и к себе водить.

У Валюшки даже в горле пересохло при этих словах!

– Что? Ты знаешь, что я там была?! Что я была в Хельхейме? Откуда ты знаешь?!

Лёнечка только плечами пожал:

– Много будешь знать – скоро состаришься.

– Ладно, не хочешь рассказывать – не надо, – покорно кивнула Валюшка. – Но ты говоришь – надо и к себе водить… То есть получается, они теперь от меня не отвяжутся, так, что ли?

– Зови гостей поглодать костей! – изрек Лёнечка.

– Ага, трижды было уже совсем недалеко от этого, – буркнула Валюшка. – Они чуть не поглодали моих костей!

– Умел в гости звать, умей и встречать! – перебил Лёнечка. – На званого гостя угодить надо.

– Погоди, погоди, ты на что намекаешь? – насторожилась Валюшка. – Мало того что они сами за мной таскаются, я их еще и зазывать должна?!

– У себя как хочешь, а в гостях как велят, – кивнул Лёнечка.

Валюшка уставилась в его голубые глаза, которые сейчас почему-то перестали слезиться и смотрели очень настойчиво, и вдруг ее осенило.

– Слушай, слушай, – забормотала она, не веря своей догадке, – ты хочешь сказать, мы их зазовем, чтобы… как это говорят… принять их на своей территории? Навязать им свои условия игры? Чтобы… чтобы прикончить?! Победить их?!

– Гостю почет – хозяину честь, – ухмыльнулся Лёнечка.

– Но разве мы сможем с ними со всеми справиться? – недоверчиво спросила Валюшка.

– Рать числом сильна, – настойчиво глядя на нее, сказал Лёнечка, – а один в поле не воин.

– Один? Мы должны позвать не всех, а кого-то одного? – пыталась понять Валюшка.

Лёнечка кивнул.

– Но кого? Кого? – вскричала она.

– На Груманте, – таинственно проговорил Лёнечка, – на острове, зовомом иначе Шпицбергеном, в каменных пещерах живет вместе с Цингой и сестрами-лихорадками Грумантский пес.

– Кто-кто?! – вытаращила глаза Валюшка.

– Он поднимает ветер, – продолжал Лёнечка как по писаному, – ломает снасти, губит суда, а выплывших людей уносит на свой пустынный утес, где все во льду, где нет ни деревца, ни кустика, ни листика, ни сучка. Охотник, желающий пса этого поймать и заставить себе служить, отправляется в безлуние[8], во время смены месяца, в заклятое смертью место, и очерчивает круг ножом, оставаясь в середине этого круга. Вскоре ему слышится громкий собачий лай, никому иному не слышимый. Спустя некоторое время, в самую глухую пору, вбегает огромный, страшный, черный пес, никому более не видимый, который исполнит все желания заклявшего его человека…

– Страшный, черный пес, никому более не видимый… Живет вместе с Цингой и сестрами-лихорадками… – тихо повторила Валюшка и наконец догадалась: – Это… Гарм?

Лёнечка кивнул и наклонился к ней. Глаза его радостно сверкнули:

– Во время безлуния месяц освещает загробный мир. И насельники его приходят к тем, кто умеет позвать их.

– Да ты… я и забыла, что ты чокнутый! – зло воскликнула Валюшка. – Ты хочешь, чтобы я вызвала Гарма? И никто, кроме меня, его не увидит и не услышит?! Ты хочешь, чтобы я сама, добровольно, дала им меня уволочь в Хельхейм?! В ледяной ад? И мне никто не поможет?!

Она оттолкнула Лёнечку так сильно, что он чуть не упал. Взмахнул руками, чтобы удержаться на ногах, – и тут из-под его меховой безрукавки выпало то, что он так старательно придерживал локтем.

Это был маленький топорик на длинной ручке.

Топорик альпиниста.

Ледоруб.

Айсбайль!

* * *

– Откуда это у тебя? – спросила Валюшка дрогнувшим голосом, однако Лёнечка ничего не ответил, а просто взял ее за руку и потянул к зеркалу – тому самому старому коридорному зеркалу, мимо которого он всегда бежал, отворачиваясь, жмурясь и приговаривая: «Нет ничего страшнее для людей, чем смотреть в треснувшее зеркало, ибо можно черта увидеть!»

Теперь же он не отрываясь смотрел на свое и Валюшкино отражение.

Валюшка тоже посмотрела – и очень удивилась.

Почему ей казалось раньше, что это старое треснувшее зеркало искажает изображение? Совсем наоборот – делает его более отчетливым! А цвета какие в нем яркие, просто удивительно. Например, голубые глаза Лёнечки кажутся синими, удивительно синими, пронзительно-синими… А какое бледное, ну просто снежно-белое у него лицо! И выглядит он гораздо старше, и одет теперь как-то странно: в какие-то оледенелые рубашку и брюки, покрытые красноватыми пятнами, а главное… он босой! Он стоит босиком, и ноги его тоже окровавлены…

Лёнечка? Нет, это кто-то другой…

И в следующий миг Валюшка поняла, кого видит перед собой!

– Сергей Погодин! – крикнула она в ужасе и рванулась было прочь, но железные пальцы накрепко впились в ее плечо и приковали к месту.

– Не бойся меня, – раздался голос, исполненный поистине ледяного спокойствия, но при этом губы синеглазого человека – человека ли?! – которого Валюшка видела в зеркале, не шевельнулись. – Ведь я уже один раз спас тебя, помнишь? Я отнял тебя у Гарма и вернул в мир людей.

– Это был айсбайль, – с трудом выдохнула Валюшка. – Вы айсбайль?!

– Да, я один из тех, кто призван светлыми альвами сражаться с властью свирепой Хель. Госпоже ледяного ада мало ее владений! Она пытается распространить свою мертвящую власть на весь мир: и подземный, темный мир мертвых, и верхний светлый – мир людей. Мы пытаемся помешать Хель и сокрушаем стены ледяного ада. Нас называют «айсбайли» – ледорубы.

– А как вы стали айсбайлем? – спросила Валюшка. – Откуда они вообще взялись?

– Все пленники Хельхейма – жертвы зимней стужи. Все мы погибли в снегах и льдах. Этих несчастных Гарм уносит в обитель своей госпожи Хель. Однако некоторых – самых храбрых и сильных! – успевали перехватить светлые альвы. Они давали нам силу бороться против замыслов Хель. Повелитель альвов кузнец Вёлунд выковал нам железные пальцы и ледорубы. Но у меня был свой айсбайль, свой ледоруб. Он сошел вместе со мной в мир мертвых из мира живых – и поэтому только он обладает особой силой и особенно опасен для обитателей Хельхейма. Однако мы можем громить стены ледяного ада, но не можем разрушить замыслы его обитателей. Это способна сделать только ты. Именно поэтому они пытаются забрать тебя обратно.

– Я? – испуганно пробормотала Валюшка. – Но почему я?

– Потому что жертва Хель обычно не способна к сопротивлению. Тот, кто попал в ледяной ад, уже не выйдет оттуда! Его жизненная сила гаснет как слабый огонек, лишь только он произносит клятву верности владычице ледяного ада. Ты тоже ее произнесла… Однако твоя жизненная сила оказалась настолько мощной, что едва не заставила стены Хельхейма растаять!

Валюшка вспомнила, как ей стало стыдно, что она стоит перед Гармом практически голая. Именно в этот миг сверкающие ледяные стены померкли, звери и птицы исчезли с них, и Валюшка смогла увидеть пленников Хельхейма, обвитых гниющими корнями какого-то ужасного древа.

Так значит, в тот миг проявилась ее жизненная сила? Вот здорово! Жаль, что ее не хватило, чтобы превратить весь Хельхейм в лужу!

– А какую клятву верности Хель я произнесла? – спросила Валюшка.

– Ис-форсьёлисо-моркет-доден-хоплесхет, – отчеканил айсбайль. – Помнишь эти слова?

Валюшка даже вздрогнула!

– Конечно… А что это значит?

– На языках тех северных народов, которые издревле поклонялись Хель, это значит: лед-холод-тьма-смерть-безнадежность. Именно это ожидает человека во владениях Хель! То, что Гарм заставил тебя произнесли эти слова, даже трижды, и то, что ты взглянула в красные глаза Хель, делает тебя уязвимой для их чар. Ты принадлежишь им… именно поэтому ты боишься тепла. И если мы не сможем одолеть Гарма, жить тебе останется до весны. В первый же по-настоящему жаркий день ты растаешь как сказочная Снегурка.

– Очень весело… – пробормотала Валюшка ошеломленно. – Но что же я могу сделать?!

– Ты можешь многое. Ведь твоя жизненная сила продолжает пылать внутри твоей мерзлой оболочки. Кроме того, ты не заговорила с пленниками Хель. Ты не назвала своего имени, а ведь имя человека – ключ к его душе. У них нет этого ключа. Ты спаслась из Хельхейма – а это страшный вызов его властительнице! Именно поэтому они так стараются вернуть тебя обратно. Они готовы на все – даже откликнуться на твой зов. Только ты можешь выманить Гарма из его мира. Там он неуязвим. Здесь он будет вынужден выслушать тебя и выполнить твои условия, чтобы вернуться обратно.

Валюшка смотрела, смотрела в ослепительно-синие глаза – и ее все сильней пробирала нервная дрожь.

– Я вам верю и не верю, – пробормотала нерешительно. – Да, вы спасли меня… но почему вы не спасали других жертв Хель? Почему вы разбивали их мертвые тела с такой беспощадностью?

– Ты сама дала ответ на этот вопрос. Потому что это были мертвые тела. И самое страшное, что эти тела были вместилищами свирепых зимних призраков.

– Но вы… вы тоже призрак! – воскликнула Валюшка.

– Но я не служу Хель, а сражаюсь против нее, – возразил айсбайль. – Вот послушай… Царство Хель не просто так называют ледяным адом. Там и в самом деле мучаются несчастные души тех людей, тела которых не нашли упокоения в земле. Эти души обречены нести гибель другим людям. Подвластные Хель призраки сбивают с дороги путника в зимнем лесу или в поле. Они направляют стаи голодных волков на деревни. Своим колдовством Хель вселяет их в сосульки, которые становятся зимними убийцами и норовят погубить человека, и в снежные лавины, сметающие все на своем пути, и в разрушительные бури, и в речной лед, который вдруг трескается под ногами человека, и в морозы, которые ударяют внезапно и не оставляют людям надежды выжить, и в метельные вихри, которые напевают усталым путникам коварные колыбельные песни и усыпляют их на ходу, – словом, во все, чем страшна зима… Те, кого погубили несчастные души, порабощенные Хель, в свою очередь, становятся ее послушными рабами, пленниками корней древа Иггдрасиль, под которым и находится ледяной ад. А если айсбайль уничтожил мертвое тело, то Хель уже не может использовать несчастную душу этого человека для своих злодеяний.

– Так вот что это были за ужасные корни, которые обвивали тела тех несчастных! – воскликнула Валюшка. – А где растет этот Иггдрасиль?

– Везде. Это древо жизни и смерти. Люди считают его ясенем. Каждый ясень, растущий на земле, – это побег Иггдрасиля…

– Ясень?! – От ужаса у Валюшки даже голос пропал. – Тогда мне нет спасения! Ведь ясени везде растут!

– Вспомни, я назвал его древом не только смерти, но и жизни. Ясени враждебны только тем, кто нарушает законы мироздания, например мертвецам, по собственной воле вернувшимся в царство живых. Ты уже побывала в Хельхейме, ты была мертва… И ты пока еще принадлежишь миру мертвых, твое место там! Иггдрасиль пытается восстановить равновесие, – пояснил айсбайль. – Чтобы мир мертвых перестал тянуть к тебе свои ледяные руки, мы должны заставить Хель и всех ее слуг отступиться от их замыслов. А для этого следует заманить Гарма в ловушку!

– И он нас послушает? – недоверчиво спросила Валюшка.

– Он будет готов выполнить любую твою просьбу, поверь, – ответил айсбайль. – И ты сама должна будешь решить, о чем его просить.

– То есть вот это… ну, про Грумантского пса, то, о чем говорил Лёнечка… – начала было Валюшка – и осеклась.

Спохватилась, что стояла-то она рядом с Лёнечкой, однако в зеркале отражался айсбайль. А куда девался Лёнечка?

Она попыталась обернуться, однако айсбайль снова стиснул ее плечо своими железными пальцами:

– Ты не должна оглядываться, пока я не позволю. А теперь послушай, что мы должны сделать.

Айсбайль разъяснил Валюшке, что обряд вызова Грумантского пса, то есть Гарма, описан в Лёнечкиной книжке не вполне точно. Во-первых, выманить Гарма из Хельхейма можно только во время Йольтайда. Только в эти «ночи духов», когда злая сила с готовностью выходит в мир людей, страж ледяного ада откликнется на зов человека. А во-вторых, магических кругов должно быть два. Один, внутренний, очерчивают ясеневой веткой. Этот круг не помеха для Гарма, но он может задержать другую нечистую силу, которая явится, чтобы помочь посланнику Хель. А вот внешний круг, очерченный железом, закаленным в битвах с воинством Хель, – этот круг Гарм преодолеть не сможет.

Ледяной чеканный голос айсбайля звучал довольно долго, и Валюшке становилось все страшней и страшней. То, что он говорил, напоминало инструктаж для супергероини. Но Валюшка вовсе не чувствовала себя супергероиней, и даже простой героиней не чувствовала! Зато она чувствовала себя приманкой, на которую айсбайль хочет поймать Гарма. Но для приманки тоже существует приманка – возможность избавиться от исчадий ледяного ада. То есть деваться некуда, остается только слушать и подчиняться…

Наконец айсбайль сказал:

– Помни, что я все время рядом с тобой, даже если ты меня не видишь. Ничего не бойся! А теперь закрой глаза и повернись.

Валюшка еще раз поймала в зеркале синее сверкание его взгляда, послушно зажмурилась и повернулась.

Почему-то сразу закружилась голова. Беспомощно взмахнула руками, пытаясь за что-нибудь удержаться, и схватилась за что-то мохнатое.

С перепугу – небось перепугаешься, когда на тебя такие страсти-напасти наваливаются, а еще больше их предстоит испытать! – померещилось, будто это Гарм не стал ждать, пока его заманят в ловушку, а уже явился, чтобы расправиться с беглянкой, вот она и схватилась за его черную шерсть.

Валюшка хотела закричать, но от страха голос пропал. В ужасе распахнула глаза и обнаружила, что держится за меховую жилетку Лёнечки.

– Лёнечка, – с трудом выдавила Валюшка, – это ты?! А куда пропал…

Она осеклась. Лицо у Лёнечка было таким спокойным, таким безмятежным, что сразу стало понятно: он и ведать не ведает о том, кто здесь был и что вообще происходило.

– О вещи, которая только что была под руками, да вдруг пропала, говорят: «Луканька[9] хвостом накрыл», – сообщил Лёнечка.

– Вот уж правда что, – пробормотала Валюшка, немного приходя в себя.

– Ясень змей оцепеняет, – глядя ей в глаза, молвил Лёнечка. – Кора, лист, даже зола, даже платье или платок, вымоченные в отваре ясеня, умиротворяют всякую змею, лишают ее возможности кусаться, повергают в оцепенение и делают послушной воле знахаря.

Валюшка вздрогнула.

Айсбайль никуда не пропал. Он по-прежнему здесь. И с помощью Лёнечки напоминает о том, что надо сделать.

А предстояло пойти и сломать ясеневую ветку.

Всего-навсего!

Валюшку начинало тошнить от страха, стоило только представить, что ясень снова протянет свои покрытые изморозью ветви и вцепится в нее. Однако Лёнечка взял ее за руку, вывел на крыльцо и подвел к ясеню.

– Волков бояться – в лес не ходить, – ласково сказал Лёнечка.

– Ну да, а у страха глаза велики, – огрызнулась Валюшка. – Плавали, знаем!

Делать было нечего. Она подошла к ясеню, приподнялась на цыпочки и не без труда отломила ветку. Хотела оборвать с нее желтые, сухо шелестящие метелки, но потом вспомнила, что в «инструктаже» про это ничего не говорилось, и метелки оставила.

Ничего страшного не произошло, ясень в Валюшку не вцепился. Может, он и правда в принципе не вредный, а просто Гарм его заколдовывает?.. И все же Валюшка не решилась принести ветку в свою комнату, а оставила на подоконнике в коридоре.

От греха подальше.

Мало ли что может случиться!

Лёнечка зашел вместе с ней в комнату и сел в углу, под стеной, прямо на пол.

– Ты же замерзнешь, – сказала Валюшка, но он не ответил. – Есть хочешь? – спросила она, однако Лёнечка промолчал и закрыл глаза. – Ну как хочешь… – вздохнула Валюшка и достала свои припасы.

Может быть, и существуют на свете люди, у которых от переживаний пропадает аппетит, но Валюшка к таковым явно не относилась. Она съела весь суп, доела холодец.

Оставалось еще две порции мороженого. Одну Валюшка прикончила, над второй задумалась: может быть, приберечь на потом? Но что, если никакого «потом» для нее не предусмотрено? Если она погибнет этой ночью? И мороженое пропадет.

В общем, она и его съела.

Лёнечка по-прежнему сидел в углу закрыв глаза, бледный, ну прямо снежно-белый. Валюшка испугалась, что Ефимыч пойдет его искать, увидит таким и перепугается. Надо пойти его успокоить, сказать, что с Лёнечкой все в порядке.

Спустилась в подвал и заглянула в каморку сторожа.

Ефимыч спал крепким сном.

Валюшка не стала его будить и на цыпочках пошла назад, однако по пути приотворила дверь с надписью «Бухгалтерия».

Там было темно. Валюшка нашарила выключатель на стенке и зажгла свет.

Куры нахохлились на насесте и спали. Спал и петух. Их даже, против обыкновения, свет не разбудил!

Что за непонятная сонливость на всех напала? Конечно, в декабре темнеет очень рано, еще только четыре, а совсем стемнело, однако никто и никогда в эту пору спать не ложится.

Валюшка поднялась в коридор первого этажа и выглянула в окно. Обычно там перемигивались городские огни, а сейчас все было черным-черно, непроглядно, только словно кисеей занавешено сквозной белесой чуть заметной пеленой тумана.

«Может быть, все сейчас уже спят, – подумала Валюшка. – Может быть, мне даже на помощь позвать некого будет…»

И тут же вспомнила, что айсбайль пообещал: он всегда будет рядом.

Ну, только на это и остается надеяться…

Валюшка поднялась к себе и прилегла на кровать.

«Спать нельзя, – строго велела себе, – а то просплю еще!» И в ту же минуту заснула, да так крепко, словно ее большим, толстым одеялом накрыли.

Под одеялом было темно, уютно, а главное, не страшно. Однако внезапно проблеснул в темноте синий ослепительный свет и чей-то ледяной голос произнес:

– Пора.

Валюшка вскочила. Кругом царила темнота, однако фигура Лёнечки, стоявшего рядом с ее кроватью, была окружена ослепительным сиянием.

Валюшка протерла глаза, огляделась, словно прощаясь с этой комнатой, бывшей лучшим и самым уютным домом, который она только знала в жизни, и вышла в коридор, не забыв прихватить с подоконника ясеневую ветку.

Лёнечка неслышно двигался рядом. Впервые Валюшка задумалась, почему айсбайль выбрал именно его, чтобы общаться с ней. Несомненно, что все предостережения исходили именно от айсбайля, а Лёнечка просто передавал их так, как мог: с помощью то смешных, то пугающих примет и поговорок. Но почему именно Лёнечка стал, так сказать, доверенным лицом айсбайля? Почему не Марина Николаевна, не доктор Михаил Иванович, не Сан Саныч, например?

Наверное, потому что Лёнечка примерно ровесник Валюшке и им оказалось легко найти общий язык?.. Хотя нет, какой уж там общий язык, Валюшка так долго не догадывалась, зачем Лёнечка изрекает все эти странности и что имеется в виду! Скорей всего, айсбайль выбрал Лёнечку потому, что тот и сам чуть не замерз в сугробе и тоже был близок к жертвам Хель.

Валюшка вспомнила: когда она лежала в полубеспамятстве, Марина Николаевна рассказывала доктору Потапову о Лёнечке: «Сегодня он вообще сбежал от меня. Да, сбежал на улицу как был, в одной безрукавке, без шапки! Не меньше часа где-то бродил. Воротился вскоре после того, как вы приехали. Я за спиртом в лабораторию бегала – смотрю, стоит белый весь от холода».

Возможно, именно в это время айсбайль, вырвавшись из ледяного ада вслед за Валюшкой, и принял Лёнечкин образ. И стал ждать, когда Валюшка окрепнет, а главное, когда настанет Йольтайд. Только в эту пору айсбайль мог заговорить с ней! Правда, к ней начали подбираться и исчадия ледяного ада и крепко ее достали… Так что теперь она на все готова, чтобы избавиться от Гарма, Хель и всех прочих!

В самом деле готова?..

Валюшка вздохнула.

Ей было страшно. Очень. Но… ведь деваться некуда! Значит, придется немножко осмелеть!

За окнами по-прежнему висела чернильная мгла, слегка разбавленная легкой туманной дымкой. Большие настенные часы в коридоре первого этажа показывали половину двенадцатого. И тут Валюшка вспомнила, что забыла спросить у айсбайля, куда надо идти, где находится это «заклятое смертью место», в котором нужно вызывать Гарма.

Она замешкалась было, но тут Лёнечка обошел ее и спустился в подвал. Мелькнула было догадка, но такая ужасная, что Валюшка постаралась ее поскорей отогнать.

Ну и зря, между прочим, старалась, потому что догадка, к сожалению, немедленно подтвердилась: Лёнечка твердым шагом промаршировал мимо бухгалтерии-птичника, потом мимо каморки Ефимыча и остановился напротив двери в морг.

Ну да, правильно! Более «заклятое смертью место», чем морг, отыскать сложно!

«Может быть, у него ключа нет?» – вспыхнула было надежда, но тут же теплый огонечек ее погас: ледоруб одним прикосновением сшиб замок, и Лёнечка первым вошел в низкую слабо освещенную залу, где стояли каталки с «постояльцами» Ефимыча, прикрытыми тускло белевшими простынками. Формалином воняло так, что Валюшку затошнило.

А может, это от страха…

Она покорно шла за Лёнечкой, косясь на каталки, и зачем-то пыталась угадать, на которой из них лежит Пятнистая Молчунья. Очень хотелось, чтобы то место, где придется чертить вокруг себя круг, оказалось подальше от нее. Прочих мертвых Валюшка не слишком боялась: наверное, потому, что никогда их не видела, – а вот заплывшее разноцветными синяками лицо Пятнистой Молчуньи так и маячило перед глазами.

Наконец Лёнечка остановился и знаком велел Валюшке встать в центре этого мрачного помещения. Потом кивнул на ясеневую ветку, которую она крепко сжимала в руке.

Значит, время пришло…

Валюшка вытянула руку и начала рисовать круг – по возможности побольше и ровнее. Вообще-то она всегда хорошо рисовала, а на геометрии и черчении могла обходиться без линейки и даже без циркуля. Конечно, рисовать на каменном полу морга – это не совсем то, что рисовать в тетрадке, сидя за столом… но ничего, круг все-таки получился довольно ровный. Валюшка побаивалась, что ясеневая ветка вообще никакого следа на каменном полу не оставит, это же не мел, однако, как ни удивительно, возникла белая и как бы мерцающая линия. И сразу же Лёнечка очертил чуть поодаль этого круга еще один – очертил острием ледоруба, который был спрятан у него под безрукавкой!

Однако Валюшке показалось, что Лёнечка не до конца сомкнул круг. Она только хотела сказать ему об этом, как гулкий, протяжный, гудящий звук потряс здание. Потом еще один и еще, и наконец Валюшка поняла, что это доносится до нее бой часов, отсчитывающих полночь.

Какие же это часы бьют так громко и странно медленно? Те, старые-престарые, которые висели в коридоре, и шли-то с грехом пополам, не то чтобы отбивать время!

И тут же эти мысли вылетели у Валюшки из головы, потому что она увидела, как зашевелились накрытые белыми простынями тела на каталках.

Трупы опускали ноги на пол и медленно поводили головами, точно совещались между собой. Казалось, они никак не могут решить, куда идти, но вот поднялась с каталки Пятнистая Молчунья и обратила к Валюшке свое ужасное лицо. Распухшие губы ее чуть шевельнулись, и почудилось, будто чудовище злорадно улыбается.

Какой же все-таки ужас этот Йольтайд!

Валюшка зажала рот рукой, чтобы не закричать и не привлечь внимание мертвецов, и напомнила себе, что им до нее не добраться: ведь она надежно защищена двумя магическими кругами. Однако сердце так и сжималось от ужаса, когда трупы медленно, один за другим, приблизились к едва заметной на каменном полу линии, очерченной ледорубом, а потом, опустив головы, двинулись вокруг нее, словно отыскивали возможность преодолеть это препятствие.

Пол и стены содрогались от их поступи.

Внезапно Пятнистая Молчунья, которая возглавляла эту кошмарную процессию, замерла словно в нерешительности. Наклонилась ниже, как будто всматривалась в пол… И Валюшка, напрягая зрение, разглядела, что Пятнистая Молчунья остановилась у того самого места, где между краями магической линии был небольшой разрыв.

А через мгновение труп ступил внутрь круга, очерченного лезвием ледоруба!

Валюшка отпрянула было, однако тут же замерла: очертания ясеневого круга вспыхнули белым пламенем, отгораживая от нее чудовищ. И они, легко пробравшись сквозь прерванную линию, не могли преодолеть это колдовское пламя, а, наоборот, всячески сторонились его.

И вдруг они замерли в странных позах, точно мертвенная неподвижность вновь сковала их.

Умолкло эхо последнего удара часов – и Валюшка услышала оглушительный собачий вой, а через миг серебристое сияние озарило мрачные стены морга.

– Ну вот мы и встретились вновь, – произнес Гарм.

Облаченный в прекрасные сверкающие доспехи, стоящий на задних лапах черный огромный пес обратил на Валюшку огненные взоры своих жутких, светящихся красным пламенем глаз. А потом он встряхнулся так, что с него полетели осколки льда, которыми рассыпались его латы, и легким прыжком прорвался сквозь разрыв в железном круге.

Его свирепая морда нависла над огнем ясеневого круга, а из пасти вырвался не то рев, не то рык, не то чудовищный хохот.

«Очерченный ясеневой веткой круг не помеха для Гарма», – пронеслось в Валюшкиной голове воспоминание о предупреждении айсбайля… И в следующий миг Гарм оказался совсем рядом, клыки его сверкнули у самого лица Валюшки!

Она почувствовала, что ноги подгибаются, что она сейчас упадет… но внезапно что-то вцепилось в ее плечо и вздернуло вверх, под самый потолок морга. Это айсбайль, сверкая ослепительными синими глазами, пронесся в немыслимом прыжке над магическими кругами и выхватил Валюшку почти из лап Гарма!

И вот они оба уже стоят на полу в отдалении, а потом айсбайль размахнулся свободной рукой и метнул свой ледоруб так, что он лезвием угодил точно в разрыв между железной линией.

Магический круг замкнулся!

Страшный рев потряс мрачные стены. Это ревел Гарм, мечась внутри круга, сшибая мертвые тела «постояльцев», которые валились на пол, грохоча как оледенелые бревна.

Однако броски и прыжки Гарма с каждым мгновением становились все медленней, все слабей, рычание – все тише, и вскоре раздавалось только его загнанное, утомленное дыхание. А еще через некоторое время Гарм рухнул на пол, уткнул морду в лапы и жалобно завыл.

Валюшка смотрела на него, медленно приходя в себя и начиная наконец понимать замысел айсбайля. Она все время недоумевала, как же сможет заставить Гарма выполнять свою волю, если он будет находиться за пределами магических кругов. А теперь стало ясно, что айсбайль с самого начала решил заманить его именно внутрь! Отсюда Гарм не мог вырваться, и, похоже, настало время Валюшке перестать трястись от страха, а начать диктовать ему свои условия.

– Чего ты хочешь? – прорычал Гарм.

Валюшка присмотрелась. Кажется ей или Гарм стал меньше ростом? Похоже, пребывание внутри этого круга в самом деле губительно для него…

А что, если просто-напросто оставить его там? Если Гарм умрет, никто не будет преследовать Валюшку!

Нет, еще неизвестно, какие призраки способны выйти на поверхность, пока длится Йольтайд. Это во-первых. А во-вторых, Валюшка должна позаботиться не только о себе, но и о других!

Она нахмурилась, старательно вспоминая все, что ей говорил айсбайль, и решительно выкрикнула:

– Я хочу, чтобы ты освободил души всех пленников Хельхейма! Они больше не должны становиться призраками-убийцами! Пусть каждый найдет свое посмертное место – в том пристанище душ, где он должен находиться согласно тому, во что он верит. В Хельхейме должны остаться лишь те, кто издревле поклонялся Хель!

«Таких людей уже почти нет, – говорил ей айсбайль. – Это религия давно минувших дней. Хельхейм постепенно опустеет. Мы не можем уничтожить его – да и не наше это дело, ибо не нами он создан! – однако мы можем прекратить убийства безвинных людей зимними призраками! Пусть природа живет своей жизнью, а не несет на себе бремя зла, которым ее наделяет Хель!»

Гарм взвыл еще тоскливее, и Валюшке показалось, что он стал еще меньше. Да, силы его уходили с каждым мгновением.

– Я согласен! – глухо прорычал Гарм. – Я сделаю это!

– Освободи меня от клятвы Хель! – потребовала Валюшка. – Ведь я дала ее не по своей воле.

Гарм приподнял голову и снова испустил душераздирающий вой. Красные огни его глаз сверкнули с прежней яростью, но тут же он вновь сник, уткнулся в пол и пробурчал:

– Произнеси клятву отступника – и будешь свободна.

– Я не знаю этой клятвы, – удивилась Валюшка. – Скажи мне ее.

– Эти слова могут убить меня! – взвыл Гарм. – Я не открою их никому!

– Тогда ты точно погибнешь, – пожала плечами Валюшка. – А если освободишь меня, освободишься и сам.

– Ладно, слушай, – с отвращением прорычал Гарм после недолгого раздумья, – слушай и повторяй за мной: «Солен-хетта-летт-ливет!» Это значит – «Солнце-тепло-свет-жизнь»! Ну!

Валюшка поспешно выкрикнула:

– Солен-хетта-летт-ливет!

Страшная дрожь потрясла ее тело. Чудилось, его рвут на части железные крючья боли и холода! Однако боль мгновенно прошла, и теперь Валюшка ощущала только невыносимый холод.

Она с трудом перевела дыхание и вдруг увидела, что изо рта вырвался парок.

– Чт-то эт-то з-з-знач-чит-т? – простучала она зубами и тотчас все поняла!

Тиски ледяного ада отпустили ее…

Валюшка всхлипнула от счастья.

– Теперь освободи меня! – раздался стон Гарма.

– Да, не наше дело – нарушать равновесие, установленное богами в незапамятные времена, – проговорил айсбайль. – Мы можем только сражаться на стороне добра. И оно дает нам силы побеждать.

Он шагнул вперед и выдернул ледоруб из трещины в полу.

– Пусть свободен, Гарм! – крикнул он. – Но не вздумай нарушить клятву! Иначе на твою голову падет гнев тех же богов, которые сейчас не позволяют мне уничтожить тебя.

Гарм черной тенью выскользнул сквозь зазор между линиями и замер, глядя на айсбайля и Валюшку глазами, полными пламенной ненависти.

– Я не нарушу клятву, – прорычал он. – Я освобожу зимних призраков. Но помни, айсбайль: если твое воинство снова ворвется в пределы Хельхейма, вас уничтожит Моргенштерн госпожи моей Хель. А ты…

Он вперил взор в Валюшку, и ей стало еще холодней.

– А ты… – Пасть Гарма ощерилась, словно зверь ледяного ада пытался усмехнуться: – А тебе я открою небольшую тайну. Я утаил от тебя одно слово из клятвы отступника. Полностью она звучит так: «Солен-хетта-летт-ливет-роен!» Последнее слово «роен» значит «покой»! Теперь ты не будешь знать покоя, ибо я, Гарм, страж Хельхейма, говорю тебе: в ночи Йольтайда берегись черного пса! Когда-нибудь он настигнет тебя!

С этими словами Гарм исчез, и теперь только пустые каталки да свалка трупов на полу напоминали о том, что произошло.

«Боже ты мой, что Ефимыч скажет! – с ужасом подумала Валюшка. – Опять будет Лёнечку бранить?»

Но она тут же забыла об этом, увидев самого Лёнечку, безжизненно лежавшего в углу морга.

Бросилась к нему, затормошила:

– Лёнечка! Что с тобой?!

– Он жив, – послышался тихий голос айсбайля, и Валюшка увидела, как его рука с железными пальцами, выкованными кузнецом Вёлундом, слегка коснулась волос Лёнечки. – Он… жив.

Голос его чуть дрогнул, и в это мгновение Валюшка догадалась, почему айсбайль избрал для своего перевоплощения именно Лёнечку…

– Прощай, – проговорил айсбайль. – Битва в Хельхейме окончена – значит, теперь я могу заняться только мирными делами: спасением людей на зимних дорогах, в заснеженных лесах и на ледяных горных вершинах. Прощай!

И в следующий миг Валюшка поняла, что кроме нее и Лёнечки уже никого нет в неживой стуже морга…

От холода ее трясло так, что ноги подкашивались, хотелось убраться отсюда как можно скорей. Но она не могла бросить Лёнечку, а потому схватила его за плечи и попыталась подтащить к выходу.

Он был очень худой – кожа да кости, – но при этом оказался таким тяжелым, просто жуть!

Внезапно в коридоре послышались торопливые шаги нескольких человек. Дверь распахнулась – и в морг, толкаясь, ворвались доктор Потапов, Сан Саныч и Марина Николаевна:

– Боже мой!

– Что случилось?!

– Что вы здесь делаете?

Они выкрикнули это на разные голоса, но, к счастью, не стали ждать, пока Валюшка справится с ознобом и зубовным стуком и сможет выговорить хоть что-то членораздельное. Сан Саныч и доктор подхватили Лёнечку и понесли его из морга, а Марина Николаевна чуть не упала, когда Валюшка вдруг бросилась к ней и прижалась изо всей силы.

– Я так замерзла, – простонала Валюшка.

– Ты замерзла?! – недоверчиво повторила Марина Николаевна и радостно закричала: – Михаил Иванович! Сан Саныч! Она замерзла! Вы слышите? Она замерзла!

Сан Саныч и доктор Потапов немедленно забуксовали и попытались обернуться, не выпуская из рук Лёнечку, однако застряли в дверях и решили для начала все же выйти из морга.

Следом выскочили Марина Николаевна и Валюшка и снова бросились друг другу в объятия.

Сан Саныч снял свою форменную куртку и набросил на Валюшку:

– Быстрее согреешься.

– Идем в мой кабинет! – скомандовал Михаил Иванович. – Там теплей всего. И чайник поставить надо!

– Кстати, повторю свой вопрос, – сказал Сан Саныч. – Что это вы в морге делали, друзья?!

– Мы с Лёнечкой сидели в моей комнате и болтали, – начала неуклюже врать Валюшка, – вдруг ему послышался какой-то грохот в морге, мы туда зашли – и он вдруг упал… я начала его вытаскивать, а тут вы появились.

– Ну, допустим, – недоверчиво хмыкнул Сан Саныч. – Ладно, пошли. Потом разберемся.

Все заспешили наверх. Вдруг из своей каморки выглянул Ефимыч и сонным голосом пробормотал:

– Чего тут деется, а? Ночь на дворе?! Да я еще в сумерки лег поспать… неужто столько времени провалялся? А с Лёнькой что?!

– Ничего, он уже приходит в себя, – сказал Михаил Иванович, помогая Лёнечке, который и в самом деле открыл глаза и попытался встать на ноги. – Пошли, милок, пошли, согреться надо.

– Вы тоже весь день спали, Ефимыч? – удивилась Марина Николаевна. – Вот и на меня непонятная какая-то сонливость напала сегодня! Как легла с утра – так только в полночь глаза кое-как разлепила. И до того забеспокоилась, что Валюшку одну бросила! Бегом сюда. А тут вы подъезжаете, – повернулась она к Сан Санычу.

– А мы с доктором в какую-то мегапробку на выезде из Нижнего попали, – сообщил тот. – Потому и застряли допоздна.

– А зачем вы в Нижний ездили? – спросила Марина Николаевна, вталкивая Валюшку в кабинет доктора Потапова и первым делом включая калорифер.

Сан Саныч усмехнулся:

– Да тут доктору нашему одна идея в голову пришла… довольно оригинальная…

– Я… я должен был посмотреть некоторые архивные бумаги, – явно смущаясь, сказал доктор. – Вот и попросил Сан Саныча свозить меня в Нижний.

– Да ведь сегодня воскресенье, – удивилась Марина Николаевна, включая электрочайник и проворно доставая из шкафчика чашки, сахар, заварной чайничек и тарелку с печеньем. – Все архивы, наверное, закрыты.

Валюшка прижала к нагревающемуся калориферу руки и блаженно улыбнулась.

– Я так понимаю, что с мороженым покончено? – лукаво поглядел на нее Сан Саныч.

– До лета – точно, – кивнула Валюшка, с восторгом наблюдая, как струя крутого кипятка льется в заварной чайничек.

– Значит, в архив вы не попали? – спросила Марина Николаевна, начиная разливать чай.

– Почему не попали? – удивился Михаил Иванович. – Я же не зря попросил нашего начальника полиции составить мне компанию. Для него все двери в любое время открыты! И мы узнали все, что хотели.

– Да что, что вы узнали-то? – нетерпеливо спросила Марина Николаевна.

– Мы узнали, как настоящая фамилия Лёнечки, – смущенно признался доктор. – Раньше думали, что он Устинов, как его бабка покойная, но это оказалась девичья фамилия его матери. А Лёнечка, оказывается, носил фамилию отца.

– И правильно сделали, что все выяснили! – одобрила Марина Николаевна, раздавая всем чашки. – Лёнечка, крепче держи. Ты что такой молчаливый, а? Валюшка, не обожгись с непривычки, осторожней! Хорошо, что удалось Сан Саныча уговорить поехать с вами, Михаил Иванович.

– Да а я особо не уговаривал, – улыбнулся доктор Потапов. – Я просто рассказал ему ту же историю, которую вчера рассказывал вам.

– Что? – удивилась Марина Николаевна. – Какую историю? Про этого… как его… водителя, который стал призраком?

– Да, – кивнул Михаил Иванович. – Сказать, что именно мы узнали в архиве?

– Вы узнали, что фамилия Лёнечки – Погодин, – проговорила Валюшка. – А отчество – Сергеевич.

Все повернулись к ней, а Марина Николаевна тихо сказала:

– Я еще вчера об этом подумала. Когда он кричал: «Погода, погода!» – и плакал. Но решила, что мне просто так… просто показалось…

– Вот я именно поэтому и рванул в область, – кивнул Михаил Иванович. – А ты, Валюшка, скажи на милость, когда об этом догадалась?!

– Недавно, – ответила она, отводя глаза и обнимая ладонями чашку с огненно-горячим чаем. – Я догадалась об этом только ночью.

И она вспомнила, как железные пальцы айсбайля коснулись волос Лёнечки…

– Сплошные чудеса! – воскликнула Марина Николаевна. – Валюшка выздоровела, Лёнечкину фамилию мы узнали…

– Теперь будем выяснять, есть ли у него родственники, – сказал Сан Саныч. – Может быть, в других городах живут. Все узнаем!

– А если никого не найдем, я его к себе заберу, – предложила Марина Николаевна. – И Валюшку заберу, и Лёнечку. Сколько он может у Ефимыча ютиться? Да и я не хочу больше жить одна. Не могу!

– Интересное дело! – обиженно воскликнул доктор Потапов. – Я вот тоже один живу, а дом у меня побольше вашей квартирки. Наверное, логичней будет, если именно я Лёнечку к себе заберу? Прямо сегодня!

– Может, вам всем лучше в одном доме собраться? – ехидно спросил Сан Саныч.

Марина Николаевна ужасно покраснела, а Михаил Иванович пробурчал:

– Вообще, товарищ начальник полиции, это уже не по твоему ведомству!

Однако вид у него был очень довольный.

Валюшка допила свой чай и откинулась на спинку стула. Только сейчас она почувствовала, как устала, невыносимо устала!

– Дети-то совсем спят, – услышала она словно бы издалека голос Марины Николаевны. – Сан Саныч, вы нас с Валюшкой домой отвезете?

– Конечно.

– А нас с Лёнечкой? – спросил Михаил Иванович.

– Всех отвезу. Только надо Ефимычу сказать, что мы парня забираем, а то перепугается, куда он пропал.

Пока Сан Саныч ходил к сторожу, Марина Николаевна принесла Валюшкину куртку, заставила надеть капюшон и обмотать шею шарфом.

– Как приедем, сразу в горячую ванну и молока горячего с медом, – озабоченно бормотала она.

Наконец все вышли на улицу. Лёнечка, непривычно молчаливый, притихший, держался поближе к Валюшке. Она осторожно взяла его за руку и почувствовала, как слабо дрогнули пальцы.

«Помнит он что-нибудь или нет? Спросить?..»

Но было уже поздно: джип Сан Саныча стоял у самого крыльца. Начали усаживаться.

«Ладно, потом спрошу», – решила Валюшка.

Наконец устроились: Марина Николаевна и ребята на заднем сиденье, доктор Потапов впереди.

Сан Саныч дал газ и тут же так резко нажал на тормоз, что все невольно повалились вперед.

– Ой! – воскликнула Марина Николаевна. – Что случилось?

– Да собака из-под колес еле выскочила, – сердито сказал Сан Саныч. – Черная, да большая такая! Видать, задремала под машиной, пока мы в больнице были, а теперь спохватилась.

– Ну, хорошо, что не задавили ее, – облегченно вздохнула Марина Николаевна.

Валюшка сидела, затаив дыхание.

«В ночи Йоля берегись черного пса! Когда-нибудь он настигнет тебя!»

Слова Гарма, чудилось, пронеслись над ней словно зловещая стая ледяных птиц.

«Как же мне теперь жить? В постоянном ужасе? Шарахаться зимой от всех собак? Или вообще дома сидеть? Неужели нет средства спастись?!»

– Травы полынь, зверобой да чертополох – первейшее средство для отогнания всякой нечисти, которая мешает жить человеку, – вдруг сказал Лёнечка.

Валюшка вздохнула:

– Где же я эти травы зимой возьму? Как быть без них?

Лёнечка промолчал, но вдруг Валюшка почувствовала, что он положил ей на колени какой-то металлический предмет.

Опустила глаза – да так и ахнула.

У нее на коленях лежал маленький топорик на длинной ручке.

Топорик альпиниста.

Ледоруб…

Айсбайль!

Светлана Ольшевская

Черное сердечко

Глава 1

Началось все, помню, с того, что мы, возвращаясь со стадиона, решили срезать путь через Тридцатый поселок.

То есть нет. Началось все, пожалуй, чуть раньше, когда мы еще были на стадионе, где проходил городской праздник. День города у нас в районе всегда отмечали шумно и весело – спортивными состязаниями, концертом местных рок-групп и кучей всяких мероприятий. Сегодня там было особенно многолюдно, так как в городе гастролировал известный попсовый певец Леня Клубничкин и кто-то распустил слух, что он сегодня выступит на празднике.

Мы с ребятами к творчеству Клубничкина любви не питали, а пошли просто поразвлечься. Заканчивался август, и мы хватались за эти последние дни каникул, как утопающий за соломинку, стремясь получить побольше позитивных эмоций.

Ничего не скажешь, эти эмоции мы получили. Егору Рюшину удалось залезть наверх по намыленному столбу и снять висящие там кроссовки, Ника Черная выиграла в тире приз – плюшевую лисичку. А Колька Шаров развлекался тем, что передразнивал и всячески доставал клоунов, проводивших какую-то рекламную акцию. В итоге акция превратилась в дурной балаган, толпа ухохатывалась над Колькиными проделками, и в конце концов один из клоунов попытался дать ему по шее. Тогда Колька оторвал у него красный резиновый нос и убежал. За ним погнались было, но в этот момент толпа народу ломанулась в ту же сторону, давясь и визжа, и Колька успешно затерялся. Причина такого поведения толпы выяснилась минуту спустя: Клубничкин все-таки приехал.

– Привет, мои пупсики и куколки! – раздался в микрофон его сладенький тенорок. – О, как вы все любите Ленечку Клубничкина, и он вас тоже любит! Так торопился к вам, что по пути сшиб на дороге двух каких-то старых кошелок. И потому пришлось задержаться из-за нехороших дядей полицейских. Но вам повезло – дяди полицейские тоже любят Ленечку Клубничкина, и теперь он с вами!

Толпа радостно взревела, а Клубничкин запел. Я зажала уши, и мы стали пробираться в противоположный конец стадиона. Колька Шаров обнаружился там, он ел сладкую вату и вертел на пальце клоунский нос.

– Ну и зачем было так делать? – напустилась на него Наташа Кремнева. – Это уже натуральный грабеж!

– Я нечаянно! Хотел потянуть и отпустить, а он взял и оторвался, – оправдывался Колька, шкодливо улыбаясь. – Видишь, Ника, теперь и у меня есть приз, не только у тебя!

– Скорее не приз, а добытый в бою вражеский скальп, – усмехнулся Стас, самый старший из нашей компании.

– Так даже круче!

– Значит, надевай и носи с гордостью как боевой трофей!

Одним словом, праздник удался на славу.

И вот ближе к вечеру, когда мы уже собрались домой, откуда-то из толпы вынырнула худощавая сутулая цыганка с ярко раскрашенной коробкой в руках и засеменила рядом с нами:

– Позолотите ручку, красавицы, я вам погадаю, всю правду скажу!

На ней была длинная пышная юбка, цветастая шаль на плечах и монисто из ненастоящих монеток, а лицо покрывал толстый слой косметики. Все это выглядело нарочито бутафорским, и я поняла, что на самом деле эта женщина никакая не цыганка, а просто гадание входит в число развлекательных мероприятий.

– Всю правду? – повернулся к ней неисправимый Колька. – Тогда скажите: чему равен квадратный корень из ста сорока четырех?

– Двенадцать, мой яхонтовый, – в глазах цыганки мелькнули веселые искорки. – Или же минус двенадцать. Ну, а ручку позолотить?

Колька хихикнул, сунул ей какую-то мелочь и открыл рот для нового вопроса, но цыганка с важным видом подняла палец:

– Нет, мальчики, сегодня я гадаю только девочкам! Поведаю им самое сокровенное, то, что интересует любую девушку больше всего на свете!

Она раскрыла свою коробку, и я увидела внутри множество картонных сердечек – розовых, красных, бирюзовых…

– У кого какой король на сердце лежит, кому какая любовь предстоит – все расскажу! – интригующим тоном продолжала гадалка, и я снова подумала, что на самом деле она к цыганскому роду не имеет никакого отношения – слишком уж театрально это все звучало.

Какая-то блондинка лет двадцати, шедшая мимо, остановилась, зацепившись взглядом за разноцветные сердечки. Цыганка мигом поймала ее за руку:

– Закрой глаза, милая, вытяни сердечко наугад, вот и узнаешь, что тебя ожидает.

Девушка послушно зажмурилась и вынула одно сердечко. Оно оказалось ярко-желтым, с золотистой каемочкой.

– Ты сейчас в разлуке со своим суженым, – подняла палец гадалка. – Но он скоро к тебе вернется, у вас будет свадьба и много-много счастья!

В глазах девушки мелькнула радость:

– Правда? Вернется?..

– Правда, правда, моя хорошая, – серьезно кивнула цыганка. – Ты только позолоти ручку!

Расставшись с мелкой купюрой, блондинка с растерянным видом побрела к выходу.

Теперь и нам стало интересно. Любопытная Наташа Кремнева первой сунула руку в коробку и вытащила ярко-розовое сердце с золотыми завитушками.

– Есть у тебя друг милый, король червонный, – усмехнулась гадалка, бросив беглый взгляд на Кольку Шарова. – Всем хорош, только безобразничать любит!

Я слегка оторопела. Возможно, эта балаганная актриса была хорошим психологом или просто видела их вместе. Но она угадала: эти двое встречались уже давно.

– Ну а вы? – повернулась она ко мне и Нике. – Неужто не хотите знать будущее? Я ведь всю правду говорю, сами видите!

Ника немного поколебалась, но все же сунула руку в коробку и выудила темно-бордовое сердечко, блеснувшее на солнце красноватой окантовкой.

С лица гадалки мигом исчезла улыбка.

– Суровое тебе испытание выпало, девонька, – сказала она, немного помолчав. – Есть и у тебя друг сердца, который любит тебя всей душой. Все у вас будет хорошо, только смотри не потеряй его. Потому что без тебя он погибнет. И свела же вот так судьба, а! – пробормотала женщина, обращаясь скорее к самой себе. – Совместила несовместимое, пересекла параллельное… Темен его путь, но ты можешь вывести его к свету.

Ника серьезно кивнула и молча сунула ей деньги. Цыганка помолчала, снова улыбнулась – теперь уже мне, приглашая.

Скажу сразу – я в такие гадания никогда не верила, но теперь меня одолело любопытство. Как можно было так точно угадать! Особенно насчет Ники. Дело в том, что судьба действительно совместила несовместимое и свела мою лучшую подругу ни много ни мало с вампиром. Мы-то, самые близкие друзья, о нем знаем и даже знакомы лично. Но, как вы понимаете, болтать о таком направо и налево никто не станет.

Кто же она такая, эта гадалка, и что теперь скажет мне? Разбирало любопытство. В отличие от подружек, у меня парня не было. Никогда и никакого. За мной пытались ухаживать, но я, не испытывая взаимности, давала всем от ворот поворот. Меня считали холодной и бесчувственной…

– Ну, Лилька, давай скорее, – подтолкнула Кремнева.

Я закрыла глаза и сунула руку в коробку, продолжая раздумывать. Я бесчувственная?! Ничего подобного. Просто я не из тех, кто влюбляется в первого встречного. Я жду кого-то особенного, только моего!

Так я думала, а моя рука тем временем машинально перебирала гладенькие, глянцевые сердечки, словно тоже искала что-то особенное, не такое, как у всех. И тут под пальцами оказалось что-то шероховатое, не похожее на ощупь на все остальное. Что это, тоже сердечко такое? Я вынула его и открыла глаза.

Черное. Без окантовок и завитушек, просто черное сердечко из шероховатой бумаги.

Цыганка ахнула.

– Черное?! Откуда оно тут взялось? – Она наклонилась над коробкой, вороша ее содержимое. – Откуда… Черных… черных не было… Откуда?!

– А что это значит? У меня появится парень и погибнет? Или, может, опасность грозит мне самой?

– Нет-нет, – даже сквозь грим было видно, как она побледнела. – Ни то ни другое…

– А что тогда?

Цыганка не ответила. Захлопнув коробку, она опрометью бросилась бежать и исчезла в толпе. Только пышная юбка мелькнула.

Друзья недоуменно переглядывались.

– Ну и дела! – протянула Кремнева.

– Странно все это, – произнесла Ника. Признаюсь, я надеялась, что она, известный знаток по части мистики, тут же озвучит разгадку этой тайны. Но она молчала, думая о чем-то своем, и я не стала ее спрашивать.

Мы пошли к остановке трамвая. Народу там стояло море, а трамваи, как всегда, ходили раз в столетие. Мы, конечно, немного подождали, попутно слушая чужой разговор:

– …сбил двух человек на светофоре, летел на желтый!

– Ага, и еще такой довольный был! Выходит из машины и улыбается!

– И никто его не арестовал, так и отпустили.

– Мажоры! Деньги есть, значит, все позволено!

– Ничего, когда-нибудь за все отвечать придется.

– Не придется! От всего откупятся. Вы когда-нибудь слышали, чтобы знаменитости, которые по сцене скачут, попадали за такое в тюрьму?

– А помните, как он в прошлом году женщину избил? И тоже отвечать не пришлось!

– Придется, обязательно придется. Уж поверьте.

Я поняла, что речь идет о Лене Клубничкине, который, оказывается, не шутил о двух сбитых им старушках.

А трамвай все не приходил. Было решено идти пешком. Вот тут Стас и предложил сократить путь через Тридцатый поселок. Это есть у нас такой здоровенный жилой массив частного сектора, примыкавший где-то там вдали к моему родному девятнадцатому поселку.

Но мы наивно полагали, что Стас дорогу знает, вот и свернули на указанную им улочку.

Как известно, самые долгие и увлекательные путешествия начинаются со слов «Я знаю короткую дорогу!». Улочка оказалась кривой и извилистой, за ней последовал такой же переулок…

В общем, проблуждали мы минут сорок. За это время Стаса успели обозвать Сусаниным семь раз, Моисеем – восемь и всевозможными синонимами слова «балбес» – раз примерно пятьдесят. Но все-таки после долгого путешествия мы оказались почти у цели – увидели за крышами родные многоэтажки. Оставалось лишь дойти до конца этой улицы, а там все знакомо.

И тут мы увидели девочку лет семи, которая сидела на скамейке у забора и горько плакала.

Не сговариваясь, все остановились.

– Ты чего плачешь? – шагнул к ней Стас.

Ребенок вытер рукавом слезы и рассказал нам такое. Оказывается, соседский мальчишка Эдька подстрелил из пневматического ружья ее кота Черныша, который никого не трогал, а просто грелся на солнышке. И это на глазах у Маринки – так звали нашу новую знакомую.

– Насмерть подстрелил? – ужаснулась я.

– Нет, ранил… Мама повезла его к верете… ветеринару, – сбивалась от расстройства Маринка. – А папа пошел к ним разбираться.

Но это ничего не дало. Эдькин отец авторитетно заявил ему, что хочет воспитать сына настоящим мужчиной, затем и купил ему ружье. А кот – невелика потеря, нашли из чего проблему делать. Не первый, кстати, подстреленный его сыночком, и конечно не последний. «Не на людях же ему тренироваться!» – закончил тот свою назидательную речь. А в полиции, куда Маринкин отец обратился, спросили только, какой породы был кот, и, узнав, что беспородный, отказались заводить дело.

– Эдькин папа какой-то большой начальник, – пояснила Маринка. – Мама говорит, что ему все равно ничего не будет. А Эдька дурак!

– Я ему морду набью! – пообещал Колька.

– Не ты, а мы, – поправил Егор Рюшин, и я подумала, что на сей раз не стану читать мораль этим двум хулиганам, а может, и помогу чуток. Судя по недобро блеснувшим глазам Ники Черной, она тоже решила присоединиться к этому «мы».

В это время к нам подошла высокая худая женщина с большой корзиной, накрытой сверху платком.

– Мама! – бросилась к ней Маринка. – Ну как там Черныш?

– Прооперировали твоего Черныша, – устало улыбнулась женщина. – Жить будет. Нет-нет, не заглядывай, он спит, он после операции еще долго проспит. Вот только…

– Что?

– Операция дорого обошлась. Ветеринарная медицина – это вообще удовольствие не из дешевых. Пришлось отдать те деньги, что мы собирали тебе на компьютер. Как считаешь, правильно я сделала, или лучше было бы все-таки купить компьютер?

– Ага, а котик бы умер? – возмутилась Маринка. – Правильно ты сделала!

– А это еще кто? – мама с подозрением кивнула в нашу сторону.

– Это мои новые друзья! Они… они обещали Эдьке морду набить!

– Не морду, а лицо, – строго посмотрела на нас женщина.

– Ну да, лицо набить! – охотно исправилась Маринка.

– Не советую, ребята. У него отец знаете кто?

– Знаем… – начал было Колька, но верный друг Егор вовремя ладонью закрыл ему рот:

– Коля знает! Но, друг Колька, пожалуйста, не надо таких словечек: здесь же дамы!

Женщина чуть усмехнулась, погладила дочку по голове и понесла корзину в дом. А Маринка вернулась на скамейку и снова залилась слезами. Я подумала, что теперь она оплакивает свой несостоявшийся компьютер.

– Ну, не плачь, – я уселась рядом и предложила: – Хочешь, сказку расскажу? Ты любишь сказки?

– Я ужастики люблю. И истории разные интересные.

– О, с моим дедушкой однажды интересная история была, – авторитетно поднял палец Егор Рюшин. – Он на рынке дворником работал. Однажды рано утром метет, вдруг видит – на газоне девочка сидит. Лет пяти, одетая в какую-то рвань, и бублик ест. Секунду назад не было – а теперь сидит. «Ты чья?» А она молчит. Он звонит в полицию, а связи нет. Оглядывается – а девочки уже и нет, и трава не помята. И спрятаться было негде, хоть он долго искал. Ему потом сказали, что видят там ее… иногда. И что в глаза ей лучше не смотреть. Он после этого уволился.

– Ой, а я видела на рынке такую девочку, – заоглядывалась Маринка. – Она не на траве сидела, а шла с мамой, но тоже ела бублик!

– Егор, зачем напугал ребенка своими глупостями?! – возмутилась я.

– Она же сама сказала, что любит ужастики.

– Да, люблю, они очень интересные! – Маринка посмотрела на меня обиженно: – А ты как моя мама – она тоже вечно кричит, что все ребенка пугают, а я уже не маленькая!

– Не маленькая, не маленькая, – закивала Ника Черная. – И я тебе, если ты не будешь бояться, тоже кое-что расскажу. Мой дедушка был… э-э, кладоискателем. И вот однажды он раздобыл карту, где было указано место клада. Это оказалось где-то далеко-далеко, в глухой степи. Приехал он туда, стал копать. Тут копает, там копает – никак не найдет. Долго морочился. И все это время краем глаза наблюдал, что неподалеку бегала собака. Точнее, не бегала, а возилась на одном месте – не то гонялась за своим хвостом, не то просто так вертелась. Но он не обращал внимания. А потом все же подумал: откуда здесь, в глухой степи, взялась собака, что она тут делает? Ведь собаки живут там же, где и люди. И когда он оглянулся на собаку, то увидел…

– Что? – широко раскрыла глаза Маринка.

– Когда он повернулся туда, то, что казалось ему собакой, вдруг разлетелось в разные стороны стаей ворон!

– Ой! – втянула голову в плечи Маринка. – А клад он нашел?

– Нет. Он бежал оттуда со всех ног.

– Наверное, это был какой-то волшебный клад, – авторитетно предположила девочка. – Нужно было заклинание произнести над тем местом, где собака бегала, он бы ему и достался.

– Я тоже так думаю. Но беда в том, что мой дедушка не знал нужного заклинания. Заговоренные клады – сложная вещь.

– А-а, понятно, – ответила Маринка с умным видом.

Я только вздохнула. Конечно, ей в семь лет все понятно. Может, она еще до сих пор в бабайку верит. Но годам к десяти бабайка, бука и чудовища под кроватью будут забыты, а уже к тринадцати-пятнадцати девочка станет взрослой, умной и перестанет вообще верить в домовых, ведьм и любую мистическую ерунду, разве что в парочку школьных суеверий.

Смешно сказать, но со мной все было наоборот. В пять лет я твердо знала, что подарки под елку кладет мама, волшебники живут исключительно в сказках, и никаких бабаек, домовых и привидений не бывает. В восемь была убежденной атеисткой-материалисткой, способной развенчать любые аномальные бредни. В девять убедилась, что все-таки кое-что существует, в двенадцать было покончено с атеизмом…

А сейчас мне почти шестнадцать, я верю и в призраков, и в вампиров, и в ведьм с их порчами и приворотами. Потому что трудно не поверить в то, что видела своими глазами.

– Постойте, а я вам не рассказывал, что однажды случилось в моей школе? – неожиданно подал голос Стас.

Это было что-то новенькое: Стас еще никогда не рассказывал страшных историй. Вдобавок он терпеть не мог разговоров о школе. Жил он далеко от нас и ходил не в нашу, а совсем в другую школу, которую, кстати, в этом году окончил.

– Не рассказывал.

– Тогда пропали два моих одноклассника. Классе во втором или третьем было, не помню. Короче, малышня желторотая. И было в нашей школе кретинское правило: до звонка в школу никого не пускали. Дождь, снег – жди во дворе. Нам-то, местным, не беда. Но были у нас ученики из поселка за городом, где школу закрыли и потому они ездили к нам. Они приезжали автобусом ровно за полчаса до начала занятий, и эти полчаса им приходилось торчать перед школой.

У нас в классе таких «привозных» было трое мальчишек. Они всегда держались вместе, и я с ними дружил. Мы перед уроками в футбол гоняли на лужайке за школой. Ленька Кравцов, Саша Лютый и Сенька Белов, – задумчиво произнес Стас, глядя в небо. Немного помолчал, что-то вспоминая, затем продолжил: – Тогда, помню, был сентябрь, погожие теплые деньки. Прихожу как-то пораньше, мяч погонять, смотрю – стоит за школой один Сенька. Леньки и Сашки нету. Говорю: они что, заболели? Нет, отвечает, они в школу зашли. Я удивился: как они могли зайти, кто их пустил? «А они вот сюда забежали, в боковую дверь», – ответил он.

У нас в школе три входа: один парадный, по центру, и два запасных, вечно запертых – по бокам здания, в правом и левом крыле. Рядом с правым мы и стояли.

Я подошел – дверь заперта наглухо и ручки нет.

«Мы мяч гоняли, а дверь была открыта, и он туда влетел. Ленька пошел доставать, Сашка за компанию, а я потом смотрю – дверь закрыта. Наверное, дежурные закрыли».

– Этим ответом я и удовольствовался, – вздохнул Стас. – Мы были маленькие и глупые. Вот только ни Леньки, ни Сашки, ни мяча так и не нашли. Наша классная, когда ей это рассказали, вызвала полицию. Но обыск ничего не дал, экспертиза выяснила, что ту дверь не отпирали очень давно. В итоге решили, что Сенька просто все выдумал.

– А сам он не пропал?

– Нет, его буквально на следующий день мама забрала из школы.

Какое-то время ребята обсуждали историю и выдвигали разные предположения, которые, конечно, уже ничем не могли помочь пропавшим восемь лет назад мальчикам.

У Маринки на глазах снова блеснули слезы.

– О, а давайте этому Эдьке и правда мо… то есть лицо немножечко побьем? – предложил Егор.

– Да ты что! Ты знаешь, кто у него папа! – сделал страшные глаза Колька и сам себе зажал ладонью рот.

– Побить все-таки надо – вынесла вердикт Ника.

– Тогда не будем откладывать дело в долгий ящик, – поднялся Колька. – Где он живет, этот Эдька?

– Вон в том доме, – указала Маринка на солидный двухэтажный коттедж в конце улицы. – Только его сейчас нету, он ушел с друзьями.

– Интересно, когда вернется?

– Обычно, если он вот так уходит с друзьями, то возвращается поздно вечером, уже после десяти, – ответила Маринка. – Я в это время спать ложусь, но они так шумят на улице, что мне слышно.

– Ну что, народ, тогда встречаемся тут в десять? – предложил Егор. – И обещаю тебе, детка, мы этого Эдьку перевоспитаем. Он станет хорошим мальчиком и больше не будет ни в кого стрелять.

Наташка отказалась наотрез, заявив, что не намерена, как последняя дура, шастать по поселку ночью и участвовать в мордобитиях. Не захотел идти и Стас. А потому мы договорились явиться сюда вчетвером: Колька, Егор и Ника – в качестве участников воспитательного мероприятия, а я как умная – просто за компанию. Можно и поучаствовать, конечно, но, думаю, эти трое и без меня управятся. Раньше я без труда могла отдубасить какого-нибудь зарвавшегося хама, но уже давненько завязала с этим. Маникюр, знаете ли, макияж, каблуки, да и прецедентов особо не было.

Глава 2

– Лиля, вы бы не загуливались так допоздна. Скоро в школу, трудно будет режим дня менять, – сказала мама вечером, глядя, как я одеваюсь.

– Ма-ам! Ну мы же договорились: не надо портить эти последние дни напоминаниями о школе!

– Ладно-ладно, не буду, – улыбнулась мама. – Эх, хорошо вам сейчас! А меня в последние дни лета тащили в магазин покупать школьную форму, как вспомню – фу-у! Меряешь ее, жаркую, противную, шерстяную, на потное тело, а потом первого сентября натягиваешь, надеваешь сверху белый фартук, тебе повязывают бантики – о, как я ненавидела эти бантики! Вот представь: тринадцать лет девице – и бантики!

Тут я поняла, что это надолго. Когда же до мамы дойдет, что я ненавижу слушать о школе?!

Теперь вы понимаете, почему так получилось, что я напялила первое попавшееся платье и первые попавшиеся туфли и спустя минуту убежала из дома, не успев ни подкраситься, ни привести в порядок прическу?

О туфлях я пожалела почти сразу. Они были еще не ношеные, на высоких каблуках, и ходить оказалось неудобно. Но возвращаться я не стала.

У дома Эдьки никого не было. Ну конечно, еще только полдесятого. Я бродила туда-сюда по опустевшей улице, пытаясь привыкнуть к новым туфлям и любуясь светящимися окнами домишек.

– Тяф!

Из-за кустов выбежал крупный лохматый щенок и стал вертеться возле меня, заискивающе глядя в глаза.

– Ах ты чудо ушастое! Что, вкусненького хочешь?

– Тяф! – подтвердил щенок.

– Ну тогда ты обратился по адресу, – сказала я и открыла сумочку.

У меня всегда имеются при себе сухой корм, глазные капли, мазь от лишаев и еще кое-какие лекарства. А то мало ли где встретишь голодного щенка или лишайную кошку. Пройдешь мимо – а потом долго будешь мучиться мыслью: ты же человек, царь природы, а помочь не можешь! Я это уже проходила, поэтому впредь имею при себе «стратегический запас». Все это занимает в сумочке совсем немного места и стоит недорого. Чистая совесть, скажу откровенно, для меня куда дороже.

Щенок наелся и убежал.

Я оглядела улицу в обе стороны. Она была пустынна, и мне стало тревожно. Я одна, да еще и стою на самом освещенном участке, так что меня издалека видно. Мало ли на кого нарвусь!

Куда бы спрятаться, пока ребята не придут? Я огляделась. Между домами чернел узкий вход в переулок.

Я прислушалась, нет ли там кого, и свернула туда. Битый асфальт, железобетонные глухие заборы справа и слева – вот что представлял собой этот переулок. Мои каблучки громко стучали по остаткам асфальта. Других звуков не было, и это утешало.

И все же мне было здесь неуютно. Я до сих пор боюсь темноты словно маленький ребенок! Самое гадкое, что об этом знают все мои знакомые. Одни подшучивают, и это очень обидно. А другие советуют воспитывать силу воли, тренировать характер. Как, интересно? Слоняться ночью одной по улицам, что ли? Ага, скажите это моей маме!

Но сейчас возможность представилась. Отчего бы не пройтись по темному переулку туда и обратно – вот и будет упражнение на храбрость!

И я, взяв себя в руки, пошла вперед. Пройдя приличное расстояние, я увидела слева ржавые железные ворота, а за ними дом. Большой, в два этажа, намного больше всех домишек поселка, он стоял в паре метров от забора темной громадиной. Я присмотрелась – непонятное какое-то сооружение, на стандартный жилой дом не похоже. Крыша здания пряталась под густыми кронами деревьев, все окна были черны.

И вдруг в одном из окон верхнего этажа промелькнул свет. Именно так – промелькнул, словно кто-то осветил комнату фонариком и погасил его. В тишине я услышала голоса – два мужских голоса, правда, слова разобрать было невозможно, зато угрожающий тон одного из них не вызывал сомнений. Снова мелькнул свет – на сей раз фонариком светили дольше и куда-то в одну точку, но я ничего не могла разглядеть. Этот злой голос от ярости перешел на крик, и до меня четко донеслись последние слова:

– …пока не сдохнешь тут!

Свет погас, внутри здания хлопнула дверь, затем что-то щелкнуло. Похолодев, я прижалась к забору. Ой, а что, если этот злобный тип сейчас выйдет на улицу и увидит меня?..

В ужасе я заметалась, хотела кинуться наутек, но тут же раздумала: если я побегу, меня услышат и мигом догонят: на высоких каблуках бежать трудно, а босиком с непривычки еще хуже. Тогда я бросилась к кустарнику у забора. Протиснувшись между забором и зарослями, я как можно ниже присела, уткнула лицо в колени и с перепугу закрыла голову руками.

Так я просидела минут пять. На улицу так никто и не вышел.

Стояла мертвая тишина. Я слегка приподняла голову. В переулке никого не было. Медленно, стараясь не шуметь и не сводя глаз с черных окон, я выбралась из-за кустарника и сделала несколько шагов по асфальту. Высокие каблуки тут же зацокали, я остановилась и сняла туфли. Еще раз оглянулась на особняк.

И вдруг в том самом окне мелькнуло что-то белое. Маленькое и белое выпало из открытой форточки и запорхало по воздуху вниз. Листочек бумаги… да, верно. Я замерла: куда упадет, интересно, – по ту сторону забора или по эту?

Несколько виражей – и листок, порхнув в паре сантиметров над воротами, спикировал прямиком к моим ногам. Я подняла его, он оказался небольшим, из блокнота. И вдруг мне почудился подозрительный шорох прямо за забором, рядом со мной – как будто там кто-то тихо-тихо крался.

А может, и не показалось. Разбирать было некогда – я рванула бегом из этого страшного переулка, в одной руке держа туфли, а в другой сжимая свою находку.

Выбежав из переулка, я увидела, что к дому Эдьки подходят какие-то двое. Ах да, это же Колька с Егором, а вон и Ника в сторонке стоит дожидается. Первая пришла, причем одна. Хорошо ей, с ее рукопашным боем, одной ходить!.. Хотя стоп, первая пришла все-таки я.

– О, Лыскина, привет! – махнул рукой Колька. – Что это ты летишь, как сумасшедшая?

– А главное – откуда? – шагнула мне навстречу Ника. – И что у тебя за туфля в руке?

Я посмотрела – туфля в моей руке и правда оказалась только одна. Надо же, потеряла и не заметила.

– Ноги натерла? – с сочувствием спросила Ника. – Еще бы, такие каблучищи! А вторая где?

– Наша Золушка, наверное, на балу туфельку потеряла, прекрасному принцу на память! – захохотал Егор. – М-да, каблучищи – подходящее словечко! Идет девушка на высоких каблуках – кажется, фея по воздуху плывет. А поближе на эти каблуки глянешь – ими же врагов убивать можно!

– Да ну тебя, умник, я такого страха натерпелась! – обиделась я и посмотрела на листок. Он действительно был вырван из блокнота, причем вырван в спешке, неровно. По нижним углам красовался золоченый узор, как бывает в дорогих блокнотах.

Надпись была короткой, в одну строчку. Торопливо, наискосок, мелким неразборчивым почерком.

– Это что? – заинтересовалась Ника.

– Небось любовная записка от принца, – хохотнул Колька.

Я подошла ближе к фонарю, поднесла листок к глазам.

«Ярослава Емельянова, 11-6» – было написано чернилами. Признаюсь, я ожидала увидеть просьбу о помощи. А тут какая-то Ярослава Емельянова: кто она такая и зачем мне эту записку бросили?! Я была разочарована, мало того, даже испытала что-то похожее на ревность, и это было более чем глупо – кого я, спрашивается, ревную? Выдуманного Егором принца, что ли?

– Ну, что он там тебе пишет? – Егор подрулил сбоку. – Ярослава Емельянова, одиннадцатый «Б»! Это кто ж такая? М-да, Лыскина, похоже, твой принц уже кем-то занят.

– Отстань со своими шуточками! Тут такое было! Мне, кажется, пришлось стать свидетелем преступления.

Не медля, я рассказала друзьям о своем приключении.

– Вот так дела! – почесал затылок Егор. – Там, наверное, кого-то похитили и требуют выкуп. И что нам теперь делать? Лезть туда опасно…

– Тебе обязательно надо куда-нибудь лезть! – перебил Колька. – Откуда ты знаешь, что похитили? Может, просто семейная ссора, родственнички отношения выясняли, а бумажку выбросили за ненадобностью.

– Хороша семейная ссора – разборки в темном доме с фонариком! Это уже семейка Адамс какая-то!

– На семейные разборки не похоже, скорее на криминальные, – сказала я.

– Мне тоже так кажется, – поддержала молчавшая до сих пор Ника. – Наверное, лучше всего вызвать полицию.

– Ага, и что мы скажем? – резонно спросил Егор. – Что кто-то с кем-то ругался? Нас в лучшем случае пошлют подальше. И во-вторых – куда вызывать-то? Какой адрес, улица, дом?

– Чего мы тут спорим, давайте сходим туда и посмотрим! – предложил Колька. – Уж вместе-то нам бояться нечего.

Вместе… Да, с ребятами мне было не так страшно, но тут я вспомнила, что стою без обуви на холодном асфальте, и перевела взгляд на туфлю в руке:

– Э-э… Не помню, где я ее потеряла…

– Ах да, ты же у нас босиком! – спохватился Шаров. – Пошли, Егор, вернем пропажу нашей Маше-растеряше. Заодно и глянем, что там за дом и каков его адрес.

И они побежали к переулку. Ника сделала было шаг за ними, но я удержала ее за руку:

– Не уходи, я боюсь одна…

– Ладно, – она вернулась. – Ну, показывай записку, пока этих умников нет.

– Вот, – я вновь развернула листочек. – Какая-то Ярослава Емельянова, одиннадцатый «Б» класс. Или это одиннадцать-шесть, но что бы это значило?

В самом деле, шестерка там или буква Б – сложно было понять. Я вновь ощутила укол дурацкой ревности непонятно к кому. Представилась идиотская картинка – размалеванная и вульгарная девица, похожая почему-то на мою соседку Таньку Швачкину, гнусно ухмыляясь, идет под ручку со сказочным красавцем – тем самым принцем, которого выдумал Егор и который должен был стать моим суженым, но эта негодяйка у меня его увела…

Во второй руке у «принца» была моя туфля, которую он крепко держал за каблук.

– …скорее все-таки шестерка, – докончила Ника фразу, начало которой я прослушала.

– Что-что?

– Ты в облаках витаешь, Лыскина? Говорю – почерк какой интересный, с завитушками, как в старину. И скорее всего, это шестерка… хоть и похожа на букву Б. А может, все-таки буква Б…

– Похожая на шестерку, – завершила я фразу, и мы засмеялись. У меня не было сомнений, что здесь речь идет о какой-то ученице одиннадцатого «Б» класса, наверняка жуткой стерве, страхолюдине и двоечнице.

Мои глупые мысли были прерваны болтовней и хохотом троих пацанов, проходивших мимо. Культурой эти трое не отличались, их речь была пересыпана грязной руганью, и я с трудом сдержалась, чтоб не заткнуть уши. Вот, знаете, брезгливо отношусь к таким людям. По счастью, они надолго не задержались, один из них, попрощавшись, вошел во двор где-то поблизости – я слышала, как лязгнула калитка, а двое других пошли дальше.

Через пару минут вернулись наши мальчишки.

– Видели мы этот дом, – заявил Колька. – Мертвая черная громадина. Ни огонька, ни звука.

– Мы смотрели, слушали – ничего, – добавил Егор. – Ворота осмотрели. Их явно сто лет уже не открывали. Улицы и номера дома нигде не указано.

– А моя туфля?..

– Не нашли, – развел руками Колька. – Мы добросовестно искали, все кусты перешарили, но ее нигде нет.

– Ничего страшного, завтра поищем. Но как нам быть сейчас, неужели так и уйдем и все бросим? А вдруг там кто-то нуждается в помощи?

Мы минуту стояли, глядя друг на друга.

– Сейчас туда лезть нельзя, слишком большой риск, – решила Ника. – Лучше сделать это утром, при свете. А то неизвестно, на что нарвешься в темноте.

– М-да, согласен, – кивнул Егор. – Думаю, если там кого-то держат взаперти, то не умрет же он до утра! А завтра мы придем сюда пораньше и его обязательно выручим!

– Как знать, – прошептала я.

– Ну, Лиль, сейчас туда лезть глупо. Или ты такая смелая, что рискнешь?

На это мне ответить было нечего. Разумеется, я туда не полезу. Одно мне было странно – почему мальчишки не нашли мою туфлю? В переулке все хорошо просматривалось, кроме разве что кустов. Но из них я выбралась обутой…

Я могла уронить злополучную туфлю только на асфальт. Она же не мячик, чтоб куда-нибудь ускакать! Может, мальчишки вообще про нее забыли, а мне потом соврали?

Да нет, я хорошо знала своих друзей. На них это не похоже. Если бы забыли, то честно бы в этом признались и побежали бы искать.

Нет, тут что-то другое. Я поежилась – не то от вечерней прохлады, не то от вновь нахлынувшего страха. Неужели… Да-да, за этим забором действительно кто-то был. Чьи-то глаза наблюдали в щелку, как я ловила белый листок. Чей-то недобрый взгляд буравил мне спину, когда я бежала из переулка. А потом кто-то – незнакомый, темный, страшный – вышел за калитку и поднял оброненную мной туфлю. Зачем она ему понадобилась – я даже не могла предположить…

– Ладно, Егор, твоя взяла, идем домой.

– Погодите, – Колька оглянулся по сторонам. – А ждать мы его не будем?

– Кого? – вздрогнула я.

– Ну кого-кого? Зачем мы вообще сюда пришли, помните?

– А зачем?

– Слегка пожурить одного малолетнего живодера, – словно малышам пояснил нам Шаров. – Эдьку, или как его там звать.

И тут Ника Черная звонко хлопнула себя ладонью по лбу:

– Вот мы дурочки с тобой, Лилька!

– Почему это?

– По кочану! Эдька уже был здесь и пошел домой, а мы ушами хлопали. Пока пацаны туфлю искали…

И тут я вспомнила проходивших мимо сквернословов. Еще калитка где-то рядом лязгнула… Да, точно, это и были Эдька с друзьями!

Мы снова переглянулись, и они, трое, рассмеялись. А вот мне было не до смеха. Страх затаился где-то рядом и не отпускал. Мы стояли посреди пустынной улицы, среди темных молчаливых домов, но у меня не проходило чувство, будто мы здесь не одни, а кто-то за нами наблюдает, ухмыляясь злобно и ехидно и притаившись близко-близко…

Мысли мои метались. С одной стороны, я сейчас ни за что на свете даже близко не подойду к тому жуткому переулку. Но с другой… Возможно, там кому-то требуется помощь, а мы уйдем, даже не вызвав полицию…

– Давайте лучше завтра придем сюда пораньше и разберемся! – еще раз предложил Колька. – А Эдьку побьем вечером, если что.

Все с этим согласились, а у меня отлегло от сердца, и совесть почти перестала мучить. Договорившись собраться тут к семи утра, мы двинулись домой.

По дороге Колька рассказывал анекдоты, все смеялись. Я тоже – для вида. Меня мучила одна нехорошая мысль. О том, что сейчас Ника отправится домой первая. Мы с мальчишками перейдем трассу, но дальше им налево, а мне направо, и какое-то расстояние я должна буду пройти одна. И это меня на данный момент очень сильно пугало.

Как ни странно, когда мы вышли из поселка, Ника не пошла к своему дому, а направилась вместе с нами к дороге. Перешли на ту сторону, мальчишки свернули к себе, а Ника молча зашагала рядом со мной. Так мы и шли, не говоря ни слова. Я была ей благодарна и слегка ошарашена. Как она догадалась?

Вообще, Ника у нас удивительный человек. В свои неполные шестнадцать она уже повидала столько ужасов, что я на ее месте умерла бы от страха. А она стала настоящим специалистом по части мистики и всякой чертовщины. Она и меня однажды крепко в этом отношении выручила, спасла мою сестру Ладу от козней гнусной ведьмы[10]. Она всегда спокойна и хладнокровна. У меня такое ощущение, что ей вообще не бывает страшно никогда. А еще в ходе своих похождений Ника приобрела старинный амулет, который предупреждает о появлении рядом какой-нибудь чертовщины. Ника носит его на шее уже почти два года и за это время обзавелась просто звериной интуицией.

Может, это самое чутье и подсказало Нике, насколько я боюсь сейчас оставаться одна? Хорошо, если так. Но могло быть и хуже: вдруг ее амулет что-то почуял?

Так мы молча дошли до моего дома. Ника вошла со мной в подъезд. Я открыла дверь квартиры – она у нас на первом этаже – и посторонилась, приглашая Нику внутрь. Но она покачала головой:

– Нет. Скажи, тебе страшно?

– Да! – не стала я скрывать. – Мне всю дорогу было страшно! Казалось, что за нами следят, что кто-то притаился рядом…

Ника молчала, пристально глядя на меня, и я отчего-то подумала, что сейчас она снова начнет подшучивать над моими страхами. В тусклом свете лампочки мне показалось, что на ее лице промелькнула скрытая усмешка.

Это меня задело:

– Да, я боюсь темноты, и ты это знаешь! Ну давай, сегодня с утра еще никто над этим не хохмил, так что можешь приступать!

Ника все молчала. Мне стало стыдно – она меня до дома проводила, а я на нее голос повышаю.

– Прости, – я виновато развела руками. – Ну… не все же такие смелые, как ты. В общем, отвечаю на твой вопрос: да, мне страшно.

– Мне тоже, – негромко произнесла она, не меняя выражения лица. – Ты мое чутье знаешь. Чувствую что-то нехорошее… но не пойму что.

– Твой кулон почуял нечисть?

– Нет. Но все-таки что-то тут неладно. А насчет твоей боязни темноты и разных других вещей… Знаешь, Лиль, страшно бывает всем. А смелый отличается от труса тем, что может победить свой страх, не отступить, не удрать к мамочке. Не всегда есть возможность спрятаться за других, иногда остаешься со страхом один на один, и тут уж или ты его, или он тебя, – она посмотрела многозначительно, немного помолчала и добавила уже другим тоном: – Я просто заметила, какая у тебя физиономия перепуганная, вот и решила проводить. Но однажды может настать момент, когда меня рядом не окажется.

Она снова многозначительно взглянула на меня, коротко попрощалась и вышла из подъезда в темноту.

Дома мой страх сразу прошел. Не может быть страшно в родной квартире, где мама и папа, где к тебе ластятся три твои кошки, бухтит телевизор и свистит на кухне чайник.

Но не расскажешь же маме с папой о моих сегодняшних похождениях! Весь вечер я так и этак разглядывала загадочный листок. Его вырвали из блокнота неаккуратно, небольшой обрывок должен был остаться у корешка. Никаких других записей, кроме уже упомянутой, на листке не было, но перед именем, сразу после неровного отрыва, я разглядела крохотную точку. Какая-то часть надписи, небольшая, в две-три буквы, оказалась оторванной, осталась только точка после нее. Хотела б я знать, что там было написано!

Кто же она такая, эта Ярослава Емельянова из одиннадцатого «Б»? Ей грозит опасность? Или ее хотят попросить о помощи?

Так или иначе, эту особу следовало найти. Что ж, завтра обращусь к подружкам, которые знают поименно всю школу.

Завтра, завтра… Мысли об утреннем походе тревожили, манили и пугали одновременно.

Уснуть я смогла не скоро.

Глава 3

Это только с вечера кажется, что завтра встанешь пораньше и бодренько побежишь по делам. А утром пытаешься оттянуть момент подъема насколько это возможно, мучаешься и думаешь: да гори они, эти дела, синим пламенем!

Так было и со мной. Встала с огромным трудом – хотя именно я вчера настояла на семи утра. Никуда идти уже не хотелось, и теперь при свете дня вчерашние страхи казались глупостью. Поднялась я с трудом и после недолгих раздумий все же вышла. К чести моих друзей, все трое пришли без опозданий, хотя вид у них был заспанный и хмурый.

До зловещего переулка добрались молча. Но теперь, при свете веселого утреннего солнышка, он выглядел совершенно мирным, нисколечко не зловещим, только сильно заброшенным.

А дом… Это было высокое двухэтажное строение, явно старинное, но имевшее такое количество безобразных переделок, что первоначальный облик угадывался с трудом. Несколько окон были заложены кирпичом, из дыр в стенах и из форточек выглядывали трубы вентиляции. На втором этаже когда-то имелся декоративный балкончик, но теперь он был отбит, из стены торчала арматура. Окна были сводчатые, с деревянными потрескавшимися рамами.

– Ну что, Лилька, нету твоей туфельки! Похоже, прекрасный принц все-таки унес ее, – вывел меня из раздумий голос Кольки. Оказывается, пока я разглядывала дом, мальчишки успели обшарить переулок.

А Ника Черная стояла рядом со мной и внимательно смотрела на дом.

– Какое окно? – спросила она. – Вон то, где открыта форточка?

Я посмотрела туда. Форточка была открыта лишь в одном окне.

– Да, где-то там.

– Интуиция мне подсказывает, что сейчас в этом доме нам бояться некого, – продолжила Ника. – Не знаю, кто там был ночью, но сейчас вряд ли там есть люди.

– Как же это проверить? – спросила я.

– Да элементарно: постучать в дверь, как приличные гости!

– Тетенька, откройте, к вам наш мячик не залетал? – детским голосом пропищал Колька, постучав в ворота.

Дурной пример оказался заразительным. Егор тоже забарабанил:

– Дяденька, откройте, к вам наша туфля не залетала?

– Эй, кто там, откройте! Тут у вас пожар! Потоп! Погром! – они оба стали бить в ворота руками и ногами.

– Дурачье… – процедила Ника мрачно.

Дом, однако, безмолвствовал. Я внимательно смотрела на окна, но не заметила ни в одном из них никакого движения.

– Вам что, делать нечего? – раздалось внезапно совсем с другой стороны. Мы как один повернули головы. У входа в переулок стояла какая-то тетка в джинсах и осуждающе смотрела на нас.

– А чего? – нашелся Егор. – Мы пришли друга моего позвать, Саньку.

– Какого еще Саньку?! – тетка покрутила пальцем у виска. – Дом пустой, нет там никого – сами, что ли, не видите? А ну марш оттуда!

– Значит, мы обознались, – миролюбиво ответил Колька. – Уже уходим. Но, по-моему, если есть дом, значит, в нем должен кто-то жить – иначе зачем он нужен?

В голосе женщины тоже появились дружелюбные нотки:

– Какой-то крутой купил для себя, да так и не появлялся тут больше. Вот и стоит, бурьяном зарастает. А домик-то еще добротный, отремонтировать бы и жить.

– А что тут было раньше? – спросила Ника.

– Ой, да чего только не было! И клуб там был, и больница, и школа для особо одаренных, и типография, всего не упомню.

Мы сердечно поблагодарили добрую тетеньку за информацию, попрощались с ней, сделали вид, что уходим, и она, умиротворенная, потопала своей дорогой. Но мы-то, разумеется, никуда не ушли.

– Вот прицепилась, старая кикимора! – фыркнул Колька.

– Потому что вы вели себя как дураки! – припечатала Ника. Колька смущенно кашлянул. – Ладно, надо торопиться. А то я еще, чего доброго, на тренировку опоздаю. Погодите минутку…

Она ловко подтянулась на воротах, внимательно осмотрела пространство по ту сторону забора, а потом перемахнула туда. Мы недолго думая последовали ее примеру. Только теперь я обратила внимание на старую, ржавую колючую проволоку, «украшавшую» забор по обе стороны переулка. Ее не было только на этих воротах.

Внутри сразу стало ясно – здание абсолютно нежилое. Большая входная дверь была заколочена, стекла на окнах заросли пылью и паутиной, перед входом цвел роскошный чертополох.

Ника настояла на том, чтобы мы для начала осмотрели как следует большой захламленный двор, простиравшийся за зданием.

– Да что тут искать, двор как двор! – пожал плечами Колька Шаров. – Точнее, как бомжатник! А внутри, может, кому-то требуется помощь.

– Ладно, Коль, Ника в таких делах лучше разбирается, – сказал Егор и тут же пошел через этот пустырь, внимательно глядя под ноги.

Я тоже не стала спорить. Может, Ника и лучше разбирается, но мне почему-то казалось, что она, как и я, боится лезть в этот дом, вот и оттягивает время. Во дворе-то было совсем не страшно. Мы блуждали между зарослями, осматривая все вокруг, я то и дело поглядывала на черные окна здания, которые меня порядком напрягали. Мне ужасно не хотелось туда лезть и не верилось, что там кто-то есть. То есть я сомневалась, что встречу там кого-то живого, а вот что касается мертвых…

Словом, лезть туда не хотелось.

И вдруг из дальнего угла двора раздался странный резкий звук, похожий на карканье, и почти одновременно последовал крик Кольки:

– Ай, тьфу ты черт!

Мы все трое, не сговариваясь, бросились туда:

– Что там?!

– Что такое?

– Да успокойтесь, – ответил Колька, выпрямляясь. – Тут всего лишь кошка, облезлая, драная, фу, ну и страшилище! А как напугала меня!

Мы уже были рядом и поняли, отчего так испугался Шаров. В углу у забора были свалены в кучу несколько полусгнивших ящиков, а прямо перед нами испуганно оглядывалась по сторонам тощая, покрытая лишаями черная кошка с худой некрасивой мордочкой. Видимо, до сих пор она мирно отдыхала в тени ящиков, а потом напугала Кольку своим внезапным появлением из темноты.

Кошка настороженно смотрела на нас. Наконец она подняла голову и снова мяукнула – хриплым голосом, больше напоминающим скрип или карканье. Насколько я могла судить, она или была серьезно больна, или ей пришлось долго голодать.

– Ну и чучело, – брезгливо скривился Егор.

Тут уж я не выдержала:

– Сам ты чучело! Не видишь, ей нужна помощь!

Я вынула из сумочки горсть сухого корма и высыпала перед кошкой. Несколько секунд она медлила, глядя то на корм, то на меня, а потом с громким урчанием накинулась на нежданное угощение.

– Вот уж кошатница! – хохотнул Шаров.

Я не обратила внимания, наблюдая за кошкой. Нет, судя по ее волчьему аппетиту, больной она не была, если не считать лишайных пятен на боку и на голове. Поэтому, когда кошка расправилась с кормом, я достала мазь:

– Коль, подержи-ка ее.

Шаров нерешительно сделал шаг назад, не спеша выполнять мою просьбу. Понимаю, кошку в лишаях не каждый решится руками тронуть.

Но кошка, словно понимая, о чем мы говорим, вспрыгнула на верхний ящик и уселась, повернувшись тем боком, где у нее был лишай. Так без чьей-либо помощи я обработала ее мазью. Кошка сидела спокойно, не вертясь и не пытаясь удрать.

– Умница, – похвалила я ее, вытирая руки влажной салфеткой. – Редко попадаются такие толковые пациенты!

– А она, наверное, не ждала, что к ней через забор такой Айболит ходячий залезет, – прокомментировал Егор. – У тебя всегда с собой лекарства на все случаи жизни?

Кошка поднялась, потянулась, еще раз хрипло мяукнула и перескочила через забор.

– Почти, – ответила я Егору.

– Ну что, во дворе мы ничего не нашли, кроме кошки, – резюмировал Колька. – Давайте внутрь заглянем, что ли?

Теперь Ника не возражала. Она первой подошла к заколоченной двери и громко постучала:

– Эй, есть там кто?

Тишина была ответом. В самом деле, странно было бы, если бы заколоченная дверь открылась, подумала я.

– Да, не похоже, чтоб в этом доме кто-то жил, – сделал вывод Колька. – Теперь я с вами согласен, тут явно не родственнички тапки делили. Вопрос: как вообще туда люди попали?

– Может, через окно влезли? – предположил Егор и стал дергать одну за другой створки всех подряд окон.

Открыть ничего не получилось. Тогда Егор вынул из кармана какую-то заостренную штучку и взялся за крайнее от входа окно. После недолгих манипуляций что-то громко треснуло, и створка с жалобным скрипом подалась.

– Ну что, дамы и господа, милости прошу! – провозгласил он и первым полез внутрь. Колька последовал за ним. Ника повернулась ко мне:

– Лиль, может, ты нас тут подождешь? Я же вижу, что тебе не хочется туда лезть.

Конечно, мне было страшновато. Но, во-первых, с друзьями я чувствовала себя увереннее, а во-вторых – не терпелось поскорее узнать, что же здесь все-таки произошло. И, конечно же, оказать помощь, если там и правда кого-то держат взаперти.

– Еще чего! Я хочу знать, что там!

Ника вздохнула и больше ничего не сказала. Колька из окна протянул мне руку.

Мы оказались в просторном холле, помнившем лучшие времена. Стены с унылыми блеклыми панелями, на полу всякий хлам, какие-то разбитые стулья вдоль стен, дыры на месте выключателей. А на потолке черный провод от висевшей там когда-то лампочки и остатки давно сбитой, закрашенной лепнины.

– Прямо царский дворец! – хохотнул Егор, и его слова отдались гулким эхом в тишине просторного помещения.

– Тише, – попросила я. – Вдруг тут все же кто-то есть.

Все замерли и пару минут добросовестно прислушивались. Но ни один, даже самый тихий звук не нарушил гробовую тишину здания. Даже с улицы сюда ничего не долетало.

– Эй, у вас все дома? – заорал неугомонный Колька. – Ну и ладно.

Так и не получив ответа, он вынул маркер и размашисто вывел на стене: «Люди, творите добро!»

Отсюда, из холла, наверх вела широкая лестница, но мы решили для начала осмотреть первый этаж. Сходили в левое крыло, затем в правое.

Там и там было пусто, только сохранились следы от какого-то оборудования. И ничего интересного. В общем, на первом этаже мы не задержались.

– Нечего тут делать! – заявил Егор. – Лилька видела свет наверху, туда и пойдем!

И первым побежал на второй этаж по лестнице. Мы пошагали следом. Лестница оказалась деревянной, покрытой рваным линолеумом, и скрипела под ногами на все лады. Я заметила, как Ника, шедшая последней, бросила короткий, но внимательный взгляд под лестницу.

– Что там? – я тоже попыталась туда заглянуть.

Но она коротко мотнула головой, подтолкнула меня вперед и стала подниматься следом.

Второй этаж встретил нас тишиной и полумраком. Лестница выходила на площадку, когда-то большую и просторную, но теперь наполовину закрытую уродской перегородкой. Сбоку виднелось пыльное окно. Направо и налево уходили узкие темные коридорчики. Мы остановились, оглядываясь и прислушиваясь.

– Эй, есть тут кто живой? – басом крикнул Егор. Но снова тишина была ответом.

– Похоже, никого, – ответил Колька. – Если б был кто, мы бы услышали.

– А вдруг он мертвый? – брякнул Егор. – Может, пока мы ночью решали, звать полицию или не надо, его взяли да и прихлопнули!

У меня сразу же испортилось настроение. Шаров озвучил то, что я все это время упорно гнала от себя, пытаясь успокоить свою совесть.

– Пойдем и узнаем, – мрачно ответила я.

Коридорчики, закоулочки… Похоже, в этом здании сменилась куча учреждений, и каждое из них перестраивало внутреннюю планировку под свои нужды, нисколько при этом не заботясь о внешнем виде. Здесь были большие, малые и совсем крошечные кабинеты, кладовочки, чуланы.

Ребята ради интереса отодвигали ящики в столах, заглядывали в шкафы и минут десять пытались взломать обнаруженный в одном из кабинетов сейф, правда безрезультатно. Ника внимательно оглядывала все темные закутки. А я столь же скрупулезно смотрела на пол. Мне почему-то казалось, что если здесь что-то произошло, то на полу должно быть обязательно хоть малюсенькое пятнышко крови. Но пол был чист. То есть грязен, конечно, но ничего похожего на кровь не наблюдалось.

Колька остановился перед запертой дверью в темном закутке коридора. Она была совсем крошечной, низкой и сплошь затянутой паутиной. Такие двери – маленькие, вечно запертые, наверное, есть везде, и на них обычно никто не обращает внимания. Вот и я не обратила, а Колька вот заметил.

– Взломаем или как?

Ника отодвинула его, подошла к дверце в упор, постояла минуту, словно прислушиваясь, приложила руку к тому месту, где у нее под одеждой болтался кулон.

– Думаю, не стоит, – ответила она наконец. – Ничего опасного я за ней не чувствую, да и не похоже, чтоб ее в последнее десятилетие кто-то отпирал. Наверняка чулан для старых бумаг.

– Да ты прямо экстрасенс!

Ника скромно пожала плечами. Как говорится, что есть, то есть.

Так мы дошли до конца коридора. Последняя дверь была приоткрыта, и перед нами предстал большой зал размером со школьный класс. Первым делом я увидела два огромных темных шкафа рядом с дверью, а в другом конце зала, у противоположной стены, стоял длинный, битый временем стол на витых ножках, на котором громоздилась всякая дребедень. Не сразу я обратила внимание на окна. Здесь их изначально имелось три. Но теперь одно было замуровано, второе заколочено чем попало, а третье…

Третье было не замуровано и не заколочено. В него лился солнечный свет. А еще в нем была открыта форточка.

Это заметил и Егор:

– Смотрите, форточка! Та самая комната!

Я подошла, выглянула. Под окном виднелся забор, а за ним – знакомый мне переулок. А вон и кусты, в которых я пряталась. Точно, это оно.

– Ну вот, и здесь никого нет, – разочарованно проговорил Колька, оглядывая зал.

– Погоди, а вдруг тут труп в шкаф засунули? – выразил надежду Егор и подошел к одному из шкафов.

– Ну, давай открывай!

– Лучше ты!

– Почему это я? Ты подал идею, ты и открывай.

Я на всякий случай отошла подальше.

– Давай ты этот открываешь, а я тот.

– Ага, как в наперстки: кому повезет – у того шарик… то есть труп окажется!

Идиоты, подумала я. На счет «три» мальчишки одновременно распахнули оба шкафа, а я на всякий случай зажмурилась. Услышав разочарованные возгласы, открыла глаза. Конечно же, никаких трупов в шкафах не было. Там лежали бумаги, еще какой-то хлам. Поворошив его и не найдя ничего интересного, Егор повернулся ко мне:

– Лилька, тебе точно ничего не приснилось? Может, ты нас разыграла?

Что ему было ответить? За все время наших поисков мы не нашли никаких улик не то что преступления, но и вообще пребывания людей в этом доме. Я уже готова была поверить, что мне и правда все приснилось.

– А это еще что? – подал вдруг голос Колька, как-то странно глядя через мое плечо. Я обернулась и отпрянула.

Мама родная!

На столе, на аккуратно расстеленном белоснежном листе бумаги стояла бежевая туфля на высоком каблуке.

– Лиль, твоя?

Меня словно обухом по голове ударили. Я даже на секунду зажмурилась, надеясь, что это галлюцинация и она исчезнет.

Но она не исчезла. Она – моя туфля, потерянная вчера в переулке, стояла теперь здесь, на этом столе! И до меня медленно доходило, что это значит.

Это значило, во-первых, что мне ничего не приснилось, а все было на самом деле. И во-вторых – что за мной действительно следили, меня видели, а потом вышли и подобрали туфлю! Зачем? Этого я не могла даже предположить.

– М-моя…

Судя по ошарашенным физиономиям друзей, с которых разом слетело все веселье, они подумали то же, что и я.

Что кто-то, наблюдавший за мной вчера, возможно, все еще находится здесь. И возможно, смотрит на нас сейчас.

Мы стали дружно оглядываться по сторонам, Колька зачем-то посмотрел под стол, а Егор выглянул за дверь.

– Что там? – пискнула я.

– Вроде ничего…

– А сейчас без паники, тихо и спокойно уходим, – скомандовала Ника.

Я протянула руку, намереваясь забрать свою обувь.

– Не трожь! – воскликнула Ника, сделав ко мне шаг от двери.

– Но… почему?

– Потому что не надо! Закройте шкафы как было. И посмотрите, никто ничего здесь не потерял?

Я не стала с ней спорить. Мы поспешно закрыли шкафы и покинули комнату.

Гуськом, крадучись и прислушиваясь, мы миновали коридор и спустились по лестнице. Мне теперь было почти так же страшно, как вчера ночью. Все казалось, что за нами кто-то крадется чуть слышными мелкими шажочками, но это, конечно же, была моя фантазия, порожденная страхом.

– Надо, чтобы нашего пребывания в этом доме никто не заметил, – оглядываясь, прошептал Колька, после чего выпросил у Ники влажные салфетки и принялся оттирать со стены свой автограф.

– Только и знаешь на стенах корябать всякие глупости! – ворчал Егор, настороженно косясь по сторонам, а чаще на лестницу вверх.

– Глупости на стенах пишут глупцы, – вполголоса возразил Шаров, усердно работая салфеткой. – А умные люди пишут на стенах умные вещи. Вот скажите, разве это глупо – творить добро?

Никто не ответил, было не до шуток. Всем нам не терпелось скорее удрать отсюда, но Колька был прав – надпись следовало стереть. Ника в это время поочередно заглянула в правое и левое крыло первого этажа.

А я по возникшей сегодня привычке оглядывала пол и ступеньки в поисках хотя бы крошечного пятнышка крови.

Наконец Колька отчистил стену – на это у него ушло несколько салфеток. Теперь он держал их, грязные, в руке и не знал, куда деть. Хлама здесь валялось немало, но бросить их на пол он не решался.

– Лилька, можешь сунуть их к себе в сумочку, а потом выбросишь? А то у меня ни сумки, ни карманов…

Я подошла к нему – он стоял сбоку от лестницы, – и тут увидела то, чего мне не было видно раньше. В глубине под ступеньками была маленькая дверца, запертая на массивный амбарный замок. А перед ней – это мне даже в темноте было видно – на светлом, хоть и запыленном полу виднелось продолговатое темное пятно, уходящее прямо под дверцу. Я машинально взяла протянутые мне салфетки и сделала шаг, чтобы рассмотреть это пятно поближе.

– Лиля, идем, – Ника подошла ко мне и взяла за руку.

– Ника, там…

– Идем! – повысила она голос.

– Что там? – повернулся к нам Егор, уже взобравшийся на подоконник, чтоб вылезти наружу.

– Там каморка под лестницей, где обычно хранят веники и швабры, – за меня ответила Ника. – Она заперта, и взламывать ее мы не будем. Все со мной согласны?

Прозвучало в ее голосе что-то такое, что я предпочла не возражать. Да и, признаюсь, мне сейчас было настолько страшно, что я хотела одного – удрать отсюда поскорее.

Оказавшись снаружи, Егор как умел вернул створку окна в исходное положение – так, чтобы никто и не подумал, что ее взломали.

– Вот так загадка нам досталась. И разгадки не нашли, – вздохнул Колька по пути.

– Брр, может, и хорошо, что не нашли, – поежился Егор. – А то нашли бы труп, чего доброго.

Мы вышли к трассе.

– Значит, так, – Ника решительно остановилась. – Дело здесь не шуточное, пахнет криминалом. А потому давайте договоримся – никому ни единого слова об этом доме. Ни маме, ни папе, ни лучшему другу. Стасу и Наташке тоже не надо.

Мы, конечно, согласились с этим.

– А кто проболтается, тот не только рискует сам, но и подставит всех нас! – многозначительно добавила Ника. – Ладно, ребятки, кому как, а мне на тренировку. Всем пока!

Она махнула рукой и свернула влево, к остановке. Мальчишки попрощались с ней и побежали через дорогу. Я хотела было последовать за ними, но неожиданно для себя затормозила на полпути и вернулась к Нике.

– Что такое, Лиль?

– Это я тебя хочу спросить, что такое! Почему ты не дала мне забрать туфлю?

– А ты сама не догадываешься? Чтобы они сразу поняли, что ты побывала в этом доме? И что ты свидетель, который активно лезет не в свои дела, а потому его стоит устранить? Потому что забрать туфлю могла только ты, никому другому она не нужна! Ее затем там и поставили! – взгляд Ники был мрачен.

– Понятно, – вздохнула я. – Ой, а если они обнаружат взломанное окно?

– Будем надеяться на лучшее, – улыбнулась Ника, но тут же посерьезнела: – Но никогда, никогда никому об этом доме не рассказывай! И не ходи туда больше.

– Да ты что, никогда в жизни! Но скажи, пожалуйста… Эта дверца под лестницей – что там?

– Откуда мне знать? Я видела ровно столько же, сколько и ты.

– А это… пятно под дверцей? Что это такое? Только не говори, что ты его не заметила! – наседала я. Ника отвела взгляд и сделала вид, что рассматривает афишу на остановке.

– Дом старый, грязный, мало ли пятен…

– Ника! – я схватила ее за плечи. – Не надо из меня дурочку делать! Я же видела, как ты смотрела туда. Скажи – ты там что-нибудь почувствовала? Там опасно?

Ника вздохнула, помолчала, а потом посмотрела мне в глаза таким мрачным взглядом, что у меня мороз прошел по коже:

– Почувствовала, да. Не то чтобы опасность, но все же… Никогда больше не ходи в этот дом, поняла? Ничем хорошим это не кончится.

Я хотела потребовать уточнений, но тут к остановке подкатил автобус. Ника коротко махнула рукой и вскочила на подножку.

Глава 4

А я вернулась домой. Села за стол и стала думать.

Конечно же, Ника права и ходить в этот дом мне не стоит. Да и смелости не хватит. Что же она там почуяла, за той дверцей? И пятно на полу… Может быть, там лежит труп и Ника это каким-то образом определила? Тогда ладно. Ну а что, если там… хм, не совсем труп? Если этот человек еще жив?

Я с силой сжала кулаки, даже костяшки побелели. Меня всегда возмущали… нет, скорее удивляли люди, способные равнодушно пройти мимо чужой беды. Ладно бы не могли помочь, а то ведь могут, но не хотят осложнять себе жизнь!

Вот и я, получается, такая же. Пришла и ушла, даже не попытавшись влезть в эту зловещую каморку. Ну увидела бы мертвеца, если там мертвец, – и что? Уж не умерла бы от этого! А если живой человек?

Ника, конечно, лучше в этом разбирается. Но ведь и она может ошибаться!

Исполнившись рвения, я решилась позвонить в полицию. Волнуясь и сбиваясь, рассказала о случившемся. Но то ли у меня голос еще слишком детский, то ли рассказ в моем исполнении вышел дурацким – пожалуй, скорее второе, – но меня даже не дослушали. Посоветовали меньше ужастиков смотреть на ночь, учить уроки и слушаться мамочку.

Но я не сдалась. Обзвонила нескольких подружек, и они в один голос заявили, что знать не знают никакой Ярославы Емельяновой, таковой нет ни в одиннадцатом классе, ни в каком-то еще. Я очень огорчилась, особенно когда вспомнила, что в нашем городе больше сотни школ, да еще не факт, что она из нашего города. Где ее искать, эту Емельянову?

В общем, тайна упорно не хотела, чтоб ее разгадали. А в глубине души неугомонным червячком шевелилась совесть: надо снова пойти туда и открыть дверцу под лестницей! Надо, иначе никак…

Но я знала, что никогда не решусь даже близко подойти одна к этому дому.

В таких раздумьях прошел день, тоскливо и бесполезно. Книжки не читались, гулять не хотелось, кусок в горло не лез. Даже подремать после обеда не получилось, хоть с утра и не выспалась.

Часов в шесть вечера позвонил Колька:

– Ну что, расквасим сегодня нос Эдьке? Собираемся возле дома Ники… ай, отстань! – крикнул он кому-то в сторону. – То есть возле дома Эдьки в полдесятого… то есть это… в десять… Егор, да хватит дурачиться! – и из трубки донесся отдаленный смех и звуки потасовки.

– Идите, наверное, сами, я не пойду.

Колька настаивать не стал. Я положила трубку и увидела, как мама с папой, нарядно одетые, выходят из спальни. У папы в руках был красивый подарочный пакет.

– О, куда это вы? – удивилась Лада, моя старшая сестра, выглядывая из кухни.

– Идем на день рождения к тете Наде, – ответила мама. Вернемся поздно, возможно даже утром.

Однозначно утром, подумала я. Тетя Надя жила на другом конце города, откуда добираться вечером было проблематично.

Они ушли, а через некоторое время засобиралась и Лада. Надела свой оригинальный брючный костюмчик, сделала стильную прическу:

– Лиль, посмотри, мне так идет?

– Идет, – кивнула я отстраненно. – Ты в любом наряде настоящая красавица.

– Лиля, с тобой все в порядке? – Лада отошла от зеркала и внимательно посмотрела на меня. – Какая-то ты странная сегодня.

– Все нормально.

– Мне так не кажется! Ты, случайно, днем не перегрелась на солнце?

– Я днем никуда не ходила.

– Постой, но ты куда-то ходила утром! Так, признавайся, что случилось?

Нас с Ладой всю жизнь связывала самая нежная дружба. Я привыкла доверять старшей сестре все свои тайны и делиться тем, о чем нельзя рассказать даже маме. Она всегда была чуткой и внимательной, вот и теперь заметила мое подавленное состояние. Сначала у меня мелькнула мысль рассказать ей обо всем, но потом я призадумалась. Конечно, Лада не выдаст меня преступникам, но ведь она ужасно испугается. Да и вряд ли чем-то поможет.

И я решила ничего пока не говорить. Протянула только унылым тоном:

– Скоро в школу-у… Не хочу-у-у!

– А, понимаю, депрессия перед первым сентября, – улыбнулась она. – Поверь, школа – это не самое страшное в жизни. Вот, к примеру, в институте…

– Спасибо, утешила! – и мы засмеялись.

Лада поднялась, снова подошла к зеркалу, поправила прическу:

– Ну что, тогда я побежала? Ты не будешь тут скучать одна?

– Конечно же нет. Иди.

– А тебе страшно одной не будет? – уже с порога спросила Лада. – Может, мне лучше остаться?

– Нет, не надо, – улыбнулась я. – Со всеми чудовищами в шкафу я давно подружилась.

И Лада тоже ушла.

Кто же ты, Ярослава Емельянова? Все, что мне оставалось, – это обратиться к Марине Петровне. Она проработала в школе лет пятьдесят, учила еще мою маму. Если кто-то что и знает, то только она. И то это лишь в случае, если Емельянова училась в нашей школе. А школ у нас в городе больше сотни, так что если Марина Петровна не знает, то придется либо бегать по школам выспрашивать, либо бросить это дело вообще. Да еще не факт, что это в нашем городе!..

Я позвонила на ее мобильник, но трубку никто не взял. Ну конечно, уже поздно, а она старенькая, спит, наверное. Придется отложить на утро.

Вот ведь досада! Терпеть не могу откладывать! Тем более… этот дом… эта дверь под лестницей…

Пытаясь скоротать вечер, я включила телевизор. Первым делом попала на какое-то шоу, где Леня Клубничкин с умильным видом рассказывал, как не справился с управлением и сбил на дороге двух старушек. Он театрально каялся, и ведущие сочувствовали ему.

Ругнувшись, выключила. Ага, видела я, как он «каялся»!

Я включила компьютерную игру под нехитрым названием «Призраки подземелий». Когда-то давно я играла в нее, а потом забросила.

Включила – и сразу вздрогнула. Мрачная готическая музыка, сопровождавшая игру, резанула по ушам и показалась слишком уж зловещей, замогильной. Вообще-то она была мне знакома, но сейчас, в этой обстановке – я дома одна, за окном темнеет – во мне медленно, но неумолимо начал пробуждаться страх. Давний детский страх перед темнотой.

А ведь до утра вряд ли кто-то из родных вернется!

Я зажгла люстру и отключила у игры звук. Вот так-то лучше. За распахнутым окном галдит компания молодежи, доносится шум проезжающих машин, вдали звучит попсовая песенка. Живые звуки живой жизни – то, что мне сейчас нужно!

Играла я около часа, а потом свет мигнул и комп выключился, не дав мне сохранить игру.

Встала, чертыхнувшись. Теперь, когда стихло громкое гудение моего старенького компа, квартира погрузилась в глухую ватную тишину. За окнами стояла темень и тоже тишина. Молодежь, веселившаяся у подъезда, ушла, музыка смолкла, машины в такую пору уже не ездили.

Мне снова стало не по себе. Я ведь боюсь не просто темноты, а когда темно и тихо. Так и кажется, что сейчас из темного угла выползет нечто…

На всякий случай я включила свет – и в кухне, и в коридоре. В этот момент за стеной раздались шаги, что-то пару раз звякнуло о пол. И снова в голове стали неотвязно всплывать воспоминания о зловещем доме. Тяжелыми были эти мысли – и страшно, и совесть не на месте.

И тут из-за открытого окна раздался странный звук – хриплый, каркающий, – и совсем близко.

От неожиданности я вздрогнула. Это что, ворона? Да нет, не очень похоже, а звук знакомый.

Я потушила свет, подошла к окну, стараясь разобрать в темноте, что же там такое.

Из темноты на меня смотрели два круглых светящихся глаза. Звук повторился – короткий, хриплый, неприятный. И знакомый – я могла поклясться, что не так давно слышала нечто подобное.

В один миг вспомнился захламленный двор, запах мази от лишаев… Ну точно, это же кошка! Та самая черная кошка, которую мы повстречали во дворе зловещего дома. У нее был такой же хриплый голос, не похожий на нормальное мяуканье.

– Кис-кис! – вернулась я к окну.

– Мя-а, – коротко ответила кошка.

– Ну и напугала ты меня!

Кошка не сходила с места, казалось, она чего-то ожидала. Я подумала, что ее лишаи надо намазать повторно, одного раза мало. Да и подкормить зверюгу не мешало бы. И как она нашла меня, интересно?

Темноты я боюсь, это да. Но никогда не понимала тех, кто боится черных кошек. Наверное, ужастиков пересмотрели. Ничего страшного в кошках нет и быть не может!

А я кошек люблю. Черных, серых, белых – любых. А таких вот бродячих, драных, некрасивых как-то любишь больше всех, потому что их больше всех жалко.

Надуманные страхи тут же улетучились. Этой кошке нужна была моя помощь. Я схватила свою сумочку и, бегом пробежав полутемный подъезд, оказалась на улице.

Я ловко подхватила ее на руки, усадила на лавочку и обработала мазью. Обратила внимание, что теперь кошка выглядит здоровее, даже шерстка немного залоснилась.

– Ну что, киса, голодная? – я вынула из сумки горсточку сухого корма и высыпала на асфальт.

Кошка соскочила на землю, но, вопреки моим ожиданиям, даже не понюхала корм. Она отбежала чуть дальше и внимательно уставилась на меня.

То есть нет. Кошка смотрела не на меня, а через мое плечо в сторону дома. Она стояла неподвижно, ее круглые глаза светились в темноте, а шерсть на загривке медленно становилась дыбом. Кошка зашипела – явно угрожающе. И адресовалась эта угроза не мне, а чему-то или кому-то позади меня.

Ой мамочки, что там?!

Но там все было на месте, и не было ничего ужасного. Стена дома, мои окна на первом этаже. А рядом с кухонным окном – темная стеклянная витрина. Дело в том, что у нас за стенкой не квартира, а давно запертое ателье.

Туда-то, в сторону витрины, и смотрела кошка.

Мороз прошел у меня по коже. Вспомнилось – вот я в кухне, а за стенкой чьи-то шаги, звяканье. Тогда я не обратила внимания…

Я попятилась. Темнота за стеклом витрины была неподвижна, но мое перепуганное воображение уже рисовало картины одну страшнее другой. Вдруг сейчас там, в глубине, что-то шевельнется, к стеклу приблизится чье-то жуткое лицо…

С перепугу мне показалось, что там и правда что-то зашевелилось. А может, мне показалось?

Кошка зашипела, коротко рыкнула и удрала в кусты.

Тут я тоже не выдержала и бросилась бежать. В несколько секунд миновала наш двор, пулей пронеслась через аллею. Светофор, зеленый, перебежала дорогу.

Там стоял магазинчик, окна ярко светились, из открытой двери доносились голоса. Я вбежала внутрь, перевела дыхание и постаралась взять себя в руки.

Странно все это и непонятно. За мной следят, что ли? Но кто – преступники? А зачем им понадобилось забираться в пустое ателье? Не проще ли было подкараулить меня в подъезде?

А что, если…

Я уже сталкивалась в жизни с чертовщиной. И здесь, пожалуй, не обошлось без нее. Ну не станет уличная, бродячая кошка просто так шипеть на обычных людей, которые к тому же находятся где-то за витринным стеклом! Кошки не шипят на людей, если те их не трогают. А вот нечисть кошки чуют хорошо. Даже на расстоянии.

Брр! Не вернусь домой до утра ни за что!

Пойду к Нике Черной. Других подружек, к которым вот так запросто можно прийти с ночлегом, у меня нет. Есть родственники в разных концах города, но у них, конечно, возникнут вопросы.

К тому же… Я оглядела себя и скривилась. На мне было домашнее платье, застиранное и штопаное, но любимое. Я его носила уже несколько лет, оно стало маловато и сидело безобразно, но я все не хотела расстаться с любимой одежкой. Выскочила, называется, на минуточку, теперь стою среди людей как пугало огородное! Да еще не причесана, не накрашена. Ужас!

Я окинула взглядом посетителей. Пьяную компанию, толпившуюся у прилавка, не интересовало ничего, кроме пива. А вот продавщица – накрашенная, холеная – бросила в мою сторону пренебрежительную усмешку.

Покраснев, я выскочила из магазина и помчалась к дому Ники. Но, к великой досаде, ни Ники, ни ее мамы дома не оказалось. Окна были черны, дверь никто не открыл. Я хотела позвонить, но выяснилось, что мобильник благополучно забыт дома.

Может, вернуться все-таки?

Нет, нет и нет!

Куда же Ника могла подеваться? Ах да, они ведь собирались сегодня пойти побить Эдьку! Вот только я не поняла, где и в какое время назначен сбор. То ли в десять, то ли в полдесятого, возле Никиного дома или прямо на месте?

Но возле Никиного дома никого нет. Значит, сбор возле дома Эдьки! Идти туда страшно не хотелось – но если там ребята, то чего бояться?

Но и улица, где жил Эдька, оказалась пустынной, и теперь я вообще не знала, что мне делать. Безвыходное положение получалось.

Хотя, может, я рано пришла? Времени ж не знаю, без мобильника. Подожду их, наверно, – что остается?

Ситуация повторялась – снова я здесь одна, снова пришла первой. Осталось только снова сунуться в тот страшный переулок – и будет вообще все как тогда! Хотя разница есть: теперь на мне туфли без каблуков. А загадочный листочек уже в сумке, так что ходить никуда не надо.

В этот момент в конце темной улицы появились три фигуры. Наконец-то ребята подтягиваются!

Я подождала, когда они приблизятся, и замахала рукой:

– Привет!

– Приветик, цыпа! Ух ты, какая штучка к нам пришла!

Тут они вышли на свет, и я увидела, что это вовсе не мои друзья, а какие-то незнакомые парни, взрослые и выпившие. Возможно, те, которых я видела в магазине. Я заметила татуировки на руках одного и шрамы на лице другого.

– Ну что, красавица, познакомимся? – дыхнув перегаром, татуированный шагнул мне навстречу. Бросилось в глаза недоброе выражение его лица и темное пятно на лбу – родимое, что ли.

– Извините, я обозналась! Сейчас сюда придут мои друзья, и я приняла вас за них. – Я хотела отойти в сторону, но тот же парень преградил мне путь:

– А мы тебе чем не нравимся, детка?

– Пойдем лучше с нами, мы тебя не обидим! – загоготал второй и попытался схватить меня за руку. Остальные двое зашли с боков…

Тут я поняла, что они не шутят. Лихорадочно огляделась – на улице так никого и не было, кричать бесполезно. Я в отчаянии оттолкнула одного из них и с криком бросилась бежать.

– Ах ты… – татуированный бросился за мной. Страх и отчаяние придали мне сил, но начисто лишили разума, и я в панике, совсем не соображая, что делаю, метнулась в тот самый переулок.

Заборы, заборы… Я летела стремглав. Где-то позади топали тяжелые шаги. Вот я дура, зачем сюда свернула, а вдруг впереди тупик?!

И через забор не прыгнешь – колючая проволока везде. Мамочки… Ах да, ворота! Ворота перед заброшенным домом, там же можно прыгнуть!

Так я и сделала. Добежав до ржавых ворот, перемахнула через них. Честное слово, в нормальной обстановке я не сумела бы совершить такой лихой прыжок!

Упала я в высокую траву. И услышала, как тяжелые, нетрезвые шаги протопали по другую сторону забора, не остановившись. Видимо, мой преследователь в темноте не понял, куда я делась.

Стало тихо. Я сидела в траве между воротами и домом, который нависал надо мной черной безжизненной громадиной, и от пережитого ужаса не могла найти в себе силы даже встать. Да что за день сегодня такой, а?!

Все же встала. Попыталась думать здраво – и снова пришла в ужас. Я одна, ночью, рядом с этим жутким домом… Мамочки! А вдруг те, кто был здесь вчера, снова за мной наблюдают!

И тут пришла еще одна мысль. За мной погнался один из троих негодяев, а двое других остались на улице дожидаться. Так что если я вылезу отсюда, то рискую с ними встретиться! Вот такое безвыходное положение. Я заметалась, не зная, куда деваться, а потом, неожиданно для себя, разревелась как маленькая.

И вдруг меня кто-то легонько тронул за плечо.

В глазах у меня потемнело от страха, я завизжала как резаная:

– А-а-а!!! Нет! Не трогайте меня!

– Что с вами, девушка? Что вы здесь делаете? Вас кто-нибудь обидел? – раздался за моей спиной незнакомый мужской голос.

Я резко замерла, все еще ожидая нападения, а потом осторожно оглянулась. В паре шагов от меня стоял довольно высокий молодой человек и смотрел с некоторым удивлением. Выглядел он вполне прилично, это даже в темноте было видно, и голос у него был приятный – этакий бархатный баритон. Я поняла, что бояться нечего, но все еще не могла отойти от шока, а пакостные слезы никак не унимались.

– Что с вами? – повторил он вопрос.

– Прицепились какие-то пьяные… Я еле убежала… А тут темно и страшно, да еще этот дом…

Он сунул руку в карман и протянул мне белоснежный крахмальный платок:

– Успокойтесь, прошу вас. Здесь вас никто не обидит.

Я кое-как вытерла слезы:

– Здесь опасно! В этом доме черт знает что творится! Э-э… А вы сами-то как здесь оказались? Вы кто?!

– Успокойтесь, прошу вас! – молодой человек рассмеялся приятным, добродушным смехом. – Не бойтесь, я не маньяк и не бандит. Но вы правы, здесь среди ночи делать нечего и лучше нам отсюда уйти.

– Вот уж действительно! – воскликнула я и хотела подтянуться на воротах. Но он легким движением отстранил меня, вынул из кармана связку ключей и вставил один из них в замок. Старый замок не сразу поддался, но после недолгих манипуляций ворота с недовольным скрежетом открылись.

– Какое вы имеете отношение к этому дому?! – не выдержала я.

– Самое непосредственное, – улыбнулся мой собеседник, вслед за мной выходя в переулок. – Это мой дом.

– Ваш?!

– Да. Кстати, позвольте представиться – Вадим. А вас как зовут?

– Лиля…

– Какое нежное имя. Вы Елизавета или Лидия?

– Я Лилия!

– О, так еще красивее! Если хотите, мы можем сейчас посидеть и поболтать где-нибудь в кафе. Вы расскажете мне о том, что вас напугало в этом доме и почему вы считаете его опасным. А я в ответ постараюсь развеять ваши страхи насчет своей персоны и объяснить, кто я такой и как там оказался.

– В кафе?.. – растерялась я, не зная, как отреагировать на такое предложение. Его обходительная речь приводила меня в смущение. Это обращение на «вы» – или он не разобрал в темноте, сколько мне лет?

Но тут я вспомнила о своем домашнем платье и заплаканной физиономии. Черт! Да я же выгляжу как пугало огородное – осталось только в кафе пойти!

– Да нет… – промямлила я. – В кафе я в таком виде не пойду.

– Ну что ж, не буду настаивать, – церемонно ответил Вадим. – Тогда позвольте мне проводить вас до дома?

– До дома?..

Домой возвращаться было страшно. Эта витрина, эти шаги за стенкой…

– Вижу, вы не слишком спешите домой? – понял все по-своему Вадим. – В таком случае предлагаю просто присесть где-нибудь на скамейке.

Тут я не возражала. Мы прошлись вдоль по переулку, но не обратно к Эдькиному дому, а совсем в другую сторону, и вышли на какую-то улочку, где нашелся уютный столик для доминошников.

Здесь было светло от фонарей, и я обратила внимание, что Вадим весьма неплох собой. Лет ему на вид было восемнадцать-двадцать, у него были светлые, коротко стриженные волосы, тонкие черты лица и голубые глаза. Массивный, выдающийся подбородок придавал ему мужественный и волевой вид.

Мне понравилось, как он одет. Казалось бы, простенько: черные брюки с черными лаковыми туфлями и темная клетчатая рубашка с короткими рукавами, застегнутая на все пуговицы. И вот эта застегнутость, эти лаковые туфли пришлись мне по душе. Я подумала, что была бы разочарована, окажись на нем шорты, растянутая майка, затасканная обувь. Или какая-нибудь кислотных цветов футболка и попугайские кроссовки. А Вадим выглядел скромно, но при этом изысканно.

Примерно так я и представляла себе парня, в которого когда-нибудь влюблюсь. А что… что, это он и есть?

Украдкой я бросила на Вадима взгляд. Симпатичный парень, что и говорить… и так мило улыбается! И такой обходительный…

Мы присели на противоположные скамейки у столика, друг напротив друга. Я постаралась сесть так, чтобы лицо было в тени.

– Осмелюсь спросить, Лиля, сколько вам лет?

– Шестнадцать… скоро будет, – я решила быть честной.

– Мне показалось, вы старше.

Неудивительно, подумала я. Я многим кажусь старше своих лет. Я ведь высокого роста, но при этом фигура у меня далеко не модельная, а довольно объемная. У меня широкие плечи, широкие бедра, полные ноги – вот и принимают за взрослую. Только не подумайте, что я обжора и на диване валяюсь! Я уже давно борюсь с этим безобразием. И за питанием слежу, и спортом занимаюсь, и сколько уже диет перепробовала! Но все равно на модель не тяну. Мама с Ладой говорят – комплекция такая, широкая кость, подружки советуют не страдать глупыми комплексами. Хорошо им, подружкам-то, говорить, с их стройностью! А насчет широкой кости, похоже, правда. И это значит, что сколько бы я ни мучилась, а стройнее не стану.

А сейчас еще и зареванная, к тому же не накрашенная. Не подумайте, что я помешана на косметике. Но увы – природа наделила меня маленькими и невыразительными глазками, короткими блеклыми ресницами и невзрачными чертами лица. А чуть-чуть подкрасить – и совсем другой вид.

Вот потому-то я и села сейчас так, чтоб мое лицо оставалось в тени.

– Как я понимаю, мое появление во дворе этого дома вызвало у вас какие-то странные подозрения, – после паузы заговорил Вадим. – Поэтому хочу объясниться.

– Да уж, напугали вы меня! Чокнуться можно было! Вы правда хозяин этого дома?

– Правда.

– Вообще-то у меня сложилось впечатление, что в нем никто не живет. И соседи так говорили.

– Вы что же, расспрашивали соседей? – уточнил Вадим.

Я обратила внимание, что, даже узнав мой настоящий возраст, он продолжал называть меня на «вы». Это было так удивительно, непривычно… и очень мне нравилось! Потому что благодаря этому я чувствовала себя этакой леди, во мне пробуждались самоуважение и уверенность в себе. Вспомнились книжки о давней поре, когда воспитанные люди из благородных семей называли друг дружку на «вы» прямо с детства. Признаюсь, дорого бы я дала, чтобы жить в те времена, которые обожаю!

– Да так, заболтались тут с одной теткой, – ответила я. – Она и сказала, что этот дом какой-то крутой купил для себя, да так и не появлялся больше.

– Что ж, это правда, – кивнул Вадим. – Человек, о котором она говорила, – мой отец. А теперь обстоятельства таковы, что я должен провести в вашем городе некоторое время. Я приехал поездом буквально час назад и, помня, что у нас есть здесь какой-то дом, зашел посмотреть на него – сильно ли он заброшен, или в нем можно жить. И через пару минут имел счастье познакомиться с вами.

Я прыснула:

– Угу, веселенькое знакомство получилось! Но жить в этом доме не советую. Разгром полнейший, да еще творится там непонятно что…

– Вот об этом подробнее. Что именно там творится? – серьезно спросил Вадим.

Я призадумалась. Конечно, я помнила предостережение Ники – держать язык за зубами. Но, с другой стороны, раз Вадим хозяин, то должен же он знать, что происходит в его собственном доме! Кроме того… может, и хорошо, что я с ним встретилась! Вместе разгадаем тайну, заглянем в загадочную дверцу, обыщем там все! И моя совесть успокоится, как и мое любопытство.

– Ну… я и сама не знаю, что здесь происходило. Просто вчера вечером я… случайно забрела в этот переулок. Ну, ждала ребят, прохаживалась туда-сюда, так и оказалась в переулке. Окна дома были темные, но вдруг в одном из них мелькнул свет фонарика, и я услышала голоса. Там ссорились двое мужчин.

– И в чем была причина ссоры? – посерьезнел Вадим.

– Не знаю, слов было не разобрать. Я расслышала только последнюю фразу. Там один постоянно кричал на другого, и последние его слова были – «пока не сдохнешь тут». Их этот урод так громко проорал, что даже я расслышала.

– Урод? Вы видели его?

– Нет, не видела, достаточно было слышать, чтобы составить мнение!

– Я бы не спешил делать выводы, исходя из одной фразы, к тому же вырванной из контекста. Вы же не знаете, о чем был их разговор?

– Не знаю. Но я решила, что там кого-то удерживают силой.

– Хм, логично. Хотя не обязательно. Но что вы предприняли? Обратились в полицию?

– Да ну, какая полиция, кто мне поверит!

– И все? Больше ничего странного там не произошло?

Я хотела рассказать о загадочном листочке из блокнота, но в воображении вдруг предстала та же глупая картинка, что и вчера: красавец-принц под ручку с вульгарной девицей, похожей на Таньку Швачкину из моего подъезда.

Ну уж нет! Не знаю, как сложатся мои отношения с Вадимом (скажу лишь, что он мне нравился чем дальше, тем больше), но ни про какую Емельянову я ему рассказывать не буду!

– Нет, больше ничего. Кроме того факта, что я потеряла туфлю, когда удирала оттуда.

Сейчас начнутся шутки про Золушку…

– Да вы прямо Золушка!

– А вы такой предсказуемый! Нет, не Золушка. Золушка удирала с бала, а не с места преступления!

Вадим рассмеялся:

– Конечно. Кроме того, Золушке вернул туфельку прекрасный принц, а вы свою наверняка вернулись и подобрали.

– Не нашла, – призналась я. – Посылала мальчишек искать, но и они не нашли.

– Значит, это были не те мальчишки, – с загадочным видом произнес Вадим. – Уверен, что эту туфельку вам когда-нибудь вернет ваш суженый. И в этом будет знак судьбы – кого из многочисленных поклонников осчастливить своим выбором.

Он говорил красиво и проникновенно, и при этом так смотрел мне в глаза, что у меня сердце чуть не выпрыгивало из груди. Никогда прежде никто не говорил со мной таким тоном. Когда-то за мной пытались ухаживать одноклассники, но их пересыпанная сленговыми словечками речь не шла ни в какое сравнение, а уж манеры…

– Или, может быть, выбор уже сделан и ваш молодой человек сейчас ждет вас где-нибудь с букетом роз?

– Да нет… Никого у меня нет.

Мне показалось, или он выдохнул с облегчением? Неужели действительно я ему понравилась?! Вот такая непричесанная, заплаканная, одетая как чучело?

– Вы знаете, я вижу знак судьбы в нашей встрече – такой неожиданной и такой приятной! – воскликнул он. – Такие встречи не происходят случайно. Однако вернемся к дому. Вы точно не вызывали полицию?

Если быть точным, то я честно пыталась. Но мне очень не хотелось сейчас повторять Вадиму, что мне там ответили. И я сказала:

– Нет, не вызывала. О, а давайте это сделаете вы, ведь дом ваш!

Вадим покачал головой:

– Мне бы не хотелось привлекать к себе внимание посторонних, а тем более полиции. Дело в том, что я здесь инкогнито. К тому же я сильно сомневаюсь, что там действительно что-то криминальное, а тем более кого-то держат взаперти, – Вадим внезапно хитро усмехнулся и спросил: – Ведь вы с друзьями сегодня никого в доме не нашли, не так ли?

Откуда он знает?! Об утреннем походе я ему не говорила ни слова!

– Как вы узнали?..

– Вы же сами сказали, что в доме полный разгром. Откуда известно, а? Вы же сами сказали, что ждали там друзей. Не верю, что они тут же обо всем не узнали и вы не устроили туда поход. Вчера в темноте – вряд ли, а вот сегодня днем – вполне могли. Или я не прав?

– Правы, – пришлось согласиться. – Да, мы были там… но ничего не нашли.

– Совсем ничего?

В этом вопросе мне почудилась чуть заметная ирония. Может, он снова что-то вычислил по моим оговоркам?

И вдруг меня озарила внезапная мысль – что, если нас здесь подслушивают?! Дом-то близко! Да еще и Ника предупреждала…

И я решила ничего не говорить ни про туфлю, ни про дверцу. Это я всегда успею.

– Совсем ничего! – твердо ответила я. – Разгром, бардак и никаких признаков жизни за последнее тысячелетие!

– За последнее тысячелетие, – усмехнулся Вадим. – Что ж, Лиля, так или иначе, дом следует осмотреть. И вы, если пожелаете, можете составить мне компанию.

– Конечно же, я буду рада! Э-э, но ведь не сейчас?

– Нет, сейчас уже поздно. Предлагаю нам с вами встретиться завтра рано утром, потому что весь день у меня будет занят.

– Ура! А можно я с друзьями приду?

– Нет, лучше не нужно, – помолчав, ответил Вадим. – Мало того, я бы попросил вас не рассказывать никому о нашей встрече. Я здесь тайно и не хотел бы… Думаю, вы понимаете.

Конечно, я понимала. Если семья способна покупать такие особняки, значит, там имеет место бизнес, большие деньги, враги, и эти враги вполне могут быть связаны с криминалом. Что я, телевизор не смотрю?

Договорившись о времени, мы встали. Я снова вспомнила о темном ателье по соседству и просто не знала, куда мне теперь деваться. Видя мой растерянный вид, Вадим все расценил по-своему:

– Вы поссорились с родителями и не хотите возвращаться домой?

– Да нет… Моих родителей вообще дома нет, они ушли в гости. А мне одной дома… страшновато. Потому что за стенкой кто-то ходит, а там никого быть не может, за стенкой у нас закрытое ателье! Я лучше пойду к подруге…

– Вот как? – улыбнулся Вадим. – Вы, я смотрю, хм, впечатлительная девушка. Если хотите, я провожу вас домой, там по ходу и глянем, кто может шуметь в ателье. Хотя я более чем уверен, что вам послышалось.

Он проводит меня домой! Это было так неожиданно и так приятно!

Вадим вывел к дому меня какими-то улочками-переулочками, в которых я сама ни за что бы не разобралась.

За витриной ателье было темно и не наблюдалось никакого движения.

– Эй, есть там кто? – громко крикнул Вадим и постучал по стеклу витрины. Затем второй и третий раз.

Внутри по-прежнему не наблюдалось ни движения, ни звука.

– Никого там нет. Видимо, эти звуки вам все же послышались.

– Ничего подобного! Я четко слышала шаги, какое-то звяканье…

– Лиля, видите ли, в многоквартирном панельном доме не всегда легко определить, откуда доносится звук. То, что вы слышали, могло доноситься не из ателье, а, допустим, из квартиры сверху.

Я хотела возразить, но вдруг заметила, как в освещенном окне моей квартиры мелькнула чья-то фигура.

– Ой, мамочки! В моей квартире кто-то есть!

И в этот момент загадочная фигура подошла к окну, отодвинула шторку и выглянула. Это оказалась Лада.

– Ура, Ладка вернулась! – с облегчением воскликнула я.

– Ваша родственница?

– Старшая сестра.

– Красивая у вас сестра. Хотя вам она, конечно, уступает.

Это был просто комплимент, ведь Лада, в отличие от меня, безупречная красавица. Однако как приятно было такое услышать! Неужели я все-таки понравилась ему?

Теперь-то я не боялась идти домой!

Глава 5

– Где ты была? – воскликнула Лада, как только я переступила порог.

– Э-э… у Ники.

– Ты кому мозги пудришь! Ника с мальчишками приходила сюда, искали тебя и потом еще дважды звонили! Ты же мобильник дома оставила.

– А ты сама-то где была? – сделала я ответный выпад. – К своему Ивану на свидание ходила?

– И что в этом такого?

– Вот именно, нет ничего плохого в том, что у тебя было свидание, – кивнула я. – Равно как и в том, что у меня тоже было свидание.

– У тебя?! – глаза Лады округлились. – С кем?

Он же просил не рассказывать! Вот я болтуха…

И я сочинила полуправдивую историю, как вышла угостить бездомную кошку, мяукавшую под окнами, и случайно познакомилась с симпатичным парнем, с которым мы потом долго гуляли по вечерним улицам.

Лада за меня искренне порадовалась и тут же надавала полезных советов, как себя вести на первых свиданиях.

– Хоть бы домой зашла переоделась! – отчитала она меня напоследок. – Самой не стыдно гулять в таком виде?

Минуту спустя злополучное платье отправилось в мусорное ведро.

Поужинав, я пошла в свою спальню.

И сразу оцепенела от неожиданности. Что это такое?

На моей кровати царил кавардак. Скомканное одеяло валялось в одном ее углу, подушка в другом, а простыня вообще была сброшена на пол.

– Лада, что ты натворила в спальне? – воскликнула я.

– Ничего. Я туда даже не заходила, – ответила она из гостиной, где сидела за компом. – А что там?

– На моей кровати все разбросано!

– Значит, ты опять забыла ее заправить.

Я только скривилась. Это «опять» было вершиной несправедливости. Свои вещи я всегда содержу в порядке, а кровать в последний раз забыла заправить семь лет назад!

Я стала ее застилать, там еще и матрац был сдвинут. А потом обернулась и увидела, что ящик стола чуть-чуть выдвинут, и из него торчит наискосок край тетрадки.

Той самой тетрадки, что с начала каникул лежала в этом ящике на аккуратной стопочке таких же тетрадок.

Я бросилась к столу, стала выдвигать ящики один за другим – в них царил разгром. Будто кто-то нарочно все разбросал. Я этого точно не делала, а Лада утверждает, что даже не входила сюда, – и что бы это значило?

– Лада! – снова окликнула я. – Ты говорила, сюда Ника с мальчишками заходили?

– В квартиру не заходили, – последовал ответ. – С порога тебя спросили и ушли.

– Во дела…

Я не знала, что и думать, а руки тем временем машинально наводили в столе порядок. Может, пока меня не было, сюда залезли воры?

Я метнулась по квартире. Нет, в других комнатах все было нормально. И все вещи оставались на месте, даже деньги и мамины золотые украшения. Не знаю, кто это был, но их интересовала исключительно моя комната.

И тут меня осенило. Это были не воры! Это…

Внезапно запел мой мобильник. Звонила, конечно же, Ника:

– Алло, Лилька? Нашлась наконец пропажа! Ты куда исчезла?!

Я закрыла дверь и, понизив голос, сказала:

– Ника, у меня в квартире, кажется, что-то искали, пока меня дома не было! Все вещи вверх тормашками, но ничего не пропало.

Я услышала, как она вполголоса ругнулась и пробормотала:

– Скажи, а тот листочек у тебя где? Ну, который из окна выпал?

– Здесь, в сумочке, – я раскрыла сумочку и проверила. Листочек был там. – Думаешь, искали его?

– А что еще?! Знаешь, звони, наверное, в полицию.

– Я утром звонила… Не поверили, велели уроки учить и мамочку слушать. И сейчас не поверят. Ведь ничего не пропало, никого не убили, а бардак в комнате еще не признак преступления. К тому же я уже все убрала.

– Действительно… Дома кто-нибудь из взрослых есть?

– Лада. А родители утром придут.

Ника призадумалась.

– Ладно, – сказала она наконец. – Если они выбрали для обыска момент, когда тебя не было дома, значит, вламываться внаглую и показываться на глаза тебе, а тем более твоей сестре, пока не входит в их планы. Хоть это радует. А завтра будем думать, что делать. И смотри, – добавила она строго, даже грозно, – не вздумай никому сболтнуть ни единого слова! Поняла?! Это уже не шутки, тобой действительно заинтересовались! Кстати, где ты сейчас была?

Мое сердце ушло в пятки. Я знала Нику не первый год – в гневе она была страшна. И сейчас точно рассвирепеет, узнав, что я нарушила ее запрет. Да еще Вадим просил никому ничего не говорить… И я просто струсила, не решилась признаться:

– Вышла на улицу кошку покормить… Ну и прогулялась немного. Листок этот был у меня в сумочке…

– Смотри мне! – совсем уже сурово прибавила Ника. – Теперь одна не гуляй! И не вздумай даже близко подходить к тому дому!

– Хорошо… Вы, кстати, Эдьку побили? – я решила сменить тему.

– Не догнали! Он узнал меня и дал деру. Я его, оказывается, знаю и когда-то уже била.

– За что?

– За то же самое – мучил животных. Вороненка, помнишь, я рассказывала?

Я кое-как попрощалась и повесила трубку. Хорошо, что не призналась! Мои мысли переключились на Вадима, и я немного успокоилась. Очень милый парень, и кажется, ко мне неравнодушен. Сомневаюсь, что все эти теплые взгляды и комплименты были всего лишь данью вежливости.

А может, я действительно встретила свою судьбу? Может, мы начнем встречаться? Ведь не зря же он предложил мне завтра вместе обследовать дом! Мог бы и не предлагать, я же не сыщик. А значит – он просто хочет снова меня увидеть!

Правда, теперь, когда он был не рядом, я не ощущала таких теплых чувств к нему, как при встрече. Не чувствовала себя такой уж влюбленной. Даже не понимала, отчего в его присутствии так неровно дышится.

Ну и ничего, подумала я. Мы ведь друг друга практически не знаем, и не каждая любовь приходит с первого взгляда. Вот узнаем друг друга получше – там и видно будет.

В общем, поживем – увидим. Тут разобраться бы, что мне угрожает. Кто обыскивал мою комнату и как, черт возьми, он проник в квартиру? Дверь была заперта, это я помню. На окнах у нас решетки. Вызывали подозрение шаги из ателье, но ведь оттуда в квартиру не войдешь. У нас панельная девятиэтажка, а не старинный особняк с тайными ходами!

Ладе я так и не решилась ничего рассказать. Голова шла кругом и немного болела от перенапряжения. Все, спать! Утро вечера мудренее!

По счастью, ночь прошла спокойно. А в восемь утра я как штык была на ногах. Костюм, прическа – на сей раз все было по высшему разряду.

Вадим ждал меня на углу у магазина. Едва я его увидела, как мое сердце встрепенулось. Я рада, рада была его снова встретить! Признаюсь, я опасалась, что при свете дня его обаяние улетучится, но нет. Наоборот – теперь он казался еще красивее, в его внешности так и сквозило некое благородство. Да уж, такой в толпе не затеряется!

Он увидел меня, и на его лице засияла неподдельная радость:

– Доброе утро, Лилия! Как же я рад вас видеть! Честно, боялся, что вы не придете.

– Привет! – махнула я рукой. – Вы всегда такой жаворонок?

– О, я привык вставать гораздо раньше. И, по-моему, это самый лучший график. Думаю, когда-нибудь вы в этом убедитесь, – добавил он с загадочным видом.

Мы дошли до дома быстро, Вадим снова провел меня лабиринтом незнакомых улочек.

– Прошу в мое родовое поместье, сударыня, – засмеялся он, отпирая ключом ржавые ворота. – Странный случай – я здесь впервые, в отличие от моей очаровательной гостьи! Вчера из-за нашего маленького приключения я так и не успел заглянуть в дом и ночевать предпочел в гостинице.

– Лично мне не до шуток, – поежилась я, глядя на уже знакомую стену дома с заколоченной дверью и мертвыми черными окнами. – Может быть, все же стоит кого-нибудь позвать? Если не полицию, так хоть соседей…

– Думаю, это излишне, – Вадим беспечно улыбнулся и вынул из своей небольшой сумки гвоздодер. Быстро и ловко справился с досками, которыми был заколочен вход, и ключом открыл дверь. На нас посыпалась пыль и мусор. – Парадный вход к вашим услугам! Кстати, как вы сюда проникли?

– Через окно…

Здесь все было как и вчера. Тот же полумрак, тот же хлам на полу… Под лестницу я не рискнула заглянуть. Вадим ожидал, предоставив мне, похоже, роль экскурсовода.

И я повела его вчерашним маршрутом. По первому этажу, потом по скрипучей лестнице поднялись на второй. Те же дверцы, комнатки, перегородки. Теперь мне, как ни странно, было почти не страшно. Наверное, так бывает со всеми девушками, если они оказываются в опасном месте со своим парнем. Конечно, наши отношения еще до такого не дошли, но я уже не сомневалась, что это дело времени.

Вадим к моим опасениям относился с иронией. И чем дальше мы шли, тем меньше он верил моему рассказу.

– Не похоже, чтобы здесь кто-то вообще бывал, – говорил он, оглядывая каждую новую комнату.

Мне в таких случаях хотелось рассказать все – и про листок из блокнота, и про туфлю. Но все же я помнила наказ Ники не болтать лишнего. И этот обыск в моей комнате… За мной следят или как? Голова шла кругом от всех этих тайн и страхов. А потому я решила, от греха подальше, больше не рассказывать Вадиму ничего. Оказавшись перед входом в большой зал, я уже приготовилась изобразить удивление, когда увижу на столе свою туфлю на белом листе бумаги. Скажу: «Ах! Откуда она тут взялась?»

Он открыл большую тяжелую дверь – она оказалась тугой и неподатливой.

Я не торопясь прошлась по залу, делая вид, что рассматриваю стены, приблизилась к столу…

Туфли не было.

Не было и белоснежного листа бумаги, на котором она стояла. Вместо него там лежала какая-то грязная, побуревшая от времени бумажка, которой вчера, клянусь, не было!

Закричать я не закричала, но изумленно ахнула. И взяла эту бумажку в руки. Повертела. Бумажка как бумажка, без надписей или еще чего.

– Что такое? – тут же отреагировал Вадим. Только теперь я обратила внимание, что он все это время стоял неподалеку и внимательно наблюдал за мной. – Вы нашли что-то интересное?

– Да нет, ничего… Ерунда всякая.

– О, бумажка, – медленно, неторопливо Вадим подошел ко мне. – И чем она привлекла ваше внимание из всей макулатуры, валяющейся здесь?

– Да так… ничем, – я смяла бумажку и бросила на пол. – Ничего интересного.

– Вы, наверное, ожидали, что это тайная записка от бандитов? Или какой-нибудь древний манускрипт? – Он явно веселился, но при этом смотрел мне прямо в глаза. – Или, может быть, что-то еще?

Я лихорадочно вспоминала, не брякнула ли вчера вечером про эту туфлю. Но вспомнить не могла.

– Я думала, это карта старых разбойничьих сокровищ, – отшутилась я и, не выдержав его взгляда, опустила глаза.

Может, сказать все же про туфлю и про листок? Ведь это дом Вадима и ночью в нем кто-то побывал. Но сдержал меня тот же страх, что и вчера: а вдруг этот кто-то прячется здесь и слышит меня? А ночью опять… придет с обыском?! Да и Ника слишком серьезно настроена…

Что ж это такое здесь происходит?! Я, наверное, ужасно глупая, но я не знаю – говорить или не говорить? Перед глазами предстала картина: мы с ребятами вышли из этого зала, в нем стало пусто и тихо, и тут раздается шорох, и из укромного места вылезает кто-то темный, страшный, наблюдавший за нами, пока мы здесь были, но остававшийся невидимым. Взял мою туфлю со стола, заменил белоснежный лист на этот грязный (зачем, интересно?) и закрыл дверь в зал, которую мы, уходя, оставили открытой.

Страшно…

И я промолчала.

– Ну что, это последний зал, – посмотрел на часы Вадим. – Обход музея завершен. Ни преступников, ни заложников мы здесь не нашли. Может быть, это был розыгрыш?

Мне стало обидно. Сперва ребята не хотели верить, теперь вот он. Как будто я вчера в темноте заскочила в этот двор, чтобы разыграть его!

Я вздохнула и молча пошла по коридору к выходу. Мы стали спускаться по лестнице. И тут совесть, вяло мучившая меня столько времени, взбунтовалась. Туфля – мелочь, ну ее, эту туфлю. Но под лестницу нужно заглянуть!

– Здесь под лестницей есть дверь, – сказала я. – Под ней я вчера увидела пятно…

– Кровавое?! – сделал страшные глаза Вадим.

– Кровавое или нет, не знаю. Но мне показалось, что да!

– Что ж вы не проверили? Залезли в дом в поисках преступников – и не посмотрели, куда ведет кровавый след?

– Ника не разрешила. А дверца заперта на амбарный замок.

– Ника?

– Ну да, Ника, подружка моя.

– Она, наверное, всего боится еще больше, чем вы? – он улыбнулся.

– Нет, наоборот, она смелая…

С этими словами я спустилась и первая храбро шагнула к дверце под лестницей…

– Ну и где же пятно? – Вадим сделал шаг за мной.

Дверца под лестницей оставалась запертой, но пятно исчезло! Пол был чист. Подозрительно чист в этом месте. Теперь все было понятно. Преступники избавились от улик.

– Его смыли! Нужно открыть эту дверь! – воскликнула я, хотя и понимала, что если они избавились от пятна, то и за дверью ничего не будет. – Нужно! Немедленно!

Вадим решил не спорить. Он достал свою связку ключей и открыл замок. Потом зажег фонарик и осветил помещение внутри.

Как и предполагала Ника, это оказалась маленькая каморка, где в углу стояли веники, швабры, ведра и громоздилась куча картонных коробок.

– Ну вот, и здесь ничего нет, – развел руками Вадим. – Ни пятен, ни преступников, ни жертв.

Ох, как я горько сожалела, что не полезла сюда вчера!

Не желая сдаваться, я забрала у него фонарик и влезла в эту каморку. Осветила пол – он был покрыт тем же линолеумом, что и снаружи, – и никаких следов.

И я в сердцах пнула ногой коробки. Они полетели в разные стороны, подняв тучу пыли. Большинство оказались пустыми, только из верхней ворохом вылетели бумаги.

– Видите – ничего здесь нет, – произнес Вадим и отошел от двери. – Идемте.

Вздохнув, я шагнула к выходу, погасив по пути фонарик. Но вдруг…

Луч фонарика, перед тем как погаснуть, выхватил из темноты что-то очень мне знакомое, за что сразу зацепился взгляд. Я замерла, а потом, не включая фонарика, присела и подобрала это.

Это был блокнот, раскрывшийся на развороте и имевший характерное золотое тиснение…

Спешно сунув его в сумочку, я поспешила вслед за Вадимом. Хотелось похвастаться находкой, я уже открыла рот, но тут же закрыла. Нет. Если рассказать о блокноте, то придется рассказывать и о листочке. Вот приду домой, посмотрю, что в нем, тогда и видно будет, говорить или нет. А то вдруг там нет ничего, что пролило бы свет на тайну. Вадим мне и так не верит, еще дурочкой сочтет. А такого нельзя допустить, потому что он мне нравится, нравится!..

Мы вышли на крыльцо, и я прищурила глаза от солнца, такого яркого после полутемного помещения.

– Ничего не нашли, – сказал Вадим. – И я подозреваю, что ничего такого страшного там и не было.

Я хотела возразить, но тут запел мой мобильник.

– Алло, Лилечка? – раздался в трубке голос старенькой учительницы. – Ты мне вчера звонила?

– Да, Марина Петровна, звонила! Мне бы хотелось с вами поговорить…

– К сожалению, я сегодня уезжаю.

– Может, у вас все же найдется для меня десять минут?

– Тогда приходи прямо сейчас. Как же не найти немного времени для моей любимой ученицы!

– Прямо сейчас? Хорошо! – обрадовалась я и нажала отбой.

– У вас дела? – осведомился Вадим.

– Да, мне надо… повидать мою учительницу. Причем срочно, а то она уезжает.

– Жаль, что вы так скоро уходите, – вздохнул он. – Но как насчет сходить вечером в кафе?

Я чуть не подпрыгнула от радости:

– Конечно! Давайте обменяемся телефонами.

Вадим кивнул и достал записную книжку – небольшую, но солидную, в кожаной обложке. Я слегка удивилась – почему в книжку, а не сразу в мобильник? Продиктовала номер, а потом достала свой телефон.

– Прошу прощения, – покачал головой Вадим, – но я в этом городе не могу дать свой номер никому. Надеюсь, вы поймете меня.

Это меня задело, но я с пониманием кивнула. И милая, приятная улыбка Вадима тут же заставила меня забыть обо всех дурных мыслях.

– Ну что, тогда до вечера? – он подал мне руку, помогая спуститься с крыльца.

Я хотела ответить, но тут увидела, как из зарослей возле дома выглядывает черная кошка – та самая. Видимо, она жила где-то неподалеку.

– О, киса, привет!

Вадим повернулся и тоже увидел кошку. Внезапно лицо его исказила ярость:

– Брысь отсюда, дрянь! Пошла вон! Гадость такая!

Кошка в мгновение ока вскочила и с шипением метнулась в заросли.

– В чем дело?! – я тоже повысила голос.

– Прошу прощения, – Вадим тут же взял себя в руки и улыбнулся прямо-таки лучезарно. – Напугал вас, наверное?

– При чем тут «напугал»? Что за странное отношение к кошке?!

– Почему странное? Я просто не люблю кошек, особенно черных. Кроме того, она была больная – вся голова в лишаях. Не заметили?

– Да, там лишаи…

– Ну вот. Нечего разносить здесь инфекцию.

– Ну знаете! – снова повысила я голос. – Значит, если кошка или собака больная и тощая, так надо ее отовсюду гнать, пусть подохнет поскорее?! Вместо того, чтобы помочь, подкормить, вылечить! Мы люди или кто?!

На лице Вадима отразилось нешуточное удивление. Но меня уже несло по кочкам:

– А когда мама станет старой и больной – ее тоже на улицу выкинуть, чтоб инфекцию не разносила?! А жить все одинаково хотят – и люди, и животные, и сильные, и слабые!

– Удивили вы меня, Лиля, – после паузы выдохнул Вадим и теперь не улыбался. – Вы, случайно, не вегетарианка?

– Нет, и в мыслях не было. Мясо я ем, и овощи тоже. Растениям, кстати, тоже больно, только они кричать не умеют. Так мир устроен, все должны кого-то есть. Не с голоду ж помирать. Но еда – это одно дело, а тут совсем другое. Тут вопрос, человек ты или нет!

– Да, – задумчиво ответил Вадим. – Не ожидал. Вы просто добрая, без всяких идеологий.

– А чего вы ожидали? – на сей раз удивилась я.

– Просто наблюдаю за людьми. Большинство их добры, но в меру. Они способны помочь ближнему, но только если это не наносит ущерба их благополучию. А себя любимых накормить, обиходить и развлечь – это главнейшее из главных. А я просто поддался влиянию толпы, – вздохнул Вадим. – Так что прошу меня простить.

Я его, конечно, простила, но осадок остался. Подумалось, что если бы он подстраивался под толпу, то называл бы меня на «ты» и выражался словами «клево», «супер» и «ништяк».

Тут я вспомнила про Марину Петровну и поспешила распрощаться.

Глава 6

– Здравствуй, заинька! Приятно все-таки, что ученики не забывают, – Марина Петровна, худощавая, строгая и седая, встретила меня у порога своей квартиры. – Я уже больше не училка, я теперь просто бабушка. Доучила вас последний год, а ныне все – пенсия. Нянчить внуков, печь пироги…

Она улыбалась, но глаза были грустны.

– Вы ушли на пенсию? Я и не знала!

– Я отказалась от пышных проводов – не люблю этого. Присаживайся, пожалуйста. И что привело тебя ко мне? Нужен репетитор?

– Нет, я по другому вопросу. Я обращаюсь к вам как к человеку с богатым жизненным опытом. Как к человеку, с которым мы привыкли говорить не только об алгебре, но и о своих бедах.

В глазах учительницы загорелся огонек любопытства:

– Что же ты хочешь знать, моя заинька?

– Мне это очень важно, – ответила я. – Я хочу знать, не училась ли когда-нибудь в нашей школе… или другой какой-нибудь школе девчонка по имени Ярослава Емельянова. Одиннадцатый «Б» класс.

– Я помню всех, кого учила. Но Ярославы Емельяновой не припомню. Был Сережа Емельянов, Дима, Саша, Настя… нет, Настя была Емелькина. А вот Ярославы не было. Точно не было.

– А может, это полвека назад было?

– Если одиннадцатый класс, то нет, – ответила учительница. – При Союзе в школе учились десять лет, и все.

У меня упало сердце. Если даже Марина Петровна не знает, то искать больше негде. Тайна осталась тайной и разгадке не подлежит. Зато неприятности, в которые я влипла, никуда от этого не денутся.

Пару минут мы сидели молча, думали. А потом Марина Петровна неуверенно произнесла:

– Но где-то я такое сочетание слышала: Ярослава Емельянова. Да-да, слышала. Давно, правда. Не помню, кто это был. Может, актриса какая… Нет, не актриса. Кто же…

И тогда я решилась. Вынула листочек и положила на стол перед Мариной Петровной. Та надела очки, пригляделась.

– Ну точно! Это же адрес такой был – улица Ярослава Емельянова! Правильно! Вот, здесь «ул.» оторвано, только точка осталась.

Я чуть со стула не рухнула. Разгадка была так проста! Возникшая в моем воображении коварная разлучница, похожая на Таньку Швачкину, повертела на прощание пальцем у виска и испарилась как дым.

– Вы сказали – был такой адрес? А почему был? Там дом снесли?

– Погоди, дай припомнить, – Марина Петровна сняла очки и откинулась на спинку кресла. – У меня ученик один был, прописанный на этой улице. А учился здесь. Потому что у них там школу закрыли.

– То есть эта улица далеко отсюда? – уточнила я.

– Да, она вообще не в городе, а в каком-то поселке за городом была, хотя формально и относится к городу.

– Почему была? Ее снесли?

– Не знаю. Но одно время часто слышала – Ярослава Емельянова, Ярослава Емельянова. В народе какой-то шум был, много говорили про эту улицу. А что, почему – не помню уже, хоть убей. Но шум стих, и после того я ни разу про нее не слышала.

Где находился этот поселок, Марина Петровна тоже не знала. Ну и не беда, подумала я, в Интернете все есть, найду.

Попрощавшись с учительницей, я отправилась домой. На душе было радостно – надо же, сделан первый шаг к разгадке! И сделала я это сама, без чьей-то помощи!

– Привет, Лыскина! С чего такая довольная? – услышала я издали. И увидела на остановке Стаса.

– Тебя увидела и обрадовалась! – я свернула к нему. – И у меня вопрос: ты не знаешь, где находится улица Ярослава Емельянова?

– Ярослава Емельянова?

Стас долго морщил лоб, тер виски, напрягал память, но в конце концов развел руками:

– Где-то слышал, а где – не помню.

– Это не в самом городе, а в поселке за городом.

Но все равно он ничего не мог припомнить. Тут, пыля, подкатил автобус, и Стас уехал. А я, не слишком огорчаясь этой мелкой неудачей, направилась к Нике Черной. Она, судя по времени, как раз должна была вернуться с тренировки.

– Ника, привет! У меня новости! Я раскрыла тайну Ярославы Емельяновой… То есть Ярослава Емельянова! Это улица так называется, мне Марина Петровна сказала!

Ника прямо расцвела:

– Отлично! А где эта улица, она не сказала? Я про такую не слышала.

– И я не слышала. Ну и ладно. Есть Интернет, есть карты Гугл, найдем.

В Интернете мы просидели часа полтора. И выяснили одну нехорошую вещь: ни в одном городе России не нашлось улицы с таким названием.

И снова я была близка к отчаянию, а Ника, мрачнее тучи, продолжала яростно мучить поисковик. И тут у меня зазвонил мобильник.

– Алло, Лилька? – раздался дурашливый голос Стаса на фоне музыки и чьего-то смеха. – Ты тут про улицу этого, как его… Емельянова спрашивала?

– Ну да.

– Я вспомнил! Особенно когда ты про поселок сказала.

– И что?..

– Когда я учился в младших классах, к нам из этого поселка ученики ездили, у них там школу закрыли… Ну помнишь, я рассказывал, как два моих одноклассника пропали?

– Так речь шла об этом поселке?

– Да.

– А что это за поселок, как туда добраться?

– Ездил туда, помню, сорок третий маршрут автобуса. Не понял, зачем тебе это?

– До какой остановки ехать?

– До Лозовского. А ты что, решила отправиться туда на экскурсию?

– Нет, простое любопытство, – ответила я. – Спасибо за информацию!

– Ну ты чудишь без гармошки, Лыскина.

Я положила трубку и тут же изложила Нике весь наш разговор.

– Едем сейчас же, – приняла она решение.

– Прямо сейчас?

– Да! – ответ Ники был категоричным.

Она в мгновение ока переоделась в свои старые черные брюки с накладными карманами и потертую линялую футболку с изображением мокрого кота на берегу бушующей реки.

– Никак не расстанешься со старой любимой одежкой, как я со своим платьем? – улыбнулась я, пока мы сбегали по лестнице.

– Я в этой одежке побывала во многих передрягах и ухитрилась уцелеть, – ответила Ника. И помолчав, добавила: – Так что теперь я надеваю эти вещи только для подобных случаев.

– Ой, мамочки…

Маршрутка была почти пуста. Мы с Никой умостились на широком заднем сиденье. Город быстро закончился, и за окнами потянулись густые лесопосадки. Ника прильнула к стеклу и вполголоса напевала:

И пролетают черные леса,

Успеть прикрыть бы спину.

Я рада, ты живой пока,

Я удержусь, я не покину…[11]

Я знала, что она думает о своем любимом Вилоре, который в данное время находился далеко отсюда.

– Ника?

– А, что? – она встряхнулась. – Извини, задумалась. Я эту песню всегда из-под шума колес слышу, и всегда на ностальгию пробивает.

– Хочу спросить тебя как более опытного в таких делах человека. Вот скажи – бывает так, что при встрече с парнем кажется, что влюблена в него, а когда врозь – то не особо? Может, мой вопрос и глупый, но я хочу знать – любовь это или нет?

– Опаньки! Ты что, влюбилась?!

– Это я и пытаюсь выяснить.

– А, теперь с тобой все ясно. А я-то уши развесила – прогуляться вчера она вышла, как же! – Ника засмеялась, а потом совершенно серьезно сказала: – Нет, Лилька, это не любовь. Это симпатия, хорошая совместимость, можно вместе жить долго и достаточно счастливо. Но если тебе одной лучше, чем вдвоем с ним, если не готова принять его со всеми недостатками, если можешь его с кем-то сравнивать – то это не любовь. А когда придет любовь – ты ее ни с чем не спутаешь. У тебя тогда не будет вопросов и сомнений. А если они есть – это не любовь.

– Понятно…

– Ну, давай колись – с кем познакомилась?

И я рассказала ей ту же полуправдивую историю, что и Ладе. О мальчике Вадике, с которым я вечером нечаянно встретилась. Хотя мне было дико и странно называть Вадима Вадиком. Казалось бы, одно и то же имя – а какая пропасть!

– То есть ты знакома с ним меньше суток? – уточнила Ника.

– Да, получается, так. И, наверное, рано судить о том, люблю я его или нет.

– Рано судить о том, так ли он хорош на самом деле, как кажется. А что касается чувств… Мне в свое время хватило одного взгляда. Но – любовь у каждого своя, так что не слушай никого.

– Эй, кто там Лозовское спрашивал?

Маршрутка остановилась.

Поселок Лозовское оказался небольшим, но имел вполне городской вид. В одном месте мы заметили новенькую школу.

Обойти поселок оказалось делом получаса. Он был со всех сторон окружен лесом, и никакой улицы Ярослава Емельянова мы не нашли.

Да что ж это такое! Неужели Стас ошибся?

Я выбрала из прохожих солидного пожилого дяденьку и обратилась к нему с вопросом.

– Ярослава Емельянова? – дядька призадумался на несколько мучительных секунд. – А что вам там надо? Вон она, ваша Емельянова, точнее, то, что от нее осталось.

Он кивнул в сторону леса и важно пошел своей дорогой. Мы с Никой переглянулись и побежали в указанном им направлении.

Лес здесь был почти такой же, как и везде, разве что деревья моложе. Совсем тоненькие деревья. И за ними проглядывало какое-то строение. Я сразу обратила внимание, что туда не ведет никакой тропинки, и пришлось нам с Никой пробираться через заросли.

Увиденное нами здание оказалось… школой. Старой, заброшенной, с проваленной крышей и пустыми дырами окон. Двор зарос кустарником и молодыми деревьями. Дверь была заколочена.

– Ну и где здесь одиннадцать-шесть? – я оглянулась. Заметила кое-где между деревьями остатки фундаментов. – Похоже, Ника, опоздали мы маленько. Тут все снесли до нас.

Не зная, как быть, мы пошли вдоль этих останков жилищ. Они располагались в ряд, здесь когда-то действительно была улица из маленьких домишек. Рядом с ними кое-где росли вишни и абрикосы – остатки садов. Но вдруг Ника оживилась, указала вперед:

– Смотри, там еще стена виднеется!

И правда, за деревьями возникло что-то высокое и темное, похожее на торцовую стену двухэтажного дома. Когда мы подошли, там и правда оказался двухэтажный дом. Заброшенный, разумеется, но целый. Ника подошла к его углу, уверенным движением отодвинула ветки клена, и перед нами предстала наполовину проржавевшая старая табличка: «Ярослава Емельянова, 11».

– Пришли.

– Ага…

– Квартира шесть, так получается?

Мы без труда вскрыли хлипкую дверь подъезда и столь же легко нашли квартиру номер шесть. Маленький круглый номерок на облупленной деревянной двери первого этажа. Всего квартир было восемь – на два подъезда.

Нужная нам дверь оказалась запертой. По счастью, открывалась она вовнутрь. Ника с размаху влупила по ней ногой – раз, потом второй, на третий дверь с треском подалась и, жалобно всхлипнув, открылась.

– Меня поражает, какие здесь площадки между квартирами, – сказала я. – Хоть в футбол играй, такие просторные.

– А меня больше поражает, – ответила Ника, согнувшись и тяжело дыша, – чистота в этом доме. Думаю, ты в курсе, что в заброшенных домах обожают «отдыхать» пьяные компании и бродяги, оставляют там горы мусора и протаптывают туда дорожки! А здесь ничего такого нет. И окна целы. Что-то мне здесь неуютно.

– Ты что-то чувствуешь? Там… что-то не так? – я покосилась на взломанную дверь.

Ника пожала плечами и первой переступила порог квартиры под номером шесть.

Первое, что привлекло внимание в квартире – это запах. Слабый, чуть заметный, но ужасно гаденький и противный, он въедался в носоглотку, и я уже знала, что потом придется долго от него избавляться. Он был совершенно мне незнаком и не имел ничего общего ни со старыми домами, ни с помойкой, ни даже с падалью. Здесь было пусто, светло и нехорошо из-за запаха. И тихо, как в склепе.

– Ника, ты тоже чувствуешь этот гадостный запах? – прошептала я. Говорить вслух было боязно.

– Ага, – мрачно кивнула она. – И мне это не нравится.

– А квартирка ничего. Большая, просторная, потолки высокие.

– Ты здесь, надеюсь, жить не собираешься? – столь же хмуро буркнула Ника, и мы пошли осматривать комнаты. Их было три, не считая всяких подсобок. Везде было пусто – и чисто. Особенно мне понравилась детская. На обоях зайчики, на двери нарисована сказочная избушка, а в одной из стен – небольшая арочная дверца стенного шкафчика. Она была без ручки, оказалась заперта на ключ, причем ее не открывали так давно, что замочную скважину и навесы залепили многолетние наслоения белой краски, которой дверца была выкрашена. Я лишь подергала ее створки и отошла. Затем мы перешли в кухню. Она была просторной, светлой, с большой изразцовой печью.

– А что! Против нашей трешки здесь прямо-таки хоромы! – нарушила я молчание. – Вот только отопление печное, жаль. А я предпочла бы камин, как в старинном замке!

Ника заглянула в дверцу печи, посветив туда фонариком:

– И здесь ничего. Меня это очень напрягает, Лыскина.

– Похоже, поздно мы пришли. Нас не дождались и съехали. А квартира заперта и окна целы, странно для давно заброшенного дома.

– Не то слово – странно! Это и напрягает. Что нам делать, Лыскина? Они охотятся за этим листочком, даже обыск у тебя устроили, значит, им все еще важен этот адрес. Зачем он им? Слишком много непонятного.

– Может, хозяева знали какую-то тайну или стали свидетелями преступления, а преступники еще не в курсе, что тут дом выселен, и хотят их убрать?

– Слишком все просто, – пробормотала Ника, к чему-то прислушиваясь. – А дом тогда почему цел? Если дом заброшен, в нем обязательно побьют окна, и это для начала. Сама видишь, от других домов вообще ничего не осталось, школа в руинах, а этот как новенький.

– Наверное, надо расспросить местных, что еще остается.

Ничего другого не оставалось. Еще раз осмотрев квартиру, мы вышли и вернулись к поселку. Улицы его, как на грех, были безлюдны.

Но вдруг я заметила, что у калитки углового дома, крайнего от леса, сидит на лавочке пожилая тетка в домашнем халате и внимательно на нас смотрит. Пожалуй, слишком внимательно, чтоб это было просто праздным любопытством. Дернув Нику за руку, я подошла ближе:

– Здравствуйте!

– Драсьте, драсьте, – женщина смотрела строго. – Вы чего туда шастали?

Я не знала, что ответить. Если правду, то ей вряд ли это понравится.

– Ярослава Емельянова, одиннадцать-шесть, – вдруг произнесла Ника. Это прозвучало как пароль, и я удивилась Никиной догадливости – ее короткий ответ заменил целый рассказ.

А я спросила:

– И чего, что мы там были? Мы же не в чужой дом залезли. И поверьте, мы там не пили, не курили и не сорили.

Правда, дверь сломали, но об этом говорить было вовсе не обязательно.

– Шесть? – переспросила она. – Это где дедушка жил?

– Да! – воодушевилась я. – А… какой дедушка?

Она засмеялась:

– Вы, я смотрю, не местные. Что вам здесь понадобилось?

– Дом одиннадцать, говорю же. Квартира шесть. Дедушка. Что вы знаете об этом дедушке? – глядя ей в глаза, проговорила Ника.

– Ну… дедушка как дедушка. Евгений Петрович. Старенький был очень. Интеллигентный такой – ко всем на «вы», культурный, начитанный, как профессор. Жил там с незапамятных времен. Семьи не имел, только все фотографии старые рассматривал. А когда совсем немощный стал, я приходила к нему готовить-убирать – что ж поделать, сосед все-таки. Он тогда слегка из ума выжил, нес всякую околесицу.

– Какую, тетенька? Что именно он говорил?

– Ой… не помню уже. Про какие-то два корабля, одинаковых корабля, только один настоящий, а другой подделка. Как это, скажите, корабль может быть подделкой? Утонет он, что ли? Еще что-то про нож, которым убивают тени. Вот это мне запомнилось. Он даже показывал мне какой-то нож, похожий на кухонный, но очень ржавый. Ну совсем рехнулся дед. Я этим ножом в тень ударила смеха ради – но ничего с тенью, конечно, не случилось. А за пару дней до смерти он подарил мне кораблик деревянный. Он у него на окне всегда стоял, сколько я помню. И так слезно просил: «Береги его, Тамарочка, не выбрасывай!» Да вот он, видите?

Она указала на окно своего дома, буквально в метре от забора. Там на подоконнике стоял красивый деревянный фрегат с поднятыми парусами.

– А нож не подарил, – усмехнулась тетка. – Я вообще не знаю, куда он его дел. А скажите мне на милость, зачем вам этот дед понадобился?

Ника вместо ответа дернула меня за сумку, и я вынула заветный листочек. Она глянула – руками всплеснула:

– Мама родная, точно! Это ж из его блокнота листок!

– Какого?

– Да блокнотик у него был, старинный. Он его берег, везде с собой носил. И отдал мне тогда вместе с кораблем. Мне интересно было, чего он там писал, но там оказались только заумные размышления.

– Он все еще у вас? – спросила Ника.

– Нет. Представляете, заявляется однажды какой-то парень, вот в точности как вы сегодня, и про деда расспрашивает. Месяц назад где-то. Как про блокнот услышал, давай просить – отдайте, тетя Тамара! Я и отдала, на что он мне нужен.

– Что за парень, вы не знаете?

– Нет, не знаю. Откуда он меня знал – не пойму.

– Ясно, – вздохнула я. – Скажите, а почему там улица заброшена?

– Из-за запаха. Учуяли небось, как там пахнет?

– Ага. Но раньше ведь люди жили?

– Жили, и все нормально было. Откуда он взялся – не знаю. После смерти деда квартира долго стояла пустая, а потом туда Жанна въехала с Сенькой, своим сыночком. А у Сеньки два друга неразлучных было – Ленька да Сашка. Помню их – такие забавные три бутуза. Ленька – тот рыжий был, Сенька – чернявый, весь в Жанну, еще и пятно родимое на лбу, приметный. А Сашка – даже не припомню, пацан как пацан, ничего особенного.

А потом у нашей школы крыша обрушилась и учеников стали возить в город. И Ленька с Сашкой однажды поехали, зашли в школу и не вернулись. Пропали, короче. Тут весь поселок стоял на ушах, а на следующий день Жанна вместе с Сенькой уехала из поселка. Может, боялась, чтоб и Сенька не пропал? Кто их знает. Родители Леньки и мать Сашки тоже вскоре уехали и больше здесь не появлялись.

Но вот после того пошел по дому из Жанниной квартиры этот странный запах. Все жильцы почуяли, и в соседних домах тоже. Хоть и слабый, но мерзкий – фуу! Он появлялся периодически – то есть, то нет, и никто не мог понять причину. От него людям становилось дурно, некоторые даже видели какие-то галлюцинации. Жильцы жаловались, приезжала комиссия, источника запаха не нашли. В конце концов решили, что здесь у нас полно шахт и где-то идет утечка метана, отсюда и запах. Хотя на метан оно и близко не похоже.

– Там и сейчас так пахнет. Слабенько, но мерзко, – сказала я.

– Приезжал очень важный профессор – старенький-старенький, войну прошедший. Понюхал, изменился в лице и заявил, что это какая-то редкая разновидность метана, очень ядовитая, от нее можно с ума сойти или вообще умереть. В итоге с улицы всех выселили. Вот потому туда народ и не ходит, никто не хочет умом тронуться. Да и вообще у дома дурная слава.

В подробности она вдаваться не стала.

– Знаешь что, дай этот листок лучше мне, – сказала Ника, когда мы попрощались с хозяйкой и шли к остановке. – У меня надежнее будет. И вообще, шла бы ты сегодня ко мне ночевать.

Я сунула ей листок и раздумывала – может, и правда прийти? Но если родители дома – чего мне бояться? Ладно, посмотрю по обстоятельствам.

В этот момент зазвонил мой телефон. Звонили с неопределившегося номера.

– Алло, Лиля? – голос Вадима трудно было спутать. – Как насчет встречи в кафе «Ретро»?

– «Ретро»? – я немного удивилась. Это кафе, маленькое, неказистое, находилось в глубине поселка, недалеко от Тридцатого рынка, и туда ходили исключительно местные. Но возражать я не стала.

Всю обратную дорогу Ника хмурилась, о чем-то думала и не поддерживала разговор, если я пыталась заговорить. А когда приехали, лаконично сказала мне, что будет ждать, и убежала.

Глава 7

Темнело, и заходить домой мне было уже некогда.

Немного приведя себя в порядок, я перешагнула порог кафе. Никогда прежде я здесь не была. Внутри кафе выглядело благороднее, чем ожидалось, и соответствовало названию. На столиках «под старину» стояли канделябры, окна занавешивали тяжелые бархатные портьеры, на стенах красовались картины в массивных рамах. Вадим был уже здесь – он сидел за столиком в самом уютном уголке. Увидев меня, мило улыбнулся и приподнялся навстречу. Сегодня на нем был белый пиджак и такие же белые брюки. В этом наряде он выглядел просто сказочно. Нет, не права Ника – все-таки я люблю этого человека. Иначе почему мое сердце бьется так учащенно?

В этот момент я как никогда прежде ощутила себя уродливой толстухой из-за своей крупной, массивной фигуры.

– Добрый вечер! – он отодвинул стул, приглашая меня за столик.

– Привет! Классное кафе. Я и не ожидала, что оно такое уютное!

– А у меня вообще хороший вкус, – Вадим улыбнулся и кивнул официантке. Она тут же принесла нам два мороженых в креманках – ванильное и шоколадное. – Я угадал, вы любите шоколадное мороженое?

– Угадали. Люблю.

– Значит, я умею делать правильный выбор. И девушку я пригласил тоже самую очаровательную из всех, кого в жизни видел.

У меня, наверное, даже уши покраснели. От смущения я не знала, что и сказать, и, как всегда в таких случаях, стала нести ахинею:

– Да ну, какая там очаровательная… Толстая, неуклюжая…

Лицо Вадима посерьезнело:

– А вот тут вы в корне не правы! Не «толстая и неуклюжая», а статная и дородная. Именно так называли подобных красавиц во все времена – кроме разве что последних нескольких десятилетий, жалкого отрезка времени по сравнению с многовековой историей – и считали их самыми красивыми из всех. Нет, Лиля, это не глупый комплимент, а исторический факт. Крепкая, сильная, пышущая здоровьем девушка, которая станет неутомимой хозяйкой в доме, здоровой матерью большого семейства, – таким был идеал красоты на протяжении веков, а вовсе не хлипкое слабое создание. А я, уж простите, консервативен и нахожу мерзкой чужеземную моду на костлявых худышек. У меня создалось впечатление, что тот, кто ее создал, вообще ненавидел женщин и добился своего – красавицы мучают себя диетами и превращаются в страхолюдин-анорексичек.

Я сидела ошарашенная. Это правда, что ли? Вспомнились картины дореволюционных художников, пышнотелые купчихи и боярыни. Да, пожалуй, в этом что-то есть…

– Так что не нужно мучиться мыслью, что вы не соответствуете каким-то стандартам, неизвестно кем и для чего выдуманным. Вы прекрасны, просто поверьте мне! – пылко воскликнул он.

Я опять покраснела, не зная, что ответить. И Вадим, решив больше не смущать меня, сменил тему:

– Как вам понравилось мое родовое имение?

– Бомжатник, – брякнула я и опять смутилась. – Ну… наверное, когда-то оно было красивым. Оно же вроде старинное…

– Когда-то было красивым, – задумчиво повторил Вадим. – Знаете, Лиля, я покривил душой. Это здание было куплено моим отцом не просто по случаю. Оно в самом деле наше родовое имение. Там жили мои деды-прадеды до революции. Пока здание не национализировали и не превратили… вот в то, что вы сказали. Разве хозяин доведет свой дом до такого состояния? А что не свое – то и не жалко.

– Так вы из старинного дворянского рода? – удивилась я. – Очень интересно! Знаете, это заметно. А дом, если хорошо присмотреться, все-таки красивый. Его бы подремонтировать… Я с детства любила старинные дома, представляла, как они выглядели когда-то, как к ним подъезжали кареты, выходили барышни в кружевах и кринолинах…

– Представляли и себя такой барышней в кружевах, ага? – улыбнулся Вадим.

– Не без этого.

– Тогда, наверное, вам будет интересно увидеть, как выглядел этот дом в те незабываемые времена.

На столик легла пачка фотографий.

Ах! Это были настоящие старинные фотографии, пожелтевшие от времени. На них я с трудом узнала здание. Там не было ни уродливых труб, ни замурованных окон – все окошки приветливо сияли чистыми стеклами, стены оплетал плющ, вокруг на аккуратных клумбах росли розы, и в целом это был милый особняк с ажурным балконом над входной дверью.

Надо же, как тогда все здесь было! Дом стоит на открытой местности, вокруг простор, ближайшие домишки виднеются вдали. Это уже потом здесь вырастет поселок, а дом окажется запертым в узком переулке… А пока – смотри и любуйся!

– Какой красивый! Скажу честно, я мечтала жить в каком-нибудь старом городе, где много старинных домов, улицы с брусчаткой, крепостные стены! Жаль, наш город молодой, в нем таких особняков всего пара десятков, и те в центре.

– А вот, прошу заметить, лужайка посреди сада за домом, – комментировал Вадим очередную фотографию. – На ее месте сейчас заброшенный двор.

Фотограф запечатлел на лужайке большую веселую компанию, устроившую там пикник. Были здесь и барышни в кружевах, и их кавалеры в манишках и сюртуках со множеством пуговиц, и люди постарше.

Дальше пошли фотографии, сделанные внутри дома. Мне оставалось только ахать:

– Красота-то какая, жили же люди! Ой, камин, настоящий! И фарфоровые фигурки на полочке!.. Ой, гобелены!..

Словом, восторга мне хватило надолго. Вадим сидел рядом и улыбался.

– Ух ты! – я взяла очередную фотографию. На фоне комнаты стояли два человека – один коренастый, с густыми темными бровями и мрачным взглядом. А второй был как две капли воды похож на Вадима, только солидный, с бакенбардами. – Вот этот на вас очень похож, прадедушка, наверное?

– Может, и прадедушка, – с загадочным видом улыбнулся он.

Я долго рассматривала это фото. За спинами мужчин стоял большой стол на витых ножках, а сбоку виднелся край окна. И на подоконнике виден был фрегат с поднятыми парусами. Стоп-стоп, где-то я такое видела. Именно такой фрегат стоял на окне тети Тамары! Вот так-так…

Да и стол вроде бы тоже знакомый. Да, именно на нем стояла моя туфля в зловещем доме!

Интересно…

Просмотрев остальные фотографии, я вернула их Вадиму.

– Ну, как впечатления?

– Великолепные! Словно побывала в гостях у радушных хозяев старинного особняка. Я очень люблю старину и, знаете, иногда жалею, что родилась не в девятнадцатом веке.

– Знаете, Лиля, чем больше я на вас смотрю, тем больше убеждаюсь – из вас бы получилась замечательная хозяйка такого особняка. Как я рад, что встретил вас! Это… это настоящее чудо! – воскликнул он. – Кстати, с первой нашей встречи я понял, что имею дело с настоящей леди. А это в нынешнее время большая редкость.

– С первой встречи? Это когда я, растрепанная и в домашнем платье, сиганула через забор? – не выдержала я. – Да уж, леди хоть куда!

– Ситуации бывают разные, – пожал плечами Вадим. – Домашнее платье – это как раз вопрос ситуации, а вот воспитание, манеры, хороший вкус – явление постоянное, оно или есть, или его нет. К тому же вы были напуганы. Причем боялись вы не только преступников, которых ожидали встретить в доме. Вас напугало что-то еще, не так ли?

Я призадумалась. А ведь в самом деле, я боялась… самого дома – темного, безлюдного, тихого.

– Я очень боюсь темноты, – ответила я.

– Темноты? – удивленно приподнял бровь Вадим. – Странно… То есть вы всегда спите с ночником и никогда не выходите на улицу после заката?

– Почему? На улицу я вполне выхожу, там ездят машины, ходят люди, там присутствует жизнь. И ночник мне совсем не нужен – ведь в квартире мои родные.

– То есть вас пугает не просто темнота, а когда она сопряжена с тишиной и безжизненностью?

– Да! Мне всегда казалось, что в таких местах, где нет ничего живого, появляется, выползает из щелей что-то… мертвое. Не знаю, как это назвать…

– Понятно. Там, где нет жизни, появляется не-жизнь, – проговорил Вадим, обращаясь скорее к самому себе. Потом обратился ко мне: – Я вижу, вы даже фобию себе выбрали, руководствуясь хорошим вкусом!

– В смысле?..

– Вы боитесь того, чего в самом деле стоит бояться. Боитесь на интуитивном уровне, подсознанием чувствуя – это есть, есть…

– Что есть? – прошептала я, покосившись на окно. Там уже царила темень.

– Не стану пугать вас на ночь глядя, – покачал головой Вадим. – Человеку свойственно любить свет, звук и жизнь и избегать темноты и пустоты. И это естественный, здоровый подход к жизни, предначертанный нам испокон веков. Живое тянется к живому. А там, где нет солнца, света, жизни, поселяется не-жизнь. И живому человеку страшны эти места.

– В смысле там, откуда ушли живые, поселяется нежить? – нарушила я воцарившуюся тишину.

– Там, откуда ушли живые, или же там, где их никогда и не было. И не ждите добра от тех, кто приходит из мрака.

Это он сказал серьезно, многозначительно глядя мне в глаза. Потом улыбнулся:

– Вижу, напугал вас все-таки. Давайте не будем о печальном, я думаю, вам нечего бояться. Ни в моем доме, ни в вашем ателье за стенкой, как видите, ничего страшного не обнаружилось. Я смотрю, вы всерьез любите старину, и хотел бы вам завтра предложить небольшую прогулку туда.

– Куда, в старину? Это как?

– Это сюрприз!

Конечно же, я согласилась. Потом мы болтали о всякой ерунде, дурачились, ели мороженое, а около девяти вечера Вадим пошел провожать меня домой.

– На сей раз домой или к подруге? – шутя осведомился он, когда мы подходили к моему дому. – Как ночь прошла, за стенкой никто не тревожил?

– Нет, ночь прошла тихо, – ответила я, присматриваясь к окнам дома. В нашей квартире светилось кухонное окно, значит, дома кто-то был. Ну, раз так – можно и домой, не обязательно к Нике. – Я домой пойду.

Мы попрощались, и я пошла в подъезд. За все время нашей встречи я то и дело собиралась рассказать ему про листочек, про нашу с Никой поездку в Лозовское, но так и не собралась. Не поверит же, а если и поверит, то не воспримет всерьез! Он, как я поняла, уже счел меня слабонервной дурочкой. Эх, ладно. Все равно никакой пользы от такого рассказа не будет. Будем считать, что я исполнила требование Ники молчать об этом деле.

– Мама, я вернулась! Лада, ау? Кто дома?

Никто не отвечал. Только кошки сбежались в коридор меня встречать. Однако свет же в кухне горит? Странно…

– Мама? – Я прошла на кухню. Там никого не было, а на столе лежал большой лист бумаги и ручка.

«Привет, Лилька! – было написано почерком Лады. – Мама с папой звонили, они остаются в гостях до завтра. Там пир на весь мир. Я тоже к ним присоединюсь. И ты, если хочешь, подтягивайся. На всякий случай, если ты поздно вернешься, оставляю тебе свет включенный, трусишка ты наша. P.S. Если не поедешь – ужин в холодильнике».

Отлично, подумала я, меня на ночь одну оставили! Ехать-то уже поздно. Придется все же ночевать у Ники, одна я здесь после всего случившегося не останусь. Сейчас только покормлю кошек, возьму с собой вещи…

Завтра вечером мы с Вадимом снова встретимся. Вот ведь странно – пока мы сидели в кафе, мне казалось, что я от него без ума, а теперь… ничего особенного не испытываю. Хороший парень, но не могу сказать, что считаю минуты до нового свидания. И совсем не печалит тот факт, что у меня нет его номера и я не могу болтать с ним вечер напролет. А вот случай с кошкой я хорошо запомнила, и он изрядно испортил мое мнение о Вадиме.

Так я раздумывала, снуя по дому и собирая вещи, которые мне понадобятся у Ники. Наконец собрала и открыла сумку, чтоб их туда положить. Так, а это что еще такое у меня в сумке?

Блокнот! Тот самый, который я нашла утром в зловещем доме!

Нашла и тут же забыла о нем. И за целый день не вспомнила – вот ведь идиотка! Хотя день был богат впечатлениями, тут что угодно забудешь.

Я кое-как запихала вещи в сумку, села на стул у кухонного стола и раскрыла блокнот…

Словно сам собой, он раскрылся на развороте. И через этот разворот было написано слово «ПОМОГИ» – большими расплывчатыми буквами толщиной в палец, чем-то темным, со сгустками, и через пару секунд до меня дошло, что это кровь. Засохшая, но достаточно свежая.

Руки мои дрогнули, несколько страниц блокнота перепорхнули сверху вниз, и передо мной предстала другая кровавая надпись – «Не верь!».

– Ой мамочки! – завизжала я, вскакивая. Блокнот упал на пол.

С полминуты мне понадобилось, чтобы прийти в себя. Хорошо все же, что никого дома нет, а то бы перепугала всю семью!

Я подняла блокнот, взяв его через салфетку. Пролистала. Кровавых надписей в нем было всего две, а кроме этого было исписано много страниц – чернилами, карандашом, ручкой, и явно в разное время.

Я была слишком шокирована, чтобы разбирать эти записи. К Нике, к Нике немедленно! Все ей расскажу, и пусть ругает меня сколько влезет.

А потом дошел смысл этих надписей. Получается, человек находился в этой каморке под лестницей, написал просьбу о помощи собственной кровью, а мы с ребятами были там, но никак ему не помогли. А когда я пришла с Вадимом, то было уже поздно, его перепрятали или, скорее всего, убили и помыли пол.

Ужас! Нет, это я буду Нику ругать, а не она меня! Почему остановила, почему не позволила взломать эту каморку?

Как мне жить теперь с этим?!

Я вытерла слезы. Если так, то я завтра расскажу обо всем Вадиму, и пусть вызывает полицию. До сих пор улик не было, но кровь – это уже серьезно!

А что, интересно, означает «Не верь»? Кому не верить, во что не верить? Нике, что ли? Да уж, зря я ее послушала.

Я сунула блокнотик в сумку. Сейчас пойду к Нике, и будет тяжелый разговор.

Внезапно за стенкой что-то стукнуло. Там же, где и вчера, в ателье. Или послышалось? Нет, вот опять, другой раз и третий. Шаги и постукивание, как и вчера. И что-то похожее на голос, но слишком тихо.

Может, и правда сверху, как говорил Вадим? Хотелось бы надеяться. Но это легко проверить, таким штучкам меня еще в детском саду научили. Это делается просто: берется железная кружка, приставляется к стене, а донышком к уху – и все станет слышно, что за стеной делается.

Так я и поступила. Прислонила кружку к стене, прижалась ухом к донышку и стала слушать. Сначала было тихо, а потом за стенкой – да, это было именно там, за стенкой! – раздалось несколько тяжелых шагов, а затем что-то металлическое трижды ударило о пол. Спутать было нельзя. Я помнила, что пол в ателье выложен плиткой, и звук был характерным.

И вдруг я услышала голос. Низкий мужской голос – донельзя мерзкий, я таких никогда и не слышала – тихо, но отчетливо произнес:

– Она здесь?

И несколько других голосов, тоненьких, каких-то бестелесных, подтвердили:

– Здесь… здесь… здесь…

Пара шагов, пару раз тот же стук о пол – и тот же голос, но теперь гораздо ближе:

– Она прекрасна, как эти цветы!

– Прекрасна… прекрасна… – согласились тоненькие голоса.

У меня перехватило дыхание. Кто там такой? Почему я слышу шаги одного человека, а голосов много? Может, там радио?

Но тут мерзкий голос раздался прямо за стеной, в нескольких сантиметрах от меня, громко и зловеще:

– Лилии! Лилии! Ли-ли-я-а-а…

Последнее слово он растянул, перейдя на шепот. Я слышала хриплое дыхание и поняла, что это никакое не радио. Это…

– Лилия! – раздалось глумливо совсем рядом со стеной, и что-то металлическое ударило как раз в том месте, где была моя кружка.

– А-а! – Я не выдержала, уронила кружку и отскочила от стены. Кто это, откуда он знает мое имя?! Да что там имя – было ощущение, что стены нет и страшное существо приблизилось ко мне в упор.

Мои кошки, только что с аппетитом поедавшие колбасу, вдруг почти хором зашипели и стремглав вылетели из кухни.

Я схватила подготовленную сумку и заметалась. Бежать или остаться? Боже мой… Но не пройдет же этот… это… сквозь стену? А вдруг меня караулят в подъезде?

Выглянула в окно. Вроде бы никого. Только что-то маленькое темное метнулось через газон. Сверкнули светящиеся глаза… Кошка! Это обыкновенная кошка. И почему-то не было сомнений, что кошка эта – та самая, которую я мазала от лишаев.

Моих собственных кошек не было видно.

И тут в стену постучали трижды – громко, повелительно, будто требовали открыть. А за стенкой – это уже без всяких кружек было слышно – прозвучал зловещий, издевательский смех.

Мои нервы не выдержали. Я с криком вылетела за дверь и, захлопнув ее за собой, понеслась к выходу из подъезда, благо у нас первый этаж. В подъезде никого не было. На миг мне показалось, что сбоку от двери возникла какая-то маленькая несуразная фигура. Но в этот момент через крыльцо стрелой пронеслась черная кошка, раздалось яростное шипение, короткий хриплый мяв и еще какой-то непонятный звук, после чего кошка исчезла в темноте, а я выскочила на улицу, так и не поняв, что это было.

Мне бы стоило так же быстро, как эта кошка, бежать и не оглядываться, но я же, глупая, остановилась и огляделась вокруг в поисках кошки. Судя по хриплому мяву, который я сейчас услышала, это и правда была моя пациентка. Кошки нигде не было, зато в поле моего зрения попало стекло витрины…

Я увидела лицо и две руки, прижавшиеся к стеклу изнутри. Руки имели длинные корявые пальцы, а лицо… Ох, лучше б я его не видела! Уродливое, широкое, какое-то желтое, оно было прижато к стеклу так, что нос казался неестественно вздернутым, и это лицо улыбалось. Гадко и ехидно.

Не помню, как я и оказалась возле дома Ники. Теперь она, по счастью, открыла мне дверь сразу, я ввалилась в прихожую и повисла у нее на шее, заливаясь слезами.

Потом мы долго сидели у нее на кухне, она поила меня чаем, а я вздыхала и рассказывала ей все, что прежде скрывала. «Тяжелого разговора» не получилось – Ника слушала не перебивая, не ругалась, не отчитывала меня, да и мне было не до упреков.

– Как хорошо, – сказала она, когда я закончила.

– Что «хорошо»?

– Хорошо, что ты рассказала мне об этом прежде, чем пошла завтра на свидание к своему Вадиму.

– А что такое?

– Не нравится он мне.

– Чем же?

– Слишком он хорош, чтобы быть настоящим. Хотя я, конечно, могу и ошибаться.

– Можешь, – подняла я голову. – Еще как можешь! Почему ты не позволила заглянуть в ту каморку под лестницей?! Почему вообще настаивала, чтобы я не подходила к этому дому?

И Ника тяжело вздохнула:

– Может, я и не права. Но за той дверцей и правда кто-то был. И это был не человек. Или не совсем человек, что еще хуже. Твари, что приходят из тьмы, или люди, что по доброй воле идут во тьму – очень опасны. Лучше держаться от них подальше.

И тут мне стало страшно-страшно. За мной охотятся, и это факт. Но кто? Преступники? Или какие-то жуткие существа, о которых говорит Ника? Нет, только не это!

А подруга сидела с невозмутимым видом. Она-то смелая, не то что я.

– А… Вадим? Ты правда считаешь, что он не тот, за кого себя выдает?

– Не могу знать, я его даже не видела. Но давай разберемся логически. Он тебе сказал, что приехал незадолго до твоего появления, так? И вспомнил, что у него в этом городе дом имеется, на который он и пришел посмотреть. Так?

– Ну да.

– И при этом у него оказались ключи от всех дверей, включая пресловутую кладовочку. И вывел он тебя оттуда лабиринтом улочек, которых, по идее, не должен бы знать. Не находишь это странным?

– Ну… может, он вспомнил об этом доме еще у себя там, откуда приехал, а потому взял с собой ключи и изучил карту улиц?

– Может быть и такое, – пожала плечами Ника. – Вот только кладовку отпирали недавно. Как же так получилось, что ключи от того амбарного замка оказались и у преступников, и у Вадима?

– Так он с ними связан?! Ой, мамочки! Нет, не пойду к нему больше, не пойду! И номер поменяю, чтобы он мне не звонил!

– Он знает, где ты живешь, – ответила Ника. – И при желании найдет.

– Ателье… – простонала я. – Но что мне теперь делать? К кому обращаться?

– Однажды в жизни наступает момент, когда понимаешь, что не помогут ни мама с папой, ни полиция, – ответила Ника. – И обращаться к кому-то бессмысленно, рассчитываешь только на себя. Завтра приди на свидание, как договаривались, и не подавай виду, что ты о чем-то догадалась. Я не знаю, что ему от тебя нужно. Может быть, просто этот листочек или еще что…

– Так давай отдадим его ему, и пусть отвяжется!

– Мы ничего не знаем, Лиля. Мало ли, чем это грозит и кому.

– Теперь-то я понимаю многое. Когда туфли на столе не оказалось, а вместо белого листка там обнаружился другой, старый и грязный, и я взяла его в руки… Теперь понятно, почему Вадим с такой иронией обратил на это внимание! Думал, что сейчас я ему все расскажу! И когда я рассказывала про переулок, он еще с таким нажимом спрашивал: а больше ничего не случилось? Это же он хотел, чтобы я про листок рассказала! И делал вид, что не верит мне – думал, наверное, что я разозлюсь и все ему выложу!

– А почему ты в самом деле не выложила?

– Э-э… Из-за Таньки Швачкиной! – брякнула я и глупо захихикала.

Далее последовал допрос с пристрастием, в результате которого я рассказала Нике про Таньку Швачкину, Ярославу Емельянову и прекрасного принца с туфлей в руке. Следующие полчаса мы угорали уже вместе.

– Ладно, Лилька, не расстраивайся раньше времени, – отсмеявшись, сказала Ника. – Может статься, Вадим ни в чем не виноват и мы сделали неправильные выводы. Скажи, крестик на тебе есть?

– Нету… Дома где-то валяется.

– Утром придешь, обязательно надень. Хотела бы я знать, что это за «экскурсию в старину» он решил тебе устроить… Будь осторожна, не болтай лишнего и… сделай вот что. Там, куда он тебя поведет, возьми какой-нибудь предмет и принеси сюда. Втайне, чтоб он не видел. Если, конечно, это будет действительно какое-то странное место, а не ресторан «Серебряный век» и не музей археологии. И да, вот тебе еще освященной соли. Простая вроде вещь, а в нижнем мире нас с Вилором спасла[12]. Если что – кидайся и не стесняйся.

– Ой… Нет, не хочу ходить! Не пойду!

– Было бы самым разумным решением. Но если все-таки пойдешь – принеси какой-нибудь предмет.

Блокнот мы с Никой рассматривали, но ничего интересного не нашли. Так, кое-какие деловые записи, чертежи, заумные размышления, этот мелкий почерк трудно читался, поэтому многое мы пропустили. Нашелся обрывок «моей» странички, где и правда оказались две буквы – «ул». Зато на страничке рядом, что была с этой записью на одном развороте, обнаружилось единственное слово: «корабль». И под ним стояли три восклицательных знака.

– Но для чего-то он был нужен, этот блокнот, – не сдавалась Ника. – Не просто так там эти размышления.

Я вздохнула, взяла блокнот, открыла наугад и стала читать:

– «Друг мой Николаша, стеная о превратностях судьбы, не верь ей, когда она отворачивается. Она не актриса, ее гримасы фальшивы, кажется, она заманивает в бездну, но дает шанс на спасение. Они вообще не люди, это ее орудия…» Ты понимаешь что-нибудь?

– Бред и заумь, – пожала плечами Ника.

Когда мы легли спать, Ника отключилась сразу. А я долго не могла уснуть. Ника, конечно, была права, но… эта кровь в блокноте не давала мне покоя. Кто это был, что с ним? Хоть бы и нечисть какая, но ей тоже больно. Хоть бы даже вампир… Никин парень тоже вампир, но при этом замечательный человек. Хотя, по словам Ники, в мире нежити такое случается крайне редко. Ей можно верить, она в этом лучше разбирается. И все же… жалко, очень жалко. Кто бы это ни был, он просил о помощи.

Совесть не давала уснуть. Я встала, подошла к открытому окну. Эх, знать бы, жив ли он, так сделала бы все, чтоб ему помочь. Даже в дом этот чертов полезла бы, да!

– Мя-а!

Внизу, посреди газона, возникло темное пятно и сверкнули два светящихся глаза.

– Мя-а!

Этот хриплый голос спутать было невозможно. Как она сюда попала, эта кошка?! Сначала дом в переулке, потом мой дом, теперь здесь – неблизкий свет! Это вовсе не в кошачьих привычках – перемещаться на такие расстояния. Странно, очень странно. Следит она за мной, что ли? Неужели пришла только ради того, чтоб я намазала ее мазью, которую большинство ее хвостатых собратьев на нюх не переносят?

– Мя-а! – она смотрела прямо на меня, явно чего-то требуя.

– Есть хочешь? Ну держи! – я набрала в сумке сухого корма и высыпала на асфальт под окном. – А выйти, уж прости, сейчас не могу. Страшно, знаешь ли. Приходи лучше утром, тогда я выйду и намажу все твои болячки.

Она не спешила к угощению. Отошла чуть в сторону и смотрела на меня, будто приглашая выйти. Несколько раз требовательно мяукнула. Потом все же расправилась с кормом, но еще долго выжидающе смотрела на меня, мяукала и лишь полчаса спустя убежала в темноту.

Глава 8

Утром, когда я вернулась, моих родных еще не было дома. Кошки встретили меня в коридоре с возмущенным видом, и я это возмущение понимала – надо же, всю ночь их никто не кормил!

Я с некоторой опаской заглянула в свою комнату, ожидая увидеть там последствия нового обыска. Но нет, на этот раз ничего подобного не было.

Облегченно вздохнув, я на всякий случай осмотрела другие комнаты – там тоже все было в порядке – и пошла на кухню кормить кошек. Здесь все осталось как вчера, вон и стул валяется, который я опрокинула, когда убегала…

События вчерашнего вечера вспомнились в мельчайших подробностях, и хотя при свете дня было не так страшно, но все равно – одна в квартире… Скоро там наши придут?

Вспомнилось, как я вот здесь отскочила от стены и уронила свою «шпионскую» кружку. Стала искать. Кружка с ручкой, укатиться далеко не могла. Но нигде на полу ее не обнаружилось.

Я выпрямилась, пытаясь вспомнить. Так, вот тут я стояла, тут. Возле стула. Слушала, услышала, отскочила… И уронила кружку, да, уронила! И подбирать не стала, бросилась бежать.

И куда могла деваться? Я машинально подняла стул, его ножка зацепила и потащила за собой розовую гардину…

И тут я увидела кружку. Ту самую – в углу подоконника! И в ней стоял цветок. Засушенный, мертвый цветок, кажется роза. Я несколько раз моргнула, решив, что мне с перепугу мерещится. Но кружка с цветком, как прежде туфля, никуда не исчезли.

Это было шоком. Это означало, что моя квартира, привычная и безопасная, уже была не моя и не безопасная, это значило, что сюда мог вторгнуться кто угодно, и не факт, что я в ней сейчас одна!

И вдруг за моей спиной раздался щелчок замка. Я коротко вскрикнула…

– Лиля, все в порядке? – в кухню, не разувшись, вбежала мама. За ней подтянулись папа и Лада.

– Д-да… Все хорошо, мам. Просто щелкнул замок, это было так неожиданно, – пролепетала я и скорее задвинула штору. Прикоснуться к этому цветку у меня не хватило смелости.

– Наша храбрая Лиля уже дверного замка боится, – хмыкнул папа, но я была не в том состоянии, чтобы обижаться.

Позже, когда мы с Ладой остались в кухне одни, она взялась наводить порядок и увидела то, что стояло на подоконнике.

– Ух ты, какая экстравагантная вазочка с цветочком! Это тебе твой неординарный кавалер дарит такие цветы? – захихикала она и попыталась этот цветок понюхать. – Фу, ну и запах!

– Да нет, это… это я свой старый гербарий нашла, хотела выбросить и забыла. Выброси, пожалуйста.

– Похоже, неординарность твоего ухажера оказалась заразной. Скоро из веника икебану делать начнешь. Познакомишь меня с этим ходячим чудом?

Лада вытряхнула цветок в мусорное ведро, а кружку поставила в мойку. Когда она вышла, я выбросила и кружку. Настроение было гадостным.

Ближе к вечеру раздался звонок с неопределившегося номера. Холодея, я взяла трубку.

– Лиля, здравствуйте! – голос Вадима, как всегда, лучился любезностью. – Как сегодня день прошел, привидения не беспокоили?

– Ну что вы, – я выдавила из себя смех. – Какие привидения? Они беспокоят ночью, а не днем.

– Как насчет нашей встречи?

«Нет! Не хочу! Не буду я больше с тобой встречаться!» – эта фраза была у меня заготовлена заранее. Но услышав его приятный голос, я неожиданно успокоилась и перестала бояться:

– Ладно, а когда и где?

– Здесь и сейчас! Я жду вас у парадного.

Надо сказать, оделась и собралась я заранее. Собиралась, конечно, отказаться от свидания, но все же нарядилась. Надела длинную узкую юбку и летний лиловый пиджак с большими карманами, в один из которых положила Никину соль. Крестик, разумеется, тоже был найден и надежно скрыт под блузкой со строгим воротником.

Когда я вышла, Вадим стоял у крыльца с букетом белых лилий.

– Вот это да! – ахнула я.

– А как же, – его улыбка была самой обаятельной. – Белые лилии для прекрасной Лилии!

«Лилии, лилии, лилии» – всплыл в памяти вчерашний жуткий голос за стенкой, и мне опять стало страшно. В милой улыбке Вадима мне на секунду почудился кровожадный оскал, на дне его голубых глаз сверкнули дьявольские огоньки… Всего на миг. А потом я поняла, что это порождение моей больной фантазии, такое же, как Ярослава Емельянова и принц с туфлей в руке. И вообще наши с Никой подозрения насчет Вадима – только глупые догадки, а на самом деле Вадим милашка.

На чем они вообще строились, эти подозрения? Не помню…

Я взяла цветы – ах, они были чудесные! Таких цветов мне не дарил никто. Свежие, нежные и… такие беззащитные. С одной стороны, я люблю цветы, с другой – мне всегда жалко, когда их рвут, им же больно…

– Их надо поскорее поставить в воду! – воскликнула я.

– Тогда я подожду вас здесь.

Я вбежала в квартиру и продемонстрировала букет ошалевшей Ладе:

– Вот, смотри, какие цветы мне дарит мой «неординарный ухажер».

– А где он?

– Можешь выглянуть в окно и сама увидишь.

Я поставила цветы в воду и бросилась к выходу.

– Как насчет моего вчерашнего предложения? Не передумали? – спросил Вадим, когда я вышла и мы вместе направились к трассе.

– Какого предложения?

– Совершить небольшую экскурсию в старину.

– А куда это? В ресторан «Серебряный век» или музей археологии?

– Ни туда, ни туда. Это сюрприз.

– Ну что ж, я заинтригована! – мне и правда было очень интересно. – Пошли.

Мы свернули в сторону Девятнадцатого, а затем и Тридцатого поселков. Мне было приятно идти с ним рядом, и я не сомневалась – ничего плохого он не задумал, и задумать в принципе не может. Это прекрасный человек, и все наши с Никой подозрения просто глупость.

Очнулась я от своих мыслей только у железных ворот знакомого дома в переулке. Вадим вынул ключи, и на этот раз все открылось легко и быстро.

– Не поняла? Что мы здесь забыли?

– В прошлый раз, Лилия, мы с вами видели в этом доме не все. То есть многое вы увидели не так, как следовало бы видеть.

Ничего не поняв, я прошла все же во двор. Невольно огляделась в поисках кошки.

– Я хочу сделать ремонт и восстановить все как было, – сказал Вадим, когда мы зашли в дом. – Вот взгляните, что бы вы здесь изменили? Кроме уборки и чистки, разумеется.

А, вот теперь я поняла, что он имел в виду под фразой «не так»! Теперь, после тех фотографий, я видела этот дом совсем другими глазами. И это уже был не бомжатник, а богатый особняк, только в запустении, но ведь это поправимо. Подняла голову:

– Здесь обязательно нужна люстра, большая, на множество свечей. И лепнина! Вон там, я смотрю, и была лепнина, но ее сбили так по-уродски… Что за люди, чем им лепнина помешала?

– Лепнину сбили в двадцать шестом году, – Вадим задумчиво посмотрел на потолок. – А обои ободрали еще раньше, предварительно изгадив их и изуродовав. После чего покрасили стены в блекло-голубой цвет… Зачем? Этого мне не понять. Здесь тогда устроили интернат для беспризорников. А зачем им лепнина, обои, в самом-то деле? – желчно закончил он.

Но я уже включилась в процесс «ремонта»:

– А здесь по углам – вазоны с вьющимися цветами! И журнальный столик – вот тут, и два кресла…

Мы переходили из помещения в помещение, и я везде делала свои замечания. Вадим кивал, одобрительно улыбаясь. Мы поднялись на второй этаж, и я категоричным тоном заявила:

– Это что за безобразие? Убрать, убрать немедленно все эти перегородки, какой варвар их понастроил! Больше простора, больше света! Восстановить балкончик и поставить у двери плетеные кресла…

– Вы просто созданы, чтобы стать хозяйкой в этом доме! – в голосе Вадима было неподдельное уважение. – А перегородок настроили в веселые девяностые. Тут тогда ютились офисы всяких шарашкиных контор – битком было набито. А внизу была типография.

– Там будет гостиная!

– Как скажете, сударыня. Рад, что не ошибся в вас.

Так мы дошли до конца коридора, открыли тяжелую дверь в знакомый уже зал. Теперь я смотрела на него совсем другими глазами, чем прежде:

– А в этом зале, наверное, пол был покрыт дорогим паркетом, а стены – красивыми обоями, а не такой дешевкой, как сейчас. Здесь стоял стол и розы в хрустале, фортепиано, а по залу кружились в вальсе пары!

– Все так и было, – просто ответил Вадим. – Видите этот стол? Он ни разу за полтора столетия не покидал этого зала, служил всем, кто сюда приходил, но, как видите, до сих пор цел. И были времена, когда на нем неизменно стояли розы в хрустальной вазе. Или лилии…

Затем он взял за угол линолеум, покрывавший пол, и приподнял. Под ним оказался старый, битый временем паркет.

– С ума сойти! Мне кажется, что если я открою еще одну дверь, то окажусь там, в том чудесном старинном мире! – воскликнула я. – Жаль только… что этот зал был последним, и дальше ничего нет.

– А вот тут вы ошибаетесь. У старинных домов – свои тайны.

Он вывел меня из зала и подвел к той самой неприметной дверце, которая в первый наш осмотр заинтересовала Кольку и которую по совету Ники решили не трогать.

Там не было ручки, помнится, и она была заперта… Но Вадим подошел и без труда распахнул ее, даже не пользуясь ключами. Отодвинул бархатную портьеру:

– Прошу.

Мама родная! Там оказалась просторная, светлая площадка со сводчатым окном. По углам стояли высокие канделябры, и лесенка с ажурными перилами вела куда-то вниз. Оттуда доносились звуки фортепиано и чьи-то веселые голоса.

Я была в восторге и нисколько не удивилась – напротив, ожидала чего-то подобного!

Мы спустились по лесенке, и я увидела роскошную гостиную. В ней не было людей, голоса и музыка звучали из соседней комнаты, а здесь стояла темная старинная мебель, висели картины и было очень уютно. Здесь мы не задержались и вышли в сад. Тут уже я немного удивилась – откуда он взялся, был же захламленный двор? Но эти мысли мигом улетучились, и я просто любовалась богатыми цветниками. Особенно понравились розы прямо у входа.

– Какие пышные розы!

Вадим вместо ответа сорвал одну из них – стебелек получился очень коротким, зато весь в шипах – и протянул мне. Я поднесла ее к лицу, понюхала. Боже мой, пахла она обворожительно, одуряюще!

– Нравится здесь?

– Еще бы!

– Хотели бы вы стать хозяйкой этого места?

И этого вопроса я тоже ожидала. Не удивилась. И не торопилась с ответом. Я уже знала, что должна буду остаться здесь. Хотя, пожалуй, стоит пойти попрощаться с родными. Или не стоит? Они же попытаются не пустить, будут скандалить. Ника тоже… дурочка. Зачем я вообще с ней связалась?

Однако давать ответ на такой серьезный вопрос сразу не годилось.

– Мне нужно немного подумать, – улыбнулась я и снова понюхала розу.

– Ну что ж, я готов ждать сколько нужно. А пока прошу в гостиную.

Мы вернулись в дом. Из соседней комнаты звучала музыка. Это было что-то классическое, незнакомое мне, но великолепное.

– Какая музыка! – не удержалась я.

– Позвольте пригласить вас на танец!

Я с радостью согласилась.

Вот только куда деть эту розу? Положить куда-нибудь? Но я очень не хотела расставаться с ней и с ее запахом! И я не придумала ничего лучше, как сунуть ее в широкий карман своего пиджака.

Наши руки сомкнулись, и мы поплыли в вальсе. Я с детства любила вальсировать, оставшись наедине с мечтами, и теперь мне казалось, что я попала в царство грез.

Это было незабываемо! Вот только роза время от времени колола мне бок. Поначалу я старалась не обращать внимания, но в конце концов два или даже три шипа проткнули одежду и вонзились в кожу. Сначала я, не прерывая танца, попыталась ее сдвинуть, но стало только еще хуже. Тогда я извинилась, остановилась и стала вытаскивать розу из своего кармана. Цветок при этом оторвался от стебля, и я сунула его в другой карман, не желая выбрасывать. А сам стебель внутри зацепился за что-то шуршащее, и в конце концов я вытащила его вместе с порванным кулечком, из которого мне на руку посыпалось что-то белое.

Что это за дрянь у меня в кармане? Ах да, это же Ника дала мне с собой соль какую-то…

Я машинально отряхнула руку, соль полетела на пол.

Музыка резко смолкла. А голоса в соседней комнате вдруг изменились – вместо молодых и звонких голосов веселящихся гостей я услышала хорал каких-то мерзостных звуков – рычащих, хрюкающих, завывающих, утробно-низких и, наоборот, противно-писклявых.

А комната… Здесь больше не было блестящих окошек, свет начал медленно гаснуть. И в этом полумраке я видела, как ветшает, лопается и съеживается безобразными клочьями дорогая обивка мебели, за ней возникают черные пустоты, в которых что-то копошится, а белоснежные стены покрываются черными пятнами плесени, которые стремительно разрастаются…

Мама, что я вообще здесь делаю?! Зачем я сюда пришла?! Ведь Ника ж говорила… Ох, я дурочка…

Понимая, что сейчас станет совсем темно, я в последний момент сообразила, где находится лестница, и бросилась туда.

По ступенькам я бежала уже в кромешной темноте. Слышала сзади шаги Вадима, а внизу что-то выло, стонало, охало…

Вот и дверь. Закрыта бархатной портьерой, но выделяется светлеющим прямоугольником из полного мрака.

– Ма-а-ама!!! – я с криком вылетела наружу. Тот же коридор заброшенного дома, но здесь было светло, это был мой родной, нормальный мир!

Не сбавляя скорости, я помчалась к лестнице на первый этаж.

– Лилия, подождите! – Вадим обрел наконец-то голос.

– Отстаньте!

Я сбежала с лестницы и в считаные секунды оказалась во дворе.

Вадим догнал, преградил путь:

– Лучше бы вы меня выслушали.

– Только не здесь, а при людях! – я обошла его и направилась к калитке. – Если в этом вообще есть смысл!

– Ну хорошо, можно и при людях, – он торопливо закивал и зашагал рядом по переулку. – Хочу извиниться за то, что так получилось. Но я же не знал, что у вас с собой будет…

– …освященная соль? Впредь я буду носить ее с собой везде! И знаете что, – повернулась я к нему, – за такие сюрпризы надо… бить по башке канделябрами!

Он улыбнулся виновато и так мило, что мне вдруг расхотелось на него обижаться. Так и быть, выслушаю. Ведь от этого ничего плохого не случится… если при людях, так же?

Мы оказались посреди улицы, неподалеку от дома Эдьки. Здесь были люди, здесь было не страшно.

– Позвольте мне объясниться, – просящим тоном сказал Вадим. – Поверьте, вам ничто не грозило и…

– Ну, слушаю!

– Может быть, присядем?

В поле моего зрения оказалась лавочка у двора, где мы пару дней назад утешали Маринку. На нее-то мы и уселись.

– Ну?

– Вы, я думаю, с самого начала поняли, что место это непростое. В самом деле, дом старый, со сложной историей и некоторыми невыясненными обстоятельствами.

Вадим вздохнул, грустно посмотрел в сторону переулка. Я молчала.

– Когда-то там жило знатное семейство. Я слышал, это была радушная и гостеприимная семья, в доме всегда подолгу гостили родственники и друзья, часто собирались веселые пиршества. Пока однажды под видом гостя не появился некий странный человек… да и человек ли это был? Он был всегда мрачен, его не интересовали развлечения. Он стал много времени проводить наедине с молодым князем Сосновским.

– Сосновским?

– Да, так звали хозяина дома. Так вот, вскоре в доме начала твориться чертовщина. По ночам его обитателей пугали некие жуткие звуки, кто-то жаловался, что видел мерзкого вида привидение и много чего еще. Хозяин все эти жалобы игнорировал. Он теперь часто исчезал неизвестно куда, даже не выходя из дома, а потом так же неожиданно появлялся. Что до странного гостя, то его вскоре вообще перестали видеть. Хозяин говорил, что гость раскрыл ему великую тайну могущества, власти и вечной жизни и теперь он намерен всего этого достичь.

Светские развлечения перестали интересовать князя. В доме больше не устраивали пирушек, там стало уныло и неуютно, а по окрестностям поползли нехорошие слухи – что хозяин связался с нечистым. Сначала перестали приходить гости, потом разъехались отиравшиеся в доме родственники и прочие приживалки, за ними разбежалась и прислуга. Последней не выдержала молодая княгиня, заявившая, что ее муж превратился в чудовище. Забрала детей и уехала к своим родителям.

– Что же с ним такое произошло?

– Да что бы ни произошло, она просто предала своего мужа! Ведь она венчалась с ним, давала клятву быть вместе в горе и в радости до самой смерти! – горячо воскликнул Вадим.

– И что было дальше?

– На самом деле, Лиля, странный гость открыл Сосновскому тайну потаенного места, на котором волею судьбы был построен этот дом. Место это удивительное и своеобразное. Там живут духи. К людям они относятся по-разному, но если человек выполнит необходимый ритуал и возьмет себе там монетку на счастье, то эти духи станут служить такому человеку. Ему будет доступно многое – удача, богатство, перед ним откроются все пути, а при особом старании – очень долгая жизнь вкупе со столь же долгой молодостью, это же почти бессмертие! Он может даже при желании стать моложе, если прежде был немолод. А само это место по воле духов станет таким, каким человек захочет его видеть. По вашей воле оно приняло облик старинной усадьбы, а может принять любой.

– Понятно, – сказала я сердито. – А освященная соль развеяла всю эту чертовщину. Нет, спасибо, не надо мне таких сюрпризов! Я со всякими колдуй-бабками уже сталкивалась, и с меня хватит!

Вадим молчал, печально глядя вниз. Мне стало его жалко:

– Ну а… что с князем-то дальше случилось?

– Не знаю. И никто не знает, куда он делся. Вскорости грянула революция, и когда через какое-то время такие усадьбы стали национализировать, этот дом оказался пуст и заброшен. В доме обустроили приют, потом еще какую-то богадельню – он сменил множество обитателей. Однако ходили слухи, что Сосновский не умер и никуда не уехал. Время от времени человека, похожего на него, видели в здании или рядом.

– Привидение, что ли?

– Не думаю. Дело в том, что у потаенного места есть и еще одно свойство: человек, побывавший там, уже не захочет надолго его покидать. Он будет испытывать сильнейшее желание вернуться. Вернуться, отдохнуть в мире своих оживших грез и фантазий. Хорошо это или плохо, но такое уж свойство у этого места – его нельзя покинуть насовсем.

– Значит, я буду тоже сюда всю жизнь возвращаться?! – рассердилась я и вскочила.

– Нет. Вы не проделали нужного обряда и были там всего один раз.

Я облегченно вздохнула.

– Ну что ж, Лилия, – Вадим тоже поднялся. – Я хотел всего лишь сделать вам приятное. Но воля ваша. Если вам так отвратительно это место, к которому я, увы, очень привязан, то лучше вам и со мной не связываться.

Мне было жаль Вадима, но пережитый мною страх все еще никуда не ушел, и обида тоже. Я не люблю, когда за меня что-то решают, да еще и не открыв мне заранее всей правды!

– Я больше порога этого дома не переступлю! Права была Ника…

– Тогда, Лилия, вам следует послушаться своей мудрой подруги. Забудьте о нашем знакомстве, вычеркните меня из своей жизни и больше никогда не приходите к этому дому. Но если вы когда-нибудь все-таки измените свое отношение к этому месту… и ко мне… придите, просто придите туда. Я буду вас ждать сколько понадобится.

Он сделал паузу, но я молчала. Вернуться в это жуткое место – брр!

– Будем считать, что вы все еще не приняли решения, хотите ли стать хозяйкой этого места или нет. Давайте заключим уговор. Если вы сюда придете, значит, вы согласны остаться здесь навсегда. Если же вы не согласны – значит, вы больше никогда здесь не появляетесь. Никогда. Повидаться, поговорить, выяснить отношения или найти какой-нибудь компромисс – отпадает. Если пришли – значит, согласны. Договорились?

– Договорились, – прошептала я. Мне снова было страшно. Никогда больше, даже под расстрелом не появлюсь здесь! Хотя и жаль Вадима, очень жаль.

– Хорошо, – глаза Вадима были печальны. – Я буду ждать. И буду надеяться, что скоро увижу вас вновь. Поверьте, ни одна другая девушка не значила для меня больше, чем вы. Ну а теперь прощайте. Или до свидания.

– До свидания, – выдавила я дрожащим голосом и, торопливо кивнув, быстро пошла по улице. Когда через несколько шагов не утерпела и оглянулась, Вадима уже нигде не было.

Глава 9

– Лиля, с тобой уже все в порядке? – такими словами приветствовала меня Лада, когда я появилась на пороге родной квартиры.

– Да, все в порядке, – не поняла я ее язвительного тона. – А что со мной было не в порядке?

– Она еще спрашивает! Иди убирай свой разгром, пока родители не пришли!

Ошарашенная, я заглянула в свою комнату. Да уж, разгром там был конкретный – ящики столов вывернуты, книжки с полки сброшены, одежда из шкафа – на полу горой.

– Лада… это что такое?

– А ты не знаешь?

– Нет.

– Ты вообще не помнишь, как все было?

– А с чего я должна помнить? Когда я уходила, все было убрано.

– Так! – Лада грозно уперла руки в бока. – С этого момента я запрещаю тебе даже близко подходить к этому твоему дружку! Видела я его в окно – мальчик-красавчик, наверняка мажор из богатой семейки! То-то я смотрю – странности у него, а следом и у тебя. Признавайся немедленно – он что, дает тебе наркотики? Что вытаращилась? Говори, или я звоню родителям!

– Да объясни мне, в чем дело? Что я сделала не так, с чего ты взяла про наркотики?

После недолгих разбирательств Лада рассказала мне невероятное. По ее словам, вскоре после ухода я вернулась. Бросилась в свою комнату, где и устроила дикий обыск – с вышвыриванием вещей на пол. На все вопросы и замечания ответом была площадная ругань. В конце концов я задала ей дословно такой вопрос: «Где листочек, сестра?»

О каком листочке речь, она не поняла, а такому обращению слегка удивилась – я всегда называла ее только по имени, и не иначе. Не получив ответа, я кинулась обыскивать кухню, но вдруг остановилась и с перекошенным от злости лицом выбежала из квартиры, не закрыв за собой дверь. Лада выбежала за мной, но ни в подъезде, ни снаружи меня уже не было.

Я стояла с отвисшей челюстью. Шуткой или розыгрышем это быть никак не могло, Лада на такие вещи неспособна в принципе. Судя по всему, она говорила правду, но я ничего не помнила в упор. Не было такого! Я в этот момент была… Ну да, в том самом «потаенном месте», как его называл Вадим. И мой бедный мозг был настолько одурманен, что я ничего там не боялась и ничему не удивлялась. Боже! Да если бы не соль, я бы оттуда не вышла! Мама родная…

И кто знает, что я в одурманенном виде могла натворить?

– …ты меня слышишь? Ау? Признавайся, чем этот наркоман тебя пичкал?!

– Ничем, – убитым голосом ответила я. – И он не наркоман. Но я тебе обещаю – больше такого не будет, и встречаться я с ним больше не буду.

– Вы поссорились?

– Мы расстались раз и навсегда, – вздохнула я и поплелась наводить порядок.

– Так это ты со злости на парня так себя вела? – Лада бесшумной тенью возникла в двери. – Тогда понимаю… Прости.

– Ничего страшного. Больше такого не повторится.

– А что за листок?

– Листок? Ах да… любовная записка. Я его выбросила.

Кое-как запихав вещи в ящики и шкафы, я схватила телефон:

– Алло, Ника? Можешь прийти? Со мной такое было!

– Давай лучше ты ко мне, – последовал ответ.

Спустя полчаса мы сидели на кухне у Ники (приведена я сюда была все-таки под конвоем Лады и сдана Нике с рук на руки), пили ее чай с травами, и я рассказывала о сегодняшних приключениях.

– Вот так и получилось, что твоя соль меня спасла. Я там совсем потеряла голову, была как в каком-то дурмане и уже почти согласилась там остаться!

– И что ты теперь скажешь о своем ненаглядном Вадиме?

– Вот знаешь, когда на него смотришь – кажется, влюблена без памяти. А сейчас, когда его нет… Ну, я тебе уже про это говорила. Хотя теперь мне его жалко. Он так страдал, когда понял, что я ухожу. Может, все-таки поговорить с ним, попытаться как-то решить эту проблему?

– Тебе не ясно было сказано? Придешь, если захочешь остаться там навсегда, – ответила Ника. – Но я имею в виду другое. Что ты думаешь о Вадиме, кто он такой?

– Он очень похож на человека с фотографии. Там были двое – один такой насупленный, мрачный, а второй – точь-в-точь Вадим! Это, наверное, и был князь, а первый – его странный гость… Постой, он говорил, что это место может очень надолго продлить жизнь. Так может, Вадим и есть князь Сосновский? Да, точно! Отсюда и манеры, и осведомленность насчет истории дома, и обида на княгиню! Он связал себя с этим местом, достиг долгой жизни и молодости. Все сходится.

– Может быть. Но я тебя просила принести оттуда какую-нибудь вещь. Ты принесла?

– Нет… – я сунула руки в карманы. В правом обнаружились остатки освященной соли, а в левом – что-то странное. Я вытащила. Это оказался старый ссохшийся цветок, рассыпающийся в пыль от ветхости.

– Что это?

– Это… роза, которую подарил мне Вадим. Она так изумительно пахла…

Ника взяла ее, понюхала и вернула:

– Изумительно пахла, говоришь?

Я поднесла ее к носу. Фу-у! Запах у этого засохшего цветка был слабый, но мерзкий и противный.

Можно забыть то, что увидел, можно забыть то, что услышал. Но невозможно забыть запах. Точно так же слабо и противно пахло в доме номер одиннадцать по улице Ярослава Емельянова.

И точно такой засохший цветок обнаружился утром у меня в кухне – он тоже издавал амбре, если верить Ладе.

– С ума сойти! – не выдержала я. – Слушай, а может, я и правда уже тю-тю? Это что же значит? Вадим… это он, что ли, был у меня в квартире и поставил розу? И это он устроил обыск? Мамочки…

– Он или не он, но теперь мы точно знаем, что искали тот листочек. Кстати, я тут внимательнее перечитала блокнот и выяснила одну вещь. Помнишь тот текст, который мы сочли заумью бессмысленной?

– Там полно таких текстов.

– Не давал он мне покоя некоторыми словами, которые могли бы иметь отношение к нашей тайне. Дверь, нежить, злобные духи, еще кое-что. И мне пришло в голову читать этот текст через слово. Потом через два слова – каждое третье… В общем, долго я играла словами, пока по одной из схем у меня не получился такой текст, – Ника развернула валявшийся на столе тетрадный листок. – Выписала как есть, знаки препинания расставила сама.

Друг мой Николаша, не верь ей, она не актриса, она заманивает в бездну. Они вообще не люди, это злобные духи принимают облик людей, которых заманили в свое логово! Человека нет, есть нежить в его обличье. Но хуже всего – дети. Одурманенные ими дети становятся такими же, как они, а потом обращаются в нежить. Бойся маленьких всегда запертых дверей, бойся всех, кто приходит оттуда, – они уведут тебя во тьму. Бойся Хозяина Теней. Он мстит людям. Бойся золотой монеты. Он купит тебя за золотую монету. Ни за что не бери ее!

Несколько минут я сидела, переваривая услышанное.

– Сначала я думала, что играю словами зря, – сказала Ника. – Но когда они стали складываться в такой текст… Сама видишь, он связный и со смыслом. Похож на черновик какого-то письма.

– Они заманивают людей в этот страшный мир за дверями, а потом всякая нечисть является сюда в нашем облике, – дошло наконец до меня. – Вот и друга автора этой шифровки сманивала некая актриса, оказавшаяся нежитью. Я правильно понимаю?

– Похоже на то.

– Мамочки! – я вскочила и хлопнула себя по лбу. – Теперь понятно, кого видела Лада, пока меня не было дома!

– Значит, мы все поняли правильно. Есть мир скрытый, тайный, темный, страшный. И ведут оттуда лазейки в виде этих чертовых дверей. А главное – запах, этот мерзкий запах! Меня когда-то предупреждали насчет него. А теперь еще узнали о каком-то Хозяине Теней…

– Значит, Вадим врал мне! То есть частично сказал правду, а про остальное соврал. Наверное, князя, если таковой был, заманили туда, а обратно вылезла нечисть с его лицом! Вот княгиня и заявила, что ее муж превратился в чудовище. Да ведь так и было!

– М-да, вопросов тут очень много, и главный из них – что нам теперь делать, особенно при условии, что в твою квартиру они ходят как к себе домой.

Мы сидели и молчали.

– Раньше я боялась только темноты, – вздохнула я. – А сейчас светло, солнышко, а страх точно такой же.

– Кстати, с чего началась твоя боязнь темноты? – спросила Ника. – Большинство фобий родом из детства. Тебя что-то напугало?

– Как-то об этом не думала, но… Была у меня в детстве одна книжечка. Про гнома. Большая, с красивыми картинками. Этот гном жил в глубоких подземельях под старинным замком, и на картинках были нарисованы все эти подземелья, где хранилась всякая рухлядь, подземные ходы и черные норы, которыми пользовался гном. И он сам – старый, сморщенный, одетый в какую-то серую рвань, с крючковатыми пальцами, до желтизны бледным мрачным лицом, косматой бородой и до безобразия вздернутым носом. Мне жутко было на него смотреть. А еще жутче – на это царство мрака и холода, на эти норы, ведущие неизвестно куда. Я представила себя там… В общем, с тех пор моя жизнь перестала быть прежней. Я теперь живу и знаю, что где-то на земле существуют эти ходы и норы, этот вечный мрак, тишина и холод. А этого гнома я в детстве боялась. Хоть он и добрый был – он спас мальчика, который туда залез, да еще и подарил ему драгоценный кубок. Но все равно – такой страшный!

Ника криво улыбнулась:

– Да уж, в детских книжечках иногда как нарисуют! У меня тоже был такой детский кошмарик. «Городок в табакерке» назывался. Там тоже были такие картинки… Но это надо только видеть, чтобы понять их ужас. Вроде красивые… но на каждой находилась дверь или темный угол, от вида которого было страшно.

– Прямо как у нас сейчас.

– Я эту книжку в конце концов закинула куда-то на дальнюю полку.

– А я… когда меня мучила совесть и я хотела себя за что-то наказать, я ее нарочно рассматривала. Пока однажды не рассказала Ладе. С тех пор я ее не видела.

– Что, Лада решила пожалеть твои нервы и спрятала ее?

– Не знаю, она сама полистала, поморщилась, поежилась, а на следующий день книжки уже не было.

Что делать, мы так и не придумали. А эти разворошенные воспоминания только добавили мне страха. Ника, конечно, нагрузила меня новой порцией освященной соли да еще приладила мне за пазуху круглое зеркальце зеркальной стороной наружу.

– Это сильная защита от энерговампиров, – пояснила она. – Поможет и тебе уберечься от обаяния разных нехороших людей.

– Тогда я даже расставаться с ним не буду! – воскликнула я. – И можно я сегодня опять заночую у тебя? А то домой идти боязно…

Ника согласилась, и я по телефону предупредила домашних.

Вечерело. За окнами стихал гомон дня, небо стало ультрамариново-синим, засиял огнями поселок за окном. Ничего страшного больше не происходило, жизнь текла своим мирным, привычным путем, и страх помаленьку отпустил меня. Ника специально для меня включила расслабляющую музыку да сама же под нее и задремала, свернувшись калачиком в кресле. А я сидела и слушала. Было просто хорошо.

– Мяа-а!

Музыка играла, Ника дремала. Я подошла к окну. Внизу, на газоне, сидела черная кошка и смотрела на меня в ожидании. И как она меня везде находит? До чего умное животное!

– Есть хочешь?

Кошачий корм в моей сумке, как всегда, нашелся. Я высыпала его на асфальт, и кошка поднялась, поковыляла к нему. Она сильно припадала на заднюю лапу.

– Ой, киса, где ж ты лапку-то повредила? Сейчас выйду посмотрю…

Тихо, чтоб не разбудить Нику, я взяла сумку и вышла на улицу.

Кошка к этому времени уже все съела и теперь смотрела на меня выжидающе. Я подошла, взяла ее на руки. Нога была цела и без укусов, стало быть, все-таки ушиб. И даже лишаи уже понемногу начали зарастать коротенькой шерсткой. Но теперь на голове и спине кошки обнаружились свежие, едва присохшие раны, словно от чьих-то мощных когтей, уж точно не кошачьих.

– Что это у тебя, киса?! С кем ты подралась?

Разумеется, кошка ничего не ответила. Она спрыгнула у меня с рук и немного отошла, словно приглашая.

– Так, подожди. Тебе надо обработать ранки перекисью.

Я достала перекись, но не смогла поймать кошку. Обычно послушная и умная, она, насколько ей позволяла больная лапа, отбежала от меня немного и остановилась в ожидании. Я сделала несколько шагов, и кошка снова отбежала подальше.

– Ты что, куда-то меня зовешь, киса?

– Мя-а! – было ощущение, что она отчаянно пытается заговорить.

Может, у нее где-то котята голодные? Или какой-нибудь хвостатый родственник в беду попал? С такой умной кошки станется помощь привести.

И я пошла за ней. Мелькнула даже мысль – не к зловещему ли дому мы идем? Но это были, разумеется, глупости. Кошка свернула совсем не туда, а в Девятнадцатый поселок, и я успокоилась. Наконец кошка подошла к калитке одного из домишек, прятавшегося в тени высоких старых деревьев, и перепрыгнула через низкий заборчик. И снова уставилась призывно.

– Не поняла.

Хотя чего врать, все я поняла. Кошка хотела, чтобы я за ней залезла в этот двор. И что мне было делать? В доме-то люди живут, хоть окна и не светятся.

Эх, ладно. Я же ничего красть не собираюсь. Скажу – кошку свою искала. Собак во дворе вроде нет, людей поблизости тоже не видно…

И я махнула через забор. Мамочки, что я делаю!..

Кошка, прихрамывая, целеустремленно пошла по дорожкам сада, обогнула дом и приблизилась к деревянному навесу. Я огляделась – людей поблизости так и не появилось – и шагнула за ней, включив фонарик на мобильнике. Тут и увидела: под навесом оказался вход в погреб, какие можно часто встретить в частном секторе – наклонная постройка из дикого камня с добротной металлической дверью, запертой на массивный засов.

Кошка подошла к этой двери и стала скрестись в нее когтями, тоненько и жалобно мяукая.

– У тебя что, котят там заперли? – догадалась я.

– Мяа-а! – жалобно посмотрела на меня кошка.

Я отодвинула засов и открыла тяжелую дверь. Внутри было темно, вниз вели ступеньки, и кошка быстро сбежала по ним. Села и уставилась на меня выжидающе.

– Не поняла. Тебе нужно, чтобы я туда спустилась? Ну, киса, это уже противозаконно. Поди докажи потом, что ты не воровка!

– Мя-а-а-а…

Более жалобного тона я не слышала ни от одной кошки на свете. И тут ничего не могла с собой поделать. Котят было жалко, их следовало оттуда вынести, чтоб опять не заперли. Боялась, конечно, но скорее того, что меня могли здесь застать. И бросить котят не могла. А потому вздохнула и тоже спустилась. Нашарила выключатель, включила свет. Погреб как погреб, полки для варений-солений, на них пыльные банки. Котячьего писка слышно не было.

– Ну и где твои котята? Слушай, киса, ты куда меня заманила? Ты… кто вообще такая?

Мне в голову полезли всякие глупые россказни о черных кошках – порождениях Тьмы. Всю жизнь я над этим смеялась…

…и правильно делала. Кошка никак и никогда не может быть порождением Тьмы! Ни черная, ни любая другая – ни-ког-да!

Мне здесь даже почти не страшно, потому что со мной кошка. Потому что кошки чувствуют, где плохо и куда не следует идти. Нечисть всякую на километр чуют и даже защитить порой могут.

– Где же твои котята? – повторила я.

Кошка принюхалась, потом пошла в дальний угол погреба, где стены зачем-то были завешаны старыми мешками и покрывалами. Подошла и юркнула за одно из них. Оп-па, да там ход какой-то! Низкий, узкий, стены земляные…

Это мне уже не нравилось.

– Кошка, ты совсем глупая? Зачем ты родила котят в таком подземелье? Или там… не котята?

Но кошка уже скрылась в черноте хода, только глаза светились где-то там – ждала. И что мне было делать? Я осторожненько сделала шаг, другой, третий – ничего ужасного не происходило. Сначала несмело, потом увереннее шагала я за кошкой, мысленно ругая себя при этом последней идиоткой. А кто я еще? Мне бы сидеть у Ники и не высовываться…

А вдруг сзади дверь закроют? Что тогда? Засов там мощный!

Но ничего не происходило, а возвращаться, не достигнув цели, не хотелось.

Ход был прямым, и в нем было более-менее светло – с учетом освещенного погреба позади. Теперь кошка, видя, что я за ней иду, забыла и о больной лапе, бежала вперед как можно быстрее. Наверно, боялась, что я передумаю.

Надо было Нику с собой позвать! Дуреха я…

– Так, киса, куда мы идем? Еще немного, и я возвращаюсь обратно!

Тут ход свернул за угол. Там была уже полная темень, жалкий свет из погреба не доставал туда. Я быстренько зажгла фонарик на мобилке.

Вот это да! Здесь в стене из грубо сложенного песчаника обнаружились два низких и узких дверных проема, за которыми виднелись небольшие пустые помещения. Ход продолжался дальше, но кошка туда не пошла. Она отбежала в сторону, где стояла прислоненная к стене большая деревянная заслонка, подпертая шлакоблоками, сложенными друг на друга. Кошка ухитрилась протиснуться между ней и стеной и пропала с глаз.

И как мне быть? Куда и зачем она меня привела? Может, все-таки речь идет о котятах, которых какой-то садист туда засунул?

И я принялась разбирать шлакоблоки. Тяжело, конечно, но справилась, убрала столько, чтоб можно было отодвинуть заслонку. Она оказалась очень тяжелой и поддавалась с трудом. Я заметила туго натянутую белую нитку, привязанную к заслонке и уходящую куда-то вверх. В ходе моих стараний нитка лопнула, а заслонка в конце концов поддалась.

За ней обнаружился еще один дверной проем. В глубине, в темноте, сверкнули глаза кошки и снова погасли. Стало слышно, как она громко урчит. Пришлось опять включать фонарик на мобилке, который я выключила, пока возилась со шлакоблоками.

Мама родная!

На земляном полу, скорчившись, лежал человек. Лежал неподвижно, поджав колени к подбородку. Кошка сидела рядом с его головой и, громко урча, вылизывала ему лицо. При свете фонарика она остановилась, посмотрела на меня выразительно и снова продолжила.

Крик застрял у меня в горле. Я подумала, что это труп, и не бросилась бежать только потому, что у меня подогнулись коленки и перестало хватать воздуха. Я несколько секунд стояла в оцепенении, не сводя глаз с лежащего, и поняла, что ошиблась. Грудная клетка хоть и слабо, но вздымалась – он был жив. А потом уже я заметила, что у него связаны руки и ноги.

– Мя-аа! – хриплый голос кошки вывел меня из прострации.

– Ох, киса… Надо звонить… в полицию, в «Скорую», – бормотала я, выискивая в мобилке нужный номер. Но оказалось, что здесь нет связи. – Тьфу, какая я дура…

Помочь надо первым делом, а потом уже звонить! Я достала из сумки бутылочку с минералкой, села на пол и попыталась приподнять ему голову. Плеснула нечаянно на лицо несколько капель. Он открыл глаза – взгляд был затуманен. Я увидела, что он молод, но черты лица, испачканного грязью и засохшей кровью, трудно было разобрать.

– Вот, держи, пей! Ах да, у тебя ж руки…

Я поднесла бутылочку к его губам. Он еще раз взглянул на меня, словно не веря, а потом жадно припал к горлышку и пил, пока бутылка не опустела. Я забросила ее в дальний угол и принялась его развязывать.

– Ты кто? – сипло спросил он.

– Меня зовут Лиля… Какой дурак вязал эти узлы… А тебя как звать?

– Сашка… Сашка Лютый.

Где-то я это имя слышала. Не помню… Но знакомы мы не были точно.

– Все, готово. Встать можешь?

Сначала я помогла ему сесть, а затем он несколькими отчаянными усилиями попытался подняться. Это у него с моей помощью получилось, а вот кисти рук отекли и пальцы не сгибались.

– Ничего, пройдет, – выдохнул он. – Бежать отсюда надо.

– Пошли! Ох, да ты и стоишь-то чисто условно. Давай опирайся на меня.

Он оказался легким, особенно если сравнивать с заслонкой. Я закинула его руку себе на плечо, и мы поковыляли к выходу. Кошка вертелась у нас под ногами и урчала.

– Как ты сюда попала? – Сашка повернул ко мне голову, и взгляд получился немного сверху вниз. – Ты знала обо мне?

– Нет. Меня кошка привела. Вот эта, черная. Очень умная зверюга, но разговаривать, увы, не умеет. Так что не знала.

– И ты просто пошла следом за кошкой?

– Да. Когда мы с ней пришли, она бросилась вылизывать тебе лицо.

– Она так делала все это время, пока я здесь, – отозвался Сашка. – Не знаю, сколько его прошло…

Я хотела сказать, что для кошки это сродни реанимации, но не успела ответить. Потому что в кромешной тишине раздался отдаленный звук шагов, где-то в районе погреба. Щелк – и свет погас. А несколько секунд спустя хлопнула дверь, что-то заскрежетало и громко лязгнуло. И снова воцарилась тишина.

– А-а!

От ужаса у меня помутилось в голове, ноги чуть не подкосились, пришло вдруг четкое осознание – жизнь не вечна, как казалось когда-то, и могу остаться навсегда в этом подземелье! Надо что-то делать… Внезапно вспомнились Никины слова: когда-нибудь ты останешься один на один со страхом, и тут уж или ты его, или он тебя.

– Сигналка сработала, вот они и пришли, – пояснил Сашка. – Видела там нитку натянутую? Если за нее потянуть…

– Видела… Мамочки, я не хочу находиться в этой могиле! Я хочу наверх! Что нам делать?! Выход, где выход?!

– Прежде всего не паниковать, – по Саше не было видно, чтобы он испугался.

– Да толку с того, если нет выхода! Или есть?

– Есть другой выход, – ответил Саша. – Правда, опасный, но, надеюсь, прорвемся. Вот, Мурочка подсказывает.

Действительно, ход ведь не заканчивался здесь, он вел куда-то дальше. Логично, подумала я: если есть ход, то ведет же он куда-то. А кошка уже сидела там, в зияющем чернотой проеме, и ждала.

– Пошли! Пошли скорее!

– В самом деле, надо скорее. Если твой мобильник сядет – хана нам.

– Цепляйся за меня.

– Ничего, я и сам справлюсь. Теперь мне полегче. И спасибо тебе. Не ждал уже, что кто-нибудь придет.

И мы последовали за кошкой. На ногах Сашка держался уже лучше, хотя идти быстро не получалось.

– Так что здесь случилось? – нарушила я молчание через некоторое время. – Кто так с тобой поступил и за что?

– Долго рассказывать, да ты и не поверишь, – нехотя ответил Сашка, остановившись, чтобы перевести дыхание. – Слушай, у тебя воды больше нет?

– Извини, нет. Но почему не поверю?

– Потому что для вас, нормальных людей, все это покажется чертовщиной и бредом.

– Для каких еще «нормальных людей»? А сам ты что, из психушки сбежал?

– Если бы из психушки! Давай потом об этом, ладно? – Он закашлялся и долго не мог остановиться. – Поговорим, когда выйдем. А то не хотелось бы поминать Хозяина Теней так близко к его владениям.

– Что?! – я остановилась. – Хозяин Теней? Тогда я должна сказать, что влипла и сама в эту историю по уши.

– Как?!

– Ну как я могу рассказывать, если я не знаю, кто ты такой и как связан со всем этим безобразием! Я и без того уже дома ночевать боюсь, в квартире дважды что-то искали!..

– Искали? Постой-постой…

Он остановился и уставился мне в лицо. Потом окинул взглядом с головы до ног:

– Скажи… У тебя есть длинное платье, светлое такое? А наверху темное, вроде воротник?

– Ой, да у меня куча разных платьев, все даже не помню! А зачем тебе?

– И ты надевала его недавно. Вечер, темный переулок, кусты вдоль забора, в которые ты зачем-то полезла… У тебя еще громко цокали каблуки, и ты разулась.

Я смутно припомнила, что в тот вечер действительно напялила на себя бледно-бежевое длинное платье с широким коричневым воротником и убежала, спасаясь от маминых рассказов о школе.

– Ну же, не молчи! Ты это была или не ты? – в голосе Сашки прозвучало отчаяние.

– Ну, я…

– Они не нашли этот листок?! – он почти кричал.

– Нет, и не найдут. Спрятан надежно. А это ты его бросил?! – осенила меня внезапная догадка.

– Да. Успел в последний момент, – он снова закашлялся. – На листке было написано «Ярослава Емельянова» одиннадцать «Б»?

– Да, только это одиннадцать-шесть.

– Нет, одиннадцать «Б», – мотнул он головой, и мы пошли дальше.

– Одиннадцать-шесть, говорю! Я была там!

– Это ты не там была…

– То есть?

Но он молчал, и я не стала мучить его расспросами, видя, что ему трудно говорить. Идти тоже было нелегко, а от моей помощи он неизменно отказывался.

Земляной потолок хода становился все ниже, и нам приходилось пригибаться. Мы шли молча, и мне было страшно. В первую очередь за мобильник. Когда он разрядится… Об этом и думать не хотелось. А еще упрямо вспоминались всевозможные ужастики о таких местах, где на людей нападали крысы, монстры, ходячие скелеты, но самым дрянным воспоминанием была все та же книжка про гнома. Думала ли я тогда, что сама окажусь в таком месте?

– Слушай, – не выдержала я. – Так что ты там говорил про Хозяина Теней? Кто он такой? И куда мы идем?

– Сейчас день или ночь? – спросил Саша.

– Пол-одиннадцатого вечера, – я глянула на мобильник.

– Значит, должны успеть. Скоро нам предстоит пройти опасное место, где они иногда собираются – и Хозяин, и остальные. Знаешь, давай потом расскажу, неохота поминать его близко к его логову. Ничего, Лиля, прорвемся.

Он снова остановился отдышаться, прислонился к стенке. Кошка тоже остановилась, ждала. Меня внезапно пронзила острая жалость к этому парню. Это что же получается – все это время он был здесь? Я ела, спала, гуляла, встречалась с Вадимом, мучилась совестью и пыталась заглушить ее, а он все это время лежал связанный, без воды и пищи?! А все потому, что я струсила?

А ведь кошка каждую ночь звала меня за собой. Хотя бы прошлую – мяукала под балконом. А я побоялась выйти из дома, и в итоге ему пришлось мучиться лишние сутки?!

– Опасаюсь за мобилку, она может сесть, – заговорил Сашка, отделяясь от стены и вновь направляясь вперед. Тогда и кошка с важным видом пошла показывать нам дорогу. – Может, выключишь пока? Здесь мы не заблудимся и не убьемся.

– Нет! Я и так еле держусь, я очень боюсь темноты. Я тогда вообще с ума сойду!

– Да ладно, темнота нам не грозит, у нас есть два ярких зеленых фонаря!

Кошка повернулась к нам и фыркнула. Мы посмотрели друг на друга и засмеялись. Приятный парень, подумала я. Прежняя отчужденность и настороженность по отношению к нему исчезли.

– Давай уже возьму тебя на буксир, быстрее будет.

– Тогда к концу пути буксир понадобится нам обоим – идти долго. Пока не надо.

Тогда я принялась рассказывать ему о своих злоключениях. Особенно подробно – о сегодняшней «прогулке в старину». Что ни говори, а она меня впечатлила.

– Там было так красиво! Он говорил – это потаенное место. А когда я просыпала соль, то все начало рваться, корчиться, и стало темно. С тех пор я еще больше боюсь темноты! – закончила я свой рассказ.

– Потаенное место… Сейчас ты увидишь, как оно выглядит на самом деле. А что за соль?

– Освященная. Мне подружка дала, всякую нечисть отгонять, – я с важным видом достала из кармана пакетик и стала развязывать.

– Не надо, – Сашка отшатнулся. – Хорошо, что она у тебя есть, но я надеюсь, не понадобится.

Я сунула пакетик на место, и мы двинулись дальше.

– Так, а теперь пожелаем друг другу удачи и будем надеяться на лучшее. Держись, Лиля.

Сказал он это тихо, но так, что у меня по коже побежали мурашки. Потому что за поворотом хода я увидела дверь. Она была закрыта, а когда мы приблизились, оказалось, что она каменная!

Глава 10

– Мамочки! – ахнула я. – А разве такие двери бывают?

Сашка не ответил, да я и сама поняла, что вопрос мой был глупый, не к месту. А он спокойно взялся за ручку и открыл дверь вовнутрь. Она противно, громко заскрипела на ржавых петлях. Ой… Почти сразу меня окатило тем самым запахом из заброшенного дома – гадким, мерзким, да еще здесь он был гораздо сильнее, чем там. В первый момент я задохнулась, потом справилась с дыханием:

– Фуу!

– Ничего, сейчас принюхаешься, – прошептал Сашка, пока мы спускались по высоким каменным ступенькам. Кошка, подняв шерсть дыбом и время от времени шипя, жалась теперь к нашим ногам. Я взяла ее на руки.

Спускаться пришлось недолго. Перед нами предстал огромный зал… Нет, даже не зал, а большая подземная пустота, пещера. Потолок здесь был довольно высокий, с него тут и там свисали корни растений, по стенам стекали тоненькие струйки воды. По углам и вдоль стен громоздились груды камней. Здесь было холодно и сыро. Откуда-то доносился плеск воды.

– Мамочки! – прошептала я, втягивая голову в плечи. – Как в могиле!

– Так, теперь тихо. Если увидишь что-то странное или страшное, зажми себе рот и никаких «мамочек».

Я хотела спросить, что странного и страшного тут можно увидеть, и еще много других вопросов задать, но вместо этого молча пошла за Сашей по полу, покрытому огромными, потрескавшимися каменными плитами. Кошка сидела у меня на руках смирно, сжавшись в комок, но явно была напряжена. Она ожидала чего-то плохого. Тем не менее этот живой комочек в руках придавал мне уверенности.

Здесь уже не было тихо. То и дело где-то в темноте слышалось то тоненькое хихиканье, то всхлипы, то утробное рычание, а один раз над самым моим ухом раздался печальный вздох.

– Что это, Саш?

– Не обращай внимания. И не вздумай отвечать им.

Помнится, Вадим что-то говорил про духов. Ладно…

Что-то серое мелькнуло под ногами.

– А-а!

– Сейчас… Уже скоро, скоро. Нам бы дойти до лестницы, а там ерунда! – отвечал Саша, взяв меня под руку. – Ничего, Лилечка, держись, прорвемся!

Мы прошли довольно долгий путь, и, кажется, впереди действительно замаячила противоположная стена и прилегающая к ней лестница вверх. Выход!

И вдруг Саша прижал палец к губам и потянул меня в сторону, туда, где громоздились горой большие камни. Кошка сорвалась с рук, зашипела и метнулась туда же, за эти камни. Пару секунд спустя там оказались и мы.

– Елы-палы, не успели! Гаси свет, – скомандовал Саша. – Теперь сядь удобнее и не шевелись. Нет, погоди…

Он вынул из кармана что-то маленькое и выставил перед собой, отодвинув меня к стенке и закрыв своей спиной.

– Что ты делаешь?

– Тихо. Если хочешь жить – не шевелись!

Я схватила его за плечи, прижалась к стене и замерла. Воцарилась гробовая тишина, и в этой тишине, в полном мраке были слышны чьи-то шаги. Шаги и цоканье чего-то железного о камень. Сначала далеко, потом все ближе, ближе. Я почувствовала, как Саша от напряжения дрожит всем телом. Ох, чего мне стоило сдержаться и не закричать!

Но я все же сдержалась. Шаги протопали буквально в нескольких метрах от нас и остановились ближе к середине пещеры. Что-то цокнуло о каменную плиту пола, и этот звук гулким эхом отразился от стен. И вдруг в зале начало светлеть. Помещение медленно озарилось холодным синеватым светом, который мерцал, делаясь то ярче, то тусклее.

Я все-таки позволила себе немного переместиться – так, чтобы через щель между камнями видеть все происходящее. Там стоял человек… или что это? Ой, нет! Нет, только не это!

Стоящее среди зала существо больше всего было похоже на гнома из моей книжки. Маленькое, бородатое, с большим горбом (правда, у гнома горба не было, но эта единственная разница не радовала, а приводила в еще больший ужас), с морщинистым уродливым лицом и омерзительно вздернутым носом. Оно… он… стоял в профиль ко мне, и в руке у него был мощный толстый посох вдвое выше его самого и явно очень тяжелый.

Хозяин Теней… Вот он какой, значит. Мстит людям? Ну, могу себе представить, как люди к нему относились, если видели!

Он стал медленно, мучительно медленно поворачиваться к нам. Крик застрял у меня в горле, я сжала руками плечи Саши, за которые держалась.

– Тихо… Ни звука! – еле слышно шепнул он.

Но уродец нас не видел. Он просто повернулся в эту сторону и ударил о пол своим посохом.

Что это?! Часть стены напротив нас разошлась, и в ней я увидела огромный синий светильник. А из камня под этим светильником бил родник, на темном дне которого что-то блестело.

Мерзкий запах усилился, но Саша был прав – я уже к нему немного привыкла.

Хозяин Теней второй раз ударил своим посохом, и вдруг все стало преображаться. Стены, потолок, пол – все это разом приобрело совсем другой вид и цвет, и вот уже это больше не было пещерой, а превратилось в роскошный зал. Его стены были обиты деревом, по углам стояли мягкие диваны, столики и кресла, пол блестел новеньким паркетом, висели портьеры и картины… Словом, это был зал, приготовленный для бала, не хватало только гостей.

О, а вот и гости. По лестнице спускалась пара – молодые и симпатичные мужчина и женщина, одетые вполне по-современному. Хотя я погорячилась, назвав их симпатичными – внешность-то у них была приятная, а вот выражение лица… Не хотела бы я видеть эту дамочку своей учительницей, а с этим дядей столкнуться в темном переулке.

За ними шла девчонка моего возраста или чуть моложе. Тут я даже не могла сказать, красива она или нет. Потому что глядела она так вызывающе и нагло – казалось, сейчас подойдет и возьмет тебя за грудки: «Эй, ты чё, оборзела?» Это был тот случай, когда даже самая красивая внешность не может скрыть уродства морального. Я глянула на Сашу. Он сидел неподвижно, сосредоточившись, продолжая держать перед собой какой-то маленький предмет.

А гости спускались, спускались. Я уже не вглядывалась в их лица. Не сразу заметила, как зазвучала музыка, тихо и плавно. Это было что-то классическое, но незнакомое мне.

Гости – а их собралось много – по очереди подходили и отвешивали низкий поклон Хозяину, а потом…

Каких угодно танцев я ожидала в этом зале – но хоровод?! Тем не менее они один за другим брались за руки и шли цепочкой. На стенах двигались их угольно-черные тени.

А на вид – современные люди…

Тут музыка стала громче, темп ее ускорился, хоровод тоже двинулся бодрее, и тени быстро побежали по стенам.

И вдруг дама, идущая первой, захохотала, отделилась от остальных, взмахнула руками и… стала истончаться. То есть ее тело стало прозрачным – сначала слегка, потом больше и больше, и вот уже от него ничего не осталось, кроме тени на стене. Да, дамы уже не было, но тень была. Ой, мамочки! Эта тень существовала отдельно от своей хозяйки и была совершенно не похожа на нее! Вместо длинных распущенных волос – высокая старомодная прическа, вместо джинсов – пышная длинная юбка. Теперь эта черная тень жила сама по себе и отплясывала на стене какой-то дикий танец, двигаясь с удивительной гибкостью и поднявшись выше к сводчатому потолку. За ней точно так же лишилась своего тела вторая женщина, потом мужчина, и вскоре двенадцать теней плясали по потолку, снова сойдясь в диком хороводе.

И остальные повторяли тот же безумный танец на полу, так и не став тенями. А сам Хозяин Теней сидел теперь в высоком кресле – у, какой он жуткий! – и взирал на эту пляску с надменным и мрачным видом. Музыка стала вообще чем-то несусветным, от нее закладывало уши, кружилась голова и очень хотелось самой пуститься в этот сумасшедший пляс.

Тени больше не напоминали современных людей, каких я только что видела. Там была горбатая старуха жуткого вида, тощая, как жердь, девица в широкополой шляпе с развевающимися перьями, старик с огромной бородой, которому возраст не мешал быть таким же гибким, как остальные бестелесные создания…

Вдруг я заметила, как из низкой дверцы под лестницей вылезают одно за другим маленькие серые существа с крысиными мордами, однако державшиеся на двух коротких толстых ножках. Они тут же принялись шмыгать по полу, что-то вынюхивая и выискивая.

Одно из них опасно близко подошло к нашим камням.

Я с перепугу снова изо всех сил вцепилась в Сашку.

– Тихо, – одними губами произнес он, обернувшись ко мне. – Ради бога, тихо… Это ищейки. Пока я держу ее в руках, а ты стоишь за мной, нас никто не заметит…

Кого «ее», я спросить уже не рискнула.

Существо принюхалось, внимательно посмотрело на наши камни. Его морда вблизи была особо уродливой, пасть оказалась полной длинных и острых зубов, а на передних лапах я заметила мощные когти. Размером оно было чуть больше кошки, если бы эта кошка умела ходить на задних лапах.

Не найдя возле нас ничего интересного, существо убралось. Вскоре они так же незаметно исчезли, как и появились.

Не могу сказать, сколько времени продолжалась эта безумная пляска. Огонь синего светильника разгорался за это время все сильнее и сильнее, так что в зале стало светло почти как от электричества.

А потом одна тень вдруг шмыгнула к нему, на миг исчезла, а в следующий момент уже стояла на полу в облике живой женщины. На ней было длинное пышное платье с рюшами и воланами, какие носили в прежние века, высокая прическа и неестественно белое лицо с черными глазами и демонической усмешкой. Страшное, жестокое лицо.

Усмехнувшись, она вдруг стала меняться и на моих глазах превратилась в обычную современную женщину, какой я ее увидела сначала. Только гадкое, коварное выражение лица сохранялось какое-то время, пока она не изобразила милую улыбку.

И тут я поняла. Сейчас эта женщина выйдет отсюда и пойдет к людям, и люди будут считать ее обычным человеком – точно так же, как Лада приняла за меня такое же существо. А что оно будет творить, это существо в облике человека?..

Остальные тени делали то же самое. Подлетали к синему светильнику и обращались людьми – сначала одними, потом другими.

Обратившись в людей, тени подходили к своему Хозяину и с низким поклоном целовали ему руку. А тем временем живые участники хоровода – в основном это была молодежь, но я заметила нескольких человек в возрасте – шли к источнику и, встав на четвереньки, по очереди пили оттуда воду. И затем тоже прикладывались к ручке жуткого хозяина этого места. Последней подошла та девчонка, которая так не понравилась мне своим наглым видом. Только теперь от наглости не осталось и следа – она грохнулась на колени.

Хозяин окинул ее взглядом, одобрительно кивнул и вдруг заговорил (это были первые слова, до сих пор все происходило в полном молчании):

– Готова ли ты следовать моим приказам?

Голос его был неестественно низкий для такого существа и ужасно неприятный.

– Конечно! – радостно визгнула она. – Дайте мне монету!

– Ну что ж, возьми, – властно сказал он. Девчонка, так и не вставая, живо подползла к источнику, вытащила из воды что-то маленькое, блеснувшее золотом, и поскорее сунула в карман.

– Дай руку.

Она послушно протянула правую руку. Хозяин взмахнул кривым кинжалом, и на руке девушки появилась большая рана. Он взял ее ладонь и поднял над водой так, чтобы кровь капала туда.

Девчонка стонала и выла, но руку не отнимала. Наконец ее мучения кончились, а спустя несколько минут зал опустел. Гости вышли по той же лестнице, что и пришли, а куда делся Хозяин, я так и не поняла, он исчез первым.

Стена с источником сомкнулась, и свет в зале стал медленно гаснуть. И стало видно, что это снова пещера.

Сашка наконец-то опустил руку, которую все это время держал перед собой.

– Что там у тебя?

Он разжал ладонь, и я увидела большую старинную золотую монету, всю истертую от времени. Дал мне посмотреть и снова сунул в карман. После чего, шатаясь, поднялся и полез через камни. Следом перелезла и я, а за нами шмыгнула кошка.

И тут свет совсем погас, навалился полный мрак.

– А они все ушли? Нас не заметят? – спросила я, зажигая фонарик на мобилке.

– Все, – сипло выдохнул он. – Идем скорее.

Хорошо, что теперь лестница была совсем рядом. Теперь уже Сашка не отказывался – я закинула его руку к себе на плечо и почти волоком поднимала по ступенькам наверх, а они все никак не заканчивались, эти ступеньки…

Маленькую дверцу с пыльными портьерами я узнала сразу. Прислонила Сашу к стенке, стала тянуть ее, толкать – все без толку. Вспомнила Нику – и с размаху выбила дверцу ногой. Она оказалась хлипкой и источенной червями.

– Саша, ау? Пошли, – я толкнула Сашку, который так и стоял у стены, ему явно было плохо. – Пошли, говорю. Свобода!

– Пошли, – кивнул он, собрался с силами и вышел за дверь. Сделал несколько шагов по коридору и снова схватился за стенку. – Вот и вышли на свободу. Из логова этого урода… Спасибо тебе, Лиля. А теперь прости, не могу я больше…

И он медленно сполз по стенке на пол. Кошка быстро бросилась к нему и стала вылизывать лицо и почему-то уши. А я посветила гаснущим фонариком туда-сюда и убедилась – это был коридор того самого дома в переулке, ошибки не было. Сейчас, по идее, я должна бояться. Однако после того что я сегодня увидела, этот дом выглядел достаточно мирным и безобидным. Я, конечно, знала, что это не так.

– Эй, Сашка, очнись! Давай хотя бы выйдем на улицу, и там теряй сознание сколько влезет. Ну, приди же в себя!

Я похлопала его по щекам – безрезультатно. Его бы водичкой побрызгать – так нет водички. Вдобавок я почувствовала, что нервное напряжение и для меня не прошло даром и мне тоже сейчас хочется где-нибудь упасть и отрубиться.

Тут я разозлилась. На всю эту нечисть, на Вадима, на всех, а главное – на себя, за то, что я такая трусиха и слабачка и не знаю, что мне делать, когда мы уже практически выбрались!

Выбитая дверь зияла черным проемом, и мне послышалось, что оттуда, изнутри, доносится шорох и звуки мелких шажочков. И эти шажочки были все ближе.

– Нет уж, Сашка, второй раз я тебя не брошу, – злясь на себя, процедила я. Подошла к нему и попыталась поднять. Это у меня получилось довольно легко. А что, я шутки ради своих худеньких подружек и на руках порой таскала, когда мы дурачились. Сашка тоже оказался худым и легким. Я подхватила его и закинула себе на плечо.

С горем пополам выпрямилась. Шаг, другой. Тяжело, конечно, но идти можно, не смертельно. Злость придавала сил.

Так мы прошли полкоридора. Фонарик я выключила, но здесь были окна, был лунный свет, лившийся из комнат в коридор. Я прислушивалась – было тихо, если не считать шагов кошки. Да-да, кошачьи шаги тоже не беззвучны, если в этакой тишине.

И вдруг кошка зашипела и метнулась куда-то в сторону. Я замерла на месте, и стало четко слышно, что кроме нас и кошки здесь есть кто-то еще, причем очень близко.

И тут в коридор, освещенный луной, из темного угла выползло, царапая когтями по полу, что-то небольшое, темное и страшное. И стало медленно двигаться ко мне. И я узнала одно из тех зубастых существ, которых видела внизу.

Я стояла как вкопанная. Что мне делать? Бежать, кричать, в обморок падать? Так не поможет. И вообще, с моей ношей это неудобно. Бояться мне неудобно с такой ношей, вот. И притом я слишком злая сейчас, чтобы бояться!

– Изыди! – рявкнула я. – Пшел вон! Брысь отсюда!

Огляделась по сторонам в поисках, чем бы в него запустить, и тут вспомнила про Никину соль. Сунула левую руку в карман, пальцами разорвала пакетик и вытащила в горсти сколько ухватила. Соль посыпалась на пол, осыпала мне одежду.

И тварь не выдержала, испугалась и убежала в темноту.

– Смотри мне! – крикнула я вслед. – Только попробуйте сунуться!

Дальнейший наш путь – мой и кошки – ничто не прерывало. По лестнице я спустилась с Сашкой легко – просто сбежала по ступенькам и, не сбавляя скорости, вылетела через коридор наружу. На мое счастье, дверь была открыта, и калитка в переулок тоже. Последний рывок – и мы оказались на свободе!

Тут мне сразу стало тяжело, я положила Сашку на траву, и он открыл глаза. Обвел все вокруг затуманенным взглядом, смутно понимая, что происходит.

– Все, ты на свободе! – сказала я ему и достала мобильник. – А сейчас я вызову «Скорую».

– Не… не надо «Скорую». Нельзя мне…

– И что с тобой делать в таком случае?

– Ничего. Отлежусь и встану, бывало и хуже. Воды принеси, если можно, и хлеба кусок. Или лучше иди. Зачем тебе с нечистью связываться…

Наверное, он бредил. Конечно же, я его не оставлю! Но как быть? В больницу нельзя, домой ко мне тем более… Ника Черная! Она всегда и во всем поможет!

– Ты куда исчезла? – напустилась на меня Ника, взяв трубку. – Хорошо, что я твоим родным не позвонила – а хотела!

В общих чертах я обрисовала ситуацию.

…Ника приехала на такси спустя четверть часа. А еще через несколько минут мы вместе с Сашкой и кошкой перешагнули порог ее подъезда.

– Твоей мамы нет? – спросила я, пока мы поднимались по ступенькам.

– Нет, к сожалению.

– Почему «к сожалению»? Моя бы вряд ли пустила в дом таких гостей среди ночи.

– И правильно бы сделала, – подал голос Сашка, которого мы теперь вели под руки. – Оставьте вы меня, девчонки, и лучше не связывайтесь.

– Звучит как угроза! – засмеялась Ника.

– Будешь капризничать – нашлю на тебя «Скорую помощь», – пообещала я.

Наконец ступеньки закончились, и мы ввалились в темную Никину прихожую. Она щелкнула выключателем и побежала в кухню. А я хотела было разуться, но тут мы с Сашкой оба замерли, глядя друг на друга. Я впервые видела его при свете, и мне было интересно. Надо же, столько времени провела рядом с человеком, а даже лица его толком не разглядела! Он, похоже, испытывал то же самое, не сводил с меня взгляда. Глаза у него были карие, с прищуром… много повидавшие глаза. Это видно по человеку, если он многое пережил. Острый подбородок, нос чуть-чуть с горбинкой, волосы темные, давно не стриженные. На засохшую кровь, грязь и ссадины я сразу и внимания не обратила, а только смотрела в эти глаза. Было в этом взгляде что-то родное, близкое, будто знакомое, но давно забытое. Нет, я не была знакома с ним никогда, дело было совсем в другом…

А я опять без косметики, и волосы торчат как у ведьмы. Хорошо, хоть платье приличное. Что за карма такая!

– Лиля… спасибо. Не ожидал, что найдется такой человек…

– …который пойдет за кошкой? Да, плохо, если не на кого рассчитывать, кроме кошки. Где она, кстати?

– Трескает колбасу на кухне, – из коридора возникла Ника. – Что вы тут стоите смотрите? Ты – шагом марш в ванную. А ты – давай со мной на кухню. Вот, держи – она протянула Саше новый спортивный костюм. – А то твой проще выбросить, чем отстирать.

Оказавшись на кухне, я увидела, что кошка в самом деле с аппетитом наворачивает нехилый кусок колбасы.

– У меня к тебе серьезный разговор, – сказала Ника.

Эту фразу я терпеть не могу. Обычно это означает, что разговор предстоит неприятный, а я окажусь в чем-то виноватой.

– Что такое? – я внутренне напряглась, ожидая разборок.

– В общем, Лилька, дела такие: сколько времени, говоришь, он не ел? Надо срочно накормить, а последняя колбаса сама видишь где.

– Продукты есть какие-нибудь?

– Полно продуктов! Но… их надо приготовить.

Уф-ф! Как же я забыла, что Ника патологически ненавидит готовку. Максимум, на что ее хватает, – это нарезать бутерброды. Но этот вариант, учитывая довольное урчание кошки, отпадал.

– Так это и есть весь твой неприятный разговор?

– Ага…

– Думала, ты меня напугаешь чем-то страшным.

– А что может быть страшнее, чем готовка?

Ужин я приготовила быстро, стараясь как никогда прежде. Ника тем временем пыталась навести порядок, а кошка с царственным видом залезла на подоконник и оглядывала оттуда окрестности.

– И все-таки, – не утерпела я, – почему ты не позволила открыть ту дверцу под лестницей? Ведь Сашка был там! Стоп! Ты потом сказала, что там был не человек.

– Я и сейчас на этом настаиваю, – флегматично ответила моя подруга.

– Хочешь сказать, что Сашка нежить?!

– Не то чтобы нежить… Но что-то с ним не так.

– Быть того не может, он нормальный человек! – Я машинально ставила на стол свою стряпню.

– Не спорю, нормальный. И даже не опасен для нас в данный момент. Однако лежит на нем что-то очень недоброе, некая печать темных сил.

– Не верю!

– И зря. Твоя подруга все поняла правильно. Прошу прощения, не знаю имени…

Сашка, с мокрыми волосами, облаченный в новый спортивный костюм, стоял в дверном проеме кухни и явно слышал наш разговор. Теперь бросалось в глаза его чахоточно бледное лицо, впалые щеки, темные круги под глазами. Что же с ним было до сих пор?..

– Ах да, я же вас еще не познакомила, – подскочила я. – Саша Лютый, Ника Черная.

– Саша Лютый? – Ника подняла глаза, пытаясь что-то вспомнить, и, кажется, ей это удалось. – Ах да, Саша Лютый! Тогда понятно.

Сама я так и не вспомнила, где слышала это имя, но сейчас для меня было важнее наконец-то его накормить.

– Потом поговорим! – воскликнула я. – Садитесь ужинать скорее. Не знаю, как вы, а я голодна как волк!

Никого не пришлось упрашивать, особенно Нику.

Глава 11

– Спасибо вам за все, девчонки, – Саша поднялся первым. – А теперь я пойду, наверное.

– Куда ты пойдешь? Тебе есть куда идти? – поднялась и Ника.

– Не в этом дело, просто я должен срочно попасть в одно место… К тому же ты права – не стоит вам пускать в дом кого попало.

– Сядь, – властно произнесла она. – Нашел время для обид! Нам сейчас нужно выяснить, с чем мы столкнулись и чего нам ждать.

Несколько секунд они смотрели друг на друга, а я подошла и усадила Сашку на диван:

– Отдохни для начала, ты же еле на ногах стоишь.

Он не стал возражать и устало откинул голову на спинку дивана.

– А у меня такое чувство облегчения, будто все плохое уже позади и ничего больше не произойдет, – сказала я. – С Вадимом я рассталась, и все живы и невредимы!

– Ах, если бы все было так хорошо, – сказала Ника. – Давай рассказывай, что ты там видела.

Мой рассказ с интересом слушали оба. Сашка даже с дивана поднялся, слушал с волнением.

– Ты не брала монетки у этого Вадима?! – воскликнул он, когда я замолчала.

– Нет, а что за монетка?

Он с облегчением выдохнул и снова рухнул на диван:

– Слава богу! Лиля, добрая душа, позаботившаяся о никому не нужной бездомной кошке! Какой бы ты лакомой добычей стала для них! Какое счастье, что этого не случилось!

– Да что за монетка, в чем дело? – воскликнула я, хотя уже почти догадывалась.

– Хозяин Теней, – грустно сказал Сашка. – Он ненавидит людей, он мстит им…

– За что?

– Кто знает? Можно только догадываться. Живет он на свете уже очень долго. В его власти многое – эти страшные Тени, духи давно умерших злодеев. Он хозяин того места, где мы сейчас были. Из него много выходов, можно выйти даже в чужом городе…

– Как я и говорила, – вставила Ника.

– Он заманивает к себе разных людей, – продолжил Сашка. – И человек становится одурманенным, остается в этом проклятом подземелье. А пока он там, в его облике на свет может выйти одна из Теней! Все думают, что это обычный человек, но творит этот человек такое, что маньяки и бандиты отдыхают! – в сердцах воскликнул он. – Это хитрые и очень злобные твари! А Хозяин радуется их злодеяниям. Особое удовольствие ему доставляет заманить к себе хорошего, доброго человека и выпустить монстра в его обличье!

– Так вот что за тени плясали по потолку! – я всплеснула руками. – А куда же деваются сами люди?

– Он понемногу выпивает их жизнь… Лучше тебе не знать, как это делается. Тех людей, лица которых ты сейчас видела, уже нет в живых. Но так он поступает с немногими, а остальным дает монеты.

– Какие монеты?

Сашка встал, подошел к окну, выглянул. Спящий Девятнадцатый поселок сиял золотыми рядами уличных фонарей, за открытым окном шелестели ветви дерева, внизу трещали сверчки.

– Хорошо тут у вас, красиво. Уютно… А монеты – из древнего проклятого клада. Да ты видела их в источнике. Кто и когда наложил на это золото чары, не знаю, но теперь эти монеты принадлежат Хозяину Теней. Он дает их людям, каких выберет, и тот, кто получил такую монету, становится зависимым от него, выполняет любую его волю. А хочет он только одного – делать зло людям. Хозяин Теней часто поднимается наверх, позаботившись, естественно, о маскировке. И присматривает себе подходящих личностей. Выбирает детей и – реже – взрослых с дурными наклонностями или же наоборот – добрых и совестливых, но со слабой волей: ему нравится смотреть, как они превращаются в моральных уродов. Как из малолетних подонков вырастают взрослые негодяи. Такая уж сила у этих монет. Видали, наверное, в школе таких «лидеров», которые организуют свору подхалимов и с их помощью издеваются над слабыми, гнобят тех, кто не желает плясать под общую дудку?

– Видала, конечно! – воскликнула Ника. – Я из такой школы сбежала!

– Очень вероятно, что эти «лидеры» тоже ползали на коленях за монетой. И кто получил ее, тот получил и проклятие вместе с ней. И быть такому человеку отморозком навсегда, это будет ему нравиться. Проклятие дает как тягу к злу, так и невероятную везучесть – что бы такой человек ни делал, мало шансов, что он понесет наказание. Особо отличившихся Хозяин Теней иногда приглашает к себе «на бал», как он это называет. Ты видела сегодня, как они плясали.

– Ой… А что тогда у тебя за монетка? – испугалась я.

– Такая же, – ответил он. – И если не возражаете, я все-таки уйду.

Мы с Никой переглянулись. Я ведь привыкла ей доверять, и не зря она с самого начала заметила неладное… Ой, а не привела ли я в самом деле к Нике в дом преступника?!

Ника тоже молчала. Сашка через силу поднялся, сделал шаг к двери.

Да он же сейчас упадет! Сколько ему пришлось мучиться – это же не просто так, он наверняка чем-то рассердил Хозяина Теней! А теперь его, возможно, ищут…

– Нет! – сказала я решительно. – Ты что это надумал? Тебе нужно отдохнуть и прийти в себя после всего. Все дела – завтра!

– Это точно, – примирительно сказала Ника. – И я хочу извиниться. Потому что была не права насчет тебя, Александр.

Я подошла к нему, взяла за руку и снова усадила на диван. Саша посмотрел на меня устало и с благодарностью. Кошка спрыгнула с подоконника и забралась к нему на руки.

– Твоя кошка? – спросила Ника.

– Да так, ходил мимо помойки – подкармливал бродячих, и она там была. Все ластилась ко мне. А потом, когда… в общем, нашла меня.

– Может, расскажешь, как все было? – спросила я. – Ты явно не вписываешься в категорию негодяев, как же тебе досталась эта монетка?

– С чего ты взяла, что не вписываюсь? – криво улыбнулся он.

– Уже хотя бы потому, что кормил бродячую кошку. Плохой человек этого никогда не сделает.

– Странная логика у тебя.

– Зато действует.

– Я раньше жил на Лозовском, поселок есть такой. Было нас три друга: я, Сенька и Ленька. И мы часто играли дома у Сеньки, у него своя комната была. И вот однажды мы были у него вечером…

– Елы-палы! Так вот откуда я знаю твою фамилию! Ты друг Стаса Орешкина!

– Да… был у нас в классе и такой мальчик. И вот Сенька говорит: «А хотите по настоящей золотой монете?» Конечно же, мы хотели. И он подходит к вечно запертой дверце встроенного шкафа, каким-то хитрым способом открывает ее, смотрю – а там ступеньки вниз ведут. Надо ли говорить, что было дальше. Мы спустились в этот зал, и он нам показал щель, где бежал ручеек, а на дне блестело золото. И предложил взять по монете – но только по одной. Мы и взяли. Маленькие были, глупые. Не знали, что за все в жизни надо платить…

Платить пришлось позже. Когда мы с Ленькой оказались снова в этих подземельях.

– Вас все это время держали в подземельях?!

– Нет. Потом мы вернулись к родителям. Хотя и не сразу. Родители наши к тому времени жили уже совсем не там, так что для всех соседей мы так и остались пропавшими без вести. В общем, я вернулся к маме, но уже не был прежним. Меня тянуло на всякие гадости, я с трудом себя сдерживал, я не хотел быть таким. Но не всегда удавалось, и на моей совести достаточно грехов. Приходилось вести чудовищную борьбу с самим собой. Хозяин Теней был недоволен…

– А ты не мог вернуть ему монетку? Или выбросить?

– Проклятие не выбросишь. Как я упрашивал его вернуть все назад… Но он сказал, что если я не оставлю этих глупостей, то он меня просто убьет. А когда я подрос, то стал искать возможность от него освободиться. Искал долго, пока не раздобыл тот самый блокнот. Там, правда, все было зашифровано, но я разобрался. В нем было четко рассказано, как избавиться от этого проклятия. Существует некий корабль, который снимает злые чары с любой вещи.

– А, знаю! – воскликнула Ника. – Там на окне стоит деревянный фрегат!

– Блокнот некогда принадлежал владельцу дома, князю, который поддался на соблазн и тоже получил монету. Но сумел потом избавиться от проклятия.

– Как – избавиться? – удивилась я. – Ведь князь – это Вадим! А раз он до сих пор такой молодой, значит, это нежить в его обличье!

– Я не знаю ничего о дальнейшей судьбе князя. Но он в блокноте выражал благодарность одному своему другу, путешественнику и ученому, который когда-то привез ему из Индии кусок священного дерева, уничтожающего все злые чары. Из этого дерева князь распорядился сделать фрегат со встроенной шкатулкой. А потом он положил в нее свою монету – и освободился от чар! Кроме того, он таким образом сумел избавить от злого колдовства нескольких своих гостей, которые тоже по его милости стали жертвами Хозяина Теней. И там он указал адрес, где корабль ныне находится.

– Что-то я не припомню таких текстов в блокноте, – сказала я.

Ника принесла блокнот и листочек, положила на столе:

– А мы не все и читали. Тут еще разбирать и разбирать.

– Узнав об этом, я обрадовался, – продолжил Сашка. – Ведь я смогу освободиться! Да еще и место знаю, ведь я жил в этом поселке когда-то. На радостях я помчался к Сеньке, у которого, разумеется, тоже была монета, как и у его мамы. На счастье, я не сказал им про блокнот, не назвал адреса, а только сказал, что у всех у нас есть шанс! – воскликнул Сашка и тяжело вздохнул. – И они сделали вид, что рады, завели меня в дом, усадили за стол… А через несколько минут туда явились Тени и доставили меня к Хозяину. Лучше я не буду о том, что было дальше, ладно? Но я так и не сказал ему ничего. Блокнот был у меня при себе, но обыскать меня им в голову не пришло. Странно, но факт. А потом я увидел тебя в окно… И подумал, что вряд ли ты поднимешь этот листочек, а тем более займешься этим делом. Большинство людей заняты исключительно своими проблемами. Но все же это был единственный шанс.

Я только охнула.

– Он заметил это. Нашел блокнот, увидел вырванную страничку. Но я так и не сказал ему ничего, потому что это окончательно лишило бы шансов других таких, как я. Надеялся… да уже ни на что не надеялся, думал, что тайна умрет со мной. Хотя я видел, как ты подобрала листок, – значит, все же надеялся.

Я взяла блокнот, и он раскрылся как раз на кровавой надписи «Не верь».

– Это… ты сделал?

– Я. Надеялся все же. И понимал, что если ты заинтересуешься этим домом, то они заинтересуются тобой. Их этот блокнот не заинтересовал, они пролистали его и бросили на пол. А я потом, сделав эти надписи, сунул его в коробки. Пытался предупредить, хотя и понимал, что польза от этого вряд ли будет.

– Так ты был там, в той каморке под лестницей? И не слышал, как мы с ребятами ходили по дому?

– Вы ходили по дому? Нет, не слышал – наверное, лежал в отключке. А, теперь понятно, почему меня после того забрали к Беловым. Ну, туда, где ты меня нашла. Раз в сутки Сенькина мать приходила и спрашивала, не передумал ли я…

Тут я не выдержала и заплакала. Поддавшись порыву, подбежала к нему, обняла за плечи и поцеловала в щеку:

– Все хорошо будет… Будет хорошо! Я его убью, эту тварь!

– Ну что ты, Лиль…

– Тебя же могут хватиться! – воскликнула Ника.

– Могут. И сюда прийти могут – Тени сразу определят, где монета. Так что все-таки я для вас опасный гость. Пойду в Лозовское искать этот корабль.

– Переночуй хотя бы!

– Нет, Лиля, эта ночь может стать смертельно опасной для всех нас.

– Во-первых, не пойдешь, а поедешь. Во-вторых, мы все поедем, – распорядилась Ника и взяла телефон.

– Может, Лиля останется?

– Еще чего!

…Спустя пятнадцать минут мы катили в такси по темной лесной дороге. Наконец впереди замелькали огни поселка. Таксист высадил нас возле дома тети Тамары.

– Подождите нас здесь минут сорок, – сказала Ника, расплачиваясь. – Мы назад поедем.

– Смотри, Саш, кораблик вон там, в окне стоит.

– Действительно, – изумился он. – Но почему он там?

– Потому что хозяин квартиры шесть в одиннадцатом доме умер, а перед смертью подарил свою любимую вещь женщине, которая за ним ухаживала.

– Постойте, при чем здесь квартира шесть? Нам нужен адрес – одиннадцать «Б»! – решительно заявил Сашка.

– Мы тоже поначалу не могли понять, шестерка там или Б, – ответила Ника. – Но приехали сюда и услышали историю именно о квартире шесть.

– Хоть тысяча историй, а нам нужен корпус «Б»! – ответил Сашка и первым направился к заброшенному дому.

– Если такой и был, то где его теперь искать среди ночи в этих руинах? – проворчала Ника, но все же пошла следом, и я с ней. Несмотря на свое состояние, Саша спешил изо всех сил, и мы слегка отстали.

– Слышь, Ника, не понимаю! Если кораблик там, – я показала назад, – то зачем мы идем к этим развалинам?

– Я тоже не понимаю!

– Значит, ты будь с ним, а я сейчас.

И я побежала обратно. Во дворе тети Тамары собак не было, и я безбоязненно перелезла через забор. За темными окнами все спали, а форточка – ой, как хорошо! – широкая форточка была открыта!

Теперь меня совершенно не мучили ни совесть, ни страх. Аккуратно и тихо я вытащила фрегат, прижала его к груди.

– Ника, Саша! Ау, вы где?

Хотя я и так их увидела. Ника догадалась прихватить с собой мощный фонарик. И теперь я заметила его свет за деревьями возле дома и помчалась туда.

– Смотри, вот там он должен быть, – говорил Сашка, указывая куда-то за заросли. – Там была какая-то будка, я помню ее в детстве, была!

Он рассказал нам, что в блокноте был начерчен план строений этой улицы. Оказывается, у дома одиннадцать имелся корпус А – собственно сам дом, и корпуса Б, В и Г – котельная, трансформаторная и какая-то вообще непонятного назначения будка, которая и была нам нужна.

– Может, ты все-таки ошибаешься и нам нужна квартира шесть? – усомнилась я. – Там такой почерк…

– Я перечитал весь блокнот и сравнил, как он пишет букву Б, а как шестерку, – был ответ.

– Так вот же кораблик! Клади туда монету!

– Боюсь, этот не поможет.

Корпус Б мы увидели прямо у торцевой стены одиннадцатого дома. Это было строение размером с сарайчик. Полусгнившая дверь болталась на одной ржавой петле, а внутри оказались две крошечные комнаты и остатки разрушенной печки.

– И что нам нужно в этом бомжатнике? – недовольно спросила Ника.

Бомжатник… Я тут же вспомнила, как ходила с Вадимом по дому в переулке и сумела разглядеть в этом заброшенном строении красоту старинной усадьбы. С тех пор я смотрела на мир несколько иными глазами.

Саша молча осмотрел стены, остатки печи и дымохода, Ника светила фонариком. Я стояла за порогом.

Саша нашел где-то палку и расковырял остатки дымохода, но ничего там не обнаружил, только испачкался. А я внезапно почуяла, как со стороны одиннадцатого дома повеяло мерзким запахом.

– Чувствуете? Пахнет…

– Ладно тебе, старая сажа не пахнет, – ответила Ника.

– Из дома тем запахом несет…

– Да там воняет постоянно, не поднимай панику.

Я съежилась и тоже зашла за ними в домик:

– Может быть, тайник под полом?

– Ты что, не видишь – пол цементный, – ответила Ника.

– А вот тут он железный!

– Где? – тут же повернулся Саша.

– Да вот.

В любом доме, где есть печь, перед ее устьем пол покрывает толстый лист железа, чтоб случайно выпавший уголек не наделал пожара. Здесь от печки мало что осталось, но лист железа на полу присутствовал.

– Помогите, девчонки…

Втроем мы разгребли мусор, а затем ухватились за этот лист и дружно его подняли.

– Ура-а!

Под листом оказалась яма, а в ней – небольшой деревянный ящик, обитый жестью. Он оказался нетяжелым.

– Поехали обратно, – взмолилась я. – Дома откроем. Неужели вы не чувствуете этого запаха?

– Чувствуем. Еще и видим, – ответила Ника, мрачно глядя через мое плечо.

Холодея, я медленно обернулась…

Три больших окна одиннадцатого дома были освещены синеватым мертвенным светом. И в этом свете двигались черные фигуры. Некоторые из них я узнала.

А запах стал совсем невыносимым.

– Мамочки… Нас вычислили!

– Ломайте ящик! – скомандовала Ника.

С Сашкой тем временем творилось что-то странное.

– Держите меня, – шептал он. – А то я пойду сейчас к ним… Я не могу… Держите.

И он в самом деле сделал шаг к порогу. Тут я схватила его за плечи, развернула обратно, толкнула, и он упал на пол. И остался лежать.

– Держись! Возьми себя в руки! – прошипела я. – Столько лет держался, а в решающий момент сдашься?

– Я буду держаться… Спасибо.

Тем временем Ника ломала ящик. Она била кирпичом по его углу, дерево трещало, но поддавалось с трудом.

– Дай я!

Со всего размаху, не заботясь о целости содержимого, я так ударила ногой по ребру ящика, что прибитая крышка с одного угла отломилась, а остальное мы с Никой отодрали.

– Мамочки! – воскликнула я, глядя, как Ника достает из ящика… фрегат. В точности такой, как я держала в руках! – И что это значит?

Вот вам и два корабля – один настоящий, другой подделка. Ай да сумасшедший дедушка!

– Это он, – Сашка приподнялся. – Помогите мне, найдите, где там шкатулка…

– Эй, детишки, вы что здесь делаете в такую пору? – голос резкий и строгий заставил нас всех вздрогнуть. На пороге домика стояла красивая женщина средних лет и сурово смотрела на нас.

– Мы… это… сейчас уйдем, – ответила я, а Ника ругнулась, выхватила из кармана щепотку соли и молча сдула в ее сторону.

И вдруг на моих глазах женщина начала меняться. Словно тень промелькнула и исчезла, и вместо красивой современной дамы на пороге стояла и скалилась на нас жуткого вида тетка с крючковатым носом, длинными зубами и большими черными глазами, в которых горела злоба. Она казалась неестественно высокой, вровень с дверью. Резким движением она протянула ко мне руку, схватила за плечо и дернула на себя. Ее рука была ледяной, я вывернулась, порвав при этом рукав.

– А-а!

Корабль из моих рук полетел на пол. Что-то хрустнуло, треснуло, отвалилось, и при этом нечто зазвенело по железному полу. Я отскочила в панике с визгом, но краем глаза заметила, что жуткая гостья смотрит не на нас, а на пол, и злоба в ее глазах сменяется удивлением и страхом.

На полу рядом с останками корабля лежал длинный, темный от ржавчины кривой нож. Я нагнулась, схватила его:

– Попробуй только тронь!..

А у самой зуб на зуб не попадал от страха. Но ведьма отступила, сделала шаг назад. Она боялась этого ножа!

Однако я заметила у нее за спиной какое-то шевеление. Она была здесь не одна. Ой! Я увидела, как на освещенной синеватым светом торцевой стене дома двигаются уродливые черные тени. Одна за другой они исчезали со стены и возникали перед нашим домиком наяву – зловещими черными фигурами…

– Держи кораблик, да смотри не разбей – толкнула меня Ника. – На, разбирайтесь со шкатулкой. А нож давай сюда! Воительница нашлась…

Нож перекочевал к ней, а фрегат ко мне. И в ее глазах тут же загорелся веселый азарт. Быстрым прыжком она настигла страшную гостью и метнула в нее нож. Он прошел через ведьму насквозь, как через туман, и вонзился в дверной косяк.

Ведьма взвыла и вдруг начала утончаться. Стала уменьшаться ростом и делаться прозрачнее, в точности как тогда на балу, пока совсем не растаяла.

А к порогу приближались цепочкой новые зловещие гости. Они уже не были похожи на нормальных людей, в темноте мелькали кринолины, длинные плащи, чья-то всклокоченная борода – и лица, изуродованные злобой лица.

– Какие гости, и все ко мне! Ну, подходите за угощением! – с веселым азартом Ника выдернула нож и бросилась на улицу. – Получи, красотка! Ах, какой плащик, жалко, что испорчу! – доносился оттуда ее голос, перемежающийся с чьим-то воем. – Эх, давно упырей не гасила! Ну куда же вы, сударь, как невежливо…

Я повернулась к Сашке, который полулежал неподвижно, привалившись к стене. И только широко открытые глаза следили за происходящим.

– Этих тварей не берет никакое оружие, – тихо сказал он. – Но было когда-то время – освящали ножи на бой с захватчиками. Освящал святой старец… Только таких клинков они и боятся. Князь и об этом позаботился.

Я нашла на палубе фрегата крышку люка, который легко открылся, стоило потянуть за ручку.

– Ладно, давай свою монету. Вот тебе и шкатулочка.

С огромным трудом, будто ему что-то мешало, Саша сунул руку в карман, через силу сгреб в кулак монету, а вот вытащить…

– Не могу. Как не моя рука, мешает что-то. Не дают мне…

– Не дают тебе управлять твоей же рукой?!

– Да. Сколько раз такое было, но сегодня особенно…

– А мы вот так, – я выудила из-за пазухи свой нательный крестик и приложила к его руке. Тут он застонал, с силой выдернул кулак из кармана и последним усилием швырнул монету в открытый люк фрегата.

В свете фонарика, который Ника присобачила на остатках печи, я с ужасом наблюдала, как от Сашкиной тени на стене отделилась другая, чуть заметная, бледная тень, тощая, сгорбленная, и медленно поползла восвояси, пока не исчезла, слившись с темнотой.

Сашка медленно поднялся на ноги. Глубоко вдохнул, шагнул к двери:

– Лиля, шаг назад!

Я с ужасом наблюдала, как в наше укрытие влезает уродливое существо размером с кошку. Сашка бесстрашно подошел и мощным ударом ноги отправил его в полет обратно в темноту.

Зловещий синеватый свет погас.

А через минуту явилась и Ника. Веселая, шальная, довольная. Нож она держала в вытянутой руке, и с него капнула кровь.

– Долго я их гоняла! Кто смог – убёг, а остальные…

– Это еще что такое? – кивнула я на нож. – У Теней крови не было, я видела!

– Ошибочка вышла, – Ника с тем же довольным видом стала вытирать его чем попало.

– Ничего ж себе ошибочка! Ты убила живого человека?!

– Не человека, и не убила, но живой оказался, гад!

– Кто?!

– Я думала, с ним будет как со всеми. Иду – а оно такое ползет мне навстречу. Ох и ро-ожа! Заикой стать можно!

– Да кто?!

– Хозяин этих, как его, Теней. Я же правильно поняла, как ты описывала – карлик такой уродский?

– Да…

– Ну я в него и запустила. Попала в ногу. А оно, вместо того чтоб чинно-важно развоплотиться, как остальные, завизжало – и деру! Хорошо, что нож выпал, а то жаль, классное оружие! Так, ребята, уговор: корабль вам – нож мне!

– Он будет искать корабль! – воскликнул Сашка. – Надо спрятать его…

– Так, ладно, поехали домой, – скомандовала Ника. – Пока таксист не удрал. Я, кажется, знаю место, где можно спрятать.

Прежде чем уйти, я вспомнила о разломанном ящике и заглянула туда. В нем, кроме фрегата, был большой бумажный сверток. Поколебавшись, я взяла его с собой.

Таксист оказался на месте. Окинув нас – перепачканных, лохматых, хорошо хоть Ника нож спрятала – взглядом, он, по счастью, не стал задавать вопросов. А когда вернулись, Ника прошествовала на кухню, оглядела ее и сказала:

– Елки-палки, ты смотри, они и тут побывали! О, листочка нет. Теперь понятно, как они нас там нашли!

В самом деле, когда мы уходили, на столе лежали блокнот и вырванный оттуда листок с адресом. Теперь листка не было.

– Нашли наконец вожделенный листочек, – сказала я. – И полезли в шестую квартиру, приняв букву Б за шестерку.

– Ну откуда Теням знать, что какой-то дурак когда-то присваивал собачьим будкам титул корпусов?

– Он был в курсе про этот корабль, но не знал, куда князь его дел! – сказал Сашка. – И искал долго. Слушайте, девочки, дайте матери позвонить. Она небось уже все морги обыскала!

Я дала ему свой мобильник и проводила в гостиную. А сама, вернувшись на кухню, вынула из сумки бумажный пакет, найденный в тайнике. Там оказались старинный семейный альбом и мешочек, где были золотые серьги, кулон и перстень. И ко всему этому была приложена записка тем же почерком, что и в блокноте, но дрожащей старческой рукой:

Дорогой друг, нашедший этот тайник! Я положил сюда самое ценное, что у меня было, не имея возможности передать это своим наследникам, ибо злая судьба разлучила меня с ними. Надеюсь, ты с должным почтением отнесешься к памяти некогда славного рода князей Сосновских. Возьми золото, принадлежавшее прежде моей матери, подари его своей избраннице, и пусть оно станет фамильной ценностью твоего рода. Это чистое золото. И с особенным вниманием отнесись к фрегату. Он сделан из священного дерева и способен избавить человека от злых чар. Добра тебе, друг.

Князь Евгений Сосновский

– Евгений? – изумилась я. – Так кто же тогда Вадим?

Ника пожала плечами, небрежно бросила золото в мешочке на стол и раскрыла фотоальбом. Фотографии там были дореволюционные, под некоторыми стояли даты, имена и милые приписки типа «А это Маняшка и Юлинька» или «Ах, Лида, я в вас влюблен без памяти!».

Здесь были большей частью семейные фотографии, без толпы гостей. Но напрасно я выискивала на них человека с бакенбардами, похожего на Вадима, – его не было. Зато на последних фотографиях то и дело повторялось другое знакомое мне лицо. Тот самый человек с густыми темными бровями, которого показывал мне на фотографии Вадим, фигурировал здесь почти везде. Вот он держит на руках детишек, вот он едет на лошади… а вот он стоит рядом с красивой дамой, и под фото написано: «Вера и Евгений Сосновские».

– Так это он, что ли, тот самый князь?! А кто тогда человек с бакенбардами?

Человек с бакенбардами, похожий на Вадима, обнаружился на последней фотографии – не вклеенной, а просто вложенной под обложку альбома. Это была та самая фотография, где они стояли вместе с князем, но я только теперь обратила внимание на мрачный, недобрый взгляд этого человека. И с изнанки с нажимом было написано: «Этот дьявол сведет меня в могилу!»

– Теперь мне все ясно! – закричала я. – Вадим не князь, а его странный гость, тот самый, о котором мне он сам же и рассказывал. А князь… Милый, интеллигентный старичок из квартиры номер шесть, о котором говорила Тамара. Готова поспорить, это князь и был. Потому он и спрятал свои ценности там, недалеко от своего дома.

– Ну что, Лилька, забирай золото, – Ника толкнула мешочек ко мне. – Твое по праву.

– Не надо мне никакого золота! Вдруг на нем тоже какое-нибудь проклятие…

– Ну там же написано было – золото чистое. Значит, все будет в порядке.

– На заборе тоже много чего написано!..

– А можно еще раз посмотреть на фото, где князь с княгиней? – услышала я из-за спины голос Сашки. Оказывается, он уже вернулся и стоял рядом, пока мы листали альбом.

– Пожалуйста, – Ника открыла нужную страницу.

– Вам не кажется, что княгиня очень похожа на Лилю?

Мы уставились на фото. Переглянулись.

– Почти копия, – заявила Ника.

– Вы знаете, мне кажется, она похожа на мою бабушку, какой она была в молодости, у нас есть старые фото… – я вгляделась в лицо княгини.

– А если учесть, что княгиня, сбежав от мужа, увезла детей…

– …то значит, это золото по праву твое, – закончил Сашка и придвинул мешочек ко мне. – Она вполне может быть вашей родственницей. Тут другая печаль – куда девать фрегат, он же будет за ним охотиться! И стоит ли нам сегодня ложиться спать?

Тут поднялась Ника, взяла ножик и с размаху вонзила его в дверь. Затем вынула из стола другой ножик, открыла кладовку, где обнаружилась еще одна, забеленная, давно не открывавшаяся дверь, и воткнула его туда.

– Вот! Теперь сюда никакая нечисть не залезет. А что касается фрегата – я завтра отвезу его в монастырь к матушке Евдокии. Там он будет в безопасности.

– К какой еще Евдокии? – не поняла я.

– Этого вам знать не нужно. Есть вещи, не зная которых, легче жить. А теперь, дамы и господа, пора спать, а то уже светает.

Сашке она предоставила диван в гостиной. Едва его голова коснулась подушки, как он тут же отключился. Я накрыла его сверху пледом, какое-то время смотрела на его худое, измученное лицо и прошептала:

– Не бойся, здесь ты в полной безопасности.

– Ну что, Лилька, помнишь ту гадалку? – усмехнулась Ника. – Вот тебе и черное сердце.

– Бред все эти гадания! Я Вадима вовсе не любила, это действовали злые чары! Но теперь, когда я знаю, что он на самом деле не человек, а воплощенная Тень, они больше не подействуют. И зеркальце твое я ношу и не снимаю!

– А я разве о Вадиме говорю? – она ехидненько покосилась на Сашу.

– Ах ты!.. Ты на что намекаешь?

– На то, что о Вадиме ты теперь и не вспомнишь, ему нашлась более подходящая замена.

– Ну и нашлась, ну и что! – я дерзко подняла подбородок. – Но где ты тут видишь черное сердце? Никакое проклятие не сделает человека плохим, если он сам того не захочет. Вилор твой тому подтверждение, а тебе сердечко досталось не черное!

– Это да…

– А значит – бред все эти гадания!

– Бред так бред. Ложись спать.

Утром мы вышли из дома втроем. Я провожала Сашу на автобус – его мама жила на другом конце города. Мы по очереди несли кошку в «котовозке», болтали о разных разностях и не могли наговориться. Я подозревала, что мое провожание продлится до самого его дома.

А Ника шла рядом и несла плотно упакованный фрегат. Ее путь лежал на вокзал. Мы добросовестно проводили ее до электрички, посадили в вагон и убедились, что никаких сомнительных личностей туда не вскочило.

– Славная девушка, – глядя ей вслед, произнес Саша.

– Ага. Если дружишь с Никой Черной, то можно в жизни ничего не бояться. Знал бы ты, сколько ей приходилось сражаться со всякой нечистью.

– Оно и видно, про меня она сразу почуяла, кто такой.

– Да что ты такое говоришь! Ты остался человеком, несмотря ни на что! Слушай, – поспешила я сменить тему, – а что случилось с твоими друзьями? Где, к примеру, Ленька?

– Ленька? – Саша огляделся вокруг и указал на афишную тумбу. – А вот он.

Со свежей афиши улыбался во весь рот известный певец Ленечка Клубничкин.

– Так это он?!

– Да. А что, многие из нас стали известными людьми. И ты думаешь, Хозяин Теней один такой? Я знаю, что где-то есть и другие, страшнее и злее. Понятие «продать душу дьяволу» не просто так ведь появилось. Методы у них разные, а результат один – вот такие люди, чьи души проданы.

Я поспешила увести его от этой афиши и сменить тему разговора. Как и предполагала, в автобусе мы ехали вместе…

Эпилог

Шли дни, началась школа. Я ходила теперь с опаской, не расставаясь ни с солью, ни с зеркальцем. Но ничего плохого не происходило. Хозяин Теней словно забыл о нас – или, может, нанесенная ему Никой рана оказалась смертельной?

С Сашкой мы виделись каждый вечер, а в выходные так и вообще все время проводили вместе, и расстояние не было преградой. Если же не получалось увидеться, то болтали по телефону и не могли наговориться, и я не могла дождаться, когда же встретимся снова. Он всерьез влился в нашу компанию. Стас, помню, ошалел от неожиданности, увидев давно пропавшего друга. А когда про Леньку услышал, чуть вообще в обморок не упал.

Один раз мне позвонила Сашина мама и тихо, с трудом подбирая слова, поблагодарила. Я поняла, что она знает все. И только моя мама так ни о чем и не догадалась, чему я, знаете, очень рада. Фамильное золото я оставила у Ники на хранение, а фотоальбом притащила домой, соврав, что его нашли мальчишки в заброшенном доме.

Мое сходство с княгиней признала вся семья. Мое и бабушкино. А когда альбом показали бабушке, она чуть не расплакалась:

– Да это же она, бабка моя! Говорила когда-то, что происходит из бывших, но подробности скрывала, не жаловали это при тогдашней власти… Ой, и мама моя маленькая вот, на другом фото! Где вы это взяли?

– Шила в мешке не утаишь, – философски заметил тогда папа. – Думал, женюсь на медсестре, оказалось – на княгине!..

Со временем я понемногу успокоилась.

И вот однажды, уже глубокой осенью, я шла по центру города, по лужам, в куртке и ботах. Вечерело, осенью это происходит рано. И вдруг я увидела, как навстречу мне, чуть прихрамывая, в элегантном плаще и шляпе, с сияющей улыбкой идет… Вадим.

– Здравствуйте, Лилия, как давно мы с вами не виделись, – тон был самым доброжелательным.

– Уйди…те! Я не хочу больше с вами общаться!

– Но почему? Насколько мне известно, вы возвращались в мой дом, входили в него. А это, согласно нашему договору, означает…

– Я не входила в него, я через него выходила! – закричала я, и на нас оглянулся одинокий прохожий. Мне было очень страшно, но я пыталась держаться. – И я не люблю, когда меня обманывают!

– Помилуйте, в чем я вас обманул?

– Вы изо всех сил давали мне понять, что вы князь Сосновский, а на самом деле вы… С такими… существами я связываться не намерена!

Последний прохожий, прошедший мимо нас, свернул за угол от греха подальше, и мы остались одни на вечерней улице. Я, еле сдерживая панику, ринулась прочь.

– Погодите, куда же вы уходите? – Вадим словно из-под земли вырос у меня на пути.

– А-а! Отстаньте! – Я огляделась по сторонам. Но вокруг не было ни души, и я вдруг осознала, что именно так можно однажды встретить на пути убийцу или маньяка, и в огромном людском муравейнике не найдется никого, кто бы тебя спас.

– Погодите, Лиля. Понимаю, вы не хотите меня видеть, но хотя бы выслушайте напоследок. Это мне очень важно. Я знаю, у вас доброе сердце и вы жалеете всех, даже нечисть. Так неужели у вас не найдется капелька доброты и для меня?

– Л-ладно…

Я понимала, что другого выхода у меня просто нет.

Идти под руку я отказалась, это уж слишком. Мы просто пошли рядом.

– На самом деле, Лиля, я живу на свете уже много лет – очень-очень много. Но – я человек. Я родился человеком и, несмотря ни на что, остался им. Хотя многие отрицали это. Они меня ненавидели за само мое существование, не было никого, кто бы меня любил. И я научился ненавидеть в ответ. С годами я научился многому. Но изредка, несмотря ни на что, даже мое темное сердце озаряет лучик любви, – тут он печально посмотрел в затянутое тучами небо. – И я позволил себе полюбить, даже зная, что никогда не получу взаимности. О, она была прекрасна! Но это не главное – она была сама доброта во плоти. Она жалела всех несчастных, всем старалась помочь. И, наверное, не отвергла бы даже меня. Но мне не нужна жалость – мне нужна любовь! Жалеют пусть нищих и убогих! – воскликнул он. – И я пришел к ней… инкогнито. В чужом облике. Она встретила меня радушно, но – ничего у меня не получилось, она слишком любила своего мужа. И осталась ему верна, даже после того, как убежала от него.

– Вы о княгине Сосновской?

– Да. Я все ждал, что она придет. О, я умею ждать. Ожидание было долгим, обычные люди не живут столько, но я все равно ждал. А пришли вы. И вы так на нее похожи! Красотой, манерами, а главное – вы столь же добры. Такая редкость в этот злой, жестокий век! И я полюбил вас. Даже сильнее, чем ее. Как вы сами понимаете, я не мог раскрыть перед вами сразу всей правды – вы бы не поверили, к тому же испугались бы. Впрочем, испугались вы все равно. И сейчас отвергнете меня так же, как и она. Теперь вы знаете и о Тенях, и о проклятых. О да, я ненавижу многих – но я люблю вас. И не причинил бы вам зла. Вы были бы безраздельной хозяйкой моего сердца – и владычицей этого места. Любые блага мира – того и этого – легли бы к вашим ногам, и ваша душа нисколько бы не пострадала!

Вадим замолчал в ожидании, но я тоже молчала.

– Так может… вы еще согласны подумать?

Не знаю, Никино ли зеркальце помогло, или я просто стала немного умнее, но его обаяние больше не действовало. Жаль его было, да. Но вдруг нахлынуло злое воспоминание, которое часто и обидно терзало меня все эти дни: Сашка, связанный по рукам и ногам, лежит на холодном полу подземелья, куда его бросили умирать от жажды. Мое врожденное чувство справедливости каждый раз при этом воспоминании требовало отмщения.

– Вот что, уважаемый, – сказала я решительно и холодно. – Все это, конечно, трогательно для сентиментальных дурочек. Но я люблю другого, который не в пример лучше вас. И буду ему верна, что бы ни случилось. Как та княгиня.

– Вот как?

– Именно так. Прощайте.

– Ну что ж, – Вадим печально вздохнул и сунул руку за пазуху. – Я берег ее как дорогую память, но теперь хочу вернуть ее вам, ведь она ваша.

И вытащил на свет мою злополучную бежевую туфлю:

– Возьмите. И не поминайте лихом.

Я протянула было руку, но в последний момент передумала. Нет, больше я никогда и ничего не возьму у сомнительных личностей! Ни-че-го!

А Вадим ожидал, что я возьму, разжал пальцы – и в итоге туфля брякнулась на асфальт. И что-то зазвенело. Из туфли выпала золотая монета.

Ах ты!.. Вообще-то я злюсь редко, но тут рассвирепела. Так это он ломал любовную комедию, чтоб втюхать мне эту гадость? Я медленно заговорила, сдерживая ярость:

– Вы просто обычный подлец. Говорите о любви, а у самого припасена за пазухой месть на случай отказа? Изображали из себя благородного князя, а поступаете как абсолютное ничтожество!

Я цедила слова негромко, холодно и зло, а в конце прибавила:

– Нет, конечно же, никакой вы не князь. Хотела бы я знать, кто вы такой на самом деле…

И вдруг Вадим стал меняться в лице. И во всем остальном тоже. Он резко уменьшился в росте, его красивый плащ и шляпа тоже съежились, превратившись в серые лохмотья, а лицо… ой мамочки! Лучше бы мне этого не видеть – лицо на моих глазах уменьшалось, покрывалось морщинами, безобразно вспучивалось наростами, и вот уже передо мной стоял – мне по пояс ростом – Хозяин Теней.

– Хочешь узнать, кто я? Ну, смотри! – услышала я его мерзкий голос, который тем не менее узнала: это его я слышала из окна той ночью. – Смотри, кем ты была очарована все эти дни!

Он поднял свой посох, намереваясь ударить им о землю.

Да сколько же можно бояться, елки-палки! Он был страшен во мраке своих подземелий, но здесь, на улице города, выглядел просто нелепым карликом. Ударом ноги я выбила посох и поняла, что больше не боюсь его.

– Смотрю, – тем же тоном процедила я. – И что? Твоя внешность не была бы препятствием к самым добрым отношениям, если бы ты оставался человеком внутри. Но ты предпочел сеять зло – так чего же хочешь в ответ?

Я поймала себя на том, что наклонилась и смотрю ему в глаза. И совсем не боюсь. Даже жалко его немного.

– Как же ты на нее похожа, – глухо произнес Хозяин Теней. – Что ж, ступай. Я не причиню тебе зла.

Он повернулся и пошел прочь, прихрамывая и еще сильнее сгорбившись. Я увидела, как открылась небольшая дверца в торце соседнего здания. А в следующий миг она уже вновь была наглухо заперта, и я осталась на улице одна.

Я ногой допинала монетку до ближайшего канализационного люка, потом столкнула туда и туфлю. Мало ли.

Об этом случае я рассказала нашей компании. Саша с тех пор от меня не отходит – говорит, что ему от темного прошлого осталось многое и опасность он почует. Но ничего страшного больше не происходит, и, как мне кажется, не произойдет. Возможно, Хозяин Теней не врал о своих чувствах? Кто знает…

Один лишь вопрос не давал мне покоя – как Тени проникали в мою квартиру. Это выяснилось, когда однажды одной из наших кошек вздумалось поточить когти у меня в комнате. Она ободрала обои на стене, и под ними обнаружился не железобетон, а деревянный дверной косяк. Мама пояснила, что когда-то наша квартира тоже была частью ателье, а потом сделали перепланировку. А дверь поленились заложить и просто заклеили обоями. На мое требование замуровать все же эту дверь родители ответили неопределенным «ну может, когда-нибудь», а пока я, по совету Ники, вбила в углы этой двери по небольшому гвоздику.

Да, а бить Эдьку мы так и не стали. Как-то это забылось, а потом мы узнали, что этот малолетний негодяй хотел подстрелить очередного кота, а вместо этого попал в своего отца. Ну, его черная шапка мелькала за забором, а Эдька решил, что там гуляет кот. И попал. Нет, отца спасли. Но он с тех пор, как бы это сказать… инвалид. Для умственной работы не годится. Эдька его иногда погулять за ручку водит. От тюрьмы ему удалось спастись, но ружье, конечно, отобрали.

Я вот думаю – может, у Эдьки тоже есть золотая монета?

Но все же я благодарна Вадиму – то есть Хозяину – за то, что больше не чувствую себя слонихой среди газелей, а обрела уверенность в себе. Ведь и красавица-княгиня была такой, как я.

А темноты все равно боюсь, хоть убей.

Ирина Щеглова

Ловцы теней

Человек уверенно шагал вверх по горной тропинке. Несмотря на крутизну склона, он даже не запыхался. Если бы кто-нибудь мог увидеть его, то, наверное бы, подумал: спортсмен, тренируется… нет, скорее турист… от группы отбился? Да, выглядел человек именно как бывалый турист. Молодой, лет двадцати – двадцати пяти, высокий, сильный, длинноногий, в подходящей одежде и удобной обуви, длинные черные волосы забраны в хвост на затылке. Правда, за плечами вместо привычного, туристического рюкзака болталась тощая, вся в прорехах торба. Торба резала глаз, она была не из этого времени и совсем не подходила этому человеку – или человек ей не подходил, а торба-то как раз была на своем месте…

Маша перевела дыхание и подумала: хорошо, хоть не автомат. Те, с оружием – самые тяжелые. Солдаты, обожженные, изломанные, агрессивные, не понимающие, что они уже не там, в жестоком бою, а здесь, в Междумирье; они продолжали воевать и нести смерть уже после смерти, одержимые ненавистью, болью и ужасом.

Этот человек совсем не был похож на солдата. Он вел себя так, будто выбрался в горы просто погулять, вот только больно далеко забрался…

И он совсем не походил на мертвеца…

Маша следила за ним уже давно. И никак не могла ответить себе: почему посторонний человек болтается у Границы? Причем не просто болтается, не случайно забрел – человек явно имел определенную цель и стремился к ней. Он точно знал, куда идти, и вел себя так, будто каждый день ходил этим маршрутом и досконально изучил его.

Человеком, досконально изучившим дороги Междумирья, мог быть только Проводник, такой же, как сама Маша. Эта мысль почти сразу пришла ей в голову, и хотя она попервоначалу обрадовалась и даже чуть было не раскрыла себя, но вовремя спохватилась и решила пока проследить за неизвестным.

Между тем человек добрался до пересохшего речного русла и, прыгая с камня на камень, пересек его.

Он остановился и поднял голову.

Перед ним почти вертикально вверх вздымался каменистый склон. Человек присмотрелся. Он что-то заметил. Кивнул удовлетворенно и начал карабкаться по скале.

На верху его ждали двое. Маша никак не могла рассмотреть их, их фигуры виделись неясно, словно кто-то сбивал фокус настройки, они расплывались и казались призрачными.

Незнакомец легко добрался до плоского уступа. Один из поджидавших, наклонившись, подал ему руку.

Человек, ухватившись за нее, без труда выбрался на площадку. Они постояли немного, развернулись и ушли.

В Маше внезапно проснулся охотничий азарт, почти позабыв об осторожности, она вскарабкалась по отвесному склону до самого верха, выглянула и, не заметив неизвестных, забралась на площадку. Она очутилась на небольшой поляне, густо заросшей колючим кустарником, кто-то уже протоптал здесь узкую тропку. Маша цыкнула на колючки, те испуганно расступились, поджав шипы, послушная тропка привела ее к распадку, и дальше по узкой расщелине, по пересохшему руслу горной речки, по серым пыльным валунам она спустилась в горную долину.

Маша уже готова была выйти на открытое пространство, но вдруг опомнилась и быстро присела за каменной насыпью.

Гулко стукнуло сердце: «Это ловушка!»

Она ожидала нападения с минуты на минуту, но время шло, а никто не пытался атаковать ее.

Подселенцев – темных сущностей потустороннего мира, способных паразитировать на людях, – Маша не боялась, это они должны ее бояться. Кто же тогда эти трое, что так бесцеремонно и открыто шатаются у Границы? Что, если охотники, ловцы неприкаянных душ? Нет, не может быть, ловцы не могут быть похожи на людей – точнее, они могут принимать их облик, но трое незнакомцев были людьми, вне всякого сомнения.

Тогда кто же они?

Что, если она наконец-то встретилась с подобными ей Проводниками! Возможно, эта встреча не ловушка, а удача? Проводники, если это они, не собирались нападать, они решили открыться, поэтому привели сюда Машу. Она ни разу не была в этом месте – наверное, Проводники собираются здесь, чтоб решать какие-то свои вопросы. И теперь Маша сможет стать одной из них. Она больше не будет блуждать в темноте и действовать на свой страх и риск. Она получит необходимые знания и подготовку… Мысли, одна восторженнее другой, завихрились в ее голове, и Маша готова была сорваться и выскочить из своего укрытия.

«Не торопись» – где-то в глубине подсознания еще оставался уголок рассудительной трезвости.

Маша бесшумно переползла к узкой щели между валунами и осторожно заглянула в нее.

Обзор получился не очень широким, но она увидела достаточно. Перед ней расстилалась унылая серая пустыня, плоская как стол, лишенная горизонта, лишенная неба. Прах и пепел внизу, свинцовая крышка сверху.

Замершие человеческие фигуры стояли то там, то сям, словно шахматы на гигантской доске, лишенной полей.

Мертвая тишина. Ни шороха, ни ветерка.

Они ждали. Ждали, уставив лица в сторону каменной насыпи, за которой пряталась оцепеневшая от ужаса Маша.

Кто бы они ни были, но это не Проводники – единственная отчетливая мысль ослепила Машу своей бесспорной очевидностью.

Ловцы!

Она в ловушке!

Раскрыта и беспомощна!

Унылая долина вдруг вздыбилась, завихрились пепельные смерчи, земля вспучилась пузырем, стряхивая с себя фигурки беспомощных людишек, поднялась грязно-серой гигантской волной, загрохотали осыпающиеся камни, неподвижный воздух наполнился тонкой взвесью праха, дикий нечеловеческий вой ударил Машу по барабанным перепонкам, она схватилась за уши, упала и, уже ничего не соображая, откатилась от насыпи.

Взбесившаяся равнина нависла над Машей, готовая поглотить ее, растереть в порошок, развеять, впитать в себя.

Маша завизжала в ответ, и ее голос взвился, столкнулся с воем вздыбившейся долины:

– Не-е-е-е-е-ет!

Она инстинктивно выставила вперед руки и ударила со всей мощью, на которую была способна.

Рядом возникла Маленькая Японка в красном кимоно, ощетинил иглы Дикобраз, взмахнул молотом Гном, оскалился гигантский Волк.

– Уходи! – велела Маленькая Японка. – Я их задержу.

Маша вскочила на Волка, он рванул с места…

Темнота и тишина обрушились на нее, она судорожно вцепилась в жесткий загривок Волка – и проснулась…

Запись в дневнике

К чему снятся такие сны

У меня не расстроенное воображение и с психикой все в полном порядке. Я уверена… почти. Просто так уж сложилось, так вышло, так карта легла. Одним словом, по ночам я не сплю, а провожаю мертвецов к Границе.

Я не знаю, что за ней, я даже не знаю, что это такое – Граница. Но я знаю: те, кого я должна проводить, без меня не справятся, они станут жертвами безжалостных ловцов душ. Хуже этого быть уже не может.

Я не выбирала себе такую судьбу – быть Проводником мертвых. В этом нет ничего героического или увлекательного.

Сейчас я привыкла. Но порой ужас накатывает на меня так же, как при первой встрече с потерянными душами.

Если вы спросите меня, каково это – провожать мертвецов, я отвечу: тело мое, как ему и положено, лежит в моей комнате на диване, укрытое одеялом, а сама я в это же время нахожусь очень далеко, не в смысле километров, и даже не лет, а несоизмеримо далеко – в совсем другом измерении, где нет ни расстояний, ни времени.

Они приходят ко мне почти каждую ночь – заблудившиеся, потерянные, отчаявшиеся… Некоторые даже не знают, что умерли. У них начисто отсутствует память, они считают себя живыми. Другие все понимают, но почему-то делают вид, будто их это не касается – смерть, их нынешнее состояние они воспринимают почти равнодушно, отстраненно.

Одни равнодушны, другие злы. Одни напуганы, другие точно знают, чего хотят. Одни смирились, другие пытаются удержаться, у них остались какие-то незавершенные дела, их тянет назад, они паникуют, мешают другим, пугают и пугаются.

У них, казалось бы, должен быть один Проводник – смерть. Но смерть, вместо того чтобы отправить свой урожай прямехонько по назначению, неряшливо теряет часть по дороге – вот этих-то потерявшихся я и провожаю.

Это все, что я знаю о себе и о них.

Там, в Междумирье, я выгляжу почти как в нашей реальности, разве что одета немного странно – в кожаный охотничий костюм и мягкие сапожки. Раньше я думала, что у всех Проводников такая униформа, а потом поняла: я могу выглядеть как угодно, в зависимости от настроения или обстоятельств, но так как я увлекаюсь средневековыми фэнтези, то мой наряд охотницы и воительницы возник автоматически, исключительно из подсознания.

Я предполагаю, что должны быть еще Проводники, и я точно знаю, что существуют очень злобные существа, питающиеся неприкаянными душами, – я называю их ловцами.

Откуда я знаю о них? Еще бы мне не знать! Я отнимаю у них легкую добычу, увожу из-под носа. И я сильнее их, во всяком случае сильнее тех, с кем мне доводилось столкнуться.

Моя сила их не остановит. Они преследуют меня, наносят удар за ударом, ищут слабину. Я всегда начеку, всегда в напряжении, как бессменный часовой. У меня есть стражи – мои помощники, защитники и соглядатаи: Маленькая Японка в красном кимоно, Дикобраз, Гном и Волк. Они отражения моих детских воспоминаний, потусторонние слепки моей памяти, точнее не объясню. Но они так же реальны в Междумирье, как, например, моя подруга Ольга в нашей реальности.

Порой я боюсь сорваться, не успеть, попасть в расставленные ловушки, но ночью ко мне опять приходят заблудившиеся души и молят о помощи.

У меня нет выбора. Я – Проводник. И я веду их к Границе.

Глава 1

Гений среди удобрений

Подруги как обычно сидели в любимом кафе. Забытое, таяло в вазочках разноцветное мороженое: у Маши – с черной смородиной и шоколадом, у Ольги – фисташковое и малиновое.

Маша задумалась и несколько долгих минут как будто отсутствовала. Ольга терпеливо ждала, она достаточно хорошо изучила подругу и ее странности. По обыкновению она рассматривала немногочисленных в это время дня посетителей, обратила внимание на компанию симпатичных ребят за дальним столиком, те тоже ее заметили, повернули головы, один даже рукой взмахнул: «Привет!» Ольга чуть заметно улыбнулась – ничего личного, так, для разминки.

Маша вдруг очнулась от своей задумчивости и, зацепившись взглядом за Ольгину полуулыбку, заметила ребят за соседним столиком. Так посмотрела на одного из них, уже готового идти знакомиться, что он обреченно опустился на свой стул.

– Ну вот, – Ольга разочарованно пожала плечами, – отшила, и слова не сказав.

– Я? – удивилась Маша. – Кого отшила?

– Да парня за тем столиком, – Ольга чуть заметно повела подбородком. – Вроде приятные ребятишки, пообщались бы…

– Пообщались? Зачем? – не поняла Маша.

– Нет, ты какая-то не такая в последнее время, – вздохнула Ольга.

– Неужели только в последнее? – мрачно пошутила подруга.

– Маш, пожалуйста! Ты же знаешь, я о тебе беспокоюсь, и если я говорю, что заметила за тобой какие-то особенные странности, понимаешь, о чем я? Особенные – значит такие, которых раньше не было, – она понизила голос для пущей убедительности: – Что-то случилось?

Ольга была единственным человеком, знающим о Машиных способностях и жутковатых приключениях в потусторонних мирах. К тому же она обладала удивительным чутьем, ее интуиция всякий раз безошибочно срабатывала, так что скрыть от нее что-нибудь было практически невозможно. Маша знала о бесплодности своих попыток, но как объяснить человеку, не обладающему опытом перемещения в Междумирье, то, что чувствуешь, находясь там?..

– Оль, честно говоря, я и сама толком не знаю… В моих снах появились какие-то люди… они другие, понимаешь? И они меня тревожат.

– Люди? Какие люди? Какие-то особенные мертвецы? Что, сильно донимают? – всполошилась подруга.

– Нет, с этим все как обычно… Просто, понимаешь, у меня такое чувство, словно за мной следят, и не просто следят, а охотятся… Даже сейчас…

Ольга взглянула испуганно, но, не обнаружив поблизости никого подозрительного, успокоилась. Склонилась к подруге, заговорила быстрым шепотом:

– Чего ж ты хотела, этого следовало ожидать. Там, в твоем Пограничье, такие сущности встречаются – мама не горюй! А ты у них все перебаламутила, лакомые куски из пасти вырываешь – сама посуди: уничтожила подселенца, семена зла вышвырнула обратно в геенну. Скольких ты уже спасла от ловцов?

– Спросила! – отозвалась Маша. – Кто их считал!

– Ты-то, может, и не считала, а они точно ведут бухгалтерию, у них все до самой распоследней душонки учтено! – Ольга вошла в раж, чуть ли не пророчествовала. – Силы зла, между прочим, не дремлют! Уж кому знать, как не тебе.

– Угу-угу, ты еще напомни о моей миссии, избранности, о чем там еще… – проворчала Маша.

– И напомню! – с пафосом произнесла Ольга. – Я тебе миллион раз говорила: тебе нужны помощники, а ты отказываешься. Все сама да сама. Так и надорваться недолго.

– Олька, ты опять? Какие помощники?! У меня есть Маленькая Японка, и другие стражи есть.

– Это все виртуалка, – небрежно отмахнулась подруга. – Твои стражи – всего лишь твои детские воспоминания, а Маленькая Японка – это ты сама. А я говорю о реальных помощниках. Вот, например, я…

– Оля, ну какая от тебя помощь?! – почти взмолилась Маша. Их старый спор то затухал, то разгорался с новой силой: Ольга хотела помогать, но у нее не было Машиных способностей, а без них человеку в Междумирье грозила неминуемая гибель. И они обе убедились в этом на собственном горьком опыте. Но Ольга все равно время от времени пыталась доказать, что ее помощь необходима.

– Все равно, – не сдавалась подруга, – пусть я не могу заменить тебя там, но зато могу подстраховать тебя здесь. Можно, например, придумать систему знаков, предупреждающих об опасности: если ты вдруг там попадешь в ловушку, я здесь попытаюсь тебя вытащить, разбудить.

– Какие знаки, какая система?

– Ты можешь прийти ко мне в мой сон и попросить о помощи, – предложила Ольга.

– И что? – Маша грустно усмехнулась.

– А то! – с вызовом бросила она. – Встану на уши, но найду способ тебя вытащить!

– Я подумаю, – пообещала Маша, чтобы прекратить бессмысленный спор.

– Правда?! – обрадовалась Ольга. – Через пару дней я тебе представлю развернутый план. У меня куча идей, надеюсь, что-нибудь пригодится. Мозговой штурм и все такое. Вместе мы обязательно найдем способ связи. Эх, если бы еще хоть кто-нибудь из таких же, как ты, подключился! – вздохнула она.

– Знаешь, Оль, мне кажется, они где-то рядом и, если что, не дадут пропасть, – сказала Маша, хотя далеко не была уверена в сказанном.

Сказала и быстро оглянулась. Несколько человек за соседними столиками поспешно отвернулись, другие отвели взгляд… Показалось? Или за ними действительно следили?

Перед глазами поплыло серое марево, заложило уши, стукнуло и провалилось куда-то сердце.

– Маш! – как сквозь вату донеслось до нее. Лицо Ольги расплылось белым пятном. – Маш, с тобой все в порядке? – подруга взяла ее за руку, тревожно всматриваясь в глаза.

Отпустило. Маша глубоко вдохнула и ощутила, как лицо покрылось испариной.

– Да-да, – ответила она растерянно. Мир вокруг снова вернул свои очертания, звуки и краски. Маша медленно провела ладонью по лбу и облегченно рассмеялась.

– Ты чего хохочешь? – спросила подозрительная подруга.

– Ничего, это так, нервное… Говори тише, пожалуйста…

Ольга придвинулась вплотную:

– Маша, я говорю очень тихо, – раздельно произнесла она. – Объясни мне: что с тобой происходит? Может, ты заболела? Банальный вирус, например?

– Извини, мне показалось… – попыталась оправдаться подруга.

– Что показалось? Опять загадки! Маша, если хочешь что-то сказать, то говори прямо, без полунамеков.

– Оль, я сама себя не всегда понимаю… я же не виновата, правда! Вот сейчас мне то ли приглючилось, то ли опять… – Маша попыталась подобрать слова, чтобы описать свое состояние.

Ольга успокаивающе положила свою ладонь на Машину:

– Они? Опять? Ты что-то видела? Машка, я, честно говоря, испугалась ужасно – ты ни с того ни с сего побледнела вся, аж до посинения, и взгляд остановился.

– Сама не знаю, неуютно как-то стало, как будто кто-то следит за нами, ощущаю отчетливое присутствие чьей-то чужой воли…

– Давай уйдем, – Ольга вскочила и, схватив Машу за руку, потянула за собой. Маша, хоть и чувствовала ужасную слабость, подчинилась, решив, что на свежем воздухе ей станет лучше.

Парни за дальним столиком проводили их долгими вопрошающими взглядами. Но подойти не решились.

На улице Маша продышалась. Ужас отступил, но не исчез совсем, а крался поодаль, прячась в тени домов и деревьев.

Подруги зашли в скверик, сели на скамейку. Осеннее солнце, хоть и нежаркое, но все же ласковое, поглаживало щеки, перебирало ресницы… Маша закрыла глаза и запрокинула голову. Ольга подняла желтый кленовый лист и пыталась смотреть сквозь него на небо.

– Хорошо, – Маша блаженно зажмурилась.

– Ты как кошка, – улыбнулась Ольга, – и настроение у тебя так же часто меняется.

– Правда? – удивилась Маша. – Честное слово, я не виновата.

– А я и не говорю, что виновата, – Ольга похлопала ее по руке. – Я просто пытаюсь себе объяснить, что ты необычная, уникальная, если хочешь. Ты, может, вообще гений!

– Гений среди удобрений, – машинально произнесла Маша.

– Чего-чего?

– Да ничего, Оль! Какой я тебе гений? Я ничего не изобрела, не написала, не сделала. Я самый обычный человек, только мне приходится мертвых провожать! Заметь, я этого не хотела!

– Ладно, ладно, – примирительно согласилась подруга. – Обычная так обычная. Но с точки зрения обычного человека, у тебя явно не все в порядке.

– Почему?

– Потому. Вот, к примеру, ты почему на школьный бал не пришла?

Маша слегка замешкалась:

– Я не одна такая… В нашем классе треть девчонок никуда не ходят!

– Ты слишком отстраненная, – не сдавалась Ольга. – Я иногда думаю: а почему ты со мной общаешься? Тебе же скучно! Честно говоря, у меня начал развиваться комплекс неполноценности. Нет, я не против поговорить о чем-нибудь умном. Но ведь надо же давать мозгам отдых! Знаешь, просто поболтать о простых человеческих радостях, побродить по магазинам, посплетничать.

– А мы разве не… – неуверенно произнесла Маша.

– Вот именно! Мы с тобой – никогда!

Маша расстроилась. Она по-своему любила Ольгу и была к ней привязана. Иногда та утомляла ее, но не слишком. Маше казалось, что у них сложились прекрасные отношения. Но сегодняшний разговор разрушил ее иллюзии. У Ольги явно накипело.

– Оль, я не знала… извини… я просто… – Маша лихорадочно подыскивала слова. – Но почему ты говоришь об этом только сейчас?

– Не знаю, повзрослела, наверное, – вздохнула подруга. – Мы с тобой столько пережили вместе. Конечно, я не такая, как ты, не всемогущая, не гений, не волшебница…

Маша хотела было перебить ее, но Ольга остановила взмахом руки:

– Дослушай! Рано или поздно тебе придется это выслушать! Человек не может быть один! Понимаешь? Даже самый могущественный и неуязвимый нуждается в защите – да просто в добром слове, вовремя сказанном! Не отстраняйся от обычных людей, Маша. Временами мне кажется, ты уходишь все дальше, все глубже в себя, или твой потусторонний мир затягивает тебя, я не знаю. Но мне тревожно. И я тебя люблю, ты моя подруга, ты спасла мне жизнь, наконец!

– Оль, – Маша чуть не плакала, – ты что? Я правда не думала, что все так выглядит в твоих глазах… Наверное, я действительно слишком отдаляюсь, но я вовсе не хочу остаться одна, просто мне страшно за всех вас, всех, кто мне близок. Ты же видела, на что способны ловцы душ? Ты видела неприкаянных. И ты знаешь, что кроме меня никто не может им противостоять. Как же я могу подвергать тебя опасности? Тебя и еще кого бы то ни было?

Ольга выслушала насупившись, кивнула:

– Плавали, знаем… Тем более тебе просто необходима помощь! Я пока не знаю, чем и как тебе помочь, но я не буду стоять в стороне и спокойно наблюдать, как ты страдаешь. За жизнь надо бороться, надо бросать якоря новых связей, дружбы, отношений. А у тебя, кроме меня и родных, которые даже не догадываются о твоих способностях, больше нет никого.

– Но где же я их возьму? Эти отношения, друзей…

Ольга фыркнула возмущенно:

– На тебя же все наши парни пялятся, а ты ни разу не влюбилась!

Маша открыла было рот, чтоб ответить, и… осеклась.

– Что? Нечем крыть?

– Ну знаешь, не все же влюбчивые, как некоторые! – огрызнулась Маша. Но замечание подруги задело ее. Иногда мама спрашивала, нравится ли ей кто-нибудь, бабушка шутила – мол, Маша такая выросла красавица, от женихов, поди, отбою нет. А Маша вежливо улыбалась, отговариваясь тем, что ей еще рано об этом думать. «Смотри, а то сначала рано, а потом будет поздно», – мудро намекала бабушка. Маша иногда заставляла себя смотреть на парней, оценивала их, даже пыталась представить себе, как пойдет с кем-то на свидание. Но никаких эмоций она при этом не испытывала. С таким же успехом она могла думать о чем угодно.

– Даже сегодня в кафе мы могли познакомиться с теми ребятами – помнишь, как они на нас смотрели?

– На тебя, – поправила Маша.

– Да какая разница, – Ольга сморщила носик. – Их там человек пять было, можно выбрать. А ты? Чего ты ждешь? Чуда или принца?

Маша открыла было рот, чтоб ответить, но зазвонил телефон. Она уставилась на незнакомый номер, не зная, отвечать или нет. Все-таки решилась.

Глава 2

Спасенный

– Привет, это Миша, ты, наверное, не помнишь меня… – Она сразу узнала его голос. Забыв обо всем, уселась на место.

– Привет, Миша, тебе это покажется странным, но я тебя помню.

Недовольная Ольга села напротив.

Еще бы, у подруги снова назревало какое-то приключение – а на жутковатые Машины приключения у Ольги был настоящий нюх!

Маша помнила всех спасенных. Прислушиваясь к голосу из трубки, она снова была там, на станции «Белорусская-кольцевая», снова видела в толпе Черного подселенца, волокущего полумертвого парня к краю платформы. Ей удалось остановить убийство и уничтожить подселенца, но парень был так слаб, что пришлось вызвать «Скорую». Она потом пару раз навещала его в его снах, проверяла, все ли в порядке, нет ли за ним охоты, следила за ним, а оказалось, он тоже следил за ней – но как?!

– Откуда у тебя мой номер?

– Долгая история, – ответил он. – В больнице мне сказали, что я должен благодарить за свое спасение девушку, то есть тебя, вот я и решил найти и поблагодарить. Ты же назвала врачу «Скорой» свое имя…

Маша вспомнила: да, вроде называла…

Ольга сделала большие глаза и одними губами прошептала: «Кто это?» Маша прижала палец к губам: «Тсс».

– Как здоровье, Михаил? – как можно равнодушнее спросила Маша.

Он рассмеялся:

– Твоими молитвами. – И без паузы: – Я хотел спросить – ты завтра что делаешь?

– До обеда буду занята, а потом не знаю.

– Так, может, встретимся?

Маша хотела согласиться сразу же, но вовремя прикусила язык:

– Ты позвони мне завтра.

– Хорошо.

– Пока… – и нажала отбой.

– Ну и кто это был? – громко переспросила Ольга.

– Очередной спасенный – Михаил, один из многих, учтенный бухгалтерией зла, бла-бла-бла, – ответила Маша.

– Ну ты даешь! Он тебя что, на свидание пригласил?

– Оль, ну какое свидание! – отмахнулась Маша. – Ты же слышала – этот тот парень, которого я спасла весной, в метро, помнишь?

– Спасла! – воскликнула Ольга. – Да он же тебе по гроб жизни благодарен!

– Оля! Не так громко! Люди же вокруг! – прошипела Маша.

– Ладно, ладно, – успокаивающе кивнула Ольга. – Как он тебя нашел?

– Нашел как-то…

– Ты с ним встретишься?

– Думаю, да.

– Послушай, может, мне с тобой пойти – мало ли что, – предложила Ольга.

Маша невольно улыбнулась:

– Ты и на свидания со мной ходить будешь?

– Иди ты! – воскликнула подруга. – Это теперь так называется? Свидание? А что, я бы сходила! Кстати, как он выглядит, этот спасенный?

Маша попыталась представить себе Михаила:

– Обычный парень, высокий, волосы русые, широкоплечий, я тогда подумала – спортсмен… что еще? Ах да, сам светлый, и глаза, и волосы, а кожа смуглая.

– Загорелый блондин? – заворковала Ольга. – Мне нравится.

– Оль, у тебя же Петька! – рассмеялась Маша.

– Да ладно! – отмахнулась подруга. – Петька тоже хороший.

– Тоже? Что значит – тоже?

Подруги встали со скамейки, держась за руки и хохоча.

Маша чувствовала себя такой легкой, почти невесомой. Не хотелось больше думать о ночном кошмаре, ловцах, Проводниках, мертвецах, своих сверхъестественных способностях и прочем. Захотелось просто жить, жить и наслаждаться каждой секундой жизни. Она была бесконечно благодарна Ольге, бесконечно благодарна внезапно позвонившему Мише, осеннему прозрачному дню, выглянувшему солнцу, людям, спешащим по своим делам, городу, родителям, бабушке, всем-всем-всем.

«Как хорошо, что я есть!» – хотелось крикнуть во все горло.

Голова закружилась внезапно, заложило уши, накатила дурнота, земля ушла из-под ног.

Маша покачнулась и упала бы, не поддержи ее Ольга.

Кто-то помог, ее усадили на скамейку, сквозь плотную вату в ушах она услышала сирену «Скорой помощи»…

Она стояла на краю обрыва. Прямо у ее ног вниз уходили древние ступени, вырубленные в скале.

Каменная лестница спускалась в клубящийся серый туман.

– Тебе туда нельзя, – сказала Маленькая Японка.

– А что там?

– То, что хуже смерти.

– У меня есть вопросы, кто на них ответит? – спросила Маша, с трудом оторвав взгляд от каменных ступеней.

– Пойдем, – Маленькая Японка взяла ее за руку и повела вдоль обрыва по узкой горной тропе.

– А где остальные стражи? – удивилась Маша.

– Охраняют, – ответила Маленькая Японка. – Сейчас здесь очень опасно.

Они шли и шли, годы и века, города и страны, дюны с осыпающимся песком, скалы, упирающиеся во мглу…

Девочка-страж привела ее к пещере, у самого входа их как будто ждали. Некто высокий, закутанный в темные парчовые одежды: не поймешь – мужчина ли, женщина… Низко опущенная голова, лицо прячется в складках капюшона.

– Хранительница, я привела к тебе Проводника, – сказала Маленькая Японка.

– Мира и покоя, – произнесла Маша, поклонившись.

– Легких дорог, странница, – бесстрастно отозвалась женщина.

– Почему вы назвали меня странницей? – переспросила Маша. – Вы знаете, кто я на самом деле?

– Это не важно, главное, чтоб ты об этом знала.

– Мертвые называют меня Проводником.

– А живые?

– Живые? – удивилась Маша. – По-разному… Но я хотела спросить не об этом. Что-то необычное происходит со мной в последнее время…

– На тебя объявлена охота, – ответила Хранительница. – Ловцы идут по следу.

– Я догадалась, но они с самого начала охотились на меня, я сильна и могу им противостоять…

Хранительница взмахом руки остановила ее:

– На этот раз сам Хозяин Тьмы призывает тебя.

– Кто это? И зачем я ему?

– Зачем Тьме новые души? Она питается ими, а самых сильных превращает в своих рабов, тебе ли не знать?

– Я всегда побеждаю! – с вызовом произнесла Маша.

– Ты самонадеянна. Такие погибают прежде других.

Машу охватил озноб, она вздрогнула – почудилось, холод проник в самое сердце, стиснул обжигающим морозом когти.

– Что же мне делать?

– Не отрываться от твоего мира. Тебе нужно установить связь с кем-то, кому ты доверяешь. С кем-то, кто сможет разбудить тебя и из смертного сна.

– Маша! – услышала она и, с трудом разлепив глаза, увидела Ольгино лицо, склоненное над ней. – Слава богу! Очнулась! – воскликнула подруга. – Машка, как ты меня напугала!

– Где я? – с трудом произнесла Маша.

– Да в больнице же! Мама сейчас придет, я позвонила…

– Зачем?

– Как зачем?! У тебя был обморок, прямо на улице, ты что, не помнишь? – взволнованно объяснила подруга.

– Обморок? Не помню…

Потом Ольга еще много говорила, но Маша почти не слушала, она силилась вспомнить свой недавний сон.

Появилась перепуганная мама, озабоченный врач говорил ей что-то о подростковых проблемах и вегетососудистой дистонии.

Глава 3

Первое свидание

Она слышала, как родители вполголоса говорили в прихожей, как хлопнула входная дверь – это отец отправился на работу… Звуки пробуждающегося мира проникали к ней из-за двери и с улицы, она слышала звяканье посуды на кухне, шум лифта, гул проезжающих машин… слышала, но как бы издалека. Как будто уже существовала вне этого мира. Ей стало страшно. Впервые в жизни она ощутила бесконечное одиночество и тоску, которые впору назвать вселенскими. Она погружалась и погружалась в них как в бездну, и бездна поглощала, впитывала в себя без остатка. Маша перестала чувствовать, словно растворялась. Сначала даже не помышляла о спасении – так сильно было отчаяние. Но вдруг стала задыхаться, хватала ртом воздух судорожно, как рыба на песке. Она забилась, сбросила с себя одеяло, захлебнулась, закашляла, приходя в себя, вскочила резко, схватилась руками за голову и тихонько заплакала.

– Маша, – позвала мама, приоткрыв дверь, – ты проснулась?

– Да, мама, – с трудом произнесла она.

– Завтракать будешь?

– Иду…

Она заставила себя встать и пойти в ванную. Мамин голос окончательно привел ее в чувство. Был сегодняшний день. Все было. Были мама, и отец, и лифт, и машины, и улица. Была Ольга с ранним телефонным звонком. Значит, не все потеряно. И стоит побороться, стоит попробовать жить.

Она постояла под душем, докрасна растерла себя полотенцем, оделась, вышла на кухню, заставила себя улыбнуться маме, съесть йогурт и выпить чаю. Мама хлопотала, интересовалась самочувствием, сетовала, что Маша очень бледная, уговаривала съесть еще что-нибудь, совала витамины. Дочь покорно соглашалась, проглотила витамины, заверила маму, что ей гораздо лучше, и сказала, что завтра пойдет в школу.

– Да ведь ты не отдохнула совсем, – удивилась мама, – к тому же тебя еще не выписали. Вот сходишь в поликлинику, если доктор разрешит, тогда…

– Хорошо, мам, как скажешь, – согласилась она.

– Если здоровья не будет, какая учеба!

– Мам, я здорова, – она обняла маму за плечи, вдохнула запах ее волос, зарылась носом в воротник халата: – Мам, я так тебя люблю, – и чуть не расплакалась.

– Я тоже тебя люблю, девочка моя, – мама ласково чмокнула ее в макушку. – Ой, – покачала она головой, – какая-то ты странная сегодня.

– Нет, мам, все нормально. Лучше позвони в поликлинику, пусть меня запишут на прием.

Чтобы как-то убить время до обеда, Маша вызвалась сделать уборку. Мама протестовала, ей не хотелось, чтобы дочь перетруждалась. Но та настояла на своем. Физический труд отвлекает от мрачных мыслей.

К полудню она отдраила всю квартиру.

В полдень ей позвонил Миша. Она совсем забыла о нем. Такая суета, вчерашний обморок ни с того ни с сего, люди, «Скорая», подруга, врачи, родители… Ну, почувствовала она себя неважно – стоило ли шум поднимать? Даже не отключилась, просто легкая дурнота.

Обморок или сон?

И почему она никак не может вспомнить, что происходило в том сне?

Почему вот уже несколько ночей она одиноко бродит в Междумирье, напрасно поджидая тех, кто нуждается в ее помощи?

Она действительно больна? Или просто устала? Маша прислушивалась к себе, пытаясь найти признаки усталости. Но ощущала себя на удивление бодрой.

Чуть не опоздала на прием к врачу. Пока ждала маршрутку, пришла эсэмэска от Михаила.

Она смотрела на дисплей телефона и улыбалась. Надо же! Вот она – жизнь. Человеческая. Без всяких там фокусов. Пару дней назад она и не мечтала ни о каких свиданиях с парнями – и вот пожалуйста! Выходит, она не совсем ненормальная. У нее тоже могут быть друзья и… чувства. Она вспомнила их с Мишей знакомство и передернула плечами. Ну конечно, и тут не обошлось без ее дара. Ведь благодаря ему Маша смогла увидеть и спасти обреченного на гибель парня.

Она думала, думала, но так и не успела отправить ответ. Ее вызвали в кабинет врача. Усталая докторша выслушала ее, посоветовала побольше отдыхать, пить витамины и выдала справку с разрешением посещать школу.

«Что же дальше? – думала Маша, выйдя на улицу. – Имею ли я право встречаться с Мишей? А что, если я и его подвергаю опасности?»

Она не знала, что будет с ней завтра. Не представляла, где окажется следующей ночью. Она не имела ни малейшего представления о том, что ждет ее за тем углом. И она ни в коем случае не могла никому рассказать правду о себе.

Маша с сожалением вздохнула и решила не отвечать Мише. Но он как будто подслушал ее мысли. Телефон разразился трелью вызова.

– Маша, это я, – услышала она голос Миши. – Я отправил тебе сообщение, но ты не ответила. Что-нибудь случилось?

– Нет, все в порядке, – вынуждена была ответить она, – просто я как раз на приеме была…

– У английской королевы? – пошутил он.

– Почти… В поликлинике.

– О, извини, ты заболела? – голос такой озабоченный.

– Так, ерунда, – ответила она – не рассказывать же ему про обморок.

– Точно? Я в том смысле – сейчас что делаешь?

– Стою и думаю, кто поджидает меня за углом, – она осеклась, но могла поклясться, что не хотела этого говорить, подсознание сработало.

– Ты серьезно? – испугался Миша. – Тогда стой там, я сейчас буду, только скажи, где это.

– Нет, Миш, я пошутила, – стала оправдываться она. – Просто вышла из поликлиники и соображала, какие дела мне еще предстоит совершить сегодня.

– Если ты не против, я бы все-таки приехал к тебе, – предложил Миша.

И Маша решилась:

– Хорошо. Давай через полчаса на ВДНХ, тебе удобно?

– Отлично, – обрадовался Миша.

Маша нажала отбой и улыбнулась. Будь что будет.

Когда она появилась у входа на выставку, Миша уже ждал ее. Заметил издалека, махнул рукой, побежал навстречу.

Он смеялся. Он удивительно хорошо смеялся – смеялись его глаза, и губы, и каждая черточка лица, даже волосы смеялись. Маше вдруг стало так легко, что и она рассмеялась тоже. Люди оборачивались на них, улыбались или хмурились, но она не замечала их. Миша стоял так близко, он сжимал ее ладони в своих и что-то говорил. А она просто смотрела в его глаза и мало что понимала из его слов. Она даже не смогла бы сказать, красив ли он, симпатичен ли, и вообще какой он. Это все было не важно. Потому что он был таким настоящим, близким, живым, смеющимся, он буквально излучал радость.

«Как же хорошо быть просто человеком! – думала девушка. – Кажется, я люблю его!» – неожиданно пришло ей в голову.

– Я так рад, что ты смогла прийти, – говорил он. – Я со вчерашнего дня сам не свой.

– Удивительно, как ты меня нашел! – удивлялась она.

– Даже страшно подумать, что со мной было бы, если бы я не нашел тебя, – признавался он.

– Значит, я нашла бы тебя, – отвечала она, – мы бы все равно встретились.

– Это судьба, – шепнул он.

Маша вздрогнула и кивнула. Судьба маячила у нее за спиной, судьба пряталась в ее снах, она пугала ее ночами и не давала покоя днем.

К ночи подморозило. Схватило тонким льдом застоявшиеся лужи.

Ребята гуляли, пока не посинели от холода. И все никак не могли наговориться. Словно встретились после долгой разлуки.

– Что ты думаешь о смерти? – спросила Маша.

– Честно говоря, я о ней не думаю, – беспечно отозвался Миша. – Все умирают…

– А если бы ты узнал, что после смерти твое существование не заканчивается?

– Ты о бессмертии? – уточнил он, улыбаясь. – Я бессмертен, – он снова рассмеялся, – особенно сейчас.

– Я серьезно!

– Я тоже.

Маша понимала, что надо бы переключиться на другую тему, но уже не могла остановиться:

– Миш, человеческая жизнь – она такая короткая. Мне бабушка говорила, что не успела оглянуться, как постарела. Грустно…

– Зачем же грустить о том, чего нет? – он посмотрел на нее удивленно. – Ты чего-то боишься?

– Я? Вовсе нет, – поспешно отказалась она. «А что, если рассказать ему обо всем?» – промелькнула шальная мысль, но Маша мгновенно отогнала ее. – Знаешь что, пойдем лучше ко мне чай пить, – предложила она.

Они уже стояли у подъезда ее дома. Маша не заметила, как они добрались до него. Миша согласился мгновенно. И ей даже в голову не пришло, что подумают родители, увидев с дочерью незнакомого парня.

– Мария?! – воскликнула мама, открыв дверь. – Где ты была, я тебе звонила миллион раз!

– Мама, познакомься, это Миша. – Дочь представила своего спутника растерявшейся маме и подтолкнула его в квартиру. Мама молча посторонилась, пропуская припозднившуюся парочку.

– Мы очень замерзли, и я решила напоить Мишу чаем, – сообщила улыбающаяся Маша.

– Конечно, конечно, – засуетилась мама, – проходи, Миша…

Из комнаты вышел отец, взглянул, поздоровался, переглянулся с мамой.

Но Маша ничего вокруг не замечала. Она потащила смущенного гостя к себе в комнату, туда же принесла чай в двух больших керамических кружках. Миша сел на стул, Маша забралась с ногами на диван и, устроившись в уголке, смотрела на него. Как он грел ладони о кружку с чаем, иногда осторожно прикасаясь к ней губами.

– Оттаиваю, – сказал он, улыбаясь.

– Ой, тебе же еще домой добираться, – вспомнила Маша.

– Не волнуйся, доеду.

– Миш, ты ведь не исчезнешь? – спросила она.

– И не надейся!

– Мы увидимся?

– Конечно. Завтра.

– И снова замерзнем, – она улыбнулась.

– Можем пойти в кино, – предложил Миша.

– Можем, мы много чего можем, – согласилась девушка.

В прихожей Миша оделся, неловко чмокнул ее в щеку, она вышла за ним на площадку. Подъехал лифт.

– Иди домой, простудишься, – с нежностью прошептал он. – Я позвоню утром.

И она покорно вошла в квартиру.

– Что-то я не помню этого Мишу, – озабоченно сказала мама, появляясь в прихожей.

– Что ты, мам, мы давно друг друга знаем, – отозвалась Маша. – Просто видимся редко, он в другой школе учится.

– Надо же, – мама недоверчиво покачала головой, – и что же, вы именно сегодня встретились?

– Да, именно сегодня.

– Нет, я не хочу сказать ничего плохого, на вид очень милый молодой человек, – неуверенно произнесла мама.

– Мам, ну перестань, он очень хороший, – сказала Маша. – Лучше всех!

– Тебе, конечно, виднее… Главное, чтобы ваши отношения не помешали твоей учебе и…

– Мам, давно ли ты говорила, что мне надо больше общаться с друзьями, а не сидеть над учебниками? – напомнила дочь.

– Ладно-ладно, извини.

Маша вернулась в свою комнату, уселась на стул и уставилась на Мишину кружку.

Соблазн был очень велик. А что, если попробовать проникнуть в его сон? Что тут такого, она уже делала это…

Глава 4

Сны

Засыпать было страшно. Накатила паника. Девушка лежала под одеялом и изо всех сил боролась со сном. Когда сон начал одолевать, она заставила себя подняться, прошлась по комнате, задержалась у двери, сосредоточилась, почувствовала, как к ней протянулись щупальца тьмы, попробовали, едва касаясь, обожгли холодом и мраком. Кто поджидал ее на границе миров? Какие ловушки и западни расставлял? И главное – враг знал ее, а она даже не представляла, с кем имеет дело.

Сейчас ей было не до рассуждений. Не хотелось, чтобы некто неведомый оттуда проник в ее комнату, пока она спит. Наверное, есть какие-то способы закрыться от незваных гостей, но Маша о них ничего не знала. Нужна разведка, но в ее случае разведывать – значит, еще раз подвергнуть себя опасности. А что, если отправить на разведку стражей? Они не раз выручали девушку в ее странствиях.

Конечно, как она сразу не догадалась пустить по следам преследователей своих неизменных стражей, вот это будет охота! Знатная охота! В ней она станет приманкой, а не жертвой – Гном, Дикобраз и Волк знают свое дело.

Все-таки Маша решила прощупать всю комнату, она искала невидимые лазейки. Проверила окно, стены, шкаф, заглянула под диван и стол. Что она надеялась найти? Она и сама не знала. Какой-то незнакомый предмет, подброшенный ей, как те черные камешки-окатыши, семена зла, что-то неопределенное, но опасное. Девушка была уверена, что почувствует опасность. Но ничего такого не находилось. Она немного успокоилась. Села на диван, прислушиваясь к собственным ощущениям. Тревога хоть и отступила, но не исчезла, затаилась где-то в глубине сознания.

– Как я хочу спать! – шепнула она и прилегла, положив голову на подушку.

Сон навалился почти мгновенно – тяжелый, сумрачный, тревожный, полный смутных образов и затаенной угрозы. Она стояла на краю пропасти, глухое место, темное, замшелые камни и мертвые сосны, свинец и сумрак, тоска до отчаяния. Рядом с ней стояли ее стражи – Волк, Дикобраз, Гном и Маленькая Японка в красном кимоно. Шерсть Волка серебрилась инеем, Дикобраз щетинил иглы. Японка оседлала Волка, Гном сел на Дикобраза. Стражи прыгнули прямо в пропасть…

Под утро ей приснился Миша. Он стоял на ярко-зеленой траве под ослепительно бирюзовым небом, стоял смеялся, совсем как в реальности. Смеялись его глаза и губы, даже его волосы смеялись. Маша подбежала к нему, он взял ее за руку. Его рука была теплой, живой, настоящей. Он повел ее куда-то, она не сопротивлялась. Солнце пекло как в июльский полдень, высокая трава пружинила под ногами, пахло нагретой землей, зеленью, цветами. Девушка могла поклясться, что слышит, как гудят насекомые и невдалеке вскрикивает какая-то птица.

Сон был таким реальным, неправдоподобно реальным. И хотя Маша точно знала, что спит, она не верила самой себе. Вдруг это она здесь настоящая, а все, что с ней было, – это только дурной сон? Ведь бывает же так?

Между тем они с Мишей дошли до опушки леса, здесь было прохладнее, пахло хвоей и немного грибами. Они остановились. Маша вдруг узнала это место. Она уже была здесь раньше. Точно! Если пройти немного по тропинке, то там будет ручей и деревянный мостик с перилами. Маша хотела сказать об этом Мише, но не смогла. Ее поразила внезапная немота. Она силилась сказать хоть слово, он смотрел на нее вопросительно, не выпуская ее руки из своей. От бессилия Маша расплакалась и проснулась.

Она так и лежала на боку, голова на подушке, а ноги на полу. Ее щеки были мокрыми от слез.

Она посмотрела на часы. Еще так рано! Что, если попробовать уснуть и досмотреть сон до конца? Утром ее не похитят. Стражи страхуют. Бояться нечего. Маша забралась под одеяло, устроилась поудобнее, закрыла глаза. И почти сразу увидела серую равнину и неподвижно стоящие человеческие фигуры с обращенными к ней лицами.

– Не дождетесь! – крикнула Маша и не услышала собственного голоса.

Но они услышали. Вздрогнули как один, пошевелились, колыхнулись – и как будто стали ближе. Маша посмотрела себе под ноги и увидела, как ее тень удлинилась и заскользила по камням навстречу к их теням, связала Машу с ними, потянула. Пленница дернулась, попыталась подпрыгнуть, вырваться из тени, ее ноги как будто попали в липкий густой кисель, они вязли в тени, тень становилась все плотнее, не отпускала.

– Я не ваша! – кричала Маша и билась, стараясь оторваться. Она помогала себе руками, отдирала от себя ошметки тени и отшвыривала прочь, в лица тем, кто смотрел на нее, это были разные лица и разные глаза. Их взгляды перекрещивались, сталкивались, в одних было жадное ожидание, другие горели огнем ненависти, в третьих читалось равнодушие, в четвертых – злобная насмешка… Но эти лица и выражения глаз – они были ненастоящими, нарисованными, как старинные театральные или карнавальные маски.

Маша рванулась изо всех сил, она заставила себя отвернуться и не смотреть на своих мучителей.

И сразу же перед глазами услужливо заклубился туман, как будто приглашал поскорее убраться отсюда. Девушка, стиснув зубы, шагнула ему навстречу, погрузилась – и почувствовала, как ее отпустило. Тень оторвалась, напряжение исчезло. Она снова была свободна.

Она проснулась. Услышала мурлыканье мобильника. Догадалась: эсэмэска.

Потянулась, взяла телефон, взглянула – от Миши, и прочитала: «Ты мне снилась сегодня!»

Не думая, ответила: «Ты мне тоже». Отправила. И только потом вспомнила прерванный сон, тот, где они с Мишей гуляли по лугу. Интересно, а что снилось ему? Она успела подумать, что надо будет спросить у него, как ее мобильник снова запел.

– Да? – ответила Маша, не взглянув на номер.

– Привет, доброе утро, – голос Миши звучал смущенно. Девушка невольно улыбнулась:

– Доброе утро…

– Я правда тебе приснился?

– Правда.

Миша тихонько засмеялся.

– Мой сон был таким ярким, – сказал он, – все как наяву: запахи, звуки, прикосновения… Мы гуляли по траве, вроде по лугу…

– Да, – отозвалась Маша.

– Слушай, тебе то же самое снилось?! – воскликнул Миша.

– Очень похоже, – ответила она. – Сначала мы гуляли по лугу, точнее – ты меня куда-то повел, мы подошли к опушке леса, я еще запомнила, что там был ручей и мостик…

– Невероятно! – услышала Маша. – В точности мой сон! Не думал, что так бывает…

– Бывает… еще и не так бывает, – отозвалась она.

– Как ты думаешь, что это означает?

– Не знаю, – она вздохнула. – Наверное, мы думали друг о друге, вот и увидели общий сон.

– Сон на двоих, – уточнил Миша.

– Да…

– Я соскучился.

– Я тоже.

– Увидимся?

– Конечно.

– Хочешь, я зайду за тобой? – предложил Миша.

Она задумалась:

– Нет, не стоит, давай лучше встретимся в центре?

– Хорошо!

Они договорились. Девушка отложила телефон и пошла умываться.

У отца был выходной. Родители еще спали. Когда она вышла из ванной, сонная мама ждала ее на кухне.

– Ну что же ты вскочила в такую рань? – посетовала она. – Поспала бы еще.

– Что-то не хочется, мам, – призналась Маша. – И потом, в понедельник мне в школу, не хочу нарушать режим, – она усмехнулась.

– Господи, – вздохнула мама, – что ты за ребенок такой! Одно меня радует – это то, что у тебя мальчик появился. Вроде все как у людей, – она улыбнулась.

Маша покачала головой. Бедная мама, она ни о чем не догадывается. Чувствует что-то, пытается понять, но не может. Еще бы, она живет в понятном ей мире, со своими житейскими заботами. Они простые, эти заботы: дети, муж, дом, родня… Наверное, она хочет, чтоб и у дочери было все так же просто и понятно. А дочь… Вот, уродилась такая.

– Мам, я сегодня снова с Мишей встречаюсь, ладно?

Мама вздохнула, суетливо поправила ворот халата:

– Конечно, – и, спохватившись, добавила: – Вы уже взрослые, надеюсь, все понимаете и не будете делать глупостей.

– Ну мам! – Маша расхохоталась.

– А что? – растерялась мама. – Сейчас все так рано взрослеют, и телевизор, и Интернет… я в твоем возрасте и половины не знала того, что тебе известно. Опять же, современные нравы…

– Мам, с чего бы это ты так заговорила? – удивилась дочь.

– Ну, – мама пожала плечами, – все так говорят…

– Хорошо, обещаю не делать глупостей, – Маша откровенно веселилась. – Клянусь не приносить внуков в подоле!

– Мария!

– Я же шучу, мам!

– Ну и шуточки у тебя! – нахмурилась мама. – Давай лучше садись завтракать.

За завтраком они поболтали ни о чем, маме хотелось побольше расспросить о Мише, Маша отшучивалась.

Ольга прислала эсэмэску: «Что сегодня делаешь?» Маша, не стесняясь, ответила: «У меня свидание».

Ольга позвонила и спросила обиженно:

– Я, конечно, понимаю, любовь и все такое, но мы же все-таки подруги? Может, ты и мне уделишь немного твоего драгоценного времени?

– Уделю, – в тон ей ответила Маша. – Как ты смотришь на завтрашний день?

– Ладно, – благодушно согласилась подруга, – сегодня гуляй, так и быть, но завтра ты в моей власти! Где хоть встречаетесь-то?

– На ВДНХ, как и первый раз, нам там нравится…

– Здорово, мне там тоже нравится. Селфи сделайте, что ли.

Маша рассмеялась:

– Постараемся.

– Ты его в друзья «ВКонтакте» добавила?

– Ой, да, надо добавить…

– Ну добавь и мне кинь ссылку, хоть посмотрю на него.

– Ладно…

С Мишей встретились в назначенное время. Пошел дождь, серый, моросящий, промозглый. Пришлось укрыться в кафе. Они сидели за столиком и держались за руки. Бесконечно обсуждали свой сон на двоих, вспоминали подробности.

– Ты хотела мне что-то сообщить, – рассказывал Миша, – я по глазам видел.

– Да, я пыталась, но ты не слышал, точнее – я не могла произнести ни звука.

– А что ты хотела сказать?

Маша покачала головой:

– Этого я не помню…

– Как жалко, – он погрустнел.

– Не переживай, может, этот сон нам снова приснится, и я смогу тебе сказать то, что не сказала этой ночью, – пообещала она.

– Ты совсем-совсем ничего не помнишь? – на всякий случай уточнил Миша.

– Нет…

Она уже догадалась, о чем она хотела рассказать Мише. Но сейчас, днем, в кафе, куда то и дело заходили промокшие люди, занимали столики по соседству, разговаривали, пили чай или кофе… сейчас, когда все было так буднично, так по-человечески, Маша не решилась.

«Может быть, когда-нибудь я узнаю его получше, если пойму, что он сможет меня услышать, если почувствую в нем того, кто в состоянии принять то, что я скажу… Господи! Да есть ли в целом мире человек, на это способный!»

– Что-то случилось? – с тревогой спросил Миша, заглядывая ей в глаза.

– Нет, что ты, все в порядке… – отозвалась она с улыбкой.

– Ты как будто была не здесь, – объяснил Миша, – такая отстраненная, и взгляд… я никогда не видел у девушек такого взгляда.

– А ты, значит, наблюдаешь за девушками? – пошутила она.

– Нет, то есть да, то есть… – он смутился, – я не то хотел сказать.

– Не бери в голову, – успокоила она. – Кстати, через неделю начинаются каникулы, – ей хотелось поскорее уйти от скользкой темы.

– Да, – оживился он. – У тебя какие планы?

– Обширные! – усмехнулась Маша. – И приглашаю тебя присоединиться. – Она посмотрела испытующе. – Будем ходить за грибами, если заморозков не будет.

– Не будет, я закажу хорошую погоду, – абсолютно серьезно заявил Миша.

– Отлично! – девушка снова развеселилась. – Научишь меня?

– А чему тут учить, надо просто сильно захотеть, – ответил он.

– Миш, а ты когда-нибудь молился? – неожиданно для самой себя спросила Маша.

Он посмотрел на нее, сжал ее пальцы в своих.

– Было, – признался тихо, – пару раз… когда мама болела и бабушка… – и вдруг предложил: – Хочешь, я тебе одну церквушку покажу, ну, куда я ходил? Она старинная, восемнадцатого века.

– Хочу. Прямо сейчас?

– А что? Поедем!

Они вышли под дождь, побежали, прыгая через лужи. Им повезло. Как раз подъехала нужная маршрутка, полупустая. В такую погоду люди не очень-то гуляют. Предпочитают сидеть дома у телевизоров.

Маршрутка повезла их сквозь серую пелену дождя. Остановилась где-то, Миша потянул девушку за руку:

– Приехали.

Маша послушно поднялась. Церковка пряталась среди жилых домов, чуть в стороне от дороги. Невысокая, беленькая, с золочеными куполами. Вокруг небольшой двор с садиком. Какая-то женщина, поспешно перебегавшая от невысокой постройки к крыльцу церкви, оглянулась на них, окинула взглядом и скрылась в дверях.

– Ой, неудобно как-то, – поежилась Маша, – служба-то кончилась.

– Ничего, храм открыт, – Миша подвел ее к крыльцу.

Она помялась немного и робко поднялась по ступеням. Миша потянул на себя ручку тяжелой двери. В лицо пахнуло теплом и запахом ладана.

Ребята вошли. Маша увидела прямо перед собой Царские врата, темные лики святых. Крохотные огоньки лампадок. Свечи были потушены. В храме никого не было.

Миша тихонько шептал:

– Справа – Спаситель, слева – Богородица, а там, видишь: Николай Угодник, моя бабашка ему всегда молилась.

Маша молчала, запрокинув голову, она рассматривала роспись под куполом. Ее горло сжималось от подступающих слез. Она не могла себе объяснить, почему так. Ведь не впервые она заходит в церковь. И в прошлом году бабушка водила ее на Пасху, и раньше…

Когда они вышли на улицу, дождь немного утих. Нищенка у ворот кормила булкой голубей и воробьев. Маша насыпала ей мелочи, все, что нашла в карманах.

Миша снова взял ее за руку. Они брели по мокрому асфальту, по прилипшим к нему бурым от влаги опавшим листьям. И не заметили, как остановка осталась позади. Они шли, изредка перебрасываясь словами. Маше было так хорошо, спокойно, давно уже она не испытывала такого умиротворения. Куда-то исчез страх, преследовавший ее все последнее время.

– Миш, и все-таки что ты думаешь о смерти? – не удержалась Маша.

Миша усмехнулся.

– Если честно, я о ней не думаю.

– Да ладно, я же серьезно, – настаивала Маша. – Люди рождаются и умирают, это аксиома. Но при этом они не хотят умирать.

Миша задумался:

– Знаешь, я не верю в смерть, – очень серьезно признался он. – Все во мне протестует против нее. Наверное, это сложно понять и еще сложнее объяснить. Скажу так: я уверен, что буду всегда, что не исчезну. Просто все будет по-другому, а как, я не знаю.

– Спасибо, – чуть слышно поблагодарила Маша.

Они шли и шли, не замечая усталости. Маше казалось, что она может вот так идти очень долго, хоть всю жизнь. Сколько бы там ни было ей отпущено.

Глава 5

Ловцы

– Привет, – просто поздоровался человек в черном. Маша взглянула на него чуть внимательнее: шляпа с высокой тульей, надвинутая на глаза так, что из-за тени от полей не видно лица – лишь подбородок и узкие сухие губы, длинный сюртук, наглухо застегнутый под самое горло, тонкие ноги в узких брюках, собирающихся гармошкой над остроносыми черными туфлями…

– Ты гробовщик? – спросила она.

– Почему сразу «гробовщик»? – человек в черном едва заметно пожал плечами, губы искривились.

«Обиделся?» – подумала Маша, слегка удивившись.

Человек в черном вдруг расслабился, подбоченился молодецки, даже, как показалось Маше, улыбнулся.

– Я не гробовщик, я волшебник, – выдал с гордостью.

Маша покачала головой:

– Фокусник, что ли?

Человек в черном смутился:

– Хорошо, пусть будет фокусник, тебе виднее.

– Мне?

– Но ведь это твой сон, – напомнил человек в черном.

Маша недовольно нахмурилась: незнакомец врал, ей давно уже не снятся случайные сны. Значит, надо немедленно выяснить, как в ее сон попал некто, похожий на гробовщика, но выдающий себя за волшебника, мало того – утверждающий, будто он – плод ее воображения. Нельзя оставлять у себя за спиной незнакомцев, кем бы они ни представлялись и какими бы мирными и безопасными ни казались. Неписаное правило, известное ей с самого начала и никогда не нарушаемое.

– Итак, волшебник-гробовщик, зачем ты мне снишься?

Человек в черном потер руки, его тонкие губы зазмеились подобострастной улыбкой – Маше вдруг представилась большая темно-серая муха, потирающая лапки. Человек в черном вызывал непреодолимое отвращение.

– У тебя ведь есть вопросы, – вкрадчиво зашептал он, – много вопросов. А я тот, кто поможет тебе найти на них ответы.

– Даже так?

Он протянул худую длинную руку:

– Идем со мной, тебя ждет тот, кто ответит на них…

Маша отчетливо увидела: этот человек умер давным-давно. Его сюртук – сукно было ветхим, почти истлевшим, – его лицо, руки, его повадки и голос – все выдавало мертвеца, но таких, как он, Маша еще не встречала… Нет, он никак не мог быть частью ее сна! «Ловец!» – догадалась Маша и почувствовала знакомое покалывание в кончиках пальцев.

– Я всего лишь плод твоего воображения. – Он прямо-таки подчеркнул – «твоего».

– Сейчас проверим, – Маша подняла руки и направила ладони на гробовщика. – Если ты ловец, я уничтожу тебя, а если плод моего воображения…

– Как скажете, – ей послышалось или в его словах прозвучала насмешка?

С ее ладоней сорвался сноп света. Ударил, рассыпался искрами…

Но Маша не успела.

Человек взмахнул черными рукавами, нагнал тумана, завертелся, совершив довольно изящное фуэте, и … растворился, оставив после себя струйку фиолетового дымка, но и она почти сразу растаяла.

Маша открыла глаза.

В комнату сквозь задернутые шторы сочился серенький рассвет.

«Странно…» – подумала она и нахмурилась. Легкое беспокойство прокралось внутрь черной пиявкой, присосалось к сердцу.

«Гложет» – вспомнилось старинное слово, вычитанное из книг, вот именно: из пиявки беспокойство выросло в приблудного пса и глодало ее душу как голую кость.

– Что не так? – сама себя спросила Маша.

Сосредоточилась и не смогла вспомнить, провожала ли она сегодня кого-то к Границе. Первый раз с того момента, как у нее обнаружился дар Проводника.

Она напряглась, вчерашний вечер представился до мельчайших подробностей, ничего особенного, все как обычно.

А затем? Она уснула. И… провал!

Откуда-то возник этот в черном, волшебник или фокусник, плод воображения. Но откуда? Как ни напрягала Маша память – тщетно.

Интуиция вопила: «Спасайся кто может!» Разум пытался быть объективным и призывал рассудок к спокойствию.

«Что бы это значило?» – задавался вопросом разум. И сразу же отвечал: «Надо успокоиться и подождать, враги или друзья все равно раскроют себя. Не стоит пороть горячку, паника – худший советчик, можно наломать дров».

Итак, решено: она выждет какое-то время, проследит за знаками, одной ей ведомыми знаками.

Но все-таки где ее стражи?

Пожалуй, пришло время рассказать Ольге. Помочь она не сможет, но хотя бы будет знать и в случае необходимости… Что она сделает в случае необходимости?

Ничего она не сможет сделать.

Хотя нет, почему… Если Ольга будет предупреждена, если они смогут быть все время на связи, то, возможно, в случае настоящей опасности подруга вытащит Машу из ловушки. Для этого достаточно будет разбудить ее. Но разбудить вовремя! А для этого Ольга должна научиться различать настоящую опасность от обычных Машиных приключений с проводами мертвецов.

Пора учить ее.

Как ни странно, принятое решение успокоило Машу, и она, натянув одеяло на голову, задремала…

Глава 6

Связь

– Ма-а-аш? – сонным голосом ответила Ольга.

– Стражи не вернулись, – выдохнула подруга.

Из трубки не доносилось ни звука…

– Как это? – звенящим шепотом переспросила Ольга. – Сон как рукой сняло.

– Так… Я отправила их на разведку, и они пропали.

– На разведку? – удивилась Ольга. – Маш, я не поняла, что они должны были разведать? Ты хоть объясни мне, что тебя тревожит, что происходит, вообще? Кого ты боишься?

– Это не телефонный разговор, – отозвалась подруга. – Надо встретиться. Родители дома?

– Нет, мои на работе…

– Тогда лучше у тебя, – сказала Маша и отключилась.

Взволнованная ее звонком, Ольга вышла на лестничную площадку и зачем-то стала ждать подругу там.

– Нам нужна связь, – заявила Маша, едва разъехались створки лифта.

– Тсс! – Ольга втащила ее в квартиру, тщательно заперла дверь, выглянула в глазок, проверила, как заправская конспираторша. – Проходи, – вполголоса распорядилась она, – Связь? – сообразила быстро. – Связь! Конечно! Без проблем! Ты ведь можешь проникать в мои сны, мы разработаем систему знаков или придумаем тайник, что-то такое, что сразу даст мне понять – с тобой неприятности или ты в опасности…

Маша смотрела в сторону и монотонно кивала, будто слушала, но на самом деле она опять думала о своем.

– Маш?! Ты меня не слушаешь? – возмутилась Ольга.

– Очень внимательно, могу повторить: система знаков… – пробормотала Маша. – Нам это не подходит, – тут же отказалась она. – Беда в том, что если я попаду в ловушку, то, скорее всего, ни один из сигналов не сработает или я напрочь забуду не только о сигналах, но и о том, кто я такая. Не забывай, я осталась без стражей.

Ольга хотела было возразить, но осеклась.

– У тебя нехорошее предчувствие? – осторожно спросила она.

– Так… сны, тревожные сны, странные гости, и я последнее время никого не водила к Границе…

– Вот как?! – удивилась Ольга.

– Да… понимаешь, я очень хотела отдохнуть, но в последнее время прибавилось работы, много погибших, а они совсем не такие, как обычные умершие…

Ольга кивнула, пристально вглядываясь в исказившееся Машино лицо.

– Каждую ночь их, убитых, становилось все больше, и вдруг несколько дней назад – чисто! Никого! Я болтаюсь одна по Междумирью и не могу отделаться от чувства, будто меня ведут, я как под прицелом. Я не сразу поняла, но теперь могу почти с уверенностью сказать: меня загоняют как волчицу, ведут за флажки, метят территорию, чтоб потом окружить и затравить или посадить в клетку… я не знаю. Я думала, что смогу выкрутиться, как обычно, я привыкла находить выход из положения, и всякий раз я обнаруживала у себя новые способности, с помощью которых обходила ловушки и побеждала ловцов и охотников. Временами мне казалось, что я непобедима. Я стала слишком самоуверенной, понимаешь? И вот я отправила своих стражей на верную гибель…

Ольга побледнела и отшатнулась:

– Машк, скажи, что это неправда!

– Если бы, – с горечью покачала головой подруга. – Когда я почувствовала преследователей, то сначала даже подумала, что это наблюдатели и меня наконец-то решили принять в сообщество Проводников. Я ошиблась, понимаешь? И моя ошибка обошлась мне очень дорого. Они меня подловили, развели как маленькую. И теперь, когда я осталась без защиты, без глаз и ушей, я могу рассчитывать только на себя. Но я одна! А их много! Их тьма!

– И что теперь будет? – тревожным шепотом спросила Ольга.

Машино лицо посуровело, даже потемнело, брови сдвинулись:

– Что будет?! Битва будет. И мы еще посмотрим, кто кого.

– Да, но…

– Я человек, а не волчица, – перебила подругу Маша, – меня за флажки не загонишь.

Ольга выдохнула с облегчением:

– Я знала, что ты самая крутая. И все-таки поделись, что ты придумала?

– Сегодня ночью я приду в твой сон, – сказала Маша, – приготовься. Мы отправимся в Междумирье. Я постараюсь добыть для нас кое-что – то, что поможет нам быть на связи. Есть у меня одна идея…

Ольга вспыхнула:

– Давно пора! Я всегда готова!

Глава 7

Медальон из Междумирья

– Где мы? – спросила Ольга, оглядывая высоченные мрачные стены, нависающий темный потолок, едва различимый в полутьме коридор.

– Держи меня за руку, – велела Маша, уверенно шагая вперед. Ольга подчинилась безропотно. Сама напросилась, теперь надо помалкивать и запоминать.

Они шли довольно долго, пока наконец не очутились в небольшом зале с такими же мрачными стенами и полами из громадных каменных плит. Прямо перед ними была единственная низенькая дверца.

Маша негромко стукнула в нее, пробежав костяшками пальцев. Ольга попыталась запомнить последовательность звуков, но ее отвлек щелчок замка и шорох отворяемой двери…

Из образовавшегося проема появилась женщина, она вынуждена была низко склониться, чтоб пройти. Но миновав проем, распрямилась. Она была высокая, выше девочек, ее одежды из темной парчи тускло поблескивали, широкие долгие рукава скрывали руки, лицо тоже пряталось в складках наброшенного на голову темного же покрывала.

– Мария! – негромко произнесла женщина. Маша чуть заметно склонила голову. Ольга с опозданием последовала ее примеру.

– Здравствуй, Хранительница!

– Прямых дорог, Странница! Ты привела с собой Помощника?

– Помощницу, ее зовут Ольга.

– Ты правильно сделала, – одобрительно кивнула Хранительница. – У тебя должен быть связной. – Она распахнула одеяние и сняла с груди что-то напоминающее обычный мобильник. Маша опять склонила голову, и Хранительница надела на нее витой жгут с тяжелым медальоном… Желтовато-коричневый камень, чуть округлый – все, что смогла рассмотреть Ольга.

– Идите, – Хранительница протянула руку, указывая на дверь, – охота на вас уже открыта. У вас будет Проводник, это все, что мы можем для вас сделать.

– Спасибо, – поблагодарила Маша.

Хранительница посторонилась, давая им дорогу. Маша шагнула в дверной проем, увлекая за собой перепуганную Ольгу.

За дверью был пустынный город, с громадами серых безглазых домов, с разбегающимися улицами…

– Нам прямо! – заявила Маша, увлекая за собой подругу.

Теперь они почти бежали, Маша тащила Ольгу вперед, она очень торопилась. Ольга сначала помалкивала, но место это ей совсем не нравилось, и непонятно было, куда они так торопятся и зачем. Почему Маша вдруг так доверилась неизвестной женщине, она раньше никогда так не делала! И, наконец, что со стражами? Они никогда не оставляли хозяйку одну в Междумирье. Где Дикобраз, Гном и Волк? Где Маленькая Японка? Неужели кому-то удалось заманить их в западню? Стражи – это часть самой хозяйки, ее детские воспоминания, то, что живет и действует в Междумирье, то, что смогло обрести форму и воплотиться, чтобы защитить и помочь Маше в ее странствиях с душами умерших. Если они исчезли, то против Маши действует кто-то очень могущественный. Что за силы восстали против нее?

О какой охоте и о каком Проводнике говорила Хранительница?

– Маша, подожди, что мы делаем? – взмолилась Ольга. – От кого и куда мы бежим?

– Сейчас нет времени, просто поверь и делай как я, – жестко ответила Маша. Она как будто прислушалась и рванула к гигантскому приземистому зданию. – За мной!

Ольга не сразу поняла, где очутилась, но, пробежав между прозрачных бликующих стен, догадалась – торговый центр! Они неслись мимо мелькающих витрин, бесконечных бутиков с немыми манекенами за стеклом, мимо кронштейнов, подставок и тумб, верениц пальто и костюмов. Ольга начала задыхаться. Маша на ходу толкнула ее в один из застекленных павильонов. Они упали на пол под металлические лапы вешалок.

– Вот что, – зашептала Маша, – ты должна спрятаться, они не найдут, будь здесь, поняла? Не возражай! – Она быстро сняла с шеи шнурок с медальоном. – Надень это, так мы сможем держать связь, никому не отдавай, всегда носи с собой! Слышишь?!

– Маша!

Но подруга уже вскочила, оттолкнула от себя Ольгу и выбежала из павильона. Ольга побежала было за ней, но у нее резко закружилась голова, и она упала. Падая, она видела, как вокруг нее вырастают металлические конструкции, уходящие в небо, монументальные трубы и опоры мостов, а там, высоко над головой, вместо потолка разверзлись перевернутые вниз каньоны.

«Что со мной?» – ужаснулась Ольга. И увидела свое искаженное изгибом трубы отражение.

«Не может быть… это не со мной…» – поверхность трубы отражала куклу с пластмассовым туловищем и нарисованным лицом. На кукле была одежда Ольги, но не настоящая, а как бы скопированная.

Она закрыла глаза, зажмурилась изо всех сил. И вдруг услышала гул шагов, быстро приближающийся, многоногий. От страха присела, схватилась рукой за Машину подвеску и отчетливо уловила: «Прячься! Охота!»

Ольга упала на живот и поползла под треногу, залегла там, вжавшись в пол и закрыв голову руками.

Кто-то гигантский прошел рядом, его ботинки из черной кожи издавали ужасающий скрип, под коваными подошвами хрустело каменное крошево.

Ольга старалась дышать через раз, унимая колотящееся сердце. Она беззвучно молилась, чтобы Маша успела убежать от погони. Машина подвеска, зажатая между полом и Ольгиной грудью, часто вибрировала, как телефон с выключенным звуком.

В лабиринте

Я заблудилась.

Справа и слева тянулись, сменяя друг друга, бесконечные витрины, безликие манекены, многократно отраженные в зеркалах, уходящие в бесконечность вешалки, стеллажи, ярусы, пирамиды, прилавки… я давно не читала вывески, никуда не сворачивала, я могу поклясться, даже в мыслях не было, я вообще не помнила, как меня занесло сюда…

Узкий коридор, серый гранит пола, холодный тусклый свет: слева стеклянные полки с разноцветным мусором, за ними женские туфли на колодках, словно на обрубках ног… справа опущенные шторы, темнота, пластиковые торсы в белье, искусственные цветы, тоска, пустота, нет людей, нет никого, даже пыли и той нет.

Опасность настигает, вгрызается в спину, гонит вперед. Я бегу не оборачиваясь, не останавливаясь, им меня не догнать.

Я убегу прочь из этого лабиринта, я уже вижу – там впереди дорога уходит в гору, и редкие темные сосны на скалах, и узкая тропа над пропастью, и проклятая долина, откуда меня вынесли мои стражи…

Но ловцам никогда не взять меня!

Я найду дорогу, я Проводник!

Глава 8

После

Телефон разрывался.

Маша несколько секунд удивленно смотрела на экран, наконец решила ответить.

– Ну наконец-то! – услышала она Ольгин голос и сразу же отстранила телефон от уха:

– Что ты так кричишь?

– Я кричу?! – донеслось из трубки. – Я, между прочим, тебе вчера целый день звонила! Передумала всякое! А твоя мама сказала, что ты гуляешь! Ты что, забыла обо мне?

– Вчера? – переспросила Маша, пытаясь вспомнить, что же с ней было вчера, но не вспомнила.

– Маш? Ты еще там? – послышался голос подруги. – Послушай, извини, если я не вовремя, но я не давлю, просто я думала, нам надо встретиться и поговорить насчет того, что произошло… Маш?

– Да? – отозвалась Маша. – А что произошло?

Ольга перешла на быстрый шепот:

– Маш, эта вещь, которую мы с тобой притащили сама знаешь откуда, – она у меня… И я не знаю, что с ней делать…

– Оль, извини, я не очень хорошо соображаю со сна, давай я тебе попозже перезвоню.

– Слушай, – забеспокоилась Ольга, – ты там совсем разболелась, что ли? Хочешь, я к тебе сразу после уроков зайду?

– А? Нет, ничего, так, торможу немного. Вот что, я тебе сама позвоню, потому что мне сегодня еще в поликлинику надо.

– Ну ладно, – с сомнением произнесла Ольга, – только не забудь.

– Нет, не забуду. Пока.

Маша отключилась.

Ольга стояла, недоуменно разглядывая телефон. На ее груди на толстом перевитом жгуте висел медальон из древнего янтаря, оправленный в тусклый желтый металл. Ольга даже думать боялась о том, сколько эта вещица может стоить.

Но главное – что теперь с ней делать?

И почему Машка так странно себя ведет?

Запись в дневнике

Все это бред!

Ощущение, будто я никак не проснусь, или, скорее, будто я болтаюсь где-то посередине между «там» и «здесь»…

Куда подевались целые сутки?!

В телефоне десятки неотвеченных звонков, Ольга намекает на что-то, а я не понимаю на что. Какие-то смутные видения – мы где-то были или я одна? Где и зачем? Что делали? Она говорила о какой-то вещи… вещь, которую мы притащили… У меня сейчас голова лопнет!

Что со мной происходит?!

Сначала я теряю сознание, а потом теряю память?!

Нет, я просто паникую…

Бред, бред, бред!

Но почему, собственно, бред? Вполне нормальная реакция, мозг работает и ищет выход. Допустим – рассказать о моей проблеме родителям… Ага, я им расскажу, они подумают, что у меня пошатнулась и без того неустойчивая психика, и потащат к врачам. Но должен же быть какой-то вариант? Я должна убедиться, что не схожу с ума…

Маша оторвалась от смартфона, огляделась и обнаружила, что находится в скверике. Села на холодную скамейку и вспомнила о подруге. Надо позвонить.

Ольга как будто ее мысли услышала – позвонила сама:

– Ты где?

– Так просто, гуляю… – растерянно ответила Маша.

– Гуляешь? А меня не хочешь позвать? – спросила Ольга. – У меня к тебе вообще-то много вопросов!

– Да-да… – ответила Маша. – Конечно…

– Маш!

– Что?

– Ты еще здесь?

– Куда же мне деться…

– Хорошо, а то уж я подумала… – Ольга хмыкнула: – Ты куда-то пропадаешь все время… Мне уже пора встревожиться?

– Честно говоря, пока ничего не могу сказать, кроме того, что ты уже знаешь, – ответила Маша. – Все очень и очень странно, но я не вижу прямой опасности, так что…

– Маш, а как мне быть с… – начала было Ольга, но подруга перебила ее, заговорила нарочито бодрым голосом:

– Что мы все о грустном?.. Ты же меня знаешь, я и не из таких передряг выходила. Вот что, давай-ка лучше сегодня в кино сходим? Или еще что-нибудь приятное сделаем? Помнишь, ты говорила, что мы с тобой ни разу не ходили вместе по магазинам? Вот давай устроим шопинг!

– Э-э… как-то неожиданно, – забормотала Ольга.

– А еще лучше – давай я тебя с Мишей познакомлю! – воскликнула Маша, да так громко, что Ольга поморщилась.

– Вы мои друзья, я много рассказываю тебе о нем, а ему о тебе, так пора встретиться и познакомиться в реальной жизни, тебе не кажется? По-моему, отличная идея!

– Хорошо-хорошо, – сразу же согласилась Ольга, – мне и самой интересно пообщаться с ним, понять, что ты в нем нашла.

– Он замечательный, – пропела Маша, – вот увидишь! Давай сегодня… или я тебе перезвоню… – вдруг поспешно пробормотала она.

– Давай, – ответила Ольга в пустоту. Подруга уже нажала отбой.

Глава 9

Погоня

Она заметила его краем глаза, он уже прошел мимо, черная узкая фигура, сутулясь, мелькнула и почти сразу пропала, но Маша успела выхватить ее из прогуливающихся и спешащих людей, нажала отбой и бросилась следом, на ходу засунув телефон в карман куртки.

Это был человек из ее снов – гробовщик, представившийся волшебником. Плод ее воображения. Он никак не мог быть здесь, в реальном мире, но был. Она не ошиблась и знала об этом. Первый раз ему удалось ускользнуть, но другого шанса она ему не даст. Плод ее воображения, воплотившийся без ее ведома и желания, следовало немедленно уничтожить!

Она чуть не упустила его из виду. Человек уже миновал аллею сквера, уже пересек шоссе, а Маша застряла на красном светофоре.

– Чтоб тебя! – шипела она вполголоса. И рванула за ним.

Хлынул ливень, ее обдало водой, будто ведро выплеснули. Гробовщик почти слился с потоками воды, почти растворился в них. Вот он мелькнул вдалеке, вот торопливо спустился в подземный переход. Маша рванула следом.

По ступенькам шумел водопад, внизу, видимо, перегорели все лампочки, Маша брела по колено в воде, почти не различая ничего вокруг. Но она упорно продвигалась вперед, по памяти прикидывая – переход под шоссе очень длинный, из него четыре выхода, в какой из них мог свернуть Гробовщик?

Ясно, ему надо было перейти на ту сторону, он вряд ли воспользуется боковыми выходами. У него определенно есть цель, именно к ней он стремится. Что здесь такого, что могло бы заинтересовать Гробовщика? Правильно – кладбище!

В кармане отчаянно звонил телефон.

Долго.

Срывался и снова звонил.

– Потом, потом, – шептала Маша, пробираясь в темноте, осторожно нащупывая ногами дно потока, сильное течение не позволяло быстро передвигаться, вода все прибывала.

Вот вода захлестнула колени, достигла бедер, потащила, тут не зевай, только следи, чтоб не ударило о камни.

Она долго и отчаянно боролась с бурным течением…

Но ночь миновала, вместо непроглядной тьмы забрезжил серый рассвет.

Течение несколько замедлилось, и она поняла, что ее вынесло в большую реку.

Теперь, когда она могла видеть берег, можно было выбраться из воды, что она и сделала.

На мелководье в воде плескался всякий мусор, в камнях застряла деревянная фигурка – гномик с облезшей краской, ленивая волна катала по гальке резинового ежика, он хрипло пищал сквозь дырочку в боку, в траве запутались комки шерсти и обрывок красной тряпки – вот и все…

Глава 10

Маша пропала!

Подруга так и не перезвонила. Зато поздно вечером позвонила ее мама и спросила, где Маша… А телефон Маши не отвечал.

Ольга забеспокоилась. Первое, что пришло в голову: она с Мишей. Но почему не берет трубку?

А этот Миша… Что Ольга о нем знает? Практически ничего. Весной Маша спасла ему жизнь. Осенью он неожиданно появился, именно тогда, когда с Машей начали происходить всякие непонятные и неприятные странности. А что, если этот Миша враг?

– Без паники! – приказала себе Ольга. – Сначала факты и логика, потом версии и домыслы.

Надо найти Мишу. Наверняка Машины родители позвонили в полицию и его уже ищут, но Ольга проведет собственное расследование. Ведь именно ей доверилась Маша. Именно у нее медальон из Междумирья.

Ольга вспомнила, как просила у Маши сделать селфи с Мишей и опубликовать «ВКонтакте». Она вошла на страницу к подруге, но там ничего нового не обнаружилось. У Маши было не так много друзей – что, если она все-таки добавила Мишу? Миш нашлось пятеро. Один из класса, его Ольга сразу отбросила.

Так, среди четверых оставшихся один был из другого города – значит, мимо, другой темноволосый – опять мимо.

Из двух оставшихся один, возможно, был тот самый. Но как узнать?

Она написала обоим в личку: «Привет, я Машина подруга, надо поговорить».

Время к полуночи, ответят ли?

Один отозвался почти сразу: «Привет, о какой Маше речь?»

– С тобой все понятно, – буркнула Ольга:

«Извини, ошиблась», – ответила в личке.

Второй молчал. Ольга почти убедила себя – он! С аватарки на нее смотрел светловолосый сероглазый парень. На врага совсем непохожий.

Ольга добавила в сообщение номер своего телефона.

Она уже начала злиться, когда телефон ожил. Ольга вздрогнула. Номер незнакомый. Он?!

– Ольга?

– Да… кто это?

– Это Миша Колосов, знакомый Маши… она мне много рассказывала о тебе.

– Миша! – воскликнула Ольга. – Миша, чтоб тебя! Она пропала! Тебе что-нибудь известно?

– Пропала?! – услышала она. – А я подумал… я ждал ее звонка, но она не позвонила. Допоздна бродил по ВДНХ, потом поехал к ее дому, стоял под окнами… но не зашел. Звонил, писал в личку – ничего. И тут сообщение от тебя. Подумал, ты мне что-нибудь объяснишь…

Ольга замерла. Она не знала, что ответить, потому что теперь ее предположения относительно исчезновения подруги превратились в уверенность. Маша не смогла выйти из Междумирья!

– Мы говорили с ней по телефону, это было днем, она гуляла по городу, почему-то одна. Предложила познакомить меня с тобой. Сказала, что перезвонит, но неожиданно оборвала связь…

– Вот как… – произнес он задумчиво. – Выходит, она с тобой последней говорила…

– Какая теперь разница! Я-то думала, она с тобой!

– Ты знаешь, я обязан ей жизнью, – сказал Михаил, – и… я не могу ее потерять! Послушай, ты знаешь еще кого-то, с кем она могла общаться?

– Не представляю себе…

– А что, если ей стало плохо? Кто-нибудь из прохожих вызвал «Скорую», она без документов, без сознания…

– Эй-эй! – прикрикнула Ольга. – Полегче! Я думала, что только я такая паникерша.

– Извини, у меня просто крыша течет…

– У меня, знаешь ли, тоже подтекает, – буркнула Ольга, – но имей в виду, наша Маша не беспомощная девочка, она умеет за себя постоять, уж поверь мне. Короче, надо встретиться и обсудить все. Прочесать район надо, искать, у нас очень мало времени! Сдается мне, момент настал…

– Да, давай прямо сейчас! Ты сможешь выйти из дома?

– Разумеется! – мгновенно откликнулась она. – Значит, ты был на ВДНХ, но Маши там не было, иначе ты бы ее увидел. Значит, она гуляла где-то неподалеку от дома, скорее всего в нашем сквере…

– Я возьму такси!

Ольге не составило большого труда выйти незамеченной из дома. Мама дежурила в ночную смену, отец был в командировке, а бабушка спала очень крепко.

Такси подкатило к подъезду.

Увидев белобрысого долговязого парня, нахмурилась, хмыкнула недоверчиво. Парень назвался Михаилом и даже руку протянул. Ольга покосилась, но руку пожала.

– Не так я представлял наше знакомство, – пробормотал парень. – Извини, я понимаю, что не нравлюсь тебе, правда, не знаю почему.

– Вот еще выдумал! Нравишься, не нравишься… какая разница! Ну что, идем?

Он кивнул.

Ольга потащила его сквозь промозглую ночь в сквер, где часто гуляла с подругой. Улицы были безлюдны, лишь изредка проносились машины по шоссе, рассеивая морось светом фар.

Белобрысый выглядел очень расстроенным, но ничего нового сообщить не смог. Сам был уверен: уж лучшая подруга должна быть в курсе всех Машиных дел и секретов.

Ольга замялась: она-то была посвящена в Машину тайну, но успела ли подруга посвятить в нее Михаила?

В сквере, естественно, никого не оказалось. Если предположить, что Маше снова стало плохо, ее наверняка увезли в больницу, а значит, есть надежда, что она где-то поблизости.

И все же Ольгу не оставляло чувство, будто стоит ей закрыть глаза и сосредоточиться, как она увидит все, что произошло с подругой.

Она упустила что-то очень важное… Что?

Маша пропала днем… Маше могло стать плохо… На Машу охотятся ловцы Междумирья… Они охотятся потому, что Маша спасает заблудившиеся души… Маша – Проводник!

– Оль, ты о чем задумалась? – спросил Михаил.

– Пойдем, – она решительно схватила его за руку, – она на кладбище!

Он бежал рядом, то и дело спрашивая:

– Почему на кладбище? Оль, объясни наконец!

– Объясню потом, если найдем, – пообещала Ольга, ускоряя бег.

Они спустились в подземный переход, и вдруг Ольга резко остановилась, уставившись себе под ноги. На каменном полу скопилась вода, днем был сильный дождь, и влага не успела уйти в канализацию, в этой лужице лежал смартфон. Ольга чудом разглядела его, да и то только потому, что поддела носком ботинка.

Она склонилась и подняла мокрый гаджет:

– Машкин!

Оба замерли, потрясенные находкой.

– Ты уверена? – осторожно спросил Миша.

– Еще бы!

– Надо отнести в полицию…

– Обязательно, – согласилась Ольга, – но сначала надо кое-что проверить.

И они снова побежали по гулкому переходу, выскочили в промозглую ночь, прямо к запертым воротам кладбища.

Глава 11

Кладбище

– Об этом я не подумала, – пробормотала Ольга. – Как быть? Обойдем вокруг, наверняка где-нибудь можно проникнуть внутрь.

– Да ты хоть объясни, что мы ищем? – взмолился Миша. – Почему ты решила идти на кладбище? Здесь же охрана, даже если Маша приходила сюда днем, она отсюда ушла.

– Много ты понимаешь, – огрызнулась Ольга.

– Так просвети меня! Хожу как слепой, ничего не понимаю! Надо в полицию идти!

– Бла-бла-бла! – пробормотала Ольга, пробираясь вдоль ограды. Из-за забора послышался собачий лай – кладбищенские псы учуяли посторонних.

Миша вполголоса ругнулся – он чуть не упал, поскользнувшись в грязи.

– Собачки, миленькие, песики, – заговорила Ольга с бросающимися на кладбищенскую ограду собаками, – поищите, пожалуйста, где-то на вашем кладбище находится наша подруга, ей, должно быть, сейчас очень плохо, понимаете, вы же друзья человека, найдите ее, я чувствую, она здесь…

Лай стих.

Ребята услышали шаги и недовольный голос:

– А ну, кто здесь?! Убирайтесь прочь! Стрелять буду!

Ольга резко присела, потащив за собой Мишу, тот не удержался и плюхнулся прямо на землю. Ольга приложила палец к губам:

– Тише!

Вдалеке завыла собака, одна, за ней другая.

– Чтоб вас! – выругался охранник. – Шляются тут всякие!

Ребята прислушались к звуку удаляющихся шагов.

– А теперь, может быть, объяснишь, что это было? – спросил Михаил.

Ольга нахмурилась:

– Я бы объяснила, да не знаю, можно ли…

Миша не выдержал и грубо схватил ее за руку:

– Колись давай! Что тебе известно?!

– А не слишком ли ты резкий? – парировала Ольга.

– Какой есть, – отрезал он. – Рассказывай. И не делай такое озабоченное лицо, и без твоего кривляния жутко. Я, знаешь, впечатлительный, мне такие сны снятся в последнее время, хоть бери и пиши книгу ужасов.

Ольга встрепенулась, у нее возникла слабенькая, надежда: а вдруг?

– Тебе снятся сны?

– Снятся, а тебе разве нет?

– У меня с этим делом как-то не очень, – призналась Ольга, – зато наша Маша весьма продвинутая сновидица. – Ольга покосилась на Михаила, тот тоже посмотрел на нее вопросительно и сказал:

– Да, знаешь, мне кажется, мы с ней связаны как-то мистически, это может показаться странным, но мы видим одни и те же сны, представляешь?

– Еще как представляю! – подхватила Ольга, воодушевившись – надежда заметно окрепла. – А скажи-ка мне, Мишаня, помнишь ли ты тот день, когда Маша спасла тебя?

Парень задумался:

– Смутно… Но знаешь, я помню свои сны, мне снилась девушка, вот как наяву, временами я не различал, где сон, а где жизнь. Терялся. И в тот день в метро, наверное, я был в том состоянии полуобморока, чуть не свалился под поезд, Маша меня вытащила и «Скорую» вызвала. Я в больнице себе поклялся, что обязательно найду свою спасительницу и поблагодарю. А когда нашел и мы встретились, меня как током ударило – это она была, Мария, девушка из моих снов.

– Ну ты даешь! – пробормотала Ольга. – Типа, у вас любовь?

Он пожал плечами и улыбнулся:

– Мне все равно, как это называется.

До них снова донесся далекий лай собак, потом они услышали голоса сразу нескольких человек, люди перекликались, что-то кричали друг другу.

– Так, началось, – произнесла Ольга вполголоса. – Давай обратно к воротам, посмотрим, что там происходит…

Ребята подкрались к воротам и, притаившись в темноте за старым дубом, наблюдали за некоторым оживлением – в темноте шарили лучи фонариков, у входа над козырьком сторожки вспыхнула лампочка. Лаяли собаки, переговаривались люди… Со стороны шоссе послышался звук сирены «Скорой помощи». Полицейская машины и «Скорая» подъехали почти одновременно.

– Смотри! – прошептала Ольга.

Михаил и так смотрел во все глаза. Из «Скорой» выскочили врачи и побежали к распахнувшимся воротам, туда же поспешили и полицейские. Вскоре врачи с помощью полицейских торопливо выкатили из ворот носилки, на них кто-то лежал, не рассмотреть, хотя ребята и тянули шеи, но раскрыть себя было опасно. Как объяснить полиции, что они делали возле кладбища в два часа ночи?..

Носилки погрузили, и «Скорая» уехала.

– Это она, – твердила Ольга, – я уверена! Надо подкрасться к машине и подслушать.

– Там же нет никого…

– А вдруг рацию не выключили?..

– Да при чем тут рация вообще?

– Тихо ты!

– Сама успокойся!

Пока они спорили, полицейские вышли из сторожки и направились к машине, Ольга прижала палец к губам.

Один из служителей закона докладывал по рации:

– Да, подтвердилось… нашли… жива вроде… без сознания… девушка лет шестнадцати… без документов… по описанию подходит…

– Это Маша! – чуть не крикнула Ольга и присела, зажав рот рукой.

Полицейские уехали. Ольге очень хотелось поговорить с кладбищенскими сторожами, но Миша отговорил:

– Лучше позвонить родителям, пусть уточнят, куда отвезли.

Ольга уже вытащила телефон, нажала номер Машиной мамы. Та ответила почти сразу. Не спала…

– Доброй ночи, извините, что поздно, – скороговоркой оттараторила Ольга, – позвоните в полицию, кажется, Маша нашлась, вы только не волнуйтесь, она жива, но без сознания, ее увезли в больницу… Надо выяснить, в какую…

Мама не слишком интересовалась, откуда информация.

– Да, хорошо, – только и сказала, а потом раздались короткие гудки.

– Что дальше? – спросил Миша.

– Подождем, – неуверенно ответила Ольга.

Они стояли на пустой темной улице, сзади виднелись ворота кладбища, обитель мертвых снова погрузилась в тишину.

Глава 12

Кто связной?

Остаток ночи прошел в волнениях. Ольга долго не могла уснуть, лежала, прижимая к груди медальон, – безрезультатно. Для того чтобы попасть в чей-то сон, надо хотя бы самой уснуть. А как тут уснешь, если в голову лезут всякие страшные мысли, одна ужаснее другой. Ужас прятался по углам, скапливался, клубился, тянул щупальца из-под кровати. Темнота пялилась на Ольгу тысячью глаз, не давала расслабиться.

– Маша, Машенька, – тихонько всхлипывала Ольга. – Помоги мне, отзовись, ведь не зря же ты отдала мне медальон, как им пользоваться-то?

Ольга сжимала гладкий янтарь в руке, зажмуривалась изо всех сил, пыталась воспроизвести в памяти тот сон, куда ее водила Маша. Ничего не получалось. Ольга совсем было отчаялась, бессильные слезы потекли по щекам, она размазывала их по лицу, всхлипывала, дергала в сердцах витой шнурок с медальоном:

– Хоть бы кто-нибудь! Эй, где вы все?! Мертвецы, ловцы, Проводники! Отзовитесь! Я вас не боюсь! Плевать я хотела! – Она так сильно сжала медальон, что ей показалось, будто он нагрелся и начал пульсировать. – Хранительница! Ответь мне! Ведь ты говорила Маше, что ей необходим связной, ты видела меня, это я! Я была с ней!

– Чего ты так всполошилась?.. – шептала темнота.

– И с чего ты взяла, что это Маша была ночью на кладбище?

– Какие все-таки девушки нервные бывают…

Голоса убаюкивали, погружали в блаженную пустоту, в забытье.

Ольга почти успокоилась, она уже была не в силах бороться с темнотой и усталостью. Ее дыхание выровнялось, глаза закрылись, слезы высохли.

– Спи, спи, – шептала темнота, – нет никакого Междумирья, это все выдумки, плод больного воображения… мир прост и понятен, чудес не бывает…

Медальон больно обжег кожу на груди, Ольга вскрикнула и открыла глаза. В комнате как будто стало светлее, во всяком случае она могла различить человеческую фигуру в тяжелом длинном одеянии.

– Кто здесь? – всполошилась Ольга.

– Я Хранительница, – услышала она знакомый женский голос, – ты звала меня.

– Маша пропала, – воскликнула Ольга, вскакивая с кровати. – Вы знаете, где она? Мне необходимо проникнуть в ее сон, но я не умею…

– Ты спутница, – произнесла женщина, – ты не связной.

– Мне все равно, кто я и что вы обо мне думаете, – рассердилась Ольга, – но если моя подруга попала в беду, я в лепешку разобьюсь, но постараюсь спасти ее. Поэтому вы сейчас скажете мне, где она и что с ней!

– Ты дерзкая, спутница, – равнодушно произнесла Хранительница, – живые так эмоциональны, – добавила она. – Мария лишилась памяти, ловцы гонят ее в бездну, если она повстречает Хозяина Тьмы, уже не сможет вернуться в свой мир. И навеки останется рабой Тьмы, сама станет ловцом неприкаянных душ.

– Что вы такое говорите! – ужаснулась Ольга. – Маша никогда не станет на сторону зла! Она добрая!

– Хозяину Тьмы безразлично, добра ты или нет, – равнодушно ответила Хранительница. – Тому, кто пожирает чужие души, нет дела до философских категорий и человеческих представлений о добре и зле. Мария одинока, она слишком много времени проводила в нашем мире, он проник в нее, и она стала его частью. Что ты можешь предложить взамен?

– Вы врете! – огрызнулась Ольга, – Во-первых, Маша не одинока, у нее есть друзья, родители, близкие и любимые люди. А во-вторых, она так просто не сдастся, и если вы хотите войны – вы ее получите!

Хранительница величаво пожала плечами:

– Ты зря расходуешь свой пыл, спутница. Мне все равно, делай как знаешь. Ищи тех, кто любит Марию, пусть возвращают ее из небытия, восстанови ее память, ее прошлое, воскреси ее стражей. Одной тебе не справиться, ищи настоящего связного.

Ольга ловила каждое слово Хранительницы, на последнем она перебила:

– Связного?! А разве я не могу?

– Связной – это тот, у кого с Проводником общие сны. Тот, кто сможет победить Воплощенца.

– А Воплощенец – это еще что? – переспросила Ольга.

– Воплощенец – тот, кто может быть и здесь и там, тот, кто заманил Марию в воронку беспамятства, тот, кто ведет ее к своему хозяину.

– Скажите, – взмолилась Ольга, – Маша ведь не умерла?

– Она еще жива, – ответила Хранительница, – но это ненадолго. Ищи связного и отдай ему медальон.

Ольга схватилась за витой шнурок на шее и будто провалилась в темноту, схватила ртом воздух, закашлялась, открыла глаза. Она лежала в своей комнате, на своей кровати. Было утро.

Глава 13

В беде

Телефон трезвонил так, что мог поднять мертвого. Ольга схватила трубку:

– Да!

– Оля, ее нашли! – крикнула Машина мама.

Ольга глубоко вдохнула:

– Слава богу… В какой она больнице?

Мама продиктовала адрес:

– Она в коме…

– Что?! – вырвалось у Ольги.

Мама всхлипнула и сообщила:

– Мы сейчас в реанимации, ее нашли ночью на кладбище, она пролежала на земле несколько часов…

– Я сейчас приеду!

– Нет, сейчас нет смысла, не пустят, я перезвоню позднее. Оля, скажи мне, ты знакома с этим мальчиком, с этим Мишей?

– А? Да, – торопливо соврала Ольга, – Маша нас давно уже познакомила, еще весной… Миша здесь ни при чем, он так же, как и мы все, не мог дозвониться Маше весь вечер, а потом мы с ним встретились… Если можно, он тоже придет к Маше.

– Я перезвоню, – и Машина мама отключилась.

Ольга тут же позвонила Мише и сообщила все, что узнала.

– Мы едем к ней! – всполошился он.

– Не пускают, – ответила Ольга.

– Я все равно поеду.

– Давай приезжай, встретимся, разговор есть…

Ольга предпочла встретиться на нейтральной территории – в кафе. Миша немного опоздал, он вошел, когда Ольга в нетерпении монотонно стучала по столу чайной ложкой под недовольными взглядами редких в это время посетителей.

– Поговорим? – спросил он, усаживаясь напротив.

– Поговорим, – вздохнула Ольга.

Миша заметил, как покраснели ее щеки, как она покусывала губы, чтобы не сболтнуть лишнего.

– Как ты узнала, что Маша на кладбище?

– Интуиция… не знаю, – отмахнулась Ольга, – не это главное. – Ей ужасно хотелось все рассказать и избавиться от тяжкого груза чужого секрета. Тем более что ее знание могло помочь спасти подругу от беды.

Ольга задумалась: а что, если связной – этот белобрысый Мишаня? Между ним и Машей явно существует какая-то связь. Принимать решение было тяжело, но необходимо.

– Подвинься ближе. – Миша придвинул стул, Ольга оглянулась и потянула за витой шнурок на шее. – Смотри. – На ее ладони таинственно переливался янтарный кулон в тяжелой золотой оправе.

– Вещь! – похвалил Миша. – Внушительная штуковина, откуда она у тебя?

– Оттуда, – ответила Ольга, – из Междумирья.

– Междумирье? – переспросил он. – Что за место такое?

– Если бы я знала! Я надеялась, что ты у нас продвинутый, – вздохнула Ольга.

– Я?! – искренне удивился Миша.

– Ты же сам говорил, что видишь сны!

– Говорил, и что?

– Говорил, что вы с Машей как-то связаны, мистика, там про любовь еще что-то…

Оба покраснели и сердито посмотрели друг на друга.

– Ладно, короче, Маша умеет путешествовать в Междумирье – это такое место, между сном и смертью, я не точно объясняю, потому что сама не очень разбираюсь, тебе надо с ней поговорить об этом, – Ольга осеклась. – Когда она поправится… Маша там как у себя дома, а я совсем ни к чему не приспособленная. Вот накануне притащили оттуда медальон, вроде бы для связи, она предчувствовала, говорила, что на нее охотятся. Она всем помогала, а ей – никто. Я бы рада, да нет у меня способностей, совсем нет, я без Машки и шагу не ступлю, там очень страшно, жутко… там потерянные души, неприкаянные, ловцы, охотники, там такие сущности, им и названия нет, короче говоря, лезет всякая гадость в наш мир, а Машка ее сдерживает как может. Она Странница и Проводник, понимаешь?.. Я и сама не понимаю, если честно, да и Маша до сих пор не сильно понимает, но у нее эти способности с детства, а я узнала год назад, когда у нас один парень умер и Машка его провожала. Одна она, ни посоветоваться, ни рассказать, ни поделиться не с кем. Если узнает кто – сочтут за сумасшедшую, начнут лечить… – она осеклась. Миша смотрел на нее во все глаза, почти не моргая.

– Ой, извини, – она смутилась, – думаешь, я чокнутая, да? – Хотела спрятать медальон. Он накрыл его ладонью.

– Погоди, – сказал, – давай по порядку.

Она кивнула.

– Итак, Маша путешествует в параллельном мире?

– Скорее в потустороннем, – поправила Ольга.

– Хорошо, – согласился он. – Она умеет проникать в чужие сны?

– Да…

– Она общается с душами умерших людей?

– Провожает их к Границе…

– Медальон оттуда?

– Да, его дала Хранительница, кто такая, не знаю, Маша знает, но она не успела рассказать…

– Маша говорила тебе, что за ней кто-то охотится?

– Да, у нее в последнее время были такие нехорошие предчувствия, она все время говорила, будто за ней следят, и еще у нее в Междумирье были стражи, ее личные помощники – так вот, они пропали.

– Кто такие эти стражи?

– Как тебе объяснить… Они – ее детские воспоминания, воплощенные и существующие только в том мире, для того чтобы помогать и охранять Марию и ее подопечных от ловцов.

Миша наморщил лоб:

– Как все сложно…

– Да уж нелегко, – согласилась Ольга. – Но в том мире не так, как у нас, там нет расстояний – поэтому понятия «далеко» или «близко» не имеют смысла, нет времени – но при этом можно опоздать, не успеть, нет понятия места, пространства и даже формы – потому что все течет, изменяется и пульсирует, при этом опытный Проводник всегда приведет тебя и туда и обратно.

Михаил задумчиво крутил в руках медальон, всматриваясь в самые глубины полупрозрачного шлифованного камня:

– Значит, этот медальон оттуда?

– Да…

– И через него возможно установить связь?

– Точно не знаю, – ответила Ольга, – но Маша передала мне его сама, правда больше ничего не успела рассказать и объяснить.

Миша вдруг побелел, закатил глаза, наклонился вперед и стукнулся головой о столешницу.

Ольга схватила его за плечо, тряхнула:

– Эй! Ты что, припадочный? Только этого мне не хватало!

У нее зазвонил телефон. Она выхватила трубку из кармана, одновременно стараясь придержать сползающего со стула парня. Медальон выпал из его руки, повис на витом шнурке. Ольга, ругаясь, затолкала его под куртку, одним плечом подпирая Мишу, другим прижимая к уху трубку.

– Оля, врач сказал, Машу можно будет навестить чуть позднее, когда переведут из реанимации. Она по-прежнему без сознания. Хотя никаких повреждений нет…

– Я сейчас буду, – сказала Ольга.

Миша неожиданно пришел в себя. Приподнял голову, потер ушибленный лоб. Уставился на Ольгу.

– Маша по-прежнему в коме, к ней пока не пускают, но надо попытаться, вдруг получится, давай за мной, здесь рядом! – Она вскочила со стула и потащила Михаила.

– Погоди, – резко остановил он ее. – Я видел Машу. Только что.

– Гонишь! – выдохнула Ольга.

Он отрицательно мотнул головой:

– Там пропасть, глухая черная воронка, Маша погружается в ничто, в первобытный хаос. Я протянул ей руку, но она не узнала меня, смотрела сквозь, тогда я захотел прыгнуть к ней, просто от отчаяния, но и этого не мог, там был кто-то еще, он вцепился в меня и вытолкнул…

Ольга кивнула:

– Они уничтожили ее стражей. Маша не помнит себя. Чтобы ее спасти, надо восстановить ее память.

Ребята прибежали в больницу, но дальше холла их не пустили. Пришлось ждать. Наконец к ним спустились Машины родители, потом все ждали лечащего врача, он появился и рассказал совершенно дикую историю о том, что Машу нашли благодаря кладбищенским собакам. Ее обнаружили в старой части кладбища, куда редко заглядывают посетители, собаки прибежали к сторожам, лаяли, вели себя беспокойно, и те решили проверить, что же так нервирует псов.

Как Маша оказалась на кладбище и почему лежала на безымянной могиле, никто объяснить не смог. Но девочка провела несколько часов без сознания на холодной земле, при этом внешних повреждений нет никаких, так что нападение можно исключить, другие версии проверяются. Она пока в коме, несмотря на попытки врачей привести пострадавшую в сознание, ее состояние остается прежним.

– И каков прогноз? – дрожащим голосом спросила Машина мама.

– Пока выводы делать рано, – развел руками доктор, – но не буду вас обманывать – состояние тяжелое…

Ольга и Миша переглянулись.

– Можно ее увидеть?

– Только родителям, – ответил врач.

Он увел Машиных отца и маму, ребята остались в больничном холле, на диванчике под фикусом.

– Что делать будем? – спросила Ольга. Она заметно нервничала.

– Я должен быть рядом с ней, – сказал Миша. – Дай мне медальон.

– Ага, чтоб ты сейчас тут вырубился и тебя взяли в больницу для опытов, – хмуро пошутила Ольга.

– А ты что предлагаешь?

Ольга лихорадочно соображала: что можно предпринять? Ясно было одно, чем скорее Мишаня доберется до Маши, тем больше шансов вернуть ее с того света. Опыта проникновения в чужие сны у него нет, поэтому лучше всего находиться в непосредственной близости от объекта, то есть от Маши конечно. Хотя Ольга знала: сама Маша запросто проникала в чужие сны. И в Мишины в том числе. Но так ведь это Маша, а она, как известно, гений.

Итак, надо срочно что-то придумать, к Машке надо проникнуть любой ценой.

– Мишаня, сиди тут и жди меня! Я на разведку.

Ольга пробежалась по этажу, заглянула в палаты, познакомилась с дежурной медсестрой. Спустилась по лестнице до первого этажа и даже проникла в подвал.

Кто-то забыл запереть дверь, и Ольга прошмыгнула внутрь.

В подвале у нее сразу же родился план. Наверняка тут имеется черный ход, запасной выход, некая маленькая потайная дверца, через которую можно проникнуть в больницу в неурочное время.

Она бежала по коридору, читая надписи и дергая ручки. Увидев табличку «Запасной выход», рванула туда и, как назло, столкнулась с каким-то парнем в форме санитара, он показался ей совсем молодым, чуть ли не ровесником. Подрабатывал, наверное, студент из меда… Одежда не по размеру, болтается как на вешалке. И запашок от него – фу!.. Ольга невольно поморщилась. Несколько мгновений они изумленно смотрели друг на друга и молчали. Наконец санитар нахмурился и спросил:

– Ты что здесь делаешь?

– Я?! – Ольга лихорадочно перебирала в голове всевозможные ответы. – Ой, кажется, я заблудилась, – сообразила она и выдала санитару одну из самых своих обаятельных улыбок – беспроигрышную.

Парень заметно смягчился, но все же еще пытался сохранить строгое выражение лица:

– Можно здесь выйти, я выпущу.

– Ах, спасибо! Спасибо! – защебетала Ольга. – Но мне надо вернуться в больницу, там меня парень ждет, в смысле не мой парень – моей подруги… Подруга в реанимации, такие дела…

Санитар понимающе кивнул.

Ольга воодушевилась:

– Представляешь, она в реанимации, а его к ней не пускают, вот ужас, да?

Санитар вздохнул.

– Тебя, кстати, как зовут? – Ольга включила все свое обаяние – и ресницами хлопала, и улыбалась, и поправляла локоны… И ее чары работали!

– Саша, – смущенно представился санитар.

И Ольга обрушила на его бедную голову жуткую историю о подруге и ее возлюбленном, которого не пускают к девушке, потому что она в коме:

– Представь, в каком он состоянии! А что, если только его любовь способна ее спасти?

Саша оказался добрым и впечатлительным – он так проникся красочным жизнеописанием влюбленных, что готов был немедленно начать содействовать их счастливому воссоединению.

– Я буду дежурить сегодня, приходите вечером, часам к десяти, я буду ждать, вот у этой двери. Стукните три раза. Скажите, что вы к Саше, то есть ко мне…

– Отлично! Ты настоящий друг! – похвалила его Ольга. – Никогда тебя не забуду!

Санитар смутился, забормотал что-то невразумительное, даже порозовел от удовольствия. В другое время Ольга не позволила бы себе так беспардонно обращаться с человеком, находящимся при исполнении, но сейчас, когда на кону стояла жизнь ее лучшей подруги, щепетильность казалась излишней. И все же ей было немного жаль санитара, хотя в глубине души она гордилась своими способностями.

– До вечера! – Она торжественно пожала его холодную влажную руку и удалилась, незаметно вытирая ладонь о джинсы. Поднявшись на свой этаж, она не нашла Михаила. Его не было под фикусом в холле, медсестра не видела его, Ольга сбилась с ног, бегая по больнице. Наконец она догадалась позвонить.

– Ты где ходишь?! – набросилась она на Мишу.

– Машу перевели в палату, мне удалось увидеть ее, – ответил он. – Я говорил с ее родителями, сказал, что надо принести в палату ее любимые книги, музыку, фильмы, фотографии, игрушки – все, что может как-то повлиять на ее выздоровление. Я был так убедителен, что даже доктор мне поверил и сказал – не повредит.

– О, здорово, молодец! – похвалила Ольга. – А мне между тем удалось склонить одного санитара к нарушению должностных инструкций. Короче говоря, этой ночью мы проникнем в больницу через черный ход.

Глава 14

Чужие сны

Междумирье

Санитар Саша не обманул. Он ждал Ольгу у двери в полуподвал и провел ее и Мишу через подсобные помещения к служебному лифту. Затем отвлек дежурную медсестру, и ребята проскользнули к Маше в палату.

Она лежала на кровати, неподвижная как мертвец, но медицинская аппаратура фиксировала наличие признаков жизни и всячески поддерживала эту жизнь.

Миша замер перед ней, прикоснулся к руке, осторожно поправил волосы. Достал из нагрудного кармана небольшой сверток, развернул и поставил на тумбочку у изголовья икону – Богородица с Младенцем.

– Вот, заходил в церковь, Маша там была, ей понравилось…

– Отлично, – кивнула Ольга, – пригодится все, что может связывать ее с нашим миром.

Парень снова склонился над неподвижной Машей.

– Мишаня, романтичный ты наш, боюсь, от поцелуя она не проснется, – проворчала Ольга. – Лезь под кровать, пока нас не застукали.

Спрятаться под кроватью было тоже довольно проблематично, но если кто-то войдет ночью, хоть не сразу обратит внимание.

– Надеюсь, до обхода успеем убраться, – сказала Ольга, сворачиваясь клубком. – Какой у тебя план?

– У нас с Машей есть общее пространство – зеленый луг и мостик через ручей… У вас с ней много общих воспоминаний, – ответил Миша, – попробуем проникнуть в ее сон и заставить вспомнить нас.

Ольга сняла с шеи медальон и отдала Мише. Он лег на спину, положил камень на грудь, взял Ольгу за руку.

– С Богом, – сказал он и закрыл глаза.

…Они бежали по узкому темному лабиринту, крепко держась за руки. Пол лабиринта уходил под уклон и уводил их все глубже и глубже.

Под ногами хлюпала черная слизь, копошились мокрицы, по углам шипели потревоженные змеи, угрожающе поднимая плоские головы.

Медальон пылал на груди у Миши как кусочек солнца. Его свет растворял мрак, отбрасывал на стены гнилые тени.

– Маша! – звала Ольга. – Маша! Мы здесь! Отзовись! Мы пришли за тобой!

– Маша! – вторил ей Михаил.

Их спуск был бесконечным, казалось, они бегут так долгие годы, казалось, они давно состарились и даже умерли, но все еще не достигли дна лабиринта.

Несколько раз они видели Машу, она внезапно выскакивала из боковых проходов и убегала вперед, не узнавая их. Они пытались задержать ее, остановить, настигали, хватали за руки, всячески стараясь затормозить ее погружение. Девушка улыбалась им, иногда приостанавливалась, выслушивала, но, встрепенувшись, убегала дальше, будто кто-то звал ее и она не могла сопротивляться этому зову.

– Куда ты бежишь? – кричали они.

– Мне нужно в Замок, – отвечала она на ходу.

Друзья понимали: есть некто, ведущий, заманивающий, кто-то, меняющий личины и ускользающий все глубже.

Его надо поймать и нейтрализовать.

– Ей нельзя в Замок! – твердила Ольга.

Кто-то черный и безликий преграждал им путь, от него веяло ужасом и смертью.

– Это охотник! – шептала Ольга. – Черный ловец неприкаянных душ…

Но всякий раз, когда они, умирая от страха, думали, что близки к гибели, Маша возвращалась. Несколько раз она спасала им жизнь, она была все так же сильна, но совершенно не помнила себя. Одержимая одной целью – достичь некоего Замка и его хозяина, – Маша продолжала свой гибельный марафон.

– Стой! – крикнула Ольга, она повисла на руке Михаила, парень протащил ее еще несколько метров, но вынужден был остановиться.

– Что ты делаешь?! – взмолился он. – Мы отстаем!

– Мишаня, – Ольга пощелкала пальцами у него перед глазами, – опомнись, мы под кроватью в больничной палате, нас выпрут отсюда, если заметят, а мы должны остаться незамеченными, скоро обход, так что вытаскивай нас из Междумирья!

Стены лабиринта размылись, словно их стерли мокрой тряпкой. Друзья одновременно открыли глаза. Уставились друг на друга.

– Успели? – прошептала Ольга.

– Ты нормальная?! – набросился на нее Миша. – Зачем ты нас выдернула?

– Я-то нормальная! – не осталась в долгу Ольга. – Сейчас дежурный врач придет, родители привезут Машкины вещи. Как ты думаешь, что они сделают с нами, если найдут нас под кроватью?

Недовольный Миша вылез из-под кровати и склонился над Машей.

– Как думаешь, ей лучше? – спросил он у Ольги.

– Не знаю, – хмуро ответила та, поправляя одежду и приглаживая волосы. – Во всяком случае, она еще жива. А значит, мы будем бороться. Так, давай к служебному лифту, спустимся в подвал к нашему санитару, пересидим у него. Ты, кстати, что родителям сказал?

– Правду. Сказал, что буду дежурить в больнице у друга.

– Молодец, – вздохнула Ольга. – А я соврала бабушке: подумала – вдруг она позвонит Машиным родителям, а те скажут, что меня нет в больнице, хотя я на самом деле здесь…

В подвале их встретил санитар Саша, напоил растворимым кофе, Миша изо всех сил старался выглядеть дружелюбным, хотя его тоже беспокоил запах формалина и еще чего-то очень неприятного. Зато Ольга была нежна с Сашей до приторности. У Миши даже оскомина появилась. И непроизвольно кривились губы. Но надо было терпеть: Саша же не виноват, что его работа сопряжена с такими своеобразными ароматами.

Ребята пересидели врачебный обход, а потом позвонили Машиным родителям и вышли им навстречу, как будто они только что из дома.

Машина мама привезла альбомы с фотографиями, несколько книг, любимые детские игрушки, букет цветов, Машины духи, плеер с наушниками. Ольга еще с вечера припрятала в подвале пакет с разными вещицами, которые могли бы вызвать у Маши приятные воспоминания.

Вскоре палата приобрела почти уютный вид, игрушки и вещицы выполнили свою роль.

Мама осталась у Маши, читала вслух «Королеву Марго» – один из самых любимых Машиных романов Дюма.

Ольга пообещала заменить маму, как только та устанет, потом утащила Мишу из палаты в ставший почти родным подвал.

– Мы должны делать как она! – убежденно твердила Ольга. – Никаких стандартных ходов! Импровизация, превращение, напористость и бесстрашие!

– Разве мы не должны составить план действий? – удивился Миша.

– Нет, логика здесь не работает, – покачала головой Ольга, – чем неожиданней вмешательство, тем больше от него пользы. Любое наше действие мешает ловцам, мы неожиданное и непонятное препятствие. И это наш единственный козырь – преимущество.

К вечеру субботы в больнице все стихло.

Ребятам снова удалось незамеченными проникнуть в палату и затаиться под кроватью.

Глава 15

Найти, обезвредить и спасти!

Прыгая с камня на камень, она продвигалась вдоль реки вверх по течению. Как давно – она не помнила. Она вообще ничего не помнила. Но ее не беспокоила потеря памяти. Ломило затылок, ее изрядно помотало течение, кожаные штаны и куртка прилипли к телу, в сапогах хлюпала вода. На ней одежда воина-наемника, это знание откуда-то пришло, а с ним и уверенность, что со временем она вспомнит и остальное.

Через несколько дней встретила людей, они вышли к реке и начали зазывать ее к себе.

– Одна из ваших воительниц похитила наших детей, – жаловались они.

Она знала, наемники рыскают по деревням, уводят с собой детей, из этих детей делают рабов и воинов, для них это была лучшая доля, чем оставаться жалкими нищими селянами…

Но сами селяне так не считали.

– Спаси наших детей, – умоляли они, – ты можешь, ты такая же, как та, что похитила их.

– Верни их, пока не поздно!

– Их замучают, заберут всю кровь и внутренности, отнимут глаза, лишат человеческого облика, а после замуруют в подвалах Замка.

– Что за дикие суеверия! – возмутилась она. – Дети не собачки для опытов, – вырвалось откуда-то из подсознания. Какие собачки? Какие опыты? Нелепые мысли…

Селяне не отставали, брели следом и тянули свое:

– Ты должна нам помочь, никто не заступится за нас и наших несчастных детей… ты не думай, мы заплатим, мы понимаем, река отняла у тебя снаряжение и оружие, но мы поможем тебе, а ты – нам.

Она старалась не обращать на них внимание, решив про себя – надоест и отстанут.

– Ты нуждаешься в отдыхе и пище, – убеждали преследователи. – Остановись у нас на ночь, сделай милость, почти нас своим вниманием, не откажи, – униженно, но настойчиво завывали они, неотступно следуя чуть поодаль. Нестройный хор заунывных голосов раздражал ее, и в то же время в груди появилось щемящее чувство жалости, к тому же она понимала, что вот-вот выбьется из сил и упадет на осклизлые камни.

– Хорошо, я воспользуюсь вашим гостеприимством, – внезапно остановившись, резко сказала она.

Селяне сгрудились в кучу, толкались и кивали подобострастно. Она не поверила в их доброжелательность – уж очень сверлящие взгляды, настороженные, напряженные. Такие, пожалуй, зарежут ночью, чтоб поживиться жалкими пожитками. Хотя какой прок от ее убийства? У нее ничего нет, между тем они надеются на ее услуги. Стоит ли договариваться?

– Госпожа, следуй за нами, ты отдохнешь и согреешься у огня, – вкрадчиво заманивали селяне, – мы добрые, мы любим странников…

Интуиция подсказывала – не связывайся. Но тело ныло, тело просило отдыха, тело нуждалось в сне и пище.

И она свернула, отправилась прочь от реки, последовала за незнакомыми и не очень приятными просителями.

Глава 16

На ощупь

– Ты сможешь попасть на тот луг, где вы встречались с Машей? – еще раз озабоченно спросила Ольга.

Миша и без ее вопросов сильно нервничал: как можно быть в чем-то уверенным, когда дело касается неизвестного мира, или Междумирья, как называла его Ольга. За последние дни на него навалилось столько новых знаний, что их с лихвой хватило бы и на целую жизнь. Кто бы мог подумать, что девушка, с которой он только-только начал встречаться, на самом деле ночи напролет мотается где-то между мирами, провожает мертвецов до неведомой Границы, спасает чьи-то души и отчаянно борется со злом.

Почему она не рассказала о себе? Ольге, этой болтливой, надоедливой, вечно сомневающейся, она все выдала. А ему?

– Да просто не успела, – отмахнулась подруга. – Вы только начали встречаться, как бы она сказала тебе: здравствуй, Миша, я необыкновенная девушка, я Проводник душ умерших, героиня и воительница… Так, что ли? – переспросила Ольга насмешливо.

– Могла бы намекнуть! – не сдавался Михаил.

– Намекала, скорее всего, – вздохнула Ольга, – а толку? Ты же все равно не услышал. Пока сам не увидишь – не поверишь. А в твоем случае так просто память отшибло после того, как над тобой поработал подселенец.

– Что за подселенец?! – злился Михаил. – Объясняй понятно, если взялась. Я знаю, что тогда в метро на «Белорусской» Маша спасла меня, ты утверждаешь, что моей жизни угрожал монстр, или кто он там…

– Да не монстр! – разозлилась Ольга. – Сущность такая, злобная, из потустороннего мира, нападает на человека, подменяет собой его личность и питается его душой, его памятью, его личностью. Потом может жить в пустой оболочке между людьми и распространять себя, заражая все новые и новые жертвы. Ты попался. Но тебе повезло, Маша как раз в то время ловила главного носителя и увидела твоего подселенца в тот момент, когда он тащил тебя под поезд.

Мишу передернуло:

– И куда же девался этот подселенец?

– Маша его уничтожила, – чуть рисуясь, нарочито небрежно сообщила Ольга, выставила вперед руки ладонями наружу, нахмурилась, изобразила на лице напряжение. – Она это умеет: раз – и все! – Ольга встряхнула кистями. – Потом она отправила семена зла прямо в адское пламя!

– Гонишь! – воскликнул Михаил.

– Очень надо, – фыркнула она. – И знаешь что?

– Что?

– Я думаю, она сейчас бежит свой квест, где-нибудь в средневековом городе, или что-то вроде. Спасает кого-нибудь, она уверена, что в Замке ее ждет кто-то важный, понимаешь? Она не знает, что тонет в черной воронке, квест проходит в привычном для нее антураже. Это мы с тобой бежим по мрачному лабиринту, уходящему в бездну, да и то только потому, что ты смог так сделать.

– Я?! – удивился Миша.

– Ну не я же!

– Не думал об этом… Возможно, медальон?

– Или все вместе, – отозвалась Ольга. – Короче, тебе надо постараться проникнуть на следующий уровень – на уровень иллюзии, в которой существует Маша, и провести меня туда.

– Я понял… Постараюсь.

Глава 17

Три дороги

Она ожидала увидеть бедную рыбацкую деревушку, но селяне привели ее в благоустроенный поселок: двух-трехэтажные дома, асфальт, пусто и чисто, ни машин, ни людей.

Ее привели в безлюдное кафе, где едой даже не пахло и стулья были опрокинуты на столы…

Едва войдя, она вдруг почувствовала след. Вполне отчетливый, свежий. Здесь была охотница.

Забыв обо всем, она пошла по следу, по подсобкам, коридорам и закоулкам, на заднем дворике обнаружила маленькую беседку, удивилась – для чего такая? Осмотрела, ржавые металлические прутья и завитки, ни крыши, ни пола, беседка скорее напоминала сломанную птичью клетку. Здесь обрывался след. Та, что похитила детей, заманила их сюда в ловушку…

– Ловушка!

Она ступила внутрь, прислушалась и почувствовала охотника и его добычу.

Она бежала через город по лабиринту серых улиц, протискивалась среди узких ущелий глухих стен, слепых домов, она неслась по следу, но никак не могла догнать.

Расстояние между ней и преследуемым не сокращалось. Она проникала в безымянные конторы и офисы, заходила в чужие квартиры, минуя комнату за комнатой, попадала то в магазины, то на склады.

Внезапно очутилась в кухне ресторана, где полным ходом шла подготовка к детскому празднику, повара и поварята стояли за длинным столом и готовили многочисленные кушанья и закуски, торты, пирожные, бутерброды… суфле и мороженое.

Она прыгнула на стол, переворачивая тарелки и блюда. Испугала поваров, они бросились в стороны, опрокидывая кухонную утварь. Но ей уже было не до них. За спинами поваров сквозь широкие стеклянные двери виднелась лужайка, там бегали дети в колпачках, летали шарики… Она застыдилась, испуганные дети уставились на нее, все замерли, ожидая чего-то ужасного.

– Не бойтесь, простите меня! – взмолилась она. – Нет-нет, не прячьтесь, я сейчас уйду, или нет, я помогу вам, я все здесь уберу! – Она бросилась поднимать стулья. – Мы все исправим, честное слово, я могу быть кем угодно, хоть уборщицей, хоть посудомойкой, я буду развлекать детей или сажать цветы… – говорила она, но вдруг увидела, что из кухни есть и другие выходы, за ними виднелись улицы незнакомого города, оттуда тянуло запахом моря и солнечного ветра…

Забыв о детях на лужайке, она вышла на маленькую площадь с ратушей и пряничными домиками.

С площади разбегались три улицы. Ей нужна одна из них, та, что ведет к Замку на горе. Почему-то она выбрала правую, немощеную, с розовыми домиками по обе стороны. С пыльными палисадниками за изгородями.

Навстречу брели старушка с девочкой. Отлично! Местные, наверняка у них можно расспросить о Замке на горе.

– Бабушка, стойте, послушайте! – крикнула она, обращаясь к старушке. Старушка и девочка остановились, но сколько ни пыталась, ее не понимали. Она перешла на английский – безрезультатно, Маша подумала, что надо бы спросить по-немецки, наверняка старушка немка, но немецкий как назло выветрился из головы. Она растерянно топталась, подыскивая слова, как вдруг девочка обратилась к ней:

– Мария, тебе нужно найти оружие! Ищи кузнеца! Без оружия нет пути ни назад, ни вперед.

– Как ты меня назвала? Мария? – удивилась девушка.

– Мария, Маша – это твое имя, – строго сказала девочка, – не теряй его больше.

– Не потеряю, – пообещала удивленно. Рассматривая девочку, кажущуюся почему-то очень знакомой, Маша никак не могла вспомнить ее.

Маша поблагодарила и, развернувшись, снова вышла на площадь. Правда, сама площадь изменилась. Девушка очутилась в Средневековье, на грязном пустыре среди телег и лошадей бродили люди, они отчаянно торговались в мелких лавчонках, хлюпали жидким навозом под ногами, покупали, торговали, менялись, ругались и дрались. Люди и животные кричали, каждый на свой лад, все двигалось, звучало, шелестело, скрипело и звенело.

Маша решила – теперь-то она не ошиблась, Замок должен быть в этом месте и времени. Но оружие? О каком оружии говорила незнакомая девочка?

Маша слилась с рыночной толпой, бродила вдоль телег и наскоро сбитых прилавков, заглядывала в лавчонки. Искала оружейный ряд или хотя бы кузню, ведь должны же они здесь подковывать лошадей, чинить инструменты, ковать гвозди.

Вместо оружейного ряда она наткнулась на покосившийся сарай с низкой дверцей, на сарае имелась вывеска, старая и закопченная, не разобрать, что там на ней изображено. Войдя внутрь она очутилась в полутьме, но глаза скоро привыкли, и Маша рассмотрела развешанные по стенам части доспехов, шлемы, в углу, прислоненные, стояли алебарды, прилавок был завален ножами и кинжалами в ножнах и без.

Она обрадовалась, но скоро разочаровалась: в лавке не было абсолютно ничего ценного и пригодного для дела, все, и доспехи, и оружие, было безнадежно испорчено временем и годилось разве что в лом на переплавку.

Откуда-то из недр лавки вынырнул человек – вертлявый, скрюченный и темный, лица не разобрать, принялся гнусавить, совать гнилье и ржавчину, хватать за рукав.

– Есть у тебя что-то стоящее? – строго спросила Маша. – Если ты торгуешь ломом, то мне его не надо. Я воин, а не барахольщица.

Он склонился в угодливом поклоне и дребезжащим голоском вкрадчиво залопотал:

– Госпоже нужно настоящее оружие? Но его нет в нашем мирном маленьком городке, мы простые земледельцы, торговцы и ремесленники…

– А ваш соверен? Ваш правитель – он тоже никогда не участвовал в войнах? – спросила Маша.

– О, это было давно, очень давно, моя госпожа, в ранней молодости, когда кровь горяча и тело требует движения и страсти битвы… Я рад был служить моему властелину, я был с ним повсюду, верный оруженосец… А вот все, что напоминает о былых победах, – торговец обвел рукой обветшавшее оружие. – Истлели знамена, навеки замолкли боевые рожки и трубы, пусты барабаны, лопнула и сгнила кожа, рассыпались в прах мечты, побелели волосы…

– Хватит! – резко оборвала его Маша. – Ты попусту тратишь мое время. Между тем мне нужно оружие и тот, кто живет в Замке.

Человек выпрямился, встряхнул головой, откинул с лица неопрятные пряди, усмехнулся тонко и спросил со злобной насмешкой:

– Неужто моя госпожа хочет вызвать старика на поединок?

Определенно она его уже видела – но где, когда? Маша с силой потерла лоб, пытаясь вспомнить…

– Ты кто?! – спросила грозно. – Отвечай!

Человек сжался, заюлил, засюсюкал, свесились немытые волосы, закрывая худое остроносое лицо со злой усмешкой и пронзительными глазами.

– Никто, госпожа, бедный торговец всяким подержанным хламом, не гневайся…

Маша поморщилась, торговец вызывал у нее жуткое отвращение, ей даже стыдно стало своего чувства к несчастному старику, полунищему и, должно быть, больному…

Она повернулась, чтобы выйти, но торговец прыгнул на нее сзади, вцепился крючковатыми пальцами в шею, зашипел злобно и начал душить.

От неожиданности она чуть не поддалась, чудом устояла на ногах, но, теряя сознание, автоматически двинула головой назад и одновременно, вцепившись в душившие ее руки, резко согнулась вперед, перебросив через себя напавшего. Тот шмякнулся об пол спиной и замер неподвижно. Маша потерла вспухшую шею, подумала, что неплохо было бы обработать антисептиком, а то тут такая грязища! Взглянула на поверженного врага, тот лежал и судорожно хватал ртом воздух.

– Караул, – прохрипел он, – стража! Хватайте грабителя!

– Вот гад! – выругалась Маша и выскочила из лавки. Очень вовремя. Несколько стражников, деловито расталкивая толпу, пробирались прямо к ней. Из-за двери несся придушенный крик, он становился все громче.

Маша рванула прочь, бежала не разбирая дороги, перепрыгивая через телеги и кучи навоза, разбивая прилавки и горшки…

Ей вслед неслись проклятия и ругательства, в спину летели репа и брюква. Площадь вдруг сомкнулась, окружив Машу лавками, не выскочить, не перепрыгнуть, раздумывать времени не оставалось, ее настигали. Она рванула в первую попавшуюся дверь, чуть с петель не сорвала. И… оказалась в кузне.

У наковальни стоял здоровенный детина в кожаном фартуке поверх коротких штанов, другой одежды на нем не было.

Секунду они в замешательстве смотрели друг на друга, парень очнулся, одним прыжком допрыгнул до Маши, схватил за руку и рванул за собой. Повинуясь интуиции, Маша подчинилась. Парень протащил ее через кузню, вывел через другую дверь во двор, а там, распахнув неприметную калитку, вытолкнул на заросший луг.

– Беги туда, – махнул рукой, – спрячься и дождись меня.

Маша кивнула и молча пошла в указанном направлении, под ногами появилась едва заметная тропинка, протоптанная среди высокой травы, тропинка привела в заросли ивняка у заводи. Здесь Маша остановилась и в бессилии упала на землю.

Кузнец принес стеклянный меч, держа его на вытянутых руках, плашмя.

Маша, думая, что он очень хрупкий, осторожно взяла его в правую руку. Как бы не повредить без ножен, надо найти подходящие.

– Благодарю тебя! Держи! – она швырнула мешочек с деньгами, кузнец ловко поймал его и спросил:

– Позволено ли мне будет узнать, куда госпожа держит путь? Возможно, я смогу помочь?

– Помочь? Ты знаешь дорогу к Замку?

– Вам нельзя в Замок, госпожа! Я помогу вам вернуться домой!

– Вернуться? Куда? Разве ты не знаешь, что меня ищут? Я преступница, напала на торговца…

– Домой, – твердил парень, – домой.

– А где он, дом? – спросила Маша, и снова ее настигло смутное беспокойство: – Мы с тобой знакомы? Виделись раньше?

Кузнец посмотрел на нее с грустью и кивнул. Он что-то хотел добавить, но не успел.

Со всех сторон их окружили враги, их много, они закутаны в черное, у них нет лиц, только горящие черным огнем глаза.

– Охотники! – крикнула Маша, размахивая стеклянным мечом. – На землю! – приказала она кузнецу, он качнул головой, на него набросились скопом, молчаливые, сминали и рвали. Маша вклинилась в самую гущу схватки, рассекая мечом спрессованную тьму, полетели ошметки сажи и пепла.

Сверкающий меч неутомимо косил врагов, превращая их в клочья дыма.

Чуть запыхавшаяся, Маша с удивлением осмотрела поле боя. Посеченные ветви ивняка быстро распрямились и наполнились соком жизни, примятая и присыпанная пеплом трава поднималась, стряхивая черноту в землю.

Никого.

Тишина и покой. Высоко в небе звенел жаворонок, в траве стрекотали кузнечики, распахнула оранжево-черные крылья бабочка…

В правой руке – стеклянный меч, невредимый.

– Значит, ты и есть мое оружие? – спросила Маша у меча. – Волшебный! И все-таки нехорошо тебе без ножен…

У ее ног лежал кожаный фартук.

– Где же кузнец?! – спохватилась она. Убежал? Вернуться в кузню? Она подобрала фартук, завернула в него меч и поискала глазами тропинку – нет тропинки, повсюду лишь густые заросли нескошеной травы.

Маша пошла по направлению к окраине города, набрела на развилку и снова перепутала улицы.

Ей показалось, что в гору ведет левая, мощенная булыжником, старинная, но она закончилась тупиком, и откуда ни возьмись на Машу налетела кавалькада закованных в доспехи рыцарей, Маша прижалась к каменной стене, всадники пролетели рядом, гремя доспехами, подковы их лошадей высекали искры из мостовой… Чудом избежав гибели, она вернулась к развилке и направилась по средней улице, ведущей на вершину холма, туда, где над городом возвышался древний Замок…

Глава 18

Замок

Строения закончились, теперь дорога вела вперед и вверх, по ее обочинам росли причудливые деревья, то корнями вверх, то кронами, больше похожие на животных, чем на растения. Или это и были животные? Многоглазые, странные существа, с переплетенными хоботами и щупальцами, разноцветные змеи, птеродактили, жабы и ящерицы, кишащие под ногами, нескончаемым потоком ползущие и летящие к Замку.

У распахнутых ворот Машу никто не встретил. Тишина и запустение. Где же хозяин? Он очень нужен ей, она должна задать ему вопросы… О чем? Она забыла, но это очень важные вопросы.

Молчаливый привратник появился внезапно и, поклонившись, повел Машу в предназначенные для нее покои.

– Госпожа давно не была дома, – говорил он, позвякивая коваными ключами у пояса. – Сейчас я открою ваши комнаты, и вы увидите: здесь ничто не изменилось в ваше отсутствие.

Они поднялись по узкой деревянной лестнице, привратник отпер низкую дверцу, пропустил Машу вперед, входя, она стукнулась головой о притолоку, чуть замешкалась, привратник легонько подтолкнул ее вперед, она пошатнулась, распрямляясь, дверь за ней захлопнулась, и она услышала, как дважды повернулся ключ в замке.

– Эй! – крикнула она привратнику, но того уже и след простыл.

– Незачем беспокоиться, – сама себе сказала Маша, – здесь есть другой вход, я уверена.

Она оглядела помещение, довольно запущенное, пыльное, с рассохшимися деревянными половицами, в стене альков, ниша с пыльным, траченным молью занавесом малинового бархата… «Как сцена в сельском клубе», – подумала она, но никак не могла вспомнить, что такое сельский клуб и откуда у нее это воспоминание.

На полу стояли банки с засохшей краской, пыльные обрезки материи и бумаги, кисти… Маша обошла скопившийся мусор и заглянула в соседнюю комнату, там у стены стоял топчан с кучей наваленного тряпья, из раскрытого окна проникал свет, на широком подоконнике возлежали рыжий кот, енот и лохматая собачка. Все они подняли головы, но, увидев Машу, успокоились, как будто ждали именно ее.

– Привет, – поздоровалась Маша.

Кот лениво приподнялся, выгнул спину, потягиваясь. По полу шмыгнула рыжая мышь, кот молниеносно в броске схватил ее, сжал зубами, вспрыгнул на подоконник, Маше послышался хруст мышиных косточек, но не тут-то было – расторопная мышь выскользнула из кошачьих клыков и выпрыгнула в раскрытое окно. Доли секунды! Кот, ошалевший от неожиданности, скаканул следом, за ним нырнули енот и собака.

– Эй! – успела крикнуть Маша, бросившись к окну. – Разобьетесь! – Она была уверена, что тут ужасно высоко, а внизу каменные плиты… непременно каменные, на которых теперь лежали тела разбившихся животных.

Но ей даже не удалось выглянуть в окно, потому что его огораживала металлическая решетка, укрепленная на карнизе, стало быть, мышь вовсе не рисковала с таким трудом отвоеванной жизнью, она выпрыгнула на карниз и сбежала в соседнее помещение или на крышу… А остальные? Значит, и они просто побежали за котом, чтоб понаблюдать, чем кончится погоня.

– Хм, если привязать к решетке веревку, я вполне могу выбраться отсюда, – сама себе сказала Маша. Но она вспомнила, что из первой комнаты была еще одна дверь – что за ней?

Старая рассохшаяся дверь, облупившаяся краска.

– Как давно тут не было ремонта? Вероятно, никогда, – заметила Маша.

Блуждая в темноте, натыкаясь на лестницы и стены, карабкаясь по обломкам кладки, она пыталась вспомнить, как здесь очутилась и кто она.

Свод поддерживали белые колонны, а по ним, обвивая, медленно скользили черные змеиные тела, тихо шелестя чешуйчатой кожей.

– Не пройдешшшь, – выставив навстречу черные плоские головы, шипели змеи. Они были слепые, безглазые, словно ненастоящие, неживые. Щупальца тьмы…

Маша выхватила меч и одним молниеносным движением отрубила одну из голов, и черное тело почти сразу же шмякнулось на пол и рассыпалось прахом.

Но другая змея плюнула ядом, капли попали на штаны и куртку, прожигая точечные дырочки. Боли Маша не почувствовала, значит, яд не достал до кожи, во всяком случае хотелось надеяться, что это так, Маша срубила еще несколько голов. Почувствовала забытое покалывание в ладонях. Вскинула руки и шарахнула по залу белыми молниями.

– Вот так я! – восхитилась она, с удивлением рассматривая ладони.

На мозаичном полу истлевали ошметки черных змей. Дорога была свободна. Но куда идти? Она стояла посреди круглого зала с множеством запертых дверей – какая же из них ведет наружу?

Маша подбежала к одной из них, подергала ручку, толкнула, дверь внезапно распахнулась, за ней – чернота, тьма казалась живой, она полезла из двери, обволакивая девушку. Маша отшатнулась, инстинктивно выставив вперед руки, и снова яркая вспышка ударила, схлестнулась с тьмой, громыхнуло, белые искры прожгли тьму, загнали ее обратно. Захлопнулась тяжелая дверь.

Отдышавшись, Маша подошла к соседней, но теперь приоткрыла ее с осторожностью и услышала тихую музыку – хрустальные колокольчики соперничали с арфами, будто они были нанизаны на невидимые струны… Маша заглянула, за дверью в светлом безразмерном пространстве, увлеченные музыкой и танцем, кружились пары – кавалеры в светлых камзолах, дамы в пышных платьях, легкое кружево, шелк, белые букли, лепестки роз, сверкающая пыль, изящные канделябры со свечами…

Они манили ее, взмахивая тонкими надушенными кистями, улыбались бледными губами, с подкрашенных щек осыпалась ароматная пудра…

Пары кружились как гигантские бабочки, посверкивали позолота канделябров и самоцветы на нарядах, изящный кавалер очутился прямо перед ней, склонился, изогнувшись, прижал ладонь к сердцу.

– Я не умею, – смутилась Маша.

– К нам! К нам! – звали улыбающиеся танцоры.

– Нет-нет, – отказывалась Маша, отступая, – извините, не сейчас, мне некогда, может, в другой раз…

Но изящный кавалер проворно схватил ее за руку, сжав запястье тонкими пальцами, как наручниками. Он продолжал улыбаться, но неподвижное лицо, бледные губы и пустые провалы вместо глаз выдали его.

– Прочь! – крикнула Маша, отбиваясь. Белый, осыпающийся прахом и пылью скелет тащил ее внутрь, там среди разлагающихся останков к ней тянули костлявые руки серые мумии, шуршали разбегающиеся крысы, скребли лапками мокрицы, извивались белесые черви…

Маше удалось освободиться, она сбросила с себя чужой прах и кости и, уже не сомневаясь, вскинула руки, сжигая ожившую нечисть, освобождая пленные души.

Дверь снова захлопнулась.

Девушка распахнула следующую, не разглядывая, ударила сразу, безжалостно, не думая. Услышала дикие крики, проклятия и стоны, испугалась, но стоило ослабить натиск огня, как из-за двери повалил черный удушливый дым, и Машу обдало невыносимым смрадом. Почти задохнувшись, она ударила светом в самую гущу напирающей вони. Пузырь лопнул, зловонная жижа потекла было наружу, но ослепительные искры испарили ее без остатка.

Маша устала. Она поняла: ей не осилить все то зло, что прячется за дверями, – но как же найти выход? Как запечатать все двери, как остановить катастрофу? Зло готово вырваться, оно созрело, усилилось, двери не удержат его.

Девушка села на пол, прислонившись спиной к одной из колонн, закрыла глаза.

Безысходность охватила ее.

Глава 19

Поединок

– Мы не успеваем! – в отчаянии твердила крестьянская девчонка, повисшая на руке увальня-парня, бегущего по пыльной дороге к древним развалинам.

Странная парочка очень торопилась, а бежать было все труднее. Серая тонкая пыль поднималась столбом, застилала глаза, не давала дышать, колдобины и ямы так и бросались под ноги, норовя свалить, переломать, изувечить.

Парень перебросил девчонку через плечо и постарался ускорить шаг. Стая черных птиц упала на него с высоты, хлестала жесткими крыльями, била клювами, рвала когтями. Парень и не подумал останавливаться, он лишь громче забормотал что-то непонятное, и его слова отпугнули черную стаю.

Девчонка тоненько скулила у него на плече от боли и страха.

– Не бойся, – сказал он, – у нас есть против них оружие. Мы победим.

Внезапно на них упала тьма, тьму прорезала синяя вспышка, неподалеку ударила молния, за ней еще и еще. Вокруг бушевала сухая гроза, огненные смерчи и вихри носились по пустынному полю, грохотало так, будто все силы зла обрушились войной на двух бегущих по пыльной дороге в сторону древних развалин…

Но и гроза захлебнулась, а развалины не становились ближе.

– Что ты все время бормочешь? – спросила девчонка.

– Я молюсь, – ответил парень.

Он наткнулся на прозрачную стену, будто воздух застыл, а за ним по-прежнему были видны развалины.

– Не пройти! – воскликнула девчонка.

– Это просто морок, иллюзия, – заверил парень, закрыл глаза и шагнул вперед.

– Нас попросту дурачат! – возмутилась девчонка.

И сразу же налетел вихрь, подхватил ее, закружил и унес.

– Нет! – крикнул парень в пустоту. – Нет! – замер, прислушиваясь к неслышимому…

Он стоял у стены Замка – наглухо закрытые ворота, маленькая калитка справа, зарешеченное оконце привратника.

– Зря ты сюда пришел, – донеслось из окошка.

– Открывай, – потребовал парень.

– А то что? – переспросили насмешливо.

– Я все равно войду, – сказал парень, – ты знаешь, что я не один.

– Ладно-ладно, не угрожай. Давай меняться? – предложили из-за ворот. – Ты мне медальон, а я тебе девчонку.

– Я в переговоры не вступаю, – спокойно заявил парень.

– Зря, тебе все равно ее не вытащить, она наша! – рявкнуло многоглоточно.

– Мария никогда не была и не будет вашей, – твердо отчеканил парень.

Прямо перед ним завертелся пыльный смерч и р-р-раз – из пыльного столба возник человек, в потертом черном сюртуке и цилиндре:

– Хочешь, фокус покажу?

– Лучше я тебе, – парень молниеносным движением достал из-за пазухи тяжелый медальон из солнечного камня в золотой оправе, витой шнурок зацепился за цепочку нательного крестика…

Полыхнуло ослепительно, так что на миг парень потерял зрение. Черный фокусник растаял, и следа не осталось.

У ног Михаила, неловко подвернув руку, неподвижно лежала Ольга.

Он склонился над ней:

– Просыпайся! Дальше тебе нельзя, я один…

Глава 20

Желтый огонек

– Маша! Маш! – Она очнулась, кто-то настойчиво звал ее, она услышала разные голоса и сначала подумала, что это те, из-за дверей, морочат, пугают, заманивают.

Но голоса почему-то не пугали, а казались знакомыми, безопасными.

Маша открыла глаза, вокруг больше не было зала с бесчисленными дверями, она сидела в темном коридоре, а впереди, едва заметная, мерцала теплым светом одинокая звездочка.

Другого пути не было, звездочка звала следовать за ней, Маша поднялась, хотела распрямиться, но стукнулась головой о низкий свод. Ощупала пространство руками – похоже на подземный ход, холодные камни, шершавые на ощупь. Она осторожно побрела вперед, не выпуская из виду огонек, который все разгорался, будто кто-то издалека светил свечкой.

Шла и шла, пока не оказалась в крохотной каморке, заставленной старинной мебелью. Здесь ей удалось распрямиться. За высоким шкафом прятался стол, на нем – кованый фонарь с керосиновой лампой внутри, фитиль горит ярко-желтым, по стенам колеблются мрачные тени, взмахивают рваными рукавами, приплясывают.

За столом сидел древний старик, седобородый, замшелый, глаза прятались за толстыми линзами очков…

– Здравствуйте, – осторожно поздоровалась она.

Старик поднял голову от своих книг и записей:

– Здравствуй…

– Скажите, пожалуйста, где я?

Старик пожал плечами:

– В архиве…

– В вашем?

– Нет, в твоем личном архиве, – ответил старик. – Я здесь всего лишь служу архивариусом.

– В моем архиве? – с сомнением переспросила Маша.

– Разумеется, – недовольно буркнул старик. – Спроси меня о чем-нибудь, и я мигом найду и покажу тебе.

– Чей это портрет? – спросила она, разглядывая небольшую миниатюру на столе у архивариуса – молодую женщину с младенцем, – мне кажется, я где-то видела эту женщину…

Архивариус внимательно взглянул на нее из-под очков:

– Разумеется, ты уже видела этот портрет, и он тебе очень понравился…

Его слова, хоть она и не поверила, все же давали некую смутную надежду.

– Значит, он тоже мой?

– Как и все здесь, – подтвердил архивариус. – Это подарок. От меня.

– Допустим… – осторожно согласилась она. – В таком случае, раз вы все обо мне знаете, ответьте, как меня зовут?

Старик невозмутимо придвинул к себе здоровенный фолиант и, полистав, провел по странице заскорузлым пальцем:

– Так-так, имя… Вот, пожалуйста, ящик под литерой «И». – Он с трудом поднялся со своего стула, шаркая ногами, приблизился к шкафу и выдвинул один из ящиков. – Прошу, – он водрузил на стол шкатулку, позвенел ключами на тяжелой связке, пробормотал «Кажется, этот…», открыл замок и откинул крышку.

Маша несмело заглянула в шкатулку, там на дне лежала тонкая книжица.

– Что это? – она все еще не решалась взять в руки то, что, по словам старика, принадлежало именно ей.

– Свидетельство о рождении, – невозмутимо ответил архивариус.

– Чье?

– Твое, – он пожал плечами: ходят тут всякие, отвлекают от очень интересной работы…

Маша осторожно взяла книжечку и открыла ее. Архивариус предусмотрительно открутил фитиль лампы, в каморке стало светлее.

Маша всмотрелась в незнакомые буквы и вдруг узнала свое имя!

– Здесь написано «Мария Владимировна Потемкина»! – воскликнула она.

– Разумеется, а что же еще там может быть написано? У нас все точно, ошибок не бывает. Там и родители твои записаны, и когда родилась, и где… – добавил он.

Маша всмотрелась еще раз, увидела смутно знакомые буквы, медленно прочитала имена родителей, фамилии, название города.

– Я не уверена… – пожаловалась она архивариусу.

Тот невозмутимо выдвинул еще один ящик, достал коробку, открыл:

– Извольте…

Она опасливо придвинулась, открыла коробку, увидела очень толстую книгу, достала, чуть руки не оторвала. А в книге – одни картинки. На них разные люди, младенцы и взрослые, пожилые и молодые, и снова она поймала себя на мысли – смутно знакомые, где-то увиденные, может, во сне?

– Девушка, похожая на меня, как мне кажется, – сказала она, протягивая архивариусу одну из картинок.

– Это ты, – подтвердил он.

– Странно, у меня другая одежда, и я не умею так улыбаться…

Она взглянула на архивариуса, он неуловимо изменился, стал как будто чуть выше ростом, борода потемнела – или это свет от лампы так упал…

Старик увлеченно доставал все новые и новые ящики и коробки, альбомы с многочисленными картинками, он называл их фотографиями, показывал Маше, а та не веря своим глазам перебирала, узнавая и не узнавая запечатленных на них людей.

На столе неведомо откуда появился странный аппарат – коробка с круглым стеклянным глазом.

– Смотри на экран, Маша, – распорядился архивариус. И она послушно обратилась к стене, а точнее, к белому экрану на ней. Старик, а он наверняка был магом, поколдовал над коробкой, она слегка загудела, из стеклянного глаза полился луч света, заскользили на белом экране смутные образы, задвигались, вот прямо в комнате выросло дерево под потолок, блестит и переливается, вокруг нарядные дети и взрослые, красивые упаковки, блестки и огоньки, пахнет хвоей и мандаринами… Маша закрыла глаза и с наслаждением принюхалась к любимым запахам.

– Новый год, – прошептала, улыбаясь. Давным-давно, когда она была совсем маленькой девочкой, мама сшила ей чудесное розовое платье, как у настоящей принцессы. И был праздник, и приходил нестрашный дед в красной шубе, шапке, с посохом, с длинной белой бородой, он стучал посохом в пол и заставлял елочку гореть.

– Раз, два, три, елочка, гори! – бормотала Маша.

– Ты вспомнила? – спросил архивариус. И его голос тоже показался ей очень знакомым. Она снова внимательно посмотрела на него, архивариус подозрительно молодо улыбался, нацепил очки на лоб, глаза его блестели молодо, и борода выглядела как у Деда Мороза – приклеенной. Ненастоящей.

– Я вас знаю? – вопросом на вопрос ответила Маша. – Мы раньше виделись?

– Разумеется, – подтвердил тот. – Правда, я с большим трудом получил это место – большая конкуренция, сама понимаешь. – Маше показалось или он чуть заметно усмехнулся?

– Ваша борода, – заметила Маша, – кажется, она отклеилась…

Он спокойно снял бороду, отложил в сторону очки и парик. Теперь он выглядел почти как мальчишка.

– Борода – это маскировка, – он подмигнул, – для солидности.

– А, понятно, – кивнула Маша, хотя ничего не поняла.

– И давай на «ты»? – предложил архивариус.

Маша ничего не ответила, она пристально разглядывала парня, так странно проявившегося из-под личины седовласого старца.

– Я вспомнила! – почти выкрикнула Маша. – Ты никакой не архивариус, ты кузнец! У меня твой меч!

– Ты права, – согласился кузнец, а это был именно он.

И архив отодвинулся куда-то в тень, вместо него Маша увидела горн, наковальню, инструменты по стенам, гору металлолома в углу, кузнечные молоты и клещи, бочку с водой, ковши, желоб, отливки и формы для них… чего только не было в кузнице. Вот только непонятно, как удалось юному мастеру выковать стеклянный меч?

– Признайся, ты великий волшебник? – спросила Маша, с удивлением оглядывая преображенное пространство и совсем юного мастера. – Ты спас мне жизнь, я помню…

– Я тоже помню, – эхом отозвался мастер.

– Но ты исчез после того, как на нас напали на лугу…

Он покачал головой:

– Я не исчез, я всегда был рядом, просто ты не могла меня видеть.

– Разве? – переспросила недоверчиво.

– Да, я не сразу научился, но у меня получилось, как видишь.

Он взял ее за руку:

– А теперь идем, нам пора возвращаться.

Она пошла послушно рядом, по знакомой тропинке, среди густой травы, по широкому лугу, залитому солнцем, к зарослям ивняка и речушке с деревянным мостиком.

Они остановились посередине мостика. Маша повернулась к парню и воскликнула удивленно:

– Миша?!

Это было то самое место, из их общего сна, луг, и речка, и деревянный мостик, выгнувший спину…

– Слава богу, – выдохнул Миша и счастливо улыбнулся. А с другого берега к ним бежала растрепанная Ольга, размахивала руками, кричала что-то, не разобрать.

– Ребята… – улыбнулась Маша, – ну вы даете…

– Теперь все будет хорошо, – как заклинание повторял Миша, он держал ее за руки, так крепко, будто боялся выпустить, чтоб не унесло ветром.

Глава 21

Возвращение

Она открыла глаза:

– Где это я?

Больничная палата, белые стены, жалюзи на окне, какие-то приборы, капельница у кровати…

Она машинально ощупала голову – вроде цела, никаких повязок, руки, ноги, все двигается…

Из-под кровати донеслись какие-то звуки, шевеление, шорох. Маша села и чуть не вскрикнула: ее ступни коснулись взлохмаченной головы лучшей подруги.

– Олька! С ума сошла! Ты что тут делаешь?! – спросила она громким шепотом.

Ольга выбралась из-под кровати и со слезами бросилась обниматься:

– Машенька, наконец-то! С тобой все нормально? Точно? Ничего не болит?

Пока Ольга тискала Машу, из-под кровати вылез заспанный Миша.

– Ребята, там еще кто-нибудь есть? – рассмеялась Маша.

– Мишаня, смотри, она смеется! – ворковала счастливая Ольга. Миша деликатно уселся на стул и молча наблюдал за девчонками.

– Стоп, подождите! – Маша аккуратно, но настойчиво отодвинула от себя подругу. – Объясните мне, что здесь происходит, почему мы в больнице?

Ольга охала и причитала, поглаживая Машу по руке, – вся надежда была на Михаила.

– Ты была в коме, – объяснил он, – три дня. Наконец-то очнулась. Надо позвать врача.

– Погоди, какого врача? Я… ничего не понимаю… – Она напрягла память, силясь вспомнить, что же с ней произошло, но последнее ее воспоминание – дождь, осенний, унылый дождь, потоки серой воды…

– Я ведь не сплю? – спросила на всякий случай.

Друзья одновременно энергично покрутили головами – нет.

Первой зачастила Ольга:

– Ты совсем ничегошеньки не помнишь? Тебя нашли без сознания на кладбище, в старой его части, там уже давно никого не хоронят, народ редко забредает, но у смотрителей живут собаки, они забеспокоились и привели сторожа. Ты лежала на заброшенной могиле. Ты провела там несколько часов! И не подавала признаков жизни!

Маша хлопала глазами, переводя взгляд с подруги на друга.

– Врач сказал, что тебя чуть в морг не отправили! – нагнала страху Ольга. – Родители заявили в полицию, мы с Мишкой стояли на ушах! Я ведь предчувствовала!

– Ты? – удивилась Маша.

– Я! С тобой последнее время очень неладно было, ты же сама говорила – ловцы вышли на тебя, странные сны и все такое…

– Сны? – переспросила Маша. – Ах да… сны… А Миша? Он ведь не знал.

Ольга чуть смутилась, но лишь на секунду:

– Я рассказала, да! А что?! Ты на моем месте поступила бы так же. Потому что я первая поняла, и этот кулон – ведь не просто же так ты водила меня в Междумирье!

Маша поморщилась:

– Оль, не трещи, объясни толком.

– Можно я? – спросил Миша, подняв руку.

– Попробуй…

– Хорошо. Помнишь, мы с тобой должны были встретиться в четверг?

– В четверг? А сейчас какой день?

– Воскресенье…

– Ужас! – воскликнула Маша.

– Ужас, – согласился Миша. – Я ждал твоего звонка, но ты так и не позвонила. Твой телефон был недоступен. Я даже подумал, что ты обиделась или не хочешь встречаться со мной. Всякое, короче… А потом меня нашла Ольга, мы тебя искали, бродили вокруг кладбища, собаки, сторож. Ольга словно чувствовала тебя. А мне представлялось, будто ты тонешь, тебя засасывает черная воронка, ты беззвучно кричишь, тянешь руку, а я никак не могу схватить тебя, вишу над бездной, ору как резаный – и никак.

Ольга наговорила всякого, я подумал – чокнутая у тебя подружка. Но тебя нашли там, где она сказала. И если бы не она, возможно, тебя уже не спасли бы. Ты была без сознания, поэтому отправили в реанимацию. Ольга показала мне медальон из Междумирья, на самом деле внушительная вещь, там одного золота килограмм, наверное. Тяжелый… Ну и рассказала о Проводниках, мертвецах, ловцах, всякое такое.

– Я ему сказала, что теперь я связана с тобой при помощи этого медальона, – вклинилась Ольга. – Только я не знала, как он работает.

– Короче, я не поверил, но вспомнил о нашем сне, том, где мы с тобой на лугу и мостик через реку. И попросил у Ольги медальон, так, чисто для эксперимента – утопающий хватается за соломинку. Я же не знал, что из этого выйдет.

– Да, а для усиления эффекта мы решили пробраться к тебе в палату, – снова не выдержала Ольга. – Но нам никто не разрешил бы оставаться тут на ночь, и вот мы без разрешения в пятницу поздно вечером пробрались и спрятались под кроватью.

– И вас не застукали? – удивилась Маша.

– В выходные в больнице только дежурные врачи, я пряталась и главное – прятала Мишку, он в субботу не проснулся… Я вообще не знала, что делать. Так вы тут и лежали: одна на кровати под капельницей, другой под кроватью, с медальоном на груди. Я только один раз тебя во сне увидела, звала-звала, а ты меня не узнавала и имя свое не помнила, я тебе кричу: «Маша! Маша! Запомни тебя зовут Мария!»

– Так это была ты! – вдруг вспомнила Маша маленькую девочку, встреченную на одной из трех улиц города: розовые домики, пыльная мостовая, сонный полдень, девочка с бабушкой… А знаешь, благодаря тебе я вспомнила свое имя, и еще ты сказала, что мне нужно оружие, я отправилась на поиски кузницы и встретила Мишу. Он выковал для меня меч, с его помощью я осталась в живых. Погодите… – она задумалась, – было что-то еще… кто-то, заманивший меня.

– Воплощенец, – подсказала Ольга, – раб Хозяина Тьмы, тот, кто может быть и там, и здесь…

– Откуда тебе известно? – удивилась Маша.

– Хранительница сказала.

– Так ты с ней встретилась?! Но как тебе удалось?

Ольга пожала плечами:

– Жить захочешь, еще и не такое сможешь, – ответила она, – а если честно – сама не понимаю, как у меня получилось. Ты лучше Мишаню благодари, он у нас герой настоящий.

Маша перевела взгляд на бледного от усталости, но очень довольного парня.

– Да-да, – продолжала болтать Ольга, – он уничтожил этого твоего воплощенца, причем в самый последний момент, когда мне показалось, что все погибло…

В палату стремительно влетела дежурная медсестра и застыла, увидев посторонних.

– Посетители?! – возмутилась она. – Кто разрешил?!

Но в этот момент вошел дежурный врач и, увидев внезапно выздоровевшую пациентку, отправил медсестру за препаратами, а сам, забыв о ребятах, тщательно осмотрел и расспросил Машу. Так как все ее показатели были в норме, если не считать чуть пониженных температуры и давления, он восхищенно покачал головой и изрек глубокомысленно:

– Есть в этом мире многое, Горацио, что и не снилось нашим мудрецам…

Он убежал, бормоча себе под нос непонятное.

– Оль, открой жалюзи, – попросила Маша, – наверное рассвело уже.

Подруга подошла к окну, и в палату поплыл серый утренний свет.

– Ой, смотрите, первый снег! – воскликнула Ольга.

Маша и Миша встали с ней рядом и увидели, как за стеклом, кружась и густея, сыпали и сыпали снежные хлопья, они покрывали раскисшую землю и оголенные деревья то ли саваном, то ли свадебным шелком…

– Красиво, – прошептала Ольга.

– Ребята, я так счастлива, что вы у меня есть, – всхлипнула Маша, положив голову Мише на плечо.

Он обнял ее и сказал:

– Мы тоже, мы тоже…

Примечания

1

Об этой истории можно прочитать в повести Елены Арсеньевой «Остров потерянных душ».

2

Дебаркадер – плавучая пристань в виде большого судна с двумя или тремя палубами, которая обычно стоит у берега. Через дебаркадер проходят с берега на корабли.

3

«Старшая сестра» – детская повесть советской писательницы Любови Воронковой; «Поезд солнца» – повесть итальянской писательницы Рене Реджани.

4

Зимник – дорога в заснеженной тайге, утоптанная людьми или укатанная колесами машин. Двигаться по ней можно только в холод, при минусовой температуре.

5

Снорри Стурлусон – исландский поэт и этнограф, автор множества произведений, посвященных северной мифологии. Про Хельхейм и его владычицу идет речь в «Видении гюльви» – это первая часть так называемой «Младшей Эдды», самого знаменитого произведения Стурлусона.

6

Feber – лихорадка (норвеж.).

7

Дата солнцестояния незначительно смещается каждый год.

8

Безлуние – то же, что новолуние.

9

Луканька – старинное русское название черта, от слова «лукавый», то есть хитрый, лживый. Этот эпитет часто употребляли по отношению к черту.

10

О том, как это случилось, можно прочитать в повести «Холм обреченных». Другие приключения Ники Черной описаны в сборниках «Ведьмин бал» и «Прогулка в мир тьмы».

11

Песня «Звучи» из репертуара группы «Ночные снайперы», автор текста и музыки – Диана Арбенина.

12

Об этом рассказывается в повести «Без права на страх».

Content

Елена Арсеньева, Светлана Ольшевская, Ирина Щеглова
Большая книга ужасов 2016 (сборник)

Елена Арсеньева Демоны зимней ночи

Светлана Ольшевская Черное сердечко

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Эпилог

Ирина Щеглова Ловцы теней

Глава 1 Гений среди удобрений

Глава 2 Спасенный

Глава 3 Первое свидание

Глава 4 Сны

Глава 5 Ловцы

Глава 6 Связь

Глава 7 Медальон из Междумирья

Глава 8 После

Глава 9 Погоня

Глава 10 Маша пропала!

Глава 11 Кладбище

Глава 12 Кто связной?

Глава 13 В беде

Глава 14 Чужие сны

Глава 15 Найти, обезвредить и спасти!

Глава 16 На ощупь

Глава 17 Три дороги

Глава 18 Замок

Глава 19 Поединок

Глава 20 Желтый огонек

Глава 21 Возвращение

Примечания