Ирина Крицкая, Диана Машкова, Лилит Мазикина, Елена Нестерина, Александра Милованцева, Елена Вернер, Татьяна Луганцева, Ганна Шевченко, Алиса Лунина, Марина Туровская, Елена Усачёва, Маргарита Южина, Ариадна Борисов, Екатерина Неволина

С праздником! Валентинов день (сборник)

© Крицкая И., 2016

© Машкова Д., 2016

© Мазикина Л., 2016

© Нестерина Е., 2016

© Милованцева А., 2016

© Вернер Е., 2016

© Луганцева Т., 2016

© Шевченко Г., 2016

© Лунина А., 2016

© Туровская М., 2016

© Усачева Е., 2016

© Южина М., 2016

© Борисова А., 2016

© Неволина Е., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

С Валентиновым днём поздравляют своих читателей

Ирина Крицкая, Диана Машкова, Лилит Мазикина, Елена Нестерина, Александра Милованцева, Елена Вернер, Татьяна Луганцева, Ганна Шевченко, Алиса Лунина, Марина Туровская, Елена Усачёва, Маргарита Южина, Ариадна Борисова и Екатерина Неволина

Ирина Крицкая

Сюрприз от Валентина

В нашем городе никто не любит День святого Валентина. Потому что февраль, мороз, короткий световой день, счета за отопление, на дорогах пробки из-за снежных, обратите внимание, заносов… Может быть, в Европе это нормально – начинать любовные игрища в феврале… Им хорошо, у них там климат мягче, а у нас в феврале глубокая зимняя спячка, и лично меня по такой холодине на романтику не тянет. Весь февраль я сплю. И ем. Сплю и ем, в феврале мне всегда хочется сладенького.

Вечером я наливаю себе никакого, к вашему сведению, не коньячка, а наливаю я себе стакан молока, тёплого, добавляю туда ложку мёда, похрумкаю печенюшками – и спать, до весны. Я вышла замуж, чтобы вам было понятнее, восемнадцать лет назад. С чего бы вдруг я стала веселиться и отмечать всемирный день любви?

К тому же!.. К тому же никто в нашем городе толком не знает, кто такой святой Валентин. Слышали, что жил в Риме, что тайно венчал… Но сомневаемся. История, если присмотреться, подозрительная. Кого, когда и где он венчал? Легионеров императора Клавдия в третьем веке после Рождества Христова? Представьте сейчас нашу десантуру и подумайте, с чего бы вдруг молодым солдатам захотелось венчаться?[1]

И наш священник, отец Василий, тоже не любит День святого Валентина. Он так и говорит:

– Не знаю никакого Валентина. У нас свои святые, Пётр и Феврония.

Сегодня отец Василий снова был не в духе. В наш ювелирный магазин, который находится как раз напротив храма, привезли волшебные амулеты, которые вроде бы приносят счастье в любви, и именно в честь Дня святого Валентина в этой лавочке устроили выставку-продажу. Наши незамужние клуши накупили этих безделушек и тут же побежали в церковь освятить. И вы представьте, как должен чувствовать себя православный священник, когда ему приносят приворотные амулеты и просят: «Окропите, батюшка»?

Конечно, наш отец Василий сразу рассердился.

– Никудышный я поп! – сказал он. – Уйду! И нечего мне делать в храме! Зачем я служил тридцать лет? Зачем мы с матушкой вставали в пять утра? Да шли на службу, аж за десять километров? Когда ищь никакого храма у нас тут не было? Да с детьми шли! Да пешими! Зачем я строил этот храм? Пятнадцать лет я его строил! Только полы мозаикой покрыли – и вот спасибо! Пришли они ко мне… Язычницы!

Девицы безделушки попрятали, извинились:

– Ой, батюшка! Мы чтой-то не подумали.

– Вот идитя, – нахмурил брови отец Василий, – и подумайте. Нужон он вам, этот Валентин, или не нужон!

И так каждый раз, с тех пор как пошла эта новая мода – венчаться в День святого Валентина. Если праздник выпадает на воскресенье, в храме собираются по десять, а то и по двенадцать пар. Обряд, и без того нелёгкий, затягивается, все устают – и жених, и невеста, и гости… Отец Василий пытается уговорить желающих перенести венчание на другую дату. Но наши настырные тётки рвутся к алтарю именно четырнадцатого.

– Ох, батюшка, куда ж переносить-то? У нас невеста на пятом месяце…

– А где ж вы раньше были? – возмущается отец Василий.

Но что теперь возмущаться…

Знавала я одну парочку, эти красавцы тоже венчались на четырнадцатое. Платье, машина, фрак жениха, торт и собачка – всё у них было в красных сердечках. Развелись через год, маскарадные костюмы продали, пришли ко мне, просили, чтобы я приютила бедного бультерьерчика…

И для меня этот праздник тоже – сплошная нервотрёпка. Весь день приходится отслеживать входящие сообщения. Мало ли… Вдруг обо мне кто-то вспомнит некстати, пришлёт валентинку… А муж у меня деспот.

Между прочим, сегодня утром он намекнул, что жаждет крови. И началось всё как обычно, на ровном месте. Он попивает кофеёк, я залезаю на беговую дорожку, хотя бежать мне совершенно не хочется, я бы ещё с удовольствием повалялась… Но я же вам сказала, муж – деспот, каждое утро, даже в выходной, даже в феврале, он вытаскивает меня из постели и заставляет бегать.

Я начала трусцой. Он уплетал яичко всмятку, а по радио как раз поинтересовались: «Вы уже написали валентинку своему любимому человеку?»

И тут мой муж ехидно усмехнулся:

– Ну вот… Сейчас только выйду за порог, и полетят телеграммы!

– И что уж в этом страшного? – заметила я на бегу. – Подумаешь, валентинка! Какая мелочь…

Муж-деспот начал чистить третье яйцо и объяснил:

– Ничего страшного в этом нет. Давайте! Веселитесь! Переходите в католичество! Только учтите, что с вами может случиться неприятная история.

– Какая? – спросила я.

На восемнадцатом году совместной жизни мне всё ещё любопытны его истории.

– А вот такая! – Он добавил сливки в кофеёк и тут же сочинил: – Получила баба валентинку – и понеслось! Измены мужу, отвязные пьянки, неожиданные поездки по святым местам, дети брошены, рубашки не глажены, носков не найдёшь… Но морда у неё счастливая. И тут вдруг раз, приходит эта баба домой, а на столе у нее – гроб!

Я решила ускориться до десяти километров в час.

– Откуда гроб? – выкрикиваю.

– А ниоткуда! – Муж вдарил ложкой по скорлупе. – Супруг пошутил. Купил ей гроб к Восьмому марта.

В это время моя дорожка странно засвистела, датчики погасли и лента резко остановилась. Тренажёр отдал концы, что, в общем, и понятно – лет пять, а то и больше беговая дорожка была нашей любимой сексуальной игрушкой. Но я не сильно горевала, покупку нового тренажёра решила отложить до весны и ещё подумала: «Ничего страшного не случится, если сегодня я слопаю маленький сливочный тортик!»

Так что четырнадцатого февраля я, как обычно, поехала в магазин, чтобы купить себе сладенького. А в магазине, разумеется, уже подготовились. Шоколадные сердечки, бантики, амурчики и прочая мишура… Я кинула в корзинку десяток маленьких шоколадок с ангелочками, не для себя – для сына.

Говорят, что День святого Валентина – это праздник тинейджеров. У нас, у людей материально ответственных, никакого Дня влюблённых раньше не было, а пионерам новая традиция очень даже интересна. Не знаю, не знаю… В прошлом году мой сын решил отправить валентинку. У них в классе все кинулись писать друг другу такие открытки. И мой подписал, но только не одной девочке, а сразу всем. В итоге одноклассницы передрались, так что сыну День святого Валентина не нравится.

И брату моему тоже не нравится. К концу января мой брат выходит из новогоднего запоя и обычно держится до двадцать третьего февраля. А теперь, когда стали праздновать ещё и День святого Валентина, у братца появилось лишнее искушение. Он как-то даже выдвинул идею, что, может, и не стоит прерывать новогодний запой, а так и дальше продолжать, вплоть до Восьмого марта.

Овсяные печенья! Я не могла проехать мимо этой полочки. Их тоже упаковали в праздничную коробку. Засыпали по килограмму и прилепили бантики. А я смотрю на эти печенюхи и вижу маму.

Моей маме День святого Валентина не нравится совсем. Она вообще не любит праздники, потому что каждый новый праздник – только повод для разврата и выпивки.

– Нам этот День святого Валентина внедряет Ватикан! Чтобы уничтожить славянский генофонд! – так считает моя мама, но праздничный концерт обычно смотрит.

И папа мой не любит День святого Валентина. Но в отличие от мамы он считает, что этот праздник внедряют нам американцы.

– Они специально насаждают свои традиции, чтобы захватить нашу Сибирь. Этот план разработан ещё во время Первой мировой войны Рокфеллерами!

Так считает мой папа, но тем не менее с гордостью приносит пачку валентинок, которые ему упорно дарят тромбонистки, флейтистки и прочие подозрительные женщины из его оркестра.

Об этом я задумалась в кондитерском отделе, и мне пришла в голову хорошая мысль. Я решила, не стоит покупать маленький тортик. Маленький тортик – это несерьёзно. Лучше взять нормальный человеческий торт, всё-таки выходные, и к тому же праздник какой-никакой… А вдруг нагрянут гости? Алёна, например, моя подружка.

Алёна, как вы догадались, просто не выносит День святого Валентина. В стрип-клубе, где она работает администратором, День влюблённых не отмечают. Я у нее спросила: «Почему?» Она такую морду сделала…

– День влюблённых? В стрипе? Это кощунство! – Так сказала она.

И кто бы мог подумать, но каждый год четырнадцатого февраля стриптиз-клуб пустой. Никого, кроме самых отпетых клиентов. Видимо, вся эта реклама, все эти песенки по радио, концертики и мелодрамы по ТВ внушают мужчинам что-то похожее на чувство вины, поэтому четырнадцатое февраля они проводят дома, а двадцать третьего идут на стриптиз отрываться.

Я вспомнила Алёну и поняла, что, если она заедет, одного торта может быть недостаточно. На всякий случай я взяла ещё венские вафельки. Нежные венские вафли у нас с Алёной очень хорошо идут с утра. Торт, шоколад, печенье и вафли – я решила, что этого достаточно. У холодильника, чисто автоматически, прихватила мороженое и со всеми этими десертами развернулась домой.

На выезде из супермаркета я увидела ещё одну свою подружку, Нино. Она висела на огромном баннере и улыбалась. Это была реклама нашей местной телекомпании. «Любви и счастья! Всем желает ТВ «Гусь».

А ведь действительно, как я могла забыть? Нино у нас однажды решила отметить День святого Валентина, и сделала она это незадолго до своего развода. В тот день Нино ещё не знала, что через месяц разведётся, но оставаться с мужем тет-а-тет в субботу вечером уже не хотелось, поэтому она и пригласила друзей на шашлык.

Как обычно, в силу своего графика Нино была голодной, а шашлык горячим, и бутылка с кетчупом никак не открывалась. Муж сидел напротив и смотрел, как Нино мучается с крышкой.

– Что ты смотришь? – Нино начала раздражаться. – Сидит и смотрит! Помоги!

Муж ей ответил что-то невинное, но, как это часто случается, некоторые невинные слова, сказанные голодному человеку, могут спровоцировать его на резкие жесты.

– Ты же у нас крутая баба, – сказал ей муж. – Неужели не можешь открыть кетчуп?

Только и всего. Но бутылка с кетчупом полетела в его белую рубашку. Муж выскочил из-за стола, и некоторое время Нино за ним гонялась с этим кетчупом. Стены и двери пришлось отмывать, и ещё несколько месяцев после того кровавого праздничка Нино находила засохшие пятна в самых неожиданных местах. С тех пор Нино не любит четырнадцатое февраля, но тем не менее всегда готовит праздничные репортажи ко Дню влюблённых.

Да что уж говорить о нас, о мирных людях, если даже продавщица из магазина «Цветочки» не любит День святого Валентина. Я вспомнила о ней, когда проезжала мимо. Заглядываю – Жанна в мыле. Хотя традиция и новая, а продажи цветочков в этот день заметно растут.

Целый день четырнадцатого февраля Жанна крутит букеты. Это очень удобно для наших мужчин: заскочил в магазин, хватанул корзиночку – и снова в седло. Но вы бы видели, из какого сора Жанна составляет эти букетики! В День святого Валентина она старается сбыть со склада весь мусор: увядшие розы Жанна брызгает золотой краской, гвоздики с поломанными шейками бинтует цветной лентой, всю эту срамоту прикрывает зелёной травкой, прикалывает на корзинку бумажное сердечко – и вот вам «икебана» ко Дню влюблённых, пятьсот рублей за штуку. Казалось бы, грех жаловаться, Жанна получает свой процент с каждого покупателя, но всё равно её губёнки повернуты уголками вниз.

– Как настроение? – спросила я у неё.

Она намазала исколотые руки детским кремом и заворчала:

– Ненавижу День влюблённых. В меня уже сто лет никто не влюблялся…

Я купила у Жанны очередную пальму и к ней в довесок получила белую розу, подарок от Людвига.

Пушистый Людвиг – хозяин магазина «Цветочки». Пожалуй, он единственный в нашем городе, кто любит День святого Валентина. Если не считать китаянку из сувенирной лавочки и хозяйку кондитерской, которая в День влюблённых варит кровавые сердечки из сахара и клубничного сиропа – и наслаждается этим процессом и последующей торговлей.

Людвигу нравится День святого Валентина, но не только по коммерческим причинам. Он дарит женщинам цветы от чистого сердца, благо розы ему достаются по оптовой цене. К цветку прилагается открытка, на которой всегда написано одно и то же: «Поздравляю! Людвиг», в расчете на то, что любопытная женщина найдёт его телефон, перезвонит ему и спросит: «Людвиг! С чем ты меня поздравляешь?»

Я не звонила! Ни разу! Никогда!

Вот и сегодня – я принесла домой и торт, и пальму, и розу и честно выложила всё это своё добро на кухонный стол.

Мой муж открыл валентинку и коварно ухмыльнулся. Каждый год я получаю от Людвига розу, каждый год мой муж читает валентинку, в которой каждый год написано: «Поздравляю! Людвиг», и каждый год начинается:

– Ага! Так, значит, Людвиг…

Я виновато улыбаюсь и вздыхаю:

– Увы. Только Людвиг.

В глубине души я ожидала, что вспомнит обо мне не только Людвиг, а кто-нибудь ещё – из тех мужчин, которым я когда-то великодушно дарила неземное счастье. Но романтичных поздравлений в этом сезоне я не дождалась, наверное, потому что праздник новый, традиция нам чуждая и опять же февраль… Слишком холодно, заносы на дорогах, авитаминоз, и никого не тянет начинать сезон любви.

Поэтому весь февраль я балую себя сладостями. Пожираю тортики, вафельки и ухожу в постель с коробкой овсяного печенья. Да, вижу, все эти маленькие радости остаются на моей заднице, но даже и не смейте мне об этом говорить. И не мешайте, не ломайте кайф. У меня чудесное печенье – с изюмом, с миндалём, бутылка молока… Сейчас надену тёплые носки, закопаюсь в подушки, буду смотреть глупые фильмы про сумасшедшую любовь. И спать до весны.

Такие у меня были планы на сегодняшний романтический вечер. И вдруг в мою дверь позвонили. К нашему дому подъехал небольшой фургончик, отдалённо напоминающий катафалк. Два грузчика вынесли большую длинную коробку.

– Неужели гроб? – ахнула я.

– Испугалась! – обрадовался муж.

Нет, это оказался не гроб. Это была беговая дорожка. Опять! Ещё одна! И больше, и мощнее той, что сгорела утром. Её настроили, включили и сказали, что нужно проверить.

И тут я поняла, что мне не отвертеться. Придётся начинать всё заново, придётся попрощаться и с печенюшками, и с тортиком, и с вафлями. Придётся снова вставать на ленту моей новой дорожки и догонять свою любовь, которая всё время почему-то убегает.

Диана Машкова

Царский подарок

Ух ты! Амстердам.

Целых два дня без мыслей и обязательств, будильников и пробок, хлопот и забот. Бежать, бежать от этого безумия, от нервной Москвы. В праздник, в леность и вседозволенность.

Мы сидим в Шереметьеве у выхода на посадку. Сначала вдвоём, потом подтягиваются другие сонные пассажиры. Я млею от предвкушения и держу Романа за руку. Крепко.

Неподалёку папа лет сорока, спортивный, с длинной чёлкой, затеял весёлую игру с четырьмя сыновьями. Мальчики под стать отцу, красавцы, примерно от шести до двенадцати лет. Папа встаёт к ним спиной, ребята, немного потолкавшись и побузив, выстраиваются в линию. Как только они затихают, отец резко оборачивается и со свирепой мордой гонится за кем-то одним. Дети хохочут как сумасшедшие, бросаются врассыпную. Погоня не шуточная – удирать приходится со всех ног. Да ещё пол скользкий, то и дело кто-нибудь падает. Зато сколько счастья! Интересно, наши отечественные отцы могут так же непринуждённо затеять весёлое безобразие в неположенном месте? Или сто раз подумают о покое и комфорте дремлющих в железных креслах пассажиров? Сама по привычке, оставшейся в наследство от советского воспитания, всегда думаю сначала об удобстве других. А тут никаких экивоков. Неугомонного отца с шумным выводком выносливо терпят, замечаний вездесущие бабушки ему не делают. Может, импортное происхождение спасает от порицания? Легко быть в России англичанином, что ни говори.

Нас приглашают на посадку. Понимаю, что не надо никуда торопиться, что всё прекрасно успеем, но физически не могу усидеть на месте. Так хочется оторваться, наконец, от земли!

– Свет очей моих, дай сюда телефон.

– Зачем?

– Конфискация, – говорит Роман.

– Подожди-подожди, это моё, так нельзя.

– Можно.

– А если…

– Никаких «если»! Сейчас ты пообещаешь тридцать шесть часов тишины.

– Кому?

– Самой себе. – Муж берёт меня за запястье и вытягивает из ладони айфон. – И не будешь это правило нарушать.

Улыбаюсь и покорно киваю. С меня только что сняли всю ответственность. Класс! Хотя глубоко в душе всё же скребутся кошки. А если? Но пока ещё вредные животные не особенно донимают, можно сделать вид, что я их не замечаю.

Раз, два, поворот, бег по полосе, и – взлетели. Сижу, уткнувшись носом в книгу, ничего в ней не вижу и тайком поглядываю на любимого. Читает очередную умную статью, на меня даже не смотрит. Но я-то знаю, что всё с его настроением хорошо и он доволен собой. Остается только мне не ударить в грязь лицом и как-то соответствовать ожиданиям. Царский подарок Амстердам на День святого Валентина, который у нас никто никогда особенно и не праздновал, обязывает. Только что мне надо делать-то? Ладно, разберёмся потом.

Бортпроводники грохочут по салону тележкой. Мясо или курица? Вода или вино? Чай или кофе? Выбираю вино, поэтому к третьему, чайному, проходу, несмотря на шум и гогот в салоне, уже крепко сплю, подложив под голову синтетический плед. Как же давно мне не было так хорошо и безмятежно! Жаль, что лететь всего только три часа.

– Выспалась? – слышу голос Романа.

– Не то чтобы очень.

– Ну, ничего не поделаешь, – вздыхает он, и я вижу, как ему жалко меня будить, – уже снижаемся.

Смотрит с нежностью и протягивает руку, чтобы найти затерявшийся подо мной ремень безопасности. Приподнимаюсь, чтобы облегчить ему задачу. Накрепко пристёгнутая к креслу, открываю шторку иллюминатора и смотрю вниз.

– Ух ты! Ничего себе!

– Нравится?

– Потрясающе! Ой, сколько каналов! Даже больше, чем дорог. А домики. Вон те, коричневые с белым – настоящие пряники.

– Рад, что угодил.

– Спасибо! Даже не знаю, как буду благодарить…

– Я что-нибудь придумаю. – Любимый хитро щурится. – Ну что же, вперёд!

В вагоне скоростного поезда двухлетний белобрысый малыш неземной красоты улыбается мне с сиденья напротив и строит глазки. Я подхватываю игру – то высовываюсь из-за спинки кресла, то исчезаю. Таращу на озорника глаза, подмигиваю и в качестве кульминации показываю язык. Мальчишка в восторге, визжит от радости. Поглазеть на источник веселья сына выглядывает молодой голландский отец. Увиденным и он остается доволен – я уже не кривляюсь, веду себя как приличная женщина. Папочка благодарно улыбается мне и снова расслабляется в кресле. Роман тоже не остаётся в стороне и внимательно осматривает общительную семейку.

– Он не слишком для тебя юн? – спрашивает ехидно.

– Который из них двоих?

Рома не отвечает, только безнадёжно машет на меня рукой, дескать, «что с неё взять». И правильно.

Топаем от вокзала к отелю, а мне уже хочется всего и сразу. Неспешной прогулки по центру пешком, а после на кораблике по каналам. Самой древней городской церкви Ауде Керк и следом Валлена, квартала красных фонарей. А ещё обязательно весёлого ужина в шумном ресторанчике, до отказа набитом разноцветными посетителями, и потом романтичного вечера в номере отеля. Сама от себя не ожидала, что окажусь такой жадной до впечатлений. Это всё атмосфера города, его многоголосье и какофония ароматов. Ваниль из кондитерских мешается с дерзким дымом марихуаны из кофешопов и растворяется в запахах жареного мяса бесконечных кафе.

– Придумала, куда сначала идём?

– Да, на кораблик! Пока светло.

Едва успеваем забросить чемодан в отель – самый обычный номер, стол-кресло-кровать, непонятно, за что дерут такие огромные деньги, – и мчимся к Музейной площади. Сказочные мосты с коваными перилами, на которые прилажены сотни и тысячи велосипедов. Бесконечные змейки каналов. Говорят, целая туча железных коней каждый год улетает из-под нетрезвых ездоков прямо в воду. Или выбрасывается туда же за ненадобностью. Хочется верить, что сами безбашенные велосипедисты если и оказываются в амстердамских каналах, то умудряются выплыть.

Ну наконец-то. Пристань.

– А почему не принято на окна вешать шторы?

– А что с домами, которые словно валятся вперёд?

– А почему люди живут на воде – это дешевле?

Мы уже в лодке, в окружении стаи китайцев и парочки европейцев. Хозяин катера, он же капитан, седовласый шутник по имени Пим, на любой вопрос выдаёт забавный ответ, а заодно рисуется перед туристами. Английский, немецкий, французский – все языки ему даются легко и все из его уст звучат словно песня.

– Впереди самый знаменитый в Амстердаме мост, Магере Брёх, – задорно предупреждает он, – если под ним поцеловаться, будете вместе всю жизнь.

Мы с Ромой целуемся. Мало ли, вдруг пригодится.

– Я тоже пробовал со своей girl-friend, – от души веселится Пим, – у меня ничего не вышло!

Да какая разница? Пусть посмеётся над нами, старый ловелас. На каждую пару в этом мире действуют свои законы.

Китайцы галдят, щёлкают фотоаппаратами, хохочут. Мы мирно улыбаемся и смотрим на воду, в которой отражается невыносимая красота: средневековые домики, пёстрые люди и причудливо изогнутые голые деревья. Какое счастье, что можно вот так сбежать и забыться…

Кораблик делает круг по каналам и возвращается к пристани. Телефон у Ромы я забрала ещё во время плавания под предлогом «фотографировать», и вот теперь невыносимо чешутся руки – хочется потихоньку, пока он не видит, хотя бы отправить смс. Вдруг там, дома, что-то случилось? Я даже не знаю, успела ли Соня к репетитору, не забыла ли дома, как обычно, учебник или тетрадь. Выпускной класс, семнадцать лет, а в голове ветер гуляет. Попала ли Маша на занятия в школу радио или из-за вечной гигантской пробки застряла в дороге? Если так, расстроится, на весь день настроение будет испорчено. Спала ли Нюточка днём, соскучилась ли по маме, чем занимается? Вот бы позвонить им сейчас, а лучше по скайпу. Младшая, конечно, ответит своё невозможно милое «дя» и, если у них с бабушкой всё по графику, добавит «ням-ням». Ох, как же я, оказывается, уже соскучилась по ним. И, если честно, волнуюсь – у нас и дня не проходит без происшествий, а я сейчас в полном неведении. Утром они спали, не стала будить. Неудивительно, что мысли теперь оказались там. Хотя за последние дни дети так закрутили мне мозги, так измучили, что я сама мечтала удрать от них куда подальше, желательно на пару месяцев. И вот – не прошло даже суток.

– О чём это ты задумалась?

– Да так, ни о чём.

– Верни, кстати, свой телефон.

– Ром, ну это уже насилие над личностью. Я просто фотографирую, детям даже не пытаюсь звонить.

– Уверена? А я по глазам вижу, что ты опять там.

– Где?

– В Москве! Высчитываешь в уме, кто поел, кто проспал, кто на занятия успел, кто опоздал. Хватит. Угомонись!

– А ты разве нет? Не высчитываешь?

– Нет. Дай детям хоть чуть-чуть самостоятельности и свободы. Это им только на пользу.

– Но ты же знаешь, Соня с Машей, если не напоминать, всё забывают, всюду опаздывают.

– Ну и пусть. Это их проблемы. Каждый за свои ошибки отвечать должен сам.

– Ты в детстве много отвечал?

– Достаточно! Поэтому и вырос мужиком.

– А у нас три девочки. – Я примирительно улыбаюсь, заглядывая ему в глаза. – Им не надо «расти мужиком».

Не сработало. Смотрю на него и понимаю, что сейчас грянет гром. Лишь бы не слишком сильно.

– В этом-то и беда! Одни девки, и воспитание… бабское!

– Что?! – Меня как будто столкнули в амстердамский канал. Обида обожгла, словно ледяная вода.

– Повторить?

– Нет, я прекрасно всё слышала. Тогда воспитывай сам!

– Я бы с радостью! Но это же девочки, им слова не скажи. Вот если бы дома был хоть один пацан!

– Да какая разница-то?! Дети есть дети! Ты понятия не имеешь, сколько отцов мечтает о дочерях. Учись ценить что имеешь.

– Давай без нотаций!

– Да я…

– Послушай! Я первый раз в жизни решил отметить с тобой идиотский Валентинов день. Чтобы ты расслабилась. Забыла про всех этих репетиторов, про тетрадки, оценки, танцы, школы радио, мультики… Меня достала твоя вечная паника «а если». Но ты и здесь умудрилась всё испортить!

– Я?

– Я! Ну я и идиот… Неудавшийся романтик на пятом десятке…

Я повернулась спиной к мужу и потопала прочь, куда глаза глядят. Он даже не попытался меня догнать. Чёртов Валентинов день! Кому он вообще нужен? Да ещё в этом грязном, провонявшем мерзкой кислятиной Амстердаме. Злая, голодная и бешеная ускоряю шаг. Поворот за поворотом, переулок за переулком, мост за мостом, и я уже не понимаю, где нахожусь. В какой стороне отель, вообще загадка. Включаю мобильный телефон. Набираю Соню.

– Сонечка, привет! Как там у вас дела?

– Привет, мамулечка! Всё нормально.

– Как ты? Как Маша?

– Мам, всё хорошо. Машка на час опоздала. Но её не ругали. Я к репетитору успела, но он тебе ещё потом будет звонить.

– Зачем? – Жалобы от учителей, которым я же и плачу, у нас с Соней непременный номер программы.

– Да так. Я задание опять не сделала.

– Почему?!

– Листок потеряла.

– Софья!

– Мам, давай потом, ладно? Ты же в роуминге.

Приеду – убью. Вот пристукну на месте – и больше не буду мучиться. Последняя надежда осталась – на младшую.

– А Нюта что делает?

– Мультик смотрит. Ма-а-ам, хватит уже! Папа писал, звонил. Всё то же самое спрашивал, я рассказала. Отдыхайте давайте! Папа сказал, ты вообще не будешь звонить.

– Это ещё почему?

– Потому что у него на тебя большие планы, как он выразился.

– Неужели?!

– Ой, мам, ну я же не маленькая. Понимаю…

– Ну-ну! Дай лучше трубку Нюте.

– Не могу, у неё «Барбоскины».

– И давно?

– Не-а, только вторая серия. Мамуль, у нас всё прекрасно! Мы с Нютой сидим, бабуля на завтра готовит. Папе большой привет.

И короткие гудки. Вот что это такое?! Бьёшься за них, воспитываешь, а они с матерью даже нормально не могут поговорить. Конечно, в семнадцать родители уже не особенно и нужны – лишь бы деньги давали, а заодно не лезли лишний раз с расспросами. Хотя и двухлетняя вон тоже в отсутствие мамы с папой отлично устроилась – мультик за мультиком, не захотела даже по телефону поговорить. Как обычно, куда могли – опоздали, что могли – потеряли, младшую мультиками балуют. Но ведь при этом небо не упало на землю. Все живы-здоровы, слава богу. Прав был муж, когда придумал невыполнимые «36 часов тишины». Позвонить ему? Помириться? Нет, не смогу. Никакого настроения для идиотского Валентина.

Засовываю телефон подальше, на дно сумки, и отправляюсь искать какую-нибудь еду.

За считаные минуты стемнело, из всех переулков и тупиков полезли местные бездомные и пьяные туристы. Скрываюсь в дверях первого попавшегося магазина. Конечно, именно сюда мне и надо было попасть… По стенам развешаны и расставлены предметы, названий которых я, если бы даже и знала, не рискнула публично произнести. Сколько же всего придумали люди для остроты ощущений и, может быть, даже замены отношений! Начинаю перебирать коробочки с удивительными предметами гардероба и незаметно для себя втягиваюсь в это занятие. Честное слово, вместо того чтобы ссориться, лучше бы сразу заглянули сюда вместе с мужем, купили что-нибудь эдакое и пошли примерять в отель. Ох ты, ничего себе! Почти пятьдесят евро за капроновую сетку с эротическими цветочками на самых интересных местах? Обойдёмся. Я за эти деньги лучше комбинезон на весну Нюте куплю, она из прежнего уже выросла. Оборачиваюсь на прощание. Мужчины и женщины деловито перебирают упаковки. У дальней стены седовласый сотрудник – один в один наш капитан Пим – сосредоточенно консультирует девушку, которая покупает неизвестного назначения замысловатый девайс.

Чувствую, что ещё чуть-чуть – и у меня случится голодный обморок, а потому перебегаю из секс-шопа в соседнее кафе. Сосиски так сосиски, с пивом так с пивом. Столов мало, народу много, через две минуты ко мне подсаживаются две весёлые соотечественницы – то ли из Казани, то ли из Рязани, я не расслышала из-за гула – обе лет на двадцать старше меня. Дамы веселятся, хохочут, обсуждают развлечения, которые наметили в Амстердаме, и не дают спуску бывшим мужьям. Я на эту тему помалкиваю. Но слово за слово, бокал за бокалом – и мы уже шатаемся вместе по Валлену, заглядывая в каждую витрину. Не знаю, как мои спутницы, а я от этих «фонарей» ожидала гораздо большего. Ну, хоть какой-нибудь красоты, что ли.

– Вот не хотела бы я так работать, – заявляет Елизавета, – ужасные условия труда. Кафельная коробочка, как в туалете, – и стой там всю ночь почти голышом.

– Что делать, – вздыхает Светлана, – у них небось дети, мужья. Их надо кормить.

– Да это бы ладно. У нас все бабы так живут. Но нельзя же так себя не любить! Где маркетинг? Где творческий подход?

– Согласна, – подхватывает её подруга, – никакого креатива. Можно ведь как-то оформить рабочее место. Роль себе придумать, униформу сшить.

– Вот-вот! Прикрыть целлюлит хотя бы.

И мы как бешеные хохочем. Знать бы ещё, над чем.

Ближе к полуночи нас с разгульной толпой студентов забрасывает в дурно пахнущий кофешоп. «Приехать в Амстердам и не попробовать это – деньги на ветер!» – убеждает всезнающая Лиза, а мы со Светой почему-то киваем в такт её словам как болванчики. Дамы скручивают и закуривают какую-то гадость, дым стоит коромыслом. Мне приносят кофе и подозрительный кекс, очень похожий на неопрятный маффин. Только откусив от него, вспоминаю, как читала, что такое space cake. Но уже, видимо, поздно. Ума хватает не доедать…

– Где ты была?! Я чуть с ума не сошёл!

Какое счастье, что я всё-таки нашла наш отель. Пусть и под утро.

– Везде. – Я устало вздыхаю, в голове всё ещё клубится противный дым. – В Валлене, потом в кофешопе.

– Как ты могла?! У нас дети! О них ты подумала? А если бы что-то с тобой случилось? Почему выключила телефон?

– Сам же велел. – Я ласково улыбаюсь.

– Да я просто хотел, чтобы ты отдохнула! Расслабилась! Вот и всё.

– Знаю, не объясняй. Я как раз расслабилась, – хихикаю, – а ты где был?

– По периметру весь город обегал. Тебя искал!

– И что, даже не воспользовался положением одинокого мужчины в Амстердаме?

– Куда там!

– А как же чудесные красотки в витринах?

– Ну, вот что ты городишь!

– И правильно, нечего женатому человеку…

Я хотела договорить фразу, но слишком устала, а потому на её середине просто закрыла глаза.

– Свет очей моих. – Рома крепко обнял блудную жену. – С тобой ни одна не сравнится!

Сразу стало уютно, тепло. А потом я потеряла пол под ногами. Он покачнулся, переместился куда-то вверх, и вещи начали сползать с меня сами собой – сначала пальто, потом шерстяное платье, потом один за другим чулки…

В город мы больше не выходили. Весь день проспали в объятиях друг друга, и это оказалось лучшим, что можно было придумать на День святого Валентина. Поздно вечером нехотя и с трудом вылезли из-под одеяла, подхватили неразобранный чемодан и побрели на вокзал.

– Всё-таки я неправильная женщина.

– Это ещё почему? – Муж любовно обнял меня за плечи. – Очень даже правильная. Мне лично всё понравилось!

– Да я не об этом, – улыбаюсь, но в то же время ничего не могу поделать с проклятым чувством вины. – Нормальная мать должна всегда быть рядом с детьми.

– Кто тебе такую глупость сказал?

– Все говорят! «Как это вы с мужем поехали? А дети?»

– Не обращай внимания. Просто завидуют.

– Ну, не знаю.

– Зато знаю я! Девчонки вырастут, замуж выйдут, у них начнётся своя жизнь. А мы с тобой останемся. Нам надо будет как-то и дальше вместе, а потом так исхитриться, чтобы умереть в один день.

Я невольно смеюсь:

– Подожди! Об этом ещё слишком рано.

– Почему? Пара десятков лет – и пожалуйста.

– Я бы не торопилась. И потом, как же мальчик?

– Не понял…

– Ну, ты сам вчера говорил – «был бы пацан».

– Так, продолжай…

– Я ещё ого-го – по твоим недавним свидетельствам. И в отличие от тебя пока не на пятом десятке. Воспитывать, правда, никого не умею.

– Не говори ерунды! Ты замечательная мать.

– Тогда тем более. Давай возьмём и родим.

– Ты шутишь?

– Нет. Я серьёзно.

Мы уже никуда не шли. Стояли друг напротив друга как вкопанные посреди улицы Дамрак и держались за руки.

– Варенька! Свет очей моих…

– Что?

– Ты даже не представляешь, что ты сейчас со мной делаешь.

– Мы с тобой и дальше должны быть слишком заняты, чтобы умереть. Разве не так?

Роман ничего не ответил. Просто наклонился ко мне и поцеловал в губы на виду у толпы зевак. Нам уже улюлюкали, выкрикивали какие-то шуточки, а мы всё стояли посреди улицы, словно впервые встретились. В макушки нам светила полная и щедрая луна Амстердама.

Лилит Мазикина

Маленькая история из тех, что иногда случаются в большом городе

Эта история совсем не об Алисе. Как она выглядела глазами участников, мы с Алисой не имеем ни малейшего понятия, так что давайте я расскажу сначала об Алисе, а потом то, что Алиса рассказала мне.

Алиса не сплетница и умеет держать язык за зубами, ну да вы увидите это из самой истории. Просто случай очень уж особенный, не рассказать его – это значит спрятать от мира немного сказки, а ведь её и так осталось очень мало, всю куда-то растащили. Так вот, моя Алиса – не сплетница, она – продавщица. Да, просто продавщица, и ей это очень нравится, и она работает на одном месте уже несколько лет, и хотя приехала в большой город из совсем маленького, никаким другим способом покорять его не хочет. А уж теперь, когда она поняла, что за волшебное место этот магазин, и подавно. К тому же Алиса и так любила свою работу, ещё до истории, и магазинчик тоже любила. Другие молодые девушки в таких местах всё время думают, что работают там временно, или, наоборот, уже поняли, что карьера певицы или артистки им не светит, и очень расстраиваются; они огрызаются на посетителей или смотрят сквозь них, как сквозь любой пустяк. Алиса же сразу решила, что примерно в таком магазинчике хотела бы работать, и сразу поняла, что дело это по ней. А петь она никогда не умела и становиться певицей не собиралась.

Понимаете, Алиса была продавщицей канцелярских товаров в магазине «Фонарик» (только не устраивайте после рассказа туда паломничество, ладно? А то он маленький совсем и всех желающих, конечно же, не вместит. А столпотворением наверняка воспользуются какие-нибудь воры или, хуже того, репортёры из жёлтых газеток, которые любую невинную фотографию приспособят под историю о душераздирающем преступлении или нашествии оборотней-марсиан). Не знаю точно, почему Алисин магазин так назывался, но он и на самом деле похож на фонарик: маленький, в самом уголке дома на перекрёстке двух улиц, и все три грани, глядящие на улицу, прозрачные. Три – потому что угол у дома как бы срезанный, и получается, что две витрины у «Фонарика» широкие, а одна – тот срезанный угол – узкая, в ней дверь, тоже стеклянная. Вечером, когда на улице темнеет, магазинчик сияет мягким жёлтым светом, как большой игрушечный фонарь, и всё, что видно у него внутри – стойки с открытками и тетрадками, прилавок с карандашами и красками, продавец и посетители, – кажется тоже очень игрушечным. Поэтому «Фонарик» часто фотографируют для Интернета, для газет и журналов и даже сняли в двух фильмах – эпизодом, конечно. Алиса этим очень гордится и одну из фотографий магазина, большую, из глянцевого журнала о путешествиях, повесила дома на стену.

С одной стороны прилавок – он стоит по диагонали, от края одной витрины до края другой – в общем, с одной стороны прилавок покороче, и на освобождённом от него месте стоит конторка. Конторка – это вроде как тумбочка, которую повысили до письменного стола. То есть – такая высокая, с бортиками с трёх сторон, так что, когда ты стоишь возле конторки, тебе на ней удобно подписывать открытки, и никто не может просто взять и посмотреть, как ты их подписываешь. Там, на этой конторке, всегда стоит в стоечке очень красивая ручка – она пишет чернилами самого правильного на свете фиолетового цвета, просто образцового фиолетового. Когда этой ручкой пишешь по линейкам внутри открытки, кажется, что почерк у тебя стал как-то красивее. Так уверял Алису один постоянный покупатель, пожилой врач-терапевт, писавший поздравления за конторкой «Фонарика» каждый праздник.

Для Алисы эта конторка возле прилавка – отдельное развлечение. В День святого Валентина она любит, глядя на человека за конторкой, представить, кому он подписывает открытку. Как они познакомились с любимым или любимой? Какие он выбрал слова? Иногда за те десять минут, что покупатель подписывает одну маленькую валентинку, Алиса представляет в голове целый фильм – романтический, или драматический, или даже триллер. Почему бы не триллер? Всякое же бывает. Может быть, тот парень, что сейчас вписывает несколько строк между нарисованными цветами и голубками, на самом деле сталкер, девушка его видеть не хочет и не может, а он её изводит, дышит в телефонную трубку, подстерегает у входа на работу, даже угрожает убить из-за ревности к другим, ну и прочее такое. Нет, конечно, представлять разные ужасы всерьёз ни о ком не хочется, но сочинять одни только романтические истории скучно.

Говоря честно, рано или поздно Алиса, как девушка общительная, добрая и очень-очень милая (клянусь вам в этом), знакомилась если не с каждым, то хотя бы с каждым вторым покупателем и даже нередко узнавала их истории. Они обычно совсем не совпадали с тем, что Алиса себе придумывала. Ну и что! Всё равно придумывать было интересно, и, вообще, получалось, что у Алисы с каждого человека выходит по две истории вместо одной. Сначала напредставленная, а потом ещё и рассказанная. Тот, кто любит собирать истории, отлично поймёт, почему такой результат в полтора (да, ровно в полтора) раза замечательней верной догадки.

Когда девушка, с которой и случилась на самом деле вся эта история, пришла в «Фонарик» в первый раз, Алиса вообще приняла её за мальчишку-подростка и решила, что он – хулиган. Ну, во-первых, девушка была худая, сутулая и вся какая-то угловатая, в джинсах и толстовке с капюшоном, и ногти у неё были короткие, а на ногах – кроссовки. А во-вторых, девушка взяла сразу двадцать четыре валентинки и на целый час встала за конторку. В общем, Алиса решила, что какой-то мальчик решил посмеяться над одноклассницами (или однокурсницами) и прислать им красивые открытки со всякими дурацкими надписями. Алиса даже немного рассердилась на покупательницу, но… не делать же замечаний! Раз уж кто-то купил валентинки, имеет право писать на них всё, что захочется.

Через две недели «мальчик» зашёл снова, за бумагой для рисования, и только тогда Алиса поняла: это же девушка. Не худая, а хрупкая – с тонкими запястьями и чертами лица. Лицо в тени капюшона было полупрозрачным, нарисованным даже не акварелью – водой, в которой от акварели отмывали кисть. Губы и контур щёк – розоватая, красноватая вода, брови и короткая чёлка – сероватая, бежеватая, глаза – голубоватые, чуть светлее – и были бы серые…

– Я вас за мальчика приняла, – призналась Алиса, выбивая чек. – У вас голос другой был.

– Февраль, – сухо ответила акварельная девушка. – Ангина.

«Наверное, я ей не нравлюсь», – немного огорчённо подумала Алиса. Алиса любила нравиться людям. Даже случайным. Она к этому как-то привыкла с детства.

Если девушка и заходила ещё раз или другой, то только вечерами, когда за прилавком стоял вместо Алисы хозяин магазинчика. До самого Нового года Алиса акварельную девушку не видела. За четыре дня до праздника девушка пришла, купила двадцать четыре открытки и встала за конторку. Алиса нарочно выбегала из-за прилавка будто бы по делу несколько раз, но поняла только, что почерк у посетительницы чёткий, ровный и красивый.

Может быть, у неё много родственников?

Может быть, она поздравляет своих коллег?

Может быть, пишет любимым актёрам или музыкантам?

Нет, правда, кому можно подписать двадцать четыре новогодние открытки одновременно?

В любом случае в середине февраля акварельная девушка снова купила двадцать четыре валентинки, аккуратно заполнила их, быстро и ловко разложила по заранее надписанным конвертам, самым обычным конвертам «по России», и бросила в почтовый ящик, что висел на углу через перекрёсток. Если открытки предназначались коллегам, то никого из них за год не уволили и новых не наняли. Коллектив удивительной стабильности.

Иногда девушка покупала кисти, иногда – бумагу, заходила за простыми карандашами и тушью. Осенью она пришла с бледно-голубой папкой в руках, положила её перед Алисой и сказала:

– Если вставить в белые паспарту, можно повесить здесь, в магазине. Должно получиться неплохо.

Алиса осторожно открыла папку и увидела стопку акварельных рисунков, аккуратно переложенных листами папиросной бумаги. Листы, как и папка, оказались из их магазина. На рисунках были сценки с посетителями «Фонарика», сама Алиса – за прилавком, перекрёсток, который Алиса каждый день видела сквозь витрину, и люди на нём, много разных людей, по очереди нарисованных на этом перекрёстке. Девочка, подскакивающая на ходу возле мамы, старик в длинном шарфе и с собакой на поводке, встретившиеся возле витрины влюблённые…

Девушка очень хорошо рисовала.

Алиса пообещала спросить хозяина про паспарту. Через четыре дня ей самой пришлось бегать по «Фонарику» со стремянкой и развешивать рисунки под потолком. Они удивительно шли к магазинчику.

Когда девушка пришла снова, Алиса спросила, как её зовут:

– Многие спрашивают, кто это нарисовал…

– А вас как зовут? – Даже без ангины голос у акварельной девушки был суховатый и приглушённый. Как девушкино лицо было – из подкрашенной воды, так её голос был – из бумаги.

– Алиса.

– Как английская Алиса из Страны чудес или как Алиса Селезнёва из будущего?

– Как Алиса Фрейндлих. Любимая актриса моей мамы. Она думает, что мы с Алисой Бруновной немного похожи. У нас обеих глаза голубые…

– Это интересно, – сказала девушка, расплатилась за очередную упаковку бумаги и ушла. Алиса даже не сразу сообразила, что акварельная девушка так и не назвала своего имени. Надо сказать, потом Алиса видела её почти что каждую неделю, но каждый раз что-то удерживало её от того, чтобы спросить девушку об имени ещё раз.

Кризис не смог сбить магазинчик с ног – «Фонарик» продолжал светить сквозь вечернюю темень, сквозь осенние листья, сквозь весенний дождь, от которого студенты и студентки забегали в магазин прятаться, тут же знакомились друг с другом и назначали свидания, сквозь мягкий предновогодний снегопад. Акварельная девушка дважды в год покупала открытки. Правда, раза три их число изменялось: сначала уменьшилось, потом увеличилось, потом опять уменьшилось. С Алисой девушка теперь здоровалась первая, но в разговоры не вступала, как Алиса ни старалась. Перед каждым Новым годом, каждым Днём святого Валентина девушка по-прежнему по часу стояла, сильно ссутулившись, возле конторки, и Алисе по-прежнему не удавалось увидеть ничего, кроме того, что почерк у художницы очень чёткий и очень ровный. С одной только слабостью – заглавной буквой «А», похожей на звезду, а не на букву, но с завитушкой на левой «ноге». В чьём имени была эта буква-звезда, Алиса не разглядела.

Открытки акварельная девушка всё так же раскладывала по конвертам, перебегала с ними перекрёсток и один за другим опускала в щель почтового ящика. Алиса глядела сквозь витрину, заворожённая ровными, чёткими, быстрыми движениями художницы: конверт за конвертом, конверт за конвертом… «Наверное, мне просто никогда не суждено будет узнать, как её зовут и кому она подписывает столько валентинок», – подумала однажды Алиса.

А потом произошло вот что.

Это случилось неморозной городской зимой, когда сверху, с неба, снег есть, а снизу, на асфальте, его нет, а есть только серая слякоть, которую с утра лениво отгоняют мётлами к ливневым стокам дворники, а она всё равно оказывается на месте, когда дворники уходят с глаз долой, а прочие обитатели большого города, наоборот, появляются на улицах.

Уже стемнело. Алису сменил хозяин; она только отошла в подсобку, чтобы обуться в сапожки и надеть пальто, и потом сразу выбежала через главный и единственный вход на угол улицы. Здесь она остановилась, чтобы обменяться парой сообщений с Виталиком – ну, в общем, со своим парнем. Им надо было договориться о встрече, а Виталик терпеть не может говорить по телефону. По натуре он читатель, а не слушатель. Алиса же была скорее артистом эстрадного жанра, чем писателем, но ради Виталика она иногда соглашалась жертвовать собой и бороться с автоисправителем на телефоне, которому совсем не нравится Алисино правописание и который поэтому постоянно заменяет её слова на какие-то совсем другие и абсолютно не подходящие случаю. В общем, Алиса одновременно боролась с собой, автоисправителем и за своё будущее семейное счастье, когда заметила акварельную девушку. Девушка явно шла в магазин. Одета она была, как всегда, в толстовку с капюшоном, джинсы и кеды. Время года на это никак не влияло. Кто-нибудь не очень наблюдательный вообще мог решить, что акварельная девушка всегда ходит в одной одежде, но Алиса была приметлива и точно знала, что каждый раз чёрная толстовка и голубые джинсы другой фирмы. В общем, художница была склонна к лёгкому разнообразию в своей жизни. Иногда, например, она надевала тонкие серебряные колечки, обнимающие средние пальцы, одно – ящеркой, другое – змейкой. Если бы не это лёгкое разнообразие, Алиса бы решила, что в девушке и её истории есть что-то мистическое. Призраки в больших городах бывают странные и необязательно боятся света, уж тем более – электрического.

Акварельная девушка шла, ссутулившись больше обычного и засунув руки в карманы джинсов, и Алиса сразу поняла почему – девушке не нравился парень, который бегал вокруг неё, пытаясь заглянуть в лицо, и говорил очень милые, на Алисин взгляд, глупости. Кстати, самой Алисе парень сначала показался симпатичным. У него оказалось открытое весёлое лицо, какие бывают у любимых детей в хороших дружных семьях, совсем простое такое русское лицо, но очень и очень приятное. И одет он был аккуратно, хоть сейчас фотографируй для инстаграма. А ещё парень ловко извлекал из воздуха комплимент за комплиментом, шутку за шуткой и осыпал ими акварельную девушку.

– Знаете, когда вы встретились мне на дороге, я почему-то вспомнил о феях… Правда, вы же вылитый эльф, знаете? Я не удивлюсь, если вас можно встретить в мире людей только по вечерам, когда эльфы удивительно красивы и не стыдятся показываться на глаза. Послушайте, чудесное создание! Почему вы опять прячете лицо? Вы скоро согнётесь так, что окажетесь в собственной тени. А такое лицо грешно скрывать! Не бойтесь, такая красота не испепеляет. Она слишком нежна, чтобы быть опасной. Правда-правда! Из-за такой красоты не развязывают войн и не разрушают государств. Скорее, из-за неё начинают писать стихи. О незнакомках, от которых веет октябрьским городским туманом и нежной прохладой шёлка… Расправьте же плечи, если только вам мешают несложенные стрекозьи крылышки. Ну, правда, один разок улыбнитесь и расправьте плечи, а?..

Этот невинный, как показалось было Алисе, призыв стал последней каплей в чаше терпения акварельной девушки.

– Да не могу я, не могу я их расправить! – звонко выкрикнула она. – Отстаньте от меня, горб у меня, ясно? Горбатая я! Оставьте меня в покое, отвяжитесь! Что вам надо от меня! Что?!

Она вдруг сорвалась с места и пронеслась через дорогу, прямо перед повернувшим грузовиком. Когда перепуганный водитель ударил по тормозам, акварельная девушка уже добежала до того почтового ящика, в который постоянно кидала свои послания, и, едва оглянувшись на высунувшегося в окно и отчаянно матерящегося водителя, нырнула в тень за углом дома. Парень остался стоять в растерянности. Я бы сказала, что он со стыдом и удивлением смотрел ей вслед, но с его места, во-первых, девушку было не видно, а во-вторых, он уже через полминуты развернулся и стал разглядывать витрину «Фонарика», словно хотел показать всем прохожим, что не имеет ни к горбатой художнице, ни к её звенящим слезами на всю улицу словам ни малейшего отношения. В общем, поступил не очень кинематографично и очень неблагородно. Говоря честно, Алису он тогда разочаровал и даже разозлил. Потому что после таких слов самое правильное было, конечно, броситься следом, проклинать свою тупую голову и бескостный язык, извиняться… Ну, или хотя бы искать обиженную девушку по дворам, чтобы попытаться всё это проделать. Таких мужчин, как этот парень, Алиса никогда не понимала и не любила. Про себя она назвала его Ну-и-парень, просто чтобы было как его называть, когда она станет рассказывать при случае о его поступке.

На следующий день Ну-и-парень зашёл в магазинчик с утра и купил валентинку. Алиса даже губу закусила, чтобы не разговаривать с ним и не начать метать перед свиньёй бисер, рассказывая о том, что все акварельные картины на стенах «Фонарика» нарисовала та девушка. Нечего! Да и вообще, разве это её дело, если вдуматься? Вот если только покупатель позволит себе как-то пройтись по акварельной девушке… Ну, вспомнит её или увидит сегодня в магазине… и скажет что-то… такое, тогда Алиса – ух! Алиса никогда не давала в обиду хороших людей. Даже очень странных и, может быть, не самых дружелюбных. И уж тем более – уже пострадавших от скотства.

Парень пошёл с валентинкой к конторке и долго стоял там, задумавшись. Может быть, в нём как раз сейчас говорила совесть. Может быть, он просто не умел писать валентинки. В общем, он стоял, не двигаясь, достаточно долго, чтобы зашедший минут через пятнадцать после Ну-и-парня посетитель, старшеклассник, тоже купивший валентинку, начал его торопить:

– Послушай, мужик, ты же не один здесь! Не знаешь, что писать, отойди от стола. Походи подумай… Дай людям открытку надписать, короче, будь человеком!

Только тогда Ну-и-парень начал что-то писать. А потом докупил конверт (не почтовый – белый со всех сторон), запечатал его и…

– Простите, вы знаете такую девушку… Мне кажется, она местная. Худенькая, невысокая блондинка с… с… она очень сутулая. Вы ведь знаете её? – спросил он Алису и так посмотрел, что у неё не хватило духа покачать головой. К тому же она уже поняла, что будет дальше, и ей это понравилось.

– Я её знаю, – с удовольствием подтвердила Алиса, берясь за конверт с валентинкой.

Ну-и-парень не спешил его отпускать.

– А как её зовут?

– Это ведь личная информация. Никто не даёт просто так, налево и направо, личную информацию. Вот если бы мне кто-нибудь сам сказал своё имя и разрешил говорить другим…

Надо сказать, Алиса, когда на что-то намекает, то умеет очень выразительно смотреть. Это и Виталик подтвердит. Алиса – несомненный чемпион по выразительным, полным намёка взглядам если не общегородского, то, несомненно, районного масштаба. Но Ну-и-парня было не пронять. Возможно, он был слегка бесчувственный.

– Да, конечно, – ровно сказал он. – Вы не могли бы передать той девушке… конверт?

– Могла бы. – Алиса дёрнула запечатанную валентинку на себя, и Ну-и-парень наконец-то отпустил конверт.

Алиса кинула конверт с валентинкой для акварельной девушки на прилавок, в тот укромный угол, прикрытый бортиком, где лежали всякие отложенные для постоянных посетителей вещицы.

– А вы разве не будете его надписывать? – безнадёжно спросил недотёпа.

– Не буду, – отрезала Алиса.

Ну-и-парень потоптался ещё немного, вздохнул раз пятнадцать и ушёл.

Акварельная девушка появилась, как обычно, за половину недели до Дня святого Валентина. Сквозь витрину Алиса видела, что шла художница по улице нервно, всё время оглядываясь и сутулясь больше обычного. Вместо привычной толстовки она надела истёртую старую осеннюю куртку, тоже с капюшоном, но не узнать акварельную девушку было всё равно невозможно. Всё же она была, как выразился Ну-и-парень, «с… с… очень сутулая». Перед тем как войти, девушка постояла у двери, то оглядывая улицу, то всматриваясь внутрь магазинчика сквозь стекло. Разговор с бестактным недотёпой, похоже, серьёзно выбил её из колеи. Алиса решила быть особенно дружелюбной сегодня и помахала акварельной девушке рукой. Только тогда художница наконец вошла.

– Доброе утро! Вы не представляете, какой у меня есть для вас сюрприз! – воскликнула Алиса. – Он сразу поднимет вам настроение.

– Я не люблю сюрпризов, – сказала девушка. – Так что, может быть, лучше и не надо.

– Нет-нет, этот просто замечательный, – настаивала Алиса. Ей не пришлось искать конверт, потому что за стойкой он был по-прежнему один-одинёшенек. – Смотрите, вам оставили послание.

– Кто?

Тут Алиса, конечно же, пожалела, что пошла на принцип и не стала прямо спрашивать у Ну-и-парня, как его зовут. Можно было бы с таинственным видом произнести его имя… Или нет, наоборот, с таким видом, как будто и так всё ясно и собеседница давно знает и это имя, и этого человека, и послание от него было неизбежностью и даже долгожданностью, если такое слово, конечно, существует.

– Я думаю, внутри есть подпись, – сказала Алиса. Ей очень хотелось увидеть, что написано на открытке, но акварельная девушка вынула валентинку так, что была видна только лицевая сторона. Уж тем более девушка не сочла нужным зачитать текст вслух, хотя про себя прочла строчки, написанные фиолетовой пастой, – это было заметно – несколько раз… И стала ещё бледнее, чем обычно. Почти прозрачной, как привидение.

Алиса испугалась… Пожалуй, не стоило передавать никаких посланий, подумала она. Ведь я продавщица, а не почтальон. Кто знает, что там понаписал такой бесчувственный человек, как Ну-и-парень? Иногда словом и убить можно, вспомнилась Алисе фраза непонятно откуда. В общем, акварельная девушка очень сильно изменилась в лице, как вы догадываетесь по реакции Алисы. (И это вы ещё не видели, как Алиса сама расписывает тот ужасный момент, когда девушка опустила руку с валентинкой.)

– Простите, пожалуйста, с вами… всё в порядке? – спросила Алиса.

Возможно, стоило отойти в подсобку за водой, но оставить художницу без присмотра даже на крохотное мгновение сейчас было страшно. Даже моргнуть, упустив её на четверть секунды из виду…

– Как это унизительно, – сказала девушка. Просто сказала, без надрыва, или слёз, или, например, бешенства, своим обычным похожим на шуршание бумаги голосом.

Что Ну-и-парень понаписал в своей открытке? Назвал акварельную девушку горбуньей? Поиздевался над ней? Извинился так неловко, что лучше бы издевался напрямую? Художница взялась за открытку и начала её рвать, такими же аккуратными, чёткими движениями, какими кидала конверты в почтовый ящик. На мелкие-мелкие, почти идеально прямоугольные кусочки, которые даже не подумала бросить в лицо Алисе или рассыпать по магазину, а вместо этого аккуратно ссыпала в карман своей курточки. Отчего-то ещё страшнее слов была эта аккуратность.

– Как это унизительно… Валентинка из жалости.

Акварельная девушка посмотрела Алисе в глаза, и следовало, наверное, извиниться, и надо было, конечно, оправдываться, и стоило, именно сейчас начать расспросы, но Алису внезапно будто парализовало, и стояла она перед девушкой как соляной столб.

– Дайте, пожалуйста, воды, – попросила художница, и Алиса, не чуя ног, побежала наконец в подсобку.

А потом девушка долго-долго пила из маленького стакана, словно выпивала огромную бутылку воды, такую, в каких в кино самогонщики держат самогон, и выпила, наконец, её всю.

– Алиса, вы – замечательная и очень милая, – наконец сказала девушка. – А я – монстр.

Будем честны. Алиса так много думала эти дни о том, что акварельная девушка оказалась горбуньей, что теперь подумала, будто художница говорит именно о своей… особенности. По счастью, Алиса даже не успела начать возражать: девушка продолжила, и дело оказалось совсем не в её горбе.

– Я вообще не понимала, как это унизительно… как унизительно – валентинки из жалости. Поздравления от чужого человека, продиктованные его… сочувствием, можно так сказать. Всё равно неправда. Жалостью… Я из года в год унижала, оскорбляла, растаптывала больше двадцати человек, и получала от этого удовольствие, и казалась себе ангелом, спасающим людей. От одиночества, от неприкаянности, от никому не нужности… Как будто жалость чужого, постороннего, даже неизвестного тебе человека не подчеркнёт одиночества. Я чудовище. Зачем я это делала? Думала, что из сострадания… Налейте, пожалуйста, ещё воды, у меня руки дрожат.

Алиса послушно лила воду, а художница долго пила. И потом рассказывала, как не любила быть среди людей, но любила смотреть за ними, наблюдать, узнавать или додумывать их истории. И как симпатизировала тем, кто одинок, и не знала, как подойти к ним познакомиться, разговориться, и даже не хотела разговориться, потому что не умела и не желала уметь, и лучше всего чувствовала себя там, где есть – пауком на стене, наблюдающим, а не действующим.

Потом художница снова оборвала себя, снова пила. Наконец купила уголь для рисования – и ни одной валентинки – и ушла, ни слова не сказав о том, кто были люди, которым она подписывала открытки, и что было в послании от Ну-и-парня, так её поразившем. Алиса даже вышла из-за прилавка проверить пол, но на нём не осталось ни клочка бумаги от порванного конверта, ни кусочка картона от открытки.

В общем, история приняла дурной оборот, и Алиса очень расстроилась за акварельную девушку и за недотёпу, который даже не смог нормально извиниться. Хуже всего было думать, что на том история с акварельной девушкой и закончилась. Алиса отчего-то была уверена, что художница больше ни разу не покажется в «Фонарике»… Оставалось только увидеть, каков будет конец истории со стороны Ну-и-парня. За неделю, прошедшую до того, как он появился в магазинчике, Алиса успела придумать таких концов штук десять. Один был даже с самоубийством в японском духе – Алиса сама испугалась и мысленно закрасила такую концовку ручкой, плотно-плотно, начерно. Говоря короче, Алиса так себя накрутила, что, появись Ну-и-парень позже хотя бы на день, она бы ринулась ему навстречу с альбомом для рисования поувесистее и устроила бы безобразную трёпку. Но ровно через неделю её душевных сил хватило в ответ на его «Добрый день!» кивнуть и сказать: «Здравствуйте». Хотя, конечно, она не смогла не сопроводить приветствие своим фирменным выразительным взглядом. Сами подумайте, кто бы здесь удержался?

Но, как мы уже говорили, Ну-и-парень был невосприимчив к намёкам. Алисе он улыбнулся как ни в чём не бывало и даже протянул коротко обрезанную чайную розу и плитку шоколада. Алиса не протянула за ними руки, и тогда парень просто положил их на прилавок.

– Скажите, пожалуйста, та девушка, маленькая блондинка, уже приходила к вам? – спросил он.

– Да уж… Приходила, – сказала Алиса и вздёрнула подбородок, оставив надежду, что одного только взгляда будет достаточно, чтобы пронять бесчувственного юношу.

– Как замечательно! Вы ведь не забыли передать ей конверт? Правда же?

– Да уж… Не забыла!

– И она… не написала ответа?

– Она сказала, что это очень унизительно.

Парень оторопел.

– Что же там было унизительного?

– Не имею ни малейшего понятия, – отрезала Алиса, – это ведь вы открытку подписывали, а не я. Но только я успокаивала девушку полчаса. Она очень, очень расстроилась. А это, чтобы вы знали, настолько хорошая девушка… Что тут уже третий день люди приходят, волнуются, куда она пропала и не заболела ли. Вот!

Алиса помахала перед носом Ну-и-парня открыткой, подписанной одним из взволнованных посетителей. Таких открыток в уголке за бортиком прилавка у неё лежало около десяти штук. Все они предназначались акварельной девушке. И все надписи на них начинались с обращений вроде: «Милый друг». За прошедшие со Дня святого Валентина полнедели в магазинчик зашли по очереди несколько пожилых дам и мужчин, одна девочка-подросток и молодой человек с сильным ожогом лица. Каждый из них пытался расспрашивать о каком-то постоянном посетителе и рассказывал, как поддерживали, как грели душу открытки неизвестного, который каждый год находил новые тёплые слова… Каждый купил и надписал открытку и оставил её Алисе со словами – вдруг неизвестный найдётся. Об этом обо всём, не вытерпев, и рассказала в красках посетителю Алиса.

А тот очень внимательно слушал, даже перегнулся через бортик и поглядел на стопку открыток справа от кассы. И, когда Алиса выдохлась, сказал только:

– Понятно. Кушайте шоколадку, это было от чистого сердца, а не из жалости, могу вас уверить.

Развернулся и ушёл. И слава богу, потому что ещё немного, и Алиса бы рассказала, как все эти люди поняли, где им искать неизвестного друга. Дело в том, что акварельная девушка каждый раз покупала те открытки, которые Алисин шеф заказывал полиграфистам по её рисункам. Такие открытки во всём городе продавались только в «Фонарике», о чём, конечно, было с гордостью на открытках указано – вместе с адресом магазинчика и фамилией художницы. «В. Пакаринина». Не самая частая фамилия. Если бы только Алиса сказала, что открытки нарисованы акварельной девушкой, вычислить её адрес было бы, пожалуй, нетрудно.

А акварельная девушка, конечно, больше не показывалась. Ну, как… Ещё несколько дней.

Когда художница наконец пришла в магазинчик, то скорее влетела, чем вошла; девушка так бежала, что у неё даже капюшон с головы слетел, и стало видно, что волосы у неё короткие и очень-очень светлые, ещё светлее, чем казалось. Глаза сверкали – как оказалось, от ярости. На Алисино приветствие акварельная девушка ответила самым настоящим воплем:

– Как вам не стыдно! Это же противозаконно! Где ваша совесть?! Как вы вообще посмели рассказывать мой адрес посторонним?!

Алиса, конечно, обиделась. Ведь, как мы знаем, она очень легко могла рассказать Ну-и-парню (а тут он, сразу стало ясно, был замешан), какое на самом деле акварельная девушка имеет отношение к магазину и где можно посмотреть её фамилию. Но не стала! А уж тем более адрес выдавать!.. Но девушка не успокаивалась.

– А кто, кроме вас, мог мой адрес дать? Где, кроме как из договора с магазином, вообще можно было узнать мои имя и адрес?! Никто, кроме вас, моего имени здесь не знает!

– Я вашего имени не знаю, – спокойно ответила Алиса. – И договора на открытки не видела, он хранится дома у директора. Я не знаю, где ваш посторонний мог добыть имя и адрес…

– Я знаю! – раздался вдруг голос от двери.

Конечно же, это был Ну-и-парень. По волшебному совпадению именно в этот момент он вошёл в магазинчик.

– Я проследил за вами. Прямо сейчас – от дома. А раньше – сумев… случайно… снова увидеть вас на улице и до подъезда. Не кричите, пожалуйста, на ни в чём не повинную продавщицу. Я гораздо больше достоин вашего гнева. Вы знаете, что, когда вы сердитесь, у вас в глазах появляются голубые искры? Это очень красиво.

Акварельная девушка куснула нижнюю губу.

– Вот как? А моё имя вы как проследили? Там, на асфальте, прямо под моим окном, моё имя написано ВОТ ТАКИМИ БУКВАМИ! И, чтобы вы знали, после «будь моей» надо ставить запятую, потому что «Валентина» – это обращение! И именно «Валентина», а не «Валентиной». Безграмотно, пошло… И как, как, как вы узнали моё имя?! Это точно были вы, я вас из окна видела, когда вы там с краской стояли.

Ну-и-парень вынул из кармана куртки баллончик и потрясённо посмотрел на него.

– О боже! Я вообще не думал, что можно прочесть мою надпись так! Я просто подумал… Я же не знал, что вас зовут Валентиной. Честно! Я, когда писал… Это же обычай такой, на День святого Валентина. Если девушка нравится, ей говорят: «Будь моей валентиной». Ну, и наоборот. Будь моим валентином, если парню… Слушайте, я сегодня же закрашу! А для вас нарисую цветы. Только, пожалуйста… будьте моей валентиной?

Акварельная девушка молчала. Она явно растерялась и опустила голову, глядя в пол.

– Я вам совсем не нравлюсь? Совсем-совсем? Если не нравлюсь, я не буду докучать, честное слово. Вы мне только скажите. Но только твёрдо. Наотмашь. Не жалейте, если что. Ну?

– Без понятия. – Голос художницы снова стал спокойным и сухим, почти таким же, как всегда. – Я же горбунья. Я всегда смотрю вниз. Я не вижу вашего лица, я не могу его рассмотреть. Так-то.

Кто бы мог подумать, но Ну-и-парень словно обрадовался: аж просиял.

– Это не проблема, честное слово… Главное, правильно встать! И всё будет замечательно.

Алиса, конечно, решила, что сейчас он поднимет девушке подбородок – ну, как в кино.

А Ну-и-парень спрятал баллончик в карман и встал на одно колено. И взгляды их с художницей Валентиной встретились. И оба они стояли, и улыбались, и молчали, и непонятно, как это вышло, но держались за руки, а Алиса глядела на них и очень-очень жалела, что совсем не умеет рисовать и не может нарисовать этих двоих. Потому что получилась бы, наверное, самая нежная картина на свете.

Мы с Алисой с удовольствием бы узнали дальше, что было с Валентиной и её валентином. Как его зовут. Долго ли они встречались. Может быть, они поженились. Может быть, он пошёл на три работы, взял кредит и оплатил операцию на спине, так что у Валентины теперь чудесная осанка. Может быть, он даже не задумался об операции, потому что Валентина была для него прекрасна вся, от акварельно-розовых пальцев ног до пепельных вихрушек на макушке. Может быть, она стала известной художницей и ездит с выставками по миру. Может быть, она заключила контракт с какой-нибудь дизайнерской студией. Может быть, просто родила и пока что сидит дома, вместе с малышом изукрашивая обои пальчиковыми красками. Может быть, всё может быть в большом городе, где странные истории приключаются на каждом шагу. Но Алисе пришлось срочно уйти с работы и выйти замуж, потому что у них с Виталиком решил появиться Виталик-младший; она переехала на другой конец города и знает об истории с Валентиной и валентинками только то, что я вам сейчас рассказала. В конце концов, в большом городе каждый день случаются такие странные маленькие истории. За всеми не уследишь.

Елена Нестерина

Привет, ты где?

Николай никогда не изменял жене и собирался гордиться этим до пенсии. Чтобы, как только пенсия наступит, сразу начать изменять, красиво и ярко.

За годы семейной жизни Николай озвучивал свой план нечасто, но мысль о том, что он это сделает, ему удалось надёжно укоренить в голове жены.

Понятно, что Николай так шутил – кто знает, что там случится, за гранью пенсии.

Жена его Лариса, когда Николай весело подталкивал её локтем и спрашивал: «Ну ведь да, Лорик, ведь да, начну же сразу, ну договорились, помнишь же, да?» – подтверждала, что да, помнит и с планом согласна. Николай был не издеватель, он искренне интересовался, не будет ли Лариса из-за этого переживать, Лариса каждый раз отвечала, что не будет. Нет, Николай знал, что на самом деле она, конечно, расстроится. Иногда он даже представлял себе, насколько сильно расстроится, – и тогда истово отрекался от намеченного. Отрекался, ужасался тому, почему он такой слабохарактерный, почему готов отказаться от того, что ещё не скоро произойдёт и неизвестно, произойдёт ли: вдруг или он, или жена до пенсии не доживёт… Потом забывал об этом и вообще ничего про пенсионные шалости не думал.

На момент начала этой истории до пенсии Николаю оставалось шестнадцать лет и несколько месяцев. Это ведь много времени, много! Ещё целое поколение может родиться и вырасти. Так что вполне можно завести ребёнка, который к моменту исполнения папиной социально-эротической мечты успел бы получить паспорт гражданина России.

Можно, конечно, но только зачем? Да и дети в семье уже были. Хорошие дети – Полина пятнадцати лет и Игорёк двенадцати. Они жили в большом доме, купленном на деньги, которые заработал папа Коля, ездили на маме в школу, на ней же оттуда возвращались. Но мама Лорик не была угнетённым ишаком. Она занималась семьёй. С удовольствием, с радостью, а потому общий вид имела цветущий, фигуру стройную, а лицо весёлое. Лариса водила большую белую машину и была счастлива. И муж её, и дети – все, все были счастливы. Вокруг бурлило страдание: воевали страны, разводились пары, становились наркоманами дети, их родители проигрывали и пропивали деньги, кто-то умирал, изменял, а в семье Николая и Лорика всё было хо-ро-шо. Спокойные и ухоженные дети привыкли к позитиву, поэтому во внешней жизни им было легко, а дома приятно. Никто не игнорировал Лорика, не бесил и не унижал Николая, не ущемлял его эго и не топтал харизму.

Все в этой семье друг друга любили, уважали и ценили.

Но однажды Лорик позвонила, просто позвонила своему мужу, как звонила каждый день или даже несколько раз на дню.

– Привет, ты где? – как обычно, спросила она.

И Николай разозлился. Хоть был он не на подготовке к эротическо-пенсионной программе, не тренировался в общении с доступными женщинами и даже делами занят не был, а разозлился сильно. Лариса продолжала чирикать в трубку, а Николай вдруг с неприязнью вспомнил, что она всегда об этом спрашивает. Вот обязательно надо ей знать, где он? Ну где он может быть после окончания рабочего дня? Домой направляется! К сожалению, рявкнуть: «Какая тебе разница, где я?» – ведь любому нормальному человеку есть разница, где его родственник, – он не мог: Коля и Лорик друг на друга не рявкали. И предположить, что Лорик за Николаем следит, тоже нельзя – потому что ничего она не следит. И никогда не следила. Но вот эта анекдотическая фраза…

Николай благополучно отболтался от своего Лорика. Сел на скамейку у выхода из офиса. И ощутил – мозгом, душой и даже телом, как он от Лорика устал.

Это было так неожиданно, что Николай замер, прислушиваясь к своим ощущениям и придумываясь к мыслям. Представил Лорика – кудрявую, всегда нарядную, хлопотливо-неутомимую. Добрую, да, очень добрую. Спокойную. Она орёт, правда, когда делает уроки с Игорьком, но ведь тот ленив. Николай и сам на него орёт. Но ленив парень несильно, особенно в сравнении с другими. Можно и не орать. А Лариса всегда, когда делает уроки, орёт – на повышенных тонах аффектированно объясняет и причитает, когда Игорёк не понимает.

Для объективности Николай признал, что Лариса хоть и орала, но быстро успокаивалась, успокаивала своего малютку, задабривала его чем-нибудь, сама доделывала за него уроки – и увозила на тренировки. Игорь играл в футбольной команде и подавал надежды. Педагог Лариса была плохой, хоть и старательный. Хорошо, что Полина училась сама.

Ещё Лариса была плохой дипломат. Тоже старательный, но слабенький. Николай позорился с ней при гостях. Несильно позорился, порой оплошности даже придавали ей очарования, но всё равно дипломат она плохой. Плохой кинокритик, даже на домашнем уровне…

Ларисины недочёты сцепились в паровозик и крутились в голове Николая. Ему приятно было думать о Ларисе плохо. Но быстро стало стыдно.

Ехать домой со стыдом, усталостью от жены и растерянностью перед всем этим Николаю оказалось тяжело, и он долго кружил на машине по городу, стоял в пробках перед светофорами, сворачивал на тех перекрёстках, на которых никогда не сворачивал. И выехал в ближний пригород, где стоял их дом, когда уже стемнело.

Он не мог думать – а это было его главное занятие, этим он зарабатывал на жизнь. На свою, Ларисину, Полинину и Игорькову. Тупое состояние, которое охватило его в связи с женой, сделало Николая молчаливым и рассеянным. Таким он вошёл в свой дом, где его давно ждали. Дети, жилистый Игорь и великовозрастная Полина, радостно выскочили в прихожую. Лариса ничего не заметила, хлопотливо бросилась в объятия, трогательно ворчала, что Коля сегодня задержался, что она соскучилась. Заглядывала в лицо, суетилась, помогала, заботилась…

И понеслось.

Словно глаза открылись у Николая. Он смотрел на ту, что шестнадцать лет жила с ним, и как будто впервые её видел. Видел чересчур широкие для такой хоть и высокой, но совсем не толстой женщины запястья, которые мелькали перед ним утром и вечером за столом, – и ему казалось, что ширина кости – знак нетонкости натуры. А натура Лорик была, конечно, нетонкая. Прямая, как артиллерийский ствол, понимающая только то, что ей говорят, без попытки улавливания оттенков и расшифровки умолчаний, глуповатая, хоть и убийственно ответственная и исполнительная. Фантазии у этой женщины с широкими запястьями не было ни на грош. Фантазии не в выборе занавесок и дизайне интерьеров, не в сексуальных разнообразиях и планировании выходных. Старательная Лариса во всём этом преуспела. А вот неуловимой женской магии в ней не было, таинственного полёта души. Так, наверное. Да-да, так, – объяснял себе Николай.

Отныне огромное количество времени он проводил в размышлениях. Анализировал, вспоминал, сравнивал и сопоставлял. Да, это не мешало мирно проводить семейные вечера, получать завтраки, ужины и поцелуи, ездить в гости и играть с семьёй на лужайке перед домом в подвижные игры, до которых все были большие охотники. Сексуальная жизнь не сократилась. Тут было странное дело – мысли о Ларисе и общее ощущение от неё становились с каждым днём всё более негативными; разочарование, уныние и скука заполняли существо Николая, когда он общался с женой или просто думал о ней. Но физическая сторона супружеской медали держалась как миленькая. Вот это-то и было странно. Не такая уж Лорик зажигательная штучка. Скорее, посредственная. И к тому же, наверное, ханжа. Но вот тем не менее… Женщинам, был уверен Николай, чтобы они не хандрили, обязательно нужно быть сексуально включёнными. А хандрящий Лорик ему был не нужен – как выстоит дом, если в нём тоскующая хозяйка? «Это для Лорика, – каждый раз в моменты секса думал Николай, – только для Лорика!» Правда, поскольку Николай был честным человеком, ласковые слова, даже для приободрения партнёрши, он из интимных отношений изъял. Секс, и раньше не отягощённый болтовнёй, стал полностью бессловесным. Николай специально стискивал зубы, чтобы случайно не вылетело лживое слово приязни. В этих вещах нельзя врать. Перед самим собой стыдно. А себя Николай уважал. Иначе не выжил бы.

…Он смотрел, как Лорик на празднике новоселья семейной пары, недавно образованной из его старого друга и сторонней молодой женщины, рулит процессом веселья. Неутомимая и утомительная до зубовного скрежета затейница. Почему же ему раньше это нравилось? Песни под гитару – как он мог в этом участвовать? Тоска…

Смотрел Николай, смотрел на свою жену. И думал о том, что единственная его жизнь – единственная, единственная! – пройдёт возле Ларисы. Молодой Ларисы, не очень молодой Ларисы, стареющей Ларисы, старой Ларисы… Всё той же, всё той же Ларисы, Лоры, Лориньки, Лорика. Сам он, конечно, тоже не помолодеет – но ведь это он сам, от себя-то ему никуда не деться. А от Ларисы… Стоп!

А что стоп? Это ведь дети Ларису так любили, что в прямом смысле жить без неё не могли. А Николай мог. И даже хотел.

«Попробовать надо!» – пришла к нему чёткая честная мысль. Вот только как? Командировки были редки, всю жизнь Николай ездил в них с неохотой, скучал там по дому, налаженному быту и сладчайшему уюту, который умела создать Лоринька.

Язык теперь не поворачивался назвать жену Лоринькой. Так, Лорик иногда ещё проскакивал. Но чаще Лариса. Жена моя Лариса. Привет. Привет…

Николай мучился. Ему было стыдно, что он разговаривает с Ларисой хорошо, а думает о ней плохо. Не то чтобы плохо. Объективно. Насколько объективны могут быть его личные субъективные ощущения и реакции.

В эту командировку ехать было не обязательно. Достаточно, что на завод в область сгоняет парочка молодых специалистов. Но Николай поехал сам с помощником. И задержался на неделю.

Жил. Думал. Анализировал. Наблюдал. Прикидывал, на какое мыло можно обменять утомительное собственное шило. Не прямо сейчас обменять, в перспективе.

Да и просто наслаждался одиночеством, сгрузив все дела на помощника.

Решил сувениров не покупать. Обычно он из каждой поездки волок жене какой-нибудь хлам: товары народных промыслов, магнитики, значки, блокноты и ручки. Лора сколько выговаривала: ну Коля, ну зачем так много, ну дорогие же, ну уже некуда девать, Коля, ну… А он всё равно вёз. Потому что порадовать её, дуру, хотел. А теперь что радуй, что не радуй – какая разница? Раньше Николай чувствовал крючок в своём сердце, которым Лора зацепила его и тянула к себе. И он с удовольствием тянулся, а по пути радостно прихватывал сувениры.

В общем, он сидел в командировке, а Лариса названивала. Да как ты, да что ты? Алё-алё, а потом щебечет и щебечет, ну как тут сведёшь отношения к минимуму?

– Про детей, расскажи про детей, – чтобы оставаться честным, неизменно честным перед собой и ввести разговор в не раздражающее его русло, требовал от Ларисы Николай. Ведь так можно оставаться честным. Про неё слушать удивительно неинтересно, ничего нового. А дети растут, меняются, дети есть дети.

Лариса послушно рассказывала про детей, и теперь Николаю казалось, что и про детей она сообщает как-то бестолково, видит их проблемы со своей приземлённой колокольни. Чей бы рассказ его порадовал, это тоже было неизвестно, но и Лорин был как будто не про его детей.

Возвращение из командировки не принесло радости ни в момент встречи, ни в процесс жизни.

В общем, Николай мучился, а Лорику пора было в отставку.

Как это всё устроить, Николай не представлял. Тем более что ему было сейчас совершенно не до домашней перестройки, дела фирмы требовали его максимальной отдачи. Так что он пропадал на работе. Многим было трудно работать в таком напряжённом ритме, а ему как раз нормально. Как только он оставался наедине с собой, мысли стучали дятлами, совесть жгла и ела, а полное погружение есть полное погружение – никаких посторонних мыслей и чувств. Николай работал как вол. И если бы он сейчас остался один, без службы тыла, которой, конечно, была Лора, это подкосило бы его работоспособность. Так что он неизменно приезжал домой, находил в себе силы говорить спокойные приветливые слова и неизменно, чтобы Лариса не почувствовала женской неполноценности и заброшенности, выполнял супружеский долг. Старательный человек Лариса это по праву заслужила.

И – точно так же, как и Николай, однажды и вдруг – Лариса поняла это. В момент исполнения супружеского долга она вдруг чётко осознала, что это оно и есть: исполнение супружеского долга. И больше ничего.

Эта мысль ударила в голову и прожгла тело до пяток. Лариса только хотела подумать, что вот это да, какая у неё чувствительность, но тут же поняла, что это произошло получение знания. «Так вот ты какой, супружеский долг! – подумала она. – Долг, который надо отдавать. Вовремя и без нареканий»…

Это знание заставило её приблизить своё лицо к Колиному, вглядеться в него и, не найдя на этом лице ответа или какой-то эмоции, пожать Коле руку, вылезти из кровати и убежать в ванную.

Там Лариса включила подсветку зеркала и, сидя под душем в полутьме, стала думать.

Долг. Молчаливое действо напоминало откатывание обязательной программы. Лариса не могла похвастаться тонкой интуицией, но она это почувствовала – и поняла, что не обманывается.

С самого начала брака Лариса не требовала в свою честь сексуальных подвигов, она в них не разбиралась, и сравнить ей было не с чем. Наоборот, она восхищалась и удивлялась: вот, оказывается, какую страсть она в человеке вызывает. Ну надо же! Это заставляло Ларису преисполниться благодарности и стараться на каждом из жизненных фронтов изо всех сил. Так она стала идеальной хозяйкой, верным другом и соратником, красавицей и эрудиткой, пусть и по меркам их социальной среды. Страсть Николая не угасала, и Лариса, женщина нестрастная, стыдливая и робкая, никогда ей не противилась. Однажды, на заре семейной жизни, она с ужасом представила, как отказ обидел бы Колю, а потому всегда откликалась на его желания, как боевой конь на зов полковой трубы. Коле надо, это природа, Коля много работал и должен расслабиться, а ей не трудно, она домохозяйка, которая может отдыхать хоть целый день, если правильно организует своё время.

Лариса вспомнила: а ведь как давно она не слышала ни одного ласкового слова, не ощущала милого внимания и искреннего интереса, которые для неё были в тысячи раз важнее секса. Ведь наверняка за годы брака Коля это понял. И раньше-то это всё было! И шутки-возня-беготня с вовлечением радостно визжащих детей, и сидение в обнимку на террасе или у телевизора, и волнующее мерцание свечей на ресторанном столике, накрытом на двоих. «Ах ты, чижик мой!» – подражая Вертинскому, ласково говорил Ларисе Коля и клал ей руку на затылок. Тепла и нежности в голосе, выражения лица Коли, когда он произносил это, хватало Ларисе чуть ли не на неделю – как топлива для поддержания себя в состоянии счастья.

Что же случилось сейчас? Коля постарел? Переутомился? Он болеет и скрывает это?

Лариса была не из породы женщин, которые надумывают себе несуществующие проблемы и страдают по их поводу, вгоняя себя и окружающих в тоскливый кошмар. Поэтому ответ пришёл быстро: Коля её разлюбил.

И жить с этим знанием оказалось тяжело. Ну а кому такое легко, всё понятно. Бессмысленно было Ларисе думать и гадать: почему разлюбил, за что разлюбил. Это полюбляют за что-то, а разлюбляют по какой-то другой причине. Или по нескольким сразу.

Лариса не умела скандалить. У неё был если не талант, то способность улаживать бытовые конфликты. Работники сферы обслуживания, эти главные специалисты по унижению и выведению людей из себя, быстро становились её добрыми помощниками. Злобные неадекваты на дороге, если она выглядывала из машины и что-то им говорила, усмирялись и переставали портить ситуацию. А уж скандалить с мужем, подателем жизни, гарантом и оплотом, ей и в голову не приходило.

Поэтому Лариса затаилась и ждала. Но каждую минуту общения с Колей она фиксировала явные и косвенные признаки: не изменившись сам, Коля очень изменил поведение и отношение к ней, Ларисе. С детьми он стал ещё более внимательным и креативным, несмотря на нехватку времени, регулярно проводил с ними выходные. То, что несколько раз подряд в поездки на ипподром, в парк развлечений и на выставку метеоритов не взяли маму, прошло для Полины и Игоря незамеченным. Мама и так с ними всю неделю, пусть отдыхает мама.

А мама дома рыдала. Мама не унижалась поиском причины охлаждения – не копалась в телефоне, почте и страничках мужа в социальных сетях, не следила за ним и не просила проследить знакомых. Существует ли новая «она» и как далеко Коля продвинулся в отношениях с разлучницей, Лариса тоже не интересовалась.

Но она поинтересовалась тем, что всё-таки происходит, у самого Коли. Выбрала время: не тогда, когда он был в напряжении и работал, а после большой трудовой победы Коли и его фирмы, после расслабляющего и благостного корпоратива победителей, где Лариса тоже принимала поздравления как заслуженный труженик тыла. Да и то не сразу поинтересовалась, а через день, в середине воскресенья, когда Игорька пригласил в гости его одноклассник, Полина приехала из бассейна и у себя в комнате занималась маникюром-педикюром, а Николай лежал в гостиной на диване и щёлкал пультом телевизора.

Коля знал, что Лорик неизменно спросит, что не так. Каждый день уверял себя, что готов к тому, как она начнёт выносить ему мозг. Дико боялся серьёзного разговора и надеялся, что жена протянет с этим подольше – или не сразу поймёт по недалёкости своей, или, по своей деликатности, будет оттягивать этот разговор, выжидая удобный для него, Николая-добытчика, момент.

Выбрав сегодняшний день, она не очень угадала. Отдых у Николая был сейчас священный заслуженный отдых – и вот теперь адовой крышкой захлопнется кастрюля его покоя…

– Да, есть проблема, – подтвердил Лорино предположение Николай. – Я больше не могу к тебе относиться как раньше. Ты ничего для этого не сделала. И другой женщины у меня нет. Просто такая жизнь.

Хоть Лариса много раз прокрутила у себя в голове такой ответ Николая, но, когда эти слова прозвучали, в душу Ларисы вошёл ледяной страх и попробовал эту душу на разрыв. Душа выдержала. Лариса нашла в себе силы продолжать дальше. А дальше был вопрос: «Что делать?»

И ответа на этот вопрос Николай честно не знал. Пока предложил жить так, как жили. А потом, наверное, перестроить дом (хорошо, что у Николая есть дом, это не квартира, которую пришлось бы менять), сделать в доме два выхода, чтобы каждый из них жил отдельно, а дети продолжали обслуживаться Ларисой, но находились бы в одном доме с отцом. Коля очень любил детей, чувствовал их, расстаться с ними ему не представлялось возможным.

– Я детей не брошу, – сказал Лорику Коля. – Это всё, что у меня есть.

Сказал правду. Такую правду ему было говорить легко и приятно.

Лариса усмехнулась. Пафосность его утверждения могла казаться смешной, а само утверждение спорным. К тому же Коля продолжал лежать на диване, тогда как Лариса стояла перед ним. Она вполне могла бы сесть в кресло, но серьёзность вопроса держала её на ногах, так Лариса казалась себе твёрже и собранней. Она стояла, а Коля лежал. И хотя и выглядело это разговором барина с девкой-просительницей, встать с дивана Коля сейчас не мог. Иначе сразу будет понятно, как со стороны это смотрится, и тогда Коле станет совестно. А как только станет совестно, он может начать оправдываться. Оправдываться нельзя – победитель не оправдывается, он выигрывает раунд за раундом.

– Коля, ты любишь меня? – еле-еле сдерживая слёзы, задала свой самый главный вопрос Лариса.

На такой вопрос мог быть только прямой ответ. И любое юление и выкручивание означали тоже ответ «нет». На что рассчитывал Николай, пойдя именно по этому пути, было непонятно. Рассчитывать на то, что его жена совсем дура, было странно. Не дура, конечно.

И тем не менее он ответил по-страусиному:

– Ну, понимаешь, всё так сложно. Разводиться я с тобой не стану, ты останешься замужем, всё будет в порядке… У нас впереди долгая жизнь… А у меня есть к тебе уважение. Поверь, это немало.

Лариса всхлипнула. Её сражение было полностью проиграно. Победители не рыдают.

– Уважение и спокойствие. Это всё, что я могу тебе предложить, – нажал на педальку Коля. – Ну нет у меня других эмоций. И не знаю, появятся или нет. И не строй мученицу, мы с тобой ещё легко отделались.

У Ларисы никогда не было нервных припадков, и потерями сознания она тоже не страдала. Перебирая длинными своими ногами, она двинулась в спальню, оттуда в гардеробную, вышла из гардеробной и направилась в кухню. Она была, но её как бы не было, и только чтобы осознать, что она есть, Лариса двигалась-двигалась-двигалась.

Николай ещё минут сорок полежал перед телевизором, кликнул собаку и вышел с ней на улицу.

Лариса загремела посудой. И замерла.

В доме было тихо. Чуть слышно было только музыку, которая доносилась из комнаты дочери. Совсем тихая музыка, музыкальный шёпот. Музыка, надеялась Лариса, играла и тогда, когда они разговаривали с Колей, так что дочка ничего не слышала. Это хорошо. Они продолжат жить как жили и даже всем составом куда-нибудь выбираться. У детей будет полная семья. Коля умный, он всё продумал.

Лариса заглянула в большую кастрюлю – и бездна предстоящего кошмара разверзлась перед ней. Ей сорок два года, она здорова и молода, полна сил и радостной энергии, но больше в её жизни не будет любви. Всё. Муж не сможет полюбить её заново, искать другого она не станет, да и шансов на то, что кого-то она заинтересует, почти ноль. А до случайных связей она не опустится. Значит, она отныне становится не женщиной, а только матерью. Ну а что, это тоже немало, нарожала детей – содержи и заботься до скончания века.

Да. Надо делать всё то же самое, что и раньше, только без общения с Колей. Или всё-таки надо продолжать о нём заботиться – ведь она останется жить в его доме и будет пользоваться деньгами, которые он зарабатывает?

Ответ очевиден.

Продолжать заботиться. Засунуть гордыню в попу. И ходить по жизни аккуратно, чтобы гордыня оттуда не выпала и люди не увидели, что вышедший в тираж Лорик тоже хочет любви и внимания. Хотя разве в Конституции записано, что всем гражданам гарантируется то, чтобы их обязательно любили? Нет. Гордыня за годы счастливого брака разрослась и зацвела пышным цветом. Не тот Лариса подарок, чтобы требовать к себе чего-то особенного. Лариса много хочет.

У неё не было подруги, которой можно было бы всё это рассказать. Все подруги находились замужем за друзьями Коли, и портить имидж мужа и семьи Лариса не имела права.

Если бы было куда гордо уйти и начать жизнь с чистого листа – устроиться на работу, сделать карьеру и показать, что и без Коли она ещё о-го-го какая интересная женщина, то это было бы красиво. Но для Ларисы невозможно. Своих денег у неё не было, отдельной жилплощади тоже, родители живут далеко в семье брата. Так что независимая жизнь отпадала.

Но, признавалась себе Лариса, жизнь зависимая ей нравилась. Потому что в семье все друг от друга зависят. Да, Лариса умела делать только одно: любить и заботиться. Любитьизаботиться, вот так, наверное. Это было одно единое дело. Жизнь Ларисина. Да даже если бы удалось отделиться и продемонстрировать независимость, Коля от этого её не полюбит обратно, а только порадуется: ну вот и хорошо, успокоилась, довольна, теперь не будет страдать по поводу меня и висеть на шее камнем вечного укора… Всё получалось так, как выгодно Коле, а не Ларисе. Плохо всё-таки быть не очень умной женщиной. Как и не очаровательной до такой степени, что за это очарование мужчины цепляются и не отпускают до самой твоей смерти…

Всю жизнь Лариса любила сама и была уверена, что её любят. Это давало сил и весёлого задора, с которым она бросалась на дела и заботы. В своём счастливом браке она считала себя сыром в масле, искренне и часто молилась в церкви и благодарила Бога за то, как ей повезло. Но весть о том, что её не любят, остановила её бодрый моторчик, и теперь он крутился лишь на поддержание сил и внешней бодрости – ни дети, ни окружающие не должны были видеть Лорикова горя.

Однако Лариса стала стремительно стареть. Коля не приглядывался, а потому не заметил, но заметила дочь, потащила маму в магазин и заставила купить антивозрастной косметики. Записала в салон на процедуры.

Но теперь каждый рубль Николая, потраченный Ларисой на себя, жёг её, как будто укорял: ты их не заслужила, не заработала, нечестно пользоваться деньгами, ведь ты не совсем жена, какая тебе красота теперь… Так что первая же невинная очищающая маска прожгла ей кожу чуть ли не до кости, много повидавшая косметолог едва не поседела, увидев, что стало с лицом Ларисы. Ларису лечили, извинялись, предлагали бесплатно комплекс услуг, но она даже не расстроилась. Залив лицо пантенолом с облепиховым маслом, она уехала домой. Убираться, варить и подавать можно было и без лица.

С той самой ночи Лариса бежала от супружеского долга, как от чумы. Шок не проходит и не пройдёт, если ты раньше думал, что с тобой это делают по любви, а оказывается, вообще непонятно зачем. Но Коля несколько раз настаивал, выполняя долг так же молча. За участие в этом Ларисе было стыдно, стыдно и обидно. Она пыталась думать, что ей только кажется, что на самом деле всё происходит по несгораемой Колиной страсти. Но убедить себя в этом не получилось. Она корила себя за то, что не может настоять на своём. На вопрос, зачем ему это нужно, Коля не ответил.

А Ларисе даже перелечь некуда было. В большом доме комнаты были расположены так, что выезд мамы из родительской спальни удивил и насторожил бы тщательно оберегаемых детей. Лариса попробовала как-то устроиться на оттоманке, которая без дела стояла в углу спальни, но Коля вернул её в кровать и сказал, что зря она боится, больше никаких поползновений с его стороны не будет.

И поползновения, и их отсутствие одинаково сильно обижали Ларису. Теперь всё работало против неё. Куда ни кинь, она везде проигрывала. Сон в одном помещении с любимым, ненаглядным и родным, но старательно отторгающим её человеком изматывал Ларису. Она лежала в темноте, слушала дыхание Коли и вспоминала всё то хорошее, что у них было. А было этого хорошего очень много, так много, что кому-то хватило бы на целую жизнь, ну вот, значит, и ей хватит?.. Но почему хватит? Вот она, Лариса, вот он, Коля, все живы и здоровы, жили бы и радовались! Куда может деться любовь, если она была? Как может надоесть человек? Лариса этого искренне не понимала. А ведь это было НОРМАЛЬНО. Всё надоедает, ведь вечно любить невозможно. Но она же любила Колю. Она так вросла в него, так переплела вокруг него ветки своей души, что оторвать их можно было только ударом топора. В сердце.

Так казалось Ларисе.

Часто она всё-таки прокрадывалась спать в гостевую комнату, расположенную за комнатой Полины, и ранним утром, по чуть слышному звонку будильника, убегала оттуда. И встречала детей уже в кухне.

С Колей они разговаривали нейтрально, при детях дружелюбно.

Оставаясь одна, Лариса крутила-крутила-крутила мыслями в голове, в порывах наивности надеялась, что Коля, пройдёт вот только время, её снова полюбит.

А скоро Коля уехал в новую командировку. И Лариса стала надеяться, что долгая разлука – а он ещё никогда не уезжал так надолго – заставит его скучать. Ведь вместе с Ларисой он не будет видеть и детей, а они неразрывно связаны с Ларисой. Значит, когда он будет скучать по деткам, он и по ней, и по ней тоже поскучает!!! Обязательно!!!

Коля уехал. Попросил Ларису не нервничать, заниматься собой и найти себе дело. Также просил звонить и сообщать, как дома и у детей дела.

Лариса шёпотом взбунтовалась, сказала, что звонить не будет – ей это больно, когда он интересуется делами и детьми, но только не ею. Коля хотел наставить её на путь истинный, но не успел – зазвонил его мобильный телефон, он заговорил. Да так, разговаривая, и вышел к воротам, у которых его ждало такси.

Ах, уехал…

Николай уже неделю был в командировке, а Лариса не звонила. С её стороны это было подло. Они же договаривались, что она будет звонить и отчитываться. Значит, шантаж. Лариса собирается шантажировать его детьми. Обычная женская практика.

К тому же о том, что дети живы-здоровы, он узнавал по их же социальным сетям. Уже давно, прикинувшись девочкой, изредка постившей котиков, цитаты и футболистов, он пробрался в друзья и к дочке, и к сыну, и таким образом следил за ними. И раз дети каждый день выходят в сеть, что-то пишут и комментируют, значит, живы. К тому же с дочкой они переговаривались по скайпу, и суровый сын слал скупые послания.

Так что Лорин шантаж не удался. Она-то, наверное, сидит и потирает ручки, уверенная, что мучает Колю и интригует, вынуждая заинтересоваться своей особой. Но потом он подумал: а ведь раз Лора не долбает его звонками, значит, она всё поняла правильно. Она там спокойна. И даёт быть спокойным ему здесь – спокойно работать и не волноваться.

Ох… Как только Николай это подумал, ему сразу стало легче. Он подумал о себе хорошо. Он ведь молодец, всё правильно устроил. И номинальная жена не страдает, и перед ним, значит, жизнь без угрызений совести и чувства вины. Молодец ведь Лорик! Она всегда старалась, чтобы ему было удобно. «Живи своей жизнью, не цепляйся за меня, Лора!» – подумал Николай, дав ей такую установку. А потом дошёл до храма и поставил свечку за Ларисино здоровье.

Но некоторые мысли не оставляли. У Николая были деньги, но он не мог купить жене отдельное жильё. Вопрос упирался в детей – кто ими будет заниматься? На этом планирование будущего заканчивалось. Столько времени, не раз думалось ему, существует человечество, а решить эти проблемы так, чтобы никто из сторон не пострадал, люди не научились. Вот и у них с Лорой нет выхода, кроме как оставаться рядом, перестав быть близкими. Ещё несколько лет, пока Игорёк не станет взрослым, всё останется как есть. А потом? А потом Николаю перевалит за пятьдесят, призывным маяком будет отсвечивать пенсия, а с ней и женщины, которые обеспечат ему обещанные измены жене. Правда, ничего не стоило начать изменять прямо сейчас. Но Николай поймал себя на том, что ему этого делать не хочется. И не потому, что он хранил верность. Даже минимальные переговоры с женщинами по этому вопросу казались ему невыносимыми. Он сейчас даже по рабочим вопросам с женщинами старался не общаться.

А всё потому, что его не покидало ощущение полной свободы. Абсолютной. Он урегулировал вопрос в рамках семьи, как разумный цезарь. Он не оставил незавершённых гештальтов. Лорик злится, но всё правильно поняла, а потому не достаёт его. Лорик умница, как ни крути. Надо чем-то её занять – и всё будет о’кей-какао. А он – свободен. Он может начать отношения в любой момент. С кем угодно. От него будет зависеть их интенсивность и длительность. Он может. Вот это-то и заставляло его ликовать.

Лариса всегда скучала по Николаю, когда его не было дома. Когда он даже просто уходил на работу, скучала. А уж когда уезжал…

И сейчас, когда всё ей уже было сказано, когда тоска и боль разламывали её сердце, а мозг закипал от понимания, что всё закончилось, Лариса продолжала скучать по Николаю. Она молилась Богу, молилась гаджетам – телефону, планшету и компьютеру, чтобы хоть кто-то из них подал ей весть от Николая. Она тоже видела в Фейсбуке, как его юные сотрудники вывешивают весёлые отчёты об их пребывании в командировке, комментируют действия руководителя, иногда на размещённых там фотографиях даже мелькает мужественное Колино лицо. Жив-здоров, командует командировочными и местными.

И не звонит Ларисе. И не пишет.

Занят?

Раньше он тоже был занят, но ухитрялся звонить сквозь любые дела, выкроив минутку, – Лорику, своему милому Лорику. Когда хочешь – можешь. Лариса это хорошо знала.

Не хочет.

И не захочет…

Здравая часть сознания объясняла Ларисе, что человека, который надоел, не будут беречь; волнуется он или скучает – это перестаёт интересовать. Но своей привязчивой и навязчивой душой Лариса смириться с этим не могла. «Мне больно, – мысленно говорила она Коле, заливаясь слезами, – почему тебе меня не жалко? Неужели у тебя не поднимется рука набрать мой номер, чтобы сказать мне несколько добрых слов? Я жду их, я ловлю их, я измучилась. И я не верю…»

Лариса знала, что если она позвонит сама, то услышит, как в последнее время бывало, недовольный голос занятого человека. Она будет чувствовать, как Коля тяготится разговором с нею, ждать, чтобы она поскорее заткнулась, потому что ничего нового и интересного она уже сказать ему не сможет (так выразился Коля недавно). И это было тоже больно. Она сидела, гипнотизировала телефон, видела зелёную галочку скайпа, подтверждающую, что Николай в сети. И ждала – ведь если он позвонит сам, значит, интересуется. Если мужчина – это охотник, то, вызванивая свою дичь, он волнуется о ней. А когда дичь бежит за охотником: люби меня, волнуйся за меня!.. Что ей скажет охотник? «Иди отсюда, дичь, не приставай». Вот он что скажет. Почувствует неприязнь к дичи и ещё дольше звонить ей не будет.

В попытках быть максимально объективной, анализируя своё поведение за много лет, Лариса нашла это поведение недостойным. Противная она женщина, заунывная. Она бы сама такую тоже разлюбила. Вот к какому выводу Лариса пришла.

И потому стала убеждать себя смириться. Думала о Коле только хорошо. Рыдала меньше. Съездила в салон красоты. Изучала там своё лицо и спрашивала, что с ним ещё можно сделать. Приготовилась к «пластике». Пока только мысленно. Хоть лицо испортилось сильно. Тонкая кожа, обезвоженная частыми слезами, за считаные месяцы вдоль и поперёк посеклась морщинками, провис подбородок, просел носогубный треугольник. Бе-е…

А потом Лариса поймала себя на мысли, что тоскует она не по Коле, а по своему состоянию замужества. Ей там было хорошо, ей нравилось отдавать свои силы, время и мысли нескольким любимым людям, ловить оттенки их состояния. Она вглядывалась в мужа и детей, вслушивалась: чем помочь, как поддержать, что исправить? Она чувствовала себя центром гармонии и поддержки, абсолютной безоговорочной любви и одобрения, станцией решения всех проблем. И главным в Ларисином мире был, конечно же, Коля. Прекрасный, добрый, чуткий, благородный и сильный. И ещё успешный, очень успешный, да. И она себя, любимую мужем даму, уважала. И все уважали. Но главное – она сама. А теперь как быть с собой, бедняжкой?..

За объективную мысль, что она тоскует не по Коле, а по статусу (который внешне, кстати, не изменился, в паспорте красовалась единственная прямоугольная печать с Колиной фамилией, датой свадьбы и названием ЗАГСа), Лариса поставила себе пятёрку.

Стала думать: а за что же она его любит? И не смогла сформулировать ничего. За всё любит. Всеобъемлюще.

Так, наверное, это любовь не к Коле, а ВООБЩЕ, животно-бабская, реализованная за Колин счёт потребность любить и вить гнездо. Вот!

Лариса старалась найти в своей душе ответ на вопрос, за что же она любит лично Колю. И не смогла. «Коля! Коля!» – звучал в её душе восторженный ах. Да, она любила его вообще, а вообще – значит, никак. Муж, казалось раньше Ларисе, это явление космическое, общежизненное, подарок судьбы. Но ведь Коля сказал, что он бы хотел, чтобы любили лично его как человека Николая. Низовая бабская любовь его не устраивала. Да-да, именно так он сказал тогда с дивана. Но он всё равно был тот самый обожаемый, удивительный, прекрасный Коля. С ним Ларисе было хорошо, с ним она чувствовала счастье.

Раньше.

Но не сейчас. Вот так она себя быстро ловила, вспоминая про «сейчас». Сейчас, когда Коля ею тяготился, Лариса не могла с ним общаться. До отъезда в командировку он был невыносимым. Как будто специально хотел показать Ларисе: не люби меня, успокойся, отвались, тебе будет легче. Лариса и общаться с ним не могла, и любить его перестать тоже. А он любви её не хотел. Невозможность накладывалась на невозможность.

На самом-то деле, признавалась себе Лариса, они с Колей чужие люди. И ни у него, ни, наверное, теперь и у неё – после того, что она узнала от Коли, – не осталось ресурса для утешения другого, возможности и потребности приласкать, пожалеть. Коле от неё этого просто не надо. А у Ларисы вся жизнь на этом строилась. Но и унижаться, подлизываясь к тому, кто отталкивал её ласку и внимание, она не хотела.

Так что…

Так что Лариса уверила себя: Колю она не заслуживала. И то, что он провёл с ней столько времени, – её большое счастье и награда.

Случившееся у них дома для Полины было шоком. Такие любимые, такие дружные и добрые родители не могли расстаться. Полина слышала тот роковой разговор в гостиной, она вышла из своей комнаты как раз на маминых словах «Коля, ты любишь меня?», затаилась и с удивлением, а потом ужасом стала слушать.

До этого она пребывала в уверенности, что их семья – это образец незыблемости, что именно так и должно быть. Что, когда она вырастет, у неё будет точно так же, только денег ещё больше и страна наверняка другая. А может, и эта, но тогда место построения семьи – только Москва, а не их чернозёмный город.

И вот теперь… Как же может говорить и, главное, думать такое папочка, самый лучший мужчина на свете? Если уж он может так предательски всё рушить, то что говорить о других, менее прекрасных мужчинах? Чего ждать от знакомых и незнакомых мальчиков, когда они превратятся в дяденек и с ними нужно будет строить отношения?

Про то, что она знает о расставании родителей, брату говорить Полина не стала, чтобы не ранить детскую психику. И следила за маминым состоянием одна.

Она старалась максимально занять маму делами, придумывала себе проблемы, которые мама обычно со всем пылом и страстью бросалась решать.

А тут приближался День святого Валентина, невинный праздник, улучшитель торговли.

И Полина решила послать маме валентинку – как будто бы от папы. Раз он молчит, хоть мама и ждёт от него любви, – значит, пусть это будет сказано письменно.

Полина купила большую роскошную открытку ручной работы. Почерк папы она давно научилась подделывать для нужд школы – вот оно и пригодилось! Особенно подпись ей хорошо удавалась.

Так что Полина постаралась сделать надпись недлинной – чтобы мама точно уж не заметила подделки. Поставила под ней размашистую папину подпись. «ЛОРИНЬКА!» – написала она печатными буквами, обвела несколько раз – это непременно бросится маме в глаза, вызовет ностальгическое счастье и бурю эмоций, так что почерк сверять ей и в голову не придёт.

Экспресс-почтой «DHL» она отправила письмо в фирменном жёлтом конверте в тот город, в котором сейчас находился папа. Его почерком вывела адрес, подписалась. Отправила просто в офис «DHL» – чтобы оттуда, со штемпелями того города, это письмо прислали уже к ним домой – по вписанному Полиной адресу лично маме в руки. Указала обязательную дату доставки – 14 февраля.

И всё было сделано ровно так, как заказала смышлёная Полина. В середине дня 14 февраля от ворот раздался звонок. Полина, которая специально засела дома, отказавшись провести этот праздник с друзьями, сделала вид, что не слышит. Так что открыла мама.

Почтальон подошёл к дому, после долгих уговоров, подгоняемый порывом колючего ветра, вошёл внутрь. Попросил маму предъявить паспорт и расписаться.

Мама, отпихивая собаку, которая лезла нюхать почтальона, показала паспорт, расписалась, получила, проводила.

Полина в шерстяных носках неслышно прокралась поближе и затаилась за колонной у лестницы.

Мама раскрывала картонный конверт.

Руки Ларисы дрожали. Письмо было оттуда, откуда его и ждать было невозможно. Что в этом важном конверте формата А-4? Документы на развод? Их надо срочно подписать? Коля же говорил, что они останутся в браке! Передумал? Кого-то встретил и полюбил – так быстро?

…Колина фамилия, написанная Колиной рукой. Их общая пока фамилия. Их пока общий адрес. Адреса отправителя Лариса не нашла, но, видимо, всё, поясняющее её дальнейшие действия, будет в конверте.

Но конверт так хорошо запечатан. Ага, а там внутри что-то неформатное…

Когда Лариса вытащила из целлофановой обёртки открытку-сердце, розово-белую, с объёмными оборками, бусинками и россыпью блёсток, её собственное сердце быстро-быстро билось, из глаз в два ручья текли слёзы, так что валентинку пришлось поднять повыше, чтобы не закапать.

ЛОРИНЬКА!

У меня тяжёлый период, это кризис возраста, он пройдёт.

Я тебя люблю! Знай это.

И не скучай, я скоро приеду.

Твой Коля

Вот что прочитала Лариса в валентинке. Прочитала – и побежала в кабинет мужа. Там стоял её планшет.

Коля, дорогой Коля!

Лариса промчалась мимо дочки, которая не успела спрятаться (так неожиданно мама рванула вверх по лестнице), и даже не заметила её. Ларисе было стыдно за то, что она столько времени унывала, что накручивала себя. Коля устал от неё – но теперь отдохнул! Таких точных и нежных слов, от которых у неё душа поменялась местами с сердцем и радостно запрыгала, он никогда не говорил. Но это были его слова, начиная с «Лориньки», такие простые, собранные из их весёлого домашнего быта. Они сплелись в кружева невыразимой нежности – и они пришли по назначению. Человек, который написал эти слова, в Ларисе нуждался, он её знал и чувствовал. Ну а как Коля мог не знать?

Валентинка! Ах, Коля, Коля!..

Лариса сияла, наполненная счастьем. Включила планшет, вышла в скайп.

Николай сидел в кабинете, выделенном ему управлением производства, которое он инспектировал. Сигнал скайпа оповестил, что ему звонит жена. На этом компьютере всегда сам включался видеозвонок, и Николай не знал, как его выключить. Так что перед ним возникло лицо Ларисы. Оно напоминало мордочку обиженной собачки с отвисшими брыльками.

Николай передёрнул плечами.

Глазки обиженной собачки радостно светились.

Даже сквозь разваливающий изображение на цифрующие квадратики экран Николай видел, как Лора счастлива. Видимо, что-то необыкновенно хорошее случилось дома, раз она позвонила, перестав бычиться. Или же действительно по делу – раз она там спокойна. Так решил Николай.

А Лариса говорила. Она благодарила Колю, целовала большую открытку-сердце, рассказывала, как скучает. Как была не права, навязываясь ему и бесконечно трындя. Обещала, что больше так не будет.

Николай, не вслушиваясь в бесконечный пустенький трындёж, смотрел на свою когда-то милую собачку. Брыльки трясутся, глазки готовы вот-вот заплакать. Его накрыло ненавистное чувство вины – ну не может он дать этой собачке счастья. Может разве что денег.

Собачка счастливо заливалась. А Николаю было страшно, что он, оказывается, так и не может отодвинуть Лорика из зоны своей боли, что не удастся перестать тянуть её за собой в ту жизнь, которая ему ещё осталась. Короткая жизнь-то. Лорик будет напрашиваться. Лорик упорная и навязчивая.

Нет. Разводиться, менять дом. Не щадить психику детей – пусть половину недели с матерью живут, половину с ним. Няньку наймёт. Да придумает что-нибудь.

Приедет вот только домой.

Лариса всматривалась в электронное лицо мужа. Захлестнувшая её радость плясала, казалось, солнечными зайчиками по всему кабинету. С чем сравнить радость истосковавшейся души, исстрадавшегося сердца и измучившего себя мозга?

Она говорила о том, что всё исправит, что станет другой, будет вести себя иначе, что она за это время много передумала и стала лучше Колю понимать. Снова благодарила за валентинку, подносила её к экрану и радостно целовала.

Николай смотрел, как Лора опять целует открытку. Глядит на него преданно маленькими своими глазками на крупном лице и лепечет так, что и камни бы заплакали, видя это и слушая её счастливый голос.

– Лорик, ну, Лорик! – вырвалось у Николая помимо его желания.

Ему очень хотелось успокоить Ларису, чтобы она перестала говорить так, что у него душа разрывалась.

Услышав забытое «Лорик», Лариса ещё больше воспрянула. Ласковое слово любимого человека – не высшая ли это награда?

– Ты меня любишь, Коля? – даже не спрашивая, а, скорее, утверждая, проговорила Лариса.

А что она должна была ещё думать после того, как услышала эти чудесные слова и прочитала подаренную открытку?

Открылась дверь, и в кабинет, как обычно, без стука, вошла противная рыжая стерва, злая и маленькая, главная здешняя красавица и первый начальник после Николая. Всем она нравилась, а Николаю нет. Ему ведь сейчас никто не нравился. Рыжая стерва упорно пыталась его совратить, Николай сопротивлялся, но она так грамотно расставляла сети и загоняла его, что было понятно – стерва Николая получит. Вопрос времени.

Так что, как только глупышка с экрана отчётливо проговорила: «Ты меня любишь, Коля?», Николай не менее отчётливо, громко и с искренней улыбкой произнёс:

– Я очень тебя люблю, моя дорогая милая жёнушка!

И поцеловал на своём пальце обручальное кольцо.

– Ты вернёшься, и всё будет как раньше? – спросила Лорик, не подозревая о том, что в кабинете стерва.

– Конечно, у нас всё будет как раньше – и даже ещё лучше! – краем глаза кося на стерву, уверил жену Коля. – Я приеду уже через четыре дня. Не скучай.

– И ты не скучай, Коля! – на весь кабинет неслись эмоциональные крики счастливой Лоры.

Николай не знал, что разговор примет такой оборот, да и на его продолжительность не рассчитывал. Наушники остались в ящике письменного стола. Так что слушай, стерва, слушай. И отползай, отползай.

Лариса выключилась, а стерва не отползла. Но глядела на Николая с интересом. Явно пересматривала свои планы соблазнения, усложняя их.

Но в кабинет прибежало ещё несколько человек, началось совещание, увещевание, оповещение и постановка новых задач.

Лариса вышла из дома и упала лицом в клумбу. Долго лежала. Плавился снег вокруг её разгорячённого лица, застывал коркой. Лариса дышала в него, и в нос ей попадала вода. Ну хоть не слёзы, как обычно…

Случилось чудо. Чудо любви.

Коля простил её.

У Коли кризис среднего возраста.

Коля любит.

Коля.

Полина осторожно смотрела из-за шторы. Мама лежала без движения. Ногой иногда подёргивала. Сейчас ей пора ехать за Игорем – тренировка заканчивается. Так и есть – вот она встаёт с клумбы, вся в снегу. Темнеет, выражения маминого лица не разобрать. Подняла лицо к небу – молится, наверное. Бога благодарит.

Надо уничтожить диэйчелевский конверт, чтобы замести следы. Ни за что, решила Полина, она не признается, что вернула родительское счастье, организовав поддельную валентинку. Вот хоть убейте – это не она, и всё. Главное – удалось!!!

А до отъезда домой и правда оставалось четыре дня.

Когда Николай снова остался в кабинете один, взгляд его упал на компьютер, давно мигавший сложной картинкой хранителя экрана. Николай вспомнил всё, что он сказал жене.

Как это могло случиться? Как надо было бояться эту маленькую стерву, чтобы, спасаясь от неё, нагородить такого со своей жизнью? Легче было бы сдаться ей где-нибудь несколько раз – и счастливое свободное будущее снова было бы его. А теперь…

«У нас всё будет как раньше – и даже ещё лучше!»

И что с этим делать?

Как переиграть, когда он вернётся домой? Сказать: «Я пошутил, Лариса. Это была первоапрельская шутка. На самом деле всё, ранее сказанное, в силе. Ты мне никто, и ничего у нас не будет». Но такими вещами не шутят – даже столь решительные мужчины, как он. Да и сегодня не первое апреля.

Сегодня святой Валентин! Пёс его задери… Праздник всех влюблённых. Или не всех… Лорик, праздничные мероприятия, ми-ми-ми – как он мог забыть! Она специально ждала этого чёртова Валентина, чтобы подловить на любовных признаниях. И таки подловила.

Ай да Лорик! Не так уж она проста, как казалось.

Николай помотал головой. Он боялся сетей рыжей крыски, а угодил в капкан, который сам же себе поставил.

Так Николай принёс жертву богам любви и брака. Теперь он вернётся домой, будет добрым заботливым мужем, всё снова завертится в Лориковых хлопотах. Он смирится, он протянет до того момента, когда дети уверенно встанут на ноги. Вот тогда и начнёт продажу дома, раздел имущества – и будет ему никого не жалко. Всё имеет цену – это станет его платой за временную покорность семейным богам.

Изображать любовь к Лорику не так и трудно. Он справится. Надо только научиться это делать так, чтобы не ронять своего достоинства и стабильно уважать себя.

А ведь можно перестать гордиться до пенсии тем, что он не изменяет жене! Ну что на самом деле решают сроки – если ты установил их себе сам? Сроки можно подвинуть – в любую удобную человеку сторону. Лорик возражать не будет, даже не пикнет – испугалась, настрадалась. А лучше, если всё-таки ничего не узнает – выносить мозг ей удаётся очень хорошо, как выяснилось. А мозг Николаю надо было беречь.

Николай открыл в компьютере справочник, нашёл службу доставки цветов, заказал розы, а к ним торт в форме сердечка (помимо своей воли выбрал очень похожий на глупую Лорикову открытку). А как только цветы и торт привезли, отправился разыскивать юную рыжую стерву.

Полина разрезала на мелкие кусочки конверт из тонкого картона, ссыпала кусочки в пакет с мусором, пакет вынесла в самый дальний контейнер. И только зашла в дом, как вернулись мама и брат. Мама сияла.

Отныне Полина свято верила в вечную любовь, её благородных помощников и силу валентинок.

О том, какая жизнь предстоит её родителям, она не догадывалась.

Александра Милованцева

Букет

Надя не спеша шла по тихому дворику. Вдруг, повинуясь внутреннему голосу, замерла, инстинктивно вытянув руки вперёд и защищая лицо и голову. В ту же секунду раздался короткий свист, и в её руки плюхнулся здоровенный букет.

Попади такой букет по голове, вполне могла приключиться потеря сознания, а то и сотрясение мозга. Не говоря уж о перспективе получить колючими стеблями по лицу.

Надо сказать, что, во-первых, у Нади интуиция работала как надо, а во-вторых, будучи серфером, Надя обладала отменным чувством баланса, и с внезапным смещением центра тяжести справилась легко, не только не упав, но даже и букет не уронив.

Надя верила в чудеса и была готова к приключениям, поэтому она просто обрадовалась, ни на секунду не задумавшись о возможных (к счастью, не случившихся) других исходах такого прицельного разбрасывания букетов.

Она огляделась, но так и не поняв, откуда появился букет, заспешила домой. Вообще-то она как раз и шла домой после работы. А работала Надя учительницей английского языка, давала частные уроки. Работа приносила не слишком много денег, но зато предоставляла свободу для путешествий и других любимых занятий – например, вот так, не спеша, пройтись по тихим дворикам старой Москвы.

Часто, глядя на розовые от закатного солнца стены домов, она гадала: какое же именно чудо с ней случится? Может, она найдет клад? Или из какого-нибудь подъезда вдруг выскочит Джеймс Бонд, преследуемый врагами, а она подставит врагам подножку и тем самым спасёт мир и великого агента… Или её пригласят сниматься в кино в главной роли, потому что какой-нибудь замечательный режиссёр как раз пойдёт в магазин за хлебом и, увидев её, поймёт, что она-то ему и нужна…

Надя не знала, какое чудо готовят ей Бог с ангелами, но была твёрдо уверена, что этого чуда стоит ждать.

Поэтому, когда ей в руки свалился букет, она не испугалась и подумала: «А, вот как, оказывается…» И поспешила домой рассматривать сюрприз.

Луша – красивое, несколько вредноватое существо. Из известных категорий «грудастая блондинка», «ироничная брюнетка», «мышь домашняя» её, скорее всего, можно отнести к группе «ироничная брюнетка».

Лушу немного огорчало её имя. Припудривая беличьей кисточкой чуть длинноватый тонкий нос, подводя карандашом изогнутые слегка асимметричные брови, она смотрела на себя в зеркало и возмущалась: «Ну какая я Луша! Лукерья! Чем родители думали!» Немного исправляла положение фамилия первого мужа, которую она теперь носила, – Гольц. Гордо, жёстко, холодно. Так, как должно звучать имя настоящей царицы.

Однако от мужа, кроме фамилии и квартиры, ничего другого не осталось. Как и когда испортились отношения с мужем, Луша припоминала с трудом. Сначала была большая любовь с чудаковатым парнем в очках, который называл её царевной, носил кофе в постель и читал книги по истории. Кофе, правда, был «Нескафе» – по причине студенческой бедности. Зато были прогулки в лесу. Пешие, по причине отсутствия машины. И ужины при свечах. Картошка с солёными огурцами. А потом секс и шёпот на скрипучем диване. И было в общем-то хорошо.

А потом захотелось машину и шубку. И перебраться из однушки в Сокольниках куда-нибудь поближе к Патриаршим прудам. Чтобы в доме внизу была модная кофейня, а не пивной ларёк.

И были вечерние споры и головная боль по ночам, и другие женские хитрости. И ушёл Паша из научных сотрудников в банк. И осталась пылиться в секретере кандидатская диссертация. И появилась у царевны в шкафу шубка. И переехала шубка в новую квартиру вместе с запылившейся палаткой и рюкзаком со спальниками. Жильцы однушки из Сокольников тоже переехали. Луша – в Кривоарбатский переулок, а Паша – частично на работу, а частично в московские рестораны для проведения важных переговоров.

Вот тогда Луша и сделала для себя вывод, что все мужики козлы. Сначала были обоюдные измены, а потом развод с разделом имущества. И были новые банкиры и бизнесмены. И были новые шубки. И были всё те же одинокие вечера, и были новые Вася, Миша, Петя. Луша искала дворника, а влюблялась в банкиров.

«Ну и ладно, – решила Луша. – Пусть будут шубки вместо прогулок под луной. Все мужики козлы». Правда, она несколько усомнилась в этом, когда встретила Фёдора. Тихий труженик на ниве программирования не щеголял «ролексами» и водил её в «Якиторию», а не в «Ла Маре». В очках, в мятой рубашке, слегка всклокоченный. Не искушенный в светской жизни, Федя слегка комплексовал рядом с ней. Стал носить костюм. Даже купил рубашку под запонки, которые она ему подарила. Пытался, как мог, соответствовать. Старался, одним словом.

Примерно за такими размышлениями и застал её звонок в дверь вечером 14 февраля. Она открыла дверь. На пороге стоял курьер с букетом. Пятьдесят одна роза. «Кенийский нестандарт», – мелькнуло у Луши в голове. Ничто не укрывалось от её критического взгляда. К букету прикреплен конверт. Логотип Фединой фирмы.

Луша взяла букет. Тяжело вздохнула. «Какое убожество! Прислать веник из «Кенийского нестандарта». Прислать веник. Прислать курьером. Все мужики – козлы и убогие». В сердцах она распахнула окно и выкинула цветы.

Феде как-то не везло с женщинами. А ведь был он красив. Но в свои тридцать пять умудрился ни разу не жениться и при этом накопить достаточно негативного опыта. Одним девушкам он не верил, видя в них лишь только стремление к замужеству. Сногсшибательные красотки чаще всего не видели его. В таких он обычно и влюблялся. А потом тихо и безответно страдал. Рассеянность его порой, по мнению некоторых, граничила с неполноценностью. Свитер, заправленный в штаны… Ключи от квартиры, дважды за неделю падавшие в шахту лифта… Носки разного цвета…

На работе его ценили. Программистом он был почти гениальным. Сидя перед четырьмя экранами, он чувствовал себя дома. Экранам было всё равно, какого цвета его носки.

С Лушей он познакомился тоже, естественно, на работе. Ему поручили руководство разработкой корпоративного портала для компании, в которой она работала директором по коммуникациям. Он отвечал за технику, она – за контент.

Проект длился и длился. Длился достаточно долго, чтобы Федя наконец набрался смелости и как-то пригласил её на кофе. Она казалась ему недосягаемой принцессой. Она разбиралась в сортах кофе и знала все виды макарон – от лингвини до фарфале. Он же привык к макаронам по-флотски. Она ловко орудовала китайскими палочками, а он суши никогда не пробовал. Она… Одним словом – царевна. Он старался соответствовать. Ему очень хотелось её радовать и не выглядеть рядом с ней нечёсаным дураком.

Ему хотелось удивить её, устроить ей праздник. Однако, как это уже не раз случалось, сюрпризы его не доставляли ей того удовольствия, на которое он рассчитывал.

Как-то раз он притащил к её подъезду лаек, запряженных в санки, и предложил прокатиться по парку. Скептически скривившись, она всё-таки села в санки, видимо, не желая его обидеть. Однако потом, как недовольная кошка, долго отфыркивалась от снега, который запорошил её во время катания. Она не любила лыжи и чай из термоса. Спектакль, на который он её пригласил, оказался не того режиссера. Рестораны были слишком шумными. Вино не того года. Духи слишком сладкими. Шкафчик, который он сделал для её ванной (он неплохо резал по дереву), оказался неподходящего цвета и был заменен на экземпляр из ИКЕА. Ей не нравилось, когда он читал ей Северянина. Тем не менее они встречались уже почти полгода. Федя за это время стал более уверенным в себе и более просвещённым в светских вопросах. К недостаткам Луши Федя был снисходителен и радовался тому, что есть.

Короче говоря, сегодня Федя изрядно волновался. Он придумал – как ему казалось – очень романтическую штуку ко Дню святого Валентина. Букет с доставкой. Сюрприз. В букете – конверт. А в нем – ещё сюрприз… Ей должно понравиться.

Выкинув букет, Луша продолжала злиться. Нет, ну это же надо! Прислать букет с курьером! Будто нельзя подождать до вечера и подарить лично. Букеты с доставкой Луше привозили много раз. Все её бывшие кавалеры, включая и мужа, предпочитали такой способ внимания как не требующий особых заморочек. По мнению же Луши, такой знак внимания не содержал в себе ни души, ни сердца. Иногда ей казалось, что уж лучше бы прислали деньги – она тогда купила бы себе те цветы, которые ей действительно нравятся, а не эти бездарные веники.

«Сколько времени на него потратила, а ни вкуса, ни интуиции, ни понимания, – продолжала накручивать себя Луша. – И даже не позвонил».

Часам к девяти она накрутила себя достаточно, чтобы сопроводить своё возмущение эсэмэской: «Больше мне не звони».

Надя принесла своё сокровище домой и теперь рассматривала его с восторгом и любопытством. Розы были не ахти какие, но изобретательная Надюша разделила их на несколько букетиков, дополнила какими-то палочками, искусственными листьями, подрезала на разную длину, как-то там ещё помудрила и теперь наслаждалась своей уставленной розами квартиркой.

Теперь можно взяться и за конверт. Там была короткая записка. «Любимая, жду тебя в 21 час в клубе «Гала Дэнс» для индивидуального урока по танцам. Твой Волшебник». На обороте карточки был указан адрес.

Надя отложила записку и задумалась. С одной стороны – записка была адресована не ей. С другой – та, кому этот букет был адресован, выкинула его. БУКЕТ попал к ней, к Наде. Случайности не случайны. Значит – теперь эта записка адресована ей…

Раздумывала Надя не очень долго. Уже через час она спешила с рюкзачком к метро…

Федя стоял у стойки регистрации как на иголках. Он то предвкушал радостную встречу – Луша подбегает к нему, обнимает, говорит: «Милый, как здорово ты придумал!»… то вдруг начинал волноваться: «Танцы? Почему танцы? Вдруг она решит, что я думаю, что она плохо танцует…» То, что Луша не придёт вообще, Федя не ожидал. Стрелка часов почти коснулась девяти, когда пришла эсэмэска от Луши: «Больше мне не звони». Федя растерялся. Опешил. Набрал её номер и получил отбой. Как во сне он побрёл в раздевалку, не особенно понимая, зачем ему теперь идти на урок танцев…

Администратор проводила Надю в женскую раздевалку, где Надя переоделась в туфли с каблучком, летнюю летучую юбочку и топ. Юбочка была невообразимого оранжевого цвета в «огурцах». Надя сшила её, ещё когда в школе училась – очень хотелось юбку «солнце-клёш». Выкидывать созданный собственными руками шедевр было жалко, вот и ждала юбка своего часа. И – надо же! – пригодилась. Жёлтый пляжный топ и экстравагантные зелёные туфли дополняли образ. Выбрав зелёные туфли, Надя уже не могла остановиться и натянула длинные зелёные гольфы. Посмотрев на себя в зеркало, она поняла, что смахивает на Пеппи Длинныйчулок. «Ну, хоть не синий чулок», – весело рассудила Надя и надела рыжий парик с двумя косичками. Он остался у неё после какой-то костюмированной вечеринки.

…Когда Надя вошла в зал, то увидела там двоих. Тренера она узнала сразу по горделивой осанке и выверенной пластике.

Второй, казалось, не видел ничего вокруг. То и дело поправлял очки, вдруг начинал копаться в своём рюкзаке, пытаясь уместить в нём бумажник, журнал, компьютер, какие-то пакеты. Рюкзак не слушался, выплёвывая поочерёдно не приглянувшиеся ему предметы: то падал бумажник, то вывалилась зарядка для айпада, потом остался лежать на полу паспорт. Когда «молния» наконец была застёгнута, обнаружился зонт.

Надя, с интересом наблюдавшая за борьбой, не выдержала: «Можно я помогу?» И с лёгкостью человека, привыкшего оптимизировать пространство, вернула рюкзаку прямоугольные формы и его содержимое.

Фёдор удивлённо посмотрел на неё. Долго. Потом улыбнулся:

– Вы волшебница?

– У меня здесь урок по танцам…

Федя не любил менять планы. Он медленно, методично переоделся. Новенькие серые джинсы и строгая футболка с воротничком – в тон, тоже серая. Немного портили дело разноцветные носки, которые оказались от разных пар, причём левый был полосатым. Но в целом парень выглядел хоть куда. Наверное, решил Фёдор, что танцы помогут ему перенести стресс. А может, и не решал ничего, просто шёл на автомате.

В зале, чтобы как-то привести мысли в порядок, он стал наводить порядок в рюкзаке, что, впрочем, получалось не очень. Вещи не хотели помещаться и продолжали падать, нервируя Фёдора. Зато процесс поглотил его полностью, отвлекая от болезненных мыслей.

Наверное, он мог бы ещё долго воевать с рюкзаком, но тут вдруг из ниоткуда появилась женская рука с красным маникюром, послышалось: «Можно я помогу?» К первой руке добавилась вторая – и вмиг они ловко справились с непослушным скарбом.

Посмотрев на хозяйку рук, Федя испытал лёгкий шок. Девушка была экстравагантна. Торчащие в разные стороны рыжие косички, веснушки на носу, зелёные гольфы, рыжая юбка. Но лучше всего были синие весёлые глаза. И они улыбались Фёдору.

Уже потом, позже, Федя узнает, что девушку зовут Надя. И волосы у неё не рыжие, а русые. А конопушки на носу – нарисованные. И вообще, она умеет одеваться в человеческую одежду, и не все наряды у неё оранжевые и зелёные.

А Надя узнает, что Фёдор любит собак и группу «Ленинград». А ещё поэтов Серебряного века. Что он каждый август ездит в Карелию за грибами. А когда выдаются свободные выходные, летает на параплане в Коломенском.

Но это всё будет позже. А пока – только что закончился урок, и тренер смотрит через стекло зала вслед удаляющейся парочке: она в зелёных гольфах, а он в разноцветных носках…

Елена Вернер

Дар

Два кусочка не очень плотного, но гладкого картона. Серебристые с одной стороны и белые с другой. С тоненькой линией перфорации – единственным, что их разделяло. С самого их появления на свет они были неразлучны: пока ползли картонным листом из недр принтера, пока пробивалась маленькими металлическими зубчиками эта самая перфорация, пока в типографии на мерцающую поверхность ложились чёрные буквы…

Катины сапоги, как раньше утверждала её бабушка, «просили каши». Катя точно не знала, какой именно каши им хочется больше, но точно знала, какой каши хочет сама, и также точно знала, что кашей она их кормить не будет. В смысле, сапоги. А дома она сварит гречки. С морковкой, луком и всё. И кормить будет исключительно себя, своего Мишу и их общего хомячка Бяку. А с сапогами придётся повременить, потому что до следующей Мишкиной зарплаты ещё неделя, а прошлая, естественно, ушла на оплату квартиры и немного (ну будем чуть-чуть откровенней) на встречу с друзьями, кино и планетарий. Потому что обычно чем меньше денег, тем больше хочется видеть друзей и пить с ними до утра (иногда даже то, что горит), и в планетарий тоже хочется, особенно чтобы там, под звёздами, отметить годовщину – целый год! – их нежных с Мишей отношений…

И ещё близится день рождения. Его день рождения. Брать у него самого на подарок ему же Катя не хотела. Поэтому две последние стипендии она даже с карточки не снимала – чтоб не потратить. И третью послезавтра она тоже не снимет. Хотя тушь закончилась, и тональный крем тоже на подходе, не говоря уж о том парфюме от Диора, который она уже тысячу лет хотела… И сапоги, опять же… Она знает, что купит. Маленький праздник, билеты на концерт его любимых исполнителей, рок-группы, которая вообще-то базируется на другом конце света. Он слушает их с той поры, когда песни приходилось переписывать с кассеты на кассету в двухкассетном магнитофоне, а магнитную ленту – сматывать, вставив в гнездо карандаш на манер отвёртки… То-то визгу будет – не сдержанной скупой мужской радости, а именно визгу, предвкушала Катя и ухмылялась своим мыслям, вприпрыжку торопясь от метро по переулкам.

Февраль только начался. На улице холодно и ветрено до слез, снег задувает за воротник, хотя по краям огромных сугробов уже темнеют проталины. И небо такое сапфирово-синее вечерами. И сами вечера всё дольше и дольше становятся. Весна уже не за горами, не за многоэтажками спального района – она вместе с первой веснушкой именно на носу, на самом-самом кончике Катиного вздёрнутого носика. А за весной наступит лето… Катя от удовольствия и избытка фантазии даже зажмурилась и чуть было не почувствовала запах цветущей бузины и знойной летней ночи с распахнутым окном… Скрежет тормозов по гололёду прервал сон наяву.

– Глаза разуй, корова! – Водитель машины, остановившейся в метре от Кати, специально опустил стекло, чтобы произнести эту вкусную, на его взгляд, фразу.

Гамлет. Быть или не быть. Быть!

Катя оглядела машину, красное гипертоническое лицо водителя, потом улыбнулась, приставила указательные пальцы к голове с обеих сторон и сказала:

– Му-у-у!

Водитель оторопело закрыл окно и уехал. Катя смеялась. Проталины на сугробах, видевшие всё это, иронически щурились. Она пошла дальше, побежала, полетела, подхваченная февральским промозглым ветром. Скорее, скорее домой, варить гречку, целовать бледные в синих прожилках любимые веки и щетинистый к вечеру подбородок.

Во дворе она услышала писк. Жалобный такой, тоненький и почти совсем уже обессиленный. Катя остановилась и прислушалась, потом тихо посвистела. На свист из-под подъездного крыльца выполз на брюшке щенок. Овчарка, ещё ушки домиком, и лапы разъезжаются на льду. На шее ошейник, а что толку.

Ах ты, маленький… Катя схватила щенка одной рукой, второй одновременно расстёгивая куртку и засовывая его за пазуху. Хозяев не наблюдалось. Скорее домой!

Дома пахло уже приготовленной в ожидании её прихода гречкой – и домом. И едва уловимо – любовью, ведь даже старые съёмные квартиры в панельном доме способны пропитываться этим запахом любви, прорисовываться её тонкими, как тени, чертами: сердечко на книжной закладке, неумело связанный мужской шарф, весь уже в растянутых петлях, открытка на холодильнике, две чашки в кухонной сушилке.

Весь ужин гадали, как и где искать хозяев. А к утру щенок заболел, и уже не гадали ни о чём, вызывали ветеринара на Катины стипендии – первую, вторую и только что начисленную третью. С вечера спали попеременно на коврике у кровати, к утру оказывались вместе, все втроем, на самой кровати. Хомячок Бяка тоже переживал за здоровье нового непонятного друга, но предпочёл остаться в своей клетке. Во всём происходящем было что-то волнительное и приятное – первая взрослая проблема, решённая вдвоём.

– Когда я была маленькой и жаждала побыстрее вырасти, я думала о чём угодно: о том, что смогу есть конфеты без ограничения, смотреть мультики когда вздумается и даже заведу собаку, – рассуждала Катя, подтыкая кусок ваты в щель рассохшейся балконной двери, откуда тянуло холодом. – Но почему-то мне не приходило тогда в голову, что взрослые ещё и должны зарабатывать деньги, вызывать сантехника, когда потечёт труба, следить за здоровьем своих домочадцев…

Настало воскресное утро и оттепель, с крыш вовсю капало, стуча по жестяным подоконникам, и пахло совсем уже весной. Нос щенка снова стал холодным и мокрым, он бодро тыкался в Катину щеку. Ребята, взявшись за руки, словно школьники, прошлись по району и расклеили объявления о том, что найден щенок. Надо было сделать это сразу, но среди недели просто не хватило времени и сил. И, смазывая прямоугольные бумажки клеем, втайне оба надеялись, что щенок останется с ними навсегда – хотя как «навсегда», когда квартирная хозяйка не выносит животных и даже хомячок достался им с боем… Катя уже готова была сказать, что вот он, её подарок Мише на день рождения, этот крохотный лающий комок шерсти и веселья, и бог с ними, с билетами на концерт, и с тушью тоже, ведь она же и так красавица!..

Потом были поздний звонок в дверь, и укол разочарования, и растерянное переглядывание: «Неужели правда?» – подумала Катя. «Ничего не поделать», – подумал Миша.

И радостный лай, когда к щенку бросился маленький вихрастый мальчуган из соседнего дома. И благодарности его молодой мамы с тёмными кругами под глазами.

– Возьмите. – Женщина протянула Кате две зеленоватые купюры. Катя покачала головой.

– Берите-берите. Не возьмёте – он снова потеряется, примета такая. Я второго раза не выдержу, если б вы знали, как сын плакал… – Она вздохнула и скрылась на лестнице, оставив по себе только звук удаляющихся шагов, топоток детских ног и заливистый лай.

И опять бег по улице сквозь вьюгу. Катино сердце выстукивало «Венгерский танец» Брамса, во взлётах мелодии порывы ветра подхватывали её растрепанные волосы, выбившиеся из-под шапки. Одна рука совсем закоченела, придерживая разлетающиеся полы пальто, другая, спрятанная в карман, то и дело обжигалась, прикасаясь к заветной мечте – Мишиной или Катиной, кто теперь разберёт. Два кусочка не очень плотного, но гладкого картона. Серебристые с одной стороны и белые с другой. Концертные билеты, купленные на деньги женщины с тёмными кругами под глазами.

Миша, конечно, не визжал. Просто стиснул её и крепко поцеловал куда-то в ухо, громко и щекотно.

Концерт был назначен на 14 февраля. И Катя, ещё со школы с ехидцей относившаяся к этому празднику, теперь даже не думала ёрничать. Влюблённые люди всё-таки до невозможности покладисты, не смущают их когда-то даже взыскательного вкуса ни розовые сердечки, ни голубки, ни слезливые песни, ни плюшевые медведи. Всю неделю до концерта текли чередой приятные дни. Некоторые из них выдались спокойными – ведь нельзя же быть счастливыми двадцать четыре часа в сутки, – некоторые беспокойными, но все они были хороши, да, определённо хороши.

В день концерта, утром, билеты разъединили по перфорации: Кате нужно было в институт, Мише на работу, а встретиться они условились у концертного зала. Билеты разъединились впервые за всё время их бытия, и у Катиного остался даже уголок Мишиного билета, тот, где пунктирные дырочки пробились плохо, не до конца. Порознь эти прямоугольнички смотрелись сиротливо. Мишин был помещён в папку для бумаг, Катин – в карман пальто. И их хозяев привычно захватила суета большого городского дня, с пересадками, перебежками, перекусами, переговорами, перекурами – и перезвонами где-то в глубинах души от скорого волшебства.

И за пеленой этого вихря как-то не заметилось, что Катин билет норовисто выскочил из кармана пальто вместе с проездным, задержался на мгновение в воздухе и мягко спланировал вниз, на край маленького тротуара. И остался. А сама Катя уже давно скрылась за порывистыми дверями метро. Он лежал, первые минуты никем не замеченный, но полный достоинства. Потом подмок немного в раскисшем снегу, погрустнел. И вскоре был спасён чьей-то незнакомой рукой.

А у концертного зала спрашивали лишний билетик. Не все, но многие. И Катя не опоздала, Катя пришла вовремя и промчалась сквозь неровный строй безбилетных и страждущих. Только у турникета пальцы её не ощутили привычного тепла, исходящего от…

– Посмотри ещё раз. В сумке, в карманах. Здесь, за замком, тоже нет?

Она чуть не плакала. Расплакалась бы, но все ещё не верила, снова и снова рылась в карманах, в сумке, как велел Миша. Так часто бывает: потеряла что-то очень важное, паспорт, студенческий, и вроде уже разумом поняла, что точно потеряла, нет его, и надо восстанавливать – а в душе ещё теплится безумная надежда. «Вот сейчас в сотый раз перелистаю эту книгу и найду между страниц или открою сумку, а он там!» Билета у Кати не оказалось, и надежды постепенно тоже не стало.

– Ну иди уже, опоздаешь! – Она стремительно поцеловала горячие строгие губы. – Дома встретимся.

– Стой. Я не пойду.

– Как это не пойдёшь? Не выдумывай, ты что? У тебя же есть билет.

– Я без тебя не пойду.

– Так. – В её голове шумело. – Ты мечтал об этом всю жизнь! Даже думать не смей. Иди скорее. Это же они, ты понимаешь? Там уже инструменты настраивают! Вот прямо здесь, за этой стеной!

Миша поцеловал её, заглушая её протесты и ещё что-то. Потом взял за руку и засмеялся:

– Как-нибудь в другой раз. А сегодня… Если не с тобой, то никак.

Потом в Катином полубреду они вместе решали, кому из толпящихся у входа отдать его неприкаянный билет, не продать – подарить. И наконец они протянули его тоненькой девушке с двумя ярко-синими хвостами – слишком яркими, чтобы быть париком, и слишком трогательными, чтобы их проигнорировать.

Она всё ещё стояла озадаченная, с недоверием теребя краешек картонного прямоугольничка. А Миша и Катя уже уходили по скверу. Вдвоём.

– Лишнего билетика не найдётся? – подскочили к ней. Синеволосая девушка крепко стиснула билет и замотала головой.

Та самая музыка. Под неё тысячи людей по всему миру встречались, танцевали, гуляли, целовались, били посуду и иногда друг друга. Та самая музыка, знакомая много лет, всем известная, но у каждого своя собственная. Когда дышащее пространство тёмного концертного зала наполнилось огоньками от зажигалок, синеволосая девушка почувствовала мурашки удовольствия, бегущие по спине. Она не курила, и зажигалки у неё не было, но само ощущение… А в следующий миг чья-то незнакомая рука сомкнулась с её рукой, и в ладони оказалась зажигалка. Она чиркнула, и зажёгся ещё один робкий огонёк. А девушка с признательной улыбкой посмотрела на того парня в костюме, который стоял рядом.

Парень в костюме и синеволосая девушка уходили по скверу. Вдвоём.

И когда через месяц они разбирали вещи, то нашли два билета с концерта, на котором познакомились в День всех влюблённых: один в заднем кармане её джинсов, другой – в нагрудном кармане его костюма. На его билете был лишний кусочек соседнего, оторванного. На её – немного не хватало уголка. Всего лишь два кусочка не очень плотного, но гладкого картона, серебристые с одной стороны и белые с другой. С тоненькой линией перфорации, которая была единственным, что их когда-то разделяло.

Татьяна Луганцева

Обожжённая бабочка

«Да уж, я больше готова праздновать Хэллоуин, чем День влюблённых… – разглядывая себя в зеркало, сокрушённо подумала Валентина. Посмотреть особо было не на что: бледная, даже слишком бледная и усталая кожа, хоть и обрамлённые длинными ресницами, но близоруко сощуренные глаза. – Ну а что я хотела-то? Не двадцать же мне лет! Правда, ещё и не сорок. Хороший возраст! Самый сок, как говорится… Интересно, это я так себя успокаиваю? А какое глупое выражение – «самый сок»! Это кто-то из меня его должен отжать, что ли?.. А отожмёт – и что от меня останется?.. В общем, пока этот самый сок ещё есть, нужно постараться потратить его грамотно – выдавить на правильные ростки, из которых выросло бы правильное чувство…»

Валентина ещё тщательнее всмотрелась в своё бледное отражение, взбила вьющиеся белокурые волосы. Задача была ясна. Оставалось лишь найти способ её осуществления.

* * *

За всю свою жизнь Валентина, девушка умная, но тихая и скромная, не вызвала интереса ни у одного мужчины. Но за её высокие человеческие качества Валентину очень ценила подруга Аллочка – красавица с модельными формами и характером собственницы.

История их дружбы – а подружились две эти столь разные девушки на последнем курсе института – была весьма интересной. Ещё со школьных времён Алла вела себя так, что все лучшие парни должны были быть её. И ведь были! Аллочка пользовалась их обожанием с выгодой для себя. Самые умные однокурсники писали за неё рефераты, курсовые и диплом; с самыми красивыми и весёлыми она приятно проводила время, а самых обеспеченных лихо раскручивала на дорогие подарки, рестораны и поездки. Алла умело манипулировала парнями, не щадила девушек, у которых часто просто на спор уводила кавалеров или даже женихов. О том, что она разбивает чью-то любовь, а то и жизнь, Аллочка не думала. И даже смеялась над слезами оставшихся с носом бедняжек.

Так продолжалось долго – до тех пор, пока однажды Алла не отбила у одной из девчонок Михаила, сына очень обеспеченных людей, которому они сами эту девушку в невесты и подыскали. Очарованный Аллочкой, Михаил и думать забыл об этой невесте. Но её подружки решили наказать разрушительницу чужих судеб, надели маски и тёмным вечером, подкараулив Аллочку возле общежития, принялись её бить. Совершенно случайно это заметила Валентина, которая в этот день оказалась в общежитии и как раз выпорхнула из его дверей, направляясь к автобусной остановке. Увидев, что происходит, Валентина бесстрашно бросилась на выручку, хотя обычно красавица Аллочка даже не утруждалась поздороваться с ней.

Как раз в этот момент одна из девушек открыла баночку с кислотой и плеснула в лицо Алле. Алла успела увернуться, но часть кислоты попала на Валентину. Девушки моментально разбежались, и первую помощь Вале, которой кислота обожгла часть щеки, шею и кисть, оказывала побитая и окровавленная Аллочка.

Так они и подружились. Такие непохожие, с такими разными представлениями о жизни, целями и способами существования. Противоположности, видимо, сходятся. К тому же Валентина сумела разглядеть то истинное, светлое и доброе, что было в Аллочкиной душе, скрытое под непробиваемой бронёй стервозности.

Ожоги Валентины, к счастью, довольно быстро излечились, оставив небольшие шрамы на юном лице, лишь кисть руки с грубо зарубцевавшейся тканью напоминала о том ужасном вечере.

Алла вышла-таки замуж за Михаила. И, окончив институт, из общежития переехала в его роскошную квартиру. Девчонок, которые мстили за брошенную Михаилом невесту, так и не наказали. Потому что не нашли – как понял следователь, они грамотно составили алиби друг другу и уничтожили все вещественные доказательства. Вскоре все они отправились по своим родным городам и весям, потому что окончили институт.

Только Аллочка, как жена Михаила, осталась в столице. И Валя – потому что была москвичкой.

Много раз Алла смеялась над подругой по поводу того, что они, москвичи, не понимают своего счастья и не извлекают выгоды из того, что имеют. А вот она, Аллочка, не упускала ничего.

Валентина видела, что Михаил очень любит Аллочку, которая не скрывала от подруги, что вышла за него только по расчёту и продолжает грамотно его использовать. Муж одевал её со всевозможной роскошью, возил по заграницам, их квартира была дивно обставлена, имелись загородный дом, две машины. Михаил понимал, какое впечатление производит, выходя в свет с такой красавицей женой. Столь восхитительная женщина должна была иметь достойную оправу. Так что Михаил не скупился и тратил на Аллочку огромные деньги.

В первые же дни брака сообщив, что не будет портить своё бесценное достояние – фигуру – рождением детей, Аллочка вскоре после медового месяца вышла на работу, став секретарём управляющего одного крупного банка. Валентина знала, зачем подруга это сделала: сидя дома, Аллочка чахла. Ей было мало визитов к косметологу, визажисту, массажисту и ежедневного шопинга. Алле нужны были мужчины, их внимание и восхищение. Всё это среди банковских сотрудников она могла получать в избытке. И получала. Валентина знала далеко не всех мужчин, с которыми Алла состояла в любовной связи – щадя психику подруги, Аллочка не рассказывала и львиной доли того, что с ней происходило. В качестве подарков красавица принимала от своих возлюбленных только драгоценности, потому что прятать от глаз мужа шубы, машины и прочие крупногабаритные презенты оказалось проблематично.

– Это мой капитал! – во время их встреч, ставших нечастыми, хвасталась Алла Валентине. – Мало ли как у нас с Мишей дальше сложится…

Валентина пыталась образумить её – но тщетно. Аллочка лишь смеялась и интересовалась у своей высокоморальной подруги, когда же у неё наконец появится мужчина.

Мужчина не появлялся.

Прошло десять лет с того момента, как Алла и Валя окончили институт. Всё оставалось без изменений. Алла была замужем за Михаилом и находилась в непрерывном поиске удовольствий и щедрых подарков, а Валентина работала скромным бухгалтером. Работала, работала, работала. И переживала – даже не столько за то, что не вышла замуж, а за то, что так и не стала мамой. Замужество и рождение детей были для неё неотделимы друг от друга, вариант просто так «нагулять ребёночка» она даже не рассматривала.

Жила Валентина с мамой в однокомнатной квартире, что тоже создавало сложность в плане построения личной жизни. К тому же мама начала серьёзно болеть и постоянно нуждалась в дорогих лекарствах. Из своих доходов Валя неизменно выкраивала на путёвку для мамы в санаторий, сама ездила дешёвыми автобусными турами в Крым, на Кавказ и пару раз даже по Европе. Читала, посещала театры и музеи, плавала в бассейне, по выходным водила маму в храм, занималась рукоделием – словом, вела, как казалось Валентине, насыщенную жизнь. И одним из важных её занятий было волонтёрство. Помогая бездомным и больным, собирая для них одежду, доставая лекарства и осуществляя уход, она чувствовала себя нужной людям, а жизнь свою не бессмысленной.

Но вскоре здоровье мамы окончательно ухудшилось, и она попала в больницу. Без операции можно было обойтись, но лекарства, которые могли бы маму спасти, оказались неподъёмно дорогими. Как нарочно, фирма, в которой работала Валентина, обанкротилась и закрылась. К чести её владельцев, они выдали бывшим сотрудникам по сумме, равной трём окладам. И на этом всё.

Валентине нужно было срочно искать и новую работу, и деньги на лекарства – в больнице не могли ждать, пора было начинать терапию. Так что ничего не оставалось – придётся делать то, чего Валентина никогда не делала: просить у своей богатой подруги, чтобы та замолвила за неё словечко в банке. Если Валентину, как опытного бухгалтера, возьмут в такое крутое место, то будет просто замечательно!

Собрав волю в кулак, Валентина позвонила Алле. Та с радостью откликнулась, но заявила, что такие вещи не обсуждают по телефону. И пригласила этим же вечером прийти к ней домой.

* * *

– Какой сюрприз! Вот это да! Валентина! Давно ты нас не баловала своим присутствием! – радостно воскликнул муж Аллы, едва Валя появилась на пороге.

Валентина действительно давно не была у Аллы и Михаила, болезнь мамы не оставляла времени на весёлые дружеские посиделки.

– Я с Аллой договорилась встретиться… Она мне, она… – растерялась от такого шумного приветствия Валя.

– Да! Она говорила! – сказал Михаил, помогая Валентине снять пальто. – Алла позвонила и сказала, что немного задерживается. Подождём её. Она попросила тебя не обижать и накормить вкусным ужином. Что я с удовольствием и начинаю исполнять.

– Спасибо! – улыбнулась Валентина и вслед за Михаилом прошла в их огромную кухню, оснащённую самой современной техникой.

Устроившись на мягком диване возле стола, Валентина снова подумала о том, зачем он Алле и Мише такой большой, явно рассчитанный на многолюдную семью. Да, они часто устраивали шумные вечеринки, ходить на которые Валя не любила, предпочитая общаться с подругой тет-а-тет. Но что вечеринки – детишек бы Алле с Мишей…

– Ну надо же – как приятно видеть мужчину у плиты, да ещё в женском фартуке! – бросив взгляд на Михаила, весело воскликнула Валентина. – Ну, чем я могу помочь?

– Ты – гостья! – заявил Михаил. – Ничем. Повар, конечно, из меня ещё тот, но я уже на завершающей стадии.

Вкусно пахло грибами, мясом и ещё какими-то неведомыми специями. У Валентины даже голова закружилась. Подперев её рукой, Валя смотрела на Михаила.

В институтские годы он был видным парнем, хотя пренебрежительное выражение не сходило с его лица – подобное можно часто увидеть на лицах сынков богатых родителей. Сейчас Михаил выглядел не менее эффектно, несмотря на то что фигура его несколько расплылась, а щёки и затылок налились жирком. Было видно, что он любит выпить. Валентина не могла его осуждать за это – Михаил ведь так любит Аллочку, а она так беззастенчиво вертит им… Тут и не так сопьёшься.

Тем временем Михаил выключил плиту и достал из шкафчика бутылку коньяка.

– Давай выпьем – за твой приход! – браво предложил он, выставляя рюмки.

– Выпьем? – растерялась Валентина. – Да я же… Да я и не пью особо. И что это за повод…

– Повод отличный, – присев к Валентине на диван, промурлыкал Михаил. – Наконец-то мы с тобой остались наедине. Это повод.

Валентина отсела подальше – благо просторный диван позволял.

– Давай выпьем, но только втроём с Аллой, – предложила она.

– А зачем нам Алла? – с этими словами Михаил снова придвинулся к ней.

Валентина задержала дыхание. От Аллиного мужа сильно пахло алкоголем, тяжёлым парфюмом и потом.

– Ты думаешь, Миша дурачок? – тем временем продолжал Михаил. – Хоть все и говорили, что я поступил и учился по блату, – а на самом-то деле я институт с красным дипломом закончил! Я умный – и я прекрасно понимаю, что живу с лживой тварью! Сто раз я уже пожалел, что в молодости повёлся на красивую обёртку, женился на Алке… Внутри-то оказалась пустота. Лучше бы я на тебе женился! Смотри ты какая – красивая, умная и чистая женщина. Домашняя… У нас бы уже детишки по квартире бегали! Ты знаешь, я ведь эту лживую куклу давно не люблю – меня к тебе влечёт! Ух, как влечёт! Ты – настоящая женщина! Ты – моя бабочка, когда-то давно опалившая крылышки… – с этими словами Михаил повалился на Валю, при этом опрокинув бутылку с коньяком.

Его пламенную речь Валентина выслушала вовсе не потому, что ей было очень интересно. А потому, что впала в шоковое состояние. И не верила своим ушам.

Но как только на неё завалился Михаил, пришла в себя и принялась активно отпихивать его.

– Ты что делаешь? С ума сошёл? Не трогай меня, Миша!

Её крики ещё больше раззадорили Аллочкиного благоверного.

– Ох, как ты вкусно пахнешь! – стонал он. – А на ощупь какая приятная! Как же ты мне нравишься!.. Не бойся, я сделаю всё правильно. Чтобы ты не чувствовала, что увела мужа у подруги, и не расстраивалась, я не брошу эту стерву! Мы будем встречаться тайно. Тайно, Валечка!

– Что-о?!

– О-о, я чувствую, ты уже вся трепещешь! Валя, разве у тебя будет ещё такой шанс? Кто на тебя с твоими ожогами ещё посмотрит? А мне это не важно, я же знаю, какой ты хороший человек. Ну же, давай! Мы до Аллиного прихода успеем!

– Пусти, мерзавец! – из последних сил отбивалась Валентина. Её ноги скользили по разлитому коньяку и катали опустевшую бутылку.

– Алка говорила, что у тебя материальные трудности? Хочешь, я тебе деньжат буду подкидывать? – дрожащие руки Михаила цеплялись за Валентинино тело. – Это моя шлюха к роскоши привыкла, а ты не избалованная, будешь и малому рада… Ну же, Валентиночка!

Стараясь изо всех сил, Валя нашарила на полу коньячную бутылку, схватила за горлышко и замахнулась.

В ту же секунду Михаил слез с неё – пьяный-то пьяный, возбуждённый и строящий планы, а однако же заметил, что на его бесценную жизнь покушаются!

– Ты чего? С ума сошла? – отскочил он подальше. – Убить меня решила? Сумасшедшая! Я тебе предлагаю то, чего у тебя никогда не будет, – любовь и деньги, а ты…

– Ах ты подонок… – Валентину колотило, но говорила она твёрдо и решительно. – Алла – моя подруга. А я была такого хорошего мнения о тебе… Знай – ты для меня умер. Единственное, что я могу для тебя сделать хорошего, – это никогда не рассказывать о том, что тут было, Алле. Но если ты ещё раз посмеешь даже просто посмотреть в мою сторону, я тебя уничтожу. Найду способ. Понял?

– Стерва… – злобно прошипел Михаил. – Такая же стерва, как и Алка. Подружки-гадюшки…

Наскоро обувшись и схватив пальто, Валентина пулей вылетела из роскошной квартиры. И только поздно вечером нашла в себе силы позвонить Алле и сообщить, что не смогла прийти, потому что приболела.

Алла расстроилась – ей очень хотелось видеть подругу и помочь ей.

– А я прихожу – тебя нет, – вздохнув, пожаловалась она, – а мой пьяный как скотина валяется. Правда, ужин приготовил… Да что мне его ужин…

Валентина предложила встретиться у подруги на работе – но Алла решительно отказалась. И позвала Валю в обеденный перерыв встретиться в ресторане «Господа».

– Только, раз я пригласила, я и за обед плачу! – тоном, не предполагающим препирательств, заявила она.

С теми, кого она искренне любила, Алла могла быть щедрой.

* * *

Роскошь ресторана «Господа» просто потрясала. Хрустальные люстры, яшмовые колонны, мраморный пол и вычурная мебель, картины и канделябры – всё важно сообщало, что сюда прийти могут себе позволить очень непростые люди.

Валентина, почитав в Интернете об этом фешенебельном заведении, постаралась одеться так, чтобы хотя бы очень приблизительно ему соответствовать. Она надела своё лучшее платье – чёрное, с симпатичными шифоновыми рукавами, приколола на грудь брошь, распустила по плечам волосы и накрасила губы розовой помадой. Скромненько, но лучше не получится.

Алла уже ждала её за столиком, к которому Валентину проводил метрдотель. О, подруга была одета совсем не по-офисному! Её белоснежная блузка была расстёгнута слишком сильно, рот накрашен слишком ярко, каблуки дорогущих туфель слишком высоки, а юбка так коротка, что её и видно-то не было на сидящей в кресле Алле.

Но тем не менее Алла не выглядела победительницей. Её лицо оказалось слишком бледным, а глаза явно были заплаканы. У Валентины даже мелькнула мысль, что Михаил сдуру признался Алле в том, что между ними произошло.

– Аллочка, что случилось? – понимая, что косвенно тоже виновата в страданиях подруги, осторожно спросила Валя.

– Я влюбилась. – Ответ Аллы оказался для Валентины полной неожиданностью.

– Что ты сделала? – осторожно переспросила Валя.

– Влюбилась… – повторила Алла и даже хлюпнула носом. – Я… Я надеялась, что никогда не узнаю, что это такое. Что меня минует этот кошмар. Но вот он подкрался незаметно. Когда не ждёшь…

– А как ты поняла, что влюбилась? – аккуратно начала Валентина. – Я имею в виду, раз ты никогда не любила, то как поняла, что…

– Не знаю! Я как-то почувствовала. Как-то вот поняла – и всё.

Алла выглядела такой потерянной, такой расстроенной, абсолютно непохожей на себя. И Валя поверила: да, видимо, и правда влюбилась её подруга…

– Но кто он, Алла?

– Да не важно! – вскинув голову, воскликнула Алла. И теперь снова выглядела прежней – царственно уверенной в себе. – Не хочу сейчас об этом говорить. Давай-ка закажем обед. Предлагаю взять суп из шпината, он здесь очень вкусный. Со шпинатом и лисичками, которые пахнут лесом – настоящим лесом! А ещё…

Некоторое время они советовались, склонившись над меню – Алла предлагала, а Валя сначала отказывалась, но потом соглашалась. И едва они сделали заказ, как Валентина подняла голову и увидела мужчину, от которого просто не смогла отвести глаз. Мужчина неторопливо двигался между столиков и был настолько красив, что Валентина даже подумала: «Таких не бывает!» На вид ему было лет тридцать пять, качественный загар оттенял идеально белый воротничок рубашки, модный тёмно-синий костюм был явно индивидуального пошива и сидел просто идеально.

Валентина выпала из жизни – и даже рот её открылся. Хорошо, что она не успела положить в него никакой еды – всё выпало бы оттуда на чистую скатерть…

– Здравствуйте, Алла Андреевна. Приятного аппетита! – произнёс чудо-мужчина и проследовал дальше.

– Здравствуйте, Виталий Михайлович. Спасибо, – без каких-либо эмоций на лице проговорила Алла и снова погрузилась в свои мысли.

Как можно осторожнее повернувшись, Валентина заметила, что мужчина уселся за столик в конце зала и сидел спиной к ним.

– Кто это?

– Что?.. Кто?.. А, это… – махнула рукой Алла. – Да это мой новый босс.

– Как – новый?

– Мой босс проворовался, – фыркнула Алла, – и, пока его не схватили за задницу, собрал быстренько вещички и со всем семейством улетел в Майами! А этого прислали учредители в целях спасения банка. Он сумел ещё и государственные структуры к этому подключить – так что я уверена, наш банк вытянут. А этот новый босс, несмотря на то что такой красавчик, мужик очень грамотный и жёсткий. У меня от него аж мурашки по телу… Я попыталась с ним немножко пофлиртовать, но он сразу это дело просёк. Так что как теперь со мной будет – и не знаю. Новая метла по-новому метёт… Правда, рядовых сотрудников он не увольняет, головы только у начальства летят. Этот Виталий Михайлович наверняка знает, что я с прежним боссом спала, – вдруг как-нибудь вызовет и начнёт пытать, не знаю ли я, как личный секретарь босса, его планов и всяких левых схем… А я ни черта не знаю, не разбираюсь потому что в этом совершенно! Так что тут глазки не построишь…

– Так ты в него влюбилась? – спросила Валентина.

– Ты с ума сошла?! Нет, конечно! Птица такого полёта даже мне не по зубам. Я боюсь работы лишиться – вот чего! – призналась Алла, приблизила своё лицо к Валиному и сообщила: – У нас все молодые девчонки, все начальницы отделов и бухгалтеры в стойку стали. Конкуренция. Но он, похоже, ни на кого не смотрит.

– Так, женат, наверное! – вздохнула Валя.

– «Женат, наверное»! – передразнила подругу Алла. – Кому это мешало в наше время?

– Как – кому мешало?

– Какая же ты наивная, из чего только у тебя мозг сделан? Не обижайся, Валь… Он – явный альфа-самец. То есть если мужчина богат, при власти, хорош собой – то уверен, что все женщины его.

– Да-а?

– Да, – кивнула Аллочка. И снисходительно добавила: – А он ещё к тому же и не женат. Но у него есть взрослый сын, который учится в военном училище.

– Да сколько ж сыну лет? – ахнула простодушная Валя.

– Сыну двадцать, ему вроде тридцать девять… А не дашь – вон какой подтянутый, не то что мой Мишуня… – вздохнула Алла. – Пьёт эта скотина. В бегемота превращается.

Махнув головой, точно отгоняя дурные мысли, Алла внимательно посмотрела на Валентину и предложила перейти к её вопросу.

Валя, стесняясь, рассказала о своём увольнении, о срочности маминого лечения. И честно призналась, что хотела попроситься на работу в Аллочкин банк. Но в сложившейся ситуации, конечно, проситься не будет, потому что стоит вопрос, как бы самой Алле тут удержаться, а не рекомендовать нового сотрудника.

Но корыстная стерва Алла решительно хлопнула ладонью по столу.

– Ты что! Я обязательно тебя рекомендую. А если меня уволят, ты не волнуйся, я не пропаду. Мишаня не позволит, ты ж его знаешь. До сих пор влюблён, как мальчишка, пылинки с меня сдувает…

Она говорила так уверенно и страстно, что Валентина даже в мыслях не посмела возразить. А ведь Мишаня говорил про Аллу такие гадости – влюблённый-то как мальчишка…

– Тебе важнее, в общем! – продолжала Аллочка. – Образование у тебя отличное, языки ты знаешь, ты у нас красивая, умная и ответственная. Хоть прямо сейчас к боссу! А что?…

С этими словами Аллочка схватила Валентину за руку и потащила к себе.

– Да ты что! – испугалась Валя. – Дай человеку поесть!

Алла захохотала и отпустила Валину руку.

– Да шучу я. Этими делами он заниматься не будет. Я прозондирую почву в отделе кадров. Только ты должна понимать – сначала тебя возьмут на минимальную ставку.

– Конечно, конечно! – воскликнула Валя. – Только бы поскорее. И чтобы места были.

– У нас тут некоторые сами уволились – видимо, было чего бояться, рыльца в пушку наверняка, – хихикнула Алла.

В это время принесли роскошные блюда. Подруги отлично пообедали, Алла отправилась на работу.

И Валентина, покидая ресторан, осторожно бросила взгляд на столик, за которым сидел Виталий Михайлович. Но мужчины неземной красоты там уже не было.

* * *

Больше всего Валентина не любила время после Нового года – обычно эти дни и недели проходили у неё в состоянии депрессии и полного безденежья, ведь всё было вбухано в праздничный стол и подарки. Да и весной ещё не пахло, а от холодов уже успели устать.

Вот уже больше недели Валя ждала весточки от Аллы. И как только отчаявшаяся Валентина собралась выходить из дома, чтобы идти в банк брать грабительский кредит, Алла позвонила ей в дверь.

Выглядела красавица весьма возбуждённо.

– Ты сейчас упадёшь! – с порога заявила она. – Так что сядь.

– Так мне падать или сидеть? – не поняла Валя.

– Сядь, – скомандовала Алла. – Где твоя мама? Ах да, она же в больнице… Как она, кстати?

– Пока так же, но в любой момент может стать хуже…

– Ясно, – кивнула Алла. – По поводу тебя я спрашивала, ты не думай. В отделе кадров сказали, что теперь сами не имеют права набирать новых сотрудников – пока не поступит требование от руководства.

– Какое требование?

– Кого брать! – тут Алла округлила глаза и продолжила: – И вот вызывает меня новый шеф. Ну всё, думаю, вот сейчас и начнёт пытать о том, какие тайны мне сообщал мой прежний босс… А он вдруг знаешь что спросил? «А что за женщина обедала с вами в ресторане «Господа» пять рабочих дней назад?» Какие, думаю, пять дней? Я такие вещи не припоминаю. Но чётко помню одно, что обедаю-то я всегда с мужчинами – чтобы они за меня платили. А с женщинами – никогда! Так что если с кем из женщин я и обедала – так это с тобой! С тобой! Я так и отвечаю: «Это моя подруга». Ну вот тут и началось… Спрашивает и спрашивает – замужем ли ты, чем занимаешься… Очень, говорит, мне понравилась та женщина, так хочу с ней встретиться! Представляешь?! Я чуть с ума не сошла… Ну что ты так на меня смотришь? Ты же тоже так на него смотрела, что чуть дырку в спине не провертела!

– А что, это было так заметно?..

– Ха, – а то!

– Я не верю… – прошептала Валентина.

– Ещё бы! – хмыкнула Алла. – Такой шанс выпадает один раз в жизни. И ты должна им воспользоваться. Если честно, я долго не могла поверить, что это правда. Но должно же когда-то и тебе повезти!

С этими словами Алла крепко хлопнула Валентину по плечу. Вот ещё её хорошее качество: она умела искренне радоваться чужой удаче. Если, конечно, этот кто-то не перебегал ей дорогу…

Поверить в такое было невозможно. Валентина сидела, не двигаясь, и вспоминала подробности того дня…

А Аллочка тем временем возбуждённо говорила:

– В общем, завтра – самый подходящий день для вашего знакомства!

– Как – завтра???

– А вот так, – щёлкнула пальцами Алла. – Завтра у нас в столовой банка небольшой корпоративчик по случаю Дня святого Валентина. Всем сказано приходить в маскарадных костюмах. Так что я тебя туда приведу – вот и будет вам возможность самостоятельно познакомиться. Без третьих лиц. Или давай я сразу тебя в кабинет к шефу проведу…

– Нет! – вскочила Валя. – На праздник! Только на праздник!!!

– Да не ори ты так… Проведу – а там видно будет. Ну не понравится он тебе как мужчина – так хоть на работу попросишься. – У Аллочки всё решалось просто.

Это Валентина сразу принялась рефлексировать. Да как же, она – да понравилась… Да что же… И к тому же – праздник…

– Но костюма-то у меня никакого нет…

– О костюме, Валечка, твоём я позаботилась! – королевским жестом Аллочка указала на большой пакет. – Будешь выглядеть потрясающе. Посмотри, какая ты женщина! В самом соку! Выше голову, спину ровнее. Так держать!

Она дала ещё двести пятьдесят инструкций, сообщила, что завтра на дом к Вале приедет её личный стилист-визажист, сделает макияж и укладку.

Всю ночь перед этой волнующей встречей Валентина размышляла о том, может ли она нравиться вообще и в частности – Виталию Михайловичу, рассматривала себя в зеркало, сравнивала с журнальными красотками, пыталась сама сделать себе массаж лица, вбивала в щёки крем. И никак не могла поверить, что она действительно понравилась такому восхитительному мужчине. Но вдруг она на этот раз счастливо ошибается – никогда не нравилась – и произошло чудо! Наконец-то…

* * *

Вид у Валентины был, конечно, ещё тот. Но чего не сделаешь ради маскарада! В зеркало одного из туалетов банка на неё смотрело странное создание в красном платье, пестрящем белыми горошинами и обшитом рюшечками. На шею Валентине Алла повесила украшение из ярко-красных пластмассовых сердец. А на голове… О, что у Валентины было на голове…

– Всё знаю – вечеринка в честь Дня влюблённых! – деловито заявила девушка-стилист, ворвавшаяся в квартиру Вали.

Она взялась за работу – и скоро волосы Вали оказались взбитыми вверх и стояли дыбом. Их держали шпильки и заколки, усыпанные красными стразами, и море лака. Макияж девушка сделала очень яркий, а толстые чёрные стрелки вообще протянула до ушей.

– Всё должно гармонировать! – заявила стилист, помогая Вале сесть в такси.

Такой она и приехала на работу к благодетельнице Алле.

Оглядев её с ног до головы, Алла осталась довольна, схватив Валентину за руку, она потащила её к кабинету своего шефа.

– Отлично выглядишь! Дерзай! – показала большой палец Алла. – Помни, что ты ему уже сильно нравишься. Дальше твой основной ход. От него всё зависит. Вперёд!

Но Валентина, дрожа на высоких каблуках парадных туфель, не могла сделать и шагу.

– Может, всё-таки сначала в столовую? Ко всем? – всхлипнула Валентина. – Я боюсь.

– Зачем тебе туда? – удивилась Алла. – Ты там никого не знаешь. Стоп – тебе нужно выпить для храбрости!

С этими словами она вытащила из шкафа бутылку коньяка, выхватила из кулера пластиковый стакан, налила его до половины и протянула Вале.

– Пить?! – ахнула непьющая девушка. – Но я же… Меня же… Мне же…

– Хочешь взаимной любви – пей!

Валя исполнила команду подруги. Алла решительно втолкнула её в дверь кабинета своего начальника. Так что выдохнула Валентина уже там.

И там же алкоголь ударил в её невинную голову.

Ага – Виталий Михайлович сидел за столом и, щёлкая по клавишам, сосредоточенно смотрел на экран компьютера.

Валентина прокашлялась – и тогда Виталий Михайлович оторвал взгляд от монитора. И в этом взгляде было удивление. И всё.

А любовь-то где?

– Здравствуйте! – сказала Валентина.

– Здравствуйте, – ответил Виталий Михайлович. – Вы ко мне?

– К вам. Я Валентина, – сообщила Валентина, икнула и о чём-то задумалась.

– Простите, а вы… – начал Виталий Михайлович, но Валентина радостно его перебила:

– Извините, я только сейчас вспомнила, что ничего не ела со вчерашнего дня. Так волновалась, что здесь сегодня вечеринка…

– Так вы поесть хотите? – догадался Виталий Михайлович.

– Да, мы как с вами первый раз увиделись в ресторане, так вот я опять есть хочу! – заявила Валентина. Вновь задумалась, улыбаясь своим мыслям и покачиваясь на высоких каблуках.

Виталий Михайлович тоже задумался. Видимо, вспоминал встречу в ресторане.

– Может быть, мы вместе пойдём на праздник в вашу столовую, а то я там одна буду как-то неловко себя чувствовать? – предложила Валентина.

– Да вы присядьте, – увидев, что девушка качнулась как-то уж особенно сильно, вскочил он и пододвинул к Валентине стул.

– Это я хлебнула на голодный желудок, – глядя ему в лицо честными глазами, призналась Валя.

Разговор явно не клеился.

– Так вы ко мне, простите, всё-таки зачем? Поесть? – весело поинтересовался у забавной девушки Виталий Михайлович. Но тут же хлопнул себя по лбу. – Ах да, понял – ведь это же по моему собственному распоряжению! Вы на собеседование по поводу трудоустройства, правильно?

С этими словами он снова уселся на своё место и с серьёзным видом заглянул в компьютер.

– Простите, а как ваша фамилия? – спросил он.

Но девушка молчала.

«Ясно! – пронеслось в голове у Валентины. – Раз спрашивает про работу, значит, я ему разонравилась. Алла так и говорила: не понравится, так хоть работу просить. А работа мне нужна…»

– Да, я на работу. Мне нужна работа, – проговорила она, горестно вздохнув. – Я умею сводить дебет с кредитом, я…

– Да? – удивился Виталий Михайлович. – А судя по костюму, вы…

– А чем вам не нравится мой костюм?

– А вы так всегда, простите, ходите?

– Нет, конечно! – фыркнула Валентина. – Но сегодня же День влюблённых!

– Да-а?

– Да – День святого Валентина.

– Ясно, Валентина, что сегодня день Валентина. С чем вас и поздравляю… – кивнул красавец-мужчина. – Получается, вы всегда под праздник одеваетесь? А на Новый год, случайно, в виде ёлки не приходите на работу?

– Нет… – удивилась вопросу Валентина. – Зачем? Но сегодня-то ведь бал…

– Сегодня ещё и бал? Какой? – с тяжким вздохом спросил Виталий Михайлович.

– Маскарад! – сообщила Валентина, выпустив облачко коньячного выхлопа и смутившись.

– Вы не путаете банк с драмкружком?

– Не-ет! – погрозила пальчиком Валентина. – Сейчас в столовой вашего банка вовсю идёт празднование Дня влюблённых! Все сотрудники в костюмах. И только вы… вы… Сухарь!

От брошенного ему в лицо эпитета «сухарь» Виталий Михайлович болезненно дёрнулся. Подошёл к Валентине, аккуратно взял её под локоток, приглашая к выходу. Подвёл к двери и проговорил:

– Уважаемая Валентина, я вам честно говорю: никакой маскарад в честь Дня святого Валентина в столовой нашего банка не проводится. Но раз уж вы упорно упоминаете нашу столовую, то я очень не советую появляться там сегодня в таком виде. Дело в том, что в данный момент там проходят поминки одного из старейших сотрудников нашего банка.

– Что? Поминки? – слегка протрезвев, ахнула Валентина. – Но зачем же вы тогда меня туда пригласили?

– Кто? Я? Зачем?! – искренне удивился Виталий Михайлович.

– Так я же вам понравилась. Вот и вы мне понравиться хотели…

– Кому понравиться?!

– Вам. То есть мне… – пролепетала Валя, понимая, что летит в пропасть.

И в этот момент дверь открылась. В кабинет, цокая каблуками, вошла Аллочка.

– Ой, шеф, извините! – молитвенно приложила ладони к груди она. – Стоило мне только отлучиться на минуту, и к вам в кабинет уже врываются всякие…

С этими словами она посмотрела на Валентину и вздрогнула, как будто видела её в первый раз.

– О ужас! Да это же городская сумасшедшая! – воскликнула Аллочка. И нахмурилась грозно: – Немедленно покиньте кабинет!

Не веря в реальность происходящего, Валентина двинулась вслед за ней.

– Девушке нужна работа, – крикнул Виталий Михайлович вслед своей секретарше. – Пожалуйста, распорядитесь оформить.

– Вы серьёзно? – спросила Аллочка, повернувшись на каблуках. – Ну хорошо, я распоряжусь.

Захлопнув дверь кабинета шефа, Аллочка так посмотрела на Валентину, что та дёрнула и порвала нитку пластмассовых бус-сердечек, которую всё это время нервно теребила.

– Ах ты моя дорогая добрая чистая девушка! – начала она, свирепо глядя на ничего не понимающую Валентину. – Да что ж ты ко мне прилипла-то и отсвечиваешь своим позитивом всю жизнь? И ожогами своими сверкаешь. А ты хоть раз подумала, что я должна чувствовать рядом с той, которая на всю жизнь стала моей спасительницей-благодетельницей? Которая от кислоты меня защитила? Что я, ручки должна была тебе целовать? Чтобы ты вот так ошивалась рядом со мной – ходячая типа совесть?

– Алла! – понимая, что с подругой явно что-то не так, попыталась успокоить её Валентина.

– Заткнись! – рявкнула Алла. – Ладно, приклеилась ты ко мне как банный лист. Я тебя терпела. Но когда ты посягнула на самое святое, когда влезла на мою территорию, я терпеть не стала… Ты знаешь, что я уже давно установила камеры видеонаблюдения по всей своей квартире? Нет, не для того, чтобы наблюдать, как там мой Михаил кувыркается с девками, а следить, чтобы эти самые девки ничего из дома не упёрли! И регулярно эти записи просматриваю. А тут вот она ты – припёрлась к нам домой делиться проблемами. Я тебя пригласила, да и забыла об этом – такой мужик у меня был жаркий в тот вечер! В общем, приехала домой, тебя уже нет, хрен мой пребывал в невменяемости… Смотрю я запись – и что узнаю? Что мой Мишенька, оказывается, имеет тягу к престарелой девственнице с обожжённой рожей! Как жалеет, что по глупости выбрал меня, а не эту прекрасную женщину, которая нарожала бы ему кучу детей и никогда бы не изменяла… Да уж конечно – кто на тебя позарится-то?

– Алла, Алла, я же не знала! Я не хотела! – взмолилась Валентина. – Я знаю, что тебе больно…

– Что?! Ты ещё жалеть меня будешь? Ты дура, что ли? Так ничего и не поняла? – Алла просто пришла в ярость. – Нет, в том, что ты не соблазнишься на моего ненаглядного, я даже не сомневалась. Муж подруги – это для тебя святое и неприкосновенное! Ха! Меня возмутило другое – как он посмел нас сравнивать? Да ещё поставить тебя выше меня! Тварь… Я никогда не забуду, с какой жалостью ты смотрела на меня в ресторане. И не позволю тебе считать, что ты выше меня!

– Алла, Алла, да ничего я так и не считаю! Да ты с ума сошла, Аллочка, дорогая… – Валентина попыталась схватить свою обезумевшую подругу за руку, но та злобно вырвалась.

– Я с ума сошла? – усмехнулась Алла. – Нет, это я тебе так красиво отомстила. Ты и вправду поверила, что смогла понравиться такому мужчине, как мой новый шеф? Вот кто с ума сошёл… Здорово я тебя развела? День святого Валентина… День позорной Валентины! Ты посмотри на себя. Одела я тебя как чучело, накрасила под пугало – а ты и рада. Типа тебя и такую полюбят. Вернее, полюбили уже и ждут встречи. Ха-ха-ха! Виталий Михайлович тебя в ресторане даже и не заметил. Мужчины вообще таких, как ты, не замечают – и правильно делают. А что касается меня… да, ты угадала – мне этот мужик понравился. Никакой влюблённости, конечно, тут я верна себе. Но он будет моим. Да и денег у него, думаю, побольше, чем у моего хлюпика. Так что буду брать.

Валентина глубоко вздохнула, чувствуя, что вот-вот упадёт в обморок.

Алла больно хлопнула её по спине.

– Ну что, протрезвела, подруга? Ах ты ж моя неудачница… И работу потеряла, и мама болеет, и с любовью облом. Ах, ну да – тут поступило распоряжение взять тебя на работу и тем самым облагодетельствовать. Так что я его выполняю – с этого дня ты у нас работаешь. Вот и отправляйся, зарабатывай денежки, не ленись. Видишь, в конце коридора дверка? Там лежат тряпки, вёдра, швабры и моющие средства. Как закончатся поминки, уберись-ка ты в столовой. Ну, что стоишь, уборщица? На рабочее место шагом марш! Ниже голову!

…Забившись в угол подсобного помещения и накрывшись половой тряпкой, Валентина рыдала в голос. Понять, почему подруга так поступила, она не могла. Как не могла найти в себе сил подняться и уйти прочь из того места, где её так ужасно унизили. Она была так привязана к Алле и так влюблена в Виталия Михайловича…

– Ой! А кто это тут у нас нюни распустил? – раздалось вдруг над головой Валентины. Одновременно с этим включился яркий свет. – Ты кто?

– Я это… уборщица, – пробормотала Валентина.

– Новенькая, что ли? Что-то меня не предупредили… Меня зовут тётя Маша. Можно просто Мария, – присмотревшись к Вале, сказала невысокая сухопарая женщина. – Я здесь главная над уборщицами.

– Я Валя.

– А чего ты плачешь, Валя? Себя жалеешь – работа неказистая?

– Нет-нет, это я просто так! – вскочила на ноги Валентина и вытерла глаза. – Всё хорошо.

Тётя Маша вывела её в холл и принялась вводить в суть профессии.

Так экономист Валентина стала уборщицей. Зарплата её оказалась гораздо выше, чем на предыдущем месте работы, так что Валя начала потихоньку покупать для мамы лекарства.

Правда, привыкнуть к тому, что работа ночная, оказалось сложно. Ночью Валентина работала, днём сидела в больнице у мамы. Воспоминания о предательстве подруги, стыд перед прекрасным Виталием Михайловичем не давали покоя, изводили и мучили. Валя бледнела и худела.

К тому же, стараясь как можно лучше оттирать поверхности, она не пользовалась резиновыми перчатками, возилась в моющих средствах, на которые не скупился банк. Кожа рук сохла и трескалась.

И однажды утром, заканчивая смену и возвращаясь к своему ведру, она вдруг увидела, что пол – роскошный светлый пол – залит кровью. Валентина заметалась в поисках источника – кто-то убил тут собаку? Морскую свинку? Кого? Зачем? Она бросила взгляд на свои руки, заметила, что стало со шрамом…

– Так вот за кем я шёл по кровавым следам! – раздалось тут у неё над ухом.

Виталий Михайлович! С того злополучного дня Валентине ни разу не удалось увидеть его. А в такой неудачный момент он как раз появился…

– Что вы надумали? – воскликнул он. – Зачем? Взрослая ведь девушка… Жизнь – самое ценное, что у человека есть, а вы…

Валентина ойкнула и спрятала руки за спину.

– Нельзя терять ни минуты! – сурово сдвинул брови Виталий Михайлович. – Срочно в больницу. Покажите!

Валентина поняла, что он решил, будто она перерезала себе вены. И даже улыбнулась.

Виталий Михайлович посмотрел на лопнувшую поверхность зарубцевавшегося глубокого ожога, исходящую кровью.

– Без перчаток работаете? – прищурился Виталий Михайлович. – Нарушаете должностные инструкции? Погодите, а почему вы уборщица? Я же вас…

– Потому что мне очень нужна работа. И деньги… – призналась Валентина, пряча глаза. – Обещаю, я буду надевать перчатки, только не увольняйте меня, пожалуйста!

– Так, срочно… – схватив Валентину под здоровую руку, Виталий Михайлович решительно потащил девушку к лифту.

– Ой, куда? – испугалась Валентина. – Я же ещё не убралась…

– Тётя Маша, приберитесь тут! – зычно крикнул Виталий Михайлович в глубины коридора.

– Да, босс! – издалека раздалось ему в ответ.

* * *

– Может, надо было остаться в больнице?

– Ну уж нет, хватит мне больниц!

Валентина и Виталий Михайлович сидели в ресторане. Рана Валентины была качественно обработана и перевязана – Виталий Михайлович привёз её в отличную клинику, куда предстояло ещё раз вернуться через пару дней для следующей перевязки.

– Вот теперь-то мы можем наконец поесть, – улыбнулся Виталий Михайлович. – Вы, помнится, так настойчиво звали меня в столовую. После коньяка.

Они только что перешли на «ты» и ещё не совсем к этому привыкли, а потому постоянно путались. Их поздний завтрак оказался прекрасным, лёгким и сытным, а бокал красного вина был настойчиво рекомендован доктором после кровопотери. Валентина не сопротивлялась. Перед глазами у неё слегка поплыло – самую малость. Но зато полностью прошла застенчивость. Смотреть в синие глаза Виталия Михайловича было счастьем.

– Простите, но в тот странный вечер, когда вы появились у меня в кабинете… – начал он.

И Валентина встрепенулась:

– Что?

– Нет-нет, ничего! Просто у меня оказалась невыключенной селекторная связь. Моя секретарша – в смысле, ваша подруга – она говорила ужасные вещи… Конечно, подслушивать нехорошо…

– Но вы всё слышали?

– Да.

– Стыд-то какой! – Валентина густо покраснела.

– Это не стыд, это ужас, – произнёс Виталий Михайлович. – Мне надо было сразу вмешаться, но меня вызвали – я выбежал к машине, у меня же в кабинете отдельная дверь во внутренний двор… Потом надо было отыскать вас среди уборщиц, но я и не предполагал, что вы там, пока сегодня не нашёл вас… тебя… по следам. И, как выяснилось, очень вовремя.

– Спасибо!

– Да дело не в этом!

– Нет, в этом! Виталий Михайлович, я вам так благодарна, так благодарна – только вы, пожалуйста, не увольняйте меня! Я обещаю больше ничего не заливать кровью…

Вместо обещания не уволить Виталий Михайлович крепко схватил Валентину за здоровую руку и попросил рассказать о себе – и потихоньку она поведала о себе и маме, своём образовании, последнем месте работы, любви к английскому языку и прочим интересным вещам.

– Ну уж младшим экономистом я вас точно могу взять с ходу! – улыбнулся Виталий Михайлович, когда она замолчала. – А дальше будет видно.

– Спасибо!

– Не за что.

– Нет, – мотнула головой Валентина, – как раз есть за что. А вы простите меня за «сухарь». Это неправда.

– Прощаю.

В машине, когда Виталий Михайлович вёз Валентину домой, она осторожно проговорила:

– По поводу того, что вы слышали наш разговор… Пожалуйста, не ругайтесь на Аллу. И не выгоняйте её! Она не со зла всё это. Просто в жизни Алла не на то поставила. Как в казино.

– Валентина, я не пойму – ты святая или блаженная? – нахмурившись, посмотрел на неё Виталий Михайлович.

– Не то и не другое! – замотала головой Валентина.

– А ты себя-то так хорошо понимаешь, как подружку Аллу?

– Даже не знаю… – честно призналась Валентина и вздохнула.

* * *

Вот уже месяц Валя работала в банке. Потихоньку она втягивалась, с каждым днём всё лучше и лучше разбираясь в тонкостях банковского дела. Коллектив пришёлся ей по душе, и она быстро прижилась. А с одной из молодых женщин, Елизаветой Рыжовой, она даже подружилась. Алле Валентина больше не звонила, та, естественно, тоже.

По настоянию Виталия Михайловича Валентине дали большой аванс, и на эту сумму она смогла купить все нужные лекарства маме и вылезти из долгов.

Регулярно приходила зарплата, в жизни Валентины и её мамы появилась стабильность и спокойствие. Всё было хорошо, но радости и счастья почему-то не было.

Виталия Михайловича после того визита в больницу она больше ни разу не видела. Валентина была уверена, что Виталий Михайлович даже может не узнать её при встрече.

– Валентина, у меня просто чумовые новости! – с таким криком влетела однажды в кабинет Лиза Рыжова. Подсела поближе к Валентине и принялась шептать ей на ухо.

Оказалось, что их прекрасный босс уходит из банка. Невероятный красавец Виталий Михайлович больше не будет здесь работать и населять сердца девушек и женщин сладким трепетом.

– Да, он освободил должность по собственному желанию! – вещала Лиза. – И на его место уже назначен другой.

– Когда это случилось? – еле ворочая губами, проговорила Валентина.

– Да прямо сегодня! Все в шоке! – Голос Лизы становился всё громче.

– Ясно…

К вечеру появилась новая сплетня: Аллу уволили. И не просто уволили, а завели на неё дело. Обнаружилось её серьёзное участие в махинациях сбежавшего в Америку бывшего шефа. Дав подписку о невыезде, Алла сидела теперь дома. Вот такие дела.

* * *

Было обычное воскресное утро. Валентина проснулась, но не торопилась выбираться из постели, лежала и сладко нежилась. На кухне мама уютно гремела посудой, доносились манящие запахи жареного, пареного и сладенького. От этого улучшалось настроение и жизнь казалась небессмысленной.

А в Валиной жизни и вправду всё было хорошо. Выздоравливала мама, радовала интересная работа с хорошей зарплатой, даже мужчине Валентина явно нравилась – несмотря на предсказания Аллы, за Валей ухаживал сотрудник службы безопасности банка. Правда, сам он Вале не нравился, но факт того, что и она может кого-то заинтересовать, чрезвычайно Валентине льстил.

Алле Валентина позвонила. И не один раз. Но та не брала трубку. Общаться не хотела. Её право…

Раздался звонок в дверь. Валентина никого не ждала, а потому не особо прислушивалась, кого же впустила мама.

Снова всё затихло в квартире. А потом в комнату заглянула мама и сообщила, что к ней пришли.

– Ко мне? – удивилась девушка. – Но кто?

– Оденься и выйди.

Валя надела спортивный костюм, собрала волосы в пучок, вошла в кухню.

За столом сидел Виталий Михайлович в великолепной рубашке бирюзового цвета и синих джинсах. Мама разговаривала с ним как со старым знакомым.

– Виталий Михайлович, здравствуйте! – улыбнулась Валя.

– Можно просто Виталий, – улыбнулся и он.

Мама поспешно умчалась с кухни, подхватила сумку и выскочила из квартиры, сообщив, что в доме закончились стратегические запасы соли и песка.

Валентина и Виталий остались одни.

– Как вы узнали мой адрес? – спросила Валентина.

– Как ТЫ узнал мой адрес, – мягко поправил её Виталий. – Ну я же брал тебя на работу. Вся информация осталась у меня.

– Точно.

– Валя, я приехал сказать, что нашёл тебе врача, – осторожно дотрагиваясь до её руки, сказал Виталий. – Я оплатил курс лечения и восстановления в одном из ожоговых центров Германии.

– Ну зачем такая щедрость, Виталий?..

– Это не щедрость, – улыбнулся Виталий. – И это во-первых. А во-вторых, я больше тебе не начальник.

– Да, – вздохнула Валя. – Все очень переживают.

– Ничего! На моё место пришёл порядочный человек, профессионал. Теперь в банке всё будет хорошо.

– Виталий, скажи… – начала Валентина. – Ведь это ты разоблачил Аллу? И её махинации вместе со сбежавшим боссом, на которого она всё попыталась повесить?

– Вот ты меня и рассекретила! – картинно всплеснул руками Виталий. – А если серьёзно, то да – на самом деле я не директор банка, а кризис-менеджер. С большим, между прочим, опытом выведения из кризисов банков и других организаций. Состою на службе у государства. Служу, что называется, верой и правдой. Но мы отвлеклись… Поскольку я теперь тебе, Валентина, не босс, то имею полное право пригласить тебя на свидание. Очень надеюсь, что ты не откажешь.

– Я тебя плохо знаю, – призналась Валентина, – поэтому буду комплексовать…

– А я не дам тебе возможности комплексовать! – заявил Виталий. – И потом, не забывай: мы познакомились в День святого Валентина, то есть в День влюблённых. А это хороший знак! – рассмеялся Виталий.

Валентина не смогла больше сдерживать нахлынувшие в её душу эмоции – и рассмеялась в ответ.

Жизнь – интересная штука. Она способна преподносить сюрпризы, когда их совсем уже не ждёшь.

Ганна Шевченко

Чёрный шоколад

Начиная рассказ о подруге, я хотела изменить имя и фамилию, потому что придётся писать малоприятные вещи, но, подумав, решила оставить как есть. Во-первых, ни подруга, ни её знакомые не читают современную прозу, и потому у меня нет шансов быть уличённой в том, что я выдаю чужие тайны. А во-вторых, любое имя несёт свою, уникальную энергетику, и, придумай я иное, это уже будет история о другом человеке, а я бы хотела рассказать именно о ней.

Её зовут Жанна Тарба.

Познакомились мы зимой, около восьми лет назад, когда моей младшей было полтора года. Я вывезла дочь на коляске во двор для послеобеденного сна и устроилась на скамейке возле детской площадки. Жанна подсела ко мне со своей коляской и тут же засыпала вопросами. Спросила о возрасте ребёнка, о часах кормления, сна, высаживаемся ли на горшок, когда сделали первые шаги. День был солнечный, мороз слабый, дети долго спали, надышавшись кислородом, и вскоре Жанна стала рассказывать о себе. О том, как любит мужа и как ему сейчас, после того как появился ребёнок, недостает внимания: раньше перед сном она ему щекотала пятки и массировала спину, а теперь всю нежность получает сын.

В наш город Жанна приехала из Сухуми в середине девяностых: продала там свою квартиру в центре и купила у нас комнату в коммуналке. Мужа её звали Костик. С Костиком они начали встречаться ещё на родине. Когда Жанна уехала в Россию, он долго раздумывал, но через полтора года всё же приехал в Подмосковье, и они поженились. С детьми долго не получалось. Сначала Костик не мог найти работу, и они жили только на Жаннину зарплату. Потом, когда он устроился в школу милиции, то долго зарабатывал копейки, и Жанне пришлось откладывать из своей зарплаты на будущие роды (врач предупредил, что из-за возраста будет кесарево), на одежду малышу и на послеродовое время, пока она не выйдет на работу из декретного отпуска. Жанне на тот момент было сорок три, и все признаки возраста – мелкие морщины, полукруглые впадины под глазами, носогубные складки – уже появились на лице. Но было в ней что-то беззащитное, лёгкое, наивное, что придавало ей моложавости, и, если бы она сказала, что ей тридцать три, я ни на секунду не усомнилась бы. У неё узкое вытянутое лицо, индюшиный подбородок, горбатый нос, близко посаженные глаза, но когда она смеялась, шутила или с нежностью говорила о муже, свет затенял недоработки природы, и она становилась милой.

Дети проснулись один за другим. Жанна своего сына звала Николаем, как взрослого мужчину. У него было такое же узкое вытянутое лицо, к тому же у них оказались похожие шапочки, связанные «резинкой». И у мамы, и у сына они почему-то съезжали на макушку, обнажая лоб и уши, и Жанна с Николаем походили на аптечные пузырьки, которым достались не те колпачки.

Мы с ней часто сталкивались во дворе, а потом обменялись телефонами и стали заранее договариваться, чтобы выйти на прогулку в одно и то же время. Жанна снова и снова рассказывала о муже, о том, что у нее до сих пор, хоть они и прожили больше десяти лет, учащается сердцебиение, когда он, вернувшись с работы, проворачивает ключ в замке. Мне он представлялся крупным кавказцем с вытянутым лицом и круглым животом, как у крокодила, проглотившего чуковское солнце. Так и виделось, как он лежит спиной вверх, обняв подушку, а Жанна щекочет ему пятки. Однажды, ближе к весне, этот муж вышел на площадку забрать пакет с продуктами (Жанна сбегала в ближайший магазин, пока я присматривала за колясками), и я была поражена тем, насколько воображаемый портрет отличался от оригинала.

Забыла сказать, что, едва познакомившись, я спросила Жанну о национальности. Она ответила, что хоть её родители и прожили всю жизнь в Абхазии, они оба русские и в них нет ни капли кавказской крови, а вот у Костика мама русская, а папа абхаз. Папа преподавал математику в сухумском университете, а с будущей женой случайно познакомился в Москве, на Красной площади, где она прогуливалась после работы. Он предложил поехать с ним, она согласилась. Так и осталась жить в Сухуми, родила двух мальчиков. Родственники Костика по линии отца русскую жену не любят. Когда перед росписью он её повел с ними знакомить, московская жена напилась и стала петь песни, а уходя, чуть не упала в дверях. Да и образ жизни вела бестолковый, всю жизнь только красила ногти да скупала у спекулянтов импортную одежду, пока муж бегал давать платные уроки. А когда Костик привел в дом Жанну, эта самая мама, не стесняясь, при ней сказала, что лучше бы он выбрал Ларису из ювелирного.

Жанна русская, но, подобно многим абхазкам, хранила девственность. У нее были парни до Костика, однако дальше поцелуев не заходило. Но когда отношения с Костиком разрослись до небесного огня, она решила уступить, не дожидаясь свадьбы. Их первый раз случился в квартире двоюродной сестры, когда та с семьей уехала в гости. Жанне хотелось, чтобы эта ночь была незабываемой. Она надела шёлковый пеньюар, чёрные чулки и обвела соски розовой помадой. Костик был сражён. Жанна часто вспоминала о какой-то полезной книге, которую она обязательно даст мне прочитать, когда заберёт у своей кумы. Называется она то ли «Как удержать мужчину», то ли «Как ублажать мужчину». Но вернусь к моменту, когда Костик спустился за продуктами.

Жанна заметила его, когда он выходил из подъезда. Она встрепенулась, поправила шапку, засуетилась и, как мне показалось, немного покраснела. В этот момент в коляске сквозь сон всхлипнула моя девочка, я склонилась над ней, поправляя шапочку и одеяльце, и подняла глаза, когда Костик уже приближался. Он шёл развязной походкой, засунув руки в карманы чёрных брюк, в расстёгнутой куртке и без шапки. Жанна с нежным укором сказала, что на улице морозно. Костик рассмеялся звонким нагловатым смехом (так смеётся человек, который всех обманул), бросил дежурную фразу о горячей крови и посмотрел на меня в упор. Взгляд у него был острый, как лезвие, казалось, он рассекает на тебе одежду. Костик имел правильные черты лица. Казалось, вытачивая это лицо, природа стремилась сохранить кавказскую брутальность, но аккуратно избавилась от грубых форм, размягчая его плавностью линий. Волнистые тёмно-каштановые волосы, большие чёрные глаза, прямой нос, идеально встроенные губы – ни в одной черте не было нарушения пропорций. Что и говорить, прекрасная инженерия лица! Да что там говорить – Костик оказался красавцем. Когда он ушёл с пакетом, я спросила Жанну, на сколько лет муж моложе её. Оказалось, на два года.

Весной у Николая был день рождения, и Жанна пригласила меня на праздничный обед. Заранее извинялась, что мало места, что коммуналка и что в комнате сто лет не было ремонта. Комната у них оказалась длинная, как пенал. По одной стороне тянулась «стенка» образца восьмидесятых с металлическими виньетками на стеклянных дверцах, по другой стояла традиционная троица кресло-диван-кресло. Возле окна – раскладной стол, возле входа – шкаф для верхней одежды. Люстра в стиле «брежневский ампир» занимала полпотолка. Я спросила у Жанны, как же они ходят по комнате, когда разложены диван и кресло, она ответила: никак.

Сейчас же Жанна разложила стол (подняла одну половинку) и накрывала, бегая в общую кухню за салатницами и приборами. Она преобразилась: накрасилась, распустила волосы, надела короткую юбку, шёлковую блузу и даже туфли на шпильке. Ноги у неё были стройные и длинные, как у циркуля. Она бегала в общую кухню, резким кивком отбрасывая волосы за плечи. Я заметила такую вещь. Если женщина не наделена природной красотой, но имеет признаки, списанные с эталона, многие принимают имитацию за подлинник. Довольно часто рядом с представительными мужчинами наблюдаю длинноногих стройных блондинок с ухоженными волосами, длинными накладными ресницами, яркими губами. Атрибуты подиумных образцов придают женщине такую непоколебимую уверенность, что в её неотразимость начинают верить и окружающие. А убери всю эту маскировку, сними с полуметровых каблуков, состриги нарощенные волосы, удали встроенные ресницы, одень в простую одежду – и разлетится вдребезги её эталонная красота.

Жанна в тот день нарядилась в красавицу. Единственный провал – макияж. Глаза она обвела толстым карандашом, вытянув уголки к вискам, будто собиралась играть Лису Алису в детском спектакле, да и с бровями перестаралась – они виднелись из-под чёлки унылым чёрным домиком, так что ей заодно можно было сыграть ещё и Пьеро.

Ела она спешно, но изящно. Глядя на Жанну, я поддалась желанию подражать её манерам – элегантно жевать, аристократично промакивать губы салфеткой, держать нож и вилку, приподняв мизинцы. При этом Жанна умудрялась много рассказывать. Про свекровь, про двоюродную сестру Лейлу, про нервного отца, который мог швырнуть в неё тарелкой, если Жанна плохо помыла посуду, про свою аллергию на чёрный шоколад, про тётю Розу, соседку по коммуналке, которая наводит на них с Костиком порчу.

Мы выпили немного коньяка. Жанна включила радио «Ретро FM» и потащила меня танцевать. Движения её оказались плавными и эротичными, но несколько старомодными. Так танцевали на вечере встречи с выпускниками те, кто закончил школу лет на десять раньше нас.

Мне танцевать не хотелось. Я взяла за руки наших малышей, и мы вчетвером несколько песен подряд водили хороводы, теснясь и стукаясь локтями в стеклянные дверцы «стенки».

Костик был на работе в ночную смену. С полки на нас смотрел его фотопортрет в рамке. Он в милицейской форме и фуражке целился пистолетом в объектив. «Джеймс Бонд?» – спросила я Жанну. «Какой у меня мужчина!» – причмокнув, сказала она, подражая тону и акценту кавказцев, торгующих на рынке.

Вскоре в семье Тарба случился кризис – Костик взял кредит в банке. Купил машину («Лада» седан), плазменный телевизор с трёхметровой диагональю и чёрный кожаный плащ. Жанна устроила Николая в ясли и вышла из декретного отпуска. Работала она кассиром в «Перекрёстке», как и Костик, по графику «два через два» – и теперь им нужно было чётко распределять выходные, чтобы всегда было кому забрать Николая из яслей. Иногда случались накладки, и тогда приходилось приплачивать воспитательнице, чтобы та брала ребёнка домой, а Жанна пулей неслась с работы – чтобы успеть до девяти вечера. Она в то время часто забегала ко мне занять денег. Вся зарплата Костика уходила на погашение кредита, а тут ещё стали в ящик сыпаться извещения – ЖКХ подало иск в суд о взыскании задолженности по оплате коммунальных услуг.

Деньги Жанна всегда отдавала в срок. Забегая ко мне домой, она задерживалась минут на десять – пятнадцать, делилась новостями. Костик стал заниматься частным извозом, таксовал ночи напролёт. Денег, правда, привозил мало – не везло.

На праздниках они как-то гостили у кумы. Жанна так устала, что, выпив бокал шампанского, отключилась прямо на диване, а когда проснулась и пошла на кухню, увидела куму в объятиях Костика. Налетела на них, ударила Костика по лицу – а потом выяснилось, что та просто жаловалась Костику на мужа, а он лишь дружески гладил её по плечу.

Тётя Роза надоела Жанне и Костику своими претензиями, предлагая скинуться и сделать ремонт в общей кухне, ванной и туалете. Оно, конечно, надо бы, побелка вся в жёлтых разводах, и трубы ржавые, но где брать деньги? Костик наобещал соседке золотые горы, теперь прячется, как заяц, несколько раз дома не ночевал, говорит, не могу видеть эту тётю Розу, лучше в гостинице перетопчусь. А сам, чуть появится копейка, всё на машину тратит: то ароматизатор дорогой купил, то новые чехлы на сиденья. И кому они нужны? – недоумевала Жанна. Перед кем он выпендривается?

В две тысячи одиннадцатом году, когда милицию переименовали в полицию и служащим повысили зарплату, Костик взял новый кредит, больше прежнего, продал за копейки старую «Ладу» и купил чёрный BMW. Сказал, что не может больше, как лох, ездить на отечественной машине. Когда Жанна прибежала ко мне с этой новостью, её трясло. Не успев отдышаться от старых долгов, семья погружалась в бездну новых. Вся повышенная Костикова зарплата снова уходила на погашение кредита, а Жанна брала подработки и выходила на работу по ночам.

Костик на новой машине тоже взялся подрабатывать извозом. Уезжал на своем BMW около двенадцати ночи и возвращался под утро. Денег привозил мало – не везло человеку. Меня удивляло и радовало, как оберегает Жанну от очевидных вещей её собственная психика, как заботится о её зыбком, иллюзорном благополучии, как покрывает козырной ложью всё мелкое, шулерское враньё её мужа. Костику звонят женщины – это коллеги, жалуются на мужей, Костик проникновенный человек, каждую готов выслушать. Костик не ночевал дома – у него тяжёлая работа, нужно отдохнуть и расслабиться, а здесь эта тётя Роза со своими дрязгами, так что пусть утомлённый Костик переночует в гостинице. Костик спускает деньги на сторону – этот BMW постоянно ломается, а детали такие дорогие!

Мы с Жанной общались всё меньше, выходных у неё почти не было. Да и случайные встречи в магазине или на площадке приносили скорее неудовольствие. Голос её стал ноющим, она, как белка, крутила передо мной колесо своих однородных жалоб, а я ничем не могла ей помочь.

Как-то зимой, вечером, в середине февраля, я побежала в ближний магазин за молоком. Недалеко от входа на скамейке сидела Жанна и рыдала, уткнувшись носом в плечо незнакомой мне женщины. Возможно, это была Катя из нашего района, с которой Жанна в последнее время сдружилась на работе. Жаннина шапка-пипетка сбилась на макушку, развязанный шарф съехал на грудь, обнажив изогнутую шею. В темноте Жанна походила на несчастную курицу, которой свернули голову. Я замешкалась. Подойти? Не подойти? Жанна не пришла ко мне со своей бедой, может, она не хочет, чтобы я об этой беде знала?

Я зашла в магазин. И там, стоя в очереди, гадала, что же стряслось. Думала о Николае. Может, у ребёнка обнаружили опасное заболевание? О чём ещё может так яростно рыдать тётенька, которой под пятьдесят? Когда я вышла из магазина, Жанны на скамейке не было. Только фонарь бросал неровный свет на место, где минут десять назад оплакивала своё горе некрасивая женщина.

Утром Жанна позвонила, предупредив, что зайдёт на минуту. Зашла. Лицо осунувшееся. Под глазами чёрные полумесяцы. Всё рассказала: Костик был на работе, она решила сделать уборку – давно не разбирала вещи в шкафах. Нашла под обувной коробкой его старую борсетку. Открыла. А там свёрток: валентинка, шоколадка и презерватив с клубничным запахом – Костик кому-то приготовил подарок на День святого Валентина.

Губы Жанны задрожали.

– Может, это тебе, – попыталась я её успокоить.

– У меня аллергия на шоколад, – сказала Жанна, – да и презервативами мы не пользуемся, я фарматекс ставлю. И на валентинке написано «моей киске». Он так меня не называет.

Покатились слёзы.

– Подожди, – попыталась я остановить истерику, – ты у него спрашивала?

– Нет, – сказала Жанна, – он на работе, дома будет после двенадцати.

– Праздник сегодня, – ободряюще-вкрадчиво посоветовала я. – Подожди до вечера. Может, он тебе этот подарок и подарит.

– Я брошу ему в морду этот свёрток, – без выражения пробубнила Жанна. – Я сейчас бегу на работу. Но вечером я с ним поговорю!

Она высморкалась в платок и, сдерживая всхлипы, побежала по ступенькам вниз.

Я долго думала, делать мне это или нет, но всё же решила вмешаться. Около часа дня позвонила в домофон. Костик удивился, но впустил. Он стоял передо мной и с ухмылкой смотрел сверху вниз, скользя своим взрывоопасным нефтяным взглядом.

– Жанна подарочек нашла в шкафу. Это ведь не ей?

– Хочешь, тебе подарю, – криво усмехнулся Костик.

– Она вечером придёт с работы – подаришь.

– У неё аллергия на чёрный шоколад.

– Скажешь, что вам эти свёртки раздал начальник, типа, чтобы жёнам подарили, беспокоятся о мире и здоровье в семьях подчинённых. Креатив у него такой, типа.

– Думаешь, она поверит в этот бред?

– Поверит.

На следующий день Жанна забежала занять денег до зарплаты и поделилась последней новостью – подарок, оказывается, предназначался ей, это начальник Костика придумал такой креатив, чтобы в семьях был мир и покой. Ещё сказала, что по объявлению нашла дешёвый письменный стол для Николая, ему к школе нужно готовиться, а стола нормального нет. Куда только его ставить – непонятно. Придётся раскладной стол в общий коридор вынести, возле зеркала поставить, и пусть тётя Роза что хочет, то и делает.

Алиса Лунина

День для двоих

Место, которое Валентина занимала на рождественской выставке коллекционеров, было не самым удачным – оно располагалось далеко от главного входа, но Валентина сочла, что у него есть и плюсы. Вообще, умение обращать минусы в плюсы Валентина в свои двадцать три года считала своим главным жизненным достижением, полагая, что этим самым плюсам кроме как из минусов, возможно, и взяться-то больше неоткуда (разумеется, при условии, что ты сам дорисуешь эту недостающую чёрточку). Неистребимый оптимизм в Валином случае был сознательной жизненной позицией, как и установка на то, что на многие вещи в жизни можно и нужно смотреть как минимум с двух точек зрения.

Вот, к примеру, сейчас: да, место, которое ей отвели организаторы выставки, далеко от входа, но зато прямо напротив него огромное окно, и в это окно можно смотреть на зарядивший с утра густой сказочный снег, создающий прямо-таки новогоднее настроение (в конце концов, сегодня ведь Рождество!); а вторым плюсом Валя сочла приятное соседство с колоритного вида испанцем Диего, продававшим монеты и значки – между прочим, специально приехавшим в Петербург из Барселоны ради этой выставки! Их столики располагались рядом, и Валентине нравилось общаться с темноглазым улыбчивым соседом, наблюдать за его живой реакцией на происходящее. Испанца в Петербурге удивляло решительно всё: и русская снежная зима, и странный город, и люди, и потому он на всё реагировал эмоционально – крутил головой направо и налево, подбегал к окну, шумно радовался метели, общался с Валентиной, засыпая её вопросами (говорил он всегда экспрессивно, подкрепляя любую фразу живейшей мимикой – испанцы, они такие!), бурно восхищался и Валиными украшениями, и ею самой, показывал ей свои монеты и медали, одним словом, с таким соседом не заскучаешь!

Рождественская выставка-продажа, в которой принимали участие коллекционеры со всей России, проходила в крупном выставочном центре третий день и сегодня завершалась. Ещё в декабре, узнав о предстоящей выставке, Валентина решила принять в ней участие – показать посетителям свою коллекцию авторской бижутерии и выставить на продажу отдельные украшения. Это был первый опыт Валентины, а потому ей всё оказалось интересным: и экспозиция (на выставке были представлены антикварная мебель, старинная посуда, статуэтки, картины, монеты, марки, открытки, бижутерия и ювелирные украшения), и общение с посетителями. Валентина охотно рассказывала о своих работах, принимала заказы на изготовление украшений, знакомилась с коллекционерами из разных городов. Особенно приятным для Вали оказалась благодарность покупателей, уверявших, что её витрины здесь самые красивые.

В первый же день выставки испанец Диего спросил Валентину, с чего началось её увлечение бижутерией. Улыбнувшись, она ответила, что любовь к украшениям – родом из детства. Всё началось с естественного желания приукрасить себя и детской игры в принцессу, ведь любой девчонке хочется быть принцессой (даже если ты на самом деле пацанка и гоняешь всё лето на велике в шортах и майке!), а принцессе полагаются знаки отличия, к примеру: самодельные серьги из вишен или кленовых самолётиков (Валя цепляла их на уши), броши из цветов, приколотые к футболкам и платьям, или браслеты из стеблей одуванчиков. Кроме того, Валентина всю сознательную жизнь плела разнообразные браслеты, мастерила фенечки из бисера и бабушкиных мотков пряжи, переделывала мамины винтажные бусы, добавляя в них изюминки креатива, шила сумки, кошельки, расписывала шёлковые батики – словом, любила придумать что-нибудь эдакое «с вывертом» – яркое и оригинальное… Именно любовь к рукоделию определила для Валентины выбор профессии – она пошла учиться на дизайнера.

Однако два года назад, когда Валентина заканчивала институт, бабушка подарила ей пару старинных брошей. Они настолько понравились Валентине, что она решила коллекционировать винтажные украшения и стала искать их на блошиных рынках, заказывать в интернет-магазинах. Постепенно у неё собралась немалая коллекция. А потом Валентине захотелось попробовать самой сделать какое-нибудь украшение.

Тогда была осень – тяжёлая, грустная. В ту осень Валентина рассталась со своим парнем Димой и тяжело переживала этот разрыв. Дни напролёт Валентина гуляла в парке, пытаясь «уходить», заговорить грусть; и однажды, в один из таких осенних рыжих дней, когда она вернулась домой с охапкой кленовых листьев, ей вдруг захотелось придумать красивое «осеннее» украшение (позже она поймёт, что это была спасительная терапия творчеством – на самом деле душа искала, как отвлечься, успокоиться). Она просмотрела в Интернете несколько мастер-классов и сделала красную брошь в виде кленового листа из полимерной глины. Приколов брошь к лацкану своего тёмного тренча, Валентина заметила, что весь её облик преобразился – эта самодельная брошь была чем-то жизнеутверждающим, словно бы вызовом подступающей депрессии, ярким сгустком цвета, отталкивающим беды и хандру.

Вскоре Валентина придумала особенные «осенние» бусы из шёлка, который сама расписала специальными красками (немного охры, золота, зелени и красных тонов), потом смастерила ещё одну брошь – и пошло-поехало!

Это занятие настолько захватило Валентину, что она стала отдавать ему всё свободное время. Творчество стало настоящим спасением. И не то чтобы Валентине хотелось приукрасить именно себя, нет, скорее – мир вокруг; внести в него как можно больше ярких красок, чтобы он заиграл и заискрился.

Валентина делала классические и этнические бусы, браслеты, броши, колье, кулоны, серьги из самых разных материалов: полудрагоценных камней, перьев, пластика, шёлка, кружев, дерева, ракушек, фетра, стекла и кораллов. В последнее время она научилась создавать сложные цветочные композиции из полимерной глины и увлеклась лэмпворком (стеклянные бусины плавились в огне и становились необычайно красивыми). Её работы были разными: нежные свадебные украшения, дерзкая бижутерия в стиле слимпанк, весёлые, яркие слингобусы с фигурками животных или фруктов. Считая, что современная бижутерия настолько разнообразна, что любой может подобрать для себя украшения по вкусу, Валентина не соглашалась с утверждением, что лучшие друзья девушек – бриллианты. Взрослых женщин – о да! Но для девушек бриллианты слишком пафосны, девушки должны хулиганить, экспериментировать, искать себя (на то и молодость!), и именно бижутерия могла стать отличным помощником в поисках своего стиля. Тем более что, учитывая доступную стоимость таких украшений, их могла позволить себе любая женщина и, постоянно меняя бижутерию, всегда быть разной.

Валентина и сама с удовольствием носила свои изделия (например, на этой выставке на ней была брошь: звезда небесно-голубого цвета – маленький кусочек волшебной лазури) и с не меньшим удовольствием дарила их друзьям.

Вскоре после того, как она начала делать бижутерию, подруга Света, увидев на Валентине красный браслет из граната, схватила её за руку и как-то даже зарычала от стихийно проснувшейся алчности: «Прода-а-ай!» Валентина улыбнулась: «Друзьям не продаю! Дарю! – и сняла браслет с руки. – Носи!» (Кстати, Света, не снимая, носит тот браслет, уверяя, что это её любимая вещь, ставшая своего рода оберегом, талисманом на удачу.) С тех пор многие Валины украшения «ушли в народ»; самое приятное для неё – видеть, что её творчество вызывает у кого-то радость. За два года она сделала бессчётное количество украшений. И гордится тем, что у неё нет двух абсолютно одинаковых экземпляров.

…Выставка бурлила. Сегодня, в Рождественский сочельник, было особенно много посетителей; многие пришли сюда, чтобы купить подарки близким на Рождество. У Валентины довольно быстро купили несколько авторских комплектов.

В какой-то момент к её столику подошла красивая молодая пара. Валентина залюбовалась ими – ребята настолько очевидно были влюблены друг в друга, что будто плыли в облаке любви и абсолютного счастья. Она, девушка в забавной белой шапочке с кошачьими ушами, спросила Валентину о свадебных украшениях. Обрадовавшись (свадебная тематика вообще была её любимой!), Валентина показала ребятам альбом с фотографиями свадебных комплектов, пояснив, что любой из них можно сделать на заказ. Симпатичная обладательница задорной кошачьей шапки, назвавшаяся Катей, представила Валентине своего жениха Мишу и сообщила, что их с Мишей свадьба назначена на четырнадцатое февраля.

– Мы специально выбрали этот день! Он особенный, да?!

Валентина просияла:

– Свадьба в День влюблённых?! Красиво!

Так что в следующие полчаса Валентина с Катей рассматривали альбом, а испанец Диего развлекал Катиного жениха, показывая ему монеты. Наконец Катя выбрала комплект из жемчуга. Договорились, что Валентина сделает его к началу февраля.

Когда влюблённые ушли, Диего поинтересовался:

– Это правда, что они женятся?

Валентина улыбнулась:

– Да! У них скоро свадьба. Представляешь, четырнадцатого февраля – в День влюблённых. Здорово, да?

Диего в своей обычной экспрессивной манере закричал, что свадьба в День святого Валентина – это прекрасно! Сказочно! Романтично! И что вообще любовь – лучшее, что есть в нашей жизни. После столь оригинального заявления Диего неожиданно спросил Валентину, почему она не замужем. Дескать, такая красавица-рукодельница и вдруг (непостижимо!) не замужем.

– Почему?! – растерялась Валентина. – Ну и вопрос! Как будто так легко найти свою половину!

…Впрочем, ещё не так давно Валентина считала, что она свою половину нашла. Три года назад на вечеринке у подруги Светы Валентина познакомилась с другом её брата – Дмитрием. Надо сказать, что Валентина к тому времени уже очень хотела, чтобы в её жизнь наконец пришло то большое и красивое чувство, которое любой девушке представляется самым главным. Она давно «рисовала в альбомах» своего героя и отчаянно мечтала встретить его в реальности. Одним словом: «душа ждала кого-нибудь». А тут случился не кто-нибудь, а Дмитрий – умный, красивый, обаятельный, соответствовавший не только Валиному представлению о том, каким должен быть настоящий принц, а представлению об этом как минимум всех девушек в той компании в тот вечер. Но Дима из всех выбрал Валентину.

Они весь вечер разговаривали, танцевали, смеялись (Валентине ещё никогда не было так весело), потом Дима пошёл её провожать. На следующий день они встретились, ещё через день – тоже, и как-то всё, как говорится (а лучше и не скажешь!), закрутилось. Вот именно закрутилось – стремительно и бурно. Вскоре и родители Валентины, и её друзья уже смотрели на Диму, как на Валечкиного жениха.

Их красивый роман продолжался около года. И вдруг всё переменилось-разбилось в один день, когда подруга Света неожиданно спросила Валентину: «А ты знаешь, что твой Дима, помимо тебя, встречается с некой Олей?!» (Поскольку Дима дружил со Светиным братом, у Светы был, так сказать, доступ к конфиденциальной информации.)

После Светиных слов Валентина почувствовала себя так, словно она бежала куда-то, а ей вдруг поставили подножку и она со всей дури – хлоп! – ударилась о землю.

– Нет, я не знаю… – выдавила Валентина. – А разве так бывает?

– К сожалению, бывает! – вздохнула Света. – Да всё просто, Валь… Понимаешь, этой Оле повезло с родителями! У её папы солидный пост, страшно сказать где, у мамы свой ресторан и пара супермаркетов на чёрный день.

– А при чём тут её родители? – не поняла Валентина.

Света бросила на подругу участливый взгляд, дескать, какая же ты наивная чукотская девушка, и пожала плечами:

– Как при чём? Очень даже притом! Дима, между прочим, не дурак, совсем не дурак. Всё принимает в расчет. Конечно, стабильное будущее, мощный карьерный рост, перспективы! Хотя, к чести его сказать, он колеблется!

– Что делает?!

– Вся штука в том, что он не может сделать выбор. Любит он тебя, а с Олей другое… Ну, ты же понимаешь?!

– Да ничего я не понимаю! – крикнула Валентина. – Любовь – это любовь, а, как ты говоришь, «перспективы» – это уж, извините, из другой оперы!

Душа Валентины разрывалась от обиды и боли. Это же самое настоящее предательство! Нет, она бы, может, и поняла Диму, если бы он, оказавшись в очень сложной жизненной ситуации, был вынужден выбирать между любовью к ней и – ни больше ни меньше – жизнью! Ну, к примеру, стоит он у расстрельной стены, на него направлены ружья солдат, и командир расстрельной команды говорит ему: «Откажись от любви, не то смерть!» И Дима (после мучительного раздумья!) говорит, что таки выбирает жизнь. Это Валя ещё могла бы понять. Но отказаться от неё ради каких-то «перспектив»?! Этого Валентина ни понять, ни оправдать не могла.

– Валь, говорю же, он колеблется! – подчеркнула Света. – Ещё эта Оля – девушка-танк, знаешь, есть такие, которые прямо нахрапом берут! Сама ему на шею вешается! Понятное дело, что парень растерялся. В сущности, его можно понять. Надо помочь ему сделать правильный выбор!

– Ладно, – поразительно спокойно (даже сама удивилась!) сказала Валентина, – я помогу ему сделать правильный выбор.

Вечером она назначила Диме свидание в их любимом парке и сразу попросила его объяснить, что происходит. Дима вяло отмахнулся: да ничего не происходит, ты о чём?!

Но Валентина нетерпеливо махнула рукой:

– Вот только не надо притворяться. Просто честно скажи мне обо всём. Пожалуйста…

Дима молчал. И его молчание было весьма красноречиво. Красноречивее любых объяснений.

– Дима, ты меня любишь? – прямо спросила Валентина.

– Я тебя люблю, но… – вздохнул Дима, – понимаешь, всё сложно… Мне нужно время, чтобы во всём разобраться.

Отличная фраза: «люблю, но…» Валентина растерялась – её мужественный, сильный, смелый избранник вёл себя сейчас совсем не так, как подобает герою; он мямлил и зачем-то просил «дополнительного времени», чтобы со всем разобраться.

«Нужно помочь ему сделать правильный выбор». Вот Валентина и «помогла» Диме, сказала ему, что у них есть проблема. И эта проблема в том, что они разные. А столь разным людям, учитывая разность характеров и взглядов на жизнь, вряд ли имеет смысл быть вместе (она даже не стала упоминать Олю – зачем?! Это ведь так – детали! Главное, что для Димы ложь и компромиссы – это нормально, а для неё – категорически нет).

– Прощай! – сказала Валентина, изо всех сил стараясь выглядеть спокойной.

Дима чуть побледнел.

– Прощай. – И пошёл прочь.

Валя навсегда запомнила, как он уходил от неё по усыпанной листьями аллее. Уходил навсегда, в свою жизнь, а у неё было такое чувство, что вот сейчас её жизнь заканчивается.

…Света, узнав о Валином поступке, всплеснула руками:

– Валя, ты дура? Ты же сама отдала ей Диму! Оставалось разве что ленточкой перевязать и этой Оле вручить! В вечное пользование!

Валентина пожала плечами:

– Ну что ж… Желаю им счастья в личной жизни. И умереть в один день! Заметь, в глубокой старости – я не кровожадная!

– Вот не стерва ты, Валька, – покачала головой Света, – и это не лечится. Неужели тебе совсем всё равно? И ничуточки не больно?!

…Валентине, конечно, было больно, просто она не хотела никому об этом говорить. Такой вот дурацкий характер – всё в себе. Запечатать свою тоску глубоко внутри, чтобы никто не догадался.

Долгое время она каждый день приходила в парк, где они с Димой расстались, – вспоминала, грустила. Но однажды, гуляя по усыпанной листьями аллее, Валентина остановилась и запрокинула голову вверх; долго смотрела в удивительно синий океан неба – такой бездонный, что на его фоне Валина печаль съеживалась, исчезала. Позднее Валентина поймёт, что, наверное, в тот день она, что называется, «достигла дна» в своем отчаянии, а достигнув дна – оттолкнулась ногами и поплыла наверх. А тогда она почувствовала неожиданную радость – и рыжая осень была прекрасна, и синее бездонное небо. И всё, что было и что будет. А сейчас она пойдёт домой – пить чай, читать книги. И это тоже прекрасно. И вообще всё к лучшему.

Валентина набрала охапку листьев и вышла из парка. На душе было легко и радостно, как не было уже давно. Да, кстати, именно в тот день она сделала свою первую брошь – тот самый красный кленовый лист – вызов депрессии и отчаянию.

А потом наступила зима. И глядя на первый снег, Валентина подумала, что, может, в их отношениях с Димой и не было любви?! Что, возможно, она приняла за любовь обычную девичью жажду любви и придумала себе Диму?! Хотела видеть рядом сильного, искреннего, верного мужчину – и придумала, что Дима такой. Вот в итоге и получилось то, что получилось. А потому что не надо наделять мужчину качествами, которых у него нет.

Кстати, Дима вскоре женился на Оле, о чём Валентине (осторожно, как доктор пациенту) сообщила Света, по-прежнему имевшая доступ к конфиденциальной информации из Диминой жизни.

* * *

Новая осень отсыпала листьями, и на смену ей пришла новая зима с долгими снегами. И нынешний, такой снежный январь… И вроде всё у Валентины хорошо (тем более для такого осознанного оптимиста, как она!), но вопрос, заданный простодушным испанцем, повис в воздухе грустной дымкой. Почему до сих пор не сбылось, не случилось? Почему до сих пор одна…

Как-то мама сказала: «Валечка, ты только не волнуйся, ты ещё встретишь свою настоящую судьбу!» – «Мам, да я не волнуюсь!» – улыбнулась тогда Валентина. Но по мере того как мама всё чаще просила её «не волноваться», Валентина действительно заволновалась. Неужели всё так плохо? И двадцать три года – для девушки уже приговор?

– Да вообще-то пора бы уже! – многозначительно сказала подруга Света.

– Тебе, может, и пора, – усмехнулась Валентина, – а я никуда не спешу.

– А ты поспеши! – посоветовала добрая Света. – Валь, ну не надо сидеть сложа руки, надо самой «открыться миру».

– Чего сделать? Открыться миру?! – с иронией переспросила Валентина. – Это как?

– К примеру, поставь в соцсетях статус «в активном поиске!» Это раз! Два – сама поинтересуйся, кто там ещё из нормальных парней пребывает в активном поиске, и дай соединиться двум одиночествам!

– Ох, Света, наверное, такой способ не для меня. Мне кажется, поиски второй половины – это слишком интимный процесс, и вот так вывешивать на всеобщее обозрение сообщение о том, что я в поисках? Не хочу…

– Всё-таки ты удручающе несовременный человек! – фыркнула Света.

Валентина вздохнула:

– Вполне возможно!

– Ну а тогда как знакомиться? Не в метро же?!

– Не в метро! – согласилась Валентина.

А где? Между прочим, где и как знакомиться – это вообще проблема для современного человека, а для жителя мегаполиса – особенно. Мы ведь как живем? Соседей по лестничной клетке не знаем. Каждый сам себе ёжик в колючей шубке. У Валентины есть знакомая – девочка с её курса, которая познакомилась со своим будущим мужем как раз таки в соцсетях, после чего выяснилось, что они с ним живут в одном доме! Только в разных подъездах. То есть много лет эти парень с девушкой ходили одной дорогой, гуляли с собаками в одном дворе и ничего друг о друге не знали, пока не встретились в виртуальном мире (а могли, кстати, и не встретиться и дальше ходить мимо друг друга долгие годы).

Вот Валентина боится, что она так же проходит мимо своего самого важного человека… Но как его узнать-угадать?! Она даже стала сомневаться, что когда-нибудь его встретит, хотя не далее как неделю назад ей предсказали «судьбоносную встречу».

… Дело было под Новый год. Вечером тридцатого декабря Валентина со Светой шли на новогоднюю вечеринку к Светиным друзьям, которые живут на Крюковом канале. Тёмный, заснеженный канал, искрящийся в свете фонарей, снег, купола Никольского собора, тихо, безлюдно…

И вдруг на мостике против собора подругам встретилась весьма странная пара: высокая сухопарая старуха в тёмном до пят пальто, а при ней, на поводке…

– Глянь. – Света дёрнула Валентину за рукав. – Во даёт! Кота прогуливает!

Валентина улыбнулась – вместо собаки у старухи на поводке был большой чёрный котище. Поравнявшись с бабулей и её питомцем, девушки пошли в свою сторону. Но что-то заставило Валентину оглянуться; оглянувшись, она увидела, что старуха обронила на мосту перчатку. Валентина бросилась за незнакомкой. Света устремилась за подругой.

– Вот, возьмите! – Валентина протянула старухе перчатку, поздравила её с наступающим Новым годом и уже собиралась уходить, но та вдруг сказала:

– А тебя, красавица, скоро ждёт встреча!

– Какая встреча? – встрепенулась Валентина.

– Важная! – усмехнулась старуха.

– Встреча с женихом? – уточнила Света.

Старуха кивнула, и даже её кот утвердительно мяукнул.

– А когда именно Валя его встретит? – поинтересовалась въедливая Света. – Нельзя ли сказать точно?

– Можно. Только зачем? – пожала плечами незнакомка. – Вот будет день, и она сама всё узнает.

– Да какой день-то? – фыркнула Света.

– Особенный. День для двоих! – Старуха потянула поводок. – Идём, Плутон! – Кот послушно, как собака, засеменил за ней.

– С наступающим! – растерянно крикнула Валентина вслед странной парочке.

– Чего только в вашем историческом центре не увидишь! – поёжилась Света, проживавшая в спальном районе. – Бабка как будто со страниц готического романа пожаловала… или вообще с того света!

Уже в гостях у друзей Света, поздравляя Валентину с наступающим Новым годом, подмигнула ей: «Ну, жди теперь, Валька, особенного дня!» – явно намекая на недавнее предсказание.

Но Валентина особо ничего не ждала и о предсказании не вспоминала. Просто жила.

…Вот именно так она и ответила испанцу Диего, спросившему, почему она не замужем. «По разным причинам!» Как хочешь – так и понимай!

Как ни странно, такой ответ Диего устроил. Он удовлетворённо кивнул и больше ни о чём таком Валю не спрашивал. И через пару минут ушёл в кафе, попросив присмотреть за его коллекцией. Валентина, по привычке разглядывая толпу посетителей, размышляла о том, как вообще люди знакомятся в наше время. Она перебрала в уме всех подруг, выходило, что многие из них познакомились со своими парнями как раз благодаря социальным сетям. Так, может, Света права и этот способ знакомства не стоит отвергать?! И всё-таки ей бы хотелось, чтобы судьбоносная встреча с тем, единственным, ей суженым, произошла как-то естественно. Сама собой. Незапланированно, как любое чудо. Чтобы вмешался «случай – мощное орудие провидения» и раз и навсегда всё изменил! Вот ты живёшь и ни о чём не подозреваешь, и вдруг провидение посылает тебе…

– Ух ты, это же Гагарин! – раздался рядом весёлый голос.

Валентина обернулась и увидела парня, рассматривавшего коллекцию Диего. Он был высокий, худой и чем-то походил на индейца. Длинные тёмные волосы, за стёклами очков карие глаза с весёлым прищуром, яркая куртка, «дырявые» джинсы… А это что? «В ухе серьга!» – отметила Валентина. Ни серьги, ни рваных джинсов она не одобрила.

– Почем медаль с Гагариным? – поинтересовался незнакомец, с живейшим интересом рассматривая коллекционную медаль, с которой улыбался своей фирменной улыбкой Юрий Гагарин.

Валентина пожала плечами:

– Извините, я не знаю. Диего сейчас придёт и вам всё расскажет.

Темноволосый подбросил медаль в воздухе и обрадовался:

– Тяжёлая!

Потом он зачем-то сообщил Валентине, что в детстве у него были ручка с Гагариным и куча марок с космонавтами. Валентина натянуто улыбнулась.

Этот парень, с её точки зрения, был какой-то… расхлябанный. «Несерьёзный! – подумала Валентина. – И смотрит чересчур нахально!»

– У меня просто хорошее настроение! – пояснил незнакомец с серьгой, словно услышав её мысли.

Валентина вздрогнула. У него что, встроенный прибор для сканирования чужих мыслей?!

– Дело в том, что я очень люблю этот город! – темноволосый явно был настроен поговорить. – Всякий раз, когда я приезжаю в Петербург, со мной случается что-то хорошее!

«Да неужели?!» – едва не спросила Валентина с иронией, но из вежливости кивнула, хотя как раз у неё особого желания вести задушевные беседы не было. Она усмехнулась, подумав: «Он, наверное, решил, что вот сейчас я спрошу, откуда он, из какого города… А я не спросила. Хотя в самом деле любопытно откуда?»

– Я из Москвы! – сказал темноволосый.

Валентина уже поглядела на него чуть ли не с испугом. Надо бы поосторожнее, хм… думать, раз у собеседника такая интересная особенность читать чужие мысли.

Незнакомец, не выпуская медаль с Гагариным из рук, вдруг метнулся куда-то в сторону, к соседнему столу. Валентине это не понравилось. А ну как сбежит сейчас с чужой медалью?! А ей потом с Диего объясняться.

– Молодой человек! – крикнула она ему вслед. – Вы это… – и замялась. Было как-то неудобно говорить, чтобы он вернул медаль на место. Неловко выразить ему своё недоверие.

– Что такое? – Он обернулся.

– Медаль! – сказала Валентина и покраснела.

– Медаль?! Ах да! Вы подумали, что я сбегу с этой медалью, не заплатив?! – Он рассмеялся. – Я что, похож на вора?

Валентина смутилась. И в этот момент появился Диего. В следующие десять минут Валентина наблюдала сцену, какая вполне могла бы разыграться где-нибудь на восточном базаре. После того как Диего озвучил свою цену, а темноволосый поклонник Гагарина свою, начался настоящий торг. Диего яростно уверял потенциального покупателя, что данная медаль обладает просто космической ценностью, и даже пробовал найти поддержку у Валентины: «Скажи ему, что это уникальная вещь!»

– В самом деле? – парень с серьгой подмигнул Валентине.

Валентина только пожала плечами: ну что она понимает в медалях?!

Диего бросил на неё обиженный взгляд и сообщил парню, что специально приехал в Петербург из Барселоны (представляете, где Барселона и где этот ваш занесённый снегами Петербург?!), чтобы принять участие в данной выставке, дескать, ему было важно показать русским людям свою уникальную коллекцию; далее без всякого логического перехода он сказал, что премного наслышан о душевной щедрости русских и широте русской души (тут хитрый испанец бросил на поклонника Гагарина многозначительный взгляд). И его расчёт сработал. После такой фразы парню не оставалось ничего другого, как заплатить за медаль заявленную цену; не мог же он посрамить русский народ, заставив испанца усомниться в знаменитой русской щедрости?! Надо же держать марку!

– Ладно, беру! – сказал парень с серьгой. – Гагарин! Испанец! Нет, это просто невероятно!

Заполучив желаемое, счастливый обладатель медали с Гагариным повернулся к Валентине.

– А у вас что за красота? Ух ты, украшения! А у меня вот серьга! – Он ткнул в своё ухо, предлагая Валентине оценить его серьгу.

Но Валентина не оценила. Взглянула на парня холодно – при всей её любви к бижутерии она считала, что правом ношения оной обладают исключительно женщины. Правда, в следующую минуту она смягчилась, потому что незнакомец стал живо интересоваться её коллекцией. Отвечая на его вопросы, Валентина рассказала о своём увлечении. Парень выслушал с интересом, а потом, разглядывая Валину брошь в виде голубой звезды, приколотую к лацкану жакета, расплылся в улыбке:

– Девушка – звезда, так надо понимать?!

Валентина пожала плечами: как хотите, так и понимайте! Она наконец осознала, что именно её смущает в этом парне. Он слишком весёлый. Будто под завязку набит смешинками.

– Ну, может же у человека быть хорошее настроение?! – с явно несвойственной для себя серьёзностью, но в свойственной манере подслушивать чужие мысли заметил темноволосый незнакомец.

– Может, – смутилась Валентина. И правда, чего она на него взъелась?!

К столу Валентины подошли две очаровательные барышни, постарше и помладше; как оказалось – мама с дочкой. Обе долго рассматривали Валину бижутерию, а дочка, которой на вид было лет десять, ещё и саму Валентину. Пока мама выбирала украшения, девочка, чем-то похожая на Пеппи Длинный-чулок, поинтересовалась у Валентины, как та делает себе «такую причёску» (в этот день Валентина свою длинную русую косу собрала в «корону»). Валентина предложила девочке соорудить нечто подобное из её рыжих кудрявых волос, и та с готовностью тут же сняла шапку. Пока Валентина трудилась над причёской юной Пеппилотты, парень в рваных джинсах, прикупивший коллекционную медаль, наблюдал за её действиями, почему-то не спеша уходить. Наконец юная рыжеволосая леди получила свою «корону», её мама комплект авторской бижутерии, и обе, судя по всему, были очень довольны. Хотя – нет! Девочка вскрикнула, тыча пальцем в витрину: «Хочу такие бусы!» И только получив разноцветные слингобусы в виде фруктов и тут же нацепив их прямо поверх куртки, сообщила, что довольна.

Когда мама с дочкой ушли, парень с медалью, всё это время наблюдавший за происходящим, заметил:

– Ловко это у вас получается! Раз-два – и такая красота! И украшения вы делаете сами?

Валентина сдержанно кивнула.

– Выходит, вы вообще мастер по красоте? – заключил незнакомец. – Какая интересная штука! Можно посмотреть?

Валентина протянула ему чётки, выполненные в морском стиле.

– Здорово! Напоминает море! – улыбнулся парень.

Купив чётки, он церемонно поклонился Валентине:

– Премного благодарен!

В этот момент к нему подошёл бородатый мужчина с патефоном в руках и сказал: «Тём, пора идти. Скоро концерт!»

Парень с серьгой отмахнулся:

– Сейчас, Саня, идём! – и предложил Валентине: – Кстати, давайте знакомиться. Меня зовут Артём.

Валентина назвала своё имя и пожала протянутую Артёмом руку.

Артём объяснил Валентине, что на эту выставку он пришёл с другом: «Вот с этим мрачным типом, который собирает патефоны. Видите, он отхватил себе здесь отличный патефон. Да, Саня?» Мрачный Саня кивнул в знак согласия.

– А вообще мы музыканты, – добавил Артём, – у нас сегодня концерт.

– На который мы опаздываем! – ввернул Саня. – Тёмыч, пойдём уже, а?!

Артём вдруг спросил у Валентины:

– Вот у вас написано, что вы делаете украшения на заказ. А можно заказать у вас какое-нибудь изысканное украшение в подарок одной взыскательной даме? Она любит всякие такие штуки… – Артём сделал рукой странный жест.

– Вы хотите что-то определённое? Можно посмотреть фотографии в этом альбоме и выбрать! – предложила Валентина.

– Нет, – покачал головой Артём, – нужно что-то фантазийное. То, чего ещё ни у кого не было. Это возможно?

Валентина попросила его как-то охарактеризовать ту, которой предназначается подарок. «Чтобы понимать, для кого я это делаю. И придумать то, что действительно подойдёт именно для неё».

Подумав, Артём уверенно сказал:

– Она красивая и талантливая.

– Хорошо, – кивнула Валентина, – я постараюсь придумать для этой женщины нечто особенное.

– Отлично! – обрадовался Артём. – Завтра я уезжаю на гастроли и в Петербурге теперь появлюсь в феврале. Заказ нужен мне к четырнадцатому.

– Да, конечно, всё будет готово к этому дню! – улыбнулась Валентина. Забавно – сегодня она уже дважды слышит о Дне святого Валентина. К чему бы это?

Они с Артёмом обменялись номерами телефонов, договорившись, что он сообщит, где ему будет удобно забрать заказ, после чего вконец раздражённый Саня с патефоном схватил Артёма и уволок за собой.

…Выставка закончилась. Диего хотел на прощание купить у Валентины украшение – кулон в виде рога единорога на кожаном шнурке. «Сколько это стоит?» Но Валентина с улыбкой протянула кулон испанцу: «На память. Это подарок!» Диего расчувствовался и подарил ей серебряную монету с каким-то забавным зверьком. Валентина с Диего простились, как настоящие камрады. Испанец заверил, что непременно приедет в Петербург ещё раз.

* * *

Сразу после выставки Валентина взялась за текущие заказы. Через неделю свадебный комплект для невесты был готов. А после этого Валентина приступила к работе над украшением, которое ей заказал Артём.

Итак, заказчик пожелал чего-то оригинального. Валентина задумалась: от чего ей отталкиваться? «Артём сказал, что подарок понадобится к четырнадцатому февраля. Тогда всё ясно! – Она улыбнулась. – Четырнадцатое февраля – день особенный, стало быть, Артём хочет сделать подарок своей любимой девушке! Что, если взять за идею сам праздник влюблённых, его символику?» В итоге Валентина решила сделать жемчужную брошь в винтажном стиле в виде сердца. Сердце – как символ любви на День влюблённых – подходит как нельзя лучше.

…Она любила работать, включив фоном хорошую музыку. И сейчас, вспомнив о том, что Артём музыкант, Валентина решила полюбопытствовать, что за человек её новый знакомый, и, может быть, послушать его музыку. Так, обычное девичье любопытство… Ради интереса она набрала в поисковике его имя и фамилию, которые он указал при оформлении заказа, и оказалось (ну ничего себе!), что Артём известный музыкант со своим персональным сайтом, собственной группой и кругом поклонников. «Ну, всё ясно, эстрада: розы-морозы-голодные козы!» – с иронией предположила она. Но услышав первую же композицию, Валентина поняла, что Артём – серьёзный музыкант. Она прочла несколько статей о нём, из которых узнала, что Артём окончил консерваторию, что он виртуозно владеет игрой на скрипке, виолончели и гитаре, что в музыкальных кругах его называют «человек-оркестр» и что, кроме всего прочего, он – талантливый композитор, сам сочиняет песни и поёт их, между прочим, тоже сам. Прослушав несколько песен Артёма, Валя согласилась с авторами статей – действительно талант! Эту музыку было сложно определить стилистически – скорее, смешение стилей: народные мотивы, фьюжн, рок и психоделическая музыка. Сложные аранжировки, драматические, острые, красивые, завораживающие песни.

Вскоре Валентина приобрела все альбомы Артёма, которые ей удалось достать (увы, в продаже было всего два). Узнав, что у него есть ещё пара выпущенных альбомов, Валентина набралась смелости и позвонила Артёму по тому номеру, что он оставил для связи. Признавшись в том, что ей очень понравилось его творчество, она спросила, можно ли где-то приобрести его альбомы. Артём, кажется, обрадовался её звонку, с ходу предложил перейти на «ты», заверил, что при встрече подарит ей свой новый альбом, а пока пообещал прислать ссылку на ресурс, где можно было скачать его песни. Валентина поблагодарила Артёма и уже собиралась проститься, но он спросил её, как там сейчас в Петербурге.

Она улыбнулась:

– Метель. Всё замело. Представляешь, дойти до метро настоящая проблема – проваливаешься в снег. Но, конечно, сказочно красиво! Деревья в снежных шапках, сугробы… А вы… извини, ты где сейчас?

– В Португалии! Вечером у меня в Лиссабоне концерт в клубе, а пока я гуляю. Берег океана. Ветер. Волны стеной. Люблю такую погоду.

Вот это да! Португалия, Лиссабон, океан – даже сами слова вызывали у Валентины восхищение и звучали для неё как прекрасная музыка Артёма.

После разговора Валентина подошла к столу, где стоял её старый, ещё школьный, глобус, и, отыскав Португалию, коснулась её рукой. Океан, шторм, ветер… Всё-таки этот Артём удивительный человек…

Она скачала по ссылке ещё один его альбом и вечером, взяв с собой плеер, отправилась на прогулку и долго гуляла под снегопадом, а озябнув, зашла в кафе. Согревающий кофе, за окнами снег и по десятому уже разу – песни Артёма, среди которых одна, под названием «Снег», как нельзя лучше соответствовала настроению Валентины в этот вечер. Девушка даже подумала, что Артём на самом деле умеет подслушивать чужие мысли, её, во всяком случае, точно. Словно бы он услышал, о чём она думает, о чём мечтает, чего боится, – и написал эту песню.

Через несколько дней Артём позвонил Валентине.

– Привет! Как поживает мой заказ? У меня наконец-то определился гастрольный график на будущий месяц. Четырнадцатого февраля у нас концерт в Петербурге. Приглашаю! После концерта встретимся, и я заберу свой заказ?!

– Хорошо, я приду, – согласилась Валентина. – Как там у вас в Португалии?

Артём рассмеялся и спросил, есть ли у неё скайп. «Давай я позвоню тебе и расскажу про Португалию».

И действительно позвонил. Чудо двадцать первого века – люди в разных концах земного шара могут разговаривать и даже видеть друг друга так, словно они находятся в одной комнате. Как только связь установилась, Артём замахал Валентине. Он был такой же взъерошенный и весёлый, каким она увидела его в первый раз. А вот серьги не было.

– Эй, а где серьга? – улыбнулась Валентина.

– Снял! – признался Артём. – После твоих неодобрительных взглядов на выставке я решил, что, наверное, пора менять стиль. Зато у меня есть вот что. – Он показал ей свою руку. Валентина мгновенно узнала морские чётки.

– Хожу по берегу океана, перебираю эти чётки! – пояснил Артём.

– Я рада, что ты их носишь! – Она пригляделась. – А что это у тебя на заднем плане?

– Гитары! Я сейчас в отеле. Мой номер набит всякими музыкальными инструментами. Есть даже банджо!

– Ты обещал рассказать о Португалии… – напомнила Валентина.

…Артём рассказывал ей про Лиссабон с его белоснежными домами и терракотовыми черепичными крышами. И про то, что он любит приезжать на мыс Рока. «Может, помнишь из учебников географии? Это самая западная точка континентальной Европы. Буквально край Европы. Знаешь, у этого места особенная атмосфера. Когда стоишь там и понимаешь, что перед тобой на сотни километров необъятный океан, просто дух захватывает. Меняется точка сборки, да?» А ещё Артём рассказал Валентине о том, что вчера у них был отличный концерт в местном клубе и публика очень тепло принимала группу. А потом они с ребятами устроили ужин со свежей океанской рыбой и Винью Верде.

– А что это? – переспросила Валентина.

– Это такое зелёное вино, похожее на шампанское, – пояснил Артём. – В общем, здесь хорошо. И уже наступила весна!

– Здорово! – вздохнула Валентина. В Петербурге, конечно, ещё не было даже предчувствия весны. И к вечеру опять разыгралась метель.

– Да, кстати, я недавно написал песню, – сказал Артём. – О море. Хочешь послушать? Тогда лови ссылку.

И Валентина принялась слушать песню о море. Снова и снова. Изо дня в день. При этом у Валентины было чувство, словно она сейчас не в февральском заснеженном Петербурге, а на берегу океана. Рядом с Артёмом. Вот мыс Рока, и впереди только безграничный простор океана. И можно стоять, держась за руки, чувствуя солёный морской воздух и дыхание ветра на лицах. Под новую песню Артёма это как-то легко было представить. Это вообще оказалась такая песня, под которую можно было танцевать, грустить, смеяться, заниматься любовью, мечтать. У Артёма все песни были такими.

* * *

В конце января Валентина со Светой решили устроить девичник. Света приехала к Валентине в гости. Подруги устроились на уютной кухне с вкуснейшими пирогами, испечёнными Валиной мамой.

И Валентина, у которой наконец-то появилось что рассказать, увлечённо и долго (минут этак сорок) рассказывала Свете об Артёме. О том, какой он замечательный, талантливый и вообще лучший на свете.

Света слушала, слушала и, наконец, не выдержала.

– Ты что, влюбилась в него? – спросила она таким тоном, словно бы спросила, не сошла ли Валентина с ума.

Валентина промолчала – интонация Светиного голоса не вызывала желания откровенничать. Но Света расценила молчание подруги как утвердительный ответ и всплеснула руками:

– Ну, ты даёшь, Валька! Это глупо! Ты же ничего о нём не знаешь!

– Знаю!

– Да что ты знаешь?! – хмыкнула Света. – Ты же сама говоришь, что видела его один раз в жизни! Кстати, сколько вы разговаривали? Пятнадцать минут? Двадцать?

– Какая разница? – Валентина почувствовала, что начинает закипать.

– Да просто интересно, сколько минут нужно пообщаться с человеком, чтобы потом думать, будто знаешь о нём всё!

– Не в этом дело! – вздохнула Валентина. – Я слушаю его песни, и они абсолютно созвучны мне. Музыка созвучна моему настроению, стихи – моим мыслям. И потом, Света, а как вообще можно узнать что-то о человеке? Мы встречались с Димой год, а мне кажется, я так ничего о нём и не узнала. Расстались совершенно чужими людьми. Сейчас, когда о нём вспоминаю, я вздрагиваю от неловкости – неужели мы с этим человеком когда-то целовались, строили общие планы? Даже не верится. Дима был для меня закрыт – как тайна за семью печатями, да и у меня не возникало желания открываться ему. А с Артёмом всё иначе.

– Ладно, пусть иначе, – усмехнулась Света, – всё замечательно, только вряд ли у вас есть какое-то общее будущее. Надеюсь, ты это понимаешь?

– Возможно, и так, – улыбнулась Валентина, – но мне этого и не нужно. Знаешь, моя бабушка говорила, что иногда надо влюбляться. Просто влюбляться. Не важно в кого. Потому что состояние влюблённости питает душу, окрыляет нас.

Света покачала головой:

– А если тебе захочется большего? Будешь страдать…

Валентина промолчала.

– И потом, вдруг у него есть какие-то недостатки? – наступала Света.

– А ты знаешь людей без недостатков?!

– Так, может, у него такие недостатки, с которыми вообще нельзя примириться!

– Пьёт тройной бурбон на завтрак, а на ужин кровь младенцев? – усмехнулась Валентина. – Может быть. Но понимаешь… он – талант! Нет, даже – талантище! А таланту всё можно простить. Вот уже две недели я живу с песнями Артёма. Не проходит ни дня, чтобы я не думала о нём. Просыпаюсь, пью кофе – слушаю его песни, работаю с его песнями, гуляю с плеером, в котором звучат его песни, засыпаю – опять же под его песни! И как ты думаешь, я могу ошибиться в этом человеке?!

– Так и есть! Влюбилась! – ахнула Света.

«А ведь и впрямь – влюбилась!» – поняла Валентина и растерялась.

…Со снегами, морозами и с хорошими песнями дожили до февраля.

Украшение, заказанное Артёмом, наконец было готово. Жемчужная брошь – белоснежная, как снег за окнами, волшебная, как нынешняя зима; жемчужное сердце – знак верности, признание в любви.

Седьмого февраля, за неделю до их предполагаемой встречи, Валентине по скайпу снова позвонил Артём. Валентина бодро сообщила, что у неё всё хорошо и что она ждёт его концерт. Потом поднесла к экрану готовую брошь. «Твой заказ готов. Смотри. Подойдёт?» Артём кивнул: «Здорово! Уверен, что ей понравится!»

Вот это «ей понравится» неожиданно совсем не понравилось Валентине. Больно её кольнуло. Может быть, именно сейчас она впервые отчётливо поняла, что Света права. У них с Артёмом нет общего будущего. И вообще он любит другую девушку. Валентина поспешила проститься с Артёмом, сославшись на дела.

Выключив скайп, она долго сидела в оцепенении, а затем вдруг вскочила, схватила собственноручно сделанную брошь, предназначавшуюся в подарок девушке Артёма, и изо всех сил швырнула её об стену. Потом наклонилась над брошью, взглянула, надеясь, что жемчужное сердце от удара раскололось. Однако украшение не пострадало, посверкивало себе, дразнило.

Тогда Валентина, даже не надев пальто, как была – в свитере и джинсах – выбежала из квартиры. На улице она метнулась к Фонтанке, перегнулась через перила и бросила брошь в реку. Вот так! А своей девушке Артём может подарить изделие из ювелирного магазина. Или цветы. Или конфеты. Да пусть дарит что хочет.

Вернувшись домой, Валя подошла к окну. Фонтанку засыпал снег. Наверняка белая брошь-сердце, упавшая на лед, уже покрыта слоем снега. Словно её и не было. Словно ничего не было…

Вот только Валентине от этого не стало легче. Наоборот – было ещё больнее. Даже хуже, чем когда она рассталась с Димой. Как ни странно, тогда она не испытывала ревности, а вот сегодня узнала, что это такое. Ревность – ужасное, разрушительное чувство. Получается, что оно действительно разбивает сердца! Валя вздохнула: «Если бы Артём знал, какая я на самом деле… Ревнивая, злая!»

Три дня после этого Валентина была словно в воду опущенная; она не слушала песни Артёма, старалась не думать о нём, повторяла, что нужно просто забыть эту историю, и всё. А на четвёртый Валентина достала жемчуг и кружева и стала делать новую брошь. В конце концов, она обещала Артёму. Вот сделает, отдаст ему и уйдёт. И больше о себе никогда не напомнит.

К тринадцатому февраля новая брошь была готова; получилось не хуже той, что лежала, покрытая снегом, в Фонтанке. И в этот же вечер Артём прислал смс, в котором написал, что прилетает в Петербург завтра днём. Далее он сообщил название клуба (это оказался модный клуб на Петроградской стороне), где будет концерт. «Приходи. До встречи!»

– Ты что, пойдёшь туда?! – испугалась Света, выслушав подругу. – Да не ходи ты на этот концерт. Зачем душу рвать?

– Но я обещала отдать ему брошь!

– Хочешь, я пойду на концерт и сама отдам её Артёму? – предложила верная подруга. – Скажу ему, что ты заболела. Или уехала. Или замуж вышла.

– Ладно, я подумаю, – сказала Валентина. – Если что – и впрямь попрошу тебя.

…Она всегда любила этот день. Ей нравилась сама идея праздника влюблённых: прекрасно, когда есть повод сказать любимому человеку главные слова, подарить подарок, придумать для двоих особенный вечер. Но в этом году в День святого Валентина у Валентины было совсем не праздничное настроение. Утро для неё началось с тягостных раздумий: идти или не идти на концерт Артёма? Может, правда, передать брошь через Свету?

…«Идти – не идти» – так и крутилось у неё в голове, даже когда до концерта оставалось всего несколько часов. Устав от невыносимого внутреннего напряжения, Валентина, захватив брошь-сердце с собой, ушла из дома.

Заснеженная Фонтанка (сокрывшая первую брошь и тайну минутной Валиной слабости), зимний (как странно звучит!) Летний сад, тихое, безлюдное Марсово поле.

Валентина вышла на Троицкий мост. В этот час одна часть моста была освещена солнцем, а другая его половина затенена – такое вот странное явление. Валентина вздохнула: да, на всё в жизни можно и нужно смотреть как минимум с двух сторон.

На солнечной стороне моста солнце припекало совсем по-весеннему, слепило глаза. «А ведь это настоящее чудо, что мы с Артёмом встретились, и я узнала, что на свете есть человек, который сочиняет гениальные песни. Ведь я могла бы вообще никогда не услышать его музыку. А как бы я жила без неё?!» – подумала Валентина, зажмурилась от солнца и вдруг почувствовала наплывающее, как льдина, счастье. Оно было в этом пригретом солнцем дне, голубом питерском небе, будущей встрече с Артёмом.

Валентина улыбнулась и пошла в сторону Петроградской стороны.

* * *

Зал модного клуба, конечно, не был сопоставим по размерам с залом Кремлёвского дворца, но людей в этот вечер собралось много. И что особенно радовало Валентину – неслучайных людей. Чувствовалось, что многие из пришедших знают и любят творчество Артёма. Уже с начала концерта установилась какая-то особенная атмосфера – всем было легко и радостно, многие подпевали музыкантам, некоторые танцевали. И Артём вёл себя с публикой непринуждённо и естественно – без фальшивых заигрываний. Он просто очень хорошо делал своё дело – генерировал в зал чистую энергию творчества и радости.

В финале Артём поздравил всех с праздником влюблённых и сказал, что теперь споёт новую песню. «Считайте, что это премьера. Песня посвящается девушке Валентине, которая сейчас, я надеюсь, присутствует в этом зале».

Это был красивый блюз о том, как мужчина и женщина, взявшись за руки, гуляют по берегу океана. И им больше никто не нужен.

Валентина слушала, замерев. Она не знала, не могла знать историю появления этой песни…

* * *

В последнем телефонном разговоре Валентина сказала, что будет ждать его концерта. Будет ждать… Мысль о том, что где-то его ждёт девушка с русой косой и удивительными лучистыми глазами, согревала душу Артёма.

Фестивали, клубы, концерты, альбомы – в последние годы его жизнь напоминала поезд, мчащийся на бешеной скорости. Артёму нравился этот поезд (в сущности, он долго мечтал в него заскочить), и всё же в последние полгода он устал от сумасшедшего гастрольного графика, бесконечных перелётов, череды отелей. Ему вдруг захотелось чего-то ещё, кроме творческой реализации и нарастающей популярности.

Может быть, своего дома, которого у него никогда не было? А дом – это там, где тебя кто-то ждёт. И когда Валентина сказала, что будет ждать встречи, Артём вдруг отчётливо понял – оно!

Артём сотню раз вспоминал тот снежный рождественский вечер в Петербурге, красивую девушку Валентину. Она сразу ему понравилась: серые глаза, застенчивая улыбка. Но главное, она словно светилась каким-то внутренним светом, рассеивая его во все стороны. И эти её волшебные украшения – изящные, тонкие, как она сама…

Он искал повод, чтобы поближе познакомиться с ней; банально клянчить номер телефона не хотелось. А в голову ничего не приходило, да ещё Саня все время его торопил. Внезапно Артёма озарило – надо заказать у неё украшения! Тогда они точно не потеряют друг друга. И для кого заказать украшение, он тоже сразу придумал, – пятнадцатого февраля у Татьяны, его первой учительницы музыки, день рождения, и этот подарок придётся кстати, тем более что Татьяна часто носит необычную бижутерию.

В общем, Артём всё рассчитал – в середине февраля он вернётся из Европы, они с Валентиной встретятся, и ему представится шанс познакомиться с этой девушкой ближе. Однако вышло так, что вскоре она сама позвонила ему – спросить, где можно достать его альбомы. Через несколько дней он перезвонил, они долго разговаривали, и даже через экран компьютера Артём видел свет её глаз.

В какой-то момент он понял, что хочет звонить Вале каждый вечер, рассказывать, как прошёл его сегодняшний день, знать, из чего складывался её день. А когда Валентина сказала, что ждёт его концерта (он мысленно договорил за неё: и встречи!), Артём решил, что вот они встретятся в Питере – и он больше никуда её не отпустит. Потому что не каждый день встречаются такие девушки, и если тебе повезло – надо крепко держать удачу за руку.

…В тот вечер радость бурлила в Артёме. Вечерний концерт прошёл особенно удачно, и после концерта, от радости, он решил выпить яблочной водки – настоящего португальского кальвадоса.

Артём пил кальвадос и наигрывал на гитаре, когда в гостиничный номер вошёл его администратор Саня.

– Тёмыч, ура, я договорился насчёт твоего концерта в Вене! И именно в том клубе, где ты хотел! – гордо заявил Саня. – Но и это ещё не всё! На концерте будут люди из той самой – да, Тёма, звёзды становятся ближе с каждым днём – звукозаписывающей компании! Это наш шанс!

– Здорово! – обрадовался Артём. – Какого числа играем?

– Четырнадцатого февраля!

Артём отложил гитару в сторону:

– Так четырнадцатого у нас концерт в Питере?!

– Питер перенесём на конец февраля, не проблема, – пожал плечами Саня, – сейчас главное – Вена.

– Нет, старик, не получится, – спокойно произнёс Артём. – Четырнадцатого мне надо быть в Питере.

Саня выпучил глаза:

– Не понял?! Я чего-то не знаю?

– Саня, ты многого не знаешь, – усмехнулся Артём. – Короче, я буду в этот день в Петербурге.

– Но в Австрии нам хорошо заплатят, Тёма! И потом, там будут важные люди… Ты куда? – растерялся Саня, увидев, что Артём натягивает куртку и собирается уходить.

– Прогуляюсь! – невозмутимо бросил Артём.

Саня вздохнул:

– Дурень, ты же пьян! О чём ты вообще думаешь в последнее время? Ладно, давай я отвезу тебя, куда скажешь!

– Вези! – согласился Артём. – Тем более что тут недалеко. Едем на мыс Рока!

– О нет! – простонал Саня.

Но Артём хлопнул его по плечу:

– Поехали!

Они сели в арендованный группой автомобиль и поехали к океану.

…Над океаном сияли огромные звёзды. И казалось, что на тысячи километров вокруг больше никого нет. Саня спал в машине, а расслабленный кальвадосом Артём общался с вечностью.

В ту ночь он написал свою лучшую, как ему показалось, песню. О любви. Вечной, как звёзды, и огромной, как океан.

* * *

Валентина встала со своего места и подошла к сцене. Артём легко спрыгнул в зал, взял её за руку и втащил на сцену за собой. Они ничего не успели друг другу сказать, потому что слова потонули бы в бурной реакции зрителей, которые хлопали и радостно свистели.

Слова были потом – когда Артём привел Валентину в гримёрку и закрыл дверь.

– Здравствуй, Валя!

Валентина протянула ему коробку с брошью.

– Вот… твой заказ.

Артём достал брошь и улыбнулся:

– Спасибо. Большое спасибо. Очень красиво. Кстати, хочешь лично вручить подарок той, кому он предназначается?

Валентина непонимающе смотрела на Артёма.

– Это подарок для моей первой учительницы музыки, – пояснил Артём. – У неё завтра юбилей. Татьяна мне как вторая мать. Знаешь, я даже жил у неё в Петербурге несколько лет, пока мои родители были за границей. Пойдём завтра к ней вместе? Уверен, вы понравитесь друг другу! А это тебе! – И Артём протянул Валентине букет ландышей.

Она смотрела на маленькие, волшебно пахнущие, будто только из леса, ландыши (где он их нашёл в феврале?!) и чувствовала, как среди зимы в ней, как цветок, распускается большое и красивое чувство. И это чувство такой силы, что вполне может растопить все снега и холод этого города и ускорить приход весны.

– А для того чтобы приблизить весну, – сказал Артём (он по-прежнему словно читал её мысли), – у меня есть Винью Верде! Зелёное вино, которое я привёз из Португалии. Я предлагаю сейчас поехать куда-нибудь и отметить этот наш день!

Валентина вдруг вспомнила слова незнакомки на мосту в предновогодний вечер. «День для двоих!» И всё совпало. Сбылось. Снежный февраль, глаза Артёма. День для двоих.

Марина Туровская

Счастье – Оля из Копыток

Солнце зимним утром поднимало настроение, а погода радовала оттепелью.

Заледеневшая после морозной ночи дорога теперь поблескивала лужами, и по ним с радостью носилась Сонька, рыжая кокер-спаниелька. Она то и дело оглядывалась на хозяйку Олю, не понимая её медлительности. А та старательно обходила лужи. Её сапоги прохудились ещё лет пять назад, и сколько Ольга их ни латала и ни клеила, при каждой оттепели они обязательно начинали протекать.

В тёплой куртке с капюшоном, отороченным искусственным свалявшимся мехом, в вытертых от постоянной носки джинсах и тёплом платке она потела из-за тяжёлой ноши – её руки оттягивали две клетчатые сумки.

До автобусной остановки села Копытки оставалось метров пятьдесят. Около неё, на крыльце магазина, собрались местные жители, ожидая открытия.

На Ольгу и собаку они смотрели доброжелательно.

– Выжила её всё-таки Зинка, – заключила Дарья, одетая в самую приличную на деревне шубу из норки и пёстрый платок в крупных цветах. – Видишь ли, Ольга отказывается ходить за её свиньями.

– Идиотка она, эта Зинка, пропадёт её Генка без жены, сопьётся, – поддержала разговор Нина Ивановна, дама в строгом мутоновом полушубке. На голове её косо сидела шапка-пирожок с общипанным пером. Нина Ивановна представляла в деревне интеллигенцию, заведовала библиотекой.

Анна, пожилая женщина в шубке из неопознанного зверя и в сером пуховом платке, в разговор не вступала, только вздыхала, теребя в руках авоську.

Мужчины, стоящие рядом, лишь курили и посмеивались.

– А чего матерь Ольгина её не провожает? Стыдно? – наблюдая за девушкой, съязвила Дарья.

– Да чего ей стесняться? – вступилась библиотекарша и вытащила из кармана шубки два аккуратно сложенных пакета. – Болеет, а вокруг внуки носятся. Некогда отвлекаться. Я проходила мимо их дома, специально постояла послушала. Ольга запретила себя провожать. Девушка она, конечно, со странностями, но хорошая.

К остановке и магазину одновременно подъехали автобус «пазик» и грузовик с надписью «Хлеб» по бортам.

По очереди занеся в салон автобуса тяжёлые сумки, Ольга прихватила на руки собаку.

В это время из кабины хлебной машины бодро выпрыгнула на мокрый снег владелица магазина Светлана Игоревна, мощная дамочка в белом халате на пальто, в хороших сапогах и с лаковой сумкой в руках. Не напрягаясь, она легко покрыла голосом расстояние до остановки:

– Слышь, Оля! Обратно не просись, не возьму! Уволилась так уволилась, желающих у меня много!

Три женщины на крыльце весело переглянулись, сомневаясь в желании односельчан работать у скупой Светы.

Не отвечая на грубый оклик, Ольга поклонилась в сторону магазина всем одновременно и забралась в автобус. Подойдя к водителю, она протянула деньги.

– Сбежала, Олюшка? – сочувственно констатировал он.

– Сбежала, дядя Олег.

– А куда?

– К старшему брату, в город, – ответила Ольга и нерешительно добавила: – Должен ведь помочь.

– Должен, – уверенно успокоил дядя Олег.

И автобус поехал.

От магазина три женщины с сумками, сетками и пакетами, полными хлеба, разошлись в разные стороны. Молчаливой Анне пришлось идти мимо забора тётки Зины.

Та стояла «на посту». Свесив руки на покосившиеся доски забора, Зина громко заговорила с Анной, забыв поздороваться.

– Она самая виноватая.

– Я в ваши кастрюли не лезу, в сковородки не заглядываю, – нехотя вступила в разговор Анна.

– Какая нормальная жена даёт столько воли мужику? – не унималась Зина. – Сама в магазине за троих корячится: и продавец, и грузчик, и уборщица, а сыночка мой телевизор на диване смотрит, водку пьёт. Хорошо, если на час на работу заглянет, а то и забудет… – Анна шла, не останавливаясь, но Зина успела крикнуть ей в спину: – А знаешь, с полоумной жить не сахар, она ж всё время чудит. Вчера отказалась топить котят! А куда мне их теперь? Солить?

Анна прибавила шагу.

* * *

– Сашка, где Соня? Соня где? – изо всех сил тряся спящего брата, кричала Ольга изо всех сил и плакала.

Заснувший перед компьютером Саша вздрогнул. Открыв глаза, он с недоумением посмотрел на сестру.

– Какая Соня?

– Собака моя, – терпеливо пояснила Ольга. – Кокер-спаниель, рыжая.

– А-а, Сонька! Вспомнил… – брат автоматически нажал на мышку, и на экране появились таблицы.

Саша был на десять лет старше Ольги и даже в домашнем халате и лохматый выглядел удачливым бизнесменом.

– Ты что, вчера забыл её на улице? – испугалась Оля. – Собака ведь никогда не была в городе.

– Не гулял я вчера с ней! – возмутился Сашка. – Мне некогда, я работал.

– Где Соня? – воскликнула Оля, судорожно всхлипывая.

– Погоди, не реви, – взглянув на монитор, Сашка стал вспоминать. – Ты вчера приехала, когда я проверял второй договор, отдала сумки от матери с продуктами и самогоном.

– Ты его вчера и выпил, – вставила Оля.

– Последний день свободы, Олюня, завтра квартальный отчёт и приезжает Жанна… – начал оправдываться Саша, но сестра опять судорожно вздохнула. – Ладно, пойдём дальше. Затем я отслеживал отчёт по платёжкам, а ты начала генеральную уборку.

– Потому что у тебя бардак! – повысила голос Оля.

– Завела рекламный ролик по пятнадцатому разу, – проворчал Саша. – Ты же знаешь, как только уезжает Жанна, я к хозяйству не прикасаюсь, хватило в детстве уборки и готовки на вас троих. Мать с отцом, если помнишь, из совхоза не вылезали.

Насупившись, Ольга стала смотреть в пол.

– Зато, когда ты приезжаешь, – добавил братец весело, – у меня либо прибавка к зарплате, либо повышение на работе. Ты счастье приносишь!

– Я весь день драила квартиру, готовила еду и попросила вечером выгулять собаку! – возмутилась Оля, пропустив мимо ушей лесть про счастье.

– Ещё вспомнил, – обрадовался Саша и тут же посмурнел. – Я её выпустил. Чего тут беспокоиться – первый этаж всё-таки и дороги рядом нет. И, если честно, Олюнь, забыл. А потом – точно! – её забрала соседка моя, Ангелина Вадимовна! Она очень любит собак. Сейчас я схожу за Сонькой. Подожди. – Саша развернул свой стул. – А где, кстати, планшет, подаренный тебе летом?

– Генка забрал. Я сама схожу к соседям, работай. – Одёрнув майку, Ольга пригладила волосы. – Отдать нашу собаку чужим людям… Эгоист ты, Сашка.

* * *

Борис Борисович – мужчина разумный, как он сам считал, бабушку свою не очень любил, а в детстве так вообще боялся. Теперь он жил в её квартире как бы для ухода за престарелой прародительницей, но на самом деле сбежал от матери и нового, четвёртого по счёту отчима.

Да! Грех на Борьке был. Он мечтал о тихой кончине бабушки Ангелины Вадимовны. Днём его мечтания отодвигала в сторону работа. Тридцатилетний Борис Борисович тяжко трудился охранником в супермаркете в доме напротив.

Рыжую кокер-спаниельку он взял по просьбе бабули. Вечером, услышав на лестнице скулёж собаки, Ангелина Вадимовна приказала принять меры.

Боря прихватил псину за ошейник и завёл в квартиру.

Увидев собачонку, Ангелина Вадимовна умилилась и велела оставить её, но сначала накормить.

На кухне рыжая собачка моментально проглотила две домашние котлеты, вернулась в коридор и улеглась у входной двери. Ждать. Там и заснула.

И вот сейчас собака заволновалась, вскочила, заметалась по каучуковому половичку, глядя на дверь и радостно дрожа всем телом. Раздавшийся длинный звонок она перекрыла отчаянным лаем.

С детства боясь недовольства бабушки, Борис глянул в глазок и увидел симпатичную, но сиротски одетую девушку, которая упорно нажимала на звонок.

– Бо-о-о-ря! – донеслось из бабушкиной комнаты.

Борис Борисович очнулся и тут же отпер дверь. Собаченция радостно вертелась, старалась допрыгнуть до лица вошедшей девушки и облизать её, выразив свою радость.

Присев, Оля (а это была именно она!) обняла собаку и взяла за ошейник.

– Оставь собаку! – раздалось в коридоре.

От неожиданности Борис Борисович, Оля и собака испуганно обернулись. В дальнем конце коридора появилось инвалидное кресло, в котором восседала пожилая женщина.

– Эта собака моя. Соня моя, – сказала Оля и подошла ближе к бабушке. Собака поплелась за нею.

– Эй, – недовольно дёрнула ногой Ангелина Вадимовна, когда собака попыталась поиграть с её тапком.

– Нельзя, – негромко приказала девушка, и Соня послушно села рядом с инвалидным креслом. – Ой, ну надо же… Я таких, как вы, только по телевизору видела.

Девушка улыбнулась, точно диковинку разглядывая величественную даму на хромированном троне, и Ангелина Вадимовна ощутила умиротворение.

– Ты откуда, дитя? – настроение старушки стало улучшаться.

– Из села, – принялась обстоятельно отвечать девица. – Называется Копытки, оно под Коломной. Большое село, почти сто дворов…

– Ты здесь-то откуда взялась? – сделала смысловое ударение на слове «здесь» Ангелина Вадимовна.

Оглядевшись, Ольга показала на входную дверь.

– От Саши, он мой старший брат.

– Ах, он, кажется, банкир, – скорбно произнесла старая женщина. – Мне Боря говорил.

– Он не банкир, а экономист. Он у нас в семье единственный закончил институт, – похвалилась Оля. – И работает в компьютерной фирме…

– Ты, наверное, не завтракала ещё, – перебила её Ангелина Вадимовна. – Пойдём на кухню, накормлю тебя.

– Ага, не успела, – легко согласилась девушка. – Меня Ольгой зовут. А вас?

– Меня зовут Ангелина Вадимовна. – Повернув из коридора на кухню, хозяйка активно крутила руками колёса кресла. – Ты сама тут похозяйничай.

Она специально не включала мотор своего новомодного средства передвижения, понимая необходимость физических упражнений.

Всю жизнь поразительно активная, в последние годы Ангелина Вадимовна теряла бодрость духа. Особенно зимой, когда невозможно было наслаждаться природой на даче, а в квартире из развлечений оставался только телевизор.

Внука Ангелина Вадимовна в расчёт не брала. Она с самого первого дня сомневалась в родстве, была уверена – бывшая невестка её сына обманула. Жаль, но её Серёженька, физик-атомщик, умер от лучевой болезни пятнадцать лет назад. Сейчас бы она непременно настояла на генетической экспертизе.

И вот сегодня судьба привела к ней в квартиру деревенское чудо природы, да ещё с собакой.

Пока Оля мыла руки, Ангелина Вадимовна её рассматривала. У девушки была стройная ладная фигура, густые волосы, собранные в пучок, гладкая кожа, румянец. Ей не нужно было даже краситься. Хороша!

Открыв холодильник, Ольга выставила на кухонный стол кастрюльку с супом, тарелку с жареным мясом и овощи.

– Сделай мне, Оленька, сотэ, – проговорила Ангелина Вадимовна и тут же пояснила: – Это тушеные овощи. А мясо в тарелке отдай собаке, а то оно заветрилось. В морозилке есть курица, свари, пожалуйста, бульон.

– Хорошо, – согласилась Оля.

После обеда две женщины, разница в возрасте которых составляла почти пятьдесят пять лет, сидели в гостиной. Не решившая, под какой бок ей устроиться, Соня запрыгнула на диван и разлеглась между двумя хозяйками – хозяйкой квартиры и своей собственной хозяйкой.

Ангелина Вадимовна рассказывала о работе на Байконуре, затем в Центре управления космическими полётами. О двух замужествах, сыне Серёже, родившемся во втором браке. С мужем Иваном Сергеевичем они смогли вырастить из Серёжи хорошего человека, дали ему прекрасное образование…

– А сын женился на редкостной дряни. – Ангелина Вадимовна тут не выдержала и всхлипнула. – Малообразованная, крикливая, сразу после свадьбы стала качать права.

– Почему? – искренне удивилась Оля.

– Потому что сволочь, – устало пояснила Ангелина Вадимовна. – Ей не наш Серёжа был нужен, а квартира. Видишь, она у нас в каком доме старинном.

– Дом красивый, – согласилась Оля.

– А знаешь, детка, – предложила Ангелина Вадимовна, – оставайся пока здесь. Саша тебе родной брат, но квартира однокомнатная, неудобно. А у меня трёхкомнатная, не потеснишь.

– Я всегда у Саши на кухне сплю, там диванчик, – начала было оправдываться Оля, но старушка её перебила.

– Забудь о кухне, будешь жить здесь, в гостевой комнате. Давай будем считать, что я наняла тебя готовить, убираться, со мной гулять, а там посмотрим.

Через час зашёл Александр. Сонный и вежливый, побритый и одетый в новые джинсы и свитер.

Пригласив его в гостиную, Ангелина Вадимовна рассказала о своём предложении приютить Олю и Соню.

– В принципе я не против, – согласился Саша. – У меня невеста, скоро свадьба…

В гостиную заглянула Оля, а за нею вбежала Соня и запрыгала, собираясь облизать Александра.

– Я тебе нужна, Саша? – встревожилась Оля. – Что случилось?

– Жанна едет! – сообщил Саша, обращаясь к Ангелине Вадимовне, пояснил: – Только Оля в нашей семье может спокойно разговаривать с моей невестой. Все остальные бесятся.

– Потому что я не разговариваю с Жанной, – улыбнулась Оля. – Я её слушаю.

– Знаете, – сказала Ангелина Вадимовна, глядя на стоящего перед нею Сашу. – В присутствии вашей сестры я чувствую себя гораздо лучше.

– Не сомневаюсь. У неё такое свойство, с нею всем хорошо, за это и страдает.

…Сидя в комнате перед телевизором, Борис постепенно наливался водкой и гневом. Его мнения о новой жиличке бабка не спросила, а девица ему не нравилась. В смысле переспать с нею можно, а вот жить в одной квартире – нет. Но самое главное – она опасна. Если бабка проникнется к ней, то может и квартиру отписать, невзирая на прямого наследника.

Месяц назад Борис разработал простой до гениальности план – вместо таблеток от старости, то есть поддерживающих функции слабеющего организма, давать бабке таблетки психосоматического действия. Судя по информации из Интернета, бабульке грозил инсульт.

И вот теперь на кухне постоянно торчит эта Оля вместе со своей собакой и пресекает возможность добавить в бабкину еду очередную порцию порошка. Таблетки Борис собственноручно растирал в пыль. И клал понемногу – быстрая смерть могла вызвать подозрение, а в тюрьму наследничку совсем не хотелось.

* * *

Здоровье Ангелины Вадимовны улучшалось с каждым днём.

– Семьдесят пять – ещё не старость! – твердила она по телефону приятельнице. – Галечка, я теперь могу ходить по квартире, правда, с палкой, но вчера спустилась за газетой! Скоро начну выгуливать собаку. И не забудь, Галя, ты приглашена на мой юбилей!

Не привыкшая бездельничать, Оля устроилась консьержкой, и теперь все пенсионерки подъезда сидели около неё на принесённых из дома стульях. Подкармливали толстеющую Соньку и разговаривали, разговаривали… Все они в один голос утверждали – у них улучшилось самочувствие. Саша только улыбался, приветствуя сестру утром и вечером. Его снова повысили на работе, и он был уверен – это из-за приезда Ольги.

– Я её маленькую привёз из Копыток в свой институт на госэкзамен – и получил пятёрку, – делился он воспоминаниями с Ангелиной Вадимовной. – И Жанна моя при ней не орёт.

И только странный молодой мужчина с третьего этажа проходил мимо Ольги, лишь быстро поздоровавшись. А мужчина был видный – высокий, спортивный, по утрам бегал в любую погоду.

При виде его у Ольги щемило сердце, но она не могла рассчитывать на его внимание. У него, помимо квартиры, был роскошный автомобиль. И продукты из супермаркета напротив ему доставляли на дом.

Вскоре в квартиру Ангелины Вадимовны началось паломничество. Первой примчалась не мать родная, а владелица сельского магазина «Копытки» Светлана Игоревна.

Открыл ей Борис. В один взгляд оценив его оплывший лик, дорогой спортивный костюм, тапочки из натуральной кожи, лёгкий перегар и особенно голодный мужской взгляд, Света поняла – её покупатель. Особое впечатление оставила квартира – роскошная.

– Оленька наша, пташка небесная, у вас обитает? – В голосе Светланы было столько иронии, сколько Петросяну и не снилось.

Вид уверенной в себе женщины, ярко накрашенной, пахнущей бабским сладким потом и французскими духами, в норковой шубе и в обтягивающих джинсах, вызвал у Бориса гормональный взрыв.

– Она выгуливает собаку и мою бабку. Будет часа через три. Заходи… те.

– Захожу.

Прихватив Бориса за замочек «молнии» на куртке, Светлана вошла в квартиру.

…Через два с половиной часа Света выплыла из ванной в халате Бориса и предстала перед вошедшими Ангелиной Вадимовной и Олей.

– Докатился, – резюмировала бабка. – Шлюху домой притащил.

– Она не шлюха, она несчастная женщина, – тихо сообщила Оля. – Свой магазин. Цены на продукты завышены, дети в интернате. Некогда ей, деньги на второй магазин зарабатывает.

Затянув пояс мужского халата на располневшей талии, Света решительно подошла к старушке.

– Немедленно верните мне Олю. Я прибавлю ей зарплату.

Спрятавшись за спину Ангелины Вадимовны, Ольга испуганно поправила растянутую кофту.

Ангелина Вадимовна смерила непрошеную гостью холодным взглядом, отчего та отступила на шаг, и строго спросила:

– А что вам, собственно, надо, любезная?

Света принялась громко объяснять:

– Оля! В магазине сплошные возвраты по одёже и технике! Наши покупают только хлеб! Все едут в магазин в Разнотравье, из автобуса выходят с пакетами покупок! Безобразие! Давай одевайся, поехали!

С недоумением оглянувшись на Олю, Ангелина Вадимовна тихо уточнила:

– Она всегда так разговаривает?

– Всегда, – кивнула Оля.

– А чего она от тебя хочет?

Подумав, Оля сформулировала предельно точный ответ.

– Чтобы я вернулась в магазин и в него снова стали ходить покупатели, несмотря на завышенные цены. А люди-то приходили рассказать мне о своих проблемах. Церкви у нас нет, вот все мне и исповедовались.

– Женщина, будьте добры, покиньте мою квартиру, – жёстко приказала Ангелина Вадимовна, и вид её был настолько решителен, что Светлана растерялась и, не найдя поддержки у стушевавшегося Бориса, через пятнадцать минут уехала.

Вторым посетителем стала Олина свекровь Зина. Свою стервозную натуру она продемонстрировала сразу же, как только вошла в квартиру Саши.

– Где моя малахольная? – с порога рявкнула она.

Поставив у шкафа-купе сумку с самогоном, варёными яйцами и салом, она строго оглядела Жанну, открывшую ей дверь. Зевая, в коридор вышел Александр и посмотрел на «родственницу», мягко говоря, без радости.

– Ты чего сюда припёрлась? – без особых сантиментов поинтересовался он.

– Отдавайте мою невестку, пусть вертается взад, домой.

– А чего Генку своего не прихватила?

– Так в запое он, – сердито пояснила Зина и, не снимая сапог, прошла в комнату, затем в кухню.

– Где моя-то? – не обнаружив Оли, удивилась она. – Сразу бы и поехали.

– Она себе бабушку нашла. – Жанна откровенно зевнула, прикрыв рот ладонью. – Живёт в квартире напротив.

– Там, где Светка мужика оприходовала? – Расстёгивая пальто, Зина нахмурилась. – Удобно ли в двенадцатом часу ночи туда стучаться?

– А к нам удобно, – пояснила Саше Жанна.

– Переночую тут у вас и с утра пойду вертать невестку. – Повесив пальто в шкаф и скинув сапоги, Зина подхватила сумку. – Самогон под сало будете?

– Если достанете бутылку, вылью в раковину, – пообещала Жанна и ушла в комнату.

На кухне Александру пришлось выслушать от Зины о тяжёлой жизни и выкрутасах Гены.

– Нормальной работы нет, денег мало, он опять пошёл в магазин грузчиком. – Зина разливала самогонку и тут же прятала бутылку у себя на груди, под толстой кофтой. – А в магазине у Светки теперь в продавцах Юлька. Помнишь, Семёна дочка? Двое детей у неё, от разных…

– Помню, – кивнул Саша, протягивая руку к чашке. – Я с нею в одном классе учился. Ещё тогда гулящей была.

– И лучше не стала! – Зина с хлюпом выпила самогонки. – Теперь они пьют на пару с Геной. Измучилась я, Саша. Думала, избавлюсь от Оли, и будет в доме спокойствие, а теперь по ночам слушаю пьяные песни.

– Не вернётся она, тёть Зин, не надейся. – И Саша постучал пальцем по своей чашке, намекая на долив.

В кухню вошла Жанна, вырвала из рук потной Зины бутылку и демонстративно вылила самогон в раковину.

– Предупреждала. Ложитесь, тётя Зина, поздно уже, – скомандовала она и кивнула на диванчик, застеленный ещё Олей. – Нам завтра на работу. И не спаивайте Сашку, мне ещё за него замуж выходить и детей рожать.

Весь следующий день Зина звонила в соседскую дверь, прислушивалась. Но в квартире никого не было, даже собаки.

– На даче они, на неделю уехали. Намекаю! Человечество придумало сотовый телефон, – со злобой заявила Жанна, вечером вернувшись домой.

– А у Ольги нет телефона, – объяснила Зина. – Она то дома, то на работе. Два шага.

– Знаете что… – Жанна встала перед Зиной, сидящей на диванчике перед телевизором. – Сейчас я вам запишу свой телефон и, когда Оля появится, позвоню. А чужой человек мне в квартире не нужен.

Доставка продуктов из магазина для Алексея с третьего этажа сегодня была стремительной. Девушка заскочила в подъезд, сунула в окошко комнаты консьержа два пакета и убежала.

Одна из старушек, сидящих рядом с Ольгой, только хмыкнула:

– Иди, Оля, отнеси Лёше, а то пропадёт еда.

– Мне неудобно, – призналась Ольга. – Вдруг он что-нибудь подумает.

– Иди, – махнула рукой старушка, – я тут посторожу.

Сонька увязалась за хозяйкой. Через пять минут Ольга стояла перед дверью квартиры номер семь с двумя пакетами в руках. Открывший Алексей смотрел на девушку с удивлением. Зато Соня не растерялась и процокола внутрь квартиры.

– Ну, заходи, наш деревенский психотерапевт, – пригласил Алексей.

Квартира оказалась точно такой же, как у Ангелины Вадимовны, только обставлена была по-современному.

– Чай пить будешь? – с усмешкой спросил мужчина. – Или кофе?

– Я на работе. – Оля протянула пакеты. – Только Соню заберу.

Тут собака, не найдя в квартире ничего съестного, вернулась, и Ольга сделала шаг назад.

– Подожди, – достав из пакета апельсин, Алексей передал его Ольге.

Казалось, что в этой передаче фрукта было что-то интимное. И испугавшаяся Ольга побежала вниз по ступеням, в свою консьержную.

– Я замужняя, я замужняя, – твердила она про себя.

…Наблюдая за Олей в течение месяца, узнав о её раннем замужестве в восемнадцать лет, о болезни матери и тяжёлой безрадостной жизни, Ангелина Вадимовна решила навсегда оставить у себя девушку и собаку. Вчера она взяла их с собою в гости к подруге Галиночке, и та, замерив во время чаепития своё давление, сообщила о его стабилизации.

– Это они так влияют, – прошептала Ангелина подруге, пока Оля ходила в туалет. У стола радостная Соня виляла хвостом. – Я-то, видишь, как быстро на свои ноги встала.

Замуж Оля выходила по любви. Она рвалась из магазина каждую минуточку к Гене, самому красивому и лучшему парню на земле. Правда, тот принимал её ухаживания нехотя, хотя и не отказывался заниматься с нею любовью и высоко ценил все приготовленные ею блюда.

Узнав об их отношениях, братья крепко «поговорили» с Геной, и он сделал-таки Оле предложение.

На свадьбе, где родственники с обеих сторон были недовольны выбором невесты и жениха, приехавший из города самый старший брат Саша подарил Ольге собаку Соню – совсем тогда ещё щеночка.

– Пусть хоть кто-то тебя любит в чужой семье.

Взаимная любовь у Оли и Сони возникла сразу же, собака даже спала в ногах хозяйки, несмотря на протесты Гены. Свекрови собака тоже понравилась, очень уж красивая и дорогая. Ей не нравилась невестка.

Тогда, три года назад, достигшая, как она считала, главного в жизни – стала женой любимого человека, – Оля больше всего хотела прожить размеренную жизнь как мама, как бабушка, как большинство женщин села.

Со свекровью она разговаривала только по острой необходимости. Муж Гена относился к Ольге ровно, мог и ударить по пьяни, но потом истово просил прощения. До следующего запоя.

Мама звала жить в родной дом. Но куда? Дети у женившихся старших братьев рождались часто, и теперь места ей в родном доме совсем не было.

… – Ольга, у меня к тебе просьба, – торжественно заявила Ангелина Вадимовна на утренней прогулке. В гололёд Ольга вывозила старушку в коляске. И они слушали скрип снега под колёсами, оглядывали заледеневшие деревья и здоровались со всеми, кого знали и кого раньше не знали, но познакомились из-за общительной Соньки.

– Какая просьба? – переспросила Оля.

– У меня через две недели юбилей, семьдесят пять лет. Заказать ресторан необходимо сегодня, иначе все залы будут заняты. Мой день рождения четырнадцатого февраля. В День всех влюблённых, – с печалью сообщила Ангелина Вадимовна.

– В День святого Валентина. – Ольга наклонилась к коляске и поправила одеяло на коленях старушки. – На сколько человек готовить, Ангелина Вадимовна? Вы не волнуйтесь, мне не тяжело, мы с мамой и на двадцать человек готовили, – Оля даже остановилась, вспоминая. Так захотелось оказаться дома… И как там Гена? Скучает, наверное? – Теперь-то моя мама всё больше по больницам, у неё диабет, сейчас невестки готовят.

– Да что ты, Оленька. – В голосе Ангелины Вадимовны появилась строгость. – Выдержать в доме присутствие семи человек, а девочек будет семь, мне уже нелегко. Гораздо удобнее ресторан. Вкусно, красиво, и ни готовить, ни мыть посуду и полы после гостей не нужно.

– Дорого, – очнулась от воспоминаний Ольга.

– С моей пенсией – не очень, – беспечно махнула рукой Ангелина Вадимовна. – Сегодня у тебя выходной, поедешь, отвезёшь аванс.

– Куда?

– В ресторан. Пока ты вчера ушивала полушубок, который я тебе подарила, мне удалось по Интернету заказать столики.

Разговаривая, они подъехали к дому. Зайти в подъезд им помог Алексей. Придержал дверь и донёс до квартиры сложенную коляску. И всё молча.

Две недели Оля готовилась к юбилею, боясь подвести так хвалившую её перед подругами Ангелину Вадимовну. Платье купил Саша, обувь отдала Жанна, а подаренный полушубок она уже перешила.

Четырнадцатого февраля в город заявился Гена. Он не стал заходить к Саше, мать ярко и доходчиво рассказала о «гостеприимстве» Жанны. Гена сразу позвонил в дверь нужной квартиры.

Открыл ему Борис.

– Ты кто? – спросил он, оглядывая неказистого парня.

– Ольгин муж, – набычился Гена и удивился, когда Борис радостно протянул ему руку.

– Наконец-то! Проходи.

Пока Гена снимал куртку и сапоги, Борис поставил на стол закуску и бутылку.

До прибытия женщин они успели выпить первую бутылку водки, распечатать самогон в шестьдесят градусов и рассказать друг другу о своей жизни. Оба жаловались на непонимание и ущемление на работе. К вечеру каждый из них решил, что его собутыльник – говно, но своё, приятельское.

От ресторана Оля ожидала большего. Бывала она в таких местах пару раз. Сегодняшний был самый роскошный… и скучный.

Дамы от шестидесяти до восьмидесяти лет, разодетые по моде прошлого века, в бриллиантах и сапфирах, чинно обсуждали погоду, ругали политику и хвалились друг перед дружкой успехами детей и внуков.

А за соседними столиками сидели парочками сверстники Оли, держались за руки и целовались. Отмечали Валентинов день.

Дамы выпили за Ангелину Вадимовну раз десять и развеселились. Ольга тоже не стала стесняться и «накатила» пару стопок.

А уж после того, как её два раза пригласил на танец симпатичный мужчина лет сорока из соседней компании, стало окончательно хорошо. Конечно же, пригласить он умудрился именно тогда, когда юбилейные дамы засобирались домой, сославшись на усталость от веселья.

И всё равно вечер получился удивительный, и по лестнице к себе в квартиру Ольга и Ангелина Вадимовна поднимались с радостным смехом.

Открыв дверь, Ольга увидела в коридоре обрадованную Соньку и старые грязные сапоги мужа. Побледнев, она с испугом посмотрела на юбиляршу.

– Что это за антисанитария? – удивилась та, складывая шуршащие букеты на тумбочку под зеркалом.

– Гена… – вздохнула Оля.

Заворчавшая Соня схватила сапог и принялась его трепать.

Ангелина Вадимовна взяла Олю за руку и повела на кухню.

За столом сидели Борис и Гена.

– Вот, Оля, выбирай. – Ангелина Вадимовна широким жестом обвела помещение. – Или Гена, или новая жизнь. У меня тебе тоже не стоит задерживаться, я старая, а тебе нужно общаться с молодёжью.

Все, включая собаку Соню, посмотрели на Олю.

Пьяный Гена глядел на жену снизу вверх и не узнавал. Его привычной Оли не было. Девушка в распахнутом полушубке была похожа на женщин из телевизора, а не из его села.

Заново увидев когда-то страстно любимого мужа, Оля не нашла в себе никаких чувств к нему.

– Пора становиться взрослой, Ольга, – поняла её состояние женщина. – Пора выбирать.

И грязный сапог, уроненный Соней на чистый пол, стал последним аккордом.

– Я останусь с вами, Ангелина Вадимовна.

– Я без Ольги не уеду, – неожиданно зло заявил Гена. – Она моя законная жена, и я её забираю.

– Правильно! – подтвердил Борис. – Мы сейчас её свяжем и отдадим тебе.

И тут Ольга взвизгнула, развернулась и выбежала из квартиры с криками: «Саша, помоги!» Гена рванул за ней.

Выскочив в подъезд, Ольга позвонила в квартиру брата, но никто не открывал. А Генка уже стоял за спиной. Повернувшись, Оля поймала его взгляд – мутный и злой. «Сейчас он меня ударит», – поняла Ольга.

– Тебе помочь? – раздался вдруг голос. На лестничной площадке стоял Алексей и, как всегда, улыбался.

– Да-а, – хрипло проговорила Оля. – Он хочет меня увезти.

– Она моя жена, – пьяно закричал Гена и схватил за руку Ольгу.

Из своей квартиры вышла Ангелина Вадимовна, опирающаяся на палку, а за ней выскочила ничего не понимающая собачка.

– Послушайте, молодой человек! – Ангелина Вадимовна повысила голос. – Я вас сюда не приглашала, ну-ка быстро уходите!

– Ах, ты любовника завела! – рявкнул Гена и ударил Ольгу кулаком в лицо.

Она упала на каменный пол.

– Сволочь! – поразилась Ангелина Вадимовна и ткнула палкой Гену. – Пошел вон! Я вызываю полицию!

В ту же секунду молчаливый Алексей ударил Гену под дых и сверху рубанул ребром ладони по шее. Стоящий рядом Борис отскочил в сторону.

Подхватив Олю на руки, Алексей понёс её наверх, в свою квартиру. Вслед за ними понеслась встревоженная собачонка.

– Борис, – не изменив строгого тона, продолжила Ангелина Вадимовна. – Этот человек не войдёт в мою квартиру.

Подъездная дверь хлопнула, и по лестнице поднялись Александр и Жанна.

– Что случилось? – встревожился Саша, увидев Генку. – Ты что здесь делаешь? Где Оля?

– Я приехал вернуть… – пролепетал с пола Генка.

– Ведут себя по-свински, – объяснила Ангелина Вадимовна. – Это в мой юбилей!

– Надоела ты мне до печёночных колик! – кричал Борис, грозя бабке пальцем. – Я с Ольгой жить не буду. Вот, с Генкой в Копытки уеду, у Светланы буду работать и жить. Она звала.

– Счастье-то какое! – обрадовалась Ангелина Вадимовна. – Самый большой подарок за сегодня. Саша, постойте здесь, я выкину их вещи.

Старушка не спеша, в три захода, выбросила на лестничную клетку барахло Гены и верхнюю одежду Бори. Жанна посмотрела на неё с восхищением.

– Недооценила я вас, Ангелина Вадимовна.

Очнулась Ольга в незнакомом помещении. Болели голова и нос. Первым делом она пошевелила пальцами на ногах и подняла руки. Всё работало. Аккуратно потрогав нос в странной повязке, она вспомнила всё. И юбилейный вечер в ресторане, и Гену, и Алексея, и удар…

Сообразив, что находится она в квартире спасшего её Алексея, Ольга застеснялась. Где же он сам? Как его благодарить за спасение?

Держась за стенку, Ольга обошла квартиру. Пустая, даже Соньки нет. И что делать? Сил спуститься с третьего этажа дома на первый не было. За окном в соседних домах продолжал гореть свет. Сколько же сейчас времени?

Устроившись на кухне, Оля заварила себе чаю и, сев на угловой диван, заснула после первой же чашки.

Проснулась она от осторожного прикосновения к затылку и от заливистого лая Соньки.

– Крепкая у тебя голова, Оля. Ну-ка, посмотри на меня.

Моргнув, Оля посмотрела на Алексея. Поразительно интересный мужчина. Даже лёгкая небритость ему необыкновенно шла.

– Взгляд уже фокусируется.

– А сколько я у вас времени? Ещё четырнадцатое февраля или уже пятнадцатое?

– Пятнадцатое, Оля. Утро.

– Я пойду. – Оля встала, и тут её повело. Она чуть не упала.

Алексей отнёс её на диван.

– Тебе рано ещё ходить. Оставайся, буду тебя наблюдать. Через неделю вернёшься жить к Ангелине Вадимовне, если захочешь.

– Алексей, а вы кто? – с тихим любопытством спросила Оля.

– Я врач, травматолог. Завтра отвезу тебя в нашу клинику на томографию. Спи, а мне надо на работу.

На диван к хозяйке под бочок немедленно запрыгнула Сонька.

На третий день пребывания Оли в квартире Алексея в гости пришла Ангелина Вадимовна. В строгом костюме, опираясь на трёхногую палочку новой модификации.

– Алексей, – заявила она с порога, – Ольге пора возвращаться ко мне.

– Ей ещё рано, – ответил Алексей. – Проходите, мы ужинаем.

Дальше разговор продолжился за столом. От еды Ангелина Вадимовна отказалась, но чаю с коньяком выпила.

– Томография показала явное улучшение. Но пока хрящ на носу совсем не срастётся, я её не отпущу.

– А обо мне ты подумал? – чуть ли не до слёз обиделась Ангелина Вадимовна. – Третий день я схожу с ума от скуки и плохо готовлю. И ещё мне семьдесят пять лет!

Отпив из рюмки, Алексей хмыкнул:

– А кто будет выгуливать собаку, уважаемая Ангелина Вадимовна?

– Да у нас все соседки по очереди согласны это делать! Лишь бы Оля опять села в свою консьержную.

– Опять будете пить из неё энергию? – погрозил пальцем старушке Алексей.

Судьбу Ольги решил брат Саша, заглянувший в гости.

– Алексей, ты меня пойми, мужик ты хороший, но как-то негоже ей у тебя жить! – Жанна, которая увязалась с ним, хотела вставить слово, но Саша не позволил: – Пусть она всё-таки будет у Ангелины Вадимовны. И перед соседями приличнее, и мне спокойнее.

И Олю «спустили» на первый этаж на работу в будку консьержки. В течение недели в гости зашли все соседки, Саша с Жанной и, что особенно удивило Олю, семь «девочек»-подружек Ангелины Вадимовны. У Ольги начинала побаливать голова после их визитов. Раньше, до удара, она боли не ощущала. И вспомнились слова Алексея: «Пьют энергию».

Все знакомые и родные чего-то от неё хотели. Гене при ней удобно было пить, Светлане торговать, новым соседкам рассказывать о своих семейных проблемах, подругам Ангелины жаловаться на здоровье… А чего хотелось ей самой, Оле?..

Нарезая овощи для сотэ, Ольга чуть не порезалась из-за непрошеной мысли.

Даже Ангелина Вадимовна при всём хорошем отношении по большей части делает всё для себя. Ей удобно присутствие Ольги.

И лишь Алексей ничего у неё не просит. Он только помогает.

В дверь позвонили.

Ольга пошла открывать. В квартиру сразу влетела радостная Сонька, Алексей, который в это утро выгуливал её, стоял за порогом.

– Оля… – нерешительно начал он. – Понимаю… Ангелина Вадимовна, брат, соседи… Ты будешь приходить помогать Вадимовне каждый день. Но! Откажешься быть консьержкой. Переезжай ко мне. И разводись со своим Геной. Пожалуйста.

Забыв, что синяк из чёрного превратился в жёлто-фиолетовый, а потому выглядела она совсем не романтично, Ольга кинулась Алексею на шею.

Так что для Ольги День влюблённых четырнадцатого февраля не закончился, а начался. И пусть он длится как можно дольше.

Елена Усачёва

Змея

Василий не любил ходить в гости к Игорьку. Вместе зависать на ступеньках института, мотаться по общаге, пить пиво на парапете Москвы-реки – пожалуйста. А к Игорьку – нет. Он лучше в подъезде подождёт.

Хватило ему пары раз таких походов. В большой высокопотолочной квартире Василий терялся. Коридор ему казался бесконечным, множество дверей уводили в подземные царства или глубокие пещеры.

Из такой пещеры однажды выплыла, как будто Хозяйка Медной горы, Ирка, старшая сестра Игорька. Была она в зелёном искрящемся платье. Платье делало Ирку похожей на змею: большая голова со взбитыми в высокую причёску волосами, узкое тело и бесконечный хвост, то есть ноги.

– Мелочь сидит на кухне, – приказала Ирка и скрылась в ванной.

Обращение возмутило. То, что она не поздоровалась с только что пришедшим братом и его другом, возмутило тоже. То, что заперлась в совмещённой с туалетом ванной, а парням после пива нужно было именно туда – они и зашли-то на минутку, – возмутило особенно.

Василий собрался сказать вслух то, что он думает про Ирку, но за него это сделал Игорёк. Разведя руками и округлив глаза, он долго орал ругательства в закрытую дверь ванной комнаты.

За этой дверью шумела вода. Ирка его не слышала.

– Мелочь, рассыпалась! – бросила Ирка, проходя сквозь ринувшихся в освободившуюся ванную Игорька и Василия.

Игорь заскочил первым. Василий задержался, чтобы оглянуться. Зелёное платье тонуло в темноте прихожей, создавая полное ощущение ползущей змеи. И даже не ползущей, а перемещающейся в пространстве. Дискретно – здесь, там, дальше.

– Ты чего, запал? – с ходу прочитал мысли приятеля радостно выскочивший из туалета Игорёк. – На неё все западают. Она парней одним взглядом перерубает.

И затем, уже в своей пыльной комнате, Игорёк рассказывал о подвигах сестры, о жертвах её коварства, как сбрасывала она ещё сопротивляющихся с балкона и складывала бездыханные тела у порога квартиры. Выходило, что часть этих подвигов как будто отражались на самом Игорьке, что победы сестры давали бонусы брату.

Василий слушал, а сам думал, что в большой душной квартире очень неуютно жить, что люди в ней одиноки, а поэтому кажутся то змеями, как эта Ирка, то уродами, как Игорёк, который нёс уже полную чушь про себя, про сестру и отца – секретного шпиона.

В туалет Василий так и не сходил, отчего время от времени вспыхивала острая боль внизу живота, и всё происходящее тогда становилось словно в тумане.

А Игорёк всё рассказывал… Каждая история была нелепей предыдущей, и уже казалось, что более глупой ситуации не встретить. Оставалось только дивиться, какие люди вокруг невнимательные и наивные. Или они рядом с Иркой такими становились?

Поэтому – нет, не любил Василий бывать у Игорька в гостях. И если уж по прихоти судьбы его заносило к Игорькову дому, то наверх Василий не поднимался, ждал в подъезде, ловя странное чувство, словно опять хочет в туалет, отчего неизменно возникала та самая боль внизу живота.

Здесь же, в подъезде, Василий видел тех, кого «убила» коварная Ирка. Были эти люди вполне вменяемыми. Чего они на Ирку запали?

Вся эта неприятность так бы и канула в прошлое – мало ли раздражающих нас людей ходит по Земле, – если бы однажды Василий не встретил Ирку у себя в институте. На Ирке были джинсы и зелёная водолазка, что ещё больше сделало её похожей на змею. И что удивительно – она разговаривала с Ви-Ви.

Мир с гордой надписью на боку «Титаник» покачнулся и понёсся навстречу айсбергу.

Виктор Викулов был неуклюж и хромоног. Всё он делал на два такта, за что и был прозван Ви-Ви: ходил, приволакивая ногу, говорил, заикаясь, даже смотрел с подмаргиванием.

Удивление и готовность утонуть в ледяной Атлантике были написаны на лице Василия, поэтому Игорёк пропустил эпизод с вопросами, сразу перейдя к объяснениям.

– А чему ты удивляешься? Ирка любит подбирать убогих. На их фоне она выглядит королевой.

Василий очень старался не удивляться. Ему в адрес Ирки не только удивляться, смотреть не хотелось.

– А здесь-то она что делает? – только и спросил он.

– Так она ведь с нами учится.

Эта новость была достойна первых полос газет. Потому что никогда раньше Василий в институте Ирку не видел. А она, оказывается, училась здесь уже четыре года, двумя этажами выше, на факультете социологии. И вот теперь каким-то чудом оказалась на их вотчине, на четвёртом этаже.

– Мелочь, рассыпалась! – фыркнула Ирка, проходя сквозь толпу второкурсников.

И «мелочь» охотно выполнила этот приказ.

«Ну и правильно, что я не хожу к ним, – подумал Василий. – Доказывай потом…» Что и кому он собрался доказывать, Василий разобраться не смог.

…Новый год был пьян и жесток. Игорёк звал к себе, но Василий не шёл. Навязчиво клеился к Оле с исторического, но она злилась и ругала его «деревней». Он не слышал этих слов – лез и лез к ней, ходил тенью, ловил в коридоре общежития. И даже пощёчина, звонкая, удивившая пощёчина, его не остановила. Лишь укрепила в мысли, что все бабы – дуры. Во главе «всех» почему-то стояла Ирка. В дурном сне она забиралась на развалины только что рухнувшего из-за неё дома и размахивала флагом. Рука с древком вытягивалась, превращая хозяйку в змею.

О том, что змея сожрёт всех, кого победит, Василий додумывал уже, сидя на кровати, ожидая, когда из головы уйдёт сонный морок, когда дышать станет легче. Ну и ногу на ногу закинул, а то опять родилась неприятная резь внизу живота.

Надо было сдавать экзамены, но всё валилось из рук. Василий часами сидел у Оли, мучил её, не давал спать, решал за неё задачи. Он уже ненавидел Олю, но всё ходил и ходил за ней. Они ругались. Она снова дала пощёчину.

Говорила Оля злые и обидные слова – что он глуп, что некрасив, что неумён, что ничего не может, что ему не к девушке подходить, а в замочную скважину подглядывать. За такие слова её хотелось ударить, хотелось повалить и сделать всё быстро, зло, чтобы она не успела засмеяться.

Чтобы заставить замолчать, Василий её поцеловал. Прямо около расписания в коридоре четвёртого этажа, где Оля в очередной раз ругала его, объясняя, как надо делать, чтобы жить достойно. Но смех продолжал звучать в ушах, он бился внутри головы – и одновременно снаружи…

Смеялась Ирка. Она шла на корпус впереди Ви-Ви, поворачивалась, чтобы он слышал, что она говорит. Ви-Ви кисло улыбался на её смех, отводил взгляд.

Ирка обернулась и увидела Василия. Взгляд её был странным. Это оттолкнуло Василия от Оли. Чему сама Оля сначала была рада – стала активно вытирать губы, а потом разозлилась, потому что Василий приклеился взглядом к зелёной спине.

– Вот стерва, – прокомментировала Оля Иркин проход. – У неё глаз дурной. Видел? Посмотрит – приворожит.

Василий молчал. Смотрел, как ковыляет Ви-Ви, как ползёт Ирка. «У, змея!» – пронеслось в голове.

– Вообще, непонятно, что она у вас здесь делает. Ей давно пора морду набить, чтобы она так не смотрела. Вы-то чего ей разрешаете? И хватит на неё пялиться! На меня смотри!

– Да пошла ты!

Василий побрёл к лестнице. Конечно, надо было извиниться. Сказать, что Оля не виновата, что сегодня такой день, пасмурный и снежный. Короче, фигня всё. И как-то поднадоело.

Больше Василий к Оле не ходил. Она звонила и спрашивала, что случилось, говорила, что не обижается.

Были каникулы – эти бесконечные две недели, больше похожие на целую жизнь, чем на короткий её отрезок. Оля сама пришла к Василию. Случилось всё то, о чём он думал. И даже как он хотел – быстро. И никто в конце не засмеялся.

Первые два дня нового семестра были головокружительны, наполнены удивлённым вглядыванием в тетрадь, где каждое раньше написанное слово кажется тарабарской грамотой.

Игорёк вещал. О квесте, о чём-то ещё, снова о квесте. У Василия в голове бродила вялая мысль, что надо как-то отделаться от Оли. Ну зачем она за ним ходит? Зачем пытается на чём-то поймать?..

– Ну что, мелочь?

Ирка положила руку на плечо брата. Игорёк закатил глаза, Игорёк фыркнул, Игорёк стал говорить гадости. Она отошла, а он всё говорил. Как она его достала, что он сделает, когда придёт домой, какая она змея и что зимой холоднокровные должны спать.

Ирка стояла около окна, опершись о подоконник, смотрела на улицу. Она так изогнулась, словно хотела сунуть голову сквозь стекло, присела, готовясь к прыжку. Игорёк смотрел на её откляченный зад и наливался злобой. Слушать его было скучно. И тут Василий заметил, что Ирка что-то сунула под подоконник. И сразу выпрямилась, снова посмотрев на друзей. А на Василия как-то особенно. Даже улыбнулась. Улыбнулась, чуть дольше, чем обычно, задержав взгляд. На нём. На Василии. Этот взгляд ткнул горячей иголкой в мозг. Сразу захотелось в туалет. Василий должен был что-то понять, о чём-то догадаться. Вот только о чём?

– Иди, иди, – крикнул напоследок Игорёк и потянул Василия прочь.

Рывок выдернул его руку из кармана. На пол посыпалась мелочь, запрыгала, зазвенела. Ирка бросила взгляд через плечо и засмеялась.

Василий присел на корточки, собирая деньги.

– Ну, что ты? – Игорёк топтался рядом. Спешил.

– Иди, я сейчас!

Одна монетка катилась, виляя, стремясь добраться до батареи под окном. Остановилась она в паре метров от цели, и Василий подпихнул её, чтобы цель была достигнута. Он честно тянул пальцы, сопел. Под батареей было пыльно. Монета не находилась. Ну и плевать на неё! Потому что Василий уже увидел под подоконником щель. Кто-то старательно выскреб цементную крошку, чтобы сделать дыру вместительной. И в эту щель была вложена записка.

Он не помнил, как вытащил эту записку, как сунул в карман. Пришёл в себя уже на ступенях института. Записка жгла сквозь ткань. Казалось, она пролезает между нитями, из которых сделан материал куртки и брюк, между молекулами тела, пытаясь прорваться к печени и селезёнке. Чтобы уже там превратиться в змею. Превратится – и будет есть по куску. Ждать, когда печень восстановится, и снова есть.

Листок был розовый. В углу летели бабочки. Фоном шло что-то розово-пушистое. Почерк у Ирки был круглый.

«Моё сердце не льдинка —

Вот тебе валентинка».

Это было не ему. Конечно, не ему. С чего вдруг Ирка отправит ему валентинку? Это она написала кому-то. Очередной жертве. Записку надо положить обратно.

Василий повернулся к дверям, потом ещё раз повернулся – от дверей. Потому что в этих самых дверях стояла Оля. И была она вся в розовом – всё-таки День святого Валентина, надо праздновать.

И они пошли праздновать. К концу этого бесконечного дня, когда он лежал на Оле, а она так старательно стонала, чтобы не показать, что Василий неловок, так вот в этот момент он и понял, что записка могла быть и ему. Что это можно проверить, написав ответ. И нужно торопиться, ведь Ирка не будет ждать долго. Она ж змея! Хихикнет и уползёт.

С мыслями о спешке Василий стал довольно активно действовать. Не ожидавшая этого Оля получила первый в своей жизни оргазм.

Сочинялась записка тяжело – Василий совершенно не умел писать. Выходило что-то корявое о пойманном привете и сборах в дальнюю дорогу.

На следующее утро записка была отправлена в щель, а сам Василий посадил своё ничего не чувствующее тело на лавку в лекционном зале.

Две пары лекций он чувствовал только гул в голове да мерные удары сердца. Глухие, как в пустой банке.

Наконец решился проверить – записка исчезла. Оставалось ждать. И это было самое тяжёлое. Он заметался, наткнулся на Олю, сам не понял, как оказался с ней на чердачной лестнице. Заторопился, потому что ответ уже мог прийти, стал входить в неё резко, а Оля стонала и требовала: «Ещё! Ещё!»

Ответа не было. Василий без дела слонялся по этажам, чуть не согласился пойти к Игорьку в гости, наорал на Олю, звавшую его на вечеринку с продолжением. Он был готов заделаться привидением и остаться в институте на ночь, но его остановило сообщение о том, что Ирка дома.

– Что? – переспросил Василий, старательно щурясь, словно от этого мог лучше слышать.

– Ирка, говорю, дома, – повторил Игорёк и вздохнул: – Пошли ко мне. Хотели новый диск слушать.

Василий не помнил, чтобы он на что-то соглашался, но само сообщение, что Ирка дома, наконец пробилось в ту зону мозга, которая отвечала за понимание происходящего.

Сидеть дома одному было невыносимо, и он оказался у Оли, много пил, а поэтому в ответственный момент был уже не в состоянии что-то делать.

Записка появилась через два дня. Теперь бумага была жёлтая, но в уголочке порхали всё те же бабочки. Слов разобрать не получалось. Они прыгали перед глазами, всё почему-то попадался «привет», остальное смазывалось, пока глаз опять не натыкался на «привет».

– Чего там?

Василий, видимо, долго вглядывался в записку, Игорёк заметил, что в их разговоре появилась заметная пауза.

– Ща, я приду, – буркнул Василий и рванул в сторону туалета.

Это был текст песни. Василий узнал. Тот же почерк. Последняя «а» с игривым хвостиком.

Записка произвела неожиданный эффект – Василий разучился думать. Надо было писать ответ. Надо было торопиться. Но ответа не было. Нечего ему было сказать Ирке. Ни про её глаза, ни про ноги, ни про любовь к зелёному. За окном шёл снег. И Василий написал про снег. Как он идёт. Как ложится на землю. Как делает всё холодным.

Теперь предстояло положить записку в тайник под окном, но от Игорька было не избавиться. Он назойливо шёл следом, успевал выскочить из туалета до того, как Василий сворачивал за угол, пил компот на бегу, бросал куртку на руки гардеробщице, не беря номерок.

Спасла Оля. Игорёк Олю не любил. Он считал её разлучницей их дружбы. При появлении Оли Игорёк сразу ушёл.

От Оли сбежать было легко. Для этого Василию даже не пришлось прятаться в туалете. Он просто рванул по лестнице. Оля что-то кричала. Но он уже стоял у нужного окна. Записка нырнула в щель.

На улице шёл не снег, а дождь. И под этим дождём Василий шагал, ощущая себя героем, совершившим подвиг. В больной башке родилась мысль, что надо бы присмотреться к Ви-Ви. Что это Ирка с ним ходит? Как только они начнут встречаться, запретит ходить. И пускай все свои зелёные одежки выбросит. Нечего! Есть и другие цвета.

О том, что голова мокрая – он шёл домой, забыв про капюшон, – вспомнилось уже дома, когда Василий упал на подушку и почувствовал: холодно.

А потом стало жарко, потому что Василий заболел. В голове крутилась мысль о том, что хотя бы через два дня он должен оказаться в институте. Два дня – срок для Иркиных записок. Два дня!

Дождь смыл с улиц снег. Вспоминалось письмо. Зачем он писал про этот снег? Между сном и пробуждением путались мысли. Если, думал Василий, он сам не дойдёт до подоконника, кого послать? Может, Олю? Соврать, что он шпион, и отец у него шпион, и они вместе выполняют тайное задание, что отслеживают переписку вражеских агентов, что от этого зависит жизнь планеты?..

Василий переворачивался на другой бок и понимал, что первое, что сделает Оля, это прочтёт записку…

Есть ещё Игорёк. Его уже можно никуда не посылать, можно прямо спросить про Ирку. Как она там? Что делает? Ждёт ли записки?

Лихоманка крутила, сворачивала мысли в жгут. Они теперь тоже представлялись змеями, холодными, скользкими, белесыми, вылезшими из темноты.

Через четыре дня Василий был около окна. Записки не было.

Вариантов придумалось несколько.

Ирке не понравилось его письмо, поэтому игра закончилась.

Она уже ответила, но записку вынул кто-то другой.

Она вообще не получила записку. И виновата в этом была, конечно, Оля. Это Василию только показалось, что он оторвался от неё тогда. А вышло, что нет, не оторвался.

…Оля пучила глаза и поначалу вообще не понимала, почему Василий на неё орет. Она пыталась вставить своё слово, напомнить, что в их паре как раз Василий глупый и неуклюжий, а никак не она, но Василий не слышал. Оля убежала в слезах. Теперь надо было придумывать, что делать дальше. Ещё какое-то время надо последить за «почтовым ящиком». И хорошо бы самому написать записку.

Вопросом, что нравится, а что не нравится Ирке, Василий поверг Игорька в долгое раздумье. Вышел он из него с логичными вопросами: «А тебе зачем?» и «И с какого бодуна тут Ирка?»

Болезнь ещё не оставила Василия, поэтому Игорька хотелось ударить, а не объяснять ему что-либо.

Бить не пришлось. Игорёк отлично справился с задачей, ответив на вопрос сам:

– С Олей поругался? Хочешь мириться? Так купи ей что-нибудь! Когда Ирка с кем-то ссорится, то в следующий раз ей тащат всякую парфюмерию. Или цветы.

Про цветы мысль понравилась, и Василий вложил в записку бледно-розовый цветок герани.

Ответ был уже на следующее утро. Василий вертел в руках жёлтую бумажку и пытался сообразить, когда Ирка успела её принести. Записка была оставлена вчера вечером, сейчас раннее утро. Она здесь была ночью? Как спецагент, влезла по стене, алмазом разрезала стекло и забралась под подоконник?

Содержание записки было уже не так важно. Ведь они просто перебрасывались словами. Ну и бабочки в углу страницы.

Был последний день февраля, когда начался ремонт. Перекрыли пол-этажа, на полу появилась известка. Подоконники были сняты в первую очередь – меняли окна.

Два дня Василий ходил вдоль перегородки, не понимая, что делать дальше. Ирка в институте не попадалась. Она тоже расстроилась? Она придумывает, как быть дальше?

Нашёл её Василий на шестом этаже социологов. Она сидела на банкетке, закинув длинные ноги одну на другую. Сапоги у неё были зелёные. Игорёк старательно тащил прочь, шипел, что им попадёт. И вообще делать им тут нечего.

– А, мелочь, – грустно произнесла Ирка, глянув на них, и тут Василий понял, как надо действовать.

Впереди был праздник. 8 Марта. Тот самый день, когда мужчина может исправить любую ошибку. И даже если этой ошибки нет, всё равно исправить – жизнь, судьбу, отношение. Это самый странный день в году, когда одни хотят чуда, а другие это чудо устраивают. Новый год не идёт ни в какое сравнение – тогда чуда ждут все. Ото всех. А тут только женщины. От мужчин. И даже старательно кривят губы, говорят, что это вообще не праздник, что никто уже не знает ни Розу Люксембург, ни Клару Цеткин. Что это не о том, что сейчас – не о женщинах, а о правах этих самых женщин. И что дарить цветы и вести в ресторан – это унижение, умаление прав. Но кричали так только те, кому никто ничего в этот день не дарил, кто был одинок в борьбе за внимание к себе. Другие этот день ждали. Ирка тоже должна была ждать.

Игорёк рвался поехать в лес. Ехали историки, с палатками, с гитарой. Ехала Оля. Игорёк звал, даже не пытаясь скрыть, что об этом его попросила Оля – они вдруг подружились.

Василий собирался с духом два дня, а потом сообщил, что придёт к Игорьку домой.

– Что мы там хотели? Музыку слушать?

От такой радостной новости Игорёк тут же забыл все просьбы Оли и с жаром стал убеждать, что да, надо идти к нему. Что у него не только музыка, что он и игрушку покажет. И ещё кое-что у себя на компе, что пересылать ни в коем случае нельзя.

Это было самое сложное письмо, которое когда-либо писал Василий. На письмо он потратил три лекции, от постоянного переписывания заболела рука. Ещё нужен был букет. Самый большой. Чтобы Ирка не сомневалась.

Игорёк понимающе хмыкал, но говорил, что денег у него нет.

– Зачем тебе цветы? Олька уходит в поход! Да она и без цветов ничего себе. И так даёт.

Просить у матери – значит все объяснять. Зарабатывать было уже поздно.

И тут нарисовалась Оля. Зачем Игорёк её помянул?

– Что делаешь завтра?

– Он цветы тебе собирается покупать! – полез вперёд Игорёк.

Оля отвела глаза:

– Нужны мне твои цветы!

Не уходила.

– Ты же уезжаешь! – напомнил Василий.

– А я передумала! – с вызовом произнесла Оля. – У меня другие планы!

Вероятно, она ждала, что Василий начнёт спрашивать. Но ему было всё равно.

– И ты в эти планы не вписываешься! – прошипела Оля.

Она была готова уйти. Василий сам не ожидал, что спросит:

– У тебя денег, случайно, нет? На неделю. Отдам.

Оля смотрела на него во все глаза. И ненависти там уже не было.

Она потянулась к кошельку. Бормотала, что может не торопиться. Что ей сейчас не очень нужно, что деньги откладывала на поездку, но раз она не едет…

Василий очень хотел спросить Игорька, когда Ирка будет дома. Но решил понадеяться на удачу. Он боялся убеждать сам себя, что Ирка должна его ждать. Что по запискам выходило – будет, будет ждать. Такой уж это день, когда ждут. Когда уже можно обойтись без подоконников.

– Ты чего с цветами? – ахнул Игорёк и, как всегда, сам себе ответил: – Потом к Оле идёшь? А говорил, что бросил!

Василий окинул взглядом прихожую. Вещей здесь было много. Не было только зелёной куртки и зелёных сапог.

– Ирка-то? – Игорёк лениво пинал тапок. – Поползла очередного ухажёра душить. У, змеюка!

Они что-то слушали, что-то смотрели, пили кислое вино. Названивала Оля. 8 Марта. Она хотела праздника. Голова гудела, действительность плыла.

Выходя из квартиры, Василий чувствовал равнодушие. Букет он оставил. Там же была записка. Плевать. Пускай читает.

Телефонный звонок не придал его мозгам ясности, только дал направление ногам. Оля, как всегда, ругала и строила его, объясняла, что он неуклюж, глуп, некрасив, неудачлив. У него был только один способ сделать так, чтобы она замолчала. И не успела рассмеяться.

Утром Оля долго отпаивала его чаем, давала таблетки, плотно застёгивала куртку, чтобы не продуло. На лекции он идти не собирался.

Звонок Игорька выдернул его из ватного равнодушия.

– Ты прикинь! – орал он жизнерадостно. – Эта дура решила, что букет от Ви-Ви! Вчера примчалась, стала прыгать, всё трясла какой-то запиской. Оказывается, они переписываются. Записки куда-то там суют, а потом читают. Говорила, что они поссорились. А теперь – как здорово! Вот дура-то! Идиотка! Я видел эту записку – чушь полная! Не знаю, как она в твой букет попала, наверное, сама змеюка её туда сунула, чтобы мне показать. Я обплевался. Ты чего букет-то забыл? Как у вас там с Олькой? Было что?

Василий что-то отвечал, но всё это было уже бессмысленно. Выходит, что писала она не ему. И отвечала тоже. Вот змея какая!

Было сыро и промозгло. Начиналась весна.

Маргарита Южина

Четырнадцать валентинок

– Ну и чего? Так и не призналась? – с интересом спросила подругу краснощёкая девица лет двадцати пяти.

– Даш, ну как же ты не можешь понять? Ну не могу я! – тяжко вздохнула худенькая светловолосая девушка. – Вот хоть убей, не представляю, как это я к нему подойду и ни с того ни с сего брякну: «Женечка, ты мой самый дорогой человек, я тебя люблю!» Ну что за цирк-то?

– Свет, а он сам что? Твоих овечьих глаз не замечает? – удивилась Даша.

Света посмотрела в окно:

– Понимаешь, мне кажется, он меня вообще не замечает. Он во мне женщины не видит. Мы ж с ним в этом доме уже… В общем, практически всю жизнь живём. И вот, как он меня в первый раз увидел, когда ему было десять лет, а мне три года, и я вся такая в шаль замотанная была, кубик такой… Вот мне кажется, так он меня до сих пор и видит – колобком в валенках. Проходит, здоровается, улыбается. По носу ещё может щелкнуть. Это, по-твоему, замечает или как?

Даша задумалась. Ситуация у подруги не менялась уже несколько лет. Надежда, что, когда Светланины родители переберутся за город, оставив единственной дочке квартиру, всё поменяется коренным образом, не оправдалась. А теперь даже опытная в сердечных делах Даша, как-никак у двух подруг на свадьбе свидетельницей была, не могла ничего умного придумать.

– Ты кран починить его звала? – строго нахмурила брови Даша.

– Звала, – махнула рукой Света. – Починил и даже на чай не остался. Ещё и телефонные номера всех аварийных служб мне скинул. На всякий случай.

– Понятно… Значит, электрика отпадает, – поиграла пальцами Даша. – А замок у тебя заедал? Например, ты поздно пришла, а у тебя как будто замок сломался и тебе ночевать негде? Ну, чтобы он тебя к себе пригласил.

– С ума сошла? – округлила глаза Света. – Он же с матерью, с тетей Тоней, живёт! Она бы меня сразу не только спать уложила, но и родителям бы сообщила, что дитятко ключ сломало.

– Да, не вариант. Тогда… Делать нечего, надо обращать на себя внимание, – подвела итог мудрая подруга. – Надо признаваться в любви. Тебе уже двадцать шесть, пора уже… Ты у меня в планах третья, у кого я свидетельницей буду. Короче, тянуть нельзя, завтра День святого Валентина, пишешь ему валентинку и бросаешь в почтовый ящик. И всё. И ждёшь, когда он начнёт привыкать к мысли, что ты уже вполне совершеннолетняя леди.

Света на минуточку представила, как она бросит в почтовый ящик Жени маленькую открыточку с признанием.

– Даш, чего-то боюсь я. У нас на втором этаже баба Поля живёт, её «глазок» как раз на почтовые ящики выходит. Так про мою валентинку весь подъезд знать будет.

– А ты, Свет, всем напиши! Ну вот такая на тебя блажь сошла – поздравить всех с Днем святого Валентина. Только сама никому не говори. Узнают, что ты написала, – вместе посмеетесь, не узнают – одна повеселишься. А Женечка твой всё равно всколыхнётся. Только слова подобрать надо такие… как бы это…

– Я подберу, – загорелась идеей Светлана. – А теперь всё, иди, мне ещё за валентинками сбегать надо.

Поздно вечером за компьютерным столом она подписала маленькие открытки: «Я поздравляю тебя, мой самый дорогой человек на свете. Я помню тебя, я жду тебя, я люблю тебя!». Четырнадцать открыток… и всё ему, одному. Хотя, конечно, завтра она разложит валентинки в разные ящики.

Утром, перед работой, Светлана остановилась перед почтовыми ящиками, быстро достала стопочку открыток из сумки. Она добросовестно раскидала валентинки по ящикам, выбрав любимому Женьке самую красивую. И уже с легким сердцем понеслась вниз по лестнице.

Тамара торопилась на работу и, как всегда, опаздывала. Ну вот никак у неё не получалось приходить вовремя! И почему бы рабочий день не сделать с десяти утра… Или с одиннадцати? Нет, пожалуй, лучше после обеда.

Послание в своем почтовом ящике она заметила сразу. Тамара пристально следила за письмами, открытками и прочей писаниной, поступающей на их адрес. Вот уже третий год она жила вместе с Вячеславом, а его первая жена всё не могла успокоиться! То угрозы присылала, то просила Славу вернуться. Ну неужели так трудно сообразить, что если Слава за три года не вернулся, то уже никогда не вернётся!

Так и есть! Сегодня бывшая прислала маленькую открыточку и понаписала всякую ерунду! Ждёт она его, видишь ли! Помнит! Любит! Ну, есть совесть или нет?

Тамара спрятала валентинку в сумку и отправилась на работу. Теперь можно показать эту открытку начальнице и надавить на жалость – дескать, переживала, мучилась, терзалась… поэтому и опоздала.

В бухгалтерии, где работала Тамара, её отсутствия вообще не заметили. Девчонки обсуждали наряд главной героини из нового сериала.

– Ой, девочки, мне бы ваши заботы, – громко заявила Тамара, усаживаясь за стол. – Я, например, вообще не заметила, в чём там была эта Мария. Мне это как-то совсем неинтересно.

– Том, привет! – отвлеклись подруги от главной темы. – А ты чего такая сегодня? Прямо с утра не в настроении.

– Ха! Не в настроении! – горько вздохнула Тамара. – Мне, знаете ли, каждый день это настроение убивают!

– А что случилось? – повернулись к ней девчонки. – Опять Славкина бывшая звонила?

– Она на домашний не звонит, она ему на сотовый наяривает. Хотя я ему номер уже четыре раза меняла, – задумчиво проговорила Тамара. – Она теперь его по-другому достаёт. Вот! Смотрите, что прислала!

И Тамара вытащила маленькую открытку.

– А, так это валентинка… – сообразила одна из подруг. – Девчонки! Сегодня же День святого Валентина! День всех влюблённых! А мы и забыли!

– Вы, может, и забыли, а вот я… мне забывать не дают, – поджала губы Тамара. – И главное, помню, жду! Ждёт она!

– Ну, Томочка, тебе ещё ничего, – хихикнула Юля, бухгалтер с соседнего стола. – А вот когда мы с Митькой сошлись, его первая ко мне прибегала. Ну там… лицо мне расцарапать, волосы выдрать. Очень неспокойная женщина попалась. Один раз мне пеной машину облила, монтажной. Ну вот скажите, что ей машина-то моя сделала?

– А вот я… – набычилась коллега Ира. – Я, когда мой от меня ушёл, его стерве на голову ведро краски вылила! Прямо вот так в подъезде, она вышла, а я сверху – ух, получи, фашист, гранату! Она потом налысо постриглась. У неё такая голова смешная оказалась – вся в каких-то буграх. Прям ухохочешься. Мой её потом бросил.

– И что? – гневно прищурилась Юлька. – Ты этого кобеля обратно приняла?

– Нет… – пожала плечами Ира. – Так он и не вернулся! К третьей убежал.

Тамара возмущённо покрутила пальцем у виска.

– Ты, Ира, совсем, что ли? Женщины-то тут при чём? Сама себе какого-то кузнечика выбрала, он, значит, прыгает на всё, что шевелится, а ты приличным девушкам краску на голову! Ужас какой-то!

– Да! – поддержала подругу Юлька. – Ещё неизвестно, почему он от тебя сбежал! От хорошей жизни, знаешь, мужики не бегут!

– А вот с этим я не согласна, – тяжело поднялась Нина Аркадьевна. – Чем это моему козлу моя хорошая жизнь не понравилась?

Спор разразился нешуточный. Бухгалтерия разделилась на два лагеря – одни утверждали, что все мужики – гады и подлецы, а те, кто их увёл, и вовсе недостойны топтать землю каблуками, а другие стойко придерживались позиции, что бабы – дуры… Но не все. Есть ещё красивые и умные леди, к которым и бегут несчастные, замученные бытом мужья.

Вечером Тамара возвращалась домой совсем разбитая. Мало того что её тяготила ситуация с бывшей Славика, так ещё и выяснилось, что она – тварь, негодяйка и кто там ещё? Ну, в общем, отвратительная особа, потому что увела Славика из семьи. И так, оказывается, думала про неё добрая половина отдела! Надо, кстати, напомнить Нине Аркадьевне, чтобы долг отдала, а то, значит, как деньги в долг брать, так Тамара – душечка, а в душе лицемерка считает её похотливой паучихой!

Слава смотрел телевизор.

– Привет, – не оборачиваясь, кивнул он жене.

Ну вот, всё правильно! Довела его бывшая! Он Тамару даже взглядом не удостоил!

– Ты приготовил ужин? – едва сдерживаясь, спросила Тома.

Вообще-то вопрос был риторический. Слава в принципе не знал, где у плиты кнопки.

– Какой ужин? – искренне удивился супруг.

– Праздничный! – прорвало Тамару. – Твоя вот… с утра ещё побеспокоилась! Открыточку тебе с Днем святого Валентина прислала. Я думала, и ты меня как-нибудь порадуешь. Ужином хотя бы!

– Какую открыточку? – ничего не понимал Вячеслав.

Тамара судорожно вытащила из сумки валентинку и швырнула мужу.

– Вот какую! – бесновалась она. – Ещё, главное, «жду»! С чего она взяла, что тебя вообще надо ждать?!

Слава разглядывал открытку.

– Том, ну что ты, в самом деле? Ну не может она успокоиться, я-то что сделаю?

– Да? Ничего не сделаешь? Ну тогда и я! Я тоже не могу успокоиться! – грохнула журналом об стол Тамара.

– Том, погоди. Успокойся…

– Успокоиться? И ждать, когда она мне ведро с краской на голову выльет, да?

Вячеслав честно пытался унять гнев супруги, но в конце концов не выдержал.

– Да с чего ты вообще взяла, что это моя бывшая написала?! Может, это твой бывший?! Что ты на меня налетаешь всё время?! Тебе надоело?! Так, может, мне уйти?!

Вот почему-то Слава всегда умел находить нужные слова. Тамара мгновенно пришла в себя.

Она выскочила из комнаты, влетела в ванную и несколько раз глубоко вдохнула.

– Та-а-ак… Ты умная женщина, ты сейчас должна всё исправить… – нервно проговорила она собственному отражению, поправила волосы и вышла, весело хохоча. – А-а-а! Славочка-а-а! Попался-я-я-я! Ну, как я тебя разыграла, а?

Счастливый вид жены Славочку насторожил.

– Как это – разыграла?

– Так, Славик! – уселась к нему на колени Тамара. – Ну, сегодня ж праздник всех влюблённых. Вот мне и захотелось…

– Меня до инсульта довести?

– Нет, мне захотелось встрепенуть тебя как-то… – разглаживала пальчиком его прядки на лбу жена. – Хотелось чего-то необычного. Я тебе написала валентинку. А когда увидела, что ты в телевизор пялишься, а на меня и не смотришь даже, то… мне немножко обидно стало и я… Вот такой спектакль устроила.

– Зритель чуть не помер, между прочим.

– Зато сейчас моему благодарному зрителю будет предложен праздничный ужин.

– При свечах? – как-то совсем буднично спросил Слава.

– Нет! – вдруг решила Тамара. – Праздничный ужин в ресторане. Пойдём! Собирайся!

– Прямо сейчас?

– А что? Повод сегодня серьёзный – праздник любви! А потом мы снимем номер в гостинице…

Теперь Вячеслав смотрел на жену с восхищением.

– Ну-у-у, Томочка… Ты умеешь удивлять. Я уже бегу одеваться!

Пока муж собирался, Тамара поправляла макияж перед зеркалом.

– Пусть его жена… первая… тоже найдёт настоящую любовь. И будет счастлива, – отчего-то вдруг попросила она у отражения.

Сашка бежал домой, перескакивая через две ступеньки. Он всегда так нёсся домой из школы. А сейчас у него в руке была небольшая открытка – валентинка. Интересно, для кого? Сейчас он выяснит.

– Паш, ты дома? – крикнул Сашка, скидывая сапоги как-нибудь.

– Ну да, младшее поколение кормлю, – отозвался брат – девятиклассник Пашка. – Садись, пока горячее.

– Давай, – с удовольствием сел за стол Сашка, поглядывая на макароны с тушёнкой. – У, как пахнет… Но от допроса не спасёт. Отвечай, брат Павел, твоё?

И Сашка выложил на стол яркую валентинку. Брат на неё взглянул и тут же покачал головой:

– Не-а, мы с Алинкой уже обменялись валентинками, а больше никто не решится.

– Вот и у меня та же песня, – вздохнул Сашка. – С Леной. Точно не она, а больше некому. И кому тогда?

– Дай-ка глянуть, – деловито наморщил лоб первоклассник Прошка.

Братья в изумлении уставились на малыша.

– Нет, – серьёзно покачал головой тот. – Букв много. У нас таким почерком ещё никто не пишет. Только Янка. Но я ей тетрадь порвал, она точно в любви не признается.

– Ха! А ты, братик, не того? Не зарываешься? – фыркнул Пашка.

– Погоди, Паш, – успокоил брата Сашка. – Я всё же про эту валентинку. Если не нам, то…

– Маме? – понял его Павел.

Совсем недавно от них ушёл отец. Говорят, нашёл какую-то молоденькую. Мальчишки слышали, как ссорились отец с матерью, после чего тот собрал вещи и ушёл. Не хотел он уходить. Говорил, что бес попутал, что в кои-то веки выпил лишнего, а мама… Она сказала, что видеть его не может. И что давно ждала, когда он уйдет, потому что… потому что у неё тоже давно есть мужчина, но она бросить мужа не решалась, а вот теперь, если всё так произошло, она ужасно рада. И теперь родители живут порознь. Отец – у бабушки, а мама – с сыновьями. И домой приходит такая весёлая, радостная, а по ночам всхлипывает, даже Прошка слышал.

– Думаешь, отец написал? – с надеждой в голосе спросил Павел.

Прошка испуганно переводил взгляд с одного брата на другого.

– Не знаю… Он не так пишет, – пожал плечами Сашка. – Но надо ей сегодня эту открытку вручить. И давайте-ка в доме уберёмся. Праздник влюблённых всё-таки. Пусть мама тоже почувствует, что её любят.

– Так у нас чисто-о, – заныл Прошка.

– А у кого носки за батарею спрятаны? – строго посмотрел на него Сашка. – И вообще – уроки сегодня со мной делать будешь.

– Ну, Са-а-а-аш, – заканючил Прошка.

– Ты давай сначала за уроки, а потом нас ждёт серьёзная уборка.

Вечером, когда пришла мать, квартира сверкала чистотой.

– Ничего себе, какие у меня помощники, – с улыбкой заметила Вера Николаевна. – А я и не знала, что у меня сегодня праздник!

– Мам, сегодня у всех праздник, – осторожно начал Сашка. – День всех влюблённых.

– День Валентина, – поддержал Пашка.

– Святого Валентина, – уточнил Прошка.

– И вот тебе… – Сашка осторожно достал открытку. – Тебе валентинку прислали…

Вера Николаевна с трепетом взяла открытку и тут же отложила в сторону.

– Это вам, наверное.

Сашка видел, с какой надеждой мать взяла открытку и как эта надежда погасла.

– Ладно, мам, – поднялся он. – Мне Ленка позвонила, пойду я, хорошо? Мы с ней в кино собирались.

– Иди… – кивнула мать и тут же поднялась. – Погоди, я тебе хоть немножко денег дам, как же ты в кино-то даму поведёшь…

– И я пойду! – вскочил Прошка. Но Павел спокойно усадил брата на место.

– А мы с тобой ещё почитать хотели. Скорость чтения у тебя хромает, братишка.

Вера Николаевна посмотрела на ребят и горько улыбнулась. Надо же – такие сорванцы были и вдруг повзрослели в один миг… Когда Миша ушёл.

Сашка нёсся по освещённой аллее, а в голове стучала мысль – только б Ленка не позвонила, телефон-то он дома забыл. Позвонит, и мама узнает, что Сашка врёт. А ей никак нельзя узнавать.

К бабушке он влетел за секунду и сразу нажал на звонок.

Дверь открыл отец. Растерялся, а потом засуетился:

– Саша… Сынок, ну что ж ты с распахнутой курткой-то? Проходи.

– Пап, пойдём домой, – не мог отдышаться Сашка.

Отец вздрогнул:

– Это тебя мама попросила меня позвать?

– Нет, она ничего не знает, но… но она ждёт тебя, правда.

Отец отвёл глаза:

– Тут не всё так просто, сын. Понимаешь, ты уже большой. Я совершил ошибку. Но мама… возможно, она и в самом деле, нашла своё счастье…

– Да никакого счастья она не нашла, что вы как маленькие?! – зазвенел Сашкин голос. – Сегодня пришла открытка, ну, валентинки такие… Мы думали – ей, а она посмотрела, что это не ты, и выбросила открытку! А если б у неё кто-то был, она б… и не плакала бы она ночью, ясно тебе?!

– Ясно, – послушно кивнул отец и снова засуетился. – Погоди, ты меня подожди, сейчас я… Мам! Дай мою сумку! Она там, возле шкафа стоит! Погоди. Обуюсь только…

В прихожую вышла бабушка:

– Сашенька, проходи, я, как знала, пирожков всяких напекла, как вы любите, пельменей настряпала…

Но увидев, как её сын торопливо зашнуровывает левый ботинок на правой ноге, она только проговорила:

– Ноги поменяй, – и ушла.

Через минуту появилась уже с полным пакетом:

– Вот, собрала вам. Привет Верочке передай, – вручила она Сашке пакет. – И жду вас в воскресенье!

– Мы, баб… – уже затолкал себе пирог в рот Сашка. – Мы с Пашкой и Прошкой, может, раньше придем… Может, прямо сегодня. Только отца вот доведу до дома. Сама ж понимаешь, они как дети…

Домой Сашка отца довёл в полной сохранности. А уж когда им открыла дверь мать и застыла на месте, парень понял – надо собирать братьев и дуть к бабушке.

– Паш, Прошка! – крикнул Сашка. – Бабушка звала. Прям сейчас! Она там такого наготовила!

– Всё, – тут же отозвался Павел. – Идём… Только телефон возьму. Прошка! Давай скорее!

– А мне ж завтра в школу, – пытался увильнуть от похода к бабушке младший брат.

– Ничего, – схватил его за руку Сашка. – Ко второй смене успеешь.

Вера не могла сдержать слёз. Это просто здорово, что у любви есть свой праздник.

Валентина Афанасьевна всегда ходила за молоком утром. Уже в любом магазине можно всегда купить молоко, а привычка осталась ещё со старых времён – когда надо было встать пораньше и тащиться на соседнюю остановку к бочке за молоком… И сегодня не было никаких причин, чтобы эту традицию нарушать. Правда, дул неприятный ветер, да и морозец был ощутимый, но это Валентину Афанасьевну только бодрило. Раньше – мороз, не мороз, надо было вставать и добывать молоко. Для детей, для мужа… Сейчас детки выросли, Петя с семьей на север перебрался, живёт хорошо, Маша… Маша тоже живёт своей семьёй, не с родителями… Но мужа-то надо кормить и поить… молоком, а то он себе быстро чего покрепче найдёт.

В почтовом ящике что-то белело.

– И когда это успели? – не понимала Валентина Афанасьевна. – Вчера с почтальоншей разговаривала, вроде ничего не было.

Она вытянула из ящика маленькую открыточку.

– Надо же, – качнула она головой и спрятала почтовую карточку в карман – без очков и не прочитает ведь…

Валентина Афанасьевна поплотнее закуталась в шаль и поспешила к заветному молоковозу.

Как и в старые времена, возле бочки толпился народ. В основном пенсионеры. Молодёжь-то теперь разве заставишь в очереди стоять. Хватают, что под руку попадётся, лишь бы побыстрее. Вот и её Маша… Вечно на бегу, а оглянуться да подумать, как жить, – на это времени-то и не хватает. Оттого и катится Машкина жизнь неведомо куда. Вот в первый раз не успела замуж выйти, а уж ребёнка родила. А жених-то и передумал жениться. Ох, сколько они с Николаем тогда волос-то седых нажили. А Машке вроде как и ничего! Только рукой махнула: «Это ещё большой вопрос – кто кого бросил! Да он нам с Миланкой и даром не нужен!» Миланкой. Вот же имечко внучке придумала… Сейчас вот Машка замуж выскочила. Второй раз. Вроде хороший мужчина. Иваном зовут. Иван да Марья прямо… Да вот только квартиры у него нет, а Машка не хочет снимать. Решили переезжать к Ивану на родину. Это где-то под Омском, в деревню. А Миланку здесь собираются оставить. Учиться девке надо, ну и, понятно, лучше в Москве, чем в деревне-то. И хочет Машка девочку к деду с бабкой прописать. А Николай на дыбы! Ещё, мол, не сдохли, а нас уже выселяют!

– Вы стоите, женщина? – прервала размышления Валентины Афанасьевны дама в норковом берете.

– Стою, не видно разве? – пробурчала Валентина Афанасьевна.

И опять полились нерадостные мысли.

Да не против Миланки Николай, чего ж она, не понимает, что ли! Он злится, что Машка дочку на мужика променяла. Дескать, у Миланки сроду отца не было, теперь ещё и мать удрала с хахалем. И чего это, мол, им здесь, с родителями, не живётся, квартира-то большая. А сам этого Ивана поедом ест. Нет, правильно Маша делает, уезжать им надо.

– Сколько вам? – недобро спросила молочница Валентину Афанасьевну.

– Так два литра. Бидон-то двухлитровый, неужель не видно?!

– Да кто вас знает, нальёшь, потом окажется, что литр нужен был.

– Был бы нужен литр, баночку б литровую принесла, – обиженно поджала губы Валентина Афанасьевна и поспешила рассчитаться.

Дома Николай неторопливо пролистывал газету.

– Молоко принесла? – не отрывался от прессы супруг. – Свари мне кашу. Рисовую. Чего-то давно не было.

Валентина Афанасьевна принялась раздеваться, рука скользнула в карман и нащупала твердый квадратик.

– На-ка вот, почитай, – сунула она мужу открытку. – Кто это нам прислал? В ящике нашла.

Николай Степанович неторопливо взял открытку, прочитал и выругался крепким словцом.

– Эк тебя разобрало, – удивилась жена.

– Ты глянь! Машка нас измором берёт! Открыточку прислала!

– С чего б ей открытками разбрасываться? – не поняла Валентина Афанасьевна.

– Ну так… с чего! Миланку хочет к нам сунуть! Ждёт, когда я разрешение дам! Так и пишет – жду!

– Да ну тебя, – не поверила женщина.

Она сходила в комнату, взяла очки и прочитала:

– Я поздравляю тебя… мой самый… дорогой человек на свете… Точно, Машка написала. Душевно-то как. Самый дорогой… Я помню тебя… я жду тебя… я люблю тебя… – она опустила открытку и уставилась в окно. – Вот, какая ж ты сволочь, Николай.

Николая Степановича подбросило.

– Приехали! Я теперь и сволочь! Я…

– Вот ты б подумал, старый леший, ну кто тебе ещё когда такую-то открытку напишет, а? Кому ж ты сдался-то, кроме как Машке да Пете? А ты!

– Что это – кому? – браво выпятил грудь старичок. – Как будто я башмак какой старый! Или пень трухлявый какой!

– Пень и есть. К тебе дочка с любовью, а ты… – Она встала, вздохнула и махнула рукой. – Иди-ка ты сам вари себе кашу.

И ушла в комнату, прикрыв двери.

На кухне Николай Степанович остался один. Да ещё открытка эта…

– Самый дорогой человек на свете… – ещё раз перечитал он. – Эх, Машка, Машка… Да разве ж мне квартиры этой жалко? Боязно, что уедешь ты черте куда, а помочь-то тебе и не сможем. Да и не узнаем, плохо ль тебе там, хорошо ль… Что ж за мужик-то у тебя такой.

Через час Валентина Афанасьевна зашла на кухню и не поняла, чем занят её муж. Тот сидел за столом и вычерчивал что-то ручкой на бумаге.

– Ты кашу-то есть будешь? – осторожно спросила она. – Сварить?

– Валентина, – взглянул он на жену горящими глазами. – Собирайся! Мы с тобой уезжаем!

– В дом престарелых никак? – с издёвкой спросила жена.

– Не шути, Валентина! Новая жизнь у нас начинается! – уверенно заявил супруг.

– А старая жизнь чем тебе не угодила?

– Права ты была, Валя! Сволочь я… – опустил голову Николай Степанович. – Им-то, молодым, сейчас самое время в нашей квартире жить. В Москве им надо оставаться, Валя. Всем – и Машке, и Ивану, и Миланке. А вот нам… нам и в деревню можно. Под Омск. Мы, Валя, сначала кроликов заведём, для мяса. А то мне эти твои каши рисовые уже поперёк горла. Если честно. А потом… Потом корову купим.

Валентина Афанасьевна села на стул:

– Коля, а может… пусть уж лучше Миланку?

– Нельзя, Валя! Нельзя дочь матери лишать! – назидательно проговорил Николай Степанович. – И потом… Надо место молодым уступать. Пусть здесь живут, а мы… Ты чего уселась-то? Иди звони Маше! Надо ж это дело обсудить!

Валентина Афанасьевна поднялась и не спеша подошла к телефону. Ей всё казалось, что муж передумает. Она медленно набрала номер дочери, та ответила:

– Мам, привет, хотела к вам сегодня забежать. Как вы?

– А мы, доченька, хорошо… Но ты забегай, – улыбнулась Валентина Афанасьевна. – Папа решил… Папа принял правильное решение.

– Люся! – бегал по комнате Роман Львович и заламывал руки. – Люся, очнись, наконец, и возмутись! Твоя дочь занимается черт-те чем! Ей уже на дом приносят пошлые записки!

Людмила Яковлевна, прехорошенькая женщина самого спелого возраста, спокойно приводила в порядок свой маникюр.

– Рома, не делай мне нервы, – невозмутимо реагировала она. – Эммочка в таком возрасте, что ей пора вытворять пошлости не только в письменном виде.

– Люся! Я схвачу через тебя инфаркт! Что ты такое говоришь, Люся!

– Вспомни себя, ты мне ещё в школе пытался скрипкой задрать юбку.

– Я имел на это право! – заносчиво запрокинул голову Роман Львович. – Мой папа уже тогда был товароведом обувного магазина, и он уже тогда мог обеспечить мою семью! При необходимости.

– Да-да, я помню, – усмехнулась супруга. – Тем более что мой папа был директором этого магазина.

– И как я мог после этого не задирать тебе юбку? – искренне возмутился Роман Львович. – Но вот я что-то не припоминаю, чтобы у моего товароведа был сын! Да я бы и не позволил ему писать вот это! Надо этого прозаика встретить и сообщить, что картиночки с пошлыми признаниями ещё не есть пропуск в нашу семью!

Когда дочь пришла домой из института, гнев отца обрушился на неё.

– Эмма, скажи маме, пусть уберет люстру, я буду вешаться на том крюке! И пусть я лучше умру от верёвки, чем от позора!

Дочь тяжело вздохнула и покорно уставилась на отца:

– Пап, когда ты так просишь, тебе невозможно отказать. Мам, убери люстру.

– Люся! Скажи этой негоднице… – завизжал Роман Львович. – Эмма! Одно из трёх! Или ты рассказываешь, кто этот негодяй, который тебе пишет… всякие непотребности! Или я два раза не дам тебе денег!

Эмма посмотрела на мать, та пожала плечами и молча подала дочери валентинку.

– Фи, папа! – скривила губки прелестница. – Где ты набрался этой пошлости?

– Папа выудил это из почтового ящика, – пояснила мать. – А твоя свадьба в его планы пока не входит. И, похоже, он хочет видеть зятем только Абрамовича. Тот свадьбу и оплатит.

– Мама! Какая свадьба? Здесь вообще не написано, кому послали. Могли и ящиком ошибиться. Я уж думала… – И дерзкая девчонка отправилась на кухню.

Родители поспешили за ней.

– То есть, Эммочка, это письмо писали не тебе? – загорелись глаза у Людмилы Яковлевны.

– Мамочка, это прошлый век, – отмахнулась дочь, открывая холодильник. – А где моя тарелочка для покушать?

Отец семейства продолжал свой допрос:

– Эмма! Я тебя умоляю, ты хочешь обмануть своего папу и сказать, что вот это… Это послали не тебе?

Дочь горько вздохнула:

– Па, у нас уже давно такой ерундой не балуются. Никто. Если у кого-то и мелькнула бы подобная бредовая идея, написали бы эсэмэску. И вообще… у меня не столько кавалеров, чтобы я не знала их почерк. У меня их вообще нет. Единственный, кто смотрит на меня с интересом, это преподаватель по химии. Ему жутко интересно, сколько я ему заплачу за зачёт.

Отец вдруг стал нервно теребить ворот старенькой футболки. Наконец он не выдержал:

– Люся! Скажи мне, почему ты воспитала такую девочку, у которой нет ухажёра?! С моей стороны было сделано всё! Я ей отдал свои лучшие гены!

– Рома, не нужно делать себе больное горло криком, – поморщилась Людмила Яковлевна. – Ювелирной лавкой владеют только зрелые мужчины. Наша Эммочка – бриллиант, она ещё найдёт себе достойного ювелира.

Отец успокоился, но на всякий случай схватился за сердце:

– Люся, и всё же… дай мне валидол.

– Я тебя умоляю, – покрутила головой Люся. – Зачем тратить лекарство? Сходи к телевизору, посмотри, как обнищали твои конкуренты. В стране кризис.

Роман Львович вышел, а Людмила Яковлевна налила дочери борща и уселась поближе:

– Эммочка, счастье моё, так я могу быть совершенно уверена, что эта прекрасная открыточка не тебе?

– Ма-ама-а… – протянула дочь, и Людмиле Яковлевне стало совершенно ясно – ни открыток, ни прочего внимания её дочери никто не собирался дарить.

– Ты мне сейчас так сказала, будто я две таблетки валидола приняла, – улыбнулась мать и вышла из кухни.

Через минуту её голос уже раздался из ванной:

– Рома! Я ненадолго в душ! Можешь пока поставить холодец вариться.

Людмила Яковлевна включила воду. Убедившись, что её голос заглушают струи, она быстро набрала номер.

– Алло, Антон Николаевич? Да, это я, Людмила… Антон Николаевич, я тут получила открыточку… сегодня, оказывается, День святого Валентина. Это не вы тот амурный шалун, а? Признава-айтесь.

Антон Сергеевич сначала непонимающе хихикнул в трубку, а затем всё-таки признался:

– Да, Людочка, это я! Я хотел напомнить о той душе, которая так стонет и тоскует, когда… А что у вас там всё время шумит? Прямо уши закладывает?

– Так стучит моё сердце, – томно ответила Людмила Яковлевна, прибавляя напор воды.

– Я… я понял. У меня тоже целый водопад слёз без вас… – и раздался подозрительно знакомый шум, так бурно может течь только вода из сливного бачка унитаза. – Людочка, не пора ли нам встретиться?

– Простите, Антон… Я ещё немного потоскую, чтобы наша встреча была ярче, – презрительно сморщила носик Людмила Яковлевна, отключая телефон. – И этот человек позволяет себе волновать мой адреналин!

Роман Львович тоже говорил по телефону:

– Нет, мама, я просто звонил узнать… Таки да, я звонил узнать про твоё здоровье. Береги себя, я ещё позвоню.

Второй звонок был не маме:

– Вика, девочка моя, а ты не посылала мне такую маленькую, хорошенькую открыточку за двадцать рублей? Нет? Нет, я тебе тоже не посылал, зачем же, я тебя уже и так поздравил. Когда? Так прямо сейчас и поздравляю. Вика, не злись, нам привезли чудесные зимние сапожки! Твои ножки будут в них ещё обворожительнее, можешь-таки мне поверить!

– Рома! – вошла жена. – Моё сердце не выдержит! Но… с открыткой, скорее всего, на самом деле – ошиблись адресом!

– Да-да, – рассеянно кивнул Роман Львович. – Я тоже своим позвонил. Не они.

– А-а… – насторожилась Людмила Яковлевна. – А каким «своим» ты звонил, счастье моё?

Роман Львович с возмущением пророкотал:

– Люся! Конечно же, я звонил маме, тете Розе и дяде Сене! А ты что подумала?

Людмила Яковлевна нежно улыбнулась и гордо удалилась.

Роман Львович задумался и насупил брови.

– Духи новые. Причёска тоже. И у меня что-то голова чешется, как у молодого оленя, когда рога пробиваются. Нет уж, Вика, прости, но сапоги придётся покупать Люсе…

Наталья с остервенением тёрла письменный стол, а чернила никак не стирались.

– Математик хренов, – злилась она.

В конце концов её терпение лопнуло.

– Да и фиг с тобой, – вышла она из комнаты и хлопнула дверью. – Нравится жить в свинарнике, живи!

Ей ещё надо было приготовить ужин, Игорь придёт не скоро, но сегодня хотелось его порадовать. Всё же День святого Валентина, День всех влюблённых. Они уже целый год вместе, а любовь их сильнее день ото дня. И не было бы на свете женщины счастливее Натальи, если бы… Ох, это «если бы»!

Игорь был начальником Натальи, она – его секретаршей, влюблённой в босса секретаршей. Как, впрочем, многие в их компании. Но все вздыхали тайно – Игорь Александрович был женат, имел сына и никогда не подавал никому ни малейшей надежды. Наталье тоже.

Всё случилось в один миг. Именно Наталье полиция сообщила, что насмерть разбилась жена Игоря Александровича. И именно Наталья сообщила эту страшную весть, а потом утешала его, как маленького мальчика… А вскоре Игорь понял, что уже не знает, как без Натальи жить. Они честно выдержали полгода со дня смерти его жены и только тогда расписались.

И вот прошёл год, с Игорем у них самые лучшие отношения, а с его сыном…

Артём сразу невзлюбил Наталью. С первого дня, как она появилась в их доме. Сначала он просто убегал, возвращался поздно и сразу ложился спать, а потом… потом убегать перестал, но никаких отношений с мачехой не поддерживал.

Сколько раз она просила Игоря поговорить с сыном, но тот только твердил:

– Не трогай его, пусть оттает. Мальчишка мать потерял.

Она, конечно, всё понимала, но сколько ж можно? И потом… Она тоже не железная!

А тут ещё учителя заладили: «Проявите чуткость, мальчик скатился до двоек! А у него выпускной класс! Будьте к ребёнку внимательнее». И главное, она-то была внимательна! Только Артём все её попытки наладить отношения намеренно игнорировал.

Разобиделся тут – Наталья уговорила Игоря поехать в конце февраля на море. А у Артёма школа – никак нельзя пропустить, класс же выпускной! Еле мужа уломала, сослалась на своё здоровье. А Артём на отца так посмотрел… Ну что такого? Ему шестнадцать уже. Вполне мог бы и один пожить две недельки.

Сегодня снова из школы звонили, опять жаловались – оценки хуже некуда. А в почтовом ящике Наталья валентинку нашла. Ясно, что Артёму какая-то девица написала!

В дверях заворочался ключ. Явилось сокровище.

– Разувайся сразу! – из кухни крикнула Наталья. – Видишь же – полы везде намыла! Глаза-то есть?

– А у вас? – недобро буркнул Артём. – Глаза есть? Видите же, что я чуть не в подъезде разулся.

– Ты мне поогрызайся ещё! – повысила голос Наталья. – Иди вон, ешь.

– Не хочу, – ответил Артём и прошёл в свою комнату.

Наталья последовала за ним:

– Ты… Ты знаешь что? Ты иди и ешь! – с напором проговорила она. – Мне уже надоело, что все думают, будто я тебя голодом морю!

Артём демонстративно выложил на стол тетради и учебник.

– Мне надо уроки учить, – повернулся он к ней и посмотрел ей прямо в глаза. – Мне при вас делать или вы выйдете?

– Уроки? – возмутилась Наталья. – Это ты своим учителям можешь лапшу на уши вешать, а мне не надо! Знаю я, какие у тебя уроки! Девки твои уже на дом открытки шлют! Уроки его заинтересовали!

– Какие открытки? – удивился Артём.

– Такие! Валентинки! – Наталья вытащила из кармана яркую открытку и швырнула её на стол. – Вот! Люблю тебя! Самый дорогой человек на свете! Учился бы лучше, дорогой!

Артём быстро схватил открытку и повернулся спиной к Наталье.

– Выйдите! – резко проговорил он.

– Да больно ты мне нужен! – фыркнула Наталья и вышла, хлопнув дверью.

«Вот ведь какой паразит. Выйдите, значит! Сейчас она ему выйдет!» – Наталья резко распахнула дверь и… остановилась.

Спиной к ней сидел Артём и плакал.

Наталья тихо подошла сзади. На столе лежала открытка, рядом с фотографией матери Артёма. Наверное, она поздравляла своего сына с этим праздником.

– Тёма, ты… ты прости меня, дуру? – вдруг всхлипнула Наталья, села перед мальчишкой на корточки и разревелась в голос, как девчонка. – Ну, прости меня… Не умею я, не знаю, как с тобой… чтоб всё нормально было. А теперь совсем запуталась… Знаю, что всё не так, от этого и злюсь.

Наталья вдруг почувствовала, как на её голову опустилась тёплая рука.

– Ладно, Наташ, чего ты? – неловко успокаивал её Артём. – Это я… Мама всегда мне говорила. Ну, как здесь написано…

– Знаешь, Тём, я, конечно, мать-то тебе совсем никакая… Да и не нужна тебе вторая. Зато я тебя со своей мамой познакомлю. У тебя же нет бабушки, а теперь будет. Она хорошая. Она тебя уже любит, правда.

– Как это? – удивлённо улыбнулся Артём.

– Серьёзно тебе говорю, – кивнула Наталья. – Она давно тебя ждёт, а у нас с тобой… В общем, мне не хотелось, чтобы она видела, как мы с тобой грызёмся.

Артём улыбнулся:

– Ну, сейчас-то можно.

– Сейчас можно, – подтвердила Наталья и поднялась. – Поехали?

– А папа?

– Мы и папу туда позовём. Поедем! И хочешь, я тебе порулить дам?

– Прямо самому? – не поверил парень.

– Нет, ну, я-то рядом буду сидеть! Собирайся!

Игорь уже почти спал, когда в спальню вошла Наталья.

– Наташ, а не вредно так долго сидеть за компом? У парня выпускной класс, а вы с ним до двенадцати в игры режетесь.

Наталья нырнула под одеяло и прижалась к мужу:

– Да ну их, с этим выпускным, – прошептала она. – Главное, я столько билась, так старалась… А стараться и не надо было. Понимаешь, надо было его просто пожалеть. А ещё на себя посмотреть его глазами.

Игорь прижал её к себе:

– Ты у меня большая умница, Наточка. Знаешь, как у меня на душе теперь спокойно.

– Да, Игорь, и ещё поменяй билеты – поедем отдыхать втроём. И чёрт с ней, с этой школой.

– Думаешь? – с улыбкой посмотрел на неё Игорь.

– Не-а, – счастливо тряхнула головой она. – Уверена.

Антонина крутилась перед зеркалом, примеряя новую шляпку. К её стильному белому пальто эта тёмно-вишнёвая модель подойдёт изумительно. И сапожки – шик!

В дверь позвонили. Антонина открыла. На пороге стояла соседка – баба Поля, старая сплетница.

– И? – уперла руки в бока Антонина. – Где я проштрафилась?

Баба Поля покачала головой:

– Вот одного не пойму я. И чегой-то меня все соседи, будто собаки бешеной, боятся? Нет бы чайку предложить.

– Эх, баба Поля-я, – протяжно вздохнула Антонина. – Некогда мне с тобой чаи распивать, и ты ведь не просто так пришла, верно? Новость какую-то на хвосте притащила.

– Наливай, говорю… Что это я у порога-то буду рассказывать? – протопала бабка прямо на кухню.

Антонина налила чай и села напротив:

– Ну, выкладывай.

Бабка пошарила в бездонном кармане и вытащила маленькую открытку.

– Тебе такая приходила?

Антонина кивнула:

– Приходила. И что?

– Да ничего! Не тебе это. Женьке своему отдай! Ему девка писала, – высказалась бабка и громко отхлебнула чай.

Антонина приподняла бровь.

– И чего молчим? – поторопила она гостью. – Какая девчонка написала? Ты ж видела. Небось всю ночь у замочной скважины провела.

– Почему сразу у скважины-то? – обиделась баба Поля. – У меня, чай, «глазок» есть. Новый. С круговым обзором.

– Понятно. И что ты там усмотрела? Кто моему Женьке письма шлёт?

– Дык я и пришла рассказать. Значит, слушай.

Полина Венедиктовна, или, как её все называли, баба Поля, никогда не выносила мусор вечером. Примета плохая. Баба Поля уже и не помнила, что грозило тому, кто отважился избавляться от мусора вечером, но своё ведро бережно хранила до утра, а уж потом, так сказать, с первыми петухами… Она уже совсем было отправилась на этот ежедневный ритуал, как вдруг услышала шебуршание возле почтовых ящиков. Старушка вмиг подоспела к дверному «глазку» и замерла.

Вообще-то смотреть в «глазок» было её любимым занятием. Кто крестиком вышивал, кто цветочки разводил, а вот баба Поля наблюдала за жизнью соседей. И, между прочим, ничего зазорного в этом не видела.

Сегодня баба Поля в «глазок» углядела, как Светка Метельцева всем в почтовые ящики затолкала маленькие открытки-валентинки. А поскольку Светка эта по Женьке Левченко давно сохла, о чём баба Поля, конечно, знала, то стало ясно – валентинку она писала Женьке, а остальным послала для отвода глаз.

– Я тебе, Антонина, так скажу, – отставив чашку, заметила старушка. – Девка-то мимоходом много приятных дел сотворила. Сегодня смотрела – все ходят да улыбаются. Будто и впрямь праздник. Наталья вон с Тёмкой вместе на машине укатили куда-то. Вдвоём! И смеялись оба… Невиданное дело. К Валентине с Николаем Машка приезжала. Тихомиров, опять же, к Вере вернулся, а то баба совсем извелась. Про других ещё не знаю, но буду наблюдать. А Светка… Хорошая она девка. И Женьку твоего любит. Вот почему бы ему на ней не жениться?

Антонина только покачала головой:

– Женился уже один раз, теперь на воду дует.

– А вот, кабы на Светке сразу-то женился, так и не дул бы!

В прихожей послышался щелчок замка.

– Ну, вот и Женька, – поднялась мать.

– Дык эта… – нарочито громко заговорила баба Поля, направляясь к выходу. – Значит, нет у тебя чеснока-то? Жалость какая, а я уж прям… и не знаю, у кого спросить.

– А зачем это тебе, баба Поля, чеснок понадобился? – усмехнулся Женька.

– Дык… – ничего не успела придумать бабка, а потому язвительно ответила: – Нада!

Она быстро вышла.

– Опять чего-то наговаривать пришла, – кивнул Женька на дверь.

– Вот, сынок, – выложила перед ним валентинку мать. – Это тебе Света написала. Метельцева.

– Во-о-он оно что… – протянул сын.

Прочитал и молча взял ложку.

– Ну и что молчишь? – не отступала мать.

– А что ты хочешь услышать? – поднял на неё глаза Женька. – Мам, ну ты ж взрослый человек, всё понимаешь. Света придумала меня. Вот нарисовала себе эдакого принца. А я ж… ты сама знаешь, с королевскими кровями у меня… тяжеловато.

– Да откуда ты знаешь, что она там себе напридумывала? Тебе уже тридцать три года, ты что – так и будешь от всех женщин прятаться? Семью-то надо заводить. Мне внуков понянчить хочется!

Женька усмехнулся:

– Ма, ну ты на себя посмотри, ну какая из тебя бабушка?

– Откуда я знаю – какая! Вот стану бабушкой, узнаю. Ты бы Свету хоть в гости пригласил.

Женька поднялся.

– Вот ты и пригласи, – подмигнул он матери. – Она, кстати, в банке работает, можешь, например, ипотеку оформить мне на квартиру.

Антонина растерянно поморгала:

– Я не поняла… Хочешь, чтобы я Свету в гости позвала?

– Это я так шучу, мам! – развёл руками Женька, чмокнул мать в щёку и ушёл в свою комнату.

– Жень! Я себе шляпу новую купила! – крикнула Антонина вслед, но сын не ответил. Наверное, опять уселся за компьютер.

Женька закрылся у себя и задумался, глядя на красивую валентинку.

Надо же – призналась в любви… Светка – колобок на ножках.

Как же незаметно она выросла. А ведь он прекрасно помнил, как увидел её в первый раз – её родители только приехали и разгружали вещи. А Женькина мать им помогала. Он помнил, как катал Свету на велике. Ему купили новенький, красивый. Светка такая благодарная была. А Женька тогда сказал ей: «Вот вырасту большой, машину куплю. Тоже покатаю». Вот хвастун-то… А ещё он помнил Светку на своей свадьбе. Надо же, её последний звонок выпал на его бракосочетание. Они стояли возле свадебной машины – родственники, гости, он и Ника – его невеста. И тут он увидел Светку. С огромными белыми бантами, в коротенькой форме с белым фартуком. Он что-то ей кричал, махал руками, а она только стояла на одном месте и смотрела… Она никогда не плакала. Даже в тот раз. Только глаза были… такие глаза у детей бывают, когда они мать теряют – испуганные и обречённые одновременно.

Знал ли он, что она его любит? Да. Он только не знал, что ему делать с этой любовью. Мама не права. После своей первой женитьбы Женька не боялся женщин. Он боялся себя. Ника вбила ему в голову, что он бездарь и неудачник, вот Женька и боялся испортить ещё чью-то жизнь.

А Светка наивно приглашала его чинить исправный кран, просила отремонтировать телевизор, настроить компьютер… Теперь вот эта валентинка. И что с ней делать? Опять сделать вид, что ничего не произошло? Но это же трусость…

– Женя! – позвала вдруг мама.

– Ма, ты чего? – откликнулся Женька.

– А вот и ничего… Дождался! К Светке уже какой-то мужик приехал. Между прочим, на машине!

Женька рванул в прихожую, потом в подъезд, через минуту вернулся, схватил ключи и снова выскочил.

– Ну вот, так-то оно лучше… – напряжённо сжимала руки Антонина. – Надеюсь, Тихомиров уже добрался до дома из своей машины.

Светка пыталась освоить новую программу для работы. Уже который день мучилась с ней – безрезультатно.

Зазвенел звонок. Света открыла дверь и… На пороге стоял Женька. Он выискивал глазами кого-то в Светкиной комнате.

– Ты одна? – спросил он.

– Да, проходи, – пропустила она его в квартиру. – Что-то случилось, Жень?

– Ну, конечно, – кивнул он. – Случилось.

На него смотрели всё те же огромные глаза, чуть испуганные и доверчивые, готовые верить всему и всегда.

– Свет, случилось… – уже спокойнее проговорил Женька. – Ты помнишь, я тебе обещал, что куплю машину и прокачу тебя?

Она улыбнулась и кивнула:

– Помню. На велике, да?

– Так вот, я пришёл, – тихо и просто сказал он, глядя в глаза. – Кататься поедем?

– Поедем! – шёпотом ответила она. – А то я жду-жду…

Ариадна Борисова

Виагра

Человек немногословный и по виду меланхоличный, Василий Игнатьевич полностью отвечал бы своей фамилии Тихонький, не вклинься в невозмутимость унаследованной им породы взбалмошность матери. Теперь не скажешь, была ли мать столь уж безалаберной, какой считал её дед Володар, но каждое опрометчивое действие снохи, случалось и с удачей (раз взяла лотерейных билетов на ползарплаты и выиграла дефицитный ковёр), осуждалось в доме свёкра днями молчаливого неодобрения. Поэтому, зная и в себе трудно подавляемую блажь, Василий Игнатьевич старался не порицать ничьих нелепых поступков, а если интересовались его мнением по поводу чужого казуса, отбояривался присловьем: «Кто я такой, чтоб судить?» Изредка шальная дурь оказывалась сильнее Василия Игнатьевича, заставляя казниться до новой причуды. Но было одно сумасбродное событие в жизни, когда он дал волю захлестнувшему душу порыву и ничуть о том не пожалел. Да, вопреки ядовитым домыслам сплетников, никогда не раскаивался Тихонький Василий Игнатьевич в скандальной женитьбе на Аделине – Адельке-хромуше, как называли её недоброжелатели.

В школе он сидел с ней за одной партой. Выглядела Аделя младше его ровесниц, хотя опережала в возрасте на три года – поздно начала учиться из-за врождённого недуга. Тонкое лицо её гладко обтягивала анемичная полупрозрачная кожа, глаза были смешанных оттенков серого и голубого. Чуть выдающиеся вперёд зубы не портили милой улыбки, с лёгкой натяжкой губ в левую сторону, так что на щеке появлялась задорная ямочка. В отдельности черты этого лица привлекательностью не отличались, но всё вместе в сочетании с вьющимися, очень светлыми волосами оставляло впечатление чего-то летучего, сияющего само по себе и осенённого пушистым нимбом.

По-детски цыплячья внешность Адели даже в выпускном классе не вызывала у Василия мыслей взглянуть на неё глазами подрастающего мужчины. В дружбе с ней он привык к мальчишеской простоте и не её тонкие пальчики перебирал в душных задних рядах на просмотрах кино с предупреждением «до 16 лет». Не Аделя срывала с его губ поцелуи взасос, как коросту с пореза, торопясь за калитку на материны призывы, а спустя полгода не Аделя проводила новобранца в армию с обещанием дождаться. Рослая, чернобровая Клава Иванцова, по общему мнению, была словно в подбор Василию создана и статью, и домовитым стремлением превратить пространство вокруг себя в чашу изобилия и комфорта.

Во вторую субботу возвращения со службы демобилизованный солдат, Клава и верный её паж Зоя Савушкина отправились в клуб на танцы. Старшие Иванцовы и Тихонькие уже договорились сыграть свадьбу через месяц, а влюблённым всё не удавалось остаться наедине – безотвязная Савушкина мельтешила рядом третьей лишней, не закрывая болтливого рта. По насупленному лицу Клавы легко можно было догадаться, как не нравится ей этот роток, явно разинутый на чужой каравай, но ступала под руку с вышедшей из повиновения Зойкой гордо, чувствуя спиной сдержанный жар прицельных глаз Василия. Уж кого-кого, а Адельку-хромушу Клава в ревнивый расчёт не брала, не думала, какая подлая змеюка зреет в колченогой дэцэпэшнице, и никто б не подумал. Позже обе с Савушкиной жалели, что Василий не был допущен к Клавиным прелестям сразу по приезде. Клава винила соглядатайство Зойки, та оправдывалась просьбой её матери присмотреть за подружкой до свадьбы, – перетерпят, мол, потом зять с уважением будет помнить первую брачную ночь… А не вышло доказать суженому соблюдение старозаветных правил в доме Иванцовых, хотя свадьба прогремела шумная и, как следовало по плану, ровно через месяц.

Аделькина свадьба.

Смешно сказать, из-за чего расстроился союз такой складной пары: из-за лужи перед клубом. Клава первой заметила, как Аделька остановилась напротив у края воды. Все нормальные люди лужу обошли и стояли на крыльце, ожидая открытия дверей, а хромуша вытянула одуванчиковую голову и уставилась на толпу с кривой улыбкой. То есть не совсем на толпу, избирательно – на бывшего соседа по парте. Длинная шейка украшена бусами под жемчуг, поджатые в коленях ноги обуты в мальчиковые ботинки…

Клаву огорошила наглость калеки. Мать моя женщина, это что?.. Это на кого хромоножка зарится?! И невысказанная злость на подругу выплеснулась вместе с сиюминутным негодованием:

– Ой, гляньте, девочки, пугало в бусах!

Савушкина с готовностью поддержала:

– Выставилась напоказ, никакой самокритики у Аделины!

В стайке девушек хмыкнули, завздыхали:

– Чего привязались к человеку?

– Личико у неё посмазливее, чем у некоторых (намекнули на толстощёкую Зойку).

Клава закруглила разговор, хозяйски поведя на жениха красиво изогнутой бровью.

– Даже интересно, кому станет нужна, бедняжка, – и замерла, пригвождённая к перилам остротой его взгляда.

В тёмно-карем глазу Клавы под выразительной бровью, как в чаше с плавленым шоколадом, Василий в долю секунды узрел их совместное будущее: он и она, окружённые изобилием пухлых младенцев, еды и вещей; на сытых лицах довольство жизнью, на его щекастой физиономии, кроме того, подобострастное выражение лица Зои Савуш… стоп! Что-то в нём разъединилось, взорвалось и кануло в безвременье; в ушах оглушительно засвистал не существующий снаружи ветер. Толпа ахнула и подалась вперёд вслед за Клавой, не поверившей своим глазам: спрыгнув в новых туфлях с крыльца прямо в лужу, Василий Тихонький шагнул навстречу Аделе.

…Деревня на сто рядов обсмаковала разговор на ступенях клуба. С лаконичной подачи деда – вон! – родители выставили возмутителя фамильного спокойствия за дверь. Василий поселился в бане на задворках старого дома, где Аделя жила вдвоём с матерью. Свадьбу решено было справить не назло потрясённым вероломством Иванцовым (как они полагали) и не для того, чтобы досадить отвергнувшей самовольщика родне, а по настоянию школьных друзей. Ну, и по честному праву Адели нарядиться в белое платье в пандан бусам под жемчуг. Василий продал мотоцикл, ребята сложились деньгами, нанесли солений, пирогов – стол получился нестыдным. Пришла мать, плюнув на домашние уставы, сама вдела Аделе в мочки ушей золотые серьги. «Подчистую зарплату потратила», – понял сын, тронутый подарком и очередной, по дедовскому определению, «бузой» невестки.

Аделя смущённо улыбалась всем из-под облачка начёсанной челки. Василий удивлялся, как мог забыть: эта робкая полуулыбка сразила его ещё в детстве, когда учительница привела и посадила на свободное место рядом с ним девочку, похожую на неоперившегося птенца. Вася Тихонький молча подвинул чернильницу на середину парты, новенькая улыбнулась, и он загляделся: на левой щеке девочки заиграла маленькая лунка – будто солнечные зайчики гонялись за своей тенью. Никто не улыбался так странно и нежно… никто не выглядел так беззащитно. Теперь, во всем белом, Аделя напоминала ему ангела, и Василий внутренне сжимался, еле касаясь её губ под крики «горько» за прикрытием фаты. То, что подразумевалось за кадрами в фильмах «до 16 лет» и что, между прочим, он сам проделывал с одной весёлой женщиной в армейских увольнениях, казалось по отношению к Аделе кощунством.

Барьер детской дружбы они действительно преступили сложно, но не в свадебную ночь. Поздним вечером, едва гости начали расходиться, братья невесты в отставке побили окна в доме, и у палисадника затеялась потасовка. Драка быстро нарастала, прибывали всё новые сторонники Иванцовых. Штакетник с обеих сторон улицы понёс большой урон. Новобрачный с товарищами, от души поколоченные, а также их не менее пострадавшие противники до рассвета проторчали в участковом отделении милиции.

Через год Клава вышла замуж за старшего брата Савушкиной и принялась энергично наполнять чашу дома детьми и вещами. Сбылось всё, что увидел Василий на клубном крыльце в шоколадном Клавином глазу: сытые лица, довольство жизнью, только подкаблучником с заискивающей физиономией был не он. Зоя тоже в девках не засиделась, высоко взлетела – под мускулистое крыло лыжного тренера в городскую квартиру со всеми удобствами – и стала не Савушкиной, а Ванштейн («Ферштейн», – звали старики для лёгкости запоминания).

Василий незаметно помирился с роднёй. Семье стало не до него: младшая сестра Татьяна спуталась с заезжим строителем. К немалому изумлению деда, отличница и комсомольская активистка в десятом классе обзавелась «байстрюком» – так дед Володар в гневную минуту называл правнука Дениску, лихим словом поминая малахольных предков снохи. Наглядное опережение замужества не помешало бойкой Тане закрутить с учителем географии, рвануть с ним в Казахстан и родить законную дочь. К школе «казахстанцы» забрали мальчика. Тихонькие, особенно старый дед, упросивший внучку оставить наследнику фамилию, сильно по нему скучали.

Аделя оказалась неспособной иметь детей. Вернувшись из города после обследования, она молча остригла свои летящие белые кудри. Василий всё понял и подумал с печалью, что, будь он художником прошлых веков, рисовал бы жену для картин с шестикрылыми серафимами. Аделя вдруг почудилась ему созданием, сотворённым не из плоти и крови. Он застеснялся в себе поэтических мыслей, но жена впрямь увиделась ему недозрелым плодом поздней завязи, скованным холодом зимнего солнца.

Зябко приподняв плечи, она посмотрела на мужа:

– Может, разведёмся? Я знаю, ты будешь хорошим отцом, если…

Он не дал досказать, подхватил на руки слабую, лёгкую, как отроковица.

– А я знаю, что ничто не принесёт мне радости, если ты уйдёшь от меня. Ты понимаешь, о чём я?.. – Ни слова не сказал о любви, как не говорил ни до того, ни после. И оба они больше не говорили о детях.

Дважды сестра с географом и дочкой гостили в деревне летом, а Дениса оставляли на все каникулы. Аделя много читала и тщетно пыталась пристрастить к книгам мальчишку, но и Василий не был охотником до чтения. Все свободные часы мужчины либо рыбачили, либо ждали в шалашах у озёр жирующих к отлёту уток. Любознательному мальцу нравилось возиться с охотничьим снаряжением. Пыхтя от старания, чистил ружьё с дядей Васей, укладывал в обитый железом ящик под ключ…

А вскоре Татьянин географ влюбился в молоденькую учительницу математики, и безмятежная жизнь семьи развалилась. Сестра перестала привозить Дениску. Разбежалась с мужем, нарвалась на альфонса, потом на алкоголика и, наконец, после многих надежд и мытарств сошлась на вторых ролях с успешным владельцем конного завода, глубоко засевшим в семье. Эта усталая связь неожиданно подарила Татьяне неизвестные прежде возможности: открыла в ней коммерческий дар.

Пока женщина металась в поисках себя под солнцем фортуны, Денис из весёлого ласкового парнишки превратился в проблемного шалопая и отбился от рук. Мать с трудом откосила сына от армии ради изнурительной борьбы с его ленью и предрасположенностью к пьянству. Безрезультатно. Тогда, отчаявшись, Татьяна отправила двадцатилетнего оболтуса «на перевоспитание» в деревню, где из всей родни, кроме брата и Адели, никого не осталось. Василий Игнатьевич нянчиться с племянником не стал, без долгих церемоний погнал служить Родине.

– К тебе, дядь Вася, вернусь, – предупредил Денис с оттенком вопроса.

Армия обошлась не без эксцессов (самоволка, бои без правил), но подправила-таки склонность парня к разгулам. Правда, прошла добрая семилетка, пока он учился и осознавал, что ошибся в выборе, менял колледжи и общежития, искал работу «по душе» и, нагрянув однажды, сообщил:

– Извините, дядь Вася, тетя Аделя, окончательно завязал я с учёбой. Мы с Катей решили пожениться. – Из-за спины Дениса застенчиво выплыла на свет симпатичная рыжая девушка примерно в том же месяце положения, в котором ошарашенный дед Володар обнаружил внебрачный грех внучки Тани.

– Я не сволочь, чтоб поматросить и бросить, – заносчиво заявил без пяти минут папаша. – Буду взращивать юное поколение Тихоньких.

На какие средства он собирается осуществлять сие благородное намерение, Денис не сказал.

Василий Игнатьевич известил о новости сестру. Татьяна страшно расстроилась – перспектива стать бабушкой, если женщина сама ещё мечтает о легитимном супружеском счастье, не очень-то женщину радует. К тому же она небезосновательно опасалась, что сын пожелает расширить семейный круг непосредственно на её территории. Посоветовалась с дочерью. Та предложила обезопаситься от асоциального вторжения, приобретя разгильдяю какой-нибудь продуктовый магазинчик. Пусть попробует, может, раскрутится… Умница дочь. С ней Татьяне повезло – самостоятельная, незамужняя и не собирается, прочно стоит на ногах по уши в бизнесе. Благодаря, разумеется, маминой поддержке и выучке.

Управилась Татьяна резво. Прилетела, купила сыну недорогую иномарку с кузовом, первый попавшийся «комок» в городе и оставила деньги на двухкомнатную квартиру.

Теперь Денис точно не лоботрясничал. Рыжая Катя устроилась в хорошую контору, подрастал мальчонка, названный редким именем Володар в честь прадеда Тихонького. Татьяна гордилась по телефону предпринимательскими способностями сына: моя жилка, бизнес – труд не для инертных!

«Какой труд, голимое спекулянтство, – огорчался про себя Василий Игнатьевич. – И зачем столько денег? Впрочем, кто я такой, чтоб судить…» Им с женой хватало его заработка и её пенсии по инвалидности. Вещей в доме – минимум, на задворках теплица, грядки с мелочью и капустно-картофельный огород. Корову не держали, Аделе стало бы тяжело доить. Василий Игнатьевич поверить не мог, что в пору влюблённости в Клаву Иванцову мечтал стать зажиточным хозяином.

Жили Тихонькие легко, понимали друг друга без лишних слов. Не было между ними тайн и страстей. Василий Игнатьевич даже не мог бы сказать, любит ли он жену. И что такое вообще любовь – не сказал бы. По всему выходило: любовь – наваждение, чудачество и безудержное буйство, вроде вспышки чувств, время от времени подстрекающей неуравновешенных людей на глупые подвиги. Не нравилось Василию Игнатьевичу это сравнение, а другое в голову не шло. С Аделей же он свыкся, вжился в её существо, не испытывая угрызений совести, как случалось от «бузы». Аделя была – свет и покой, тихая радость видеть её улыбку и желание, чтобы каждый завтрашний день походил на вчерашний. Нет, никогда не желал Василий Игнатьевич другой женщины.

…Ой ли? Так уж никогда?

Ну… честно сказать… Честно сказать, раз таки шибануло его тягой к другой. Аделя знала, поняла без слов.

Тогда Денису вздумалось отдохнуть на берегу протоки и порыбачить с друзьями. Гости приехали на двух машинах: семья Дениса, его приятели и подруга Кати с четырёхлетним сынишкой, ровесником Володара (Володьки). Василий Игнатьевич сразу приметил, что эта белокурая женщина красива той неуловимой красотой, какую он видел в Аделе. Тонко лепным было лицо женщины, и летний дождь в глазах мешался с отражением леса, но она в отличие от Адели так и цвела весёлым молодым здоровьем.

Мужчины подали хозяину руки, Денис познакомил со всеми по-простому, а про имя Катиной подруги загадку загадал:

– Скажите-ка, дядь Вась, тетя Аделя, какое русское женское имя не заканчивается ни на первую, ни на последнюю букву алфавита?

Пока Василий Игнатьевич послушно перебирал имена в уме, Аделя сказала: «Любовь», и он удивился обыкновенному будто бы имени-слову, замкнутому неоткрытым звуком, как оберег.

Дети липли к Аделе, – малыши всегда быстро привязывались к ней, словно чувствуя в Аделе родственную их бесхитростной открытости близость. Денис хлопотал над костром, подруги готовились к пикнику. Отвечая на вопросы о здешних охотничьих местах, Василий Игнатьевич слышал, как Люба обменивается шутками с Катей и смеётся. Мелодичный смех вился звонкими и шероховатыми звуками сладко, терпко, как серпантин кожуры антоновского яблока, и рассыпа́лся в воздухе светлыми кольцами. Ушам становилось щекотно, и хотелось слушать этот вкусный рассыпчатый смех долго-долго и видеть белые, безупречно белые зубы Любы в окаёмке малиновых губ. Василий Игнатьевич догадался, что она здесь одна, что среди Денисовых гостей нет её друга, и, забыв о своём обычае никого не судить, мысленно отругал за неосмотрительность беспечного Любиного мужа. Уж Василий Игнатьевич не отпускал бы такую красивую женщину, пусть даже с ребёнком, одну на рыбалки, где мужчины рассказывают похабные анекдоты, матерятся и… женщинам вообще на рыбалке не место.

Под вечер разомлевшие от сытной еды и пивка рыбаки, позёвывая, расселись с удочками в нишах обрыва, живописно укрытых тенистыми сводами ивовой листвы. Денис повёз Аделю и утомлённых детей в дом под её присмотр. Катя прикорнула с журналом в шезлонге.

– Василий Игнатьевич, вы куда на лодке? – подошла Люба.

– Рыбачить. – Он в замешательстве повернулся к ней спиной, сталкивая в мелководье старую плоскодонку.

– А мне с вами можно? Возьмите, пожалуйста!

Василий Игнатьевич молча посторонился, пропуская женщину к распору переднего сиденья. Мелькнула мысль о том, что гости всякое могут подумать… мелькнула и погасла: по годам Люба годилась ему в дочери. Она перевела признательный взгляд с Василия Игнатьевича на противоположный берег реки, в глазах вперемешку с волнами плыли полосы зелени и песка. Маленький ковчег с единственной парой на борту заскользил по разлитому солнцу.

– Много в этой реке рыбы?

– Когда как.

– Большая рыба попадается?

– Бывает.

– Щуки?

– Ага.

– А таймени есть?

– Заплывают, говорят.

– Правда, будто таймени едят утопленников?

– Ну, при жизни утопленники тоже едят тайменей…

Смешной разговор. Смешная женщина. Как мальчишка.

Река расстилалась перед ними радушной дорогой. По берегам в дырчатых тенях ив и ольхи, в зарослях боярышника, отягчённого гроздьями бледно-зелёных ягод, вспыхивали и затухали огни ослепительного предвечернего света. Речное эхо усиливало воркующее клокотание дикого голубя, певшего в ближней роще, а может, то бурлила ключевая вена в горле стрежня, вскрытого острым гребнем в середине реки.

Василий Игнатьевич направил плоскодонку к дремлющей заводи, обойдённой быстриной. Лодка вскоре неподвижно застыла в обманчиво тихой воде, зависнув над чёрными щучьими омутами и корягами.

– Странная у вас леска, – негромко сказала женщина.

– Из конского волоса.

– Сами плели?

Василий Игнатьевич кивнул.

– Блесна тоже самодельная?

Он не успел ответить, что выточил блесну из дедовского медного самовара, – дёрнуло леску, да как мощно! Крепко зажав её зубами, Василий Игнатьевич раскрутил остаток. Полосатая хищница, соблазнённая сиянием блесны, потащила лодку прочь из спокойной гавани, но не добралась до бегучего течения и резко, отчаянно, на разрыв плоти, метнулась в глубину. Лодка накренилась к вихрящейся спиралью воронке и почти развернулась по кругу. Тотчас водные всполохи и прыжки судёнышка на гребнях показали, что рыбина вынырнула. Люба намертво вцепилась в борта.

Руки Василия Игнатьевича понемногу перехватывали, подтягивали струну прочной снасти. Из вздутых прозрачных борозд в опасной близости от лодки вымахнул расширенный в натуге зубец хвоста. Холодный фонтан взбитой волны окатил плоскодонку. Василий Игнатьевич хладнокровно намотал леску на левый кулак и, едва в бурунах вздыбился встопорщенный плавник, ударил ребром весла. Лодка качнулась особенно угрожающе, брызги тучей взлетели у борта и со стеклянным дребезгом застучали по днищу. Кажется, чудом не опрокинулась дощатая посудинка. Василию Игнатьевичу удалось заволочь в неё рыбу. Его спутница этого не видела, зажмурилась раньше и заткнула бы уши, чтобы не слышать водяного шума и черепных звуков, если б могла отодрать пальцы от дерева бортов.

Болтанка кончилась. Вода зажурчала мирно, без шлепков и всплесков, из лесу снова донеслось пение птиц. В ноздри вползал плотный, вязкий запах рыбы. Люба открыла глаза и поспешила подобрать колени: у ног её, обмазывая липкой слизью доски, трепетал тёмный хвост величиной со сдвоенные ладони. Огромная щука, тёмно-зелёная с белым подбрюшьем, дёргалась в последних судорогах, разлёгшись в лодке во всю длину.

…Потом они плыли по прибрежью. Медленно плыли домой. Вычерпывая воду с днища железной банкой, всё ещё возбужденный риском, Василий Игнатьевич смотрел на фигуру женщины, сидящей вполоборота к носу, и думал, что никогда не ходил на рыбалку с Аделей. На охоту тем паче, а как, оказывается, хорошо вдвоём. Хорошо, несмотря на женскую пассивность и досадную жалость к трофеям. Да ладно! Дело понятное – женщина должна быть сострадательной ко всему живому, потому что она рожает живое. Она любит всё живое, как мать, даже если болезнь не дала ей стать матерью. В голову лез навеянный лукавыми мыслями припев: «Люба, Любушка, Любушка-голубушка…» Гребешки волн сверкали на солнце, словно тысячи медных блёсен. Тысячи женских имён мира сливались в одно. Василию Тихонькому было стыдно до больного смятения в душе: он изменял жене в мыслях и в то же время признавался себе, что ему это приятно.

На берегу горел костёр. Уха из кипящего котелка капала жирной юшкой в огонь, на кукане выгнули хвосты зарумянившиеся окуни и сороги. Увидев добычу лодочников, рыбаки восхищённо взвыли. Денис порылся в бардачке машины, в котором чего только не хранилось, и достал безмен. Рыбища потянула на девять с гаком!

– Твоя щука, – сказал Любе Василий Игнатьевич.

– Ой, спасибо. – Глаза женщины засветились благодарностью.

– Дома зажаришь с картошкой.

– Запеку! Отец у меня тоже был заядлым рыбаком, мама всегда больших щук пекла по-особому, успела меня научить…

– В какую духовку вместится такая великанша? – засмеялась Катя.

– Так я частями, мы же с Санькой вдвоём сразу всю не съедим. – Санькой звали Любиного сына.

Из обмолвок Василий Игнатьевич понял, что Люба не замужем и родителей у неё уже нет. И вот ведь до каких бредовых мыслей доводят человека непредсказуемые обороты сознания! Теперь он жалел, что Люба ему не дочь, а Санька – не внук. Мимолётно подумалось – будь оно так, счастлива была бы Аделя, любящая детей…

Гости уехали поздно. Выйдя проводить их к машинам, Василий Игнатьевич поймал прощальный взгляд Любы и растерянно помахал ей рукой. Никакого опыта в определении женских взглядов у Тихонького не было, но он вдруг понял: Люба смотрела на него не как дочь, скучающая по отцу. Она смотрела глазами женщины, которой мужчина нравится по-другому.

В рассеянном свете дворового фонаря мельтешили белесые ночные мотыльки. Аделя утлой лодочкой двигалась в ярком квадрате кухонного окна, не задёрнутого занавесками. Василий Игнатьевич долго курил у калитки. Чувствует ли жена, что с ним творится? Когда он махнул Любе рукой, на него накатило мучительное желание броситься к ней, забрать из её рук спящего ребёнка, унести в дом, увести, согреть заботой обоих. Василий Игнатьевич перестал понимать себя, весь переполненный эмоциями и предвестиями, отчасти смутно тревожными, отчасти радостными. Хотелось невозможного – хотелось рассказать обо всём жене… Зайдя домой, Василий Игнатьевич опустился на лавку у двери, не в силах поднять на Аделю глаза. Она сама подошла, села рядом и прижалась к плечу.

– Человек не может разделиться пополам, Вася, – проговорила тихо, и он замер, не зная, что сделать и что сказать.

Приятели Дениса стали часто наведываться на рыбалку летом и охотиться по осени. Василий Игнатьевич ездил с ними на озёра, учил Володьку стрелять из старой тозовки по мишеням. Катя с Аделей пекли оригинальное печенье на огуречном рассоле, варили джемы из садовой чёрной смородины… Люба с сыном больше не показывались. Василий Игнатьевич не спрашивал почему. Совсем о ней не спрашивал. Проходил как-то раз мимо магазина, и сердце внезапно зашлось – громкий мужской голос позвал:

– Люба!

Раненный этим окликом, как выстрелом, Тихонький расслабленно прислонился к забору. Из магазинных дверей вышла дородная женщина, взглянула с неприязнью – чего, дескать, уставился? – и, мощно покачивая формами и сумками, поплыла за угол к поджидавшему её мужчине.

«Обознался в имени, – подосадовал на себя Василий Игнатьевич, – седина в голову, а бес…» Перед глазами продолжало колыхаться только что виденное лицо женщины с сумками, показавшееся пустым, как луна. Ни глаз, ни носа – сплошные щёки. И уже от «щёк» мысли побежали по стороннему кругу: щекастая Зоя Савушкина, вернее, Ванштейн-Ферштейн, вернулась в деревню – её лыжник чересчур увлекся тренировками молодых спортсменок. Отписав квартиру семейной дочери, Зоя обосновалась в отчем доме по соседству с Клавой Иванцовой (Савушкиной). В прошлом году невестка овдовела, взрослые дети разъехались, и старые подруги снова сделались неразлучными.

О Зоиных новостях Василий Игнатьевич от Клавдии и узнал. Встретились нечаянно на улице лицом к лицу, разговорились, ведь и здороваться начали давно. Клавдия поинтересовалась самочувствием Адели и вздохнула: «Чего нам теперь-то злиться, Вася, жизнь почти прожита. Я вот одна осталась…»

К чему сказала, Василий Игнатьевич не понял, нисколько не злясь на неё ни в молодости, ни теперь, а что Клава злобу до сих пор таила, было ему прекрасно известно. Ребята-механизаторы, с которыми работал, передавали слышанные от жен сплетни, пущенные с лёгкой руки Клавдии Савушкиной. Ну, как передавали – с шуткой, добродушно посмеиваясь над ребяческими промахами Тихонького. Он только удивлялся, откуда умудрялась Клавдия добывать о нём негласные сведения. О случае с теми же наперсточниками, обчистившими незадачливого игрока благодаря его же безрассудству. Никому вроде бы не сболтнул, и Аделя не любительница молоть языком, тем более о домашних недоразумениях…

При встрече с Клавдией Василия Игнатьевича неприятно задело чувство превосходства на её румяном лице, что так не вязалось с участливым вопросом об Аделином здоровье. Знакомо изогнув каштановую бровь, женщина кокетливо склонила голову к тугому плечу, обтянутому пёстрым шёлком, всем своим видом демонстрируя, какая она ещё крепкотелая и полнокровная, хотя «жизнь почти прожита». Откровенно любовалась собой, будто и Василию Игнатьевичу предлагая полюбоваться. Он сумел дружески улыбнуться, подавив в горле неожиданный рвотный спазм, вызванный обещанием шоколадного рая в глазах бывшей невесты.

…А скоро появилась у Клавдии с Зоей новая возможность поточить лясы о неурядицах в сильно прореженном семействе.

«Слыхали, что Денис Тихонький открыл сувенирный магазин в торговом центре? Нет, продуктовый не продал, Танька сынку помогла. Помните Таньку Тихонькую? Это та, которая была комсоргом школы, а в десятом всех опозорила – родила неизвестно от кого. Да, Дениса и родила. Сейчас деловая, заправляют с дочерью каким-то большим бизнесом в Питере. А Денис, как крутым себя возомнил, жену бросил и завёл любовницу. Старую квартиру оставил старой жене с ребёнком, сам с девкой в новой… Девка-то? Ясно море – шалава, ноги от шеи. Вот-вот, и я говорю: неподходящая у Тихоньких фамилия, прав был дед Володар – малахольные они по материнской родне. Василий-то Игнатьевич что учудил, знаете? Не знаете?! Уволился с работы по собственному! Целых два года мантулить до пенсии – и нате вам. Тут всю деревню от безработицы лихорадит, а он думает, что запросто устроится, когда захочет. Это из-за Аделины. Доктора обнаружили у неё онкологию. Бедняжка вся с детства больная… Жалко, вдруг не выдержит операцию? Если не выдержит, Василию Игнатьевичу туго придётся без работы. Хозяйства никакого, помощи от родных не примет – гордый. На что будет жить? Аделина-то хоть пенсию по инвалидности какую-никакую получала… то есть получает…»

Всё было, к несчастью, правдой. Девушку Дениса Тихонькие ещё не видели и Катю с Володькой не видели с весны. Аделя начала недомогать летом, может, и раньше. По обыкновению не жаловалась, но Василий Игнатьевич как-то сразу заподозрил неладное. К зиме подозрение подтвердилось. Судьба словно нарочно позволила страшной твари распустить щупальца метастаз в том сокровенном месте, где не дала Аделе выносить дитя.

Василий Игнатьевич взял отпуск без содержания, чтобы ездить в больницу к жене без проволочек, и, поразмыслив, ушёл с работы, ведь после выписки за Аделей понадобится уход. А врачи всё тянули с операцией. То одни анализы, то другие, на вопросы отвечали односложно: скоро… немного терпения… ждём результатов.

Он недоумевал: каких результатов? Разве при такой хвори чего-то ждут? Томясь неизвестностью, слонялся в опустевшем доме без дела, бездумно пялился в телевизор. Брился у шкафного зеркала, с отвращением разглядывая в нём широкоплечего, дюжего мужика, не властного поделиться со слабой женщиной даже малой частицей здоровья.

Каждый раз перед больничной палатой Василий Игнатьевич «репетировал» лицо, а входил – и сердце стискивало холодом: чудилось, что жена тает, что внутренний монстр успел сожрать новую порцию её тщедушного тела. Аделя улыбалась, пыталась шутить, но слова произносила с трудом, и, прощаясь до следующего посещения, Василий Игнатьевич с бодрым спокойствием кивал ей из последних лицедейских сил.

Женщина оказалась лучшей актрисой, чем он.

Тихонький ехал домой на автобусе и видел улыбку жены в штрихах заката, начерканных между кронами елей. Нехороший получился с Аделей разговор.

– Плохо, что ты уволился, – упрекнула Аделя.

– Ничего, восстановлюсь. Вот поправишься, и потолкуем.

Она неопределённо усмехнулась:

– Я просилась домой, Вася. Врачи считают, что я не выдержу транспортировки. Серьги в комоде возьмёшь, в верхнем ящике лежат. В коробочке.

– Которые мама на свадьбу подарила?.. – Он решил, что Аделя бредит.

– Да. Продашь.

– Зачем?

Она помолчала, отдыхая.

– Деньги же будут нужны. – В хрипловатом голосе мелькнула странная, как будто жалостливая нотка.

– Зачем? – повторил Василий Игнатьевич беспомощно.

– Один не оставайся. Холодно одному.

– Куплю обогреватель, – буркнул он и, обескураженный этим неловким подобием шутки, суетливо подоткнул свесившееся одеяло. – По нашей улице газ собираются вести…

Жена улыбнулась, смежив веки:

– Хорошо.

– … так что на будущий год нам будет тепло и без печки.

– Поздно, Вася. Иди.

У двери он оглянулся.

Аделя больше обычного напомнила ему птенца. Тёмная обводка вокруг глаз углубилась, нос заострился, как клювик, и лишь половинчатая улыбка была её, Адели, хотя вместо ямочки на левой щеке утвердилась продолговатая тень.

В окне автобуса мимо Василия Игнатьевича катился темнеющий мир. Скрылся околыш заката, туман окутал робко мигнувшие звёзды, и, наливаясь мраком, хозяйски окрепли зимние сумерки. Мир сужался и гас, истончалась кривенькая, ущербная подковка месяца, пока не исчезла совсем.

Звонок телефона раздался, когда Василий Игнатьевич зашёл в дом. Он уже знал, что услышит. Давеча жена сказала «поздно» не о времени дня. Она сказала об операции.

…Не зря упрекнула Аделя: на рабочее место нашёлся другой тракторист. Василий Игнатьевич скучал по привычному труду, по товарищам и тосковал по жене. Стал почему-то мерзнуть ночью под двумя одеялами и, чего с детства не бывало, простыл. Всерьёз начал подумывать о покупке обогревателя, но поскупился: ещё сороковины справлять.

Денис приехал на поминки с полным багажником продовольствия и сунул в карман Василия Игнатьевича пачку денег. На конфузливые попытки отказа ответил:

– С безработицей борешься, объявил голодную забастовку? Подвернётся место – понемногу вернёшь. А пока, дядь Вась, просьба у меня к тебе: попросили найти вязальщика сетей. Сумеешь смастачить бредень вроде старого дедовского?

– Из конского волоса? – удивился Василий Игнатьевич. – Попробую, если волос достанешь. Может, не забыл дедушкину науку. Но ведь продаются всякие сети по новым технологиям, и рыбнадзор запрещает бреднями воду цедить.

– Заказчик – коллекционер, на стенку бредень повесит, – успокоил племянник, – а вздумает порыбачить – лицензию возьмёт.

Жёсткий, резучий на ощупь волос ссучивался в четверную нить трудно, натирал и жёг ладони до ссадин. Пальцы неловкие, заскорузлые – Василий Игнатьевич еле приспособился связывать узелки Аделиным крючком для плетения кружев. С умением пришла скорость, росла ажурная снасть. Василий Игнатьевич как-то незаметно даже запел от радости и пел почти всё время, пока работал над сетью, изредка поглядывая на бормочущий о чём-то телевизор…

К весне бредень был готов. Загадочный покупатель отвалил через Дениса за работу так щедро, что Василий Игнатьевич застеснялся взять.

– Дядь Вась, ты что! – воскликнул Денис, любуясь мягко струящимся в пальцах сетным полотном. – Это же супер и эксклюзив, этим бреднем только и делать, что перед иностранцами хвастаться!

Убедил. Василий Игнатьевич отдал племяннику долг и запасся патронами на несколько лет вперёд.

Весна – первая без Адели – пришла бурная, яркая, леса зазвенели от птичьих голосов. Денис с друзьями, конечно, не пропустили весеннюю охоту, и Василий Игнатьевич бродил с ними по водным угодьям. Приятели богато добыли чирков, шилохвостей и крякв, хвастали друг перед другом величиной селезней. Никто не ожидал, что не повезёт только самому опытному охотнику. Наставнику, можно сказать. Мазал и мазал он из своего «ижонка» – ни одного попадания. От расстройства даже перепил водки с удачливыми гостями к вечеру последнего дня.

Лёгкая дальнозоркость не мешала Василию Игнатьевичу в прицеле. Осмотрел ружьё. На внутренних каналах ни царапинки, ни шероховатости. Утешил себя – ладно, чего там, бывает «непруха», как Денис сказал… да и суп не наваристый из птицы, исхудалой от перелёта… осенью жирных набью. В День поминовения, прихватив оставшийся от гостей кусок пиццы, полбутылки красного, пошёл на погост проведать своих. Долго сидел на лавочке возле могилы жены. Светлая Аделя смотрела на мужа сквозь стекло фотографии нежно, кротко, – сущий птенец… Василий Игнатьевич не был особо суеверным, но тут в мысли торкнулось: не ты ли, жена, мужнину руку в выстрелах отводила, жалея ещё не выведенных птенцов?! Неверующий, перекрестился и вытер кепкой выступивший на висках пот. Вот же ерунда какая в башку стукнула, прости Господи. Аделя, прости.

Удручённый запоздалым сожалением, что за всю такую хорошую жизнь с женой не сказал ей, как сильно он её любит… любил, Василий Игнатьевич незаметно доел пиццу и прикончил вино. Шёл домой, опустив голову, рассеянным кивком отвечая на приветствия, и едва не столкнулся на тропинке лоб в лоб с шагающей навстречу женщиной. Поднял глаза – незнакомая, в приличных годах. Пухлые щёки женщины помогли вспомнить – ба, Зоя Савушкина! Она же Ванштейн.

– О-о, Василий! – обрадовалась Зоя. – А я-то издалека увидела бравого молодца и думаю: на Тихонького похож. Но Тихонький, думаю, давно не молодой, неужели так хорошо сохранился? Оказывается, точно – ты! Времени сколько пролетело, теперь, гляжу, постарел на лицо, но для своих лет ты просто красавец! Не соврала Клава. – И говорливая Зоя захихикала, прикрыв рот, тронутый помадой, со щербинкой в передних зубах.

Обойти Зою молча было неудобно. Потоптавшись, Василий Игнатьевич ляпнул:

– А я тебя сперва не узнал, – и неловко попытался загладить оплошность: – Ты тоже… хорошо выглядишь.

Зоя принюхалась:

– На могилках был?

– Ага, – задышал он в сторону.

– И я маму навестила, – пригорюнилась Зоя. – Сейчас к брату иду, он в другой стороне похоронен. Клава там.

– А-а.

Вот и весь разговор, а вечером Зоя с Клавдией заявились вдруг к Василию Игнатьевичу поддатые, с бутылкой «Путинки» и пакетом пирожков.

– Мы подумали, ты тут один-одинёшенек поминаешь, и мы одни, – встала у порога Зоя. – Решили к тебе в гости нагрянуть. Не прогонишь?

– Заходите, – вздохнул он. Не прогонять же, в самом деле.

А посидели душевно. Ни слова о прошлой обиде, о молодых выкрутасах Василия Игнатьевича. Гостьи с теплом вспоминали о родителях и школьных учителях, Зоя вытирала платочком раскрасневшиеся щёки. Клавдия очень искренне поплакала о муже, рассказывая, какой покладистый и работящий он был у неё человек. Выпили за помин Адели.

Василию Игнатьевичу понравилось, что оделись женщины, прилично случаю, в тёмные кофты и юбки, и давно не ел он таких вкусных мясных пирожков. Только коробило обращение к нему Клавдии «Вася, Вася» вместо давно привычного полного имени. Пусть когда-то собирались пожениться и целовались бессчётное количество раз, всё равно не должна была она так интимно его называть. Был Вася, да сплыл…

В конце застолья недобро царапнула фраза: «Бедновато, Вася, живёшь». Он сделал вид, будто не расслышал, и уловил рыскнувший по комнате взгляд бывшей подруги. Размягчённые водкой, разнеженные воспоминаниями глаза её стали жёсткими, задержавшись на не убранных с комода Аделиных безделушках. Василий Игнатьевич быстро отвернулся, чтобы ненароком не прочесть в этих глазах что-нибудь совсем неприятное. После ухода нежданных гостий перебрал собственные слова в разговоре – не брякнул ли чего лишнего, ведь опять полетит какая-нибудь молва по деревне… И отругал себя за дурные думы о женщинах, пришедших к нему с хорошим расположением, – кто он такой, чтоб их осуждать? Пожалел обеих: одна – вдова, вторая – соломенная…

В начале июня, когда Василий Игнатьевич копошился в теплице с огуречной рассадой, Клавдия принесла молоко в крынке и горячие пироги – капустный и куриный. Сунула любопытный нос в открытый курятник, цокнула языком: жена бы тебя, Вася, не похвалила, что поел за зиму кур. Сказала, будто испекли пироги с Зоей специально для него, побаловать свеженьким по старой дружбе.

Ну, спасибо… Василий Игнатьевич не хотел возобновлять «старую дружбу» и баловать себя их пирогами не хотел, но не станешь ведь отказываться и поворачивать женщину вспять. Не с праздными руками ушла, «отдарился» ведерком карасей.

В залив на протоке Василий Игнатьевич больше не ездил, перестал ловить на блесну. Ставил в озёрах небольшую карасёвую сеть – много ли одному надо. Рыбой пробавлялся летом, к зиме надумал запастись утиным мясом, спустив тушки в погреб. Начнётся охота, наставник покажет молодым класс настоящей стрельбы. «Учите матчасть», – как говорит Денис…

К августу подлетки стали на крыло, утки начали сбиваться в стаи. Ночи потемнели и вызвездились, месяц плавал в похолодевшей воде, как ручка, обломанная с золотого ковша. Денис с ребятами прибыли к вечеру в день открытия сезона. Повесили на гвозди в кухне ружья в чехлах, распаковали коробки с пластиковыми чучелами.

К огурцам и пучкам зелёного лука на столе присоединились батоны хлеба, шмат сала, колбаса и бутылка… В дверь кто-то постучал. Василий Игнатьевич сказал «да», удивляясь, кого принесло, – все пять гостей были дома. Зашла женщина в накинутой на плечи цветастой шали. С крынкой молока и пакетом, из которого по дому тотчас разнёсся аромат свежей сдобы.

– Добрый день вам! – радостно застрекотала Клавдия. – А я как увидела в окно на дороге городскую машину – у нас-то таких нет, сразу поняла, что это вы, Денис, на охоту с друзьями приехали! Шанежки у меня как раз в духовке поспели, дай-ка, думаю, снесу к чаю по-соседски!

Племянник весело спрашивал у внезапной визитёрши о знакомых, с которыми играл пацаном, о жизни её самой, детей и внуков. Гости разбрелись по дому, чтобы не мешать разговору, Василий Игнатьевич, помалкивая, сидел у окна.

– Давайте вместе и почаёвничаем, – пригласил Клавдию Денис.

Она скользнула подкрашенным глазом по бутылке водки на столе:

– Ой, спасибо, извините, не могу – корова моя ещё не доена, – и, кивнув Василию Игнатьевичу, убежала.

– Наша мама пришла, молочка принесла, – проблеял Денис, дурачась. – Знаю, знаю твой грешок, дядь Вась! Это же та невеста, которую ты прямо перед свадьбой кинул? Мужа её, дядю Петю Савушкина, помню. Помер, оказывается, я и не знал. Стала захаживать «по-соседски»?

Василий Игнатьевич покраснел: Клавдия жила в начале раскинувшейся почти на всё село улицы, где стояла автобусная остановка, он почти в конце.

– Может, пора исправить положение, а, дядь Вась? – прищурился племянник.

– Какое положение?

– Общее, вдовье.

Василий Игнатьевич молчал, и Денис пощёлкал пальцами перед его носом:

– Але, гараж! Дядь Вась, ты что, уснул?

– Нет.

Шутливо отпрянув, Денис замахал руками:

– Не смотри на меня, как волк на лису! Я же не говорю – сейчас женись! Позже, когда-нибудь зимой… весной… Не всё же бобылем ходить, а она к тебе неровно дышит, сразу видно. Хорошая женщина тётя Клава, и хозяйство у неё хорошее…

– Больше мне о ней не говори.

– Дядь Вась, ну что ты сердишься, я же тебе добра хочу!

– Не надо мне её добра. – Василий Игнатьевич сгрёб со стола пачку папирос, спички и ступил за порог, кое-как совладав с желанием хлопнуть ни в чём не повинной дверью.

Под утро, сидя перед большим озером с ружьём на изготовку, Василий Игнатьевич думал над словами племянника: «…она к тебе неровно дышит…» Вот уж напасть! Как сказать женщине – не приходи, ты мне не нравишься? Как сказать, что в слабой, увечной Аделе была сила, которой у Клавдии не было, нет и не будет? Светлая сила жены делала жизнь Василия Игнатьевича ярче в каждой минуте рядом с ней, поэтому вкус простой пресной лепешки, испечённой руками Адели, вспоминается ему желаннее шанежек и пирогов…

Чу! – в зудящей гнусом тишине послышалось зазывное кряканье манка. Василий Игнатьевич подобрался и мгновенно забыл обо всём, кроме охоты. Птицы нерешительно кружили в небе, раскрыв палевые с исподу крылья… начали спускаться… спустились! Ружьё бесшумно вздёрнулось, раздался выстрел… Чужой. Василий Игнатьевич увидел дымок из дула, высунутого в камышах с правой стороны озера, и двух крякв, покачивающихся в воде вверх белыми брюшками.

Оставив счастливца доставать упавших далеко птиц, опоздавший охотник тронулся дальше, на россыпь мелких озёр. Мысли возвращались к Аделе, к её светлому лицу у калитки, когда он уходил в лес надолго, – уходил с лёгким сердцем, храня в памяти её улыбку. Теперь Василия Игнатьевича никто не провожал, и пустота у калитки казалась ему потерей благословения на добытчицкую фортуну. К большому озеру он вернулся в полдень, но к костру не пошёл, как его ни кликали, только рукой махнул: сами обедайте, я не хочу…

Не могло быть так, но было: снова не повезло наследному промысловику. К ужину Денис наварил дома жаркого с картошкой, подал дядьке, как хозяину, лучшие куски утятины. Не заслужил, уныло подумал Василий Игнатьевич, приняв грудинку, одетую жёлтой от жира кожицей. Водку пить не стал. С неудовольствием посматривал на племянника, тот хлопал одну рюмку за другой не глядя и скоро принялся травить анекдоты. Вот чего не любил в нём старший родственник, так это неуёмного суесловия, срамящего фамилию.

– Встречаются на охоте два крокодила. Первый хвалится, что трёх негров съел. Спрашивает: «А ты?» Тот говорит: «Одного русского». – «Врешь! Ну-ка дыхни!»

Денис хохотал вместе с остальными, будто не сам рассказывал, виртуозно умудряясь совмещать балагурство и выпивку со щёлканьем семечек. Несколько пачек «Белочки» привёз с собой, надеясь покончить с курением, весь пол в кухне заплевал шелухой.

– Не наворожи «белочку», оставь пойло на завтра, – пошутил кто-то.

– Мне завтра машину вести, – напомнил Денис.

Значит, завтра к вечеру домой уедут, с виноватым облегчением понял Василий Игнатьевич. Работают люди, освободятся только в пятницу, к субботнему бдению в засадах у озёр.

Схватив за руку, племянник не дал подняться вслед за гостями, вышедшими на улицу покурить.

– Подожди, разговор есть… Что, дядь Вась, опять, как весной, не получается у тебя с дичью?

– Ну. И что?

– Не думал почему? Может, зрение забарахлило?

– Нормальное у меня зрение.

– Ружьё?

– Оба ружья на мишенях проверял. Тоже всё хорошо.

– Тогда почему?

– Заладил – почему, почему, – рассердился Василий Игнатьевич. – Причин не ищи! Во мне самом причина, какой-то заряд в организме, наверно, пропал.

– Слушай, дядь Вась, – замялся Денис, – я, кажется, догадываюсь, в чём тут дело. Ты… это… не старик же… Балуешься с ним хоть иногда?

– Некогда, ни до чего руки не доходят, – пробормотал Василий Игнатьевич и страшно смутился, когда сообразил, что сказал. Обормот так и грохнул. Отсмеявшись, вытер рукавом слёзы:

– Дядь Вась, ты знаешь, что такое «Виагра»?

– Знаю, в телевизоре видел, – буркнул тот.

Племянник уточнил:

– Я не об ансамбле «ВИА гра» говорю. Я о средстве…

– Знаю! – закричал Василий Игнатьевич, встал и вышел. Он эту рекламу с клипом, где бравенькие старички сально подмигивали, кладя на язык голубые таблетки, терпеть не мог.

На следующий день промахи продолжились. Пронеслась мысль о Клавдии… не она ли сглазила? В досаде от дрянной мысли Василий Игнатьевич стукнул палкой об угли костра, пепел – тучей, еле откашлялся.

– Мне доли не надо, – сказал, когда охотники по неписаным правилам делили к отъезду трофеи по числу добытчиков. – Я человек вольный, времени полно, успею набить.

– Дядь Вась, ты серьёзно о нашем разговоре подумай, – шепнул Денис. – Нет-нет, я не о тёте Клаве! Я о «Виагре». Конкретное снадобье, чес-слово, сам знаю. Так взбодрит, что все утки будут твои. – И хохотнул: – К женщинам тоже, вот увидишь, охота придёт!

…Уехали. Василий Игнатьевич подождал три часа, пока ребята добирались до города, – суеверие, конечно, но чем чёрт не шутит, – и только тогда вымел из дому налузганную племянником шелуху.

Промчалась половина бесплодной недели. Тропы и ноги исхожены, начала побаливать поясница. Разогнув утром спину на старом Денискином турнике, Василий Игнатьевич упрямо шагал к озёрам. Между множеством необъяснимых промахов взял, наконец, двух чирков, подстреленных как будто случайно. Пряча глаза, отдал их Клавдии, радостно представшей вечерком на пороге с традиционной уже крынкой молока и пирожками. Женщина, наверное, подумала, что поскупился на крупных уток.

– Прости, Клавдия, ты бы… не приходила, – осмелился сказать.

– Почему?

– Люди могут подумать всякое.

– А и пусть думают! – Она игриво махнула на него концом шали.

Ну что станешь делать с непонятливой?.. Василий Игнатьевич устало вздохнул:

– Не готов я к другой жизни, Клавдия.

– Ладно, – посерьёзнела женщина, – буду ждать, пока станешь готов, – забрала чистые крынки и ушла, погладив по небритой щеке.

«Лучше бы ударила и никогда б сюда больше не шастала», – тоскливо подумал Василий Игнатьевич, пугаясь невольного обещания. Одновременно радовался, что на неопределённое время удалось отсрочить активные претензии Клавдии к его одиночеству. Посидел в кухне, куря в печь, нашарил в углу за шкафом початую бутылку водки и от расстройства всю выпил. Ночью спал плохо, мучили обрывочные сны. То приснился африканский охотник с луком и колчаном стрел у набедренной повязки, крикнул: «Ну-ка, дыхни!», то хор ликующих стариков, глумливо подмигивая и вертя бедрами, пел песню ансамбля «ВИА гра»: «Ху-у, анатомия, биология!»

Измаянный похмельем, Василий Игнатьевич выхлебал ковш огуречного рассола из кадушки и побрёл-таки на рассвете к большому озеру. Озеро было на диво безлюдно – ни местных мужиков в скрадках, ни городских машин поблизости. Наведя бинокль, Василий Игнатьевич ахнул: в озёрном изгибе за полуостровом, поросшим хилым осинником, недалеко от берега плавала стая гусей! Дюжину насчитал… чёртову. А-а, надоели эти глупые суеверия! Насколько мог бесшумно и резво побежал Василий Игнатьевич к гусиному берегу за стеной камыша. Отдышавшись, с великими предосторожностями вполз в заросли и медленно раздвинул шуршащие стебли.

Красивые, солидные птицы скользили по серой с взблесками глади несуетливо, легко и, при всей раскормленности, изящно. Сбить бы половину… Цель была не просто мишенью, цель бежала вперёд, превращаясь в мечту, как у охотника-первогодка, ощущалась всем телом, будто полный дичи, оттянувший плечи рюкзак. Ба-бах-хх!!! Выстрел прогремел длинный, с шипящим отголоском водяного эха…

Слух у Тихонького был острый под стать зрению и уловил визжащие, щёлкающие звуки рикошета по стволам осинок на другом берегу. Перепуганные гуси захлопали крыльями, загоготали, выгнав на берег волну. Удивлённое оплошкой стрелка, эхо держало звуки долго, словно перекатывая их из ладони в ладонь. Стрелок неторопливо поднялся с колен, держа ружьё на весу. Махнув рукой растаявшему в небе птичьему клину, Василий Игнатьевич вздохнул:

– Счастливого вам пути.

Потом он стоял, ничего не видя, и слепо оглаживал цевьё. В стволах по-прежнему ровно горел чистый стальной огонь, дальнобойное ружьё не было виновато в человеческом поражении. Странные перемены происходили в самом Василии Игнатьевиче. Не думал он, не гадал, что когда-нибудь закатится его промысловая звезда, а вот, поди ж ты, погасла.

Два дня после неудачи с гусями провалялся он на диване у телевизора. В пятницу сказал прибывшим ребятам – никуда не пойду, поясница болит. Спина действительно разболелась от непривычки долгого лежания. Денис снова курил, но бросил пить и меньше стал балагурить. Спохватился, уезжая:

– Ах да, дядь Вась, чуть не забыл! Твой бредень так понравился другу заказчика, тоже коллекционеру, что он попросил тебя связать ряж, если сможешь.

– Из волоса?

– Из него.

– Где он их столько берёт?

– Кто его знает…

– Опять на стену повесит?

– Да, и заплатит хорошо.

– Мне без разницы, всё равно делать нечего. Лишь бы не браконьерствовал…

Тропы в лесу потемнели из-за сыпанувшей по деревьям желтизны. Листья плавали в лужах, задрав шейки черенков, как крохотные пёстрые уточки. Василий Игнатьевич заквасил бочонок капусты и сел вязать перед телевизором трёхстенную сеть: Денис привёз огромный мешок конского волоса.

За первым снегопадом на землю начала опускаться зима. Улетели последние, запоздавшие утиные стаи, снег за окном потерял пушистость и захрустел на тропах. Работа двигалась споро, уже в конце ноября Василий Игнатьевич связал путанку. Денис снова передал от покупателя немыслимую сумму и, прежде чем вязальщик вскинулся с отказом от лишних денег, поднял вверх ладонь:

– Тот, кто бредень заказывал, знаешь, что мне сказал? Он сказал – таких умельцев, как ваш дядя, наверное, больше нигде нет. В общем, полный тебе респект. Единственный, сказал, живой мастер сохранился, и надо беречь его как зеницу ока, потому что его сети – бесценный в своём роде экспонат. Гордись, дядь Вася, и бери деньги без разговоров.

– Ну… я рад, – смутился Василий Игнатьевич. Не распечатывая, сунул пачку в верхний ящик комода.

– Дров купи машины две, – посоветовал Денис. – Холодина у тебя.

В доме было прохладно, несмотря на утрамбованные завалинки и добросовестно проконопаченные стены. Дрова Василий Игнатьевич берёг. Ходили упорные слухи, что за проведение газа придётся платить, а ещё котел покупать. Трубы, батареи, плиту.

– Сосед собрался отказаться от газа, денег нет, а теперь я сам не беспокоюсь и ему в долг дам. Может, ещё кому-нибудь потребуется одолжить.

– Думаешь, вернут?

– Конечно, – обиделся за соседей Василий Игнатьевич. – Года за полтора-два обязательно вернут.

Конского волоса осталось порядочно.

– На вторую сеть хватит, даже больше, – взвесил мешок Денис. – Сделаешь на продажу жаберку, а? Выставлю на аукцион, кто больше даст!

– Хорошо, – согласился Василий Игнатьевич, – а то без работы телевизор скучно смотреть.

…Чего и кого он только не насмотрелся по телевизору, пока связывал сеточные узлы! Развелось по миру нацистов и сатанистов. Гомосексуалы затевали по Европе парады. Старухи-актрисы выходили замуж за молокососов и наоборот, старики женились на девчонках, годящихся им во внучки. От стыдного домысла, что старики пользуются «Виагрой», лицо Василия Игнатьевича наливалось брусничной краской. Он переключал программу на какой-нибудь детектив, но, отвлекаясь в рекламные минуты, размышлял: а если в самом деле из-за возрастных изменений в «анатомии-биологии» человека происходят процессы, таинственным образом влияющие на везение? В частности, на охотничью удачу?..

Перед Новым годом Денис приехал за готовой сетью и молча положил деньги в комод.

– Так её же ещё не купили, – запротестовал Василий Игнатьевич.

– Купили. Как узнали, что ты жаберку вяжешь, чуть не передрались мои коллекционеры. Первый, с бреднем, больше денег дал.

– Давай другому тоже свяжу.

– Неизвестно, когда сырьё пришлют, не спеши. Может, с нами Новый год встретишь? Походишь по магазинам. Диван тебе пора сменить, в этом пружины скоро выскочат, и газовую плиту присмотрим.

Василий Игнатьевич мотнул головой:

– Не, печку топить некому, картошка помёрзнет.

Спрашивать о Кате с Володькой было неудобно – племянник не упоминал о них в разговорах, а с Инной до сих пор не удосужился познакомить.

Курантов в Новый год Василий Игнатьевич не дождался – утомился рубить купленные накануне дрова, прилёг отдохнуть и проспал. Под утро привиделась Аделя, села на краешек изголовья. Погладила по плечу, аж дыханье зашлось. «Холодно, Вася?» – «Да, – признался он. – Дров купил, в доме жарко, но всё равно без тебя холодно». – «А ты один не оставайся, я же просила», – улыбнулась Аделя нежно, как умела только она.

Прошли полтора скучнейших месяца, и однажды у школы Василия Игнатьевича окликнула директриса Лидия Викторовна, которую помнил озорной первоклашкой, учась в шестом. Лидия Викторовна спросила, нашёл ли он новую работу.

– Откуда, – развёл руками Василий Игнатьевич.

– Сторожем к нам в школу пойдёте?

– Пойду, – сдержанно кивнул он, стараясь скрыть охватившую его радость.

– Правда, зарплата небольшая…

– Хоть пенсия у меня скоро, прибавка не помешает, и сидеть дома надоело.

– Только нам нужно знать, что вы здоровы.

– Здоров! – подтвердил он. – Даже простываю редко.

– Верю, – засмеялась Лидия Викторовна. – Но по правилам необходим медосмотр в городе. Деньги на медсправку есть?

– Есть.

– Как можно скорее пройдите, пожалуйста, сменный сторож третий день сидит.

– Завтра и поеду.

Лёгкий, весёлый после баньки шагал будущий работник школы на автобусную остановку. Выхлестал из себя вчера зимнюю скуку берёзовым веником, попарился всласть – дров теперь можно было не жалеть. Договорился с соседом о топке печи, позвонил Денису. Переночует у него, а утречком на медосмотр.

Возле дома Клавдии Василий Игнатьевич прибавил шагу, с опаской поглядывая на окна, и тотчас попался на глаза подружкам, вышедшим с сумками за калитку. Пришлось разговаривать, объяснять, зачем понадобилось в город. Томно вздохнув, Клавдия вдруг сказала:

– С Днём влюблённых тебя, Вася.

– С каким-каким днём? – не понял Василий Игнатьевич.

– Ты, Тихонький, совсем одичал на своей околице, – захихикала Зоя, прикрыв рот варежкой, – сегодня же День святого Валентина! Все празднуют, вот и мы в магазин за «беленькой» пошли. Жаль, что уезжаешь, а то бы вместе вспомнили молодость.

– Не наш праздник, чего справлять, – нахмурился он. Сильно не понравилось Василию Игнатьевичу, что Клавдия, не стесняясь ни Зои, ни людей на остановке, подошла впритык и принялась смахивать невидимые пушинки с его куртки. На лице женщины отчётливо проявилось частнособственническое выражение. С таким выражением смотрят на то, что давно и бесповоротно принадлежит данному лицу.

– Долго собираешься неприкаянным ходить? – жарко шепнула Клавдия, но тут, к счастью, показался автобус, народ ринулся занимать места, и Василий Игнатьевич избежал ответа по уважительной причине. Да и как ответить? Вопрос был очень трудным и в то же время пустопорожним. Клавдия с таким же успехом могла спросить, куда девалась молодость, и потребовать её возвращения. В город Василий Игнатьевич ехал с испорченным настроением, испытывая противное чувство нескончаемого долга, отдать который был не в состоянии.

Денис встретил на машине. Чем-то озабоченный, рассеянно принял пакет с нехитрыми деревенскими гостинцами (солёные огурцы, черносмородиновое варенье), выплюнул жевательную резинку в урну и, усадив гостя в салон, затараторил:

– Дядь Вась, я тебя домой подброшу, с Инной посидишь-поболтаешь, ладно? Я предупредил о твоём приезде, но сам не скоро освобожусь, извини. Сегодня праздник всех влюблённых, а у меня магазин подарков, покупатель с руками товар рвёт! Ещё нужно в продуктовый смотаться, ничего не успеваю, дядь Вась, гонка как у раба на галерах!

«Лендкрузер» резко развернулся от автовокзала на городскую дорогу и помчался так, будто племянника преследовала полиция. Василий Игнатьевич не был любителем быстрой езды, но «сидеть-болтать» до вечера с незнакомой Инной ему хотелось ещё меньше.

– Давай-ка я лучше с тобой.

Денис всплеснул ладонями над рулём, обтянутым овечьим мехом.

– Ну, тогда позвоню Инне, чтоб тебя не ждала. Где-то в шесть домой нарисуемся, а после восьми тебе одному придётся у нас посидеть, ничего? До одиннадцати. Просто день сегодня, ещё раз извини, немножко неподходящий, ты о празднике, вообще, в курсе? Он не официальный, но очень популярный у молодёжи, у сувенирных фабрик и соответственно у меня. Прибыль больше, чем под Рождество! Сейчас, погоди, в цветочный магазин быстренько заскочу, я ведь тоже этого праздника жертва, хотя не молодёжь: обязан преподнести любимой девушке букет цветов, позажигать с ней на романтическом ужине с танцами и сделать сюрприз в виде симпатичного колечка с «валентинкой». А так как у меня ещё четыре девушки… – Уловив в зеркале заднего обзора озадаченный взгляд Василия Игнатьевича, племянник расхохотался. – …четыре продавщицы, то по традиции я и своим работницам должен презентовать цветы с валентинками-премиями. Заодно проверю реализацию товара. Девушки обычно сменяются, но в авральные дни все работают. Красотки, увидишь! Да, старшую ты должен помнить, на рыбалку с нами ездила, вы вдвоём ещё щуку здоровенную поймали.

– Помню, – сказал Василий Игнатьевич и почувствовал, как странно ворохнулось сердце.

– Люба работала медсестрой, в буквальном смысле вкалывала без проходных, но деньги всё равно получала смешные, а детей – трое! Вот Катя и попросила за подругу, знает, что я не скупердяй и не эксплуатирую подчинённых до изнеможения. Девушки, правда, с десяти утра и до закрытия на ногах, зато через сутки. Люба второй год у меня.

– Приезжала вроде с одним ребёнком…

– Тривиальная история: сестра пила, тупо допилась и оставила двойняшек. Все четверо мальчишек ровесники.

– Четверо?..

– С моим Володькой. В одной школе учатся. Ты, дядь Вась, не думай, что бы между мной и его матерью ни случилось, Володька для меня – человек намбер уан. В кино с ним хожу, в зоопарк, куда захочет, иногда вместе с Любиной «тройней».

– Привозил бы в деревню. Пацанам в деревне хорошо…

Денис вырулил влево, обогнал два автомобиля и втиснул джип в ряд машин. После некоторого молчания тяжко завздыхал, что обычно предшествовало откровению, редкому при всей разговорчивости.

– Не говорил я тебе, дядь Вась… это не я Катю бросил. Это она к другому ушла. Другой – художник, не бизнесмен. Ну, может, к лучшему. Жену мою всегда к чему-то новому тянуло, она же не Люба. Вот Любови точно не до любви, – скаламбурил он, – то есть не до личной жизни с её сорванцами.

– Мужик-то Любин… где? – решился спросить Василий Игнатьевич.

– Не знаю, давно одна, – равнодушно пожал плечом Денис. – А так мы с Катей ничего, общаемся. Опять заставляет меня сигареты бросить, иначе грозит прекратить свидания с сыном. Дурной пример, видите ли, подаю во время тотальной борьбы с курением. Я специальный пластырь на руку прилепил – ноль помощи, от семечек зубы ноют, и жвачки надоели. Попкорн, что ли, купить?

– Растолстеешь с попкорна.

– Пускай, Инне будет испытание. Если любит – и от толстого не уйдёт.

Денис притормозил у цветочного ларька и через десять минут распахнул дверь машины, обнимая пышный ворох роз. Бережно сложив букеты на переднее сиденье, побежал к соседнему киоску за воздушной кукурузой.

Возле гигантского здания, сверкающего каскадным обилием голубого стекла, племянник посигналил перед вип-стоянкой, и шлагбаум услужливо поднялся.

– Это твой магазин?! – ошалел Василий Игнатьевич.

– Было бы круто! – засмеялся Денис. – Увы, я тут всего-то седьмую часть нижнего этажа арендую, но могу похвастать, что мой бутик – лучший в городе из ему подобных.

Багетные бордюры окаймляли окна и арки фойе, колонны были декорированы тем же багетом и зеркалами. Проходя мимо, Василий Игнатьевич пригладил волосы, выпрямился с достоинством и впервые за многие годы со смущённой усмешкой подумал о себе: а что, справный мужик.

Витрина совсем не маленького Денисова магазина «Весна подарков» манила взгляды огненным разнообразием всевозможных сердец, аж в глазах зарябило от красного цвета и всех его полутонов, как на демонстрации в Международный день трудящихся. Сердца-подушечки, сердца-открытки, светильники в форме сердца и воздушные шарики, плюшевые игрушки с сердцами в лапах, духи, куклы, россыпи брелоков и украшений, чайные пары, пепельницы, рамки для фото… А сколько людей! Продавщицы – ни дать ни взять сошедшие с подиума манекенщицы в бело-розовых платьях – с приветливой непринуждённостью беседовали с покупателями, словно с хорошими знакомыми или даже родственниками.

Сквозь пёструю взвесь голосов и шарканье ног из глубины нарядного зала донёсся смех Любы, и Василий Игнатьевич, как заворожённый, пошёл на эти воздушные со звонцами, волнисто-яблочные звуки. Она стояла вполоборота у стеллажа с подарками, что-то объясняя двум подросткам. Подстриженные белокурые волосы вились надо лбом, красивое молодое лицо выглядело усталым, но не изменилось, – по крайней мере так показалось Василию Тихонькому, сразу ощутившему на плечах бремя собственных лет. Бесшумно отступив за стеллаж, он прокрался под его прикрытием ближе к Любе и присел в зарослях вещей, как в скрадке. Пальцы безотчётно перебирали коробочки с ароматическими травами, аксессуары для ванной, а весь Василий Игнатьевич превратился в слух. Подростки удалились, и к Любе подошёл Денис.

– Любви все возрасты попкорны! Это тебе, Любовь.

– Ой, спасибо, какие чудесные! А ты с семечек на кукурузу перешёл? – снова засмеялась она, и послышался хрусткий шелест целлофана. Цветы подарил, понял Василий Игнатьевич.

– Народу – тьма, а врут, что кризис.

– Будет хороший доход.

– Хорошо покупают бельё «Ай лав ю»?

– Пять комплектов продали.

– А «Любовь» как продается? – проворковал Денис. – В смысле, кукла.

Черти в омуте Василия Игнатьевича чуть не взбрыкнули. Представив хулиганскую ухмылку племянника, едва удержался, чтобы не высунуть руку между полками для доброго тумака. Купить любовь, продать любовь… Торгаш!

– Нынешний хит – грелка-сердце, – суховато ответила Люба.

– Я бы тоже не прочь погреться о горячее сердце в холод, – произнёс Денис немного нечленораздельно, шурша пакетом. Наверное, закинул в рот горсть кукурузного средства против курения. Дальше они опять заговорили о неинтересных бухгалтерских вещах и вдруг:

– …на медосмотр… в школу сторожем взяли.

– Он здесь?.. Где он?!

Согнувшись за стеллажом, Василий Игнатьевич летящими прыжками, как всполошённый заяц, рванулся к выходу из блестящего красочного мира и опомнился только на уличной лестнице.

Денис вскоре вышел, приобнял за плечо:

– Чего сбежал-то, дядь Вась?

Василий Игнатьевич и себе не мог объяснить, почему так поступил, а Денису тем более и, багровея, пробормотал:

– Душно там… замутило.

Вкусно и быстро пообедали у киоска шаурмой в лаваше.

– Ты езжай, куда тебе надо, я по городу поброжу, – остановил Василий Игнатьевич двинувшегося к машине Дениса.

– Хорошо, – разрешил Денис, – часы есть?

– На руке, – показал Василий Игнатьевич.

– Без пятнадцати шесть будь, пожалуйста, напротив этого киоска. Видишь, через дорогу кирпичная аптека стоит? Вон там будь, заезд как раз удобный. Запомни: аптека, улица, киоск!

– Сам на трамвае приеду.

– Не вздумай, по новому адресу не найдёшь. Прихвачу тебя ровно без пятнадцати шесть у аптеки. «Виагру» на весеннюю охоту не забудь купить, – хохотнул насмешник, – и далеко не ходи, дядь Вась, заблудишься!

…В деревне Василий Игнатьевич знал «в лицо» каждое дерево у троп, и каждое дерево на пути могло подсказать, сколько он километров прошёл, а в городе впрямь легко заблудиться. Но не здесь, где голубым маяком сияет громада торгового центра, и вся жизнь будто вращается вокруг него. Стремительная, нервная, шумная, несётся городская жизнь в разные стороны по дну каменистых ущелий ручьями гудящего транспорта, человеческих потоков, влечёт людей в вёрткие стеклянные двери, как рыбные стаи в ряжи. Горячие запахи из открытых ларьков с шаурмой и шашлыком мешаются с бензиновыми парами, их разносит по переулкам февральский ветер; серое небо соткано из многотысячного дыхания, дыма и чада. Василию Игнатьевичу не хватало здесь просторного неба деревни, вольготного лесного воздуха – духа, широты его, глубины. Шагал наобум, присматриваясь к заманчивым вывескам и растяжкам, – все они зазывали куда-то, предлагали что-то и сливались в один мельтешащий базарный ряд. Качнув пятипалыми рогами, проскакал по верхам лось на фоне тайги, скрылся из глаз… Погоди-ка, застопорил себя Василий Игнатьевич и вернулся к вовсе не скачущему лосю – тот мирно стоял в рисованных кустах над дверью магазина «Охота & рыбалка».

Охотник & рыбак ходил по спортивно-промысловым секциям, восхищённо разглядывая выставочные вещи, и всякая казалась ему необходимой. Взять, что ли, сейчас пяток пластиковых уток? Нет, не в чем нести… или рюкзак купить? Давно пора сменить латаный старый…

За спиной продавец нахваливал кому-то ружьё:

– Практически классическая модель, но не хуже «помповика» подобного класса, а главное – дешевле.

Василий Игнатьевич обернулся посмотреть, что там за универсальное ружьё… и застыл. За продавцом по стене, крашенной мутновато и сине, как вечерняя озёрная водица, с резвящимися стайками краснопёрок… прозрачными дымчатыми волнами струился волосяной бредень! Никакой ошибки – это была его, Василия Игнатьевича, работа и песня, его долгие зимние вечера наедине с бубнящим телевизором… Его руки помнили науку деда Володара и собственное постижение древнего ремесла вязальщиков, помнили эти нежные узелки, вывязанные крючком Адели с думами о ней, хранимыми на донце самой солнечной памяти.

– Бреднем любуетесь? – переключился продавец на нового возможного покупателя.

– Он продаётся? – проговорил Василий Игнатьевич охрипшим почему-то голосом.

– Нет, эта самовязка коллекционная, мы её сами купили… Впрочем, если вы человек состоятельный, есть ей цена, – просквозив небрежным взглядом по шапке и куртке посетителя, продавец повернул лицевой стороной нацепленный сбоку квадратик ценника.

Цена была большая. Очень. Ещё в позапрошлом году Василий Игнатьевич удивился бы – запредельная цена. Но втрое больше заплатил ему за это изделие заказчик, пожелавший остаться неизвестным…

Продавец снисходительно сообщил:

– У нас недавно приблизительно за столько же приобрели одностенку и ряж, тоже из конского волоса. Но пользоваться ими владельцы, скорее всего, не будут. Редкость музейного уровня, а мастер вообще уникум. Сомнительно, что где-то ещё сохранилось старинное искусство вязания таких сетей.

– Кто ж этот мастер?

– Посредник сказал, что вяжет их его дядя. Без работы, говорит, в деревне остался, вот и начал вязать от скуки. Ну, и деньги, конечно, а нам – реклама.

– Где, интересно, он столько волос-то берёт?

– С какого-то питерского конного завода вроде бы присылают.

Ошеломлённый нечаянным открытием Денисова лукавства, брёл мастер-уникум по краю тротуара в стороне от быстроногих толп и не замечал, что подметает полой куртки фары припаркованных машин. С питерского конного завода, значит, хм-м… То-то волос был чистый, мытый, свёрнутый отдельными прядками… Василий Игнатьевич думал о шалопае, который заплатил ему огромную сумму из своего кармана. Ломал голову, как сказать обманщику, что он разоблачён, и прикидывал, у кого в своей деревне и соседних можно купить волосяное сырьё. Хорошо было бы навязать на сторожевой работе снастей, сдать их в охотничье-рыбачий магазин без «посредника» и возвратить этому «посреднику» деньги, переплаченные сверх настоящей цены. Забыв о принятом перед собой обещании никого не осуждать, Василий Игнатьевич ругал племянника: «Эх, Дениска, Дениска, «Виагра» ты стоеросовая», – и не находил других слов.

До назначенного времени остался целый час. Скоро тот, кто отвечает за уличный рубильник, зажжёт фонари, и жёлтый электрический свет создаст иллюзию тепла. Пальцы студёного ветра забирались под приподнятый воротник, дёргали мёрзнущие уши. Не дождавшись сочувствия фонарей, продрогший Василий Игнатьевич зашёл погреться в аптеку. В кутерьме людей и вихрей она оказалась оазисом тёплого спокойствия. Вспомнив, что хотел купить тонкий резиновый жгут, всегда нужный в хозяйстве, Василий Игнатьевич склонился над стеклянным прилавком. Под стеклом были расставлены упаковки с лекарствами и отдельно – бело-синяя коробочка с наименованием «Виагра».

– Препарат выдаётся по рецепту, – сказала аптекарша, корпулентная дама в накрахмаленном до блеска колпаке.

Погружаясь в жгучий стыд, Василий Игнатьевич вобрал голову в плечи и повернулся было к двери, но дама вдруг заговорщицки прошептала:

– Мужчина! Возьмите.

– Спасибо. – Он покорно взял высунутую в окошко картонную пачку и отсчитал деньги, которых ему полтора месяца хватало бы на хлеб. Стеснительным людям всегда трудно отказаться от ловко предложенной покупки.

– На здоровье. – Аптекарша кивнула с доброжелательным значением.

Фонари отодвинули сгущённый сумрак. По городу шли и шли юные люди, озарённые улыбками и сердцами, парящими на нитках. Людям было тепло. Несмотря на вьюжный ветер, они ели мороженое и смеялись. Василий Игнатьевич быстро выкинул коробочку с «Виагрой» в урну, взглянул на часы и побежал к торговому центру.

Долго-долго стоял он на нижней ступени лестницы. Покупатели так и сновали за голубым стеклом первого этажа. Хороший навар будет у Дениса. Продавщиц не было видно, лишь раз мельком Василий Игнатьевич видел чью-то фигуру в бело-розовой форме. Может, и не Любу. Он всё равно слышал её смех. Любин смех звучал в его ушах и продолжал неоконченную улыбку Адели.

А ещё откуда-то издалека, наверное, из парка доносилась прерывистая дробь дятла. В феврале дятлы всегда сильнее стучат. «Зовут весну», – говорил дед Володар. В марте прилетят вороны, в апреле – орлы, за ними – гуси. Лебеди и утки…

Василий Игнатьевич очнулся: в нагрудном кармане зазвенел телефон.

– Ты где гуляешь?! – закричал в телефоне Денис. – Я у аптеки десять минут торчу!

И вдруг что-то случилось. В голове у Василия Игнатьевича произошла какая-то встряска, какой-то маленький взрыв, и в уши ворвался лихой свист февральского ветра. Дышать сразу стало легко.

– Погоди, Денис, – заторопился Василий Игнатьевич, – я тут… понимаешь, к одному человеку иду, мне очень надо важную вещь ему сказать. Не жди меня, потом сам на такси приеду, – и отключил телефон.

Он пошёл. Взошёл по ступеням с чувством, что безрассудный порыв ни при чём, что своё действие он давно и основательно продумал, – это же хорошо, когда человек может греть кого-то и греться сам, чтоб никому не было холодно. И пусть женщины в деревне осуждают малахольного Тихонького, сколько их душе угодно. Кто они ему такие?..

Екатерина Неволина

Неизбежность счастья

Зима была уже фактически на излёте. Выглянувшее наконец солнце заливало ярким светом грязно-белый, изрядно потоптанный снег, уже исчерченный на припёках тонкими, похожими на японский узор, ручейками. Все ветки деревьев моментально облепили исхудавшие взъерошенные воробьи и истошно загомонили, зачирикали, веря мимолётной улыбке ещё не проснувшейся весны.

И вслед за ними, несмотря на доводы разума и жизненный опыт, подсказывающий, что верить в это краткое потепление нельзя, сердце тоже оттаивало и вспыхивало сумасшедшей надеждой на какое-то необыкновенное счастье. Его ожидание сверкало в глазах девушек, чьи юбки, несмотря на капризы погоды и довольно ощутимый морозец, как-то вдруг укоротились, в нарочито мимолётных взглядах молодых людей и неуклюжих шуточках, только намекающих на флирт; даже завзятые домохозяйки, кажется, не замечающие ничего среди своей повседневной рутины, заметно оживились. Голоса их зазвучали чуть громче, щеки порозовели, а на лицах появилось то самое выражение нетерпеливого ожидания…

Идя против основного потока людей, Света улавливала искорки этого настроения, отчего даже толпа не казалась такой враждебной, как обычно.

– Встретимся завтра, целую, моя зайка, – услышала девушка голос молодого человека, говорящего с кем-то по телефону.

«Зайка, надо же», – хмыкнула Света. И сердце вдруг кольнуло. Конечно, звучит по-дурацки, но, наверное, не в этом дело. Дело в нежности, которую передают пусть даже такими глупыми словами. И в том, что завтра, четырнадцатого февраля, в так и не до конца признанный, но дружно отмечаемый молодёжью праздник всех влюблённых, двое встретятся где-то, обменяются наивными и смешными подарочками и будут держаться за руки, смотреть друг другу в глаза, прижиматься друг к другу, нежась в тепле и любви, ощущении счастья.

Так будет у того парня с телефоном и наверняка вот у той парочки… да у всех, но только не у неё!

Радостное настроение вдруг погасло, словно чьи-то пальцы небрежно раздавили крохотный огонёк свечи. Света опустила подбородок в воротник пуховика и быстро зашагала к дому.

Она уже не верила ни обманчивому солнцу, ни говорливым воробьям.

Каждый год с неизбежным наступлением праздника всех влюблённых она чувствовала себя несчастной. И в школе как-то не особо везло, и в институте в их группе было только два парня, но оба весьма странные, и вот сейчас, на работе, коллектив тоже женский. В этом нет ничего удивительного, если учишься на библиотечном отделении университета культуры и работаешь в районной библиотеке. Но где и с кем знакомиться?..

Работа Свете нравилась – книги издавна были её вселенной, заглядывая в разные уголки которой забываешь о реальности. Она без колебаний переселилась бы в книгу, если бы это, конечно, являлось возможным.

Разумеется, реальная жизнь так или иначе пробивалась в Светино окошко, смутно беспокоя и порой вызывая чувство необъяснимой неловкости. Например, когда подруги вытаскивали её на какие-нибудь тусовки. Странно, Света была вполне симпатичной: мягкие светло-каштановые волосы до плеч, выразительные карие глаза тёплого оттенка, тонкие черты лица, сбрызнутого лёгкой россыпью выскакивающих в солнечный период веснушек, хрупкая, хотя и слегка детская фигурка – однако при знакомстве компаниями именно она оказывалась без пары. Даже Тоня, полненькая и громкоголосая, привлекала больше внимания и давным-давно обзавелась постоянным парнем.

А Свете пока не встретился никто, сравнимый с её любимыми героями. Даже смешно сопоставлять какого-нибудь Серёжку или Пашку с парадоксальным лордом Генри, загадочным Джеем Гэтсби, открытым Сашей Гринёвым, ироничным Реттом Батлером или блистательным мистером Дарси. Нонсенс.

И всё же со временем Света всё острее ощущала собственное одиночество.

– Что со мной не так? – спрашивала она лучшую подругу Настю.

– Ты сама ото всех шарахаешься, – пожимала та плечами. – Хотя бы попробуй просто повстречаться с кем-нибудь. Попытайся. А ещё лучше – сваливай из своей библиотеки, куда одни пенсионеры и школьники ходят, и посмотри на настоящую жизнь.

А что на неё смотреть, на эту настоящую жизнь? Что хорошего можно в ней увидеть?

…Поднявшись на скрипучем лифте, Света открыла дверь, своим деревянным блеском напоминающую крышку гроба, скинула сапоги и, не раздеваясь, прошла в комнату. Глаза щипало, а в горле першило.

«Вот заболею и проваляюсь завтра весь день в постели. С высокой температурой», – подумала девушка, почти желая, чтобы так и случилось.

Она по привычке включила ноутбук и вдруг увидела, что на сайте ей пришло новое сообщение.

Зарегистрироваться на сайте знакомств Свету уговорила всё та же Настя.

Ничего прекрасного из этого, конечно, не вышло. Основную массу мужской аудитории составляли клинические идиоты или сексуально озабоченные фрики. Как-то Света сходила на пару свиданий, и оба произвели на неё весьма тягостное впечатление. Она даже не понимала, почему ещё не удалила анкету, а продолжала вяло с кем-то общаться, впрочем, теперь письма приходили очень редко. Видимо, её анкета находилась на дне этой свалки залежавшегося без востребования счастья.

Света сняла пуховик, сходила на кухню за чаем и только после этого открыла страничку. Письмо было от Саши, с которым они вяло, с регулярностью раз в неделю, переписывались, наверное, месяца два. Фото на его страничке было настолько креативным, что никакой информации о своём владельце не давало, кроме того, что он предпочитает широченные чёрные футболки с Дарт Вейдером и подбородок – последняя, доступная для обозрения деталь – у него волевой. Анкета содержала столь же мало сведений, а в качестве домашнего питомца была указана фиалка. Это, кстати, вызвало искреннее уважение у Светы, не справившейся даже с неприхотливой геранью. Молодой мужчина, выращивающий цветок, наверняка с избытком наделён и добротой, и ласковостью, и терпением. Правда, переписка это пока не подтверждала. Скудные письма были короткими, вялыми и сводились обычно к его вопросам о её делах (совершенно формальным, Света сомневалась, читает ли Саша ответы, по крайней мере, ни один из них не вызвал ответной реакции) и обещаниях написать подробнее, когда он разгребётся с массой текущих дел. Света, кстати, интересовалась, что за дела такие, но и это письмо осталось безответным. В общем, тупиковый, как бы сказала Настя, вариант.

И вот сейчас Саша внезапно, не изменяя своей поистине римской лаконичности, приглашал её на свидание.

Завтра! В День всех влюблённых!

Что бы это значило?..

«То, что ему срочно потребовалась компания. Может, стало тоскливо. Или очередная девушка бросила. Или жена в командировку уехала, потому как нет никакой гарантии, что он не женат», – подсказала рациональная часть сознания.

Но романтическая уже брала верх. Глупая весна, ещё даже не заглянувшая в окна, снова принялась нашёптывать всякую чушь о возможностях судьбы, случайных встречах и предопределённостях. Весь тот бред, который она обычно и нашёптывает, только дай волю!

И Света решила попробовать. Сходить хотя бы на такое свидание лучше, чем провести весь день дома, делая вид, что ей совершенно безразлично, что она забыла о дате и вообще не обращает внимания на всякие глупые праздники, недостойные по-настоящему интеллигентных девушек.

«Давай встретимся. Почему бы и нет? А как я тебя узнаю? Пришлёшь фото?» – тут же написала она, добавив в конце смайлик.

Он ответил уже далеко за полночь (наверняка был загружен теми самыми секретными и архиважными делами), назначил место встречи у центрального кинотеатра и неожиданно добавил, что верит в судьбу, а значит, они не пройдут мимо друг друга.

Это заявление показалось Свете очень романтичным и, главное, полностью совпадало с её собственными размышлениями.

И вправду, почему бы не рискнуть. Если это судьба, они встретятся и узнают друг друга. Или хотя бы Саша узнает, ведь она-то, как примерная девочка, фото своё разместила. Если нет – что же, очередное разочарование, ей не привыкать. По крайней мере Света попытается.

Она старалась не давать воли воображению, чтобы не ожидать слишком многого, но голова слегка кружилась, пока девушка накладывала макияж и надевала коротенькое платье, очень выгодно открывающее стройные ноги и уместно драпирующееся на груди, создавая видимость объёма.

Когда она ехала на автобусе, сердце уже выписывало кульбиты, сравнимые с выступлением акробатов знаменитого цирка Дю Солей. Этому способствовало и то, что на глаза всё время попадались парочки, в соответствии с каноном вышагивающие в обнимку, жмущиеся друг к другу на остановках, а счастливые девушки, клацая зубами на студёном ветру, торжественно несли слегка синюшными от холода руками цветы, подаренные второй половинкой.

Вот и нужная остановка. Света посмотрела на часы. Она вышла из дома так, чтобы прибыть чуть позже, чем требовалось, но автобус подошёл слишком быстро и, вопреки ожиданиям, доехал без пробок.

Она успела подумать, что, наверное, приехала слишком рано и теперь придется ждать на морозе, чувствуя себя последней из неудачниц и с каждой минутой расстраиваясь всё больше, но вдруг увидела его.

Саша был прав. Она узнала его буквально с первого взгляда. Даже не по волевому подбородку, а по тому, как дрогнула вдруг под ногами земля, а пульс бешено застучал в висках.

Он стоял на ступеньках кинотеатра, поглядывая на часы. Без шапки, и тёмные волосы растрепались от февральского ветра.

Он приехал заранее. Он ждал её.

Уже веря судьбе и призраку весны, обещавшей неизбежность счастья, но всё же ещё боясь ошибиться, Света шагнула навстречу.

– Саша? – спросила она тихо.

– Да, – отозвался он и улыбнулся так открыто, что на душе заплясали польку-бабочку солнечные зайчики.

– Ты не замёрз? Может, выпьем кофе? – выпалила Света, пьянея от собственной наглости.

Ей показалось, или он слегка удивился. Снова взглянул на часы и кивнул, так, что прядь волос упала на лоб, прочертив на нём задорную косую линию.

– Да, рядом есть хорошая кофейня, – сказал Саша, – пойдём погреемся.

Кофейня оказалась чудесная. Очень уютная, и столики стояли не впритык друг к другу, а на таком расстоянии, чтобы можно было разговаривать, слыша собеседника, а не сидящих рядом незнакомцев.

Саша скинул куртку и оказался в стильном свитере приятного оттенка топлёного молока с кожаными вставками на плечах.

– Капучино, без корицы, пожалуйста, – проговорили они хором при появлении официанта.

И с пониманием переглянулись.

Но одно совпадение – это ещё не судьба. И всё же Свете казалось, что Саша стоил ожидания. А может, она могла бы ждать этого человека гораздо дольше, лишь бы дождаться.

– Ты очень неординарная девушка, – сказал Саша, когда официант ушел.

– Я? – Света засмеялась. – Скорее не от мира сего. Подруга так и говорит обо мне.

– А от какого ты мира? – поинтересовался он.

– От книжного, – засмеялась Света.

К тому времени, как официант принёс кофе, они уже вовсю болтали. Саша, как оказалось, тоже любит читать и охотно включился в разговор о книгах, в котором Света чувствовала себя более уверенно.

– Можно личный вопрос? – отставив чашку с недопитым кофе, Саша серьёзно посмотрел на девушку.

– Конечно. – Света слегка растерялась и в то же время испуганно обрадовалась, чувствуя важность момента.

От смущения она разгладила на столе салфетку и посмотрела в окно.

Там шли какие-то люди, а на ступеньках кинотеатра ждал кого-то тощий нелепый парень в дутой куртке ужасающе оранжевой с зелёным расцветки.

– Ты всегда вот так смело к молодым людям подходишь? – спросил тем временем Саша.

Она ждала чего-то другого. Возможно, вопроса, не встречается ли она с кем-то.

– Нет. – Девушка покраснела. – Но я тебя сразу узнала…

– Правда? – удивился он. – Ну что же, очень приятно.

– А ты ведь всё время занят. Можешь раскрыть тайну чем? – разговаривать с ним оказалось легко, обычная застенчивость почти покинула Свету.

– Ты знаешь, – Саша улыбнулся, – музыкой. На самом деле мы не так часто даём концерты, скорее играем для знакомых. Хорошо бы, конечно, раскрутиться, но это получается у единиц. А поэтому мы не паримся и играем то, что нравится. Так даже лучше, не нужно подстраиваться и притворяться.

– А что это по жанру? – спросила Света, не слишком разбиравшаяся в музыке, и испугалась, что он скажет сейчас что-то многозначительное и умное, а она и не поймёт.

Но обошлось.

– Ты не первая спрашиваешь! – Он засмеялся. – По-моему, не нужно клеить ярлыки. Пусть с этим мучаются критики, а мы просто играем.

Света кивнула. Саша всё больше ей нравился. Теперь становилось понятным, почему он ничего не написал о себе на сайте и не вывесил фотографию. Ему не нужно дешёвого интереса девчонок, бегающих за музыкантами. Ему требовалось что-то настоящее, серьёзное.

А ещё он действительно добрый и романтичный, как ей и казалось.

– Кстати, как твой питомец? – вспомнила Света.

– Питомец? – удивился Саша.

– Ну да, фиалка.

Он нахмурился.

– А… Фиалки! – Парень снова улыбнулся. – Ну так они бывают только по средам.

Света тоже вспоминала в первую очередь об Андре Моруа с его романом «Фиалки по средам», а поэтому счастливо засмеялась. Выходит, Саша на своей страничке пошутил – тонко, с присущим ему литературным вкусом.

– Ты не любишь общаться через Интернет? – всё же снова спросила она.

– Не люблю. – Он пожал плечами. – Скажешь, что это несовременно…

– Не скажу! – живо возразила девушка.

Ей всё хотелось спросить, почему он, такой симпатичный и начитанный, зарегистрировался на сайте знакомств, но она стеснялась.

Они заказали ещё по кофе и пирожному. Уже становилось понятно, что свидание удалось, им есть о чём поговорить и расставаться прямо сейчас было бы даже не глупостью, а преступлением. Да, да, именно преступлением против судьбы. Тот, кто не принимает её дары, не заслуживает и милостивого внимания.

Они ещё поболтали о каких-то пустяках и, конечно, обменялись номерами телефонов, чтобы договориться о следующей встрече, а потом Саша проводил Свету до подъезда. Правда, так и не поцеловав даже в щёку. Но, наверное, это слишком для первого свидания.

К себе Света поднималась в прекрасном расположении духа. Даже старенький лифт не скрипел, а пел, хотя его пение наверняка тоже поставило бы в тупик любого музыкального критика.

День влюблённых удался. В кои-то веки.

Войдя в квартиру, Света включила ноутбук и улыбнулась, увидев письмо.

Надо же, уже успел! Как быстро!

Продолжая улыбаться, она открыла сайт и замерла.

«Ты дура! Динамщица шизанутая!» – писал ей Саша.

Почему?

Может, нужно было пригласить его к себе?..

После первого свидания? Нет. Не мог он…

«Почему?» – отбила она дрожащими пальцами.

Саша ещё был на сайте и, вопреки обыкновению, ответил сразу:

«Ну давай ври, что у тебя срочного случилось! Или, может быть, ты улицу или планету перепутала?»

И тут всё неожиданно встало на места. Всё, о чем любая нормальная девушка, конечно, догадалась бы давным-давно, практически сразу.

– Планету, – вслух произнесла Света, нажимая на кнопку удаления странички. – И это здорово.

А за стремительно темневшим окном выл ветер, напоминая, что весна, собственно, ещё не наступила, но даже зимой, даже в самые тёмные времена счастье неизбежно. Разумеется, только для тех, кто в него верит.

Примечания

1

Согласно средневековым легендам Европы, римский император Клавдий II запретил своим солдатам жениться, чтобы они не отвлекались от службы. Монах Валентин тайно венчал желающих и за это был приговорён к смерти.

Content

Ирина Крицкая, Диана Машкова, Лилит Мазикина, Елена Нестерина, Александра Милованцева, Елена Вернер, Татьяна Луганцева, Ганна Шевченко, Алиса Лунина, Марина Туровская, Елена Усачёва, Маргарита Южина, Ариадна Борисов, Екатерина Неволина
С праздником! Валентинов день (сборник)

Ирина Крицкая Сюрприз от Валентина

Диана Машкова Царский подарок

Лилит Мазикина Маленькая история из тех, что иногда случаются в большом городе

Елена Нестерина Привет, ты где?

Александра Милованцева Букет

Елена Вернер Дар

Татьяна Луганцева Обожжённая бабочка

Ганна Шевченко Чёрный шоколад

Алиса Лунина День для двоих

Марина Туровская Счастье – Оля из Копыток

Елена Усачёва Змея

Маргарита Южина Четырнадцать валентинок

Ариадна Борисова Виагра

Екатерина Неволина Неизбежность счастья

Примечания