Юфит Матильда Иосифовна

Хорошо, что вы пришли...

Матильда Юфит

Хорошо, что вы пришли

Она редко хандрит. Все, что переживает, переживает глубоко, но тайно. В себе. Не умеет выплескивать наружу, жаловаться, искать сочувствия. Когда запирает ключом комнату и выходит, то выглядит спокойной, даже веселой.

Квартира огромная.

В кухне две плиты, коридор, как улица. Ну, улица — это уж слишком, — как переулочек, как тупик. Детские ванночки, велосипеды, старые сундуки, тумбочки.

Соседки окликают: «Люда, привет», «Людмила, ты на дежурство?», «Людмила, ой, хочу тебе пожаловаться». Мужчины более почтительны: «Людмила Васильевна, добрый вечер», «Людмила Васильевна, доброго здоровья». Она приветливо отвечает, она шутит. На красивом лице — улыбка. Когда вернется, когда снова отомкнет свою дверь — тогда… Нет, она и тогда старается быть деятельной: убирает, отвечает на письма однополчан, читает. Очень любит читать…

И сегодня Людмила Васильевна старается не дать волю чувствам, не грустить, хотя это ей плохо удается. Убеждает себя, что вовсе это не тоска — усталость, дурное самочувствие — но, нет… наверное, это и есть самая настоящая тоска, и мелкими хлопотами ее не заглушить. Хорошо бы пришел кто-нибудь, хорошо бы услышать чей-нибудь дружеский голос, а как назло, никто не звонит, не стучит к ней. Она одна… Идти в гости не хочется. Люди привыкли, что она несет с собой смех и бодрое настроение. Вряд ли она сможет сегодня смеяться.

На тахте сидит целлулоидный голыш, ждет, что она по пути погладит его тщательно разрисованную головку или спросит: «Ну, что, милый, что?». На столе — свежий журнал, но она его не перелистывает. Просто ходит по комнате — бесцельно, бессмысленно, поправляет зачем-то чашки, выстроенные полукругом на серванте, подходит к окну, — окно выходит куда-то во двор больницы, на крыши, на тесное нагромождение старых построек.

Как стремительно проходит время, думает Людмила Васильевна. Нет, не проходит — пролетает… Она смотрит, как ветер срывает с дерева искореженные листья и кружит их все быстрей и быстрей в холодном, прозрачном воздухе. Так и время обрывает на календаре месяцы, недели и дни. Только вчера, похоже, ее, молодую и неопытную, наставляла и учила старая, величественная операционная сестра Мария Александровна, а теперь она сама, она — Людмила Васильевна — передает обязанности, должность, звание старшей операционной сестры своей же ученице Шурочке. Впрочем, и Шурочка уже давно не Шурочка, в больнице все зовут ее Александрой Павловной. Хотя для Людмилы Васильевны она все равно Шурочка. Спокойная, старательная, честная, храбрая Шурочка.

С самого начала, как Шура Уханова появилась в больнице, она понравилась Людмиле Васильевне. У нее были все качества операционной сестры. Спокойный, ровный характер, никаких резких движений. Исполнительная. Без «настроений» и посторонних эмоций. Безмолвная. За эти годы она приобрела опыт, знания, уверенность. За нее Людмила Васильевна спокойна, и не о ней сейчас думает, о себе.

Вот они — два рубежа, два решающих этапа в ее жизни, весна и зима, начало и конец. Пусть не конец, службу она пока не бросает, работать в больнице будет, но работу выберет полегче, чтобы было под силу.

А душа болит. И чтобы успокоить, обмануть, заглушить эту боль, Людмила Васильевна бродит по комнате, ставит на место книги, вытирает пыль с безделушек, поправляет подушки на диване, меняет воду в вазе с цветами. Потом открывает ящик стола, вытаскивает старые письма, серые от времени бумаги, вырезки из газет, пригласительные билеты, снимки — давно хотела привести в порядок, да не доходили руки. «Ишь, целый архив набрался, — шепчет она. — Надо же… какая важная персона, какая личность…»

«Архив» был бы обширнее, но кое-что спрятано на антресолях, чтобы достать — надо перевернуть гору рухляди, а неохота. Вот будут переселять, дом освобождают, он нужен больнице, тогда уж, хочешь не хочешь, вещи с антресолей придется доставать; а многое потерялось безвозвратно, когда началась война. Война застала их с мужем под Минском, в военном городке, в воинской части. Там все осталось, когда ушли на фронт. А после войны долго не было своего жилья, Людмила Васильевна жила при самой больнице, в крошечной, правда, высокой, комнате, про которую говорила шутливо: «Кубатура прекрасная, но, увы… пола, к сожалению, почти нет». И вообще, трудные это были годы — больница тут же, за порогом, ни минуты полного отдыха, ни минуты полного отвлечения. Ну, а те бумаги, что накопились потом, когда жизнь вошла в колею, когда стали восстанавливаться знакомства и связи, когда однополчане стали искать и находить друг друга, когда образовался совет ветеранов дивизии и корпуса, те бумаги, документы частенько приходилось дарить или отдавать в музеи.

Редактор газеты «Советский патриот» Ожерельев попросил выслать ему материалы. Арсентий Гаджаман из Кировоградской области стал писать воспоминания, ему понадобились сведения о боевых делах дивизии.

Людмила Васильевна наугад вытаскивает из пачки листки в линеечку, вырванные из тетрадки, исписанные старательным ученическим почерком:

«Здравствуйте, уважаемая Людмила Васильевна! Мы, совет музея 100-й ордена Ленина стрелковой дивизии, открываем музей, посвященный этой дивизии. Собрали некоторые материалы, ведем переписку с ветеранами-сотовцами. Но этого недостаточно. Просим Вас оказать нам помощь: прислать сохранившиеся фото, письма военных лет, вашу биографию, адреса ветеранов-сотовцев, книги, газеты о дивизии».

Это написали ребята из Минска.

Людмила Васильевна любит переписываться с детьми, любит детскую непосредственность, которая прорывается сквозь чинные, аккуратно выведенные строчки:

«Уважаемая Людмила Васильевна! Приезжайте. 8 мая в Острошицком городке будет перезахоронение героев сотовцев-руссияновцев, павших в боях за г. Минск. 7 мая Вы должны быть в нашей школе. Очень вас просим. Приезжайте.

Ребята 6-б класса".

"Нам стало известно, что вы тоже принимали участие в боях под Острошицким городком… мы просим описать… прислать фотографию… если у вас сохранились какие-нибудь документы…"

И подпись: Юные следопыты.

На старом конверте ее почерком почему-то написано: "За красоту в мире, за мир в красоте". Написала ли она это детям, когда отвечала на письмо, или это черновик какого-то поздравления, или выписала откуда-то — уже не помнит. Но фраза ей нравится. Да, она за красоту в мире, за мир в красоте.

Лучшая ее подруга Ирина Богачева часто говорит:

— Людмила, ты даже готовишь красиво. Приятно смотреть на твою еду…

— Еще бы, — смеется Людмила. — Еще бы не красиво, когда я кормлю тебя украинскими оладьями из тертой сырой картошки, так называемыми дерунами. Это же лучшая в мире еда. Удивляюсь только, как это ты, философ, заметила…

— У тебя удивительный характер, — вслух думает Ирина. — Я преклоняюсь перед твоим жизнеутверждающим оптимизмом…

Людмила Васильевна признается:

— А я, и верно, люблю, чтобы было красиво. Даже когда работаю с хирургом. Когда покойный Владимир Семенович Левит, например, оперировал, он так красиво, так пластично брал инструмент… А профессор Маят… или профессор Рыбушкин… У каждого хирурга свой почерк, своя индивидуальность…

— Ты наблюдательный человек, — опять размышляет вслух Ирина. — В тебе столько такта, столько умения общаться с людьми. У тебя буквально талант общения с людьми… ты…

— Ну, философ, ты уже совсем что-то заумное говоришь, — смеется Людмила Васильевна. — Делаю тебе замечание, как старшая по возрасту…

— Странная штука, то, что ты старше по званию, я хорошо помню. Для меня в войну ты, офицер, просто во-о-он где была… — Ирина показывает куда-то вверх. — А то, что ты старше по возрасту, я никогда не ощущала… И я так рада, что мы снова нашли одна другую, сдружились… и когда у меня командировка в Москву, я вдвойне рада, потому что в Москве живешь ты. Мои домашние даже немного обижаются…

…Да, если бы Ирина Богачева оказалась сегодня здесь, а не в своем Воронеже, где она заведует кафедрой в Инженерно-строительном институте, если бы она оказалась здесь в настоящую минуту, Людмиле Васильевне стало бы легче. Но Ирины нет. И нету Клавы, которая торчит в своем Фрязине, нянчит внука и радуется тому, что ее руки наконец-то пригодились, что она не только не в тягость, а нужна, полезна в семье. Эх, Клава, Клава…

Людмила Васильевна колеблется — не поехать ли к брату? С братом они очень дружны. В их многочисленной семье они были младшими, погодками, вместе играли, вместе росли. Но брат так занят, поздно приезжает из своего министерства. И, главное, что она ему скажет? У мужчин ведь другая логика, не та, что у женщин. "Витя, мне стало трудно работать старшей операционной сестрой, трудно стоять несколько часов на ногах, угадывать наперед, какой следующий инструмент понадобится хирургу, ведь у сестры должна быть реакция, как у вратаря… Замена есть, моя же ученица… Я перейду в приемный покой, в перевязочную, возьму дежурства. Материально даже выгоднее, пенсия выйдет побольше…" Брат пошелестит газетой: "Правильно. Переходи". — "Но, Витя, я так люблю свое дело. Ты ведь знаешь, как мне хотелось быть хирургом. Не стала. Но операционной сестрой я была хорошей, скажу без скромности…" — "Тогда не уходи". — "Пора, Витя. Не надо ждать, когда начнешь работать хуже. Это ведь утомительно. Операция идет три часа, а я на ногах пять. В двух халатах. Жарко, душно, большое напряжение". — "Так чего же ты хочешь?"

Не может ведь она ему ответить: "Я хочу снова быть молодой, Витя…"

Прибежит племянница, скажет укоризненно, не понимая, почему тетка разводит трагедию: "Ну, тетечка, вы ведь и так много хорошего сделали людям… Хватит…"

Угощая чаем, жена брата ласково будет ее уговаривать:

— Что ты переживаешь, Милочка? Ты была чудная сестра, хирурги тебя ценили, больные обожали…

— Ну, почему обожали? Больные меня и не видели, и не знали… Больной замечает только хирурга, да и то пока не подействует наркоз. А уж кто там подает хирургу инструмент, больному совершенно безразлично…

— Ну, тем более, — это говорит брат. — Не вешай нос, Милка, это на тебя непохоже…

И хитрая племянница вмешивается:

— Как это на вас непохоже, тетя. Помните, как вам написала наша Зоя из Житомира "про творческое горение в труде"…

Двоюродные сестры немного ревнуют тетку одна к другой.

— Ну, ладно, — вероятно, сказала бы Людмила Васильевна, если бы, действительно, сидела сейчас за столом в семье брата. — Ладно, с моими бедами покончено, расскажите лучше, как ваши дела? Ты ходила на концерт, Света?… Витя, как твое давление?

А все-таки ей стало бы легче. Сквозь будничные слова, сквозь утешения, сказанные нарочито просто, поплыла бы к Людмиле Васильевне легкая, как голубоватый табачный дым, волна участия. Она так охотно погрелась бы сегодня в домашнем тепле. Как кошка греется на солнышке, так и она бы свернулась комочком, зажмурилась, замурлыкала.

Но, чур, Людмила, не думать о домашнем тепле… Запрещено. "Заборонено", — как писали у них в Белоруссии.

Она пытается рассуждать здраво… Ничего, в сущности, не произошло, бывало и похуже, ты ведь справлялась, Людмила, ты ведь выкарабкивалась, не давала сбить себя с ног. Шла по жизни гордо и улыбалась, когда хотелось реветь, выть в голос. Очутилась после войны в Москве, одна, без друзей, без жилья, без прошлого — такой черной чертой зачеркнула действительность ее счастливое прошлое, — снимала угол у хозяйки, работала сестрой в Протезном институте, среди инвалидов, среди изувеченных, искалеченных людей. Именно там и заметил ее работу профессор Левит — намечалась реорганизация — и прислал за ней свою секретаршу: идите работать к нам, в Пятую Советскую.

— Опыт у вас большой. Вы ведь работали в войну, во фронтовых условиях?

— С первого дня.

— Москвичка?

— На войну я уходила из Минска.

— А почему не вернулись туда?

Она пожала плечами:

— Некуда… Впрочем, мне и здесь негде жить…

Он догадался:

— Личная трагедия?

Она нашла в себе силы улыбнуться:

— Я ведь бывшая генеральша.

— Поскорее приступайте к работе, прошу вас, — сказал профессор. — И, пожалуй, у нас найдется для вас комнатка. Но, вы уж не взыщите, очень маленькая…

— А я не избалована…

Она и верно не была избалована.

Где, когда она могла избаловаться, привыкнуть к удобной, легкой жизни? Выросла в большой семье, рано пошла учиться в фельдшерскую школу, рано начала работать. Было у нее пестренькое платьице, лента в волосах, скромные туфельки на босу ногу. Чего еще надо, когда ты молод, беспечен и у тебя красивый рот, полный сверкающих белых зубов? Она рано познакомилась со своим Ваней, полюбила, вышла замуж, не думая о том, что у Вани всего один кубарь на лычках, комнатушка, железная койка и серое шершавое одеяло… Ваня был старше, очень умный, веселый, жизнерадостный — она привыкла полагаться на него, говорила иногда: "Ты мне и муж и отец". Работы не бросала, мечты своей стать хирургом — не оставляла. Когда мужа перевели с повышением в Белоруссию, поехала с ним. Вначале тоже не было постоянной квартиры. Ну и что… тогда все так жили… A-а, она никогда на это не обращала внимания, всегда была занята, работала в санчасти или в госпитале, готовила своему дорогому обеды и ужины, старалась ни в чем не отставать от него: училась стрелять, пела с ним песни, ездила на охоту.

Они хорошо, дружно жили. Перед самой войной муж был уже командиром полка, тогда и квартира стала получше. Купили шкаф, занавески, широкие кровати. Но не успела она привыкнуть к комфорту, недолго все это было. Потом — бои, фронт, выход из окружения, отступления с боями, переформирования, наступления с боями. Потом война кончилась, они приехали в Москву, муж попал в академию… Потом она осталась одна… И вот попала к профессору Левиту. Ему понравилось, как она работает.

А она… она побледнела и похудела от волнения на новом месте, пока освоилась, пока прижилась. Как будто не было тех лет, что работала операционной сестрой под Минском, в военном городке Уручье, как будто не проработала всю войну в операционных, помогая хирургам. Но это ведь был сам Левит — профессор, светило. А у каждого хирурга свой почерк. Она хотела быстрее освоиться, научиться. Левит оперировал безмолвно, только морщился, если больной стонал, и протягивал руку. А операционная сестра должна была положить в эту протянутую руку именно то, что надо.

Она поняла, что обязана не только любить свою работу, но и чувствовать хирурга. Надо как бы идти чуть-чуть впереди хода операции, чтобы быть готовой выполнить то, что требуется. Хирург должен ощущать, что старшая сестра не только тут, рядом, но что она вместе с ним, понимает его настроение, знает, какой он инструмент любит. Даже в самом пустяке, в том, как сестра подает хирургу салфетку, чтобы вытереть руки, он должен чувствовать твою полную готовность и самоотверженность.

Людмила Васильевна оперировала с такими знаменитыми хирургами, как Левит, Маят, Рыбушкин, Батаен, Тейман, очень любила Кулешову, Покровскую, изучила их характеры и повадки, их манеру оперировать.

Старшей операционной сестрой в 5-й Советской больнице Людмила Васильевна проработала двадцать лет.

И вот теперь с этой должности уходит.

Однажды, поздним вечером, она зашла в палату взглянуть на больного, которому несколько дней назад сделали очень сложную операцию. Больной Людмилу Васильевну не узнал. Да и как он мог узнать; что он видел, взволнованный перед операцией, — только ее глаза между белой маской и низко надвинутой белой косынкой, да и глаза наверняка были озабоченные. Сама она тогда на больного не глядела, мысленно настраивалась на операцию, проверяла, все ли готово.

А тут, потому что не спалось, душно было, ненужные мысли лезли в голову, — она и пошла в палату.

И больной, облизывая запекшиеся губы, разочарованно сказал, что издали принял ее за палатную сестру.

— Она меня спасла, она меня выходила, наша сестричка. Все с лаской, все с улыбкой. А вы, извините, кто? Вы новенькая?

— Почти, — усмехнулась она. Но усмехнулась чуть горько.

— А я думал, наша сестричка подошла. Вот это человек, это, как в старину говорили, сестра милосердия.

Людмила не обиделась, не стала объяснять, что это она стояла рядом с хирургом в операционной. Сказала:

— Да, у вас очень хорошая палатная сестра.

— Ей я буду обязан жизнью…

— Ну, и хирургу. Вас оперировал такой замечательный хирург… — этого она просто не могла не сказать.

Но больной заупрямился:

— Конечно, это так. Хотя говорят, что им все равно, кого резать. Души они не вкладывают. А вот сестричка…

Ну, почему это, почему перед операцией люди смотрят на хирурга, как на бога, как на спасителя, но все равно считают, что у хирурга нервы из стальной жесткой проволоки и что ему до людских мук нет никакого дела.

А она вспомнила, как тяжело переживал профессор Левит летальные исходы. Одно время он увлекался перидуральной анестезией, наркоз вводили в спинномозговой ствол. В больнице тогда этот метод еще не был освоен, вызывали из Института нейрохирургии Ивана Прохоровича Зотова. Больного, молодого инженера, положили на операционный стол, медленными осторожными движениями, маленьким шприцем Зотов стал вводить наркоз и… больной умер. Еще до операции. Людмила Васильевна сняла с бледного Левита перчатки, халат. Он ушел из операционной. И несколько дней не оперировал, не мог взять в руки скальпель. Какие уж там стальные нервы, самые обыкновенные, человеческие, только нужно уметь ими управлять…

Но если больные часто не понимают, сколько сил отдает операции хирург, где уж им заметить скромную операционную сестру.

Она заговорила как-то об этом с заведующей операционным отделением, и Варвара Алексеевна ей сказала:

— Что вы хотите, Людмила Васильевна, такая ваша судьба. Вы не бросаетесь в огонь, не затыкаете своим телом амбразуру, вы просто работаете. Для больного вы незаметны. А вы десятки лет стояли бок о бок с хирургом…

— Вот почему молодые девушки неохотно идут в операционные. Им обидно, хотя обижаться, в общем, не на кого…

Людмила Васильевна вспомнила это сейчас, когда сидела около стола и перебирала письма и бумаги, как будто ей могло сделаться легче от того, что работа ее была и трудная, и неблагодарная. И мысленно разговаривая с братом, она в сердцах готова была доказывать ему, что работу операционной сестры никто не ценит, это факт. Операционная сестра всегда в тени. Спроси хирурга, что такое операционная сестра, он, если по-честному, скажет, что это его правая рука, что она должна быть такой-то и такой-то, что хирург должен сестре абсолютно доверять, — можно подумать, что речь идет о жене, о подруге жизни, а не о медицинской сестре. Но это все во время операции, а после редко-редко кто вспомнит сказать доброе слово помощнице, иногда хирург сам так вымотается, что ему не до слов, не до благодарностей. Иногда еще поворчит — то не так, это не так. Но хирург уже вымылся, уже переоделся и ушел, а старшая операционная сестра еще пересчитывает инструменты, проверяет салфетки. Иногда с ног собьется, санитарок загоняет, пока сойдется счет. Ведь это ЧП, если тщательно сосчитанные перед операцией инструменты или салфетки куда-то девались…

Огромная ответственность у операционной сестры — за медикаменты и за инструментарий, за подготовку операционной и сестер, за стерильность, даже наркоз — было такое время — готовили сами.

Людмила Васильевна припомнила трудные дежурства, сложные операции, сестер, которых учила, хирургов, с которыми работала. Хирурги любили с ней работать. Она завоевала уважение: с ней им было спокойно.

Выходит, она достигла своей цели? Что же ей еще нужно? Разве она эстрадная артистка, чтобы рассчитывать на аплодисменты?

В этой книге отмечен

Гвардейский наш путь;

И фронтовые дороги с боями,

По которым бесстрашно прошли.

"Милый Александр Иванович, — думает она о Мануковском, догадываясь, что он сочинил стихи о сборнике, где описаны героические дела их славной дивизии, гвардейской дивизии. — Милый, милый Александр Иванович…"

Бедняге кажется, что эти неумелые стихи отражают его чувства. Ну что ж, говори стихами, если тебе так легче.

А дивизия их, действительно, славная, их сотая стрелковая, их "сотка", как они называли, а себя называли "сотовцами", или "руссияновцами" по имени своего командира генерал-майора, а потом генерал-лейтенанта Ивана Никитича Руссиянова. В августе 41 года, когда они вышли из окружения на реке Березине, после боев под Минском, их соединение под Ельней нанесло сильный контрудар по врагу, отбросило вражеские войска, заставило на некоторое время отказаться продолжать наступление.

18 сентября 1941 года за дальнейшие, то наступательные, то оборонительные бои, их соединение первым было преобразовано в гвардейское, а знак "Гвардия" № 1 был вручен Руссиянову.

Потом были бои за Вязьму, Тихвин, Воронеж, Старый Оскол, Урюпин, Донбасс. Было переформирование в Полтаве, где они пополнились людьми и материальной частью. Потом двинулись на запад, проехали Румынию и Югославию, разгрузились в Венгрии. Был 1943 год. Из Венгрии с боями двинулись на Австрию, где и закончили войну.

А Людмила Васильевна все стояла у операционных столов, иногда под бомбежкой, под обстрелом, в плохо приспособленных, плохо оборудованных помещениях, иногда в лесу, в палатках — помогала хирургам. Старалась быть бодрой, сильной, выносливой. Как написал Александр Иванович в своем стихотворении "старалась принести свой труд".

Она просматривает и откладывает в стопочку письмо гвардии капитана запаса А. Возьянова из Донецка — он поздравляет с пятидесятилетием Советских Вооруженных Сил.

Леонид Зюкуев из Сызрани пишет, что хотел бы участвовать в очередной встрече однополчан.

"Уважаемая Людмила Васильевна. Я знаю, что сотни ветеранов-первогвардейцев благодарны вам за неутомимую и самоотверженную службу на фронте и общественную деятельность в мирные дни. Шлю вам свои сердечные поздравления. Идельштейн".

После того как организовался совет ветеранов и она стала активно работать в совете, после того как состоялись первые встречи ветеранов, — люди узнали ее адрес и стали писать. Людмила Васильевна отвечает на запросы, помогает товарищам найти друг друга, связывает людей. Не сразу втянулась она в эту работу, все сомневалась, думала, кто я такая, чтобы считаться ветераном, — в атаку не ходила, раненых под пулями не выносила, была операционной сестрой.

Письмо из Жданова. От кого же это? Не сразу разберешь подпись. Кто это? Ах, да, тут же написано — бывший начальник штаба ГАП стрелковой дивизии в 1938–1941 гг. Похоже, что она никогда не читала этого письма, что оно так и пролежало в ящике непрочитанным… хотя конверт вскрыт.

"От души желаю не болеть, ножек не ломать (выходит, знает, что она лежала с переломом?), а быть всегда молодой, жизнерадостной, какой была в Уручье, Колодище в 1938-41 гг.".

Так вот почему она тогда не дочитала это письмо, забыла. "Я не забыла, нет, — честно думает она, — я вытолкнула это письмо из памяти, разве могу снова быть такой, как в Уручье?" Пожалуй, это были самые веселые, солнечные дни в ее жизни. Она долго сидит над этим письмом — то бродит по пронизанным солнцем березовым рощам, то стоит в сумерки у окна, дожидаясь мужа, то торопится из санчасти после дежурства домой. Не идет, бежит, лишь иногда придерживает шаг, когда кто-нибудь идет навстречу, все-таки неудобно — жена командира полка. Дама.

То последнее перед войной лето она вспоминает, те красивые утра и закаты, ту щедрую зелень, то ожидание полкового праздника — как раз на воскресенье был назначен этот праздник — с приезжими артистами, самодеятельностью, с гуляньем в лесу.

Она опять опускает руку с письмом. Вот уж не думала, что так тяжело будет вспоминать те дни. Надеялась, что все давно перегорело, прошло, отболело. Да и что переживать теперь — Ваня умер. Они ездили как-то на кладбище по поручению ветеранов возлагать венки. И на Ванину могилу тоже положили… Теперь он ничей — ни ее, ни той новой, второй жены. Как ничейная земля, лежит эта могила…

Людмила Васильевна опять пожалела, что не навестила Ваню, когда узнала, что болен. Надо было все-таки проститься, ведь прошлого никто у них не может отнять. А то ни разу с тех пор и не виделись, он на встречи ветеранов не приходил, как ей рассказывали общие знакомые — "очень переживал, знал, что все фронтовики его осуждают…" А она не осуждала, нет. Был бы только счастлив… Страдала, чуть с ума не сошла, но не осуждала…

"…Приезжайте к нам летом на юг к берегу Азовского моря. Будете дорогим гостем. У нас был года два назад товарищ Ишмаков с женой, приезжал Петренко Петр, сам, без жены. Был я у Ишмакова, Свешникова, Петренко. Часто бываю у Алексея Возьянова, нашего бывшего радиотехника. В1967 году был в Ленинграде у жены полковника Филиппова — Станиславы Мартыновны, живет одна, пока работает".

Людмила Васильевна хватается за эти слова, как за спасительное средство. Да и что унывать — когда есть товарищи, есть друзья и ты "пока работаешь". Надо только и на новой должности, в приемном отделении, хорошо работать.

Поздравительная открытка к 8 Марта. Трогательные зеленые листочки на красном фоне. Ей сообщают, что коллективу оперблока снова присужден вымпел коммунистического труда. Подписано: "Ваши девочки".

Ваши девочки — это сестры.

Сколько их прошло мимо Людмилы Васильевны за эти годы по коридорам больницы, сидело рядом на утренних пятиминутках, стояло в операционной… Рыженькие, брюнетки, русые, расторопные и медлительные, любознательные и равнодушные. С некоторыми она воевала, некоторых любила, но каждой пыталась внушить:

— Ты — операционная сестра. Как ты можешь смотреть в сторону, когда хирург работает? Ты должна раствориться в нем, угадывать, идти за ним, нет, не за ним, а впереди. Ты обязана знать ход операции. А что для этого нужно? Знать анатомию. Иметь память. Концентрировать свою волю. Ни одной посторонней мысли… Зачем тебе эти локоны над лбом, кому ты здесь хочешь понравиться — убери лохмы, завяжи косынку пониже. А маникюр никак нельзя, решительно…

Они появлялись поначалу неопытные, росли на ее глазах, превращались в толковых опытных сестер, а для нее все равно оставались "ее девочками".

И сюда, в ее комнату, приходили поболтать, посоветоваться. Иногда поплакать, взять денег взаймы. Была она им, одним словом, старшим другом: сама откровенничать не любила, сплетен и пересудов не переносила, но для доброго, душевного разговора можно было к ней прийти в любую минуту.

Только вот на днях забегала одна молоденькая:

— Ой, Людмила Васильевна, для чего вам этот голыш на диване? Какая у вас уютная обстановка… Это для внуков?

— Что ты? Какие у меня внуки? У меня не было детей…

Девушка, вертя головой, все жадно рассматривая, беспечно воскликнула:

— Я и сама не хочу детей… Фигуру не хочется портить. Мы с Мишкой то на танцы, то на каток…

— Ты с ума сошла, — прямо в ужас пришла Людмила Васильевна. — Какая же семья без детей? Если хочешь знать — это главная боль моей жизни, что не было детей. Но ведь на мою молодость война пришлась, а ты что… Это пустая жизнь, когда нет ребенка…

— Вы мне откройте секрет, Людмила Васильевна. Почему вы такая замечательная? У вас был идеал в жизни для подражания, да?

— Идеала, может, и не было, а на хороших людей мне везло. Ну, и книги, конечно…

Уже уходя, девушка спросила:

— Я думала, вы счастливая, семейная. А вы вот как, одинокая… А ведь симпатичнее и веселее вас во всем оперблоке нету…

— Надо уметь себя держать, — сказала Людмила Васильевна.

— Говорят, даже книга такая есть, в Таллине вышла, "Правила хорошего тона", вы читали, да?

Людмила Васильевна усмехнулась:

— Нет, такую книгу я не читала…

Да, так же, как к людям надо выходить умытой и причесанной, так и свои печали не надо никому навязывать.

Это ей Ирина Богачева недавно напомнила:

— Ты, Люда, всегда умела вселять бодрость в других, как будто тебе самой легче, чем всем… Доставим, бывало, с передовой раненых, какой-нибудь молоденький солдатик сидит, бледный, от страха трясется. А ты выходишь из операционной, спокойная, сверкаешь своими глазищами: "Кто это у нас тут носом хлюпает, а ну, смелей, веселей гляди, милый. Ты же парень, а не девка". Он, бедняжка, хоть через силу, да улыбнется. Ты всегда жизнерадостная, Люда.

— Это хорошо или плохо?

— Замечательно…

— Есть оставаться жизнерадостной…

И как бы в подтверждение этого своего шутливого обещания, Людмила Васильевна, продолжая перебирать письма, читает в новогодней открытке пожелание Макса Поляновского, журналиста и писателя, который работал в войну в их дивизионной газете:

"С новым годом, мой фронтовой товарищ, милая Людмила Васильевна!.. И пусть еще много десятилетий сопутствуют Вам неизменные для Вас — хорошее настроение и жизнерадостность. Другой мы Вас не знаем".

"Но я-то себя знаю и другой, — думает Людмила Васильевна. — Сегодня я другая. Сегодня тоскую от того, что сдаю дела Шурочке, то есть, конечно, Александре Павловне, подвожу черту под важным этапом жизни". И опять она возвращается мыслями к тому, что, кажется, только вчера было начало, был военный городок в Уручье, была любовь с мужем, волосы без седины, была операционная сестра Мария Александровна, которая учила ее работать…

"Как вас зовут, милочка?" — спросила тогда Мария Александровна и посмотрела пристально, чуть сощурив под сведенными бровями зоркие глаза.

Она была полная, с пышными седыми волосами, уложенными в старомодную прическу. А халат такой белый, такой накрахмаленный, блестящий.

— Так как же вас зовут, милочка?

— Так и зовут, — не поняла Людмила Васильевна.

— Как — так?

— Ну, Мила, Милка… муж зовет Милочка…

Старуха засмеялась:

— Муж, а мне показалось, что совсем молоденькая… — и тут же стерла с лица улыбку: — Маникюр придется убрать, — брезгливо сказала она. — Смыть. Волосы все под косынку. Запомни — в операционной стоять молча. Как будто тебя нет. Но хирург должен чувствовать, что ты здесь и верить тебе…

Как внимательно она учила, как терпеливо… И, действительно, как счастлива была Людмила Васильевна, когда старшая сестра впервые разрешила ей самостоятельно подать хирургу инструмент.

Домой вернулась в тот день потрясенная. С порога закричала мужу:

— Он взял из моих рук скальпель…

— Кто?

— Профессор Хазов.

— Ну, ты многого достигла, — посмеялся муж. — Ай да умница…

— А как же, — удивилась Людмила Васильевна. — Мария Александровна осталась мной довольна. Профессор Хазов, это же такой важный профессор, а и то побаивается Марии Александровны. Клянусь. Она такая требовательная, такая непреклонная. Я тоже буду такой…

Муж уточнил, стараясь по привычке во всем разобраться досконально:

— Какой — такой?

— В ней, как бы это выразиться, есть хирургическая идеальность. Вот именно — идеальность…

Она и в часть к ним приезжала потом, милая Мария Александровна, когда у них бывали сложные операции, опекала Милочку. Придирчиво проверяла — все ли готово, обо всем ли позаботилась молодая сестра. И доктору из санчасти говорила строго:

— Будьте взыскательны. Милочку вы мне не балуйте. Я знаю, что она станет отличным работником…

Вот вчера это было, только вчера, а завтра пятиминутку с персоналом уже проведет новая старшая сестра Александра Уханова. Мысленно Людмила Васильевна за Шурочку продумывает все, что будет завтра. Как она расставит сестер по операционным, как будет сама помогать профессору. Она невольно думает словами Марии Александровны — я знаю, что Шурочка станет отличной старшей сестрой.

Вчера и завтра. А в "сегодня", выходит, уместилась почти вся ее, Милочкина, жизнь. С бурями и затишьями, с тяжелыми годами войны, с адаптацией в мирной жизни, с огромной общественной работой. Теперь ей предстоит заново осваиваться с новыми своими обязанностями, с новым коллективом.

Все вышло именно так, как предсказала Мария Александровна. Одного только не знала Милочка, Людмила Васильевна, что время так быстро летит…

"Гвардии лейтенанту медицинской службы запаса Людмиле Васильевне Загоройчук.

Дорогая Людмила Васильевна, наша славная боевая подруга, смелая и отважная медицинская сестра! Узнав, что вы недавно удостоены ордена Ленина за трудовые дела в здравоохранении, мы, ветераны Первой Гвардейской, приветствуем вас… мы гордимся вами. Гордимся, что к вашим фронтовым наградам, полученным за боевые дела в годы Великой Отечественной войны, прибавилась новая почетная правительственная награда".

Подписи, подписи, подписи…

И совет ветеранов 1-й гвардейской дивизии поздравил ее с награждением орденом Ленина. А фамилии-то какие, какие все дорогие для нее имена: гвардии генерал-лейтенант в отставке И. Руссиянов, гвардии полковник запаса, Герой Советского Союза П. Ребенок, гвардии полковник запаса С. Минин…

А вот совсем неожиданное письмо. Из Калуги.

"Дорогая Людмила Васильевна! Перед моими глазами на страницах "Медицинской газеты" промелькнуло ваше имя, и я сразу же понял, что пишут это именно о вас.

…Я знаю вас лично, знаю ваш коллектив, прекрасный коллектив сестер и врачей родной Пятой Советской больницы. Дважды замечательные хирурги, с кем вы бок о бок трудитесь, возвращали мне жизнь.

Так спасибо же вам, Людмила Васильевна, старшая операционная сестра. Примите от меня и моей семьи поздравления с награждением именно Вас самой высокой наградой — орденом Ленина. Здоровья вам, дорогая Людмила Васильевна.

Федя, Лена, Павлик Антоновы".

Надо полагать, что Федя это и есть старший Антонов, тот, которого оперировали в больнице. Оказывается, больные все-таки замечают, кто стоит в операционной рядом с хирургом.

В Венгрию они — ветераны войны — ездили дважды, оба раза весной. В воспоминаниях Людмилы Васильевны эти поездки как бы слились, сместились. Та же весенняя зелень, то же вспыхивающее над деревенскими садами розовое цветение фруктовых деревьев, те же синие воды в Дунае. Помнит только, что раньше всего ходили к обелиску на площадь Свободы, установленному в память победы над фашизмом, на кладбище. Привозили с собой землю родины, рассыпали ее на могилах однополчан, чтили их память минутой молчания. А весь вечер потом оставались в гостинице, смотрели из окон на ночной нарядный город, вспоминали бои, павших товарищей, плакали.

Прошло двадцать три года как они воевали в этих местах.

Вот снимки, вот венгерская газета…

На фотографии — могила, вся в цветах, и они — вот генерал Руссиянов, вот Попов, Цемин, Акимов, вот Роза Шулова — разведчица, Ирина Богачева — медицинская сестра, Макс Поляновский, писатель, и другие. Надпись на одной из могил: "Гвардии подполковник Грошев Алексей Игнатьевич, кавалер семи орденов, павший смертью храбрых в борьбе с немецкими захватчиками за свободу и независимость Советской родины. 1911–1945".

А вот вся их группа, все они стоят у автобуса, на котором поедут по стране, на места боев. А в газете венгерские журналисты описывают, как советские воины приехали на места боев за город Секешфехервар.

Еще в войну шутили, что легче, мол, было отбить город, чем запомнить и произнести название.

— Но кровушки он нам все-таки стоил, хоть и говорилось, что легко отбить, — вздохнул Попов, когда они пошли, поднимаясь по ступенькам лестницы, осматривать причудливой архитектуры замок на окраине города: — Милости прошу, тут располагался мой КП.

Попов, как хозяин, рассказывал, что где у него было, где стояла артиллерия, где были пулеметные гнезда. Вспомнили погибшего командира 2-го батальона Ляшенко Михаила Емельяновича. Пусть земля ему будет пухом.

С лестницы открывался великолепный обзор, прекрасный вид на поля и луга, далеко видна была живописная местность, старинные постройки города: парки, колокольни, сады. А тут замок с его зубчатыми стенами, башенками, переходами.

Стали вспоминать, как все здесь было в войну.

— А ты помнишь? А вы помните?..

Тогда многие даже не знали, что за красивый дом, что за замок. Но был приказ не стрелять из орудий, не разрушать. "Разве можно было такое великолепие разрушать? — опять сказал Попов. — Мы его старались сохранить для народа".

Венгры, которые сопровождали гостей, стали наперебой рассказывать, что это скульптор, художник, профессор (Бореш, что ли, его фамилия?) выстроил этот замок для жены, которую пламенно любил. И будто выстроил своими руками, во всяком случае — по своему проекту.

— О, я эту легенду слышал, — подтвердил Иван Герасимович Цемин. — Тут же был наш госпиталь, вы узнаете, Люда? Нам рассказывал местный житель…

— Это верно, я тоже слышал… Я же у вас лежал… Помните, Людмила Васильевна?

— Лежал, — Людмила Васильевна возмутилась, — трех дней не прошло, запросился на фронт…

— Так разве улежишь, когда бои…

Венгерские товарищи еще рассказывали, как профессор, который выстроил замок, создал после войны памятник советским воинам. Напомнили его слова: "Хочу, чтобы молодые люди помнили о сынах России, которые отдали жизнь за Венгрию"…

Они много исходили в те дни, побывали в окрестных деревнях, где их горячо принимали, встречали людей, которым когда-то оказывали медицинскую помощь.

А Роза Шулова все твердила:

— Где-то здесь замучили наших пленных, я же помню, я разведчица…

Оказалось, что крестьяне в память о погибших посадили тридцать девять каштановых деревьев. Каштаны уже зацветали, готовые взметнуть к небу свои кремовые, высокие, как свечи, цветы.

Сколько теплых слов было сказано при встречах, и сколько было их, этих встреч! Их разыскала немолодая уже женщина в яркой юбке. Темпераментно размахивая руками, она громко что-то говорила, показывая на свое лицо. И как-то без перевода стало понятно, что это та самая Магдольне, Магдалина, которую во время боев ранило осколком и которой советские хирурги оказали помощь. Людмила Васильевна, кажется, как раз ее и перевязывала. Женщина то целовала всех подряд, то сокрушалась, показывая, что доктор раньше был кудрявый, а теперь лысый.

Цемин вытащил из кармана карточку, показал женщине:

— Внуки, понимаешь, внуки!

И все наперебой стали вытаскивать из бумажников, из сумочек фотографии и показывать друг другу.

А Ирина Богачева, с ее склонностью вникать в суть явлений, тихо сказала Людмиле Васильевне:

— Может быть, все, что мы делали, все, что мы приносили в жертву, и было ради этой минуты, ради будущего, ради вот этих детских снимков…

Они вообще очень сдружились за ту поездку или за те поездки — Людмила Васильевна как-то уже не могла их отделить, размежевать. Когда она смотрела в Национальной галерее Будапешта картины Эль-Греко, поразившие ее зеленовато-желтыми тонами, удлиненными лицами и глазами? Когда ездили на озеро Балатон — в первый или во второй раз? И когда был этот редкий, буковый, что ли, лес, весь залитый солнцем, а автобус поднимался в гору и у нее от бессонных ночей, от волнения, от воспоминаний вдруг закружилась голова? А когда это они с Ириной, немного отстав от остальных, шли по вечерним улицам Будапешта, мимо нарядных витрин, и вдруг спросили одна другую: "О чем ты думаешь?" Оказалось, об одном и том же — неужели был этот страшный сон — война, и они — обыкновенные женщины — участвовали в этой войне? И остались живы, имеют друзей, работают, у Ирины подрастает дочь, хороший муж, сама она преподает. Какое это счастье — быть живой, здоровой, ходить по ночным улицам и деловито обсуждать фасоны выставленных на витринах платьев!

Ирина сказала:

— Я долго не верила, что врасту в мирную жизнь. Это было главное, чего хотелось, — все забыть, найти новые интересы. А я каждую ночь видела во сне войну. Просыпалась в кошмаре и думала, господи, неужели так будет всегда? Никого из вас не искала, ни с кем не хотела налаживать связь. Это уже потом, когда училась в аспирантуре, вдруг стала замечать, что меня так и тянет к бывшим фронтовикам… И вовсе этот человек не из нашей дивизии, а все-таки родной… Так была рада, когда получила приглашение на встречу ветеранов. Спасибо тебе, Люда… Это была такая радость — побыть среди своих. Ведь мы роднее родных, правда? — она вдруг заговорила шепотом, горячо, на "ты": — Люда, я все вижу, ты натянута, как струна. Ты же здесь была не одна, ты была с мужем и потеряла-то его не в боях… Люда, я еще больше тебя уважаю за то, что ты не показываешь вида, самая веселая, самая энергичная…

За ними вернулся Попов, спросил ворчливо:

— Вы что отстаете, девочки? Вы думаете, я молоденький, чтобы бегать за вами?

— А какой же? — не сразу отозвалась Людмила Васильевна. — Неужто не молоденький?

— Правда, я и не старый еще, — сказал Попов. — Здоровье, конечно, не то. И волос не такой густой. Но еще бравый… ох, девочки, девочки, подумать только, что наш батальон первый форсировал Дунай, а он, надо вам сказать, вовсе не такой голубой, как в песнях поется, и не такой уж теплый.

— Какой же? — засмеялась Ирина.

— Мокрый. Холодный. Так о чем вы шептались, девочки?

— Ни о чем, — уклонилась от ответа Ирина.

И Людмила Васильевна сказала:

— Философствовали, что такое жизнь. И как надо жить. Ирина ведь теперь философ.

— Тоже, выбрала, называется, профессию. Вот уж не ожидал. Такая боевая была дивчина… А впрочем, разве я думал, что буду когда-нибудь прогуливаться по улицам Будапешта да еще при галстуке, да еще с такими интересными дамами?.. — и он галантно подхватил под руки своих спутниц.

Да, она часто думала о том, как надо жить, — Людмила Васильевна. И сегодня думала о том же. Сложила в стопку письма, фотографии, газетные вырезки. В сущности — вся ее биография отражена в этих бумагах, в этом "архиве".

Но она устала от бумаг. Что было, то прошло. А что будет? Как сложится жизнь дальше?

Ей захотелось побыть среди людей.

Людмила Васильевна прошла через широкий коридор — квартира уже засыпала, умолкли детские голоса, радио играло приглушенно, — спустилась по выщербленным ступенькам давно не ремонтированной лестницы, вышла во двор.

В распахнутые ворота въехала карета скорой помощи, опять кого-то привезли. Приемный покой был тут же, в этом же дворе. Там ей предстояло работать. Вслед за носилками, на которых постанывал человек, она переступила порог. Никто из медицинского персонала не удивился, что она пришла. Все в больнице знали ее, и она всех знала.

Дежурная сестра перевязывала пьяного и ворчала на него:

— Ну, красавец, хорош? Всю физиономию разбил. А ведь тебе завтра на работу, тебя жена ждет. Есть жена?

— Есть, — пьяный чуть не плакал.

— И дети есть? Не стыдно тебе? Пропил получку?

На носилках лежал белый, без кровиночки в лице мальчик, почти уже юноша: катался на лыжах, сломал лодыжку. Губы искусанные, пересохшие. Пока выбрался из леса, пока добрался до электрички. И тут же стояла тоненькая девочка в грубых ботинках и красной лыжной шапочке. Как только сестры отворачивались, она подходила ближе и что-то шептала на ухо мальчику, а тот просил: "Ты иди, поздно, родители тебя заругают… иди, Надя, я ничего, мне не больно…"

Доставили женщину с приступом аппендицита, потом грузного плачущего мужчину. Дочь оставила на столе, на скатерти, иголку с ниткой, он как-то — мужчина показывал, как именно — взмахнул рукой, и иголка вошла в руку. "Как-то у меня башка не сработала, в чем тут дело. Я за нитку дернул и оборвал. А теперь, чувствую, эта иголка уже к сердцу подходит". Его успокаивали: "Ну, уж, так сразу к сердцу". Но и сами врачи были озабочены, не так-то легко иголку обнаружить и извлечь.

Все чаще сигналил автомобиль скорой помощи, санитары вводили или вносили на носилках больных. Обычная ночь в больнице большого города. Работы хватало всей ночной бригаде — и хирургам, и сестрам, и санитаркам. Еще одна женщина с переломом ноги, еще один пьяный с разбитым лицом, девочка с ожогом.

…И только когда наступило небольшое затишье, ближе к рассвету, хирург заметил Людмилу Васильевну:

— У нас не заскучаешь, — сказал он. — Работы хватает… — И спросил: — Вы теперь наша, говорят?

Людмила Васильевна ответила:

— Ваша.

— Это очень хорошо, — продолжал хирург, — случаи у нас разнообразные, от простого до сложнейшего, нужны самостоятельность, опыт, смелость, все то, что у вас есть… Это просто счастье, что вы пришли к нам…

Content

Юфит Матильда Иосифовна Хорошо, что вы пришли...

Матильда Юфит Хорошо, что вы пришли