Заяц над бездной

Дима Иванов

«ЗАЯЦ НАД БЕЗДНОЙ»

Посвящаю эту повесть маме, Раде Раецкой.

В тот памятный день в Центральном Комитете Коммунистической Партии Молдавии было мучительно жарко. Плюс 35. Июль. Полдень.

Чудовищных размеров здание ЦК по чудовищности архитектурного замысла напоминало зернохранилище - элеватор. От настоящего элеватора его отличало, конечно, множество вещей. Во-первых, здание было облицовано плитками белого и розового мрамора. Во-вторых, в нем было множество окон - узких, напоминающих бойницы, наглухо закрытых стального цвета жалюзи. В третьих, на чудовищных же размеров лужайке, разбитой перед зданием, были идеально ровными рядами высажены цветы – красные тюльпаны. Таким образом, лужайка повторяла государственный флаг Молдавской ССР – красно-зеленый. Ну, и в-четвертых, перед зданием стояли «Волги» - штук двадцать. Все «Волги» были черного цвета, и лишь одна из них – перламутрово-белая.

Водители – краснолицые молдавские мужчины, все в одинаковых белых рубашках с коротким рукавом, прилипших к выпуклым шоферским животам, стояли кучкой у одной из машин, мрачно чокались запотевшими бутылками с ледяным «Боржоми» и утирали крепкими шоферскими ладонями вспотевшие затылки.

- ЗИМ готовить буду, - негромко сообщил Ионикэ. – Сам приезжает.

Ионикэ – молдавская краткая форма имени «Ион», что-то вроде «Ванюша». Ионикэ был самым уважаемым шофером среди штатных водителей ЦК Компартии Молдавии, потому что первым узнавал все жизненно важные для водительского парка новости, и сообщал их коллегам – на импровизированных совещаниях, вроде того, что проходило сейчас на жутком солнцепеке у здания ЦК. Осведомленность Иона объяснялась тем, что он возил второго секретаря – Ивана Никитича Смирнова. «Волга» Ионикэ была самая «навороченная» – по меркам 1971 года. На крыше была мигалка. Впрочем, такая же мигалка была и на крыше у «Волги» Нику (молдавская краткая форма имени «Николай», что-то вроде «Колян»), который возил первого секретаря – Семена Кузьмича Гроссу. Заднего номера у «Волги» Ионикэ не было – вместо него было зеркало. Такая была странная мода у партийных машин. А передний номер выглядел так: 00 01 МКП. Машина первого секретаря тоже имела зеркальце вместо заднего номера, но передний номер у нее был: 00 02 МКП. И, наконец, именно машина Ионикэ была той самой, единственной перламутрово-белой. Такого цвета, в принципе, не было в советской автомобильной природе. Эту краску для своей «Волги» привез лично второй секретарь, товарищ Смирнов, из Японии.

- Говори, Ионикэ, что тянешь! Жарко же! - призвал рыжего Ионикэ Нику, водитель первого секретаря ЦК.

- Жарко, - издевательски спокойно согласился Ионикэ, - Как в Кремле на ковре!

Ионикэ явно не торопился. Он был занят важным делом – на крышу своей перламутровой «Волги» он поставил маленький стаканчик, в него медленно налил немного ледяного «Боржоми». Эту картину с мучительным вниманием наблюдали голуби - с ближайшего деревца.

Один из них размышлял недолго, одурев и осмелев от жары, он для начала уверенно спорхнул на пару веток ниже. Потом, ободряемый Ионикэ, быстро присел на крышу Волги и принялся пить, шумно трепеща крыльями, молниеносно быстро тыкаясь клювом в бокал и воровато поглядывая на Ионикэ.

Ионикэ, попивая Боржоми, сказал ему щедро и по-хозяйски:

- Голубь мира, а без водички – каюк. Пей, пей!

- Ну, так что там? – повторил нетерпеливо Нику.

- А сам, что, не знаешь? – ответил Ионикэ важно. – Я второго человека в республике вожу, а ты - первого! Так что, первое лицо не знает, что знает второе?

- Обидные слова про Семена Кузьмича говоришь! – обиделся Нику. - Первое лицо - на то и первое, что все знать не может. Ну, говори!

- Скажу, ладно! – важно сказал Ионикэ, он был доволен выдержанной паузой.

Все водители притихли и стали чуть ближе друг к другу.

- Лимузин готовить буду, - негромко сообщил Ионикэ. – Сам приезжает. – Ионикэ многозначительно поднял глаза вверх.

- И? – осторожно спросил один из водителей.

- И? – высокомерно обвел его взглядом Ионикэ, - И все! Если сам приезжает, значит, кто-то полетит!

Водители переглянулись и помрачнели.

Предсказанные Ионикэ кадровые чистки могли плохо отразиться на социальном положении многих присутствующих.

- Кто-то полетит, - мрачно произнес второй секретарь ЦК Компартии Молдавии Иван Никитич Смирнов, и отпил минеральной воды из стакана. – Полетит тот, кто у нас полный дебил. Это ты.

Семен Кузьмич Гроссу выглядел растерянно. Он всегда выглядел растерянно - наверное, от рождения, или, по крайней мере, с первых дней ответственной партийно-государственной работы.

Семен Кузьмич Гроссу, в принципе, был круглый дурак. В прямом и переносном смысле. Ему было сорок пять. Он был курчав, как ангел, розовощек, в голубых глазах не было ни капли ума, зато в них угадывались целые реки спиртного. Семен Кузьмич был выходцем из села, и, несмотря на высокую должность, в душе он остался простым молдавским пастушком. Работать первым секретарем было для Семена Кузьмича мучительно трудно. Но иначе было нельзя – так уж сложилось, что именно его, простого молдавского пастушка, судьба вынесла сначала в рабочее училище, потом в райком комсомола – ну и так далее, пока однажды не вызвал Семена Кузьмича в высокий кабинет второй секретарь Иван Никитич Смирнов и не сказал ему:

- Вот что, Сеня. Нам нужен первый секретарь. Понимаешь? Первый человек. Ты нам подходишь. Происхождение у тебя наше – ни одного зажиточного человека. Парень ты неглупый. В партии ты давно. Знаю, что ничем, кроме отстающего колхоза, не командовал. Сеня, я всё знаю. Мне такой и нужен. Не бойся. Всё что надо, расскажу.

С того дня прошло пять лет. Семен Кузьмич пообвыкся, конечно, с должностью, но первый испуг, который он испытал в огромном государственном кабинете Смирнова, так и не прошел – Гроссу боялся Смирнова как огня.

В принципе, для этого были все основания.

Ивану Никитичу Смирнову было пятьдесят.

Он был ставленником Москвы в Молдавии. Назывался он вторым секретарем, хотя фактически руководил республикой. Был он человек мощный. Невысокий, коренастый, с громоподобным басом. Весь как будто сделанный из гранита. Прирожденный организатор любого масштаба. Его потенциал позволил бы ему давно получить место в Кремле. Но Иван Никитич не стремился в Кремль. Там было тесно и опасно, там было множество таких же властителей мира, каким по природе был он. В Кремле у Ивана Никитича были враги. Но был у него в Кремле друг, который стоил всех врагов вместе взятых. Звали его Леонид Ильич Брежнев.

Брежнев воевал со Смирновым в Отечественную, и поговаривали, что тот однажды даже спас Брежневу жизнь. Это Брежнев назначил своего друга наместником в Молдавии.

Потому в солнечной Молдавии Смирнов обладал самой полной властью, какую только допускал социалистический строй. То есть, властью жреца. Вестника бога.

- Сеня, пора учиться работать. Скоро пенсия, Сеня. Персональная пенсия союзного значения! Ее, между прочим, надо еще заслужить, - распекал Гроссу Иван Никитич Смирнов.

Семен Кузьмич сказал негромко:

- Я учусь. Не всё получается сразу, сами знаете.

- Знаю, - посмотрел Смирнов на Гроссу и безнадежно махнул рукой. – Пять лет, Сеня! За пять лет люди… в моё время Германию клали на лопатки! А ты не научился ничему. Вообще ничему! Что ни говори, я в тебе не ошибся. Ты настоящий вожак, Сеня.

Семен Кузьмич пристыженно молчал.

- Ладно. Что делать, чтобы Лёня приехал, побыл и уехал довольным?

- Что? – с надеждой спросил Гроссу.

- Нужно для начала узнать, что любит Леня. А поверь мне, есть множество прекрасных вещей, которые Леня любит.

- А у кого узнать?

- У меня, Сеня, - сказал Смирнов, с грустью глядя на Гроссу. - Узнать надо у меня.

Иван Никитич встал из-за стола и широко прошелся своими коренастыми шажками по комнате.

- Знаешь ты вообще, что за человек Леонид Ильич Брежнев?

Гроссу посмотрел с испугом на портрет Брежнева, висевший на стене в кабинете Смирнова.

- Не знаю, - честно ответил Гроссу. – Я и в Кремле был всего три раза, два раза – на съезде, и один раз – на елке.

- И нечего тебе там делать, - сказал успокаивающим тоном Смирнов.

- А правда, Вы с Леонидом Ильичем воевали вместе? - спросил робко Гроссу. – Люди говорят, Вы даже жизнь ему спасли.

- Ну… - Смирнов скромно повел своей квадратной фигурой. – В общем. Было дело.

Иван Никитич взглянул с нежностью на портрет Брежнева, и Гроссу в этот миг показалось, что картины войны отразились на его суровом лице, грохот взрывов и отрывистые выкрики – по-русски и по-немецки, наполнили внезапно кабинет, а по стенам пробежали отражения пламени яростного сражения.

Видел Иван Никитич в ту секунду горячий рукопашный бой. Вот рослые свирепые фрицы, человек пять, со всех сторон обложили, и уже заорали торжествующе что-то, на лающем своем языке, и через секунду, как пить дать, уложили бы Леню Брежнева.

Но тут пришел ему на выручку Ваня Смирнов – он и в молодости голосом обладал зычным, а кулаком - пудовым. И вот уже Смирнов страшными подзатыльниками и поджопниками, приправленными крепким русским словцом, разгоняет фрицев.

Во все стороны бегут с позором перепуганные таким обращением немцы, бегут - куда глаза глядят, от его дорогого друга Лени.

- Да... – восхищенно сказал Семен Гроссу, - Человек! - кажется, и он видел картину страшного боя, и был сражен наповал отвагой человека, с которым ему выпала честь вместе руководить республикой.

Иван Никитич, напротив, от его восклицания вернулся из военных воспоминаний в кабинет Семена Гроссу.

- Ни черта ты не знаешь, мой молдавский друг, - сказал незлобно Иван Никитич. – Леня Брежнев - это не человек. Это энциклопедия наслаждений.

Семен Кузьмич посмотрел на Смирнова испуганно.

- Советских наслаждений, я имею в виду, - пояснил Смирнов. – Он любит хоккей, цирк, народные танцы, Сеня. Хорошее застолье, конечно. Шары воздушные любит. В конце официального приема можно запустить в небо. Яркие чтоб были. Воспринимай эту информацию как мой подарок тебе. Хотя в Москве это известно каждому школьнику. Но ты, Сеня, не в Москве. К счастью. И еще он любит музыку, Сеня.

- Какую музыку? – спросил Гроссу.

- Всякую, - секунду поразмышляв, - ответил Смирнов. – Бодрую. Грустную. Всякую.

- Понял, - оживился Семен Кузьмич. – Постараемся.

- Давай, старайся, - сказал Смирнов. – Не обосрись. Леня приезжает во вторник.

Уже в дверях кабинета Иван Никитич Смирнов на секунду задержался и посмотрел на портрет Брежнева, висящий над столом первого лица республики.

- Лёня Брежнев – человек, - сказал Смирнов задумчиво, поглядев куда-то мимо Семена Гроссу, - такой же, как все. Хоккей, цирк – это не мечта, Сеня. А есть мечта. У каждого есть мечта, Сеня. Это второй мой подарок. Это знают не все, Сеня. Даже в Москве. Подумай над этим. Звони мне после сиесты, держи в курсе.

В двенадцать часов дня в городе наступала сиеста. Жара становилась беспощадной, температура достигала +30 в тени, и социальная жизнь в городе умирала. Сиеста длилась до 4 - 5 часов дня. Тогда жара спадала, и муравейник оживал.

Сиеста пришла в Советскую Молдавию из глубины веков. В советское время с сиестами пытались бороться как с явлением, препятствующим выполнению пятилетнего плана. Но попытки работать в часы летней сиесты закончились массовыми тепловыми ударами, особенно на селе. И сиеста была восстановлена в прежних правах. Как народная традиция, бережно охраняемая советским государством.

Семен Кузьмич вышел на порог Центрального Комитета КПМ. Постоял секунду, глянул на молниеносно притихнувших водителей. Смачно, с удовольствием, куснул громадное прохладное красное яблоко. Улыбнулся и умиленно повел взглядом вокруг.

Вся жизнь южного города, кажется, открылась в эту минуту первому секретарю с монументально высоких ступеней цэковского мраморного элеватора. Дворики старого центра, сплетенные между собой в непроходимый, утопающий в зелени и солнечном свете лабиринт, и немногочисленные широкие улицы, опустевшие в часы сиесты, и поливальные машины, и запах мокрого асфальта, и одуревшие от жары воробьи, дремлющие возле поилки, и тощие южные кошки, равнодушные к воробьям, вечно занятые поиском тени, и бесполезные сотрудники раскаленных учреждений делового центра, потребляющие в эти часы тонны минеральной воды из одинаковых помятых кабинетных сифонов, и торговцы на центральном базаре, собравшиеся за одним из столов, чтобы радостно вынести приговор огромному арбузу, и бесчисленные пивные и рюмочные, наполненные музыкой, смехом, стуком стаканов и цветом нации до отказа - все они были знакомы Семену Кузьмичу, ведь они были здешним народом – бестолковым и беззлобным. Из которого он, Семен Кузьмич, происходил, и которым руководил теперь - в меру сил.

Семен Кузьмич медленно спустился по ступенькам ЦК.

- Крикова? – спросил водитель Нику бодро, на ходу, прыгая на водительское место правительственной «Волги».

- Крикова, - ответил Семен Кузьмич устало, уже усевшись поудобней на заднем сидении «Волги», устланном красно-зеленым, как государственный флаг, национальным ковром.

«Волга» первого секретаря ехала по городу, и солнце светило в зеркало вместо заднего номера, и разлетались по улицам солнечные зайчики, и прыгали в лица прохожих, а прохожие узнавали Семена Кузьмича, и с радостью махали ему вслед, а он бесхитростно отвечал им, женщины кокетливо улыбались Семену Кузьмичу, и это было ему очень приятно, он и не скрывал этого, да и скрывать не умел, а вот уже увязались за машиной первого секретаря дети, и один мальчишка, лет двенадцати, на велосипеде пытается догнать машину Семена Кузьмича, и кричит на ходу, дразнится:

- Сеня-первый-сек-ре-тарь, Сеня-первый-сек-ре-тарь!

Через пятнадцать минут «Волга» первого секретаря, по пути проигнорировав треть светофоров и три четверти дорожных знаков, вылетела на загородную трассу.

Трасса на Крикова – первая в республике ухоженная дорога. Гладкий асфальт. Высоченные тополя - мелькают ровненько крашенные известкой стволы. Потом - виноградники, потом - геометрически разделанные на лоскутки разного цвета холмы. И скульптура при въезде в Крикова – фигуристая южная красавица с косой, в национальном молдавском костюме, держит на хрупком плече корзину, полную винограда.

Все эти льготы и украшательства обычная пригородная трасса заимела не случайно. Именно по этой трассе руководство республики в лице Семена Кузьмича Гроссу и Ивана Никитича Смирнова ездило очень часто - чаще даже, чем по второй по уровню значимости и ухоженности трассе, ведущей к аэропорту, в котором периодически приземлялись Высокие гости республики.

Крикова – легендарное место. Именно Крикова первым делом посещали все Высокие Гости по прибытию в Молдавию - таким образом, за одну поездку побывав на обеих ухоженных дорогах.

Высоких гостей приезжало в Крикова так много, и многие из них были настолько высокими, что со временем наиболее высокие гости стали ритуально высаживать деревья, именные деревья редких пород – на память о своем появлении в Крикова. Именные деревья занимали последний километр перед главным винным погребом Молдавии и одним из крупнейших хранилищ синьки (от глагола «синячить» – то есть, пить вино) в Европе, «Криковскими Старыми Подвалами».

Здесь, на аллее Высоких Гостей, были самые невероятные сочетания: дуб Юрия Гагарина, бук Индиры Ганди, платан Шопенгауэра. Имя каждого гостя и дата посадки саженца были выгравированы на табличках, установленных перед каждым деревом. Был когда-то в этой аллее даже белый тополь Никиты Хрущева. Но после отставки Никиты Сергеевича тополь был спилен, пень выкорчеван, и вместо него был посажен каштан - вьетнамским космонавтом товарищем Нгуен Лином.

«Волга» Гроссу пролетела по «именной» аллее, затем резко сбросила ход и съехала с трассы.

Некоторое время «Волга» ехала по полю, устланному алыми маками.

Так «Волга» доехала до середины поля и остановилась возле одинокого высокого тополя.

Нику трижды просигналил.

Через некоторое время в земле прямо перед «Волгой» прорезались щели, и открылся огромный плоский люк, закамуфлированный полевыми цветами. Из люка вырвались звуки огненной болгарской мелодии.

«Волга» въехала в люк. Люк медленно затворился.

Криковские подвалы – огромный подземный город. В этих подвалах есть асфальтированные улицы, по которым спокойно могут ездить – даже в два ряда – машины. Название каждой улицы соответствует сорту вина – есть улица Каберне, улица Мускат, улица Совиньон. Каждая улица – это череда огромных многотонных бочек. Каждая бочка – с трехэтажный дом. Многие улицы тянутся под километр. По улицам неторопливо ходят работники подвалов – в белых халатах и бахилах. В самом центре Криковских подвалов – ряд дегустационных залов.

Самый большой – зал для спецприемов. Большие тяжелые двухстворчатые двери с национальным орнаментом. В зале - мебель из темного дерева, национальная керамическая посуда. На огромном полированном столе - никакой закуски, только три глубокие вазы - с яблоками, грушами и персиками. Никаких ковров – на полу из розового мрамора. Тихо и прохладно. Сюда в часы сиесты приезжает отдохнуть от государственных дел Семен Кузьмич Гроссу.

Семен Кузьмич сел за стол и с улыбкой взглянул на обслугу – двоих молдаван с бессовестными глазами, в белых халатах и шапочках.

- С чего начнем, Семен Кузьмич? – мягко спросил, как будто пух постелил, один из дегустаторов.

- Давай «Пуркарское», - широко ответил Семен Кузьмич, - Там посмотрим.

Меньше чем через минуту перед Семеном Кузьмичем уже стоял черный кувшин с красным вином. Дегустатор виртуозно, не пролив на стол ни капли, налил в глиняную чашку вина.

Семен Кузьмич проследил за тонкой струйкой кроваво-красного вина, пролившейся в чашку.

Взял чашку за причудливо выгнутую ручку, заглянул в чашку, и вся душа его нырнула в прохладную тьму…

Барон смеялся как дитя. У него уже не было сил смеяться. Смех уже доставлял боль. Барон смеялся и жалобно указывал всему окружению на свой правый бок – там у Барона была больная печень.

Барону было за шестьдесят, он был сед, но все также неистово курчав и здоров. Не было лошади, которой Барон не мог бы превратить в рабыню за десять минут. Он был высок и плечист. За время пребывания в наивысшем для цыгана социальном статусе он, конечно, успел потяжелеть, остепениться. И шелковая белая рубаха уже указывала – теперь, когда он смеялся - на округлый живот. Но в быстрых темно-карих глазах Барона не было ни капли старости.

Барон еще раз демонстративно охнул и перевел немного дух.

- Что же он со мной творит, а? – обернулся Барон к цыганкам. – Погубить меня хочет! Какой смешной человек! Лучшая пара, он так сказал! Для моей дочери!

Окружение Барона состояло из четырех женщин – цыганок. Все они были довольно неопределенного – где-то между тридцатью и пятьюдесятью - возраста и работали у Барона прислугой. Одна цыганка отвечала за то, чтобы Барон остался доволен едой, другая – напитками, третья заботилась о чистоте трубки Барона, и, наконец, четвертая – массировала Барону раны. Их у Барона было множество – такова уж была биография Барона.

Барон сложил мощные смуглые руки на груди и свысока, через стол, заваленный фруктами, мясом, уставленный кувшинами с вином, взглянул на Лаутара. Взглянул хмуро и испытующе, словно ожидая убедиться, что не провалился еще Лаутар сквозь землю от позора.

Лаутар наблюдал весь этот спектакль спокойно. Он относился к Барону с уважением – по меньшей мере, как к старшему по возрасту. Лаутару было тридцать пять лет. Они были чем-то похожи с Бароном – Лаутар был также смугл, курчав, черные глаза горели вызовом и молодым вином.

- Домнуле Барон, привезли подарок от ростовского табора! – вдруг склонился к Барону, навис из-за его спины громадный цыган Малай.

- Да?! – переспросил Барон радостно, не отрывая глаз от черного взгляда Лаутара. – Подарок – это хорошо. Подарки я люблю! Давай сюда. Посмотрим, как уважают нас в Ростове!

Четыре цыганки принесли и торжественно растянули перед Бароном огромный ковер.

На ковре была изображена жанровая сцена: под покровом ночи молодой цыган с бешеным, нездоровым огнем в глазах похищал молодую девушку, ловко забросив ее на спину мощного вороного коня, глядящего дико и, по всему видно, тоже краденного получасом раньше. Перекинутая через коня девушка томно смотрела на молодого цыгана, скрытно одобряя его действия.

- Хороший город – Ростов! – торжественно объявил Барон, оглядев ковер, и взглянул назидательно на Лаутара. – Занесите в дом и пошлите в Ростов золотые часы, что стоят у меня в кабинете! Пусть ростовские знают бессарабских!

На коленях Лаутара лежал скрипичный футляр, старый, очень потрепанный. Лаутар внимательно рассматривал футляр, и как будто вовсе не замечал присутствия Барона.

- Ты - хороший человек, - неожиданно тихо сказал Барон после некоторой паузы. – Твой отец был мой цыган. Я хотел, чтобы он был с нами. Мы уходили тогда в Крым, на Большой Табор. Но он не пошел с нами. Он пошел играть в кришме, за три рубля и пять литров вина за вечер.

Лаутар взглянул задумчиво на Барона. Отворил замочки на скрипичном футляре.

- Он говорил, я помню: хорошая работа - три рубля и пять литров за вечер, – продолжал Барон, - он говорил, этого хватит, чтобы не думать о плохом целый вечер. Так он говорил, чтоб я сгорел со стыда, если я вру.

Лаутар открыл крышку футляра. Бережно достал из футляра скрипку. Это был ухоженный, обласканный инструмент – старый, разыгранный. Темно-красное дерево отливало на солнце матовым лаком.

- И он пошел работать в старую кришму, – продолжил Барон медленней, глядя на манипуляции Лаутара со скрипкой. – Он не слушал меня. Он смеялся. И ты такой же.

Лаутар приготовился играть, смычок резко взлетел над скрипкой, но опустился на струны тихо – скрипка издала негромкий задумчивый звук.

- Он сделал это из-за твоей матери. Ей было шестнадцать лет, – продолжал Барон.

Одна из цыганок поднесла к губам Барона уже раскуренную трубку. Барон рассеянно затянулся дымом и продолжил.

- Она не была цыганкой, она была румынкой. Ее отец разорился еще в сорок лет. Как он прожил с такими долгами еще десять лет, до сих пор не знаю.

Скрипка Лаутара издалека, медленно расходясь, разгоняла пьяненькую румынскую мелодийку.

- Я знал людей, которым он был должен деньги. Настоящие деньги. Ты таких не видел даже во сне, и никогда не увидишь. Это были цыгане, большие люди. Теперь таких цыган совсем нет. Они говорили про ее отца, твоего деда – у него ничего нельзя отнять, потому что у него нет ничего, кроме его кришмы и его жизни. Но его жизнь не принесла ему счастья, а его кришма - денег. Клянусь, они так говорили.

Мелодийка в руках Лаутара разогналась уже вовсю, уже в ней зажили, выйдя из прошлого, все те люди, о которых говорил Барон, и которых давно уже не было в живых.

Барон не остался равнодушен к этой тихой отчаянной музыке, она уже проникла в его колени, и они уже отбивали назойливый, веселый и злой ритм.

- Так они говорили ему, и требовали назад своих денег. И тогда он пошел во двор кришмы, и застрелил себя из ружья.

Оголтелая мелодийка взвизгнула, и прервалась. Через секунду Лаутар наигрывал ее вновь, только многократно замедленную по темпу, долгую, темную.

- Вот так вы все. Сначала любите, потом смеетесь, потом – бах! – сказал печально Барон. - Все долги свои он оставил своей дочери. Твоей матери, Лаутар. Твой отец взял ее в жены. И не пошел с нами в Крым. Он пошел своей дорогой, он взял в эту дорогу старые долги и кришму. Это была плохая дорога. Они работали в кришме вместе. Но долгов было много. Потом родился ты. А потом они сбежали. Их искали. Серьезные люди. Когда мы вернулись из Крыма, тебя принес пастух. Ты играл для овец на дудке и боялся людей. И вот ты вырос. Теперь тебя каждую ночь в этой кришме слушают даже не овцы. Тебя слушают быки. Я знаю, чего ты хочешь. Хочешь, я скажу тебе, чего ты хочешь?

Скрипка замерла, и кажется, вместе с ней замерли на этой веранде все – даже прислуживающие Барону цыганки без возраста и совести.

- Ты хочешь взять мою дочь, и повести ее за собой во все самые грязные придорожные кришмы, куда только приведет тебя твоя скрипка.

Смычок Лаутара вновь встретился со струнами, и бесконечная огненная мелодийка снова медленно поползла вверх.

- Потому что ты не умеешь ничего, кроме скрипки, также, как твой отец, - продолжал Барон, - и это хорошо для цыгана, скрипка - это счастье цыгана, но только не для моей Аны! Мы видели с твоим отцом много дорог. Я не хочу, чтобы Ана видела все эти дороги. Я хочу видеть свою дочь богатой. Богаче главного Барона, который живет в Стамбуле и ест золотыми вилками из золотых тарелок. Она достанется не тебе, Лаутар. Это будет настоящий цыган из богатого рода, и он придет ко мне, придет как серьезный человек к серьезному человеку.

Барон медленно поднялся из-за стола, выпрямился. Он пританцовывал – мелодийка одолела его падкую до соблазнов душу окончательно. Лаутар примостился к Барону так, как это умеют делать только музыканты из кришмы – влез своей скрипкой, втиснулся, к самому плечу, к самому уху, к самому сердцу.

- С ним придут сваты, это будут очень серьезные люди, ай, серьезные люди, Лаутар. Ты таких никогда не видел. Такие люди не ходят в кришму слушать твою скрипку, нет, нет, ай, нет, нет, нет. Такие люди не позволили бы тебе играть даже для их собак. Для таких людей – знаешь, кто играет? А? Знаешь кто, бродяга?

Барон ласково приобнял Лаутара, с жалостью заглянул ему в лицо.

- Для них играют люди в черных фраках, а они сидят и слушают, и даже не пьют, и смотрят на всех в золотые бинокли. Это культурные люди, Лаутар. – Барон покачал головой. - А ты скрипач, Лаутар, и от тебя пахнет брынзой и лошадями, - Барон оттолкнул Лаутара, - ты полукровка, Лаутар, – а Лаутар кивал головой, весело соглашаясь со всем самым оскорбительным, что только скажет о нем Барон, и прибавлял, прибавлял огня в чумную мелодийку, - Ты сам не знаешь, кто ты, - настаивал Барон, - и соглашался, улыбаясь, Лаутар, - Цыган? Румын? Молдаван? Кто ты? И ты хочешь забрать мою дочь! Но так не делаются такие дела, Лаутар. Разве ты пришел как серьезный человек? Разве я не серьезный человек? Разве я не самый важный цыган до самого Измаила?

Барон быстро набрал обороты, стал краснее лицом. Скрипка Лаутара прочертила последний круг мелодии и стихла.

- Домнуле Барон, к вам массажист, - снова возник громадный цыган Малай.

- А? - часто дыша, Барон кивнул головой. – Пусть войдет. О, если бы ко мне пришел человек, который создан для моей дочери! - устало подвел итог Барон. - Я узнал бы его сразу!

Появился массажист – это был азиатского вида маленький вежливый человек.

- Пойдем, - сказал ему Барон, и увлек массажиста и Лаутара за собой, куда-то за дом.

- Кто уважает сейчас наши обычаи? – продолжил Барон, подведя Лаутара к дверям святая святых – своей конюшни.

Цыган Малай, надув щеки, отворял тяжелые кованые ворота.

- Никто! – продолжил с грустью Барон, - А он приедет к дому невесты на коне! Это будет черный конь, настоящий конь, красивый как море! – Барон разулыбался, и было от чего.

Из конюшни навстречу Барону подался, и зафыркал, заржал, и чуть не выпрыгнул вместе со стойлом от скрытой в нем дьявольской прыти черный жеребец, с тонкими ногами и черно-фиолетовыми выпуклыми глазами.

- И я сказал бы такому человеку – да, ром, вижу, ты серьезный человек… - закончил Барон, с восхищением глядя на жеребца, и жестом позволил массажисту приблизиться к черному сокровищу.

Массажист сейчас же деловито намазал руки кремом, и принялся ласково массировать коню черную лоснящуюся шею.

- Лаутар, ты меня знаешь… - продолжил Барон, не в силах оторвать глаз от своего любимца.

Речь Барона прервал громкий звук – это хлопнула калитка ворот.

Барон с усмешкой посмотрел вслед Лаутару.

А еще через минуту Барон уже сидел за столом, напевал себе под нос мелодийку Лаутара, а четыре цыганки без возраста и совести суетились вокруг него, самого важного - до самого Измаила - цыгана.

…Семена Кузьмича Гроссу выносил на руках из зала дегустаций Криковских подвалов водитель Нику. Эта картина стороннему наблюдателю могла показаться странной – Нику, вспотевший от тяжести, бережно несет на руках кудрявого Семена Гроссу, в дым пьяного, похожего на огромного толстого ангела, с мутными веселыми голубыми глазами, беззащитно глядящими по сторонам и словно просящими не причинить ему, ангелу, никакого вреда. Несколько портил ангельский вид значок депутата Верховного Совета СССР на пиджаке. Но не сильно.

Работники Криковских подвалов провожали Семена Кузьмича. Один из них предусмотрительно открыл дверь машины, другой – заботливо положил внутрь машины туфли Семена Кузьмича, которые он обычно снимал, когда пил вино - потому что танцевал. Такое было у Семена Кузьмича свойство – человек он был зажигательный.

Первое лицо в республике положили на заднее сиденье, работники подвалов трогательно помахали вслед Семену Кузьмичу рукой.

Семен Кузьмич их не видел.

Машина Семена Кузьмича вынырнула из люка посредине поля, устланного полыхающими на зеленом, алыми маками.

Оказавшись в машине, Семен Кузьмич закрыл пьяные ангельские глаза и начал бредить.

Он пил запойно, сколько себя помнил. В последнее время в его запоях появились новые тенденции, наметилось сближение с декадансом. Семен Кузьмич стал грустить, иногда плакать, порой в голос. И всегда такие состояния безграничной и беспричинной, как казалось его коллегам по ЦК Компартии Молдавии, скорби сопровождались одним и тем же бредовым видением.

Видение первого секретаря ЦК КПМ Семена Кузьмича Гроссу

Семену Кузьмичу казалось, что он едет по дороге на чудесной бричке, запряженной двумя белыми конями, а сам Семен Кузьмич молод, и одет в богато вышитую народную рубаху, а на голове шапка из тонко выделанной овечьей шкуры – кушма, а талия у Семена Кузьмича - узкая, как у шмеля, и перетянута красной атласной материей.

Впереди взору Семена Кузьмича открывалась бесконечная пыльная южная дорога. А на дороге, очень далеко, угадывалась маленькая женская фигурка.

Семен Кузьмич силился рассмотреть фигурку, и все самое лучшее в мире, что только могла допустить добрая душа Семена Кузьмича, в этот миг сливалось в этом размытом хрупком силуэте. Но рассмотреть фигурку было нельзя, и Семен Кузьмич гнал коней быстрее, а фигурка разворачивалась и начинала уходить прочь от Семена Кузьмича.

И вот уже бричка Семена Кузьмича летит по дороге, подняв облако желтой пыли. Фигурка приближается, очертания ее становятся ясней, и видно, что преследует Семен Кузьмич девушку, со станом неземным, с длинными волосами, сплетенными в косу, с печально наклоненной чуть набок головой, и прекрасной лебединой шеей.

- Марийка! Марийка! – кричал Семен Кузьмич, призывая красавицу оглянуться, остановиться.

Но она шла дальше, а кони летели все быстрее. В единый миг они настигали девушку и тут же пулей пролетали мимо, дальше. Семен Кузьмич, бросив поводья, оглядывался, стремился рассмотреть оставшуюся позади красавицу - но видел только облако желтой горячей пыли. И облако желтой горячей пыли быстро удалялось, потому что кони летели так быстро.

- Марийка! – крикнул Семен Кузьмич, уже почти плача.

- Это не Марийка, это Нику, Семен Кузьмич, - раздался вдруг рядом голос шофера.

Голос шофера прервал видение Семена Кузьмича.

Семен Кузьмич стоял на аллее Высоких Гостей, держась за дерево. Рядом стоял шофер Нику, заботливо придерживая начальника под локоть.

Первый космонавт Вьетнама

Товарищ Нгуен Лин

Каштан

- прочитал Семен Кузьмич на табличке под каштаном и усмехнулся. - Скажи, Нику, - вдруг спросил Семен Кузьмич шофера, – Что делает на нашей земле каштан вьетнамского космонавта?

- Растет, - ответил Нику.

- Да, - грустно согласился Семен Кузьмич. – А я? Что я делаю на нашей земле? Вот каштан, смотри на него, Нику. Он растет там, где его посадил этот космонавт. Космонавт посадил и ушел, а каштан растет. А я, Нику? Почему я здесь?

- Не расстраивайтесь, Семен Кузьмич, - сказал Нику, с жалостью глядя на шефа. – У каштана голова не болит. У него нет головы. Что ему? На нем – тридцать каштанов. А на вас – вся республика.

- На нем тридцать каштанов каждый год, Нику, - сказал Семен Кузьмич. - И было бы здесь давно уже сто, двести каштанов, если бы не была эта проклятая аллея. Каждое дерево здесь – моя беда. Каждому покажи цветущий край. Как будто не на земле живу, а в цирке. Вот Смирнов говорит – ты, Сеня, пьяница, ты дебил, Сеня. А почему Сеня дебил? Почему Сеня - пьяница? Потому что гости едут к Сене пить вино. И Сеня с каждым пьет. Сеня так работает. Сеня хотел быть большим человеком. Вот теперь Сеня - большой человек, и что? Лучше бы Сеня был каштаном.

Семен Кузьмич окончательно расстроился, заплакал, расстегнул штаны и помочился на дерево вьетнамского космонавта, товарища Нгуен Лина.

- Не надо плакать, Семен Кузьмич, - сказал Нику тихо.

- Я не плачу, Нику, - сказал Семен Кузьмич. – Я тоскую. Тоскую, Нику, как собака тоскую.

И Семен Кузьмич запел песню.

Это была скорбная, древняя песня. Глубина и печаль ее были бесконечны, как свет закатного солнца над трассой, и над холмами, и над мягкими рядами виноградников. Скоро - так, во всяком случае, казалось Семену Кузьмичу - его протяжную «скырбу» (это слово значит - печаль) подхватили голоса из окрестных сел, мужские и женские, и каждый двор пел вместе с Сеней Гроссу, и долговязый колодец-аист откликался, со скрипом подрагивал, отзывался на песню Сени, и где-то включались в эту песню сверчки, а где-то - пропащие деревенские собаки. А откуда-то, из самого дальнего дома нищего села, пробилась, и уже тихонько подстраивалась к самому плечу, к самому уху, к самому Сениному сердцу скрипка.

Семен Кузьмич шел по вечерней трассе, и пел. Чуть позади медленно ехала «Волга», и Нику тихо подпевал Семену Кузьмичу.

Так дошел Семен Кузьмич до скульптуры при въезде в Крикова, и упал в ноги южной красавицы с косой, с корзиной, полной винограда, на хрупком плече. И снова плакал.

- Марийка! – говорил Семен Кузьмич, всматриваясь в каменное прекрасное лицо девушки. – Марийка!

И тихо поднималась над этой скульптурной группой, и растворялась в высоком южном небе бесконечная Сенина скырба.

Ана лежала в постели.

Она взяла со столика у кровати фотографию матери – маленькую старую фотографию в рамке.

Потом Ана встала и заперла дверь комнаты изнутри.

Она вернулась в постель, ступая по полу узкими босыми ступнями, и бережно достала откуда-то из подушки крошечную фотографию. Это была маленькая фотография, с обрезанным нижним уголком, сделанная давно, для какого-то документа, помятая, многострадальная.

С фотографии на Анну смотрел молодой – призывного возраста - Лаутар. На фото у него были редкие, но дерзкие черные усы.

Ана поднесла фото Лаутара к фотографии матери и тихо сказала:

- Мама, познакомься. Мой жених, Горицэ Лаутар.

Потом Ана понизила голос и сказала важно:

- Очень приятно. Я - Горицэ.

Улыбнувшись, Ана вновь произнесла сказала мягким голосом матери:

- Ну, здравствуй, Горицэ Лаутар! Так вот ты какой! А ну, отвечай, будешь любить мою Ану всю жизнь?

- Буду, буду, конечно, буду! – поспешно ответила Ана за Лаутара.

- Ну, хорошо! Будьте счастливы! – довольная, произнесла мать.

Ана бережно вернула фото матери на столик у кровати.

Фото Лаутара она положила на подушку рядом с собой, и нежно укрыла помятую карточку одеялом.

Потом задула свечку.

- Спи, Лаутар! – сказала Ана уже в темноте шепотом. – И помни, что ты обещал!

…Дверь «Волги» - перламутрово-белой «Волги» второго секретаря ЦК - отворил шофер Ионикэ. Из машины медленно, осторожно, неумолимо, как питон, выполз Иван Никитич Смирнов.

Лицо Ивана Никитича выражало строгую инспекцию происходящего. Презрение и чутко дремлющая ярость – вот что читалось в этот момент на втором лице в республике.

У Ивана Никитича был двойной подбородок, крепкая шея. Когда он выпрямился, он стал похож на рассерженный сейф. Квадратный, клёпаный, адски прочный.

К Ивану Никитичу незамедлительно приблизился Семен Кузьмич Гроссу.

- Ну, что, как вопросы решаются? – мрачно и тихо спросил Смирнов.

- Прекрасно, - ответил Семен Кузьмич Гроссу.

Смирнов посмотрел на Гроссу внимательно.

Гроссу выглядел скверно. Вчерашняя сиеста давала знать о себе – градом катился пот со лба первого лица республики, курчавые волосы ангела были мокры и жалки, а сам он был зеленовато бледен.

Было десять утра. Уже стояла жуткая жара – плюс 35. В небе – ни облачка. Бездонная голубая лава.

Но до сиесты оставалось еще полтора часа напряженной работы. Нужно было продержаться эти полтора часа. И Семен Кузьмич держался – он докладывал Смирнову о ходе подготовки к приезду первого лица в стране.

Действие происходило в лесу, и не просто в лесу, а в заповедных молдавских Кодрах. На поляне, сверкая отраженным солнцем, стояли практически все «Волги», которые обычно в полном сборе можно увидеть только у высоких лестниц мраморного элеватора - ЦК Компартии Молдавии. Здесь присутствовало основное руководство цветущего края. По лицам руководителей можно было сразу заметить, что практически все они строго блюли сиесту, и все – в дегустационных залах Крикова. Каждый день, уже не один год.

- Ну, что у тебя на этот раз прекрасно? - ядовито поинтересовался Смирнов.

Гроссу сделал знак рукой, и сейчас же рядом со Смирновым возник высокий, огромный молдаванин, в роскошном национальном костюме, с лицом индейско-цыганского вождя, смолянисто-черными волосами и раскосыми цепкими черными глазами.

- Это кто? – спросил Смирнов у Гроссу.

- Полковник Блынду, - тут же, опережая ответ Гроссу, вытянулся молдаванин. – Обеспечение мероприятия.

- В общем, тамада, - улыбнулся Смирнов, – он симпатизировал кэгэбэшникам, потому что сам в партийном прошлом был им.

- Получается, так, - ответил полковник Блынду и рассмеялся.

Смирнов тоже посмеялся, похлопал полковника одобрительно по плечу. Присутствующие руководители цветущего края тоже посмеялись удачной шутке второго лица в республике.

- Ну, давай, тамада, - сказал Смирнов серьезнее, и руководители цветущего края тут же стихли, - выкладывай свои. Мероприятия.

Делегация, ведомая полковником Блынду, устремилась в лес.

Здесь, в лесу, строгому взору Смирнова предстала полная картина подготовки к приезду Брежнева.

На огромной и откровенно райской поляне была разбита Большая Кумэтрия.

Большая Кумэтрия – это длинные широкие полотна белой ткани, расстеленные прямо на траве. Полотна украшены самыми изысканными молдавскими национальными узорами. Большая Кумэтрия - это, в сущности, гигантский праздничный стол – за которым не сидят, а возлежат – на цветущей поляне. Сейчас стол не был накрыт – это сделают непосредственно перед появлением гостя. На размах будущего пиршества и ожидаемое количество блюд указывает строй женщин в национальных костюмах – их двадцать, все ладные, стройные, с косами, круглолицые, черноглазые, одна к одной.

Отборные официантки аппарата ЦК ровной шеренгой выстроились на поляне – к приезду Смирнова.

Смирнов медленно шел вдоль строя официанток, быстро и строго взглядывая в глаза девушкам.

Девушки держались серьезно, но одна, когда с ней поравнялся Смирнов, улыбнулась. Смирнов внимательно посмотрел красивой молодой молдаванке в глаза и сказал:

- Выйди из строя.

Остальные девушки притихли.

Смирнов некоторое время смотрел девушке прямо в глаза, потом, насладившись эффектной и уже почти угрожающей паузой, сказал:

- Как тебя зовут?

- Дойна, - ответила девушка тихо.

- Молодец, Дойна, - сказал широко Смирнов и улыбнулся. – Улыбаться всем!

Все облегченно вздохнули, девушки заулыбались одна шире другой.

- Надо, чтобы все прошло красиво, - сказал Смирнов строго и немного устало. – Все понимают, какая ответственность?

Девушки закивали головами.

- Все инструктированы мной лично, - заверил тут же Смирнова полковник Блынду.

- Хорошо, - одобрил Смирнов и взглянул на потного бледного Гроссу. – Что еще?

Делегация проследовала дальше.

- Ансамбль «Жок», - сказал Блынду, указав на плотный частокол деревьев на южной окраине поляны.

- Где? – не понял Смирнов, взглянув на деревья.

Полковник Блынду достал из внутреннего кармана сигнальный пистолет и выстрелил в небо. Зеленая ракета взмыла в небо над лесом.

Сейчас же из леса выскочила бешено нарядная вереница мужчин и женщин в национальных костюмах. Рука каждого танцора лежала на плече соседа, а ноги выделывали лихие коленца. Музыкальным сопровождением была раскаленная хора – быстрая молдавская танцевальная, исполняемая так же внезапно возникшим из кустов фольклорным ансамблем «Лаутары».

Государственный ансамбль «Жок» – гордость молдавской культуры. «Жок» - это сто первоклассных танцоров. Пятьдесят мужчин и пятьдесят женщин. Мужчины – с гуцульскими усами, статные, искрометные. Женщины – фигуристые, все одного роста, в вышитых тонких блузах, юбках длиной чуть ниже колена, и сафьяновых красных сапожках.

Вереница в мгновение ока с диким гиканьем опоясала делегацию ЦК, замкнулась, и вышитое молдавскими узорами кольцо танца неистово закружилось вокруг руководителей края.

У Семена Кузьмича Гроссу закружилась голова. Не дала упасть в обморок ему реплика Смирнова:

- Хорошо. Но очень быстро. Укачивает.

Полковник Блынду сказал громко:

- Свободны!

Вереница тут же распалась и с гиканьем унеслась обратно в лес.

- Также предусмотрен цирк, - сказал полковник Блынду.

- Шапито? – переспросил Смирнов.

- В том числе, шапито, - уверенно ответил Блынду.

- Леонид Ильич любит шапито, - заметил Смирнов и посмотрел строго на Блынду. – Цирк можно не показывать. Что еще?

Делегация ЦК проследовала дальше.

На соседней, обширной поляне, взору Смирнова предстала необычная картина.

Посредине поляны стоял громадный короб с низкими бортиками. Внутри короба шел хоккейный матч.

Не говоря ни слова и, судя по выражению лица, всё более не веря глазам своим, Смирнов приблизился к хоккейной площадке.

Картина действительно могла впечатлить и более опытного ответственного работника, чем Смирнов.

Под лучами палящего южного солнца, на искусственном льду, сражались две команды. Сразу бросалось в глаза, что спортсмены обеих команд - защитники, форварды и вратари - не всегда уверенно держались на коньках и падали много чаще, чем того требовали тактические интересы игры. Лица хоккеистов были красны, из-под шлемов выбивались мокрые волосы. Видно было, что в хоккейной форме при «плюс 35» по Цельсию спортсмены реально дуреют от жары.

- Кто это такие? – спросил Смирнов у Гроссу.

- Сборная Молдавии по футболу, – сказал Блынду. – Конечно, трудно. Всё-таки, это другой спорт - шайба вместо мяча, лед вместо травы, да и ворота маленькие. Трудно. Но, учитывая фактор срочности, будем работать. К началу мероприятия будут играть как канадцы.

Смирнов еще некоторое время стоял у хоккейной площадки, наблюдая за тренировкой.

Первые молдавские хоккеисты заметили присутствие партийного босса, ободрились, стали даже падать реже. Завязалась даже опасная голевая ситуация у ворот.

Хоккей - можно было заметить, даже такой, молдавский хоккей - не оставил равнодушным и самого Ивана Никитича Смирнова.

- Шайбу! – закричал Иван Никитич. – Шай-бу!

- Шай-бу! Шай-бу! – заорало все руководство республики.

Иван Никитич пронзительно засвистел, сунув два пальца в рот.

Молдавский хоккеист в это время вышел один на один с вратарем. Вратарь перекрестился через решетчатую маску и присел.

Хоккеист замахнулся на сильнейший удар. Замах был настолько сильным, что форвард не удержался на ногах, упал, и вместе с шайбой въехал во вратаря, снеся при этом ворота и едва не выломав бортик.

- Муда-а-ак! – закричал Смирнов зычным партийным голосом, сбросил пиджак и сейчас же бросился через бортик.

Еще через мгновенье Смирнов, едва не поскользнувшись на льду своими черными туфлями, настиг хоккеиста, атаковавшего ворота.

А еще через мгновенье Смирнов уже завязывал на себе его коньки. Затем взял в руки отнятую у хоккеиста клюшку, и погнал шайбу на середину площадки.

От середины поля Смирнов – костюм его в этот момент составлял белую дорогую сорочку, строгий партийный галстук, серые брюки и белые коньки - производил показательный буллит, выход на вратаря «один на один».

Вратарь снова перекрестился через решетчатую маску и присел.

Смирнов разогнался, как торпеда – он не просто сносно, а прекрасно катался – подкатился к самим воротам, произвел несколько ложных замахов, заставил вратаря упасть на раскаленный лед, и мощнейшим ударом вонзил шайбу в «девятку».

За воротами вспыхнула красная лампа.

С разгону, победно подняв клюшку, Смирнов проехал за ворота, обогнул их, товарищески грубовато стукнул поверженного вратаря по шлему рукой в перчатке, затем лихо выкатился к бортику, представ восхищенным взглядам руководства республики.

Руководство республики - как один человек - аплодировало.

Семен Кузьмич Гроссу облизывал пересохшие губы – от вида хоккейных подвигов Смирнова ему стало совсем худо. Но он, как мог, держался и тоже аплодировал.

Смирнов выглядел разгоряченным и счастливым.

- Это не хоккей, Сеня, это шапито, - сказал Смирнов, обращаясь к Гроссу. – А Леня любит все настоящее. Молдавский хоккей – это не настоящее, Сеня. – Смирнов провел тяжелым взором по опухшим лицам руководства республики. – Молдавский хоккей – это полная параша, товарищи!

Смирнов сменил коньки на туфли, и делегация ЦК проследовала дальше.

- Подготовлены специальные мероприятия, - понизив голос, сказал полковник Блынду, указав на очередные деревья.

- Давай, - сказал Смирнов с готовностью.

Полковник Блынду дал красную ракету.

Сей же час из леса вышла череда девиц – штук пять. Девицы все были вида самого головокружительного – изящные, с крепким обоснованием, узкими талиями, с броским, всё понимающим взглядом, одетые как-то одновременно национально и откровенно.

- Что это за херня? – коротко спросил Смирнов полковника Блынду.

- Спецмероприятия, - ответил уверенно полковник Блынду и зыркнул на Смирнова быстрыми цыганскими глазами.

- Я думал, это хорошо, – испуганно предположил Гроссу.

- Хорошо! – сказал Смирнов гневно. – Но не это! Убрать эту гадость. Быстра-а!!

- Есть, - сказал полковник Блынду.

Девиц немедленно прогнали быстрые чекисты - помощники полковника.

Девицы уходили опечаленные и ненужные.

И было в их взглядах что-то от большого, никогда несостоявшегося праздника настоящей любви.

Смирнов проследовал дальше.

- Ну и вот, наконец, - торжественно указал полковник Блынду, обводя рукой очередную огромную поляну, спрятанную за чередой высоких тополей.

Посредине поляны к большому крюку привязан был воздушный шар. Он был огромный и яркий – красно-зеленым на куполе были выведены национальные узоры.

Ветви винограда, причудливо сплетенные и украшенные красными лентами, составляли убранство шикарной соломенной корзины.

Ветра не было в этот час – перед сиестой.

Воздушный шар легко покачивался – вверх, чуть вверх его устремляли восходящие потоки, растворяясь в расплавленном синем небе.

- Это что такое? – спросил Смирнов у полковника Блынду.

- По указанию Семена Кузьмича, - хладнокровно сдал Гроссу полковник Блынду.

Смирнов отвел Гроссу в сторону.

- Это что, Сеня? – спросил Смирнов тихо и мучительно.

- Воздушный шар, - ответил Гроссу и загнул первый палец, - хоккей, цирк, - он старательно загибал пальцы, - народные танцы, застолье, шары воздушные. Всё есть.

- Господи, Сеня, я имел в виду маленькие шары, детские, Сеня! А это что? Что это за херня… гигантская?

Смирнов развернулся и пошел назад, к руководству республики, Гроссу проследовал за ним.

- Я хочу понять вот что, – сказал Смирнов куда-то мимо Гроссу - в Иване Никитиче, организаторе от бога, сейчас кипела вдохновенная оргработа, - Хорошо, ну и хорошо, ладно, пусть воздушный шар такого… масштаба. В этом даже есть что-то хорошее, большое.

Смирнов мечтательно посмотрел на небо.

Пейзаж был оглушительно красивый – красно-зеленый воздушный шар на фоне бесконечно высокого синего неба.

- В этом есть величие. Да! Сеня - молодец. Но позвольте. – Смирнов нахмурился. – Кто предполагается в корзине?

- Я думал, руководство республики во главе с высоким гостем, – сказал Гроссу, постепенно жутко пугаясь.

- Думал? – надвинулся на Семена Кузьмича Смирнов.

- Да, - честно признался Гроссу. – Я думал.

- Ты думал поднять в воздух полный состав руководства республики, и главу советского государства? Это же общегосударственная диверсия, Сеня!

Гроссу был близок к потере сознания.

Смирнов понял, что нажми он еще чуть-чуть, вовсе сломалось бы первое лицо республики, и смягчился.

- Ладно, вот что. Полетишь ты, Сеня.

- Как я? За что? – спросил испуганно Гроссу.

- Ты! - Смирнов с удовольствием импровизировал на ходу, - К тебе подойдут пионеры. Есть пионеры?

- Полно! – ответил откуда-то из-за спины полковник Блынду.

- Тебя окружат пионеры, - продолжил Смирнов, взглянув ободряюще на Гроссу, - и ты взойдешь на шар, и взлетишь.. к Бениной маме в небо! – И Смирнов широко указал в сторону неба.

- Я? – с ужасом взглянув на небо, спросил Гроссу.

- Ты, Сеня, ты. Вот так! Лично проводишь дорогого Леонида Ильича. В этом есть даже некий символ. Если хотите. – Смирнов взглянул на лица руководства республики.

По лицам руководства было трудно понять, хотят ли они символа или нет.

Смирнов кашлянул и пояснил:

- Руководитель страны улетает – и руководитель края взлетает за ним, и некоторое время они парят вместе – руководитель страны парит в Москву, а руководитель края парит тоже - прощаясь с руководством страны, и заодно как бы оглядывая родные просторы!

- Красиво, - сказал Гроссу, восхищенно глядя на Смирнова. – Я готов.

- Знаю, - сказал Смирнов. - За это тебя и ценю. – Смирнов оглядел присутствующих. - Значит, идея понятна?

- Так точно, - ответил полковник Блынду. - Пионеры подходят, окружают, подхватывают на руки Семена Кузьмича и вносят в корзину, Семен Кузьмич парит, пока не улетит самолет высокого гостя. Правильно понял?

- Правильно, - сказал Смирнов. – А пионеры у тебя как – потянут Семена Кузьмича? Чай, не Майя Плисецкая!

- Нормальные пионеры. Для усиления поставлю несколько наших ребят. Под видом вожатых.

- Хорошо, - сказал Смирнов и задумался.

Каменное волевое лицо Смирнова вдруг выразило грусть.

- Я бы тоже полетел, Сеня, – сказал вдруг Смирнов и посмотрел на Гроссу.

- Так полетели! – просто сказал Гроссу и улыбнулся Смирнову.

- Нет, Сеня, - тяжело вздохнул Смирнов. – Мне, чтоб увидеть тот край, что родина мне, высоко подняться надо. Твой шарик, - Смирнов, щурясь на солнце, посмотрел на воздушный шар, - туда не подымет.

Ана с удовольствием уселась за стол на веранде дома Барона, напротив пожилой и толстой цыганки.

Пожилая цыганка, хмуря лоб и покусывая фильтр сигареты золотыми зубами, выкладывала на стол перед Аной карты, картинками вниз. Закончив раскладывать, цыганка, быстро и незаметно метнув на Ану взгляд цепких глаз с мутновато-желтыми белками, наклонилась низко к одной из карт и что-то зашептала прямо в карту, закрыв глаза.

Ана наблюдала за этим манипуляциями с усмешкой.

- Давай, открывай! – с интонацией своего отца, Барона, потребовала Ана.

Цыганка открыла карту, потом еще одну и еще, и расплылась в улыбке.

- Ай, счастье у тебя вижу! Большое счастье вижу! Муж у тебя будет, Ана – красавец!

- Да? – радостно откликнулась Ана. – Конечно, красавец! Ну, а какой он?

- Да, полный красавец! – восхищенно сказала цыганка, глядя в карты. – Высокий, богатый, как в кино, блондин, с голубыми глазами!

- Что? – Ана возмущенно вскочила на ноги. – Кого это ты мне хочешь подсунуть? Ах ты жаба! А ну убирайся отсюда! Забирай свои карты!

Разбуженный криком Аны, из окна дома Барона сейчас же высунулся громадный Малай.

- Ана?! – испуганно спросил Малай, продирая глаза. – Что случилось?!

- Да ты только посмотри на нее! – кричала, не унималась от возмущения Ана. – Она хочет подсунуть мне какого-то урода!

Толстая цыганка уже улепетывала по двору.

- Эй! – крикнула Ана повелительно, обращаясь к другой цыганке, издалека с усмешкой наблюдавшей за этой сценой. – Чара, иди сюда!

Тощая шустрая Чара, с грязно-розовыми лентами в смоляных волосах, с молниеносной быстротой раскладывала карты, улыбаясь в глаза Ане широкой улыбкой полного отсутствия совести, присущего настоящим гадалкам.

Чара открыла карты и обнаружила в них столько радостных известий, что даже стукнула себя костлявым кулаком по лбу.

- Муж у тебя будет, какой красивый муж! – поделилась с Аной радостью, быстро заговорила Чара. - Волосы черные, глаза черные, весь как огонь…

- Да! – сказала Ана и от удовольствия прикрыла глаза. – Давай, рассказывай еще!

В аэропорту было тихо. Потому что всё было хорошо организовано.

Все проходило гладко. Смирнов был доволен. Это счастье для организатора – а Смирнов был организатором до мозга самых мелких костей – когда все проходит гладко, точно по графику.

Смирнов еще раз с удовольствием взглянул в окно зала для приема спецделегаций - на ЗИМ, припаркованный у выхода из зала.

У лимузина шустрил Смирновский водитель - Ионикэ.

Лимузин – тщательно вымытый и через каждые пять минут протираемый тряпицей шофером Ионикэ - сверкал на солнце, как настоящее чудо техники. Черный кабриолет – такой модели ЗИМ был только в Кремле. Смирнов гордился этой машиной, а уж теперь буквально упивался предстоящей возможностью продемонстрировать своё любимое детище широкой общественности.

Точно по графику самолет Брежнева приземлился в аэропорту Кишинева.

Подъехал трап. Открылась дверь.

И вот на пороге появился Брежнев – рослый, смуглый, веселый. В маршальском мундире, усеянном орденами и бриллиантами. Бриллианты вызывающе сверкали на южном солнце.

Брежнев широко улыбнулся и встретился взглядом со Смирновым.

Смирнов улыбнулся в ответ.

Брежнев помахал рукой всему руководству края. А потом медленно, царственно и неизбежно, так что напряженно-радостное руководство республики сосчитало про себя шаги - спустился по трапу.

И пошел по красному ковру, отороченному десантниками с примкнутыми штыками автоматов - навстречу Гроссу и Смирнову.

А вслед за Брежневым по трапу с флагом Молдавии спустились, один за другим, четыре усатых чернявых мексиканца. На них были роскошные, вышитые золотом сомбреро. У всех в руках были музыкальные инструменты – гитары, бубны и маракасы.

Смирнов и Гроссу удивленно проводили глазами мексиканцев и поспешно переключились на высокого гостя.

- Добро пожаловать на молдавскую землю, Леонид Ильич! – радостно заявил Гроссу, протягивая руку Брежневу.

- Уже пожаловал, - улыбнулся Брежнев и пожал руку Гроссу.

- Добро пожаловать, Леонид Ильич! – сказал Смирнов.

- Ваня! – сказал Брежнев и сильно, грубовато дружески обнял, и затискал Смирнова. – Здорово, Иван!

- Леня! – Смирнов был растроган, на глазах у него выступили слезы.

- Ну, как ты тут? – спросил Брежнев, все еще тиская Смирнова, - Воюешь?

- Воюю, – ответил Смирнов скромно. – Сам все увидишь.

Брежневу поднесла хлеб и соль девушка в национальном костюме.

Брежнев отщипнул кусок хлеба, и прямо взглянул в глаза молодой молдаванке. Молдаванка с хлебом и солью даже смутилась.

- А это… – Смирнов наклонился к Брежневу ближе и указал взглядом на мексиканцев.

- А! – Брежнев весело хлопнул себя по лбу. – Я про них забыл. Это понимаешь, был в Мексике, и мне их подарили.

Смирнов посмотрел на Брежнева изумленно.

- Не навсегда, конечно, - сказал Брежнев. – На год. Обычай у них такой. Чтобы год у нас в Кремле, значит, жили воспоминания о поездке на мексиканскую землю. Нельзя отказываться – что ты. Обычаи. А после Мексики я в Будапеште был, и вот к тебе. Так со мной и ездят. Они ни черта по-русски не понимают.

Мексиканцы, чувствуя, что речь идет о них, заулыбались и затрясли маракасами.

- Примем всех! – сказал Смирнов сердечно, - Обычай есть обычай!

Смирнов подвел Брежнева к ЗИМу.

Внутри кабриолет был устлан богатым национальным ковром.

Леонид Ильич с удовольствием пролез в машину и бухнулся на ковер.

- Ваня, давай со мной! – сказал Брежнев.

Смирнов сел рядом с Брежневым в ЗИМ.

Семен Кузьмич улыбался умиленно несколько долгих секунд, потом сообразил, что третьим к Брежневу в ЗИМ лезть ему неловко, да его никто и не звал.

Семен Кузьмич направился к своей «Волге», и через несколько минут кавалькада правительственных машин выехала из аэропорта.

Трасса из аэропорта – одна из двух ухоженных дорог республики - была празднично украшена.

Портреты Брежнева в самом изысканном и ярко национальном убранстве то там, то сям так и лезли в глаза.

- Ну, как живешь, Леня? – спросил Смирнов, с любовью глядя на друга.

Брежнев наблюдал мелькание своих портретов.

- У меня появилось противное ощущение, Ваня, – сказал Брежнев. – Меня тошнит от собственной рожи. Вот и ты постарался.

- Ну что ты… - сказал Смирнов обиженно. – Зачем ты так? Это же… обычай.

- Вот именно, - сказал Брежнев. – Обычай.

Смирнов молчал и внимательно смотрел на Брежнева.

- Устал я, Ваня. Покоя хочу, – сказал Брежнев. – Потому и приехал к тебе.

Смирнов взглянул на Брежнева удивленно.

- А ты что думал? – спросил Брежнев.

- Я думал… с рабочим визитом…

- Правильно думал, - сказал Брежнев. – С рабочим визитом. Спрячусь, Вань, я в солнечной твоей Молдавии, на денек, душой отдохну, и дальше поеду. Как Крикова - всё стоит?

- Стоит, куда денется, - улыбнулся Смирнов. – Таких сортов для тебя приготовили - закачаешься!

Брежнев откинулся на заднем сидении кабриолета. Смирнов последовал его примеру.

Над ними проплывало розово-голубое небо в тонких струях облаков.

- А небо у них такое же, Ваня, - сказал Брежнев. – Ты же был в Англии?

- Был, - сказал Смирнов. – Но небо не помню. Был по партийной работе.

- Говорю тебе, такое же небо, – сказал Брежнев. – Выходит, на небе и встретимся.

- Не нравится мне настроение твое, Леня, - озабоченно сказал Смирнов. – Не горюй, Леня. Что-нибудь образуется.

- Что образуется? – с досадой спросил Брежнев. – Ничего не образуется. Самообман все. – Брежнев печально смотрел в небо. – А знаешь, Ваня, что заяц делает, если загнать его к обрыву, на самый край?

- Что? – удивленный резкой сменой темы, спросил Смирнов.

- Прыгает с обрыва, - ответил Брежнев. - И cмеется.

- Смеется? – переспросил Смирнов.

- Да, - улыбнулся Брежнев. – Представь себе.

- А почему cмеется? – спросил Смирнов.

Беседу прервало торможение машины. Шофер Ионикэ вынужден был затормозить, потому что резко встали две «Волги» безопасности, ехавшие впереди.

Затормозили - одна за другой - все машины кавалькады.

На пути процессии, прямо на трассе, расположился цыганский табор.

Состоял он из трех десятков в прах разодетых цыган, с гитарами, бубнами и скрипками.

Впереди музыкальной орды, со скрипкой в руках, стоял Лаутар.

Едва машины остановились, оркестр грянул сумасшедшую мелодийку, и цыгане бросились к машинам.

Через минуту лимузин Брежнева был облеплен цыганами.

А еще через мгновенье зазвучал, наполнив собою всё, голос Рады.

Она шла медленно, неотвратимо – так идти может позволить себе либо глава советского государства, либо она – Рада Волшанинова. Она шла вдоль ряда правительственных машин, из которых один за другим, на звуки ее голоса вылезали, как змеи на солнце, руководители республики, шла и пела, и перебирала свои черные, как смоль, волосы, сплетенные в косу, и соблазняла душу своим низким грудным голосом - звезда цыганско-советских времен, Рада Волшанинова.

Сопровождал Раду скрипач – Лаутар.

Так вдвоем они подошли к лимузину Брежнева.

Брежнев, конечно, не смог устоять перед Радой. И никто бы не смог.

Брежнев вышел из лимузина – и все руководство республики высыпало из машин.

Цыгане окружили Брежнева плотным кольцом.

Смирнов недовольно морщился, искал глазами Гроссу – но Семен Кузьмич уже давно кружился с цыганами, и пил вино из поднесенной молодой цыганкой глиняной кружки.

Брежнев тоже выпил - из кружки, которую ему поднесла сама Рада Волшанинова. И пошел в пляс с Радой.

Вышли и мексиканцы. Они как-то сразу нашли общий язык с цыганами и присосались к кувшинам с вином.

Цыганско-мексиканско-правительственный табор с песней и общей пляской пошел по трассе по направлению к городу.

Опустевшие машины правительственного кортежа остались на трассе.

Когда делегация прошла пару сотен метров, ее догнал ЗИМ.

За рулем сидел Лаутар.

- Прыгай! – сказал он, поравнявшись с Радой – она шла под руку с Брежневым, оба от души смеялись.

- Нет! Я еще погуляю! – сказала Рада своим низким голосом, и положила голову на плечо Брежневу.

- Это кто такой? – сквозь смех спросил Брежнев, глядя на Лаутара за рулем ЗИМа.

- Кто это? – повторил вопрос Смирнов, адресуя его Гроссу.

Семен Кузьмич накатил еще одну кружку и счастливыми, небесно голубыми глазами ангела взглянул на Лаутара за рулем правительственного ЗИМа.

- Спасибо, Рада! – сказал Лаутар.

- Не за что! Если я могу помочь, почему не помочь? Ты счастливый, Лаутар. Сам не знаешь, какой ты счастливый. Я была на твоем месте! Много раз была! – Рада задорно засмеялась.

- Что всё это значит? – спросил Брежнев Раду, смеясь. – Какой-то народный обычай?

- Да, - ответила Рада. – Очень древний.

ЗИМ стремительно рванул вперед.

Ему вслед замахали руками и радостно закричали цыгане, мексиканцы и руководители солнечной республики.

Звучал над трассой голос Рады Волшаниновой, и все махали руками, махали вслед ускользающему, растворяющемуся в закатном солнце черному ЗИМу.

…Большая Кумэтрия была в разгаре. Была уже ночь – звездная южная ночь.

Широкие полотна белой ткани, расстеленные на траве, усыпаны были самыми изысканными национальными блюдами. По обе стороны полотен возлежали ответственные работники.

Для руководства республики протяжную дойну выводил оркестр.

Леонид Ильич возлежал рядом со Смирновым и Гроссу.

- Мускатное попробуй! Урожая восемьсот семидесятого года, между прочим! - сказал Смирнов.

- Стоит попробовать! - подтвердил Гроссу. – И вот это тоже хорошее!

- Валяйте, мускатное! - сказал Брежнев и протянул свою кружку.

Девушка в национальном костюме сейчас же, присев рядом с Брежневым, налила в его кружку – из коллекционной бутылки.

- Не переживай ты так, - сказал Брежнев Смирнову, - найдется твой лимузин.

- Да как он найдется! – безнадежно махнул рукой Смирнов. – Это же цыгане! Его уже продали, или обменяли, на какие-нибудь бусы. Ну, Сеня! Ну, удружил!

- А причем тут Сеня? – спросил Гроссу обиженно. – Я не виноват.

- Слушай, а кто это был? – Брежнев рассмеялся. – Ну, тот, кто увел у нас машину?

- Цыган, проходимец, - сказал Смирнов зло.

- Лаутар, - вдруг сказал Семен Кузьмич. – Его зовут Лаутар.

- Лаутар? – переспросил Брежнев. – Что за имя?

- Это значит – бродяга-музыкант, - пояснил Гроссу. – Так раньше в народе называли музыкантов. Бездомных.

- Бродяга-музыкант, - повторил Брежнев и снова рассмеялся. – А зачем бродяге ЗИМ?

- Не знаю, - ответил честно Гроссу. – Нужно, наверное.

Где-то рядом, в лесу, вдруг вспыхнули два мощных прожектора.

Их толстые желтые лучи вонзились в ночное небо и прочертили в нем несколько светящихся линий.

Вскоре лучи сошлись, и поймали в своем перекрестье воздушного циркового гимнаста.

Гимнаст шел по канату, натянутому между двух высоких деревьев.

Посредине каната он остановился.

Один из двух лучей света оставил гимнаста и пополз, разрезая тьму, к одному из деревьев.

Там луч света выхватил тонкую гибкую фигуру девочки-гимнастки.

Она смело шагнула на канат, в несколько длинных скользящих шагов добралась до гимнаста. Лучи света снова встретились.

Гимнаст подхватил ее и поднял в воздух в эффектной поддержке.

- У меня кружится голова, – сказал Гроссу, задрав голову, – Высоко.

- А все-таки, зачем бродяге ЗИМ? – снова спросил задумчиво Брежнев.

- Я бы у него спросил, ох, спросил! – многообещающе потряс вторым волевым подбородком Смирнов.

- Я бы - тоже, - сказал Брежнев. – Пойду, пройдусь.

- Я с тобой! – сказал Смирнов.

- Я в сортир! – возмущенно сказал Брежнев.

- Я тебя провожу, - настаивал Смирнов.

- Нет уж. Генеральный секретарь в сортир ходит самостоятельно! – сказал Брежнев и рассмеялся. – Да отдыхай ты, Ваня!

Смирнов нехотя отпустил Брежнева в кусты.

В кустах Брежнев сначала никак не мог найти безлюдное темное место. Всюду были люди, свет, звуки музыки.

Брежнев уходил все дальше в лес.

И, наконец, он вышел на большую, сказочно освещенную светом звезд поляну.

Посредине поляны, в ночном небе чуть покачивался большой воздушный шар.

Брежнев любовался шаром несколько секунд, потом улыбнулся и пошел к шару.

…Все выше над молдавской землей подымался воздушный шар.

И скоро его заметили на Большой Кумэтрии, и забегали, замахали руками, очнулись, опомнились.

Лучи света бросили несчастных гимнастов на канате, в полной тьме, в разгар сложного эквилибра, и бросились ловить в ночном небе украшенный национальными узорами и виноградной лозой шар.

Смирнов тряс Гроссу, пьяного безвольного ангела Гроссу, за грудки, и призывал его сделать что-то, и указывал в небо, где плыл в прекрасном одиночестве Брежнев.

Смирнов побежал за шаром, но споткнулся, и упал в траву, поднялся на колени, снова взглянул в небо, и душа его похолодела.

Шар исчез из перекрестья лучей – он улетел, куда-то в темный ночной лес.

Смирнов еще несколько секунд потрясенно молчал, глядя в небо, как будто не веря своим глазам.

К нему подбежали - перепуганный полковник Блынду, с ним пара чекистов, и от ужаса даже не пытавшийся уже протрезветь Гроссу.

Смирнов взглянул в индейские глаза полковника Блынду и пьяные глаза Сени Гроссу с немым укором, таким горьким и немым, что оба они невольно опустили глаза.

- Сволочи, - коротко определил он присутствующих. – Какие же вы сволочи! Не уберегли. Гагарина не уберегли! Вот теперь и Леньку.

А сам Леня Брежнев смотрел с высоты птичьего полета на лес, и на поляны, залитые светом звезд, и на руководство республики, лежащее на траве, и на всех тех, кто хлопотал среди кустов, обеспечивал этот праздник в лесу – официанток, поваров, дремлющих в кустах хоккеистов и чекистов.

Леня видел паникующего Смирнова, и покорно улыбающегося ему в лицо пьяного ангела Гроссу, и еще видел Леня огни деревень, окрестных молдавских бедных деревень, и еще – далекие ночные огни, по которым невозможно разобрать – исходят ли они от дальних одиноких домов, или от фонарей, или проходящих поездов, или от звезд.

Леня улыбался всему, что видел. Ветер обдувал седые Ленины кудри. Леня Брежнев дышал полной грудью. Это были, без сомнения, минуты, которые Леня запомнит навсегда.

Вечером этого же дня во дворе усадьбы Барона царило необычное оживление.

Во двор выбежали все – бесчисленная семья Барона и бесчисленная прислуга его семьи – хотя два этих социальных сословия по внешнему виду и поведению ничем друг от друга не отличались. Женщины кричали на детей, дети кричали громче и звонче женщин, мужчины покрикивали на женщин, а пожилые цыганки – на мужчин.

Причина всеобщего оживления стояла посредине двора.

И когда Барон собственной персоной вышел на веранду с трубкой в зубах, причина всеобщего оживления предстала его хмурому взору во всей красе.

Посредине двора усадьбы Барона стоял ЗИМ, отражая всем своим зеркальным хромом ручек и зеркал мускатный южный закат.

Барон пережил потрясение молча.

Он не сказал ничего, и когда из ЗИМа медленно, с достоинством вышел Лаутар.

Лаутар улыбался. Он не мог сдержать торжествующей улыбки – пытался, но нет, не мог.

- Буна сара! – (добрый вечер!) – сказал Лаутар.

- Буна сара, - сказал Барон и тоже улыбнулся.

Он тоже пытался держаться строго и мрачно, но нет, не мог. Не мог он смотреть равнодушно на такую машину.

- Добрый конь, - сказал Барон после паузы, пожирая глазами ЗИМ. – Не может быть, чтобы твой.

- Мой, - сказал Лаутар небрежно. – Я давно такой хотел, а теперь предложили. Ну, я не стал отказываться.

- Кто же предложил? Почему вперед тебя мне не предложили? – рассмеялся Барон.

- Серьезные люди, – сказал Лаутар. В глазах его прыгали злые веселые огоньки. – Приезжие. Они тебя не знают.

- А тебя, значит, знают? – с насмешкой спросил Барон, видно было, что колкая стрела Лаутара достигла своей цели.

- Меня все знают, - ответил Лаутар скромно, и небрежно оперся на ЗИМ.

- Добрый конь, - повторил Барон с искренним восхищением. - И зачем ты пригнал этого красавца в мой дом?

Лаутар погладил ЗИМ по черному капоту.

- Это подарок. Мой подарок невесте.

Лаутар посмотрел на окно усадьбы Барона – большое окно на третьем этаже.

Усадьба Барона исполнена была в архитектуре, которую можно отнести к цыганскому Возрождению. Это было громадное четырехэтажное строение, с колоннами, вычурной лепниной и большими окнами, украшенными витражами. На витражах в самых прихотливых позах изображены были греческие и римские боги и герои. Облик греко-римлян выдавал сильную молдавскую и цыганскую адаптацию мифологического материала, проделанную витражных дел мастерами.

Увенчивал мощное строение дворца купол – высокий купол, наподобие того, что обычно венчает православный храм. По высоте купол занимал еще этажа четыре. Покрыт купол был золочеными листами – что еще больше усиливало сходство дворца Барона с храмом. Только на вершине купола вместо креста был позолоченный флюгер, в виде вставшей на дыбы лошади.

Комнаты в доме были огромные, с высокими потолками, и вмещали массу сомнительного народа, составлявшего родню и прислугу Барона.

На третьем этаже была комната Аны.

Перед входом в комнату Аны сидел громадный цыган Малай. Малай весил сто двадцать килограммов, и был отпетым бандитом. Малай сопровождал Ану в последнее время повсюду. Впрочем, выходила она из дома редко – тому препятствовал суровый запрет Барона.

Ану - свою самую младшую дочь – Барон любил бесконечно и свирепо, откровенно выделяя ее среди прочего семейного табора. Всего детей у Барона было много – десять или двадцать, никто не знал, сколько, и кроме того, количество детей Барона в отчем доме постоянно изменялось – они уходили кочевать по Союзу с таборами, возвращались, садились в тюрьмы, выходили из тюрем, скрывались от советского правосудия, покупали паспорта, меняли имена и фамилии – в общем, проследить жизненный путь каждого потомка Барона не представлялось возможным. Но в том, что касалось Аны – тут Барон знал каждую мелочь, тут он готов был перегрызть глотку даже воробью, потревожившему ненароком своим чириканьем покой его дочери.

Ана помнила Лаутара столько, сколько себя помнила. Потому что столько, сколько она помнила себя, она помнила придорожную кришму, в которой играл Лаутар.

Барон частенько захаживал в кришму со своей бесчисленной свитой. Барон всегда ругал кришму – говорил, что к ней ведет самая пыльная дорога, какую он только видывал на свете, и столы в ней самые маленькие и тесные, какие он только видел, и что за таким столом ему самому-то тесно, и за таким столом никогда не сядет ни один серьезный человек, потому что у серьезного человека много друзей, и, наконец, что он сам, Барон, никогда в жизни не заглянул бы в это убогое место, если бы не любил музыку.

Ана помнила, как отец засыпал, пьяный и умиротворенный, за столом, а Лаутар играл ему, уже спящему, тихую печальную мелодию на своей старой скрипке.

И как потом Лаутар играл им вслед, с порога кришмы, а Барона бережно усаживала в повозку, запряженную двумя вороными конями, прислуга, повозка отъезжала от кришмы, а Ана смотрела, и смотрела, покуда белая фигура Лаутара не становилась настолько маленькой, что рассматривать ее уже болели глаза.

Ана была привязана к Лаутару с самого раннего детства. Барон видел это, не мог не видеть. Он смеялся над этой детской привязанностью дочери, все смеялся, пока однажды не понял, как сильна эта привязанность, и какой страстью она обещает стать в ближайшие годы. Он понял это, когда однажды приехал в кришму Лаутара, с полусотней своих друзей-цыган - потому что у серьезного человека много друзей, это были серьезные цыгане, из города Сороки – цыганской столицы всей Бессарабии. Дочь старого друга Барона, двадцатилетняя красавица Гана, тогда сразу положила глаз на Лаутара.

Ана – ей тогда было всего девять - с ненавистью смотрела, как эта дрянь – только так Анна могла называть ее про себя – клеится к Лаутару, поет с ним, не отходит от него ни на шаг.

А потом эта дрянь, осмелев еще больше, увела куда-то Лаутара из зала кришмы.

Гана привела Лаутара в самую дальнюю комнату.

Она уложила его на пол, и целовала его, и ласкала, а он гладил ее черные волосы.

И тогда Ана вышла на улицу и подожгла кришму.

Начался пожар. Сорокские цыгане чуть не сгорели в нем. Все выбежали на улицу, и ничего не могли понять.

А Барон понимал все. Он смотрел на свою дочь, а Ана торжествующе смеялась, глядя на выбежавших из огня, полураздетых и перепуганных, таких жалких, Лаутара и Гану.

И все Сорокские цыгане тогда смеялись над Лаутаром, а Лаутару было совсем не до смеха.

А еще Ана помнила, как хоронили ее мать.

Ее мать была пятой и последней женой Барона. Она была намного младше Барона – ей было шестнадцать, когда он забрал ее из отчего дома. Она умерла от какой-то внутренней болезни. Ана помнила, как в дом Барона приходили серьезные люди в очках, с помятыми портфелями - это были врачи. Некоторые из них оставались в доме на несколько дней. Потом они исчезали, и появлялись другие.

Анна в то утро спала, и ей явно снился хороший сон – она улыбалась. Ей было тогда пятнадцать.

В комнате Аны стояла широкая деревянная кровать с тонким пологом, рядом с ней - туалетный столик, куртуазный до последней степени и как будто выпрыгнувший из романа Дюма-отца. Стены комнаты украшены были большими картинами в непомерно роскошных рамах – на всех картинах были изображены двое, мужчина и женщина, это были цыгане, родители девушки.

Мужчина – Барон - был красив и усат, и изображен был кое-где в роскошной синей рубахе, опершись одной рукой на гитару, другой – на жену, а кое-где, напротив, был одет, как персонаж картин Рембрандта: нагловатое усатое цыганское лицо важно выглядывало из богатых лат, перехваченных атласными лентами, и поза цыгана в этом случае была величественной, если не сказать, высокопарной.

Женщина, жена Барона и мать Анны - во всех случаях изображена была льстивым живописцем с фигурой античной богини и чарующе-страстным взглядом. На одной картине оба – муж и жена – умиляясь, и как будто даже подмигивая друг другу, держали раскрытую перламутровую морскую раковину, из которой невинно выглядывала девочка – с ангельским личиком и черными, как уголь, цыганскими глазами – это была сама Ана.

Где-то за окном тихую печальную мелодию попыталась наиграть скрипка, но скоро замолкла.

В то самое утро Барон медленно поднялся по высоким ступеням, подходившим, скорее, Дворцу Правосудия, чем дому цыгана.

Барон вошел в дом. Здесь оказалось множество цыган – пестрых и грязных, и чистых и важных, детей, и женщин, и стариков, и все они замолкали и опускали глаза, когда мимо проходил Барон.

У входа в обеденную залу стояла очередь мужчин, на цыган совсем не похожих – скорее, это были евреи, многие из них были с очками, бородками, портфелями и прочими признаками, выдававшими в них врачей. У стоявших в очереди в коридоре врачей лица были очень обеспокоенные – проследовав чуть дальше за Бароном и заглянув в комнату, можно было обнаружить и самую вероятную причину их беспокойства – в обеденной зале уже неприлично долго столовался, вызывая слюноотделение коллег, доктор Феликс Шварц – один из самых уважаемых врачей во всей округе. Вокруг него суетились пять цыганок, две из них, самые молодые, даже похихикивали незаметно - над тем, как много ест доктор Шварц.

Поймав неожиданно на себе взгляд Барона, Шварц на секунду прервал трапезу, и виновато улыбнулся Барону.

Барон равнодушно кивнул ему, и прошел дальше.

В другой комнате сидела прямо на полу стайка цыганских детей. Один из них, лет семи, Санду, сын Барона, водил по комнате глазами, и вслед за его взглядом по комнате летали по воздуху игральные карты и даже две серебряные вилки, а остальные цыганята, раскрыв чумазые рты, следили за их полетом.

Барон прошел дальше. На втором этаже не было мужчин – но здесь толкалась целая орда женщин. Глаза у них были заплаканы – и оттого они старались не подымать глаз на Барона, когда он появился в дверях.

Одна из женщин, помоложе, все же всхлипнула, и сейчас же получила в бок острым локтем от старой цыганки, которая улыбнулась Барону грустно своими тусклыми золотыми зубами, и по-матерински ласково погладила Барона по широкому плечу своей смуглой костлявой рукой. На пальцах цыганки было много золотых перстней, а камни на них были такими крупными, что будь они бриллиантами, цыганка была бы самой богатой старухой на свете.

Цыган прошел мимо двери, на которой прибит был венок белых цветов – полевых цветов, свитых просто и украшенных двумя яркими лентами, из тех, что носят в волосах цыганки.

Барон задержал взгляд на двери, и прошел еще выше, по лестнице, на третий этаж.

Ана все еще улыбалась, и когда отец разбудил ее.

Она удивленно и вопросительно нахмурилась, когда он сказал ласково:

- Пойдем, дочка, покатаемся со мной, хочешь?

Барон вынул из шкафа и протянул Ане самое красивое ее, белое платье.

Потом Барон посадил Ану в выходную коляску, запряженную двумя вороными рысаками, и они поехали кататься.

Они ехали в коляске, и Ана радовалась, так радовалась этой неожиданной прогулке с отцом.

Откуда-то сверху, сам собой, возник звук скрипки, и наполнил воздух мелодией прозрачной и светлой, и оттого особенно радостна была для Аны эта поездка.

А Барон только погонял лошадей и старался смотреть куда-то мимо Аны.

Так приехали они на утес – высокий каменистый берег Днестра, поросший кустами и тонкими деревцами.

Здесь только Барон перестал гнать лошадей.

И здесь только Ана посмотрела на отца, и заметила то, чего не видела никогда. Барон смотрел вдаль и плакал – без звука, без дрожи, одними глазами.

Ана спрашивала его, что случилось, потом трясла его за плечи, и плакала сама с ним, а он упрямо молчал, только сильно обнимал ее за плечи, и молчал.

Играла где-то внизу, в бедном молдавском селе, у их ног, скрипка, и поднималась над ними, и над утесом, и над Днестром, старая песня, не знающая ни названия своего, ни автора, ни начала, ни конца.

Потом.

Потом были похороны.

Похороны у румынских цыган не похожи ни на какие другие. Много музыки, много вина. Нет скорбных сжатых лиц. Нет траура – одежды цыган, кажется, становятся еще пестрее и неслыханней. Цыгане веселы, мужчины рассказывают друг другу какие-то бродячие басни, смеются в голос, покачивают головами.

Мужчины пускают по кругу толстые мятые самокрутки – курят анашу. А женщины подливают мужчинам вина. В этот день вино наливают в самую красивую посуду, какая только найдется в доме.

Гроб, щедро украшенный белыми цветами, везли на повозке. Той самой, на которой Ана ездила с отцом на прогулку. Гривы вороных были заплетены и украшены - белыми цветами.

Ана помнила Лаутара. Он шел сразу за коляской, рядом с Бароном. Барон вел Ану за руку.

Лаутар играл на скрипке – мелодию долгую, скорбную, карпатскую. И поглядывал иногда на Барона, и на Ану, и едва заметно улыбался им обоим.

Ана смотрела на Лаутара, потом заглядывала в лицо отца. Барон улыбался Лаутару.

Когда Барон подвел Ану к гробу, она увидела лицо матери. Красивое лицо совсем юной женщины, обрамленное темными вьющимися волосами, и на губах у нее была утешающая улыбка.

А потом это белое красивое лицо, и лицо отца, и лицо Лаутара – все скрылось за пеленой.

Ана плакала. Ана помнила, что она плакала, и плакала вместе с ней, за нее, за Барона, за всех цыган на свете старая скрипка Лаутара.

…Лаутар смотрел на окно усадьбы Барона – большое окно на третьем этаже.

На окне дрогнули занавески. Она была там, за окном.

Барон перехватил взгляд Лаутара, обернулся. Он не успел увидеть движение занавески на окне.

- Добрый конь, – сказал Барон и улыбнулся Лаутару. – Я принимаю твой подарок.

- Правда? – радостно спросил Лаутар и сделал шаг к Барону.

- Конечно, - ответил Барон со всей бессовестной искренностью, на которую был способен. – Разве можно не принять такой подарок? Малай!

Из дома вышел Малай, шустро сбежал по античным ступеням и подошел к Барону.

- Мне сделали подарок, - сказал Барон Малаю, ласково улыбаясь. – Прими.

Малай сдержанно поклонился Лаутару. Подошел к ЗИМу, сел за руль. Под тяжестью громадного тела Малая ЗИМ немного просел. Малай завел двигатель, машина медленно тронулась и, сверкая покрышками, прижалась к левому крылу дворца, к бесконечной радости орды цыганских детей, мигом облепивших ЗИМ.

- Подарок невесте, - подчеркнул мягко Лаутар, улыбаясь все шире и глупее.

- Подарок отцу девушки, которую ты хочешь называть своей невестой.

- Хочу, - сказал Лаутар, все еще пытаясь улыбаться.

- Но не можешь, - сочувствующе вздохнул Барон. – Ай-ай-ай.

- Это почему?

Барон неторопливо закуривал трубку, демонстративно быстро теряя интерес к беседе и возвращаясь на свое обычное тронное место на открытой веранде.

- Разве мой подарок плох? Разве это не подарок серьезного человека? – с гневным недоумением спросил Лаутар, догоняя Барона.

- Что ты! Подарок хорош! – сказал Барон и дружески приобнял Лаутара за плечо. – Но разве ты не украл эту машину?

- Украл! – сказал Лаутар с вызовом. – С каких это пор ты считаешь воровство позором?

- Что ты! – сказал Барон. – Никакого позора. Украсть такого коня может только настоящий цыган. Серьезный человек. Такой конь не даст украсть себя какому-то мальчишке. Верно?

- Верно, - растерянно подтвердил Лаутар. – И что?

- И всё, – сказал Барон радостно. – Теперь я всем буду говорить, что ты – самый серьезный цыган, который только был в моем доме. Клянусь, я так буду говорить.

- Я пришел не за этим, – сказал Лаутар тихо и угрожающе.

- А зачем? – спросил Барон простодушно.

- Я пришел сватать твою дочь.

- Ану? – спросил Барон так, как будто услышал самую невероятную новость.

- Ты что?! – Лаутар вскипел.

- Я - что? – не понял Барон. – Или ты – что? Ты же серьезный цыган. Ты это доказал. Разве серьезный человек придет сватать дочь серьезного человека вот так – без сватов?! Позор! Какой позор я переживаю от тебя! И за что!

- А, сваты! – облегченно вздохнул Лаутар и рассмеялся. – Ну, если дело за этим! Сейчас же приведу!

- Кого ты собрался приводить в мой дом? – спросил Барон сурово. – Своих лаутаров, из грязной кришмы?

Лаутар недоуменно смотрел на Барона.

- Ты забыл, кто я? – спросил Барон, вставая из кресла. – Я – отец всех цыган Бессарабии, до самого Измаила! Ко мне приезжают такие люди, что ты бы ослеп от бриллиантов на их пальцах. И ты хочешь сватать мою дочь, мою лучшую дочь – со своими оборванцами?!

- Но у меня нет других сватов, - сказал Лаутар, голос его дрогнул, земля уходила из-под его ног.

- Мне жаль тебя, - сказал Барон. – У тебя есть огонь в сердце, ты любишь Анну, а как ее не любить? Но посмотри на себя. Сватов у тебя нет. Ничего у тебя нет. Ну какой ты жених для дочери Барона? Ну как я могу? – голос Барона стал ласковым. – Погубить меня хочешь? Чтобы смеялись надо мной все цыгане до самого Измаила? Пришел Лаутар из кришмы, привел друзей-оборванцев, ни у кого за душой нет дома, нету даже пиджака, и стал сватать дочь Барона. Нет уж, я получил это ярмо, – Барон резким движением раздвинул ворот рубашки на шее, так что стал виден толстый кривой шрам, - не для того, чтобы надо мной смеялась Бессарабия! Ну так вот что, жеребенок! Я расскажу тебе закон, если ты не знаешь. Если ты жених дочери Барона, твой сват должен быть барон!

- Какой барон? – подавленно и тихо спросил Лаутар.

- Какой? – Барон рассмеялся. – Ну уж не я, это точно. Нас, - Барон вновь тяжело опустился в кресло, - в Советском Союзе всего пять. Я – живу здесь, Мика – живет в Николаеве, у него все цыгане морские, в Ростове – Павлуша, я его лет десять не видел, на последний Большой Табор он не приехал, говорят, он больной, совсем больной, в Липецке – Григорий, в Южно-Сахалинске – Аркадий, мой брат, у него все цыгане до самой Камчатки. Цыгане есть везде, – добавил Барон и улыбнулся. – Там где есть цыгане, есть бароны. Так устроен белый свет.

- Значит, - Лаутар побелел от негодования, - мне идти на Камчатку?

- Иди, - Барон выпустил клуб дыма из трубки, - на все четыре стороны. Малай!

Малай отошел от ЗИМа, осаждаемого детьми, и шустро, сотрясаясь всей своей громадой, пошел к Барону.

Лаутар, не дожидаясь его приближения, встал и, быстро и зло взглянув на Барона, пошел к воротам.

Барон смотрел ему вслед и улыбался. Трудно было сказать, что было в это улыбке. Торжество обманщика в ней, конечно, было. А больше, кажется, ничего не было.

А потом Барон, резко обернувшись, взглянул на окно на третьем этаже.

На этот раз он успел. В окне на этот раз он успел разглядеть дрожание и ярость белоснежной занавески, скрывающей чьё-то присутствие.

На райской поляне вытянулся строй – по стойке «смирно», и казалось, даже еще строже, стояли чекисты и чины милиции, стройные официантки аппарата ЦК и руководящие работники республики.

Первыми в строю стояли Семен Кузьмич Гроссу и полковник Блынду.

Лица у всех в строю были каменные и бледные.

Тишина стояла в воздухе – слышно было только пение цикад.

Смирнов медленно шел вдоль строя, исподлобья взглядывая в лица, и одаривая их такой оценкой безмерной их вины, что весь строй, казалось, вот-вот упадет от этой оценки в обморок.

Наконец, Смирнов дошел до полковника Блынду и Гроссу.

- Ну, - произнес Смирнов. – Хочу услышать предложения.

- Найдем, Иван Никитич, - спокойно и негромко сказал полковник Блынду. – Республика маленькая. Такой большой человек не может в ней потеряться. Далеко он не мог улететь.

- Плохо ты Леню знаешь! – с досадой возразил Смирнов. – Этот куда хочешь! Конструктор шара где?!

- Здесь! – раздалось из строя.

Смирнов тут же, в несколько быстрых своих, коротких шажков оказался прямо перед ним.

Лицо конструктора было, пожалуй, наименее каменным.

Похоже было, что конструктор давно, еще лет тридцать назад так глубоко погрузился в инженерные замыслы, что был не в себе и не понимал, к своему счастью, где находится и с кем разговаривает.

- Я сконструировал этот шар! – с гордостью заявил он Смирнову. – Он полностью соответствует той самой модели, на которой герои Жюля Верна облетели земной шар за восемьдесят дней! Но смесь я изготовил авторскую, в ней, помимо гелия…

- Сколько он может пролететь? – резко перебил его Смирнов.

- Откуда?

- Отсюда! – постепенно выходя из себя, Смирнов указал взглядом себе под ноги.

Конструктор задумался, а потом еще с большей гордостью сообщил:

- Конечно, земной шар не облетит, для этого нужно обогащать смесь гелием, но легко может преодолеть расстояние до Болгарии, Турции, Греции.

- Да я тебя! Какой Турции! – взревел Смирнов. - Ты что городишь!

- Я имею в виду, теоретически может! – гордо и обиженно подтвердил конструктор. - Конечно, метеоусловия, ветер. Все это важно.

- Болгария! Тогда пускай Болгария! А? – грозно и одновременно умоляюще спросил Смирнов конструктора. – Не надо в Турцию!

Конструктор только важно пожал плечами.

Смирнов вернулся к Гроссу и Блынду. Он несколько секунд стоял, глядя куда-то мимо полковника и Гроссу, потом повернулся к строю спиной и негромко, но четко сказал.

- Всем искать. Поднять милицию, армию. Турцию и Грецию до моего приказа не трогать. Вы найдете мне его. В 24 часа найдете. А не найдете…

Иван Никитич сам закрыл глаза от ужаса того, что привиделось ему в том случае, если не найдут.

Строй за спиной Смирнова сейчас же, быстро и бесшумно, не дожидаясь, пока Смирнов обернется, рассеялся.

Лаутар подошел к дому Барона.

Издали он смотрел на окно на третьем этаже – окно Анны.

Он смотрел долго, он умел смотреть так, что Ана всегда чувствовала это, и появлялась в окне. Как будто случайно. Или Ана умела это. Она умела всегда появляться в окне, когда рядом был Лаутар.

Вдруг прямо за спиной Лаутара раздался голос:

- Ты – Лаутар?

Лаутар обернулся.

Вокруг него стояли трое. Это были цыгане, но не простые цыгане. Мало было сказать, что это были серьезные цыгане. У них были темные лица, смотрели они куда-то не на Лаутара, а словно сквозь него, как будто Лаутара для них и вовсе не было на свете. Конечно, Лаутар видел их раньше, и знал, кто они. Они появлялись всегда, когда у кого-то были крупные неприятности, чаще всего - долги. Эти цыгане тоже умели кое-что. Они умели сделать так, что долги исчезали, а если не исчезали долги – исчезал сам должник. Это были не просто серьезные цыгане. Это были опасные цыгане.

- Я, - ответил Лаутар.

Один из цыган сейчас же чуть вздрогнул. Лаутар не видел даже, как его ударили.

В следующую секунду Лаутар уже лежал на земле.

Цыган, ударивший его, присел к нему, достал узкий и темный нож, узкий и темный, как само его лицо, и коротким движением чуть рассек Лаутару шею, так, что выступила кровь.

- Старый долг за твоей семьей, - сказал цыган. – Помнишь?

- Помню, - ответил Лаутар, глядя прямо в глаза цыгану.

- Отдать думаешь?

- Думаю, - сказал Лаутар. – Только долг большой, а кришма у меня маленькая.

- Давай договоримся спокойно, - сказал цыган. – Если не отдашь к осени, я тебя убью. Хорошо?

- Нет, давай по другому договоримся, - возразил Лаутар. – Убей сейчас – осенью я уже в раю буду, буду на тебя сверху смотреть, как ты тут мучаешься.

Разгневанный ответом Лаутара, цыган схватил его за грудки и бросил на забор дома Барона. Отлетев, Лаутар встретился с кулаками двух цыган, стоявших за спиной первого.

Если бы не Ана, через минуту с Лаутаром было бы кончено, и его планы на осень сбылись бы.

Ана бросилась к отцу. Она просила его вступиться за Лаутара.

Но Барон сказал ей, что у Лаутара долги. Старые цыганские долги, по старым цыганским законам. И он, Барон, поставлен охранять эти законы.

- К тому же, – сказал Барон, и взглянул за окно. – Я знаю этих цыган. А тебе лучше их не знать.

- Но они убьют его! – закричала Ана.

- Может, и убьют. Так что? Его убьют за дело, а ты сунешься – тебя убьют без всякого дела, и даже помнить потом не будут, сколько человек убили, и за что. Несколько наших предков, если хочешь знать, были убиты цыганами из их рода. А наш род – баронский род! Убить цыгана из нашего рода может только… Лучше тебе и не знать, кто! Я знаю этих цыган. У меня с ними мирный договор. Договор, поняла?!

Ана без раздумий бросилась в гостиную комнату.

Барон бросился за ней. Но прежде, чем он понял, что произошло, Ана схватила со стены охотничье ружье, поспешно вставила в него два патрона, и прыгнула с ружьем в окно.

Цыгане удивленно обернулись и даже перестали избивать Лаутара, когда услышали гневный окрик и увидели Ану – с ружьем в руках.

- Уходи, - спокойно сказал один из цыган. – Я не могу тебе обещать.

- Что? – спросила Анна.

- То, что ты умрешь, как подобает дочери Барона. Если не уйдешь, - ответил также спокойно цыган и сделал шаг к Ане.

- А я попробую! – сказала Ана и разрядила оба ствола в колени цыгана.

Со страшными стонами и проклятиями на устах он упал, заливаясь кровью. Два других цыгана сделали невольно шаг назад.

В этот момент на звук стрельбы прибежал Барон со своим громадным, как гора, телохранителем, цыганом Малаем.

- Ана, уходи. Малай, унеси его, - Барон указал на лежащего на земле Лаутара. – Я сам буду говорить.

Барон остался наедине с цыганами.

Один из них все еще корчился на земле от боли.

Барон спросил цыгана:

- Вы хотели убить Лаутара у моего дома? Знаете, кто я?

- Ты – Барон, - сказал цыган, лежащий на земле, корчась от боли.

- Забыли, что у меня мирный договор с вами на сто лет? – спросил Барон.

- Сто лет жить хочешь? – спросил в ответ цыган сквозь стон.

- Хочу. А что, плохо? Или и меня убить хочешь? – улыбнулся Барон.

- Хорошо, - ответил цыган, в ответ улыбаясь в лицо Барону. – Сто лет – хорошо. Как я могу убить тебя – ты же Барон! Плохо, что больше нет у тебя мирного договора. Он нам сказал, чтоб мы пришли, взять старый долг. Нам не дали взять старый долг. Твой род не дал. Теперь тот, кто послал за старым долгом, пошлет за новым! – цыган расхохотался.

- Кто послал вас? – спросил Барон.

- Нас послал, - цыган медлил произнести имя. Наклонись ко мне поближе. Наклонись, я не должен говорить имя громко.

Барон, оглянувшись на стоящих рядом двух бандюг, наклонился к самому уху раненного цыгана.

- Ануш, - прошептал одно только слово цыган.

Но одного этого слова было достаточно, чтобы Барон изменился в лице, словно черная тень легла на его глаза.

Барон ничего не сказал цыганам больше, и ушел в дом.

…На краю поля, в тени старого дерева, был оборудован штаб.

Штаб представлял из себя стол, на котором стоял телефон с гербом СССР и несколько бутылок холодного «Боржоми».

Опустив голову на стол, за столом спал Смирнов. За его спиной, стараясь не побеспокоить его сон, стояла группа чекистов и руководителей республики, во главе с Сеней Гроссу.

Вдруг на столе зазвонил телефон.

Гроссу полез брать трубку, и двое чекистов тоже полезли, но их опередил Смирнов.

Смирнов молниеносно проснулся, сразу стало ясно, что спал он чутко и мучительно. Он выхватил трубку.

Полковник Блынду ехал по дороге, в пыльном ГАЗике, подпрыгивающем на всех изъянах дороги.

- Докладываю обстановку за ночь и утро! – бодро сообщил Блынду в трубку.

- Слушаю! – жадно выкрикнул в трубку Смирнов.

- Прочесан заповедник и прилегающие к нему заводы-совхозы.

- Ну! – торопил его Смирнов.

- Задержано трое преступников, находящихся во всесоюзном розыске, - бодро сообщил, прочитав по бумажке сводку, Блынду. – Так… Сотрудниками КГБ задержаны сотрудники милиции… Убиты два кабана. Пока все, Иван Никитич.

Смирнов гневно хлопнул трубкой об аппарат, ничего не сказав.

Спать больше он не мог.

Обернувшись, он опять увидел лицо Гроссу – виноватое и невинное одновременно, с досадой отвернулся, потом встал из-за стола и одиноко побрел прочь по полю.

Рослый полковник Блынду, с выражением хищности и, вместе с тем, полного слияния с природой, на лице – так выглядит вышедший на охоту индеец племени каманчи – шел впереди, за ним следовал Смирнов, далее печально плелся Семен Гроссу, и замыкали розыскную группу двое милиционеров, с ними еще была овчарка, молодая, и толи плохо обученная, толи по молодости лет не отдававшая себе отчета в серьезности происходящего.

Блынду быстро зыркал черными раскосыми индейскими глазами по залу национального ресторана «Крама», оформленного как внутренность огромной бочки. Бочка была туго набита праздным местным населением, а оно, в свою очередь – вином. В бочке переплелись между собой, как молодые побеги виноградника, несколько банкетов, и сотни две их участников, по какой-то нелепой банкетной традиции одетые в костюмы с галстуками и вечерние платья, впрочем, уже расстегнутые далеко за рамки протокола, уже вдрызг передружились и теперь орали друг другу какие-то главные вещи на ухо, пытаясь перекричать банду дедков-лабухов, сотрясающих бочку ресторана звуками «булгаряски» - быстрого до одури, болгарского танца.

Блынду и Смирнов, с трудом протискиваясь сквозь непроходимые танцующие страсти человеческие, сверлили взглядом каждое попадающееся им навстречу лицо – но не находили то единственное, за которым пришли, и от этого становились все суровей и сосредоточенней. Блынду предъявил нескольким на удивление легко разрезавшим толпу официантам фото – это была известная официальная фотография Брежнева, только маленького формата. Официанты только пожимали плечами – нет, не видели такого.

Гроссу только успевал здороваться – в бочке каждый спешил обнять его и приятельски облить первое лицо в республике и его костюм сухим красным вином.

Замыкающие колонну милиционеры с трудом сдерживали овчарку, которая лезла целоваться к каждому встречному и, кажется, даже рвалась в «булгаряску».

Так прошли весь главный зал «Крамы». Блынду показал на выходе из зала фото Брежнева метрдотелю - пожилому еврею, тот надел даже очки, и довольно долго рассматривал Брежнева, и уже что-то вроде припоминал, но потом, сняв очки, вдруг отказался сотрудничать: нет – не помнил он такого.

Затем Блынду сделал суровый знак метрдотелю, и поисковую группу пустили в следующий зал – спецприемов.

Он представлял собой внутренность бочки размером поменьше, здесь не плясали, а сидели за столом десятка два уважаемых в городе людей, с красными, от одноименного вина, лицами. Бочка поменьше тоже была наполнена музыкой – это была румынская мелодия, по темпу она была чуть медленнее «булгаряски». Играли ее трое – скрипка, цымбал и аккордеон. Уважаемые в городе люди обратили свои красные дружелюбные лица к Блынду и Смирнову. Смирнова и Гроссу узнали, и даже попытались встать, и пригласить, конечно, их к столу, но Смирнов коротким жестом приказал: сидите. Но и в этой бочке не оказалось того, кого искали. Прошли дальше.

Дальше попали во внутреннее помещение, где сидели за столом официанты и повара. Лица у них были веселые и тоже красные. Радиоточка надрывалась мадьярской мелодией, по темпу она была еще чуть раздумчивей, чем мелодия в зале для уважаемых людей. Блынду и Смирнов застали официантов как раз в момент тоста – собственно, ораторский момент в тосте был опущен, тостующий просто демонстрировал тостуемым свое счастливо улыбающееся красное, как «Каберне», лицо. Официанты, увидев Смирнова, немного растерялись, но потом увидели Гроссу, и потеплели, и снова заулыбались.

Прошли еще дальше, и попали в совсем уже маленькую бочку, скорее, бочонок. В нем сидели грузчики и шоферы ресторана. Лица у них были уже скорее лиловые, чем красные. Звучала музыка – печальная, еврейская, и прямо обязывающая напиться до потери себя. Источника звука не было видно – а может, и сами грузчики были им. Увидев первых лиц республики, лиловые лица грузчиков расплылись в знак уважения, один из грузчиков шумно встал, и широким жестом пригласил Смирнова и Гроссу к шалашу.

Смирнов привычным жестом – занимайтесь, занимайтесь! – отвел это лестное приглашение.

Блынду безнадежно показал фото Брежнева грузчикам – те переглянулись, а один из них, бесцеремонно вытащив из рук Блынду фото, даже примерил его к соседу напротив, сличая лиловое лицо грузчика с фото, и уже обнаружил явное сходство в овалах лиц, но Блынду возмущенно вырвал у него фотографию, и поспешил за Смирновым, к выходу. Гроссу с сожалением проследовал за ними, а овчарка бесцельно облаяла грузчиков, снискав ряд устных оскорблений в свой адрес.

«Волга» первого секретаря ехала даже медленней пешего шага, как ледокол, рассекая огромную отару овец.

Смирнов брезгливо смотрел за окно, и полностью поднял стекло, несмотря на жару - чтобы в кабину не проник запах. Лицо Гроссу, торчавшее из полностью открытого - с его стороны - окна, напротив, выражало умиление.

Наконец, машина вовсе остановилась.

Смирнов открыл дверь «Волги», пытаясь выйти, но овцы жались к нему со всех сторон. Смирнов, ища поддержки, начал искать глазами Гроссу. А тот уже вовсю шел сквозь отару, с лицом, какое бывает у отдыхающих, в первый день отпуска входящих в теплое море.

Гроссу подошел к пастухам. Сын одного из них, лет пяти, чумазый и наглый, сейчас же залез, как по дереву, на Семена Кузьмича, и устроился ему на плечи. Семену Кузьмичу стало неловко, он оглянулся, не видит ли Смирнов.

Смирнов, конечно, видел – и махнул на Семена Кузьмича рукой. Семен Кузьмич бережно извлек из кармана и расправил помятое фото Леонида Ильича, и показал его пастухам. Никто из них Брежнева не видел, зато Семену Кузьмичу быстро, и по его просьбе, максимально незаметно налили домашнего вина. Осушив кружку, Семен Кузьмич с трудом уговорил мальчика слезть с него и вернулся к «Волге», откуда на него с уничтожающей жалостью смотрел Смирнов.

Часовой сторожевой башни кишиневской городской тюрьмы, не отрываясь, смотрел в бинокль. Кишиневская городская тюрьма – подлинный шедевр исправительно-трудовой архитектуры. Она была построена еще в XIX веке, и напоминает классическую романскую крепость. Высокие, могучие толстые стены, по углам – сторожевые башни, с остроконечными крышами.

Часовой смотрел, как Иляна Паулеску учит двух своих близняшек-сестер прыгать через резинку. Иляне девятнадцать лет, она учится в техникуме. Она рослая, пышная молдаванка. Ее сестрам – девять, они двойняшки, у них тугие косички и одинаковые, безобразные длинные платьица в крупный горошек.

Сестры, натянув меж собой резинку, восхищенно смотрят, как высоко выпрыгивает Иляна. На Иляне, напротив, короткое платьице, открывающее налитые силой, смуглые босые ноги. Когда она прыгает, ее круглые полные груди выделывают такие движения, что часового на сторожевой башне бросает в жар.

Поэтому он понятия не имеет, что по высокой стене шедевра неволи быстро идет человек в полосатой робе. Это вор-редицивист по кличке «Прикиндел», названный так по имени героя молдавских сказок.

«Прикиндел» прошел по стене и, примерившись, прыгнул со стены. Это был отчаянный поступок, ведь высота – не меньше трех этажей. Но «Прикиндел» удачно приземлился и сразу же, возбужденный побегом, вскочил на ноги.

Он пробежал до угла и, свернув за угол, тут же ткнулся лицом в широкую грудь полковника Блынду. Оглядев могучую индейскую фигуру полковника, Прикиндел с досадой сплюнул и поднял руки. Но полковник, к его удивлению, не стал крутить ему руки, а вынул из кармана и предъявил фото Брежнева.

Прикиндел придирчиво вгляделся в лицо генсека и пожал худыми плечами – не знаю. Тогда Блынду быстро написал на обратной стороне фото свой телефон и протянул фото Прикинделу.

Прикиндел кивнул, быстро и ловко сложил фото до крошечного квадратика и спрятал куда-то назад, в штаны.

Потом пообещал что-то полковнику, а на прощание подкрепил свое обещание старинным зековским жестом – «вырвал» клык и им же «перерезал» себе горло. Расстались по-мужски быстро и скупо, как ковбои.

Прикиндел побежал дальше, а полковник Блынду вытер пот со лба и поднял голову – там, наверху, в тени сторожевой башни, в бинокле часового прыгали вверх-вниз круглые груди Иляны Паулеску.

Домочадцы давно не видели Барона таким, каким он пришел в дом после разговора с опасными цыганами.

Барон приказал Лаутару исчезнуть, лучше – навсегда.

Ане он приказал никуда не выходить из своей комнаты. Пока он сам не позволит ей выйти.

Малай и еще двое цыган с ружьями сели у входа в комнату Аны.

А сыновьям – всем, кто был в это время в его доме - Барон приказал собрать «деньги таборов».

Такое распоряжение цыганский барон отдает исключительно редко – как правило, это происходит, когда опасность угрожает цыганскому роду или клану, и возникает необходимость объединить на время силы и деньги разбросанных по свету отдельных больших и малых таборов, принадлежащих к одному обширному роду.

Несколько дней в дом Барона стекались цыгане. Много цыган. Все они привозили деньги.

Деньги заполонили весь дом Барона. Скоро они лежали повсюду, их считали, складывали в толстые мятые пачки, а пачки не слишком уважительно или совсем неопрятно перематывали веревками или тряпицами сами сыновья Барона.

Но вот, в конце концов, деньги таборов собраны и кое-как посчитаны.

Барон загрузил деньги в свою запряженную двумя лошадьми коляску.

Напоследок он долго смотрел на окно на третьем этаже. Окно своей любимой дочери.

Барон подъехал к старому дому. Дом стоял в глухом, безлюдном месте, в глубине леса, на темной поляне.

Жители окрестных деревень обходили этот лес, и этот дом - далеко стороной. Здесь жил Ануш.

О нем рассказывали всякие небылицы. Говорили, что Анушу триста лет, и что он никогда не спит, и что если он посмотрит человеку прямо в глаза – заберет у него один год жизни, а если дотронуться до Ануша – будешь долго жить. Конечно, врали.

Достоверно известно было только одно – Ануш с незапамятных времен был главой древнего цыганского клана. Не просто серьезных, а самых опасных цыган, какие только есть, если не на всем свете, так уж точно во всей Бессарабии. Говорили, что сам Ануш погубил столько людей, сколько деревьев в лесу, в котором он живет – потому что Ануш сам сажал дерево всякий раз, когда отнимал чью-то жизнь.

Барон в самом мрачном расположении духа ехал через лес.

Он подъехал прямо к дому Ануша, привязал коней и подошел к двери дома.

Барон хотел постучать в дверь, но она открылась на секунду раньше. За дверью, улыбаясь, стоял Ануш.

- Пришел, - сказал Ануш. – Хорошо!

Ануш – старичок, он очень худой, сухой и очень смуглый, не просто опаленный солнцем, а, лучше сказать, сильно вяленный. На вид ему и правда лет триста. Глаза у него черные, круглые, как у птицы.

- Один человек должен деньги тебе. Старый долг. Твои люди взять его хотели, а я стрельнул по одному. За дочку свою испугался, - сказал Барон.

Ануш улыбнулся.

Барон обернулся и вдруг здесь, в этом темном доме, прямо за своей спиной увидел все, как оно было.

Увидел Барон Лаутара, лежащего на земле, и свою дочь Ану, стреляющую по ногам цыгана, и себя, и даже огромного цыгана Малая, с топором в руке.

Ануш расходился все больше и больше, и вдруг дом его наполнился звуками: то были голоса, человеческие голоса, и пробивалась сквозь голоса песня, пел ее древний, грубый женский голос.

Барон смотрел на Ануша, и голова у него шла кругом от того, что он видел. Ануш, прямо на его глазах, вдруг превратился в мальчика, цыганенка лет пяти, а цыганенок стал черным котенком, потом вскочил вдруг черным оленем, а то вдруг взвился над Бароном черным жеребцом, и носился по дому, ржал, как сам черт и вставал на дыбы.

Барон много чего повидал в жизни, прежде чем стать Бароном, и еще больше – после того, как стал им. Но он был напуган. Он пал тогда на колени и умолял Ануша простить его дочь, и просил Ануша взять его жизнь, и все деньги таборов, лишь бы только Ануш не трогал его дочь Ану, но Ануш не слышал эти мольбы, потому что уже был черным кабаном, и метался по дому так, что стены дрожали.

Наконец, Ануш стал успокаиваться. Звуки и видения исчезли.

Барон лежал на полу и тяжело дышал.

Ануш сказал тогда, что Барона прощает, потому что он не сам умереть боится, а за дочь свою просит. Еще Ануш сказал, что у него тоже есть дочь, он из-за нее много цыган погубил, много хороших цыган погубил.

Потом Ануш сказал: половину собранных денег таборов Барон отдаст цыганам Ануша. Половину – Барон сожжет, а пепел развеет ночью, в новую луну, по ветру, у леса, что окружает старый дом Ануша. За раны цыгана, что нанесла Ана, отдаст Барон двух своих черных коней – по одному за каждую рану.

Старый же долг Лаутара Ануш с этой минуты считает прощенным.

Барон с радостью принял эти условия.

В эту самую секунду черные жеребцы в конюшне Барона встали на дыбы, заметались, и выломали стойло, и узнали свободу.

А на прощание Ануш сказал, что если Барон еще тронет его цыгана, Ануш выпьет его душу, как воду.

Никуда Барон не спешил в жизни так, как спешил уйти из страшного дома.

Возвратился Барон домой.

Встретил его Малай, и сказал ему, что сбежали кони, но Барон только махнул рукой.

У дома уже ждали его цыгане Ануша - Барон велел отдать им половину денег таборов.

Потом Барон пришел в комнату Аны.

Ана бросилась отцу на шею, и поцеловала его.

Ни слова не сказали они друг другу, потому что знали друг о друге все. Ведь были они - цыгане.

В это же время к дому Ануша пришел Лаутар.

Во дворе Лаутар увидел черных коней Барона. Они были не привязаны, но стояли у дома покорно, опустив головы.

Лаутар удивленно глянул на коней Барона.

Он долго стучал в дверь старого дома Ануша, но никто не открыл ему.

Тогда Лаутар толкнул дверь и вошел в дом.

Ануш сидел за столом. Глаза его были открыты и пусты. Смотрел он сквозь Лаутара, и слезы всех грешников белого света были в глазах его.

Лаутар сказал тогда, что это он стрельнул в цыгана, того, что прислал Ануш, и теперь пришел отдать свою жизнь, потому что кроме нее, взять с него все равно – нечего.

Ануш только рассмеялся в лицо Лаутара в ответ.

И тогда вдруг увидел Лаутар своего деда, которого не видел никогда.

Увидел он, как в пьяной смелости приходит к Анушу его дед, и берет у него деньги, много денег, а Ануш предлагает ему взять еще, больше, а дед радуется этому, а Ануш смеется над ним, и берет дед еще денег, и уносит их.

А потом увидел Лаутар, как дождливым днем вышел во двор кришмы его дед, и выстрелил себе в грудь из ружья, и это видела, и плакала девочка - мать Лаутара, Магда.

А еще Лаутар видел, как ночью того дня посадил Ануш в своем лесу еще одно, тонкое деревце.

- Долго будешь жить! – вдруг сказал Ануш, и Лаутар вздрогнул, словно очнулся от видения, что стояло у него перед глазами, миг назад жило в этой комнате, и страдало, и стреляло в себя. – Свадьба у тебя будет. Сын у тебя будет. Барон будешь. Теперь уходи, - сказал Ануш, и снова глаза его стали пусты.

Лаутар так хотел еще о чем-то спросить Ануша, но дом вдруг наполнил гул, низкий, страшный, земляной гул.

И Лаутар сам не помнил, как выбежал из дома.

Напоследок Лаутар еще раз бросил удивленный взгляд на черных коней у дома Ануша – что здесь делают кони Барона?!

Лаутар трясся в бричке Вландика Попа, местного агронома.

Бричка пылила по дороге.

- Второй раз еду сегодня по этой проклятой дороге! – рассказывал возмущенно Лаутару свою историю Вландик Попа, человек пьющий, но все еще порядочный. – И все из—за этого проклятого вина! – Вландик указал на большую бутылку, под самую пробку наполненную прохладным домашним вином. – А что делать?! Я отец своему сыну, хоть он и убийца! Напился, и зарезал! Схватил нож, я только успел крикнуть ему – не убивай его, Михай!

- Кого? – испуганно спросил Лаутар.

- Поросенка! И какого! Поросенка милиционера!

- Как это - поросенка-милиционера? – кажется, еще больше перепугался Лаутар.

- Да того самого поросенка, которого дали за магарыч нашему милиционеру, сержанту Виорелу, за то, что он закрыл глаза на то, что сделал Вержилий Торба со своей соседкой Викуцей, когда напился! Сержант Виорел, конечно, закрыл глаза. А Викуца простила Вержилия, и забрала заявление, потому что он это сделал ей уже не первый раз. А Михай взял и зарезал этого поросенка, жестоко его зарезал, на глазах Виорела, Виорел все это видел, и что, думаешь, он чувствовал? Он арестовал Михая! И вот я повез хорошего вина – два литра, сержанту Виорелу, чтобы он закрыл глаза и на Михая. А поросенка я сразу обещал Виорелу сам разделать, чтобы он не расстраивался, когда будет на него смотреть.

- Правильно! – признал Лаутар. – И что?

- И вот еду я по этой самой дороге. На этом самом месте выходят из леса трое, один такой высокий, большой, другой – похож на первого секретаря, товарэша Гроссу, точно как на плакате на первое мая, только грустный такой, а третий похож на второго секретаря товарэша Смирнова, точно как на плакате на седьмое ноября, и сам грозный такой! Я руки даже поднял, мало ли что! Сдаюсь, говорю, не стреляйте, я уже итак-итак в милицию еду! Они меня отпустили, а вино забрали. Тот, который на товарэша Гроссу похож, забрал. Пришлось мне домой возвращаться, взять еще два литра, не приду же я к сержанту Виорелу с пустыми руками!

Лаутар уже с полминуты не слушал воодушевленный рассказ Вландика. Он смотрел, не отрывая глаз, в поле.

По полю шла, приближаясь к кромке леса, Ана.

Лаутар раздумывал недолго, спрыгнул с брички и побежал в сторону Аны.

Пробежал пару шагов, и, что-то прикинув, стремительно вернулся, нагнал бричку, вытащил бутылку вина, и побежал догонять Анну.

А вслед ему летели, как птицы, страшные, справедливые упреки - крики агронома Вландика Попа.

Ана вышла на поляну и остолбенела.

На поляне чинно возлежал Лаутар.

Он широко улыбнулся Ане и широким жестом пригласил ее присоединиться к его трапезе на лоне природы.

Трапеза вид имела самый простой - это был расстеленный на траве старый сюртук Лаутара, на котором возвышалась двухлитровая бутылка домашнего вина Вландика Попа.

- Ты откуда тут взялся? – спросила Ана.

- Да вот, отдыхаю.

- От каких же трудов? – спросила с усмешкой Анна.

- Да вот, к Анушу ходил. Все с долгами уладил. Хороший он старик, добрый. Мне он понравился. Жениться мне советовал.

- На ком? – рассмеялась Ана. – Не на мне ли?

- Не сказал, на ком, - сказал Лаутар, и рассмеялся. – Вот сижу тут, и думаю. Как бы не прогадать.

Лаутар приложился к бутылке, сделал несколько глотков, глядя при этом, как, перестав смеяться, серьезно и долго смотрит на него Ана.

- Дай мне тоже! – сказала Ана и потянулась за бутылкой.

- Смотри, вино крепкое! – сказал Лаутар.

- Сам смотри, не захмелей! – сказала с вызовом Ана.

Она приложилась к горлышку бутылки. Сделала несколько глотков вина, и зажмурилась от удовольствия.

Тонкая струйка вина выскользнула из Аниных губ и дерзко пробежала по смуглой тонкой шее Аны.

Лаутар проводил взглядом весь ее путь.

Он прильнул к Ане, и прижал ее к себе, и целовал ее, сколько хотел.

Ана ответила на его поцелуи. И тогда рука Лаутара тронула ее грудь, и проникла ей под тонкое платье.

И тогда Ана выхватила откуда-то из-под своих юбок нож и ударила Лаутара – по голым рукам, по ладоням, с силой и злостью.

Лаутар вскрикнул от боли.

Ана убежала, в миг скрылась, как будто была не живой, а сном – коротким, оставившим после себя вкус вина и поцелуя на губах, и кровь на изрезанных руках.

Ана, задыхаясь, бежала по полю.

Она вбежала по лестницам дома Барона, вверх, вверх, мимо цыган и цыганят, вверх, в свою комнату, и закрыла дверь на замок.

Когда она обернулась, она увидела отца.

Барон сидел у ее кровати и прямо смотрел в глаза дочери.

Ана бросилась к нему и плакала.

А тяжелые ладони Барона гладили черные Анины волосы.

Той же ночью Лаутар пришел к дому Барона.

Правая рука его была замотана платком.

Лаутар достал свою скрипку, и начал играть – мелодию медленную, виноватую сильно, но способную добиться прощения даже у каменного сердца.

И Ана появилась - тонким силуэтом - в окне.

Лаутар увидел силуэт Аны, от неожиданности и радости на секунду его скрипка смолкла – но тут же ожила. Лаутар улыбался – он был доволен, что смог выманить Ану.

Ана слушала скрипку Лаутара, и медленно, медленно, еще не танцевала, а только чуть колебалась из стороны в сторону, как молодое деревце под порывом ветра, становящегося все сильней и сильней от ощущения своей власти над тонким деревом.

Лаутар вновь поднял глаза на Ану – но увидел в окне плечистый силуэт Барона.

Скрипка Лаутара смолкла.

Барон сурово смотрел за окно, но суровость его скоро сменилась разочарованием.

Лаутар не стал больше играть – он ушел. Под окном теперь был только пустой островок лунного света.

И Барон отошел от окна, кажется, даже огорченным - оттого, что его фигура оказалась не достойна музыки Лаутара.

…Леня Брежнев медленно спускался на землю.

Ночной лес не пугал его. Леню сейчас не могло испугать, наверное, ничего. Так бывает – когда человеку настолько хорошо, что его ничего не пугает. Справедливости ради следует признать, что такие состояния не всегда заканчиваются хорошо. Часто заканчиваются плохо. Плачевно, прямо скажем, заканчиваются.

Но в Ленином случае все закончилось хорошо. Воздушный шар медленно опустился на большую поляну.

На поляне, на траве, раскинув широко руки, лежал Лаутар и смотрел в небо. Рядом с ним в траве лежал пузырь с вином.

Пузырь – это желудок теленка, специально выделанный, обработанный и снабженный кожаной пробкой. Емкость пузыря составляет обычно три-четыре литра.

Когда в ночном небе прямо над Лаутаром показался воздушный шар, Лаутар закрыл глаза.

- Господи, сохрани меня, - тихо прошептал Лаутар. – Не дай мне потерять рассудок, Господи.

С шелестом пролетел последние метры над землей шар. Раздался громкий стук.

Лаутар лежал, закрыв глаза.

- Господи, спаси и сохрани меня! – сказал Лаутар, открыв глаза.

Прямо над ним стоял Леонид Ильич Брежнев, в маршальском мундире, поблескивая крупными бриллиантами орденов.

- Красивые у вас тут места, - сказал Брежнев после паузы.

- Красивые, - согласился Лаутар без колебаний.

- М-да, - сказал Брежнев, маяча над Лаутаром. – Жаркие у вас тут ночи.

- Жаркие, – сказал Лаутар, протянул руку в траву, нащупал пузырь с вином.

Лаутар открыл пузырь, сделал несколько глотков. Вино, пробулькав, пролилось в горло Лаутара.

Затем он молча протянул пузырь Брежневу.

Брежнев взял пузырь, без колебаний приложился к горлышку. Пробулькало вино и в горло Брежнева.

- Хорошо, - сказал Брежнев, оторвавшись от пузыря.

Затем Брежнев медленно и основательно прилег на траву рядом с Лаутаром.

Некоторое время они лежали молча, глядя на звезды.

- Черное какое небо, - сказал Брежнев.

- Правда, - согласился Лаутар.

- Не узнаешь меня? – спросил Брежнев равнодушно.

- Узнаю, - сказал Лаутар. – Я украл у тебя машину. Будешь арестовывать?

- Тебя зовут Лаутар, - сказал Брежнев.

- Откуда знаешь?

- Я тебя запомнил.

- Я тебя - тоже. Подвел я тебя, прости. Наверное, крепко попало тебе за машину?

- Да нет, - Брежнев засмеялся. – Не то чтобы.

- Горицэ меня зовут, - протянул руку Брежневу Лаутар. - Георгий, значит. Все зовут меня просто Лаутар.

- Просто Лаутар, - повторил Брежнев. – А меня зовут просто… - Брежнев задумался, – Получается, просто меня и не зовут. Вот какое дело.

- А как же зовут? – удивился Лаутар.

- Наш дорогой Леонид Ильич, - сказал Брежнев равнодушно-печально.

Лаутар был поражен, он даже привстал и оперся на локоть.

Брежнев все так же смотрел на звезды.

- Ты – наш дорогой Леонид Ильич? – спросил Лаутар. – Тот самый?

- Что значит «тот самый?» - удивился Брежнев.

- Тот самый важный человек из Москвы, которого все ждали, и даже выгоняли цыган на пятьдесят километров от Кишинева!

- Да, - сказал Брежнев без удовольствия. – Тот самый.

- Так ты самый важный человек во всем СССР?! – взволнованно уточнил Лаутар.

- Ну, как. Получается, так.

- Господи! Ты все-таки есть на свете! – воскликнул Лаутар и отвалился на траву. – Спасибо, Господи!

- Ты чего это? – на этот раз Брежнев удивленно приподнялся и оперся на один локоть. – Ты это брось. Я не религиозный.

- Тебя послал Господь, - уверенно сказал Лаутар. – Ты мне поможешь?

- Не знаю еще, - сказал Брежнев. – Дай.

Лаутар протянул Брежневу пузырь.

Брежнев сделал несколько больших глотков.

- Хорошо, - повторил Брежнев. – Славное вино. Какого года урожай?

- Прошлого, - сказал Лаутар. – А я-то думал, ты - главный военный, охраняешь самого важного человека СССР. Вон у тебя сколько орденов. Я столько видел только у Багратиона, на картине, - сказал Лаутар.

- Ордена, - сказал Брежнев рассеянно, - Обычай. Слушай, ответишь на вопрос?

- Какой?

- Ты ведь бродяга? Музыкант?

- Правда, - согласился Лаутар.

- Зачем ты угнал ЗИМ? Продал?

- Нет, что ты! – возмутился Лаутар. – Разве я стал бы звать Раду, чтобы украсть для денег? То стыдно!

- А для чего не стыдно? – спросил Брежнев.

- Для невесты. Подарок, понимаешь?

- Хороший подарок, - признал Брежнев. – А кто твоя невеста?

- Ана ее зовут. Дочь Барона.

- Барона?

- Цыганский Барон – знаешь?

- Нет, встречаться не приходилось, - сказал Брежнев. – Надо же – «Барон».

- Барон всех цыган до самого Измаила, - произнес Лаутар мрачно. – Сват мне нужен. Лучше тебя мне не найти.

- Сват? – Брежнев рассмеялся. – Я - сват?

- Да, а что, плохо? – возмутился Лаутар. – Я тебе заплачу. Я тебе отдам половину того, что соберу на свадьбе.

- Половину? – Брежнев готов был расхохотаться со страшной силой.

- Больше половины не дам, – сказал Лаутар. – Как человека прошу.

- Ну что ты говоришь, - сказал Брежнев серьезно, - Ты хоть понимаешь, кому предлагаешь деньги?

- Ох, прости! – сказал Лаутар, опомнившись, - Понимаешь, дочь Барона – это… дочь самого Барона! А я – что? У меня нет ничего. Подарка у меня не было, чтобы в дом Барона прийти, как серьезный человек. Я украл у тебя машину. Теперь сват мне нужен, такой же серьезный человек, как Барон. Иначе в дом Барона меня больше не пустят.

- А твой Барон - тиран, - сказал Брежнев насмешливо. – Не прогрессивно!

Вдруг, где-то вдалеке раздалось ржание коня и приглушенный топот.

Брежнев и Лаутар замолчали и вглядывались в ночную темноту.

Сын Барона, молодой, но уже отпетый бандит Норик, в эту самую минуту пробрался в святая святых дома Барона – конюшню.

Он умело обошел спящего Малая, быстро открыл многочисленные и сложные замки - ножом.

Гордость Барона – вороной молодой жеребец – проснулся и уже собирался оглушительно громко заржать, но Норик, сверкая в темноте глазами, тихим посвистом успокоил его.

Норик проник в конюшню, подошел к жеребцу вплотную, и погладил его по голове.

Жеребец вопросительно разглядывал ночного гостя.

Норик тихо вывел жеребца из конюшни.

Он привел коня на поляну, освещенную светом луны. Здесь он, не переставая ласково поглаживать коня, сел на него верхом.

Жеребец был возмущен такой наглостью, он пытался сбросить Норика, все сильней и яростней, и тот уже держался на влажной черной спине коня изо всех сил.

Но вот конь успокоился, и вот он уже проделывает круг по поляне. Потом второй. Третий.

Норик смеялся, и все гладил коня с любовью.

Потом он привел коня обратно к дому Барона, и вдруг тишину ночи разорвали выстрелы, крики.

В доме Барона царил страшный переполох. Хватились коня.

Норик видел сквозь ветви деревьев, как мечется Барон, голый по пояс, и палит в воздух из винтовки.

Норик пошептал что-то на ухо коню. Он отпустил его, и тот сразу устремился к дому, а сам молодой цыган стремительно и бесшумно исчез в темноте.

Лаутар и Брежнев сделали несколько глотков вина, передавая друг другу пузырь. Выстрелов больше не было.

- Жаркие тут у вас ночи, - сказал Брежнев. – Ну пойдем к твоему тирану, поглядим, из какого он теста.

Цыганка без возраста и совести массировала шею Барона.

Он лежал на животе на кушетке, на своей излюбленной открытой веранде.

Стояла жаркая, бесстыдная южная ночь.

- Домнуле Барон (господин Барон), к вам гость, - сказала, чуть наклонившись к уху Барона, вторая цыганка, появившись неожиданно у самого его лица.

- Кто? – лениво спросил Барон.

- Горицэ Лаутар, - сказала цыганка и незаметно для Барона улыбнулась первой цыганке, выкручивающей складки смуглой кожи на затылке Барона.

- Что он хочет?

- Говорит, пришел как серьезный человек. Со сватом.

Барон удивленно приподнял голову.

- С кем-то из своих оборванцев?

- Не знаю. Не видела, - ответила цыганка и вздохнула. – Посмотреть?

- Малай! - крикнул Барон. – Малай!

Сейчас же рядом с Бароном показался огромный, как гора, цыган Малай.

- Да, домнуле Барон.

- Слушай, Малай. Там за воротами – Лаутар. Он пришел с каким-то оборванцем. Хотят отнять у меня покой. Пойди, поломай им ребра.

- Да, домнуле Барон, - сказал Малай и скрылся в направлении ворот усадьбы Барона.

- Шампанское! За счастье молодых – только шампанское! - раздался через несколько мгновений над головой Барона бодрый голос Брежнева.

Барон поднял голову. Над ним стоял Брежнев, в руках он держал плетеный ящик с шампанским.

- Три бутылки я разбил об голову твоего человека, - радостно сообщил Брежнев. – Крепкая голова! Он там. Ему там хорошо, не волнуйся.

- Правда, - подтвердил Лаутар, подойдя к Брежневу. – Еще семь бутылок осталось.

Цыганки быстро накрывали богатый стол.

Четыре цыгана, вспотевшие от натуги, пронесли через двор окровавленного Малая и положили недалеко от собачьей конуры.

- Ну, за знакомство, - сказал Брежнев, подымая хрустальный бокал с шампанским.

- Да! - согласился Барон.

Барон и Брежнев звонко чокнулись бокалами, глядя друг другу в глаза. Лаутар чокнулся с каждым по очереди. Выпили до дна.

- Приятно выпить с таким человеком, - сказал Барон, с неподдельным уважением рассматривая награды Брежнева.

- Давай к делу, - сказал Брежнев, наполняя бокалы по новой. – Повестка дня у нас такая. Мой друг, - Брежнев указал на Лаутара, - просит тебя отдать дочь за него замуж. Я думаю, надо этот вопрос решать положительно. Какие есть мнения?

Барон задумчиво молчал.

- Я не знаю, что и сказать, - начал Барон осторожно, - так приятно видеть в своем доме такого человека. Разве я мог бы отказать? Нет, – глаза Барона заблистали артистическим вдохновением. – Клянусь, я согласился бы с радостью, и завтра на этом месте был бы самый красивый свадебный стол, который только можно увидеть в Бессарабии, до самого Измаила! Я сам бы сделал большой подарок мужу моей любимой дочери. Я подарил бы ему табор - такой обычай у нас, у цыган. Самый большой подарок – это табор. Такой подарок цыгану может сделать только Барон. Кому Барон подарит такой подарок - тот сам может стать Бароном. Если доживет.

- Хороший обычай, – сказал Брежнев спокойно. – И что тебе мешает?

- Что мешает? – Барон задумался. – Давай поговорим как серьезные люди. – Барон многозначительно взглянул на Лаутара.

Лаутар взглянул на Брежнева – тот кивком подтвердил немую просьбу Барона.

Лаутар нехотя, одарив Барона недружелюбным взглядом, встал из-за стола и отошел в сторону.

- Я не могу идти против обычаев, - сказал Барон, придвинувшись к Брежневу.

- Понимаю, - сказал Брежнев.

- Жених моей дочери должен быть цыганом. Лаутар – цыган наполовину. Его мать была румынкой. А что за цыган наполовину? Разве ты сел бы верхом на половину коня?

- Нет, не сел бы, - сказал Брежнев. – Давай бумагу.

- Бумагу? – переспросил Барон.

- Бумагу и ручку, - сказал Брежнев. – Сейчас я прибавлю к твоему коню вторую половину.

Цыганка мигом принесла из дома лист бумаги и ручку.

Брежнев достал из внутреннего кармана маршальского мундира очки.

- Как зовут его мать? – спросил Брежнев.

- Ее звали Магда, - сказал Барон. – Она ушла. Давно.

- Фамилия?

- Не знаю, - сказал Барон. – Магда из кришмы.

Брежнев довольно быстро написал несколько строчек. Пока скрипело перо, Барон с любопытством заглядывал в бумагу.

Брежнев дописал и протянул бумагу Барону.

- Не помню, куда девались мои очки, - сказал Барон и подозвал молодую цыганку из прислуги.

Брежнев взглянул на Барона внимательно. Барон перехватил его взгляд и смутился.

- Прочитай, - велел Барон цыганке, не подымая глаз на Брежнева.

- Приказываю, - прочитала медленно цыганка, - Магду из кришмы считать гражданкой цыганской национальности, посмертно. Генеральный секретарь ЦК КПСС, Председатель Президиума Верховного Совета СССР, главнокомандующий Леонид Ильич Брежнев.

- Пойдет? – спросил Брежнев высокомерно.

- Прости, - сказал Барон, утерев пот со лба – он был впечатлен, но боролся до последнего. – У нас, у цыган, свои законы. Кому я покажу такую бумагу? Когда во всех таборах будут смеяться надо мной, что я сделаю? Буду носить по всей стране твою бумагу?

- Ты живешь в Советском Союзе, - негромко произнес Брежнев, и в тоне его повисла угроза. – Скажи тем, кто будет смеяться, что пока они живут здесь, они живут по нашим законам. Закон я написал только что. Кто, ты говоришь, была его мать? Румынка?

- Да, - осторожно подтвердил Барон.

- Может, мне порвать эту бумагу и написать другую?

- Какую? – еще осторожней спросил Барон.

- Признаем всех советских цыган румынами, а? - сказал Брежнев раздумчиво. – И проблеме конец. А кто и после этого не перестанет над тобой смеяться, тех… - Брежнев отвалился в кресле, - можно признать… коренным населением Сибири, к примеру. Не бывал в Сибири?

- Бывал, – мрачно ответил Барон. – Два раза бывал.

- Так еще побываешь, - улыбнулся Брежнев. – Осень в Сибири – загляденье. А воздух! Сибирь - цыганский край. Нет! Сибирь - родина цыган!

Барон совсем помрачнел от этих слов.

- Что ж. Раз так. Кто мне скажет, что я сделал неправильно? Я же спасаю своих цыган! - сказал Барон после нескольких секунд тяжелых раздумий. – Что за Барон позволит своим цыганам пропасть в Сибири, да еще пропасть румынами?

- Хороший ты руководитель, - сказал Брежнев. – Побольше бы таких. Что-то еще?

- Ну… - протянул Барон. – Понимаешь, есть у нас, у цыган, такой обычай. Жених дарит невесте подарок.

- Скажи, это не мой ЗИМ стоит у тебя за домом? – спросил Брежнев, посмотрев через плечо Барона.

Брежнев подозвал Лаутара.

- Разве ты не подарил невесте мой ЗИМ? – спросил Брежнев Лаутара.

- Подарил, - ответил Лаутар растерянно.

- Тебе не нравится подарок? – спросил Брежнев Барона с вялой угрозой в голосе.

Лаутар никогда не видел раньше Барона таким – удивленным и посрамленным одновременно.

- Ах ты… – Барон возмущенно взглянул на Лаутара, - что же ты молчал? Подарок от такого человека! – возмущение Барона было бурным и фальшивым, как цыганское золото. – Это такая честь для меня! Для моего дома!

- Вот именно, - сказал Брежнев удовлетворенно. – А кстати. – Он поднял тяжелый государственный взгляд на Лаутара. – Где же, так сказать, сама невеста?

- Невеста… - произнес Барон испуганно.

- Она там, в доме! На третьем этаже! – сказал Лаутар, просияв от счастья.

- Зовите, - сказал Брежнев. – Надо же увидеть, из-за чего сыр-бор весь.

Брежнев подмигнул Барону.

Барон кивком велел цыганкам пойти за Аной.

Цыганки поспешно пошли в дом.

А потом из дома раздались звуки музыки, а двор Барона оказался заполнен цыганами, и все они пели, и хлопали в ладоши, и одна за другой выходили из дома Барона девушки-цыганки, и каждая несла в руках цветы, простые голубые и желтые полевые цветы, пахнущие грубо и пьяно, и каждая положила свои цветы на землю, и так выложили они дорогу цветов до самого стола, а потом женщины заплакали, а дети засмеялись, и тогда из дома вышла Ана.

Вышла и пошла, не поднимая глаз, по цветам, к столу, за которым сидел Барон, Брежнев и Лаутар.

Лаутар поднялся навстречу Ане.

И женщины плакали, а дети смеялись.

А Лаутар и Ана смотрели друг другу в глаза, и было Брежневу и Барону страшно за них.

Женщины плакали, дети смеялись.

А Лаутар и Ана смотрели друг другу в глаза, и Брежнева обнимал Барон, и Брежнев говорил, что дочь Барона хороша, ничего не скажешь, а Барон говорил, что хороша как рай, и говорят, цыган два раза бывает в раю, потому что в раю живет на земле, и Брежнева фотографировала цыганка на память с Бароном, потому что Барон попросил, потому что это такой редкий снимок – два таких серьезных человека на одном снимке, а Ана с Лаутаром смотрели друг другу в глаза, и женщины плакали, и дети смеялись, а в глазах Барона были слезы, и в глазах Брежнева они были, но никто их не видел, потому что все смотрели на Лаутара и Ану. А они не видели никого, потому что смотрели друг другу в глаза.

В это самое время, в полуденной жаре маленькая лодка медленно дрейфовала по течению Днестра.

В лодке сидели Смирнов и Гроссу.

Гроссу сидел, свесив босые ноги в воду.

Смирнов поначалу осуждающе смотрел на него, но потом, распекаемый висящим над головой солнцем, последовал его примеру, снял галстук, потом, кряхтя, снял туфли и носки, и с облегчением опустил раскаленные ноги в воду.

Так они – Смирнов и Гроссу, сидели молча, с минуту, глядя на воду.

Вдруг прямо перед лодкой, с шумом из воды вынырнул водолаз, потом второй, третий.

Первый водолаз снял маску – это был полковник Блынду.

- Чисто! – как всегда бодро, сообщил полковник. – Никого! Танк лежит на дне.

- Форсирование Днестра… - сказал со знанием дела Смирнов. – Жаркая здесь была переправа. Да-а… Ничего. Когда найдем Леню…

Голос Смирнова чуть дрогнул.

Гроссу печально взглянул на него.

- Да, найдем Леню! – сказал более твердо Смирнов, с горячей верой в глазах взглянув в лицо Гроссу. – И тогда… Поднимем танк. Памятник сделаем. Найди Леню! – вдруг наклонившись к шумно дышащему после погружения Блынду, доверительно и негромко сказал Смирнов. – Я тебе как офицеру приказываю! Не как полковнику! Как генералу, если найдешь!

- Сделаю все возможное, Иван Никитич, - сказал с печальной готовностью Блынду.

- Не приказываю, – еще тише, совсем небывало для себя тихо сказал Смирнов. – Лично тебя… прошу!

- Есть! – сказал Блынду, и через секунду уже исчез в зеленых водах Днестра.

Смирнов держался одной рукой за сердце, а другой крепко вцепился в локоть полковника Блынду, так сильно, что полковник уже готов был вскрикнуть, но стыдился и терпел.

Смирнов и Блынду стояли перед каталкой, на которой лежало укрытое простыней тело, с торчащими из-под простыни большими и узловатыми, голыми, синими ступнями.

Синим было и лицо Игната Цопа, законченного синяка, патологоанатома морга.

Блынду подал знак, и Игнат отдернул простыню.

В этот момент Смирнов так сжал своей стальной рукой локоть полковника, что Блынду, чтобы не вскрикнуть, прикусил губу.

Но уже в следующую секунду Смирнов радостно обнимал полковника, а потом, на радостях, и синего Игната Цопа. Нет! Не он!

Смирнов и Блынду снова обнялись, а Блынду жестом попросил Игната Цопа укрыть обратно тело – не он!

На глазах Смирнова были слезы неподдельного счастья.

«ВСЕ ДЛЯ СЧАСТЬЯ И ГОРЯ»

- сообщала табличка при входе в магазин одежды.

Хозяин магазина, шестидесятилетний портной Исаак Натанович Нахес, как всегда, суетился внутри.

В магазине висело десятка два мужских брючных пар – это была вершина мастерства Нахеса как портного, они были недурно сшиты, и кроме того, практичны, потому что подходили и для свадеб, и для похорон, и часто были украшением и тех, и других, соревнуясь в выразительности даже с самими виновниками и тех, и других церемоний.

Лаутар робко зашел в магазин.

Его тут же окружил своим еврейским обаянием Нахес:

- У нас радость? – бодро спросил Нахес и тут же заботливо понизил голос. - Или горе?

- Радость! – скромно отозвался Лаутар. – Мне нужен костюм. Для свадьбы. Хороший.

- Хороший костюм?! – аж вспыхнул радостью Нахес.

- Пиджак. Для начала. Там посмотрим! – испуганно сказал Лаутар, разглядев ценники на костюмах.

Лаутар смотрел на себя в зеркале, а рядом, сияя, стоял Нахес.

Пиджак был хорош. Он ладно сидел на Лаутаре, но от этого еще нелепей и гаже сделались старые штаны Лаутара.

Нахес перехватил взгляд Лаутара и сказал:

- Вы правильно думаете, и я с Вами согласен! Конечно, нужны штаны! Жених без штанов – это уже хулиганство!

Нахес молниеносно вынес штаны вместе с извинениями:

- Вам придется подождать, ровно минуту! У меня одна примерочная! Она сейчас занята. Тесно, но ничего не поделаешь! Всю жизнь я так, в тесноте, но не в обиде, слава богу! Мой дедушка говорил: Лучше иметь маленькое ателье, чем большие погромы!

В этот момент занавеска примерочной разлетелась в стороны, и взглядам Нахеса и Лаутара предстала Ана – она была в ослепительном, белом свадебном платье.

- Чтоб я так жил! – сказал тихо Нахес. – Как вам в этом хорошо!

Ана и Лаутар, не в силах вымолвить слова, смотрели друг на друга.

По проселочной дороге ехала процессия из нескольких мотоциклов, сильно побитых жизнью ГАЗиков и двух серых от пыли правительственных «Волг».

Замыкал процессию грузовик, в котором сидели, глотая пыль, солдаты – человек двадцать, и четверо мексиканцев с гитарами, бубнами и маракасами.

Их пышные сомбреро стали серыми от пыли.

Солдаты норовили уронить головы в касках, проваливаясь в сон.

Мексиканцы с прищуром смотрели с раскаленную даль.

- Стой! Стой! – заорал Смирнов водителю, и через секунду уже вылезал из машины. – Пешком пойду! У меня жопы больше нет!

Гроссу и Блынду из солидарности последовали его примеру.

Они втроем пошли пешком, впереди колонны.

- Ты же говорил, «республика маленькая! Далеко не улетит!» – издевательски обращаясь к Блынду, сказал Смирнов. – Где же он?

- Да, - признал Блынду. – Я недооценивал Леонида Ильича!

- То-то! – с гордостью сказал Смирнов, рассмеялся было, но тотчас осекся. – Эх, знал бы ты Леню…

Наступала ночь.

У костра сидели солдаты, они пекли картошку.

Солдаты передавали картошку мексиканцам, те благодарили их широкими глупыми улыбками, а вскоре затянули печальную мексиканскую песню.

Гроссу и Смирнов сидели рядом.

Лицо Смирнова было печальным, он успел даже загореть, как цыган, за этот мучительно долгий и пыльный, как проселочная дорога, день.

Иван Никитич смотрел на огонь костра.

Гроссу передал Смирнову картошку. Смирнов, не колеблясь, принял из рук Гроссу раскаленный почерневший плод. Руки и рукава рубашки испачкались, но Смирнов не обращал на это никакого внимания.

Водитель что-то шепнул Смирнову на ухо, Смирнов жестом разрешил – валяй.

Водитель тут же принес вина, в видавшей виды шоферской канистре.

Смирнов приложился к канистре, с трудом пристроившись к широкому горлышку. Потом передал ее Гроссу, тот пристроился к канистре сразу, как будто всю жизнь из нее пил.

Потом канистра пошла по рукам, выпили мексиканцы, выпили солдаты, выпил даже сосредоточенно-бодрый полковник Блынду, устало прикидывавший в эту минуту: а хорошо ли это – быть генералом?

…Брежнев и Лаутар сидели на вершине холма. Наступал рассвет.

У подножия холма горели костры. Здесь кипел человеческий муравейник – десятки женщин-цыганок накрывали столы, им помогали дети, а мужчины наблюдали метания женщин и строго указывали им на все их ошибки, и все были рады и пьяны. Шли приготовления к свадьбе, самой большой свадьбе до самого Измаила. Всходило и заливало холм красным светом большое южное солнце.

- Счастливый ты человек, - сказал Брежнев Лаутару.

- Правда, - согласился Лаутар. – Тебя послал мне Господь.

- Брось ты, – сказал Брежнев. – Я не религиозный. Бога нет. Надеяться не на что.

Лаутар покачал головой, но промолчал.

- Вон, взгляни на это, - Брежнев смотрел на солнце. – Это было, и это будет. На этом холме сидели какие-нибудь скифы, или греки, или звери, или черти. Все они подохли. Ни от кого никакого следа. А оно поднималось, и светило на этих греков, зверей и чертей, и не запомнило их, и нас с тобой не запомнит.

Некоторое время оба – Лаутар и Брежнев – молчали.

- Стыдно так жить, Лаутар, – сказал Брежнев. - Стыдно мне.

- За что? – спросил Лаутар.

- За всё, - ответил Брежнев. – За всё, что сделал. За всю жизнь. А тебе – не стыдно?

- Мне? А за что?

- За что? – Брежнев усмехнулся. – За то, что живешь на земле, а не знаешь, зачем. Ешь, спишь, и не знаешь, зачем. Никто не знает. И они не знают. – Брежнев указал вниз холма. - Вины не знают. Ничего не знают.

- Вины? В чем же они виноваты?

- Живы – значит, виноваты, – сказал Брежнев. – Каждый в чем-то виноват.

- А ты - в чем?

- Я? – Брежнев рассмеялся с горечью. – Я виноват так, что не отмыться мне никогда, ни в каких котлах адских. Потому я в них и не верю. Чистым жить трудно. А грязным легко. Запачкался – и пошло, полетело - успевай только, пачкайся.

- Что же ты, не сделал ничего хорошего в жизни? – спросил Лаутар.

- Хорошего? Воевал. Вот, и все, вроде. Так получается. А ты? Что хорошего ты сделал?

- Я? – Лаутар задумался. – Да, правда. Вроде как и ничего. В кришме играл. Пил и гулял. А что, тоже хорошо. А?

- Хорошо, - Брежнев рассмеялся. – То-то и оно. Вот и вся твоя жизнь.

- Смотри. – Лаутар указал вниз холма. – Свадьба будет. Все-таки тебя послал мне Господь, я тебе точно говорю. Теперь у меня свадьба будет, и счастье будет.

- Будет, - сказал Брежнев грустно. – У тебя будет.

- А у тебя?

- У меня тоже - могло быть. Такое счастье могло быть, куда тебе.

- Ну так… Что тебе мешает?

- Занавес, - сказал Брежнев.

- Какой занавес? – не понял Лаутар.

- Железный занавес, - сказал Брежнев, - Слыхал про такой?

- Нет.

- Эх, ты. Цыганская твоя душа беспартийная. – Брежнев посмотрел на Лаутара. - Никто про это не знает. Ванька один Смирнов знает. Но Ванька - могила. А ты… Тебе тоже скажу, шут с тобой. Ты все равно и сказать никому не сможешь. Кто тебе поверит.

Лаутар смотрел на Брежнева внимательно, затаив дыхание.

- Понимаешь, я люблю одну женщину. И она меня любит.

- Ну? – нетерпеливо сказал Лаутар. – Ухажер у нее, что ли? Так ты его быстро, как Малая!

- Нет, - сказал Брежнев. – Нет у нее никакого ухажера. Меня она любит, меня. А я - ее люблю. Всю жизнь люблю, понимаешь?

- Понимаю, - с готовностью откликнулся Лаутар.

- Что мешает, спрашиваешь? Нет уж, никакой не железный занавес! Что занавес? Тряпка. Порви и выбрось. Заячья моя душа мешает. У всех на виду, всем на потеху. Бегу к обрыву, бегу. Может, когда-нибудь, и добегу.

- Всё у вас, у серьезных людей, не как у людей, – грустно произнес Лаутар, задумавшись. – Ладно.

Лаутар поднялся на ноги.

Рассвет все ярче и прозрачней делал подножие холма с каждой минутой, и на зеленом ковре все ярче загорались белые прямоугольники длинных свадебных столов.

- Вставай, - сказал Лаутар строго. - К Барону пойдем.

Барон выпустил из трубки облако серого дыма, хмуро запустил пятерню в седые курчавые волосы.

- Гайдуков звать надо, - наконец, сказал Барон.

Малай кивнул перебинтованной головой и скрылся.

Напротив Барона, на летней веранде, сидели Брежнев и Лаутар.

- Слушай, брось ты всё это! – нервозно сказал Брежнев, обращаясь то ли к Барону, то ли к Лаутару. – Куда мне! Смешно это! Да и поздно!

- Поздно – ты так не говори! – сказал Барон. – Пока живой, всё не поздно. Для меня честь помочь такому серьезному человеку!

Брежнева слова Барона не утешали.

- Ну, ну, - ободряюще сказал Барон. – Поймаем твою лошадку. Не таких ловили. Ждать надо. Гайдуков надо.

Через некоторое время у дома Барона собрались гайдуки.

Это были цыгане, но не просто серьезные цыгане, и не просто опасные цыгане, а самые отборные, самые отпетые бандиты, какие только жили на белом свете - до самого Измаила.

Они назывались гайдуки – так с древних времен называли в этих краях бандитов. Называли, и почему-то любили. Говорят, они защищали народ. Правда это, неправда – это уж никто не знает. Никто не знает, как было на самом деле в этих краях в те времена. Много времени прошло.

- Это Неня, - говорил Барон, представляя Брежневу по очереди каждого гайдука. – Это Чола из Бухареста. Это Жарик. Это Минтя из Тирасполя.

- Вор, - комментировал личность каждого цыгана Лаутар, шепотом на ухо Брежневу. – Он грабил Сбербанк семнадцать раз, а в тюрьме сидел только восемь. Этот вор и бандит. Убьет и глазом не моргнет. То что надо. Этот конокрад. А этот много людей погубил. Серьезный цыган. То что надо. А этот может головой стену дома поломать, я сам видел. То что надо.

Цыган было восемь человек. У двоих не было по одному пальцу на руке, у одного – не было трех. У одного не было глаза. У одного глаз было два, но они косили, выпрыгивали и вертелись во все стороны, как на сковородке. У двоих были шрамы на лице, у одного – судя по форме, от страшного человеческого укуса.

- Какая у нее охрана, знаешь? – спросил Барон Брежнева.

- Охрана? – Брежнев растерянно пожал плечами. – Телохранители. Полиция. Гвардия. Армия.

Барон посмотрел на одноглазого цыгана – среди гайдуков он явно был за главного.

Одноглазый цыган пожал тяжелыми плечами так, что стало понятно: охрана – дрянь.

- Как поймет, что пришли от тебя? – спросил Барон.

Брежнев вместо ответа расстегнул усеянный орденами маршальский мундир.

Там, под мундиром, под наградами и бриллиантами Европы, Азии и Африки, на шее у Брежнева, на простой веревке, висел маленький круглый медальон.

Брежнев снял медальон, протянул его Барону.

Барон взглянул на медальон.

- Да, - сказал он, рассматривая медальон. – Красивая.

Медальон пошел по рукам цыган-гайдуков.

По лицу Брежнева можно было заметить, что ему это не доставляет удовольствия.

Барон заметил это и сказал цыгану с косыми выпрыгивающими глазами, рассматривавшему медальон:

- Что выкатил пузыри бесстыжие? Женщины никогда не видел?

Страшный, как ад, ракоглазый цыган еще больше выкатил глаза и осклабился золотыми зубами, так что стало понятно – видел, много видел.

Ракоглазый надел медальон себе на шею.

- Потеряешь – принесешь мне свою голову, - бодро сообщил ракоглазому Барон. – Ну ладно. Времени мало. Дело сложное. – Барон сделал многозначительную паузу, обвел медленно взглядом всех гайдуков, перевел взгляд на Брежнева.

Барон чего-то ожидал.

Брежнев вопросительно посмотрел на Барона.

- Дело сложное, - повторил Барон. – У нас будут расходы.

Брежнев растерялся – но только на секунду. Через секунду он уже снимал с себя маршальский китель.

- Этого хватит? - спросил Брежнев, передавая китель, сверкающий на солнце всеми бриллиантами, одноглазому.

Одноглазый пристрастно осмотрел ордена, поскреб толстым темным ногтем бриллианты, потом пощупал ткань и подкладку кителя. В конце концов, одобрительно кивнул головой, так что стало ясно – подходящая вещь.

- Пасашок, - сказал Барон.

Вынырнувшая откуда-то из-под руки Барона цыганка наполнила кружки темным вином из кувшина.

Гайдуки приложились к кружкам жадно и мрачно, выпили до дна и переглянулись – теперь уже только между собой.

Переглянулись так, что стало ясно - дело действительно сложное.

Лаутар сидел на высоком берегу Днестра.

Он задумчиво смотрел вниз, на быстрые воды Днестра.

За спиной Лаутара вдруг появилась Ана.

Она присела рядом с Лаутаром.

Лаутар удивленно взглянул на Ану.

- Откуда ты взялась? – стараясь изобразить неудовольствие, но не слишком в этом преуспев, спросил Лаутар Ану.

- Сбежала из дома! – небрежно и гордо отвечала ему Ана. – Я хожу, где хочу!

- Тебя поймают, - неожиданно рассудительно заявил Лаутар. – А достанется мне.

- Да! – с удовольствием согласилась Ана и положила голову Лаутару на плечо.

Так они сидели молча несколько минут.

Лаутар улыбался.

- Женишься на мне? – вдруг деловито и серьезно спросила Ана.

Лаутар покосился на Ану и ответил вдруг:

- Нет.

- Нет? – Ана, и секунды не раздумывая, вскочила на ноги, взглянула зло вниз, в зеленую бездну, и прыгнула с обрыва.

Белое платье Аны развевалось, пока она летела с высокого обрыва.

Ана упала в воду. Она не умела плавать, и, вынырнув раз, сразу же начала тонуть.

Лаутар, ругнувшись, прыгнул за ней.

Ана уже нахлебалась, и сильно закашляла, когда он вытолкнул ее к свету сквозь мутную зеленую воду Днестра.

Лаутар, обнимая Ану и придерживая ей голову, нежно убрал мокрые волосы с ее лба и лица.

- Ана! Ана! – Лаутар был напуган не на шутку. – Ты жива?

- Женишься?! – сразу же спросила Ана, едва придя в себя.

- Эй! – страшно закричал откуда-то сверху цыган Малай, – Убери от нее руки! Не смей обнимать ее, слышишь! Ты не муж ей еще! Я тебе сейчас голову оторву!

Малай стоял наверху, на самом краю обрыва. Его положение было трудным. Он видел там, внизу, вопиющее нарушение указаний Барона, но прыгать не решался – Малай был слишком громадный и явно боялся разбиться об воду.

- Женишься?! Отвечай! - настойчиво спрашивала Ана, пока Лаутар плыл с ней к берегу, но Лаутар только смеялся счастливо, и ничего не отвечал.

- Не трогай ее! Ана! Не обнимай его! – все громче и отчаянней, все беспомощней кричал откуда-то сверху громадный цыган Малай.

На траве лежал весь табор.

Ждали долго.

Ждал Барон. Ждала вся свадьба. Уже устали ждать, и темную, тревожную мелодию уже вынимал из своей скрипки Лаутар.

Брежнев задумчиво бродил по табору.

Он разглядывал лица цыган, смуглые и бесстыжие.

Они отвечали Брежневу смешливыми, любопытными взглядами.

Откуда-то рядом с Брежневым появился вдруг цыган с умоляющим выражением лица – такое выражение полной обездоленности умеют делать только цыгане.

Жалобный цыган, не теряя времени, сразу обратился к Брежневу:

- Уважаемый Леонид Ильич, генералиссимус, герой Советского Союза!

Брежнев изумленно смотрел на цыгана.

Несколько любопытных цыган из табора, привлеченные внезапно завязавшейся сценой, тут же окружили Брежнева с разных сторон.

- Никогда бы я не обратился бы к такому человеку, как Вы, но это отцовские чувства! – пышно заявил жалобный цыган. - У меня сын, такой хороший человек, в тюрьме, получил шесть лет, ни за что, уже четвертый раз, а он хороший человек, все скажут, он же уже отсидел пять лет, и вот дали новый срок за побег, а он бежал не потому, что не уважает законы, он законы уважает, но он цыган, все знают – цыгану в тюрьме сидеть нельзя, вот и бежал. Вы такой человек, можете выпустить его, прикажите начальнику тюрьмы, или сделайте амнистию! Я буду век помнить, отец такое не забудет! Вот, деньги уже собрал.

Брежнев смущенно отвечал:

- Попробую что-нибудь… узнать. Как его зовут?

- Пыра! – с нежностью сообщил отец. – Пыра из Сороки. Пыру все воры знают.

Цыган протянул Брежневу толстую кипу денежных купюр, и смятую еще хуже денег маленькую бумажку.

- Письмо ему написал, передай ему, когда увидишь, - уже почти со слезами на глазах передал бумажку Брежневу жалобный цыган.

Брежнев, окончательно смутившись, вернул деньги цыгану, а бумажку бережно спрятал в карман брюк.

Молниеносно рядом с Брежневым возник еще один цыган – был он толстый и прямо-таки адски наглый, он улыбался золотыми зубами, большими, как у коня, и говорил с Брежневым уже довольно запросто, церемонясь куда меньше предыдущего:

- У меня машина Жигули! Для такого человека, как я, это большой позор! Я – брат Барона! Мне нужно «Волгу», а «Волгу» не могу купить. Говорят, только обком партии может. Вы скажите этому обкому, пусть мне отдаст одну «Волгу», я обкому отступного хорошего дам, и Вас не забуду, клянусь, а, как? Можем завтра пойти, купить, а?

Брежнев растерянно пожал плечами, и собрался даже что-то сказать, но так и не нашел, что.

Но в эту минуту наглого цыгана отодвинул в сторону пожилой цыган, седой и очень важный.

За спиной седого цыгана высились два мрачных плечистых цыгана.

Седой цыган держался с Брежневым не то что панибратски, а даже высокомерно. Он критически оглядел Брежнева с головы до ног и произнес:

- У меня большая радость – дочку замуж отдаю, за сына Барона. Николаевский Барон, знаешь? Мне сват с моей стороны, для дочери нужен, хороший сват. Такой как ты, - при этих словах седой цыган еще раз для верности критически измерил Брежнева взглядом, словно все еще боясь прогадать. – Заплачу, в обиде не будешь, кого хочешь спроси, обидел ли кого-нибудь Костел Бендерский. К Лаутару сватом пошел, что, ко мне не пойдешь, а? Ну, говори, что решил?

Брежнев был тут совсем уж в затруднительном положении, но его выручил Барон.

Он появился вовремя и тотчас же набросился на цыган, окруживших Брежнева плотным многоголосым кольцом.

- Как вам не стыдно! – бросился стыдить Барон цыган. – Костел! Хоть день подожди, а! Коня какой-то негодяй украсть хотел, не смог, так теперь маршала оставишь – и того уведут! Ну что за люди! На ходу подметки срезают!

Цыгане разочарованно начали расходиться, а седой цыган еще раз напоследок критически измерил Брежнева взглядом.

Барон ворчал им вслед, и еще бы ворчал, но тут раздался радостный голос цыганенка.

- Едут! – закричал цыганенок с тополя, закричал, что было сил.

- Едут! – закричали и побежали в разные стороны цыганята, сидевшие у тополя.

Брежнев вскочил на ноги.

Лаутар вскочил вслед за ним – они лежали на траве, на траве лежал весь табор.

Цыгане ждали. Ждал Барон. Ждала вся свадьба. Ждали долго, и уже устали ждать.

Но они показались. Наконец, они показались.

Четверо всадников показались из-за холма.

Они приближались.

Это были гайдуки.

Лошади у них были серые от пыли. И лица были в пыли. Пыли всех дорог, какие только есть на белом свете.

Один из гайдуков – одноглазый – вез впереди на седле женщину.

На ней было длинное платье.

На ней было жемчужное ожерелье.

Когда они приблизились, цыгане почтительно расступились перед величественной пыльной процессией.

Пожилые цыгане сдержанно и одобрительно покачивали головой – красивая, красивая.

Цыганки смотрели ревниво.

Цыганята восхищенно пораскрывали рты.

Так встречал табор Барона возлюбленную Брежнева - королеву Британской Империи, Елизавету.

Брежнев смотрел на нее. Ветер играл его седыми волосами, и он убирал волосы со лба, потому что не хотел пропустить ни секунды этого видения.

И она смотрела – издалека смотрела на Брежнева.

Он выглядел так дико – под этим высоким синим небом, среди этой разлитой в жаре зелени, среди цыган. В штанах с маршальскими лампасами, с приставшими к лампасам травинками, в расстегнутой белой рубашке.

Хмурый конь одноглазого гайдука подвез королеву к Брежневу. Одноглазый резво спрыгнул с коня, помог спуститься королеве.

Одноглазый подошел к Барону.

Барон взглянул на Брежнева и королеву, улыбнулся, и пошел прочь от них.

Весь табор как-то сразу отвернулся и пошел прочь.

Брежнев и королева остались одни.

- Неня и Чола в тюрьме. В Турции, - сказал одноглазый Барону. - Жарик и Минтя…- одноглазый замолчал, полез в карман, достал оттуда два дешевых, наивно позолоченных крестика, на спутанных черных веревках.

- Не говори никому, - сказал Барон. – Будет праздник. Большой праздник. Потом. Потом.

Лицо Барона потемнело. Они некоторое время молчали с одноглазым.

- Где? - спросил Барон.

- На дороге, - сказал одноглазый. – Под тополем. Самым высоким. Выше я не нашел. Тополя у них – что за тополя? Маленькие. Тьфу, - одноглазый презрительно скривил единственный глаз.

Снова полез в карман, достал оттуда завязанный в узел платок, протянул его Барону.

Барон развернул платок.

В нем была земля.

Барон помял рукой землю, понюхал ее. Бережно свернул платок, сунул в карман.

- Скажи, как им там? – спросил Барон.

- Хорошо, - сказал одноглазый. – Спокойно. Место открытое. Видно далеко. Ветер там такой. Сильный ветер.

- Хорошо, - сказал Барон.

Одноглазый не поднимал глаз на Барона.

- Хорошо, - повторил Барон, проглотив ком в горле. – За Неню и Чолу поговорим завтра. Что у них за тюрьма?

- Тюрьма как тюрьма, - сказал одноглазый. – Охрана – тьфу.

- Завтра, - сказал Барон. – Завтра поедем. Сегодня праздник у меня. Большой праздник. Пусть так и будет.

Королева и Брежнев не видели никого, потому что смотрели друг другу в глаза.

- Лизанька, - сказал Брежнев. – Ну, как ты?

- Я - хорошо, - сказала королева, с приятным акцентом – она очень неплохо говорила по-русски.

- Лиза… - повторил Брежнев, с нежностью глядя на королеву.

- Вот и я, - сказала Елизавета и улыбнулась.

Она протянула Брежневу медальон.

- Мне его отдал от тебя такой… страшный человек, - сказал королева, смеясь. – Он пришел с ними, - Она указала в сторону остальных гайдуков. – Он был, знаешь, весь в крови, зачем-то. Они говорят, он остался ждать, там, у нас, в Англии, когда тополь зацветет. Почему? – королева засмеялась. – Кто это всё придумал? Ты знаешь?

Королева засмеялась, и Брежнев засмеялся, и никого они не видели, потому что смотрели друг другу в глаза.

Ана в своей комнате была одна.

В комнате было тихо и полутемно.

Ана в тонкой ночной рубашке, босая, подошла к зеркалу.

Она смотрела на себя в зеркало, и улыбалась.

Потом медленно, как будто изображая мужские руки, она сняла с себя ночнушку. И смотрела на себя, обнаженную. Ана улыбалась – похоже, она была вполне довольна увиденным.

Все еще улыбаясь, она закрыла глаза.

Подняла руку, и осторожно прикоснулась рукой с невидимым смычком к невидимой скрипке.

В комнате Анны зазвучала, тихо, чуть слышно, скрипка.

В своей пустой полуночной кришме сидел Лаутар.

Он был задумчив.

Перед ним на столе стоял кувшин с вином.

Лежала на столе скрипка, рядом – старый кофр. Лаутар бережно взял в руки скрипку. Подержал в руках, поцеловал, как будто прощаясь, свою подругу. И положил ее в кофр.

Тихо щелкнули замки старого кофра.

А потом - Брежнева переодевали цыгане.

Барон подарил ему синюю рубашку - самую красивую, какая только была у него. Брюки Брежнев оставил свои – маршальские, сине-серые, с лампасами, но, в общем, они хорошо сочетались с густым, синим, как небо юга, цветом рубахи барона.

А королеву Англии и Ирландии Елизавету переодевала Ана. Елизавете Ана подарила наряд своей мамы – это было белое платье, простое и красивое, с румынскими тонкими вышивками.

И обе они плакали.

И женщины-цыганки вокруг них вились стаей, и тоже плакали.

А дети смеялись.

А мужчины-цыгане смотрели на Брежнева в синей рубахе Барона и качали одобрительно ветреными курчавыми головами: красивый, красивый.

А потом были две свадьбы. Большой был праздник, правда.

Когда ночь двух свадеб только начиналась, над головою табора вдруг раздался звук.

Что-то в небе такое поселилось, взялось – что-то в нем тихо, издалека зашелестело, а потом зажужжало, а потом в небе, черном южном небе появился большой вертолет с флагом Молдавской ССР на борту.

И вертолет нагло и быстро спустился на поляну.

И выскочили из вертолета Иван Никитич Смирнов, Семен Кузьмич Гроссу, и всё руководство цветущего края, и пятеро чекистов с двумя собаками и пистолетами, и четыре мексиканца в богатых сомбреро, с гитарами, бубнами и маракасами.

Иван Никитич Смирнов – это было видно по его гранитному лицу – пережил за все это время немало тягостных минут. Он сразу бросился тискать Брежнева.

- Леня! – говорил Смирнов. – Я думал, ты погиб, унесло ветром, разбился! Дурак ты, мальчишка! Где ты был?

- Ваня, в порядке я! Все хорошо! – сказал, смеясь, Брежнев.

- Что значит – это всё? – спросил Смирнов, понемногу приходя в себя и оглядывая внешний вид Брежнева. – Что за мероприятие?

- Свадьба у меня, - сказал Брежнев.

Из-за его спины вышла Елизавета - в белом платье с румынскими тонкими вышивками.

- Чтоб я пропал, - сказал Смирнов и окаменел. – Леня!

И Смирнов обнимал, и тискал по-русски, по медвежьи, друга Леню, и целовал руки Елизавете, и говорил: хау ду ю ду, и королева смеялась, а Смирнов благодарил Барона, и Лаутара, и Ану, и весь табор – за то, что спасли и сохранили Леню – его друга и главу советского государства.

А Семен Кузьмич Гроссу улыбался всем, и ничего не говорил. Но глаза ангела были грустны.

Он отошел в сторону от радостного столпотворения, организованного Смирновым, и присел у ближайшего кувшина с холодным красным вином, и никто не заметил его отсутствия, и было Семену Кузьмичу на это наплевать, потому что было Семену Кузьмичу пронзительно грустно.

И долгой, и жаркой, и черной была эта ночь. И веселыми, безбожно веселыми и пьяными были две свадьбы.

И ночь могла длиться вечно, и вечно мог длиться танец молдавских цыган, и был над ними голос Рады Волшаниновой, которая пела всю ночь для четырех влюбленных сердец, и пело вместе с ней все пьяное руководство цветущего края, и пели даже чекисты, и ничем они не отличались от цыган, были они пьяные и совсем безответственные, и пели покалеченные гайдуки, и пел Малай с перевязанной головой, и пел, говорят, на этой свадьбе даже Ануш, которому триста лет, и строго соблюдались на этой свадьбе цыганские обычаи, и больше не соблюдались никакие.

И пили вино Брежнев с Бароном, как серьезный человек с серьезным человеком, и Брежнев спрашивал Барона, зачем гайдук Минтя остался в Англии ждать, пока тополь зацветет.

И Барон отвечал ему вот что:

- Есть у нас, у цыган, такой обычай. Если цыган отстанет – надолго отстанет от своего табора, он найдет тополь, самый высокий тополь, какой только сможет найти, и будет ждать, пока высокий тополь зацветет, а когда зацветет тополь, и полетит с него пух, ветер принесет его с высокого тополя в табор, и снова будет цыган со своими цыганами.

- А если не найдет цыган тополя? – спросил Барона Брежнев.

- Найдет, – ответил ему Барон. - Не может быть, чтоб не нашел. Зачем цыгану туда, где нет высокого тополя?

И Брежнев больше ничего не спрашивал, потому что обычаи – есть обычаи.

А потом тише и чутче стал табор, и длинную, печальную песню завели мексиканцы, и плакали у них в руках гитары, бубны и маракасы.

И в этот час куда-то в лес ушли Лаутар с Аной, обнимая друг друга и держась друг за друга, потому что были они пьяные и счастливые.

И куда-то в лес ушли Брежнев с королевой Англии и Ирландии Елизаветой, ушли они, обнимая друг друга и держась друг за друга, потому что были они пьяные и счастливые.

И видел где-то в черном южном небе свою Марийку Семен Кузьмич Гроссу, и тоже улыбался, и всё заглядывал глазами ангела в небо. И пил Сеня Гроссу вино, темный сок своей родной земли, и всё подливал мексиканцам, и спрашивал их на молдавском, зачем живет он на этой земле, а мексиканцы глупо улыбались ему в ответ, и пели, тихо пели свою бесконечную, печальную песню.

И ночь могла длиться вечно, должна была.

…Когда Лаутар открыл глаза, светило яркое солнце, и над ним было высокое южное небо.

Он лежал в траве, раскинув руки. Вокруг не было никого - только были вокруг, далеко вокруг были голубые и желтые полевые цветы, пахнущие грубо и пьяно.

Лаутар смотрел в небо, щурясь от солнца и улыбаясь.

А потом он встал и огляделся.

Он стоял посредине поля, которое было верхом утеса - высокого берега Днестра. Днестр в этом месте был широкий, быстрый, зелено-желтый, древний. Противоположный, отлогий берег Днестра виднелся где-то внизу, далеко, в жаркой южной бездне.

Там, в этой бездне, таяли в расплавленном воздухе бедные молдавские деревни, и белые молдавские города, белые аисты в своих больших, запутанных гнездах, и пыльные смуглые люди, которые и знать не знают о том, как хорошо их древнюю простую жизнь видно с высокого берега.

Лаутар не помнил, как оказался здесь, как пришел сюда.

Не помнил и не понимал, почему ночь могла длиться вечно, должна была длиться вечно, но вот утро – и не осталось от нее ничего.

Лаутар обрадовался, когда увидел, что на краю утеса, спиной к нему, вдалеке, сидят двое человек. Обрадовался и пошел к ним.

Это были Иван Никитич Смирнов и Семен Кузьмич Гроссу. Они сидели, свесив ноги над бездной, и смотрели на свой край. Смотрели, молчали. В руке у Семена Кузьмича Гроссу был пузырь с вином.

Лаутар узнал два первых лица в республике. Почтительно поздоровался:

- Добрый день, товарэш первый секретарь, добрый день, товарэш второй секретарь.

Лаутар открыл было рот, чтобы завести разговор, но «товарэш первый секретарь» Семен Гроссу протянул ему пузырь с вином.

Лаутар отвернул кожаную пробку, сделал несколько глотков, а когда пробка вернулась на место, Смирнов, не оборачиваясь к Лаутару, сказал:

- Подпишешь бумагу.

- Какую бумагу? – спросил Лаутар испуганно. – Где все люди? Где табор?

Смирнов достал из кармана мятого серого пиджака лист бумаги, ручку, протянул Лаутару.

- Пиши, - сказал Смирнов. – Вот так.

Смирнов разгладил на спине Гроссу лист бумаги.

Лаутару было неловко пользовать спину первого лица в республике как письменный стол, но Смирнов суровым движением своего гранитного лица приказал подчиниться.

- Что писать? – осторожно спросил Лаутар. – Где табор?

- Пиши, – сказал Смирнов. - Я, Лаутар, или как тебя там, обязуюсь.

- Обязуюсь, - дописав, поднял глаза Лаутар. – А где табор?

- Обязуюсь не разглашать ни в какой форме. Так. Написал? Ни в какой форме не разглашать события, имевшие место на моей свадьбе. Успеваешь?

- Успеваю, - разозлился Лаутар. – Какие события? Где Ана? Где табор?

- Если я нарушу это обязательство, - повысил голос Смирнов, - пиши! То понесу наказание по всей строгости наших советских законов. Число, подпись. Давай сюда.

Лаутар дописал и протянул бумагу Смирнову.

- Где Ана? – повторил Лаутар. – Куда вы всех попрятали?

Смирнов усмехнулся.

- Никого мы не прятали. Что ночью видел и узнал – забудь. Сболтнешь про Леонида Ильича, и… всех прочих, кого видел, хоть слово – шутить не буду. Упрячу навсегда. Понял?

Лаутар подавленно молчал.

Смирнов немного смягчился.

- Уехали. Все уехали, - сказал Иван Никитич. – Да сядь ты, не маячь над головой.

Лаутар присел на край бездны – рядом с Гроссу и Смирновым.

- Куда уехали? – спросил Лаутар тихо.

- Леонид Ильич – дальше. В Дели, с официальным визитом.

- А… - начал нерешительно Лаутар.

- Домой. В Лондон. И забудь навсегда. Понял?

Лаутар кивнул.

- А табор? Где Ана?

- Это уж я не знаю, - сказал Смирнов. – Табор – это не ко мне. Ищи теперь свой табор.

Несколько минут они сидели на краю обрыва, над Днестром, не говоря ни слова – Лаутар, Смирнов и Гроссу.

- А мексиканцы? Амигос? – вдруг вспомнив, спросил Лаутар.

- В Дели, с Леней, - сказал Смирнов. – Куда ж еще?

- Хорошие ребята, - сказал Гроссу, печально глядя куда-то вдаль.

Смирнов сделал несколько глотков вина из пузыря, сощурился на солнце, поглядел на зеленые быстрые воды петляющего в холмах Днестра.

- Что за река, - сказал Смирнов, - петля за петлей. Не понять ничего. Э-эх…

Смирнов устремил взгляд куда-то за горизонт, далеко, в цепкую свою память.

- Знаешь ты, что такое Волга? – то ли к Лаутару, то ли к Гроссу обращаясь, спросил Смирнов. – Не знаешь ты ничего. Да что там говорить. Темнота. Цыганщина. Волга – это…

Смирнов замолчал. Лицо его стало гранитно-печальным, похожим на героический барельеф.

- На один бы день мне на Волгу, - сказал Смирнов. Голос его дрогнул. - На один только день! Босяком фабричным, на Волгу, в семнадцать лет своих, дурных, комсомольских. С девчатами купаться, в полдень, и на камушки. Да что там говорить…

- Так поезжай на Волгу, - сказал Гроссу ободряюще. – Хочешь, я с тобой?

- Нет, Сеня, – ответил Смирнов и грустно улыбнулся Семену. – Есть такие места, куда нет возврата. Да и зачем? Ничего не вернешь. Судьба моя, значит, такая. С болгарами, с узбеками, с латышами, с вами вот, цыганами – куда только партия меня не посылала. Стал Ваня Смирнов сам теперь цыганом. Где теперь мой дом? Где теперь моя Волга?

Видно было по лицу Сени Гроссу, что хотел он сказать что-нибудь Ивану Никитичу, и попросить у него прощения – за всех болгар, узбеков и цыган, с которыми мается Смирнов по приказу партии. Но не находилось у Семена Кузьмича складных слов, и он молча протянул Смирнову пузырь с вином, печально заглянув в лицо Смирнова голубыми ангельскими глазами.

Смирнов отпил вина из пузыря. Вздохнул глубоко и освобожденно.

- Одного не могу понять, - сказал Смирнов. - Почему заяц смеется?

Гроссу и Лаутар взглянули на Смирнова с удивлением, переглянулись.

- Леня рассказал. Если зайца загнать к обрыву, на самый край, что он делает?

Гроссу честно пожал плечами.

- Леня говорит, он прыгает с обрыва, - сказал Смирнов. - И смеется. Я понять не могу, почему? И почему я все думаю, и думаю об этом? Чертовщина какая-то. Придумает же Леня…- Смирнов улыбнулся.

- Почему смеется? – спросил тихо Лаутар.

Смирнов взглянул на Лаутара.

- Смеется, потому что свободный, - ответил Лаутар Смирнову.

Смирнов молчал, и Гроссу молчал, а Лаутар смотрел на зеленые воды Днестра и улыбался.

…Пыльная желтая дорога вела троих человек к белому городу.

Иван Никитич Смирнов, Семен Кузьмич Гроссу и Лаутар шли по пыльной желтой дороге. Иногда они останавливались, чтобы сделать несколько глотков вина из пузыря.

Они шли так долго, пока на пыльной желтой дороге их не догнал табор. Во главе табора ехала коляска, украшенная желтыми цветами. Гривы лошадей были любовно заплетены во множество тонких маслянистых косичек.

Это была выходная коляска Барона.

В коляске, за вожжами, сидела Ана.

За этой коляской следовала еще одна, потом еще и еще. Целый табор.

Табор быстро нагнал пеших Смирнова, Гроссу и Лаутара.

- Где ты был? – возмущенно крикнула Ана Лаутару, поравнявшись с ним.

- Я? Где ты была?! – сердито прикрикнул на Ану по-цыгански Лаутар.

- Я? Я тебя искала! Я уже плакала! – возмущенно выкрикнула в ответ по-цыгански Ана.

- Как ты с мужем разговариваешь? А? – возразил сердито Лаутар. – Виновата, так молчи!

- Молчу, молчу, - отвечала Ана покорно и одновременно издевательски, - Я ничего не говорю. Молчу, что, не видно?

- А где отец? – спросил Лаутар.

- Пошел в Турцию. Там Неня и Чола в тюрьме, - ответила Ана.

- А зачем табор с тобой? – спросил Лаутар, забравшись в коляску Аны, приняв у нее вожжи и кивнув в сторону пестрых повозок.

- Это твой табор. Отец тебе подарил, - сказала Ана, и обняла смуглыми тонкими руками Лаутара за шею.

Они стояли в коляске, и Лаутар чуть натянул вожжи, и кони медленно тронулись, и коляска двинулась по пыльной желтой дороге, а они так и стояли в коляске, обняв друг друга, и за ними ехал весь табор, теперь - табор Лаутара.

И рядом с табором сначала шли Смирнов и Гроссу – первые лица в республике, а потом запрыгнул в одну из скрипучих повозок сначала Сеня Гроссу, а потом Сеня подал руку Смирнову, и затащил квадратную фигурку Ивана Никитича в пеструю цыганскую повозку.

И поехал табор дальше, по дороге.

В кибитке, ехавшей сразу за бричкой Лаутара, ехали цыгане - музыканты.

Лаутар глянул хмуро на молодого - лет семнадцати - цыгана, выпиливающего что-то на своей бедной скрипке.

Молодой цыган даже замолк от такого внимания, смычок его в нерешительности замер.

А Лаутар улыбнулся насмешливо, и крикнул, тоном цыганского барона и по всему видно, что серьезного человека:

- Играй, Лаутар, что замолчал! Хорошо играешь, а!

Табор ехал дальше, а Лаутар и Ана не видели никого, потому что смотрели друг другу в глаза.

Высоким, таким высоким было над ними южное небо. И высокими, такими высокими были по обе стороны бесконечной дороги тополя.

Content

Заяц над бездной