Казаков Анатолий Михайлович

Оперские байки

Казаков Анатолий Михайлович

Оперские байки

Нехорошая квартира

Николай Л. по кличке Ушан в свои 32 года «отдыхал в зоне» трижды и не по мелочевке — кражи, разбой, тяжкие телесные повреждения. Едва «откинулся», захмелел от воли и спиртного, тут же взялся за старое: «поставил на уши» два десятка квартир, совершил разбойное нападение с применением ружейного обреза, а, пропивая добычу, рассердился на собутыльника и сгоряча пальнул в него из упомянутого обреза. Наповал. Следственно-оперативная группа давно была в курсе Ушановых «художеств», гонялась за ним днем и ночью, но он, кадр тертый и крученый, ей в руки не давался. После «мокрухи» милиция на Ушана и вовсе ополчилась. Устроили засады на всех его «явках». Двоим оперативникам выпало дежурить на квартире давней зазнобы подозреваемого, некоей Валентины Т. Как положено, нагрянули неожиданно, объяснили зачем пришли. Валентина шибко не ерепенилась, так как «отмороженного» Ушана побаивалась. Решила: чем быстрей его возьмут, тем самой спокойнее.

Сыщики сидят, ждут, разговаривают о том, о сем, и исподволь воспитывают хозяйку, чтоб в ответственный момент не выкинула чего-нибудь неожиданного. Раздается стук в дверь. Проникшаяся ответственностью Валька идет открывать, оперативники замирают за дверными косяками с пистолетами наготове. Вваливаются двое в изрядном подпитии, из карманов торчат бутылочные горлышки.

— Валю-у- уха! Гуляем! Закусон собери.

Опера суют гостям под нос «пушки» — кто такие? Оказывается — обычные шалопаи, Валькины знакомые, забрели, чтоб «бухнуть культурно».

Правило такое: всех впускать — никого не выпускать. Опера по рации пробуют связаться с коллегами, чтоб по-тихому забрали незваных гостей. Просто так ведь не выгонишь. Вдруг они Ушановы кореша? Побегут и предупредят, дескать, «хату менты спалили». Рация, как водится, в ответственный момент отказывает: сел аккумулятор. Дом — старый двухэтажный барак на глухой окраине. Ни телефона у соседей, ни автомата поблизости. Что делать? Подумали и решили:

— Топайте на кухню и трескайте свое пойло. Только чтоб не выступать.

Гостям милиция не помеха. Угнездились за столом и продолжают «отдыхать».

Опера ждут. Снова стук. Всё по прежней схеме: Валька к двери, сыщики — на «товсь»! Опять Федот, да не тот. Явился поддатый сосед: Валюша, полтинник до получки не займешь? Не полтинник ему нужен, по глазам видно. Но тут такой облом. Он и рад бы убраться восвояси, да менты не выпускают. Поспорили, порядились и этого спровадили на кухню к остальным.

Выясняется, что Валентина женщина общительная, даже чересчур — от гостей отбоя нет. В течение часа являются еще двое. Их после пререканий и угроз — в ту же компанию. Хозяйка достает «пузырек» из своих запасов. Веселье продолжается. Сыщики смысл своего присутствия собравшимся не раскрывают. Да никто и не интересуется. Кому какое дело, пока водка есть! Время идет. Ушана — ни слуху, ни духу. Из кухни с пьяным радушием начинают зазывать оперов к столу. Опера хмуро отказываются. Кто-то из гостей напрягается:

— Не уваж-жаете?!.. Я сва-абодный че-а-ек! За что тормознули? Прав много заимели?! А я к прокурору щас… — И собирается на выход.

Оперативники увещевают: успокойся, дорогой, сядь и пей дальше — чем тебе плохо?

Но он не успокаивается. Потому что пить больше нечего. А гости не в том состоянии, чтоб сидеть просто так и беседовать о политике. Им позарез нужна добавка. И вообще — хочется на свободу. Поднимаются из-за стола и начинают напирать на ментов. Назревает рукопашная. Пистолетами им не пригрозишь — не тот случай. В прихожей заваривается возня, которая в любой момент может перейти в драку. Сыщикам ясно, что всю эту шайку-лейку надо выпускать к чертовой матери и отправляться на поиски телефона, чтоб доложить начальству: вместо засады вышла ерунда на постном масле.

Но тут распахивается отпертая кем-то дверь, и на пороге появляется… Ушан. Собственной персоной. С ходу оценивает ситуацию: опять Валюха развела шалман. Ушан мужик резкий.

— Это чё за бардак, в натуре?! Чё за жаверы набежали? Всех урою! Тебя, Валька — первую!! — И, не раздумывая, кому-то из гостей — кулаком в лоб!

Оперативники моментально ориентируются: во-во, и мы о том же, ну-ка все дружно расслабились и — длинными, плавными скачками отсюда!

Но тот, которому от Ушана прилетела плюха, обижается:

— Ах ты, морда ментовская! Мусор поганый! Чего грабли распускаешь? Кто тебе такое право дал?!

У Ушана глаза лезут на лоб.

— Чиво-о?! Это я мусор?! Да я тебя, фуфел коцаный, бушлатом по зоне загоняю!!..

Гостей спускают с лестницы дружно, втроем. Опера не церемонятся — во избежание худшей заварухи. А Ушан, тот просто озверел из-за своей Вальки. Пинки раздает направо и налево. Главное, чтоб в запале он не вытащил обрез. Но гости, ошалевшие от крутого Ушанова наезда и полной неразберихи, уносят ноги почти без сопротивления.

— Спасибо, братаны, — благодарит Ушан сыщиков, когда все заканчивается. — К Вальке вечно всякая шушера липнет… А вы, вообще, кто такие?

— Здорово, — Один из оперов протягивает руку. — Серегой меня зовут.

Ушан машинально подает свою. На ее запястье с треском сходится браслет наручников. Другой оперативник выдергивает из-под куртки задержанного обрез.

Оказывается, что Ушан — человеком с юмором. Быстро приходит в себя и вдруг ржет.

— Так вот чего они меня в мусора записали! В натуре, подумали, что я ваш шеф. Во прикол! Ладно, рано или поздно вы б меня все равно замели. Ну, тогда и дальше за Валькой присматривайте, чтоб кодлу не водила, пока я буду срок мотать.

— Не, братан, — отказываются оперативники. — Не получится. Мы столько не прослужим.

Кирилл Партыка

А тетенька моя где?

Весной 1984 года, вместе с однокурсниками оперативно-розыскного факультета Хабаровской высшей школы МВД СССР, перед госэкзаменами, я проходил стажировку в ОУР Центрального района г. Хабаровска. У каждого из нас был куратор из числа действующих «оперов», с которыми мы и работали по раскрытию преступлений. Накануне майских праздников, после обеда, меня срочно вызвали к заместителю начальника ОВД. В его кабинете находился начальник уголовного розыска, один из опытнейших «оперов» и четыре моих коллеги-стажера. В кабинет более никого не пускали, а руководство предупредило нас о сверхсекретности рассматриваемого вопроса и запретило, кому бы то ни было, о нем распространяться. А дело было вот в чем.

Наш ОУР, вот так сразу, «возобладал» оперативной информацией о том, что в Хабаровске появились трое молодых людей на красных «Жигулях», которые в центре города знакомились с молодыми девушками, отвозили их куда-нибудь и после употребления спиртного, насиловали. Свою «неотразимость» и «крутизну» молодые люди доказывали девицам с помощью боевого пистолета. Давались кое-какие приметы подозреваемых и более менее сносные приметы машины. Соль заключалась в том, что именно сегодня, в 19 часов, эти «отморозки» должны были появиться у своих знакомых студенток, проживающих в одном из общежитий в центре Хабаровска. Ни на проверку, ни на должную подготовку реализации этой информации, времени не было. Принято решение: информацию реализовать с учетом обстановки.

В эти предпраздничные дни вся милиция, в том числе и уголовный розыск, что называется, стояла «на ушах», обеспечивая многочисленные мероприятия. Людей катастрофически не хватало.

Руководство нам объяснило, что мы и пойдем на задержание этих злодеев. Мол, вы нас извините, но у вас «почти высшее образование», руководить вами будет опытнейший сыщик — Геннадий Иванович, и вообще, вы можете тепловоз на ходу скрутить. Замечу, что все задействованные в операции стажеры были не ниже 180 см роста и соответствующей комплекции. Профессионал уголовного розыска сумел бы по достоинству оценить ироничность тона руководства. Достоверность информации, очевидно, вызывала большие сомнения, больше была похожа на ОБС («одна бабушка сказала»), но ее выдача, да ещё перед праздником, требовала реакции. «Бросать» на её проверку личный состав ОУР, «заваленный» ежедневной работой по конкретным преступлениям, руководство посчитало легкомысленным.

В общих чертах обсудили вариант задержания. Жулики заезжают в машине во двор общежития и зовут подружек (так должно было быть, исходя из информации). Пока те «красят ногти», один из стажеров «ловит» транспорт из тех, что покрупнее (автобус, грузовик, а лучше трактор) и загораживает им въезд во двор. Затем, в этой мышеловке, остальные задерживают супостатов. Правда, на полном серьёзе, нам было приказано, если, все-таки, при отлавливании в руках преступников окажется оружие, то «лучше…, ну сами знаете, т. к. вам, стажерам, кроме наручников и записной книжки, других спецсредств не полагается». В те времена развитого социализма, ОМОН и СОБР в самом ужасном сне, даже «криминалу» не снились — где уж нашему милицейскому начальству. На том инструктаж закончился и нас отпустили до вечера, приказав прибыть к условленному часу на общественный пункт охраны порядка для детального инструктажа. С чувством полной ответственности и большой гордости за оказанное доверие мы убыли из кабинета.

В назначенное время мы прибыли на ОПОП, недалеко от которого и предполагалось задержание. Там находился упомянутый выше старший оперуполномоченный, капитан милиции Геннадий Иванович Петров, но, к нашему удивлению, облаченный в форму старшего лейтенанта и с толстой папкой под мышкой. Начался инструктаж. Нам выдали по красной повязке дружинника и разбили на группы. Словесный инструктаж свелся к фразе: «Рейдуйте, наблюдайте, как только я похлопаю рукой по машине, «вяжите» их.» С тем мы и пошли «рейдовать» вокруг того двора общежития, куда должны были приехать преступники.

На дружинников мы были мало похожи (впрочем, как и на студентов тоже), армейская выправка и стать «Никиты Кожемяки», делали свое дело, но «окрест», руководимые бравым «участковым», мы рейдовали примерно.

Не знаю о чем подумал наш «участковый», командуя нами «желторотыми», когда ровно в 19 часов, с центральной улицы во двор общежития заехали красные «Жигули», по приметам именно те, которые мы ждали, с двумя молодыми людьми в кабине. Думал, наверное, хорошо, что их не трое, как обещали.

В поведении нашего «участкового» не было и намека на какую-либо суету, он знал, что делает и что будет делать. А вот мы, стажеры, «заметались». Остановившись во дворе общежития, парни посигналили, посвистели кому-то в окна и «Жигули» выехали со двора. Автомобиль остановился между проезжей частью и тротуаром, откуда можно было уехать в любом направлении, при этом водитель и пассажир остались в «Жигулях». Мне стало ясно, все-таки почти высшее образование — трактор не нужен. Что было нужно в этой, изменившейся ситуации, это самое образование не подсказывало. Поскольку мои товарищи учились тоже неплохо, то и они «закрутили» головами. Инстинкт заставил нас, не торопясь, идти к нашему «участковому». Тот находился недалеко от красных «Жигулей» и, судя по нему, чувствовал себя как «рыба в воде», т. е. именно участковым на своем участке, которому до всего есть дело.

Немного впереди Петрова, в сторону наших «Жигулей», шли мужчина и женщина, лет по 50, с тяжелыми сумками в руках. Мужик выглядел разбитным, явно пролетарского вида, не слабого сложения — на голову выше «участкового». Он был в серенькой кепке и одет в новенькую, стального цвета с ярко оранжевым подкладом, очень модную тогда, куртку «Аляска». Надо заметить, что день был достаточно жарким и большинство людей были одеты легко, почти по-летнему. Опер явно шел за этой парой, но зачем? Как только они поравнялись с «Жигулями», Петров окликнул мужчину и попросил его уделить ему несколько минут. Тот, недовольно побурчав, остановился, спрашивая, что нужно?

Опер взял под козырек и представился: «Участковый инспектор старший лейтенант Петров». После чего, так прямо и спросил мужика, мол, а где это он приобрел такую чудесную «Аляску». Мужик, передав сумки женщине, начал громко рассуждать о правах, кто их имел и как, о хамстве и наглости отдельных… (как можно было понять «ментов»). «Участковый» Петров, долго не слушая мужчину, правдиво, глядя ему в глаза, поведал, где тот приобрел куртку. А приобрел он её (а то ты, мужик, запамятовал) вот в том доме, украв «Аляску» с балкона первого этажа. При этом ст. лейтенант жестом показал направление, охватив им пол-Хабаровска. Поднялась жуткая перепалка. Мужик ругался, грозил райкомами и горкомами, его распирала истерика.

Находившиеся в «Жигулях» молодые парни молча, но с большим любопытством, смотрели на происходящее перед ними, и то, пока «девчульки чепурятся», все развлечение дармовое. Скандал достиг апогея, прохожие останавливались, и вскоре образовалась толпа. Женщина, видя такое дело, подхватила все сумки и медленными шажками уплыла в толпу.

Мы, «дружинники», подтянулись поближе и окружили красные «Жигули». Мужчина, громко матерясь, изрыгал угрозы, проклятия и стоны. Невозмутимый «участковый» Петров, вежливо попросил находившихся в «Жигулях» ребят проявить сознательность и помочь доставить «зарвавшегося» ворюгу в отдел милиции. В этот момент, как бы для убедительности, опер хлопнул ладонью по крыше автомашины, дав нам сигнал на задержание. Через секунду подозреваемые уже лежали возле машины лицом вниз, а мы их обыскивали, благо кругом одни «понятые». Наручники на них были надеты, наверное, ещё в воздухе, когда эту «крутизну» выволакивали из кабины «Жигулей».

В момент захвата, задержанные почему-то начали громко кричать, то ли от боли, то ли желая привлечь внимание. Начали кричать и некоторые из подошедших на скандал женщин, а вот мужик в «Аляске» резко замолчал, можно сказать «заткнулся». Потом, когда мы объявили, что это задержание подозреваемых в тяжком преступлении группой уголовного розыска, мужчина вдруг спросил, как и что же ему теперь делать? Старший оперуполномоченный уголовного розыска Центрального РОВД г. Хабаровска капитан милиции Геннадий Петров, извинившись, пожелал ему всего хорошего. Мужчина в новенькой стальной «Аляске» странно заулыбался и, осмотревшись, спросил: «Ребята, ребята, а тетенька моя где?»

Наверное, для наших командиров были неожиданны и приятны в высшей степени «взрослые» результаты проведенного нами, стажерами, задержания, т. к. после него задержанными стали заниматься «матерые» опера, и был пистолет, и потерпевшие, и возбуждено уголовное дело и т. д. Мы же для себя получили практический урок смекалки и использования естественно сложившейся ситуации для достижения цели.

С. Исаев

Тень беды

Не стоит приводить настоящее название населенного пункта в Хабаровском крае, где развернулись эти, странные, на первый взгляд, события и имена их участников.

Ненастным зимним утром в дежурную часть отдела милиции из поселка, расположенного в нескольких десятках километров от райцентра, позвонил участковый инспектор и сообщил, что пропала без вести подслеповатая семидесятидевятилетняя старуха. Надо бы приехать, разобраться.

Дежурный взглянул через окно на тяжелое ветреное небо, с которого вот уже вторые сутки валил густой снег, покрывая город горбатыми сугробами.

— А ты там для чего? Вышла, небось, бабка на улицу, сослепу завязла в снегу, ее и замело. Копай усерднее.

— Я копаю, — заверил участковый. — Но есть тут разные обстоятельства. Может и не замерзла она вовсе, а грохнули ее.

Дежурный чертыхнулся, пододвинул к себе тетрадь для черновых записей.

— Ладно, диктуй…

Около одиннадцати утра начальник уголовного розыска вызвал к себе двух оперов — Сергея Кравцова и Василия Доценко. Доценко был розыскник, пропавшие без вести числились по его части. Кравцов работал в «убойном» подразделении.

Начальник обрисовал ситуацию и подытожил:

— Надо сгонять в село, определиться, что там к чему. Следственно-оперативную группу пока не посылаем, потому что труп не найден и не известно, преступление это или нет.

«Уазик» пробивался к цели несколько часов, то и дело застревая в рыхлой колее. Поселок встретил прибывших тишиной и безлюдьем, дома едва чернели из-под тяжелых снежных шапок. По зимнему времени уже начали сгущаться ранние сумерки.

Участковый и поселковый глава дожидались в одноэтажном нетопленном бараке местной администрации. Выяснилось следующее. Бабуся, которую в поселке все попросту величали Даниловной, шибко конфликтовала со своим зятем, мужиком пьющим и вздорным. В последнее время ссоры участились, и Даниловна жаловалась приятельницам, что зять хочет сжить ее со свету, чтобы завладеть усадьбой. Сам-то он с дочерью Даниловны давно отселился на окраину во времянку, потому что не ладил с тещей. По свидетельству соседей, накануне вечером к Даниловне приходил зять, и из дома снова доносилась ругань. А пару часов спустя соседка сунулась к старухе по какой-то надобности и обнаружила, что дверь не заперта, печь с полувыкипевшей кастрюлей топится, на столе нарезанные овощи для щей, а самой Даниловны нет. Причем, зимняя ее одежда так и осталась на вешалке.

Осмотр дома и усадьбы ничего существенного не добавил. Судя по заносимым снегом следам, участковый с местными мужиками перелопатили участок на совесть, но трупа не обнаружили.

— Чертов снегопад! — ругнулся Доценко.

Кравцов пожал плечами.

— Давай по новой копать.

Они еще раз перерыли снег в усадьбе и окрестностях, облазили каждый угол дома и надворных построек. Но старуха будто в воду канула.

Когда окончательно выбились из сил и вернулись в административный барак, участковый ненадолго куда-то исчез и вернулся с бутылью самогона.

— Давайте, мужики, согреемся.

Кравцов глянул косо.

— Ты что? Ты же с этим бороться должен! Демократия демократией, а борьбу с самогоноварением никто не отменял.

— Да бросьте вы! Тут в каждом доме гонят. Всех не оштрафуешь. Это вам не город, снабжение хреновое, леспромхоз развалился, зарплату не платят, так что не на что и негде «пшеничную» покупать. А больше здесь чем заняться?

С утра взялись за зятя Даниловны. Тридцатилетний безработный, не проспавшийся со вчерашнего перепоя мужик, сперва хорохорился, но когда его прижали опытные в этом деле опера, быстро запутался в своих объяснениях. Да, ходил вчера к теще, хотел занять рублей двадцать, потому что денег на хлеб нету, а она матом…

— На хлеб нету, а на пойло есть? — осведомился Кравцов. — И как это ты вчера мог туда ходить, если она с позавчерашнего вечера исчезла?

— Ну, позавчера, я не помню!..

Через пару часов Кравцов, брезгливо глядя на размазывающего слезы подозреваемого, скомандовал водителю:

— Сажай его в «кондейку» и вези в город. Там ему досконально разъяснят! — А когда под окнами затих звук мотора, вздохнул. — Разъяснят-то, разъяснят, но, чувствую я, что не убивал он свою тещу.

— Чувства — дело интимное, — отозвался Доценко, — к розыску отношения не имеют. У него же в показаниях сплошные противоречия.

— Это же обычный забулдыга, а не киллер какой-нибудь. Я на мокрушников насмотрелся. Будь за ним грех, не так бы он себя вел.

Беседа с дочерью Даниловны не добавила ничего нового. Крепко пьющая тетка, в свои сорок пять сама похожая на старуху, хмельно рыдала по «бедной мамочке» и несла всякую чушь, то, проклиная «убивца» — благоверного, то напрочь отрицая его причастность к преступлению.

Кравцов предложил произвести подворный обход. Если бабку убили и куда-то увезли, не может быть, чтобы в поселке никто ничего не видел и не слышал. Участковый досадливо почесал затылок, но возражать не стал.

Подворный обход забуксовал с первых шагов. Создавалось впечатление, что жители поселка справляют какой-то бесконечный угарный праздник. Большинство сидели по домам, так как ходить на работу давно стало некуда, в комнатах застоялась вонь спиртного перегара, а их обитатели пребывали либо в состоянии глубокого похмелья, либо только что опохмелившись. И в том, и в другом случае толку от бесед было мало. Стала также понятна досада участкового. Милиционеры почти повсеместно обнаруживали молочные фляги с брагой, самогонные аппараты и банки с готовым зельем. Приходилось с боем все это изымать, уничтожать, составлять протоколы, так что ни о каких «разведопросах» речи быть не могло.

Проканителившись весь день, группа обессилела. И тут случилось неожиданное. Подвыпивший мужик вдруг брякнул:

— Да чего вы Даниловну раньше времени в покойницы записали? Я ее вчера затемно живехонькой видел.

— Где? — вскинулись опера.

— Да возле клуба. Я еще с ней поздоровался, и побрела она себе куда-то…

Улицу, где располагался клуб, прочесали дом за домом. На самогон махнули рукой, доискиваясь лишь, не видел ли кто еще накануне Даниловну живой? И выяснилось, что видели. Пожилой мужчина наблюдал ее в сумерки у околицы, а его сосед — у магазина.

На следующий день через продавщицу установили тех, кто в упомянутое время посещал магазин. Среди них тоже нашлись такие, что встречали пропавшую старуху. А поздно вечером в кабинет участкового, где базировались сыщики, позвонил еще один житель и сообщил, что в разговоре с соседом узнал, что тот только что столкнулся с бабкой на перекрестке.

— Что за чепуха?! — развел руками Доценко. — Ладно бы молодая девка, запала с хахалем и все дела. Но ведь устарела бабуся для утех. И, говорят, непьющая. Где же ее черти носят?

— Надо всех ее знакомых перетрясти, — предложил Кравцов. — Может, есть какие-то обстоятельства, которых мы пока не установили? Хотя, что-то не очень верю я в эти встречи.

— Так если б кто-то один! А то ведь, сколько уже свидетелей!

«Перетрясывание» бабкиных знакомых в течение нескольких следующих дней дополнительной ясности не внесло, но умножило число очевидцев, наблюдавших Даниловну с наступлением темноты на улицах поселка. А вечером к сыщикам ввалился хмурый глава администрации.

— Слушайте, ребята, ерунда какая-то получается. Поселок гудит, что Даниловна-то наша того… ходит!

— В каком смысле? — осведомился Кравцов.

— А в таком… Есть тут у нас специалисты. Разъобъяснили народу, что ее злодейски убили и не похоронили по-христиански, а потому нет ей покоя. Она и ходит.

— В белом саване и жутко стеная?

— Вам шуточки! Народ детей на улицу не выпускает, с сумерек запирается в домах, никуда не выходит и огня не зажигает. Натурально — боятся!

Ночью Кравцова разбудил странный звук — какие-то негромкие, мерные дребезжащие удары. Проснулся и Доценко. — Это что еще такое?

— Я откуда знаю!

Дребезжащий звук повторился, и тогда стало ясно, что кто-то стучит в окно. Но не так, как обычно, быстро и дробно. Чья-то рука мерно, с долгими интервалами, ударяла в стекло, будто стучавший пребывал в полусне или состоянии транса. Кравцов почувствовал, как неприятные мурашки побежали по затылку, и вскочил с составленных стульев, служивших ему постелью. Снегопад прекратился накануне. За окном ярко светила луна, разливая серебро по свежим сугробам. Вглядевшись, Кравцов стал натягивать полушубок.

— Пойдем-ка, глянем.

Они с Доценко выбежали на улицу. Но от окон барака до утоптанной дорожки на протяжении нескольких метров снег оставался нетронут, на нем отсутствовали любые следы.

С утра разнесся слух, что ночью мертвая Даниловна стучала в окна еще нескольких домов. Следов на снегу она не оставляла, но кое-кто успел заметить ее черную, сгорбленную фигуру, будто плывущую над снежным покровом. Чуть не плача, молодая женщина утверждала, что Даниловна, заглянув к ней в окно, простонала страшно:

— Похороните!..

В поселок неожиданно вернулся зять пропавшей. Кравцов позвонил в район и узнал, что подозреваемого отпустили, так как виновность его в убийстве ничем не подтверждается.

Народ на улицах перестал здороваться с оперативниками и избегал всяческих разговоров с ними. Глава администрации объяснил, что жители винят милиционеров в плохой работе, дескать, если б нашли тело, можно было бы его предать земле, чтобы покойная угомонилась. Днем опера в самом центре поселка столкнулись с группой подвыпивших парней, которые дерзко, по какому-то пустяку затеяли с милиционерами ссору, быстро перешедшую в рукопашную. Только предупредительный выстрел в воздух разогнал забияк.

На исходе дня стало известно, что кое-кто собирается ехать в район — звать в село батюшку, чтоб отслужил молебен и покропил святой водой. Глава администрации посоветовал сыщикам:

— Ехали бы вы тоже, ребята. Толку не добьетесь, а народу виноватые нужны. Неровен час, заваруха какая выйдет!

Доценко принялся молча собираться. Кравцов понимал, что глава прав — люди могут излить свой страх в агрессию.

— Значит так, — сказал он напарнику. — Зять бабку не убивал — это факт. Других подозреваемых нет. Подеваться ей некуда. Давай еще раз обыщем подворье.

— Да что толку?!

…Труп Даниловны обнаружила охотничья собака, которую привел на подмогу внештатник участкового. Лайка, скуля, вдруг принялась рыть лапами уже не раз переворошенный снег под самой проволочной изгородью, разделяющей огороды. Кравцов сунулся ей помогать…

Несчастная полуслепая Даниловна в тот роковой вечер вышла из дома, скорее всего, в туалет. Метель замела все дорожки, старуха на первых же метрах сбилась с пути и забрела в ту часть огорода, где под проволочной изгородью, на меже, имелось углубление. Потеряв ориентацию и обессилев, Даниловна упала и скатилась в яму, где ее занесло снегом… Изгородь-то и помешала во время предыдущих поисков обнаружить снежную могилу старухи. Судебно-медицинский эксперт, не обнаруживший признаков насилия, констатировал смерть от переохлаждения и указал ее время — тот самый вечер, когда Даниловна исчезла.

Недалеко от административного барака участковый нашел в снегу длинный, тонкий шест. Поразмыслив, он к вечеру «вычислил» троих подростков, которые, как выяснилось, развлекались тем, что по ночам, не сходя с утоптанной тропы, стучали палкой в окна, пугая жителей, а заодно и милиционеров.

После похорон Даниловны жизнь в поселке вошла в обычную колею.

В этой истории мне не дают покоя два вопроса: откуда взялись первые свидетели, утверждавшие, что встречали потерпевшую, когда она давно была мертва, и отчего в наши дни нелепые россказни о призраке с такой легкостью посеяли страх и ненависть среди людей? Ответы на них представляются следующими.

Однообразная, круто замешанная на пьянстве жизнь в поселке делает один день неотличимо похожим на другой. В событийно-временном ряду отсутствуют яркие ориентиры, а спиртное замутняет человеческое сознание и притупляет память. Первый свидетель, скорее всего, просто перепутал дни, когда он встречался с пострадавшей, и упорствовал в своей ошибке с упрямством, свойственным алкоголикам. Прочих к точно такому же заблуждению подтолкнули целенаправленные расспросы самих оперативников.

Но не мнимая тень злосчастной старухи помрачила здравый смысл людей, посеяв ужас и злобу в их душах, а тень вполне реальной беды, вырождения и упадка, давно нависшая над небольшими населенными пунктами края — отсутствие работы и жизненных перспектив, нищета, информационная изолированность, с давних пор сверх всякой меры распространенное здесь пьянство… Негативно-монотонное выморочное существование, выживание, по сути, не сулящее надежды на завтрашний день, вызывает депрессию, озлобляет людей, подталкивая их к неадекватному восприятию действительности и иррациональному поведению. Социально-экономический упадок опасен еще и тем, что влечет за собой необратимый интеллектуальный и моральный распад личности и общества.

Вот этих-то зловещих призраков стоит бояться всерьез.

Кирилл Партыка

Однако, начальник, понятно

Лет двадцать назад посчастливилось мне побывать на Чукотке. Жил в Билибино, работал после окончания авиационного училища в аэропорту Кепереем. Те немногие годы оставили во мне массу впечатлений и воспоминаний.

Тех, кто считает, что анекдоты про чукчей специально выдумывают, попытаюсь заставить в этом усомниться. Если кому что не понравится, извините, но это правда жизни…

* * *

Как бы не было странно для меня, но тогда я узнал, что чукчей тоже берут на военную службу…

Кстати, призывников в райцентр доставляли вертолетом, который, помотавшись с офицером военкомата по оленеводческим стойбищам, откуда их выдергивали и идентифицировали, садился на спортплощадку близ военкомата…

На время призыва при райвоенкомате разворачивался сборный пункт. Собственно, кабинеты сотрудников военкомата занимали лишь часть первого этажа, второй же этаж представлял собой большую казарму, где призывники-чукчи могли находиться неделю-другую на полном гособеспечении, пока пройдут, извините, санобработку, все медосмотры и комиссии, пока им восстановят все документы…

Для обслуживания всего этого процесса военкомат на этот период призывает, как на сборы, офицеров запаса. Но такие «сборы» однажды попал и я.

…В один из дней вручает мне офицер военкомата требование для фотосалона, дает листик бумаги с фамилиями двух призывников — выполняй! Чего, казалось, проще — чукчам сделать фото 3х4 для военных билетов?…

Подхожу с ними к Дому быта, заглядываю в дверь фотосалона — ни одного клиента. Ну что я туда пойду, подумал, покурю лучше на улице — день-то какой теплый! Отдаю одному из чукчей требование на фото, назначаю его старшим (у него от гордости на груди чуть куртка не треснула!), спрашиваю:

— Понятно, — вам двоим надо сфотографироваться, «три на четыре»?…

— Однако, начальник, понятно…, - отвечают.

Зашли они к фотографу. А я остался на крылечке покурить. Жду их. Курю-курю, жду-жду… Ну, наконец-то, вышли.

— Что так долго? Сфотографировались?

— Однако, да, начальник…

Отвел я их обратно в военкомат. А ближе к вечеру пачку фотографий и негативов, накопившихся у фотографа за пару дней, не глядя в содержимое, принес уже другой собрат по сборам…

…Взрыв смеха из кабинета начальника отделения был такой огромной силы и так неожиданен, что мы аж вздрогнули! И почти мгновенно смех перешел в истерику! Тут, сквозь доносившиеся визги и завывания, слышу крик — меня зовут.

Вид у офицеров был, скажу я вам — Гайдай бы со своими комедиями от зависти лопнул!..

Один из офицеров, со слезами на глазах, всхлипывая и, пытаясь подавить смех, спрашивает меня:

— Сегодня ты двоих на фото водил?…

— Ага…, - недоуменно отвечаю.

— Ты где был, когда они фотографировались?..

— На крылечке курил, а что?..

Тут он мне протягивает листик с шестью фото 3х4, а там на каждом из снимков мои подопечные… ВДВОЕМ!

…Вечером, не будучи в наряде, пошел домой и заглянул в Дом быта, благо, что тот был рядом. Хотел было наброситься на фотографа, что ты, мол, наделал, а он, поняв, кто я, сам налетел на меня:

— Какого черта, ты… — далее мат рос поэтажно, — отправил их одних?…

И уже немного успокоившись, рассказал мне, как было дело:

— …Вошли, они оба, один отдал требование. Взглянув на него, я указал рукой на стул перед экраном, мол, садись… Подхожу к камере, поворачиваюсь и вижу, что они (чукчи) вдвоем плотненько присели на краешек стульчика, молча ждут. Вам что, спрашиваю, художественное фото на память делать или «три на четыре» для военного билета»… Давай по — одному! Ан, нет — хрен-с-два тебе…, - эмоции и витиеватые маты опять поперли из фотографа, — сколько я им не объяснял — бесполезно! Говорят: «Начальник сказал, что двоим надо»… Я плюнул на это все, оттащил камеру в угол, чтоб эти «чебурашки» в кадр поместились и — вот вам!

Самое обидное в этой истории: те фото офицеры разобрали себе, а мне ни кадрика не досталось на память…

* * *

У чукчей, как и большинства народов Севера, имена и фамилии в основном русские: Спиридоновы, Жариковы, Петровы… К этому привыкаешь, будто ты где-то под Рязанью.

И если вдруг встречается, как крупинка золота в руде, коренная — истинно чукотская фамилия, то, пытаясь ее прочитать (тем более выговорить!), впадаешь в состояние, близкое к ступору…

…Как-то, идя с товарищем мимо правления одного колхоза, прошелся взглядом по стенду с фотографиями передовиков и…, как поперхнулся. Остановился, упорно пытаясь прочитать фамилию одного из знатных оленеводов. Почему-то не получилось. Позвал товарища, попросил его прочитать вслух, Вижу, как, шевеля губами, у него округляются глаза. Не выдавив из себя ни слога этой фамилии, у товарища начался истеричный смех.

А вы попробуйте сразу и вслух прочитать эту фамилию — Пйпйнэут…

Получилось?

Вы говорите, анекдоты, анекдоты!!!

Евгений Медведев.

Оперские байки от Михалыча

Тунеядцы

В стародавние времена, грянул очередной указ о мерах по усилению борьбы с… В тот раз усиливали борьбу с бродяжничеством, попрошайничеством и тунеядством. Да-да, уважаемый читатель, бывали на Руси времена, не в пример нынешним, когда за уклонение от работы давали срок и сажали в тюрягу.

Естественно, на места последовали высочайшие указания и требования, спустили формы отчетности и приказали дважды в сутки докладать наверх.

А в одном городе жил-поживал, да службу нелегкую милицейскую правил некий участковый, тогда их именовали инспекторами, которого народ на участке, несмотря на молодость, звал Михалыч. Почему так уважительно звали, сейчас не понять, может за ради лести, может из уважения, а может по житейской привычке. И жило на его участке этих самых тунеядцев, по меркам начальства, немеряно. Одна беда, Михалыч с ними вместе вырос, и ему было жалко этих балбесов от жен и детей в тюрягу отправлять. Знал, что они вернуться на его же участок, но уже кончеными сволочами. Уговоры, предупреждения и прочие меры должного действа не возымели, зато начальство Михалыча имело каждую планерку.

Однажды, на очередной планерке, до сведения участковых инспекторов был доведен обзор МВД о практике выполнения того самого указа о мерах по усилению…, ну и т. д. Обзор был весьма содержательным и имел как положительный опыт борьбы…, так и, «но вместе с тем…» Вот в перечне негативных примеров «перегибов» в работе, Михалыч и услышал о «передовом» опыте участкового из некоего городишка в центре страны.

Участковый, назовем его Анисовым, придумал, как радикально воздействовать на своих тунеядцев. Собрал он как-то этих бездельников и привел в лесополосу к оврагу. По дороге лоботрясы подшучивали над ним по поводу автомата, висевшего у него на плече, мол, мент, так нас боишься, что стал с автоматом ходить. Участковый в ответ лишь что-то невнятно бурчал. На полянке у оврага тунеядцы были построены в одну шеренгу и участковый вызвал троих:

— Коваль, Николаев, Яковлев — выйти из строя и стать сюда, на край оврага.

Все трое выполнили команду. Снимая с плеча автомат, Анисов скороговоркой проговорил:

— Во исполнение секретного приложения к указу ПВС СССР, за злостное уклонение от общественно-полезного труда, данной мне властью, приговариваю Коваля, Николаева и Яковлева к расстрелу на месте.

Раздался выстрел и один из тунеядцев свалился в овраг. Двое других ошалело посмотрели вслед телу, кувыркающемуся по склону, на участкового с автоматом вскинутом к плечу, и, разом упав на колени, заголосили о пощаде. Анисов двинул короткую речугу о неотвратимости наказания, затем условно, под обещание трудоустроится, амнистировал этих двоих, а остальным дал срок для устройства на работу и предупредил, что к тем, кто не выполнит это требование, будут применены самые жесткие меры, вплоть до расстрела на месте.

Устроились ли на работу тунеядцы — в обзоре не говорилось, зато участковый был примерно наказан. Оказалось, что выведенные им «на расстрел» Коваль, Николаев и Яковлев, были вовсе даже и не тунеядцами, а наоборот хорошими рабочими и активистами-дружинниками. А стрелял то он — холостым.

И тогда в голове у Михалыча родился ПЛАН.

Попросил Михалыч начальство выделить ему с утра пораньше «линейку» — это машина такая была, ГАЗ-51 с будкой, и пообещал, что тунеядцев, как асоциальную прослойку, на вверенном ему участке изведет под корень.

Рано утром Михалыч объехал своих подопечных и загрузил «линейку» под «завязку». После чего машина выехала за город на проселочную дорогу, где и остановилась.

— Петров, выходи — открыв дверь, позвал Михалыч одного из тунеядцев.

Петров молодцевато выпрыгнул из машины и лениво, сквозь зубы процедил: «Ну, чё те, ментяра, надо?»

Михалыч молча закрыл дверь будки и через минуту сидевшие в ней бездельники услышали выстрел. Машина тронулась с места, но через сотню метров остановилась и Михалыч, вновь открыв дверь, бросил: Сидоров, на выход».

Здоровяк Сидоров с некоторой опаской, но послушно и молча полез из машины. Дверь захлопнулась, раздался выстрел, и машина двинулась дальше.

Когда на очередной остановке прозвучало: «Пупкин, на выход». Пупкин лихорадочно ломанулся в дальний угол за спины других бедолаг. Из будки раздался глухой ропот, перебиваемый громким, испуганным фальцетом Пупкина: «Беспредельщик, не имеешь права, вези нас в тюрягу…»

Михалыч угрюмо, исподлобья посмотрел в будку и, ни к кому конкретно не обращаясь, произнес: «Я тебя предупреждал, мое терпенье лопнуло».

В ответ тунеядцы хором заверили своего горячо любимого и уважаемого лично каждым из них участкового, что немедленно устроятся на работу. Немного подумав, Михалыч согласно кивнул головой и произнес: «ладно, но вы не китайцы, предупреждать больше не буду. А сейчас бегом трудоустраиваться и не позже пятницы мне на стол справку с места работы».

Понятно, народ брызнул из будки в разные стороны как спринтер на Олимпийских играх. Кто-то действительно побежал устраиваться на работу, но нашелся один, который побежал в прокуратуру с заявлением об убийстве Петрова и Сидорова участковым, мол, и свидетелей была полная машина. Увы, при проверке факты не подтвердились. Свидетелей не нашлось, а Петров и Сидоров оказались живы и уже работали на заводе ЖБИ.

Бродяга

Была на участке у Михалыча одна точка, которая занозой сидела у участкового. Точка эта называлась картонно-рубероидный завод, точнее даже не он сам, а открытый навес на его территории. Под этим навесом складировалась упакованная в тюки макулатура, которая ждала своего часа для запуска в технологический процесс. Навес был большой. Метров пятьдесят в длину, пятнадцать-двадцать в ширину и тюки там были сложены высотой с двухэтажный дом.

В ожидании переработки тюки себе лежали, гнили и за счет этого давали такое тепло, что в лютые тридцатиградусные хабаровские морозы под крышей этого навеса была чуть ли не плюсовая температура.

А у самого Хабаровска, в те годы, была особенность, отличавшая его от большинства дальневосточных городов. Дело в том, что ВЕСЬ Дальний Восток был сплошной пограничной зоной, где, соответственно, были установлены особые режимы въезда и пребывания. Хабаровск и Комсомольск не сподобились этой чести и «отдувались» за всех. Со всех концов восточной окраины СССР в эти города отправлялись те, кому была заказана дорога в пограничную зону. Освобождающиеся из колоний заключенные, не имеющие места жительства, осужденные к высылке и еще немало других категорий «новой общности» — советский народ, стекались в наш город.

Как-то раз, приятели из Магаданской милиции рассказывали, как они решали проблему с нехорошими лицами. Нужно было только погасить прописку, найти, как списать казенные деньги на билет до Хабаровска и посадить это нежелательное лицо в самолет. Все, обратно бедолага попасть уже не мог. Зато в Хабаровске появлялся еще один, как их называли, бич. Ведь здесь их, естественно, никто не ждал и жилья не приготовил. Конечно, и своих бездомных было немало, вот бичей этих, и бродило по городу тысячи. Приемник-распределитель для бродяг никогда не пустовал. Одним из мест постоянного скопления бродяг был наш искомый навес.

Днем бродяги расползались по окрестностям, промышляя, кто чем мог: собирали бутылки, попрошайничали, приворовывали и т. д., а к вечеру собирались под навес. Принимаемые меры кардинальных результатов не давали. Михалыч с напарником ежедневно вытаскивали из-под тюков десяток-полтора бродяг. И хотя часть из них шла в приемник-распределитель, следственный изолятор, часть постепенно вымирала, но меньше их от этого под навесом не становилось. Не смогло исправить бродяжье сознание и образ жизни даже битиё. Избитые бродяги, как только оказывались на свободе, спешили под свой, ставший, наверное, родным, навес.

Среди этой разношерстной братии особо выделялся Александр Никонов. Мужик, которому на вид с одинаковым успехом можно было дать и сорок и шестьдесят лет, с правильно поставленной речью, грамотный и эрудированный. В свои сорок два года он успел девять раз отсидеть срок. Все девять судимостей у него были по 198 (нарушение паспортных правил) и 209 (бродяжничество) статьям уголовного кодекса. Авторитет его среди бродяг был непререкаем.

Весь арсенал милицейских методов воздействия, от законных — штраф, посадка на «пятнашку» и т. п., до совершенно незаконных — битиё, содержание взаперти и т. д., ни к чему не привели. Никонов, с ехидной ухмылочкой на лице, заявил Михалычу, тогда еще даже не студенту юридического института, мол, международная конвенция по правам человека позволяет мне находиться там, где я хочу. Поскольку не доказано, что я совершил правонарушение, — продолжал Никонов, — то презумпция невиновности обязывает любого человека, а тем более милиционера, относится ко мне уважительно.

Услышав про какие-то конвенцию и презумпцию, Михалыч затосковал, т. к. понял, что с бродягами на вверенном ему участке, пока здесь Никонов, он справиться не сумеет.

От такого расстройства, несколько дней кряду Михалыч даже не «шерстил» навес. Дошло до того, что позвонил дежурный по райотделу и участливо спросил, не случилось ли чего, мол, у райотдела уже несколько дней нет показателей по задержанию бродяг.

Голова у Михалыча шла кругом. Мысли о новых способах борьбы с бродягами не покидали ни днем, ни ночью. И однажды блеснуло озарение.

Двенадцать бродяг стояли нестройной шеренгой вдоль стенки навеса, безучастно ожидали окончания проверки документов, и решения своей участи: повезут в милицию или поколотят на месте.

Третий справа стоял, и, по своему обыкновению, ехидно лыбился Саша Никонов.

— Закончишь с ними сам, — бросил напарнику Михалыч. — Никонов, садись в коляску мотоцикла.

Никонов забрался в коляску милицейского «Урала», мотоцикл затарахтел и скрылся в темноте. Ехали недолго. Рядом с заводом проходила железная дорога с переездом, а в сотне метров от него располагался узел теплоцентрали. Это было еще одно место ночевки бродяг. Правда, последнее время оно стало пользоваться дурной славой. За какую-то неделю трое бичей закончили в этом теплоузле свою безалаберную жизнь.

Фара мотоцикла осветила открытый люк колодца. Михалыч деловито заглянул в него, осветил внутренности фонариком, негромко, себе под нос, бормотнул о том, что сегодня никого нет, достал из багажника трос и предложил Никонову лезть в колодец.

— А что мне там делать? — изумился бродяга.

— Ты залезешь туда, я мотоциклом затяну на горловину люка вон ту бетонную плиту, — Михалыч кивком показал на плиту перекрытия, лежавшую невдалеке, — никто ее стягивать не будет, да и нормальный народ здесь не ходит, а через пару-тройку дней приеду и отвезу тебя в морг.

Никонов мгновенно оценил ситуацию и отреагировал словами:

— Михалыч, все понял, больше доставать не буду, ухожу к Николай Иванычу.

Михалыч направил в лицо бичу луч фонарика, несколько секунд, которые показались Никонову вечностью, помолчал, а затем сказал:

— Хоть к Иван Николаевичу, но и всех своих бичей забирай с собой. Кого из вас поймаю, так и знай, от этого колодца ногами вперед в морг лично отвезу. Свободен.

Никонов проворно выскочил из коляски и тут же будто растаял в темноте. С тех пор рейды под навесом давали одного-двух, а нередко ни одного бродяги. Кстати, повторно ни одного из них Михалычу задерживать не приходилось.

Через какое-то время Михалыча перевели опером в райотдел на другом конце города. Как-то рейдуя на пару со своим участковым, Михалыч с удивлением обнаружил знакомую личность.

— Михалыч, я слово держу. Видишь, я живу у Николая Иваныча.

Только тут до Михалыча дошло, что Николаем Иванычем Никонов называет здешнего начальника милиции.

После разъяснения Михалыча об изменении его служебного положения, Никонов радостно возвестил о возвращении под навес.

На этом они расстались и более судьба их не сводила.

Амур, ищи

Однажды утречком Михалыч шел на службу. До планерки в райотделе времени было еще много, и он шел неторопливо, наслаждаясь прелестями начинающегося летнего дня и пытаясь хотя бы так восстановиться после недолгого сна. Официально рабочий день участкового инспектора начинался в 8-30 на планерке — селекторном совещании в райотделе, и, с перерывом с 12–30 до 19–00, продолжался до 23–00 час. Но все дело было в том, что оперативная обстановка не позволяла участковым инспекторам и оперативным работникам устраивать себе какие-то перерывы в работе. А поскольку судьба, в лице начальника милиции, вручила под ответственность Михалыча один из самых сложных участков, то домой он приходил далеко заполночь. Благо, был молодой да не женатый.

Но любовался жизнью Михалыч недолго. Из-за угла, от магазина, с двумя бутылками в руках вынырнул Васька Шуров, по кличке «Шнурок» — плюгавенький мужичонка, лет 35-ти, вертевшийся с местными блатными. Увидев Михалыча, «Шнурок» резко развернулся, явно намереваясь вернуться за угол, но не удержался на ногах и как-то нелепо, вытянув руки с бутылками вверх, завалился на бок.

Обычно Шуров не чурался общения с участковым, а один на один мог рассказать, кто что украл или еще как нашкодил. Его попытка уклониться от общения с Михалычем и водка в руках ранним утром прямо кричали о том, что что-то случилось.

Особо запираться «Шнурок» не стал и сообщил, что ночью «Поганка», «Карандаш» и «Рука» «ломанули» буфет на каком-то заводе. Взяли много продуктов. Всё было дома у «Руки». Утром что-то толкнули бабе Клаве, его послали за водкой, а сами ждут у «Руки».

Михалыч велел «Шнурку» нести водку по назначению, вести себя как обычно и помалкивать. Шуров не заставил просить себя дважды и с максимально возможной скоростью рванул к дому «Руки».

Звонок дежурному подтвердил кражу из буфета в одном из цехов завода. Дежурный приказал выехать на место и присоединиться к работающей на месте происшествия опергруппе.

На месте Михалыч выяснил, что из буфета украли разнообразные продукты на приличную сумму и личные вещи буфетчицы. Все сходилось с тем, что рассказал «Шнурок».

Завод ночью не работал, а смена вахтеров на проходной ничего и никого не видела. Эксперт-криминалист «порадовал», мол, преступники «работали» в перчатках, и даже показал отпечатки этих самых перчаток. А тут вскоре вернулся кинолог с огромным, красавцем псом — немецкой овчаркой с красивой кличкой Амур. Амур виновато прижимал уши, поджимал хвост и прятал глаза. Кинолог пояснил, что Амур не смог взять след — слишком много на заводе всяких запахов, а конкретного запаха преступников выделить не удалось. Следователь тяжело вздохнула:

— Ну вот, опять на месте происшествия никаких улик не добыли.

Михалыч понял, что дело раскрытия этого преступления века находится в его руках. Правда, был один маленький ньюансик. Если сейчас прямо прийти на квартиру к «Руке» и изъять краденное, то «Шнурка» тут же заподозрят и ему не поздоровится. Несмотря на малый опыт работы, Михалыч уже усвоил главное правило работы с людьми, особенно с теми, кто дает тебе информацию — никогда без острой необходимости не подставляй людей под подозрение жуликов.

— Володя, — обратился он к кинологу, — а твой Амур может прийти в конкретный адрес? Амур, лежавший рядом в тени, поднял голову и внимательно посмотрел на Михалыча.

— Он что тебе, участковый или опер? — Не понял вопроса кинолог.

— Я знаю, кто украл и где похищенное, но просто так туда зайти не могу, — разъяснил Михалыч.

— Так бы сразу и сказал, говори адрес, придем куда надо.

Михалыч назвал адрес «Руки», а кинолог в ответ сообщил, что знает где это, т. к. выезжал на происшествие в этом доме. К этому моменту Амур уже стоял и вопросительно смотрел на своего хозяина. Володя присел к нему, что-то пошептал ему в ухо, Амур помахал головой, вроде как соглашаясь. После такого ритуала, кинолог прицепил к ошейнику поводок и громко скомандовал: «Амур, ищи».

Вскоре жители этого микрорайона могли наблюдать, как здоровенная псина тянула за собой пристегнутого поводком парня, а следом бежали их участковый Михалыч и еще какой-то штатский.

Каким образом Амур пришел в нужный адрес, оставим за кадром. Прошмыгнув мимо бабулек, сидевших на лавочке перед домом, вся кавалькада сходу влетела в подъезд. Не останавливаясь, Амур всем телом кинулся на дверь одной из квартир. Будучи не запертой, она распахнулась, и пес с басистым лаем рванул внутрь. Четыре разновозрастных мужика сидели за накрытым столом, а один из них — «Поганка», со стаканом в руке, стоя, держал речь. Амур прервал его спич грозным рыком и, наверное, для убедительности, встав на задние лапы, передние положил тому на плечи. Рыжий, весь в веснушках, Валерий Поганышев, по кличке «Поганка», застывший статуей, побледнел так, что веснушек и след простыл, а средневековые аристократки позавидовали бы белизне его кожи.

Остальная компания тоже замерла. В наступившей тишине, прерываемой рычанием Амура, раздался блеющий голосок худосочного «Карандаша»: «Продукты в кладовке, заберите».

На другой день Амур получил благодарность от Михалыча — хороший кусок колбасы. Заслужил.

С перепугу, сразу после задержания, участники группы рассказали и о других, совершенных ими кражах из столовых и буфетов. Всего было раскрыто восемь краж.

Вонючий «пахан»

На утренней планерке дежурный по райотделу, в числе других, зачитал и эту ориентировку — о побеге из колонии Василия Кучеренко по кличке «Кучер».

Михалыч переглянулся с Александром Плашкиным, участковым со смежного участка — этот «Кучер» им обоим ужо кровушки-то попил, пока его поймали на преступлении и посадили. Был он местным «паханом», или если по сегодняшнему, то «авторитетом», и «рулил» в криминальной среде большого микрорайона города, где и служили наши участковые. Его побег однозначно означал осложнение оперативной обстановки на обоих участках. Было от чего заскучать.

Оба участковых и их опера развернули активную оперативную работу по установлению местонахождения беглеца. Поначалу, кроме слухов, информации достойной внимания не поступало. Зато пошла серия квартирных краж. И «почерк» при их совершении был явно «кучеровский». Да и местная блатота как-то приободрилась, начала наглеть. Все это говорило о том, что Кучеренко добрался до родных пенатов.

В один из дождливых осенних вечеров, подняв трубку зазвонившего телефона, Михалыч услышал бодрый голос соседа:

— Михалыч, бери ствол, наручники и приезжай, будем брать «Кучера».

В пикете у Плашкина в назначенное время собрались участковые, опера, обслуживающие эту зону и пара внештатников. Инструктаж и расстановку провел сам Плашкин.

— Разыскиваемый Кучеренко прибыл к нам и прячется у своей подруги, проживающей в деревянном двухэтажном бараке… Первая группа… садится в засаду в ее квартиру. Вторая группа… укрывается на местности вокруг дома и берет под наблюдение…

Ну, а тебе, Михалыч, отдельное задание: я покажу тебе сарай, где ночует «Кучер». Твоя задача спрятаться в сарае и задержать его. Сарай мал, поэтому в засаде будешь один. Ты спецназовец, справишься.

Учтите, что Кучеренко вооружен. Нож у него точно есть, но он намекал и на ствол, поэтому быть предельно осторожными. Сигнал об обнаружении преступника — выстрел в воздух. В остальном вы, ребята, парни опытные, действуйте по обстановке.

Народ разошелся по закрепленным местам засад. Михалыч, одетый в форму, в сапогах по случаю дождя и с пистолетом в кобуре на портупее, соблюдая осторожность, тоже пробрался в указанный ему сарай и осмотрелся. Сарай, точнее узкий, не более полутора метров, пенал в длинной постройке, разделенной на множество таких же пеналов, своей спартанской обстановкой мог посоперничать с тюремной камерой. Кроме подобия нар, на которых валялось какое-то тряпьё, в сарае ничего не было. Даже спрятаться не за что.

На улице шел дождь, в нескольких метрах прямо напротив входной двери на столбе покачивался неяркий фонарь. Как известно, в засаде не навеселишься. Курить нельзя, шуметь нельзя, сиди себе тихонько, как мышка, и жди клиента. Время, казалось, остановилось.

Наконец, Михалыч услышал шаги, человек явно шел в его сторону. Стараясь не шуметь и придвинувшись ближе в двери, Михалыч изготовился к прыжку, намереваясь таким образом сбить преступника с ног и задержать.

Шаги приблизились к двери, человек остановился, несколько секунд постоял, прислушиваясь, затем дверь начала открываться. Дальнейшее произошло в считанные секунды. Дверь открылась, свет от фонаря осветил милиционера, Михалыч бросился на разыскиваемого и… получил дверью по физиономии. «Кучер», увидев человека в милицейской форме, резко захлопнул дверь и бросился бежать.

Не раздумывая, Михалыч выскочил из сарая и побежал следом. На ходу он достал ствол, загнал патрон в патронник и, как договаривались, выстрелил в воздух. На ходу ложить пистолет в кобуру Михалыч не стал, а так и бежал с пистолетом в руке.

На углу дома была огромная лужа. Кучеренко уже наполовину оббежал её, а Михалыч бросился напрямик через лужу. Это позволило ему на углу дома догнать убегавшего. Особо не раздумывая, Михалыч, как учили, нанес рукояткой пистолета удар в голову бегущего впереди «Кучера». Раздался выстрел, и беглец как подкошенный упал.

— Застрелил, — молнией пронеслось в голове у Михалыча. Ну, теперь прокуратура затаскает, Бобылев и так зуб точил, что мои внештатницы руку хулигану сломали, а тут…

Михалыч прикинул, что пуля могла попасть только в голову, и потрогал её. Рука ощутила влажность липких волос. Повернувшись к лившемуся с дальнего фонаря свету, Михалыч осмотрел свою руку, но признаков крови на ней не нашел. В это время «Кучер» подал признаки жизни — на него напала икота. Получив милицейским сапогом в бок, оценку того, какое он животное, к какой матери разлегся и приказ встать, Кучеренко молча поднялся и протянул руки под наручники.

Тут подбежали другие участники засады, а вскоре на мотоцикле подъехал Александр Плашкин и «Кучер», не дожидаясь команды, так же молча полез в коляску. Михалыч устроился на заднем сидении и мотоцикл тронулся.

Подъехали к ДК, где у Плашкина был пикет, мотоцикл остановился и вдруг Кучеренко подал голос — необычно робко попросил сводить его умыться. Вот тут-то Михалыч и Плашкин учуяли исходящий из коляски запах.

— Все, кончился «пахан» — философски изрек Саша Плашкин, и после паузы добавил — вонючий.

«Квочка» для инкубаторских

Полковник милиции в отставке Александр Наумович Росинский носил погоны 41 год. Широко известно, что Александр Наумович это хорошая шутка, весёлые безобидные розыгрыши, всё то, что объединяется одним словом — юмор. Если чувством юмора не обижен, то это навсегда. Росинский А.Н. опубликовал книгу своих воспоминаний о смешных ситуациях, имевших место в долгой служебной деятельности. Часть его рассказов перед вами.

Летим очередной раз в Грозный. Нам нравилось летать по этому маршруту с хабаровскими экипажами. Всё-таки земляки! В Минеральных Водах члены экипажа желали нам благополучного возвращения.

По возможности командир корабля, мотивируя обеспечение центровки самолёта, рассаживал ОМОН, как правило, вместе в одном салоне. Заняв место недалеко от пищеблока самолёта, я обратил внимание на то, что стюардессы, возвращаясь за очередной порцией подносов, почему-то заливисто смеются. Причём, если понесёт поднос другая стюардесса, то, вернувшись, с трудом подавляет смех. Я заволновался. Может, думаю, ребята что-то «отмачивают». В салоне, кроме нас, других пассажиров нет. Прошёлся по салону. Всё в порядке. Ребята сидят чистенькие, трезвенькие. Захожу к стюардессам и откровенно спрашиваю, в чём причина их смеха. Мой вопрос их ещё больше рассмешил.

Это окончательно укрепило у меня желание во всём разобраться. На мою просьбу объяснить, в чём причина смеха, одна стюардесса сказала, что это их служебная тайна. Но время полёта позволяло выяснить причину их весёлого настроения.

Девушки раскрыли свою тайну. Оказывается, когда они разносят обеды, то запоминают внешность пассажира, которому принесли поднос последнему. Например, мужчина в костюме такого — то цвета, женщина в красной кофте и так далее.

Рассказав мне об этом, стюардессы сказали, что ОМОНовцы одеты все в одинаковую форму и им трудно запомнить последнего, получившего обед.

— Вы, товарищ полковник, везёте какой-то инкубатор.

Я спросил кто же я по отношению к ребятам. Ведь по возрасту я значительно отличаюсь от всех. На мой вопрос милые девушки хором ответили: «Вы для них квочка».

Откуда берутся НЛО

Из ИВС райотдела внутренних дел района имени Лазо сбежали подследственные и скрылись в тайге. УВД края совместно с райотделом организовали поиск. Для этого я каждое утро на вертолете вылетал из Хабаровска в Переяславку, где вертолет садился на стадион, забирал вооруженных автоматами милиционеров и мы барражировали над глухими местами. В итоге беглецов обнаружили и задержали. Но сейчас не об этом.

В один из поисковых дней взлетели мы из Хабаровска как обычно, летим, и вдруг снаружи будто кто-то стучит по обшивке вертолета. И не раз, и не два, а постоянно. Что такое? Я к командиру — слышите?

— Да, я тоже слышу, — говорит он.

— Может, заправляющий техник зацепился да и летит с нами? — мелькнула дикая мысль. Но бортмеханик уже ходил по вертолету, заглядывал в каждый иллюминатор. Вскоре и стуки прекратились.

Лететь дальше или возвращаться — решать командиру. Но все на борту штатно, а Переяславку уже вдали видно и там, конечно, люди ждут — командир решил продолжать полет.

Когда сели, пошли осматривать вертолет. Все вроде на месте и лишнего ничего не видно. Но вертолетчики продолжают все внимательно осматривать. И находят-таки причину постороннего шума. Оказывается, на баке с горючим отсутствует крышка, и только цепочка, ее державшая, болтается.

Крышку, достаточно широкую, диаметром с тарелку, после заправки техник плохо закрутил. В полете она слетела и, болтаясь на цепочке, постоянно стучалась о борт вертолета. Ну, а в какой-то момент цепочка лопнула и «тарелка» полетела к земле.

Вечером в Хабаровске сразу просмотрел сводку происшествий за этот день. Пострадавших от неопознанного летающего объекта в ней зафиксировано не было. И, слава Богу! Ведь «Летающая тарелка» весила все-таки что-то, да еще скорость набрала, летя с высоты, немалую. Но обошлось.

Привилегия для «преступника»

С авиацией связан еще один случай. Правда, без экстрима. Наши следователи взяли в «долг» подследственного из Владивостока — у нас, видимо, тоже «наследил».

А когда поработали с ним, надо было возвращать его назад. Дали мне командировочное удостоверение, вписали туда, что сопровождаю подследственного, и с ним, и с капитаном Кучменко (ныне генерал-майор налоговой полиции) вылетели обыкновенными пассажирами в Приморье. Все прошло штатно, задержанного вернули, надо было возвращаться домой. Только добрались до Владивостокского аэропорта, слышим, объявляют о свободных местах до Хабаровска на ближайший рейс. А у нас были билеты, но на более поздний самолёт. «Чем болтаться здесь, — решили мы с капитаном, — улететь бы быстрей домой», — помчались к нужной стойке.

Но не тут то было. Суровая дама, посмотрев наши билеты, рейс менять отказалась: улетите, мол, своим. И больше мы от нее ничего не добились. Вот если бы мы билеты у них в аэропорту купила — другое дело.

Однако желание быстро улететь не прошло, а еще усилилось. «Сейчас все решим, — сказал я товарищу, только ты будь со мной, но молчи». И пошли мы в линейное отделение милиции. Я был в форме, а капитан — в гражданской одежде. Зашли, я представился, объяснил с предъявлением документов, что сопровождаю подследственного, поэтому болтаться в аэропорту мне с ним нежелательно. Вдруг сбежит — вам же работы прибавиться. Меня поняли, милиционер взял билеты и вскоре вернулся с оформленными на этот рейс. Надо бы поблагодарить да идти на посадку. Но, как писали классики: «Остапа понесло». «Надо, ребята, сопроводить бы подследственного. Мало ли что?» Двое взяли капитана за руки и повели. Самолет стоял не далеко, шли пешком. Процессия выглядела солидно. Двое держат за руки, рядом еще несколько человек сопровождают, а я замыкаю эскорт. Пассажиры уже сидели в самолете, и мы без проблем поднялись на борт.

Все прошло как по нотам, и только стюардесса долго не могла понять, почему подполковник милиции и «арестованный» так долго и дружно хохочут, глядя друг на друга.

Когда милиция рядом

Впервые на работу в Хабаровск приехали вьетнамцы. Женщин устроили на швейную фабрику, мужчин — на ЖБИ. А поселили их всех в общежитие, в Индустриальном районе, на улице Ангарской.

Через некоторое время после их приезда, звонит мне Павел Яковлевич Грищенко, Герой Советского Союза, начальник отдела виз и регистраций УВД края, где стоят на учете все приезжие иностранные гости.

— Давай Александр Наумович, съездим к вьетнамцам, посмотрим, как живут, не обижает ли кто?

Приезжаем в общежитие, встречаемся с народом, как живете, спрашиваем. А переводчик за всех отвечает: «Плёхо живем. Русский хулигана показывал ножик. Мы уже милицию написали». Вот тебе на, думаю. Может они уже и генералу написали? И, конечно, спрашиваю, а куда жалобу-то отправили? Переводчик сбегал в комнату и принес исписанный лист бумаги. Читаю: начальнику милиции Сто Метров. Оба последних слова с большой буквы, как имя и фамилия. Дело в том, что недалеко от милиции, по улице Краснореченской, напротив парка имени Ю.А.Гагарина стоял указатель (он и сейчас там) с надписью: Милиция — 100 метров.

Голова — это кость?

Приехали к нам в гости полицейские из США. Конечно, кроме обмена опытом мы позаботились и досугом для своих коллег. Дальневосточные красоты нашей природы способствуют хорошему отдыху.

И вот в один из дней пребывания американцев в Хабаровске, мы вывезли их за город. Уха, река, свежий воздух и, естественно, тосты за дружбу, здоровье, взаимопонимание подняли настроение до определенного градуса…

Утром в кабинете генерала гости часто морщились, тяжко вздыхали и выглядели как-то неуверенно. Наши же были как огурцы (может совсем не пили?).

Американцы смотрели, слушали и вдруг не выдержали: «У вас что, голова не болит?

— Голова? Удивился я. — А чему там болеть? Я сжал руку в кулак и постучал себя по голове.

— Как она может болеть? Это же кость! — на что американцы со смехом согласились. Хотя, очевидно, в этот момент им было ближе другое выражение: «Если голова болит, значит, она есть».

Перепутанные пожары

В Амурске проверял свою службу, решили провести учения, предупредил о них и противопожарную службу, чтобы были на чеку. Стоим у одного из цехов Амурского целлюлозно-картонного комбината, обсуждаем проблемы безопасности в экстренных ситуациях, вдруг подъезжают близко к нам пожарные машины, начинают работать как при пожаре, будто что-то экстренно тушат. И даже пустили струю воды в воздух.

И тут из соседнего цеха рабочие бегут с криками: «Что вы тут делаете? Там полцеха сгорело. Мы вас давно ждем»!

Оказывается после звонка на «01» о пожаре на ЦКК, экипаж, увидев руководство учениями, подумал, что это мы дали «вводную» и стали перед нами показывать свое мастерство и оперативность. А реальный пожар разгорался совсем рядом. Так что пришлось работать действительно оперативно и со всем мастерством.

В нужном месте, в нужный час

Были мы в Амурске с инспекторской проверкой. Помню, как-то после работы зашли в магазин кое-что прикупить к ужину в гостинице. Встали в очередь в конце. Стоим минут десять и хоть бы на шаг к кассе приблизились. Пошли узнать, в чем дело.

Первым перед кассой стоял молодой человек, а кассирша внимательно пересчитывала «двушки», заполнившие большую тарелку.

— Вы что, юноша, телефон-автомат ограбили? — спросил я в шутку. Он резко оглянулся, увидел человека в милицейской форме и тут же бросился вон из магазина. Хотел убежать, но не сумел.

Местное милицейское руководство не знало, как нас и благодарить: оказывается они этого «электромонтера» никак не могли поймать

Милицейская удача

Как-то ночью, в Хабаровске, в районе остановки «Стройка» взломали книжный магазин. Взяли канцтовары и модные тогда виниловые пластинки. С утра (я в то время возглавлял отдел вневедомственной охраны Индустриального района) мы с товарищами выясняли, почему не сработала сигнализация и т. д. К обеду собрались в отдел и поскольку машину давно отпустили, сели в трамвай. Ехать недалеко, стали готовиться к выходу, подошли к дверям. А у них парень стоит, увидел нас, что-то заволновался, вздрогнул. Пластинки виниловые посыпались у него из рук. Мы давай дружно поднимать их и вкладывать ему в руки. В общем, пластинки падают, мы поднимаем и вкладываем. Поднимаем и вкладываем.

Потом вдруг, стоп! Откуда столько пластинок? А тут еще карманы сильно оттопырены. Проверили — полны авторучек.

Из трамвая уже мы вышли все вместе. Парень, конечно, в отдел не собирался, но пришлось ему изменить планы.

«Старик Хоттабыч» в Хабаровске

Было время, когда многие пограничные территории Дальнего Востока были закрыты для граждан, не имеющих пропусков на въезд в пограничную зону. И только Хабаровск оставался «свободным» городом. Поэтому многие, впервые ехавшие на Камчатку, Приморье, Сахалин или Советскую Гавань, вынуждены были для оформления необходимых пропусков задерживаться в Хабаровске.

Конечно, в том, что эти транзитники довольно надолго оседали у нас, виноваты, прежде всего, авиа- и железнодорожные кассиры западных регионов страны. Они прекрасно знали все закрытые районы, но, боясь потерять приличную выручку, продавали билеты до Хабаровска. Мол, там, в милиции все решите.

Работники паспортного отдела УВД края просто сбивались с ног от таких транзитников. Ежедневно они шли и шли, и с каждым надо было разобраться, послать телеграмму с запросами, оформить соответствующие бумаги. И так с утра до вечера.

Захожу как-то по делу в кабинет начальника этой службы, а там как раз такой посетитель. Старик — таджик, а может и туркмен: стеганый халат, на ногах обувь с загнутыми вверх носками, оригинальная восточная борода. В общем, вылитый старик Хоттабыч из известной сказки.

Не сразу, но все же удалось выяснить, что «Хоттабычу» нужно добираться во Владивосток, к сыну, который служит срочную. Тут начальник стал ему объяснять, что пропуск нужен, а для этого вызов и т. д.

— Вызов у вас есть? — спрашиваем, ну, телеграмма, основание?

— А, основание, — обрадовался «Хоттабыч». — Эта есть, канышна. И, запустив руку в глубину халата, вытащил какую-то бумагу. Оказалась — телеграмма. Читаем вместе:

«Папа, меня садят в тюрьму. Срочно вези деньги»…

Не бойтесь психиатров

Возвращался я как-то поздно со службы домой. В автобусе встретил соседа по подъезду. Живёт он несколько этажей выше моей квартиры. Ехал он с женой с вечернего киносеанса. Раньше с его женой я не был знаком. Приехали к дому, заходим в подъезд, и сосед говорит:

— Зайдём к нам, чайку выпьем, поговорим о том, о сём.

Я ему отвечаю:

— Что же мы мимо моей квартиры будем проходить и подниматься к вам, лучше давайте сразу ко мне и зайдём.

В общем, к себе домой пригласил. Жена его отказалась идти, сказала, уже поздно, завтра на работу. А сосед зашёл. Пока чаёк пили, разговоры разные вели, смотрим, уже ровно два часа ночи.

Утром, придя на службу, я должен был личный состав подразделения представить на профилактический медицинский осмотр в поликлинику УВД. Из поликлиники сообщили по телефону, что врачи прекращают приём посетителей, и будут принимать только прибывших на профилактический осмотр. В целях заботы о нашем здоровье врачи раз в год проводят такие мероприятия.

Я собрал сотрудников и предупредил, что бы все прошли профосмотр до обеда. Полушутя, полусерьёзно сказал, что если кто не пройдёт профосмотр, то не получит вовремя заработную плату.

«Пробежались» мы по врачам и осталось посетить психиатра. Смотрю, ребята примолкли и говорят, что с психиатром шутки плохи, ещё поставит какой-нибудь диагноз. Я зашёл к психиатру первым. Поздоровался и присел на стул.

Женщина, врач психиатр что-то писала. Я сидел перед ней и молчал. Врач была в белом халате, на голове белая шапочка, а на лице, в связи с эпидемией гриппа — марлевая повязка. Открыты были только глаза. Убедившись, что врач мною не занимается, я подумал, может мне выйти из кабинета, но тут же эту мысль прогнал — ещё поставит диагноз, что я невыдержанный. Решил сидеть молча и ждать.

Вдруг врач прекращает писать и задаёт вопрос:

— Давно водку пьёте?

У меня волосы «дыбом встали». С чего она это взяла? Ну, выпили мы с соседом по стопочке, ну может — две, но закусили хорошо и поспали.

Так что всё вроде должно быть отлично. Никаких предпосылок у неё нет, чтобы меня заподозрить в нехорошем и задавать такие вопросы. Говорю ей: «Я вообще не пью!» Врач перебивает меня и спокойным голосом говорит:

— Сегодня ночью пили водку с моим мужем до двух часов ночи!

После этого мы долго смеялись. Ну не узнал я её! Когда я вышел из кабинета, то сослуживцы спросили о причине смеха у такого серьёзного врача. На их вопрос я ответил:

— Психиатра не надо бояться.

Кресло не для «Волги»

Был я тогда начальником отдела вневедомственной охраны Индустриального района Хабаровска. И находился в отпуске.

Однажды звонит кассир, надо зарплату получать, а заменяющий меня офицер заболел. То есть надо чек в банк подписать, а некому.

Конечно, надо. Но, говорю, дело это ответственное, чуть подписал не так, подпись забракуют. Документ на получение денег я всегда подписывал одной ручкой. Вы возьмите ручку с моего стола, заправьте ее, кресло, шутя добавил, из кабинета прихватите, чтобы я правильную позу занял, и приезжайте ко мне домой.

Через некоторое время кассир докладывает: «Ручку нашли и заправили. Но вот кресло, Александр Наумович, в «Волгу» не входит!»

Бывает, что тут скажешь…

Шел, упал, получил…

На Амурском бульваре, в районе трамвайной остановки «Дикопольцева» зимним вечером произошел грабеж. С коллегами помчались туда. Было темно, споткнулся, упал, да так, что ударился головой о рельс. Доставили меня к врачам, те обработали, дали отлежаться в госпитале, и вскоре я забыл о «ранении». Но мы все застрахованы и где-то через полгода получаю вдруг деньги за травму при исполнении. Сумму я уже не помню, но хорошо помню, что когда отдавал деньги жене, торжественно сказал: «Это не простые деньги. Эти деньги я заработал собственной головой. Буквально!»

Хозяин, купи ковер

Цыгане, известно, давно облюбовали Хабаровск для проживания. И все бы ничего, но порой, особенно в летнее время, в город их прибывало так много, и вели приезжие себя так настырно, что это вызывало недовольство не только у жителей, но и у начальства самого высокого уровня.

Летом 1986 года вновь прибывшие в город цыгане занялись коверным бизнесом. Да так активно, что не пропускали не только ни один дом, но и ни одной квартиры в нем.

Работали, будто агитаторы перед окончанием предвыборной кампании: поднимались лифтом на последний этаж и, спускаясь пешком, звонили в каждую квартиру: «Купите ковер!» И так каждый день.

В итоге, получили мы задачу от крайкома КПСС избавить город от навязчивых продавцов. Пришлось попотеть, чтобы отделить «наших» цыган от «чужих», но мы справились. Железнодорожники выделили дополнительные вагоны, прицепили их к составу западного направления, плюс усиленное сопровождение. И приказ: убедиться, что территорию края цыгане покинули.

Меня хватило доехать до Биробиджана, а до Облучья возглавить сопровождение пришлось занимающему должность пониже. Намучился он немало. В вагонах шум, гам. И все это не один час. Да еще и сбежать могут.

В общем, домой он из соседней области вернулся взвинченный и без сил. Отмылся и лег спать с чувством хорошо исполненного долга. И тут звонок в дверь. Дома был один — пришлось подниматься. Открывает дверь — на площадке с ковром на плече стоит цыган и спрашивает: «Хозяин, ковер купишь?»

Когда шинель как парашют

Не летный состав мы, конечно. Но летать приходилось. Нередко и на вертолетах. Некоторое время в УВД края была даже своя «вертушка», но потом стала тяжеловата. В смысле денежного содержания. Решили по необходимости арендовать.

И вот как-то поднял тревогу начальник Ульчского РОВД — транспортная связь с Хабаровском прекратилась, а из Богородского остались не вывезенными более десяти осужденных. Занимают места и арестовывать новых нарушителей поэтому сложно.

Дают мне вертолет внутренних войск, конвой и — вперед. Прилетели в Богородское, забрали людей, надо заправить вертолет, а тогда за это брали наличными. Денег, естественно, таких нет. Долго решали, ругались, но все же заправки добились. Как позже выяснилось, залили нам горючки не полностью. И вот уже Хабаровск показался, а меня зовет командир в кабину и говорит, что придется идти на вынужденную посадку, сработала сигнализация: топливо на исходе.

— Так что будем решать? — не отстает летчик.

— Давай потихоньку снижайся, а я сейчас одену шинель и приму решение…

— А шинель-то зачем? Летим уже несколько часов без посадки, в вертолете жарко.

— Ну, как же? Топливо заканчивается, значит, придется садиться. Возможно, разобьемся, как потом разберутся, кто был кто? Вот вы — капитаны, вам положено отделение для воинских почестей. А я — полковник, стрелять уже должен взвод. Ну и другие есть тонкости по ритуалу…

— Но вы и так в форме.

— Ну и что. Все равно разбросает, а уж в шинели всё моё будет вместе.

— Вот вы меня отвлекаете, товарищ полковник, а я все равно на землю сообщил ситуацию.

— Ну и правильно. Все делай, как положено.

Конечно, я его отвлекал от вынужденной посадки, уж больно не хотелось с небольшим конвоем ждать подмоги на земле. Но вертолет тем временем, привычно гудя, шел по нужному курсу. И благополучно добрался до Большого аэродрома. Встречали нас как космонавтов: пожарные, «скорая», спасатели. Приземлились нормально и даже на свое место стоянки вырулили. Вышли на бетонку. Смотрю: не все, одного «летуна» нет. Через некоторое время он появляется и говорит: «Мужики, у нас горючки еще на пару минут хватило бы».

И хоть поздно весть хорошая пришла, но все равно было приятно, и напряжение нервное ушло окончательно.

По ту сторону свободы

Амурск. Завершалась долгая командировка. Уже не хотелось ничего проверять, собирались домой. Но начальник 14-ой исправительно-трудовой колонии усиленно приглашал посмотреть его учреждение. Обещал удивить. В общем, очень, видимо, хотел чем-то похвалиться. Пришлось уступить.

Колония действительно выглядела здорово. Руками осужденных-умельцев она была ухожена и оформлена не хуже хорошего санатория или дома отдыха. Особенно поражала своим интерьером столовая. Начальник цвел от похвал гостей.

А я вижу в столовой за столом сидит осужденный и ест. Смотрю на часы: время 11 утра. Спрашиваю, почему так поздно завтракаешь?

Тот поднял голову, внимательно оглядел гостей, встал, вытянул руки по швам и спокойно ответил, обращаясь ко мне:

— Я, гражданин полковник, не завтракаю поздно, а первый обедаю!

Заозерное. В феврале в женской колонии идет амнистия. Большая комиссия рассматривает дела заключенных, подготовленные администрацией учреждения. Перед комиссией одна за другой предстают осужденные. Все как обычно. И вот член комиссии, секретарь горисполкома, торжественно обращается к кандидатам на амнистию: «Советское государство, руководствуясь гуманностью по отношению к отступившимся, надеется, что вы оправдаете оказанное вам доверие и…

И вдруг громкий голос заключенной прерывает ее речь.

— Ничего себе гуманность, посреди зимы людей на улицу выбрасываете!

Как сохранить забор в чистом поле

Однажды УВД края организовало переподготовку рядовых и сержантов запаса, годных к службе в милиции. Для этого в районе хутора Галкино устроили полевой лагерь со всеми атрибутами: палатками, кухней, материально-технической базой и т. д. Приехал генерал, дал обустройству лагеря хорошую оценку, но удивился отсутствию забора. Мол, завтра приеду, чтобы забор был. Или хотя бы его имитация.

Что делать? Ответственным за учебу был назначен начальник отдела ГО УВД края, ветеран войны, полковник милиции Иван Александрович Мудрый, очень авторитетный человек. Рассказывали, что когда он был начальником ГОВД Биробиджана, горожане с гордостью говорили: «Во всех сказках на Руси, что ни Иван, то дурак, а у нас Иван — Мудрый».

Посовещались мы с ним быстро. И скоро в моем распоряжении были несколько «мобутовцев», телефонный провод, колышки, и мы быстро окружили свой лагерь «забором». Все бы ничего, но провод-забор можно было увидеть лишь вблизи.

Тогда взяли на складе белые бязевые портянки, разрезали их на лоскутки и развесили на проводах. Белые флажки красиво выделяли «забор» и просматривались со всех сторон. Генералу понравилось.

Следующим утром, не помню во сколько, но, естественно, намного раньше очередного приезда генерала, замечаю — а где же так старательно обозначенный по всему периметру портянками забор? Ответственные товарищи из хозяйственной службы на мой прямой вопрос опустили глаза в землю. Оказывается, они забыли выдать туалетную бумагу, и наши новые портянки были использованы далеко не по прямому назначению.

Для сохранения «забора», пришлось пойти на более жесткие меры. Портянок больше не было, поэтому нарезали наждачную шкурку, одна сторона которой была белого цвета. И восстановленный «забор» почему-то сохранился до конца учебы…

О пользе ким-чи

В Чегдомыне, помню, закончили работу, завтра улетать, проснулись, а погода испортилась, самолеты не летают. Решили сдавать билеты и покупать на поезд. Но на вокзал помчались не только мы, потому нашей бригаде досталось всего четыре купейных места. Тут, конечно, в действие вступила дедовщина: один билет я взял себе, еще два отдал старшим по званию и последний — капитану, сдававшему одни билеты и покупавшему другие.

На перроне выяснилось, что два места у нас в одном вагоне, а два — в другом. Совсем неудачно. Решили поменяться. Зашли в купе, там две дамы. Наше предложение о переходе их в соседний вагон они отвергли сразу. Пошли с этим же предложением в другой — там пожилые люди, неудобно беспокоить. Вернулись к дамам опять вчетвером.

Я сразу их успокоил: мы имеем тут два места, а еще двое пришли в гости, чаю попить. Сидим, перекусываем, и тут я вспомнил о местном подарке — трехлитровой банке с ким-чой. Только открыл, дамы забеспокоились: «Что такое, какой ужасный запах! Закройте банку» и т. д.

А я спокойно жую и рассуждаю вслух: «Ох, хороша капустка, жаль мокровата. Вы, товарищ капитан, — обращаюсь к коллеге, — найдите веревку или шнур какой, чтобы развесить под потолком капусту для просушки…»

Реакция женщин была мгновенной. «Давайте ваши билеты, мы уходим!»

Импотенты поневоле

В Чеченской республике воду пьют покупную. Продают ее, как правило, женщины. Молодые и привлекательные чеченки, бесспорно, выигрывают в этом малом бизнесе у пожилых.

Полные сил и удали, надолго оторванные от дома омоновцы, и другие федералы — все мужчины с удовольствием стоят в очереди за водой к симпатичным продавщицам, не «замечая», что рядом без всякой очереди такую же минералку можно купить у пожилой женщины.

Вот одна из таких пожилых и обратилась ко мне с жалобой, сразу определив, что я к категории молодых не принадлежу.

— Не справедливо это, товарищ офицер. Молодые уже по несколько раз сбегали с ведрами домой за бутылками (бутылки продают из ведер с водой, чтобы не нагревались), а я ни одной не продала, даже на хлеб не заработала. А бойцам вашим лишь бы рядом с молодыми потолкаться…

Пришлось поговорить с ребятами. Эта старушка наверняка помнит о жизни при нормальном порядке, понимает ее ценность, надо таким помогать во всем. Бойцы прониклись, и привычная картина на конкретном базарчике разительно изменилась — ребята стояли в очередь только к бабушкам.

Молодые продавщицы с недоумением спрашивали: «Кто это приехал, откуда эти люди?». Я им очень спокойно сказал: «В этот раз отбирали только импотентов…».

Не знаю, как долго наши ребята следовали этой политике, поскольку уехал раньше, но не думаю, что сильно обиделись на меня за такую необычную для них характеристику. Поскольку каждый вечер на базе омоновцев я засыпал в отдельной комнатушке под колыбельную «дедов» отряда: «Мин нет, бомб нет, спи спокойно, старый дед».

«Химик»

На «микрахе» мент на голову контуженый, чуть что, сразу за ствол и шмалять начинает. — Такое мнение о своей персоне, ходившее среди «химиков», Михалыч знал и ничуть его не стеснялся. Наоборот, он считал, что оно помогает в работе. Во всяком случае, фактов неповиновения ему, не говоря уже о сопротивлении, не отмечалось. А пошла такая молва после одного случая.

На участке обслуживания Михалыча было расположено некое УНР — строительное управление, имевшее объекты строительства по всему городу. В то время в городе и крае ударными темпами шло промышленное и жилищное строительство, ежегодно в строй действующих вводились десятки объектов. Первые лица края, городов и районов — секретари партийных комитетов и председатели исполкомов, держали новостройки под личным контролем.

В качестве рабочей силы широко применялся спецконтингент — условно-осужденные и условно-освобожденные с направлением на стройки народного хозяйства, в народе называемые «химиками». Говорят, название это повелось с тех стародавних пор, когда только ввели институт условного осуждения с направлением на стройки народного хозяйства и таких лиц отправляли на объекты строительства химической промышленности.

В один из погожих летних дней, выпавший на период выдачи зарплаты на предприятиях, а, следовательно, весьма хлопотный для Михалыча и его коллег, наш участковый инспектор обходил «злачные» места своего участка.

Накопленный опыт говорил, что лучше начать, говоря языком сегодняшним, «зачистку» любителей употребить хмельного сразу после окончания рабочей смены. Дело было не только и не столько в поддержании общественного порядка и борьбе с пьянством. Даже часовая задержка с началом этого действа, приводила к тому, что потом до позднего вечера милиция и дружинники буквально собирали по закоулкам и сносили в пикет бесчувственные тела, в карманах которых, но уже далеко не у всех, лежали денежки на будущие пропитание и покупки, запланированные семьей до следующей получки. Частенько бывало так, что «кормилец» надирался «до положения риз» и становился легкой добычей воришек. Ведь в эти же дни местное жульё тоже «выходило на работу». Без зазрения совести они «зачищали» карманы своих соседей по микрорайону, выгребая все до копейки у пьяненьких мужиков.

Самыми «козырными» по части распития спиртного, были два пришкольных сада, расположенные в аккурат напротив магазинов — «среднего» и «дальнего», как их обзывал народ. Некогда прекрасные фруктовые сады со временем были заброшены и превратились в распивочные, заваленные всевозможным мусором. Правда, с приходом на участок Михалыча эти сады стали регулярно вычищаться. Все местные алконавты знали, что участковый обязательно проверит сады и «застукав» за распитием, заставит собрать и вынести мусор со всего сада. Первоначальные попытки отказаться от такого наказания Михалыч пресек просто и быстро. Компании, устроившейся выпить в садике, было предложено убрать мусор на прилегающей территории. Последовал дружный отказ, приправленный малоцензурным комментарием, чего Михалыч ожидал и начал выстраивать логику своих последующих действий:

— Значит так, я обнаружил факт распития спиртного в общественном месте, сопровождающийся нарушением санитарных правил содержания мест общего пользования. Как должностное лицо милиции я предложил вам прекратить распитие и навести за собой санитарный порядок. Вы все дружно отказались, при этом употребили нецензурную брань в общественном месте. — Михалыч оглядел притихших мужиков и продолжил. — Налицо целый букет административных правонарушений, усугубленных отказом выполнить законное требование работника милиции.

— На «пятнашку» натягиваешь, — догадливо озвучил один из мужиков. — Давай, давай, нам не привыкать на нарах, отсидим.

— Конечно, отсидите, а куда ж вы денетесь. Только не забывайте — административно-арестованные подлежат привлечению к общественно-полезным работам. Вот я лично и буду вас каждый день брать из КПЗ, чтобы вы не только этот сад, но и улицы вымели от мусора. Не хотите здесь и сейчас, будете потом, но ежедневно по восемь часов и полмесяца, — закончил Михалыч.

Ошеломленные таким коварством участкового, мужики лишь молча растерянно переглядывались. Они ничуть ни сомневались, что этот изверг-мент будет две недели на глазах у всего честного народа микрорайона заставлять их мести улицы. А такого удара по своему авторитету они допустить не могли.

Выдержав паузу, Михалыч совершенно буднично спросил:

— Так что, уберем за собой сейчас или завтра начнем убирать за другими?

Так и была решена проблема уборки на отдельно взятой территории. Выпить мужики хотели постоянно, терпенья уходить подальше от участка Михалыча не хватало, поэтому приходилось им поначалу под надзором участкового «подрабатывать» внештатными дворниками.

А после очередной «сходки на стакане» местные мужики уже и сами убирать после себя начали, а садики эти посчитали своими. Наш Михалыч не оставался сторонним наблюдателем и принимал посильное участие в благоустройстве. То краски подкрасить скамеечки и урны привезет, то метлы заменит, или доски — столики отремонтировать, «притаранит».

Вот в такой ситуации, УНР тоже сподобился и получил дешевую рабсилу в виде «химиков». И в первую же их получку, которую почему-то выдавали не на участках, а в самой конторе, установившийся на участке Михалыча порядок подвергся нешуточному испытанию.

В этот раз в дальнем углу пришкольного сада Михалыч обнаружил живописную компанию из пяти разновозрастных незнакомых мужиков. На расстеленной газете лежали нарезанные колбаса, плавленый сырок, хлеб и стояла пара открытых банок кильки. Здесь же в рядок лежала батарея бутылок водки и пива.

— Залетные, не мои, — отметил Михалыч, оглядев компанию. — Явно судимы и уже успели «накатить», могут быть проблемы.

Тем не менее, от испытанной схемы Михалыч отступать не стал, и предложил компании, убрав за собой, покинуть пределы вверенного ему участка. Ответ был хотя и не дипломатичный, но на двух языках — матерном и блатном. Смысл его сводился к тому, чтобы он, ментяра, сходил и проведал родственников.

Выслушав хор перебивающих друг друга, уркаганов, Михалыч неторопливо, но громко и внятно, не обращаясь ни к кому конкретно, повторил предложение и разъяснил, что в противном случае виновные в нарушении порядка будут привлечены к ответственности. Дружный смех и ядреные шуточки явно указывали на отсутствие у публики желания выполнять требование представителя власти.

Михалыч, по-честному, в третий раз, предупредил мужиков, для ясности пояснив, что сейчас хоть один из них, но обязательно ответит за всю команду по полной схеме.

В пылу охватившего компанию веселья, кто-то, под одобрительные возгласы остальных, произнес роковую фразу:

— А может, чтобы лучше понял, дадим краснопёрому звиздюлей?

Ребятушки не поняли, что из банальных нарушителей административного законодательства они стали группой лиц, замысливших преступление в отношении представителя власти, тем самым, сделав свое положение весьма незавидным.

Участковый вынул из кобуры Макарова, передернул затвор, загоняя патрон в патронник, и скомандовал:

— Встать, построиться в колонну по одному.

Разговоры моментально прекратились, но встал только один — здоровяк лет сорока, под два метра ростом, косая сажень в плечах, таких как Михалыч в нем бы поместилось не меньше двух. Сжатые, в наколках, похожие на чайники, кулаки и свирепая физиономия не оставляли надежды на мирный исход встречи.

Кореша загудели, подбадривая здоровяка, мол, давай, мент блефует, стрелять не будет, не имеет права. Под этот ободрительный гул амбал двинулся на милиционера.

Выстрел. Пуля вошла в землю в нескольких сантиметрах перед ногами здоровяка. Верзила отдернулся назад и замер. Повисла напряженная тишина, прерванная удаляющимися звуками панического бегства.

— Ну, вот. Я ведь предупреждал. На тебе я и отыграюсь. Ответишь за всех, — обращаясь к детине, сказал Михалыч. — Ты остался один, — при этих словах амбал инстинктивно оглянулся, — и пойдешь со мной. Если не хочешь идти, то можешь остаться здесь — трупом. А о том, что ты на меня вон с тем ножом полез, твои же корешки и подтвердят. Давай, не испытывай судьбу, руки за голову и вперед.

Дорога в пикет пролегала мимо магазина и стоявшая перед ним толпа местной шпаны, вскоре ошалело увидела, как с руками за голову, по улице шел какой-то верзила, а за ним, с пистолетом в руке, здешний «Анискин». Несколько человек бросились в сторону процессии и начали нещадно колотить здоровяка, который от неожиданности даже не сопротивлялся.

Попытки Михалыча прекратить избиение, результата не дали. И тогда… раздался еще один выстрел… в воздух.

— Вы чё, офанарели? За что его бьете?

— Как за что? — за всех ответил Подойницын, он же «Ведро». — Мы их предупреждали, за всякими «залетными» и «химиками» в наших садах убирать не нанимались, может помочь чем, — не очень логично закончил он.

— Проводите до пикета, — милостиво принял помощь Михалыч.

В пикете милиции, приплюснув разбитое лицо к зарешеченному дверному окошку «кондейки», здоровяк не переставал удивляться, как так, его, «химика», блатные «кореша» избили из-за мента.

С тех пор в заброшенных садах, благодаря стараниям «внештатного актива» из числа желающих выпить «на природе», стал поддерживаться относительный санитарный порядок.

А куда деваться. Как доложили доверенные, тот же «Ведро» на «сходняке» сказал:

— Михалыч — это хуже «доцента», все равно заставит. У него же, вон, даже в коляске служебного мотоцикла метлы лежат. Да и в чистоте жить лучше, чем в грязи.

А вы говорите, что у «химиков» нет чувства прекрасного.

Есть!

«Горбатого не лепить»

Уже будучи замом по оперработе в одном из райотделов, или по сегодняшнему — начальником криминальной милиции (ну и словосочетание придумали, однако: КРИМИНАЛЬНАЯ — латин. criminalis — уголовный, преступный и МИЛИЦИЯ — латин. militia — воинство), попал наш Михалыч в одну очень поучительную историю. А дело было так.

Хоть и стал Михалыч начальником, но любимую оперативную работу забросить не мог. По-прежнему по его личным каналам приходила масса информации об обстановке в криминальной среде, о совершенных преступлениях и еще много о чем. Частенько подчиненный ему уголовный розыск был вынужден, не смыкая глаз и не покладая рук, заниматься реализацией полученной информации.

В очередной раз, а такое случалось очень даже регулярно, по городу пошла серия квартирных краж. Не миновала чаша сия и район, где трудился Михалыч. После изучения всех материалов, был сделан вывод — эти кражи совершаются одним лицом, преступник «работает» в одиночку и имеет опыт их совершения. Доходило до того, что преступник, как бы издеваясь, совершал по две-три кражи в день.

Уголовный розыск запустил свои самые густые сети, но уловом оказалась лишь много мелкой криминальной шушеры. Руководство метало громы и молнии, по нескольку раз в день на разных уровнях проходили совещания, заслушивания и другие, обычные в таких случаях, чиновничьи процедуры. Конечно, начальники понимали, что этими мероприятиями вора не поймать. Но… у каждого работника свои показатели. Кто-то отчитывается раскрытыми кражами и пойманными ворами, а кто-то количеством проведенных с личным составом «мероприятий». Как говорил персонаж известной комедии: «У тебя учет в рублях, а у меня в сутках…» А уж начальник есть над каждым — и над рядовым и над генералом.

Надо заметить, что наш Михалыч имел привычку приходить на работу задолго до ее начала. Все, с кем он работал, знали, что в восьмом часу утра он пешком идет от своего дома до райотдела и по пути успевает поговорить со многими людьми.

Вот и в этот раз, Михалыч уже успел пообщаться с директором типографии и с дворником, как, подходя к штабу округа, заметил сидящего на бордюре своего давнего информатора. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять, «Серый» — так все его звали, был с глубочайшего бодуна.

— Михалыч, выручай, похмели, — с трудом ворочая языком, проговорил «Серый».

— А что, есть о чем сказать? — Михалыч пьянство не поощрял, но за хорошую информацию мог налить стаканчик или выдать рупь, а то и трояк (по тем временам огромные деньжищи).

— Да так, особливого ничего нет, — превозмогая накатывающуюся дурноту, пробормотал «Серый».

— На нет, и опохмелки нет.

Не скрывая раздражения, Михалыч в упор посмотрел на «Серого» и приготовился провести краткий воспитательный курс (если хочешь достать человека, позуди ему немного в час похмелья). Однако «Серый» — информатор опытный, результативный, сумел выудить из своей гудящей головы какой-то факт и попытался что-то сказать.

Из его короткой сумбурной речи, Михалыч понял только — Мишка, «химик» и Лилька.

Зная, что если «Серого» разговорить, то информации, причем весьма ценной, будет немало, Михалыч вздохнул и, позвав его, направился в райотдел.

В кабинете, Михалыч достал из нижнего отделения сейфа специально для таких случаев хранимую бутылку «бормотухи» и, не говоря ни слова, налив полстакана пододвинул его «Серому».

С трудом преодолев тремор, «Серый» выпил и на какое-то время замер, как бы прислушиваясь к себе. Через несколько минут, его лицо начало багроветь, а в до этого тусклых глазах, появилась живинка. Вскоре перед Михалычем сидел тот «Серый», которого он знал в обычной жизни и, с вожделением поглядывая на бутылку «Солнцедара», рассказывал, как зашел к своей бывшей сожительнице — Лильке, а у нее новый хахаль. Зовут Мишка, на «химии» в Сосновке, но живет у Лильки. Стопудово — крадун. Далее «Серый» кратко обосновал свои выводы. Доводы были существенны, а уж чутье старого жулика «Серого» еще никогда не подводило.

Обсудив с сыщиками полученную информацию, Михалыч принял решение о проверке адреса и проживающих в нем лиц. Для исполнения назначил в группу опера и участкового, а во главе поставил самого расторопного, умевшего «поколоть» любого, старшего опера Ухова.

К исходу следующего дня Ухов доложил, что в указанной квартире проживает Королева Лилия с сожителем Марковым Михаилом. Королева постоянного места работы не имеет, Марков — действительно «химик», на учете в 54-й спецкомендатуре, ранее трижды судим за квартирные кражи, находится в оперативном розыске, т. к. пропустил несколько отметок и не выходит на работу. В квартире обстановка очень скудная, только самое необходимое. Предметов и вещей из розыскных ориентировок не обнаружено, да, собственно, и ничем похожим на краденное, не пахнет. Попытка «расколоть» Маркова и Королеву успеха не имела. Королева, конечно, дергается, но, кроме того, что сожитель богат и сорит деньгами, ничего не поясняет. Похоже, действительно ничего не знает. Марков ведет себя спокойно, уверенно, причастность к преступлениям отрицает.

— Приведи его ко мне, — приказал Михалыч.

Через несколько минут, испросив разрешения войти, Ухов ввел в кабинет средних лет, среднего телосложения, малоприметную, глазу не за что зацепиться — личность. Посмотрев на мужичонку, Михалыч понял, почему никто из свидетелей не мог описать увиденного вора.

Марков сел на указанный ему стул, закурил предложенную папиросу и поднял глаза на Михалыча. Они сидели напротив друг друга, смотрели прямо — глаза в глаза и молча курили.

Марков понял, что его привели к этому молодому, но уже занявшему столь высокий пост заместителя начальника милиции, парню, не для того, чтобы попугать или взять «на понт». Перед ним сидел матерый опер, который мог, а главное знал, как раскрутить его, квартирного вора.

Михалыч же, еще не услышав ни одного слова, увидел перед собой профессионала. Как бы советская криминология не лукавила, но в стране развитого социализма имели место быть профессиональные преступники. Марков был из тех, кто воровал не по пьяному куражу, не с голодухи, а потому, что это была его работа.

Потушив папиросу и прерывая затянувшуюся паузу, Михалыч спросил:

— Ну, что, Михаил, поговорим?

— За жизнь, запросто, — отреагировал Марков.

— Да нет, не за жизнь, а за твои кражи.

Вздохнув и еще раз заглянув в глаза Михалыча, словно надеясь прочесть в них — мол, как я тебя разыграл? — Марков ответил:

— Начальник, твой оперок уже пытался меня «брать на бас» («брать на бас» — пытаться инкриминировать преступление без достаточных улик — А.К.), докажи хоть одну мою кражу — сам расскажу обо всех. Иначе «держу стойку» («держать стойку» — не признаваться в преступлении — А.К.).

Маркова, в качестве разыскиваемого «химика», «закрыли» в приемник-распределитель, а подчиненные Михалыча, за глаза поругивая его настырность, впряглись в рутинную проверочную работу.

На исходе третьего дня, выслушав доклад Ухова — Маркова никто не опознал, прямых очевидцев нет, ничего из похищенного не найдено…, Михалыч уж хотел распорядиться о прекращении проверки, но не хватало самой малости — справки от эксперта об отсутствии отпечатков пальцев Маркова в следотеке отпечатков изъятых с мест происшествия. Впрочем, шанс был — меньше чем ноль целых ноль десятых, плюс минус трамвайная остановка, но был. Шанс носил русское имя: «АВОСЬ» — уж больно матерый ворюга, наверняка работал в перчатках, но авось…

Как говорится, «легок на помине», в дверь постучал и спросил разрешения зайти райотделовский эксперт-криминалист. В руке он держал лист бумаги, сверху которого было крупно написано: «СПРАВКА ЭКСПЕРТА».

— Разрешите доложить? — начал было он.

— Ну что у тебя за манера, кота за хвост тянуть, скажи сразу — следов нет, и свободен, — вместо ответа раздраженно произнес Михалыч.

— Почему нет, — в той же неторопливой манере, эксперт доложил, что отпечаток большого пальца правой руки Маркова обнаружен на осколке стекла, изъятом при осмотре места кражи по ул. Высокой…

СЛУЧИЛОСЬ!!! «АВОСЬ» — это по-нашему, по-русски — «в грязь лицом не промахнём». Михалыч помнил эту кражу, сам выезжал на место происшествия. Кража как кража, частный дом, проникновение путем выбивания оконного стекла, в доме все перевернуто, похищены деньги, золото и кое какие вещи. На месте работала оперативная группа во главе с опытнейшим следователем Константином Ивановичем Воронцовым, который и нашел этот осколок, лежавший несколько в стороне от остальных.

На следующий день, Михалыч положил перед Марковым справку эксперта и повторил вопрос:

— Ну, что, Михаил, поговорим? Я слово сдержал, вот доказательство по краже.

Внимательно прочитав справку, Марков вздохнул:

— Я так и знал, искал же его. Когда «выставил шнифт» (выставить шнифт — выбить стекло — А.К.), осколок этот мешал мне в окно залезть, а попытки вытащить его не удавались — пальцы соскальзывали. Вот я перчатку то и снял. Осколок выдернул и чисто на автомате его через плечо. Тут же понял — на нем отпечаток, да вот…. не нашел. Ваша взяла.

Марков тоже сдержал свое слово и задал хлопот опергруппе — краж за ним числился не один десяток. Началась рутинная работа по закреплению доказательств совершения краж. Допросы, выезда на места совершения преступлений, изъятие похищенного у скупщиков краденного и т. д. Часть похищенного пришлось выкапывать. Марков показал несколько мест, где он зарыл краденное. В общем, шел обычный процесс.

Бывали и накладки. Несколько раз выезд на показ оказывался пустым — вор не смог найти обворованную квартиру. По краже на ул. Бресткой возникли разногласия по похищенному. Марков уверял, что украл только золото, а потерпевшие в список украденного включили и вещи. В другой квартире он долго приглядывался, выходил в подъезд, ходил по этажам, а затем заявил, что в квартире изменилась обстановка. Присутствующая хозяйка с удивлением подтвердила, что после кражи была заменена мебель.

Однажды вечером, Михалычу позвонил приятель из краевого управления уголовного розыска. После обычного трепа последовал обычный же в среде сыщиков вопрос: — была ли кража из квартиры в таком-то месте? В этот раз краевой розыск интересовала та самая кража из квартиры по ул. Бресткой.

Михалыч бодро доложил, что кража была, раскрыта и виновный парится «на кичи». Однако приятель своим лаконичным сообщением вверг Михалыча в пучину сомнений. Он поведал: — воры в количестве трех, задержаны, дали признательные показания, похищенное полностью изъято.

Засранцы, неужели Маркову «горбатого слепили» (перевод — приписали не совершенное им преступление. — А.К.), — подумал он о своих сыщиках.

Приятель согласился оттянуть доклад начальству до утра и Михалыч резво взялся за «разбор полетов». Разбираться нужно было быстро и четко, т. к. в противном случае начальство по-шустрому соорудило бы «братскую могилу». Еще не успели затихнуть страсти по так называемому «делу Лимоненко». Этой воровке вменили несколько десятков краж в городах края, а в суде, когда стали выводить хронологию краж, то выяснилось, что она якобы с разрывом в час совершила кражи в Комсомольске и Хабаровске. В результате разборок выяснилось — «слепили горбатого» и не одного. Несколько человек уволили, многих наказали, а самых ретивых даже под суд отдали.

Вот и здесь — могло повториться то дело. Положа руку на сердце, Михалыч был почти уверен в своих сыскарях. Еще перед началом раскрутки Маркова, он предупредил их — «горбатого не лепить». Парни, а с большинством из сыщиков Михалыч был почти ровесник, своего начальника никогда не подводили. Так что, уверенность была, но сволочной червячок сомнения все равно ползал где-то в глубинах оперского сознания — а вдруг кто-нибудь, ради результата, да повелся?

Опергруппа была собрана «по тревоге». Из-за отсутствия времени, Михалыч изменил своей манере общения с подчиненными и они с удивлением уставились на раскричавшегося начальника.

— Пижоны, фраера, кулёмы…. ни украсть, ни покараулить… — чихвостил зам по оперработе своих подчиненных, — без прокола даже «горбатого слепить» не можете…. в охрану — пустые прилавки магазинов охранять выгоню…

В результате затянувшегося допоздна оперативного совещания стало ясно… что ни чего не ясно и выяснено… что ничего не выяснено, зато решено:

— Если это «горбатый» — виновный ответит за «подставу» перед сыщиками по «полной схеме». (Все знали, что лучше за прокол отвечать прокурору или начальству, чем своим сыщикам — они спрашивали не по Закону, но по Совести).

— Провести на месте кражи эксперимент с участием потерпевших, Маркова, той группы воров, и выяснить — кто из них врет.

К всеобщему удивлению все срослось. Воры показали, откуда и что украли, это совпало с ранее данными показаниями потерпевших, и нашло их подтверждение в ходе этого эксперимента. Тут же выяснилось, что Марков был первым воришкой, взломавшим дверь и укравшим золото. На выходе из подъезда он разминулся с тройкой молодых, которые обнаружили вскрытую дверь и не преминули утащить из квартиры вещички…

Долго еще в коридорах уголовного розыска, вроде как случайно, по другому поводу, раздавалось:

— А теперь Горбатый, я сказал — Горбатый…. на выход…. кулёма…. прилавки караулить… — и вслед незлобивый, неизменно по-детски жизнерадостный, смех сыщиков.

Битиё определяет сознание

Интересная штука философия. Было время, когда Михалыч понятия не имел что за звери такие онтология и гносеология. Казалось бы чепуховина какая-то, пустобрехство. Ан, нет, сама жизнь преподала несколько уроков и наглядно разъяснила ему суть базисных законов философии.

Принял наш Михалыч один из самых запущенных участков в районе. На нем довольно долго не держались участковые и, как в любом деле без руля и без ветрил, на этой территории властвовала не сила власти, но желания отдельных индивидуумов и власть грубой физической силы. И надо сказать, поначалу доставалось Михалычу пахоты — немеряно. Особенно досаждали «кухонные боксеры» — семейные скандалисты.

Урок первый.

Каждый вечер участковый стабильно получал по различным каналам как минимум, в лучшем случае, пару-тройку вызовов на семейные скандалы. В дни получения на заводах и предприятиях аванса и получки (уважаемый читатель, хочу напомнить, что было такое время, когда эти самые аванс и получка выдавались как по расписанию) число семейных скандалов возрастало кратно.

Надо заметить, в свое время жизнь в коммуналках приучила пролетарские семьи не скрывать от соседей семейные неурядицы, ну а если муж с женой расходились во мнении на любой вопрос, то тут было просто необходимо оповестить об этом соседей, устроив грандиозную ссору. Переезд в отдельные квартиры не смог сразу исправить людскую психологию и еще долго соседи с удовольствием, как в театре, наблюдали перипетии чужой семейной жизни.

Со временем Михалыч вывел закономерность: если на семейный скандал никто не вышел, то через пару дней он получал письменное заявление от разгневанной супруги — как так, её чуть не убили, милиция не отреагировала, не защитила от пьяненькой половины, а если бы…, ну и т. п. Надо сказать, что такие заявления разнообразием слов и ситуаций не отличались и были писаны как под копирку. Но легче от этого не становилось, наоборот, заявление — это всегда хуже вызова на скандал. По каждой заяве нужно реагировать, т. е. опрашивать массу людей, собирать объяснения, готовить заключение, писать ответ заявительнице, короче беготни и писанины…, проще сразу пойти и на месте разобраться, как говорится — принять меры, или если еще проще — провести профилактическую беседу.

Однажды дежурный по райотделу майор Веселов, известный прикольщик, оправдывающий свою фамилию, со скорбным выражением лица оповестил Михалыча, что его вызывает судья Дзюбанов, надо приготовиться, т. к. если вызывают судьи, то не миновать крепкой трепки и, может быть, даже представления начальнику на дисциплинарку, вплоть до ареста на гауптвахту.

Михалыч сотрудник молодой всех этих тонкостей не знал, но однажды самолично, исполняя приказание, отконвоировал коллегу-милиционера на гарнизонную гауптвахту под арест, поэтому в словах дежурного подвоха не заметил. Направляясь к судье, Михалыч мысленно перебирал свои прегрешения перед Законом и Судом. Хоть и было их не мало, но ни одно не тянуло даже на строгий выговор. Так в неведении Михалыч, немного робея, но бодрым голосом испросил разрешения войти и, получив таковое, вошел в кабинет судьи.

Не имея опыта общения с судом, Михалыч, на всякий случай, по-уставному доложился:

— Товарищ судья, участковый инспектор младший сержант Имярек, по Вашему приказанию прибыл.

Судья Дзюбанов, крепыш среднего роста лет тридцати пяти, с серьезным выражением лица, что-то писал и при словах Михалыча молча указал на стул напротив себя.

Судья закончил писать и неожиданно предложил:

— Давайте познакомимся, меня зовут Виктор Петрович.

В ответ Михалыч пробормотал нечто невразумительное, на что, впрочем, судья особого внимания не обратил. Похоже, он о Михалыче знал больше, чем тот сам о себе.

— Ну-с, перейдем к делу. — Продолжил Дзюбанов. — Я, как Вам известно, проживаю по такой-то улице, т. е. на территории Вашего обслуживания.

Михалыч понятия не имел, где проживает судья, но, помалкивая, на всякий случай, согласно покачивал головой.

— Понимаешь, — судья перешел на доверительный тон, — заколебали меня соседи. Нет, конечно, у меня отдельная квартира, но на одной лестничной площадке со мной живет семья Соколовых. Такие, я вам доложу, фрукты, один другого стоят. День через день пьянки да скандалы. И все это на весь подъезд с шумом и гамом до полуночи. Участковые, что были до тебя, урезонить их не смогли. Очень прошу, наведи порядок.

Михалыч, поняв, что ему ничего не грозит, а очень даже наоборот, быстренько мысленно прокрутил ситуацию. Поскольку она была осмысленна давным-давно, выводы и решение напрашивались сами собой. Соколовых он знал. Действительно, несколько раз в месяц ходил успокаивать «воюющих» супругов, составлял протоколы, но, увы.

Дело в том, что районный суд очень неохотно применял к работающим правонарушителям высшую меру административного наказания — арест до пятнадцати суток, предпочитая давать незначительные штрафы. Страдал от этого и Михалыч. Отдельные правонарушители, получив малый штраф, откровенно и нагло смеялись в лицо участковому. Соколов был из них.

— Виктор Петрович, без Вашей помощи принять должные меры и пресечь антиобщественное поведение таких семей как Соколовы очень сложно. Я готов оформлять соответствующие материалы, но нужно, чтобы правонарушители получали реальное, ощутимое для них, наказание. Было бы хорошо, если бы НАРОДНЫЕ судьи нашего районного НАРОДНОГО суда (Михалыч умышленно нажал на народность суда), иногда прислушивались к мнению народа о мере ответственности пьяниц и хулиганов. Тогда и порядок можно навести быстро.

Судья взглянул на Михалыча, хмыкнул, но сообщил, что берется урегулировать вопрос о двусторонней связи суда и народа. Стороны оговорили некоторые специфические детали совместной деятельности по наведению правопорядка и расстались очень довольные собой.

На второй день, в самый разгар выяснения Соколовыми «кто в доме хозяин?», Михалыч позвонил в их двери. За его плечами маячили две женщины с повязками дружинников. Участковый предложил прекратить дебош и пояснить причину скандала. Соколова, не дожидаясь пока муженек найдет нормальные слова, скороговоркой протараторила, мол, хорошо, что пришел представитель власти, который урезонит ее буйную половину, сломавшую ей всю жизнь. При этом, её речь на треть состояла из, мягко говоря, не совсем литературных выражений.

Участковый сделал суровое лицо, предупредил о недопустимости употребления нецензурной брани и предоставил слово Соколову. Здесь дело было еще сложнее. Тоже на треть, но только в обратную сторону, речь Соколова могла быть признана печатной.

Михалыч прервал тираду и пригласил обоих пройти для разбора в пикет милиции. По дороге разгоряченные скандалом супруги еще несколько раз пытались выяснить отношения. В пикете участковый усадил Соколовых и дружинников за написание объяснительных, сам же вызвал из райотдела машину и составил на каждого из супругов протокол о совершении мелкого хулиганства.

Назавтра, по просьбе трудящихся, ранее судимый Соколов получил от народного судьи 10 суток ареста, а его супружница 2 месяца исправительных работ. Через месяц история повторилась, с той разницей, что посидеть пришлось Соколовой и после этого в семье, во всяком случае, для соседей, воцарилась благодать и спокойствие.

В дальнейшем двусторонняя связь народ — народный суд, при посредничестве Михалыча, успешно фунциклировала и население на его участке все реже получало возможность посмотреть «домашний спектакль в чужой семье». Правда, досужие языки злословили, мол, женщины стали воспитывать своих разлюбезных ночью, под одеялом, и то вполголоса, не дай Бог кто услышит. Но на то они и языки, чтобы говорить чорт знает что.

Урок второй.

Жил-был в одном районе заместитель прокурора района, назовем его Данила Петрович. По распределению должностных обязанностей отвечал он за надзор за деятельностью милиции, следствия и дознания. В том числе, он принимал решения о санкционировании ареста разных злодеев. Был он, на наш, молодой взгляд, древним дедком, лет этак за пятьдесят, с прескверным характером.

Ну, насчет характера, посудите сами. Звонит он как-то начальнику милиции и говорит с издевкой, мол, твоих милиционерчиков на внеплановый медосмотр надо, явно заболели, с тазиками на голове под окнами дежурки сидят (замечу, что окна его кабинета выходили на райотдел).

Начальник, конечно, чертыхнулся, но пошел глянуть, что там творится. Заходит в дежурку, а там один из участковых в присутствии понятых, сидящих на скамейке у стены, производит уничтожение из молочной фляги бражки. Уничтожает путем выливания этой самой браги за окно, ну вроде как на землю. И объяснение есть, фляга тяжеленная, так мы ее, эту подлую брагу, отраву народную, не вынося из помещения, ковшиками за окно… Что там было-о…

Так вот, этот Данила Петрович, да со своим характером, а тут и мы с жуликами. Не знаю почему, но, как мне казалось, он в нас самих видел тех самых жуликов. Опять же, судите сами.

Приходилось нам водить на аресты задержанных правонарушителей. Сначала в кабинет заходил следователь и докладывал дело, потом вызывали нас. Входим, докладываем:

— Товарищ прокурор, задержанный за кражу Такой-то для ареста доставлен.

Начинался допрос злодея.

— Воровал?

— Конечно, нет, гражданин прокурор.

— Дак тебя же в квартире задержали?

— Я мимо проходил, смотрю, дверь открыта. Думаю, надо хозяевам сказать, вот и зашел в квартиру.

— А следователь говорит, что тебя на выходе с вещами в руках задержали?

— Правильно. Я же смотрю, посреди комнаты чемодан и сумка стоят, заглянул, а там вещи всякие. Думаю, дверь не заперта, вещи упакованы, а ну, кто украдет, дай занесу их соседям. Только к дверям, а тут милиция.

— А в твоей квартире при обыске нашли краденное с такой-то кражи?

— Да это я на улице пьяницу встретил, он мне предложил купить подешёвке, я и купил. То, что это краденное не знал, пожалел мужика, ему похмелиться нужно было.

— Товарищ следователь, видите, он не виноват, а Вы предлагаете его арестовать. Нет. Отпустить под подписку о невыезде.

Воры знали эту ситуацию и изощрялись в своих оправданиях.

Может быть, так и было бы всегда, но однажды случилось нечто, перевернувшее прокурорское мировоззрение.

Знойным летним вечером Данила Петрович, хлебнув холодненького кваску, устроился с газеткой на диване, да ненароком задремал. Жена евойная зашла после трудов праведных, в ванну пот смыть — душ принять. И надо же такому случиться, забыли они дверь входную запереть, а тут и вор — шасть к ним в хату. Тихонько, стараясь не шуметь, собрал он, что ценного под руку попалось, да на выход. А там из ванны, из одежды одно полотенце на голове, супруга прокурорская в аккурат выплывает. Стоят они друг супротив друга онемевши. У каждого в голове мысли роем:

— Что за мужик в квартире? А он ничего. Ой, а у меня и губы не накрашены и непричесанная я.

— Ничего себе! Телеса роскошные, а украсть нечего!

Ну, ясно дело, она ручонками, что смогла, прикрыла, прыг обратно в ванну и в крик. Воровайка задерживаться и отвлекаться на объяснения не стал и был таков, благо светлый путь отступления освободился…

После этого случая, диалоги на арестах в корне изменились:

— Воровал?

— Конечно, нет, гражданин прокурор, у меня алиби.

— Арестован, подумай о своем поведении. Следующего.

— Воровал?

— Виноват, гражданин прокурор, бес попутал, прошу снисхождения.

— Арестован, подумай о своем поведении. Следующего.

Налёт

Сегодня много говорится о дедовщине. Рассказывают жуткие истории о том, как «деды» избивают и издеваются над несчастными молодыми солдатиками, как эти самые молодые, после зверских пыток ударяются в бега. В результате, например, у нас в ДВО, боец, скрываясь от этих «зверей-«дедов», много дней просидел в подвале залитым водой, заболел и стал инвалидом.

А мне вспомнились другие «деды».

Тайга, командир перед нами, десятью гавриками, разведчиками-«курками», стоящими в ломаном строю, и фраза: задача группы… обнаружить ракетную установку и произвести налёт…

Территория поиска впечатляет, наверное, больше любого района в Московской обл.

Раннее утро, ласковое солнышко, чирикают птички, воздух наполнен обалденными ароматами тайги. Обнаружили искомый объект поиска. Стоит себе на полянке наш бригадный ЗИЛ с кунгом, типа пункт управления, а невдалеке надувной «Першинг». На пеньке, с автоматом на коленях, дремлет «дед» из 3-й роты. Она сегодня играет нашего противника.

Естественно, весь периметр опутан хитроумными растяжками — взрывпакеты, «сигналки» и прочая пиротехника призвана охранить спокойный сон «дедов» от наших посягательств. Но не зря командиры гоняли нас на занятиях по минно-подрывному делу. Всего делов-то, в четыре руки за десять минут проходы подготовлены, и разведчики замерли на исходных в ожидании начала действа.

Команда: «вперед»! Через мгновенье часовой «дед» лежит связанный у ближайшего куста. Под ракету прикреплен макет тротиловой шашки. Осторожно приоткрывается дверь кунга, внутрь летит ЯДГ (это такой картонный цилиндр, заполненный порошком и снабженный запалом, от которого порошок поджигается и выделяет очень много слезоточивого газа), дверь подпирается. Группа сноровисто отходит и из леса наблюдает, как через узенькие окна-амбразуры в верхней части кунга, с ревом и воплями вылетают бойцы «противника». Убегая от кунга, пара бойцов «противника» рвет свои же растяжки. Грохот взрывов, хлопки и свист сигнальных мин. Иллюминация что надо. Налёт так налёт.

Задача выполнена. Группа растворилась в тайге.

Пункт постоянной дислокации бригады. Поздний вечер. В ленкомнате одной из рот собрались на совет «деды» отряда. Мы, разведгруппа из двух отделений — шесть «салаг»-рядовых, да «фазаны», два ефрейтора и один сержант, опять в строю, но уже перед ними и держим ответ за свою дерзость. Ст. сержант, замкомгруппы — сам «дед» и сидит среди «дедов», правда без права голоса.

Красочный, в несколько голосов, рассказ участников о происшествии. Бурное обсуждение, широкий диапазон предложений о наказании: от «большого мешка «рябчиков» (это наряды вне очереди, типа вечные дежурные по уличному туалету) до лишения увольнения… пока не дембельнётся последний из пострадавших «дедов» (т. е. до конца года, последнего разгильдяя выпускали за ворота части 31 декабря).

Крик, шум, наверное, слышно в ближайшем поселке, стоит уже с полчаса. Наконец поднимается молчавший до этого наш формальный и неформальный лидер — старшина роты, тоже «дед», срочник, призывался с Сахалина, здоровенный амбал, под два метра, с зычным голосом. Оглядел собравшихся, дождался пока стих шум и вдруг нам:

— Равняйсь! Смирно! — Оглянулся на «дедов», те сладострастно, в предчувствии сатисфакции, закатили глазенки…

— За проявленную инициативу и смекалку объявляю благодарность. — Как нам показалось, старшина внимательно посмотрел каждому из нас в глаза, мол, правильно ли поняли…

— Вольно. Разойдись.

Засада

По зимней лесной дороге, подпрыгивая на ухабах, неспешно едет «козлик» — легковой крытый тентом ГАЗ-69 с армейскими номерами. Но странный какой-то автомобиль. Дверей хоть, как и положено — четыре, но ни на одной снаружи нет ручки. В машине за рулем солдатик в шапке и бушлате с сержантскими погонами, на дверце в специальных креплениях автомат. Рядом с водителем мужчина, также в армейской форме, но погоны полковника, на коленях у него горкой лежат взрывпакеты и шашки оранжевого дыма. Полковник зорко поглядывает по сторонам, пытаясь что-то разглядеть на девственно чистом снегу прилегающего к дороге редкого леса.

В это время, несколькими километрами далее, двое, одетые как приведения во все белое, усердно перепиливают толстое деревом чем-то похожим на струну с зубьями и какими-то палками на концах.

Некто невидимый, вполголоса командирским баском поторапливает:

— Давай, ребята, веселей, Батя вот-вот появится.

Идут учения. Спецназ отрабатывает навыки организации засады. «Противника» играет сам командир бригады, любовно называемый личным составом — «Батя» (ну, очень строг, но справедлив, как отец родной). Лично натаскивает молодняк. Учения бригадные и основные задачи выполняют разведгруппы из двух рот, укомплектованных на 100 процентов рядовым составом из последнего призыва. Все знают, поблажек не будет, приказано работать максимально приближено к боевому. Это значит — можно все, кроме нанесения увечий. Именно поэтому на машине комбрига снаружи нет ручек — дабы шустрые разведчики не смогли влегкую выполнить задачу — захватить «языка».

«Газон» по-прежнему неторопливо миновал поворот, впереди показался мостик. Батя заметил, как за ним, метрах в сорока по ходу движения машины, качнулась стоящая у дороги осина. Полковник мгновенно поджигает огнепроводные шнуры и, приоткрыв дверь машины, бросает взрывпакеты и шашки оранжевого дыма. Раздается серия взрывов, все заволакивается оранжевым облаком. Из него, как черт из табакерки, появился Батя и громко скомандовал: «Командир группы, ко мне».

Из кювета поднимается фигура в белом и, приложив руку к голове, докладывает:

— командир 4-й группы лейтенант Луговский…

Комбриг, не скрывая злорадного раздражения, прерывает офицера:

— Лейтенант, Вы и личный состав первого отделения убиты, можете выдвигаться на пункт сбора. Второму отделению продолжить выполнение поставленных задач.

В ответ раздается унылое:

— Есть быть убитым.

Автомашина тронулась дальше, учения продолжаются.

Пункт постоянной дислокации. Бригада построена на плацу. Батя ведет «разбор полетов», т. е. подводит итоги учений.

Его «ланцепупы», как он любил называть подчиненных, напряженно ждут, кого сегодня Батя будет публично «причесывать». Четвертая группа уверена — сегодня их день. Они единственные, кого комбриг «выпас» до начала атаки. Правда, непонятно, почему только их. Обычно в штрафники попадало до половины групп.

Неожиданно командир командует выйти из строя второй группе. Десяток бойцов во главе с лейтенантом четко печатая шаг, выходят на положенное число шагов и поворачиваются лицом к строю. В глазах ни тени сомнения в справедливости вызова «на ковер». Физиономии как под копирку: сейчас нас будут иметь. Чует кошка, чьё сало съела?

Тем временем Батя, обращаясь к личному составу бригады, и показывая рукой на стоящую группу, начинает повествование, оно неизменно предшествовало наказанию.

— Вот эти ланцепупы в очередной раз имели наглость поставить на грань срыва учения. Они думают, что их проделки с ЯДГ командованию неизвестно. На предыдущих учениях они вывели из строя «противника» — четверых «дембелей», те не смогли продолжать учения, а в этот раз замахнулись на командира бригады. Водителя чуть «Кондратий» не хватил, а я от грязной и вонючей рукавицы только что не помер.

Кто-то из бойцов проштрафившейся группы тихонько хихикнул. Негодник, наверное, вспомнил ту засаду. Сержант негромко бормотнул: «Дураков (чес слово, это у бойца такая фамилия, в этой группе еще был боец с фамилией Дубина — внешне он действительно походил на дубину, с которой в стародавние времена разбойники выходили на большую дорогу), отставить смех».

После «разгрома» четвертой группы, Батя двинулся дальше и был уверен, что и следующую группу он вычислит. Особых изысков в технологии засады с целью захвата пленного из автомашины, проводимой на лесной дороге в зимнем лесу, придумать было сложно. Самое главное было в том, чтобы остановить машину. Конечно, в боевой обстановке хватило бы одного выстрела в шофера из 6П9 или ПБСа, но обстановка лишь приближена к боевой, так что, крутись — спецназ. Основным способом остановки машины было нечто, чаще всего дерево, перекрывающее дорогу. Батя это знал, знал, что на капот машины дерево ронять не будут — убоятся командирского гнева, и успешно вычислял начало атаки.

Машина все также неспешно двигалась вперед. Начался отрезок дороги, отведенный для организации засады очередной группе. Батя про себя отметил, как этой группе не повезло с местом засады. Из нарезанных пятиста метров, метров стопятьдесят-двести не имело ни бугорка, ни кустика. С обоих сторон поля — спрятаться некуда, приличные деревья, пригодные для остановки машины, были только в самом конце отрезка.

Ну-ну, подумал комбриг, посмотрим, как молодежь выкрутится.

Совершенно неожиданно из придорожного сугроба прямо под колеса машины бросился солдат. Водитель и комбриг, инстинктивно, но синхронно, даванули — один педаль тормоза, второй пол машины. Очевидно, от удвоенных усилий её немного занесло, но остановилась машина моментально. Сержант и полковник, как по команде, выскочили на дорогу к лежавшему бойцу. Дальнейшее происходило как в немом кино. Оба были мгновенно схвачены неизвестно откуда взявшимися фигурами в белых маскхалатах. С водителем никто особо церемониться не стал — связанного, с кляпом во рту, его бросили на заднее сидение машины. А почти стокилограммовое тело полковника вздернутое крепкими руками на уровень плеч, резво, покачиваясь в такт бегущим разведчикам, поплыло над землей в ближайший лес. Рядом с ним кто-то под мышкой нес бойца, кинувшегося под машину… При ближайшем рассмотрении, он оказался манекеном, сделанным из обмундирования набитого сеном.

Отойдя на приличное расстояние, группа остановилась, полковник был поставлен на ноги, изо рта у него был вытащен кляп и старший группы бодро доложил:

— Товарищ полковник, вторая группа выполнила задание по захвату пленного путем засады. Разрешите получить замечания. Командир группы лейтенант Николаев.

Если бы рядом был стог сена, то Батя, своим гневным взглядом наверняка поджег бы его. Но, на удивление разведчиков он не стал ничего говорить. Молча, махнув рукой, мол, что с вас возьмешь, полковник направился в сторону дороги.

Надо полагать, этот разбор на плацу и был ответом на вопрос командира группы, заданный в лесу.

Между тем, изложив обстоятельства и ход проведения засады, сдобрив это своими едкими комментариями, командир бригады замолчал. Над плацем повисла напряженная тишина.

Каждый разведчик второй группы невольно подумал о степени своей ответственности. Сержанты готовились уменьшить количество лычек на погонах (Батя это наказание практиковал), солдаты вспомнили, что командир бригады любил давать рябчиков и измерять их в виде некоего количества шагов отмерянных там, где требуется вырыть какую-то траншею. А тут, как некстати, меняли кабель связи и в части шли земляные работы. Если бы не нарядчики, рыть пришлось бы всем по очереди, а так вкалывали имеющие взыскания. Словом, уныние личного состава было видно без бинокля.

— Р-р-рняйсь! — Комбриг молодцевато оглядел строй. — Смирно!

Еще одна пауза, показавшаяся «штрафникам» вечностью. Умел Батя завернуть интригу. А дальше, с короткими интервалами:

— Личный состав второй разведывательно-диверсионной группы… за проявленную при проведении засады… смекалку… кхм-м… освобождается от работ по замене кабеля.

Над плацем прошелестело удивленное: о-о-о, прерванное враз повеселевшими голосами: «Служим Советскому Союзу».

— Вольно. Разойдись.

Эх, разведка — контрразведка…

Весной 19… года принял наш Михалыч высокую должность начальника районного отдела внутренних дел. Как происходило назначение — это отдельная тема и мы как-нибудь про это расскажем. Вскоре, как и определено распорядком работы райотдела, настала его очередь осуществлять прием граждан. Дело знакомое, будучи замом проводил эту процедуру не реже чем начальник. Так что все шло своим чередом.

Вот женщина средних лет с плохо запудренным синяком под левым глазом пришла пожаловаться на мужа-пьяницу. За ней расфуфыренная, вся в золоте, как новогодняя елка в игрушках, молодка с манерами базарной торговки пришла попросить ускорить оформление загранпаспорта. Отставной военный выразил свое недовольство работой булочной, куда рано утром привозили хлеб и вовремя разгрузки грохот стоял на всю округу…

В очередной раз дверь приоткрылась и в кабинет как-то настороженно-робко вошла женщина. Откликаясь на приглашение, она прошла, присела на краешек стула. Не ожидая начала рассказа посетительницы, Михалыч задал обычные в таких случаях вопросы о фамилии, имени, отчестве и месте жительства. Негромким голоском она поведала:

— Вы, как мне сказали, недавно назначены на эту должность. Я — Такая То, проживаю Там То. Моя проблема началась давно и проявляется регулярно.

Женщина немного помолчала, как бы раздумывая, стоит ли открывать своё, личное, затем, еще больше понизив голос, начала рассказ:

— ранее я работала в разведке и выполняла задания за границей. Одно из заданий было связано с разработкой враждебной боевой организации религиозного толка, костяк которой составляли татары. Разработка прошла успешно и закончилась разгромом боевиков, но им удалось расшифровать меня и вот уже несколько лет за мной идет охота.

За это время трижды пришлось сменить место жительства, но недавно, в очередной раз, меня выследили. Сюда, на прием, пришла с трудом оторвавшись от «наружки».

Ухоженное, но не испорченное макияжем лицо, дорогая одежда, красиво сидевшая на ее ладной фигуре, правильная, хорошо поставленная речь, применение специфических терминов, отсутствие каких-либо явных признаков ненормальности — ставили Михалыча в щекотливую ситуацию. С одной стороны рассказ, несмотря на его достоверность, походил на обычную манию человека, у которого «поехала крыша». В этом случае и реагировать было бы не на что. Главное, чтобы заявитель не разозлился, не начал писать жалобы, т. к. из письма, чаще всего, не просматривается, что его писал больной человек. Зато пустопорожнюю проверку в виде сбора многочисленных бумаг, придется проводить по полной. Но, с другой, всевозможных больных «на голову» Михалыч повидал более чем достаточно и умел «вычислять» их. Информация о криминальной обстановке в Казани и Крыму, хоть и скудная, но поступала периодически и ситуация, как говорится, имела право на существование и соответствующее реагирование. Как быть? Можно отправить её в КГБ, так сказать на основании принадлежности к разведке, но имелась негласная договоренность, правда постоянно нарушаемая, «психов» другим не отправлять и «разбираться» самостоятельно. А если и она обычный «щизоид»? Сделать какие-либо выводы не получалось.

— Вы запомнили тех, кто ведет за вами наблюдение?

— Конечно, «на хвосте» висят трое, два татарина и один славянин. Используют для маскировки милицейскую форму и машину — тентовый УАЗ с надписью «МИЛИЦИЯ» на дверцах.

— А госномер, случайно, не запомнили?

— Ну, как же, как же, номер Такой-то.

В это время на улице раздался громкий хлопок автомобильного выхлопа. Михалыч инстинктивно бросил взгляд в окно. И тут же появилось ощущение, как будто получил дубиной по голове…

На противоположенной стороне улицы, у здания, в котором располагался отдел вневедомственной охраны, стоял тот самый УАЗик. Возле него с сигаретой в зубах, лицом к райотделу стоял незнакомый милиционер явно выраженной татарской наружности. Он явно вел наблюдение за входом в райотдел. Обалдеть можно. Благо, что самообладания Михалычу было не занимать и это позволило внешне не показать эмоций. Хотя признаться, от неожиданности увиденного, он на мгновение даже перестал слышать посетительницу.

Преодолеть замешательство Михалычу помог старшина Хусаинов — старший экипажа группы задержания из вневедомственной охраны, который в этот момент вышел из здания и направился к машине. Увидев его, Михалыч мысленно хлопнул себя по лбу — балбес, УАЗик принадлежит охране, а согласно им же накануне утвержденной расстановке нарядов, в этом экипаже, кроме Хусаинова, новенький с татарской фамилией и водитель с истинно славянской внешностью по фамилии Борисов.

Тут же нашлось решение вопроса с посетительницей.

— Если Вы не возражаете, — проникновенно начал Михалыч, мы пустим за Вами свою «наружку». Это позволит нам выявить кто у Вас «на хвосте», не допустить каких-либо внештатных ситуаций, а при необходимости помочь и защитить. Ребята у нас опытные, умеют работать совершенно незаметно для наблюдаемых.

Вы, как, согласны?

Получив согласие, Михалыч применил старый как мир прием: набрал номер телефона на цифирьку меньше натурального и «переговорил» с начальником службы наблюдения:

— Здравия желаю, товарищ полковник.

— …

— Иван Исаич, срочное задание, необходима лучшая бригада… Подошлите к райотделу. Я сам старшему объясню задачу и передам объект под наблюдение.

— …

— Да, конечно, понимаю, подождем.

— …

— Есть, спасибо.

Посетительница была отправлена на лавочку перед милицией, ожидать приезда наблюдателей и прием продолжился.

Посетители шли нескончаемой чередой, одного просителя сменял другой, а за ним заходил очередной жалобщик…

Через пару часов, направляясь на совещание в исполком, Михалыч на лавочке у подъезда райотдела обнаружил «разведчицу», о которой, признаться, совсем позабыл. Уведомив, что «наружка» приступила к работе и, выслушав в ответ слова благодарности, удовлетворенные стороны расстались.

За суетой милицейских будней и напряженных рабочих праздников, Михалыч и думать забыл о том случае на приеме. Но, в один из слякотных, промозглых осенних дней, очередная посетительница на очередном приеме, поздоровавшись, спросила:

— Вы, конечно, наблюдение сняли?

Взглянув на неё, Михалыч тут же узнал давешнюю «разведчицу».

— Конечно, мы не можем так долго работать по вашему вопросу. А что опять?

Получив утвердительный ответ, не тратя даром время, Михалыч, к удовлетворению просительницы, повторил «фокус» с наблюдением.

Еще несколько лет весной и осенью они неизменно общались, правда, «враги» — татары, менялись, но милиционеры среди них больше не попадались.

Между прочим, со временем выяснилось, как и почему она пришла на прием к Михалычу. «Ответный ход» кагэбэшные опера — знакомые Михалыча, решившие приколоться над свежеиспеченным начальником, получили адекватный.

На очередном приеме двадцатипятилетний спортивного вида мужчина с подходящей фамилией — Комсомолов, поведал интригующим тоном со значимыми интонациями, что имеет приличный штат дружинников, которых может собрать за полчаса. И, вообще, каждому на улице бутылку конька поставит, лишь бы только не лезли к нему, а то ведь «зашибет», и тогда ему отвечать за это нужно будет. После такой своеобразной презентации, посетитель изъявил желание стать для оперативного состава райотдела нештатным тренером по рукопашному бою. С чистой совестью Михалыч отказал, т. к. тренер, причем штатный, динамовский, уже имелся, да и недостатка дружинников на предприятиях района не ощущалось. Комсомолов, очевидно горевший желанием сделать добро милицейским операм, тут же достал из имеющейся у него кейса какие-то грамоты за участие в стрелковых соревнованиях, и предложил обучение стрельбе по-македонски. И опять он ошибся. Сам Михалыч и все его замы, включая уже немолодого замполита, огневую подготовку любили и почитали. Они стреляли «на отлично» все имеющиеся в курсе стрельб упражнения, впрочем, стреляли не только из курса, и не только упражнения. В силу такого отношения начальников и подчиненные вынуждены были тянуться, от стрельб не увиливали и умели кое-что показать в тире.

Обескураженный отказами в использовании своего потенциала, посетитель замолчал, и Михалыч мягко «подтолкнул» его на выход, задав вопрос:

— У Вас все?

И тут «Остапа понесло». Из его сумбурной и не очень связанной речи Михалыч уловил, что Комсомолову просто необходимо близко пообщаться с операми, т. к. он заканчивает разработку Гречки и Епишева (на тот момент министр обороны и главный армейский замполит), задокументировал их преступную деятельность и скоро будут нужны надежные опера для реализации материалов. Все сразу стало на свои места — сезон-с, у отдельных хомо сапиенс, этот самый сапиенс «едет».

— Любезный, что ж Вы сразу то не сказали. Столько времени зря потеряли. Не смогут наши опера реализовывать Ваш материал. Это компетенция КГБ. — Михалыч начал «ответный ход».

Вскоре, удовлетворенный посетитель, снабженный координатами как дежурного по КГБ, так и давешних оперов-шутников, бодренько направился по указанному адресу…

Михалыч посмотрел ему вслед, живо представил себе реакцию на этого «спеца» кагэбэшников, ухмыльнулся и подумал: разведчица, говорите, ну-ну, нам то что, хоть разведка, хоть просто уголовники, а раскрывать убийства за нас ни кто не будет, а уж по Советской армии работаете только вы, так что не открутитесь.

Content

Казаков Анатолий Михайлович Оперские байки

Казаков Анатолий Михайлович Оперские байки

Нехорошая квартира

А тетенька моя где?

Тень беды

Однако, начальник, понятно

Оперские байки от Михалыча

Тунеядцы

Бродяга

Амур, ищи

Вонючий «пахан»

«Квочка» для инкубаторских

Откуда берутся НЛО

Привилегия для «преступника»

Когда милиция рядом

Голова — это кость?

Перепутанные пожары

В нужном месте, в нужный час

Милицейская удача

«Старик Хоттабыч» в Хабаровске

Не бойтесь психиатров

Кресло не для «Волги»

Шел, упал, получил…

Хозяин, купи ковер

Когда шинель как парашют

По ту сторону свободы

Как сохранить забор в чистом поле

О пользе ким-чи

Импотенты поневоле

«Химик»

«Горбатого не лепить»

Битиё определяет сознание

Налёт

Засада

Эх, разведка — контрразведка…