Ринат Таштабанов

Обратный отсчет

И когда Он снял четвертую печать,

Я услышал голос четвертого животного,

Говорящий:

Иди и смотри!

И я взглянул,

И вот, конь бледный,

И на нем всадник, имя которому Смерть.

И Ад следовал за ним.

И дана ему власть над четвертою частью земли —

Умерщвлять мечом и голодом,

И мором и зверями земными…

(Из откровения Иоанна Богослова)

Автор идеи – Дмитрий Глуховский

© Д. А. Глуховский, 2016

© Р. Р. Таштабанов, 2016

© ООО «Издательство АСТ», 2016

* * *

В принципе про роман Рината Таштабанова можно просто сказать: «СЕМИДЕСЯТАЯ КНИГА ВСЕЛЕННОЙ». И все. Но это будет несправедливым как для автора, так и для романа.

Итак, в самом сердце зимы мы приготовили суровую книгу для истинных фанатов постапокалипсиса. Жесткую. Бескомпромиссную. Леденящую. Добро пожаловать в постьядерный Подольск! Город, где умирают мечты и властвуют тени.

Дмитрий Глуховский

О tempora, о мода!

Объяснительная записка Вячеслава Бакулина

Не так давно меня попросили черкнуть пару строчек для некой газеты на тему «почему так популярен постапокалипсис»? Парой строчек, традиционно, не обошлось. Зато вы, мои дорогие выжившие, нынче получите не традиционную для последних записок «главвреда» проекта проповедь, а, вполне себе обоснованный, как мне кажется, взгляд профессионала в литературе на вполне уместный для нашей серии вопрос. Соглашаться же с моей точкой зрения, или нет, – это уже дело ваше.

На самом деле, говорить о том, что существует «мода» или «спрос» на постапокалипсис, я считаю неправильным. Есть устойчивый спрос на приключенческую литературу. На книги, в которых герой-пионер – первопроходец, разумеется, а не юный ленинец, – терпит лишения, сражается с природой, дикими зверями и людьми, открывает доселе неведомые уголки мира. И спрос этот сохраняется уже более двухсот лет, да и дальше будет, я уверен. Что до популярности постапа, то тут, как мне кажется, изменения кроются в самом обществе. В эпоху возникновения популярной, массовой литературы, умы и силы были направлены на открытия в науке, технике, географии. Человек стремительно познавал мир вокруг себя, раздвигая привычные ему границы Ойкумены с невиданной доселе прытью. Неудивительно, что Верн, Буссенар и Майн Рид охотно отправляли своих героев в дикую глушь Африки, Австралии и обеих Америк, а читатели были в восторге от их приключений.

Потом случились две ужасающие своими масштабами мировые войны, кошмарные бойни, заставившие многих всерьез задуматься о будущем. Люди, выжившие и вернувшиеся домой, поверившие наконец, что все закончено, с небывалой силой хотели жить. Растить детей. Творить. Заниматься наукой, искусством, бизнесом, – чем угодно, только бы не убивать, не позволяя убить себя. Человек поднял глаза из окопов – в небо. Одним словом, весьма немногие тогда сомневались в том, что еще при жизни нынешнего поколения будет освоен космос, а уж коммунизм или капитализм будет править меж звезд – это уже дело десятое. Неудивительно, что именно со звездной экспансией связана в первую очередь тогдашняя популярная литература. Отважные астронавты, колонисты на диких, неизведанных, опасных планетах, в борьбе с причудливыми животными, агрессивными аборигенами и звездными пиратами, сменив пробковый шлем и карабин на скафандр и бластер, по сути, не изменились вовсе.

Дальше пришло разочарование: беспринципные политики и жадные торгаши все традиционно испортили, лунная гонка закончилась гонкой вооружений, и вообще в воздухе запахло новой войной. Но главное – никаких явных для общества прорывов. В отличие от другого континента, куда каждый имеющий деньги мог оправиться в любой момент, звезды были так же далеки и неведомы. И НФ сменило фэнтези, призывавшее: «Назад, к корням!». То есть – к мечам, лошадям и флоту парусно-гребного типа. Сражаться с еще более фантастическими хищниками, усмирять уже не просто диких каннибалов, но другие расы, и заполнять бесчисленное множество очередных темных мест на картах.

А время шло, менялся массовый потребитель литературы. У него появлялось все больше свободного времени и ресурсов, его жизнь становилась все более легкой и необременительной. И куда более ценной. Зачем эскапизм, ему и тут вполне себе неплохо. Гегемоном стал клерк с его же, клерка, системой ценностей. Не стальные мышцы и храбрость, но дипломатический талант, не ловкость и воля к победе, но передовые знания, точный расчет, жилка бизнесмена возносили его на вершину славы. Клерк уже не хотел читать про первопроходца – он сам хотел быть первопроходцем. Оставаясь при этом – самим собой. Путешествуя в иные миры (или в прошлое), меняя костюмы или даже внешность, но – сохраняя где угодно свою личность. Неповторимую личность человека современности. И это был расцвет историй о так называемых «попаданцах».

Дальше – больше. Жизнь, внешне сохраняя свою привлекательность, теряла безопасность. Техногенные аварии, локальные войны, терроризм наглядно демонстрировали человеку из толпы, с какой легкостью он может лишиться всего того, что составляет его теперешнюю суть. И заодно – серьезно поколебали его уверенность в том, что именно это является истинными ценностями. А уж страшилки, возможность пощекотать себе и окружающим нервы, право же, были популярны задолго до Буссенара. Страшилки и, одновременно, уверения самих себя, что мы – не пропадем в любом случае. Мы – сильные, мы – смелые, мы – достойные! Так что произошел просто следующий виток истории: каменные джунгли, в которые превратились уничтоженные какой-нибудь напастью мегаполисы, одичавшие или мутировавшие в ужасных монстров животные, каннибалы поневоле, опасности, природные препятствия, лишения, сражения, открытия. И в центре – все тот же сильный, отважный, умный человек. Первопроходец будущего. Сам себя загнавший в невыносимые условия, и теперь доблестно их преодолевающий. Потому что так уж заложено в него природой.

Пролог

Вздох – боль. Выдох – боль. Грудь разрывает на тысячу частей. Жидкость с привкусом меди клокочет в горле. Я харкаю, забрызгав кровью маску противогаза.

Ветер, бешено завывая в ночи, с яростью голодного пса треплет разорванную одежду. Снежное крошево, обжигая холодом, запускает острые когти под кожу. Хочется выдрать легкие, чтобы хоть на миг унять внутренний жар.

Невольно дергаю руками, позабыв, что запястья прибиты гвоздями к деревянной балке. Распятый на кресте, я вишу над землей. Боль сводит меня с ума. С трудом разлепляю заплывшие от кровоподтеков веки. Смотрю вниз.

Тело Машеньки, лежащее подо мной, уже запорошило белым саваном. Ее заостренное лицо обращено к небесам. На губах застыл безмолвный крик, а остекленевшие глаза, затянутые мутной поволокой, словно смотрят на меня с укором. И в посмертии она прикрывает окровавленными ладонями огромный живот.

– Машулька, простишь ли ты меня когда-нибудь, а? – спрашиваю я, обращаясь к мертвой. – Ведь это – я не сберег, не защитил тебя и ребенка. Но ничего, скоро мы встретимся. Небеса ждут.

Задираю голову, словно надеясь услышать оттуда ответ. Тучи, низко стелясь над землей, скребут свинцовым подбрюшьем крыши домов. Подольск – город мертвых, чьи иссохшие костяки стали вечными стражами проклятого богом места.

Покосившиеся, изрезанные глубокими трещинами здания, точно замерли в ожидании развязки, пристально наблюдая за мной пустыми глазницами выбитых окон.

«Сколько прошло времени, как меня распяли? – думаю я. – Минута, час, вечность? Не все ли равно? Сдохнуть бы поскорее…»

Будто читая мои мысли, луна прячется за облаками. Черный саван тьмы спускается на город. Слышу шорох, невнятное бормотание. Серые тени выродков скользят по двору подольской клинической больницы. Уроды, больные и облученные, еле ковыляющие старики, замотанные в грязные рубища, все те, кого мы выгоняем из Убежища, подходят все ближе, не таясь. Не думаю, что они в открытую сожрут меня заживо. Попавшихся на каннибализме мы расстреливаем без суда и следствия. И память об этом вколочена в них намертво. Но быть забитым камнями или получить остро заточенной арматурой под ребро мне совсем не улыбается. Странно устроен человек, – даже перед лицом неминуемой гибели он отчаянно пытается выторговать у смерти лишнюю минуту жизни.

Неожиданно выродки замирают, смотрят куда-то за меня, а через мгновение, дружно вереща, бросаются обратно в больничные корпуса. Как могу, скашиваю глаза в сторону и, до предела напрягая зрение, замечаю смутно различимую фигуру с посохом в руках. Странник медленно и осторожно пробирается вдоль сугробов. Полы серой накидки развеваются на ветру. Снежный наст предательски скрипит под его ногами. Звук шагов все ближе. В них мне слышатся удары колокола.

«По ком он звонит? – думаю я. И сам отвечаю: – Он звонит по тебе…»

Наверное, я свихнулся. Тело коченеет. Боль отпускает. Теперь она пульсирует где-то там – на задворках сознания. Смерть нежна, когда ты сам позовешь старуху с косой. Незнакомец уже рядом. Я хочу как можно быстрее шагнуть в бездну, поэтому закрываю глаза. Неожиданно чувствую, как сильные пальцы обхватывают лодыжки и кто-то, глухо выдохнув, едва слышно произносит:

– Я… нашел тебя…

От неожиданности я вздрагиваю. Адреналиновый всплеск, молотом вдарив по ушам, придает мне сил. С трудом продираю глаза, пытаюсь рассмотреть незнакомца. Во мраке он напоминает мне ожившего каменного истукана. Ростом странник явно за два метра, под плотной накидкой угадываются широченные плечи. Лица незнакомца не разглядеть, скрыто под странной маской, напоминающей личину средневекового шлема, снабженную противогазной коробкой с фильтрами. Через плечо переброшена котомка. У пояса на ремне приторочен топор. За спиной необъятный рюкзак и огромный арбалет. Огнестрела не видно.

«Странный выбор, – думаю я. – Пока его перезарядишь, любой хмырь с пистолетом успеет сделать в тебе несколько дырок».

Тем временем незнакомец, воткнув посох в снег, обходит меня кругом. Снимает с себя накидку, тяжело вздыхает и, заприметив недалеко расколотый надвое бетонный блок, направляется к нему. Согнувшись, он обхватывает меньшую часть, затем без видимого усилия отрывает ее от земли. Вернувшись, он кидает блок около креста, встает на него как на постамент.

Теперь я могу во всех подробностях разглядеть его маску. Огромные черные линзы похожи на глаза. Жуткое зрелище, словно на тебя смотрит мертвец. Про себя я называю его Франкенштейн. И точно в подтверждение моих мыслей незнакомец достает топор. Таким, наверное, сподручно людей от плеча до пояса разваливать. Странник, ловко перебросив оружие из руки в руку, в несколько ударов выбивает гвозди из балки до середины. От боли у меня темнеет в глазах.

– Терпи, – бубнит Франкенштейн, – терпи, как сын божий терпел, иного не дано!

С этими словами он выдергивает гвозди. Я глухо рычу в маску противогаза. Незнакомец аккуратно перерезает веревки, стягивающие мои руки. Затем, взвалив меня на могучее плечо, он спускается с бетонного блока и бережно кладет меня на расстеленную на снегу накидку. Мгновение спустя я чувствую, как с лица исчезает противогаз, а обветренных губ касается горлышко фляжки.

– Пей! – приказывает незнакомец, помогая мне приподнять голову.

Я делаю жадный глоток. Чувствуя, как горло обжигает огнем, спрашиваю:

– Кто ты?

– Друг, – отвечает незнакомец, – пей, легче станет!

– Как ты прошел через наш охранный пост? – интересуюсь я, толком не понимая, говорю ли я это вслух или просто думаю.

– Убил всех. Нам надо торопиться, – произносит гигант.

Странно, но я не удивлен этому ответу.

– Как тебя зовут? – продолжаю я.

– Яромир, но ты зови просто – Яр.

«Да уж… ну и имя, словно у сказочного богатыря, но не все ли равно?» – думаю я, чувствуя, как начинают тяжелеть веки.

Делаю еще один глоток. Яр убирает фляжку. Безумно хочется спать. Глаза режет, словно в них насыпан песок. Гигант роется в рюкзаке. Выуживает из него «ГП-7», прикручивает к нему фильтрующую коробку, затем натягивает противогаз мне на голову, регулирует лямки.

– Попробуй выдохнуть, – говорит Яр, – теперь вдохни, нормально сидит?

– Да, – отвечаю я.

– Хорошо, – произносит гигант, – теперь ты надолго уснешь, а когда проснешься, то будешь в безопасности.

– Обещаешь?.. – спрашиваю я, еле шевеля губами.

– Обещаю, – отвечает гигант, кладя мне на лоб тяжелую ладонь. – Спи!

Я закрываю глаза, медленно проваливаясь в зябкую трясину воспоминаний…

* * *

Время, словно пленка в старом кинопроекторе, отматывается назад. В голове возникают неясные образы, обрывки воспоминаний. Смутные поначалу, они постепенно складываются в отчетливую картину.

Помню ли я, как все началось? Конечно, помню. Такое не забывается, хотя с момента Удара и прошло столько лет. Подробности тех страшных дней навечно вбиты в каждую клеточку моего мозга.

Итак, Подольск. Убежище № 1659 при городской клинической больнице. Здесь примерно две тысячи человек – выживших после Удара. Я, точно призрак, иду по коридору своей памяти, с каждым шагом углубляясь в прошлое. Смотрю по сторонам. Люди в отсеках буквально сидят друг у друга на головах. Спим мы посменно. А как иначе, если норма по количеству укрываемых перевыполнена раза в три?

Убежище, изначально предназначенное для больных и медперсонала больницы, занято нами, зверолюдьми – именно так, на манер персонажей из романа Герберта Уэллса, я зову про себя большинство из укрываемых. Только в книге ученый пытался из животных сделать людей, а здесь, под землей, человек сам, медленно и неотвратимо, со временем превращается в зверя.

Людское стадо, в день Удара снесшее все на своем пути. Мы, оставившие тяжелобольных на поверхности ради того, чтобы здесь, в подземье, превратиться в живых мертвецов.

А как бы поступили вы, если над головой внезапно раздается надсадный вой сирен, а толпа, страшная в своем молчании, в которую вливается все больше и больше людей, внезапно начинает бежать в одном направлении?

Я осматриваюсь – точнее, в мозгу вспыхивает картина, которую мне не забыть никогда. В тусклом свете едва горящих ламп стены коридора Убежища напоминают склеп. Со всех сторон доносятся стоны и всхлипы. В нос ударяет запах смрада, пота, крови. Я почти не чувствую его, уже привык.

Кажется, что в Убежище стонет какой-то гигантский организм. Как быстро человек может оскотиниться? По-разному. Кому-то нужно несколько недель. Кому-то достаточно и пары часов. Едва мозг осознает, что все, это конец, и ты уже никогда не увидишь солнечного света, то кто-то в твоей голове, тихо нашептывая на ухо: «смерть, смерть, смерть…», словно щелкает рубильником, обесточивающим твою волю.

Каждый сходит с ума по-своему. Одни забиваются в угол и тихо сидят, поскуливая забитыми собаками. Другие режут вены или вешаются в туалете. Некоторые сатанеют и набрасываются с кулаками на любого, кто посмеет, как им кажется, косо глянуть в их сторону. Третьи, обезумев, создают видимость, что все нормально, продолжая каждое утро бриться и застегивать заплатанный пиджак на все пуговицы. Внешне спокойные, они и самые опасные. Если буяна можно утихомирить ударом кулака в челюсть, то что выкинет сумасшедший, не знает никто.

Даже седовласый Арсений Карлович – психиатр, затянутый в Убежище людским круговоротом первого дня, прозевал тот момент, когда Виктор – бывший чоповец из охраны больничного комплекса, – на вид тихий и даже забитый мужик, однажды достал табельный пистолет и начал методично расстреливать каждого, кто попадался ему на пути, пока выстрел из дробовика охранника склада не разнес ему голову.

Я хорошо помню, как Арсений Карлович, покачав головой, сказал тогда: «Скорее всего, у него был посттравматический синдром».

Я же думаю, что разум Виктора просто надломился в тот момент, когда мы в день Удара, закрывая шлюзовые ворота, оставили большую часть рвущихся к нам обезумевших людей на поверхности.

Даже спустя все эти годы я хорошо помню тот странный взгляд Виктора, когда он, видимо осознав, что еще секунда – и нас захлестнет толпа, стал палить в воздух, а затем, когда это не принесло результата, начал стрелять на поражение. Затем к нему присоединился (как я позже узнал) Игорь Владимирович Колесников с «АКС-74У» в руках. Именно тогда, между нами – народом Убежища – и теми, кто остался наверху, пролегла незримая черта, подсвеченная очередями из полицейского «укорота». В тот день мы навсегда отделили мертвых от живых…

Истошный людской крик до сих пор стоит у меня в ушах, как и звук ударов кулаками о бронированную дверь. Лишь через пару недель мы, наконец, решились открыть гермодверь и узнать, что происходит снаружи. Идти никто не хотел. Страх перед неизвестностью сковывал волю. Среди мужиков бросили жребий. Выбор пал на пять человек. Как оказалось – смертников. После выхода наружу, из пяти разведчиков вернулся только один. Под бешеный стрёкот дозиметра, задыхаясь от рвоты, он рассказал, что на поверхности царит ад. Повсюду на больничном дворе, на сколько хватает глаз, лежат разлагающиеся тела. Мужчины и женщины, старики и дети… Подольск превратился в город мертвецов.

Я не завидую разведчикам, ведь им, чтобы вылезти наружу, пришлось рубить раздутые тела, устилавшие лестницу, ведущую наружу, топорами. От смрада не спасали ни ОЗК, ни противогазы. В тот день умерла последняя надежда на спасение, и мы поняли, что здесь – в подземье – мы застряли всерьез и надолго.

Кто-то после того дня тихо сошел с ума. Кто-то наоборот – рвался наружу, не веря рассказу умершего разведчика. Дошло до того, что Колесников распорядился поставить возле гермодвери вооруженную охрану, чтобы никто не вздумал открыть ее.

Так мы превратились в укрываемых. В какой-то степени нам повезло. У нас были запасы еды, скважина, топливо для дизель-генератора. Не очень много, но все же, поначалу хватало, чтобы не сдохнуть. Но что дальше? Голодная смерть?

Спустя три месяца, как мы запечатали «герму», пришлось бросить жребий. На кого пал выбор, должен идти на поверхность. Если откажешься – умрешь. И мужики, понимая куда им предстоит выйти, шли, слыша позади себя шепот голодающих: «Спасибо…».

Разведчики искали все – от еды на складах до амуниции и оружия, каждый раз пытаясь расширить зону поиска. За глаза их называли «команда мертвецов». Жребий бросали примерно раз в два-три месяца. Мы знали: тот, кто вышел наружу, уже не жилец. Все, кто возвращался в Убежище, вскоре загибались от лучевухи. Кого-то на городских окраинах, где уровень радиации снижался, убивали мародеры или атаковали сбившиеся в стаи бродячие псы. Но иного выхода не было. Смерть поисковиков продлевала жизнь всем нам.

Не верьте, что беда сплачивает людей. Она лишь обнажает сокрытое. Будит того первобытного зверя, который заточен в каждом из нас, в клетке под названием «цивилизованность». Но стоит чему-то случиться, как инстинкт выживания заставляет вчерашнего тихоню взять нож и перерезать горло соседу по блоку. Словно внутри что-то щелкает от осознания того, что все – это конец, законов больше нет. Помощь не придет, нет ни полиции, ни МЧС, ни армии, каждый сам за себя. А если ты слаб, то тебя прикончат первым. Поэтому люди сбиваются в стаи. Кучкуются, понимая, что в группе легче выжить. Стая дарит чувство защищенности. Мир со временем сужается до размеров блока, отсека, забитого до отказа людьми. Все, что снаружи, – другой, опасный мир, населенный врагами. Стадное чувство берет верх, а кто не в нашей стае, тот против нас!

Другой, а не ты, съест твой кусок, выпьет твою воду, вдохнет тот воздух, что нужен тебе. И поэтому надо убивать, убивать, снова и снова, чтобы прожить на день дольше, чем твой враг. «Умри ты сегодня, а я завтра», – это понятие лучше всего подходит к тому, что творится в Убежище. Здесь и сейчас.

Отделения для укрываемых переполнены. Здоровых все меньше. Скудные запасы провизии тают на глазах, а того, что изредка приносят с поверхности поисковики, едва хватает, чтобы не протянуть ноги. Еда и вода в мире – после – приобретает особенное значение. За пачку сигарет, за спиртное, за «бомж-пакет» с лапшой с привкусом мяса или курицы люди готовы перегрызть любому глотку. Кто не прошел через настоящий голод, никогда не поймет, как можно слизывать с пола случайно пролитую похлебку, отдающую тухлятиной.

Правильно говорят, что беда не приходит одна. Любая нештатная ситуация, любая неполадка с оборудованием грозит смертью. Я помню тот день, когда, примерно через полгода нашего вынужденного затворничества, скважинный насос вместе с фильтрами вышел из строя, и нам, пока смертники искали запчасти, пришлось качать воду вручную.

Воду…

Я усмехаюсь. Именно так теперь называется пахнущая канализацией мутная жидкость, которую, прежде чем пить, необходимо профильтровать, долго отстаивать, чтобы от контакта с кислородом выпало все железо, а затем кипятить.

Так проходил месяц за месяцем. Каждый день – борьба со смертью. Мы менялись вместе с окружающим миром, приспосабливаясь к жизни после, закаляясь в ядерном пламени. Те страшные дни словно подернуты в моей памяти туманом. Что-то помнится хорошо, что-то исчезает во тьме временных провалов. В этом аду прошел год, второй, начался третий. Уровень радиации понизился, выходить наружу стали чаще, но это принесло нам лишь временное облегчение. Поисковые группы стали пропадать без вести.

Во взглядах большинства читалась безысходность. Помимо голода и туманных планов на будущее Убежище постоянно будоражили слухи о невесть откуда взявшемся загадочном Стрелке, методично отстреливающем разведчиков и поисковиков. С каждым днем желающих выйти на поверхность, – даже за дополнительный паек, – становилось все меньше. Умирать никто не хочет, даже если твоя жизнь больше напоминает животное существование. Мы – крысы, забившиеся по своим норам и отчаянно молящиеся всем богам сразу, в надежде, что сегодня сдохнет кто-то другой, но не ты.

Как призрак, незримый ни для кого, я иду по коридорам Убежища дальше. Виртуальный тур по закоулкам собственной памяти, ведущим в ад. Думая об этом, можно свихнуться. Если воспоминания меня не подведут, то очень скоро я должен увидеть себя прежнего – того пацана, который, прожив два с половиной года в подземье, встретил свое пятнадцатилетие в Убежище.

Вспоминаю, что случилось со мной в день Удара. Иногда происходит совершенно незначительное на первый взгляд событие, но именно оно раз и навсегда меняет твою жизнь. Я как сейчас помню, что в тот день с утра хотел пойти с друзьями на пляж в Дубровицах, но тупо проспал. Разбудил меня звонок Лехи, лежащего в «ПГКБ» со сломанной ногой. Я разговорился с ним. Он как всегда ныл: в больнице скукотища, делать нечего, встать ему разрешат только через неделю, и если я закачаю на флешку и принесу новых фильмов, то это просто спасет ему жизнь. Сказано – сделано. Так я и попал в больницу в тот день. Именно так судьба подарила мне второй шанс.

Когда все началось, а люди под вой сирены внезапно забегали по коридору, я решил пойти и разузнать, что случилось, клятвенно пообещав Лехе скоро вернуться. Слово, как вы понимаете, я не сдержал. Не знаю почему, но едва я закрыл дверь палаты, ноги сами понесли меня по ступеням лестницы, ведущей вниз. Что это – трусость? Я до сих пор не знаю ответа на этот вопрос. Останься я с Лехой, и мы погибли бы оба. Скорее, сработал инстинкт выживания – бежать туда, куда несется большинство. Так я оказался в Убежище. Без родителей. Без друзей. Без права на жизнь.

Наверное, вы хотите узнать, как я выжил и не свихнулся в этом проклятом богом мире, и почему меня распяли? Прошлое – определяет настоящее. В те страшные дни я привык скрывать свою неуверенность и страх за дерзостью. Наверное, это и спасло меня тогда, в первые месяцы, позволив пройти по самой грани и не упасть в пропасть.

Воспоминания обрушиваются на меня как девятый вал. Я вижу восьмерых чумазых пацанов, сидящих на деревянных паллетах, небрежно наваленных на бетонный пол в коридоре Убежища.

Пацаны похожи на затравленных щенков. Ненужные никому, а потому не представляющие ценности. Останавливаюсь. Стою и смотрю на себя, того, прежнего, забитого мальчишку из прошлого. В тот день, спустя два с половиной года, как за нами закрылась стальная гермодверь, случилось еще одно событие, навсегда изменившее мою жизнь. Об этом стоит рассказать, слушайте…

Часть первая

На обломках прошлого

Глава 1

Отверженные

По коридору Убежища разносится звук быстрых шагов. В тусклом свете ламп двигается коренастая мужская фигура. Человек небрежно перешагивает через спящих на деревянных поддонах людей, поворачивает за угол, останавливается перед одним из отсеков. На мгновение замирает, прислушивается и, взявшись за ручку, резко распахивает дверь.

– Блок, подъем!

Хриплый голос разносится под потолком отсека, в котором на нарах, сколоченных в три яруса, спят пацаны от двенадцати до шестнадцати лет. Луч фонаря выхватывает из тьмы заспанные и испуганные лица мальчишек. Многие из них кашляют, простуженно сопят, кутаясь в серые покрывала.

– Так, щенки, – мужчина запускает руку в карман куртки, – кое-кого из вас выбрали добровольцами. Я называю имена, восемь человек, вы встаете и подходите к стене. Возражения – не принимаются! Так решил Совет Убежища. Понятно?

– А что случилось, что за спешка?! Делать чего будем? Опять мертвецов наружу выкидывать? – спрашивает мальчишка с верхнего яруса.

– Много знаешь – хуже спишь, – лыбится мужик, доставая смятую бумагу, – пошевеливайтесь, а то зубов не досчитаетесь!

Пацаны, те, кто уже успел проснуться, поспешно кивают. Мужчина, развернув список, начинает перекличку:

– Сергей Сухов, Максим Горлов, Павел Ефремов, Дмитрий Драбер, Виктор Скулин, Валерий… нет, не ты, другой Валерка, Кнышевой! – луч фонаря высвечивает испуганное лицо пацана лет четырнадцати. – Вставай сопляк, не прятаться! Вы меня хорошо знаете, живо!

Мальчишки заметно ускоряются, откидывают замызганные покрывала, спускаются с нар.

– Быстрее, я сказал! – мужчина отвешивает одному из них подзатыльник. – Времени в обрез! Так, еще Азат и Константин Киселев, все. Подходим к стене.

– Дядь Вить, а мне тоже идти, точно, вы ничего не перепутали? – спрашивает Павел, пацан лет шестнадцати с маленькими бегающими глазками.

– Точно, шевелись давай!

– А что случилось? – не унимается Павел. – Тревога?

– Тебе еще забыл рассказать! – рявкает Виктор. – Так… один, два, три… А где восьмой? Я называл восемь имен! Кто не встал?! – луч фонаря мечется по лицам ребят.

– Сухов, – робко говорит Павел.

– Опять Сухов?! – восклицает мужик. – Чтоб его… Где он спит? – Виктор поворачивает голову и окидывает взглядом ребят. Пацаны, опустив глаза, молчат. – Так, я задал вопрос! – кричит мужик, начиная терять терпение. – Давно по шее не получали?

– Там, справа у стены, на нижнем ярусе, – тихо докладывает Павел, ловя на себе презрительные взгляды ребят. – Притворяется, что типа спит.

Мужик кривит рот и быстро проходит вперед.

– Сухов, твою-то мать, вставай! Пора пайку отрабатывать! – луч фонаря выхватывает из тьмы худое лицо мальчишки лет пятнадцати, с фингалом под глазом. – Чё, мало тебе в прошлый раз перепало? Снова на публику работаешь?

– Да так, сны красивые проматываю, не оторваться, – Сухов, не мигая, смотрит Виктору в глаза. – Все лучше, чем здесь торчать.

– На, сука! – мужик с размаха бьет кулаком в лицо пацана. Тот слетает с нар на пол и, быстро свернувшись калачиком, закрывает голову руками от ударов ботинками.

– Дядь Вить, не бей его! – кричит крупный мальчишка с верхней полки. – А то последние мозги вышибите, кто нас тогда развлекать будет?

– А ты, Штырь, не вякай там! – Виктор поворачивает лицо с налитыми кровью глазами. – Зря тебя только старшим по блоку назначили! Совсем распустились! Надо будет, и вышибу! Он своими выкрутасами уже всех достал, теперь не отвертится, пришло время прогуляться наружу по-взрослому.

– Ну, как скажете, – мямлит Штырь, быстро отворачиваясь к стене, – только зря нас перебудили, а мне скоро на скважине дежурить.

– Ничего, не развалишься, – усмехается мужик, – пить захочешь, сам вместо насоса в позу встанешь.

Виктор переводит взгляд на застывших у стены ребят.

– Так, пацанчики, чего задумались, давно не видели, как Сухов по полу ползает? Марш в коридор, меня там ждать! А ты, Сухов, подымайся, нечего валяться, как баба, рано еще подыхать, – мужик пинает пацана. – Времени мало, тебя друзья заждались!

Мальчишка с трудом встает и, потирая распухшую скулу, нехотя выходит в коридор. Вслед ему смотрят с десяток пар глаз, – так смотрят на мертвеца…

* * *

Пацаны под присмотром Виктора идут по коридору Убежища. Проходят жилые отсеки. Перешагивают через людей, спящих вповалку на полу, – тех, кому не хватило места на нарах. Кажется, что это лежит и дышит какой-то неведомый науке организм с десятками конечностей. Переплетенные тела, едва прикрытые покрывалами и грязным тряпьем. Кого-то задевают, кому-то наступают на руку. Вслед ребятам раздаются проклятья:

– Осторожнее там!

– Смотрите, куда прете!

– Козлы!

– Чтоб вы сдохли! Дайте поспать!

Мальчишки заметно ускоряют шаг. Кому они нужны? Кто за них заступится? Родителей у них нет, большинству все равно, вернутся они или нет, все меньше нахлебников, лишь бы жребий в следующий раз не выпал на тебя. Обреченность, в отличие от пули, убивает изнутри.

Пацаны сворачивают за угол. Проходят через пластиковую занавесь. Здесь коридор расширяется, образуя помещение, отданное под отстойник для возвращающихся с поверхности. Мальчишки оказываются перед дверью, ведущей в предтамбур.

– Стоять! – командует Виктор. – Садитесь и ждите здесь!

– Что, прямо на пол? – растерянно спрашивает Павел.

– Да! – отвечает Виктор. – Кладете под жопы паллеты и тихо сидите. Кто вякнет, последних зубов лишится.

– Но ведь здесь грязно, – хмурится пацан с явно восточной внешностью и добавляет: – И фон…

– Брезгуешь, Азат, или особо разборчивым стал? – зло спрашивает Виктор. – Здесь везде фонит. Это приказ! Живо!

Мальчишки разбирают поддоны и нехотя садятся на них. Со стороны коридора слышатся тихие шаги. Пацаны поворачивают головы. Они видят, что к ним приближается высокая сутулая фигура. Из тени неспешной, шаркающей походкой выходит парень лет двадцати трех – двадцати пяти.

– Миха! – говорит Виктор. – Как раз вовремя. Я пойду, амуницию проверю, а ты пока за этими утырками присмотри.

– Погодь, – произносит парень, – чего-то они там переиграли. Батя сказал, чтобы я и Гнус шли с ними, а тебя он к себе вызывает.

Виктор внимательно смотрит на Михаила.

– Это точно? – спрашивает он. – Почему?

– Точнее не бывает, – отвечает Миха, – а почему, не знаю. Давай отойдем, перетереть кое-чего надо. – Парень, не дожидаясь ответа, проходит вперед.

Миха и Виктор отходят к двери предтамбура и начинают о чем-то шептаться.

Мальчишки напрягают слух, но разобрать, о чем идет разговор, не могут. Их съедает любопытство вперемешку со страхом. Что будет дальше? Слишком все необычно для простой операции по утилизации мусора или выбрасывания наружу мертвецов.

– Понятно, – долетает до пацанов фраза Виктора, – СКС возьмешь?

– Да, – кивает Михаил, – думаю, пригодится.

– Добро, – мужик хлопает Миху по плечу. Он быстрым шагом уходит, перед этим странно посмотрев на притихших ребят.

– Ну, братва, чего приуныли? – спрашивает парень. – Для добровольцев что-то кисло выглядите.

– Не выспались просто! – бурчит Сухов. – А так, все ок.

– А, Сухов, и ты здесь, – Миха исподлобья смотрит на мальчишку, – давно пора тебя к делу пристроить, а то ты только языком чесать горазд.

– Он уже сегодня получил свое, – роняет Павел, – видно, мало ему Виктор с прошлого раза добавил.

– Зато тебя, суку, по головке гладит, – парирует Сухов, сжимая кулаки. – Правильно тебя Крысой зовут!

– Да пошел ты! – вскидывается Пашка.

Кажется, еще мгновение – и ребята сцепятся друг с другом. Остальные молчат, боясь попасть под раздачу. Лишь самый щуплый – Валерка Кнышевой, открывает рот и хочет что-то сказать, но его опережает Михаил:

– Эй, харэ там балаболить, заткнитесь оба! Сидите тихо и ждите приказов.

– Миха! Ты хоть скажи, чего будет, куда нас? – спрашивает худой пацан – Макс, за что и получил кликуху Скелет.

– Да-да, чего ждать-то? – хором спрашивают остальные.

– Эээ… Не будь ты как эти!.. – вворачивает Азат.

– Тихо, расшумелись как в детсаду, – хмурится Миха. – Игорь придет и расскажет, а я пока тоже с вами посижу.

Парень проходит назад и садится впереди Сухова. Мальчишка упирается взглядом в бритый затылок Михаила.

«Ага, добровольцы мы, как же, – думает Сергей, ухмыляясь разбитым ртом. – Легко стать добровольцем, когда тебя посреди ночи поднимают ударом в лицо».

В отличие от остальных ребят, Сухову из-за живости характера и неуемного воображения, удалось сохранить хоть что-то от прошлой жизни. Глядя на остальных, он понимал, что его дерзость – это та защита, которая не позволяет ему окончательно свихнуться, стать как все – безвольным и безропотным стадом, которое ведут на убой. Сколько раз он получал по морде за свои слова, столько раз клялся себе, что не отступит, не станет выпрашивать подачки или скулить, как некоторые, приспосабливаться, а там будь что будет. Сухова съедает любопытство. Он слышал, что Михаил успел до Удара отслужить «срочку» и уже несколько раз бывал в рейде на поверхности. Не в силах больше терпеть, мальчишка решается.

– Миха! – зовет он шепотом. – Миха! – ноль эмоций. – Михась! – пацан почти срывается на крик, так что впереди сидящие ребята оборачиваются.

Парень поворачивается, смотрит на Сухова мутными слезящимися глазами.

– Чего развопился? – спрашивает он.

Сухов невольно ежится, не в силах вынести взгляда живого мертвеца.

«Неужели и у меня такой?» – думает он. От невеселых мыслей его отвлекает тычок кулаком в плечо.

– Зачем звал, пацан? – Михась, щурясь, смачно сплевывает на стену.

– Сколько их у тебя? – спрашивает Сухов, поддернув рукав и показывая Михасю запястье.

– Салабон ты еще! – презрительно бросает Михась, глядя на единственный сигаретный ожог.

Черная метка – так называют этот знак в Убежище, разграничивающий людей на две группы – тех, кто был на поверхности, и тех, кто еще не был.

– Гляди сюда! – Михась проворно закатывает рукав камуфляжной куртки, демонстрируя Сергею пару десятков ожоговых отметин. – И запомни – это тебе не трупаки легким пехом за ворота выбрасывать, все вылазки настоящие! Но ничего, – Михась презрительно смотрит на пацана, – ты все поймешь, когда начнешь кровью харкать от лучевухи!

Сухов судорожно сглатывает, живо представляя себе отсек для умирающих от лучевой болезни. Как говорят в Убежище – «наш лепрозорий», где гниющие заживо люди выблевывают собственные внутренности на пол. В последнее время им перестали колоть обезболивающие, и от их пронзительных криков можно сойти с ума. Кто следующий? Не знает никто. Но попасть туда – означает смерть: если не от боли или отказа внутренних органов, то от руки одного из врачей, по совместительству ставшего добровольцем, прекращающим мучения больных.

Лекарств на всех не хватает, и по общему решению совсем безнадежных в Убежище просто душат скрученным в жгут полотенцем. «Я обещаю вам смерть легкую и быструю», – новая клятва взамен Гиппократовой.

– Ну, щенки, теперь и вы дождались своей очереди! – разносится по коридору зычный голос. Пацаны поворачивают головы и видят, что к ним идет Игорь, здоровый красномордый детина лет тридцати пяти, которого за глаза в Убежище зовут Гнусом. Игорь обводит взглядом мальчишек, надолго задерживается на Сухове и продолжает:

– Встать, сопляки! Перекличка!

– Что, опять?! – удивляется Азат.

– Я сказал – встать! – рявкает Гнус. – Живо!

Вскочив, мальчишки по очереди выкрикивают свои фамилии. Когда очередь доходит до Сергея, Игорь его прерывает:

– Быстро сюда!

«Черт, неужели заложили», – думает пацан, вспомнив, что вчера перед отбоем, работая, как говорится, «на публику», потешал ребят, передразнивая манеру Гнуса постоянно шмыгать носом.

Протиснувшись между товарищами по несчастью, Сухов нехотя подходит к Игорю.

– Ближе, – цедит мужик сквозь зубы.

Мальчишка делает шаг вперед и тут же получает пудовым кулаком в челюсть. В глазах Сергея темнеет, он валится на бетонный пол.

– Вставай, слабак! – Гнус с размаху бьет его ботинком под ребра.

Согнувшись пополам, Сухов харкает кровью.

– Не нравится, да? – кричит Игорь, брызгая слюной. – Молчишь, падла? Что, только среди сопляков ты смелый? Как цирк устраивать – так ты первый, а как за слова ответить, так хвост поджал?! Поднимите его, – Игорь налитыми кровью глазами смотрит на ребят.

Сухова подхватывают под мышки и ставят на ноги.

– Ты, – палец Гнуса упирается в грудь пацана, – пойдешь в первом звене. Там и посмотрим, чего ты стоишь не на словах, а на деле.

Сухов сплевывает на пол, но молчит. Игорь окидывает его презрительным взглядом и бросает:

– Трепло!

Затем переводит взгляд на остальных:

– Сучата! Слушай мою команду. Задача у нас простая. Ищем еду, медикаменты, все, что не вымели с поверхности. Радиус ходки – пять километров. Хорошо, что снега в последние дни не было, идти проще будет. Местность наверху зачищена нашими бойцами, так что не ссымся раньше времени. Движемся по улице Кирова в центр города. Фон там терпимый. Внимательно смотрим на стены. Увидите значок радиации, оставленный нашими, – близко к дому не подходите. По возможности расширяем зону поисков. Работаем двойками: один рыщет, второй на стреме, тылы прикрывает. Из поля зрения не выбиваться, бдим, наблюдаем. Увидели стаю псов – карабкаетесь на что повыше. Если начинается пальба – падаете на землю и отползаете в укрытие. Ранили – молитесь. И для особо одаренных, – Гнус бросает взгляд на Сухова, – там, – он вытягивает руку вверх, – до фига «локалок» и хрен знает чего еще. Летом хоть по растениям можно прикинуть, где хорошо фонит, а сейчас под снегом, сту́пите не туда – и всё: здравствуй, лучевуха. Скопытитесь на раз. Поняли?

Мальчишки дружно кивают.

– А оружие? – выкрикивает самый мелкий и бритый наголо пацан, Валерка Кнышевой, которого все зовут Кныш.

– Оружие? – Гнус ухмыляется. – До оружия еще дорасти надо. Видишь? – Игорь вытягивает в сторону мальчишек руку с вороненым ТТ. – Не по тебе ствол. Тебе, дохляк, только из рогатки пулять.

Все ржут.

– А теперь, все, быстро собираемся! – Игорь машет рукой. – Сухов! Сюда!

Пацан становится рядом с Гнусом. Мужчина смотрит на него сверху вниз.

– Идешь только туда, куда я скажу, делаешь только то, что я скажу, даже дышишь только по моей команде, ты понял, щенок? – тяжелая рука ложится на плечо мальчишки. Свиные глазки буравят его, словно пытаясь пробиться сквозь череп.

– Да, понял я, – нехотя отвечает Сергей, исподлобья глядя на Гнуса. – Куда уж понятнее, – пацан растирает опухшую челюсть.

Мужик кивает.

– То-то же. Михась! – Гнус поворачивает голову.

Миха быстро подходит к Гнусу.

– Приглядывай за ним, как только выйдем наружу, – это твой багаж.

Миха тяжело дышит, пыхтит и всем своим видом показывает, что он не рад свалившейся на него обузе, но, не смея перечить Игорю, бурчит:

– Ладно. Только если станет тормозить, я его оставлю на съеденье псам. Ты понял меня, салага? – обращается он к Сухову.

Мальчишка, явно осознав, что время шуток прошло и нужно держать язык за зубами, кивает.

– Я не подведу. Только говори, что делать там, хорошо?

Михась лыбится:

– А ты понятливый салабон. Своя шкура дороже понтов, верно? Держись меня, прорвемся!

– Наворковался? – Гнус бьет Сергея ладонью по затылку. – Тогда вперед, к остальным! – Игорь указывает на помещение, отделенное от коридора перегородкой из натянутой матовой пленки.

Мальчишка, отдернув замызганную занавесь, заходит внутрь небольшого отделения. Здесь уже стоят остальные пацаны.

– Щенки! – голос Гнуса заставляет всех вздрогнуть. Мужик обходит неровный ряд. – ОЗК вам не положены.

– Как это не положены?! – хором вопят пацаны. – Всегда же выдавали!

– Я сказал, не положены, и все! – взрывается Игорь. – Кончились ваши размеры, а давать вам взрослые себе дороже, вы их вжисть не отработаете. Поэтому наденете вот это, – Гнус тычет пальцем в сторону висящих на стене плотных черных мешков из-под мусора, в которые в Убежище упаковывают мертвецов. – Как раз для вас приберегли. Делаете следующее – надеваете свитера, бушлаты, куртки, все теплое, что есть. Затем оборачиваетесь в несколько слоев, запястья и щиколотки проматываете скотчем. На ноги – сапоги, сверху – дождевик или прорезиненный плащ.

– А противогазы? Противогазы как же? – раздается несколько неуверенных голосов.

Игорь усмехается, хитро смотрит в сторону Михася:

– Да зачем они вам? – но, видя округлившиеся глаза ребят, добавляет: – Что, уже в штаны наложили? Дам я вам «слоников», куда же вы там без них, – Гнус смеется, довольный свои розыгрышем.

– А может, все же дадите ОЗК? – не унимается Кныш.

– Думаешь, ОЗК напялил – и радиация тебе на страшна?! – орет Гнус. – Запомни, щенок, костюм защищает от радиоактивной пыли, а излучению все равно, в ОЗК ты или нет. Хочешь от излучения свой зад прикрыть, тогда в свинец завернись, думаю, сантиметров десять-пятнадцать помогут. Да только где его взять, а главное, как ходить. Сухов, ты у нас типа самый умный, может, подскажешь своему другу? – Игорь смотрит на мальчишку.

Сергей пожимает плечами, решив больше не заводить Гнуса.

– А… ты понял, что молчание – золото! – смеется Гнус. – Тогда давай, начинай, покажи всем пример!

Пацан подходит к стене и, сняв мешок, начинает заматывать себя с ног до головы.

– Быстрее! – подгоняет его Гнус. – А то мы до завтра не справимся.

Напялив на себя бушлат и несколько мешков, тщательно замотав запястья и щиколотки скотчем, Сухов становится похож на раздувшееся пугало.

– Ты посмотри! Могешь, если захочешь! – Игорь, шмыгнув носом, протягивает мальчишке противогаз и прорезиненный дождевик. – Все видели, как Сухов мумию изображает? – Гнус смотрит на ребят. – Тогда делайте как он!

Говорить дважды Игорю не приходится. Минут через десять отряд из восьми пацанов, больше напоминающих заправских бомжей, выстраивается вдоль стены в ожидании дальнейшей команды Гнуса.

– Так, отлично, – Игорь окидывает ребят взглядом, – а теперь – разбирай оружие, как раз для вас припасли!

Гнус пинает носком ботинка сумку, стоящую у стены. Михась расстегивает молнию и высыпает на пол с десяток ножей. Мальчишки кидаются вперед и, ползая на коленях, толкаясь и сопя, расхватывают, кто что может.

Сухову достается увесистый тупой тесак, покрытый ржавыми пятнами и бурыми разводами.

«Никак нам оружие после той ночи резни спихнули», – думает мальчишка, вспомнив события месячной давности. Тогда с десяток человек из двух разных блоков, видимо, не поделив скудный паек, решили урегулировать продуктовую проблему путем уменьшения численности населения Убежища.

Тогда, как и в первые месяцы после Удара, при решении любых проблем снова проявился характер начальника Убежища – Колесникова Игоря Владимировича или Бати, как он сам себя назвал. Жестокий и расчетливый мужик, единственный и полновластный хозяин Убежища, сумел обуздать распаленную кровью толпу выстрелами из автомата. Ни один мускул не дрогнул на его лице, когда он самолично, ради экономии патронов, перерезал ножом горло трем главным зачинщикам бунта.

Как это возможно? Наверное, в таких – запредельных – ситуациях людям нужен пастырь, способный править железной рукой…

Пацаны стоят, часто дышат. Каждый из них мысленно отсчитывает секунды до того момента, когда им предстоит выйти наружу.

Десять, девять, восемь, семь…

Обратный отсчет. Что их ждет, там, в мире, ставшим враждебным для всего живого? Кто знает. Странное щемящее чувство безысходности овладевает каждым. Словно стоит только переступить порог – и тебя встретит смерть.

От невеселых мыслей ребят отвлекает окрик Гнуса:

– Готовы, пацанчики? Тогда марш в коридор!

Мальчишки нехотя выходят из помещения. Последними идут Сухов и Михась. Неожиданно Миха отвешивает Сергею подзатыльник. Сухов оборачивается, открывает рот, намереваясь что-то сказать, но Михаил его опережает:

– Эй, салабон, как выйдем наружу, держись меня, – бубнит Сухову через переговорную мембрану «ГП-7» на ухо Михась, демонстративно передергивая затвор СКС. В отличие от пацанов, ему оружие и ОЗК положено по статусу. – И дружбану своему, этому мелкому, тоже скажи, чтобы впереди не бежал. Не нравится мне эта движуха. Ни прикрытия, ни оружия толкового нет. Виктора убрали, этого идиота навязали.

Поколебавшись, Михась роется в заплечной сумке и быстро сует Сухову увесистый сверток.

– Смотри, не запали волыну раньше времени. Мы с тобой вроде как напарники, а без оружия там, – Михась смотрит вверх, – делать нечего. Стрелять умеешь?

Пацан мотает головой.

– Откуда, кто на нас патроны тратить будет? Только со стороны видел, как шмаляют.

– Понятно, салабон, – Миха тычет мальчишку в бок кулаком. – Не дрейфь, пацан, если до пальбы дойдет, я тебе покажу, что к чему. Жить захочешь, быстро научишься.

– Хорошо, – кивает Сухов.

– Я буду тебя Серым звать, – лыбится Миха, – а то по фамилии как-то поднадоело.

Мальчишка соглашается и быстро засовывает пистолет в рюкзак. Напарники выходят из помещения.

В этот момент Гнус отдает команду:

– Щенки, надеть «слоников»! Подольск ждет вас!

Сказав это, Игорь натягивает на голову противогаз, наваливается на штурвал внутренней гермодвери и, напрягшись, со скрипом начинает вращать колесо.

Мальчишки, надев «ГП-4у» и подтянув противогазные сумки, терпеливо ждут приказа к выходу на поверхность.

«Все мы там сдохнем», – думает Сергей. По его коже бегут мурашки. Чем шире открывается гермодверь, тем меньше ему хочется выходить наружу. Мальчишка старается унять дрожь в коленках. Он слышит, как снаружи доносятся завывания ветра. Сухов становится тем, кто он и есть, – пятнадцатилетним сопляком, скрывающим свою неуверенность и страх под маской бравады.

Тем временем, ребята, для скорости подгоняемые Игорем ударами приклада «АК-74» по спинам, один за другим исчезают в чреве коридора, ведущего на поверхность.

– Сухов, твою-то за ногу! – орет Гнус. – А тебе что, надо особое приглашение?! Бегом за ними!

Глубоко вдохнув, как перед прыжком с вышки, Сергей, пересилив себя, срывается с места и мчится по ступеням наверх, еще не зная, что этот выход на поверхность навсегда изменит его жизнь…

Глава 2

Палач

Подольск. Из-за серой хмари, спустившейся на город, не разобрать – утро сейчас или день. Мутный солнечный диск прячется за свинцовыми облаками. Ледяной ветер, пронзительно завывая, мчится по пустым улицам, швыряясь комьями снега.

Вокруг стоят заброшенные и обгоревшие дома. На стенах четырех высоток белой краской на сине-красном фоне выведены надписи:

«Подольск»,

«Город ратной славы»,

«Город труженик»,

«Город созидания».

Для полноты картины осталось только добавить: «Город мертвых».

Пустые квартиры зияют глазницами выбитых окон. Коридоры и пролеты запорошены снегом, распахнутые настежь двери точно приглашают войти, но живых здесь нет, везде лишь слежавшийся мусор. Видно, что люди в спешке покидали это место. Где они сейчас? Лежат вдоль дорог или в подвалах? Кто знает? Город, превратившийся в гигантский погост, умеет хранить свои тайны, ревностно оберегая покой мертвецов и гневаясь, едва его нарушает тихая речь живых.

А вот и они – смельчаки или безумцы, осмелившиеся вылезти из своего подземья. По заснеженной улице медленно движется отряд из десяти человек. Во главе отряда идет высокий человек в ОЗК. В руках у него автомат. Замыкает группу боец с СКС. У остальных огнестрельного оружия не видно, только холодное. Под ногами тихо скрипит снежный наст, слышится прерывистое дыхание. Ступая друг за другом, шаг в шаг, люди осторожно идут вдоль глубокой траншеи, тянущейся посреди перекопанного дорожного полотна.

Судя по строительной технике и демонтированным трубам, до Удара здесь велись земляные работы. Выкопать выкопали, а засыпать теплотрассу не успели, и теперь стенки глубокой траншеи медленно и верно сползают вниз.

Поминутно оглядываясь, люди, чьих лиц не разобрать за тупыми масками противогазов, подходят к одному из домов. Слышится матерный окрик высокого человека в ОЗК. Он снимает лямку «АК-74» с плеча, затем поднимает вверх руку со сжатым кулаком. Слышится глухой приказ и, пригнувшись, люди неуклюже разбегаются, прячась за проржавевшими кузовами машин. Боец, замыкающий отряд, сдергивает с плеча СКС и медленно шарит стволом карабина по окнам обгоревших домов, еще не зная, что сам является мишенью…

* * *

«Ну что, крысятки, опять вылезли из своей норы? С прошлого раза еще не наелись?» – спрашивает сам себя человек, одетый в защитный костюм и наброшенную поверх него грязно-белую «кикимору». Сидя под окном в одной из заброшенных квартир многоэтажки, он медленно поворачивает перископную трубу, плотно прижимая монокуляр к панорамному стеклу маски противогаза.

«М-да, – щурится человек, следя за отрядом, – что-то дохлые вы какие-то. В убежище других бойцов не осталось? И с оружием у вас сегодня кисло. Один карабин и автомат, поиздержались совсем? Ну-ну. Как же мне поступить? – человек ухмыляется. – Положить вас друг за другом за десять щелчков или… – перископная труба, обмотанная серым бинтом, смещается немного правее, – поиграть с вами, как в прошлый раз?»

Губы человека расползаются в усмешке.

– Треха, а ты что думаешь? – задает вопрос мужчина, оторвав взор от перископа. Повернув голову, он глядит в противоположный угол комнаты, где на рюкзаке лежит снайперская винтовка Мосина. – Расстояние восемьсот метров. Справимся? – стрелок внимательно смотрит на винтовку, словно это живое существо и она может ответить. – Молчание – знак согласия, да? – стрелок задумывается. – Решено: поиграем. Ты правда не против, а, Треха? – снайпер поворачивается и вновь приникает к монокуляру перископа.

Он видит, как разведчики встают и направляются к одному из подъездов. С трудом отомкнув железную дверь, они один за другим исчезают в черноте проема. Последний человек внезапно оборачивается и, как кажется стрелку, смотрит прямо в окно квартиры, где он прячется. Затем разведчик поворачивается и, оправив лямку рюкзака, скрывается в подъезде.

«Что, родимый, смерть свою почуял? – хмыкает снайпер. – Иди, иди куда шел! Думаешь, я про берлогу вашу не знаю, конспираторы хреновы? Вы бы еще краской на двери намалевали: «Схрон здесь!». Сейчас в подвал залезете, нужду малую и большую справите, фильтры в своих противогазах смените, передохнете и снова в путь отправитесь. Все как обычно, хоть время сверяй. Вот здесь-то я вас и встречу».

Прижавшись спиной к стене, охотник на людей не спеша садится на пенополиуретановый коврик. Выставив таймер наручных часов на полчаса, человек смотрит на «мосинку» и говорит:

– Не осуждай меня, не смотри так! Это не месть, а правосудие. Я же столько раз рассказывал тебе, что произошло в тот день! Ты знаешь, почему они все должны сдохнуть! – в голосе стрелка звенит сталь, мгновение спустя он добавляет: – Не сердись на меня… Устал я, очень устал. Одни мы с тобой остались Треха. Что? – переспрашивает мужчина. – Ты не согласна? Что ты хочешь сказать мне, а?.. Нет, – снайпер качает головой и продолжает свой странный, точно ирреальный разговор. – Она не в счет, – мужчина глубоко вздыхает. – На самом деле, одни мы с тобой в этом проклятом мире… Веришь, вот лег бы здесь сейчас и заснул, только нельзя, дело еще не сделано. – Стрелок с минуту смотрит в одну точку, затем, словно очнувшись от забытья, добавляет: – Холодно что-то здесь, согреемся Треха?

Достав из рюкзака каталитическую грелку, охотник подогревает над пламенем зажигалки сетчатый патрон. Запустив грелку «в работу», он засовывает ее под шкуру «кикиморы». Затем, отстегнув застежку на «липучке» и порывшись в глубоком нарукавном кармане, человек достает запечатанную в пластик фотографию.

– Все ради вас, – снайпер приближает к маске противогаза запаянную в пластик фотокарточку, где засняты трое – миловидная женщина с маленькой девочкой на руках и обнимающий их крепкий мужчина в военной униформе.

Стрелок переворачивает фотокарточку, смотрит на оборот. Его губы беззвучно читают: «Николаю от Ани и Варечки – моему любимому мужчине и лучшему отцу на свете».

Одинокая слеза, скатившись из уголка глаза, стекает по щеке снайпера. Машинально дотронувшись до маски противогаза, Николай произносит:

– Надеюсь, вам там хорошо. Но ничего, скоро мы встретимся, уже скоро… – стрелок закрывает глаза и окунается в бешеный круговорот воспоминаний…

Как же так случилось, что он, прошедший через несколько локальных войн, не спас их, а сам остался жив? Этот вопрос не давал ему покоя последние два с половиной года. Опыт службы в разведроте ВДВ даром не проходит. Снайперов бывших не бывает, особенно если за плечами служба в горячих точках.

В отличие от большинства, как он их называл, «диванных хомячков», Николай в последние годы готовился к чему-то такому. Его нельзя было назвать параноиком или сумасшедшим, но, пройдя через мясорубку войн, он твердо уверовал, что рано или поздно кто-нибудь выпустит ядерного джина из бутылки. Он слишком хорошо изучил человеческую природу, рассматривая глаза врага через прицел СВД.

Война – это лакмусовая бумажка, раскрашивающая людей в разные цвета, но все больше красным и черным. Трудно остаться самим собой, когда видишь, как погибают товарищи. Еще труднее сохранять хладнокровие, вытаскивая то, что от них осталось, из ям и подвалов, превращенных в пыточные. И совсем невозможно сдержаться, зная о том, что теперь ты – ровня богу и в твоей власти решать, кому жить, а кому умирать. Ведь перед пулей все равны, и неважно – генерал ты или рядовой. Цвет крови, как и вываливающиеся из разнесенной головы мозги, у всех одинаковы.

Все имеет начало и конец. Войны закончились. Но, устроившись работать охранником в торговый комплекс, Николай так и не смог забыть того странного пьянящего чувства превосходства над всеми, возникающего где-то там, на задворках сознания, когда после выстрела приклад отдает в плечо, а к цели устремляется смерть, посланная твоей рукой.

Николай стал постоянно ввязываться в стычки с пьяными или подвернувшимися под горячую руку подонками, решившими, что в этой жизни им позволено больше других. Опыт и комплекция позволяли ему утихомирить любого буяна. Но как-то раз Николай перестарался, и очередной «клиент» угодил в реанимацию. Отделавшись легким испугом, он пообещал жене, что больше этого не повторится.

Из охраны он ушел, однако ему повезло: устроился работать инструктором по стрелковой подготовке. Работа не пыльная, а к оружию близко. Именно тогда Николай подсел на «ганзу» и апгрейд оружия. Руки росли откуда нужно, а разрешения на владение и ношение были совсем не лишними. Завязались нужные знакомства, появились друзья, повернутые на оружии. Со временем подтянулись, как они сами себя называли, сурвайеры – или, проще говоря, выживальщики – большие любители порассуждать на тему веселой жизни после прихода белого зверька по имени Песец.

И не важно, каким способом Господь решит покарать своих нерадивых детей – наслав на них огонь или воду, а может, и все вместе сразу. Главное, как говорили эти домашние теоретики – затариться под завязку оружием и «ништяками», переждать, а там кривая судьбы как-то да вывезет, ведь мы – хищники, а не жертвы.

Николай лишь улыбался, слушая рассказы болтунов о том, как они будут мародерить, набивая рюкзаки банками с тушенкой и пачками с патронами. Уж кому как не ему знать, что означает настоящая война, и в кого превращается человек, вынужденный жить по закону джунглей.

Одно дело – пострелять из «Сайги» в тактическом обвесе на стрельбище, и совсем другое – реальный уличный бой или штурм хорошо укрепленного дома. Как говорится: «Молодец против овец, а против молодца и сам овца».

От любителей потрепать языком Николай старался держаться подальше. Впрочем, иногда он прислушивался к той чуши, что они несли, и давно про себя решил: снайпер при любом раскладе наиболее приспособлен к выживанию. А для этого необходимо было обзавестись настоящим оружием.

Так и появилась у него его давняя мечта – редчайшая винтовка Мосина, собранная еще в царское время и прошедшая через Вторую мировую войну. «Трехлинейку» Николай собственноручно довел «до ума», заменив растрескавшееся ореховое ложе на буковое и поставив на винтовку современную оптику.

Не забыл он заныкать «тревожный чемоданчик», в укрепленном подвале, на недавно купленной даче, находящейся за «сто первым километром» в одной из заброшенных деревень. Место, по мнению Николая, которое не будут, случись чего, бомбить. А главное – Николай всегда помнил слова своего командира: при любой нештатной ситуации можно надеяться только на везение и автомат Калашникова. Осталось проверить эту мысль…

Николай не удивился, когда однажды услышал заунывный вой сирен, перемежающийся двумя длинными гудками и одним коротким – сигналом атомной тревоги и голосом, повторяющим из радиоприемника: «Внимание, граждане! Воздушная тревога». Точно знал, что так и будет. Схватив жену и дочь, он буквально закинул их в свой лифтованный старенький «уазик» и ринулся в единственное, по его мнению, надежное место в городе – убежище при Подольской городской клинической больнице, где думал переждать удар, прежде чем двинуть на дачу.

Оставив «козла» возле больничной ограды и, на всякий случай, включив противоугонную «секретку», Николай, подбежав с семьей к убежищу, увидел у входа в «бомбарь» огромную яростно галдящую толпу. Опоздали – это первое, что пришло ему в голову. Но прислушавшись к разговорам, Николай понял, что еще не все потеряно.

Случившееся потом, и как он умудрился вместе с Аней и Варенькой оказаться в первых рядах, Николай даже сейчас не смог бы объяснить. Как говорится: черт дернул, да и силы не занимать – растолкал всех.

Эх! Если бы время можно было поворотить вспять. Он уже сотни раз проклял себя за то, что вместо того, чтобы уехать прочь из города, решил переждать тот день в убежище! Но сделанного уже не воротишь. А теперь, все что остается – ненавидеть себя за опрометчивый шаг…

События тех страшных минут, перед самым ударом, пульсируют в мозгу Николая частыми вспышками в ночи пулеметной очереди из трассеров. Что-то помнится отчетливо, что-то пропадает во тьме.

Глаза людей в гудящей толпе постепенно наливаются кровью. Слышится призыв идти на штурм убежища. Секунда – и беснующаяся толпа, как бурный речной поток, подхватив Николая, Варю и Аню, рвется вперед. Озверевшие люди буквально сминают пост охраны, выставленный у дверей прохода, ведущего вниз. Десятки пар ног стучат каблуками по ступеням. Скрюченные пальцы цепляются за металлические створки быстро затворяемых гермоворот. Слышится пронзительный женский визг:

– Пустите нас! Ну, пустите!

Стальная дверь замирает, точно решая, в какую сторону ей идти. Одни люди смотрят с отчаяньем, другие с ненавистью. Но каждая из сторон хорошо понимает, что убежище, рассчитанное на тысячу пятьсот человек, не сможет принять всех. Укрываемых и так раза в два больше, чем положено, а каждый лишний рот – это жирный минус из твоей скудной пайки. И все те, кто сейчас хочет войти внутрь – враги, обрекающие тебя на голодную смерть.

Кажется, что секундная заминка тянется целую вечность. У кого-то не выдерживают нервы.

– Бей их! Бей! Если они закроют дверь, мы все покойники!

С этим криком начинается отчаянный мордобой. Николай видит, как здоровенный лысый мужик, ростом под два метра, оттеснив остальных, нещадно дубасит пудовыми кулаками защитников убежища, разбивает одному из них лицо в кровь.

Гермодверь пятнают алые брызги, и она, словно приняв кровавую жертву, дрогнув, начинает открываться все шире и шире. В этот момент Николай замечает у человека с разбитым носом – чоповца, судя по черной униформе и бейджику с именем Виктор на нагрудном кармане, – зарождающуюся искру безумия в глазах. Таких взглядов он насмотрелся на войне, а доведенных до отчаянья людей надо бояться в первую очередь.

Все остальное происходит с молниеносной скоростью. Рука Виктора ныряет за отворот куртки, мгновение спустя в его кулаке оказывается ПМ. Толпа замирает. По напряженным взглядам чувствуется нарастающая тревога.

Николай, видя, как расширились зрачки охранника, понимает, что последует вслед за этим. Он пытается закричать, но его слова точно застревают в глотке. Здоровяк поворачивается к толпе и, ухмыляясь, говорит:

– Да он не посмеет! Кишка у него тонка!

А Николай, заслонив собой жену и дочь, почему-то думает, что блестящий от пота затылок – это отличная мишень. В этот момент раздается оглушительный выстрел.

Бам!

Лысая голова здоровяка взрывается как переспелый арбуз. Слышатся истошные вопли. Чоповец с дымящимся пистолетом в руке обводит людей странным отсутствующим взглядом и, видя, что толпа все равно готова ринуться вперед, открывает беспорядочную пальбу.

Бам! Бам! Бам!

Три выстрела сливаются в один. В тесноте коридора они напоминают раскаты грома. Слышатся отчаянные крики, на бетонный пол падают двое.

– Все назад! Назад, суки! А то всех положу! – кричит Виктор, водя стволом по дуге. – Мест больше нет, вы опоздали!

Но толпа, слепая в своей ярости, все напирает, подталкивая упирающийся первый ряд под пули. Пистолет в руке чоповца дрожит. Палец медленно дожимает спусковой крючок.

Бам!

Еще один человек валится на пол.

Бам!

Седовласый мужчина, стоящий возле стены, тихо охнув, хватается за живот и сгибается пополам.

– У него только восемь патронов! Осталось два, всех не перестреляет! – кричат из задних рядов.

– Верно! – кричит коротко стриженный парень, щелкая кнопкой выкидного ножа. – Сейчас я этому ворошиловскому стрелку ливер на сталь намотаю!

Бам!

Горлопан, вскинув руки, оседает на пол лицом вниз.

– Мужики, да навалитесь вы на него скопом и кончите его! – разносится под потолком визгливый женский голос.

Но никто не делает и шага. Все гадают, кому достанется последняя пуля, ведь главное сейчас – это не словить ее самому. Толпа замирает в паре метров от Виктора. Десятки пар глаз прожигают охранника насквозь. Задние ряды напирают на передние, расстояние сокращается.

– А ну, отзынь в сторону! – с этим возгласом позади чоповца появляется коренастый мужик в костюме. До обостренного слуха Николая долетает скрежещущий звук передергиваемого автоматного затвора.

– Шмаляйте в них Игорь Владимирович! Шмаляйте, и дверь закрываем, а не то они всех погубят!

Николай, внезапно осознав, что сейчас должно произойти, резко поворачивается и буквально расшвыривает оцепеневших людей в стороны, пытаясь запихнуть в образовавшийся промежуток жену и дочь, но уже на подсознательном уровне понимает, что не успевает.

К финальному выстрелу из ПМ присоединяется характерный треск «АКС-74У».

Руку Николая жалит огнем. Жена неожиданно охает и, прижимая к себе дочь, валится на пол. Вслед за ней падает еще несколько человек.

Длинная очередь, выпущенная из полицейского «ублюдка» почти в упор, выкашивает людей. Толпа бежит назад.

Наверх!

Наверх!

Мужчины и женщины, старые и молодые. Перепрыгивая через ступеньки, втаптывают друг друга в бетон. Лишь бы заслониться соседом, чтобы не тебя, а его стегнул по спине свинцовый хлыст.

Слышится хруст костей. Крики и стоны раненых. Проклятья и предсмертные крики умирающих. Защитники убежища тем временем захлопывают гермодверь. Раздается скрежет поворотного штурвала.

Некоторые, осознав, что теперь они обречены остаться на поверхности, возвращаются и начинают отчаянно барабанить в железные створки гермоворот.

– Пустите нас! Откройте! Вы не можете бросить нас здесь подыхать! – жалобно разносится под потолком.

А Николай, ползая на коленях по полу, ищет среди изувеченных и раздавленных тел прошитую пулями жену и дочь. Находит. Прижав к себе окровавленные тела, он глухо воет.

Внезапно снаружи раздается нарастающий гул, сменяющийся оглушительным рокотом. Земля вздрагивает, и Николая, точно тряпичную куклу, швыряет об стену. Следует еще один удар, затем еще один и еще, на этот раз сильнее первого, слышится страшный грохот и отчаянные вопли людей наверху.

Николай чувствует, как его рот заполняется кровью, в ушах звенит, яркие огненные всполохи пляшут перед глазами. Последнее, что он помнит – это широко распахнутые глаза жены, лежащей в трех метрах от него, и изувеченное тельце дочери, чье платьице густо заляпано кровавыми разводами. Вскоре все сменяется тьмой, и Николай проваливается в бездну…

* * *

Сколько часов Николай пролежал, заживо погребенный под грудой тел, прежде чем ему удалось выползти на поверхность? Кто знает. Воспоминания, разбитые на куски. Прошлая жизнь развеяна по ветру вместе с пеплом пожарищ. В чем-то Николаю повезло: ему удалось выжить и, за время беспамятства, переждать первый «распад» радиоактивных осадков, который накрыл немногих выживших в городе. Но душу он потерял, оставив ее вместе с женой и ребенком на ступенях, ведущих к убежищу.

Потом Николаю повезло во второй раз: «козел» оказался на месте, хоть и с побитыми стеклами, а дизельный двигатель с «секреткой» завелся. Так Николай смог убраться как можно дальше от мертвого города.

Запасы оружия, медикаментов и припасов, собранных на даче, обеспечили ему автономное существование. Здесь ему повезло в третий раз: начавшуюся лучевуху удалось придушить ударными дозами радиопротекторов и внутривенным вливанием витаминов.

Месяц шел за месяцем. Николай, облачившись в ОЗК, изредка выходил из подвала наружу, внимательно наблюдая за цифрами на дозиметре. Фон был терпимым. Сказалась удаленность деревни и отсутствие в радиусе пары десятков километров потенциальных целей.

Николай был готов к миру после, но… Привыкнуть к оглушающей ночной тишине и к крикам воронья, клюющего трупы вдоль дорог, невозможно.

В город, предполагая, какой там фон, Николай возвращаться пока не хотел. Решив выждать, он, вооружившись винтовкой и пистолетом, бродил по округе, постепенно расширяя радиус своих ходок. Просто так, без особой цели, собирая, что не успели вынести из деревенских домов изредка появляющиеся здесь мародеры. Кого-то он подстрелил, кто-то подыхал сам.

Примерно год спустя Николай стал уходить все дальше, бродя по опустевшим деревням, пока однажды не решил, что все, хватит: еще немного, и он свихнется, или застрелится. Стимула жить дальше нет. Он превратился в тень себя самого, прежнего, уверенного и сильного. Высохшая оболочка, заполненная плотью.

Сев в «козла» и под завязку затарившись «ништяками» и оружием, он двинул в сторону Подольска, еще сам не понимая, что его так тянет туда – к мертвецам, точно стараясь унять непонятный зуд в глубине души…

Постоянно останавливаясь, снимая показания с дозиметра, Николай бросками добрался до одной из близлежащих деревень. Понимая, что время работает против него, а рентгены капают, снайпер решил не переть в город нахрапом, а, для начала, осмотреться и прошвырнуться по окраинам.

Говорят, что судьба предопределена. Так, Николай набрел на одну деревню, населенную…

Николай хорошо знал, во что может превратиться человек в экстремальной ситуации. Но увиденное через прицел винтовки на подворье одного из домов выходило за грани его понимания.

Нельзя сказать, что немногочисленные обитатели поселка, окопавшиеся в одном из домов, подвал которого был превращен в настоящее убежище с запасами продовольствия, оружия и медикаментов, голодали. Судя по всему, у них были припасы, но, видимо, они решили разнообразить свое меню. Например, изредка, ради удовольствия, поедая себе подобных, а затем выбрасывая дочиста обглоданные костяки наружу.

Решение само собой пришло Николаю на ум, когда он осознал, чем занимаются выжившие. Надо было зачистить это место. Убить всех и каждого, не разбираясь, кто прав, а кто виноват. Так он и сделал. Тем более, что дом с хорошо оборудованным подвалом – лакомый кусочек.

Николай перестрелял всех до единого. Просто, размеренно, методично. Чувствуя себя хирургом, вырезающим раковую опухоль. Всех, кроме одной женщины, волею судьбы оказавшейся врачом, и спасшей ему жизнь от вновь начавшейся лучевухи.

Именно события тех дней подсказали Николаю, что предпринять дальше. Они вдохнули в него новые силы, давая смысл существовать.

Говорят, что время лечит раны. Не верьте. Оно лишь приглушает боль. Николай решил отомстить всем тем, кто забился в убежище Подольска. Всем тем, кто, по его мнению, был повинен в смерти его жены и дочери. А такая вина искупается только кровью. Оставалось только дождаться подходящего момента. Затаиться в подвале, ничем не выказывая своего присутствия. Ждать, наблюдая за обстановкой, и, как только позволит начавший падать фон, навести шороху на укрываемых.

Так прошел еще год. Природа совершила очередной кругооборот. Лето сменилось суровой зимой. Николай, в очередной раз сверив показания дозиметра с графиком, на котором он отмечал падение радиационного фона, решил – пора. И в один из дней вернулся в город, оборудовав заброшенную квартиру на окраине под схрон.

Снайпинг – удел терпеливых. Николай думал, что хорошо познал смысл этого выражения. Как же он ошибался. Жизнь после внесла свои коррективы. Невыносимо сидеть на «фишке» и ждать, зная о том, что каждая минута, проведенная на поверхности, может снова запустить лучевуху. Не поможет ни новенький ОЗК-Ф, ни таблетки «Б-190». Хотя «бэха» – или, как прозвал этот радиопротектор Николай, лекарство от трусости, – помогает хотя бы психологически, даруя призрачную надежду не откинуться раньше времени.

Время… которого нет. Стрелку часов теперь заменяет электронное табло дозиметра, на котором постоянно бегут цифры гамма-излучения. Хронометр постапокалипсиса, отмеряющий время жизни и смерти.

Несколько дней наблюдений принесли свои плоды: из убежища, сначала по двое-трое, а затем – группами по пять человек, начали выползать поисковики и разведчики. Уже не те, первые, – смертники, дрожащие от страха. Нет, это были другие – сильные, уверенные в себе бойцы, целенаправленно выметающие все в округе и дальше – в деревнях, на складах, из полицейских участков и заброшенных военных частей. Несмотря на огромное желание перестрелять их всех, Николай заставил себя проследить за отрядами, тщательно фиксируя на карте их перемещения.

За первой группой последовала вторая, третья, четвертая, двадцатая… И лишь когда на поверхности, «на расслабоне», из-за самоуверенности, стали регулярно показываться хорошо вооруженные отряды человек по восемь-десять, снайпер решил действовать, подумав, что внезапное исчезновение опытных бойцов с оружием внесет сумятицу в убежище.

Итог – не ушел никто. Убийства дались Николаю легко. Даже слишком легко. Словно это были не люди, которых он недавно мог встретить на улице, а бездушные картонные фигурки, теперь застывшие в снегу.

Забрав у мертвецов оружие и припасы, стрелок ушел, чтобы вернуться через несколько дней за новыми жертвами. Отныне он – призрак, способный лишь мстить всем тем, кто, по его мнению, виноват в смерти его семьи.

Любящий отец, судья и палач – Николай стал един в трех лицах, все чаще ловя себя на мысли, что убийства постепенно становятся рутиной, словно перед ним разматывается бесконечная лента с мишенями, где все лица похожи одно на другое. И даже игра в «кошки-мышки», – он подстреливал разведчика в ногу и терпеливо ждал, когда за раненым придут товарищи, чтобы разом положить всех, – перестала приносить былое удовлетворение. А самое главное, не узнать, был ли среди них человек, открывший огонь из автомата.

Смерть предоставила Николаю отсрочку, вот только как воспользоваться выпавшим шансом? Он знал, что его дни сочтены. Лучевуха снова вернулась. Охотник на людей все чаще харкал кровью, а из-за дрожи в руках точно прицеливаться с каждым разом становилось все труднее и труднее. Сказалось то, что свою дозу он хватанул еще тогда – в первые дни, когда уходил из города.

Но ненависть превратилась в чистый адреналин – его собственное ядерное топливо, заставляющее работать организм за гранью возможного. Николай понимал, что перестрелять всех в убежище не удастся при любом раскладе. А если выкурить врага нельзя, то его надо уничтожить в его же логове. Так и родилась у снайпера идея подорвать главный и запасной выходы, завалить вентиляционные шахты и тем самым превратить убежище в братскую могилу.

Но от идеи до ее реализации путь неблизкий. Простой тротиловой шашкой бетон не рванешь. Нужно что-то серьезнее. Например, сделать так называемый игданит – смесь из аммиачной селитры и дизельного топлива, – однако Николай все тянул, придумывая тысячи отговорок, почему нельзя взрывать убежище, словно боясь признаться себе в мысли, что, как бы там ни было, ему просто нравится убивать. Или мстить? Мысли путаются в голове. Теперь уже все равно, главное – забрать всех с собой…

* * *

На запястье человека вибрирует будильник. Снайпер открывает глаза. Глянув на подсвеченные стрелки, Николай сжимает и разжимает пальцы, восстанавливая кровообращение. Затем ложится на пол и ползет вперед. Добравшись до рюкзака, он берет винтовку. Пальцы в толстой рукавице смыкаются на ложе «трехлинейки». Стрелок встает, перекидывает винтовку за спину. Чуть нагнувшись, достает из набедренной кобуры пистолет-пулемет «Кедр» и, осторожно отворив дверь, выходит из комнаты.

«Быстрее! Осторожнее! Внимательнее!» – выстреливает человеческий мозг одну команду за другой.

Как тень перемещаясь по коридору, снайпер поднимается на один этаж выше и заходит в квартиру под номером триста шестьдесят пять. Ствол пистолета-пулемета качается влево и вправо. Больше по привычке, чем по необходимости, Николай внимательно осматривает помещение.

Выбитые ударной волной окна распахнуты специально. Слой снега не тронут, в квартире так же пусто, как и несколько дней назад. Но самоуверенный снайпер – это мертвый снайпер. Именно этому его научила война.

Скинув рюкзак и положив на него винтовку, Николай, скользя по стене, подбирается к окну и достает перископную трубу. Приникнув к окуляру, он вглядывается в пространство. Проходит минута, другая, третья. Глядя со стороны, можно подумать, что это застыл не человек, а каменный истукан. Но вскоре губы Николая расползаются в усмешке.

– Ну, придурки, вы прямо как по расписанию! Отогрелись, перекусили и в путь-дороженьку отправились, а вот тут-то я вас и встречу, – шепчет снайпер, видя, как из темного чрева подъезда один за другим осторожно выходят разведчики.

Отложив перископ, Николай делает три шага назад, берет винтовку и ложится на два сбитых друг с другом стола. Приклад упирается в плечо. Вдох, выдох. Вдох, выдох. Мир в глазах охотника на людей сжимается до размера линзы прицела. Указательный палец выныривает из разреза в рукавице и уверенно ложится на спусковой крючок.

Стрелять в противогазе неудобно, еще тяжелее выбирать мишень, когда приходится целиться из глубины комнаты, но эта игра стоит свеч.

«Так, – думает Николай, наблюдая через прицел за разведчиками. – Начинаем. Ну что, Треха, как всегда – нашу любимую считалочку? – снайпер улыбается. – «Десять негритят решили пообедать, один вдруг поперхнулся… – задержка дыхания, палец медленно выбирает свободный ход спускового механизма и дожимает крючок. Слышится грохот выстрела. Приклад привычно толкает в плечо, – …и их осталось девять», – выдыхает Николай, видя, как голова вооруженного автоматом человека в ОЗК резко дергается назад, и он падает как подкошенный.

Разведчики замирают, недоуменно крутят головами по сторонам. Лишь один из них, дернув рядом стоящего бойца за рукав плаща, валится в траншею, припорошенную снегом.

«Быстрый, зараза! – досадует Николай. – Но от меня не уйдешь».

Секундная заминка. Вдох, выдох. Ствол винтовки смещается на доли миллиметра, и палец вновь дожимает спуск. Ноги еще одного горе-разведчика подгибаются, и он, рухнув на колени, утыкается лицом в снег.

Тем временем остальные бойцы, словно очнувшись от сна, бросаются врассыпную, стараясь спрятаться. Еще один выстрел разрывает мертвую тишину, повисшую над городом. Третий разведчик, широко раскинув руки, падает на капот машины, до которой так и не успел добежать.

«Так, кто четвертый? – мысленно спрашивает сам себя Николай. – Может быть, ты? – ствол винтовки смещается влево. Подкрутив маховичок прицела, снайпер с любопытством разглядывает бойца, спрятавшегося в салоне джипа. – Считаешь себя самым умным, да? Хм, даже не интересно, внесем-ка элемент разнообразия!»

Палец вновь дожимает спуск. Снайпер почти чувствует, как к цели устремляются девять граммов свинца, несущие смерть. Пуля пробивает кузов. Раздается вскрик, боец вываливается из салона и, схватившись за плечо, катается по снегу, но вскоре затихает, лишь глухо рыча сквозь противогазную мембрану.

«Ну что, воины, мля, поможете товарищу?! Или так и будете сидеть в своих норках? – стрелок терпеливо выжидает несколько минут. – Что, нет желающих? А если попробовать вот так?»

Николай, оторвавшись от прицела, переводит взгляд на разложенные по правую руку боеприпасы. Приметив среди них патрон с тупой головной частью, берет его, поднимает гнутый рычаг затвора вверх, отводит его назад, и отработанным до автоматизма движением руки вбрасывает патрон в патронник.

«Так, – думает снайпер, приникая к прицелу. – Пациент скорее жив, чем мертв, но это поправимо».

Привычные вдох, выдох, задержка дыхания. Эхо выстрела мечется среди панельных многоэтажек. Николай, наблюдая за разведчиком в прицел, видит, как жертва резко дергается в тот момент, когда экспансивная пуля попадает в бедро. Ветер приносит отчаянный вопль.

«Кричи, кричи громче! – щурится снайпер, замечая, как быстро алеет снег под бойцом. – Кричи так громко, чтобы твои друзья вылезли из своих норок и подставили лбы. А я уж постараюсь, обещаю им смерть быструю и милостивую – девятиграммовую! – сторонний наблюдатель, окажись он сейчас в комнате, мог бы заметить, как губы Николая расходятся в зловещей усмешке. – А это кто там у нас? – ствол винтовки смещается выше и правее. – Ба! Герой! Ну, давай, давай выползай, спасай своего товарища, а то мне уже скучно становится. А еще лучше – подставь голову! – снайпер видит, что над краем траншеи, куда свалились два разведчика, несколько раз показывается противогаз. – Четыре негритенка пошли купаться в море, один попался на приманку, и их осталось трое».

Азарт приглушает боль. Стрелок почти дожимает спуск, но голова в противогазе внезапно пропадает, словно кто-то дергает разведчика за ноги.

«Эх, не успел! – цокает языком Николай, шаря прицелом по улице. – Старею, видно… Но ничего, время работает на меня, игра продолжается».

Сосредоточившись на поиске оставшихся в живых разведчиков, Николай не замечает, что вдалеке, под облаками, появляется серая точка…

Глава 3

Приказано умереть

– Валерка! Кныш! – кричит Сухов, пытаясь избавиться от мертвой хватки Михася. – Пусти меня! Слышишь, как он стонет? Он же подыхает там! – разведчики катаются по дну траншеи.

– Тихо ты, салабон! – шипит Миха в переговорную мембрану. – Выглянешь – и тебя рядом с ним положит! Он же специально его в живых оставил!

Хватка ослабевает. Воспользовавшись заминкой, Сергей вырывается из цепких объятий Михи и на мгновение приподнимает голову над траншеей. Только мальчишка успевает заметить, что под Кнышем уже растеклась лужа крови, как чувствует сильный рывок за ноги. Пацан скатывается вниз.

– Придурок! Тебе что, жить надоело?! – Сухов видит, как сквозь стекла противогаза на него смотрят бешеные глаза Михася. – Кныш уже труп, а ты давай, вылезай, вторым номером будешь, он только этого и ждет!

От безысходности Сергею хочется выть. Его друг умирает там, а он ничего не может с этим поделать.

Пацан замечает, как Миха зыркает по сторонам, шарит глазами по окнам домов, словно кого-то ищет, затем поворачивает голову и тихо матерится:

– Чтоб вас всех! Вот подстава так подстава, развели как пацана!

– Мих, ты чего там? – спрашивает Сухов.

– Ничего! – огрызается парень. – Так, мысли вслух. – Михась пристально смотрит на мальчишку, словно решая, что говорить дальше. – Салабон, – продолжает он, – послушай меня. Не время сейчас из себя героев строить. Играет он с нами, на живца выманивает, я бы сам так сделал. Зуб даю, хотел бы – всех нас давно бы положил. Матерый. Так что, Серый, обратной дороги у нас нет. Друзья твои, видать, в штаны наложили, толку от них никакого. Надо нам что-то придумать. Понял?

Мальчишка кивает, отчаянно пытаясь понять, к чему клонит парень. Миха продолжает:

– Задача у нас простая – выяснить точно, откуда он стреляет. Не думаю, что он с подскока пацанов положил, позиция у него хорошая. И менять он ее не станет. Разве только сам решит оттуда убраться.

– Как это? – удивляется Сухов.

– Мы его вынудим это сделать, салабон, – Миха отвешивает пацану легкий подзатыльник. – Пока еще не знаю, как, но придумаю.

Миха роется в рюкзаке, выуживает из него небольшую коробку. Открыв ее, он достает снайперский прицел.

Сухов тихо присвистывает.

– Ничего себе! Откуда?

– Оттуда, – нехотя цедит Миха, прилаживая прицел к боковой планке СКС. – Когда мародерили, с ребятами по наводке одну хату коллекционера оружия прощупали. Стволы ему теперь точно без надобности, – парень сверкает глазами. – Много чего нашли… Мне вот карабин с прицелом достался, и так, по мелочи кое-чего… – разведчик на секунду задумывается и приказывает: – Пистоль мой верни.

Сергей протягивает Михе ПМ.

– Пусть он у меня пока побудет, чтобы никто не знал. Потом отдам, хорошо?

Сухов кивает.

– Как думаешь, приятели твои хорошо бегают?

– Бегают? – переспрашивает мальчишка.

– Ну, до нас добегут, если потребуется? – Миха пристально смотрит на Сухова.

Сергей пожимает плечами.

– Они мне не приятели. Только Кныш… был…

– Понятно, – Михась хлопает его по плечу. – Ничего, сейчас проверим, чего они стоят. Эй, щенки, есть кто живой? – кричит парень.

Сквозь шум ветра доносятся несколько приглушенных голосов, но слов не разобрать.

– Да не гуртом вы балабольте, говорите по очереди! – кричит Миха. – Первый!

– Это я, Макс! Я здесь, недалеко от вас, возле машины спрятался, – слышит Сухов голос Скелета. – Димка и Азат метрах в пятнадцати лежат. Костю и Витьку грохнули. А где Крыс заныкался, не знаю!

– Ты у них вместо адвоката, что ли? – кричит Михась. – Или они языки проглотили? Чего молчат-то?

– А чего им глотки драть? Обделались и лежат. Ты лучше скажи, чего мы дальше делать будем? Рентгены набирать? Фильтры у противогазов не бесконечные!

– Сечешь, боец! – одобряет Миха. – Доползти до нас сможешь? Перетереть кое-чего надо.

– Попробую, – откликается Скелет.

– Только, чур, на брюхе и в круговую, а то и тебя оприходуют!

– Понял! Я за машинами проползу.

– А мне чего делать? – сквозь завывания ветра слышится визгливый голос. – Подыхать?!

– Крыс, ты, что ли? – радуется Макс. – Живой, гаденыш.

– И тебя туда же! – парирует Крыс.

– Гони и ты сюда! – приказывает Михась, чуть приподнимая голову. – Сможешь?

– А что, варианты есть? – огрызается Крыс.

В этот момент раздается выстрел. Слышится громкий вскрик. Затем, с интервалом в секунду, подряд хлопают еще четыре выстрела. Недалеко от канавы кто-то вопит, а две пули выбивают снежные вихри над головой Михи, заставляя его вжаться в ледовый наст.

– Есть кто живой? – кричит Сухов. – Макс, Азат? Ребята?

– Чего орешь! – шипит на него Михась. – Отработал он кого-то из них… Не удивлюсь, если с тепловизором сидит. Ведь как шмальнул в нас гад, видел? Сквозь бруствер прошла! Еще чуть-чуть, и я бы точно мозгами раскинул! Теперь чего придумать, может…

Миха не успевает договорить, как сзади него раздается тихий шорох, и из-за нагромождения труб теплотрассы с криком: «Не стреляйте, свои!» – вываливается запорошенная снегом фигура.

– Скелет! – выдыхает Сухов, узнав голос. – Напугал, зараза!

Макс быстро подползает к Михе и Сергею. Вслед за ним появляется еще один пацан. Торопливо и молча ползет по дну траншеи, уткнувшись противогазом в снег, и влетает в Миху, который, не раздумывая, бьет торопыгу кулаком в голову.

– Чтоб тебя! – добавляет Михась. – Смотри куда прешь!

Пацан переворачивается на спину. Из-под противогаза доносится громкое сопение.

– Вот и дополз…

– Крыс! – Скелет легонько пинает разведчика. – Чего разлегся?

– А тебе что за дело?! – истерично вопит мальчишка.

– Молчать! – рявкает Михась. – Если вы двое здесь, то в кого попали?

– Димона или Азата сделали, а может и обоих, – отвечает Скелет. – Точно не знаю, но кричали впереди меня.

– Понятно, – Миха бросает на Сухова быстрый взгляд. – Новичкам везет.

– Везет?! – истерично взвизгивает Крыс. – Это, по-твоему, везение? Сдохнуть не там, а здесь? Лучше колись, зачем звал?

Михась хмыкает, затем пристально смотрит на ребят и тихо говорит:

– Пробежаться не хотите?

В первую секунду Сергею кажется, что он ослышался.

– Миха, ты чего? – непонимающе хмурится Сухов. – Ты это серьезно?

– Вполне, – отвечает Михась. – Эти двое бегут в разные стороны, – палец разведчика по очереди тычет в грудь Скелета и Крыса, – ты работаешь за наблюдателя, из-за тех машин. – Парень кивает в сторону строительной техники. – Трубу я тебе дам. Смотришь в нее, откуда прилетит пуля, а я отрабатываю стрелка. Ну, как вам такой план?

Крыс и Скелет обмениваются взглядами и, как по команде, начинают медленно отползать назад.

– Куда собрались, а, черти? – в руке Михася словно сам собой появляется ПМ. – Не советую. Попадет он в вас или нет, еще неизвестно, а я вот точно не промахнусь.

Ребята замирают.

– Ну… это… пошутил и будет, – выдавливает Скелет. – Не время сейчас.

– А я и не шучу, – скалится Михась.

– Миха! – кричит Сухов. – Ты чего, серьезно, пристрелишь их?

– И тебя – если потребуется, – холодно чеканит разведчик. Сергей видит ствол пистолета, медленно, как бы нехотя, перемещающийся в его сторону.

Всплеск адреналина заставляет сердце мальчишки бешено колотиться о ребра. Из-за учащенного дыхания линзы противогаза мигом запотевают.

– Давай, салабон, – командует Миха, – бери перископ и дуй, куда я сказал. Живо!

– Да пошел ты! – неожиданно для самого себя выпаливает Сухов, чувствуя, как страх придает сил. – Сам ползи!

– Это ты, салабон, зря так сказал, нехорошо старших злить… – Миха ухмыляется. – Считаю до пяти, – с этими словами парень хватает Скелета рукой за шею, приставляет ствол ПМ к голове онемевшего от страха пацана. – На счет «пять» вышибаю ему мозги. – Один. Два.

– Стой! – выкрикивает Сергей. – Подумай, это же дохлый номер! Пока я доползу, он во мне дырок наделает!

– А ты осторожно так ползи, – ухмыляется Миха. – Аккуратно, ужиком.

– Миха! – пацан хватается за возникшую у него идею как за соломинку. – Ну, хорошо, допустим, я дополз, Крыс бежит, а дальше что? Здесь домов – куча! Вдруг он его сразу завалит? И что мне – самому голову подставлять? И как я, дохлый, тебе скажу, где снайпер?

Миха задумывается. Сквозь линзы противогаза видны злые глаза. Пацаны понимают: от того, что сейчас придет Михе в голову, зависит их жизнь.

– Уговорил, – парень отпускает Скелета. – А ты сечешь, салабон, – Михась смотрит на рюкзак. – Надо еще подумать… Но если не придумаю, они побегут.

– Я никуда не побегу! – огрызается Крыс.

– А тебя никто и не спросит! – дергает плечом Миха. – Надо будет, побежишь так, что только пятки засверкают!

Не дожидаясь ответа, Михась усмехается:

– О, придумал! Забег отменяется, можете выдохнуть. – Парень смотрит на Сухова. – Знаешь, как во время Второй мировой войны снайперов выманивали?

– Неа…

– На обманку. Каску выставляли… Надо и нам что-то такое придумать.

– Вы еще снеговика слепите, – бурчит Крыс. – Как раз вовремя!

– Заткнись, придурок! – шипит на него Михась. – Другого способа нет. Так, – с этими словами, порывшись в рюкзаке, он вытаскивает из него потертый противогаз. – Вот и пригодится, а так выбросить хотел, пропускает. Сейчас тряпок в него напихаем, чем не болванчик, а? Где прятаться, ты знаешь, – Михась хлопает Сухова по плечу, – ведь так, доброволец? Как из канавы этой вылезешь, главное – не отсвечивай, и голову не подставляй. Я стрельну из карабина пару раз, отвлеку его. Как второй выстрел услышишь, снимаешься с пробуксовкой, но аккуратно, дуешь к грузовикам, они недалеко, понял?

– А что это я поползу, а вы отсиживаться будете?! – упирается опомнившийся Сергей.

– А то! – вскидывается Миха. – От этих двух ублюдков навара никакого, а ты сдюжишь, главное, раньше времени в штаны не наложи. На, держи, – Миха протягивает Сергею трубу разведчика. – Дополз до машины, ныкаешься, сидишь, «тээрку» выставил, незаметно так, а сам в монокуляр смотришь и поворачиваешь ее легонько. Ориентир, думаю, – та высотка, – Михась кивает в сторону мрачной громады элитной многоэтажки, высящейся метрах в пятистах от траншеи. – Я бы, на его месте, там спрятался… и вектор для стрельбы подходящий. Короче, как рванешь отсюда, у тебя на все про все пятнадцать минут. Потом стреляю в третий раз, это означает приготовиться. Я выставляю приманку, а ты смотришь в оба! Если дело выгорит, тихо ползешь сюда, докладываешь, откуда палили, понял? – Миха мрачно смотрит на Сухова.

– А если я не поползу, что тогда? – ерепенится мальчишка. – Пристрелишь меня, да? Или их? – Сергей кивает на Скелета, затем на Крыса.

Миха глубоко вдыхает и отвечает:

– Карабин видишь? – парень направляет дуло СКС на Сухова. – Бери его! Стрелять умеешь? А попадать куда надо?

Сергей отшатывается и мотает головой.

– Что так? – деланно удивляется Михась. – Неужто не обучен? А теперь подумай, как мы отсюда выбираться будем, если ты только на словах герой?

Сухов тяжело дышит, открывает рот и хочет что-то сказать, но в итоге не решается.

– А теперь, салабон, послушай меня! – Миха подползает к Сергею. – Надо его перехитрить. Из всех вас стрелять могу только я. Ресурс противогазов на исходе, фильтров запасных нет. Расклад у нас такой. Останемся здесь – сдохнем. Побежим сломя голову – сдохнем. Он по нам как в тире отработает. Кумекаешь? Мы уже покойники, только с небольшой отсрочкой. Значит, надо действовать. Задача ясна?

Сухов медленно кивает. Миха хлопает пацана по плечу.

– Сделаешь все как надо, я тебя тогда из «духов» в «черпаки» переведу, как тебе такая перспектива? – Михась смеется, явно довольный своей шуткой. – Если нам повезет, то я его сделаю.

– А если не повезет? – неожиданно спрашивает Скелет.

– Значит, он сделает нас, – спокойно отвечает Миха, глядя на мальчишку. – Сухов, готов?

– Готов, – тихо отвечает пацан, чувствуя мелкую и противную дрожь по всему телу.

– Это от адреналина тебя колбасит, – словно читая мысли, неожиданно говорит Миха. – У всех так. Это от страха, но это хорошо, значит, с головой дружишь. Хуже, если бояться не будешь, такие на войне долго не живут. – Миха поднимает вверх ствол СКС. – Обожди-ка чуток! – парень внимательно смотрит за облаками. – Видишь… вон те тучи. – Пацаны, повернув головы, замечают, что на них надвигаются свинцовые облака. – Как ближе подплывут, так и шпаришь вперед! Хоть какая-то тебе маскировка. Усек?

– Понял, – выдыхает Сухов, чувствуя, что страх сменяется азартом: «Смогу? Не смогу?».

– Теперь вы, – Миха смотрит на Крыса и Скелета, – помогаторы хреновы. Пока я буду в кукловода играть, вы подползаете к брустверу, ложитесь рядом со мной и слушаете, откуда выстрел раздастся. Считаете, сколько раз стрелять будут. Одним словом, за слухачей работаете, справитесь?

– Да пошел ты! – цедит сквозь зубы Крыс. – Тоже мне, командир выискался!

– Хороший настрой, боец, – оскаливается Михась. – Правильный, а главное – вовремя. Своя шкура ближе, так ведь? – в голосе парня слышен гнев. – Только если Сухову не повезет, ты у меня вторым номером поползешь!

– Это еще почему? – вскидывается Крыс.

– А потому, что выхода другого у вас нет. Глядите сюда, – Михась достает из кармана едва слышно стрекочущий дозиметр и поворачивает его так, чтобы ребята увидели табло. – Смотрите, как циферки бегут, это смерть наша счет свой ведет, рентгены тикают. Даже если всем разом дернуть в разные стороны, и кто-то выживет, вам без меня до Убежища не добраться. Собаки порвут или на «локалку» нарветесь. Дозиметр только один, и карабин один, и отдавать их вам у меня желания нет.

– А если выждать? – робко спрашивает Крыс. – Может, за нами помощь пришлют? Ведь там знают, куда мы пошли.

– Ага, точно, именно тебя хватятся в Убежище, – зло фыркает Михась. – И помощь пришлют, и Батя в первых рядах побежит. Сдали нас, в расход уже списали. Приказано умереть – слышали такое? Вернемся – хорошо, а не вернемся – еще лучше, плакать никто не станет, все ртов меньше. Не знаю, как вы, а я помирать не собираюсь. Так что ускоряемся, ночь на носу.

В этот момент Сергей замечает, что вокруг быстро темнеет.

– Миха! – окликает Сухов и машет рукой в сторону нависших над домами черных туч.

– Ага! – Михась присвистывает. Откатившись в сторону, он, присев на одно колено, два раза стреляет в воздух. – Давай, Серый! – шепотом кричит Миха. – Везенье на нашей стороне! Шпарь что есть духу!

Сухов кивает, берет перископ и, мысленно простившись с жизнью, ползет. Быстро переваливает через трубы теплотрассы, держась бетонных блоков, заползает на кромку траншеи. Делает пару глубоких вдохов, ждет, словно готовясь к прыжку в пропасть. Мальчишка понимает, что от того, как он проползет следующие несколько десятков метров, зависит его жизнь. Время, отпущенное Михасем, истекает. Руки и ноги у пацана предательски обмякают, сердце глухо стучит в груди. Разум, опережая события, рисует образ один страшнее другого. Кажется, вот он – выстрел, и пуля разваливает череп. Сергею хочется отказаться, отползти назад, туда, в глубь траншеи, в относительную безопасность, и будь что будет, лишь бы избавиться от этого щемящего чувства, сковывающего волю – страха.

Вдох – выдох. Вдох – выдох.

«Была не была, – думает Сухов, – надо двигаться вперед, надо».

Пацан рывком, буквально заставив себя бросить тело вперед, выползает из траншеи и, уткнувшись противогазной харей в снег, точно он может спрятать его, отчаянно работает локтями и коленями. Неожиданно быстро для себя он оказывается возле запорошенного снегом остова грузовика. Сухов прячется за кузовом, переводит дух, чуть приподнимает перископную трубу. Его пальцы дрожат, не слушаются. Изображение в монокуляре пляшет.

«Тяжелая зараза, неудобно», – досадует Сергей. «Зато мозгами не раскинешь», – ехидно вставляет внутренний голос.

Сухов давно заметил, что в последнее время он часто разговаривает сам с собой. Словно в нем сидят два человека, один – холодный циник, старающийся выжить любой ценой, другой – идеалист, упорно цепляющийся за обломки той, прошлой жизни, и пытающийся оставаться человеком в этом оскотинившемся мире. Но именно циник не дал ему подохнуть раньше времени, позволив сохранить разум, вытаскивая за шкирку из самых безнадежных передряг.

Проходит минута, другая, третья. Сухов ощущает себя часовым механизмом с медленно раскручивающейся пружиной. Холод, голод и даже страх уходят на второй план, уступая место азарту. Пацан перестает различать завывания ветра, сконцентрировав все внимание на одном этаже, на самой дальней многоэтажке.

После того как Сергей, наверное, уже в десятый раз осмотрел этаж за этажом, в его голове словно щелкнуло, и неведомый голос сказал: «Здесь!» И теперь он до рези в глазах наблюдает за одной точкой на двенадцатом этаже.

Окно как окно, ничем не примечательное. Зазубренные края разбитого стеклопакета, перекошенная пластиковая рама… Но что-то в нем явно не так. На фоне остальных – таких же пустых и мертвых глазниц высоток – оно показалось Сухову наполненным жизнью, и не просто жизнью – злобой. Оттуда словно лился черный поток ненависти, а так ненавидеть может лишь человек.

«Оно, не оно?» – думает мальчишка, медленно крутя перископную трубу.

Со стороны траншеи слышится выстрел.

«Ага, Миха сейчас обманку выставит. Надо приготовиться».

Сергей приникает к монокуляру и начинает считать.

«Один, два, три…» – пацан вздрагивает, видя, как в глубине окна вспыхивает, а затем слышится звук выстрела, в ту же секунду со стороны траншеи раздается тихий вскрик.

«Что за?.. – Сергей резко поворачивает голову. – В кого это он попал? Надо возвращаться».

Легко сказать «возвращаться», когда ты знаешь, что в любой момент тебя могут подстрелить. Сергей колеблется. Думает, как лучше ползти, чтобы не оказаться на линии огня. Видит трубы, занесенные снегом, которые раньше не заметил, и, решив спрятаться за ними, медленно выползает из укрытия.

«Только бы успеть, – думает пацан, огибая грузовик по дуге. – Только бы повезло!»

В этот момент снова раздается выстрел. Пуля свистит над головой мальчишки и рикошетит от кузова рядом стоящей машины. На Сухова накатывает панический страх. Ему хочется встать и побежать, куда угодно, лишь бы подальше от этого места, где повсюду таится смерть. Страх может убить, а может и спасти жизнь, не дав сделать необдуманный шаг. Сергей пересиливает себя и, закусив губу, начинает ползти так быстро, как только может.

Его легкие буквально разрываются на части. В голове бьется лишь одна мысль: «Быстрее, быстрее, еще быстрее!»

Глаза Сергея застилает серая пелена. Из груди вырывается хриплое дыхание. Мальчишка ползет зигзагами, стараясь оставаться под прикрытием машин и труб.

Сухов уже видит край траншеи, как слышится третий выстрел, и его голень обжигает огнем. Сергей орет что есть мочи. Ему хочется вжаться в землю, застыть, превратиться в невидимку, но он понимает, что это всего лишь секундная заминка, и следующая пуля прилетит ему в голову. Боль придает сил. Пацан делает финишный рывок, переваливает через край траншеи и падает на трубы теплотрассы, со всего маху ударившись коленями. Стискивает зубы и ползет вперед. Перед его глазами плывет серое марево, пот разъедает глаза. Внезапно Сергей слышит, что откуда-то издалека раздается Михин голос:

– Сухов! Стоять! Ты на месте! Куда он тебя?! А, вижу! Сейчас!

Пацан не может отдышаться. Он хочет сорвать противогаз и вдохнуть полной грудью морозный воздух. Черт с ним, что он отравлен! Дышать! Дышать! Руки Сухова сами собой тянутся к маске, но внезапно взгляд падает на тело, неподвижно лежащее на дне траншеи. Мысли в голове мальчишки путаются. Сергей поворачивает голову, смотрит на Михася, затем переводит взгляд на Скелета и растерянно говорит:

– Что с Крысом? Убит?

– Потом! – отмахивается Миха.

На секунду задумавшись, парень расстегивает карман разгрузки, достает из него шприц-тюбик и, не дав мальчишке опомниться, вкалывает в его ногу иглу. Вместе с промедолом по телу Сухова разносится приятная истома, боль уходит. Миха достает нож, режет заляпанную кровью штанину.

– А ты фартовый пацан! Жить будешь, – Миха деловито осматривает обильно кровоточащую рану. – Навылет прошла, ерунда. Ты пока зажми ее рукой. Да нет, вот так! Крепче прижимай! – Михась берет мальчишку за руку и показывает так, что Сергей скрежещет зубами. – Держи, а я перетяну ногу чуть выше раны! – Миха достает резиновый жгут. – Эй, кролик, – бросает он застывшему Максу, – есть чем бойца перевязать?

Скелет отчаянно мотает головой, отчего противогазный шланг нелепо болтается из стороны в сторону, и Сухова почему-то начинает пробирать на смех.

Внезапно Макс выкрикивает:

– Это он его под выстрел подставил! Тварь!

И пока до Сергея доходит смысл его слов, Михась, резко повернувшись, смотрит на Скелета.

– Заткнись, сопляк! Надо будет, и тебя к делу пристрою.

Затем, порывшись в рюкзаке, он достает небольшой сверток, замотанный в целлофановый пакет.

– Ты уж извиняй – это не «ИПП-1», но для нашего дела сойдет, – с этими словами Михась взрезает пакет ножом и, вытряхнув на перчатку видавший виды серый бинт, сноровисто перевязывает ногу Сухову.

Сергей смотрит на безжизненное тело Крыса. Переводит взгляд на Михася. Чувствует, как к горлу подступает ком. Злость вырывается наружу.

– Ах ты, сука! – кричит Сухов, пытаясь ударить Михася, промахивается, и тут же получает удар в живот. Дыхание перехватывает, мальчишка сгибается пополам.

– Было бы кого жалеть! – рявкает Михась.

– Ты Крыса… вместо обманки… под выстрел подставил! – Сухов с трудом ворочает языком.

Сквозь стекла противогаза на пацана в упор смотрят ледяные глаза Михася.

– Точно. Толку от него чуть, а так хоть пригодился. Я так подумал, этот спец на обманку не клюнул бы, только на живца. Жаль только, что противогаз испортили. Ну да ладно. Он аккурат ему в глаз засадил, пуля навылет прошла. Не боись, не мучился твой кореш, – Миха усмехается.

– А следующий кто? Может, меня в расход пустишь, или Макса? – взрывается Сухов. – Не хочешь сам мозгами раскинуть?

– Да иди ты! – огрызается Михась. – Больно жалостливый попался! Лучше скажи, ты видел, откуда стреляли?

– Видел, – нехотя отвечает Сергей. – Элитная высотка. Не та, про которую ты говорил, а дальняя. Двенадцатый этаж, пятое окно слева.

– Черт, далековато… Отсюда не достать. Но все равно, паникер сдох не зря, – Михась, надорвав бинт, ловко завязывает узел. – До свадьбы заживет, а штанину замотай скотчем. – Парень довольно усмехается: – Теперь наш черед его кошмарить. А ты, боец, терпи, в Убежище вернемся, тебя на ноги живо поставят. В больничке все лучше, чем в блоке лежать, может, еще и тушняком накормят.

– Откуда знаешь? – с интересом спрашивает мальчишка, осторожно шевеля пальцами на ноге.

– Было дело, и меня подстрелили, так, несерьезно, – поясняет Михась. – Прямо в первой вылазке. Какой-то мародер залетный пальнул из охотничьего ружья, когда мы квартиры проверяли, – при слове «проверяли» Миха хмыкает. – Так вот, одного из группы он вальнул, а меня дробью посекло. Огнестрела толкового, пока мы полицейские участки как следует не прошерстили – раз, два и обчелся. Я тогда, несколько месяцев назад, начинал, прямо как вы сейчас, с режиком. Ну вот, пока он двустволку перезаряжал, мы его и почикали. С ножом в брюхе особо не повоюешь! Ну ладно, кролики, знаете, чего дальше делать будем? – Михась как бы невзначай кладет палец на спусковой крючок СКС.

– Ничего! – с вызовом заявляет Скелет. – Что там пулю словить, что ты здесь пристрелишь, разницы никакой.

– Разница есть! – поправляет Миха. – Сдохнуть – или попытаться выжить!

– Как? Добежать до высотки, подняться на двенадцатый этаж, вежливо постучаться в квартиру: типа здрасьте, мы вас убивать пришли, так что ли? Ты же сказал, что из карабина его отсюда не достанешь.

– Отсюда не достану, – кивает Михась, – но если он поближе подойдет, то шансы повышаются.

– Придет сюда? – удивляется Сухов. – С чего это вдруг? Ему и там хорошо. Лежи себе, цели отщелкивай.

– Придет, – уверенно отвечает Михась, – этот точно придет.

– Почему? – спрашивает Скелет.

– Охотничий азарт! – ухмыляется Миха. – Верь мне, знаю я таких, в армейке повидал. Он захочет убедиться, что всех положил, тут мы его и накроем.

– Это как же? – интересуется Сергей, растирая онемевшую ногу.

– Он хитер, а мы быстрее, – Михась смотрит на пацана. – План такой. Ты, Серый, остаешься здесь, а я и Скелет отползаем вон к тому дому, – Миха показывает в сторону ближайшей многоэтажки. – Прячемся там, ждем. Ты, Сухов, прежде чем мы дернем туда, подползаешь к краю траншеи, берешь Крыса за ноги, легонько так приподнимаешь над краем траншеи, имитируешь бурную деятельность, типа кто-то ползет. Наш клиент стреляет, попадает в Крыса еще раз, ты громко кричишь, дергаешь тело вниз – типа скатился, и время от времени стонешь. Ход мыслей улавливаешь? – Михась смотрит мальчишке в глаза.

Сухов ухмыляется.

– Теперь ты его решил на живца поймать? То есть на меня?

– Шаришь, боец, – Михась поглаживает приклад карабина. – А ты, салага, все понял? – обращается он к Максу.

– Стремный план, – хмурится Скелет. – При любом раскладе кто-то из нас покойник. Если он увидит, как мы вдвоем дернем к зданию, то поймет, что дело нечисто. В спину стрельнет – и все, приплыли. А потом с фланга обойдет и Сухова завалит.

– Есть идеи получше? – Михась клацает затвором СКС. – Может, мне с ним снайперскую дуэль устроить, а? Его восемьсот метров против моих трехсот…

– Миха! – прерывает монолог парня Сергей. – Глянь сюда! – мальчишка лихорадочно разгребает снег в том месте, где сидит.

– Чего там? Клад нашел?

– Сам посмотри.

Сухов откатывается в сторону.

Михась подползает и принимается отбрасывать снег, перемешанный с землей.

– Опа! – говорит он. – Скелет, помогай!

Макс тоже подползает к Михе, и вскоре они откапывают металлический люк.

– Сдвигаем его! – ребята напрягаются, пальцы скользят по крышке, Михась чертыхается. Изловчившись, он засовывает в образовавшуюся щель лезвие ножа. – Подымай! – примерзшая к люку крышка нехотя, сантиметр за сантиметром отходит в сторону. Миха оттаскивает ее к стенке траншеи.

– Босяцкий подгон, как раз вовремя! – восхищается Михась, глядя в черный зев колодца. – Как думаешь, – обращается он к Сухову, – куда он может нас вывести?

– Черт его знает… Скорее всего, это обычный технический коллектор для осмотра старых коммуникаций.

– И это сгодится. Скелет! – Миха хлопает по спине Макса. – Ты, как самый дохлый из нас, ныряешь туда, смотришь, что и как, потом докладываешь. На все про все у тебя три минуты. Задание понятно?

– С чего это мне туда лезть? Тебе надо, ты и делай! – вскидывается Макс.

– А вот с чего, – Миха достает пистолет и приставляет дуло к голове мальчишки. – Я сказал, ныряй! Живо!

Скелет нехотя подчиняется и начинает спускаться в колодец.

– Ты хоть зажигалку мне дай, посветить, там не видно ни черта, – просит Макс.

– На, держи, – Михась протягивает Скелету светодиодный фонарь. – Не потеряй только!

– Не потеряю! – Макс щелкает выключателем. Траншею заливает тусклый свет.

– Демаскирует, выруби его! – орет на Скелета Михась.

Макс прикрывает рукой светоотражатель и, не дожидаясь следующего окрика, соскальзывает в колодец. Слышится хруст, вскрик и шум падения, затем из глубины доносится чертыханье.

– Ты как, живой? Руки-ноги целы? – спрашивает Миха.

– Да живой! – глухо отзывается Скелет. – Скобы обломились!

Видно, как в глубине несколько раз мелькает призрачный луч света. Словно светлячок, он то пропадает, то вновь появляется и внезапно исчезает.

– Или аккумуляторы сдохли, или за поворот заполз, – шепчет Михась склонившемуся над колодцем Сухову.

– Поворот? – удивляется Сергей. – Какие еще повороты, мы на центральной улице!

– Черт, точно! – Михась хлопает себя по маске противогаза. – Куда он тогда делся, а?

– Ждем, – отвечает мальчишка. – Скелет в любую дырку пролезет, в нем едва сорок пять кило наберется.

– Ну-ну, как скажешь, Серый, – Михась демонстративно крутит пистолетом. – Если вздумает нас кинуть, я его мигом образумлю.

– Как Крыса? – шипит мальчишка.

– А ты типа жалеешь его? – Михась шумно выдыхает в переговорную мембрану. – Себя пожалей!

Сухову хочется сплюнуть, но, вспомнив, что на нем противогаз, он отказывается от этой затеи.

– Смотри! – Сергей кивает в глубь колодца. – Свет!

– Возвращается! – Михась подается вперед. – Ну, давай скорей! Чего расскажешь?

Вскоре доносится громкое сопение, в глубине колодца показывается перемазанная грязью противогазная харя.

– Хватайся, мы тебя вытянем! – кричит Сергей, протягивая руку Максу.

Скелет подпрыгивает, ловит ладонь, и Сухов с Михасем вытягивают его из колодца.

– Ну, чего там? – нетерпеливо спрашивает Миха. – Выход есть?

– Нет, – Макс качает головой. – Тупик. Но можно заныкаться и переждать.

– Переждать? – удивляется Михась. – Ради чего? Чтобы он нас там как крыс передавил?! Гранату кинь – и все, амба! Черт, только время потеряли, – Миха задирает голову, смотрит на приближающиеся черные облака. – Так, солдатушки, вы как хотите, а я дождусь темени и рвану. Главное – вон до того дома добежать, – Миха показывает в сторону ближайшего здания, – там он уже не достанет. Надеюсь, что не с ночным прицелом сидит.

Едва до Сергея доходит смысл слов Михи, как у него перехватывает дыхание.

– Бросить меня решил? – мальчишка задыхается от ярости. – Да? Так кто из нас крыса тогда?!

– А ты на «слабо» меня не бери! – шипит Михась. – Зубы обломаешь! Ты что, думаешь, я тебя как в кино сейчас на спину взвалю и потащу на себе? Ты со своей ногой еле ковылять сможешь. Тут-то нас он и прищучит. Или ты его потащишь, а? – обращается Михась к Скелету.

Макс пыхтит, мычит, исподлобья смотрит на Сухова, затем отворачивается.

– Нет…

– Не слышу! – кричит на пацана Миха. – Громче говори, так, чтобы до Сухова дошло!

– Не потащу! – истерично взвизгивает Скелет.

– Слышал, Серый? Не потащит он тебя! Хороший урок, да? – Михась ухмыляется. – Но ты не переживай, если дело выгорит, мы за тобой вернемся. Ты, – палец Михи упирается в грудь Скелета, – бежишь первым, я за тобой, а там как повезет.

– Хорошо, – Макс кивает, – как скажешь. – Мальчишка косится на Сухова, и тут же отводит взгляд, не в силах выдержать отчаянную мольбу в глазах Сергея.

– Обождите! – неожиданно восклицает Сухов, цепляясь за внезапно пришедшую в голову идею как за соломинку. – А если так – вы лезете в колодец, а я остаюсь здесь и буду изображать раненого.

– И?.. – спрашивает Михась. – Это ты со страху придумал? Допустим, он пришел, решил проверить, всех ли положил, дальше чего?

– Действуем по тому плану, что ты предложил, – отвечает Сухов. – Только я лягу на люк, чуть придвинем крышку и забросаем ее снегом. Колодец сразу не разглядишь, если нам повезет, он меня перевернет, откроется, и у тебя будет пара секунд, чтобы выстрелить в него. Как тебе такой план, а?

– Дохлый номер, салабон, – отмахивается Миха. – Он может не спуститься или сделать контрольный выстрел. Ты раскинешь мозгами, и на этом все кончится, сначала для тебя, а потом и для нас.

– Тогда давай, беги, а я посмотрю, что из этого получится! – взрывается Сергей. – Зуб даю, сделает он вас! Зато мне по приколу, подыхать не так стремно будет, зная, что вы оба сдохли!

Михась тяжело дышит, его пальцы сжимаются в кулаки. Кажется, еще секунда – и он ударит пацана.

Пауза затягивается.

– А ты умеешь уговаривать, салабон, – наконец цедит сквозь зубы парень. – Рискнем. – Миха переводит взгляд на Скелета:

– Ну что, «дух», сыграем в мертвецов?

Макс смотрит на Миху, затем переводит взгляд на Сухова.

– Да вы оба сбрендили! – говорит он. – Так мы точно втроем подохнем, без вариантов.

– Не вопрос, – произносит Михась, – тебя здесь никто не держит, беги!

– Ага! – отвечает Скелет. – Нашел дурака, далеко я один уйду? Сыграем, черт с вами, все лучше, чем кроликов изображать!

Сухов смотрит на Макса.

– Не того мы Крысом назвали, – тихо говорит он.

– Тоже мне, герой нашелся, – шипит в ответ Макс. – И без тебя тошно.

– Наговорились? – перебивает Миха. – Тогда делаем так, – Михась заглядывает в колодец, скидывает туда ком снега. Затем поднимает голову, смотрит на пацанов. – Ты, – указательный палец вытягивается в сторону Скелета, – лезешь первый, я за тобой. Встану тебе на плечи. Удержишь?

Макс кивает и, точно спохватившись, спрашивает:

– А зачем?

– Затем! – взрывается Михась. – Глубоко там, а скобы обломаны! Если я буду стоять внизу, то могу прозевать момент выстрела. Понял? Теперь ты, Серый! – Миха смотрит на мальчишку. – Как только мы ныкаемся в колодце, быстро лезешь на край ямы и, как условились, подставляешь под выстрел трупак. После выстрела скатываешься вниз, прямо на колодец и громко стонешь, типа раненый, понятно?

– Понятно, – отвечает Сухов. – Только есть один затык.

– Чего? – переспрашивает Миха. – Что еще за затык?

– Как мне лежать? На спине? На животе? Руки куда деть, чтобы натурально выглядело?

– Сечешь, боец! Это я недодумал, – Михась смотрит на тело Крыса. – Поставим себя на место стрелка. Нужно, чтобы он тебя перевернул, значит, ты лежишь на животе. Одну руку поджал, в ней пистолет, я тебе его дам, вторую вытянул. Ствол СКС я прямо в тебя упру. Как только он перевернет тебя, я стреляю, а ты работай на добивание. Ранен он или убит, неважно, просто всади в него еще несколько пуль. Справишься?

– А стрелять покажешь как? – спрашивает Сухов. – Я не умею.

– Чтоб тебя! Хоть что-то ты умеешь? Или только языком чесать?

– Покажи, я сумею, – хмуро отвечает Сергей. – Языком пока ты больше треплешь.

Пропустив дерзость мимо ушей, Миха достает ПМ и говорит:

– Смотри. Я снимаю пистолет с предохранителя, – Михась опускает флажок вниз. – Видишь красный кружок вверху?

– Вижу.

– Теперь я досылаю патрон в патронник, – Михась передергивает затвор. Слышится щелчок. – Все, патрон в стволе, можно стрелять. Понятно?

– В принципе, да, – кивает Сергей. – А на предохранитель как обратно ставить?

– Просто, – говорит Миха, – поднимаешь большим пальцем флажок вверх – все, стрелять нельзя. Но ты лежи со снятым предохранителем, иначе выстрелить не успеешь. На, бери, восемь патронов, восемь выстрелов, – парень протягивает пистолет Сухову. Неожиданно Михась задумывается, внимательно смотрит в глаза мальчишке. – Вздумаешь выкаблучиваться – завалю. И пикнуть не успеешь, понял?

– Понял, – тихо отвечает Сухов. Мальчишка осторожно берет ПМ, ощущая приятную тяжесть в руке.

– Ну, как? – спрашивает Миха. – Чувствуешь превосходство?

– Есть такое, – усмехается Сергей.

– Крючок не дергать, нажимаешь плавно, – продолжает инструктаж Михась. – Стрелять придется навскидку, прицелиться ты не успеешь. Так что просто повернули – стреляй, понятно?

– Угу, – кивает Сергей.

– Да, и еще… – Миха внимательно смотрит в глаза пацана. – В человека-то выстрелить сможешь?

– Н-не знаю…

– А в меня?

Мальчишка теряется, мнется, и Михась горько усмехается:

– Это только в кино все герои, а в жизни или на войне со страху и обделаться можно. Но это только в первый раз, потом привыкаешь, верь мне.

Миха глубоко вдыхает, хлопает мальчишку по плечу и говорит:

– Все просто: или ты, или он. Думай так. Замешкаешься – ты труп, помни об этом.

Сухов кивает. Руки мальчишки заметно трясутся. Вихрь мыслей носится в его голове, как стая потревоженного воронья.

«Придет снайпер или не придет? Что, если он выстрелит с расстояния, не станет подходить ко мне? А если не будет переворачивать и просто даст контрольный в голову?»

Страх заставляет мальчишку думать. Одна идея отбрасывается за другой.

«Михе, конечно, по фиг на меня, свою шкуру спасает. И дернуть отсюда нельзя, и завалить его нельзя. Остается только надеяться на везение…».

Взгляд Сухова падает на труп Крыса, и внезапно его осеняет. Ни слова не говоря, мальчишка бросается к мертвецу и начинает сдирать с него заляпанный кровью противогаз.

– Ты чего удумал?! – шипит Миха. – Зачем?

– А ты сам подумай! Я надену противогаз с выбитой линзой. Еще раз стрелять в бойца с дыркой вместо глаза снайпер не станет. Я буду изображать труп, а Крыс, с моим целым противогазом, типа раненый. Ты его иногда стволом карабина снизу тыкай, вроде как он шевелится.

– Что, от страха совсем мозги разъело?! – взрывается Миха. – Ты сдохнешь! Герметичность у противогаза нарушена, здесь фон, наглотаешься пыли – и все, лучевуха!

– Зато он меня точно сразу не пристрелит, смотри! – Сергей протягивает Михе снятый с Крыса противогаз. – Входное и выходное отверстие. Дырка за ухом и крови на резине сколько! Я лягу метрах в трех от люка, вон там, – Сухов машет рукой в сторону труб теплоцентрали. – Как раз в вашу сторону буду смотреть. Если он пройдет, то окажется спиной ко мне.

– Ты чокнутый, – Миха устало качает головой.

– Точно! – вворачивает до сих пор молчавший Скелет. – Это вообще дурацкая идея! Что бы мы не сделали, мы уже покойники.

– Дохляк – это ты! – бросает Сергей. – Лучше помогите мне одеть его!

– Обожди. – Миха роется в рюкзаке, затем подползает к пацану и разжимает кулак.

Сухов видит на перчатке куцый моток изоленты.

– Я тебе линзу изнутри залеплю, все меньше пыли пройдет. А в темноте сразу не разглядишь, что там за выбитым стеклом.

– Угу, – Сергей протягивает противогаз.

Миха ловко залепляет линзу и возвращает противогаз мальчишке:

– Какое-то время продержится. Если дело выгорит, буду звать тебя Циклопом.

– Посмотрим, – бурчит Сухов.

– Так, антракт закончен, – Миха серьезнеет. – Действовать надо быстро. Сдергиваешь противогаз, а я на тебя напяливаю этот. Готов?

Сергей кивает.

– Тогда делаешь глубокий вдох, не дышишь и зажмуриваешься. Ну, – Михась глубоко вздыхает, – поехали!

Сергей набирает полные легкие воздуха и закрывает глаза. В следующую секунду он чувствует, как с него рывком стаскивают противогаз. Лицо щиплет мороз. Хочется вдохнуть полной грудью, но Сухов убивает в себе это желание, стараясь как можно сильнее сомкнуть веки. Мальчишка чувствует, как подбородка касается резиновый край маски. Ему кажется, что резина все еще хранит тепло последнего вздоха Крыса, а затем – что вместо холодной маски противогаза на него натягивают лицо мертвеца. Сергей инстинктивно пытается убрать голову, но Михась, зажав его затылок руками, натягивает «слоника» и кричит:

– Готово!

Сухов открывает глаза и сглатывает.

– Что, типа брезгливым стал? – ухмыляется Миха. – Не время сейчас морду воротить. Старайся дышать часто, но не глубоко. Как вернемся в Убежище, дам тебе «бэху», не скопытишься.

– «Бэху»? – переспрашивает Сергей.

– Радиопротектор «Б-190», – гордо отвечает Михась. – У меня в загашнике пара упаковок осталась. Без этих колес я бы уже давно скопытился.

– Да враки все это! – вворачивает Скелет. – От лучевухи все равно подохнешь, что с ними, что без них.

– Тебе-то откуда знать, дохляк? – угрожающе гудит Михась.

– Слышал! – не унимается Макс.

– И только? – удивляется Миха. – А я принимал, и только поэтому до сих пор не сдох. А теперь заткнись и не отсвечивай! Так, – Миха кивает Сухову, – погнали! Мы лезем, ты остаешься здесь. Скелет, пошел.

Миха подталкивает Макса к колодцу.

– Быстрее!

Скелет спускается в колодец. Вслед за ним лезет Михась. Из колодца доносится шум возни, слышатся чертыханья, но вскоре воцаряется тишина.

– Мы готовы!

Сухов, стараясь унять дрожь в руках, обхватывает Крыса за пояс. Подивившись тяжести трупа и поднатужившись, он приподнимает его над бруствером. Тотчас грохает выстрел.

Рывок. От неожиданности пацан разжимает руки. Крыс катится на дно траншеи, а Сухов, спохватившись, громко орет. Затем он хватает Крыса за ноги и, продолжая стонать, подтаскивает труп к колодцу. Заглядывает вниз. На него смотрит противогазная харя.

– Ну, чего? – шепотом спрашивает Михась.

– Попал! – отвечает Сергей. – С первого выстрела.

– А куда? – шипит Миха. – Опять в голову?!

Из-за этого вопроса мальчишку бросает в жар, а сердце гулко ударяет в ребра.

«Черт! Хорош раненый с дыркой в голове!»

Сухов присматривается, видит у Крыса пулевое отверстие справа от ключицы и облегченно выдыхает:

– В плечо попал.

Миха кивает.

– По грани мы прошли, дети подземелья. Сваливай его на колодец и будь начеку, кто знает, сколько лежать придется. Выдюжишь?

– А куда я денусь, – Сухов ухмыляется. – Холодно только очень.

– Терпи, – подбадривает его Михась, – я тут вообще на Скелете топчусь, вроде держит меня.

– Принимай! – командует мальчишка, закрывая трупом колодец. Михась упирает ствол СКС в туловище Крыса.

– Держу!

– Пошевели его.

Сергей видит, как тело чуть приподнимается, отчего создается впечатление, что Крыс все еще дышит.

– Нормально! – одобряет он. – Я бы купился.

– Он – не ты, – замечает Михась. – Ныкайся и молись.

Сухов отползает, прислоняется спиной к стенке траншеи. Раскидывает ноги, склоняет голову набок. Сверху падает снег. Пацана засыпает. Маскировка что надо. Стараясь унять дрожь – то ли от страха, то ли от холода, – Сергей засовывает руку с оружием под трубу теплоцентрали. Достаточно чуть сдвинуть запястье, и открывается широкое поле для стрельбы. Боль в ноге начинает разгораться с новой силой. Мальчишка думает, что это хорошо. Боль не даст заснуть. Сухов ждет. Так или иначе, сегодня решится, кому жить, а кому умирать…

Глава 4

Ликвидатор

Он «увидел» их еще на подлете к городу. Тепловизор, установленный в головной части боевого беспилотного дирижабля, засек отряд из десяти человек и стрелка, прячущегося в высотке. Можно сказать, им просто не повезло. Потенциальных целей было больше: еще три человека шли вслед за отрядом, держась от него на приличном расстоянии. Но программа распознавания выбрала именно их – вооруженных и лучше всего подходящих под описание диверсионной группы.

Несколько секунд электронный мозг анализировал сообщения, поступающие с множества датчиков: скорость ветра, дальность до целей, радиационный фон. Обработав данные, программа отдала приказ на уничтожение. Тихо заурчали четыре маршевых электродвигателя, и тридцатиметровый «охотник», переложив рули высоты, пошел на снижение.

Вооруженный ракетами и крупнокалиберным пулеметом, он стал одним из первых в экспериментальной серии полностью автономных БПЛА. Многосекционный корпус, наполненный гелием, солнечные батареи, работающие в паре с водородными топливными элементами, спутниковая система позиционирования – все это позволяло ему барражировать на шестикилометровой высоте в течение нескольких лет.

Лишенный эмоций, сомнений, жалости, он идеально подходил на роль убийцы в новом мире. Но жизнь зло подшутила над его создателями. Система распознавания «свой-чужой» дала сбой вскоре после Удара. Видимо, не выдержала система защиты, и боевая платформа перешла в режим свободной охоты, летая и ликвидируя всех, кто, по мнению ее электронного мозга, хоть как-то подходил под описание врага.

Когда, спустя пару недель после Удара, врагов, по мнению машины, не осталось, она «ушла в спячку» – один из режимов, предусмотренных ее мудрыми создателями. В этом случае аппарат в режиме повышенной энергоэкономии поднимался в верхние слои атмосферы, медленно, по ветру, на головокружительной высоте, ожидая команды «очнуться», если появятся подходящие цели.

В таком режиме БПЛА провел больше двух лет, оставив за собой тысячи километров. Кто знает, какие сны видел его электронный мозг за это время, пока в один из дней система распознавания целей не отдала команду дремлющему разуму «проснуться».

Самообучающаяся система, вышедшая за грань, начертанную ей разработчиками. Серая, почти неразличимая на фоне свинцовых облаков потертая обшивка едва заметно подрагивала на пронизывающем ветру. Как хищник готовится к прыжку, так и беспилотник медленно заходил на цель, подчиняясь алгоритму управляющей программы. Когда расстояние до отряда сократилось до двух километров, дирижабль остановился, зависнув в пятистах метрах над замерзшим руслом реки Пахры.

Глядя на сегментированный корпус, состоящий из трех частей, сторонний наблюдатель, окажись он здесь, мог бы подумать, что это – некая новая форма жизни, гигантский червь, рожденный в племени ядерного пожара. А кремниевый мозг тем временем думал, анализировал ситуацию, решал, кому умирать первым.

Чего проще, выпустить ракеты «воздух-земля» – одну по отряду, вторую в высотку, где затаился человек с винтовкой, и дело сделано. Вопрос лишь в том, что ракет уже не осталось. Значит, надо подлететь ближе и дать залп из пулемета. От десяти тысяч патронов осталось меньше четверти. Пополнить боезапас негде. Машина знала об этом. Значит, надо действовать наверняка.

Пока система решала, как поступить, сверхчувствительные микрофоны зафиксировали звук выстрела. Вслед за первым раздался еще один, потом еще и еще. Цели на тепловизоре заметались, забегали, и, чем чаще раздавались выстрелы, тем быстрее движущиеся фигурки падали и превращались в остывающие точки.

Система, проанализировав ситуацию и сверив данные, поступающие с видеокамер наблюдения, поняла, что отряд уничтожает человек, прячущийся в многоэтажке. Если бы беспилотник мог испытывать эмоции, то, скорее всего, его чувства можно было описать одним словом – восхищение. Восхищение такой же машиной для убийства, как и он.

Но компьютеру неведомы человеческие эмоции, и все, что он сделал – это произвел расчет и пришел к выводу, что меткого стрелка пока выгоднее оставить в живых. Чем больше убьет он, тем меньше придется тратить ограниченный боезапас. А значит, надо ждать. Ждать и наблюдать, кто кого перевоюет в этой странной битве двуногих, где нет ни победителей, ни побежденных. Мертвые умеют ждать, так же, как машина с отсроченной лицензией на убийство. Куда ей торопиться, ведь впереди целая вечность…

* * *

– Ну что, крысятки, вы сдохли или как? – спрашивает сам себя Николай, рассматривая через снайперский прицел траншею.

Еще минуту назад Николай порывался встать и покинуть засидку, но какая-то сила его останавливала, словно нашептывая на ухо: «Еще не время, выжди, не торопись».

Снайпер привык доверять своему внутреннему голосу. Это не раз спасало ему жизнь на войне. Время идет. Секунды складываются в минуты. Если посмотреть на снайпера со стороны, то можно подумать, что на сдвоенных столах лежит труп. Винтовка точно срослась с человеком, став продолжением его рук.

«Проверять, не проверять, – эта мысль свербит в мозгу человека последние тридцать минут. – Глупая идея. Пока буду идти, откроюсь, хотя… Если те двое спрятались и ждут меня, значит, сидят тише воды, ниже травы, и носа не покажут из траншеи, побоятся нарваться на пулю. Я их переиграю».

Азарт охотника затмевает холодный разум. Николай встает и, захватив рюкзак, выходит за дверь. Спустя несколько минут он оказывается на улице. Понимая, как опасна эта затея, Николай, оставив позади многоэтажку, идет медленно, осторожно, постоянно оглядываясь по сторонам. Падает снег. Промозглый ветер треплет «кикимору». Размозженный город точно стонет под тяжестью шагов человека.

Шаг, остановка. Снежный наст предательски скрипит под подошвой ботинок. Пройдя несколько метров, Николай останавливается. Голова стрелка поворачивается то влево, то вправо. Затем он смотрит вверх, видя, как над домами кружит стая угольно-черных ворон.

«А, твари! Поживу чуете? – думает снайпер. – Ну, меня-то вам не получить!»

Николай хорошо знает, что птиц теперь приходится опасаться не меньше людей. Что-то с воронами случилось после Удара. Они и до Катастрофы отличались умом и сообразительностью, а сейчас стали просто опасны, атакуя любого, кто казался им слабым или перешедшим условную границу гнездования. Видимо подействовала радиация или какая-нибудь хитрая бактериологическая начинка бомб, вызвав мутации. А скорее – и то, и другое сразу. Среди ворон не осталось птиц с серыми пятнами, все «оделись в траур», словно скорбя по утерянному миру. Они стали крупнее, наглее и четко придерживались тактики стайной охоты. Николай хорошо помнил тот день, когда он впервые увидел, как вороны, стаей набросившись на небольшую собаку, выдрали ей глаза, а затем заклевали отчаянно скулящую псину до смерти, точно осатанев от вида крови. Случаи нападений повторились, чтобы из разряда случайностей стать обыденностью.

«Кем же вы станете лет через двадцать-тридцать, а? – продолжает думать Николай, наблюдая за галдящими птицами, которые, точно чуя вооруженного человека, стараются держаться от него подальше. – Ну да ладно, не до вас сейчас…»

Он вскидывает «мосинку», смотрит в прицел на траншею.

«Крысятки, признавайтесь, что вы задумали? – щурясь, думает снайпер. – Хорошо спрятались. Или надеетесь меня так просто купить? – Николай, для большей устойчивости перекинув лямку винтовки через локоть, пристально вглядывается в прицел. – Черт, отсюда не видно». – Стрелок берет «трехлинейку» за цевье, опускается на одно колено, пристально всматривается вдаль.

Приметив метрах в тридцати занесенный снегом самосвал, Николай встает, осматривается и, глубоко вдохнув и выдохнув, что есть духу несется вперед. Подбежав к грузовику, снайпер прячется за колесом. Кладет винтовку на скат шины, наблюдает.

«Этот готов, аккурат в глаз ему засадил, – отмечает стрелок разведчика в простреленном противогазе, лежащего у стенки траншеи. – Зато быстро отмучился. Кто там еще у нас? – ствол винтовки смещается на пару сантиметров левее. Николай пристально глядит в прицел. Наблюдать в противогазе то еще удовольствие. Проходит минута. Внезапно стрелок подается вперед. – Неужели живой? – мысль пулей выстреливает в мозгу Николая. Снайпер замирает, наблюдая за скрюченным на снегу втором разведчике. – Хм, точно, вроде шевелится… Не добил крысеныша».

Палец снайпера ложится на спусковой крючок. Даже сквозь перчатку Николай чувствует, как мороз щиплет кожу. Он уже собирается выстрелить, как его словно кто-то дергает за руку. Палец отпускает крючок.

«Были еще двое, – думает стрелок. – Где же они? – ствол винтовки шарит в пространстве. – Затаились? Ждут? Крысятки, где вы? – Николай осматривает каждый метр траншеи. – Черт, только этот дохляк, остальные как сквозь землю провалились! Хитро. А с другой стороны, если бы они могли, то уже убили бы. Значит, сидят в канаве своей, только чуть дальше. Проверим».

Снайпер перекидывает винтовку за спину, ложится и ползет, огибая грузовик с правой стороны. От сугроба к машине, от машины к стволу дерева. Человек петляет, вжимается в снег, каждую секунду ожидает выстрела со стороны траншеи. Пара сотен метров превращаются в километры. Вскоре снайпер добирается до начала траншеи и, не теряя ни секунды, ужом соскальзывает вниз.

Сняв рюкзак, стрелок прячет его, засовывая поглубже под железобетонный лоток, тщательно присыпает снегом и, держась левой стороны траншеи, ползет вперед.

«Десять, одиннадцать, двенадцать», – считает снайпер. Прикинув оставшееся расстояние, Николай расстегивает набедренную кобуру, вытаскивает «Кедр», снимает пистолет-пулемет с предохранителя.

Вороненая сталь приятно холодит ладонь.

«Двадцать, двадцать один, двадцать два… А вот и наш клиент, – метрах в пяти от себя он видит тело, лежащее лицом вниз. – Как там говорится: – Последний негритенок вздохнул устало, повесился и никого не стало».

Ствол пистолета-пулемета поднимается. Снайпер замирает и почти дожимает спуск, но останавливается.

«Странно, – щурится Николай. – Слишком легко, что-то здесь не так. Они хотели, чтобы я вышел, так вот он я, весь на виду. Почему тогда не стреляют? – Охотник на людей смотрит в глубь траншеи. – Крысятки, сейчас отличный момент расставить все по местам, – снайпер оглядывается по сторонам. – Хотя… если эти двое придурков прячутся где-то там, впереди, и ждут, когда я выстрелю, чтобы выйти на звук… лишний шум ни к чему. Дохляк, ты тоже так думаешь? – Николай переводит взгляд на тело разведчика с пулевым отверстием в линзе противогаза. – Умно придумано, умно. – Николай ползет вперед. – Так, крысятки, игра продолжается, только теперь по моим правилам».

* * *

«Появился, – сглатывает Сухов, видя, как к нему медленно ползет человек в белом камуфляже незнакомого ему типа. – Черт, только бы не заметил! Только бы ничего не заметил!»

Сердце мальчишки от страха готово выскочить из груди. Несмотря на жуткий холод, Сергея бросает в жар. Стараясь не дышать, пацан провожает взглядом снайпера, радуясь, что его уже засыпало снегом, и он действительно напоминает труп.

Сергею кажется, что снайпер смотрит прямо на него. Если бы не окоченевшие руки и ноги, то пацан, скорее всего, не выдержал бы, вскочил и дал деру. Но холод, почти убив его и заглушив боль в простреленной ноге, сыграл ему на руку, не дав сделать необдуманный шаг.

«Ну, давай, тварь, ползи, ползи! – с тихой яростью думает Сухов, искоса наблюдая за стрелком. – Еще пара метров! Давай, переверни Крыса, и Михась тебя завалит!»

О том, что ему самому придется стрелять, Сергей даже не хочет думать. Руки замерзли так, что он не уверен, сможет ли пошевелить пальцами.

Снайпер держит под прицелом траншею. Черный немигающий зрачок дула пистолета-пулемета глядит прямо на пацана, затем перемещается левее. Сергею хочется раствориться в воздухе, превратиться в невидимку, провалиться сквозь землю, только бы не видеть так близко человека, перебившего на его глазах весь отряд.

– Ну что, дружок, сильно мучаешься? – произносит снайпер.

Мальчишка едва не срывается с места, думая, что обращаются к нему. Сердце ухает в груди. Снайпер приближается. Их отделяет три метра, два…

В противогазе, грязно-серой накидке, наброшенной поверх ОЗК, и разгрузке с множеством карманов, он напоминает Сухову какое-то потустороннее существо, словно к нему ползет сама смерть.

Любой на его месте уже давно бы побежал, но Сергей словно окаменел, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Отрешенность, граничащая с безумием, заставляет пацана глядеть на снайпера практически в упор.

«Черт, а вот это не хорошо, совсем не хорошо, – думает Сухов, замечая, что рука снайпера тянется к ножу, закрепленному рукояткой вниз у левого плеча. Стрелок щелкает кнопкой застежки ножен и выхватывает оружие. – Вот я и допрыгался, – Сергея охватывает равнодушие. – Сейчас он меня прирежет, а потом застрелит Михася и Макса. Хорош план, сами себе могилу вырыли».

Сухов ловит себя на мысли, что ему совершенно не жалко ни себя, ни товарищей по несчастью.

«Скорей бы все уже закончилось. Туда им и дорога, хоть не один подохну».

Внезапно Сергей слышит, как стрелок, повернув голову и глядя на чуть пошевелившееся тело Крыса, говорит:

– Ну, что, гаденыш, все никак не подохнешь?

С этими словами охотник на людей, не таясь, проползает мимо Сергея и вонзает нож в шею Крыса чуть пониже затылка.

– Что за… – слышит в следующую секунду Сухов.

Выдернув нож, стрелок смотрит на практически чистое лезвие. Сквозь панорамное стекло противогаза видны его удивленные и в то же время злые глаза.

Сергей понимает, что счет идет на секунды.

«Сейчас он поймет, что прирезал трупак, и… – думает пацан. Отчаяние придает ему сил и уверенности. – Была не была!»

Рука с пистолетом взлетает из-под снега. Сергей целится в голову стрелка, одновременно пытаясь пошевелить окоченевшими пальцами, но к своему ужасу понимает, что не чувствует их.

– Черт, поймал ты меня, дохляк, – спокойно говорит снайпер, медленно поворачивая голову. – Пистолет-то хоть заряжен?

– Бросай ствол! – приказывает Сухов, стараясь придать голосу твердость.

– Сколько тебе лет, сопляк? – продолжает снайпер. – Шестнадцать? Меньше?

– Бросай ствол! – повторяет Сергей. – Мозги вышибу!

– Уверен? – тихо спрашивает снайпер, медленно поворачиваясь и прижимая пистолет-пулемет к правому боку. – А стрелять-то сможешь? Сколько ты на морозе пролежал?

– Кидай! – тонко вскрикивает Сухов. – Видишь? – мальчишка чуть поворачивает голову, так, чтобы стрелок мог хорошо разглядеть дырку в противогазе. – Мне терять уже нечего, часики тикают!

– Типа в героя решил сыграть? – спрашивает снайпер. – Друзей спасаешь, а сам потом от лучевухи загнешься? Кстати, где они?

– Где надо, – отвечает мальчишка. – Кидай мне ствол! Считаю до трех. Раз!

– Три! – выкрикивает стрелок и резко валится на спину, открывая огонь в падении.

Сухов скорее инстинктивно, чем обдуманно, мгновенно съезжает по стенке траншеи вниз. Пули свистят над его головой. Сергей со всей дури прикладывается затылком об мерзлую землю, так, что у него темнеет в глазах, и случайно жмет на спусковой крючок.

Бам!

Звук выстрела эхом разносится по улице.

От неожиданности Сухов едва не роняет пистолет. Мальчишка смотрит на ПМ, словно удивляясь, что он решился из него выстрелить, затем переводит взгляд вперед и, как ему кажется, сквозь серую хмарь видит какое-то движение за теплоцентралью. Пацан прицеливается и резко, два раза рвет спусковой крючок.

Бам! Бам!

Выстрелы сливаются в один. Это придает мальчишке уверенности. Он перекатывается под трубой теплоцентрали. Прячется. Оглядывается.

«Черт, не попал! Где он?! Уполз?» – мысли мечутся в голове мальчишки как перепуганные кролики.

Несмотря на холод, пот выедает глаза. Сергей осматривается. Пистолет пляшет джигу в его руке. Сухов пытается взять себя в руки. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Холод, проникающий сквозь дырку в линзе, делает свое дело. Мороз отрезвляет. О фоне мальчишка старается не думать. Сейчас главное не словить пулю.

– Серый! – неожиданно доносится из-под земли голос Михи. – Ты живой там еще?

– Живой!

– Чего там?

– Встряли мы! Он смылся!

– Отодвинь Крыса, я помогу тебе, а иначе мне быстро не выбраться!

«Ага, легко сказать – отодвинь, – думает Сергей. – Одно неверное движение, и меня самого придется отодвигать».

– Обожди! – отвечает Сухов. – Он где-то рядом!

В этот момент из-за бетонного блока, расположенного метрах в пяти, раздается короткая очередь. Пацан вжимается в снег. Пули уходят поверху. Видно, что стреляли вслепую.

«Что же делать-то? – лихорадочно думает Сухов, – Михась не помощник. Пока я буду оттаскивать тело Крыса, снайпер превратит меня в решето».

В этот момент раздается голос стрелка:

– Эй, крысеныш!

– Чего тебе? – отзывается Сергей.

– Давай поговорим!

– Давай!

– Мне до тебя дела нет, ты все равно сдохнешь, – кричит снайпер. – Вали отсюда! Обещаю, стрелять в тебя не буду!

Сухов решает потянуть время и подыграть ему.

– Чем докажешь?

– Ничем! – смеется стрелок. – Мое слово против твоего. Верить или нет – решать тебе.

– А мой друг? – спрашивает Сергей.

– Друг? – удивляется стрелок. – Ты кому другому заливать будешь! Где один, там и второй сидит! Вас ведь трое осталось! О них не печалься, как говорится, обещаю им смерть легкую и быструю!

– Да пошел ты! – вспыхивает Сергей. – Ты сам скоро сдохнешь, за нами уже отряд поисковиков выслали!

– Да ну?! – удивляется снайпер. – Целый отряд, говоришь? Чего-то долго они идут. Наверное, в силах тяжких, так ведь, крысеныш? Даю минуту на размышление. Думай, время пошло.

– Серый! – кричит из-под земли Миха. – Серый, не верь ему, он тебя все равно грохнет!

«Интересно, – усмехается мальчишка, – он о себе или обо мне печется? Хотя… кому охота вот так подыхать, угодив в собственную ловушку?»

– Двадцать секунд! – напоминает стрелок. – Беги, кролик, беги!

При этих словах у Сухова перед глазами возникает лицо Кныша. Он вспоминает, как его друг корчился от боли. От собственной беспомощности мальчишке хочется выть.

Сергей чувствует, как все тело начинает бить мелкая дрожь. Вот так, подыхать зазря, ему жуть как не хочется.

От былого запала не осталось и следа. Время идет. Сухов не знает, что делать дальше. Наконец, собравшись с духом, он вытягивает дрожащую руку с пистолетом вперед и выглядывает из своего укрытия, но тут же слышит окрик:

– Ты сам так решил, крысеныш!

Вслед за этими словами рядом с пацаном в снег шлепается что-то тяжелое. Мальчишка приглядывается, хочет заорать, но немеет от ужаса.

«Это… граната!..» Сергею хочется вскочить и ринуться сломя голову куда угодно, лишь бы подальше отсюда, но, скованный паническим страхом, он лишь цепенеет, глядя на черный ребристый корпус «Ф-1». Мозг помимо воли начинает обратный отсчет.

«Четыре, три, два…»

Внезапно, буквально краем глаза, мальчишка замечает какое-то движение. Он поворачивается и тут же получает удар в голову. Хрясть! В глазах Сухова темнеет, он валится в снег. Над ним возвышается квадратная фигура со снайперской винтовкой в руках.

– Ну что, кролик, допрыгался? А я ведь предупреждал! – говорит снайпер. Сквозь панорамное стекло на мальчишку смотрят пустые глаза. – Легко ты купился, крысеныш, – стрелок подбирает гранату. – Это учебная, боевые зеленого цвета, здорово придумано, да? А то на всех придурков типа тебя боезапаса не напасешься. А теперь сдохни.

В висок Сухову упирается длинный ствол винтовки. Палец снайпера ложится на спусковой крючок.

Отказываясь верить в происходящее, словно отстранившись от действительности, Сергей вспоминает, что кто-то говорил, будто перед смертью перед глазами проносится вся жизнь. Правда это или нет, кто знает? Все, что видит мальчишка, это как позади снайпера, метрах в десяти, крадучись и целясь в стрелка из автомата, из серой снежной хмари выныривает человек в ОЗК. За ним, беззвучно ступая по ледяному насту, идут еще двое вооруженных людей.

– Оружие на землю! Мордой в снег!

Сухов вздрагивает, испуганно смотрит на снайпера.

– Неплохо развели, – хмыкает стрелок. Не убирая винтовки от головы Сергея, он поворачивается к бойцам боком.

– Я сказал, мля… бросай оружие! Повторять не буду! – кричит первый боец из группы захвата. Слышится лязг затвора.

– Выстрелишь – у меня дернется палец, а пацану развалит голову, – чеканит снайпер. – Может, договоримся?

В ответ раздается короткая автоматная очередь. В метре от стрелка взметываются снежные фонтанчики.

– Слышь ты, недоделок, – Сухову кажется, что он узнал голос, искаженный противогазной мембраной, – вторую дам по ногам. Бросай ствол!

Боец, держа снайпера на прицеле, медленно движется вперед. Ствол автомата чуть покачивается в такт его движениям. Два других бойца, также держа снайпера на прицеле и, видимо, подчиняясь команде старшего по группе, обходят снайпера справа и слева.

– Назад! – кричит снайпер. – Или я пристрелю пацана!

– Да вали его! Нам он без надобности, – раздается смех. – Тоже мне, переговорщик.

Снайпер смотрит Сухову в глаза. Мальчишка видит, как палец мужчины медленно выбирает спусковой крючок.

– Дядь Вить! – неожиданно кричит Сергей. – Это же вы? Я не хочу так подыхать! Помоги мне!

– Заткнись, сопляк! Не до тебя пока! – отвечает Виктор.

Бойцы в ОЗК, в противогазах с большими вытянутыми стеклами, окружают снайпера. Стрелок, неожиданно для Сухова, как-то странно на него посмотрев, кидает винтовку в снег. Вслед за ней падает пистолет-пулемет.

– Ну, и чего не стрелял? – спрашивает второй боец, наставляя ствол «ублюдка» на снайпера. – Кишка тонка? Или ты только на расстоянии герой?

– Бур! Чего ты с ним елозишь! – взрывается третий боец. – Валим его к чертям собачьим и сматываемся отсюда, уже и так рентген нахватались!

– Отставить! – рявкает Виктор. – Батя приказал взять его живым. Вяжем – и ходу. Борода, спускайся. Мы прикроем. У нас есть кому потолковать с ним.

Коренастый боец, которого назвали Бородой, кивает и прыгает в траншею.

– Руки! – приказывает он снайперу, доставая наручники. – А тебе, пацан, повезло, – обращается Борода к Сухову, защелкивая стальные браслеты на запястьях снайпера. – В рубашке родился. Хорошо, что мы недалеко проходили и выстрелы услышали.

– Проходили? – шепотом переспрашивает Сергей. – А чего вы тут делали?

– Не твое дело! – отрезает боец.

При этих словах нехорошая догадка шевельнулась в голове пацана. Странные события последних часов, начиная с внезапного ночного подъема, выстроились в четкую линию.

«Нас использовали как приманку, – понимает мальчишка. – А сами сидели и ждали, пока он выйдет!»

Мысли Сергея прерывает голос Михи:

– Про нас не забудьте! Я тут со Скелетом заныкался.

– Михась, ты что, в колодце окопался? – спрашивает Виктор, глядя на труп Крыса, прикрывающий люк. – В шахтеры решил податься?

Мужики хохочут.

– Ты мне лучше скажи, откуда вы здесь взялись? – надрываясь, кричит Михась. – Что-то я не припомню о таком приказе!

– Все потом! – отвечает Виктор. – А будешь дизелить, оставим, где ты есть. Усек?

– Понял я все! – нехотя отзывается Миха.

– Пошел, падла! – Борода лупит прикладом автомата снайпера между лопаток. – Знаешь, сколько народа у нас хочет поквитаться с тобой?

– А я еще не всех перестрелял? – задумчиво спрашивает снайпер.

– Бур, принимай этого юмориста! – кричит Борода. – Посмотрим, как он в Убежище заговорит, когда ему пальцы отрежут.

Боец, стоящий сверху траншеи, хватает снайпера за плечо и вытягивает его наверх. Затем неожиданно бьет его прикладом в живот. Снайпер сгибается пополам и тут же, получив удар кулаком в голову, падает в снег.

– Эй, Бур, полегче там! – приказывает Виктор. – Если он не сможет идти, потащишь на себе!

– Он у меня не то, что пойдет, побежит! – отвечает боец, наставляя ствол автомата на снайпера. – Слышишь меня, падла, если дернешься, продырявлю!

Снайпер тяжело дышит.

– Посмотрим еще, – цедит он сквозь зубы.

– Ах, ты!.. – Бур замахивается прикладом автомата.

– Отставить, мля! – орет Виктор. – Бур, стережешь снайпера. Борода, вытаскивай этих кротов, уходим!

Борода кивает.

– Сухов, – обращается он к пацану. Сергей не реагирует, все еще сидя на снегу и смотря на снайпера. – Сухов, твою-то мать! Уснул, что ли? Не тормози! Живо ко мне, помогать будешь!

Мальчишка с трудом поднимается, делает пару шагов, все еще не веря, что остался жив, и замирает, услышав сквозь шум ветра размеренный гул. Звук раздается откуда-то сверху. Бойцы задирают головы, подаются вперед, смотрят в одну точку, а Виктор тихо матерится:

– Это что еще за хрень?!

Повисает пауза. Сухов вертит головой, стараясь рассмотреть сквозь запотевшее стекло противогаза, что же увидели мужики. Внезапно мальчишка замечает, что снайпер, воспользовавшись заминкой, валится в траншею. Сергей, сам не зная почему, следует его примеру.

В ту же секунду ветер приносит грохот выстрелов из крупнокалиберного пулемета. Короткая очередь огненным хлыстом ударяет Бура, стоящего на краю траншеи, в грудь. В воздухе повисает кровавое облако. Человек, словно надломившись пополам, валится в снег.

Виктор смотрит на изрешеченное тело, поднимает автомат, но за секунду до того, как он нажимает на спусковой крючок, откуда-то сверху грохает одиночный выстрел, и голова мужчины взрывается как переспелый арбуз.

– Ах ты, сука! – орет Борода, приставляя приклад к плечу и выпуская длинную очередь.

Сухов, лежа в траншее, видит, как боец резко пригибается. В стенку траншеи, в то место, где он только что стоял, взметая глубокие фонтанчики из снега и земли, впиваются пули.

Борода перекатывается, оглядывается по сторонам, словно выбирая цель, и, припав на одно колено, начинает палить одиночными выстрелами.

Бам! Бам! Бам!

Боец стреляет, перемещая автомат по дуге, видимо, по быстро удаляющейся цели. Щелчок. Борода тут же падает на дно траншеи. Сергей слышит, как он дышит – часто, хрипло. Боец быстро меняет магазин. Глядя на мальчишку, роняет:

– Молись, пацан!

Приподнимается, смотрит куда-то вверх и выпускает несколько длинных очередей. Пламегаситель изрыгает огонь.

Бам-бам-бам!

Сухов никак не может понять, в кого он стреляет. Мальчишка слышит лишь нарастающий гул, а затем, уже совсем рядом, – звук работы крупнокалиберного пулемета, и пули, пробивая земляной бруствер, впиваются в грудь Бороды. Мужчина хрипит, забрызгивая изнутри кровью маску противогаза, и валится на дно траншеи. Шум от работы моторов удаляется. Неожиданно пацан замечает, что снайпер, улучив момент, чуть приподнимается, выглядывает из-за бруствера и мгновение спустя ныряет вниз. Сергей видит его безумные глаза, ему становится страшно.

– Лежи тихо, крысеныш, а то подохнешь, – шипит стрелок, переворачиваясь на спину и подползая к телу Бороды. Озираясь по сторонам, снайпер шарит по карманам бойца, быстро выуживает ключ от наручников. Секунда-другая, щелкает замок, и снайпер освобождает руки. Он подбирает «мосинку» и пистолет-пулемет из снега, тянется за автоматом Бороды, но, передумав, неожиданно спрашивает у опешившего Сухова:

– Что у вас с оружием?

– Чего? – переспрашивает пацан.

– Ты глухой? – рявкает снайпер. – Есть что посерьезнее автоматов? РПК, РПГ? В схроне прячете чего?

Сергей растерянно моргает, пытается собраться с мыслями, как вновь слышит приближающийся гул от работы винтов.

– Ходу! – охотник на людей хватает пацана за шкирку. – Ходу, ходу, кретин! Оба сдохнем! Давай к твоим друзьям!

Дважды повторять не приходится. Мальчишка и снайпер ныряют под трубы теплоцентрали и под их прикрытием ползут к телу Крыса, спинами чувствуя нарастающий гул.

– Замри!

Окрик стрелка заставляет пацана уткнуться противогазом в снег. Но из-за странного любопытства он все же приподнимается, поворачивает голову и смотрит вверх, отказываясь верить в происходящее. Сергей видит, что, едва не цепляя хвостовым стабилизатором крыши зданий, в их сторону двигается длинный сегментированный корпус, за которым тянется дымный след.

«Значит, Борода попал в это… – думает мальчишка. – Твою-то мать, что же это такое?!»

Сухов замечает в головной части диковинного летательного аппарата подвижную турель с пулеметом. Пацан уже чувствует, как очередь, выпущенная из крупнокалиберного оружия, рвет его на куски, но вмешивается его величество случай.

Из-за сильного порыва ветра аппарат проносится мимо. Три из четырех винтовых двигателей, установленных на коротких крыльях, поворачиваются, отрабатывают лопастями, и «тело» – почему-то именно это слово приходит на ум Сергею – зависает над домами, медленно разворачиваясь на месте.

Пацану кажется, что оттуда, с высоты, на них пялится бездушное механическое око. Он вспоминает кадры из фантастического фильма, где после ядерной войны летающие роботы-убийцы – «охотники», как их называли люди, – уничтожали все живое.

«Бред какой-то, – думает Сергей, – этого не может быть. Откуда здесь взялась такая техника?! Кто ей управляет?»

Мысли скачут, опережая друг друга. Сухов замечает, что ствол пулемета рыщет из стороны в сторону и, обведя траншею по дуге, вперивается в него черным зрачком дульного тормоза.

– Пацан, живо туда! – снайпер указывает на железобетонные лотки, сложенные метрах в пяти от них. – Прячемся!

Мальчишка перекатывается. Вместе со снайпером он с трудом втискивается в узкое пространство. Раздается грохот короткой очереди. Пули барабанят по бетону, со свистом рикошетят. Внезапно воцаряется тишина.

– Что это за фигня? – спрашивает Сергей у снайпера.

– А мне откуда знать! – отвечает он. – Похож на беспилотник – боевой дирижабль, только я про такие даже не слышал. Но здесь ему нас не достать.

– Беспилотник? – удивляется Сергей. – А кто им управляет?

Снайпер смотрит на него как на идиота.

– Сам подумай, пацан. Войсковых уже нет, а те, кто остались, прячутся, как и мы. Управлять такой штуковиной сейчас некому. Значит, полностью автономный. Поэтому и «тормозит» немного, «мозгов» не хватает обстановку оценить. Иначе мы с тобой сейчас не разговаривали бы. Опознавательных знаков не видно. Только номер на борту. Чей он, не понятно. Для чего нужен, тоже. Может, разведывательный, а может, диверсионный. Но палит лихо. Думаю, по датчикам движения наводится.

– А почему сейчас не палит? – интересуется Сергей, внезапно поймав себя на мысли, что общается со снайпером так, словно несколько минут назад он не пытался его убить.

– А зачем? – хмыкает стрелок. – В нас не попасть. Скорее всего, боекомплект экономит, хочет наверняка положить. Не век же нам здесь сидеть, вылезти придется. Мы здесь как кролики в норе. Но это может сыграть нам на руку. Надо его перехитрить.

– У тебя есть план? – Сухов подтягивает ноги, едва не вылезшие наружу.

– Пока нет. Тихо! Слышишь? – снайпер приподнимает голову.

– Улетает, – шепчет мальчишка. – Точно улетает, двигателей почти не слышно. Как думаешь, надолго?

– Не знаю, – стрелок внимательно смотрит в глаза Сухову. – Уже не боишься меня?

– Нет, – подумав, мотает головой Сергей.

– Враг моего врага – мой друг? – усмехается снайпер.

Пацан кивает.

– Тебя Сергеем звать, верно?

– Да.

– Серый, значит, – подытоживает стрелок. – А я – Николай. С фальшивым раненым, вы, конечно, хитро придумали… Я почти купился. Ты молодец, не струсил, хотя свои же и подставили… Кстати, друзья твои в яме сидят?

– В техническом коллекторе, – нехотя отвечает Сергей.

– Оттуда другой выход есть? – Николай буравит пацана взглядом.

– Нет, завален, Скелет проверял.

– А второго как зовут?

– Миха.

– Это у которого СКС?

Сухов кивает.

– Понятно, разведчики, мля, – Николай чуть поворачивается. – Значит, так. Сидеть здесь долго нельзя. Выползти мы тоже не можем. Получается, надо его отвлечь и шуровать к вашему схрону, а там разберемся.

– Легко сказать, – Сергей усмехается. – Осталось только придумать, как это сделать.

– Знаю, – отрезает Николай. – Смотри, нужно поставить себя на место этой штуковины. Он хочет нас убить, мы хотим выжить. Он действует как охотник. Но у него программа, а у нас разум, и нам надо понять, как работает его программа. Сделаем так. Кричи Михе, чтобы он пошевелил трупак. Посмотрим, среагирует ли на это беспилотник. И посчитаем, сколько времени у него уйдет на все. Договорились?

Сухов задумывается, затем кричит что есть мочи:

– Миха!

Нет ответа.

– Михась!!!

– Серый! – доносится еле слышно. – Живой? Мы думали, тебя грохнули! Где остальные? Где Виктор?

– Сдохли!

– Ты один, что ли, остался? – спрашивает Михась. – Вроде говорил с кем-то. А кто стрелял вообще?

– Все потом! – отвечает Сергей. – Шевельни Крыса!

– Зачем? – удивляется Миха. – Лучше ползи сюда, а то нам не вылезти.

– Делай, что велено! – взрывается мальчишка. – А не то сами будете выбираться!

– Да ладно тебе! – недовольно ворчит Михась.

– Как сделаешь, крикни и ныкайся глубже сразу! – кричит Сергей.

– Готово, шевелится, – докладывает Михась. – Дальше чего делать?

– Ныряй глубже, идиот! – орет Сухов что есть мочи.

– Тихо! – снайпер пихает пацана в бок. – Слышишь? Он возвращается, сработало! Внимание!

Раздается характерный шум работающих двигателей. Судя по нарастающему гулу, беспилотник зависает прямо над прячущимися людьми.

– Считай, – приказывает пацану Николай.

– Один, – произносит Сергей.

– В уме! – шипит на него снайпер.

Сергей отсчитывает до шестидесяти и недоуменно смотрит на Николая.

– Чего он медлит?

Снайпер пожимает плечами.

– Что-то задумал. Ждем!

Проходит минут пять. Ветер усиливается. Укрытие засыпает снегом, а сверху все так же льется размеренный гул.

– Почему он не стреляет? – шепотом спрашивает Сухов.

– Хрен его знает, – злится Николай. – На движение среагировал, а стрелять не стал, значит, какие-то датчики команды не отдали.

– А как проверить какие? – не унимается Сергей.

– Есть одна идея, но она тебе не понравится, – отвечает снайпер.

– Почему?

– Потому что ты высунешься наружу и посмотришь, среагирует ли он на тебя, точнее, на тепло твоего тела. Я буду держать тебя за ноги. Как увидишь, что пулемет шевельнулся, орешь, и я тебя мигом втяну обратно.

– Ты это… серьезно?! – мальчишка едва не всхлипывает: неужели все повторяется?

– Да, – бросает Николай.

– А если я не полезу?

– Придется, – снайпер кладет руку на «Кедр».

– Ты спятил! – в отчаянии выпаливает Сухов. – Сам лезь!

– Пойми, пацан, – мягко говорит Николай, – ты мне дохлым не нужен, нам еще в коллектор лезть. А выживем мы, действуя только сообща. Я бы сам полез, но здесь важна реакция. У тебя просто сил не хватит быстро затащить меня обратно. Я знаю, тебе страшно, но останемся здесь – умрем. Понял?

Сергей смотрит в глаза снайпера. Одна часть Сухова хочет ему верить, другая буквально вопит от страха – от осознания того, что бежать некуда и придется вылезти наружу. Мальчишка часто дышит, сжимает и разжимает кулаки. Пистолет он потерял, сотоварищи мертвы, помощи ждать неоткуда… Теперь он полностью осознал, что значит когда-то услышанное выражение «безнадега убивает изнутри».

– Ну, решил? – спрашивает Николай. – Не хочу тебя заставлять, но если ты не полезешь, я вышвырну тебя или пристрелю, усек?

Сухов коротко кивает.

– Полезу, – цедит мальчишка. – Говори, что делать.

– Переворачивайся на спину, – командует снайпер, – головой туда, откуда мы приползли. Сможешь развернуться?

Николай прижимается к бетонной стенке. Сухов изворачивается и, пыхтя и сопя, с трудом переворачивается.

– Готов?

– Давай уже! – Сергея бьет частая дрожь. – Чего медлить!

Пацан чувствует, как снайпер хватает его за ноги и резко выталкивает наружу. Лежа под трубами теплоцентрали, Сергей пытается разглядеть беспилотник. Падающий снег закрывает обзор. Сердце глухо стучит в груди пацана. Страх куда-то уходит, уступая место холодному расчету и желанию выжить любой ценой.

Покрутив головой, мальчишка замечает, что дирижабль висит прямо над ним, метрах в тридцати от земли. Корпус заметно вибрирует на ветру. Три двигателя натужно молотят лопастями, с трудом удерживая летательный аппарат на одном месте. Пропеллеры четвертого двигателя уже не вращаются. Двигатель лишь дымит, выбрасывая из вентиляционных щелей в кожухе черные клубы, которые уносит ледяной поток. Ствол пулемета шарит из стороны в сторону, точно сканируя местность. Внезапно турель останавливается. Секунда – и поворотный механизм разворачивает ствол.

«Засек, – обмирает пацан. – Умная тварь».

Страх возвращается и железной лапой стискивает горло мальчишки. Сергей хочет заорать, но не может. От отчаянья он начинает ерзать и брыкаться. Мгновение – и снайпер затягивает его обратно в укрытие.

– Ну, чего видел? – нетерпеливо спрашивает он.

– Там он, висит, – задыхаясь, частит Сергей. – Один двигатель встал. Но он как-то увидел меня, сразу среагировал, пулемет развернул…

– Понятно, – Николай задумывается. – Наше дело дрянь, он по тепловизору наводится. Думаю, сначала датчик движения срабатывает, а дальше он выбирает живую цель, поэтому и в Крыса не стрелял.

– Ты уверен? – спрашивает Сухов.

– Уверен. – Снайпер сжимает винтовку. – Получается, дохляком его не проведешь. Надо что-то другое придумать, типа приманки. Что-то, дающее тепло…

– Опять меня подставишь? – супится Сергей.

Николай усмехается.

– Идея хорошая, но не сейчас. Мне его не сбить в одиночку, а ты – парень рисковый, поэтому работаем вместе.

– Ветер усилился, – размышляет Сергей вслух. – И беспилотнику этому сложно на одном месте висеть, на трех двигателях-то, да и пулемет стабилизировать тяжелее…

Снайпер кивает.

– А ты шаришь, Серый, наблюдательный. Смотри, вот что я думаю… Вокруг полно машин. В них осталось топливо, особенно в грузовиках. Вы же не все еще выкачали? Если подпалить один из них, огонь его отвлечет.

– И как мы это провернем? – Сергей непонимающе смотрит на снайпера.

– Кинем гранату, – пожимает плечами Николай.

Сухов качает головой.

– Эта штуковина, едва мы высунемся, превратит нас в фарш.

– Значит, надо успеть. Жаль, фальшвеер в рюкзаке моем остался. А если… – Николай смотрит наружу и указывает на развевающиеся на ветру лоскуты теплоизоляции.

– Спрятаться под фольгой? – удивляется Сергей.

– Да, – кивает снайпер, – типа экрана. Должно получиться, по крайней мере, это купит нам пару минут, пока теплоизоляция не прогреется и он нас снова не «увидит».

– Уверен?

– Нет, – отрезает стрелок, – но других вариантов нет. Делаем так, – Николай достает нож. – Я быстрее тебя, поэтому выползаю и срезаю теплоизоляцию. Если дело выгорит, обматываемся теплоизоляцией и быстро ползем к твоим приятелям. Ты предупреждаешь Михася, чтобы он не стрелял, мы ныкаемся в коллекторе, а я перед этим швыряю гранату под грузовик. Если нам повезет, он взрывается, и у нас появляется шанс сбить беспилотник.

– Стремный план, – вздыхает мальчишка. – Пока ты будешь срезать теплоизоляцию, он тебя нафарширует свинцом.

– Есть другая идея? – Николай недобро смотрит на Сергея. – Граната всего одна. Было бы две, одну кинул бы сейчас, вторую потом. Хотя… – Николай замолкает. – Может, что-то запалить и отвлечь его?

– Чего запалить? – удивляется Сергей.

– Не бойся, не тебя! – огрызается Николай и задумывается. – Патроны! – через несколько секунд выпаливает он. – Высыпаем порох, заворачиваем в ткань, поджигаем, бросаем и молимся.

Снайпер берет «Кедр», отсоединяет магазин и отщелкивает на ладонь с десяток патронов. Затем отрезает от «кикиморы» кусок ткани и протягивает его пацану.

– Держи! Только осторожнее, порох не рассыпь.

Николай сбивает лезвием ножа с патрона пулю и высыпает содержимое на ткань. Затем проделывает то же самое с остальными патронами.

– Заворачивай! – приказывает Николай. – А теперь делаем так. Держи зажигалку. Я выползаю, ты поджигаешь обманку и бросаешь ее вон туда, – снайпер показывает на сугроб. – Справишься?

– Справлюсь, – отвечает Сергей.

– Тогда начали! – Николай, предусмотрительно отсоединив магазин у «Кедра» и винтовки и спрятав их в карман разгрузки, медленно выползает из укрытия. – Давай! – кричит он пацану.

Сергей лихорадочно чиркает колесиком зажигалки. Раз, другой, третий. Наконец появляется огонь. Мальчишка подносит трепещущее пламя к свертку. Ткань, обсыпанная порохом, загорается, и Сергей бросает обманку подальше в снег. Раздается шипение. Сухов видит яркую вспышку, краем глаза замечая, как Николай ныряет под трубы теплотрассы и, ловко орудуя ножом, быстро отдирает слои теплоизоляции.

Сергей чуть высовывается из укрытия, наблюдает за беспилотником. Он видит, как ствол пулемета поворачивается из стороны в сторону.

«Интересно, что сейчас происходит в его мозгу? Не понимает, в кого стрелять?» – думает мальчишка, не осознавая того, что он играет со смертью.

Тем временем ткань разгорается все сильнее, и наконец раздается короткая очередь. От неожиданности мальчишка вздрагивает. Обманку разрывает в клочья. Сухов оглядывается. Николай заканчивает отдирать второй лист теплоизоляции.

– Быстрее! – кричит пацан Николаю, практически вылезая из-под плит. – Он прицеливается!

– Еще немного! – отзывается снайпер. – Следи за ним!

– Ладно! – Сухов видит, как ствол пулемета медленно разворачивается. Налетевший ветер не дает дирижаблю стабилизировать оружие. Двигатели натужно ревут, стараясь удержать аппарат на одном месте.

– Готово! – кричит Николай, отползая от труб.

В этот момент грохает несколько выстрелов. Пули бьют в то место, где только что лежал снайпер.

– Руку давай! – орет Сергей и, не дожидаясь ответа, хватает Николая за запястье, помогая ему заползти под бетонные плиты. Николай тяжело дышит, смотрит мальчишке в глаза и говорит:

– Он теперь очередями не палит, значит, патронов мало осталось. Эх, знать бы сколько! А нам просто повезло, его ветром вальнуло, не смог точно прицелиться. Я думаю, у него еще система прицеливания сбилась. Видимо, твой друг-автоматчик постарался. А так, кто знает, говорили бы мы сейчас с тобой. На, держи, – Николай протягивает мальчишке кусок срезанной теплоизоляции. – Рискнем?

– А разве у нас есть выход? – мальчишка разглаживает фольгу. – Как думаешь, сработает?

– Я пойду первым, вот и проверим, – подмигивает Николай, соединяя края теплоизоляции тесемкой от «кикиморы». – Смотри, вроде как накидка получается. Надеваешь и ползешь, а руки свободны. Слушай дальше, – Николай достает гранату и, к удивлению Сергея, выдергивает чеку. – Времени у нас в обрез, – объясняет снайпер. – Короче, ты спихиваешь труп с колодца и сразу лезешь вниз. Я кидаю «эфку» и спускаюсь за тобой. Гранату придется швырять быстро, навскидку, поэтому я ползу, держа рычаг. Понятно?

– Вполне, – нехотя отвечает пацан.

– Серега, – снайпер внимательно смотрит в глаза Сухова, – запомни, мы сейчас в одной лодке. Решишь сыграть в героя – сдохнешь. Ты, главное, своих предупреди, чтобы, когда я в колодец полезу, в меня не шмальнули.

– Предупрежу, – кивает Сергей, обматываясь теплоизоляцией и думая о том, что если он спихнет Крыса и залезет первым, Николай может запросто кинуть гранату не в грузовик, а в коллектор.

– Готов? – вопрос снайпера прерывает размышления мальчишки.

– Угу… – мычит Сергей, стараясь унять начинающуюся дрожь.

Николай заряжает пистолет-пулемет.

– Это последний магазин.

– А винтовка? – спрашивает Сухов.

– Если дело дойдет до моей Трехи, – отвечает снайпер, замечая, как округляются глаза Сергея при слове «Треха», – значит, дело наше дрянь.

Стрелок легонько ударяет мальчишку в плечо.

– Погнали, время не ждет!

Сергей и Николай выползают друг за другом. Со стороны они напоминают каких-то диковинных насекомых с серебристыми панцирями-надкрыльями. Они знают, что в любую секунду могут погибнуть. Игра в «кошки-мышки» со смертью.

Пацан и снайпер ползут, каждую секунду ожидая звука пулеметной очереди. Из противогазов раздаются протяжные хрипы. Неведение хуже смерти.

«Остановиться? Посмотреть, что там, наверху? – со страхом думает мальчишка. – Нет, нельзя. Если он не стреляет, значит, еще не решил, как с нами поступить. Или не заметил, пока не заметил… Надо ползти. Отставать нельзя, – Сухов чувствует, что простреленная нога болит все сильнее. Словно в ране разгорается тлеющий уголек. – Плевать на нее! Плевать!»

Сергей ускоряется. Перед его глазами мелькают ботинки Николая. Он становится его поводырем.

Внезапно Николай останавливается. Пацан, едва не налетев на него, замирает, поднимает глаза. Он видит тело Крыса, лежащее в метрах в десяти от них. Снайпер знаком приказывает ему залечь рядом с ним.

– Ползи первый и переверни его, – шепчет Николай, – потом сам лезь вниз! Я следом.

Мальчишка колеблется.

«Обманет? Не обманет».

– Я не буду швырять гранату в колодец, – шипит снайпер, точно прочитав его мысли. – Верь мне! Шевелись давай.

Мальчишка кивает, но нехорошее предчувствие заставляет его обернуться. Он глядит вверх и видит, что серая туша беспилотника зависает над домами. Ощущение у пацана такое, словно на него смотрит палач. Ствол пулемета разворачивается.

«Заметил!» – мысль молнией пронзает разум Сергея.

Сухов понимает, что игры в призраков закончились. Теперь счет идет на секунды. Тем временем снайпер с криком: «Пригнись!» встает и открывает огонь из пистолета-пулемета по дирижаблю.

Бам! Бам! Бам!

Выстрелы раздаются у Сергея над ухом.

Николай старается попасть в головную часть беспилотника. Пули высекают искры по колпаку, закрывающему прицельный блок. Дирижабль движется по кругу, маневрирует, палит одиночными, в то же время стараясь выйти из-под огня снайпера. Николай быстро перемещается по траншее, пригибается, снова встает и стреляет до тех пор, пока не опустошает магазин.

– Ты попал в него! – орет мальчишка, видя, как у дирижабля задымился второй двигатель.

– Серый! Лезь вниз! – кричит снайпер пацану, видя, как тот приподнимается, стараясь рассмотреть, куда направляется беспилотник.

Сухов мотает головой.

– Гранату сначала кинь!

Из-под маски противогаза на мальчишку смотрят бешеные глаза. Николай кивает. Снайпер, оглядевшись, замахивается и швыряет «эфку». Затем смотрит на дирижабль и внезапно кидается на Сергея.

Раздается короткая пулеметная очередь, но стрелок успевает оттолкнуть Сергея в сторону. Это спасает пацану жизнь. Пули бьют по тому месту, где только что стоял мальчишка, и свинцовым дождем хлещут по руке Николая.

Раздается отчаянный вопль, на дно траншеи падает отстреленное предплечье. Николай валится в снег. Его крик тонет в грохоте взрыва, во все стороны летят металлические части, которые едва не задевают дирижабль. Эхо мечется вдоль стен домов. К хмурым небесам взметается черный дым. Приподнимаясь, Сергей видит, что грузовик, стоящий метрах в тридцати, занимается ярким пламенем, а беспилотник, чадя подбитым двигателем и заметно сбавив скорость, удаляется, исчезает в снежном вихре.

– Серый! – стонет Николай.

Пацан подползает к Николаю.

– Где… он?.. – еле шевеля губами и морщась от невыносимой боли, спрашивает снайпер, затягивая обрубок руки ремнем.

– Улетел, – отвечает мальчишка. – Теперь у него только два двигателя работают.

– Хреновый… из него стрелок… – корчась от боли, шипит Николай. – В голову мне не смог попасть… вот только руку зацепило…

– Ты все шутишь? – оторопело выговаривает Сухов.

– Может… я в систему наведения все-таки попал… – продолжает снайпер. – Или он замыслил чего… но времени у нас нет, думаю… он скоро вернется.

– А мне что пока делать? – суетится Сергей.

– Промедол, – отвечает Николай, – промедол мне коли! Только сначала затяни как следует, – снайпер дергает обрубком руки. – Я тут как мог… накрутил… Какого хрена ты пялишься?! Чё, крови не видел? – злится стрелок, видя, что мальчишка застыл в нерешительности. – Быстрее давай!

Сухов, едва не сблевав в противогаз и стараясь не смотреть на кровавые ошметки плоти, из которых торчит розовая кость, затягивает ремень.

Николай скрежещет зубами, матерится:

– Нормально! Хватит!

– А где промедол? – спрашивает Сергей.

– В верхнем кармане разгрузки… справа посмотри… – отвечает снайпер.

Пацан откидывает клапан на разгрузке, шарит в кармане и достает шприц-тюбик.

– Как им пользоваться?

Из-под маски слышится отборный мат:

– Чтоб тебя, Серый! Ты совсем идиот? Поверни ободок тюбика по часовой стрелке… потом снимай колпачок и коли прямо через одежду в плечо! Два шприца вгоняй!

Сергей, стараясь унять дрожь в руках, выполняет приказ и колет обезболивающее снайперу.

– Так… теперь хорошо… – Николай зарывает обрубок в снег и чуть расслабляется. Затем он поворачивает голову, задумчиво смотрит на винтовку, лежащую рядом с ним в снегу, переводит взгляд на мальчишку и странно улыбается.

– Серый… – с трудом выговаривает снайпер. – Помнишь… я говорил… что если дойдет до нее, значит, дело наше дрянь?

Мальчишка пристально смотрит на Николая.

– Мы сдохнем?

– От меня теперь толку нет, – игнорируя вопрос, вздыхает снайпер.

– Зачем меня спас тогда? – хмурится Сергей.

– Рефлекс, наверное, сработал. – Снайпер натужно ухмыляется. – Мы вроде теперь как напарники… а война у меня в нутре сидит, своих не бросаем…

Сергей вздрагивает при слове «своих» и, поколебавшись, спрашивает:

– Тебя отпускает?

– На морозе не так больно. Пока не подохну… не боись… – отвечает Николай. – Подними… ее…

– Винтовку? – уточняет Сергей.

– Да.

Сухов берет «мосинку» и неуверенно смотрит на снайпера.

– Что дальше?

– Стрелять умеешь?

Сергей мотает головой.

– Значит, научишься, – говорит снайпер.

– Как? – спрашивает пацан.

– Жить хочешь? – Николай смотрит в глаза мальчишке.

– Да…

– Чего так не уверенно? – усмехается снайпер. – Я – уже конченый материал, а вот ты еще можешь побарахтаться. Здесь все просто, запоминай. Рычаг вверх, отводишь затвор на себя… да, именно его, – кивает Николай, видя, что мальчишка, заглядывая ему в глаза, дотрагивается до гнутой рукоятки. – Вбрасываешь патрон в патронник, в магазине помещается пять штук, закрываешь затвор… прицеливаешься… нажимаешь на спусковой крючок… стреляешь. Для перезарядки – рычаг снова отводишь вверх… отводишь его… перезаряжаешь… стреляешь… понятно?

– Вроде того…

– Не вроде того, а «да, я запомнил»! – рявкает Николай. – Ты еще не понял, что на кону стоит твоя жизнь, а? Игры кончились, никто не придет и не спасет! Только ты сам, слышишь меня, сам!

Сергей кивает. Затем поднимает голову и, явно привлеченный каким-то звуком, чуть приподнимается.

– Не подставляйся! – предупреждает его Николай.

Сергей осматривается и резко пригибается.

– Он вернулся!

– Уверен? – хмурится снайпер.

– Да, метров триста осталось, справа заходит, но летит еле-еле.

– Черт! – досадует Николай. – Теперь твоя очередь воевать. Надо в двигатель попасть, корпус, видимо, бронированный. Отползи и подпусти его поближе, не раскрывайся, посмотри сначала, что он будет делать.

– Хорошо… – выдыхает Сергей, чувствуя, как к горлу подкатывает леденящий ком страха.

Мальчишка отползает на несколько метров, приподнимается над бруствером траншеи, смотрит. Видит низко летящий над домами беспилотник. Сквозь шум ветра слышен надрывный свист бешено вращающихся лопастей. Два оставшихся двигателя работают на пределе. Дирижабль снижается. Подлетает к чадящему грузовику. Зависает, словно рассматривая языки пламени.

«Купился! – ликует пацан. – Но что он задумал?»

– Сухов! – доносится еле различимый голос Михи. – Ты там? Живой?

Мальчишка оборачивается. Он видит, что тело Крыса, лежащее метрах в трех от него, чуть приподнимается дулом карабина.

– Чего тормозишь? – орет Михась. – Помоги выбраться!

Сергей на четвереньках бросается к люку и резво убирает тело Крыса.

– Не ори, давай руку!

Пацан вытягивает Михася из колодца.

– Что за фигня здесь творится?! – выпаливает Миха. – Кто стрелял? А это еще кто? – парень смотрит на лежащего у стенки Николая.

– Тише ты! Потом расскажу! – отрезает Сергей, указывая на беспилотник. – Ты лучше туда посмотри! Только не вставай!

– Чтоб меня! – матерится Миха, задирая голову и не сразу замечая в клубах дыма дирижабль. – Это что еще за хрень?! – шепотом спрашивает парень, стискивая СКС и вжимаясь в стенку траншеи.

– Беспилотник, – поясняет Сухов. – Дирижабль. Он охотится за нами.

– Да гонишь! – недоверчиво фыркает Михась. – Совсем от страха крыша поехала?! Какой еще на фиг беспилотник? Откуда ему здесь взяться?

– Оттуда! – Сергею от нахлынувшей злости хочется врезать Михе по морде. – А ты думаешь, кто из пулемета палил?! Давай, иди, прогуляйся, а я посмотрю, сколько метров ты пройдешь, пока он тебя не продырявит.

– Он еще и стреляет? – удивляется Михась. – Бред собачий!

– Слышь, ты, ущербный! – кричит Николай. – Сюда глянь! – Он поднимает пострадавшую руку. – Как ты думаешь, кто это сделал?

– Ну, ты! Не возникай там! – огрызается Миха. – А то я тебе и вторую клешню укорочу!

– Заткнись! – взрывается Сергей. – Лучше подумаем, чего дальше делать будем.

– А я смотрю, ты уже спелся с ним, – продолжает Михась. – Чё, он тебе винтарь подогнал, ты и ласты кверху поднял? Забыл, как он Кныша завалил?

Мальчишка зло смотрит на Миху. Пальцы сжимают приклад «мосинки».

– Ничего я не забыл, – цедит пацан. – Но он меня спас, а если собачиться будем, то все подохнем.

Миха кивает:

– Хорошо сказано для салабона! Давайте, рассказывайте, как он стреляет?

– Из пулемета на консоли снизу, – начинает снайпер. – Сначала датчик движения срабатывает, потом тепловизор подключается. По трупам он не палит, даже если их двигать. Только сейчас тормозить чего-то стал, наверное, система наведения накрылась, когда я в него попал.

– А ты уверен, что где-то там нет пилота? – спрашивает Михась.

– Уверен, – отвечает Николай. – Это точно машина. Он пару раз промахивался и стрелять начинал не сразу, даже когда я пацана в открытую подставил. Человек точно бы выстрелил, а эта фигня явно по датчикам наводится. Поэтому и тормозит, «мозгов» не хватает. И еще, – снайпер с трудом сглатывает вязкую слюну, – у него, видимо, патроны на исходе, только одиночными работает. Сможешь из СКС подбить? Серый за наблюдателя с «мосинкой» поработает.

– Попробую, – Миха смотрит на Сергея. – Ну чё, салабон, отработаем его на пару?

– Угу, – мычит в ответ Сухов, – только…

Миха поворачивается:

– Эээ… ты куда собрался?

– Обожди, я сейчас! – отвечает, отползая Сергей. – Следи за ним!

Пацан хватает Николая за лямки разгрузки и, несмотря на его протесты, подтаскивает к колодцу.

– Скелет, принимай! – мальчишка помогает снайперу спуститься в люк.

– Какого лешего, кто это?! – удивляется Макс. – Стрелок?

– Потом объясню! – отмахивается Сергей. – Держи осторожнее, ему руку отстрелило.

– Да пусть вообще сдохнет! – тонко кричит Скелет. – Он же наших убивал!

– Он нужен мне живым! – чеканит Сухов. – Держи его за ноги!

Макс сопит и нехотя хватает снайпера за ботинки.

– Зачем ты это делаешь? – спрашивает Николай, обращаясь к Сергею.

– Ты мне, я тебе, – ухмыляется мальчишка. – Если нам повезет, ты научишь меня хорошо стрелять, договорились?

Снайпер кивает.

Пацан слышит, как Скелет сопит, и, придерживая Николая за ноги, опускает его вниз.

– Сухов! – окрик Михи заставляет Сергея обернуться. – Чего ты там возишься? Дуй обратно!

Сухов подползает к Михе.

– А остальные-то где? – озирается Миха. – Отряд Виктора?

– Сдохли, – зло отвечает мальчишка, пригибаясь и отползая назад. – Туда им и дорога. Нас подставили.

– Понятно, – скрипит зубами Михась. – Я так и знал, что наше дело нечисто, с самого начала. Если в Убежище вернемся, все им предъявлю.

– Бате предъявишь? – язвит пацан. – Думаешь, он не в теме?

– В теме, не в теме, – огрызается Михась, – потом разберемся. Значит так, салага, – парень пристально смотрит на дирижабль. – Делаешь только то, что скажу я, усек?

Мальчишка кивает.

– С патронами у нас не густо, – продолжает Миха. – Кстати, автоматы этих уродов где валяются?

– Там, – Сергей машет рукой. – Два наверху, один в траншее, метрах в десяти отсюда.

– Значит, не достать, – досадует Миха. – Ладно, работаем тем, что есть. Ты смещаешься левее, там как раз место хорошее, наблюдаешь, а я стреляю. Если совсем худо станет, ныкаемся в колодец, все понятно?

– Да, – отвечает Сухов.

– Тогда действуем, – Михась прижимает приклад к плечу. – У тебя оптика хорошая, глянь по движкам, щели какие, крышки есть, чтобы по ним отработать.

– А сам не хочешь?

– Э, нет, пацан, – усмехается Михась. – Твой винтарь, ты и смотри. Только отползи подальше, чтобы меня ненароком не зацепило.

Сергей отползает в сторону, осторожно приподнимается и, положив винтовку на край траншеи, приникает к прицелу.

«Ни черта не видно!» – сердится мальчишка.

Он протирает линзы противогаза, затем прицела. Снова смотрит.

«Что же ты задумал? – Сухов чуть смещает ствол винтовки. Прицельный пенек пляшет перед глазами. Сергей пытается вспомнить все, что он когда-либо слышал про снайперов. – Так, а это что? – думает он, замечая, что позади каждого из двигателей находится решетчатая заслонка. – Ага…»

Сухов покидает наблюдательный пункт и возвращается к Михе.

– Ну, как?

– Мысль такая, – отвечает мальчишка, – надо по двигателям стрелять, по винтам, и по задней части, там решетка есть.

– Ишь ты, снайпером за пять минут стал, – с издевкой говорит Михась. – А что насчет того, чтобы не только стрельнуть, но и попасть? Сможешь?

– Пошел ты! – злится Сергей. – Тогда сам целься лучше.

– А вот мне промахнуться нельзя, второго шанса у нас не будет, – отвечает Миха. – Поэтому смотри и учись. На счет «три», – шепчет Миха, глядя в оптику.

Сухов кивает и начинает считать.

«Один, два, три».

Мальчишка видит, как Миха делает глубокий вдох, затем задерживает дыхание, тщательно прицеливается и жмет на спуск три раза подряд.

Бам! Бам! Бам!

Приклад с силой отдает в его плечо. Сергей переводит взгляд на дирижабль и видит, как третий двигатель дирижабля окутывается дымом. Мальчишка тут же радостно орет:

– Попал! – Сухов толкает Миху в бок. – Смотри, как дымит!

– Тише ты, придурок! – шипит на него Михась. – Мешаешь!

Парень снова прицеливается, нажимает на спуск и… раздается сухой щелчок.

– Твою же мать! Только не сейчас!

Сухов недоуменно смотрит на Миху, затем поворачивает голову и видит, как винты беспилотника поворачиваются на консолях, и дирижабль медленно направляется в их сторону.

– Он засек нас! – орет Михась, судорожно дергая затвор СКС. – Я клинак поймал! Дай винтовку!

– Нет! – злится мальчишка. – Я сам!

– Дай, кому сказал!

– Нет! – Сергей, сам не зная, что на него нашло, приставляет приклад к плечу.

– Тогда стреляй по нему, пацан! – торопит Михась. – Мне нужно время! Второго шанса не будет. Давай, не тормози!

Время для Сергея словно останавливается. Мальчишка дрожащими руками еле удерживает винтовку, словно налитую свинцом. Стараясь вспомнить все, что ему рассказывал Николай, он, как ему кажется, прицеливается в двигатель беспилотника и нажимает на спусковой крючок.

Бам!

Приклад с силой бьет пацана в плечо. Сухов, не удержав равновесия, вместе с винтовкой валится в снег.

– Эх ты, мазила! – ругается Миха, стараясь вытащить заклинивший патрон из патронника карабина. – Ствол дернуло! Ты даже с пяти метров в слона не попадешь!

– Да пошел ты! – огрызается Сергей, вскакивая на ноги.

Мальчишка дрожащими пальцами с трудом поднимает рычаг затвора вверх и отводит его назад. Стреляная гильза, тонко дзинькнув, вылетает вверх.

«Так, что там говорил о перезарядке Николай?» – думает Сухов, краем глаза следя за приближающимся беспилотником.

– Быстрее, ты, придурок! – панически орет Миха. – Чего ты там возишься?! Закрывай затвор и стреляй!

Сухов запирает патронник и опускает рычаг затвора вниз. Смотрит на нависающую тушу беспилотника.

«Тварь, почему ты не стреляешь? – думает мальчишка, видя, как крутится из стороны в сторону турель с пулеметом. – Что, навигация сбилась?»

Страх у пацана исчезает, уступая место трезвому расчету. Посторонние звуки, Миха, дома, машины, траншея – все уходит на второй план. Перед глазами мальчишки остается только дирижабль. Палец Сергея уверенно ложится на спусковой крючок. Пацан прицеливается. Вдох-выдох. Задержка дыхания. Пора!

Бам!

Мимо. Пуля лишь чиркает рядом с двигателем по корпусу дирижабля. Серая туша все ближе. От адреналинового всплеска у Сергея начинает раскалываться голова. Винтовка пляшет в его руках. Порывы ветра валят его с ног. Он снова дергает рычаг затвора и перезаряжает «мосинку», досылая новый патрон в патронник.

Бам!

Опять мимо! Беспилотник резко забирает вправо. От злости на себя Сухов едва не воет. Мальчишка видит, как поворачивается пулеметная турель. Черный зрачок ствола заглядывает прямо ему в глаза. Пацан понимает, что прятаться бесполезно. Человек и машина. Оба хотят выжить. Оба экономят боезапас.

Бам!

Колпак, закрывающий винты третьего двигателя, разлетается на куски. Из двигателя доносится скрежет. Беспилотник резко забирает вправо. Сергей камнем падает на дно траншеи и быстро ползет вперед. Уровень земли повышается. Мальчишка привстает на одно колено. Выглядывает из-за сугроба. Беспилотник висит недалеко от него, как раз напротив зданий. Двигатель дымит все сильнее.

«Чего он ждет, почему не стреляет? – судорожно думает Сухов. – Ведь мы на виду. Выманивает?»

Сергей замечает, что ствол пулемета беспилотника смещается в сторону. Мальчишка поворачивает голову и видит, как Михась, наконец, перезарядив карабин, вскидывает СКС и открывает огонь по беспилотнику.

Бам! Бам! Бам! Бам! Бам!

Пять выстрелов следуют друг за другом. Дирижабль огрызается ответным огнем. Смерть проносится рядом с Михой. Пули бьют в земляную стену. Беспилотник все ближе, уже летит над траншеей. Михась прыгает вперед, падает на снег, ползет, затем переворачивается на спину, и, матерно крича, стреляет, пока не опустошает магазин.

«Есть!» – ликует Сергей, замечая, что двигатель беспилотника загорается.

Дирижабль, прекратив стрельбу, медленно снижается. Миха поворачивает голову к Сухову и улыбается:

– Мы сделали его, Серый! Теперь нужно только добить, дай свой винтарь.

Сергей протягивает винтовку и патроны.

– На, держи! Только перезарядить надо.

Миха кивает и… В этот момент раздается пулеметная очередь. Пули пригвождают парня к земле. Миха громко вскрикивает и тут же затихает. Снег под ним из белого становится красным.

Сухов, едва не заорав от ужаса, заставляет себя быстро перекатиться в сторону. Держа в поле зрения беспилотник, мальчишка с лихорадочной поспешностью дергает рычаг затвора винтовки. Его пальцы дрожат, патроны сыплются в снег, но наконец ему удается вбросить один в патронник. Сергей задвигает затвор. Просунув ствол «мосинки» сквозь трубы теплотрассы и почти не целясь, мальчишка нажимает на спуск. Грохает так, что у Сухова закладывает уши. Он видит, как обтекатель беспилотника, прикрывающий блок антенн, разлетается на куски.

Понимая, что спасение в скорости, Сергей быстро ползет к колодцу. Он спиной чувствует: дирижабль следует за ним по пятам. Выстрел. Еще один. Третий. Пули ложатся в метре от мальчишки.

«Быстрее, слабак! Еще быстрее!» – вопит внутренний голос Сергея. Мальчишке чертовски хочется жить. Вот он уже совсем рядом, видит черный провал колодца. Неожиданно над краем коллектора показывается голова в противогазе.

«Скелет?! – удивляется Сухов. – Что он задумал?»

Тем временем Макс с трудом выбирается из люка. Он на мгновение застывает, во все глаза смотрит на приближающийся дирижабль и переваливает через борт траншеи.

– Твою-то мать! Вот это хрень!

– Куда?! – надрывается Сергей, видя, что за Максом, как за более явной целью, медленно набирая скорость, устремляется беспилотник. – Стой! Ложись!

Все без толку. Скелет, точно стараясь обогнать саму смерть, сломя голову бежит вдоль улицы. Грохает несколько одиночных выстрелов. Пули выбивают снежные фонтанчики то слева, то справа от бегущей фигурки. Сергей видит, как Скелет петляет, скользит вдоль машин. Раздается еще два выстрела. Опять мимо. Бам! И Скелет, точно надломившись, валится в снег.

– Сука! – орет Сергей, поднимаясь во весь рост.

В этот момент третий горящий двигатель дирижабля взрывается. Беспилотник стремительно снижается, цепляет корпусом крышу одного из домов. Его начинает разворачивать. Дирижабль задевает стабилизаторами натянутые над дорогой провода и обрывает их. Лопасти четвертого двигателя, вращаясь на максимальных оборотах, натужно молотят воздух. Беспилотник пытается подняться выше, но только больше запутывается в проводах.

– Ну что тварь, долеталась?! – торжествует мальчишка и замечает движение на снегу. «Скелет? Живой!» – мысли опережают действия. Сергей, опираясь на винтовку, торопливо идет вперед, взбирается на борт траншеи и видит, что Макс, надрывно воя от страха и боли, ползет вперед.

– Прячься под автомобиль! – кричит Сергей, надеясь, что Скелет его услышит.

Макс замирает, поворачивается, смотрит на беспилотник.

Сердце у Сухова в груди стучит так часто, словно это он, а не Скелет, смотрит на бездушную машину. Время идет. Беспилотник не стреляет.

«Патроны кончились или опять притворяется? – Сергей теряется в догадках. – Что же делать дальше? Выстрелить?»

Мальчишка поднимает «мосинку» и неожиданно замечает, что дирижабль уменьшается в размерах.

«Что за… – хлопает глазами Сергей. – Сдувается, что ли? Пробоина?»

Тем временем полотнище, туго обтягивающее корпус дирижабля, сморщивается. Вокруг дирижабля возникает серо-зеленое облако. Оно увеличивается в размерах, растет на глазах. Ветер несет его в сторону Сухова. Пацану становится не по себе, он внезапно чувствует острый укол за грудиной, словно кто-то воткнул под ребра иглу.

«Беги! – вопит внутренний голос. – Беги, идиот! Это смерть!»

Сухов разворачивается и так быстро, как только может, ковыляет к колодцу. Когда до люка остается пара метров, пацан слышит звук удара и звон разбиваемых стекол. Сергей оборачивается и видит, как дирижабль, задевая хвостом стены домов, падает на землю. Тем временем странное облако уже заполняет всю улицу.

«Что же это за хрень? – думает мальчишка. – Отравляющий газ?»

Подгоняемый страхом, Сухов пятится к колодцу и, не почувствовав под ногами опоры, вместе с винтовкой падает вниз, со всего маху прикладываясь головой о бетонный пол.

В этот момент наверху раздается громкий хлопок. Секунда – и близстоящие дома, машины, фонарные столбы – все исчезает в яркой огненной вспышке, которая, увеличиваясь в размерах, выжигает все на своем пути.

В следующую секунду раскаленный поток врывается в колодец. Ощущение у Сергея такое, словно он попал в раскаленную печь. Резина ОЗК шипит, местами оплавляется, от пацана валит черный дым. Он воет от боли, но, сжимая «мосинку», ползет вперед. Мальчишке, как крысе, хочется забиться как можно глубже, только бы спрятаться от того ада, что воцарился снаружи.

Наверху все гудит и завывает. Ударная волна вжимает пацана в пол с такой силой, что у Сергея трещат ребра. Ему становится трудно дышать. Хочется сорвать противогаз и закричать, но Сухов лишь широко раскрывает рот, стараясь ухватить последние крупицы исчезающего воздуха. Наконец все затихает. Воцаряется мертвая тишина.

Сергей проползает по узкому коллектору метров пять. Дальше тупик. Он замечает, что у стены валяется маленький включенный фонарик. В призрачном свете мальчишка различает контуры фигуры, лежащей у стены.

– Николай? – тихо окликает Сухов.

Молчание. Пацан подползает ближе и во что-то вляпывается. Сергей подбирает фонарь, подносит руку к глазам и видит, как по перчатке стекает темная жидкость.

«Что здесь произошло?»

Он светит на снайпера и замечает, что ОЗК Николая прорезан с правого бока, из отверстия сочится кровь, а рядом валяется нож.

Сергей приглядывается к снайперу. Глаза под маской закрыты. Непонятно, дышит он или нет. Сухов кладет руку Николаю на плечо и легко тормошит его. Снайпер тихо стонет, приоткрывает глаза.

– Ну что, Серый… повоевал?.. – едва слышно спрашивает Николай.

– Повоевал, – соглашается пацан. – Чуть не подох, но мы его все-таки сделали. Дирижабль какой-то газ распылил и взорвался.

– Слышал… – шепчет Николай, – похоже… термобарический заряд сверхмалой мощности рванул. Видимо, это у него система самоуничтожения такая, теперь следов не найти. А где остальные? Миха, Скелет?

– Мертвы, – вздыхает Сухов. – Что здесь случилось?

Снайпер смотрит на него и с трудом отвечает:

– Скелет твой… перед тем как наверх полез… пока я в отключке был, нож мне воткнул в печень.

– И у него хватило духа? – удивляется Сергей.

– Страх, помноженный на ненависть, творит чудеса даже с такими дохляками, как он, – хмыкает стрелок. – Тебе ли не знать? А ведь по виду и не скажешь… Трус он, поэтому так и сделал, исподтишка, думал выслужиться.

Сергей задумывается, пытаясь «переварить» услышанное, затем говорит:

– Если бы он не побежал, то беспилотник грохнул бы меня. А так на него отвлекся, весь боезапас израсходовал. Опять мне повезло.

– Фартовый ты, по грани ходишь… Смерть тебя, видимо, любит, бережет для чего-то… – пытается шутить Николай.

– Как тебе помочь? – тихо спрашивает Сергей.

– Никак. Это конец. Так что снимай с меня противогаз… и отправляйся в Северово…

– С чего вдруг? – удивляется мальчишка.

– Заткнись… лучше слушай… – обрывает его снайпер. – Знаешь, где эта деревня?

Сухов кивает:

– Знаю, был как-то проездом. Северово – скорее коттеджный поселок, верно?

– Верно. Идти придется прилично, но другого выхода у тебя нет… слушай меня внимательно. В центре поселения есть автобусная остановка. Оставишь ее и дорогу за спиной, пройдешь метров сто. Возле леса, за кованым забором, стоит большой дом… он приметный такой, с ломаной коричневой крышей, не пропустишь. Ворота не заперты, просто цепь несколько раз перекинута, проходишь по двору… подходишь к дому слева, там спуск в подвал, огромный такой подвал, – Николай закашливается, тяжело дышит. – Спускаешься по ступеням, упираешься в стальную дверь. Ключ от замка возьми в моем нарукавном кармане. Если тебе повезет, дойдешь. В том подвале мой схрон, сам разберешься, что брать… Есть все: оружие, припасы, медикаменты…

Голова Николая свешивается набок. Сергей склоняется над ним и спрашивает:

– Почему ты делаешь это?

Из-под маски противогаза сверкают глаза. Снайпер смотрит на пацана, улыбается так, что Сергею становится не по себе.

– Ты не сбежал, хотя тебе было страшно. Не бросил винтовку, хоть толком и стрелять не умеешь. Мы с тобой в чем-то похожи, – Николай замолкает, внимательно смотрит на мальчишку, затем продолжает:

– Ты – моя тень.

– Тень, – ухмыляется Сухов. – Типа, новое погоняло?

Николай тяжело дышит, шевелит рукой, показывая, чтобы мальчишка наклонился еще ближе.

– Не кличка – имя, – поправляет снайпер. – Так меня звали друзья на прошлой войне. Не хочу, чтобы оно умерло вместе со мной. Ты понял? Теперь ты – Тень!

Николай замолкает, снова кашляет. Сергей видит, как из уголка его рта сочится струйка крови.

– Послушай меня, – с трудом выдыхает снайпер. – В Убежище тебя нельзя, по крайней мере, не сейчас. Ты столько дерьма нахватался, что дозиметры зашкалят. Они выбросят тебя наружу или грохнут. «Мясо» всегда пускают в расход. Вас уже списали. Сам подумай, чтобы поймать меня, твое начальство положило под пули десять человек. Что им такой сопляк, как ты? – Николай замолкает, тяжело и прерывисто дышит, затем продолжает: – Честно говоря, я не уверен, что ты выживешь. А так… у тебя появится хотя бы шанс. Научись стрелять, убивать, прятаться. Стань незаменимым. Только так ты выживешь в этом проклятом богом мире, – снайпер заходится в кашле, но делает над собой усилие и говорит дальше: – В схроне есть «бэха», лекарства, хорошая еда, витамины. Если тебе повезет, может, и не подохнешь. Извини, что так прямо. Но по пути туда ты должен превратиться в невидимку. Остерегайся собак. Они стали другими. Что-то у них мозгах от радиации переклинило. Убей всех, если нужно. А главное, – Николай внимательно смотрит в глаза пацана, – не потеряй ключ и винтовку – это твой пропуск. Если встретишь кого на пути в деревню или на месте, не верь словам, ничего не проси, не моли о пощаде. Только так ты выживешь. Запомнил?

Сергей кивает, хотя слова Николая для него звучат как бред сумасшедшего.

– Пообещай мне, что ты никогда не бросишь винтовку, не продашь, не станешь менять на жратву, даже если будешь подыхать от голода, – снайпер кладет руку на ложе «мосинки». – Мы с Трехой многое пережили… теперь это твой единственный друг.

– Обещаю, – решительно кивает мальчишка.

– Верю, – Николай сжимает пальцы в кулак. – А теперь забирай мой противогаз и ОЗК… Дырку залепи ремнабором, он в кармане. И уходи. В начале траншеи, там, где стоит грузовик, под бетонным лотком я спрятал рюкзак. Может, уцелел при взрыве. В нем есть припасы, фильтры, промедол, немного патронов к винтовке.

– Хорошо, я пойду, как только ты… – пацан осекается.

– Снимай сейчас! – приказывает снайпер. – Фильтры на исходе, мне уже все равно, а для тебя каждая минута дорога.

– Но…

– Никаких «но»! Снимай! – хрипит Николай.

Сергей нехотя подчиняется. Он скидывает с Николая капюшон ОЗК, осторожно стягивает с его головы противогаз. Лысый череп, обтянутый пергаментной серой кожей, и тусклые, смертельно усталые глаза.

– Что, увидел мертвеца? – уголками губ усмехается снайпер.

– Нет, – шепчет мальчишка.

– Врешь, – Николай проводит перчаткой по голове. – Лучевуха – как пожар, если зацепила, то сгораешь быстро. Уходи, Тень, – снайпер закрывает глаза.

Сергей слышит его прерывистое хриплое дыхание. Мальчишка быстро снимает свой противогаз и надевает новый. Регулирует лямки, чтобы маска села как влитая. Мальчишка делает глубокий вдох и замечает, что Николай уже не дышит. У Сергея возникает такое ощущение, словно он своим вздохом забрал жизнь у снайпера.

Пацан с трудом снимает с Николая ОЗК, натягивает его поверх своего самопального костюма. Затем проверяет, на месте ли ключ в кармане, забирает винтовку и ползет к выходу из коллектора.

Выбраться из колодца с простреленной ногой – та еще задача. Сергей снимает с антабки винтовки ремень и привязывает его к ноге. Затем, упираясь коленями и спиной в стенки колодца, медленно выкарабкивается наружу. Оглядывается.

После объемного взрыва пейзаж разительно изменился. Словно кто-то щедро плеснул вокруг черной краской, перемешанной с битым стеклом. Дома все еще дымятся. Чуть дальше виднеется оплавленный остов дирижабля, напоминающий гигантский китовый скелет. В воздухе кружат хлопья пепла. Наверное, так выглядит город сразу же после ядерной бомбардировки.

Сергей вытаскивает из колодца винтовку. Подумав, он решает закрыть вход в коллектор, чтобы труп Николая не нашли собаки. Поднатужившись, мальчишка подтягивает крышку люка и пристраивает ее на место. Присыпает снегом. Опираясь на «мосинку» как на палку, пацан медленно бредет по траншее.

Тусклый, едва различимый из-за серой хмари солнечный диск цепляет крыши домов. Скоро наступит ночь. Сергей помнит, что говорили опытные разведчики про такие вылазки: «Ночь – время псов». Но у него нет выбора, надо двигаться дальше. В его активе лишь несколько патронов для «трехлинейки», нож, сдыхающий фонарь и начинающаяся лучевуха. Припасы явно не помешают. Надо только найти рюкзак. Желание выжить придает мальчишке сил, и, несмотря на боль в ноге, он резво ковыляет к грузовику.

На ум Сергею приходят строчки давно забытого автора: «Тень и тьма навеки вместе, не зови их в смертный час, человек, чей срок отмерен кем-то свыше, в небесах…»

Сергей не помнит, кто это написал. Но как раз в тему. До сих пор ему везло. Интересно, на чьей стороне окажется удача ночью? Дойдет он или нет?

Посмотрим. Ведь теперь он – Тень.

Глава 5

Эльза

Ночь. Дорога. По обе стороны от нее раскинулось поле, чуть дальше виднеется лес. Полный диск луны выглядывает из-за черных туч. Ветер пронзительно свистит между остовов занесенных снегом машин. По дороге, согнувшись, сильно хромая и опираясь на винтовку с оптическим прицелом, медленно, часто останавливаясь, бредет человек в ОЗК. Слышно, как он хрипло дышит.

Пройдя несколько шагов, он снова останавливается, прислоняется к капоту автомобиля. Проходит минута, другая, третья. Человек что-то шепчет. Сквозь шум ветра из переговорной мембраны противогаза доносятся слова:

– Должно быть уже близко. Надо идти дальше, надо.

В этот момент, с той стороны, откуда пришел путник, доносится хриплый лай. Человек поворачивает голову и замечает, что вдоль остовов машин движется серая тень. Четыре лапы осторожно ступают по снежному насту. В сумраке горят злые голодные глаза. Человека и пса разделяют не более пятидесяти метров. Расстояние сокращается. Путник матерится и с трудом поднимает винтовку.

Оружие качается из стороны в сторону. Человек пытается прицелиться. Собака, словно почуяв неладное, останавливается, опускает голову и глухо рычит. Раздается выстрел. Пуля чиркает по кузову машины. Пес громко гавкает и, пока человек перезаряжает винтовку, прыгает в сторону и исчезает во тьме.

Путник чертыхается, поворачивается, делает несколько шагов. Неожиданно он оборачивается, вытягивает шею, явно к чему-то прислушиваясь, и тихо ругается, слыша, как над дорогой летит леденящий душу многоголосый псовый вой.

Путник бросается бежать, но через несколько шагов валится в снег. Не в силах подняться, человек ползет. Пять метров, десять, пятнадцать. Даже сквозь завывания ветра слышится его хриплое приглушенное дыхание. Путник все время оглядывается. Добравшись до грузовика, он переворачивается на спину, чуть приподнимается и прислоняется к колесу. Рука шарит по снегу. Нащупав винтовку, человек приподнимает ее, приникает к оптическому прицелу.

– Один, – считает человек, видя, как в отдалении показывается пес. – Два, три, четыре… пять, шесть, семь…

Сил бежать нет. Спрятаться негде. Путник чувствует, как панический первобытный страх, рождаясь где-то в глубине живота, тошнотворным комом рвется наружу. Подавив рвотный приступ, человек передергивает затвор и смотрит в патронник.

– Всего два осталось, твою-то мать, – морщится путник. – Вот я и добегался.

От отчаянья ему хочется выть. Он расстрелял по дороге семь патронов и толком не попал ни в одного пса. Он понимает, что в ближайшие тридцать секунд ему предстоит сделать выбор: выстрелить в собаку или застрелиться самому.

Воображение живо рождает образ кровавого месива из разодранной плоти, в которое погружаются острые клыки. Тело путника бьет дрожь, словно его уже начали рвать на части, но инстинкт самосохранения – или страх? – все же берет верх. Решив продать жизнь подороже, человек вытаскивает нож и кладет его рядом с собой. С трудом шевеля закоченевшими пальцами, человек прижимает приклад к плечу, дав себе зарок, что выстрелит только тогда, когда его и псов будет разделять не более десяти метров.

Псы приближаются. Здоровые, сильные, откормленные и обросшие густой шерстью, они совершенно не похожи на своих родственников, городских заморышей, роющихся на свалках. Путник видит глаза, горящие во тьме злым огнем. Оскаленные морды, окутанные паром дыхания, все ближе.

Человек целится, винтовка пляшет в его руках, он уже готовится нажать на спусковой крючок, как, видимо, что-то почувствовав, резко поворачивает голову.

Вовремя. Позади, рядом с грузовиком, страшный в своем молчании, стоит огромный черный алабай. Бока собаки вздымаются и опускаются. Красные, налитые кровью глаза похожи на раскаленные угли, из угла рта тянется вязкая нить слюны.

– Чтоб тебя, обхитрили, – скалится путник. Ствол винтовки разворачивается, и в этот момент пес прыгает вперед.

Грохает выстрел. Мимо! Пуля рикошетит по корпусу машины. Собака бьет человека передними лапами в грудь и сбивает его в снег. Наваливается, разевает пасть. Клыки лязгают в нескольких сантиметрах от маски противогаза. Отчаянье и осознание того, что на кону стоит его жизнь, придает человеку сил.

– Сдохни, тварь! – орет путник, используя винтовку как дубинку и лупя пса прикладом по морде. Собака рычит и вцепляется в руку человека. Зубы смыкаются на запястье.

– А-а-а! – крик путника уносит ветер, винтовка падает в снег. Изловчившись, человек со всего маха бьет пса головой, попадая противогазным фильтром зверю по носу.

Пес на секунду разжимает челюсти. Человек торопливо нашаривает нож, и в этот момент на него налетают остальные собаки. Звери треплют путника за ОЗК. Человек орет, закрывает голову руками, катается из стороны в сторону. Один из псов кусает человека за правую ногу. Слышится треск раздираемой ткани. Острые клыки смыкаются на лодыжке. Вид крови приводит псов в неистовство. Над дорогой стоит собачий гвалт, в котором тонет человеческий крик.

Алабай прыгает вперед и ставит лапы на грудь стрелка, вдавливая его всей массой в снег.

Клыки лязгают по стеклу маски противогаза. Зверь глядит на человека. Путник видит выпученные, налитые кровью собачьи буркала. Из-за страха боль уходит на второй план. В голове человека, как проблесковый сигнал стробоскопа, вспыхивают мысли: «Это конец. Разорвут и сожрут. Смерть, смерть, смерть».

Собака делает выпад. Челюсти смыкаются на противогазном фильтре. Рывок. Пес мотает башкой из стороны в сторону, пытаясь сорвать с орущего человека противогаз. И алабаю это почти удается… как совсем рядом грохает ружейный выстрел. Пес, все это время треплющий ногу путника, взвизгивает, разжимает челюсти и валится в снег. Под ним быстро растекается лужа крови.

Алабай отпускает противогазный фильтр, поворачивает башку. К месту схватки приближается невысокая, чуть сутулая фигура в противогазе и «эльке»,[1] надетой под прорезиненный плащ. Тусклый налобный фонарь похож в ночи на глаз циклопа.

Псы замирают, рычат, но, глядя на вожака, не двигаются с места.

– Zurück! – слышится из-под низко надвинутого капюшона. – Гром! Я сказала – назад! – добавляется с характерным иностранным акцентом.

Алабай пригибает голову, скалится и делает два шага вперед.

– Гром! Пошел прочь! – командует женщина, целясь в собаку из двустволки-«вертикалки».

Зверь останавливается, поворачивает голову, смотрит на одну из собак. Пес срывается с места, но грохает выстрел, и ему разносит морду.

Вожак смотрит на труп сотоварища, переводит взгляд на женщину и, рыкнув, делает еще один шаг вперед.

– Пошел, Гром! Назад!

Она быстро, четким отработанным движением переламывает ружье пополам. Эжектор выбрасывает дымящиеся гильзы в снег. Женщина, не сводя глаз с собаки, достает из кармана плаща патроны и загоняет их в патронник. Стволы щелкают, запирая замок.

– Гром, домой! – приказывает женщина, вновь беря алабая на прицел.

Пес не двигается с места.

– Гром, я сказала, уходи! – женщина делает шаг навстречу зверю.

Алабай глухо рычит. Остальные псы смотрят на вожака. Неожиданно один из них клацает зубами и прыгает на женщину. Луч фонаря вскидывается вверх, ствол ружья смещается на пару сантиметров, раздается выстрел. Простреленного навылет пса отбрасывает в сторону. Остальные переминаются на месте, заливаясь громким лаем.

– Ну, кто следующий? – тихо произносит женщина, обводя стволом ружья стаю. – Я, может быть, и немолода, но стрелять не разучилась. Пошли прочь! – внезапно выкрикивает она. – Я не хочу вас убивать, но и убить его, – ствол «вертикалки» смещается в сторону распростертого на земле человека, – я вам не позволю. Это не ваша добыча! Пошли отсюда!

Псы затихают, лишь алабай продолжает глухо рычать.

– Гром, уходи, – просит женщина. – Ты же можешь просто уйти. Не заставляй меня.

Пес, ворча, делает пару шагов в сторону и неожиданно поворачивает голову, глядя на окровавленного путника.

Женщина, проследив его взгляд, срывается на крик:

– Нет!

Одновременно с ее воплем грохает винтовочный выстрел. Вожак падает, остальные псы замирают, смотрят на истекающего кровью алабая и внезапно бросаются врассыпную.

– Что ты наделал, идиот?! – кричит женщина на человека, лежащего на снегу с винтовкой в руках. – Зачем ты стрелял? Еще минута – и он бы ушел!

Женщина целится в него из ружья, но, видимо, передумав, бросается вперед и становится на колени рядом с лежащей на снегу собакой. Кладет ладонь на все еще вздымающийся бок алабая.

– Спи, Гром, – тихо говорит женщина. – Ступай в свой собачий рай.

Пес чуть приподнимает морду, смотрит женщине в глаза. Из его пасти тянется розовая слюна, которая быстро леденеет на ветру. Алабай роняет голову в снег и, тяжко вздохнув, закрывает глаза.

Кажется, не будь линз противогаза, женщина прожгла бы человека в ОЗК взглядом. Она встает, подходит к стрелку, наставляет на него ружье.

– Зря я тебя спасла! Ты такой же, как и все! Лучше бы они тебя разорвали! – Ее слова бьют не хуже молота.

Человек тяжело дышит.

– Давайте, стреляйте! – хрипло говорит он, кладя оружие рядом с собой. – Я все равно сдохну.

Женщина пристально вглядывается в путника, переводит взгляд на снайперскую винтовку, задумывается и неожиданно опускает ружье.

– Что, пацан, ты и правда хочешь сдохнуть? – спрашивает она. – Это легко устроить. А ты попробуй выжить!

Женщина присаживается и начинает деловито осматривать ногу раненого.

– Потрепали они тебя, конечно, знатно, но кость цела, – говорит она, пока ее пальцы бегают по развороченной голени. – Крови много потерял. Так, а это что у нас, ха! Пулевое ранение, прошла навылет, – женщина смотрит стрелку в глаза. – Откуда ты такой взялся? Из города?

– Да, – отвечает стрелок.

– А я думала, там все передохли уже. Надо кровь остановить, – женщина достает из наплечной сумки шнур и отработанным движением перетягивает ногу раненого чуть повыше раны. – А ты крепкий, хоть и выглядишь, как заморыш, даже не пикнул.

– Я промедолом накидался, а то бы не дошел.

– Понимаю, – женщина кивает. – Как тебя зовут, паренек?

В воздухе повисает пауза.

– Ну? – настаивает незнакомка.

– Сергей… Сухов Сергей, – выдавливает путник.

– Чего так неуверенно? – интересуется женщина. – Меня вот Эльзой зовут.

– Кто вы? Откуда здесь взялись? – спрашивает Сергей. – Говорите с акцентом. Вы иностранка?

– Туристка, – кивает Эльза и вздыхает. – Была здесь на экскурсии, и вот – накрыло вместе с вами. Повезло, наверное… Что сейчас в Европе творится, даже не представляю.

– А где вы так хорошо говорить выучились? Курсы проходили?

– Нет, – женщина мотает головой и смеется. – Можно сказать, я своя. Родилась в Ленинграде, еще при Союзе. В восьмидесятые с родителями в Германию уехала. Как-то так, в общем…

– Понятно, – Сергей смотрит Эльзе в глаза. – А собаки ваши?

– Как сказать, – пожимает плечами женщина. – Не совсем мои. У меня с ними типа договор был: они не трогают меня, я не трогаю их. Только Гром, ну, тот здоровый пес, которого ты застрелил… Я иногда подкармливала его. Он вожак, через него на всю стаю влиять можно… – Эльза осекается, – было…

– Извините, – Сергей поворачивает голову и смотрит на собачий труп. – Это я со страха. Не знаю, что-то в голове помутилось, так его убить захотелось.

Женщина вздрагивает при слове «убить», а Сухов замечает, что ее пальцы сжимаются в кулак.

– А дальше чего делать будем? – спрашивает мальчишка, явно желая сменить тему разговора.

– В деревню двинем, – отвечает женщина. – Не бросать же тебя здесь. Попробую подлечить, а там видно будет.

– В деревню? – переспрашивает Сухов.

Эльза кивает.

– Вставай, я помогу тебе, тут недалеко.

– А деревня – Северово? – интересуется мальчишка.

– Да. А ты куда шел, ночью-то?

– Так туда же. Вы там живете?

– Можно и так сказать… Хорошо, что выстрелы услышала, вовремя пришла, а то разорвали бы они тебя.

Сергей внимательно смотрит на женщину и спрашивает:

– И много вас там… в деревне живет?..

Эльза усмехается:

– Думаешь, паренек, что к каннибалам попал, да?

– Ничего я не думаю, – неуверенно огрызается Сергей, – интересно просто.

– Как там у вас говорится: «Любопытной Варваре на базаре нос оторвали?» – женщина протягивает руку. – Вставай! Ресурс у фильтров не вечный, если тебе все равно, то мне нет.

Сергей кивает, берет женщину за руку, рывком встает и тут же валится в снег.

– Черт! Не могу, нога вся как в огне. Шагу не ступить!

– Промедол остался? – спрашивает Эльза.

– Один шприц-тюбик. Будете колоть?

– Как бы ты передоз не схлопотал, – сомневается женщина. – Можешь отрубиться, но делать нечего, не бросать же тебя здесь… Где он у тебя, в рюкзаке?

– Да, в верхнем кармане.

Эльза открывает клапан и выуживает тюбик.

– Колите давайте, не тяните, больно очень! – стонет Сергей.

– Смотри, привыкнешь, – хмыкает Эльза, вкалывая обезболивающее.

– Это лучше, чем сдохнуть, – парирует Сухов.

Женщина кивает.

– Отпускает?

– Вроде… да… – медленно выговаривает Сергей. – Перед глазами только… все плывет.

– Тогда вставай! – женщина подхватывает мальчишку и пытается его поднять.

Сергей кряхтит, матерится и, опираясь на винтовку, с трудом встает. Поймав взгляд Эльзы, он говорит:

– Только бы псы бешеными не оказались.

– Не похоже, – отвечает женщина и неожиданно спрашивает: – Знатная у тебя винтовка, откуда взял?

Сергей некоторое время молчит.

– Вы его знали, ведь так?

– Кого?

– Николая. Тень.

Эльза медлит с ответом, внимательно смотрит в глаза пацана, словно решая, продолжать ли разговор дальше, затем говорит:

– Да. Идем, потом расскажу. Обопрись об плечо. Тут ковылять недолго.

– Как скажете, – Сергей пытается сделать шаг. – Только быстро не могу, я ноги не чувствую.

– Ты замерзаешь, крови много потерял, – суетится Эльза. – Еще и передозировка! Надо идти, я помогу тебе, время уходит. Боль мы забили, но может начаться омертвение тканей, холод не на нашей стороне.

– Откуда вам знать? – Сергей с трудом делает еще пару шагов.

– Я медсестрой в госпитале, в Кельне работаю… точнее, работала. Так что верь мне.

– А печь у вас в доме есть? – спрашивает мальчишка.

– Есть и печь, и дрова, и запасы. Не останавливайся и не разговаривай, силы экономь, – торопит его Эльза. – И перестань мне «выкать», что я тебе, бабка старая?!

– Хорошо, не буду, – еле ворочая языком, соглашается Сергей. – Я дойду, только в снегу меня не бросай. Если откинусь, схорони, а то зверье труп сожрет, не хочу я так…

– Да молчи ты уже! – взрывается Эльза. – Точно сорока трещишь!

Сергей и Эльза проходят метров тридцать по дороге, внезапно пацан замирает и, несмотря на крик женщины, медленно оседает в снег. Эльза склоняется над ним, что-то орет по-русски, затем по-немецки, пытается поднять мальчишку, тормошит его, но Сергей не шевелится.

– Вот гадство! – произносит женщина. – И за что мне это наказание? Тащи его теперь!

Эльза задумывается, затем нагибается, снимает ремень с винтовки и, перебросив лямку под мышки Сергея, тянет пацана пять, десять, двадцать метров. Снежный наст поскрипывает под ее ногами. Женщина тяжело дышит, останавливается. Переводит дух, тихо ругает найденыша, снова впрягается в лямку и тащит Сергея дальше, пока не скрывается за поворотом дороги…

* * *

Иногда кажется, что сны реальны. Реальны настолько, что ты в них живешь, дышишь, умираешь. Наверное, это зависит от произошедшего накануне. Тогда не удивительно, что Сергею снится ад.

Вокруг пылает огонь. Мальчишка падает куда-то очень глубоко. Он чувствует прикосновения десятков пар лап. Кто-то незримый острыми когтями раздирает его кожу, рвет плоть. Пацан что есть сил орет и видит, как один за другим из небытия выныривают призраки. Они окружают его. Их десятки, сотни. В пустых глазницах горят красные угольки. Мертвецы смотрят на Сергея.

Николай, Кныш, Миха, Скелет, Крыс, Гнус – все те, кто умер у Сухова на глазах. Они здесь, рядом, протягивают к нему из зыбкого ничто иссохшие руки. Что-то говорят, беззвучно шевеля губами. Сергей идет к ним. Круг должен замкнуться. Слишком долго он проходил в везунчиках. Пришло время платить по счетам.

Пламя жжет его. Ему больно, очень больно. Он задыхается. Мальчишке хочется заорать, завопить, содрать с костей плоть, только бы не терпеть эту страшную боль. Но вместо крика с его губ срывается предсмертный хрип.

Пацан сгорает заживо. Его кожа лопается, пузырится, превращается в пепел.

Призраки вопят, хохочут. Пробил их час. Они хватают Сухова и, остервенело хохоча, тащат куда-то во тьму. Сергей кричит, упирается, брыкается, но они волокут его дальше, пока жар не сменяется невыносимым холодом.

Призраки с размаха швыряют мальчишку головой вперед. Сухов растягивается на льду. Мертвецы исчезают, истаивают на глазах, всасываясь в изнанку этого мира.

Вокруг темнота, но Сергей словно видит себя со стороны. Скрюченная, истерзанная фигурка, лежащая на льду, лишенная плоти и души. Что это? Судилище? Кто знает…

– Я ждал тебя! – доносится откуда-то сверху странный гортанный голос.

– Кто ты? – осторожно спрашивает мальчишка.

– Суть.

– Зачем я здесь? Что это за место? – Сергей пытается пошевелиться, но его руки и ноги словно налиты свинцом.

– Перекресток, – отвечает незримый собеседник. – Здесь решится твоя судьба.

«Бред какой-то, – устало думает Сухов. – Мне это снится, или я уже умер?»

Сергей счел бы сейчас за благо проснуться в холодном поту и понять, что все это просто ночной кошмар.

– Даже не пытайся! – рявкает Суть. – Ты в моей власти! И мне решать, что случится дальше.

Мальчишка ощущает себя крохотной песчинкой, заброшенной в неизвестность. От безысходности хочется выть.

– Чего ты от меня хочешь? – шепчет Сергей.

– За тобой числится долг. Большой долг!

– Что за долг? – пацан приподнимается, чтобы осмотреться, но шею обхватывает чья-то рука и заставляет его уткнуться лицом в обжигающий холодом лед.

– Внимай мне! – провозглашает гортанный голос. – Долг! Ты должен его оплатить.

– Как? – спрашивает мальчишка.

Воздух буквально наэлектризован, кажется, еще мгновение – и раздастся гром, сверкнет молния. Пауза затягивается, но вскоре Суть отвечает:

– Приведи ко мне новые души!

Сергею кажется, что он ослышался. Мысли скачут в его голове, полыхают огненными всполохами.

– А что я получу взамен? – робко интересуется пацан.

– Жизнь! – грохочет Суть. – И дар, который позволит тебе сокрушить врагов. Отомстить!

– Я должен буду убивать, чтобы жить дальше?

– Да!

– Но кого?

– Всех! – шипит Суть. – Ты станешь моим оружием в вашем мире!

Сухов задумывается. Перед его глазами возникают лица отца и матери. Они смотрят на него, молчат, ждут. Это придает ему сил.

– Нет! – яростно кричит Сергей, с трудом поднимая голову. – Иди к черту! У тебя нет надо мной власти!

Сухов дергается и ползет по льду.

– Ты хорошо подумал, щенок?! – доносится ему вслед.

– Да! – зло бросает пацан.

– Тогда умри!

Лед проваливается. Сергей окунается в ледяную воду. Он чувствует, как его сдавливает невидимыми тисками. Ни охнуть, ни вздохнуть. Мальчишка захлебывается. Начинает тонуть, но ему уже все равно. Словно внутри что-то сломалось, какая-то пружина, шестеренка, которая заставляет нас до последнего бороться за жизнь. Наверное, это зовется верой…

Пацан не хочет сопротивляться. Кто-то говорил, что смерть нежна, если принять ее. Сергей расслабляется, раскрывает руки, точно пытаясь обнять старуху с косой. Он медленно скользит вниз, туда – в ледяную бездну. Легкие наполняются обжигающе холодной водой. Пробил его час. Он закрывает глаза.

– Сергей!

Женский крик лезвием ножа пронзает слой воды. Мальчишка чувствует, как чья-то рука хватает его за плечо и начинает тянуть вверх. Сухов с трудом разлепляет веки и сквозь грязную муть видит, что на него с укоризной смотрят ослепительно синие глаза женщины лет пятидесяти.

– Борись! – кричит она ему. – Не время сдаваться! Не для того я тебя столько перла, чтобы ты сейчас сдох! Дыши! – пацан чувствует сильный удар по груди. – Дыши, мать твою! – хлесткий удар по щекам. – Борись, пацан, ты должен жить, должен…

Сухов выныривает, откашливается, в легкие врывается воздух. Мальчишка оглядывается, примечает недалеко от себя берег, плывет к нему. Выползает и в изнеможении валится в раскисшую грязь. Переворачивается на спину и внезапно осознает, что не может пошевелиться. Руки и ноги словно налиты свинцом. Перед глазами – кромешная тьма.

«Что за чертовщина со мной творится? – думает Сергей. – Ни хрена не видно. Я брежу? Это сон или я уже умер?»

Вопросы без ответов терзают мозг. Мальчишка пытается оглядеться. Виски пронзает острая боль, и тьма быстро рассеивается. Сергей к своему ужасу понимает, что он находится в каком-то странном месте, напоминающем склеп.

Сергей чуть приподнимает голову и видит, что он лежит на столе, прикрытый старым залатанным одеялом. Руки и ноги связаны. Во рту ощущается тошнотворный солоноватый привкус. Все тело болит, кости ломит, словно его пропустили через мясорубку.

«Где я? Что со мной? – мысли роятся в голове пацана, как стая потревоженного воронья. – Но если я сдох, то почему мне так больно? А что… если она отрезала мне ногу?..» – догадка молнией пронзает разум Сергея. Он с хрустом в позвонках поднимает голову, переводит взгляд вниз. Шевелит ступнями. Облегченно вздыхает: обе ноги на месте.

Сухов озирается. Различает, что с одной стороны в паре метров от него высится стена с небольшими заколоченными окошками, а с другой находится круглый столик, уставленный стеклянными баночками и медицинскими бутылочками.

В этот момент у пацана резко обостряется обоняние, словно кто-то повернул невидимый рубильник. В нос мальчишки ударяет запах плесени и сырости, к которому примешивается едва различимый букет химических запахов.

В этот момент до Сергея доходит, что в прямоугольном помещении не горят лампы, а дневной свет не пробивается сквозь щели в окнах. Ощущение у Сергея такое, словно все в помещении окрашено в серые цвета. Мальчишка даже не совсем различает предметы вокруг себя, скорее, видит их контуры, подернутые сумраком, а мозг сам дорисовывает нужные образы.

Сухов продолжает осматриваться, пытаясь, как в калейдоскопе, собрать разрозненные образы воедино. Пацан до рези напрягает глаза и едва не орет от боли. Ощущение такое, что ему в затылок вогнали остро отточенную иглу. Боль пульсирует, расплавленным свинцом разливается внутри черепа, давит на глаза. Сергею страшно. Мальчишка громко стонет, дергается.

Не в силах терпеть невыносимую боль, Сергей хочет разорвать путы, вскочить, разбежаться, разбить голову о бетонную стену этого проклятого подвала, где он, похоже, обречен сгнить заживо.

До обостренного слуха мальчишки доносится скрип. Он поворачивает голову. Дверь открывается, и на пороге появляется человеческая фигура.

– Сергей! – слышит пацан знакомый голос.

– Эльза? – едва шевеля губами, спрашивает мальчишка.

– Успокойся, – ласково говорит женщина, включая фонарь. – Ты в безопасности.

– Свет! – внезапно орет пацан. – Выключи фонарь, жжет глаза!

Эльза на мгновение замирает, удивленно смотрит на мальчишку и щелкает кнопкой. В помещении воцаряется сумрак. Если бы не тусклый свет, пробивающийся из коридора, то можно было бы сказать, что в помещении воцарилась тьма, в которой, тем не менее, Сергей может отлично видеть.

– Рабочих светодиодов всего ничего осталось, и аккумулятор садится, – недоумевает Эльза. – Тебе больно от света?

– Да, – стонет Сухов. – И голова… голова раскалывается, и глаза болят, точно здесь солнце зажглось.

– Странно, – женщина пожимает плечами. – Тогда я просто дверь не буду закрывать, а то здесь сам черт ногу сломит, хорошо? – она спускается по ступенькам. – Ничего, голову я тебе быстро поправлю.

– Уколешь чем? С того столика? – Сергей скашивает глаза в сторону.

– Унюхал, что лекарствами пахнет? – ухмыляется Эльза.

– Еще и увидел, – отвечает мальчишка.

– Когда это ты успел? Ты же глаза закрыл, когда я фонарь включила?

– Успел, пока в темноте лежал, – поясняет Сергей. – Думал, подох уже…

– Врешь, – обрывает его Эльза. – Как ты мог что-то увидеть в полной темноте?

– А вот и увидел! – огрызается Сергей. – Коли давай, пока я не сдох от боли!

– Раз не умер тогда, значит, не умрешь и сейчас, – бурчит женщина. – Хотя, если честно, я думала, ты загнулся.

С этими словами Эльза подходит к столику, берет с металлического подноса стеклянный пузырек и шприц. Наполняет его.

– Сейчас тебе полегчает, – кивает она мальчишке.

– Опять промедол?

Эльза мотает головой.

– Нет, моя собственная волшебная смесь – «троечка»: но-шпа, анальгин и димедрол. – Женщина делает укол в плечо Сухова. – Должно помочь. Если не отпустит минут через тридцать, вкачу тебе кетанов. Так что, боец, еще есть чем закинуться, – женщина улыбается. – Не помрешь.

– А мне показалось, что я уже того… откинулся, – признается Сергей. – Такая муть первый раз в жизни приснилась. Словно я в дурке побывал… А главное, все так реально выглядело. Я тебя видел, ты меня будто из воды вытаскивала, еще черти всякие, демоны, голоса… Вроде и страшно, а вроде и нет. Свихнуться можно.

– Эх, не хотела говорить тебе, ну да ладно, – женщина внимательно смотрит мальчишке в глаза. – У тебя лучевуха началась, и еще заражение крови после укусов.

Эльза подходит к мальчишке и развязывает веревки.

– Это чтобы ты со стола не свалился, а то буйный оказался, все время встать порывался и орал как резаный. – Женщина вздыхает. – Ты неделю так пролежал… А ну, проведи рукой по голове.

– Зачем это? – испуганно спрашивает мальчишка.

– Проведи, проведи, – настаивает Эльза. – Сам все поймешь.

– Ладно…

Сергей с трудом поднимает тяжелую руку и ведет ею по голове, чувствуя ладонью и подушечками пальцев гладкую, без единого признака растительности кожу. Конечно, жизнь в Убежище не располагает к наличию буйной шевелюры. Все, даже большая часть женщин, бреют голову налысо. Но сейчас у пацана возникло такое ощущение, что волос у него не было отродясь.

– Непривычно, да? – Эльза улыбается, глядя на недоумевающего мальчишку. – Это расплата за лучевуху. Волосы у тебя все выпали, подчистую. И расти, думаю, больше не будут.

– На лезвиях сэкономлю, – острит Сергей.

– У тебя несколько дней температура за сорок была, – продолжает женщина. – Как в огне лежал. Сбить ее я не могла. Просто холодной водой тебя все время поливала, чтобы кровь не закипела. Отсюда и сон твой мутный. У тебя органы стали отказывать. Аритмия сердечная началась. Я тебе витамины внутривенно вливала. Не знаю, как ты выкарабкался. Считай, с того света вернулся, повезло, организм у тебя сильный, молодой… Хотя все равно – это чудо.

Сергей пытается приподняться, однако Эльза его останавливает.

– Лежи, не вставай! На вот, выпей еще, полегчает. – Женщина протягивает мальчишке таблетки. – Это чтобы не мутило, ты весь пол заблевал в первые дни.

Сухов неуверенно берет таблетки, вопросительно смотрит на женщину.

– Глотай, не бойся! Или думаешь, я после всего тебя отравить решила? – Эльза насмешливо улыбается.

Мальчишка усмехается в ответ, кивает и закидывает таблетки в рот.

– Запей, – Эльза протягивает Сергею бутылку с водой. – Есть хочешь?

– Угу, – мычит мальчишка, жадно глотая воду.

– Ну все, хватит, а то желудок не выдержит, – Эльза вырывает бутылку из рук пацана. – На вот, держи, – женщина протягивает мальчишке сверток, лежавший на полу. – Там одежда и ботинки, думаю, все подойдет. Я помогу, – Эльза хочет приподнять покрывало, но Сергей резко хлопает по нему.

– Я сам!

– Стесняешься, – Эльза улыбается. – Да чего я там не видела?

– Я сам справлюсь! – настаивает Сергей, отмечая про себя, что лежать голышом в незнакомом месте жутко неприятно.

– Хорошо.

Женщина отворачивается.

Сухов пыхтит, матерится, развязывая непослушными руками узел. Наконец он поддается. Сергей откидывает покрывало и, чертыхаясь, натягивает на себя одежду, затем зашнуровывает ботинки.

– Управился? – спрашивает Эльза, повернувшись. – Смотри, как по размеру все выбрала. Свитер не колет?

– Нет, – Сергей смущенно мотает головой.

– Тогда обопрись на меня, – Эльза подставляет мальчишке плечо. – Идем, посмотришь, как я живу. Нога не болит? Дырка-то уже почти затянулась.

– Еще не разобрался, – хмурится мальчишка, осторожно ступая на пол. – Ноет сильно, это точно.

– До свадьбы заживет, – шутит женщина. – Ты пока на нее сильно не наступай.

Эльза, поддерживая прихрамывающего Сергея, поднимается по ступенькам, затем поворачивает налево.

– А где это мы? – спрашивает Сухов, крутя головой по сторонам.

– В подвале, – отвечает Эльза. – Тут целый дом под домом. Тот, кто строил, денег не жалел. Скважина в доме, дизель-генератор, емкости с топливом, аккумуляторы, вентиляция с системой очистки воздуха… Щели все заделать и живи – не хочу.

– Так, значит, мы под землей? – удивляется пацан, вспоминая последние слова Николая о схроне, припасах и ком-то, кому лучше не верить.

Стараясь не подать виду, что ему что-то известно, мальчишка косится на Эльзу. «Видимо, я там, куда и шел. Надо быть осторожным. Что она задумала? Почему спасла меня? Зачем тратит столько ресурсов, которые сейчас на вес золота? И где ключ, который мне дал снайпер? И как он может мне помочь?»

Мысли роятся в голове Сергея клубком потревоженных змей. Мальчишка чувствует, как предательски потеют ладони, и страх, липкий животный страх перед неизвестным запускает щупальца сомнения в разум.

Сухов с Эльзой проходят по коридору и оказываются в большом помещении, заставленном стеллажами с разными инструментами, бочками и мешками, наполненными разными сухими смесями.

– Кучеряво живешь! – присвистывает Сергей. Сам не зная почему, словно подчиняясь влиянию какой-то неизвестной силы, он задает Эльзе вопрос в лоб: – А с Николаем ты как познакомилась?

Эльза вздрагивает, останавливается, смотрит ему в глаза. Подумав, отвечает:

– Не скажу, что мы были друзьями, скорее, как у вас говорят, – приятели поневоле. Так получилось.

– А жители в деревне, есть еще кто? Тебе как удалось выжить?

– Ты задаешь слишком много вопросов для выздоравливающего, – недовольно бурчит Эльза.

– Так и ответов мало, – находится мальчишка. – Мы одни здесь?

– Думаешь, я тебя выходила, чтобы потом съесть?! – не на шутку злится Эльза. – Глупый мальчишка! Да одних лекарств, что ушли на тебя… – видно, что женщина пытается подобрать слова, – да в тебе столько веса не наберется, чтобы их оправдать!

Сергей растерянно молчит.

– Идем, аналитик хренов! А то тебе с голодухи еще и не такое померещится.

Женщина с пацаном заходят в следующее помещение. Здесь светлее, чем в остальных, под потолком горит большой светодиод. В центре комнаты стоит стол, накрытый скатертью, несколько стульев, а в угол задвинут порядком протертый кожаный диван.

– Садись, – приказывает мальчишке Эльза, указывая на стул. – Сейчас на стол накрою.

Она проходит к стене, наклоняется и, откинув с пола угол ковра, открывает небольшой люк. Крякнув, женщина спускается в подпол.

– Помочь чем? – кричит Сергей.

– Давай! – гулко отзывается Эльза. – Принимай!

Мальчишка ковыляет к погребу, нагибается. Из открытого люка тянет могильным холодом. В нас ударяет запах сырости и плесени, к которому примешивается тонкая и непонятная сладковатая нотка. Смутная догадка об источнике этого запаха молнией вспыхивает в голове пацана.

Так пахнет только начинающее гнить мясо. Сухову становится страшно. Его бьет частая дрожь. Кажется, что из погреба на него смотрит сама смерть.

– Эй, наверху, принимай же! – раздается снизу.

Пацан пересиливает себя, нагибается. Держась одной рукой за верхнюю ступеньку лестницы, он забирает из рук женщины запотевшую банку с домашними заготовками, покрытую пылью бутылку вина и корзину со снедью. Сергей ставит все на пол и замечает, что бетон вокруг люка густо заляпан плохо оттертыми бурыми пятнами.

Сердце у мальчишки резко прибавляет оборотов. Ему хочется рвануть по коридору, но он понимает – в его положении и состоянии далеко не убежать. Он решает не показывать вида, что он что-то заметил.

От невеселых мыслей пацана отвлекает голос Эльзы:

– Уф! Умаялась я совсем, – говорит женщина, ставя ногу на первую ступень лестницы.

– Давай мне руку! – у мальчишки изо рта валит пар. – Я вытяну тебя!

Сухов помогает Эльзе выбраться, и они садятся за стол.

– Ешь, пей, не стесняйся, – кивает пацану Эльза. – На вот, бери, – она пододвигает к нему вилку и нож, достает из корзины кусок сала и сваренную в кожуре картошку. – Тебе сил набираться надо.

Женщина открывает бутылку и разливает вино по стаканам, улыбается:

– Не подумай, что я так каждый день ужинаю. Просто есть повод: ты вроде как с того света вернулся.

Сергей неуверенно берет кусочек сала, нюхает его. Не спеша жует, заедая его картошкой, смакуя каждую крошку еды из той прошлой жизни, вкус которой он уже забыл.

Эльза пьет вино жадными глотками, не обращая внимания на недоуменный взгляд Сергея, затем наливает себе еще стакан, залпом выпивает. Разламывает хлеб, протягивает пацану чуть завядшую луковицу.

– Ешь… давай… не стесняйся… – говорит она чуть заплетающимся языком. – А то и остальные зубы выпадут. Витаминов у нас мало.

Сухов, чуть замявшись, проводит языком по деснам. По уже затянувшимся лункам он понимает, что пары задних зубов у него точно нет. Сергей вопросительно смотрит на Эльзу.

– Моя работа, – сокрушенно вздыхает женщина. – Признаю. Пока ты в бреду лежал, челюсти так смыкал, аж зубы себе поломал, под корень почти. Ты уж извини, стоматолог тот еще из меня… Взяла плоскогубцы и, пока ты в отключке был, выдернула их. Боялась, что загноение начнется.

Сергей отмахивается.

– Да черт с ними… А вот чего мы дальше делать будем?

Женщина мнется, отводит глаза и наконец решается:

– Думаю… ты сейчас больше хочешь узнать ответы на свои прошлые вопросы… Я расскажу, а ты сам решай, паренек, что да как.

Сергей согласно кивает и откусывает кусок от луковицы.

Эльза, смотря в сторону, начинает:

– После Удара, как я потом узнала, в этой деревне живых человек двадцать осталось. Остальные погибли. Кто-то деру дал. Но, думаю, далеко убежать не смогли. Выжили только те, кто по подвалам сразу укрылись, ну и куркуль этот, хозяин дома – Борис. За глаза его Карабасом звали. Ну, как в сказке про Буратино. Только там – выдуманный персонаж, а здесь – самый настоящий. И похож, главное! Авторитет местный. Мужик на оружии помешан был, к апокалипсису готовился, запасался всем. После того как все началось, он главным в деревне стал. Оружия вдоволь, подвал огромный, укрепленный, система вентиляции с очисткой воздуха, припасы, топливо, противогазы… Одним словом, жить можно. Все сюда и перебрались.

Эльза поднимает глаза, смотрит на Сухова, так, что он едва не давится.

– Я думаю, у него на этой почве крыша и поехала. Избранным себя возомнил. Всех, кто посильнее из выживших мужиков, он в расход пустил. Женщин насиловал. Кое-кто сам под него ложился. А что: сила за ним, да и жрать охота. Мужиков, кто послабее, дубасил нещадно. Кто возражать пытался – на улицу вышвыривал и обратно не пускал. Когда двое-трое сдохли, остальные потом и пикнуть не смели. Я думаю, он так самоутверждался.

– И что, никто отпора не дал? – хмурится Сергей. – Ведь все равно подыхать, а так – хоть этого урода с собой забрать.

Эльза вздыхает, смотрит на мальчишку, точно решая, продолжать разговор дальше или нет. Затем резко, со злостью отвечает:

– Тебе легко говорить! Ты еще мальчишка! Максимализм из тебя так и прет. Завали того, прирежь этого. Так только в кино бывает. Ты в войнушку играешь, а в жизни все по-другому. Хотя, – женщина усмехается, – ты уж меня извини, но на вид ты полный доходяга, особенно сейчас, а такое говоришь. Думаю, ты сейчас и курице голову не открутишь. Не суди других по себе. Все мы разные. Кто-то и такой жизни рад был. Это как псы – одного пнешь, он хвост подожмет, а подачку выпрашивает. А на другого руку подымешь, так он клыки покажет. Подыхать будет, а к еде твоей не притронется.

– Ты и в собаках разбираешься? – интересуется Сергей.

– А сам как думаешь? Алабая-то помнишь? – подмигивает Эльза. – Бог детей мне не дал, и мужа уже десять лет как к себе забрал. Дом у меня в деревне, фермерство и возня с животиной не мое, значит, остаются собаки. Их у меня три. Боб, Тор и Динамит. Бойцовые, но послушные, без приказа не пикнут. Дар у меня, что ли, дрессировать их. Что с ними стало, кто теперь знает, но думаю, в обиду себя не дадут. Может, шастают по Кельну и страх на выживших наводят… Но что-то я увлеклась. Слушай, что дальше было.

Эльза выливает остатки вина в стакан и, нервно барабаня пальцами по его граням, продолжает:

– Вскоре, у нескольких мужиков и баб лучевуха началась, а лекарства только у Карабаса. Он их в сейфе хранил. А сейф непростой, так просто не вскрыть, в пол вмурован, только взрывать. А как взрывать, если там лекарства? Им же конец придет.

Эльза замолкает, отхлебывает из стакана, говорит дальше:

– Всех, кто заболел, он в клетку здесь же закрывал – подыхать. Немного воды и еды даст, горсть таблеток на всех. Причем не радиопротекторов, а какую-то лабуду просроченную. Он мне, как лишку тяпнет, говорил, что специально их перед Ударом закупил через знакомых, так сказать, для обменного фонда. А во время постапа, кто их разберет, действуют таблетки или нет. Умер человек и умер – значит, не судьба. Еще собаки эти объявились. Часть поселковых, часть приблудных. В стаю сбились, жрали все подряд. Ну, Карабас и придумал трупы им скармливать. Типа безотходное производство. И волки сыты, и овцы целы. Иногда и живых, заболевших, под стаю пускал. Привяжет человека к забору и ждет, когда его собаки рвать начнут, а сам на второй этаж залезет и смотрит. Вот только, что будет после того, как псы человечину испробуют, он не подумал. Стая наглеть стала. Псы во двор заходили. Пару собак подстрелили, остальные затаились, потом опыта набрались и совсем обнаглели. А нам хоть и изредка, а наружу выходить приходилось. Значит, патроны нужны, амуниция. Все у Карабаса под кодовым замком. Он хитрец, с автоматом даже в сортир ходил, спал с гранатой. Говорил, если что, всех порешит. Параноиком стал. Крыша у него совсем поехала. Оксане – одной из «жен» своих, голову прикладом размозжил. Показалось, что она отравить его хочет. А затем… – Эльза замолкает и сглатывает. – Расчленил, сварил ее и съел. Чтобы другим неповадно было, устрашение типа. С тех пор, хотя продуктов еще навалом было, он умерших потрошить стал и на ледник, в погреб скидывал, а потом ел. Запах до сих пор не выветрился. Вот так, паренек, мы и прожили около года. Он всех под себя и подмял. Даже если и грохнуть его, остальным-то кажется, что без него не выжить. Свыклись как-то, стерпелись.

Эльза замолкает. Смотрит на пацана.

Сергею не лезет кусок в рот. К горлу подкатывает тошнотворный ком. Женщина видит, как сильно дрожат его руки.

– Ты не бойся меня, – ласково говорит женщина. – Сам подумай, стала бы я все это рассказывать, если бы сварить хотела, а, пацан? Ну, не молчи!

Сухов берет себя в руки. Понимая, что своим молчанием только злит Эльзу, он говорит:

– Интересная история… но… ты все про местных, про то, что было, рассказываешь, а ты сама как здесь оказалась, как выжила?

Эльза не отводит взгляда, залпом осушает стакан.

– Хочешь узнать, как я здесь оказалась? – внезапно вскидывается она. – Да и я продалась! Жить хотелось, жрать! – Женщина замолкает, чуть приподнимается, опираясь на руки, над столом. – Я при Ударе выжила. Повезло просто, меня в одном из домов, в соседней деревне, накрыло, я дорогу спросить зашла. Как началось, мы с хозяйкой, бабкой древней, в погреб кинулись. Погреб на совесть делали, еще при Союзе. Глубокий, хоть места и немного. Я только вентиляцию – шланг – в дом вывела, все окна, щели заколотила, чтобы воздух грязный снаружи не забирать. Сколько мы там просидели, я не знаю. Месяц, два, может три. Помню только, что у нас еда закончилась. Неделю мы с бабкой животами маялись, все, что в погребе было, сожрали: картошку гнилую, очистки, даже кору с лаг пола ободрали. Варили эту дрянь на спиртовой горелке, хорошо, что вода через стены просачивалась, и пили. А однажды бабка эта, она уже с лежака не вставала, говорит мне, чтобы я ее по-тихому придушила и съела. Чем двоим подыхать, так хоть один выживет. А она жизнь прожила, ей смерть не страшна.

– И ты ее съела? – с дрожью в голосе выдавливает мальчишка.

– Дочиста обглодала! – взрывается Эльза. – Если думаешь, что мне легко было, то ты ошибаешься! Она мне до сих пор чуть ли не каждую ночь во сне является, все спрашивает, сыта ли я…

Сухов молчит, не зная, что ответить женщине, и чувствуя, как у него пылают уши. От мысли о том, что ему придется провести несколько дней наедине с людоедкой (или сумасшедшей?) в одном помещении, Сергея бросает в холодную дрожь.

Эльза стучит пальцами по стакану. Кажется, что она выбивает марш. Нехотя продолжает:

– Так я протянула еще пару месяцев, но любые запасы, даже такие… когда-то подходят к концу. Поэтому, когда я голоса и шум двигателя рядом с домом услышала, то решила выйти. Вышла, увидела трех человек в защитных костюмах, противогазах, с оружием. Думала, военные. Ошиблась, – Эльза усмехается. – Так я к Карабасу в лапы и угодила. Он, отсидевшись и дождавшись, когда фонить чуть меньше станет, рейд по деревням устроил. Как он говорил: «свиней на мясо искал». Меня сначала в расход пустить хотел, но я крикнуть успела, что врач. Врачей в деревне не было, так я и выжила. Дальше ты знаешь. С собаками поладить смогла. Слушались они меня. Гром у них вожаком был. Через него я на остальных влиять могла. А теперь, – Эльза машет рукой. – Не знаю, что теперь делать… Николая тоже нет. С ним отдельная история. Не знаю, как он вышел на нас, думаю, случайно. Проследил, наверное, как мы человеческие останки во дворе закапываем. Понял, что за ад здесь творится. Вот он всю деревню и зачистил. Сначала из винтовки стрелять начал. Потом я слышала, как из автомата палил. Всех до одного положил. Мстил он, люто мстил всем живым. Только месть эта его самого сожрала. А мне опять повезло. Как стрельба началась, Карабас вскочил, за автомат схватился. Не думаю, что он смог бы против Николая выстоять. Но пуля – дура. Мне к тому моменту вся эта жизнь так опротивела, что я решила: будь что будет. Пока Карабас из себя крутого стрелка изображал, я со стола бутылку взяла, подкралась сзади и долбанула его по голове. Откуда только сил столько взялось… Затылок разбила ему, кровь во все стороны брызнула. И пока он очухаться не успел, я его за ноги к погребу подтащила, душить начала. Тут Николай в комнату эту и зашел. Думаю, то, что я Карабаса душить начала, мне жизнь и спасло. Николай, вместо того, чтобы сразу меня пристрелить, решил посмотреть, чем дело кончится. Ждал, пока я Карабаса кончу. А потом… опять меня моя профессия выручила. Николаю совсем худо стало, упал он. Думала все, помрет, слишком много всякой дряни нахватался. Я его подлатала, а он меня убивать не стал. Вот такой симбиоз…

А что, еды на двоих – завались. Мы почти не разговаривали. Жили как-то, месяц за месяцем, каждый на своей половине. Странно, да? Два человека на всю деревню, а поговорить не о чем. Только раз он обмолвился, ради чего живет. Не знаю, что на него нашло. Видно, душу хотел излить, может, смерть свою чувствовал. Тогда и рассказал, что Убежище в городе хочет под корень извести. Ждет, когда фон немного спадет, чтобы в Подольск двинуть. Жена и дочь у него погибли, когда он с остальными туда прорывался. Я ведь знала, что он убивать и дальше будет, а все равно спасла. Видишь, как клятва «не навреди» действует.

Эльза ухмыляется:

– Что-то я разболталась. Видимо, вино в голову ударило. Ну что, паренек, дальше чего делать будем? Как ты с ним познакомился, спрашивать не буду. Не мое это дело. Но то, что ты выжил после встречи с Николаем, о многом говорит. Про подвал этот тебе рассказал, ключ дал. Я его в рюкзаке твоем нашла, пока ты в отключке был. Это как знак: свой-чужой, чтобы я поняла, кто ты, и не убила, вылечила. Думаю и про меня обмолвился, так? Предупредил, что говорить, если встретишь кого в деревне?

Сергей кивает.

– Значит, верил он, что ты дойдешь. Думаю я, это как завещание на тебя. Вот только как ты этой возможностью распорядишься, а, Сережа?

Сухов молчит, переваривая все, что он услышал. В его голове мелькают разрозненные кадры, как в калейдоскопе, складываются в единую картину. Все становится на свои места. И одержимость Николая, и его последние слова. Мальчишка лихорадочно думает, как ответить, чтобы Эльза в своем расчетливом безумии (в этом мальчишка уже почти не сомневается) ничего не заподозрила и, чего доброго, не прирезала его ночью. Перебрав разные варианты, Сергей, наконец решается. Тщательно подбирая слова, он говорит:

– Теперь меня зовут Тень. Так хотел Николай. Ты права – благодаря его воле я остался жив, пройдя через мясорубку.

Видя, что Эльза внимательно слушает, мальчишка продолжает:

– Я из этого Убежища… о котором ты говорила. Мой отряд из десяти человек положили, положили свои же, чтобы выманить и затем замочить Николая. Он убивал наших. Меня хотели шлепнуть, а Николай спас, я до сих пор не знаю, почему он так поступил. А я вот не смог спасти его, он умер от ран, полученных во время боя, в котором все погибли. Мое мнение такое: если останемся здесь – погибнем. Запасы не бесконечны…

– Предлагаешь мне с тобой уйти? – перебивает его Эльза. – К вам, в Убежище? Зачем, если они хотели тебя убить?

– Знаю, как это звучит, – кивает Сергей, – но поодиночке сейчас не выжить, только в группе, так старшие в Убежище говорят. А у нас и оружие есть, и запасы. Вот врачей мало, тем более с таким опытом, как у тебя. История с Николаем закончилась. Все в прошлом. А у нас тебе работа всегда найдется. Что скажешь?

Эльза опускает голову, смотрит в стакан, словно на его дне может найтись ответ.

– Только условимся, что рассказывать про это место никому не будем, – поспешно добавляет Сухов. – Наплетем, будто в погребе пряталась. Не понравится у нас – так будет куда вернуться, а я тебе помогу.

Эльза поднимает глаза, зло смотрит на пацана и внезапно, резко меняясь в лице, выкрикивает:

– А ты хитрец! Складно все плетешь! В Убежище научился? Может, ты больше о себе печешься, а?! Местечко-то жирное, чем не схрон? Расскажешь о нем своим, и все – меня в расход, тебе премию выпишут и приберут мой схрон к рукам, а?

Эльза буравит пацана взглядом. Кажется, что на него смотрят два остро отточенных клинка.

– Я не заложу тебя, – чеканит мальчишка, лихорадочно соображая, как снова заслужить доверие Эльзы. От страха его мозги начинают работать с удвоенной скоростью, выдавая одну идею за другой. Внезапно мальчишку осеняет.

– Думаешь, тебе одной тяжело пришлось, да?! Я честно тебе все рассказал, как и ты мне! Ничего не скрыл! Меня свои же и кинули! Как овцу на убой отправили, чтобы Николая из засидки выманить. Десять человек, моего лучшего друга на моих глазах положили. Николай положил! Но я на него зла не держу! Он меня от верной смерти спас, ключ от подвала дал, имя свое, винтовку, противогаз, хотя я его и убить поначалу пытался. Вот как жизнь иногда поворачивается. Подумай, вру ли я тебе, надо мне тебя закладывать, а главное – зачем?! Я просто хочу выжить в этом долбаном мире, и все! Так что решай сама, как нам быть дальше!

Сергей тяжело дышит. Затем, как ни в чем не бывало, засовывает в рот ломоть сала с картошкой и неспешно жует.

Женщина пристально смотрит на пацана. Сухов выдерживает ее взгляд, понимая, что от этого зависит его жизнь. Эльза глубоко задумывается, встает из-за стола, проходит по помещению и, резко развернувшись на каблуках, говорит:

– Не сердись на меня, это я тебя проверяла. Твою реакцию. Тебе отдохнуть, сил набраться надо, хотя бы несколько дней. Иначе не дойдешь. Еще припасы и оружие подготовить нужно.

– Так ты идешь со мной?.. – тихо спрашивает Сергей.

– Мне надо подумать, – уклончиво отвечает Эльза. – Утро вечера мудренее, так ведь говорят?

Пацан кивает, встает из-за стола.

– До ветру надо, – объясняет Сергей. – Вина, наверное, перебрал.

– Понимаю, – говорит Эльза. – Как выйдешь отсюда, повернешь налево, на стене выключатель. Потом иди прямо по коридору. Там дверь увидишь. Это нужник.

– Понял, – кивает мальчишка, краем глаза заметив, что под накидкой у Эльзы спрятан пистолет в кобуре.

Сергей выходит из помещения, окунается во мрак и уже тянется к выключателю, как осознает, что довольно хорошо видит во тьме. Мальчишка уверенно хромает по коридору, сразу же находит заветную дверь. Открывает ее. Делает свои дела. Затем возвращается в комнату. Эльза поворачивает голову.

– Не промахнулся мимо дырки?

– И не в такие попадал, – парирует Сергей с привычной ему дерзостью.

Мальчишка садится за стол, вспоминает слова Николая о том, что надо стать «нужным», глядит на женщину и спрашивает:

– Я видел, как ты метко стреляешь. Научишь? Стрелок из меня никудышный. И вообще, по оружию подскажешь, что как делать?

Эльза растягивает обкусанные губы в подобие усмешки.

– Я тоже об этом подумала. Ты и километра не пройдешь, как на тебя стая набросится. Да и по жизни нашей… веселой… пригодится. Хорошо, пойдем. Покажу тебе оружейную комнату. Поверь, там есть на что посмотреть.

– Винтовка моя тоже там? – интересуется мальчишка, идя вслед за Эльзой.

– Там, не беспокойся. Я ее почистила и в пирамиду поставила. Ты точно решил, что оставишь ее себе?

– А что? Проклятье, что ли, на ней?

Эльза поворачивается:

– Да нет, просто не каждый с такой винтовкой управиться сможет. Тяжелая, да и спуск у нее тугой, приноровиться нужно.

– Николай же смог, – пожимает плечами мальчишка.

– А ты себя с ним не равняй! – зло фыркает женщина. – У него боевой опыт, а ты… так, без году неделя. Или думаешь, в пса с пяти метров случайно попал, так и стрелком заделался?!

– Ничего я не думаю, – обиженно сопит мальчишка. – У нее же снайперский прицел.

– Это тебе не в играх стрелять, – продолжает Эльза. – Талант нужен, сноровка. Вот и пришли.

Они останавливаются возле зарешеченной двери с кодовым замком.

– Ого! – восклицает Сергей, удивляясь толщине прутьев. – Прямо как в банке.

Эльза смеется:

– И изнутри не открыть. Хорошо, я код однажды подглядела у Карабаса.

Женщина встает так, чтобы пацан не увидел цифры, которые она набирает на цифровой панели. Щелкает замок.

– Заходи, не стесняйся, – приглашает Эльза, первой заходя в оружейную.

Сергей шагает вслед за Эльзой, и у него просто разбегаются глаза от увиденного. Наверное, те же чувства испытывает ребенок, попав в магазин «Детский мир».

За исключением того, что здесь собраны игрушки для взрослых, созданные, чтобы убивать.

– Нравится? – весело спрашивает Эльза.

Сухов молча кивает, восторженно разглядывая винтовки и дробовики. Взгляд пацана падает на черный пистолет, заметно выделяющийся среди остального оружия угловатыми формами. Мальчишка вопросительно смотрит на Эльзу.

– Можно посмотреть?

Женщина кивает:

– Бери его, он незаряженный.

Сергей неуверенно и осторожно, словно пистолет сделан из стекла, берет его в руку. Крутит, рассматривая со всех сторон.

– Ух ты, какой ухватистый! – восхищается мальчишка. – В ладони сидит как влитой!

– Еще бы. Это «Heckler&Koch USP».

– Как? – переспрашивает пацан.

– «Хеклер и Кох» калибра девять миллиметров, – переводит женщина. – Немцы знают толк в хорошем оружии. Смотри, – она протягивает руку. – Дай-ка мне его.

Сергей отдает пистолет Эльзе и с неподдельным интересом наблюдает, как ловко она управляется с оружием, щелкая предохранителем, а затем, нажав рычаг на спусковой скобе, выбрасывает на ладонь магазин.

– Надежная машинка, – говорит Эльза, – и простая в обращении, я тебе все покажу.

– А где научилась? – спрашивает Сергей.

– На курсы ходила. У себя дома, на стрельбище. Нравится мне это дело.

Как бы между прочим, Эльза достает из коробки, стоящей на стеллаже, магазин, вставляет его в рукоятку пистолета. Щелкает затвором. Внимательно смотрит на пацана.

– А вот это уже боевые, – цедит женщина, приставляя дуло к виску мальчишки. – Ну, как ощущения?

– Ты чего? – холодеет Сергей, чувствуя, как кровь приливает к лицу, а сердце бешено колотится в груди.

– Что, страшно? – ухмыляется Эльза.

– Да, – тихо выдыхает мальчишка, видя, что женщина внимательно присматривается к нему. – Дальше чего?

– Не шевелись, – цедит Эльза, когда пацан чуть отклоняет голову, – а то палец дернется, мозги разлетятся, а мне потом убирать.

– Чего ты хочешь? – шепотом спрашивает Сергей. – Убить меня?

– Нет, – Эльза вдруг серьезнеет. – Ты должен научиться слушать и молчать. А главное – усмири гордыню. Только так ты выживешь. Понял?

Мальчишка осторожно кивает.

– На, держи, – женщина дает ему пистолет, – теперь он твой.

– Опять проверяла меня? – обиженно спрашивает Сергей, потирая рукой лоб.

– Ага, – лукаво подмигивает Эльза.

Пацан фыркает, ухмыляется и кладет пистолет на полку. Его взгляд падает на ОЗК незнакомого ему вида.

– Ты их здесь хранишь? – удивляется Сергей.

Эльза неожиданно отвешивает ему подзатыльник.

– Ты меня за дуру принимаешь?! Это новый, еще не хоженый, так сказать. Стала бы я амуницию, в которой по поверхности шляешься, здесь хранить. Все там, – женщина машет рукой, – в отделении для выхода находится. Как и положено. Только «трехлинейку» твою почистила и сюда поставила.

– Понятно, – кивает Сухов. – Учить когда начнешь?

– Неужели оклемался? Может, отдохнешь пару дней?

– Что-то не хочется, выспался уже, – отказывается Сергей.

– Ну, раз так… – женщина переводит взгляд на оружие, похожее на автомат Калашникова с барабанным магазином и массивным дульным тормозом, как у противотанкового ружья. – Начнем с этого. Бери.

– Ух ты, круть, и тяжелый какой! – восторгается Сухов, с трудом вынимая оружие из пирамиды. – Что это?

– «Вепрь», карабин двенадцатого калибра, – охотно рассказывает Эльза. – Российская разработка на основе РПК. Этот – модернизированный, с увеличенным магазином. На коротких дистанциях – убойная вещь. Справишься с ним, справишься и с остальным оружием. Из чего ты стрелял?

– Из Макарова, ну и из «мосинки», как ты видела… – смущенно говорит мальчишка, ощущая себя первоклассником, плохо выучившим домашнее задание. – Да и то… пару раз всего.

– Понятно, – закатывает глаза Эльза. – Стрелок из тебя еще тот! Но ты научишься, я это чувствую. Запомни, у этого «Вепря» сильная отдача. Я когда там, в Германии, на стрельбище ходила, пару раз стреляла из него, так чуть плечо не выбила. Моща!

Сухов облизывает губы:

– Давай, показывай, что да как.

– Слушай меня очень внимательно, – женщина становится рядом с Сергеем. – Запоминай и повторяй все, что я расскажу и покажу, от этого будет зависеть твоя жизнь, понял?

– Да, хорошо, – отвечает Сергей, пытаясь прицелиться из оружия и уже воображая себя матерым разведчиком.

Карабин приятно тяжел. Это внушает Сухову уверенность в своих силах. Новый мир не терпит суеты. А терпения ему не занимать…

Глава 6

Возвращение

Месяц спустя. Деревня Северово. Раннее утро

Морозный ветер, мчась по улицам, срывает снежные шапки с крыш домов. Завывая и голося на все лады, ледяные потоки врываются в заброшенные дома через разбитые окна. Ветер, словно сорвавшийся с цепи голодный пес, летит дальше, хлопая дверьми и засыпая снегом комнаты и коридоры. Со стороны леса раздается душераздирающий вой. Среди деревьев мелькает тень. Лапы мягко ступают по снегу. Из-за ветвей показывается острая, оскаленная волчья морда. Из пасти свисает тонкая нить слюны. Слюна падает в снег и быстро застывает, леденея на глазах.

Зверь, покрытый густой белоснежной шерстью, тянет носом воздух, ловя запахи поселения. Ветер приносит дизельный выхлоп, к которому примешивается хорошо различимый зловонный смрад горелого мяса. Животное вытягивает морду, стараясь понять, откуда доносится этот запах. Проходит метров пятьдесят и резко останавливается. Хищник видит, что ровно посередине дороги лежит куча из обгоревших собачьих трупов.

Прижимаясь к забору, волк проходит еще несколько шагов, пока острый запах буквально не врывается в его мозг, точно вопя: «Здесь смерть!». Хищник замирает, разглядывая сложенное на скорую руку кострище. Его взгляд скользит по собачьим тушам. Окажись на месте зверя человек, он бы сразу увидел, что у одних туш, которые еще не успели заледенеть, аккуратно прострелены головы, а у других, уже полностью закоченевших, – туловища. Словно кто-то, перед тем как сложить разномастных псов в кучу, облить их горючим и поджечь, тренировался, каждый раз стреляя все лучше и лучше.

Волк, медленно и неуверенно переставляя лапы, обходит дымящееся кострище. Тусклые солнечные лучи, с трудом пробивающиеся сквозь серую небесную хмарь, окрашивают шерсть твари грязными разводами. Хищник, заметив цепочку человеческих следов, – ног, обутых в ботинки, – еще не занесенных снегом, идет дальше.

Зверю не раз доводилось бывать на окраине поселка, но первый раз он решил зайти так далеко. И на это есть две причины. Первая – голод. Страшный, пожирающий нутро голод, заставил хищника покинуть лес и искать пропитания в поселении. Вторая угадывается по раздутым бокам животного.

Беременная волчица идет по следу. Медленно и бесшумно ступая по снежному насту, она озирается и видит лишь мертвые, занесенные снегом дома. Волчица идет на шум, доносящийся с противоположной улицы. Ей не нравится этот звук – человеческий звук, который молотом стучит по ее ушам. Но этот шум – единственное, что смутно напоминает ей о живых в этом царстве снега и льда.

Вскоре волчица подходит к высокому забору. Она останавливается, переминаясь с лапы на лапу, долго прислушивается к малейшим звукам, доносящимся со двора, и наконец, решается зайти внутрь, проскользнув сквозь неплотно закрытые створки ворот…

* * *

– Серый, ты как, готов? – спрашивает Эльза, засовывая в рюкзак упаковку с лекарствами, перетянутую резиновым жгутом.

Сухов, стоя с винтовкой в руках возле оружейки, поворачивает лысую голову.

– Еще пять минут, надо все проверить, – пацан улыбается. – Возвращаться с полпути неохота будет.

Женщина ухмыляется.

– Я это слышала уже раз десять. Пойду заглушу дизель-генератор, а когда вернусь, чтобы ты был уже готов. Иначе опять провозимся до вечера. Решили сегодня, значит, идем сегодня, все!

Эльза поворачивается и уходит.

Сергей окидывает взглядом оружейную комнату, мысленно отмечая, все ли он взял.

«Винтовка, пистолет, карабин, запасные магазины, патроны, – пацан кусает губы. – Нет, вроде ничего не забыл».

Сергей вспоминает, каким он был четыре недели назад, когда только очухался от болезни, и сравнивает с собой теперешним. Уроки Эльзы не прошли зря. Он уже не тот мальчишка, который мог выронить винтовку от выстрела. Он, схватывая все на лету, многому научился за эти дни.

Прятаться, крадучись идти, подолгу лежать в засаде, выжидая удобного момента, разбирать и собирать оружие, рассчитывать расстояние. Сильно помогла литература по вооружению и военному делу, в избытке собранная в подвале, которую Сергей проглатывал запоем, часто засиживаясь до утра. Хотя, кому и ночь – мать. Сергей словно открыл нового себя, тот скрытый талант, который дремал в нем до поры до времени, а теперь… был разбужен. Сильно помогло «ночное» зрение, которое пацан научился «включать» по необходимости. Голова при этом разрывалась, но мальчишка научился загонять боль на второй план, освобождая место трезвому расчету.

Доказательством тому – сожженные собачьи трупы. Каждого пса Сухов убил самолично, день за днем стреляя по живым мишеням и оттачивая навыки снайпера.

Было ли ему жалко убивать этих псов, которые однажды чуть не загрызли его? Сергей часто думал об этом, лежа на койке и глядя в потолок, перед тем как провалиться в тяжкий сон. Каждый раз ему снились псы, точнее, их глаза, которые он видел в прицел снайперской винтовки.

Ответа на этот вопрос Сухов так и не нашел. Вернее, загнал ответ куда-то в глубину сердца, словно боясь проявить жалость. Боясь признаться себе в трусости, а главное, холодея от мысли о том, что однажды в этот прицел ему придется разглядывать человеческие глаза. Глаза, которые будут так же, как и собачьи, наполнены болью и ужасом, когда в их обладателя попадает пуля.

– Серега! – окрик Эльзы выводит пацана из транса.

Только сейчас он замечает, что в подвале непривычно тихо.

– Я заглушила генератор, – женщина подходит к Сухову, смотрит на него. – Опять в облаках витаешь?

– Да так, что-то мысли скачут в голове, – вздыхает Сергей. – Нам надо выдвигаться, – мальчишка закрывает дверь «оружейки». – Время идет.

– Давно пора, – одобряет Эльза. – Я все проверила. Когда выйдем, ключ, как условились, зароем на окраине поселка. Что говорить, как к вашим вернемся, помнишь?

– Помню, – отвечает Сергей. – И про это место ни слова, и про то, что в Северово были.

– Оружия сколько набрал, – женщина с сомнением глядит на Сергея. – Дотащишь? Я вот только ружье беру, ну и пистолет, на всякий непредвиденный, как говорится.

– Дотащу, – решительно говорит Сергей. – Если что, карабин и патроны к нему выброшу, но «мосинку» в зубах понесу.

– Верю, – женщина хлопает Сухова по плечу. – Видела я, как ты из нее в последние дни стрелять приноровился. Прогресс налицо, не то, что поначалу, когда ты в банку с двадцати метров попасть не мог. Талант у тебя к снайпингу! Не иначе – дух Николая в тебе сидит.

Сергей пропускает мимо ушей слова Эльзы, уже привыкнув к ее странностям, но, поразмыслив, отвечает:

– Особенно если ночью целиться.

– Точно! – Эльза смеется. – А голова? Так и болит, когда ты свое второе зрение «включаешь»?

– Ага, – вздыхает Сухов.

– Я думаю, что со временем ты его научишься контролировать лучше, – утешает женщина. – Боль пройдет. Ты только, когда к Убежищу подойдем, стволы свои сбрось где-нибудь в городе на квартире. Такой арсенал по подвалам не валяется, не поверят нам и отнимут все. Потом, как выйдешь на поверхность, сделаешь вид, что найдешь. Придумаем что-нибудь.

Сергей кивает, чешет затылок.

– Да, об этом я не подумал… Только винтовку не буду прятать. И не отдам никому. Скажу, что трофей, пусть попробуют отнять!

– Хорошо-хорошо, – Эльза подталкивает Сухова в спину. – Пойдем уже, вояка.

– Иду уже, – обиженно бубнит Сергей.

Пацан закидывает за спину рюкзак и, подивившись его тяжести, вешает на плечо оружие. Решив про себя сдохнуть, но не признаться, что с трудом все это тащит, Сухов идет вслед за Эльзой. У выхода из подвала они надевают ОЗК.

– Готов? – спрашивает женщина, глядя сквозь линзы противогаза на мальчишку.

Сергей кивает.

– Тогда двинули, – Эльза открывает внутреннюю дверь, на мгновение замирает, оглядывается, окидывая взглядом помещение, словно прощаясь с подвалом.

Сухов смотрит на нее, молчит, терпеливо ожидая, когда она начнет подниматься по лестнице.

– Идем, – наконец решается женщина. – И так долго провозились. Еще думать, где ночевать придется.

Сергей поднимается вслед за Эльзой по лестнице. Странное щемящее чувство тревоги заставляет его сердце учащенно биться. Лямки рюкзака режут плечи. Винтовка точно разом прибавляет в весе на несколько килограммов. Сухов глубоко дышит и вздрагивает, услышав, как лязгает металлический засов, отодвигаемый Эльзой. Тонкая белая полоска света вспыхивает между стальной дверью и стеной. Женщина толкает дверь и выходит наружу. Сергей идет следом, почему-то точно зная, что еще вернется сюда…

* * *

Едва заслышав скрип отворяемой двери, волчица поднимает голову. Обессилев от голода, она легла под навесом возле забора около часа назад и уже не вставала. Увидев два человеческих силуэта, выходящих из подвала, волчица пытается встать, но лапы подкашиваются, и она утыкается мордой в снег.

– Эльза! – раздается предупредительный крик Сергея.

Не дожидаясь отклика, Сухов скидывает с плеча «Вепрь» и прицеливается в волчицу.

– Не смей! – вопль Эльзы хорошо слышен даже сквозь противогаз. Женщина прыжком оказывается на линии выстрела.

– Уйди! – орет Сергей. – Не мешай мне!

Эльза, не говоря ни слова, поворачивается спиной к Сухову и бежит к зверю.

– Дана! – зовет женщина. – Даночка!

Сергей, опешив от неожиданности, опускает карабин и молча наблюдает, как Эльза, подбежав к волчице, склоняется над ней.

– Умница моя, ты пришла, – доносится до пацана. – А я уже и не надеялась тебя увидеть!

Сергей подходит к навесу и растерянно моргает: Эльза ласково гладит животное по голове.

– Кто это? – настороженно спрашивает пацан. – Волк?

– Не волк, волчица, – отвечает женщина. – Точнее, волкособ, помесь волка и собаки.

– Фигня какая-то, – фыркает Сергей. – Откуда ты ее знаешь?

– Она у Карабаса в клетке поначалу жила, – рассказывает Эльза. – С рук ела, не выла никогда. Умнейшее создание, я таких не видывала. Когда все закрутилось, ну, когда Николай всех перестрелял, она сбежала. Я звала, искала, но она не приходила. Я думала, она погибла. А она, видно, к стае прибилась, и все время в лесу жила. И, как видишь, – Эльза указывает на раздутые бока волчицы, – даром время не теряла. Думаю, это потомство того алабая, что ты застрелил. Видишь, как все повернулось. Стаи нет, а она сейчас охотиться не может, вот и пришла обратно домой, помощи просить.

– Мы что, с собой ее заберем? – спрашивает Сергей.

– Нельзя, – мотает головой Эльза. – Нельзя ей с нами, убьют. Но и так ее я не оставлю, погибнет. Так… – женщина задумывается. – Скидывай винтовку и рюкзак, бери из хозблока лопату, доски и молоток. Сколоти подобие будки. Потом закидаешь ее снегом – типа укрытие будет. Вон там строй, прямо под навесом. Только без фанатизма, времени в обрез. А я пока ей еды принесу. Ну что, Дана, живы будем, не помрем? – Эльза гладит животное по голове. – Ты тоже попробуй, – обращается женщина к Сергею.

Пацан нехотя вытягивает руку. Волчица рычит, но Эльза, прикрикнув на нее, говорит:

– Не бойся, не укусит, она просто нервничает.

Сухов осторожно гладит животное по голове, даже сквозь перчатку чувствуя, насколько мягкая шерсть у волчицы.

– Как, понравилось? – спрашивает женщина у пацана.

– Необычно, – признается Сухов. – Словно плюшевая.

– Эта плюшевая тебе руку оттяпает, если надо будет, – хохочет Эльза. – Все, давай по-быстрому, одна нога здесь, другая там, и чтобы через пятнадцать минут у нее была готова будка.

Женщина встает и быстрыми шагами возвращается в подвал.

«Плохая примета, – думает Сергей, провожая ее взглядом. – Но делать нечего».

– Так, – уже вслух говорит Сухов, смотря на волчицу. – Столяр из меня тот еще, но я постараюсь.

Мальчишка скидывает рюкзак, оружие и идет в хозблок. Берет топор, пилу, молоток, гвозди и, очистив от снега доски, сложенные вдоль стены дома, начинает мастерить будку.

Дана внимательно смотрит за ним, чуть вздрагивая при каждом ударе молотка. Вскоре из подвала возвращается Эльза и ставит перед мордой волчицы миску.

– Ешь, не стесняйся. Мясо, конечно, размороженное, но в твоем положении выбирать не приходится.

Женщина проводит рукой по спине волчицы.

Дана смотрит в маску противогаза, словно пытаясь разглядеть за линзами глаза женщины. Затем чуть привстает и начинает жадно поглощать еду.

– Хозяйка, принимай работу! – слышится из-за спины Эльзы. Женщина поворачивает голову и видит, что Сергей подтаскивает к навесу наспех сколоченную будку.

– Все шутки шутишь, – смеется Эльза. – Давай, ставь сюда, – женщина указывает место поближе к забору.

Она внимательно осматривает огромную деревянную коробку с плоской крышей и косыми стенками.

– Пойдет, – одобряет Эльза. – Снегом присыпать, вообще тепло будет. А ты что скажешь? – обращается женщина к Дане. – Как тебе домик?

Зверь встает, обнюхивает будку и забирается внутрь.

– Признала, значит, – женщина наклоняется и заглядывает внутрь. – Ну да, места и для щенков хватит.

– Мы что, будем ждать, когда она ощенится? – спрашивает Сухов, забрасывая будку снегом.

– Нет, Сережа, – вздыхает Эльза, – не будем. Я ей еду оставлю. Главное, чтобы она пару дней пересидела здесь, чуток сил набралась. Потом по поселку сможет шататься, проголодается, тех псов, что ты подстрелил, съест. Запас хороший, и за зиму не стухнет.

– Тебе виднее, – тихо ворчит Сергей.

– Ты хотел добавить – «каннибалке», – горько смеется женщина. Затем сурово добавляет: – Надеюсь, Тень, ты никогда не узнаешь, что такое настоящий голод! Собираемся!

Эльза скидывает с плеча котомку, развязывает ее и кладет в снег рядом с будкой.

– Дана! – зовет женщина. Из будки показывается нос волчицы, затем ее голова. – Здесь все тебе! Только все сразу не ешь, поняла? – Животное смотрит умными глазами на женщину. Сергей, наблюдая эту картину, мог бы поклясться, что волчица словно кивнула.

Эльза наклоняется и чешет зверя за ухом.

– Мы уходим, ты остаешься, – объясняет она. – Если нам и тебе повезет, может, еще и увидимся.

– Пошли уже, – нетерпеливо говорит пацан, – полдня с ней провозились.

– А ты не торопись, – отмахивается Эльза. – До смерти дойти всегда успеем.

Мальчишка молчит, лишь громко сопит в противогазную мембрану. Затем взваливает на плечо рюкзак, забирает оружие и неспешным шагом направляется к воротам. Оборачивается и видит, что Эльза, склонившись над волчицей, что-то ей шепчет. Пацан терпеливо ждет. Наконец, женщина оставляет животное и подходит к Сухову.

– Идем!

Сергей с Эльзой, затворив створки ворот так, чтобы осталась небольшая щель, выходят на улицу. Молча идут по дороге, при каждом шаге проваливаясь в снег.

– Черт! – ругается Сергей. – Лыжи бы нам.

Эльза смеется.

– Здрасьте, опомнился! Ты, Сережа, тормоз, однако. Или ты думаешь, я собралась в город ногами топать?

– А что, лыжи есть? – радостно удивляется пацан.

– Есть, – кивает Эльза. – Вон до того дома напротив дойдем, – женщина вытягивает руку, – там возле стены тайничок есть. И лыжи найдутся.

– А чего раньше молчала? – сердится мальчишка. – Опять проверяла? Или я доверия не заслужил?

– Сам решай, – уклоняется от ответа Эльза.

– А, понял, – пацан смеется. – Если бы я деру дал, ты бы меня быстро догнала.

Женщина кивает.

– Это урок для тебя. Доверие в нашем мире – штука тонкая. Никогда не знаешь, где выдержит, а где порвется.

Путники подходят к двухэтажному дому, обложенному красным кирпичом. Эльза обходит забор и, порывшись в снегу, достает пару лыж с палками.

– Доводилось бегать на таких? – спрашивает женщина, застегивая крепления.

– Было дело. Надеюсь, еще не забыл, как оно.

– Это все равно как на велосипеде, раз научился – и на всю жизнь.

Пацан встает на лыжи, делает несколько неуверенных шагов и под весом рюкзака валится набок.

Эльза смеется. Сергей ругается, встает и медленно, но в этот раз более уверенно, скользит по снегу, ритмично отталкиваясь палками.

«Так-то лучше, упрямец, – улыбается женщина, видя, как пацан все ускоряет бег. – Толк из него будет».

Эльза оглядывается и замечает, что из ворот дома Карабаса на нее смотрит Дана.

«Давай, моя девочка, – вздыхает женщина. – Ты справишься».

Эльза догоняет Сергея. Пацан и женщина скользят по снегу и вскоре исчезают за поворотом дороги. Вслед им несется протяжный, полный отчаяния вой.

Волчица, чувствуя, что пришло время родов, забивается в будку. Жалобно подвывая, Дана сильно дрожит. Она скребет лапами пол, царапая дерево когтями. Затем ложится на бок и утыкается носом в угол конуры. Чуть согревшись, волчица успокаивается. Боль, разрывающая ее нутро на части, тоже немного притупляется.

Вскоре у волчицы появляется первый в ее жизни щенок. Дана перекусывает пуповину и ласково облизывает скулящий, полностью лишенный шерсти комочек плоти с непропорционально огромной тупоносой головой. Изогнутые ребра мутанта, лишь отдаленно напоминающего волчонка, туго натягивают полупрозрачную кожу, из-под которой просвечивают внутренности. Видно, как стучит сердце.

В следующие три часа на свет появляются еще четыре точно таких же – первых в своем роде щенков. Чуть слышно попискивая, гибриды ползут по доскам, отталкиваясь от них искривленными лапами с длинными многосуставными пальцами, тыкаются в живот матери и принимаются сосать молоко. Дана облизывает их и вскоре засыпает, согревая детенышей своим телом…

* * *

– Эй, Монгол, иди сюда! Посмотри на двух жмуриков! – зовет человек в ОЗК и с ружьем в руках. Стоя возле одного из окон многоэтажки, он поворачивает голову и приглашающе кивает приятелю, сидящему в кресле в глубине комнаты.

Монгол встает, подходит к окну, долго смотрит в бинокль на дорогу, по которой скользят на лыжах две далекие человеческие фигурки.

– Почему жмуриков? – удивляется он, опуская бинокль. – Вполне себе живые, бодро идут.

– А потому! – огрызается первый боец. – Как только они с окном поравняются, я по ним шмальну, вот и жмурики.

– Отставить! – шипит Монгол. – Ты забыл, что Батя приказал?! Наше дело наблюдать и действовать только если нужно. У них оружие имеется. Вон, винтовка со снайперским прицелом, ОЗК какой-то незнакомый, противогаз с панорамным стеклом… Бобровые залетные, Казбек! Надо живьем взять и узнать: кто, откуда, зачем, где такой амуницией разжились.

– У них оружие есть? – удивляется Казбек.

– На, сам посмотри!

– Да ладно, верю, – отмахивается боец. Судя по голосу, при слове «оружие» боевой пыл у него поубавился. Подумав, Казбек добавляет: – Все ты, Монгол, по правилам жить пытаешься! Нам делиться придется, а так себе бы все забрали.

– Дурак ты! – взрывается Монгол. – Дальше носа своего не видишь! Мы больше прибытку получим, если их расколят. Действуем, а то мимо пройдут. Идем вниз.

– Ага! Щаз! – Казбек не трогается с места. – У них оружие есть, а я в штурмовой отряд не записывался, мое дело сверху смотреть, а задерживают пусть другие.

– Это приказ! – цедит второй дозорный. – Если не пойдешь, я Бате доложу, что ты приказы его не выполняешь. – Монгол демонстративно передергивает затвор короткоствольного «АКС-74У».

– Ну, ладно, – неохотно соглашается Казбек, – уговорил! Идем. Только раз у тебя автомат, то ты их и берешь, а я из подъезда прикрывать буду.

– Кто бы сомневался! – ухмыляется второй боец. – Тоже мне, вояка, тебе только из рогатки стрелять.

– Ну, ну, посмотрим, кто на что учился, – огрызается Казбек.

Дозорные быстро спускаются с верхних этажей на нижние. Монгол подходит к разбитому окну на втором этаже, осторожно выглядывает на улицу.

– Они уже рядом, метров двадцать осталось. Приготовься! – предупреждает он Казбека.

Бойцы спускаются на первый этаж. Монгол осторожно приоткрывает металлическую дверь, смотрит в образовавшуюся щель и, повернув голову, сопит Казбеку в противогазную мембрану:

– Все, я пошел, ты прикрываешь! – Боец распахивает дверь и, крикнув: – Стоять, падлы! Оружие на землю! – наставляет автомат на опешивших Эльзу и Сергея.

– Кому сказал? Жить надоело?! Оружие на землю!

Женщина и пацан, переглянувшись, замечают в дверном проеме второго бойца с ружьем.

– Тихо, поняли мы, – нарочито хрипло произносит Эльза, пихая локтем в бок Сухова.

Сдернув с плеча двустволку, женщина кидает ее в снег.

– Теперь ты! – приказывает Монгол, наставляя ствол «ублюдка» на Сергея. – Только медленно! – добавляет боец, видя, что жертва под прицелом явно нервничает.

Сергей, стараясь не делать резких движений, кладет винтовку перед собой на лыжи.

– Так, хорошо, – говорит Монгол, осторожно приближаясь к Сухову и Эльзе. – Я их сейчас заберу, а вы не дергайтесь, а то я ненароком в вас лишних дырок наделаю. Казбек! – кричит боец, обходя пацана и женщину по дуге, так, чтобы в случае стрельбы первого бойца не оказаться на линии огня. – Прикрывай! Если дернутся, вали того, что повыше, а мелкого я на себя беру!

– Понял! – отвечает Казбек, выступая из подъезда. Он останавливается шагах в десяти от «задержанных». – Это мы завсегда с удовольствием!

Тем временем Монгол подходит все ближе. Сухов присматривается к бойцу и внезапно произносит:

– Марат? Это я – Сухов!

Монгол резко останавливается. Видно, что он здорово напрягся. Его палец пляшет на спусковом крючке автомата. Затем, не опуская автомат, Монгол делает несколько шагов вперед и, держа под прицелом Сергея, внимательно разглядывает его лицо под панорамной маской. И тут же радостно орет:

– Серый! Чертяка! Живой, значит! А мы тебя уже вместе со всеми в расход списали, даже по стакану выпили за упокой ваш! А ты вот нарисовался, типа – не ждали.

Монгол опускает «ублюдка» и хлопает Сергея по плечу.

– Вот уж не думал, сопляк, что буду рад видеть твою морду! Где был, как выжил, это кто? – Марат смотрит на Эльзу.

Сухов, быстро переглянувшись с Эльзой, точно по написанному тараторит:

– Наша группа на снайпера наткнулась, он почти всех положил, потом отряд Виктора появился. Снайпера повязали, да только откуда-то беспилотник боевой появился, типа дирижабль. Он всех перестрелял и потом взорвался. А мне повезло, я успел в колодец заныкаться, там меня взрывом и накрыло. А она, – Сергей мотает головой в сторону Эльзы, – нашла и спасла меня. Потом мы в деревне отсиделись и вот решили в Убежище податься.

– Она? – переспрашивает Марат. – Это баба с тобой, что ли?

– Не баба, а женщина, – сухо поправляет Эльза.

– Вот те на! – удивляется Монгол. – А звать-то как, что за акцент у тебя, не пойму?

– Эльза Герстер, – представляется женщина. – Можно просто Лиза. Я из русских немцев.

– Складно поете, – подозрительно говорит подошедший к группе Казбек. – Как сговорились. Только, Сухов, скажи мне, откуда у тебя такой винтарь зачетный взялся с оптикой, а? Противогаз навороченный, амуниция… Да и на труп ты мало похож. Тебя больше месяца не было, а ты вроде как здоровее даже стал, явно не голодали. За счет чего прибыток? Может, вы на человечинке сидели? Наши, когда твой пропавший отряд искать пошли, толком ничего не обнаружили, только ошметки обгорелые.

Сергей чувствует, как в жилах начинает закипать кровь. Он исподлобья смотрит на Казбека, вспоминая, какой крысой он был в Убежище. На помощь приходит Эльза:

– А ты с нами был, свечку держал? Я врач! Вот и выходила его. А что касается вещей и оружия, то ружье мое, а у кого в деревне ружья нет? Винтовка пацана – его трофей. Мы схрон снайпера нашли. Он на окраине города, в одной из квартир, что-то типа склада устроил. Чтобы ты не спрашивал, как нашли, отвечу сразу: я за ним как-то раз проследила. Издалека, конечно, в бинокль смотрела. Мир – он, знаешь ли, тесен. Удовлетворен?

Казбек окидывает взглядом Эльзу. Чувствуется, что информация о схроне снайпера затмевает все остальные мысли в его голове.

– Нычку, говоришь, раздербанили? Хорошо. А покажешь где?

– Расскажем и покажем, – обещает Сергей. – Только когда в Убежище вернемся.

– Хорошо, – медленно выговаривает Казбек. – Смотрю, ты дерзить не разучился, крутым себя почувствовал, да? Как придем, тебе быстро напомнят, кто ты есть и где твое место.

– Как и тебе, – холодно говорит Сергей.

– Ах ты, крысеныш! – боец сжимает кулак и замахивается.

– Остынь, Казбек! – говорит Монгол, перехватывая его руку. – Пусть Батя во всем сам разбирается, не нам решать! А ты, пацан, – Марат смотрит на Сухова, – лучше держи язык за зубами, понял?

Сергей кивает.

– Тогда ваше оружие пока останется у меня. Идем! – приказывает Монгол, поднимая стволы. – Рентгены капают! Дома все обсудим.

Кажется, что Эльза вздрагивает при слове «дома». Монгол поворачивается, перебрасывает автомат, винтовку и ружье за спину и шагает вперед. Эльза и Сергей, сняв лыжи, идут вслед за ним. Замыкает отряд Казбек. Сухов чувствует, как боец буравит взглядом его спину.

«Та еще падла, – скрипит зубами Сергей. – Надо с ним держать ухо востро».

От неизвестности, что его может ждать в Убежище, пацана бьет легкий озноб.

«Поверят – не поверят. Отберут винтовку – не отберут. Как проявить себя так, чтобы не вернуться к тому, с чего я начал месяц назад? Снова не стать расходным материалом?»

Сергей стискивает пальцы.

«Нужен случай. Подходящий момент, чтобы доказать, что я больше не тот сопляк, который не попадет с десяти метров в мишень. Надо стать нужным».

На маленький отряд падают крупные хлопья снега. Сильные порывы ветра норовят свалить с ног. Чем ближе группа подходит к Убежищу, тем медленнее идет Сергей. Его волнение передается Эльзе. Ей уже не нравится вся эта идея с возвращением. Не нравятся эти люди с оружием, идущие впереди и позади нее. Она чувствует, словно ее взяли в тиски. Что ждет их в Убежище? Что ждет ее? Может, их грохнут, выпытав, где находится настоящий схрон? Кто знает?

Женщина поворачивает голову, смотрит на Сухова. Она понимает, что мальчишке страшно, но она видит не тот страх, который заставляет стоять как вкопанному и ждать смерти. Другой – страх действия, когда срабатывает первобытный инстинкт: «Бей-беги». Именно то, что помогает выжить в некоторых случаях.

– Чего семенишь? Быстрее давай! – ворчит Казбек, подталкивая мальчишку в спину прикладом винтовки. – Или передумал возвращаться?

– Нет, не передумал, – отвечает Сергей. – Устал просто.

– Хорошая попытка, сопляк, – цедит Казбек. – Ври кому другому.

– Тише! – неожиданно восклицает Монгол, поднимая руку. – Слышали?

– Чего? – настораживается Казбек.

– Странный шум… Там, впереди, словно кто-то ворчит, слушайте!

Отряд останавливается. Сергей обращается в слух. С минуту ничего не происходит. Монгол уже хочет двигаться вперед, как из-за стены дома, стоящего метрах в двадцати, выкатывается какое-то серое пятно. Оно увеличивается в размерах, растет на глазах, странно переваливаясь с боку на бок, и…

– Чтоб меня! – испуганно выдыхает Казбек. – Это… это… тот самый медведь, о котором тогда говорили!..

Боец, от страха забыв про ружье, делает шаг назад.

– Стоять, идиот! – шипит Эльза. – Не делай резких движений! Если ты побежишь, он побежит вслед за тобой! Оставайся на месте.

Казбек замирает. Марат же, бросив взгляд на женщину и не сказав ни слова, медленно, буквально миллиметр за миллиметром, стягивает лямку автомата с плеча. Сергей во все глаза смотрит на приближающегося хищника, разумом отказываясь верить в реальность происходящего. Снег падает на медведя, тает, превращаясь в капельки воды на бурой шкуре. Из пасти животного валит пар. Сухов чувствует, как ноги прирастают к земле. Липкий холодный пот струится по спине.

– Откуда он здесь? – тихо спрашивает мальчишка у Монгола.

– Точно не из тайги, – шепотом отвечает Марат, плавно, чтобы не издать ни звука, передергивая затвор автомата. – Как ты пропал, он уже трех наших задрал. Может быть, эта тварь из зверинца какого-нибудь сбежала. По лесам шаталась, а как еда кончилась – в город подалась. Хитрый. Шатун-людоед.

Тем временем медведь останавливается метрах в десяти от отряда. Зверь исподлобья смотрит на людей, из его пасти капает слюна.

– Дай винтовку, – шепчет Сергей Марату.

– Нет времени, – так же тихо отвечает Монгол, целясь в хищника из «ублюдка». – Стой где стоишь, я его пристрелю сейчас.

В этот момент медведь встает на задние лапы и рычит. Одновременно с этим раздается отчаянный крик Эльзы:

– Стой! Куда!

Марат краем глаза замечает позади себя движение, поворачивает голову и видит, что Казбек со всех ног мчится прочь по улице.

– Твою-то мать!

– Марат! – заорал Сергей.

Монгол поворачивается и видит, что на него несется медведь. Боец вскидывает автомат, но не успевает нажать на спуск, как его сбивает с ног туша животного. Истошно кричащего Марата отбрасывает в сторону, он валится в снег как сломанная кукла.

Сергей и Эльза успевают отпрыгнуть. Медведь проносится мимо них и устремляется вслед за Казбеком. Боец оглядывается, видит, что зверь его догоняет, орет от страха и на бегу сдергивает с плеча ружье. Грохает выстрел. Мимо. Казбек вопит, поскальзывается и валится в снег. Пытается переломить стволы, чтобы перезарядить ружье, но тут на него налетает медведь. Раздается громогласный рев, хищник хватает Казбека за ногу и, подняв его, начинает мотать из стороны в сторону как тряпку. Боец надрывается от крика и пытается вырваться, но медведь швыряет его в снег и рвет его когтями.

Нечеловеческий визг. Снег окрашивается кровью. Медведь ревет и погружает морду в развороченный живот Казбека. Тот внезапно замолкает, точно захлебнувшись.

Медведь поднимает окровавленную морду, с клыков свисают ошметки человеческой плоти.

Сухов, не в силах оторвать взгляда от страшного зрелища, давит подкатывающий к горлу тошнотворный ком и слышит голос Эльзы:

– Серый! Чего застыл?! Сдохнуть хочешь? Бегом давай за винтовкой! И ружье мое хватай, я ногу подвернула!

Пацан, словно очнувшись от сна, вскакивает и бежит к Монголу. Подбирает винтовку, ружье. Несется обратно и, не сводя взгляда с медведя, отдает «вертикалку» Эльзе.

В мозгу пацана точно вспыхивает лампа стробоскопа. Пальцы дрожат. Мысли рвут мозг на части: «Надо успеть! Надо!».

Сергей поднимает «мосинку», отводит рукоятку затвора. Бросает взгляд в патронник. Щелкает затвором. Пытается вспомнить все, чему научился за последний месяц. Внутри него словно вопят два человека. Один – трус, который подбивает его бросить все и, воспользовавшись моментом, дать деру. И второй, который отдает команды:

«Это тебе не псов, как в тире, из-за укрытия стрелять! Соберись! Возьми себя в руки! На кону твоя жизнь! Успокойся и стреляй!»

Сергей, опустившись на одно колено, приникает к прицелу. Сердце гулко стучит в груди. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Это немного успокаивает пацана. От медведя, с упоением поедающего Казбека, пацана отделяет расстояние не более чем в сорок метров.

В сгущающейся темени хищник расплывается в серое пятно. Не надеясь попасть в голову медведя, Сухов «включает» свое ночное зрение. Голова тут же буквально взрывается от боли. В глазах мутнеет, словно мальчишке дали обухом по голове, но через доли секунды картинка в прицеле проясняется, точно кто-то подкрутил резкость. Сжав зубы и не давая себе времени на размышления, Сухов нажимает спуск.

От выстрела закладывает уши. Приклад с силой толкает в плечо мальчишки. Медведь ревет и мгновенно разворачивается. Сергей щелкает затвором. В снег падает дымящаяся гильза. Пацан опять прицеливается. Сильный ветер треплет ОЗК.

Медведь принюхивается и рычит. Грохает второй выстрел. От волнения Сергей промахивается, а шатун, хромая, быстро сокращает расстояние.

– Черт! – ругается пацан, дрожащими пальцами перезаряжая винтовку.

В этот момент Эльза поднимает ружье и говорит:

– Или мы, или он. Стреляем по моей команде. Целься в голову. Вспомни, чему я тебя учила.

Медведь, пригнув башку, приближается огромным серым локомотивом. Маленькие слезящиеся глаза с ненавистью смотрят на людей.

«Пятнадцать метров… – помимо воли отсчитывает Сергей. – Десять!»

Внутренний голос буквально вопит от страха, но мозг, точно подчиняясь командам второго человека, чеканит: «Жди! Жди приказа!»

«Семь метров!» – снова орет первый голос.

Сергей хорошо видит глаза зверя. Ужас волной накатывает на пацана. Ноги наливаются свинцом. Винтовка пляшет в руках. В этот момент раздается крик Эльзы:

– Огонь!

От неожиданности пацан, почти не целясь, дергает спусковой крючок. Звук выстрела из «мосинки» сливается со звуком выстрела из ружья. Медведь ревет от боли, спотыкается и падает, но, поднявшись, медленно хромает к людям. Время для Сергея останавливается. Сквозь дым от пороховых газов он видит раззявленную окровавленную пасть хищника. Рядом, переломив стволы и перезаряжая ружье, что-то кричит Эльза, но пацан ее не слышит. Медведь уже рядом. Лапа бьет по ноге Сухова, пацан падает, когти хищника скользят по ботинкам.

Сергей, отталкиваясь ногами от снежного наста, отползает назад. Сердце готово выскочить из груди, мозг отказывается работать, накатывает панический, парализующий страх, однако руки работают сами собой. Перезарядка. Шатун ревет, вытянув морду, и тогда мальчишка садится, перекатывается на колени, всовывает дуло «мосинки» в медвежью пасть и нажимает спуск. Выстрел! От отдачи Сергей валится на спину и уже в падении видит, что у медведя подламываются лапы, и людоед утыкается мордой в снег.

Звенящая тишина. Пацан с шумом выдыхает. Его начинает «колбасить». Из-за сильного озноба Сергей не может вымолвить ни слова. Он поворачивает голову и смотрит на Эльзу. Даже сквозь линзы противогаза он видит ее расширенные от ужаса глаза.

– Ты… его сделал… – шепчет женщина. Со стороны видно, что ее тоже бьет частая дрожь.

Сергей хочет что-то ответить, но язык словно прирастает к нёбу.

– Идем, боец, – Эльза протягивает руку и помогает пацану встать, – покажешь, где твое Убежище.

Сухов на негнущихся ногах, опираясь на плечо женщины, делает несколько шагов и останавливается возле Марата.

– Он мертв?

– Сейчас проверю.

Эльза склоняется над Монголом. Ощупывает его сквозь ОЗК.

– Рука сломана, нога тоже… Может, ребра еще. Без сознания, но вроде дышит.

– Тогда забираем его с собой, – решительно заявляет Сергей. – Как потащим?

– Руками, – Эльза ухмыляется. – Я сейчас скрутку сделаю, зафиксирую, и потащим.

– Хорошо, – кивает пацан, собирая оружие. – Помочь чем?

– Нет, – качает головой Эльза. – Ты уже сделал свое дело, лучше силы копи, чтобы дотащить его.

Сергей молча наблюдает, как ловко женщина управляется с раненым.

– Двинули, – командует Эльза пять минут спустя.

Оба впрягаются в повязь, связанную из двух лямок, от автомата и от ружья, и тащат Марата за собой. Они идут вперед, с каждым шагом приближаясь к Убежищу. Вскоре фигурки, медленно бредущие вдоль улицы, исчезают в снежном вихре…

* * *

Три дня спустя. Убежище

– Игорь Владимирович! – слышится стук и голос из-за двери отсека.

– Кого там еще принесло? – раздается в ответ.

Дверь чуть приоткрывается. В образовавшуюся щель заглядывает помятое лицо мужика лет сорока.

– Игорь Владимирович! Как вы и приказывали, я Сухова привел.

На мужика смотрят злые, усталые глаза невыспавшегося человека.

– Привел, говоришь, – Батя задумывается. – Тогда заводи!

– Сухов! – слышится за дверью. – Пошел!

Слышится шум, затем шаги, дверь распахивается и на пороге отсека застывает Сергей. Пацан, щурясь заплывшими от кровоподтеков глазами, исподлобья смотрит на Колесникова.

– Чего стоишь? Проходи, давай!

Пацан неуверенно заходит внутрь отсека, растирая рукой распухшее запястье, на котором виднеются следы от наручников.

– Садись, разговаривать будем, – Батя смотрит на Сухова. – И разговаривать серьезно, готов?

Сергей кивает и присаживается на стул возле металлического стола.

Колесников пристально смотрит на мальчишку. Под этим немигающим взглядом Сухову становится неуютно, словно его просвечивают насквозь, выворачивая мозг наизнанку.

– Ну, пацан, я подумал над тем, что ты нам рассказал, – начинает Колесников. – Ребята, конечно, малость перестарались на допросе, – он ухмыляется, глядя на разбитое лицо мальчишки. – Но по-другому было нельзя. Нет времени в прятки играть.

– Вы проверили, что я рассказал? – еле ворочая языком, спрашивает Сергей.

– А ты шаришь, пацан, – мужик облокачивается на стол. – Как думаешь, говорил бы я с тобой сейчас, если бы ты нас обманул, а? Если бы ты соврал, то уже лежал бы на поверхности с простреленной головой! Понимаешь, к чему я веду?

Сергей смотрит Колесникову в глаза.

– Да, – шепотом отвечает он.

Колесников, смерив пацана тяжелым взглядом, продолжает:

– Я послал отряд в ту квартиру, что ты указал. Они нашли «Вепрь», магазины к нему, пистолет, патроны и так, по мелочи, разную ерунду типа еды. И знаешь, – Колесников обхватывает тяжелой рукой гладкий затылок пацана так, что у Сергея хрустят позвонки, – мне кажется, даже если остальные поверили в ту чушь, что ты рассказал, я думаю, ты все же врешь. Там-сям, я еще не разобрался точно, где.

Батя видит, как при этих словах Сергей напрягается.

– Страшно, да? – ухмыляется мужик. – Хочется жить, особенно после того, через что ты прошел?

– Да, – тихо соглашается Сергей.

– Громче! – орет мужик, стискивая пальцы на шее пацана, так что у Сухова темнеет в глазах.

– Да, я хочу жить! – кричит Сергей.

– Хорошо, – Колесников ослабляет хватку. – Тебе опять повезло, сопляк. У меня нет времени сидеть и ломать голову над твоими придумками. Время покажет, что было, а чего не было и как ты смог остаться в живых после того боя, – мужик задумывается и его точно прорывает: – Снайпер сдох – это хорошо. Ты привел эту бабу, немку, как ее там – Эльзу. Она, конечно, какая-то мутная, с головой явно проблемы, но отличный врач. Опять хорошо. Я за последний месяц потерял много бойцов, и вот это плохо. Очень плохо. И знаешь почему? – мужик смотрит пацану в глаза. – Их некем заменить! Виктор, Миха, Борода, остальные… Каждый боец, который сможет отмахать в ОЗК десять километров по поверхности и не побежит при виде медведя, сейчас на вес золота. Знаешь, сколько в Убежище сейчас человек?

– Нет, – отвечает Сухов.

– Около двух тысяч человек! – кричит Батя, брызжа слюной. – Большинство – бабы, дети и нытики, которые симулируют расстройство желудка или простуду, чтобы получить пайку побольше. Стадо баранов, которые визжат каждый день, как им хреново здесь живется! Знаешь, что я сделал? Когда ты возвращался и шел по территории больницы, ты ничего необычного не заметил?

– Заметил, – кивает Сухов. – В корпусах окна заколочены, люди чего-то суетятся.

– И правильно суетятся – им там жить, – Колесников ухмыляется, видя удивленное лицо Сергея. – Фон понизился. В Убежище нет места для всех. Теперь все убогие, старики и безнадежные больные переселяются туда. А кто возникать будет или отлынивать от работы, тоже переселится в этот лепрозорий.

Мужик замолкает, грохает кулаком по столу так, что Сергей вздрагивает.

– Я решил, что здесь, в Убежище, останутся только нужные, сильные и относительно здоровые. Если раньше считалось, что рай в небесах, то теперь все наоборот! Царство небесное под землей! Кто наберет большую дозу, отправляется наверх. Отказался разгребать дерьмо, качать воду, чистить снег? Наверх! Кто-то приблудился к нам, но ни хрена не умеет делать кроме как языком чесать – отправим наверх. Если у бабы родится неполноценный урод – тоже наверх. Лишние рты, обуза нам не нужна. Кто будет возникать – самолично расстреляю. Только так мы выживем, ты понял, пацан?!

Сухов чувствует, что Колесникову надо выговориться. Пытаясь понять, к чему он клонит, Сергей молчит.

– Небось, хочешь узнать, почему я все это тебе рассказываю, так? – спрашивает Батя.

Сергей кивает.

– Я собираю новый отряд. Особую группу чистильщиков, – чуть успокоившись, говорит Колесников. – Мне нужны бойцы, хорошие бойцы. Все те, кто может стрелять и не бросит напарника в беде. Ты грохнул медведя, хотя думаю, чуть не намочил штаны от страха. С другой стороны, бояться и уметь контролировать свой страх – это не одно и то же. Ты не сбежал, спас себя, Эльзу, Монгола, а значит – доказал, что чему-то научился за это время. Ты уже не тот сопляк, который каждый день получал по морде за свой длинный язык. Ты изменился, выжил после лучевухи, стал молчуном, значит, повзрослел. На войне, свидевшись со смертью, быстро взрослеют, уж поверь мне, я это знаю не понаслышке.

Видя, что Сергей внимательно его слушает, Колесников замолкает, тянет руку к бутылке, наливает прозрачную жидкость в стакан. Взбалтывает и разом опрокидывает в рот. Хмыкнув, он стучит стаканом по столу и глядит на мальчишку:

– Я знаю, что ты думаешь обо мне. Можешь меня ненавидеть за ту подставу со снайпером. Но когда ты вырастешь, поймешь, что по-другому было нельзя. Мне с этим жить, а не тебе. Это – в прошлом, усек? Поэтому… предлагаю только один раз, – при этих словах у Сергея душа уходит в пятки. – Пойдешь в новый отряд? Сразу предупреждаю: выживет там не каждый, отсидеться не получится. Будете ходить на самые опасные задания, но и пайка там хорошая, и оружие, и плюсы, «ништяки» еще разные будут… Если нет, то пошел вон из отсека, дерьмо, как остальные, грести!

Сухов делает вид, будто задумывается, хотя на самом деле понимает, что решение уже принято за него, а главное – от ответа зависит его жизнь.

– Пойду, – громко заявляет он.

– Правильное решение! – Батя хлопает пацана по плечу. – Я знал, что ты согласишься. Выхода у тебя другого нет. Поэтому уже отдал распоряжение. Иди к Палычу, он выдаст тебе одежду, оружие и…

– Мою винтовку? – перебивает Батю Сергей.

Колесников буравит пацана взглядом. Отвешивает ему такую оплеуху, что пацан слетает со стула.

– Чтобы в последний раз ты посмел перебить меня, понял?! Башку откручу!

– Я понял, – отвечает Сергей, с трудом поднимаясь и снова садясь на стул.

– Ты это про «мосинку»? Ее себе Шест уже присмотрел.

Колесников замечает, как у Сергея сжимаются кулаки и приливает к лицу кровь.

– Это моя винтовка! – рычит пацан. – Мой трофей!

Батя задумывается, ходит из стороны в сторону по помещению.

– В снайперы решил податься? А сможешь? Я думаю, не по тебе такой винтарь.

Сухов смотрит в глаза Колесникова. По впавшим скулам ходят желваки. Пацан встает и, не отводя взгляда, говорит:

– Я теперь умею стрелять. Эльза докажет. И научусь, еще лучше научусь, только дайте мне шанс. Игорь Владимирович, – четко выговаривая слова, продолжает Сергей, – вы не пожалеете. И я пойду в отряд только с этой винтовкой или никак.

– Щенок! – взрывается Колесников. – Не тебе это решать!

– Я докажу, – упорствует пацан. Батя хмурится, размышляет.

– Хорошо. Посмотрим. Скажешь Палычу, что я распорядился тебе «мосинку» отдать. Как получишь амуницию, поступаешь в распоряжение Игоря Бурова, ты его знаешь. Он скажет, чего дальше делать. Все, теперь иди.

Сергей кивает и направляется к двери.

– Эй, Сухов! – окликает его Колесников, едва пацан берется за ручку двери.

Сергей поворачивает голову.

– Надо тебе погоняло придумать. А то Серый или по фамилии уже всех достало.

– Игорь Владимирович, – улыбается Сухов. – Я уже придумал.

– И какое? – спрашивает мужик.

– Тень, – отвечает мальчишка. – Хочу, чтобы меня звали Тень.

– Хорошо, – пожимает плечами Колесников. – Тень так Тень.

Сергей закрывает за собой дверь, идет по коридору. Сердце глухо стучит в его груди. Впервые за столько дней на его губах улыбка. Сухов заворачивает за поворот, проходит дальше по коридору и, не обращая внимания на оклики мальчишек из своего блока, подходит к складу.

– Палыч! – зовет пацан. – Это я – Сухов Сергей, пришел по поручению Игоря Владимировича!

В глубине склада слышится чертыханье. Мальчишка видит, как из-за стеллажей, уставленных консервами, макаронами, свертками с одеждой и бог знает чем еще, шаркая по полу культями ног, замотанных в целлофановые пакеты, появляется мужчина лет пятидесяти. Это Палыч, а за глаза Гном, как все зовут в Убежище безногого мужика, которому отрезали ступни после обморожения.

Все знают, что благодаря своей феноменальной памяти, а больше из-за собачьей преданности Колесникову, он получил место завсклада и начвора.

– А, пришел-таки, блудный сын и убийца медведей! Значит, согласился? – лыбится Палыч, разглядывая заплывшее лицо пацана.

– Игорь Владимирович сказал, чтобы я у вас амуницию получил и снайперку мою.

– За амуницию слышал, а про винтовку первый раз! Врешь поди! – мужик недобро смотрит на пацана.

– Нет, – мотает головой мальчишка. – Он сказал передать вам, чтобы вы мою винтовку отдали.

– Чем докажешь? – не сдается Гном.

– А ничем, – хмыкает Сухов. – Мое слово и разукрашенная морда, как говорится, вот и все мои доказательства. Но можете сходить и сами спросить у Игоря Владимировича.

– Так я тебе, больной человек, и покандыбался к нему! – Палыч смеется. – Если соврал, тебе же хуже! Мишка, бросай пересчет и давай сюда греби! – кричит он, повернув голову.

Из-за бокового стеллажа выходит парень лет восемнадцати.

– Чего надо?

– Бродягу этого видишь? – Палыч указывает на Сухова.

– Угу. Наслышан, – Мишка с любопытством оглядывает пацана.

– А раз видишь, чего стоишь? Дуй в нашу каптерку, для него там сверток приготовлен с одеждой и ботинками, быстро! Одна нога здесь, другая там, живо!

Парень кивает и уходит. Вскоре он возвращается и кладет на стойку изрядно потрепанную сумку, перетянутую ремнем.

– Вот.

– Свободен, – говорит ему Палыч и пододвигает сверток Сухову. – Держи, там все твоего размера, все новое, все подобрано.

– А винтовка? – спрашивает Сергей.

– Оружие потом! – отрезает мужик. – Тоже мне, вояка без году неделя. Сначала до Бурова сходи, перетри, что да как. А я пока все приготовлю. Иди, блок номер пять. И не дрейфь там, если наезжать будут. На вот, думаю, пригодится, – Палыч протягивает Сухову металлический баллончик от сифона.

– Это еще зачем? – удивляется Сергей.

– Бери! – Палыч насильно сует в руку пацана увесистую железяку. – Чувствуешь, как в ладонь хорошо ложится? Сожми кулак. Тяжесть есть? Понял теперь, для чего он?

Сухов кивает.

– Спрячь, – добавляет Палыч. – И я тебе ничего не давал, понятно? А, вот еще, – мужик роется в кармане и протягивает пацану витой шнур, на котором болтается огромный медвежий коготь. – Это тебе от баб наших, спасибо, значит, за избавление от медведя. Он тут дел наворотил! Покалечил больше, чем сожрал.

– Спасибо, – Сергей берет сумку с одеждой, разворачивается и уходит. Он идет по коридору, стараясь не смотреть в глаза идущим ему навстречу людям и не отвечая на вопросы. Подходит к блоку с нужным номером, поднимает руку и, задумавшись на секунду, громко стучит в металлическую дверь.

– Заходи! – слышится изнутри.

Сухов открывает дверь. На него смотрят пять пар цепких настороженных глаз вооруженных людей – двух парней и трех мужиков, лет тридцати пяти – сорока, сидящих за столом с картами местности.

– А, Сухов! – произносит, вставая, один из них.

– Вы Игорь Буров? – спрашивает Сергей, переступая порог и протягивая руку.

– Для кого Игорь, а для кого командир или Винт, – поправляет мужик, крепко пожимая ладонь Сухова. – Наслышаны о твоих приключениях! Проходи, садись, знакомиться будем.

Бойцы чуть сдвигаются, освобождая место Сергею. Внезапно один из них – крепкий парень лет восемнадцати, переглянувшись с Игорем, поднимается и шагает навстречу мальчишке.

– Давай, пацан, рассказывай, чего умеешь, чего не умеешь, чтобы сюрпризов потом не было, – говорит он, толкая Сухова в грудь. – Я – Митяй. А тебя Серым звать или… – парень делает паузу, – как раньше – треплом?

Сухов раздувает ноздри и внимательно смотрит в глаза парня, чувствуя, как ярость застилает разум.

– Меня зовут Сергей Сухов. Для тебя – Тень, – глухо отвечает пацан, понимая, что его проверяют на «слабо».

– Тень? – наигранно удивляется Митяй. – Смешное погоняло. Сам придумал? Типа невидим в ночи или, может, крадешься как тень, а?

Бойцы смеются.

– Время покажет, кто из нас трепло, – небрежно роняет Сергей.

Митяй меняется в лице. Под одобрительные возгласы остальных бойцов он резко, на выдохе, бьет Сухова ногой в живот.

Дыхание у мальчишки разом перехватывает. Он сгибается пополам, но не падает, пятясь и прислоняясь к двери. Сергей понимает: от того, как пройдет проверка, зависит его положение в отряде.

– Ну, и кто из нас трепло? – словно издалека доносится голос Митяя. – Получается, что это ты, сопляк. Может, баба та, которая с тобой приперлась, медведя завалила, а ты за ее юбку прятался, а, пацан?

Злость молотом ударяет Сухову в голову. Кровь приливает к лицу. Сергей, не сводя взгляда с Митяя, засовывает руку в карман, нащупывает баллончик и сжимает кулак, чувствуя, как холодный металл придает сил.

Понимая, что он значительно слабее Митяя, и ударить сможет только один раз, Сухов чуть распрямляется и резко, почти без замаха, изо всех сил бьет Митяя снизу в челюсть.

Слышится хруст. Голова парня дергается назад, и, не удержав равновесие, он под хохот мужиков падает на спину.

– Ах ты, сука! – парень медленно поднимается, готовый наброситься на Сергея.

Мальчишка склоняет подбородок к груди, сгибает руки в локтях, готовясь отразить удар и понимая, что в этой драке ему не победить.

– Отставить! – слышится приказ Игоря.

Митяй тяжело дышит и с ненавистью смотрит на Сухова.

– Повезло тебе, щенок! Но мы еще не закончили!

– Митяй! – веско говорит Игорь. – Мы в одной лодке. Пацан доказал, что не мямля. Тронешь его – я лично тебе все зубы вышибу, понял?!

Митяй мнется, сопит и, утирая кровь, текущую по подбородку, бурчит:

– Хорошо, я понял.

– Тогда пожмите руки, и продолжим.

Сергей и Митяй нехотя жмут друг другу руки.

– Теперь, – Игорь возвращается к столу, – нам надо обмозговать, как от мародеров район очистить и где оружием разжиться. У меня есть кое-какие мысли. Тень, садись уже, – кивает Игорь Сергею, – чего мнешься? Ты теперь с нами, так что сиди и слушай, предложения свои вноси. Ты теперь не «дух», на поверхности был, медведя завалил, вроде как стрелять умеешь. Батя мне уже сказал, ты у нас за снайпера будешь, а на первых порах наблюдателем поработаешь. Вот и расскажи нам свои соображения, не стесняйся. Чего не умеешь – научим, чего мы не знаем – ты расскажешь. Как нам, по твоему мнению, от падальщиков этих избавиться? А то достали они нас, прохода поисковикам не дают, стреляют исподтишка. Причем оравой налетают, а к каждому отряду группу прикрытия не приставишь… Так чего делать с ними будем? Предлагай, а мы перетрем!

Сергей, ловя на себе вопросительные взгляды чистильщиков и понимая, что проверка не закончилась, теперь его прощупывают «на мозги», задумывается.

– Ну, хорошо, мысли у меня такие… – мальчишка азартно щурится, осознавая, что впервые за столько лет он, наконец, причастен к настоящему делу…

Часть вторая

Выбирая жизнь

Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла,

Потому что Ты со мной;

Твой жезл и Твой посох – они успокаивают меня…

Глава 1

Отряд

Подмосковье. 2033 год

Меня зовут Тень. Я – снайпер. Серый, Серега, Сухов, сопляк – все это осталось в прошлом. Теперь ни у кого в Убежище не хватит духа меня так назвать. За прошедшие годы я показал, чего стою в бою. Чем докажешь, спросите вы? Достаточно посмотреть на зарубки, по числу убитых мною, на прикладе «мосинки» и посчитать следы от пулевых ран, собачьих клыков и ножевых шрамов, украшающих мою шкуру.

Я иду с отрядом чистильщиков по скованной ледяными торосами Москве-реке. По правую руку виден Дзержинский. Мне кажется, что город следит за отрядом, исподлобья взирая на нас глазами мертвецов. Хочется как следует рассмотреть здания, теряющиеся в серой дымке, словно что-то манит к себе, заставляя еще раз убедиться в реальности выхода на поверхность. Но я не поддаюсь призрачным чарам. Нельзя, плохая примета. Как говаривал Палыч: «“Герму” закрывши, дорогу в подземье забудь, а если суждено, то ноги сами выведут, смерть упреждая».

Зимой реки Подмосковья превращаются в дороги жизни. Притоки, впадающие в русла – это перекрестки. Прогулочные суда и катера, если они не затонули, а вмерзли в лед – ориентир, убежище и место, где можно спрятаться и отдохнуть, не боясь, что к тебе подкрадутся. Конечно, мы здесь хорошо заметны, но и к нам так просто с берега не подойти.

И еще. Многие из мутантов, лютуя в жару, с наступлением морозов впадают в спячку, забившись до весны в свои логовища и укрывища. Летом я бы не рискнул зайти в реку, даже по пояс. Кто знает, какая мерзость, помимо водяных, может подстерегать тебя под темной водой? Поэтому зимой ходить на «дальняки» проще – оправданный риск. Главное – быть начеку, а то мало ли чего. Лед местами бывает тонким, а окунуться в воду или замочить ноги в минус тридцать желающих нет. И о мутантах, обитающих подо льдом, тоже стоит помнить. Щелкуны, как мы называем огромных членистоногих тварей с клешнями, пробив лед, могут оттяпать руку или ногу. Или ползуны, гнездящиеся в камышовых зарослях, – слизь, выделяемая тварями, расплавляет даже резину, а прикосновение к коже вызывает долго не заживающий гноящийся химический ожог. Не говоря уже про волкособов, псов и прыгунов. Эти зимой даже опасней, чем летом, жрать на холоде больше хотят. Так что, веселуха продолжается…

Всего отрядов чистильщиков десять. Мой под номером три. Нас шесть человек. Кажется, еще недавно мы шли по реке Пахре, петляющей между поселками и городами, пока в районе Мячково ее не поглотила река Москва. Там мы повернули налево. Позади осталось Лыткарино, впереди Капотня.

Уже день как мы пытаемся оторваться от группы каннибалов, преследующей нас по пятам. Как так случилось, что охотник превратился в загоняемого зверя? Признаюсь – моя работа. Я сделал так, что нюхачи людоедов взяли след, а их передовая группа вышла на нас. Дальше последовал скоротечный бой. Мы перебили с десяток потрошителей, как мы их называем, и нас отрезала от Убежища вторая, более многочисленная группа. Тогда-то я и подкинул идею уйти на запасную базу, вроде как заныкаться, переждать, а на самом деле с целью, ведомой лишь мне. Остальные, включая командира отряда, думают, что обычная вылазка, просто провалилась из-за неудачного стечения обстоятельств, но нам, «пока», удалось оторваться от каннибалов. Это не так. Если нюхач взял след, от него не уйти. У нас в запасе есть лишь несколько часов. Людоеды идут за нами. Надо спешить. Я знаю, что мы идем, соревнуясь в скорости со смертью. Игра на выживание, где на кону стоят жизни моих друзей и моя жизнь. Но время узнать правду для них еще не пришло. У меня не было иного выхода. И на это у меня есть свои причины…

Я иду чуть впереди основной группы. Обычная для нас практика. Мне с моим «ночным» зрением так проще засечь опасность даже без ПНВ. Да и опыт. Пройдя через настоящий ад и десятки боев, я стал совсем другим человеком.

Догорающий закат окрашивает черные небеса кровью. Ветер швыряет комья снега в лицо, заставляя постоянно протирать стекла противогаза. Я низко пригибаюсь. Защитный костюм парусит. Каждый шаг в снегоступах дается с трудом. Ледяные вихри, громко завывая, норовят сбить с ног. Плечи режут туго натянутые лямки рюкзака и снайперской «трехлинейки».

У меня в руках АКМ. Скошенный глаз дульного компенсатора смотрит в серую хмарь, готовый огрызнуться свинцовым плевком калибра 7.62.

Мы идем как призраки – бледные тени в потрепанных маскхалатах. Скользя от сугроба к сугробу. Прячась за остовы проржавевших лодок и катеров. Прижимаясь ко льду и отчаянно молясь всем богам сразу. Надеясь, что кто-нибудь да услышит…

Ветер приносит далекий вой. Я замираю и, согнув правую руку, сжимаю кулак. Оборачиваюсь.

Бойцы останавливаются. Замыкающий – крепкий мордатый парень Лешка, за свой панический страх перед радиацией прозванный Рентгеном, – ловко перехватывает РПК с дисковым магазином. Длинный ствол разворачивается на сто восемьдесят градусов, прикрывая тыл.

Два брата-молчуна – Мишка-хромой, или Хром, и Санька, из-за отсутствия трех пальцев на левой руке именуемый всеми Крабом, – целятся из «АК-74М» с подствольниками в чернеющие по обе стороны дороги здания торговых центров.

Третий боец, замявшись и покрутив головой, словно почувствовав мой презрительный взгляд, неуклюже плюхается в сугроб, выставив перед собой «калаш».

«Идиот!»

Шаг в сторону. Ухожу с линии огня. Как бы невзначай перевожу на придурка ствол АКМ. Снимаю автомат с предохранителя. Лишняя предосторожность? Кто знает, шмальнет еще…

Мы сразу дали ему погоняло Шестой. Не имя или прозвище, а именно кличку, это незримая граница между новичком в отряде и нами, матерыми чистильщиками.

Интересно, догадывается ли он, что за участь ему уготована в этой бешеной гонке преследования? Вряд ли. Иначе пустил бы себе пулю в лоб.

Хотя, когда СБ Убежища ловит тебя на воровстве продуктов со склада, а после суда ставят перед выбором: расстрел или искупление вины в отряде чистильщиков, что предпочтете вы?..

Мир образца 2033 года ошибок не прощает. Каждый выход на поверхность – лотерея. За глаза нас называют отрядом самоубийц. Вернешься ты или нет из очередного задания, кто знает?

Несколько лет назад, лютой зимой, обмороженные, пятнадцатилетние поисковики Санька с Мишкой еле дошли до Убежища в разыгравшейся снежной буре. Им еще повезло. Обычно духи мертвого города предпочитают взимать другую плату – жизнь…

Вот только Мишке досталось больше, чем брату. Несколько пальцев на ногах пришлось ампутировать. Хотели и ступни отнять, но он заупрямился, поставив условие: ноги или смерть. Хирург спорить не стал, плюнул и не стал делать операцию. Парень знал, на что шел, ведь от обузы у нас принято избавляться. Каждый из нас боится в один далеко не прекрасный день оказаться ненужным. Тогда Убежище сожрет тебя, ведь каждый знает приказ Колесникова: слабакам здесь нет места…

Уж не знаю, каким богам молился Мишка, но он выкарабкался. Мало-помалу приноровившись ковылять на своих обрубках и снова выходить на поверхность. Вскоре он доказал, чего стоит, вытащив из-под рухнувшей стены брата, в то время когда они искали запчасти на каком-то складе. Поддерживая друг друга, отстреливаясь от собак, они вернулись в Убежище. Вернулись, хотя не должны были. Я давно заметил: «ампутанты» много крепче здоровых будут. Лишившись части тела, они словно замещают ее силой духа. Как говорится: «То, что тебя не убивает – делает сильнее…»

Так Хрома и его брата приметили. Дальше – специальная подготовка и место в отряде. От нас не уходят по старости или по болезни, просто не доживают. Обычно сгорают от лучевухи или от боевых ран. Как ни крути, а конец у всех один – смерть. Несмотря на это, попасть к нам, чистильщикам, считают за благо. И дело здесь не в повышенной пайке или свободном доступе к оружию. Я думаю, кем-то движет долг, других привлекает чувство превосходства. Стать значимым, быть не таким как все, знать, что тебя боятся. Колесников – этот старый пройдоха, знает, как и чем взять тебя, надавив на нужные болевые точки. Так было и со мной. Я до сих пор помню тот день, когда меня, пятнадцатилетнего пацана, выжившего после боев с беспилотником и медведем-людоедом, приняли в отряд…

Но я отвлекся. Ко мне приближается высокая, чуть сутулая фигура Костяна – командира нашей группы и моего хорошего друга. Хоть он и командир отряда, и старше меня, но частенько спрашивает у меня совета. А затем выдает мои идеи за свои, зная, какой у меня звериный нюх на всякие стремные ситуации. Да я не в обиде, одно ведь дело делаем. За силу и рост мы зовем Костяна Лось. Здоровый мужик, нечего сказать! И опытный боец, знающий Подмосковье на «пять».

Костян в свои неполные двадцать лет встретил день Удара в Убежище, а затем сумел выжить в том аду, что наступил после. Даже сквозь шум ветра я слышу его тяжелое дыхание.

– Тень! – басит чистильщик в переговорную мембрану. – Ты как дум… – слова уносит вихрь, – …собаки-на или волкособы? – он показывает стволом «Абакана» вперед.

– Не все ли равно? – отвечаю я. – «МЕГА», можно сказать, уже рядом, почти дошли. Еще немного осталось – и сможем перекурить.

– Кто же знал, что погода такая будет-на! – Костян разводит руками. – Гля, чё творится! Да и этот балласт, – Лось презрительно оглядывается на Шестого. – Тормозит только.

– Надо идти, – говорю я, – скоро ночь. Нечего здесь отсвечивать. Место здесь стремное. Церковный купол видишь? – перевожу ствол правее, указывая на едва различимый вдали покосившийся крест Преображенского собора. – Помнишь, перед ним озеро небольшое есть?

– Конечно помню-на, – отвечает Лось. – Такое не забудешь, еле ноги унесли в тот раз.

– Во-во, – киваю я. – Всякое про него говорят. Вроде как теперь это – обитель заблудших душ, выходящих по ночам, а кто говорит, мутанты там сидят.

Костян хмыкает:

– Ты еще чертей вспомни, как раз вовремя-на. Я только одно знаю – в церкви, как раз под куполом, демон гнездо устроил. И если мы не хотим с ним познакомиться поближе, надо ускоряться. Он как раз на закате охотится, а скоро ночь, и ПНВ не поможет. Так что, Тень, команда такая-на – продолжаем двигаться вперед. Держимся левого берега, справа «локалка» нехилая. Не думаю, что фон упал, хотя мы здесь давно не бывали. Доходим до моста, поднимается, переходим на МКАД и – ходу до «МЕГИ». Я скажу ребятам, чтобы ухо востро держали, мало ли. И… как думаешь, – Лось, как бы невзначай, дергает лямку, туго врезавшуюся в плечо. – Есть впереди что-то крупное? «Гнома» пора расчехлять?

– Оставь пока, – отмахиваюсь я. – Нет там ничего, успеешь еще с ним наиграться.

– Ну, тебе виднее-на.

Костян разворачивается, уходит и, как бы между делом пнув Шестого под зад, машет бойцам рукой. И мы, обойдя едва затянувшуюся полынью, идем к мосту в направлении Южных ворот, к нашей первой поворотной точке – вмороженной в лед и вздыбившейся кормой вверх барже…

* * *

– Черт! Не достать! – кричу я, с трудом удерживаясь на крыше рубки проржавевшей посудины и тщетно пытаясь достать до края моста.

Мы уже не раз ходили этим маршрутом, используя баржу в качестве «подскока», чтобы взобраться по ней на мост. Так быстрее, и к берегу подходить не надо, да и «локалка» остается справа.

«Наверное, весной, во время ледохода, подвижка баржи была, – с досадой думаю я. – В прошлый раз доставал же! Вроде я ростом меньше не стал».

Поворачиваю голову. Бойцы смотрят на меня снизу вверх, мол, и чего ты делать будешь?

«Так, – размышляю я, – спускаться и идти чуть дальше, чтобы обойти «локалку» и подняться по берегу, не вариант. Придется делать крюк. Фон здесь терпимый, но время не ждет, нам надо продвигаться дальше. Кто же знал, что такая засада будет!»

– Тень! – кричит мне Костян. – Штурмовку цеплять надо! По ней и залезем. Ты первый. Если что, мы прикроем! – его слова уносит ветер.

Двухметровый Костян, похожий в противогазе и лохматом маскхалате на какое-то диковинное, заросшее шерстью существо, сдергивает с плеча брезентовый чехол. Разворачивает скатку и быстро достает четыре трубы, соединенные между собой перекладинами на клепаном шарнире. Трубы вставляются одна в другую. Конструкция раздвигается, Лось щелкает стопорами.

– Хороша зараза! – бубнит он. – Как девка-на растопыривается.

Костян подходит к рубке, залезает на нее, приминает снег. Размахивается и с глухим выдохом цепляет крючья лесенки за квадратные трубы ограждения моста.

– Готово-на! Лезь Тень!

Я ставлю ногу на перекладину. Слышу, как Лось отдает команды:

– Рентген, прикрываешь тылы. Остальные вертят головой на триста шестьдесят градусов!

Я лезу. Руки скользят по трубам. Не люблю высоту.

– Лось! Держи ее, а то еще улечу-на! – ору я, взбираясь вверх по шаткой конструкции.

Тяжело перевалив через ограждение моста, плюхаюсь в сугроб, успевая повести стволом автомата из стороны в сторону. Темень сгущается. Я озираюсь. Очертания близстоящих домов и торгового центра пропадают, словно их кто-то стирает.

«Хрена с два чего видно! – я с трудом читаю на рекламном щите надпись крупными буквами: «Металлический сайдинг». – А «прозревать» еще рано, потом отходить буду, а на морозе так вообще кабздец. Прорвемся!»

Перегибаюсь, смотрю вниз. Вижу задранные головы в противогазных харях.

– Ну, чего там? – спрашивает Лось.

– Чисто все, – отвечаю я.

Он кивает и кричит:

– Шестой! Теперь ты! Затем вы двое, – палец в рукавице поочередно тычет в Хрома и Краба. – Потом Рентген. Я замыкающий. Тень! – вопит Лось. – Лестницу прижми, чтобы не болталась!

– Хорошо!

Вскоре над ограждением показывается голова Шестого.

– Не тормози, руку давай! – говорю я, видя, что боец завис. – Дуй мухой к краю моста и фланги паси.

Шестой, судорожно схватившись за самодельную штурмовую рукоять «АК-74М», торчащую под прямым углом к цевью автомата, неуклюже выдергивает ноги из глубокого снега и бежит вперед.

«Да не отсвечивай ты! – мысленно ору я, заметив, что Шестой, несколько раз приложив приклад к левому плечу, видимо, решил плюнуть на неудобную для стрельбы позу и, переложив автомат вправо, вывалился из-за ограды на полкорпуса. – Спецназер хренов, тоже мне штурмовик! – я с наслаждением измываюсь над бойцом. – В наше время стрелять надо уметь с любого плеча! Не всегда же противник прет на тебя по часовой стрелке!»

В это время остальные бойцы быстро, друг за другом, перелезают на мост.

– Ты чего там шепчешь? – спрашивает Лешка, тронув меня за плечо. – Молишься, что ли?

– Да вон, – я киваю на Шестого. – Харю выставил, за километр видать.

– А ты поучи молодого! – советует Рентген. – Может, и научишь чему.

– Оно мне надо? – бросаю я через плечо, поднимая лестницу. – Не для того мы его тащили сюда…

– Вы оба закончили там? – обращается к нам Лось, забирая у меня штурмовку.

– Да.

– Тогда двигаем к Шестому, там и перетрем, – Лось складывает лестницу и засовывает ее в чехол.

Мы срываемся с места и бежим к нашему бедолаге. Останавливаемся. Костян окидывает взглядом отряд.

– Слушай мою команду, – начинает Лось, – действуем так. Разбиваемся на двойки. Расстояние между двойками двадцать-тридцать метров. Друг друга из вида не теряем. Если снегопад усилится, сокращаем расстояние. Мы с Тенью идем в первой двойке. Затем братья. А ты, – Костян смотрит на Шестого, – замыкающий, вместе с Рентгеном. Усек?

Боец кивает.

– Да понятно вроде. А чё, как вообще здесь? Я так далеко еще не заходил.

Ребята косятся на Шестого, я ловлю на себе взгляд Костяна.

– Тень, – вздыхает Лось, – ты наш передовик, введи молодого в курс дела.

– Хорошо, – усмехаюсь я. Смотрю на Шестого. – Местность хоть и разведанная, но мутная, всякое можно ожидать. Поэтому крутишь головой во все стороны. Бдишь, одним словом. Слева от нас, по ходу движения, Капотня, – я машу рукой в сторону, – но мы говорим – Черный город. Там как МНПЗ рванул, в самом начале при Ударе, полыхало, пока вся нефть с горючкой не выгорела, тушить-то некому было. Справа по ходу движения будет ТЭЦ. Ориентир – дымовые трубы и градирни, ну типа башни такие, как вытянутые бочки, с гнутыми стенками. Не пропустишь. Это наша контрольная точка. Если пройти чуть дальше, то слева будет торговый комплекс «Садовод», но туда лучше вообще не соваться. Гиблое место. Прыгунов же видел вблизи?

Шестой кивает и неуверенно тянет:

– Адских зайцев, что ли? – произносит он второе название прыгунов. – Чего их бояться? На них же собаки и волкособы постоянно охотятся, а мы при оружии, для нас они не опасны.

Ребята хохочут. Я, стараясь не поддаться общему веселью, продолжаю:

– Это если их два-три. Только эти зайцы, в отличие от своих прародителей, перестали быть вегетарианцами – все подряд харчат, а во время голода или зимой даже сородичами не брезгуют. Благо, что плодятся быстро. Теперь представь: не два-три, а пара десятков этих тварей, и все тебя хотят сожрать. Кроме того, где прыгуны, – там собаки, а где собаки – там волкособы. Чуешь, чем пахнет? Пищевая цепочка, есть-то всем хочется. Поэтому идем строго по МКАДу, бдим! Подходим к эстакаде, ведущей в «Мегу». Заходим в торговый комплекс, закрепляемся, отдыхаем.

– А дальше? – спрашивает Шестой.

– Дальше, – задумчиво щурюсь я, – дальше выбираем место для стрельбы и ждем, готовимся в общем ко всему…

– Чего ждать-то? – горячится Шестой. – На кой ляд мы вообще сюда приперлись?! Мотаемся столько. Хороводы водим. Что-то я не припомню, чтобы Колесников отдавал приказ о засаде! Хорошо, мы наткнулись на каннибалов, или они на нас, кто теперь разберет. Надо заныкаться и ждать подкрепления, а не лезть в пекло и строить из себя…

– А тебе, падали, кто голос подать разрешил?! – обрывает Шестого Костян, демонстративно направляя ствол автомата в живот бойца. – Твое дело сопливое – чего скажут, то и делать. Прикажут раком стоять – будешь стоять. А если скажут прыгать, то ты спросишь на какую высоту. Или ты забыл, крыса, почему здесь оказался?!

Шестой, осторожно вскинув руки и отступив на пару шагов, лепечет:

– Да понял я, понял. Спросить уже нельзя.

– Тогда стой и слушай, что старшие говорят, – рычит Лось. – Тень все правильно обрисовал. Все, хватит лясы точить, снимаемся. Кто как, а я ночью шастать по МКАДу не хочу и… – Костян замолкает, видимо заметив, что я пристально всматриваюсь в точку, сереющую под низкими облаками.

Лось достает бинокль, глядит в серую хмарь.

– Видишь его? – спрашиваю я Костяна.

– Вижу, – отвечает Лось. – Ну и зрение у тебя! Как только заметил?

– Почувствовал, – отвечаю я, следя за тенью, парящей метрах в пятистах от нас.

– Черт, – ругается Костян, – я уже подумал, что проскочили.

– Ты знаешь, какое у демона зрение, – хмыкаю я. – Видимо, засек с колокольни.

– Засек, и ладно, дальше чего? – кипятится Лось. – Он сейчас пару кругов нарежет и в атаку пойдет, а нам шуметь нельзя. И идти дальше не сможем, пока его не завалим.

– Я его с одного выстрела сниму, – отвечаю я. – Главное, подпустить поближе, чтобы в голову попасть.

– Уверен? – по голосу Костяна чувствуется, что он нервничает.

– Уверен, – отрезаю я. – Вы на месте сидите, бдите и прикрываете, я метров на десять отойду. Он на меня, скорее всего, пойдет. Только не палите, даже если очень захочется!

Лось кивает, смотрит на притихших бойцов, выставивших стволы, и провожающих взглядами полет кожистой твари, чем-то похожей на гигантскую летучую мышь.

Я пробегаю по дороге метров на пятнадцать вперед, снимаю с плеча винтовку и, проверив патрон в патроннике, опускаюсь на одно колено, приставив приклад «мосинки» к плечу. Демон снижается, летя по широкому кругу. Приникаю к прицелу, «включаю» ночное зрение, следя через прицел за тварью.

Демон, издав угрожающий рев, складывает крылья, пикируя прямо на меня. Нас разделяет метров двести. Выжидаю. Промахнуться нельзя. Надо попасть в голову, и, желательно, с одного выстрела. Тварь приближается. Ветер дует мне в спину. Это играет мне на руку.

Внезапно, не долетев метров пятьдесят, демон расправляет крылья и, резко развернувшись, атакует ребят. Сердце прибавляет оборотов, я резко выдыхаю, видя, что тварь буквально проносится над головами моих друзей, по команде Костяна быстро вжавшихся в наст.

«Повезло нам. Хитрая зверюга, – думаю я, провожая взглядом взмывающего свечой демона. – Но и мы не просты».

Замечаю, что Костян смотрит на меня, как бы говоря: «И это был твой план?!»

Делать нечего, надо заставить тварь напасть на меня. Встаю в полный рост. Перебросив ремень винтовки через локоть, выбираю слабину, чуть поворачиваю корпус, чтобы стать с Трехой единым целым.

Демон заходит на второй круг. Сердце размеренно бьется у меня в груди. Я, конечно, волнуюсь, но главное – контролировать свой страх.

Тук. Сто метров. Палец ложится на спусковой крючок.

Тук. Пятьдесят метров. Выбираю свободный ход спускового механизма, чувствуя, как растет усилие на крючке.

«Ближе. Еще ближе», – шепчу я про себя.

Тук. Тридцать метров. Насаживаю башку твари на прицельный пенек. Пора!

Задержка дыхания. Палец мягко тянет крючок.

Бам!

Грохот выстрела тонет в реве демона. Тварь резко взмахивает крыльями, пытаясь взлететь, но камнем падает на дорогу. Тихо вереща, она пытается встать и, дернувшись, затихает. Я подхожу к демону, чтобы удостовериться, что он сдох.

– Ну, ты даешь! – Лось хлопает меня по плечу. – Мы чуть огонь не открыли в первый раз, думали все, поздняк метаться. А ты здорово придумал, на себя его оттянул.

– Повезло, наверное, – я улыбаюсь.

– Ага, прибедняйся, – Костян хмыкает и машет рукой ребятам. Бойцы подходят.

– Опа, здоровый какой! – тянет Шестой. – А он точно сдох?

– Точнее не бывает, – говорит Рентген, поднимая стволом пулемета кожистое крыло твари. – Тень же стрелял, – Лешка смотрит на меня. – Чисто снял, точняк в башку ему зарядил.

– Так, кунсткамера закрылась! – говорит Лось. – Позырили, поохали и двинули вперед, пока его братья не налетели.

Ребята кивают. Мы надеваем снегоступы и, чуть пригибаясь, идем по заснеженной дороге навстречу неизвестности…

* * *

Снег предательски скрипит у нас под ногами. Дорога запружена занесенными остовами машин, грузовиков и автобусов, превратившихся в склепы. Покой мертвецов тревожит только наше присутствие. Ветер бьет в лицо. Мокрый снег залепляет линзы противогазов. Ощущение, что с каждым шагом автомат и рюкзак прибавляют в весе.

Я озираюсь по сторонам. Вокруг вырисовываются силуэты разрушенных зданий, навечно застывших стражами мертвых городов. Чуть дальше, на дороге, мастодонтами техноэры застыли наполовину занесенные снегом искореженные корпуса «бэтээров» и армейских грузовиков, ставших нам – подземным червям – горшим напоминанием о былом величии людской расы.

Пытаюсь представить, как двигалась колонна на марше, разрывая утробным гулом моторов тишину, повисшую над МКАДом, забитой заглохшими после высотного ядерного взрыва иномарками. Идущая впереди инженерная машина разграждения расталкивает автомобили бульдозерным отвалом.

Я почти слышу скрежет разрываемого металла, так же, как и голоса миллионов погибших, тянущих руки навстречу бойцам в ОЗК, ощерившимся во все стороны стволами автоматов и пулеметов. Новые всадники апокалипсиса, ставшие прахом дорог. Кто знает, куда и зачем они направлялись в день вселенской скорби и чем накрыли эту колонну? Судя по оплавившемуся металлу, здесь, в день Удара, было жарко.

Помимо воли начинаешь считать шаги или намечаешь для себя цель, например, в виде рекламного щита, до которого надо дойти.

Справа от дороги глаза выхватывают из тьмы надписи «Автомолл» и «АЗС», слева крупными буквами выведено «Садовод». Если поднять голову, то метрах в трехстах, на синем фоне рекламного щита, поднятого на высокой опоре, видны большие желтые буквы: «IKEA». Еще дальше и выше: «МЕГА». Отряд останавливается. Мы дошли.

– Ну, что скажешь, Тень? – спрашивает меня Костян. – Одни мы здесь?

Я смотрю на него. Он привык доверять моему мнению. Я вглядываюсь во тьму. Смотрю пока обычным зрением, больше доверяясь своей чуйке, чем глазам. Проходит минута. Ребята стоят, боясь лишний раз вдохнуть. Знают, что мне лучше не мешать.

– Нет здесь никого, – отвечаю я. – Мы одни, но ухо надо востро держать.

– Хорошо, – выдыхает Костян. – Давно мы здесь не были, надеюсь, нычки целы.

Я киваю, отметив про себя, что не почувствовал здесь ни единой живой души вообще. Если встреча с человеком в наше время не сулит ничего хорошего, то отсутствие всякого зверья и даже стай прыгунов настораживает. Значит, их кто-то недавно спугнул. Я оставляю эту мысль при себе. Все идет по плану…

От раздумий меня отвлекает голос Костяна:

– Бойцы, наша прогулка закончилась. Нам надо попасть в первый корпус. Поэтому приступаем к делу, но самоуверенный воин – это мертвый воин. Не торопимся. Действуем так: мы с Тенью бежим в первой двойке вон туда… – Лось протягивает руку в сторону занесенного снегом автобуса, высящегося среди легковушек. – Потом идет вторая и третья двойки, а мы вас прикрываем. Добежали, осмотрелись. Затем я с Тенью выдвигаюсь на подступы к комплексу, вы нас прикрываете, периметр держите на прицеле. Как только мы войдем, ждете ровно пять минут и мухой летите к нам. Ну, а если пальба начнется, то вы нас прикрываете из-за автобуса, к нам не бежать.

– Уж лучше, чтобы без пальбы обошлось, – вставляет Шестой.

Костян, смерив его презрительным взглядом, командует:

– Тень, двинули!

Мы с Костяном меняем снегоступы на ледоходы – шипастые накладки на подошву обуви, чтобы не скользить по льду, и срываемся с места. Пробегаем по дороге, влетаем в сугроб, который намело рядом с автобусом. Вскидываем автоматы. Шарим стволами во все стороны. Прислушиваемся. Ничего. Лишь ветер натужно свистит над головой.

– Видно чего? – тихо спрашивает меня Лось.

– Нет, – мотаю я головой. – Одни мы здесь. Как пить дать, одни.

– Это хорошо, – он поворачивается. Отмашка – вторая двойка срывается с места.

– Смотри, куда прешь! – шипит Костян на влетевшего в него Хрома. – Ныкайся! А то не посмотрю, что ты инвалид, будешь у меня еще и на голову спотыкаться!

Мишка что-то бубнит себе под нос и двигается ближе к Саньке, не забывая наблюдать за обстановкой.

– Третья, давай! – Лось дает сигнал.

Рентген вместе с Шестым срываются с места. Причем, пока они бегут, Лешка успевает несколько раз огреть Шестого прикладом по спине.

Они подбегают к нам. Прячутся за кузовом автобуса. Шестой, тяжело дыша, поворачивается к Рентгену.

– Еще раз треснешь, и знаешь что… – рука бойца ложится на рукоятку автомата.

– И что?! – Лешка перехватывает РПК.

– Отставить! – одергивает их Лось. – Команда мечты, мля! Свалились на мою голову. Там наш бой! – он указывает в направлении «МЕГИ».

Хоть этого и не видно, но я чувствую, как бойцы прожигают друг друга взглядами ненависти.

– Тень! Выдвигаемся! – приказывает мне Костян. – А с этими сучатами внутри потолкуем.

Я киваю. Мы с Лосем осторожно выходим из-за автобуса и, каждую секунду ожидая выстрела в лицо, медленно идем вперед…

* * *

В темноте из-за обвалившихся перекрытий здание мне напоминает остов выброшенного на берег корабля. Снег предательски скрипит у нас под ногами. Чем ближе «МЕГА», тем тревожнее становится у меня на душе. Кажется, что из-за каждого угла за тобой наблюдает враг. Зябко поеживаюсь. Шарю стволом по рухнувшей стене торгового комплекса.

Хотя я здесь и не в первый раз, но каждую ходку ощущение у меня такое, словно вместе с искореженными облицовочными плитами и разорванными рекламными баннерами перекошенное на одну сторону здание лишилось оболочки, выставив наружу почерневшие и обгоревшие внутренности.

– Лось, – шиплю я Костяну, – напрямки, как обычно, не пойдем. Там главный вход обрушился. Надо через стоянку, к эскалаторам.

Сквозь стекла противогаза на меня смотрят внимательные глаза.

– Откуда знаешь?

– С Хлыщом как-то просекли. Было дело одно… – уклончиво отвечаю я. – А там хоть и завалено, но пройти можно, затем наверх – на второй этаж. А там вольница.

– Ясно, – кивает Лось. – И часто ты с этим лешаком в разведку ходишь?

– По необходимости, – отрезаю я. – Мне что, отчет тебе сейчас дать?

– Нет, – цедит Костян, – потом поговорим.

– Идем, покажу.

Низко пригибаясь, мы доходим до вздыбленной груды асфальта и ныкаемся за ней. Оборачиваюсь, до предела напрягая зрение. В мутной пелене, наброшенной на пригород как ватное одеяло, я с трудом различаю контуры близстоящих зданий.

«Бдят, черти!» – думаю я, заметив, что стволы автоматов выглядывают из-за автобуса, готовые огрызнуться огнем во все стороны.

На плечо ложится тяжелая рука Костяна. Поворачиваю голову. Мне в глаза смотрит черный зрачок монокуляра ПНВ.

– «Циклопа» включил? – спрашиваю я, ухмыляясь. – Ну-ну. Батареи береги! Не напасешься на тебя!

– Не тебе же одному, бирюку, в темноте зырить! – парирует Лось, поправляя крепление на голове.

Представляю, как он лыбится щербатым ртом. Подобные перебранки стали частью нашей жизни. Ругнешься перед делом, а вроде как защита от сглаза получается, и на душе легче.

Суеверие? Может быть. Работа такая. Кто со смертью свидеться готов, тот по-другому к жизни относится…

Выходим из-за прикрытия. Я иду впереди. Костян за мной. АКМ становится продолжением рук. Место хоть и хоженое, но все же…

– Видишь чего? – доносится из-за спины.

– Помалу.

– Что, «прозрел» уже?

– Есть немного, не с фонарем же здесь бродить.

Слышу позади себя тяжелое дыхание Костяна.

«Черт! Сопит как паровоз! – с досадой морщусь я. – Настал мой черед «командира включить», пока остальные не видят. Ведь ночь – моя стихия. Лось знает про это. Не любит он темное время суток, даже с ПНВ. Пора…»

Показываю ему жестом: «Стой здесь и прикрывай, я скоро».

Он замирает, опускается на одно колено, направляет ствол автомата во мрак.

Я задерживаюсь перед входом на парковку и, глубоко вдохнув, углубляюсь в темноту. Иду медленно и осторожно, больше полагаясь на чувства, чем на зрение. Под ногами что-то хрустит. Стекло, бетон, кости? Мне все равно.

Надо мной нависают перекрытия. Тонны бетона и металла, готовые в любую секунду обрушиться на голову. Шаг, другой, третий. Замечаю, что уклон пола увеличивается. Видимо, с прошлого раза произошла сильная подвижка грунта. Только бы здание не рухнуло раньше времени. Осторожнее надо быть.

Автомобили стоят неровными рядами: большие, средние, маленькие; юркие малолитражки и угловатые джипы. На необхватных столбах-опорах, подпирающих свод обвалившегося потолка, сквозь облупившуюся краску местами проглядывают буквы с цифрами. Не думаю, что указатели места, где посетители оставили свои машины, помогли им в день Удара. Судя по открытым капотам и десяткам костяков, застывших в салонах и на полу, большинство из тех, кто сюда добежал, так и не поняли, почему их железный конь отказался заводиться. Против электромагнитного импульса после высотного ядерного взрыва не попрешь. Весь этот апологет технического прогресса за секунду превратился в бесполезный хлам. И теперь мертвецы точно наблюдают за мной пустыми провалами глазниц сквозь заиндевевшие лобовые стекла. Они, за долгие годы привыкшие смотреть бесконечную киноленту под названием «Пустота» в этом немом кинотеатре, словно удивляются мне – новому персонажу, осмелившемуся нарушить их покой.

Мысленно прошу у них прощения и продвигаюсь вперед. Когда-то широкий проход завален рухнувшими перекрытиями, придавившими автомобили. Хорошее место для засады. Удесятеряю внимание, «включив» ночное зрение на полную катушку. Голова раскалывается, но это лучше, чем раскинуть мозгами, словив пулю, или пропустить атаку случайного прыгуна.

Осторожно, стараясь, чтобы под ногами ничего не хрустнуло, подхожу к эскалатору. Держа проход под прицелом, замираю, вглядываясь в темноту. Жду.

Полезная привычка, не раз спасавшая жизнь мне и моим товарищам. Обычно этого времени хватает, чтобы затаившаяся тварь проявила себя. Но есть еще один верный способ. Я знаю, пока Костян присматривает за мной, тыл прикрыт, если что, он предупредит. Поэтому я закрываю глаза и обращаюсь в слух, медленно считая до пятидесяти. Один… два… три…

Кровь глухо стучит в висках. Ощущение такое, что я воспаряю, отрываюсь от земли, переходя некую грань между двух миров и… Наступившая тишина на миг оглушает, чтобы через секунду взорваться в мозгу фейерверком звуков.

Я слышу, как в дальнем углу здания капает вода. Ветер, глухо завывая, носится под сводом второго этажа. Наверху хлопает какое-то изодранное полотнище. Пусто. Мертвые спят.

Если посмотреть на меня со стороны, то можно подумать, что я впал в беспамятство, а дух, покинув тело, отправился бродить по зданию, осматривая каждую щель и закоулок.

Но это лишь видимость. На самом деле звуки превращаются в образы, рождая в мозгу картинки окружающего пространства. Никто из чистильщиков не знает об этом моем даре, предпочитая плодить небылицы и травить байки о якобы зверином нюхе на всякую нечисть.

Как любит говорить наш отец Силантий: «Блажен, кто верует…»

Я улыбаюсь и шепотом добавляю:

– Аминь!

Трясу головой, словно пытаясь сбросить оковы сна, открываю глаза. Повернувшись и обогнув одну из машин, машу рукой Лосю: «Все чисто, зови остальных, заходим».

Он кивает. Поднимается с колена. Взмах руки с автоматом. Слышу, как хрустит снег под ногами. На черном фоне прохода на парковку, одна за другой мелькают серые тени разведчиков. Слышу характерный скрип динамо-приводов, и вскоре окружающий мрак разгоняют бледные лучи светодиодных фонарей. Бойцы идут, ступая след в след.

– Значит так, – говорит Лось. – В первую очередь продвигаемся вперед, осматриваемся, заходим на склад «Ашана», выставляем охранение, меняем фильтры и проверяем оружие. Фон здесь небольшой, потому раньше времени не истерим. Усекли?

– Поняли, командир.

– Это хорошо, что поняли, – Лось смотрит на ребят. – И выключите фонари, нечего ресурс изводить, мы сейчас…

– Да здесь же темно как в… Мы чё, на ощупь шариться будем? «Циклоп»-то один только! – перебивает его Шестой. – Или, может, веревку кинем, и за тобой потащимся, как лунатики?

– Эй, малой-на, да ты, по ходу, головенкой долбанулся! – Лось угрожающе надвигается на бойца, расстегивая кобуру. – Ты смотри-на, я не посмотрю, что тебя сам Колесников в наказание к нам пристроил. Типа с перевоспитанием и возвратом в Убежище. Первое задание может и последним оказаться.

Костян приставляет ствол АПС к голове Шестого.

– Ну, как, мозгами хочешь раскинуть?

Шестой что-то мычит.

– Тогда слушай сюда, крыса, – тихо рычит Лось. – Разъясняю для особо одаренных. Краб, достань.

Саня сдергивает с плеча скатку и, быстро расчехлив ее, извлекает связку факелов. Он несколько раз чиркает зажигалкой и подносит желтый огонек к древку, обмотанному ветошью. Пламя, ярко вспыхнув, трещит, разбрасывая вокруг искры.

– Раздай остальные! – приказывает Лось, убирая ствол от головы Шестого. – А ты смотри, падла! Еще хоть раз пасть раскроешь, зубы в глотке окажутся! – Костян снимает с головы ПНВ и берет один из факелов.

Я отмечаю про себя, что в огне есть что-то первобытное. Свет, разгоняющий тьму. Как встарь воины собирались возле костра, так и сейчас мы, жители подземелий, тянемся к пламени, словно хотим впитать последние крупицы тепла этого умирающего мира.

– Ну что, ежики, готовы? – Лось окидывает бойцов критическим взглядом. – Тогда поднимаемся на второй этаж! – командует он. – Очередность как у эстакады, идем двойками. Рентген, прикрываешь тыл, как мы пройдем, сразу же поднимаешься и догоняешь.

– Так и знал, – досадует Лешка, упирая приклад пулемета в плечо, – вечно мне на задах сидеть.

– Главное только не бздеть! – язвит Костян. – А то здесь и так дышать нечем-на.

Ребята тихо смеются, а Рентген недовольно сопит.

– Хватит ржать! – ругается Лось. – На МКАДе уже слышно!

Ребята замолкают. «Прикурив» от факела Краба, чистильщики выстраиваются друг за другом.

– Тень, идешь первым, – говорит мне Лось. – Мы за тобой.

«Кто бы удивился», – думаю я.

– Здесь никого нет, но смотреть в оба! – напутствую я. – Стволы вправо и влево.

Бойцы кивают. Мы поднимаемся по ленте эскалатора. По стенам скачут кровавые огненные отблески. В мерцающем свете клубы черного дыма оборачиваются неясными тенями.

Снег, лежащий тонким слоем на полу наверху, не примят, следов на нем нет. Это радует, значит, здесь уже давно никого не было. Судя по костякам, густо устилающим пол, в день Удара здесь воцарился ад. Комплекс, когда-то наполненный жизнью, стал братской могилой.

Вокруг разбросано торговое оборудование – перевернутые столы, стулья, прилавки – и истлевшая одежда. Острые зубья разбитых стекол скалятся из перекошенных витрин. Обугленная мебель и расплавленный пластик покрыты толстым слоем пепла и грязи. Из мусора на нас взирают черепа. Сотни незримых взглядов, полных злобы и ненависти.

Мне кажется, что голоса мертвецов тихо вопрошают: «Зачем вы, живые, потревожили нас?! Зачем…»

Обходя костяки, мы двигаемся через огромный зал. По левую руку видны затертые и знакомые всем названия закусочных быстрого питания, по правую – магазины с одеждой и бутики. Я до сих пор помню эти запахи – дикая смесь из жареной картошки и так называемой натуральной косметики. Кажется, что это было совсем недавно, но с тех пор минула целая жизнь.

Во тьме теряются ленты коридоров. Мне кажется, в них колышутся призрачные тени, молча взирающие на нас из потустороннего мира. Я стараюсь отогнать дурные мысли.

Идя друг за другом, мы подходим к «Ашану». Наверху бушует ветер. Его жалобные стоны напоминают призрачные голоса. Поворачиваем направо. Идем мимо магазинчиков, больше напоминающих склепы, вмурованные в стены. Поворачиваем налево. Проходим через распашные створки ворот.

Взгляду открывается огромный зал, уставленный высоченными стеллажами и бесконечными рядами витрин. Из еды и бытовых товаров – ничего, все было вынесено сразу же после Удара. На полу валяются разбитые телевизоры, утюги, фены, прочая техника. Под ногами предательски скрипит битое стекло. Раздолье для мародеров. Странные люди: в момент, когда рушится мир, думать о новом девайсе… интересно, а жрать когда приспичит, они пластик харчить будут?

– Не нравится мне здесь, – слышится позади шепот Лешки. – Точно в ловушку идем, одни дохляки вокруг. Даром что мутантов нет, так, может, и неспроста это, а, Тень?!

– Разговоры! – обрываю я его. – Сейчас живых надо бояться! Ты лучше за фоном следи, зря тебя, что ли, Рентгеном прозвали?

Я замечаю, как Лешка при этих словах дергается. Достав из кармана разгрузки дозиметр, он смотрит на циферблат.

– Уф… Терпимо пока, – выдыхает Рентген.

Моя уловка сработала. Он отвлекся.

Лавируя между стеллажами и паллетами, мы идем дальше, обходим гигантский зал по кругу. На всякий случай проверяем каждую щель. Я веду отряд дальше, пока мы не утыкаемся в закрытые рольставни с табличкой: «Склад. Посторонним вход воспрещен!»

«А мы и не посторонние», – думаю я, со скрежетом поднимая вверх гибкую створку.

– Отряд! Вольно! – командует Лось.

Бойцы водят стволами по стенам. Кроме меня и Костяна остальные оказались здесь в первый раз. Они никогда не видели склада подобных размеров.

– Это же сколько жратвы здесь было! – ахает Шестой, задирая голову и рассматривая тянущиеся под потолок стеллажи.

– Да, было и сплыло! – хмыкает Лось. – Так, бойцы, обследуем склад, смотрим, что да как. Краб, остаешься у входа, остальные за мной. Тень, а ты куда намылился?! – спрашивает Костян, заметив, что я направляюсь к выходу.

– Я к «мосту», – отвечаю я, – осмотрюсь, огневые точки на всякий случай намечу. Вдруг кто подойдет, а там вся дорога как на ладони.

Замечаю, как при этих словах все напрягаются.

– Вы пока передохните, фильтры смените, пожрите, – предлагаю я. – «Сникерс» еще не весь высосали?

«Сникерсом» мы называем жидкую питательную смесь, которую можно пить, не снимая противогаз.

– Не боись, – усмехается Костян, – я с собой на всякий случай двойной запас на каждого захватил, с голодухи не помрем. – Так ты на «мост» сам пойдешь, без прикрытия?

– Один. Треха со мной, вот мое прикрытие, – я улыбаюсь. – По следам найдете, если что. Штору за мной закройте. А если через полчаса не вернусь, то шлите спасателей.

Не дожидаясь ответа, я сворачиваю за стеллаж…

* * *

Когда я один, то передвигаюсь намного быстрее. Наверное, перестаю сдерживать инстинкты и становлюсь самим собой – тенью. Иду обратным путем, наклон пола играет мне на руку, и вскоре я останавливаюсь перед длинной крутой лентой эскалатора, ведущего к «мосту». Осторожность не помешает, тем более, судя по свисту ветра, из-за постоянных подвижек все окна высажены.

Глубокий вдох. Выдох. Уперев приклад автомата в плечо, я медленно поднимаюсь наверх. Справа – «Шоколадница», вернее то, что от нее осталось – обугленный остов кафешки, рухнувший вместе с перекрытием и лестницей на главный вход. Иду дальше. Крытый переход над Новоегорьевским шоссе теперь больше напоминает ленту Мебиуса. Словно кто-то хорошенько тряхнул мост как тряпку, да так и оставил.

«И как только все держится? Не навернуться бы с него или вместе с ним», – я озабоченно оглядываю уклон.

Ложусь на пол, слушая, как вихри свистят в массивных стальных опорах торгового центра. Смотрю по сторонам. Широченные оконные проемы и потолок почернели от копоти.

Шумно выдохнув в маску противогаза, я, сдернув с плеч тяжелый рюкзак, оставляю его вместе с «мосинкой» возле разбитых стеклянных дверей. Ползу с автоматом вперед. Грязно-белая «кикимора», накинутая на ОЗК, превращает меня в человека-невидимку.

Подо мной Новоегорьевское шоссе. Если повернуть голову и посмотреть налево, то видны МКАД и эстакада. Подползаю к краю «моста». Спрятавшись за опорой и осторожно перекатившись с живота на бок, я вытаскиваю из набедренного кармана перископную трубу.

Цилиндр, обмотанный камуфляжной лентой, удобно ложится в руку. Чуть выставив перископ, приникаю к окуляру, пытаясь разглядеть местность.

«Черт! Ни хрена не видно! Надо «прозреть», и причем «прозреть» как надо!»

Делаю несколько глубоких вдохов и выдохов. Понимаю, что ресурс фильтров не бесконечен, но выбора нет.

Срабатывает. Меня начинает мутить. В голову точно впивается когтистая лапа, медленно вдавливая глаза в череп.

Ощущение такое, будто я сам, сжавшись до размеров пылинки, устремляюсь навстречу проклятому миру. Невыносимая боль заполняет разум. Хочется сорвать с себя защитный костюм. Губы искусаны в кровь. Под глухие удары сердца мгновения утекают в вечность.

Вскоре картинка в перископе мутнеет, сменяясь абсолютным мраком, но затем…

Словно кто щелкает рубильником в голове. Серая хмарь быстро проясняется, обретая четкие контуры. Куда там ПНВ! Вместо привычного зеленого фона я вижу так же четко, как и днем, разве что в черно-белом цвете.

Сложно объяснить, как мне это удается. «Ночное» зрение. Дар и одновременно проклятие этого мира. Если бы не боль…

Я уже давно привык не обращать на нее внимание. Концентрируясь, не спеша поворачиваю цилиндр. Наметанный глаз снайпера отмечает каждую мелочь и деталь обезображенной местности.

«Съезд со МКАДа – около шестисот метров. Дорожная развилка – пятьсот», – мысли появляются и исчезают. Окоченевшие пальцы едва успевают набрасывать огрызком карандаша пристрелочную схему на обрывке картона, который я всегда ношу с собой.

«А вот тебя-то мне и надо», – радуюсь я, увидев разрыв в ограждении трассы.

Недалеко застыли перекошенные столбы линий электропередач. Оборванные провода раскачиваются из стороны в сторону.

Приметная метка для поправок на ветер. Делаю запись в карточке. Спрятав перископ, опираясь на наколенники и налокотники, вырезанные из старых автомобильных покрышек, отползаю подальше от проема.

Справа от меня громоздится завал из торгового оборудования, больше похожий на баррикады. Когда-то здесь торговали вкусным мороженым и соками. Откапываю из-под снега круглое сиденье от стула, подкладываю его под задницу.

Забившись в угол, прислоняюсь к барной стойке, стараясь не обращать внимания на пульсирующую боль в затылке. Смотрю на часы. Пока все идет по плану, время еще есть. Если я все правильно рассчитал, то встречусь лицом с лицу с легендарным Расчленителем – вожаком племени каннибалов. Он должен был купиться на мою замануху. По крайней мере, я надеюсь на это. Пристроив на коленях АКМ, вспоминаю недавний разговор с начальником Убежища…

* * *

– Тень, только тебе и отряду Лося под силу провернуть подобную операцию, – от бетонных стен отражается глухой голос Колесникова. Прошедшие годы его не пощадили, но он все так же силен и хитер. Помяв костяшками лысую голову, он вздыхает: – Сам понимаешь, иного выхода нет. Но этого Расчленителя надо кончать. Два отряда за месяц пропали. Ни следов, ни оружия, ни тел. Тень, сам знаешь, что это означает…

– Понимаю. Еда. Много еды, – киваю я.

Я стою в кабинете начальника Убежища, склонившись над картой. За прямоугольным столом сидят четыре мужика. Их взгляды устремлены на меня.

– Да, дело непростое, почти невыполнимое, – я поднимаю глаза. – Судя по схеме передвижения каннибалов, за ними кто-то следил? Кто именно?

– Хлыщ, – отвечает Колесников.

– В одиночку? – удивляюсь я. – Он не говорил.

– Мой приказ, – Колесников облокачивается на спинку стула.

– А что с прикрытием и оружием? – обращаюсь я к начвору.

Федоров исподлобья смотрит на меня:

– Из оружия – что хочешь, в пределах разумного, конечно. Но главное, – начвор выдерживает паузу, – в этот раз ты с отрядом Лося работаешь в одиночку, огласка нам ни к чему. И так ушей хватает. – Федоров многозначительно косится на дверь.

Я вопросительно смотрю на Колесникова.

«Когда они успели переиграть операцию? Чего мутят?» – вопросы без ответов.

– Думаешь, разведчиков и поисковиков кто-то закладывает? – осторожно спрашиваю я начвора. – Смысл? – пожимаю плечами. – Зачем прикармливать каннибалов?

Федоров открывает рот, но его перебивает Колесников:

– Кто знает. Надо все варианты учесть. Нам смута и лишние разговоры среди укрываемых без надобности… Арсеньев! – он поворачивается к эсбешнику. – Что там с пойманным уродом, раскололся?

Дмитрий вскакивает и, потупив взор, бубнит:

– Ничего путного не сказал. Так, слухи, с пятое на десятое. Одни бабкины сказки. Мол, есть кто-то над каннибалами, повыше Расчленителя, а что да как – молчок.

– Продолжай! – Колесников смотрит на Арсеньева.

– А что продолжать… того он… не выдержал допроса, кончился. Слабенький, видимо.

– Мать твою! Твои коновалы хоть раз могут задержанного по уму допросить?! А? – рявкает Батя, грохнув пудовым кулаком по столу. – Или… может, им сначала на тебе потренироваться? Стараешься тут, пытаешься концы с концами свести, а ты единственного свидетеля в расход пустил?! Передай своим, – Колесников грозно сверкает глазами, – еще раз такое произойдет, я с них лично шкуру спущу и на стену повешу! Понял?

Эсбешник судорожно кивает и садится.

– Подведем итоги, – берет себя в руки Колесников. – О готовящейся операции будем знать только мы, – он обводит взглядом присутствующих. – А детали, сроки, место проведения – только я, Тень и Федоров. Это значит, что в случае провала будет с кого спросить и кому предъявить, – Батя пристально смотрит на меня. – Итак, решено. Идешь с отрядом Лося.

В этот момент поднимается до сих пор молчавший Митяй.

– Игорь Владимирович! – ноет он. – Как же так! Я командир первого отряда! А моя группа за бортом! Что же, мы хуже, получается?! Ведь по-другому договаривались! Или я доверие из-за того случая потерял? – Митяй, зыркнув на меня, проводит рукой по подбородку.

Вспоминаю, как несколько дней назад я с одного удара вырубил его. Хорошо так вложился. Костяшки до сих пор болят. А то, что я малость свои нечеловеческие способности раскрыл – во мне и в лучшие годы семидесяти кило не набиралось, а тут такого бычару скопытил, – так это ничего, слухов и так полно. А он будет знать, как к малолеткам подваливать. Но я отвлекся.

– Может, разрешите идти двумя отрядами? – Митяй все не унимается.

– Цыц! Бесово отродье! – рявкает Колесников. – Как я сказал, так и будет! Планы изменились. Не такое это дело, чтобы выдвигаться в силах тяжких. Здесь скрытность нужна, незаметность. Один выстрел – и все, айда до хаты. Молчи! – Колесников осаживает Митяя, видя, что он порывается раскрыть рот. – Успеешь еще в спецназ поиграть. А если кто из вас лучше, чем Тень, стреляет, то скажите мне, старому. Так, мол, и так – есть у нас снайпер на примете. Молчите? Все. Решено. Свободны! Подробности потом!

Мы поднимаемся и идем к двери. Краем глаза замечаю, что Федоров переглядывается с Колесниковым.

– Тень! – зычный голос Игоря Владимировича бьет в спину не хуже молота.

Я поворачиваюсь.

– Останься, разговор есть.

Киваю и, поймав злой взгляд Митяя и удивленный Арсеньева, сажусь обратно. Дождавшись, когда дверь за чистильщиком и эсбешником закроется, Колесников знаком приказывает мне придвинуться ближе и тихо добавляет:

– Помнишь, мы недавно с тобой думали, как нам Расчленителя выманить? То да се перетирали, планы строили, а толком и не решили.

– Помню.

– Так вот, есть идея одна. Думаю, сработает. Но скажу сразу, от тебя потребуется выдержка и… – повисает пауза, – скажем, так, все твои необычные способности. А еще, – Батя на мгновение замолкает, – если справишься, то я обещаю решить твой вопрос с Машей. Кстати, – он внимательно смотрит на меня, – сколько ей до родов осталось? Месяц, да? Так что выбор за тобой.

«Дельная замануха, – зацениваю я. – Знает куда бить. Но бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Об этом надо помнить…»

– Чего молчишь? – спрашивает Колесников, буравя меня взглядом. – Думаешь, туфту гоню? Решай! Сам понимаешь, она, к сожалению, ослепла, – Батя вздыхает. – И чтобы ее оставить с тобой, мне придется супротив мнения общины идти. Это против правил, которые я – мы! – установили. Установили, чтобы выжить всем!

Сжимаю кулаки, пытаюсь сдержаться, чтобы не разразиться бранью. Смотрю Колесникову в глаза и понимаю, что он прав, и без него я ничего не могу сделать. От беспомощности хочется выть. Все мои способности, сила, заслуги – ничто против ярости толпы, которая послушна только ему.

«Складно говорит, точно ручей журчит. Что же они там с Федоровым замыслили?» – догадки рвут мозг на части.

– Ну, чего удумал? – по голосу чувствую, что Колесников теряет терпение.

Я киваю.

– Вот и лады, – кивает он в ответ. – Только помни, если возьмешься, обратного хода не будет. Если на полпути передумаешь – весь отряд положишь! Продолжать?

– Валяйте! – вздыхаю я.

– Слушай, – веско роняет Колесников. – Но сперва выпей, – на столе появляется запечатанная бутылка, до краев наполненная янтарной жидкостью, и три граненых стопарика. – Это тебе не самогон, коньяк тридцатилетней выдержки!

– А что, трезвым я вашу идею не осилю? – мои губы расползаются в деланной усмешке, но, глядя на серьезные лица мужиков, я быстро сгоняю ухмылку с лица.

– Так дело наше такое, что не каждый и на пьяную голову рассудок сохранит, – философствует Батя и пододвигает ко мне карту. – В «Мегу» помнишь, как идти?

– Помню, – отвечаю я.

– Вот чего мы придумали…

* * *

От воспоминаний меня отвлекает внезапно ожившая в нагрудном кармане рация. Машинально смотрю на часы.

«Мать твою! Почему так рано?! Ведь планировали под утро».

– Шшш… Третий, третий, шшш… – сквозь помехи эфира я едва различаю простуженный голос Хлыща. – Как слышно меня? Прием!

Откинув клапан застежки, я достаю рацию, нажимаю на тангенту:

– Сугроб, слышу тебя, прием!

Отпускаю кнопку.

Шшш…

Голос то пропадает, то вновь появляется.

– Я вижу их!.. Повторяю, вижу их!.. Они идут по вашим следам! Он с ними! Прием! Как понял? Они идут! Подтверждаю опознание главной цели!

Я с силой давлю на тангенту.

– Понял тебя, Сугроб! Что по времени? В график укладываемся?

Снова отпускаю кнопку. Прикладываю рацию к уху.

– Уже… шшш… Прошли…

Не могу разобрать, что он сказал.

– Сугроб, повтори! Где они? Не слышу! – я с трудом заставляю себя не сорваться на крик.

– Час! Не больше! Они будут у вас, – отвечает Хлыщ.

Шшш… Рация замолкает.

– Черт! Черт! Черт! – ругаюсь я.

Времени в обрез, а ловушка еще не готова. Хорошо, что Хлыщ успел меня предупредить, как и договаривались. Представляю, каково ему там одному, в ночи, сидеть на верхушке трубы ТЭЦ, но этому бродяге не привыкать шастать в одиночку, нюх у него – собакам и не снилось. О том, как объяснить ребятам поступление инфы, подумаю потом. Закоченевшие руки и ноги не слушаются, а мозг тем временем выстреливает команды:

«Сначала вниз, поднимать бойцов. Места намечены, МКАД и Новоегорьевское шоссе как на ладони. Главное – успеть!»

Хватаю рюкзак, «мосинку» и несусь по эскалатору. Ноги скользят. Поворот, другой. Перепрыгиваю через стол.

Быстрее!

Цепляю что-то носком ноги и едва не вспахиваю носом пол. Поднимаюсь и припускаю так, что захватывает дух. Забегаю в «Ашан», несусь мимо стеллажей и, рывком подняв рольставни, влетаю на склад. Мне в грудь утыкаются дула автоматов.

– Тень! – выдыхает Лось. – Ты чего носишься как угорелый?! Мы чуть не грохнули тебя.

Я набираю полную грудь воздуха и рявкаю:

– Подъем! Ноги в руки и ходу наверх, на «мост»! Каннибалы идут!

Бойцы на мгновение застывают, слышится матерный шепоток, но ребята быстро спохватываются. Слышится лязг затворов. Повторять два раза не приходится. Каждый знает, что делать. Только Шестой, явно растерявшись, хлопает глазами, за что сразу же получает подзатыльник от Костяна.

– В темпе! В темпе! – подгоняет Лось чистильщиков. – Черт, как они нас выследили? Мы же вроде оторвались от них? – Костян смотрит на меня.

– Не знаю, – вру я. – Может, «перцуха», что мы при отходе разбросали, не сработала?

– Думаешь, тварям нюх не отбили? – задумывается Лось. И сам сразу же отвечает: – Хрен теперь его знает! Когда вернемся, я Химику зубы все расшатаю, чтобы в следующий раз смесь нормально готовил!

– А я помогу! – вворачиваю я, вспоминая тот момент, когда я сам перед выходом из Убежища аккуратно помазал ОЗК Шестого «заманухой», жидкостью, которая своим запахом привлекает нюхачей. Мы иногда так делаем, чтобы привлечь и завалить тварей из засады. Причем в ту жидкость была добавлена особая вытяжка, которую несложно добыть в морге из трупа внезапно умершей женщины репродуктивного возраста. Хирург постарался. Нюхачи уловили женский запах, а уж как они там с людоедами общаются, мы до конца не знаем, но раз за нами погнался сам Расчленитель… Значит, приманка, как и рассчитывал Колесников, сработала. Каннибалы думают, что в отряде есть женщина. Женщин они не убивают, по крайней мере, сразу. Слишком ценный товар по нынешним временам, надо же как-то род продолжать. А чтобы никто из племени не вздумал покуситься на столь редкую и лакомую добычу, Расчленитель всегда производит захват сам. В этом мы успели убедиться за последнее время. Все эти мысли промелькнули у меня в голове за пару секунд. Словно издалека раздается голос Костяна:

– Весь боезапас с собой. Из нычки тоже все выгребаем. Припасы оставить, будет время, потом заберем. Все готовы? – он окидывает взглядом бойцов. – Тогда выдвигаемся!

В запарке никому не пришло в голову спросить у меня, откуда я знаю про каннибалов. Минуту спустя топот ног эхом разносится по залу комплекса. Мы бежим, взбивая грязно-белый снег и подсвечивая путь фонариками. Взлетаем вверх по эскалатору. Останавливаемся.

– Тень! – кидает мне Лось. – Ты где заляжешь?

– Посередине «моста», – отвечаю я. – Там обе стороны простреливаются.

– Понял! – кивает Костян. – Как думаешь, откуда они придут?

– Может, через второй корпус ломанутся, или по нашим следам пойдут. Кто знает?

– А откуда знаешь, что они идут? – не унимается Лось.

Ребята смотрят на нас.

Я лихорадочно соображаю, что ответить, и меня осеняет:

– Нюхача через прицел увидел, метрах в восьмистах отсюда. На эстакаде шарился, вынюхивал. Значит, каннибалы недалеко, ты же знаешь их тактику, этих тварей впереди высылать.

Лось кивает.

– Стремное наше дело. Чувствую, жара будет! Надо обе стороны «моста» перекрыть. Им придется подниматься, и тогда мы их накроем. Главное, чтобы боезапаса хватило.

– Хорошо, что здесь нычка была, – добавляю я. – «Монки» взял?

– Взял, – Лось указывает на увесистый рюкзак. – Жаль, две всего.

– Вот и пригодились, – ухмыляюсь я.

– Точно! – лыбится в ответ Костян. – Раз ты по центру, то я дальше засяду, – он машет рукой, – в том крыле, ближе к окнам. Вот и пришло твое время, – Лось снимает чехол с «Гнома» и раздвигает приклад шестиствольного гранатомета. Серьезная игрушка. Костян хлопает по барабану револьверного типа: – У меня есть чем их встретить, «подкидыши» уже заскучали. А теперь вы, ежики, – обращается Лось к тихо стоящим бойцам. – Хром, Краб! Вы вон там заляжете, – он тычет пальцем в угловое крыло комплекса. – Сами выберете, у какого окна, места навалом. Центр и правый фланг ваши. И помните, открывать огонь только после выстрела Тени! Раньше ни-ни! Себя не обозначаем.

Братья кивают и бросаются вперед, быстро исчезая во тьме.

– Теперь вы, – Костян смотрит на Рентгена и Шестого. – Один остается с Тенью, второй…

– Мне нужны оба, – обрываю я Лося.

– Зачем? – удивляется он.

– Рентген за наблюдателя, а этот, – я киваю в сторону Шестого, – тылы прикроет, будет смотреть на Дзержинское шоссе и, если что, предупредит заранее.

Лось смотрит на меня, думает. Я чувствую, как он анализирует полученную информацию, и его доверие ко мне испаряется как масло с подогретой сковородки.

– Ну, хорошо, – соглашается наконец Лось. – Колесников говорил, чтобы тебе зеленый свет во всем давал, не обеднею…

Костян поворачивается и быстрым шагом уходит на противоположную сторону «моста». Я провожаю его взглядом, пока его фигура не исчезает во мраке.

– Так, бойцы, – обращаюсь я к Лешке и Шестому, – видите вон то разбитое окно возле прилавка? – Я показываю на мою недавнюю нычку. – Наше место там. Лучше не придумаешь, вся местность как на ладони. Но сначала мы с тобой, – я смотрю на Шестого, – прогуляемся по шоссе и поставим «растяжку».

Даже сквозь линзы противогаза я замечаю, как глаза бойца становятся размером с блюдца.

– Ты сбрендил?! – выдавливает он. – Переться туда? Ради чего? Мины ставить? Не пойду!

– Ты, видимо, не понял, – ласково говорю я, а затем рявкаю: – Это – приказ! Или ты идешь со мной, или я валю тебя к чертям собачьим за саботаж прямо здесь и сейчас! Хочешь пораскинуть мозгами? – ствол моего автомата упирается в голову Шестого. Мы смотрим друг на друга. – Десять секунд на раздумье. Решай!

– Твоя взяла, сука! – шипит он. – Вернемся в Убежище, все про твое самоуправство доложу!

– Заткнись, урод! – прикрикиваю я. – Спускаемся и поднимаемся по веревке. Лешка, крепи!

Рентген, метнув на меня удивленный взгляд, бросается к проему, на ходу извлекая из рюкзака туго стянутую бухту стропы. Зацепив карабин за трубу, он отходит в сторону.

– Шевелись быстрее! – я бью Шестого прикладом по спине. – Ты спускаешься первый, я за тобой, а то передумаешь еще.

Ухватившись за веревку, парень быстро соскальзывает вниз.

– Ты чего удумал? – спрашивает меня Лешка, едва фигура Шестого исчезает во мраке. – Чё там шариться?

– Сам все увидишь, – бурчу я, перебрасывая автомат за спину. – Жди…

* * *

Проваливаясь в снег, мы с Шестым идем по дороге. Полная луна изредка мелькает сквозь разрывы в облаках. Я знаю, что нас видно из проемов, но Краб с Хромом, а тем более Лось орать: «Куда вы пошли на ночь глядя, вернитесь!», не будут.

Задыхаемся. Ощущение, что к ногам привязаны пудовые гири. Каждый шаг дается тяжелее предыдущего. Семьсот метров превращаются в семь километров, да еще этот ветер в лицо, будь он неладен. Петляем между автомобилей и, наконец, выходим на точку.

– Здесь поставим! – я показываю на примеченный мной ранее разрыв в ограждении. – Каннибалы отсюда полезут. Глянь!

– Откуда знаешь? – шепотом спрашивает Шестой, водя стволом «калаша» из стороны в сторону.

– Оттуда… – тихо отвечаю я, делая шаг в сторону.

Видимо, он что-то почувствовал. Может, интонацию в моем голосе. Боец круто поворачивается. Поздно. Я бью его прикладом в голову.

Тихо вскрикнув, он валится в снег. Теперь главное не мешкать. Расстегиваю карман разгрузки, нащупываю наручники. Один браслет замыкаю на запястье Шестого, другой – на трубе ограждения. Обыскиваю его. Автомат, пистолет, нож – все забираю. Перерезав лямки, сдергиваю с него рюкзак.

«Теперь я знаю, что чувствовал тогда Колесников, когда послал нас – восьмерых пацанов – на убой…» Я стараюсь не думать о том, что мне предстоит сделать дальше. Теперь мне с этим жить…

Дернув цепочку, проверяю, надежно ли защелкнулись наручники, затем вкалываю Шестому ударную дозу «химзы» – так мы зовем самодельное обезболивающее, которое делает Химик. В зависимости от дозы человек или вырубится, или у него будут прекрасные яркие галлюцинации. В этот момент Шестой приходит в себя.

– Тень… – Шестой едва шевелит губами. – Тень! Ты чего удумал?! – он дергает рукой. – Тень!!! – его крик эхом разносится вдоль шоссе.

Молчу. Словно скажи я хоть слово, и зыбкая грань между долгом и состраданием падет.

«Эмоции прочь! – уговариваю я сам себя. – Это все ради Машеньки. Он не человек! Мародер, приговоренный к смерти. Бог знает, чем еще он занимался в Убежище. Может, ему и человечины довелось испробовать. Теперь он сам на месте “свиньи”».

Смотрю на Шестого. Сквозь стекла противогаза на меня таращатся безумные глаза.

– Тень! Мать твою! Отпусти! Ты чего? Ну, пошутили, и будет! – он тщетно пытается встать. – Тварь! Знаешь, что мои кореша с тобой в Убежище сделают?!

Пропускаю слова мимо ушей. Он брыкается, норовит меня пнуть, но я уворачиваюсь.

– А это напоследок, для аромата, – я вытаскиваю из кармана разгрузки небольшой металлический цилиндр. Раскрутив две половинки, достаю кусок пенопласта, бросаю его на бетонную ограду и наступаю. Под подошвой хрустит запаянная в контейнер стеклянная колба. – Ты знаешь, – обращаюсь я к Шестому, – для нюхачей запах женщины все равно, что маяк в ночи. Теперь ты – отличная приманка, а мне пора уходить.

Поворачиваюсь.

– Тень! – безумный крик ударяет меня в спину как пущенный топор. – Тень, прости меня! Я все понял! Лучше убей меня! Не оставляй вот так! – слова уносит ветер.

Шестой вскоре затыкается, видимо, осознав, что так он становится лакомой добычей не только для каннибалов, но и для всяких ночных тварей.

Представляю, каково ему, когда моя фигура исчезла во мраке. Ужас и обреченность от осознания того, что дальше – только смерть…

Вскоре я уже карабкаюсь обратно на «мост». Перевалив через проем, в изнеможении валюсь на бетон, утыкаясь резиновой харей в снег.

Раздается хруст снега. Это ребята собираются вокруг меня.

– Ты чего сделал-на?! – растерянно вопрошает Лось, присаживаясь рядом. – Зачем ты так, а? Ты типа командир теперь, что ли, а?

Встаю. Костян внимательно смотрит на меня, впрочем, как и остальные. Жизнь научила нас легко относиться к смерти, и не думаю, что им особо жаль Шестого, тем более, что он не один из нас. Здесь иное, я точно читаю их мысли. «Можно ли ему доверять?» – думают ребята. Меня же волнует другое: «Смогу ли я после всего этого положиться на них?»

– Командиром был и есть ты, – медленно говорю я, не поднимая глаз. – Но иного выхода нет… Его приговорили к смерти, а нам надо приманить и удержать каннибалов на месте, чтобы перестрелять… Теперь – это мой грех… Не ваш…

– Теперь уже наш, – мрачно роняет Костян. – Признавайся, каннибалы – твоя работа?

– Нет, – качаю головой, – не моя.

– Я хотел бы тебе верить, – вздыхает Костян, – ведь ты мой друг. Хотел бы…

– Так что тебе мешает?

– Ты впервые все решил за нас, даже не предупредив, – произносит Лось. – Вот почему.

– А зная заранее, вы бы согласились? – смотрю ему в глаза.

– Кто знает, теперь-то уже все равно, – Костян вяло машет рукой.

– Тогда по местам! – рявкаю я. – Обливаемся дизухой. Надо отбить запах. Впереди бой!

Достаю фляжку. Спрыснув мутной, отдающей керосином жидкостью ОЗК, ребята расходятся по своим позициям. Но вот прежний ли отряд?..

– Бойцы! – окликаю я их, решив открыть все карты. Хром, Краб и Лось поворачиваются, свет луны серебрит ОЗК, играет на линзах противогазов, отчего ребята напоминают мне призраков. – Шестой под ударной дозой «химзы». Он ничего не должен почувствовать, но даже если его начнут рвать заживо, категорически запрещаю открывать огонь раньше меня! Слышите? Это прямой приказ Бати! Всем ждать моего выстрела, там должен быть Расчленитель! Сдюжите?

– Мы же чистильщики-на! – басит Лось. – Только обещай, – он мнется, – обещай нам всем… что вторую пулю всадишь в башку Шестого!

– Будь уверен, – с легким сердцем киваю я.

– Тогда лады!

В этот момент со стороны дороги раздается протяжный вой.

– О, это уже волкособ! – замечает Лось. – Повоюем-на!

Братья и Костян скрываются в сумраке.

– Лешка! Чего тормозишь? На позицию! – приказываю я застывшему Рентгену.

Лешка бросается за мной к оконному проему. Мы залегаем в метре от перекошенной рамы, стараясь уловить сквозь шум ветра, бьющего в лицо, хоть один подозрительный звук.

Часто дышу, до предела насыщая легкие кислородом. Медленно «прозревая», начинаю отчетливо видеть каждую деталь обезображенной местности.

Приклад «мосинки» упирается в плечо. Цевье, обмотанное мешковиной, лежит на рюкзаке. За пазухой, в холщовом мешочке, согреваются патроны. Дуло «трешки», вместе с примкнутым штыком, смотрит в ночь. Жду.

– Как долго ты сможешь в гляделки играть? – спрашивает Лешка, осматривая окрестности в бинокль ночного видения. – Я вот даже при луне в него толком ничего не могу разглядеть, все сливается. В голову сильно отдает?

– Терпимо, – отвечаю я, стараясь не обращать внимания на нарастающую боль в висках. – Нам с тобой не впервой. Ты, главное, ближние подходы стереги, а я на «дальняке» отработаю.

Рентген согласно угукает. Проходит минута, другая.

– Не видать пока? – интересуется Лешка, отрываясь от бинокля. – Как думаешь, скоро они покажутся?

Вместо ответа я шепотом затягиваю:

– «Черный ворон, черный ворон. Что ты вьешься надо мной?» Давай Рентген, подпевай! – подбадриваю я.

– «Ты… доо… бычи не добьешься»… – неуверенно подхватывает Лешка и осекается.

– Ну, давай дальше! Или слова забыл? – я тычу его кулаком в бок.

– «Черный ворон, я не твой!» – заканчивает Рентген. – Продолжать? – спрашивает он.

– Давай, всем чертям назло! – азартно говорю я. – Только, чур, вполголоса!

Лешка кивает, и мы едва слышно поем:

Черный ворон, черный ворон,

Что ты вьешься надо мной?

Ты добычи не добьешься,

Черный ворон, я не твой!

Что ж ты когти распускаешь

Над моею головой?

Иль добычу себе чаешь?

Черный ворон, я не твой!

Иль добычу себе чаешь?

Черный ворон, я не твой!..

Глава 2

Охота «на живца»

Ночь. Рынок «Садовод». Недалеко от «МЕГИ»

Вдоль торговых рядов осторожно движется тень. Могучие лапы, поросшие густой белой шерстью, уверенно ступают по снежному насту. Тварь, поворачивая башку то вправо, то влево, принюхивается к морозному воздуху.

Поравнявшись с занесенными снегом контейнерами, зверь – потомок щенков-мутантов, рожденных Даной, неожиданно замирает. Угли горящих глаз волкособа смотрят во тьму.

Ветер приносит звук осторожных шагов. Зверь, вздыбив шерсть на загривке, глухо рычит.

В ответ раздается тихий свист, и из мрака, прихрамывая, выныривает сгорбленная фигура в прорезиненном плаще.

– Цербер! Это я – Эльза! – слышится из-под маски противогаза.

Женщина останавливается и, тяжело дыша, опирается на палку. Ее ладонь скользит за пазуху. Пальцы в обрезанных перчатках нащупывают спиленную рукоятку двуствольного обреза, закрепленного ремнем у левого плеча.

«Да… стара я стала для таких прогулок», – думает Эльза, глядя на волкособа.

Сделав вид, что она просто оправляла капюшон, старуха произносит:

– У меня есть для тебя подарок!

Эльза стягивает котомку с плеча и, немного порывшись, достает из нее человеческую кисть с обгрызенными пальцами.

– На, держи!

Она кидает подачку. Волкособ, разверзнув пасть, на лету ловит обрубок и, довольно урча, бросает его подле себя. Придавив конечность лапой, он склоняет крутолобую башку. Исподлобья смотря на старуху, зверь вонзает длинные клыки в заледеневшую плоть.

Слышится хруст костей. Затем волкособ подходит к Эльзе. Стоя с ней вровень, почти не уступая ей ростом в холке, зверь позволяет женщине провести рукой по загривку. Запустив озябшие пальцы в густую шерсть, Эльза ласково говорит:

– Еще хочешь? Свежатинки, как ты любишь, – сквозь стекла противогаза колким льдом блестят синие глаза.

Зверь смотрит на старуху и облизывает ей руки.

– Следуй за мной, – приказывает Эльза.

Развернувшись, она ковыляет в глубь рынка. Волкособ идет за ней. Вскоре, заметив чернеющий провал в земле, напоминающий разверзнутую глотку, что ведет в самые глубины ада, старуха замирает. На мгновение ей кажется, что из тьмы на нее смотрят десятки пар глаз.

– «Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной»… – шепчет Эльза. Затем, обращаясь к волкособу, она добавляет:

– Знаю, тебе не терпится отведать плоти шестерых грешников, ведь они хотят убить одного из моих детей, а значит, осмелились бросить вызов нашему Богу! Но ты должен выждать! Мне было странное видение… – старуха замолкает, точно раздумывая, продолжать ли разговор дальше. – Так надо. Пусть все пока идет по их плану, и грешники исполнят задуманное! Не мешай им, действуй только тогда, когда в бой пойдет основная масса, – Эльза заглядывает в глаза зверя. – Обещаешь? – она хочет дотронуться до волкособа, но Цербер внезапно скалится.

– Что с тобой? – тревожится старуха, озираясь по сторонам. – Они уже здесь? Ты чуешь их?

Из-под земли доносится неразборчивый говор.

– Они пришли! – выдыхает Эльза. – Обожди! – старуха придерживает рвущегося вперед Цербера. – Я слушаю, что они говорят! Чем-то недовольны, – Эльза смотрит на волкособа. – В этот раз я спущусь к ним одна. Чуть позже я догоню тебя и дам знать, когда начать охоту! А теперь иди!

Зверь, махнув хвостом, нехотя идет в сторону «МЕГИ», но через несколько шагов останавливается и оборачивается.

– Иди! – кричит Эльза, махнув клюкой. – А я должна навестить моих детей! – и под леденящий душу вой Цербера она медленно шагает во тьму провала…

* * *

– Тень, ты слышал? – шепот Рентгена раздается прямо под моим ухом. – Как думаешь, далеко он?

– Нет, – я шарю прицелом по трассе. – Близко. Лежи тихо и готовься.

– Тень! – Лешка сопит и все не унимается. – А правду говорят, что примета такая есть – где волкособ прошел, там и каннибалы покажутся?

– Да отстань ты! – шикаю я на него. – Примет-то у нас не счесть, вот только волкособы как загонщики у них. А теперь будь добр, заткнись и жди!

Проходит не больше минуты, прежде чем я снова слышу его голос.

– Гляди, вот он! – Лешка чуть привстает. – Альбинос! Ведешь его?

Я, провожая взглядом крадущегося по эстакаде белоснежного волкособа, нехотя отрываюсь от прицела «мосинки».

– Вел! Пока ты не дернул! – рычу я шепотом. – Ты чего позицию демаскируешь, а?!

– Да я только разок гляну и обратно отползу.

Прильнув к окулярам бинокля ночного видения, Рентген цокает языком.

– Какой огромный! Весь в шрамах! Прикинь, сколько в нем дури! Слышь, Тень, – Лешка поворачивается, – а ты раньше видел таких? – не дожидаясь ответа, он протягивает мне бинокль. – На вот, посмотри.

Я мотаю головой. По правде говоря, болтовня Рентгена меня уже порядком достала. Но как наблюдателю ему нет равных. Глазастый, а то, что разговаривает много, так это обычное явление у него – мандраж, адреналин бьет, ведь не каждый день мы такие операции проворачиваем.

– Бери! – продолжает упорствовать Лешка. – Это тебе не через прицел смотреть.

Для того чтобы он отстал, протягиваю руку. Беру бинокль. Прильнув к окулярам, устанавливаю резкость. Смотрю на волкособа.

Зверь, бредя вдоль дорожного ограждения, неожиданно останавливается и к чему-то принюхивается. Понаблюдав за ним с минуту, отдаю бинокль Рентгену.

– Опа! Пропал! – теряется Лешка, шаря окулярами по эстакаде. – Куда он мог заныкаться?

– Да вниз спрыгнул, – поучаю я, – а ты прозевал.

– А чего он тогда Шестого на зуб не испробовал? – хмурится Рентген. – Ведь совсем рядом был!

– Чего! Чего! – передразниваю его. – Сытый, наверное! Не время сейчас в следопытов играть. Наблюдай! Только молча!

На этот раз проходит несколько минут, прежде чем Лешка снова трогает меня за плечо.

– Вот они! Появились черти! – горячо шепчет он.

Наблюдая за эстакадой в снайперский прицел, я вижу, как по ней бегут сгорбленные фигуры. Обычно каннибалы вооружены топорами, тесаками и самодельными копьями, но у этих замечаю и огнестрел. Автоматы или ружья – непонятно. Так, дело осложняется!

– Потрошителей двадцать пять… тридцать… Тридцать пять! Есть оружие, часть в противогазах, часть в респираторах, замотаны в плащи и какие-то рубища. Почему их здесь так много, а, Тень? – палец бойца гладит спусковой крючок.

– Не отвлекай меня! – шиплю Рентгену, мысленно прикидывая количество выстрелов.

Я бы и сам хотел знать, откуда здесь взялось столько уродов. Не похоже на них. Даже в случае охоты они такими большими группами не передвигаются. Что-то намечается…

Ветер доносит отчаянный крик Шестого. А вслед ему несутся гортанные крики, в которых с трудом угадываются осмысленные слова.

– Смотри, нюхачи! – Рентген вытягивает руку, тыча пальцем в сторону небольших существ с непропорционально длинными конечностями.

Помню, как однажды отряд Митяя грохнул такого и приволок в Убежище к Хирургу. Мы смогли рассмотреть тварь, чем-то напоминающую гигантского паука на четырех лапах, во всех подробностях.

Мы тогда еще спорили, из чего могло получиться такое существо, но так и не пришли к единому мнению. Разум отказывался верить, что такое могло вырасти, например, из ребенка…

Глубоко посаженные глаза-бусины. Вывернутые суставами назад конечности, похожие на человеческие руки с тремя когтистыми пальцами. Сплюснутые безволосые головы, тонкая линия рта, усеянная острыми иглами зубов и огромный провал вместо носа, закрытый подвижной перепонкой. Отсюда и название – нюхачи.

По опыту знаю: достаточно кровоточащей раны или запаха гниения, как жди их – стервятников радиоактивного Подмосковья…

Ведомые на длинных поводках, трое нюхачей тянут каннибалов точно к Шестому. Потрошители его окружают, наставляют на него оружие, тихо переговариваются между собой, но близко не подходят, явно кого-то ждут. Внезапно нюхачи одновременно привстают, поворачивая головы в нашу сторону.

«Черт, неужели нас чуют? – я обливаюсь потом. – Хотя нет, бред. «Аромат», источаемый Шестым, должен затмить все запахи в округе».

– Тень! – зовет меня Лешка. – Они могут знать, что мы здесь?

– Откуда! Нас не видно, не слышно, а запах дизтоплива наш перебивает. А вот где Расчленитель? Пришел ли он? Или вся наша операция сведется к бою с обычными потрошителями?

Эти вопросы волнуют меня больше всего. Вожу прицелом по толпе.

– Смотри! Вот он! – Рентген едва не вскакивает.

– Где? – оживляюсь я, и тут замечаю, что картинка, задрожав в окуляре, быстро мутнеет. Пережег я себя. Слишком долго «зрение» держал.

– Да вот же он! Гляди на десять метров левее! – Лешка поворачивает ко мне голову, всматривается. – Что, все, отруб схватил?

Я нехотя киваю.

– Дай мне минуту, восстановлюсь.

– Заметано, – Рентген возвращается к наблюдению.

– Ты на правую руку смотри! – напоминаю я ему.

– Да знаю! – дергается Лешка. – Не у каждого на месте предплечья полотно пилы присобачено.

Он вглядывается во мрак. Через несколько секунд раздается шепот:

– Тень! Подтверждаю опознание цели, – голос Рентгена заметно дрожит. – Это Расчленитель!

Я, несколько раз глубоко вдохнув и послав страшную головную боль к такой-то матери, снова приникаю к наглазнику прицела. Пусть и смутно, но вижу, как среди толпы потрошителей, словно рассекая каннибалов на две группы, движется широкоплечая фигура, замотанная в какую-то непонятную одежду. Лицо закрыто респиратором с двумя фильтрами и маской с панорамным остеклением.

Расчленитель, уверенно ступая по снегу, направляется к Шестому. Беру его на прицел, но каннибал, будто что-то почуяв, склоняется над мародером, прячась за спинами соплеменников.

«Время! – мысленно ору я себе. – Время идет! Сейчас он снимет с него противогаз, поймет, что это не баба, и понеслась душа в рай… А цель прикрыта со всех сторон. Если и стрелять, то только в голову, но на таком расстоянии и при боковом ветре есть шанс промахнуться, а второй возможности может и не представиться. Хотя…»

Наблюдаю за раскачивающимися проводами линий электропередач. Мозг привычно высчитывает необходимые величины: расстояние, деривация пули, температура воздуха, угол возвышения. Мои размышления прерывает шепот Рентгена:

– Они содрали с него противогаз! – с волнением говорит он. – Смотрят на него! Окружают, мне его не видно!

В этот момент ветер приносит надрывный человеческий крик, от которого я вздрагиваю. Кажется, что нескончаемый вопль Шестого, минуя все преграды, долбит прямо в мозг.

«Что они с ним делают? – меня лихорадит. – Ведь под действием той бодяги, что я ему впрыснул, Шестой должен был превратиться в бесчувственную куклу и уснуть. А это больше похоже на вивисекцию».

Надрывный крик становится все громче.

«Что за!.. Неужели в человеческих легких столько воздуха?! – мысли лихорадочно скачут у меня в голове. Пока одна из них не полыхает догадкой: – А если обезболивающее не сработало?! Или… – чувствую, как по жилам вместо крови течет ледяное крошево, – …не должно было сработать?!»

– Заткнись! Заткнись! – стонет рядом Рентген. – Господи! Умоляю, пусть он заткнется!

Пытаюсь поймать в прицел Шестого. Его почти не видно за туловищами каннибалов.

«Хрен с ним, с заданием! Только бы избавить его от страданий!»

Вытащив из-за пазухи согретый патрон, заряжаю Треху. Прицеливаюсь и уже готовлюсь нажать на спусковой крючок, как крик, сменившись визгом, неожиданно обрывается, словно по туго натянутой струне рубанули мечом.

«Мечом… – от догадки меня начинает мутить. – Ему отпилили…»

Каннибалы расступаются, и я вижу, как Расчленитель, повернувшись ко мне боком, поднимает на вытянутой руке откромсанную голову Шестого.

Время для меня останавливается. Звуки исчезают. «Только ты и я. Только я и ты», – пульсирует в мозгу в такт бешено стучащей в висках крови. Подкручиваю маховички, внося поправки на расстояние в ветер. Смещаю острие прицельного пенька, «насадив» на него голову Расчленителя.

Пора.

Указательный палец, юркнув в вырез в рукавице, ложится на спусковой крючок. Металл приятно холодит кожу. Выбирая свободный ход механизма, чуть прижимаю спуск. Теперь остается только дожать. Глубокий вдох. На выдохе задерживаю дыхание. Дожимаю…

Грохот выстрела бьет по ушам. Приклад толкает в плечо. Вижу, как башка Расчленителя резко дергается, и он падает на спину.

– Есть! Есть! – беснуется Рентген, поливая людоедов очередями из РПК. – Ты кончил его! – слова тонут в грохоте выстрелов из «калашей» из соседнего крыла. Это братья вступили в дело.

Мне и самому хочется вскочить и заорать как сопляку: «Попал!», но мозг расчетливо посылает команду: «Перезарядка!» – дергаю ручку затвора вверх и назад.

Дымящаяся гильза падает в снег. Отработанным движением руки вбрасываю трассер в патронник. Снова лязгаю затвором.

Часть людоедов огрызаются ответным огнем, но им нас не достать. Вижу, что с десяток потрошителей, прикрыв собой тело Расчленителя, отползают назад и, перекинув его через дорожное ограждение, прыгают следом. Остальных косят пули. Молодцы Хром с Крабом! Дают им жару! Лось пока молчит, и правильно, его время еще не пришло, вот как метров на триста подойдут к нам, можно будет и из «Гнома» тварей накрыть.

Стреляю. Красный росчерк уходит во тьму. Каннибалы мечутся вдоль трассы.

– Левее берите! – кричу я, надеясь, что братья меня услышат. – Ориентир по трассеру! – В голове проносится: «Эх! Был бы АГС – 17 или 30, осколочными бы всех покрошили! Мечты…»

Внезапно ловлю себя на мысли, что не слышу характерного ворчания РПК Рентгена.

– Лешка! Мать твою! Уснул?!

Поворачиваюсь и вижу, что на меня направлен ствол пулемета.

– Рентген! Ты чего? – спрашиваю я, стараясь незаметно переместить руку к кобуре.

– А ну, не елозь там! – приказывает Лешка. – Давай автомат! Ну, живее!

Нехотя бросаю АКМ к ногам бойца.

– Винтовку в сторону!

Выполняю приказ.

– Рентген! Ты чего задумал? Убери ствол! – стараюсь протянуть время и сообразить, что делать дальше: «Черт, опять я вляпался во что-то. Подловил меня, падла! А выхватить ПМ и выстрелить я не успею».

– Ничего личного. У меня просто нет иного выхода, – тихо говорит Лешка, – а объяснять почему – долго, – ствол пулемета смотрит мне в лицо. – Прости и… – перехватив мой взгляд, он осекается и вздрагивает. Я смотрю ему на спину, в темноту, где со стороны эскалатора показывается белоснежный волкособ.

– Твою-то мать! – шепчу я. – Откуда он здесь взялся?!

На раздумья нет времени.

– Рентген! Мешаешь! Сзади! Пригнись!

Боец поворачивается. Пошатнувшись, вскидывает РПК и нажимает на спусковой крючок. Пули высекают искры по металлическим опорам. Но волкособ двигается с немыслимой скоростью. Два прыжка – и он уже рядом с нами.

Неуловимое движение когтистой лапы – и меня пятнает красными брызгами. Кажется, безмолвный крик Лешки длится вечность.

Схватившись за разорванное горло, Рентген валится навзничь и, несколько раз судорожно дернувшись, затихает в луже крови.

Зверь, вперив в меня угли горящих глаз, перешагивает через тело. Глухо рыча, он начинает загребать задними лапами снег.

Я быстро перекатываюсь на спину, по пути умудряясь схватить и перезарядить винтовку. Приставляю приклад к плечу. В голове свербит мысль: «Надо попасть ему в глаз. Иначе такую тушу не остановить».

Стреляю навскидку. Грохот выстрела тонет в утробном реве волкособа.

Зверь мотает окровавленной башкой. Видимо, пуля лишь черканула по черепу, чуть оглушив тварь. Волкособ бросается вперед.

Я встречаю его ударом штыка. Трехгранное лезвие едва входит в необхватную грудь и точно натыкается на сталь. Упираюсь изо всех сил, стараясь вогнать штык как можно глубже. Руки скользят по винтовке.

Волкособ рвется вправо, и клинок, тонко дзинькнув, ломается у основания. Я едва успеваю перехватить «трешку» за цевье, как зверь, припав к земле, готовится к новой атаке.

– На, получи, сука! – падаю на одно колено и вкладываю в удар все силы.

Попадаю прикладом зверю по морде. Ощущение, что я приложился о бетонный столб. Винтовка ломается на две части. В этот момент с противоположного конца «моста» доносится автоматная и ружейная пальба, слышатся гортанные крики.

«Каннибалы! – мелькает в голове. – И эти здесь!»

Внезапно снизу словно гремит гром. Здание сотрясается от череды взрывов. Слышится звон разбиваемого стекла. До меня доходит, что это Костян несколько раз шмальнул из «Гнома».

С той стороны «моста» отчаянно долбят автоматы. Судя по перемещающимся звукам, ребята по очереди прикрывают друг друга.

«Черт, а я застрял здесь! – досадую я. – Чтобы помочь им, мне нужно пройти через эту тварь».

Волкособ чего-то ждет, точно держит меня. До автомата мне не дотянуться. Слышу крики и мат. На той стороне «моста» мелькают серые тени. Гулко бухает граната. Слышится топот ног. Внезапно раздается громкий вопль, хлопает подряд несколько ружейных выстрелов, и один из «калашей» захлебывается.

– Стреляйте, мать вашу! – кричит Лось. – Хром! Краб! Вы чего там?! – его голос пропадает в жутком кличе каннибалов. «Абакан» начинает стрелять одиночными. Затем раздается щелчок подствольника.

Бам!

Раздается пронзительный визг, сменяющийся раскатистым ревом. Пытаюсь разобрать слова, но слышу только:

– Урх! Урх! Урх… – Будто кто-то заводит дизель-генератор.

«Сколько же их там?» – в отчаянии думаю я.

Чуть повернув голову, слежу за волкособом.

Он продвигается ко мне.

Выхватываю из кобуры пистолет.

Кувырок в сторону.

Бам! Бам!

На белом мехе появляются красные пятна. Зверь замирает, и это дает мне секундную передышку. Держа волкособа на прицеле, я, отталкиваясь ногами, ползу на спине. Нас разделяет метра три. Упираюсь в стену. Все. Шесть патронов и – смерть.

Сердце готово выскочить из груди. Зверь не сводит с меня взгляда. Он делает шаг в сторону. Короткий хвост мелко подрагивает. Пригнув голову к полу, волкособ скалится и глухо рычит.

Вдох. Выдох.

Вдох. Выдох.

От избытка адреналина ствол пляшет в руке.

Пора.

Бам! Бам! Бам!

Три выстрела сливаются в один.

Но зверь прет вперед.

«Пуленепробиваемый, что ли?! Хотя нет, вон, вся грудь залита кровью».

Секунда – и волкособ прыгает на меня, впечатывая в пол. Тяжелые лапы давят на плечи.

– Тень! – доносится откуда-то издалека. «Абакан» замолкает и вместо него начинает стрелять очередями АПС.

– Тень! – голос Лося тонет в криках каннибалов. – Они прорвались! Их до фига! Мы отбросили первую волну, но они собираются внизу, на эскалаторе. Хрома и Краба разорвали, патроны кончились, меня ранило! Я подрываю «монки» и заберу их с собой!

Кровь застилает глаза. Хочется выть от обиды и злости. Я положил весь отряд и издохну сам. Пытаюсь вырваться из-под зверя, но, наверное, легче сдвинуть бетонную плиту, чем эту бронированную тварь.

Ору в ответ:

– Лось! Давай! Пусть эти твари подавятся!

Надо мной разверзается зубастая пасть. Вязкая слюна капает на маску противогаза.

«Вот и все, конец, – обреченно думаю я. – Доигрался. Но тебя я заберу с собой».

Слышу снизу крики каннибалов. Сколько же их тут? Приставляю ствол пистолета к голове волкособа. Палец тянет спусковой крючок. Внезапно комплекс сотрясается от мощнейшего взрыва. За ним следует второй. Сверху падают фальшпанели. «Мост» скрипит, стонет, как живое существо. Чувствую, как дрожит вся конструкция. Зверь поворачивает башку, следя за тем, как гнутся металлические опоры. Чувствую, что пол, вздрогнув, начинает скользить вместе со мной куда-то вниз.

Волкособ успевает схватить меня за лодыжку. Ногу дергает вверх и выворачивает в суставе. Ору от боли. Меня, словно тряпичную куклу, швыряет из стороны в сторону.

– Умри! – кричу я, пытаясь прицелиться зверю в голову. «Мост» начинает проваливаться.

Резко мотнув башкой, волкособ разжимает челюсти и прыгает в сторону эскалатора. А я, со всего маху приложившись головой об пол, понимаю, что лечу вниз с высоты третьего этажа.

Шум ветра в ушах сменяется грохотом рушащегося комплекса и отчаянными криками каннибалов. Это как раз тот случай, когда громкое эхо вызывает сход лавины. Здание складывается вслед за переходом между двумя корпусами, а я по странному стечению обстоятельств падаю в сугроб, влетев между бетонной опорой и дорожным ограждением. Пистолет я каким-то чудом не выпустил из руки. Повезло, наверное. Сверху плашмя падают плиты перекрытий, металлические балки и куски бетона. Меня заваливает. Вскоре наступает тишина, и я отрубаюсь…

* * *

Сколько я пробыл в этом «склепе»? Пять минут? Полчаса? Кто знает… Лежу на спине. В голове царит сумбур и хаос. Мысли, как бумага, рвутся на части.

Мне трудно дышать. Что-то острое впивается в бок. Неподъемная тяжесть давит на грудь. Плююсь кровью. Но я жив.

Прихожу в себя, заодно пытаясь восстановить минувшие события.

«Кто-то меня предал. Но кто? Колесников? Зачем? Какая ему выгода пускать меня в расход? Хлыщ? Нет, отпадает. Митяй? А вот этот может, тварь еще та, с того самого момента, как мы познакомились. Мог он Рентгена надоумить? Мог. Отношения у них нормальные. Лешка ждал, пока я Расчленителя не завалю, и только потом решил меня грохнуть. В чем ему выгода? Как он сказал: «Ничего личного». Значит, есть третья сторона. И откуда здесь взялось столько потрошителей? Тоже задачка. Да, попадалово. Хотел оказаться умнее всех, провернуть «охоту на живца», как когда-то уже сделали со мной, спасти Машу и ребенка… И вот результат: из-за меня погибло столько людей. Недаром говорят, не рой яму другому. Но ныть нельзя. Надо думать про Машульку. Ей без меня в Убежище не выжить, а значит, подыхать я не имею права. А ответы я со временем получу. Или выбью. Так или иначе…»

От обиды мне хочется выть. Боль щемит сердце. Но мысли о Маше придают мне сил. Дойти до Убежища без амуниции, оружия, припасов я и не надеюсь. Нужно дойти до «Точки», так мы называем сельхозмашиностроительный завод имени Ухтомского. Он здесь недалеко – в Люберцах. Там есть бомбарь, в котором мы давным-давно оборудовали хорошо законспирированный схрон. Это я настоял его сделать, как чувствовал, что пригодится. Не думаю, что за эти годы кто-то нашел его. По крайней мере, от ребят я такого не слышал. Конечно, многим там не разживешься – «ништяков» не густо, но запасной ОЗК и оружие там есть. Вот только со жратвой проблема, но в моем положении глупо привередничать. Главное – дойти до завода.

Надеюсь, каннибалы уже ушли. По крайней мере, криков раненых не слышно. Таких они забирают с собой, и не для того чтобы вылечить, зачем еде пропадать? Поднатуживаюсь и, обдирая ткань ОЗК, рывками выползаю из «склепа» наружу. Чувствую, как кожу лица жалит обжигающе холодный ветер. Значит, противогаз порван. Ощупываю его. Так и есть, дырища. Хорошо хоть линзы целы. Залепить мне его нечем. Все «ништяки» похоронены под завалами. Впрочем, НЗ с собой. Пошарив в верхнем кармане разгрузки, достаю жестяную коробочку с замалеванным на ней красным маркером черепом – так сказать, аптечка последней необходимости. Открываю ее. Внутри коробочка разделена на небольшие отсеки. В каждом свое средство. Руки плохо слушаются, снимаю перчатку, с трудом нащупываю содержимое.

«Так, – я перекатываю подушечками пальцев круглые таблетки. – Эти беленькие пойдут первыми».

Задерживаю дыхание, рывком снимаю противогаз. Закидываю «бэху» в рот, тщательно пережевываю радиопротектор, пока на зубах не начинает скрипеть порошок, и сглатываю. Добавляю еще две таблетки. Натягиваю противогаз.

«Интересно, какая у меня доза? Явно немалая, надо подстраховаться. Хорошо, что перед выходом из Убежища мы приняли «семьдесят седьмые»,[2] теперь шансы выжить существенно возрастают. Если совсем худо станет, то еще «писишка»[3] есть. Врешь! Нас так просто не возьмешь!»

Вот они, привилегии чистильщиков. Представляю, сколько стоит это богатство, и какой ценой оно было собрано по складам. Правда, просрочено все, но вроде Хирург говорил, что при очень низкой температуре срок хранения увеличивается. Главное верить в это… Правда, и «допы» не помешают, а то не дойду. Пошарив в коробочке, достаю вытянутый цилиндрик. Раскручиваю его. У меня в руках оказываются две одинаковые половинки, за исключением того, что в одну вставлена игла. Не мешкая колю «первач», как мы его называем, в бедро, выдавливая поршнем ударную дозу, все, до последней капли.

Метамфетамин действует быстро и жестко. Внутри меня словно вспыхивает пламя. Чувствую, как по телу распространяется упругая волна энергии. Боль и изнеможение отступают. Зрение и слух обостряются. Кажется, что теперь мне по силам заколачивать кулаками гвозди. Теперь я – зверь в этом позабытом богом мире.

Поднимаюсь и, замотав вокруг головы оторванный рукав маскхалата, делаю глубокий вдох. Скалюсь под маской противогаза улыбкой мертвеца и, хромая, иду в ночь.

Глава 3

Знак

Развалины «МЕГИ»

– Цербер! Ты где? – голос Эльзы подхватывает пробирающий до костей ветер. Опираясь на клюку и оставив у подножия завала котомку, старуха с трудом взбирается на нагромождение из бетонных блоков и стальных конструкций и, застыв, осматривает с импровизированного постамента разрушенный торговый центр.

– Неужели завалило?! – шепчет старуха. – Нет, не может быть! Цербер!

Услышав за спиной тихий шорох, Эльза поспешно поворачивается. Ее взгляд падает на странное существо размером с бульдога, стоящее метрах в пяти от нее. Тварь, покрытая серо-белой густой шерстью, привстает на задних, выгнутых в обратную сторону в коленном суставе, лапах. Морда мутанта покрыта черными рогообразными наростами. Пасть разевается, видны острые иглы зубов и клыки, торчащие наружу. Налитые кровью, огромные, чуть ли не в полморды, глаза буравят старуху. Нос твари втягивает воздух. Длинные уши, закинутые за спину, чуть подрагивают, поворачиваясь из стороны в сторону, улавливая малейшие звуки.

Эльза, не сводя взгляда с прыгуна, медленно, стараясь не привлекать внимание твари, нащупывает под плащом «обрез».

«Черт, крупный какой, – думает старуха, слыша, как низко рычит мутант. – Вожак? Своих зовешь? Вы же обычно большими стаями ходите, чтобы собаки или волкособы не задрали, – продолжает размышлять Эльза. – Где остальные?»

Старуха знает, что достаточно сделать одно резкое движение, и тварь прыгнет. Понимая, что выхватить оружие и выстрелить она не успеет, Эльза решает палить через плащ. Тем временем, прыгун подбирает задними лапами снег. Передние, трехпалые, лапы сгибаются в локтях. Острые, похожие на серпы когти впиваются в лед.

Мутант прыгает. Одновременно грохочет выстрел. Дробь рвет полу плаща и впивается в грудь прыгуна, сбивая его на лету. Окровавленная тварь отчаянно верещит, катается по снегу, пытается подняться. Эльза, кряхтя, подходит к прыгуну и, вытащив обрез, в упор стреляет в него. Заряд дроби разносит башку твари.

– Вот и допрыгался, – говорит старуха, озираясь по сторонам. – Кому-то еды подвалило.

В этот момент со стороны МКАДа мелькают несколько серых теней. Передвигаясь по снежному насту длинными прыжками, мутанты заходят на Эльзу с трех сторон.

Старуха роется в кармане, выуживая из него патроны. Переламывает стволы обреза. Заряжает ружье.

– Цербер, где же ты, когда ты мне так нужен? – шепчет Эльза, озираясь по сторонам.

Прыгуны приближаются. Расстояние все меньше. Старуха, подпустив первого метров на десять, нажимает на спусковой крючок.

Бам!

Тварь, взвизгнув, клюет мордой снег. Остальные останавливаются, рассыпаются полукругом. Явно не желая подставляться под выстрел, замирают в пятнадцати шагах от старухи. Но голод вскоре пересиливает страх. Твари, глухо урча, приближаются.

Эльза водит обрезом из стороны в сторону, мысленно кляня себя за то, что, поторопившись, оставила котомку, где лежит пистолет, внизу. Раздумывая, кого из прыгунов валить следующим, она понимает, что перезарядить оружие во второй раз она не успеет.

В этот момент слышится могучий рык. Повернувшись, Эльза замечает метрах в тридцати какое-то движение. Присмотревшись, она видит, что из-за завалов, ковыляя и прихрамывая, выходит волкособ.

– Цербер! – кричит старуха. – Сюда!

При виде грозного хищника прыгуны пускаются наутек. Волкособ провожает их взглядом и тяжело валится в снег.

– Лежи! Не вставай! Я сейчас!

Вернувшись с котомкой, подходит к волкособу, садится рядом.

– Досталось тебе, – произносит старуха, глядя на густо заляпанную кровавыми пятнами шерсть. – Дай посмотрю, – Эльза, стянув перчатку, вытягивает над волкособом руку.

– Так, здесь глубоко, – пальцы бегут по длинной резаной ране на груди зверя. – Ножом? – волкособ лижет ей руку. Старуха треплет его за ухом. – Лежи тихо, мне надо увидеть, – она снова вытягивает руку. Лицо Эльзы искажает гримаса боли. – Внутренности не задеты. Ты потерял много крови и сил. Но с твоей способностью к регенерации тебе нужен час-два, чтобы восстановиться. Только надо подкрепиться. Понимаешь? – старуха, повернувшись, машет рукой в сторону МКАД. – Плоть грешника ждет тебя! Мои дети не забрали его, но сначала мне нужно достать пули и обработать твои раны. Хорошо?

Эльза, порывшись в котомке, достает металлическую коробку, щелкает замком, открывает ее.

Осмотрев содержимое, она выбирает среди скальпелей, пилочек и медицинских щипцов пинцет.

– Терпи! Я быстро.

Эльза кладет левую руку ладонью на рану, а правой, ловко орудуя пинцетом, извлекает пули.

Волкособ рычит, но лежит смирно.

– Теперь обработать нужно, – говорит женщина, – сразу полегчает. Только нюх ненадолго отобьет, уж больно запах ядреный.

Эльза достает из котомки фляжку. С трудом открутив пробку, старуха плещет в ладонь грязно-бурую жидкость и водит рукой по груди волкособа. Зверь дергается, но Эльза ласково говорит:

– Тс-с… успокойся. Пусть вся твоя боль уйдет. Тс-с… Терпи Цербер, тебе ли не привыкать?

Закончив, старуха еще раз внимательно смотрит на зверя.

– Замри! А вот этого я не приметила. – Быстро перебирая пальцами шерсть, старуха проводит рукой по пулевым отверстиям и разрезу, оставленному штыком «трехлинейки». Раны образуют косой крест. Эльза отстраняется и произносит:

– Это Знак! Друг мой, знаешь, кого мы, возможно, повстречали? – Старуха встает и, подозрительно оглядевшись, склоняется над волкособом. Положив голову ему на холку, она шепчет:

Тот, кто однажды от зверя уйдет,

Через пытки до казни дойдя…

Тот, кто однажды обитель спасет,

От братьев смерть отведя…

Тот, кто однажды веру вернет,

Огнем, очищая тела…

– Это строчки из пророчества отца Алексия. Вот почему мне было видение!

Старуха приподнимается, поворачивается в сторону Люберец, задумывается и добавляет:

– Столько лет прошло, вот мы с тобой и встретились… Тень… Цербер! – старуха переводит взгляд на волкособа. – Слушай меня. Ты должен найти того, кто стрелял в тебя. Он прошел только первое испытание, но будут и другие. Выследи его! Только не вздумай убивать. Он мне нужен живым! Ты понял? – Эльза строго заглядывает в глаза зверя. – Живым! Наведи на него моих детей. Кажется, я знаю, куда он мог пойти. Задержи его как можно дольше! Я должна успеть. Теперь, мой долг – помочь ему. Если он ниспослан нам свыше, то грядет время перемен! Ступай! А мне надо еще кое-чего предпринять, – старуха легонько толкает зверя. – Ищи, но сначала поешь!

Волкособ нехотя встает и идет в сторону дорожной развязки. Он подходит к обезглавленному телу Шестого и, задрав морду, протяжно воет…

* * *

Стылая зимняя ночь, тьма, хоть глаз выколи. Потеряв счет времени, я иду, прихрамывая на прокушенную ногу. Постоянно сплевываю кровь, видимо, падая, я все же сломал ребра. И если бы не прием «первача», то давно бы упал от холода и болевого шока.

«Горе, горе тебе, великий город Москва, град крепкий! Ибо в один час пришел суд твой», – вспоминаю я слова проповеди отца Силантия, чувствуя, как ледяное крошево тает на искусанных до крови губах.

Котельники остались позади, и сейчас я на Октябрьском проспекте. «Ухтомка» (завод, заложенный еще в царское время) – вот она, можно сказать, рукой подать. Главное до бомбаря дойти. Я уже вижу забор и контуры разрушенных цехов с провалившимися крышами. Колоритное место. Считай, готовые декорации – хоть кино про войну снимай. Еще до Удара, как говорили мужики в Убежище, это место было мечтой для «залазеров».

Мысли и воспоминания. Наше проклятье и наша надежда. Внезапно за спиной раздается низкий угрюмый рык. Вздрагиваю. Оборачиваюсь. Даже с моим «ночным» зрением я с трудом различаю, как во мраке, шагах в пятнадцати от меня, белеет огромный силуэт зверя. То, что это именно тот волкособ, который напал на меня, я не сомневаюсь – на его шкуре, как раз на груди, я вижу кровавые разводы.

«Опа! – по моей спине бегут мурашки. – Живучий, зараза! И чего теперь мне делать? Тварь! Пять пуль словить – и хоть бы что. Как он умудрился из-под завала выбраться?»

Странно, но особого страха я не чувствую, хотя понимаю, что животному ничего не стоит броситься на меня и разорвать. Скорее, я испытываю любопытство. Уж слишком нетипичное поведение для волкособа. Он явно что-то задумал. Вот только что?

Волкособ стоит, пригнув башку. Я слышу его размеренное дыхание, которое словно обжигает мою плоть, лаская огнем ненависти обмороженное лицо.

«Почему не нападает? Точно загоняет куда, – проносится у меня в голове. – Ведь я почти безоружен. «Макар» с тремя патронами не в счет».

– Эй! – слабо кричу я. – Чего застыл, давай! – вялый взмах руки.

Зверь не двигается, лишь буравит меня взглядом.

Я медленно, старясь не привлекать внимания волкособа, достаю пистолет. Обмотанная изолентой рукоять удобно ложится в руку. Замерзшие пальцы не слушаются меня. Тактильные ощущения почти исчезли, словно конечности вырезаны из дерева.

Услужливая память являет картинку из прошлого, когда зимой поисковики приволокли с поверхности Игната, крепкого мужика, слывшего среди обитателей Убежища опытным следопытом. Но даже он ничего не смог противопоставить буйству природы. Обмороженный и окровавленный, Игнат, прижимая руку с почерневшими пальцами к ОЗК, лишь тихо матерился, когда его втащили через шлюз в тамбур.

Внезапно налетевший буран – и из отряда в пять человек найти дорогу обратно сумел только Игнат. Я, тогда еще будучи пацаном, зашедшим в медблок, никогда не забуду того, как Хирург, деловито осмотрев разведчика, глухо обронил: «Ампутация», – и потянулся за небольшим топориком.

Наверное, мы очерствели, но я навсегда запомнил, как Игнат, вздрогнув, жадно припал к фляге с разведенным водой спиртом, нашим эрзац-наркозом, а затем, прикусив воротник бушлата, положил руку с растопыренной пятерней на грубо сколоченный деревянный стол, весь покрытый зарубами и до черноты въевшимися пятнами крови.

Добровольная плаха нового мира, где вместо толпы зевак, застывших в предвкушении казни, стоят в очереди безразличные до чужого горя обитатели Убежища, чтобы избавиться от гниющей конечности с начавшейся гангреной.

Пять размеренных глухих ударов раздаются отголоском набата в моих ушах. Мертвая тишина заполняет паузы. Ни стонов, ни слов сожаления, лишь скрип зубов Игната по прикушенному вороту. Но меня до самой смерти будет преследовать отчаяние в слезящихся глазах сурового мужика.

Только через некоторое время, пройдя через мясорубку боя с беспилотником, я понял, что Игнат оплакивал не отрубленные пальцы, упавшие со стола в грязно-бурое месиво на полу медблока, но свою судьбу! Кому теперь нужен разведчик с рукой, превратившейся в шпатель…

Видение прошлого уносит порыв пробирающего до костей ветра, от которого не спасает ни пара свитеров, натянутых друг на друга, ни плотная ткань утепленного комбеза.

«Эх, пальцы мои, пальцы!» – мелькает в голове, когда я пытаюсь нащупать спусковой крючок.

Холода нет, есть лишь жгучая ненависть, в первую очередь к самому себе, желание отомстить за отряд и вернуться к Машеньке любой ценой. Я должен выжить!

Застываю с пистолетом в вытянутой руке. Волкособ стоит метрах в десяти. Метель усиливается. Ветер, царапая ледяными иглами ОЗК, точно вознамерился содрать его с меня.

– Караулишь? – спрашиваю я, обращаясь к зверю. – Ждем кого?

В ответ раздается приглушенное рычание.

Заметив неподалеку фордовский внедорожник с распахнутыми передними дверями, медленно отхожу к нему. Тут же замечаю, как под густой шерстью волкособа бурунами ходят мышцы.

Передние лапы, так похожие на огромные человеческие руки, сгибаются в локтях. Тыльная сторона ладони, проворачиваясь в суставе, как на шарнире, почти касается могучего предплечья. Зверь, подбирая задними лапами снег, припадает к земле.

Я ныряю на переднее сиденье автомобиля. Прикрываю дверь, оставляя лишь узкую щель. Понимая все безумство затеи, я, развернувшись в полкорпуса, дрожащей рукой целюсь в голову волкособа. Тварь делает шаг в сторону и скрывается за машинами. Я вижу, как из-за них на меня смотрят красные буркала. И от этого немигающего, мертвого взгляда становится по-настоящему жутко.

«А ты, брат, ученый, – натужно усмехаюсь я. – Шаришь. Ну что же, и мы тогда подождем».

Захлопываю дверь. Хоть какое-то укрытие будет. Череп луны, скалясь сквозь облака, окрашивает наш проклятый мир призрачным сиянием. Сквозь яростные завывания ветра до меня доносится утробное рычание. Едва различаю где-то вдалеке ружейный выстрел. Вскоре все затихает. Подмосковье живет своей обычной жизнью.

Сижу в машине. Волкособ не двигается с места. Смотрит на меня. Проходит пять минут, десять, пятнадцать. Ожидание выматывает. Я замерзаю. Меня бьет частая дрожь. Зная, к чему это может привести, я помимо воли закрываю глаза. В голове роятся тысячи мыслей, возникают образы утерянного мира, голоса людей, яркие краски сменяются черно-серыми пейзажами Подольска, густо усеянного костяками мертвецов. Трупы, завернутые в пластиковые мешки, лежат вдоль стен коридора Убежища.

Лысые головы, лишенные бровей и ресниц, изможденные лица страдающих от лучевой болезни. Изъязвленная кожа. Хрупкие, невесомые тела умирающих от голода. Мне тогда было лет восемнадцать, а жизненного опыта – на все пятьдесят. Я навсегда запомнил взгляды укрываемых, полные боли и мольбы, когда мы, чистильщики, поднимаясь на поверхность, слышали вслед: «Еды! Нам нужна еда! Слышите, вы!»

Именно тогда появились первые случаи каннибализма. Все началось наверху, в больничных корпусах, которые по приказу Колесникова были переделаны в подобие укрывища – места, куда можно сплавить больных, и где они могут подохнуть, не занимая места в Убежище. Там пропадали люди, родители забивали малолетних детей. И все чаще мы обнаруживали в домах рядом с «ПГКБ» схроны, забитые свежим мясом…

Тогда в нас что-то надломилось. Кто хоть раз видел мужика, сидящего на корточках в углу с куском человечины в руках, тот изменился навсегда. В свете фонарей и факелов бегающие из стороны в сторону глаза людоеда лихорадочно блестят. И даже когда мы ударами прикладов валим его на цемент, а затем еще долго бьем ногами, обутыми в тяжелые армейские ботинки, даже тогда он пытается ухватить вывалянную в грязи плоть и засунуть ее в разбитый рот.

Жалости нет, она умерла вместе с той – прошлой, размеренной, сытой жизнью хомячков, привыкших, что еда появляется из супермаркета.

– Жалости нет, – шепчу я, вспоминая минувшее. Холодный ветер уносит слова вдаль. Мрачные глыбы завалов видятся мне могильными курганами, где археологи будущего (я смеюсь, думая об этом!), может быть, откопают остатки нашей цивилизации.

Людоедов мы без лишних разговоров ставили к стенке. Действовал прямой приказ Бати. В голове до сих пор звучит отрывистая команда старшего нашей группы – Винта: «Прицел. Готовьсь. Огонь!»

Точно кто-то со стороны дергает меня за руку и жмет на спуск. Не могу точно вспомнить, но, кажется, те убийства дались мне легко. Одно дело видеть в прицел Трехи человека, различать его глаза и нажимать на спуск, даже если он враг. И совсем другое – когда перед тобой сидит настоящая тварь, которая час назад забила и расчленила маленькую девочку. Это уже не человек. Жалости нет. Гулкие звуки выстрелов эхом разносятся по двору. Стены, изрешеченные пулями, бурые потеки на мерзлой земле, и тела. Мы сами создали каннибалов. Я теперь в этом почти не сомневаюсь. Выкинув из Убежища, как нам казалось, самых слабых и бесполезных, мы просеяли через сито естественного отбора самую грязь человеческой породы. Тех, кто не остановится ни перед чем, чтобы выжить, даже перед убийством невинных. Если бы повернуть все вспять, отмотать пленку времени назад, может, и не было бы их – потрошителей? Не знаю. Кто вправе решать, кому суждено жить, а кому умирать? Ответьте, вы, чьи тонкие, точно обтянутые серым пергаментом руки, дрожа, тянутся ко мне из потустороннего ничто, норовя закрыть глаза…

Вздрогнув, я с трудом разлепляю веки и вижу через лобовое стекло волкособа. Он стоит метрах в пяти от машины.

– Теперь мы одно целое? – спрашиваю я. – Что, так и будешь пасти меня, пока я не сдохну тут от холода?

Неожиданно зверь шумно принюхивается, втягивая морозный воздух и выдыхая теплые клубы. Внимательно глядя на меня он, подняв морду, долго и протяжно воет.

«Словно поминает, – мелькает у меня в голове. – К чему это он, интересно?»

Я чуть приоткрываю дверь, так, чтобы можно было высунуть голову наружу, и к своему ужасу понимаю, что откуда-то из-под земли доносится неразборчивое бормотание. Кровь тугими толчками стучит у меня в висках.

«Не поминай лихо, пока оно тихо… Вот и пожаловали по мою душу каннибалы».

Первая мысль – выскочить из машины и рвануть сломя голову, но я лишь ухмыляюсь, проклиная прокушенную ногу. Далеко ли я убегу? Смотрю на волкособа.

– Ну что, загонщик хренов, навел на меня каннибалов, доволен?! – мой крик уносит ветер.

«Когда-то они были людьми, они и сейчас люди, но другие… – Хирург дрожащими пальцами подносит сладковато дымящую самокрутку к губам. Смежив веки, он глубоко затягивается и, выпуская кольца терпко пахнущего дыма, едва слышно продолжает: – Истинные дети ночи. Наверное, это естественный отбор, и мы обречены. Быть может, они – наша следующая эволюционная ветвь, а?»

Решив рискнуть, я выхожу из автомобиля и направляюсь в сторону завода. Волкособ следит за мной, но с места не двигается. В этот момент я замечаю, что недалеко от меня приподнимается пласт снега. Я ныряю в сугроб. Слышится характерный лязг железа о бетон. Пробив слой снега, выпрастывается рука, сжимающая остро заточенный арматурный прут.

Расширяя образовавшуюся щель, каннибал рывком отбрасывает примерзшую канализационную крышку в сторону и протискивается наружу.

– Один выстрел – один труп, – шепчу я, прицеливаясь.

Каннибал, замотанный в какое-то рванье, издает гортанный крик, в котором мне послышалось слово: «Мясо!..». Он пялится на меня через линзы противогаза и мгновение спустя получает прямо в лоб девять граммов свинца. Его голова дергается назад, пуля проходит навылет, снег окрашивается красным. Каннибал падает в колодец.

В этот момент кто-то вдалеке пронзительно свистит. Волкособ, поставив уши торчком, поворачивает морду на звук и растворяется в ночи.

«Хотел бы я знать, кто тебя выдрессировал, но явно не эти уроды», – думаю я.

Секунду спустя морозный воздух наполняется душераздирающими криками из подземелья. Сквозь шум ветра в них с трудом угадываются слова:

– Тут!..

– Он здесь!..

– Сюда…

Вслед за первым уродом из колодца показывается второй. Действуя осторожнее, чем собрат, каннибал, не показывая головы и выбросив только руку, резким движением кисти метает нож в то место, где я только что был, и тут же ныряет вниз. Но недаром меня прозвали Тень. Тварь не учла снайперского опыта: засветился – меняй позицию. Заранее отползя на пару метров правее люка, я уже выцеливаю его.

Жду. Каннибал, потеряв терпение, медленно высовывается до половины корпуса. Жму на спусковой крючок. Одеревеневшая рука не слушается меня. Дергается. Выстрел эхом разносится по улице. Я промахиваюсь – пуля сносит каннибалу лишь ухо. Бешено молотя руками по снегу, он оборачивает ко мне залитое кровью и покрытое язвами лицо. Или морду? За респиратором сразу не разберешь. Людоед кричит:

– Тварь!..

Стиснув зубы от боли в ноге, я живо подползаю к нему. Жалея последнюю пулю, подбираю канализационную крышку и с размаху опускаю ее на голову потрошителя. Слышится сухой треск разбитого черепа. Каннибал, хрипя, утыкается мордой в грязь. Я хватаю его за плечи, спихиваю в колодец. Смотрю вниз, как людоед летит вниз и падает на первого каннибала. Снизу ощутимо тянет дерьмом и гнилью. По трубе эхом разносится крик.

Перекатившись, я подбираю нож. Не придумав ничего лучшего, закладываю его рукояткой вверх за лямку бахилы ОЗК (чем не ножны, а?) и замираю. Из глубины колодца доносятся вопли и неожиданно затихают, словно кто-то неведомый отдал им приказ: «Не орать!». Секунды растягиваются в минуты.

«Все, писец, – обреченно решаю я. – Осталась одна пуля. Можно застрелиться. Или… – странное предчувствие заставляет меня до зубовного скрежета сжать челюсти. – Побарахтаюсь еще, и не из таких ситуаций выплывал…»

Слышу вдалеке голоса, резкий смех сменяется гортанными криками. Так орут дикари. Снег скрипит под тяжестью ног. Страх волной накатывает на меня. Я с жадностью хватаю ртом воздух. «Прозреваю». Отползаю в сторону и прислоняюсь спиной к дверце раскоряченного посередине дороги «Ларгуса». Водя стволом из стороны в сторону, я отчетливо вижу, как из тьмы один за другим выныривают каннибалы. Неразборчивый многоголосый говор заполняет пространство. Они приближаются. Берут в полукольцо. Смотрят на меня. Оценивают, но не нападают. Страх, от которого еще минуту назад меня колбасило, уходит на второй план. Наверное, это срабатывает внутренняя самозащита, не позволяя мозгу отключиться и перестать оценивать ситуацию.

Рассматриваю каннибалов. Так близко, как, наверное, еще никому не приходилось из наших. Я с улыбкой отмечаю про себя, что такой возможности мне, скорее всего, больше и не представится…

«Эти, должно быть, из первого поколения, больное «старичье», – я рассматриваю искривленные, точно поломанные фигуры, замотанные в мусорные мешки и латаные-перелатаные дождевики. Сквозь эрзац-«защиту» проглядывает жуткая мешанина из самой разнообразной и порядком изношенной одежды. Самый последний бомж выглядел бы рядом с ними как хорошо одетый человек. Словно все, что было на помойках и свалках, каннибалы сначала выгребли, а потом надели на себя, причем все сразу. У многих тварей не хватает конечностей.

– Даже противогазы и респираторы нацепили. Здоровье, что ли, берегут? – продолжаю я мысленную экскурсию, видя, что у большинства закрыты лица. – Цирк уродов на выезде. Радиация незаметна. Интересно, они фильтры догадываются менять? Вряд ли. Все мозги давно выжгло. Хотя оружием пользоваться не разучились», – смотрю на ружейные «обрезы», нацеленные мне в грудь. Но у большинства – колюще-режущее оружие самых разнообразных форм и размеров: тесаки, ножи, топоры, грубо вырезанные дубины, утыканные гвоздями, диски от циркулярных пил, висящие на намотанных на кулаки цепях…

Ощущение такое, словно время повернулось вспять, и я оказался в махровом средневековье. Хотя, в принципе, так оно и есть…

Взгляд выхватывает из толпы других… пытаюсь подобрать подходящее слово… тварей. Видимо, второе поколение, гораздо лучше адаптированное к жизни в нашем мире. В них от человека уже меньше.

Невысокие, приземистые, сгорбленные туловища. Под грязным тряпьем заметны сильные мышцы. Чуть сплюснутые головы. Вместо противогазов – самодельные повязки-респираторы. Глубоко посаженные, непропорционально большие глаза следят за каждым моим движением. Длинные руки сжимают короткие зазубренные тесаки и копья, сделанные из обрезков металлических пластин и остро отточенной арматуры. Огнестрела не видать. Эти предпочитает холодное оружие, и я знаю, почему… Бой на коротком расстоянии, когда можно рассмотреть глаза своей жертвы и почувствовать, как сталь вонзается в плоть.

«Интересно, откуда у меня берутся эти мысли?»

Замерев метрах в пяти от меня, людоеды, тихо переговариваясь между собой, явно чего-то ждут. Даже при сильном ветре я ощущаю тошнотворный запах, исходящий от их тел. Пытаюсь разобрать, что они говорят, и разбираю отдельные слова:

– Он сказал…

– Его приказ…

– Ждать…

– Не убивать…

От этих слов меня бросает в дрожь. Что дальше? Представляю, как эта толпа разом наваливается и рубит меня на части. Внезапно каннибалы все как один оборачиваются. И едва позади них показывается широкоплечая фигура, у меня к горлу подступает тошнотворный ком.

«Не может быть! – мысль разрывается в мозгу как граната. – Расчленитель! Жив… – Мне хочется заорать: – Я же грохнул тебя несколько часов назад, как?!»

Пальцы стискивают рукоятку пистолета. У меня только один выстрел. Вот только куда послать пулю – себе в висок или в голову каннибала?

Расчленитель уверенно проходит сквозь раздавшийся в стороны ряд каннибалов. Приглядевшись, я замечаю, что у него с левой стороны разворочена скула. Рану скрывает плохо замотанное тряпье.

«Значит, моя пуля угодила в челюсть и прошла навылет, – соображаю я. – Видная будет метка. Моя. Вот и встретились, тварь».

Из правого рукава накидки каннибала торчит обрубок руки с длинным заржавленным лезвием пилы, примотанным к культе ремнями. Я сглатываю вязкую слюну, представляя, как полотно, пробивая брюшину, выходит у меня из спины. Людоед останавливается. Огромные черные глаза смотрят на меня. Не боится, что я пальну в него? Или просчитал, что раз я не стреляю, то, значит, с патронами у меня не густо, и я берегу их для себя? Хитер! Что же он задумал?

Беру Расчленителя на прицел и выкрикиваю:

– Ну, чего же ты ждешь?! Давай, подходи!

Смерив меня холодным взглядом, он, обернувшись, машет рукой, подзывая к себе стоящего чуть поодаль сгорбленного едва ли не до земли каннибала.

Припадая на отставленную вбок, несгибающуюся и непропорционально длинную ногу, тварь подходит к вожаку и замирает, сжимая в руке изогнутый, похожий на клюв хищной птицы нож. Расчленитель, кивнув на меня, чуть подталкивает его в спину. Каннибал ухмыляется, и… внезапно меня осеняет!

«Да ведь это обряд инициации! Вот почему их здесь столько. Поэтому волкособ не дал мне уползти. Сейчас этот ублюдок вскроет меня своим режиком от пупа до шеи».

Толпа напирает. Они что-то кричат, показывая на меня, но я не слышу слов. Сердце, бешено стуча, буквально взламывает грудину. Перед глазами всплывает страшная картина, когда я пару лет назад с отрядом чистильщиков спустился в один из подвалов на окраине Подольска и обнаружил там «кладовую» людоедов, заваленную дочиста обглоданными скелетами.

Я помню, как закаленные в схватках бойцы застыли, чувствуя тошнотворную вонь, пробивающуюся даже сквозь фильтры противогазов, не в силах отвести взгляд от развороченных грудин и расколотых костей, покрытых бороздами от десятков острых зубов.

Именно тогда многие из чистильщиков стали креститься перед каждой вылазкой на поверхность и, по возможности, держать при себе «феньку», чтобы в случае чего подорвать себя. В плен каннибалам лучше не попадать. Все об этом знают. Видение прошлого исчезает, а вместо него в моем воспаленном разуме возникает призрачное старушечье лицо. Синие колкие глаза внимательно смотрят на меня. Губы что-то шепчут.

Ее лицо кажется мне очень знакомым. Вытягиваю руку, пытаясь дотронуться до подернутого дымкой образа. Я отчаянно пытаюсь вспомнить, где мог видеть эту старуху, но призрак ускользает, как утренний туман. Я остаюсь один на один с толпой уродов. В голове, как проблесковые огни стробоскопа, пульсирует надпись, когда-то виденная мною еще в детстве в метро: «Выхода нет».

«Разве?» – спрашиваю я сам себя.

Палец ощущает холод стали. Ствол пистолета, отплясав джигу, упирается в подбородок.

Это только в кино люди, стреляясь, произносят пламенные речи и твердой рукой пускают себе пулю в лоб. В жизни все по-другому: хаос мыслей, дрожащие руки и панический страх, волнами накатывающий на истерзанный разум от осознания, что твоя голова через секунду превратится в мешанину крови и костей, а из затылка вывалится розово-серая масса.

Но выбора нет, точнее – выбрали за меня. Надеюсь, Машулька простит меня. Глубоко вдохнув, жму на спусковой крючок. Сухой щелчок бойка ударника сбрасывает с меня наваждение.

«Осечка!»

Снова жму на спуск.

Опять осечка!

В эту секунду слышится приглушенный хлопок, и руку с пистолетом точно жалит оса. Я невольно разжимаю пальцы. ПМ падает в снег. До меня не сразу доходит, что кто-то шмальнул в меня стальным шариком из пневматики. Таким «боеприпасом», наверное, крыс удобно валить, не из огнестрела же по ним стрелять? Не успел я про это подумать, как накатывает липкая волна ужаса. Быть съеденным заживо? Такая перспектива меня не устраивает. Вспоминаю про заныканный нож. Я резко, с хрустом в позвонках, сгибаюсь, выхватывая его из «засапожного» крепления бахилы.

Мозг тем временем одну за другой выстреливает команды: «Нет времени расстегивать высокий ворот. Надо повернуть лезвие к себе. Упереться рукой в ребро ладони. И точным сильным движением вогнать острие в горло».

Секундное дело расползается вязким киселем во времени. И прежде чем сталь вонзается в шею, запястье снова обжигает острая боль. Кто-то опять выстрелил из пневматики. Били сбоку, но нож я удержал.

«Суки, значит, сразу убивать не будут, хотят, чтобы я с этим каннибалом бился! – понимаю я, чувствуя, как обжигающий адреналин упругими толчками распространяется по телу и дарует волю к жизни. – Хорошо, мы еще посмотрим, чья возьмет! Долбаные уродцы!»

– Убей! Убей! Убей! – воют людоеды, бряцая оружием.

Я встаю. Перекладываю нож в левую руку. Жду. Больше никто не стреляет, видимо, они решили уравнять шансы. Тем временем подбадриваемый криками соплеменников каннибал медленно сгибается, опираясь рукой на снег. Я вижу, как его оставленная вбок нога сгибается в коленном суставе в обратную сторону.

«Черт! – поражаюсь я. – Вот это номер! Не каждый день увидишь такое».

Людоед буравит меня взглядом. Его голова подергивается из стороны в сторону. Резко оттолкнувшись, он прыгает вперед.

Секунда, и потрошитель стоит в метре от меня. Я не отличаюсь высоким ростом, но он явно не достанет мне и до плеча. Его голова обмотана тряпьем. Оставлена лишь щель, через которую видны безумные, налитые кровью глаза. Тварь бросается на меня. Выпад! Резкий взмах руки. Я успеваю отклониться. Лезвие ножа чиркает в нескольких сантиметрах от моей шеи. Не давая мне опомниться, каннибал бьет меня кулаком левой руки в челюсть. От неожиданности я пропускаю удар. В глазах темнеет. В ушах стоит звон. Я мотаю головой и едва успеваю парировать следующий удар ножом. Лезвие скользит по лезвию. Чирк! Мои пальцы обжигает холодом, который сменяется острой болью. Нож выскальзывает из руки. Изловчившись, я бью каннибала ногой в колено. Раздается хруст. Людоед орет, отскакивает от меня. Мы стоим. Смотрим друг другу в глаза. Тяжело дышим. С моих пальцев в снег капает кровь. Остальные каннибалы молчат. Наблюдают.

– Ты, – шипит людоед, – ты… сдохнешь!..

Видно, что слова даются ему с трудом. Каннибал с немыслимой для обычного человека скоростью вновь бросается на меня. Он бьет ножом снизу, целясь мне в живот. Реакция меня не подводит. Я успеваю перехватить его руку, поймав запястье в раскрытую ладонь. Потрошитель тут же хватает меня левой рукой за горло и начинает душить. Только сейчас я замечаю, насколько длинные у него пальцы, больше напоминающие многосуставчатые паучьи лапы. Судя по мертвой хватке, силы ему не занимать. Но и я не лыком шит.

Я прижимаю подбородок к груди, кладу руку ему на запястье и быстро приседаю. Раздается громкий хруст и вскрик и, судя по резко ослабевшей хватке, мне удалось вывихнуть ему запястье.

Не теряя ни секунды и не выпуская руки каннибала, я вскакиваю и что есть силы бью его головой в лицо. Повязка слетает с головы людоеда, и я вижу огромный раззявленный рот с клиновидными, точно обточенными напильником зубами.

Каннибал что-то орет. Лязгает зубами. Капли вязкой слюны брызжут на маску противогаза. Неожиданно он опускает голову под немыслимым для человека углом и прокусывает мне перчатку. Ору от боли. Каннибал, воспользовавшись моментом, освобождается от моей хватки. Вижу, как его рука с ножом по широкой дуге летит мне в шею. Я успеваю сократить расстояние и согнуть руку, прикрывая голову. Удар его руки приходится мне в предплечье. Ощущение такое, слово меня приложили палкой. Не удержавшись на ногах, я валюсь на бок. Каннибал прыгает на меня, ударяет коленями в грудь и вдавливает в снег. Лезвие ножа замирает над головой. Время для меня теряет свой привычный бег. Нож начинает медленно опускаться. Я прикрываюсь рукой. Мое предплечье утыкается в предплечье каннибала. Он наваливается на меня всем весом. Громко дышит. Из раззявленного рта капает вязкая слюна. Тварь миллиметр за миллиметром опускает нож вниз. Хищный стальной клюв царапает противогазный фильтр. Чертовски хочется жить, а не быть заколотым как свинья. Отчаянье придает мне сил. Извернувшись, я бью людоеда коленом в пах. Он охает и на мгновение теряет контроль. Не теряя ни секунды, я, что-то крича, хватаю нож за лезвие и, несмотря на боль, вырываю его из руки потрошителя. Затем, до хруста вывернув запястье, я переворачиваю оружие и втыкаю острие в шею твари. Рывок в сторону, каннибал с распоротым горлом валится на меня.

– На! Получи, сука! – ликующе реву я. Каннибал хрипит, а из его горла упругими толчками выплескивается черная кровь.

В этот момент окрестности оглашает пронзительный вопль. Поворачиваю голову и замечаю, что Расчленитель, странно посмотрев на меня, жестом останавливает уже готовых броситься на меня потрошителей. Раскинув руки в стороны, он громко рычит. Затем, вытянув обрубок руки с пилой вперед и согнув ее в локте, он демонстративно проводит лезвием слева направо на уровне шеи.

– Он… мой!.. – раздается в ночи.

Предательский холодок страха, липко пробежав по спине, отзывается тянущей болью под ребрами. Легкой смерти от уродов не жди. Еще памятны страшные находки в виде отрубленных голов или прибитые гвоздями к стенам домов тела разведчиков.

Я скашиваю глаза в сторону канализационного колодца.

«Эх, залезть бы туда, – тоскую я. – Был бы шанс».

Разум говорит мне, что выхода нет, но внутренний голос приказывает потянуть время.

– Я знаю, ты понимаешь меня, – обращаюсь я к Расчленителю, – я убил его в честном бою.

Каннибал ухмыляется и делает шаг ко мне. Остальные стоят на месте, но оружие держат наготове. Я знаю – достаточно одного неверного движения, и меня изрубят на куски или пристрелят. Расчленитель смотрит на каннибалов, и в этот момент слышится страшный грохот. Каннибалы вздрагивают, поворачивают головы и видят, как у близстоящей высотки, видимо, не выдержав тяжести снега, проваливается крыша. Вслед за ней медленно начинает складываться само здание.

«Фортануло!» – вспыхивает у меня в мозгу.

Я в буквальном смысле ныряю в черноту провала канализационного колодца. Вслед мне несется отборная брань и крики. Падение с высоты смягчают тела двух убитых мной каннибалов. Хотя город уже мертв двадцать лет, а канализацию промыло дождем и талыми водами, запах дерьма неистребим. Он пробивается даже сквозь противогаз. Ничего, зато живой. «Пока живой…» – это уже добавляет мой внутренний голос. Переворачиваюсь на спину, отползаю в туннель. Мне в голову приходит одна идея, и я затаиваюсь.

Сверху доносится скребущий звук. Цепкие пальцы перебирают по металлическим скобам. Хорошо, что колодец узкий и спуститься может только один урод за раз.

Не успевает каннибал поставить ногу на землю, как я втыкаю нож ему в спину. Тварь хрипит, пытается повернуться, но я лишь глубже всаживаю лезвие. Из руки людоеда падает ПМ. Моя догадка подтвердилась! Первыми пошли каннибалы с оружием. В тесноте колодца это – лучший вариант. С копьем или дубинкой здесь много не навоюешь.

Теперь переходим ко второй части моего плана. Вместо того, чтобы ринуться по узкому туннелю, я отползаю на пару метров и, проверив патроны в магазине, передергиваю затвор. Вовремя. Ко мне спускается второй каннибал.

Бам!

Звук выстрела в ограниченном пространстве оглушает.

Людоед падает.

Сквозь яростный гвалт сверху слышится автоматная очередь. Пули рикошетят по стенкам.

На несколько секунд воцаряется тишина, затем грохает ружейный выстрел. Вижу, что, цепляясь за скобы, вниз спускается третий. Выцеливаю его.

Бам!

Крик сменяется отчаянным воем. Который я затыкаю вторым выстрелом. Этому уже некуда падать, снизу его подпирают тела. Потрошитель скрючивается и, как я и предполагал, затыкает собой проход. План сработал. Теперь можно, что называется, «рвать когти».

В этот момент сверху что-то гулко падает на пол. Оборачиваюсь, вижу овальное «тело» «РГД-5». Она закатывается за труп каннибала.

– Чтоб тебя! – с криком отчаянно работаю локтями. Едва успеваю отползти метра на три, как меня накрывает взрывом. Волна горячего воздуха хлещет по спине, слышу грохот, потолок начинает обваливаться. Получив куском бетона по голове, я утыкаюсь противогазом в грязь.

«Везет мне сегодня – как утопленнику», – вяло усмехаюсь я, с трудом перебирая руками и ногами. Время не ждет. Надо двигаться вперед. Впереди меня ждет «Точка»…

Глава 4

В круге первом

«Сколько прошло времени, как чрево канализации поглотило меня? Пять минут? Час? День? Вечность? – мысли путаются в воспаленном разуме. По моим прикидкам, я уже должен был вползти на территорию завода. Передо мной, теряясь в бесконечности тьмы, извивается толстая кишка коллектора. Пытаюсь вспомнить расположение канализационных люков сверху и понимаю, что не могу. – Главное, чтобы эти уроды не обошли поверху и не перехватили меня, а то…» – гоню эти мысли прочь.

Здесь ощутимо теплее, чем наверху. Я, «включив» ночное зрение, ползу, утопая в вязкой вонючей жиже, которая точно живое существо, чавкая и упираясь, нехотя выпускает мои конечности из липкого плена. Пространство вокруг меня словно окрашено в серые цвета.

Это трудно объяснить, точно в мозгу щелкает некий рубильник, сменяя зрительный диапазон, а перед глазами возникают смутные образы. Но, чем гуще мрак, тем туманнее эти картинки, и тем сильнее, до рези, приходится напрягать глаза.

Затем приходит страшная головная боль, так что не раз подумаешь, прежде чем воспользоваться этой способностью. Хотя именно она не раз спасала жизнь мне и моим товарищам… Но только не сегодня…

«Будь все проклято! – взрываюсь я, стискивая зубы. – Почему я жив, а они нет?» – немой вопль раздирает глотку. Но я отвлекся, а размякать нельзя, особенно когда за тобой по пятам следует смерть.

Постоянно оборачиваюсь, прислушиваюсь к звукам подземья. Каннибалов не слышно, лишь тихая размеренная капель отдается эхом позади.

«Неужели отстали? – думаю я. – Странно… догнать меня, выслеживая по запаху крови, для нюхачей – пара пустяков. Или мешает кто? – мысли о странной старухе не дают мне покоя. – Явь она или мираж? – я усмехаюсь. – Еще узнаю, вылезти бы только отсюда».

Я вижу во тьме грязно-бурые пряди каких-то растений, которые свисают как толстые волосы со свода коллектора. Чуть дальше на полу виднеется бесформенная желеобразная масса, утыканная налитыми гроздями хищных грибов, чьи черные шляпки-звездочки на тонкой бледной ножке, чуть дрожа, тянутся ко мне.

Мы называем их анаморфы или просто морфы, уж слишком безобразно твари выглядят. Такие места – как раз для них. Говорят, они еще и медленно передвигаться могут, переползая, как улитки, только не верю я в это. Одно знаю точно: достаточно легкого прикосновения гриба к открытому участку кожи, – и любое живое существо обречено на медленную мучительную смерть от паралича и удушья… но это только начало. Даже после смерти вам не обрести покоя: мельчайшие споры дадут ростки, превращая тело в питательную среду для новой грибницы…

Осторожно огибаю опасное место и замираю, почувствовав… Это сложно объяснить – чей-то взгляд. Рассказами о призраках, бродящих по подземельям, нас, жителей Убежища, не удивить. Бледные тени в прозрачных одеждах, витающие в метре от земли, тихие голоса. Ха! Времена сейчас такие, что надо больше опасаться живых, как двуногих, так и…

Чувствую, что кто-то незримый, осторожно, но настойчиво толкает меня в спину. Оборачиваюсь. Никого. Зябко поеживаюсь. Страшно ли мне? Страшно. Я вижу, что у стены, там, где точно клубок сцепившихся змей торчат корни, валяется выбеленный череп. Приметное место, проклятое.

Вновь почувствовав давление в области затылка, ползу вперед. Свод туннеля здесь становится заметно ниже. Склонив голову, я ощущаю себя нечестивцем, осмелившимся потревожить сон мертвых.

Чем дальше, тем ниже свод. Затхлый воздух медленно, но верно делает свое дело, проникая сквозь разрыв в противогазе. Меня порядком мутит. Пустой желудок в тщетных попытках избавиться от мнимого содержимого, наконец, сжимается и затихает.

Жутко воняет. Пытаюсь успокоить себя, думая, что вся эта жижа – лишь грязь, а обильные дожди, прошедшие после гибели цивилизации, должны были смыть все нечистоты. Слабое утешение. О радиационном фоне стараюсь не думать, на мой век хватит.

Сколько я уже ползу? Не знаю. Начинаю мерить расстояние в локтях. Поворот, за ним другой. Вижу во мраке обвалившуюся, явно старинную кирпичную кладку. Воспаленный разум застилает туман, перед глазами клубится серая хмарь, а я все ползу, воображая себя часовым механизмом с медленно раскручивающейся пружиной.

Ноги и руки превратились в поршни, туннель – цилиндр, а вместо смазки – моя собственная кровь. Вязкая вонючая нить слюны непрерывно тянется изо рта. Падает внутрь противогаза. Противное ощущение, уж поверьте мне на слово…

Тьма становится все гуще. Или это я теряю зрение? Стенки туннеля начинают сжиматься, грозя раздавить меня. Задыхаюсь. Начинаю слышать голоса, все время повторяющие:

– Ты наш… наш… наш…

Я миновал восемь кругов ада и теперь вползаю в последний – девятый, чтобы посреди замерзшего озера, в ледяной глыбе узреть его лик…

Ползу вперед. Заметив впереди желтый огонек, я решаю, что схожу с ума. Ползу дальше, с каждым метром замечая, что огонек становится все ярче. Отключаю «ночное» зрение.

Вскоре туннель расширяется. Я чуть приподнимаюсь. Встаю на четвереньки. Как побитая собака, волочу за собой ногу. Медленно, стараясь даже не дышать и держа пистолет в вытянутой руке, метр за метром продвигаюсь вперед. По пляшущим теням на стенах делаю вывод, что источник – факел или костер. Мне кажется, я слышу удары своего бешено колотящегося сердца.

Туннель, слегка изгибаясь, заканчивается бетонной стеной с вделанным в нее чуть приоткрытым железным люком. Явный новодел, а не та древняя кладка. Так, я точно на «Ухтомке», вот только, где именно? Территория завода еще та… И куда выведет меня этот проход? Вопросов больше, чем ответов. До сих пор мне везло, надеюсь, повезет и в этот раз. Подкрадываюсь ближе. Сквозь зарешеченное оконце пробивается свет. Берусь за скобу, но тут же отдергиваю руку, замечая, что стальной прут густо заляпан кровью.

«Совсем свежая», – отмечаю я про себя, разглядывая испачканные пальцы.

Дыхание перехватывает, и, проклиная все на свете, я медленно отступаю, каждую секунду ожидая, что в проеме покажется рожа каннибала. Неожиданно до обостренного слуха доносится шорох. Обернувшись, замечаю, как на границе света и тьмы возникает тень. Судя по контуру, кто-то, перебирая руками или лапами, приближается ко мне. Нюхач!

«Выследили, суки! Ну что же, теперь только вперед!»

Распахнув люк, ужом протискиваюсь в лаз, едва успевая захлопнуть дверцу перед носом уродливой твари. Задвигаю засов.

В оконце протискивается когтистая лапа. Бью ножом наотмашь. Лезвие разрубает ладонь нюхача. Из раны брызжет кровь. Тварь, жутко вереща и ковыляя на трех лапах, удирает во тьму.

В изнеможении прислоняюсь к стене, наблюдая за всполохами пламени.

«Иди! Время не ждет», – уже знакомый голос заставляет меня вынырнуть из забвения.

Протянув руку, с усилием выдергиваю древко факела из щели в стыке плит. Преодолеваю несколько метров и высоко, насколько хватает руки, поднимаю факел. Осматриваю прямоугольное помещение. Бетонные колонны подпирают мощные балки перекрытий. Потолок точно нависает над головой. На полу лежат кучи мусора, какого-то хлама вперемешку с кусками штукатурки и, как мне поначалу кажется, непонятными мешками.

«Где это я? А, в бомбоубежище. Судя по немалым размерам помещения, это первое, а вот схрон у нас в третьем. Черт!»

В нос ударяет сладковатый запах разложения, и, пока заторможенный разум пытается сложить воедино разрозненные картинки мозаики, люк позади меня сотрясается от мощного удара.

Обернувшись, я вижу, как в оконце с трудом протискивается рука, пытаясь нащупать засов. Каннибал пожирает меня взглядом. Достаю пистолет. Прицеливаюсь в тварь. Убедившись, что засов снаружи не отодвинуть, людоед исчезает.

Я продолжаю осмотр помещения, и обливаюсь холодным потом. Факел, чуть разгоревшись, позволяет теперь детально рассмотреть то, что мне в первый момент показалось мешками, – это тела. Десятки разодранных тел, жутким ковром устилающие бетонный пол «бомбаря».

«“Кладовая” каннибалов! – страшная мысль будто впрыскивает в кровь соляную кислоту. – Так вот куда они своих дохляков притащили. Интересно, сколько таких жутких мест разбросано по Подмосковью?».

Взгляд падает на чернеющую впереди открытую гермодверь.

«Вот это попадос! Получается, я сам к ним пришел, так сказать, нате вам, жрите! Надо ее срочно закрыть!»

В этот момент в проходе мелькает свет фонаря. Вижу тени. Одна, вторая, третья.

«Каннибалы! – скриплю я зубами. – Не успел! У них здесь пост, или были наверху и теперь вернулись. Черт! Где же остальные?»

Отбрасываю факел и ныряю за колонну. Хоть какое-то укрытие. Наблюдаю. Каннибалы замирают, принюхиваются и, как по команде повернув головы, идут в мою сторону. В руках у них только холодное оружие. Лица закрыты респираторами.

«Заметили, чтоб вас! – матерюсь я. – Вот и вышел весь мой фактор внезапности».

Теперь прятаться бесполезно. Держа их на прицеле, выхожу из-за колонны. Понимаю, что мне не убежать. Кричу:

– Назад! Мозги вышибу!

Они продолжают наступать. Нас разделяет метров семь. Значит, уверены в своих силах, или где-то рядом находится основная группа. Потрошители, видимо, подчиняясь приказу самого высокого из них, останавливаются.

Командир скашивает глаза в сторону, подсвечивает что-то. Затем снова смотрит на меня и шипит:

– Вот и встретились. От нас не уйдешь, тварь…

Каннибал переводит взгляд на остальных. Что-то тихо говорит им. Внезапно тот, что справа, самый мелкий, на выдохе кидает в меня топор, от которого я едва уворачиваюсь, а два других срываются с места в мою сторону. Не на того напали!

Бам!

Грохает выстрел. Командир, раскинув руки, валится на пол. Упавший фонарь бросает луч в мою сторону.

Бам!

Второй каннибал спотыкается и, схватившись рукой за живот, кубарем катится мне под ноги. Я падаю. В этот момент на меня наваливается третий людоед, тот, что кинул в меня топор. Он хватает меня за фильтр противогаза и с размаху впечатывает затылком в бетонный пол. Хрясть! Силы ему не занимать. В глазах у меня темнеет. Людоед пытается вырвать у меня пистолет. Действуя как в тумане, я приставляю ствол Макарова к голове потрошителя и давлю на спуск.

Бам!

Вместе с пулей к потолку летят кровавые ошметки. Адреналин, разливаясь по жилам тугими толчками, придает мне сил. Плюнув на тупую боль в голове, я кое-как поднимаюсь. Ковыляю к выходу.

«Успею? Не успею? По крайней мере, я пытался…»

Интересно, что же привлекло внимание «командира»? Кручу головой. Вижу только расчлененные тела потрошителей, из распоротых животов которых вывалены внутренности.

Вдруг среди трупов по ОЗК и нарукавным нашивкам опознаю Хрома и Краба. Значит, их притащили сюда, после того, как разорвали в «МЕГЕ». Слезы выжигают глаза. Ведь это из-за меня они погибли! Но счет идет на секунды.

Перешагиваю через Краба и неожиданно замечаю, что рядом с телом, у стены, лежит автомат. Еще не веря в удачу, поднимаю оружие. Заляпанный кровью «АК-74М» с подствольником удобно ложится в руку. Заглядываю в толстый ствол «обувки». При виде ВОГа чуть не пускаюсь в пляс:

«Заряжен!»

Чуть дальше валяется подсумок. Хватаю его – судя по тяжести, в нем пара-тройка магазинов. «Странно, точно все это специально сюда подложили. Кто же, интересно? Старуха? Или уродцы так торопились, что все побросали? Навряд ли. Черт, потом об этом буду думать!»

Под аккомпанемент бешено стучащего сердца подхожу к «герме». За ней открывается коридор, а дальше начинается лестничный пролет. Вспоминаю, что если подняться по этим ступенькам, то попаду в цех.

«Успеть! Только бы успеть! Пока каннибалы не вернулись».

Руки уже тянутся к металлической двери, как вдруг я слышу крики, доносящиеся сверху. Выглядываю в проем и вижу, что по ступенькам бегут потрошители. В руках у них факелы и фонари.

«Закрыть не успею! Хватило бы патронов!»

Залегаю на площадке перед распахнутой дверью. Пальцы инстинктивно передергивают затвор. Ставлю переводчик ведения огня на одиночные выстрелы, патроны надо беречь. И, едва твари минуют десятиметровый рубеж, открываю огонь.

Тьму разрывают яркие вспышки, от грохота выстрелов сыплется штукатурка. Пахнет порохом и кровью. Стреляю, чувствуя, как приклад живым существом отдает в плечо. Страха нет, есть лишь азарт охотника и жажда мести.

Каннибалы валятся друг на друга. Коридор застилает дымом, сквозь который доносятся мат и крики раненых. Некоторые из них пытаются отползти подальше.

«Странно, что не стреляют в ответку… Хотят взять живым? Но зачем?!»

Методично всаживаю в тварей пулю за пулей. Стреляные гильзы падают на бетон, и вскоре раздается щелчок.

«Отстрелялся!»

Руки опережают мысли. Открываю подсумок, достаю новый магазин, краем глаза замечая, как из порохового дыма выныривают новые твари.

«Быстрее!»

Отщелкиваю магазин, защелкиваю новый. Затвор, лязгая, досылает патрон в патронник.

«Вовремя!»

Подбежавший каннибал почти наваливается на меня, когда выстрел в упор разрывает его грудную клетку. Продолжаю палить, не давая людоедам подойти ближе. Тела густо устилают бетон. Из темноты летят камни и остро заточенные арматурные прутья. Прячусь за трупами, слыша, как в плоть с чавкающим звуком втыкается сталь. Судя по громким крикам уродов, их становится все больше. Несколько раз подряд хлопают ружейные выстрелы, раздается автоматная очередь. Бьют поверху, головы не поднять. Догадываюсь, что это вступает в дело «старичье». Сейчас прижмут и возьмут живьем.

«Надо встать и задраить гермодверь. Но как это сделать? – ответ приходит сам собой: – Надо шмальнуть из «граника» и выиграть время!»

Чуть приподнимаю голову и, едва не схлопотав пулю, ныряю обратно.

«Расстояние маловато, но зато кучно стоят, – оцениваю я количество потрошителей. – Была, не была!»

Щелкаю переводчиком огня. Лежа на спине, чуть приподнимаю автомат и, прикрывшись телами как бруствером, выпускаю длинную очередь в сторону каннибалов. Пользуясь секундной заминкой, резко сажусь, прижав приклад к корпусу, разворачиваюсь и тяну указательным пальцем левой руки спуск подствольника.

Бух!

Отдача выстрела едва не вырывает автомат из рук. И пока граната, точно в замедленной съемке, летит в сторону тварей, я, больно ударившись затылком об пол, залегаю, стараясь вжаться в бетон. Оглушительный грохот гасит вопли изувеченных. Тут же обрушиваются перекрытия, а с потолка отваливается пласт штукатурки и падает на меня.

Перекатываюсь в сторону. В ушах звенит. Пересилив боль в ноге, встаю, захлопываю гермодверь и, повиснув на рычаге, закрываю задвижки. Все, выхода нет. Каннибалам теперь не пройти, а мне не выйти. Тупо наблюдаю, как затухает валяющийся на полу фонарь. Прислоняюсь к холодному металлу и слушаю, как снаружи, крича и матерясь, лупят чем-то по двери. Рано или поздно они войдут сюда… или же мне придется выйти. Сползаю по стене на пол.

«Нельзя терять время… Посмотрим, может, здесь есть чем еще разжиться», – решаю я, окидывая взглядом «бомбарь».

Ощущая себя заживо погребенным, осторожно перебираюсь через трупы. Подползаю к тому месту, где убитый мной каннибал выронил фонарь. Шарю рукой по полу. Вскоре пальцы нащупывают округлый обрезиненный корпус с характерным выступом. Удача мне наконец улыбнулась: повезло найти так называемый «вечный» динамо-фонарь. В течение минуты методично кручу откидной рычаг, а затем щелкаю выключателем. Бледный луч одного из трех светодиодов заливает подвал призрачным сиянием, позволяя как следует осмотреться. При виде всех этих тел в голову приходит только одна мысль: «Скотобойня».

Трупы беспорядочно навалены один на другой. Лица уже выедены. Сколько же их здесь! Видно, долго таскали. Если бы не холод, то могу себе представить, какой бы здесь стоял запах. Кажется, что мертвецы смотрят на меня, изучают, обвиняя в нарушении их покоя.

Подползаю к телам ребят из моего отряда. Каннибалы не успели снять с них одежду и выпотрошить рюкзаки. Мысленно попросив прощения, обыскиваю товарищей.

Еды нет, твари утащили все. Нахожу лишь фальшфейер, «эфку» и пару ВОГов. Даже после смерти ребята продолжают мне помогать! Простят ли они меня когда-нибудь, а?

Нет времени жалеть себя. Продолжаю поиск. Мне опять везет – на дне рюкзака Хрома пальцы натыкаются на пригоршню патронов. Вынимаю их. «Пятерка». Внимательно рассматриваю их, подсвечивая себе фонарем. Большинство обычные, но штук пятнадцать, судя по маркировке кончика пули зеленым лаком, трассирующие. Больше ничего. Мысль о том, что каннибалы могли проморгать автомат с боезапасом, не дает мне покоя. Кроме как вмешательством старухи из видения это объяснить нельзя. Но с какой целью она это делает? Кто она? Почему мне так знакомо ее лицо? Ответов пока нет.

Устроившись возле стены подальше от тел, я начинаю набивать автоматный магазин. Щелк, щелк, щелк – три обычных. Щелк – трассирующий. Пальцы привычно вставляют патроны, уверенно, как меня учили, словно я нахожусь на стрельбище, а не гнию, заживо погребенный с кучей трупов.

«Живым не дамся, – злобствую я. – Вот только… застрелиться могу не успеть. А если и успею, то не хочу, чтобы тело сожрали. Что же делать? – перевожу взгляд на ВОГи. – Даже если зарядить один в «обувку», то второй выстрел, я, скорее всего, сделать не успею. Хотя… – после всего, что произошло, я на удивление легко принимаю эту идею. – Надо подорвать себя, да так, чтобы побольше тварей захватить с собой. – Смотрю на гранату. – Если скрутить ее и гранатометные выстрелы вместе, то должно сработать».

Плевое дело – смотать вместе изолентой пару ВОГов и «Ф-1» так, чтобы рычаг гранаты остался свободным. Сказано – сделано. Чуть подумав, разгибаю усики у предохранительной чеки и привязываю к кольцу гранаты шнур, связанный из двух шнурков от ботинок. Прячу «адскую машинку» в рюкзак, надеваю его. Шнурок перекидываю за спину, с левой стороны, пропустив через лямку «разгрузки» под левую руку. Теперь, стоит лишь дернуть за него, как произойдет взрыв.

Осознание того, что за спиной в буквальном смысле этого слова «притаилась смерть», бодрит. Терять мне нечего. В голове словно проясняется. Странное чувство возникает, когда страх остался где-то там, позади. Точно, решив умереть, я перешел некую грань, можно сказать, переродился. Мне хорошо знакомо это чувство. Оно такое же, как когда-то там, в подвале Эльзы, где я оказался еще пацаном…

«Теперь я знаю, что чувствует…» – какое там было слово?

– Камикадзе хренов, – произношу я, с трудом разлепляя схваченные кровавой коркой губы.

Снаружи, скорее всего, уже настал день. В дверь колотить перестали. Я наслаждаюсь звенящей тишиной. Жутко болят раны. Укусы волкособа так просто не проходят. Судя по жару и пульсирующей боли – началось заражение. Все плывет перед глазами, голова кружится. Несмотря на то, что я «зарядился» первитином по самое не могу, безумно хочется спать. Глаза закрываются. В окружении сонма заблудших душ я медленно проваливаюсь во мрак.

* * *

Я вижу лица погибших друзей. Лось, Краб, Хром, Рентген. Они сжимают оружие. Их глаза смотрят на меня, губы что-то беззвучно шепчут. Они протягивают руки, хотят дотронуться до меня.

Но я, влекомый странным потоком, призраком взмываю вверх. Приятный ветерок холодит лицо. Я лечу над Подольском, чтобы оттуда, с высоты, увидеть, как подо мной проплывают дома и дороги. Вдалеке виднеются утопающие в зелени леса. Люди спешат по своим делам. Молодые мамы везут коляски. Дети играют, носятся на роликовых коньках и велосипедах по парковым дорожкам. Их смех долетает до меня, отзываясь в душе чем-то давно забытым. Простой детский смех, утерянный навсегда.

Вдруг раздается один длинный и два коротких гудка. Эти звуки рвут душу на части. Ребятня и взрослые – все как один задирают головы, следя за инверсионным следом в небесах. Белый тонкий росчерк в синеве. Кажется, что сама природа затаила дыхание, ожидая неизбежного. Стих ветер, птицы перестают петь. Лишь надрывный вой сирены разносится над обреченным городом.

Я замираю в небесах, отчетливо слыша, как доносится из громкоговорителей:

– Граждане! Внимание, внимание! Объявлена воздушная тревога!

Время останавливается. Вспышка! Словно видишь рождение второго солнца. Знойный летний день в мгновение ока сменяется адской жарой. Те, кто видел зачин ядерного взрыва, вскидывают руки, закрывая уже выгоревшие глаза. Нервная система не поспевает за скоростью распространения светового излучения.

Слышится нарастающий гул. Ураганный поток ветра сбивает с ног людей, валит деревья, высаживает окна. Машины, обездвиженные электромагнитным импульсом, вспыхивают факелами. А вдалеке, где-то за городом, поднимается уродливый гриб ядерного взрыва, всасывающий в себя грязь и обломки умирающего мира.

Те, кто смог выжить, потом завидовали мертвым. Я вижу обугленные лица, кровоточащую обожженную плоть. Серые фигурки бредут вдоль дорог, стараясь укрыться от невидимой радиоактивной смерти, проливающейся им на головы в виде черного дождя. Пепел, тихо опускающийся с небес, скрывает под серыми хлопьями трупы.

Мертвецы смотрят на меня провалами выжженных глазниц. Тысячи потерянных душ.

Я падаю, ветер свистит в ушах. Земля все ближе, она точно притягивает меня. В последний момент, когда меня должно размазать по остекленевшей поверхности, почва неожиданно раскалывается, позволяя моему эфемерному телу падать все ниже и ниже, туда, где начинается наш рукотворный ад образца две тысячи тридцать третьего года.

Не хочу видеть мир настоящего, но чьи-то пальцы с силой раскрывают мне веки. Слышу голос, который говорит мне: «Иди и смотри!» И я смотрю.

Лица, тени, голоса, шепот. Трясущиеся руки стариков. Худые дети беззвучно играют на бетонном полу. Женщины, обвязавшие головы серыми платками, – так теплее и не видно проплешин.

Разведчики возвращаются с задания. Они присаживаются к «буржуйке», тянут руки к пламени. В этом есть что-то первобытное – от инстинкта охотника. Вести неторопливую беседу, чувствуя запах дыма, слыша треск дров.

Убежище, где мы навеки заточены, – это наш мир и наше проклятье. Прошлое, нахлынув, погружает меня в пучину воспоминаний. Я помню, как какой-то мальчик, покачиваясь, идет вдоль стены коридора. Серые краски ему опостылели. Он замирает перед гермодверью.

– Нельзя, малыш, – произносит чуть хрипловатый голос.

Паренек оборачивается. Рядом с ним на культях, замотанных в целлофановые пакеты, стоит Палыч. Они смотрят друг другу в глаза. Вынув изо рта нещадно чадящую забористым самосадом трубку, Палыч вновь повторяет:

– Нельзя, малыш, – и грозит пальцем с почерневшим ногтем. – Там смерть!

– Но я хочу! – упорствует мальчишка. – Хоть одним глазком глянуть! Напоследок…

Палыч, вздыхая, качает головой:

– Вырасти для начала, а там посмотрим…

Он берет ребенка за руку и уводит за собой, шаркая обрубками ног по бетону.

Я смотрю им вслед, понимая, что это уходит моя жизнь: прошлое, настоящее, будущее.

Мальчик, обернувшись, смотрит на меня. Что он видит? Призрака?..

Фигуры тают в серой хмари, среди теней, выныривающих из каждой щели. Каннибалы. Их рты раскрываются, обнажая остро отточенные зубы, руки тянутся к ребенку, и за секунду перед небытием, я взглянул на тварей его глазами, почувствовав весь ужас, охвативший маленькое сердце.

Головоломка последних часов сложилась воедино. Страх перед будущим исчез. Теперь я знаю, зачем прошел весь этот путь.

– Тень, просыпайся! – крик из безумного далека врывается в истерзанный разум, сметая все преграды, вышвыривая в настоящее.

Открыв глаза, я замечаю, как перед моим лицом истаивает призрачный образ старухи.

– Понял, для чего ты здесь? – спрашивает она.

Я киваю.

– На тебе замкнется круг. Прощай…

Голос исчезает, сменяясь металлическим грохотом сверху. Подняв голову, я вижу, как металл вентиляционного короба изгибается под тяжестью ползущих в нем каннибалов.

Пальцы сжимают автомат. Медленно ведя стволом по коробу, я шепчу:

– Ну, идите, идите сюда, уроды. Мне есть чем угостить вас.

Липкий пот заливает глаза. Все двоится. Мне жарко. Хочется содрать с себя одежду, кожу и кататься по холодному полу, сбивая запредельную температуру. Беру себя в руки. Едва тонкую жесть вентиляционной трубы вспарывает нож, открываю огонь.

Сумрак «бомбаря» разрывают частые вспышки. Трассеры, оставляя за собой ярко-красный росчерк, пробивают короб. Из отверстий обильно льется кровь – кажущаяся почти черной в тусклом свете фонаря. Крики, стоны и мат заполняют помещение.

Автомат, превратившись в живое существо, становится продолжением рук. Точно огненным хлыстом я провожу стволом от начала и до конца вытяжки. Тонкий металл, не выдержав, раскрывается, как утроба матери, исторгая скрюченные тела. Судя по их размерам – в вентиляцию отправили «молодых».

«Перезарядка, – отмечаю про себя. – Последний магазин. Тем лучше для меня – скорее развязка».

Ставлю переводчик огня на одиночные выстрелы. Нажимаю спуск. Наверное, это – ад, и я его вечный пленник. Я кричу, всаживая пулю за пулей в мерзкие рожи. Замечаю, как вылетает решетка, закрывающая люк, в проем просовывается рука и, немыслимо изогнувшись, отодвигает засов в сторону. Люк распахивается, и из него один за другим выползают потрошители. Несколько каннибалов бросаются к гермодвери, дергают блокирующий рычаг. Я стреляю по ним. Каннибалы падают, на их место встают другие. «Герма» поддается, и в «бомбарь» вваливается вопящая толпа. Я, сделав вид, что у меня кончились патроны, кладу автомат на пол. Мой час близок и, если расчет верен, я не покину этот мир в одиночестве…

Уроды все ближе. Выставив перед собой копья и ружья, они останавливаются метрах в трех от меня.

«Попытка номер два», – ухмыляюсь я, видя, как из-за спин каннибалов выныривает Расчленитель. Хочется схватить автомат и всадить в него последние пули. Нельзя. Надо действовать наверняка, подпустить его поближе.

Людоед подходит ко мне и, оскалившись, вонзает острие пилы мне в плечо. От боли у меня темнеет в глазах.

– Что… нашел… ты меня?.. – шиплю я.

Пользуясь моментом, я кладу руку на рукоятку автомата и жму на спусковой крючок.

Грохот выстрела заглушает крик. Расчленитель падает рядом со мной, раненный в ногу. Ловлю его бешеный взгляд и, пока остальные застывают в нерешительности, обхватываю рукой его жилистую шею.

– Купился, ублюдок?! – выдыхаю я ему в ухо, наматывая на кулак шнур, ведущий к чеке гранаты.

В ответ я слышу шепот:

– Ты… убил… моего… сына…

– Зато мы сдохнем вместе! – ору я.

В этот момент каннибалы, рванувшись вперед, хватают меня, стремясь оторвать от своего вожака. В бешеной круговерти перед моим лицом мелькают перекошенные лица. Чувствую, как в руку втыкается нож. На меня обрушивается град ударов. Слышу запах зловонного дыхания. Крики, ругань, мат. Счет идет на секунды. Я резко дергаю шнур.

И пока мои губы беззвучно шепчут: «Пять… четыре… три…», я вижу, как из мрака ко мне тянутся руки мертвецов. Они ждут меня. Серые тени, что-то шепча, встают за мной. Все те, кто сгинул, перейдя незримую черту меж двух миров. Живые там и мертвые здесь. Они дают мне силы довести начатое до конца. Смерть милосердна. Не надо слов, просто помните обо мне. Ведь пока живы воспоминания, дышу и я.

– Один…

Глава 5

Падший

– Не-ет! – мой вопль уносится под потолок бомбоубежища.

За мгновение до взрыва я чувствую, как сильные руки, выворачивая плечевые суставы, сдергивают с меня рюкзак. Я словно вижу, как запал, догорев, поджигает основной заряд и мучительно медленно (почему?!) рубленое тело «эфки» начинает вспухать, готовясь разродиться стальной сечью.

Краем глаза замечаю, что отброшенный в дальний угол «бомбаря» рюкзак накрывают собой каннибалы. Одновременно пять или шесть людоедов валятся на меня с Расчленителем.

Погребенный под их телами, я слышу, как вопли потрошителей заглушаются гулким раскатом взрыва. Даже сквозь плотно сжатые веки проникает огненный всполох. В следующую секунду я точно получаю кувалдой по голове. Боль, медный привкус во рту, звон в ушах. Летя куда-то в окружении окровавленных тел, я проваливаюсь в бездну.

Внезапно, появившись из сумрака кошмара, надо мной склоняется окровавленная харя Расчленителя – и это последнее, что я помню, прежде чем тьма заключает меня в свои объятия…

* * *

Несколько дней спустя. Подольск. Убежище

В железную дверь отсека под номером «три» тихо, но настойчиво стучат.

– Игорь Владимирович! – слышится из-за нее.

Колесников, тихо матерясь, с трудом отрывает от сложенных на деревянном столе рук бритую, похожую на бильярдный шар голову. Он тупо смотрит в пространство, отмечая про себя, что просыпаться с каждым разом становится все труднее.

Колесникову уже под шестьдесят, но, несмотря на годы, хватку, а главное силу, он не растерял. Любой желающий может убедиться, что, несмотря на выпирающий из-под «афганки» живот, пудовые кулаки Бати все так же крепки, а назвать его «дедом» или «стариком» никому в Убежище и в голову не придет. Разве только глубокие морщины избороздили его лицо, но взгляд у Колесникова все такой же: цепкий, внимательный, настороженный, как и двадцать лет назад.

Батя растирает виски, разгоняя остатки сна. Перед его глазами все та же убогая комнатенка со стенами, обклеенными пожелтевшими газетами и вырезками из журналов. Взгляд Колесникова фокусируется на выцветших фотообоях с изображением леса – давнем подарке поисковиков.

Он протягивает руку, точно цепляясь за ускользающий момент – картину, где, уверенно пробиваясь между каменных глыб, бежит поток с обжигающе ледяной водой.

Батя почти слышит журчанье ручья, щебет птиц. Он глубоко вдыхает, словно пытаясь наполнить легкие утренней свежестью, но вместо этого его нос улавливает запах гнили и сырости.

Очередной мираж из мира снов плавно переходит в мир настоящего – когда думаешь, как прожить еще один день и не сдохнуть. А серые тени, восставшие из потустороннего мира, оборачиваются изможденными лицами мужчин и женщин, детей и стариков с бледной кожей, напоминающей тонкий пергамент, натянутый на оскаленные черепа.

Сложнее всего видеть их глаза. Пустые глаза осознавших, что дальше – только смерть. Еще живые, но уже превратившиеся в мертвецов, обреченных гнить в этом подземье…

Стук повторяется, на этот раз громче. Протерев тыльной стороной ладони красные, воспаленные глаза, Колесников тяжело смотрит на дверь, точно желая испепелить взглядом незваного гостя, осмелившегося нарушить глубокий сон, больше похожий на забытье.

– Игорь Владимирович! Это я… – конец фразы тонет в шуме легкой возни. – Да отстань ты! – глухо доносится из-за двери. – Разрешите войти?

– Чтоб тебя, Арсеньев! – зычно отзывается Колесников, узнав по голосу начальника СБ Убежища. Батя опирается кулаками на стол. – Ведь просил же – не беспокоить! Обожди!

Встав и затянув расслабленный ремень, Колесников, чуть покачиваясь, оправляет куртку. Затем, заметив на столе россыпь бледно-розовых таблеток, смахивает их в открытый ящик стола.

«Нечего им знать о моих пристрастиях, – мрачно думает Колесников. – А без таблеток теперь уже никуда – не заснуть. А вот морду побрить не помешает».

Батя проводит рукой по седой трехдневной щетине.

– И так сойдет… Заходи!

Дверь отворяется, в проеме появляется фигура чуть сутуловатого мужчины лет тридцати пяти, одетого в потертую «цифру». Перед ним, загораживая проход и корча страшные рожи, влезает парень.

Он умоляюще смотрит на Колесникова, беззвучно раскрывает рот и так сильно трясет головой, что сторонний человек, не знающий привычек глухонемого помощника начальника Убежища, мог бы забеспокоиться о сохранности его шеи.

– Оставь его! – произносит Батя, делая знак рукой. – Пусть проходит!

Подождав, пока парень закроет за ним дверь, Арсеньев, приглаживая рукой зачесанные назад жидкие волосы и чуть улыбаясь щербатым ртом, говорит:

– Извиняй меня, Батя! Разбудил?

– А… чего уж там! – Колесников отмахивается. – Проходи, давай, начальнику службы безопасности я завсегда рад.

Мужчина проходит внутрь отсека и застывает перед столом, бросая неуверенные взгляды на Колесникова.

– Садись, не стой как бедный родственник! С чем пожаловал, Арсеньев? – рявкает Колесников.

Посетитель, мысленно приготовившись к худшему, с шумом выдыхает. За все эти годы он досконально выучил все варианты настроения Колесникова. И если вместо обычного: «Иди-ка сюда!» или окрика «Твою-то мать!» он обращался по фамилии, то свинцовые тучи тяжелого характера начальника Убежища посерели.

Эсбешник окидывает взглядом стол, отмечая про себя, что после вчерашнего совещания, затянувшегося далеко за полночь, на столешнице все еще лежат смятые карты и порядком выцветшие схемы.

«А старик-то опять «колесами» закидывался, чтобы уснуть, – думает Арсеньев, замечая раскрасневшиеся глаза Колесникова и легкое дрожание пальцев. – Не бережет он себя. Интересно, как долго еще протянет?..»

От крамольных мыслей его отвлекает хриплый голос.

– Будешь? – Колесников, наклонившись, открывает отделение в столе. Чуть порывшись, он нарочито небрежно брякает на стол флягу в изрядно потертой кожаной оплетке.

– Не откажусь! – охотно соглашается эсбешник.

– Еще бы ты отказался! – ворчит Колесников, выставляя на стол пару стопариков. Задержав взгляд на посетителе и хитро улыбнувшись, он шутит: – Это тебе не местное пойло из грибов, а коньяк тридцатилетней выдержки! Помнишь, чем ему обязан?..

Арсеньев навсегда запомнил ту историю – когда лет семь назад поисковый отряд, обшаривая новые территории, наткнулся на сгоревший при Ударе винно-водочный завод.

В подвалах обнаружились хорошо сохранившиеся запасы, ставшие теперь бесценными. А еще Арсеньев вовремя подсуетился. Будучи тогда всего лишь рядовым поисковиком, он из кожи вон вылез, но сумел с друзьями заныкать несколько ящиков, сокрыв их от сдачи в пункт приема.

Хорошо понимая, что ему грозит за подобное деяние, Арсеньев, тем не менее, осознавал, что это его единственный шанс вылезти из той клоаки, того радиоактивного, полного опасностей ада поверхности, куда его забросила судьба. Подмазать кого надо, и вот его уже ждет теплое местечко в «недрах» Убежища.

Тогда-то его и приметил Колесников. Арсеньева сдали его же завистливые подельники. Но Батя твердо решил заиметь своего, «прикормленного человечка». Пользуясь властью, Колесников отмазал поисковика и вскоре «убрал» не слишком сговорчивого и имеющего свое мнение, теперь уже бывшего начальника СБ Убежища, поставив на его место Дмитрия Арсеньева. И, как показали события трехлетней давности, не зря…

Налив себе и Арсеньеву, Батя, поглаживая длинный рубленый шрам на голове, тяжело смотрит на эсбешника. Тот знает, что начальник любит потянуть время, заставляя человека понервничать и, что называется, «раскрыть карты». Хороший психолог.

– С чем пожаловал? – вновь спрашивает Колесников. Исподлобья глядя на эсбешника, он наливает себе еще одну порцию.

Арсеньев, едва не подавившись и чувствуя, что коньяк, как говорится, «в горло не идет», тем не менее залпом осушает стопку и выпаливает:

– Помнишь, мы с тобой и начвором вчера разговор вели про Тень? И про то, что нам Хлыщ по возвращении рассказал? – эсбешник смотрит на Колесникова, как бы оценивая его реакцию. Батя, застыв с поднятой стопкой, внимательно смотрит на Арсеньева.

– Ну и?..

Выдержав паузу, Дмитрий медленно говорит:

– Так вот, час назад вернулись разведчики с вестями об отряде Костяна.

Видя, как наливаются кровью глаза Колесникова, а на шее бугрятся мышцы, эсбешник спешит добавить:

– Я хотел сразу доложить, как ты и приказывал, но сперва решил с разведчиками накоротке переговорить. Сам знаешь – дело наше деликатное. Предупредил парней, чтобы лишнего не болтали. Нечего людей смущать.

– Ты мне одно скажи, – рявкает Колесников, – этот выродок сдох?!

Дмитрий, виновато глядя на Батю, уклончиво спрашивает:

– Кто? Расчленитель?

Колесников, уже порядком устав от напускной таинственности эсбешника, привстает и, уперевшись кулаками в столешницу, кричит:

– Да Тень, мать твою! Про Тень мне рассказывай!

– Никто не знает. «МЕГА», как Хлыщ и говорил, вообще вся сложилась. Чистильщики исчезли. Ни трупов, ни оружия. Значит, под завалами лежат. Только случайно недалеко от комплекса ОЗК Рентгена нашли, по нарукавной нашивке опознали, все в крови, разодрано в хлам. Видно, каннибалы его почикали. Но крови изрядно на снегу, там даже не схватка – бойня была. И еще… – Дмитрий смотрит в глаза Колесникову. – Под завалами тела потрошителей остались. Их прыгуны и воронье раскапывали. Ребята поработали там малость, разогнали тварей, да только ты сам знаешь, не в обычаях каннибалов столько мяса оставлять! Значит, забрали кого смогли, всех доставать не стали. Зацепка первая: они куда-то сильно торопились.

Колесников устало смотрит на эсбешника.

– Ты, Дмитрий, хоть и спец по своей части, но, право, иногда своей страстью к таинственности просто выбешиваешь! Нет, чтоб сразу, все честь по чести доложить. Все вокруг да около ходишь. Ладно, чего уж там, – Колесников машет рукой, – продолжай. Что с Расчленителем?

Эсбешник, утерев со лба выступившие капельки пота, пожимает плечами.

– Неизвестно. Я с Хлыщом еще раз по душам поговорил, – он деланно растирает разбитые костяшки кулака, – и уверен, что он нам правду сказал. Он тупо не успел к началу боя, а увидев, что там случилось, рванул обратно в Убежище. Но интуиция подсказывает мне… – Арсеньев поджимает губы, – эта история не закончена. Разведчики говорят, они шли по следам каннибалов до Люберец. Нам повезло, что снегопада за эти дни не было. Ребята уверены: потрошители целенаправленно кого-то преследовали. Это вторая зацепка. Людоеды шли не разрозненными группами, а одним большим отрядом. Значит, их кто-то вел. А кто, кроме Расчленителя? Никто! Недалеко от «Ухтомки» разведчики нашли открытый люк, ведущий в канализацию. Спустились и все осмотрели. Там тоже бой был, тела нескольких каннибалов на дне колодца лежали. Самое интересное, что их сначала убили. Кого из пистолета, кого ножом, а одному голову размозжили, плюс потом еще зачем-то гранату вниз кинули. Тела разорваны. Странно, да? Значит, каннибалы пытались кого-то выкурить или убить уже в туннеле. Опять же, тела не забрали. Вот скажи мне, Батя, – Арсеньев делает паузу. – Про завод, точнее, про схрон в «бомбаре» сколько людей знает, а? Раз, два – и обчелся. Третья зацепка: Тень знал, значит, если представить на секунду, что он выжил, куда бы он пошел? Правильно, на завод, за оружием и амуницией, а каннибалы шли за ним по пятам. Что там дальше было, хрен его знает. Разведчики на завод не пошли, побоялись на каннибалов наткнуться, так как видели множество следов вокруг. Вот такая, Батя, у меня картинка складывается.

Колесников, внимательно выслушав Дмитрия, произносит:

– Понимаю, куда ты клонишь. Кто кроме Тени, с его-то «ночным» зрением и безбашенностью, мог в канализацию нырнуть? Некому больше!

Арсеньев кивает:

– Я тоже так думаю. Тень это! Только он! Там без ПНВ и шагу не пройти. А мы знаем, как он может из самых стремных ситуаций выкручиваться.

Колесников, привыкший за долгие годы доверять нюху эсбешника, откидывается на спинку стула и, закрыв глаза, вздыхает:

– Лиха беда начало… Мало нам внутренних проблем, так еще и отряд из пяти хорошо подготовленных бойцов угробили, и Расчленителя не грохнули! И Тень теперь хрен знает где искать! Мы же не знаем, успел Рентген перед ним раскрыться или нет. А если успел, но Тень выжил, значит, понял, что его решили «слить». Что теперь ему в голову придет, кого он станет винить в этом – одному богу известно.

– Да… задача у нас… – тянет Дмитрий. – Но есть и козырь. Машка-то его здесь, в Убежище, рыпаться ему не с руки будет, даже если он сюда заявится.

– Это да, – соглашается Колесников, – надо продумать, как это использовать можно… – Батя внимательно смотрит на Дмитрия: – Ты еще что-то хочешь рассказать?

Арсеньев мнется и, бросая многозначительные взгляды на дверь, точно глухонемой страж может их подслушать, понижает голос до шепота:

– Разведчики базарят, вроде как там, наверху, – Дмитрий поднимает глаза к низкому бетонному потолку, – возле «МЕГИ», видели отпечатки лап огромного волкособа и рядом с ними – следы небольших ботинок.

– Опять сказки про ведьму! – шипит Колесников, с грохотом отодвигая стул к стене.

Встав, он, по привычке заложив руки за спину, несколько раз проходит из угла в угол, меряя небольшое помещение тяжелыми шагами.

– Все планы псу под хвост! А ведь как гладко было разработано! Одним выстрелом двух зайцев – и Расчленителя грохнуть, и Тень типа при исполнении убрать. Рентген бы придумал, как это обставить. Все шито-крыто. И вот на тебе! Снайпера лишились, хоть туда ему дорога! Дело до конца не довели, одни потери!

– А может, мы… это… – мнется Арсеньев. – Лишку тогда хватанули, когда Тень приговорить решили? Ему как снайперу нет равных! А каждый боец на счету.

Колесников, смерив эсбешника тяжелым взглядом, отсекает:

– Думал уже, думал. Боец он что надо, но выбора нет. Сам против нас пошел, узду сорвал! Я ведь ему сто раз уже говорил, чтобы не высовывался, против моих правил не выступал, был как все. Что, плохо ему жилось? Помнишь, чего он в прошлый раз отчебучил?

Дмитрий кивает и живо припоминает произошедшее с месяц назад, когда Тень не позволил разбушевавшейся толпе забить женщину в медблоке, закрывающую собой только что родившегося у нее двухголового ребенка. Крепкими кулаками усмирил особо охочих до быстрой расправы над мутантом.

– Эй! Уснул ты, что ли? – окрик Колесникова вырывает эсбешника из воспоминаний. – Как бы там ни было, Тень сам виноват. Сколько раз ему говорили, используй ПНВ, не светись. Слухов и так хватает. Так ведь нет! Видишь ли, зрение у него такое. А разговоры втихую с ребятами про мои правила, мол, несправедливы они и менять их надо? Ведь Рентген тебе все докладывал.

Видя, что Батя разошелся не на шутку, Дмитрий молчит, кивая и зная, что гнев Колесникова скоро пройдет.

– А силища? Мама не горюй! Вроде и не бычара, а вспомни, как он тогда вступился за девку и с одного удара Митяя скопытил? Уж на что Митяй здоровый, тертый мужик, спецназер! А рухнул как подкошенный, помнишь? И зубы долой! Сами мы вроде от мутантов и больных Убежище вычищаем, а втихую, получается, за спинами жителей используем уродов для дел своих. И баба эта, с которой он пришел, как ее там… – Колесников хмурится, – Эльза. Ух, крови попортила! Вовремя избавились, а получается, он по ее стопам пошел. Так и до бунта недалеко! Сидел бы тихо – жил бы лихо. От урода добра не жди! Туда ему и дорога! – тяжелый кулак Колесникова грохает об стол.

Видя, что Колесников успокоился, эсбешник говорит:

– Правильно ты все сказал, только что мы делать будем, если Тень вернется, а?

– Вернется? – удивляется Батя. – Шутить изволишь! Он что – бессмертный, что ли?! От каннибалов еще никто не возвращался!

– Это да, но ты же знаешь, не люблю я неожиданностей. Давай подумаем, – настаивает эсбешник.

– Чуешь чего? – настораживается Колесников.

– Опасаюсь, – уклончиво отвечает Дмитрий. – Ты же меня знаешь, лучше перестраховаться, чем потом кипиш поднимать. Давай будем исходить из худшего: Тень жив и знает про подставу. Если он вернется, то, даже затаившись на время, все равно захочет отомстить. Будет расспрашивать, что да как было. Пойдут разговоры ненужные. Что тогда?

Колесников задумывается. Снова ходит из угла в угол.

– Ну… раз так, и у меня соображение на этот счет имеется, – Батя смотрит на Арсеньева. – Кроме нас с тобой и начвора, кто во всех подробностях про операцию знает? Никто! Хирург и Химик не в счет. Они и не рыпнутся, слишком местечки тепленькие. Хлыщ тоже молчать будет. Рентген сдох. Что там, в «МЕГЕ», на самом деле было – никто не знает. Надо сработать на опережение, так сказать, подготовить почву. Главное – повернуть все, как нам надо. Да, еще… – Колесников задумывается. Бросив взгляд на Дмитрия, он выдерживает паузу и веско говорит: – И про отца Силантия нам забывать не стоит. В силу он входит, люди его слушают. А особо те, кто с головой дружить перестал.

Дмитрий кивает.

– Я давно нашего «праведника» пасу. Не раз он уже нам с тобой дорожку переходил. Есть у меня человечек в его стаде, – эсбешник усмехается, – из ближних к нему.

– Потом расскажешь, не время сейчас, – обрывает его Колесников и нажимает вделанную в столешницу кнопку сигнала.

Дверь быстро распахивается. На пороге застывает парень. Колесников знаками для глухонемых и сопровождая все словами приказывает:

– Игорь, сделай нам… чая покрепче… И не пускай никого! Совещание у меня!

Арсеньев внимательно смотрит на Колесникова:

– Так чего ты с Тенью удумал, а, Батя?

– Обожди! – начальник машет рукой. Дождавшись, когда дверь захлопнется, Колесников поворачивается к эсбешнику:

– Вернуться, говоришь, Тень может, ну-ну… В таком случае, поступим с ним так. Слушай сюда, Нострадамус!..

* * *

«Где я?! Что со мной?» – по голове словно все черти ада колотят молотами, вознамерившись вышибить мне мозги.

Сознание медленно возвращается. Сначала возвращается обоняние. Это я понимаю по тому, как тошнотворная вонь ударяет в нос. Затем восстанавливается зрение. Я вижу вокруг себя сгорбленные фигуры.

«Потрошители!» – взрывается в мозгу.

Понимаю, что людоеды держат в руках оружие и факелы. Черный дым коптит низкий каменистый свод. Стараюсь не смотреть на пламя – больно глазам. Не могу пошевелить ни руками, ни ногами. Меня явно куда-то несут, точнее, тащат по узкому каменному туннелю. Чуть приподнимаю голову. Я привязан к чему-то вроде носилок, сделанных из пары наскоро срубленных толстых веток.

Пытаюсь осмотреться – тщетно. Глаза залиты кровью и заплыли.

– Лежи смирно! – рявкает кто-то под ухом. – А то гляделки твои вырежем!

Вслед за этими словами я получаю удар кулаком в лоб.

«Судя по всему, я в какой-то пещере, – только сейчас до меня доходит весь ужас моего положения. – В их логовище!»

Пытаюсь сообразить, где же в Подмосковье могут быть столь обширные пещерные комплексы, и в мозгу вспыхивает слово – «Сьяны». Так вот, значит, откуда они приходят. Теперь все сходится. «Система», как ее еще называют некоторые, находится как раз между Люберцами и Подольском, недалеко от Домодедово.

«Черт! Сколько же времени я был в отключке? – панически думаю я. – Почему они меня сразу не убили, а приволокли сюда? На каннибалов не похоже, обычно они сразу раздирают жертву и поедают. Месть за сына Расчленителя? Хотят пытать? И где сам Расчленитель? – тысячи мыслей лезут в голову. – Странно, почему мне теперь совсем не страшно, скорее любопытно? Точно я попал в эпицентр шторма и теперь наблюдаю за всем со стороны. Мы столько времени пытались узнать, кто они, откуда приходят, вот мне и «повезло». Первопроходец, мля!» Мысли путаются, заплетаются, как ноги у пьяницы, перебравшего самогона. Я уже сам не знаю, почему мне приходят такие идеи в голову.

Кто никогда не бывал в подобных ситуациях, этого не поймет. Думаю, что мозг, не желая свихнуться, выстраивает хоть какую-то защиту, пытаясь найти логику и оправдание всему происходящему.

Провожу аналогию с Христом, о чьем жизненном пути, а особенно о восхождении на Голгофу, так любит рассказывать отец Силантий. Только там он шел сам, а здесь меня несут, хотя окончание истории одно – смерть.

«Через погибель – мы возрождаемся. И чем тяжелее отход в мир иной, тем большего очищения мы достигаем, прежде чем предстать пред Его очами», – любит говаривать священник.

По его словам получается, что все те, кто умер не сразу, а изрядно помучились, должны гарантированно попасть в рай. А мы – те, кто еще живы и барахтаются на поверхности – мы, что же, в Чистилище? Похоже на то.

Маховик времени поворотился вспять, неумолимо отсчитывая годы новой эры средневековья, куда мы добровольно вогнали себя в желании раз и навсегда остаться доминирующим видом на этой планете.

Тем больше разочарование – осознавать, что отныне человек низвергнут с пьедестала до вида «скот двуногий», кем я сейчас и являюсь. Думаю, пройдет еще немного времени, и нас станут разводить на мясо в подземных фермах вместо свиней, давая спариваться наиболее репродуктивным особям. Кому тут бифштекс с кровью? Но я отвлекся…

Меня тащат куда-то вниз. Кое-где в стены вставлены чадящие факелы. Потолок то приближается, так что я едва не бьюсь головой о каменистый свод, то удаляется. Поворот, другой, третий. Узкий проход расширяется, разделяясь на два туннеля. Судя по следам на стенах и кучам битого камня на полу, здесь явно поработали киркой. Отряд останавливается. Сколько здесь потрошителей, не понятно. Пять? Десять? Часть из них стоит во тьме, явно не желая попасть в круг света от факелов. Сгорбленные, ссутуленные фигуры маячат на границе света и тьмы. Лиц толком не разобрать. Сил, чтобы включить «ночное» зрение и рассмотреть их, у меня нет. Довольствуюсь тем, что видно.

Приглядевшись, я понимаю, что потрошители (на них теперь нет противогазов и респираторов) четко делятся на две группы. На: «старичье» и «молодежь». Причем каждое поколение придерживается себе подобных. Более мелкая «молодежь» стоит в тени. Не выносят света? Интересная иерархия.

Замечаю, как два каннибала, «старый» и «молодой», отходят в сторону и о чем-то переговариваются. Точнее, говорит «старый», одетый в видавший виды замызганный и покрытый бурыми пятнами (крови?) комбинезон. «Молодой», замотанный в какое-то тряпье, его слушает, кивает и пару раз что-то нечленораздельно мычит. И как только они понимают друг друга? Людоеды смотрят в мою сторону. «Молодой» тычет в меня ножом, после поворачивает голову к «старику». Они, видимо, решают, как поступить дальше. До меня долетают обрывки фраз:

– …идете…

– …его…

– Не жрать…

– …так приказал…

«Молодой» кивает. Тихо свистнув, он машет рукой сотоварищам. Потрошители разделяются на две группы. «Молодые» уходят – точнее, ловко, друг за другом, залезают в узкий туннель – «ракоход». Хорошо они приспособились к жизни под землей. Оставшиеся пять каннибалов – одно «старичье». Не говоря ни слова, они снимаются с места и волокут меня по более широкому – явно главному туннелю. Перед глазами тянется выщербленный, покрытый змеистыми трещинами свод пещеры. Сверху сыплются мелкие камешки. Надеюсь, нас не завалит. Хотя, может быть, это и к лучшему.

Еще минут через пять, хорошо приложив меня головой о каменный выступ на стене, каннибалы затаскивают меня в сужающийся проход.

Рывок, другой. Волокуши застревают. Слышу, как каннибалы суетятся:

– Раз твою за ногу! Что за хрень? Вроде должны были пройти.

Один из них, с мордой, покрытой шрамами, поворачивает голову, машет факелом и, пройдя чуть дальше, кричит, обращаясь к кому-то:

– Урод! Ко мне!

Я слышу впереди какой-то шум. Кто-то из потрошителей, видимо, из уже успевших пролезть вперед, возвращается.

– Ну, что там? – спрашивает «старик» у «молодого», которого я не вижу, но зато хорошо чувствую по запаху.

«Черт! – усмехаюсь против воли. – А ведь мне казалось, что я знаю о вони все!..»

Пахнет не просто не мытым в течение многих лет телом, а дерьмом и гниением. Эту вонь ни с чем не перепутать, уж поверьте, насмотрелся и нанюхался в медблоке. Так может вонять только начавшая разлагаться плоть у еще живого человека.

Тот, кого назвали Уродом, громко сопит, чмокает губами. Видимо, ему трудно разговаривать. Наконец, он с трудом отвечает:

– Шшш… ам!

– Там? – переспрашивает каннибал. – Что там?

Опять раздается сопение.

– Сшт… ены пошшш… ли.

Слышу звук удара.

– Понятней говори! – рявкает каннибал. – Стены сдвинулись?

– Д… а-а… – тихо слышится в ответ.

– Мы с ним не пролезем?

– Нешшш…

«Старик» со шрамами смотрит на меня. Плюет на пол и отдает приказ, от которого, прежде чем до меня доходит смысл его слов, душа уходит в пятки:

– Мясо срезать! Волокуши оставляем. Он пойдет сам. Поводок на шею. Урод его тащит.

Я не успеваю опомниться, как, ловко орудуя ножами, каннибалы освобождают меня от пут, чтобы сразу же связать мне руки и надеть на шею веревку. Я выпрямляюсь насколько могу и упираюсь плечами в свод. Вижу, что в туннеле, в паре метров от меня стоит тщедушный карлик. Передвигаясь на коротких кривых ножках, он подходит ко мне и старается заглянуть в лицо. Я отшатываюсь. Не из-за страха, а из-за отвращения. Все лицо Урода покрыто какими-то грязно-бурыми наростами, которые, наслаиваясь друг на друга, нависают над его ртом. Поэтому ему сложно говорить. Меня буравит пара злобных глаз.

– Поши… мя… со, – шепелявит он, дергая за веревку.

Только сейчас я обращаю внимание на его непропорционально огромные руки, больше напоминающие узловатые лапы.

– Шевелись, мясо! – говорит каннибал, которого я окрестил Шрамом. Остальные трое смотрят на меня. Они тяжело дышат. Во тьме толком не разобрать, как они выглядят. Вижу лишь сутулые фигуры с ножами и топорами в руках. Потрошители замотаны в какое-то тряпье. Я стараюсь не смотреть им в глаза, поворачиваюсь, и тут же получаю удар ногой в спину. Падаю на землю, разбиваю лицо. Кто-то из каннибалов, видимо, решив отвести душу, пинает меня под ребра. Затем еще и еще. Сопротивляться – себе дороже, лучше их не злить. Поэтому, прикрыв голову руками, я просто лежу. Слышится предупреждающий окрик Шрама:

– Нельзя!

Избиение прекращается. Если бы не первитин, я давно бы загнулся от боли, а так я могу сломать ногу и пройти несколько километров. Не знаю, сколько еще будет действовать амфетамин. Ребята говорили, их «торкало» по два-три дня, зато потом отсыпались сутками. Я медленно встаю и заползаю вслед за карликом в «кошачий лаз».

Мы передвигаемся как животные – на четвереньках, обдирая локти и колени об острые камни. Толком ничего не видно. Факел лишь у Шрама. Стены давят. Кажется, они приближаются, сплющивают тебя как тиски. Понимаю, что это мне только кажется, хотя клаустрофобией я не страдаю. Позади меня раздается тяжелое дыхание. Каннибалы постоянно принюхиваются, и я понимаю, что запах моей крови сводит их с ума.

Какой же силой обладает над ними Расчленитель, если из опустившихся до скотского состояния дикарей, часть из которых явно не дружит с головой, он сумел сколотить хорошо управляемый отряд, действующий под стать людскому?

Пыль забивает глаза, тяжело дышать, липкая мокрота рвется наружу, заставляя разбитые губы пускать кровавые пузыри. Что будет дальше – мне уже все равно, лишь бы скорее развязка. Вскоре стенки лаза, резко расширяясь, образуют подобие арки, и наш странный отряд вываливается в просторный туннель. Темнота окрашивается алыми всполохами. Местами виднеются зажженные факелы. Тусклый свет позволяет мне осмотреться.

Туннель разительно отличается от всего, что я видел ранее. Стены и потолок хорошо обтесаны, за счет чего образуется довольно широкий прямоугольный проход.

Громкий окрик Шрама заставляет остальных каннибалов замереть на месте. Карлик дергает веревку так, что я буквально впечатываюсь в стену и лишний раз убеждаюсь в его силище. Осмотревшись, я понимаю причину нашей остановки.

Если пройти по туннелю метров десять, то попадаешь в самую гущу свисающих с потолка грязно-коричневых… корней, щупалец? Черт его знает, что это может быть. Приглядываюсь. Замечаю, как это нечто слабо шевелится.

«Похоже, это так называемые “хватуны”», – вспоминаю я описание подобной мутофлоры из рассказов одного разведчика после его очередного «залаза» в какую-то дыру. Мы ему не поверили, подумав, что боец перебрал самогона. Вот тебе и байки у костра.

«Хвать тебя такой водоросль, – говорил он, – и тащит в самую гущу, а там остальные, ждут-поджидают. Обовьются затем вокруг тебя, впиваются в кожу, даже ОЗК не спасет. Впрыснут чего-то там, и ты растворяешься изнутри, вплоть до костей. А потом выпивают эту жижу. И все, только кожа висит под потолком».

Обычно на этом месте мы начинали громко ржать. И вот мне «посчастливилось» встретиться с подобной хренью лицом к лицу. А еще разведчик говорил, что «хватуны» предпочитают места с повышенной радиацией…

Тем временем Шрам достает из-за пояса флягу и, взболтнув емкость, отворачивает пробку. Даже меня, уже привыкшего к вони, едва не выворачивает наизнанку. Я догадываюсь, для чего это нужно. Признаюсь, мы и сами иногда прибегали к чему-то такому, чтобы сбить нюхачей со следа. Бывало, мочились и испражнялись под себя, лежа в засаде, но эта смесь превзошла все. Чего они туда намешали?

Прижав пальцем горлышко фляги, каннибал встряхивает емкость и обливает всех мутной жижей, стараясь плеснуть на меня как можно больше. Боже, что за гадость! Хочется блевануть, но желудок, увы, пуст. Я лишь сплевываю горчащую слюну прямо себе на камуфляж. Хуже не будет!

Шрам подходит ко мне.

– Мясо… – шипит он. – Дернешься – сдохнешь. Урод! – обращается он к карлику. – Отвечаешь за него головой!

Карлик кивает и накручивает на кулак веревку.

– Дер… шись меня, – говорит он мне, – не шуетишсь…

– Хорошо, – отвечаю я и неожиданно для самого себя добавляю: – Спасибо!

Карлик вздрагивает при этих словах. Внимательно смотрит мне в глаза. Его взгляд меняется. Губы расползаются в оскале, хотя на самом деле, это он так улыбается. Замечаю, что у него практически нет зубов, а те, что есть, расположены в шахматном порядке. Ловлю себя на мысли, что, несмотря на отталкивающий вид каннибала, он, пожалуй, первый, которого мне почему-то жаль.

Шрам лезет вперед первым. Остальные идут вслед за ним. Я вижу, как людоеды медленно и осторожно протискиваются между прядями «хватунов». Карлик дергает веревку, и я, глубоко вдохнув, как перед прыжком в пропасть, шагаю следом. Мы входим в самую гущу. Я чувствую мерзкие прикосновения растений (и растений ли?). Точно кто-то проводит по тебе липким шершавым языком. Стебли, свисая плотной стеной и чуть дрожа, ощупывают каждого.

Я думаю, что «хватуны», судя по тонким пергаментным обрывкам кожи, свисающим с потолка, играют роль передовой защиты, действуя по принципу «свой-чужой», отсекая пришлых, если такой безумец найдется. Без огнемета здесь не пройти. С другой стороны, откуда здесь взяться чужому? Это означает, что «хватунов» иногда подкармливают… От этой мысли меня бросает в жар.

«Уж не мной ли, – ужасаюсь я. – Хотя нет, вряд ли, по крайней мере, не сейчас. Я им нужен живым».

Но утешительные мысли испаряются, едва я замечаю, что стебли задерживаются на мне. Ощупывая тело и особенно раны, «хватуны», заметно дрожа, раскрывают рты.

От страха я покрываюсь испариной. Я не хочу так подыхать! Чувствовать, как внутри тебя под действием кислоты разжижаются внутренности, а мясо отделяется от костей…

В этот момент один из каннибалов с воплем рвется вперед. Выбежав из зарослей, он останавливается, переминаясь с ноги на ногу и внимательно наблюдая за нами. Остальные потрошители замирают, ни движением, ни звуком не выдавая себя. Лишь по их учащенному дыханию я понимаю, каких усилий стоит им оставаться рядом со мной.

Замечаю, как напрягается Шрам, а Урод, чуть ослабив веревку, глядит на меня и подносит палец к губам. Шрам взглядом приказывает двум каннибалам следовать дальше, отвешивает карлику подзатыльник и что-то шепчет ему на ухо. Урод кивает, они со Шрамом обнимают меня.

Чувствую, как часто бьются их сердца. Я догадываюсь, что таким образом они заглушают мой запах. Странное ощущение: твари, которые жрут все живое, спасают мне жизнь. «Хватуны», точно потеряв меня из виду, обмякают. Идя бочком, мы постепенно продвигаемся к выходу. Судя по глазам, готовым вылезти из орбит, Шрам делает над собой огромное усилие, чтобы повиноваться приказу любой ценой оберегать мою жизнь. Но зачем? Вопросы без ответов преследуют меня уже второй день.

Наконец мы проходим опасный участок. И едва «хватуны» остаются позади, Шрам, подскочив к вжавшемуся в стену каннибалу-трусу, достает нож, приседает и двумя четкими движениями перерезает паникеру ахилловы сухожилия. Затем, вместе с двумя другими людоедами, они поднимают вопящего труса и, раскачав за руки и ноги, швыряют в самую гущу зарослей «хватунов».

Едва людоед оказывается среди стеблей, они быстро опутывают его, сжимаясь вокруг тела подобно взбугрившимся мышцам. Рты раскрываются, впиваются в плоть. Слышится размеренное чавканье и визг. Я вижу безумные глаза каннибала. Потрошитель дергается, пытается вырваться, но вскоре затихает.

– Идем! – бросает мне Шрам.

Карлик дергает веревку, и наша группа скрывается за поворотом…

* * *

Туннель кажется бесконечным. Факелов заметно прибавилось. По стенам пещеры крадутся призрачные тени, так похожие на грешные души, обреченные на вечные скитания в подземье. Представляю, как они встречают меня, миновавшего невидимую черту меж двух миров – мертвых и живых.

Вскоре мы подходим к деревянной двери, вделанной в проход. Грубо сколоченное полотно оббито железными полосами.

Каннибалы останавливаются. Шрам подходит к двери и несколько раз ударяет обухом тесака по металлу. С той стороны слышатся голоса, лязгает задвижка, и я вижу, как в открывшееся оконце выглядывает людоед.

«Это у них типа гермодвери, – догадываюсь я. – Но зачем? Неужели здесь, в глубине, даже потрошителям есть, кого бояться?»

Мои мысли прерывает возглас каннибала, открывшего задвижку:

– Привели его?

– Да, – отвечает Шрам, – как и приказывали.

– Хорошо, – стражник окидывает нас долгим взглядом. – Заходите.

Окошко закрывается. Раздается скрежет, и дверь, скрипя давно не смазанными петлями, открывается. К запаху подземья примешивается новый – резкий, зловещий. Этот запах ни с чем не перепутать. Пахнет смертью и кровью. Причем свежей. Меня передергивает.

«Меня что, привели на бойню?!» Я тут же жалею, что не подох раньше. Думаю разбежаться и разбить голову об стену. Чувствую, что карлик, видимо, поняв мое намерение, резко натягивает веревку.

Разум заполняется странным шепотом: «Твой конец близок, я жду тебя…»

Каннибалы стоят молча. Явно чего-то ждут. Я кручу головой, стараясь понять, откуда идет звук. Краем глаза замечаю какое-то движение впереди. Свет, отбрасываемый факелами, бьет в глаза. Не могу точно разобрать, кто там стоит впереди. Неуловимо знакомый образ – низкий, чуть сгорбленный силуэт и огромная тень, напоминающая собачью.

«Старуха и волкособ! – осеняет меня. – Здесь?»

Не знаю, что на меня находит. Наверное, от отчаяния я выкрикиваю:

– Эй, ведьма! Кто ты?

Мои слова эхом разносятся по туннелю.

В следующую секунду я получаю страшный удар в челюсть от Шрама. Моя голова дергается в сторону. Я не рухнул на землю только потому, что карлик тянет на себя веревку. Перед глазами все идет кругом. Кровь тонкой струйкой бежит из угла рта. Падаю на колени. Замечаю движение и поднимаю голову. Размытый образ старухи сменяется коренастой фигурой. Ко мне подходит каннибал, одетый в замызганный строительный комбинезон. В руках у него копье.

Он наклоняется, смотрит мне в глаза и, прежде чем я теряю сознание, произносит:

– Добро пожаловать в наш мир, тварь!

Глава 6

Команда мясников

Время отматывается назад. Я словно попал в гигантский водоворот, который затягивает меня в прошлое. Перед глазами мелькают образы, воспоминания, лица. Неясные поначалу, они постепенно обретают знакомые черты, словно кто-то настраивает резкость.

Я вижу их – людей Убежища. Худые, изможденные, больные – живые мертвецы, чья агония длится уже столько лет. Они стоят в ряд, смотрят, показывают на меня пальцами, что-то шепчут. Мне кажется, они в чем-то обвиняют меня. За ними виднеются люди с оружием. Их лиц не разобрать – скрыты за масками противогазов. Кажется, что на меня уставились черепа с глазницами, наполненными лютой злобой. Пытаюсь найти хоть кого-то, кому я еще дорог. Есть здесь такие? Ответа нет. Я иду сквозь этот ряд. Впереди темнота. Может быть, я уже умер? Но где тогда светящийся коридор, о котором так любят говорить все те, кто хоть раз переступал незримую черту, отделяющую мертвых от живых? Враки все это. Нет ни ада, ни рая. Мы все обречены на мучения, что в этой жизни, что в посмертии. Там нас ждет такая же борьба, боль, страдания. Никто не стоит у врат и не взвешивает на чаше Судьбы твои грехи. Праведники и грешники, убийцы и их жертвы – они остаются теми, кем были при жизни. Может, это и есть наказание – каждый день делать то, за что ты себя ненавидел, а? Кто знает ответ? Бог? Слышит ли он меня? А может, в этом и заключается правда жизни – все мы равны, там, по ту сторону, и он тогда зло подшутил над нами, дав ложную надежду на справедливость и отмщение? Или мы сами в ответе за себя? От нас зависит, кем ты окажешься здесь, по ту сторону врат? Аз есмь! Только теперь я понимаю настоящее значение этого выражения.

Я проваливаюсь все глубже, растворяясь в прошлом. Стараюсь вызвать в памяти только одно, – то хорошее, что случилось со мной за все эти годы – ее лицо, ее руки, ее губы. Машулька. Единственный человек, которому я нужен такой, какой я есть. Без таланта выживать, убивать, ненавидеть. Ей нужен я настоящий – способный любить.

И едва я подумал о Маше, замечаю, как тьма вокруг меня сереет, исчезает. В отдалении возникает смутный образ. Он движется мне навстречу. Легкие развевающиеся одежды едва скрывают худенькое тело. Обритая там, в Убежище, голова здесь покрыта густыми шелковистыми волосами. Машулька. Она идет, положив руку на округлый живот, глядя на меня глазами, наполненными светом. Мне хорошо здесь. Боль, страх, волнение – все осталось позади. Наверное, так чувствуешь себя, когда возвращаешься домой после долгих лет отсутствия.

Я заключаю ее в объятия. Чувствую ее запах. Она молчит, только прижимается ко мне, тихо плачет. Машенька, Машулька. Сколько же мы пережили с тобой за эти долгие годы? Теперь я знаю, наша встреча была не случайна. Воспоминания обрушиваются как девятый вал. То, что еще недавно было похоронено под спудом обыденности, черных, похожих один на другой дней, сейчас восстает ярким отчетливым образом. Я помню тот день, когда мы, прожив столько лет в нашем тесном мирке – в Убежище, буквально нашли друг друга. Сама судьба свела нас. Это было три года назад. Она на пятнадцать лет младше меня, родилась уже в Убежище, но разницы в возрасте не чувствуется. Жизнь после Удара заставляет быстро взрослеть… Маша что-то шепчет мне на ухо.

Слушайте, как это было…

* * *

Три года назад. Ночь. Окраины Подольска

– Крот! А ты уверен, что они придут? – спрашивает бритоголовый парень у своего напарника – тощего сутулого мужика лет сорока, с вытянутым лицом и глазами навыкате. Видя, что Крот не реагирует, парень добавляет:

– А то я заманался уже, сколько ждать-то можно! Ты вчера говорил, что они скоро подвалят, – греясь, он вытягивает руки в сторону едва теплящейся «буржуйки», сделанной из металлической бочки.

Крот стоит возле заколоченного досками окна с «Сайгой» в руках. Он нехотя поворачивает голову. Смотрит на парня и лениво думает, что, судя по интонации, Топор опять начинает терять терпение.

Все в Убежище знают: Топор и в обычных ситуациях особой выдержкой не отличается. И это многодневное безвылазное пребывание на складском комплексе, расположенном недалеко от «Железки», – места, названного так из-за проходящей рядом железной дороги, – уже порядком достало его. Хотя жизнь в бывшей кладовой, помещении пять на шесть метров, теперь переоборудованной под герметизированный и хорошо укрепленный пост, где можно поспать и поесть, нельзя назвать невыносимой. Служба здесь идет вяло, без особых происшествий. Вот только случись чего, на быструю помощь рассчитывать не приходилось. Рация здесь работает через пень-колоду, особенно когда, как сейчас, поднимается снежная буря. Поэтому, пока не придут сменщики, дозорные сами за себя. Одно хорошо – «фишка» эта стоит на пересечении нескольких дорог, поэтому сюда, на второй этаж, частенько заглядывают разведчики и поисковики, возвращающиеся с заданий. А значит, у дозорных есть возможность разжиться «ништяками», выменяв их на лишку боезапаса, перерасход которого всегда можно списать на отстрел выродков – забитых, опустившихся до животного состояния людей, роющихся по свалкам и промышляющих, по слухам, каннибализмом. Особых проблем они обычно не доставляют, разбегаясь при первом приближении вооруженного человека. Да и потрепаться о том, о сем с опытными бойцами, узнать, что и как, там, на «дальняках», дозорным тоже интересно. Топор-то в бродильщики, как он называет поисковиков, особо никогда не рвался, довольствуясь малым и вполне тепленьким местечком.

– А ты, как всегда, когда до дела доходит, на измене сидишь? – ворчит Крот. – Я тебе уже сто раз говорил, да, пойдут. Смотри, как на улице метет! Раз они вчера не пришли, значит, тащат чего-то. Раз с прибытком, значит, к нам заглянут – передохнуть, оправиться. Если ты другую хоженую дорогу знаешь, то давай, просвети меня!

– А инфа точная? – не успокаивается Топор.

– Точнее не бывает! – рявкает Крот. – Сам на днях слышал, как раз перед тем, как мы на дежурство заступили. Батя приказал отряду еще раз дальние склады прошерстить, вдруг что новое найдется. И знаешь, кто в группе еще?

– Кто? – переспрашивает Топор.

– Машка! Ее Хирург в последний момент к группе приставил, чтобы она по медицинской части позырила, вдруг чё есть на «дальняках».

– Опа, фартово! – Топор поднимается со стула и подходит к товарищу. – То-то я смотрю, она за день до того, как мы сюда пришли, пропала. Думал, заболела, уже проведать хотел. Значит, ночью они пошли, тайно, чтобы никто не заметил. А чего ты молчал?

Парень легонько хлопает напарника по плечу.

– А чтобы ты раньше времени слюни не пускал, – смеется Крот. – Я же знаю, как ты на нее смотришь. Ты бы мне уже весь мозг проел, пока мы на «фишке» торчим. Но ты свою варежку раньше времени не развевай, не по тебе бутон. В очередь записывайся, – Крот оттягивает маску респиратора и смачно сплевывает на пол. – Там желающих подкатить знаешь столько?

Топор с ненавистью смотрит на товарища, тяжело дышит и, как бы случайно, поворачивает «обрез» двустволки в сторону Крота.

– Ты полегче там, а то…

– А то что? – поддевает его Крот. – Грохнешь меня? Ты за базаром следи! Мы не в Убежище. Всякое, как ты знаешь, может произойти. Вздумаешь из-за девки быковать, не посмотрю, что ты с Черепом в близких, мозги быстро вправлю, понял? Не хватало еще, чтобы мы из-за этой козы поцапались. Другие дела есть.

Топор сопит, силится что-то ответить, затем говорит:

– Ты только сам на нее не смотри! А то я знаю, как ты на баб пялиться любишь!

– Не боись, зырить не буду, – отмахивается Крот. – Так, парой слов перекинусь, и все. У меня есть с кем развлекаться, и без ломок – буду, не буду, хочу, не хочу. Это ты, придурок, себе сказку выдумал после ранения, что она типа твоей будет. Только сам подумай, если бы она со всеми, кого на ноги поставила после огнестрела или болезни какой, в любовь играла, кем бы она тогда была, а? Тем более, возле нее Тень частенько ошивается, а ему лучше дорогу не переходить.

– Да пошел ты! – обиженно тянет Топор. – И без тебя тошно уже.

– Сам пошел! – рявкает Крот. – Разговорчивым больно стал. Чё, «химза» твоя уже все мозги выела? Чем тебя «марки» не устраивают?

– «Марки» для детей, – морщится Топор. – А я по-взрослому, как старшаки, кольнешься – и прямо чувствуешь, как огонь по жилам бежит, силы столько, что… – Топор замолкает, подбирая слова. – Это тебе не галюники смотреть.

– Ну-ну, – качает головой Крот. – Вам Череп эту дурь сует за «ништяки», а ему Химик подкидывает. Из чего он только фигню эту делает? Не знаешь, случайно? Наверняка, какое-то дерьмо мешает. Они навар потом пополам делят, а вы, придурки, и рады. Сам-то он херней этой не занимается, здоровье бережет. Смотри, Батя узнает, что ты этим на «фишке» заправляешься, пойдешь сортиры драить и трупаки закапывать.

– Не узнает, – Топор смеется. – Ты же не скажешь. А я по-тихому, с оглядкой, руки-ноги не закалываю, через одну иглу пускаю, мне в больничке подогнали.

– Все так говорят, – продолжает Крот, – но сколько веревочке не виться, а все равно сдохнешь.

Явно довольный своей шуткой, боец ржет.

– А может, все-таки попробуешь? – спрашивает Топор, засовывая руку в карман разгрузки. – Мне для друзей ничего не жалко.

– Неа, – мотает головой Крот, – сам хавай эту гадость.

– Ну… как хочешь, – пожимает плечами Топор. – А вот жирануть чего-нибудь не помешало бы.

– Так сделай! И меня не забудь.

– Опять «тошниловку» варить? – спрашивает парень, направляясь к столику с плиткой, сделанной из двух больших консервных банок.

– Ее, родимую, – соглашается Крот. – Хорошо, что мы с тобой пакеты тогда заныкали, все лучше, чем баланду в Убежище жрать.

Топор кивает и принимается кашеварить, заложив на дно каждой конфорки по таблетке сухого горючего и наполнив миски отфильтрованной водой из бутыли, стоящей под столом. Затем разжигает горючее. Проходит минут пять. За окном все так же завывает. Ветер барабанит пудовыми кулаками по рифленым листам кровельного покрытия на крыше. Вскоре по помещению распространяется хорошо знакомый всем запах лапши быстрого приготовления.

– Слышь, – парень, помешивая варево, обращается к Кроту, – а в группе кто еще будет?

– А тебе что за дело? – боец сквозь щели между досок, которыми заколотили окна, всматривается, что происходит снаружи.

– Да так, – тянет Топор, – интересно…

– Кто надо, тот и будет! – отрезает Крот. – Судя по тому, что я услышал, кроме Машки еще три человека будут – Чих-Пых, Ботан и Парамон.

– Хм-м, – задумывается парень, помешивая кипящую воду. – Ничего себе подборка. Чих-Пых и Парамон – это понятно, а чего на «дальняках» Ботан забыл?

– А ты не смотри, что он книжки разные читать любит, – хмыкает Крот. – Мозги у него, в отличие от тебя, варят. Вот поэтому его и взяли. Значит, ищут чего-то там.

Топор снимает миски с горелок и ставит их на стол.

– А чего ищут-то?

– Да черт его знает! – взрывается Крот. – Достал! Готово уже?

– Готово.

– Эх, мяса бы сейчас! – мечтательно вздыхает Крот, садясь за стол. – Хоть с крысиной фермы. Про свининку я вообще молчу, ее только по праздникам дают.

– Да, не помешало бы, – соглашается Топор, с шумом отхлебывая жидкую похлебку из миски.

В этот момент снаружи раздается нарастающий гул, и в стену словно ударяет таран.

– Ого! – Крот поворачивает голову. – Вот это ветрище! Не завидую я тем, кто в такую погоду снаружи шарится.

– Да, холодрыга еще та! – ежится Топор. – Не лето! Так замерзнуть можно и…

– Тихо! – шикает Крот, замирая с ложкой у рта. – Слышишь?

Топор прислушивается и мотает головой.

– Неа. А чего там?

– Вроде как выстрел вдалеке прозвучал… и кричал кто-то.

Крот решительно встает из-за стола. Берет карабин, стоящий у стенки, и, передернув затвор, быстро подходит к окну.

Топор тоже встает, крадучись подходит к напарнику.

– Ну… чего там? – шепотом спрашивает он.

– Тсс… – Крот прикладывает палец к обветренным губам. – Слушай!

С минуту ничего не происходит, и оба бойца уже собираются отходить от окна, как невдалеке раздается частая автоматная стрельба и крики. Бой продолжается минуты три. Затем все затихает.

– Наши или нет? – тревожится Топор.

Крот бросает на парня бешеный взгляд.

– На соседней улице стреляли! Ты здесь, я наружу, к воротам! Дверь паси!

Не дожидаясь ответа, боец бросается к выходу из помещения. Распахивает дверь. Сбегает вниз по металлической лестнице и несется к небольшому помещению, где хранятся ОЗК.

Надев защитный костюм и противогаз, Крот отпирает дверь, ведущую наружу, и, пригнувшись из-за ветра, по колено в снегу направляется к откатным воротам. Встав возле поворотного колеса, к которому прикручен длинный трос, боец берет на изготовку «Сайгу», прислушиваясь к звукам, доносящимся с улицы.

– Черт, что же там происходит…

Ветер, завывая, буквально валит бойца с ног. Внезапно совсем рядом раздаются частые автоматные очереди, слышится отборный мат, перемежающийся криками:

– Отходим!

– Быстрее!

– Вали их!

Крики и звук пальбы все ближе. Мгновение, и кто-то начинает колотить в ворота.

– Эй! Есть кто там?! Открывайте!

– Чих-Пых, это ты? – окликает Крот.

– Да мы это! Твою-то мать! Открывай ворота, иначе нас здесь всех положат!

Раздается автоматная очередь.

Крот, закинув карабин за спину, наваливается на колесо и вращает рукоять. Шестеренки зубчатой передачи входят в зацепление, ворота, дрогнув, нехотя отходят на полметра в сторону и стопорятся. В образовавшуюся щель вваливается фигура в ОЗК, с «АКС-74У» в руках. Крот видит, что у разведчика разбиты линзы противогаза.

– Помоги! Меня Машка притащила. Я ничего не вижу!

Крот хватает человека за плечо, рывком забрасывает на площадку. Смотрит в ворота и видит, что метрах в двадцати на дороге, отстреливаясь от кого-то, еще двое поисковиков тащат третьего. Лучи налобных фонарей мечутся из стороны в сторону. Люди палят короткими очередями, выцеливая кого-то во тьме. Один из бойцов поворачивает голову. Слышится девчачий голос:

– Чего тормозишь? Ботана зацепило! Помоги! Он тяжелый!

Крот, точно очнувшись от сна, выбегает за ворота и, подскочив к поисковикам, хватает Ботана за лямки разгрузки, замечая в правом боку арматурный прут.

– Фигасе! – выпаливает Крот. – Машка, что с вами случилось?!

Девушка отмахивается:

– Я дотащу его. Помоги Парамону, они вот-вот вернутся!

– Кто?! – спрашивает Крот. Его вопрос тонет в грохоте автоматных выстрелов.

– Прикрывай! – кричит первый поисковик. – Они возвращаются! Машка, быстрей Ботана тащи! Справишься?

– Да! – девушка рывками подтаскивает раненого к воротам.

Крот видит, как Парамон палит во тьму. Частые вспышки высвечивают серые тени выродков, которые мечутся по улице. Среди них мелькают странные существа, передвигающиеся на четвереньках. Слышатся вопли и крики. В бойцов летят камни и палки.

Крот вскидывает «Сайгу» и открывает огонь.

Бам!

Бам!

Картечь валит подбегающих уродов. Толпа, потеряв несколько убитых, откатывается назад.

– Откуда их столько взялось?! Что это за хрень с ними?! – вопит Крот Парамону.

– Не знаю! – огрызается Парамон. – У вас надо спросить, вы здесь сидите! Мелкие похожи на больших пауков. Никогда таких не видел. Я пуст, все… – боец, глядя во тьму, замолкает. – Черт, они снова возвращаются! Отходим!

Он хлопает Крота по плечу и выхватывает ПМ.

– Я прикрою!

Попеременно стреляя, бойцы отходят к воротам. В них издалека летят арматурные пруты и камни. Крот охает и хватается за плечо.

– Скорее! – торопит его Парамон. – Если догонят, то порвут!

Это заставляет Крота ускориться. Бойцы вваливаются на площадку и, налегая на колесо, закрывают ворота как раз перед носом вопящих и размахивающих обрезками металлических труб дикарей. Толпа барабанит по воротам.

Крот вставляет ствол «Сайги» в щель между створками и нажимает на спуск.

Бам!

Судя по воплям, картечь попала в нескольких выродков. Толпа взвывает еще яростней, но, заслышав чей-то грозный окрик, выродки отступают и растворяются в ночи…

– Ни фига себе! – тяжело дышит Крот.

– Бегом на «фишку»! – командует Парамон. – Там перетрем…

* * *

Складское помещение наполняется шумом и криками, среди которых доминирует голос девушки:

– Снимайте ОЗК! Раненых тащим наверх! Быстрее!

По металлу ступенек грохочут ботинки. Дверь в «фишку» распахивается. Топор видит, как Крот и Парамон, держа за руки и за ноги, заносят в помещение истекающего кровью Ботана. Следом появляется Маша, на плечо которой опирается Чих-Пых с лицом, утыканным осколками стекла.

– Чё встал! – орет Крот на замершего в углу Топора. – Помогай, давай!

– Чего делать-то? – спрашивает, подбегая к бойцам, парень.

– Теперь все вопросы к Маше! – отмахивается Парамон. – Куда Ботана?

– На стол его кладите! – машет рукой девушка, усаживая стонущего Чих-Пыха на стул. – Пых, я Ботана сначала осмотрю, потом тобой займусь!

– Валяй! – кивает боец. – Я потерплю!

– Топор! – рявкает Маша на парня, суетливо убирающего посуду со стола. Кажется, своими зелеными глазами она прожигает его насквозь. – Чего ты там возишься? Сметай все на пол, потом приберем!

Парень недоуменно моргает и, точно получив незримого пендаля, одним движением сметает на пол ложки, вилки и миски.

– Раз, два, взяли! – приказывает девушка.

Крот и Парамон рывком кладут на столешницу Ботана. Маша режет на нем одежду. На пол льется кровь.

– Теперь отходите! И печку раскочегарьте, ему тепло нужно.

Топора едва не выворачивает наизнанку, когда он видит, что живот бойца исполосован длинными, глубокими порезами, а под ребром торчит пика из толстенного куска арматуры.

– Кто его так? – шепчет Топор Парамону, удивляясь, что при таких ранениях боец все еще в сознании.

Мужик поднимает на парня мутные глаза и подбрасывает дров в «буржуйку».

– Выродки. Напали уже здесь, в городе, когда к складам подходили. Толпой навалились. По всем правилам, из засады, сразу с двух сторон шли. Точно ждали нас. И кто-то вел их, не смогли рассмотреть, кто. У всех холодное оружие. Копья самодельные, дубинки, ножи, у некоторых даже топоры и ружья есть. Откуда только взяли? Первый раз такое вижу. Мы все патроны на них спустили. С пару десятков положили, а они все не отступают. В Ботана сразу пикой засадили и порезали, пока мы его отбивали. Чих-Пых по башке камнем получил, ему линзы разбили. Не знаю, как ушли от них.

Парамон смотрит, как Маша суетится возле лежащего на столе разведчика.

– Ну, чего там? – спрашивает он.

Девушка поворачивает голову, смотрит на Парамона, потом на Топора, качает головой.

– Промедол остался у кого? Свой я ему уже заколола.

– У меня два тюбика! – Крот поспешно расстегивает карман разгрузки.

– Давай! – Маша протягивает руку.

Она закалывает один шприц белому как мел Ботану. Боец шипит, на его губах выступает кровавая пена. Он чуть приподнимает голову, взглядом подзывает девушку. Маша склоняется над ним. Боец ей что-то шепчет на ухо. Она резко отстраняется от него, смотрит на раны, затем, гладя его по лысой голове, ласково говорит:

– Ты чего? И не таких поднимали. Нам главное до Убежища дойти. Хирург тебя поставит на ноги.

Ботан стонет, силится что-то ответить, но теряет сознание от боли. Крот с Парамоном переглядываются.

– Он же не жилец, – тихо говорит Топор мужикам. – Чего это она?

– Заткнись, придурок! – шикает на него Крот. Задумывается на пару секунд и, схватив парня за грудки, шипит ему в лицо: – У тебя «химза» есть! Давай ее сюда!

Топор мотает головой:

– Ты чего, она же потом Бате заложит меня!

– Давай! Машка своя, лишнего не сболтнет! Ботан же от боли загибается!

Топор роется в кармане разгрузки и нехотя протягивает Кроту коробочку, перетянутую резиновым жгутом.

– На, держи, – ворчит он. – Думаешь, мне жалко?

Крот ничего не отвечает, подскакивает к Маше, которая обтирает кровь, обильно сочащуюся из ран Ботана:

– Маш, держи! – боец сует ей коробочку. – Там «химза», ну, знаешь, которую Химик гонит, это от Топора. Только, чур, не говори никому. Просто кольни, облегчи страдания.

Маша берет коробочку, обводит всех присутствующих тоскливым взглядом и обреченно говорит:

– Я ничего не могу сделать… кровь только немного остановила… У него кишки вываливаются, начался перитонит. Прут тоже не вытащить, он тогда сразу умрет. Думаю, от силы час остался.

– Он и так умрет, – вздыхает Парамон. – Крот дело говорит, кольни ему «химзы» с передозом, чтобы не мучился. Если что, я на себя ответственность беру, не вини себя, лучше Чих-Пыхом займись.

Маша задумывается, смотрит на Ботана и кивает.

– Хорошо, сделаю.

Девушка открывает коробочку, достает уже заполненный шприц, колет в вену Ботана мутный раствор, затем переходит к Чих-Пыху и начинает обрабатывать его раны.

Топор, стараясь не смотреть на то, что делает Маша, обращается к Парамону:

– Чего теперь делать будем? Откуда здесь столько выродков взялось? Мы с Кротом, когда сюда шли, шуганули их как следует. Такого, как сегодня, раньше никогда не было. Они же огнестрела боятся.

– Не знаю! – пожимает плечами Парамон. – Патронов почти нет, на улице буря… Сколько она продлится – не знаю. Вас когда должны будут сменить?

– Через три дня, – морщится Крот. – Не раньше.

– Фигово! – Парамон цокает языком. – Если эти твари сюда пролезут, нам крышка! Отбиться нечем, до Убежища сейчас не дойти. Схарчат по дороге. Чё у вас по патронам? А то мы весь боезапас спустили, пока к вам пробивались.

– У меня патронов для карабина примерно на десять магазинов, по пять в каждом. Пули и картечь. Еще две гранаты – «эфки».

– У меня штук тридцать двенадцатого калибра, – вставляет Топор. – Еще для ПМ есть немного.

– И для автоматов «пятерка». На три-четыре магазина хватит, – Крот угрюмо смотрит в угол комнаты, где стоит металлический шкаф. – Больше ничего. Перед вами группа чистильщиков была, все вымели, а новая партия только со сменщиками придет. Кто же знал, что так будет. Обычно здесь всегда все по тихой было, никто и не парился.

– Понятно… – задумывается Парамон. – Тогда слушай мою команду. Собираем все, что есть, пока Машка с Пыхом возится. Готовимся к обороне.

– А если они сюда пролезут? – осторожно спрашивает Топор.

– Порежут и съедят, – спокойно отвечает Парамон. – Так что готовься как следует.

– Не пролезут, – уверенно говорит Крот. – Даже если через забор перелезут. Окна, двери – все заколочено, везде решетки стоят. Если дверь не взломают, то нам бояться нечего.

– Береженого бог бережет, – отрезает Парамон. – Мы тоже не думали, что выродки на пули полезут, а оно вон как пошло. Поэтому готовимся к худшему. Если они пролезут, стрелять только на поражение.

Боец встает, подходит к девушке, которая как раз заканчивает забинтовывать голову Чих-Пыха.

– Ну, чего здесь? Жить будет?

– Будет, – устало кивает Мария. – Я его заколола, сейчас отпустит, но один глаз не спасти, осколками посекло.

На скулах Парамона ходят желваки.

– Вот твари! Ничего, ты и с одним глазом фору всем дашь!

– Пых, – усмехается Топор, – теперь тебе другое погоняло надо придумать, как думаешь?

– Да пошел ты, – из щели в повязке бойца яростно зыркает один глаз. – Циклопом я не буду, а курить можно и с одним глазом. Вы лучше подумайте, чем меня колоть будете, когда я от промедола отходить стану.

Парамон, поймав взгляд раненого, смотрит на Машу.

– «Химза» еще есть?

– Да, хватит на пару раз.

– Тогда расслабься пока, – Парамон хлопает ладонью по плечу Чих-Пыха. Затем, бросив быстрый взгляд на Крота и Топора, которые копошатся возле сейфа, набивая автоматные магазины патронами, тихо говорит:

– Маш, отойдем, перетереть надо.

Они отходят в угол комнаты.

– Приглядывай за ними, – боец кивает в сторону дозорных. – Не верю я в совпадения, и им не доверяю, темнят они чего-то. Почему патронов так мало, куда они их дели? Чистильщики со своими ходят, если только прижмет, могут с «фишки» забрать. Стремная отмазка. Выродков собралось столько, сколько я за все время не видел, тем более, таких как эти… И оружия толком нет. Странно все это. А теперь иди, Ботана проверь.

Маша подходит к раненому, смотрит на него, затем резко наклоняется, щупает пульс и поднимает голову. Парамон видит, как предательски блестят ее глаза.

– Все, отмучился?

Девушка шмыгает носом. Парамон вздыхает, затем, обращаясь к дозорным, говорит:

– Крот! Топор! Снимайте Ботана, его в холод надо.

Бойцы молча подходят, осторожно снимают мертвеца со стола, относят в угол комнаты, кладут на пол и заворачивают в клеенку, сдернутую со столешницы.

– Его нужно на дальний стеллаж отнести, там холод собачий, не стухнет, – предлагает Топор.

Парамон, вытянув руки к огню, сурово зыркает на парня.

– Повежливей, сопляк! Он, в отличие от тебя, на «дальняки» ходил, чтобы ты «ништяками» мог разжиться. Ладно, тащите его туда. Живо! Одна нога здесь, другая там.

Дозорные забирают тело, выходят из кладовой и минут через пятнадцать возвращаются.

– Ну, как там? – спрашивает Парамон.

– Тихо, только ветер шалит, – бурчит Крот. – Дальше чего?

– Берем оружие и рассредотачиваемся. Топор, остаешься здесь с Машей и Чих-Пыхом. Я с Кротом патрулирую склад. Потом меняемся. Спим по очереди. Маша, можешь пока отдохнуть. Что у тебя с оружием?

Девушка мнется и нехотя отвечает:

– Потеряла… где-то возле ворот… даже не заметила как.

– Тогда держи, – Парамон протягивает ей ПМ и пару магазинов. – Стрелять только в крайнем случае, если прорвутся за периметр. Патроны беречь, нам надо продержаться три дня. Все всё поняли?

– И мне автомат отдайте! – бросает Чих-Пых. – Что, если глаз выбили, ножом от них отмахиваться?

– Надо будет, станешь! – отрезает Парамон. – Ты сейчас не боец, а раненый, поэтому слушаешься Машу. Твою «ксюху» возьмет Топор. Обрез у Маши, – Парамон смотрит на девушку. – Стрелять из него сумеешь?

– Учили, – коротко улыбается она.

– Тогда все!

Командир разворачивается и вместе с Кротом, бросившим многозначительный взгляд на Топора, выходит из комнаты. Парень берет автомат Чих-Пыха, нарочито громко отщелкивает магазин, проверяет патроны, смотрит на Машу, садится рядом с ней и, не скрывая волнения, говорит:

– Ты не бойся, если что, я защищу тебя.

Девушка поднимает на него усталые глаза:

– А я и не боюсь. Замоталась просто…

– Отдохни, приляг на диван, – Топор хочет тронуть девушку за плечо, но Маша отстраняется.

– Держись от меня подальше! – сердится она. – Понял? В Убежище доставал, теперь здесь начинаешь?

– Да ладно тебе, – лыбится парень. – Чё недотрогу корчишь, я же так, по-дружески.

– Да пошел ты!

Девушка демонстративно засовывает пистолет за пояс, встает, берет обрез и пересаживается в противоположный угол.

Топор хмурится, облокачивается на спинку стула. Греясь возле печки, он смотрит на Машу и думает о том, как все бы получилось, останься они наедине. Топор бросает хмурый взгляд на посапывающего Чих-Пыха.

«Козел! – досадует парень. – Лучше бы ты там остался, снаружи. Когда теперь такая возможность выпадет? Надо что-то делать… Надо… – Чувствуя, как волна жара, идущая от «буржуйки», бежит по телу, Топор закрывает глаза. – Надо…»

* * *

– Топор, мать твою! Просыпайся, хватит дрыхнуть! – парень чувствует, что его тормошат за плечо. – Твоя очередь стеречь.

Топор продирает глаза и видит, что над ним склонился покрытый снегом Парамон.

– Чё… хорошо выспался? – ухмыляется командир.

– Да так, сморило что-то, – потягивается парень. Он видит, что Маша, исподволь поглядывая в их сторону, сидит рядом с Чих-Пыхом и делает ему укол.

– Я смотрю, хорошо ты здесь устроился. Тепло, сыто, напрягаться не надо, так?! – ярится Парамон. – На расслабоне вы с Кротом живете!

– Да чего ты привязался?! – парень встает. – Мозги отморозил?

– Пошел вон, сучонок! – орет Парамон. – На! – Он отвешивает Топору подзатыльник. – С дружбанами своими будешь так базарить! В Убежище вернемся, скажу Бате, чтобы тебя на «дальняки» отправил вместе со мной!

Маша видит, как вспыхнувший парень, метнув на нее быстрый взгляд, инстинктивно хватается за небольшой топор, притороченный к поясу.

– Чё, смелый стал? – Парамон поднимает ствол АКМ. – И не таких обламывал! Дуй к Кроту, и чтоб меньше чем через час мне на глаза не показывался, понял?

Командир испепеляет бойца взглядом.

Топор молча разворачивается, снимает со стены бушлат, респиратор и выходит из помещения, шарахнув дверью.

Маша, подойдя к Парамону, тихо предупреждает:

– Ты поосторожнее с ним. Знаешь же, что он бешеный, не хватало нам всем друг с другом цапаться.

Командир смотрит на девушку:

– Он приставал к тебе?

– Так, пытался, – нехотя признается Маша. – Я его сразу осадила.

– Тварь! – Парамон сплевывает в угол. – Надо его на нужники поставить, пусть дерьмо разгребает.

– И правильно! – поддерживает Чих-Пых. – Пригрели козла на свою голову!

– Ша! – отсекает Парамон. – Харэ базарить! Маш, я пока отдохну, а ты сделай чего поесть, главное – погорячее.

– Уже, – улыбается Маша. – Садись к столу, я сейчас тебе похлебки налью и чайку.

– Из мха этого вашего?

– Конечно! Зря мы, что ли, его выращиваем. И согреться можно, и для здоровья полезно, хоть какие-то витамины.

– Уговорила, – Парамон смеется. – Заваривай ваше пойло.

– Что там, снаружи? – интересуется Маша, разливая терпко пахнущую жидкость по металлическим кружкам.

– Тишина, – Парамон садится поближе к печке. От него валит пар. – Выродки как в воду канули, мы с Кротом прошлись вдоль забора. Ничего – ни криков, ни шума.

– Так это же хорошо! – радуется девушка, садясь за стол. – Может, они ушли?

– Не думаю, – качает головой Парамон, с шумом отхлебывая из кружки. – Не нравится мне это… Они явно что-то задумали, а учитывая, как они атаковали, теперь от них можно ожидать чего угодно.

Маша внимательно смотрит на командира.

– Полагаешь, они вернутся?

Парамон ухмыляется.

– А ты бы оставила столько мяса?

При слове «мяса» девушка вздрагивает.

– Нам нельзя подыхать, – шепчет Маша, – хоть кто-то должен вернуться и рассказать, что мы нашли.

– Да уж… Такой куш нарыли! Батя будет доволен. Прорвемся. Ты главное, если начнется, не высовывайся, не твое это дело. А если совсем припечет – прячься и сиди до последнего. Комплекс-то огромный.

– Посмотрим… – уклончиво отвечает Маша.

– Не посмотрим, а «так точно!» Поняла?

Девушка нехотя кивает.

– С Пыхом чего? – Парамон поворачивается и смотрит на раненого.

– Уснул опять. На «химзе» его хорошо вырубило.

– Присматривай за ним. Я тоже немного подремлю, пока Крот не вернется.

– Давай, – соглашается девушка. – Если что, я тебя разбужу.

Парамон кладет автомат на колени, ерзает, устраиваясь поудобнее, вытягивает ноги к печи и откидывается на спинку стула. Вскоре он закрывает глаза. Маша встает, подкидывает дров в «буржуйку», садится рядом с Парамоном. Девушка вертит в руках пистолет. Она уже для себя решила, что сделать, если в помещение ворвутся каннибалы.

«Только бы духа хватило, – думает Маша, – живой я им не дамся».

Оружие придает ей уверенности. Глядя, как пламя, весело потрескивая, пожирает деревяшки, девушка гонит страшные мысли прочь. Маша кладет голову на скрещенные на столе руки и незаметно для себя засыпает…

* * *

– Ты чего такой хмурый? – спрашивает Крот у Топора, едва тот спускается вниз по лестнице и подходит к рольставням.

– Да так… – отмахивается парень. – С Парамоном поцапался. Решил меня старый хрыч жизни поучить.

– А ты чего?

– Да ничего! – злится Топор. – Вы на улицу ходили? – меняет парень тему разговора.

– Да, обход сделали, ворота и забор проверили. Как раз снега намело, если бы кто шарился – следы бы остались.

– Ну и? – Топор вопросительно смотрит на Крота.

– И ничего! – тот разводит руками. – Нет там никого, чтоб им передохнуть всем.

– Хоть что-то хорошее, – парень забрасывает «АКС-74У» за спину. – Фонарь дай, пойду по складу прошвырнусь, осмотрю чё да как.

– Давай. Намордник только не снимай, начеку будь! Увидишь, услышишь чего, сам не лезь, вдвоем пойдем!

– Да понял я!

«Еще наставник выискался, – уже мысленно добавляет парень, рыская лучом фонаря по сторонам. – Задолбали уже!»

Топор идет в глубь склада. В тусклом свете виднеются бесконечные стеллажи, подпирающие потолок огромного помещения.

«Товар вымели, хорошо хоть паллеты остались, – Топор разглядывает пустые полки, заставленные деревянными поддонами. – Как раз нам на растопку».

Пройдя метров тридцать, парень останавливается, запрокидывает голову и осматривает прогнувшийся под тяжестью снега потолок.

«Да, намело так намело… Не провалилось бы все, – вяло размышляет Топор. – А Парамон козел все же, так меня перед Машкой выставить. Словно пацана желторотого отчитал. Да и она хороша, недотрогу из себя корчит, а сама, небось, с Хирургом зажигает, стерва!»

Топор идет дальше. Гулкое эхо шагов разносится по темному складу. Тонкая корка льда предательски скрипит под ботинками.

«Холодно, чертовски холодно, – ежится парень. – И как это выродки по такому морозу бегают? Закаленные стали, что ли?»

Топор подходит к стеллажу, где он с Кротом оставил тело Ботана.

«Что за фигня? – Топор хмурится, пробегает лучом по пустой полке. – Вроде же сюда Ботана кинули… Или дальше? – парень светит левее. – Да не, номер семьдесят пятый, все правильно. Где же он?»

Топор чувствует, как из озноба его бросает в жар. Сердце прибавляет оборотов, а руки сами собой тянутся за автоматом. Сдернув «укорот» с плеча, парень медленно, чтобы не издать ни звука, отводит затвор назад, затем подает вперед. Положив цевье орудия поверх руки с фонарем, он с опаской подходит к стеллажу, надеясь, что Крот просто запихнул мертвеца подальше. Пусто. Ни тела, ни клеенки. Топор светит вниз. Следов, кроме как от пары их же ботинок, тоже нет.

«Что за хрень… куда он делся?! Или… – призрачная надежда вспыхивает в мозгу парня, – эти придурки просто переложили тело, чтобы меня напугать? Точно! – Топор хватается за мысль, как утопающий за соломинку. – Крот же сказал, что они недавно комплекс обходили и никого не нашли. Если бы сюда выродки пролезли, то уже давно проявили бы себя. Молчать они не любят. Ну, суки, вернусь – устрою им!»

Топор уже разворачивается, чтобы уйти, как в самом конце склада слышит едва различимый шум, вроде тихого уханья. С трудом проглотив вязкую, отдающую горечью слюну и подавив панический приступ страха и желание бежать без оглядки, парень решает проверить местность.

Взяв автомат на изготовку, Топор медленно продвигается вперед. Шаг, второй, третий. Луч фонаря мечется из стороны в сторону. Свет выхватывает из тьмы металлические конструкции, картонные упаковки, разбросанные по полу, в отдалении видна рохля с подъемным механизмом. За стенами свистит ветер. Топор чувствует, что в этом крыле склада ощутимо холоднее. Луч фонаря дрожит, тускнеет и вдруг начинает часто моргать.

«Чтоб тебя! – ругается про себя Топор. – С таким стробоскопом я как приманка».

Парень трясет фонарь. Без толку. Тогда Топор щелкает выключателем. Свет теперь дает лишь луна, чьи неяркие лучи проникают сквозь небольшие оконца под самой крышей.

«Повернуть? – нервничает Топор. – Вернуться? А что я скажу? Что-то услышал? Так эти старые сычи скажут, мол, струхнул во тьме, а это был ветер. А Парамон опять выставит меня полным придурком перед Машей. Нет, надо самому проверить!»

Желание доказать Маше, что он не трус, заставляет Топора забыть про приказ Крота. Выждав с минуту, чтобы глаза немного привыкли к темноте, парень, стараясь ступать как можно тише, идет на странный звук. Он обходит рохлю и выглядывает из-за угла.

Метрах в пятнадцати в сумраке копошится что-то вроде огромного многорукого существа, которое и издает эти странные ухающие звуки.

«Что за… Ни черта не разобрать».

Плюнув на конспирацию и пересилив страх, Топор прицеливается из автомата и, осторожно хлопнув по корпусу фонаря рукой, включает его «на удачу». Тусклый свет выхватывает из тьмы картину, от которой волосы становятся дыбом.

Топор видит, что посередине прохода, спиной к нему, на корточках сидят несколько выродков и с упоением поедают тело Ботана, которое точно вывернуто наизнанку. Окровавленные пальцы погружаются в распоротый живот. Каннибалы, ловко орудуя ножами, быстро отрезают кусок за куском и засовывают человечину себе в рот. Поглощенные едой, выродки не сразу обращают внимание на Топора, пока один из них, привлеченный тусклым светом фонаря, не поворачивает голову. С губ каннибала стекает алая струйка. Он утирает кровь рукавом и лыбится:

– Ты!.. Мясо!

Топора выворачивает. Он даже не успевает сорвать респиратор, и блевотина течет по бушлату. Каннибалы не спеша встают, смотрят на парня, скалятся. В их глазах отражается свет выпавшего из руки бойца фонаря. Понимая, что бежать бесполезно, парень, как ему кажется, безумно медленно наставляет ствол «ксюхи» на выродков и нажимает на спуск.

Из надульника вырывается пламя. Грохот выстрелов хлещет по ушам. Пули рвут каннибалов. Эхо безумных криков мечется под потолком.

– Получите! – орет парень, видя, как выродки один за другим валятся на пол.

Выпустив полный магазин, Топор краем глаза замечает, как под самым потолком, на верхнем стеллаже, мелькает тень. Слышится свист. Парень инстинктивно пригибается, и над его головой пролетает остро заточенный арматурный прут. Топор ныряет под стеллаж и дрожащими руками отсоединяет магазин. На крыше склада слышится топот, раздаются крики. Парень высовывается из-под полки, смотрит вверх и видит, как лист металлочерепицы отгибается в сторону, а в образовавшийся проем лезут каннибалы, прыгая на верхние стеллажи.

На этом смелость Топора иссякает. С диким криком, спотыкаясь и скользя по полу, он несется к выходу. У самых дверей парень едва не сбивает бегущего ему навстречу Крота.

– Выродки! Выродки пролезли!

– Где?! – Крот хватает парня за плечо.

– Где мы Ботана оставили! Они сожрали его!

Крот смотрит вдоль стеллажей и замечает, что в конце ряда появляются тени. Их становится все больше. По складу гулко разносятся крики, и Крот командует:

– Шмаляй по ним!

Бам!

Бам!

Бам!

В ограниченном пространстве грохот выстрелов от «Сайги» двенадцатого калибра напоминает раскаты грома. Кто-то из выродков падает. Не обращая внимание на потери, каннибалы рвутся вперед. К звуку выстрелов карабина добавляется характерный треск коротких очередей из «укорота».

– Вали их, Топор! Вали тварей! – подстегивает Крот.

Вспышки выстрелов выхватывают из тьмы перекошенные морды каннибалов. К обороняющимся подбегает Парамон. Не говоря ни слова, он открывает огонь из автомата.

Бам!

Бам!

Бам!

– Экономим патроны! – кричит Парамон. – Работаем одиночными и уходим.

В этот момент откуда-то хлопает ружейный выстрел. Крот дико вопит, роняет карабин, падает и хватается за простреленную ногу. Топор смотрит вверх и видит, как по стеллажам скачут каннибалы. В руках у одного из них ружье, остальные размахивают дубинами и пиками.

– Обходят! – Парамон лупит из автомата по полкам. – Они по верхам прут! Топор! Хватай Крота и тащи его к Машке! На, держи! – он сует Топору гранату. – На крайний случай. Уходите! Я прикрою!

Меняя магазин, командир рявкает:

– Чего стоишь?! Действуй!

Топор, беспорядочно паля с одной руки во все стороны, хватает Крота за лямки разгрузки и тащит его за собой. На полу остается кровавая дорожка.

«Мы покойники, мы покойники! Они сожрут нас!» – трясется парень, видя, что каннибалов становится все больше.

Со всех сторон летят камни, копья. Парамон, прижавшись к стеллажу, палит по выродкам. Луч фонарика, примотанного к цевью автомата, выхватывает из тьмы то одного, то второго людоеда. Один из них прыгает со стеллажа, и в падении пронзает Парамона длинной, остро отточенной водопроводной трубой, пригвождая его к полу.

Парамон орет, захлебываясь кровью, и не отпускает спусковой крючок, пока не закачиваются патроны. Рикошет режет наступающих выродков.

Успевший отползти метров на двадцать Топор видит, как командир поворачивает голову и смотрит на него, а губы что-то беззвучно шепчут. Парамон тянется к карману разгрузки, достает «эфку» и дергает за чеку. Пальцы разжимаются, граната катится под ноги приближающихся людоедов.

– Чтоб тебя! – вскрикивает Топор.

Парень бросает стонущего Крота и, повернув за стеллаж, со всех ног бежит по ступенькам вверх. В спину ему вопит напарник: «Стой, тварь, куда?!», а затем ударяет гулкое эхо взрыва. Добежав до запертой двери кладовой, парень барабанит в нее кулаками.

– Машка, открывай, это я! Открывай! Они уже здесь!

Дверь распахивается, на пороге застывает белая как снег девушка. Топор отталкивает ее, вваливается в помещение и визжит:

– Закрывай ее! Скорее!

Маша выглядывает наружу:

– А где Крот и Парамон?!

– Сдохли! – рявкает Топор. – Их каннибалы утащили!

– Ты уверен?

– Да! На моих глазах! Закрывай! Чтоб тебя! Они сожрут нас!

Девушка наваливается на стальную дверь и дрожащими руками запирает ее на засов.

– Чего дальше делать будем? – почему-то шепотом спрашивает Маша.

Топор, метнув на девушку быстрый взгляд, выпаливает:

– Собирай все что можешь! Я сейчас!

Он бежит к противоположной стене и, поднатужившись, отодвигает от нее шкаф. За шкафом оказывается зарешеченный люк. В этот момент дверь сотрясается от страшного удара. Снаружи раздаются крики и ругань.

Маша вжимается в угол, вздрагивает при каждом ударе в дверь. Топор перехватывает ее испуганный взгляд.

– Сюда! – парень, открыв решетку, машет девушке рукой. – Скорее!

Маша мотает головой и кивает на Чих-Пыха. Топор, зло плюнув, подбегает к девушке, хватает ее за руку и тащит к люку.

– Дура, чего тормозишь! – шипит парень. – Ноги в руки и пошла!

– Куда?!

– Туда! Это вентиляционная шахта, она ведет вниз, в подвал! Там типа короба, цепляешься за выступы и лезешь, а я за тобой.

– А Пых? – растерянно спрашивает Маша. – Он без сознания. Я ему, чтобы боль снять, еще «химзы» вколола.

– Хрен с ним! – отмахивается Топор.

– Ты его… хочешь бросить?! – глаза Маши становятся похожи на две плошки.

– Да! Все равно трое не поместятся!

Дверь выгибается под ударами: металл явно прорубают чем-то острым.

– Шевелись! – командует парень. – Оба сдохнем! – Топор хватает со стола обрез и горсть патронов, рассовывая их по карманам. Затем он оборачивается и видит, что Маша, схватив Чих-Пыха под мышки, тащит его к люку.

– Дура! Оставь его!

Девушка мотает головой. Бросает гневный взгляд на Топора и неожиданно выпаливает:

– Как ты остальных бросил, да?! Тварь!

Парень подскакивает к Маше, бьет ее прикладом автомата в голову. Девушка вскрикивает и, обмякнув, валится на пол.

– Ты меня вынудила, сука! – шипит Топор.

Парень снимает с себя бушлат. Обыскивает девушку, забирает у нее пистолет и нож. Подтащив Машу к люку, Топор сначала забрасывает в раскрытый зев куртку, затем осторожно опускает в шахту Машу. Держа девушку одной рукой за ворот куртки, он, перегнувшись, насколько хватает длины руки, опускает Машу вниз и только потом разжимает пальцы. Слышится шелест скользящего в узком коробе тела.

Топор подбегает к двери, просовывает ствол автомата в прорубленную каннибалами щель и нажимает на спусковой крючок. Сквозь грохот выстрелов слышатся отчаянные крики. Выпустив полный магазин и выиграв время, парень подтаскивает Пыха к двери. Раненый стонет и приходит в себя.

– Ты чего? – выдыхает Пых.

Топор бьет поисковика носком ботинка в челюсть. Хрясть! На пол брызжет кровь. Парень бросает автомат, кидается к «буржуйке» и переворачивает ее. Убедившись, что пламя перекинулось на шкаф возле люка, Топор залезает в вентиляционную шахту. Он видит, как Пых мычит, тянет к нему руку, решительно захлопывает решетку и под хруст выламываемой двери, быстро перебирая руками по монтажным выступам, спускается вниз по металлическому желобу. Нащупав бесчувственную Машу, парень, тихо матерясь, отпихивает ее в сторону. Открывает нижний люк и, протиснувшись в узкий проход, тянет за собой девушку. Опустив Машу на бетонный пол коридора, опутанного трубами теплотрасс и толстыми высоковольтными кабелями, Топор закрывает люк и приматывает ручку проволокой к скобе, вделанной в стену.

«Теперь не пролезут и не найдут, – удовлетворенно думает парень. – Главное, чтобы на Пыха купились, а из-за пожара к люку не подойти».

Топор хватает Машу, отпирает металлическую дверь, незаметную на фоне стены, и затаскивает девушку внутрь крошечного помещения. В этот момент сверху раздается приглушенный вопль.

«Вошли… – Топор закрывает глаза. – Прости, но или ты, или мы…»

Парень запирает за собой дверь, отползает в глубь комнатушки и зажимает руками уши, чтобы не слышать надрывных криков Чих-Пыха, эхом разносящихся по вентиляционному коробу…

Глава 7

Маша

Кап. Кап. Кап. Это первое, что слышит Маша, когда к ней медленно возвращается сознание. Голова раскалывается, тело болит и ломит. Хочется лежать и не шевелиться. Маша, пересилив себя, с трудом разлепляет веки. Кромешная тьма.

«Где я? Что со мной? – пугается девушка, стараясь восстановить в памяти минувшие события. Она поворачивает голову, шарит рукой вокруг себя и понимает, что лежит на бетонном полу на чем-то мягком, закрытая сверху покрывалом. – Как я здесь оказалась?»

Маша порывается встать и шипит из-за острой боли в ноге. В ту же секунду сильная рука зажимает рот девушки.

– Не ори! – раздается шепот Топора под ухом. – Лежи тихо, говори только шепотом, они могут нас услышать!

Маша холодеет от ужаса и кивает. Парень убирает руку. Стараясь придать голосу твердость, девушка, как ни в чем не бывало, тихо спрашивает:

– А где мы?

– Я же сказал – в подвале, под складским комплексом сидим, – так же тихо отвечает парень. – Это вроде коридора и технического помещения. Только я и Крот знаем о нем. Мы его случайно нашли, когда по комплексу лазили. Кроме вентиляции, отсюда есть только один выход – по лестнице, через люк и наверх, но он открывается только изнутри. У нас есть вода и немного еды. Каннибалам нас здесь не достать, дверь только взорвать можно. Я фонарь не включаю, ресурс экономлю. Нам дня три просидеть, и нас спасут. Ты уж прости, что я тебя по голове долбанул… Ты уперлась с этим Пыхом, и нас всех троих захавали бы. Дурацкая смерть.

Осознав, что Топор сделал с раненым, девушка лихорадочно соображает, что ей делать дальше.

«Права качать и устраивать истерики бесполезно. Это только выведет его из себя. Значит, надо ему подыграть».

– А что со мной? – шепчет Маша. – Нога болит… Сколько я была без сознания?

В темноте слышится сопение. Топор мнется и нехотя отвечает:

– Долго лежала, – парень закатывает рукав и смотрит на фосфоресцирующий в темноте циферблат наручных часов. – Сутки почти. Может, больше. Я не засекал. А нога… – Топор подбирает слова. – Когда мы драпали, я тебя в вентиляционную шахту сбросил, не было времени на веревке спускать. Ты, видимо, когда падала, лодыжку сломала. Я шину наложил и, как мог, забинтовал.

– Черт! – выдыхает девушка. – А перелом открытый?

– Да закрытый вроде, я толком не смотрел. Но крови не было, просто кость как-то немного выпирала.

– Чтоб меня! – Маша приподнимается на локтях. – Придется вправлять, а то так и зарастет.

– Не сейчас! – шипит Топор. – Ты от боли заорешь, а они могут нас услышать. Надо ждать!

Маша прикусывает губу. Понимая, что Топор бросил всех ради своего спасения и, случись чего, церемониться с ней не будет, она решает выиграть время.

– Хорошо, ждем. Дай попить, во рту пересохло.

– На, – отвечает Топор, и девушка чувствует, как ей в руку вкладывают флягу. – Но только немного. Пока еще наберется с «водокапа»… – Она пьет, смакуя каждый глоток.

– Есть будешь? – спрашивает парень.

– А что?

– «Сникерс» есть. У чистильщиков на «пятерку» как-то выменял. Немного правда, но червячка заморить можно.

– Давай, – вздыхает Маша.

– Сейчас, с водой порошок размешаю, – во тьме слышно, как парень взбалтывает бутылку. – Держи. И мне оставь. Если экономно расходовать, дня на три хватит.

Девушка припадает к горлышку и вливает в рот чуть сладковатую, отдающую плесенью питательную смесь. Проводя языком по зубам, Маша слизывает остатки налипшего на них порошка.

– Видать, давно менял, – она отдает бутыль Топору. – Уже подпортилось. Ее бы подогреть чуток.

– Да и фиг с ней, – парень жадно отпивает из пластиковой емкости. – Дрянь, конечно, еще та, чего они только там мешают… Зато с голодухи не загнемся… Пока…

Маша чувствует, как боль в ноге разгорается все сильнее и сильнее.

– Промедол есть? Больно очень.

– Неа, только «химза» осталась, – парень чуть слышно смеется. – Хватит, чтобы пару раз загрузиться. Будешь?

Маша задумывается. С одной стороны – терпеть боль, с другой – остаться с задурманенным разумом наедине с хладнокровным убийцей.

– Оставь на потом, – решается девушка. – Как совсем плохо станет, тогда и приму.

– Хорошо, – соглашается Топор и, помолчав, спрашивает: – Ты же не сердишься на меня?

Маша чувствует, как ее ладонь стискивает сильная рука.

– Нет, не сержусь, – шепчет она. – Мы бы все погибли.

– А ты, я смотрю, как жареным запахнет, шибко понятливой становишься! Не то, что в Убежище, нос не воротишь, – девушка почти физически ощущает, как лыбится парень. – Все вы бабы такие. Ты же умная, смотри, вздумаешь чудить – себе же хуже сделаешь. Держись меня, мы выберемся отсюда! А теперь лежи тихо! Хватит трепаться.

От этих слов Машу бросает в дрожь. Она осознает, что, судя по интонации парня и резкой смене настроения, в его разуме произошел надлом. Соображая, что делать дальше, она решает притвориться, что ей хочется спать. Девушка зевает и, поерзав, говорит:

– Поняла, мы же в одной лодке теперь. Слушай, нога болит сильно, я постараюсь уснуть. Хорошо?

– Валяй, – равнодушно отвечает парень. – Я пока покараулю, а как засыпать начну, разбужу тебя. Если приспичит… ну… в туалет… – мнется Топор, – толкни меня, я тебе банку дам.

Маша не отвечает. Закрыв глаза, она делает вид, что уснула, а на самом деле чутко прислушивается ко всем звукам.

«Каннибалов не слышно, только этот придурок дышит как паровоз. Что же у него на уме? И оружия никакого, все отобрал, козел. Даже если мне повезет, и я выберусь отсюда, то с такой ногой мне до Убежища не дойти. Что он там говорил? Через три дня придут сменщики. Мы здесь почти сутки. Еще два дня. Это если ничего не случится, а буря утихнет. Но ведь может и на неделю зарядить. Моего отряда хватятся дня через два-три. Значит, надо ждать. Ждать и играть в его игру».

Незаметно для себя Маша засыпает. Ей снится бескрайнее заснеженное поле, по которому она бредет навстречу неизвестности. Морозный ветер щиплет лицо. Она прикрывается рукой, видя, как впереди поднимается раскаленный солнечный диск. Такого солнца она не видела ни разу за всю жизнь. Кажется, что в теплых лучах можно купаться, чувствуя, как они ласкают кожу. Девушка протягивает руку, пытаясь дотронуться до видения, но оно внезапно сменяется тьмой. Все краски блекнут, теряются, словно кто-то невидимый стирает окружающий мир гигантским ластиком. Маша кричит, чувствуя, как чьи-то когтистые пальцы выдавливают ей глаза. Девушка слышит неразборчивый шепот, который сливается в целый сонм вопящих голосов:

– Сдохни, тварь! Сдохни!

Сильные руки хватают ее за шею и начинают душить. Девушка хрипит, пытается отбиться. Маша просыпается и к своему ужасу осознает, что ее душат на самом деле.

– Я говорил тебе лежать тихо, а ты орешь! – шипит Топор, одной рукой зажимая ей рот, а другой стискивая горло. – Я из-за тебя подохну!

– Пус… ти… – едва шевелит языком девушка. – Сле… ды…

Хватка ослабевает.

– Чего ты сказала? – недоумевает Топор.

С трудом удержавшись от кашля и отдышавшись, Маша шепчет:

– Следы удушения на шее трупа, то есть меня, останутся. Что ты поисковикам потом скажешь? Тебя за это расстреляют!

– Ничего, придумаю, – бурчит парень. – Выкручусь… – внезапно Топор замолкает. – Они где-то рядом. Слышишь голоса? И воняет-то как.

Маша обращается в слух, стараясь уловить любой звук, доносящийся извне. Она различает капель и гулкие удары собственного сердца, но больше ничего.

– Тебе показалось, – говорит девушка, – нет там никого. А воняет из нужника, ты же сам его из банки сделал. Убери руку!

Топор подчиняется. Ложится рядом на пол и прижимается ухом к бетонной стене.

– Да, наверное, показалось, – соглашается парень через минуту. – В этой темноте чего только не померещится.

– У тебя же фонарь есть? – спрашивает Маша. – Давай выползем и проверим, что там снаружи. Может, они ушли уже. Я тебе помогу, прикрою, только дай чем.

В темноте слышится тихий смех.

– А ты хитрая сука, на «слабо» меня берешь? Оружие тебе дать, чтобы ты меня грохнула, да?!

Топор снова стискивает горло девушки.

– Придурок! – хрипит Маша. – Я с такой ногой одна далеко не уйду! Да зачем мне тебя стрелять, еще эти твари сбегутся?

Топор оставляет шею девушки и отползает чуть в сторону. Слышится тихий щелчок, включается фонарь, и луч ударяет прямо в лицо девушки. Маша зажмуривается.

– Убери его! А то заору!

– Хорошо, – отвечает Топор.

Луч фонаря ныряет под покрывало. Маша открывает глаза, осматривается, различая в тусклом свете, что они с Топором находятся в невысоком помещении, больше напоминающем склеп, примерно два на три метра. К одной стене прибиты полки, уставленные разномастными картонными коробками. Из другой стены торчат несколько труб с вентилями. Маша смотрит назад и замечает в метре от себя металлическую дверь с поворотным рычагом задвижки.

– Хорошо устроились, да? Я постарался, – тихо говорит парень. – Ты извини, у меня нервы совсем ни к черту. Только не шуми больше, ладно? Я тебя и пальцем не трону, не бойся.

Резкая смена настроения Топора приводит Машу в замешательство. Стараясь вспомнить все, чему ее учил Хирург, который кроме как резать и зашивать неплохо разбирался в человеческой психологии, девушка быстро перебирает в голове всевозможные варианты психических расстройств. Первое, что приходит на ум – паранойя.

– А как тебя зовут? А то Топор, да Топор…

Парень выключает фонарь. В темноте слышно частое дыхание.

Маша, помолчав, снова спрашивает:

– Это погоняло из-за того, что ты холодное оружие любишь?

– Нет, – наконец отвечает парень, снова щелкая фонарем. – Из-за фамилии, на самом деле. У мамаши фамилия Топоркова была, и я, соответственно, Топорков, вот кликуха и прилипла. Хотя ножи и топоры действительно люблю. Меня Геной зовут.

– Вот и познакомились, Геннадий, – Маша делает ударение на имени. – Как думаешь, идут сменщики уже? Может, проверим, утихла ли буря?

– Хрен его знает! – злится парень. – Ты мне зубы не заговаривай. Я никуда отсюда не выйду, пока голоса нормальные не услышу. Лежи тихо, надоела уже, толку от тебя, только возни! Пить будешь?

– Давай, – неуверенно шепчет девушка. – В горле пересохло.

– Это из-за «сникерсов», с них всегда на воду пробивает, – поясняет Гена, бросая на покрывало фляжку. – Пей, давай! Вода у нас есть! Вот еды мало… Мне силы нужны, так что есть будем по графику. Тебе четверть пайки, ты дохлая, тебе хватит. А теперь, Маша, будь добра, заткнись! Разболтались, конспирации никакой, а вдруг там твари ходят?

Топор отползает в угол, на лежанку из картонок, прикрытых бушлатом. Парень укрывается им с головой, но тут же выглядывает из-под него и, вперившись глазами в девушку, говорит:

– Ты не меня бойся, каннибалов бойся. Живым я им не дамся! Не хочу, чтобы меня как Ботана разделали на мясо. Ты знаешь, я видел, как его жрали. Запросто так, словно свинью. Если подыхать, то вот чего есть, – Гена вытягивает руку. Маша видит, что у него на ладони лежит граната. – Я спасу тебя от них. И еще, чтобы ты чего не учудила, смотри, – парень приподнимает бушлат, и девушка замечает под ним обрез, нож и пистолет. – Поняла? Другого оружия здесь нет, а это тебе не достать. Теперь спи, нам силы надо экономить. Будем как медведи, и еды больше останется.

Топор ныряет под бушлат и выключает фонарь. Машу начинает бить сильный озноб. То ли от холода, то ли от страха. Боль в ноге становится такой, словно ее поджаривают на раскаленных углях. Молясь всем богам сразу, девушка натягивает на голову покрывало. Она проваливается в забытье, чувствуя, что вера, вопреки словам отца Силантия, согреться не помогает…

* * *

Следующие несколько дней сливаются в один непрекращающийся кошмар. Маша старалась как можно меньше общаться со все больше замыкающимся в себе Геннадием. На любой вопрос он отвечал односложными фразами, вздрагивал при каждом непонятном шорохе, доносящемся снаружи.

Еда закончилась. Маша слабела на глазах, понимая, что еще немного, и она останется наедине в темноте с полностью свихнувшимся от страха человеком. Топор уже не спрашивал, хочет ли она пить. Просто время от времени швырял ей фляжку с водой.

Сырость, холод, безнадега медленно, но верно делали свое дело. Топор и Маша все чаще и громче кашляли, а на все просьбы выйти и посмотреть, что делается снаружи, Гена отвечал матом и криками, что снаружи только выродки и смерть.

Маша избегала вести разговор о возможном приходе поисковиков или разведчиков. Видимо, буря разыгралась не на шутку, если до сих пор никто не пришел на «фишку». Или… Девушка холодела от этой мысли. Может, они приходили? Приходили, пока она была в отключке, и, не найдя живых, подумали, что всех разорвали каннибалы. И ушли, оставив восстановление точки до лучших времен…

Лежа в темноте, Маша прислушивалась к звукам подземья. Ожидание выматывало, забирало все силы. Как врач она понимала, что еще несколько дней – и спасать их, погребенных заживо, будет поздно. Поздно… Эта мысль последние дни эхом звучала в ее воспаленном разуме. И все чаще Маша жалела о том, что не попыталась убить Топора в первые дни, пока у нее еще были силы. По крайней мере, это был бы шанс.

В те немногие моменты, когда парень включал фонарик, девушка видела, как меняются его раскрасневшиеся глаза. В них, помимо смертельной усталости, все явственнее проступало безумие, и вскоре совсем вытеснило человека.

Маша боялась спать. Лишь проваливалась в зыбкое забытье, в котором ее постоянно преследовали кошмары. Оскаленные морды, руки, держащие куски человечины. Нечленораздельные крики людей, превратившихся в дикарей. Кто-то говорил, что ожидание смерти – хуже самой смерти. Девушка познала всю правду, заключающуюся в этих словах…

* * *

На сколько она вырубилась в очередной раз, Маша не знала. В забытье ей показалось, что кто-то тихо, едва различимо позвал ее по имени. Секунду спустя девушке стало сложно дышать, точно на грудь положили мешок с картошкой.

Маша вздрагивает и, все еще не отойдя от забытья, с ужасом осознает, что чья-то холодная рука елозит по ее животу. Заорав, девушка открывает глаза. В свете фонаря она видит, что на ней, тихо урча как зверь, копошится Гена. Парень пытается стянуть с нее одежду. Девушка бьет его кулаками в грудь и, видя, что это не приносит результата, вцепляется ногтями ему в лицо.

– Ах ты, сука! – орет Топор, обдавая девушку смрадным дыханием. Парень достает нож и приставляет лезвие к щеке Маши. Девушка замирает, чувствуя, как ее сердце часто-часто колотится о ребра. – Лежи тихо и не дергайся. Будешь орать, я тебе язык отрежу! Мы сейчас с тобой покувыркаемся немного и все. От тебя же не убудет. Будь ласковой со мной, крошка. Поняла? – Топор убирает нож. – Не говори ничего, просто кивни.

По расширенным зрачкам и заторможенному состоянию Маша понимает, что Гена принял «химзу». В накатившей панике девушка ищет глазами хоть какое-то оружие и видит, что на полу валяются обертки от шоколадок.

Топор замечает, куда она смотрит, и улыбается:

– Жрать хочешь? У меня таких много. «Обменный фонд», так сказать. Я их на крайний случай держал. Давай, делай что велено, я ведь не хочу тебя резать, а за это получишь вкусняшку.

Девушка, дрожа от страха, кивает и делает вид, что стягивает одежду. Гена чуть отстраняется, смеется, наблюдая за Машей со стороны, и тут же получает удар ногой в пах. Топор охает, роняет нож и, зажав ладони между ног, катается по полу.

– Тварь! – орет парень. – Я тебя на куски порежу!

Маша, стараясь не потерять сознание из-за накатившей слабости, хватает нож и всаживает лезвие в ногу Гены. Топор взвывает, лягается и попадает ботинком девушке в живот. От боли у Маши темнеет в глазах. Понимая, что сил бороться у нее нет, а обрез, который валяется у противоположной стены, ей не достать, девушка перекатывается к двери, приподнимается и повисает на рычаге.

Задвижка щелкает, дверь приоткрывается на полпальца. Обламывая ногти о металл, Маша выползает в коридор и отчаянно кричит:

– Помогите! Кто-нибудь! Спасите!

Сквозь муть, застилающую разум, ей кажется, что она слышит доносящиеся откуда-то сверху мужские голоса и топот. Но в следующую секунду девушка визжит от боли: Топор хватает ее за сломанную лодыжку и рывком затаскивает обратно в комнатушку.

– Убью! – ревет парень. – Убью тебя, тварюгу! Но сначала укатаю!

Он наваливается на Машу, ножом вспарывает одежду. Девушка бьет Топора по лицу, царапается и кусается. Все без толку. Одурманенный «химзой», Гена приподнимает голову девушки и с размаху ударяет ее затылком об пол. Затем бьет наотмашь раскрытой ладонью по лицу. Раз, другой, третий – пока не разбивает Маше губы в кровь. В глазах у девушки темнеет. Во рту чувствуется солоноватый привкус. Не в силах сопротивляться, она надрывно стонет, шаря рукой по ледяному полу в поисках хоть какого-то оружия.

– Там ничего нет, дура! – шипит Топор ей в лицо. – А теперь… – слова парня тонут в грохоте мощного взрыва, раздавшегося сверху.

Гена оставляет девушку, выглядывает из комнатушки.

– Чтоб меня! – выдыхает парень: в противоположном конце коридора по лестнице, светя налобными фонарями, быстро спускаются фигуры в ОЗК и полной боевой выкладке.

Скользнув обратно в помещение, парень хватает обрез и дрожащими негнущимися пальцами начинает его заряжать. Потом задумывается и, схватив безвольную Машу, рывком поднимает ее на ноги.

– Не верещи! – приказывает Гена. – За нами пришли! Сейчас выйдем отсюда.

Топор берет гранату, срывает чеку и, зажав «эфку» в ладони, встает за спиной девушки и обхватывает ее за шею левой рукой. Прикрывшись Машей, Топор отходит в глубь помещения, прислоняется к стене.

– Стой смирно, падаль! Разговаривать буду я.

Маша сквозь слезы видит, что по темным стенам коридора мечется свет. В повисшей тишине раздается тяжелая поступь и слышатся приглушенные мужские голоса.

– Я пойду первым, – говорит один.

– Уверен?

– Да. Это мое дело.

Кто-то становится возле распахнутой двери и, не показываясь, спрашивает:

– Есть кто живой?

– А ты кто такой? – отзывается Топор.

– Свои мы. Что у вас там творится, кто кричал?

– Я! – решительно подает голос Маша. – Отряд Парамона…

– Заткнись! – рявкает Топор и прижимает ей горло. – Эй, сколько вас там?

– Трое, – спокойно произносит невидимый боец. – А ты, парень, чего удумал? Ты из дозорных, с «фишки»?

– Да, – отвечает Гена. – На нас выродки напали, всех порубили, мы вдвоем остались…

– С кем? С тобой Маша?

Топор мнется и нехотя признается:

– Да. Она очень испугалась, что выродки вернулись, вот и заорала.

– Он врет! – в ярости дергается девушка. – Убейте его!

– Ах ты! – Топор стискивает горло Маши так, что она хрипит.

– Эй, парень, парень! – примиряюще говорит незнакомец. – Не чуди, давай договоримся!

– О чем?

– Чего ты хочешь?

Топор задумывается, затем выпаливает:

– Выродки ушли?

– Да, нет никого.

– А чего вы так долго шли? Мы с голода чуть не подохли!

– Буря же была, нос не покажешь. Как только перестало мести, так и пришли.

Топор озирается. Смотрит на полки, затем переводит взгляд на дверь.

– Сделаем так, – нервно выкрикивает он. – Вы нам даете два ОЗК, оружие, еду, и мы уходим.

– Ты и девушка? – холодно спрашивает боец.

– Да! – рявкает Гена. – Ты тупой, что ли? На кой ляд мне одному два ОЗК?!

– Договорились! Только можно, я загляну, просто посмотреть, что с вами все в порядке.

Топор задумывается, нехотя соглашается:

– Хорошо! Я ее пальцем не трогал, у нее крыша поехала. И пусть твои напарники отойдут от двери. Я слышу, как они дышат!

– Хорошо! – судя по приглушенному голосу, боец повернул голову: – Хлыщ, Лось, назад! Готовьте ОЗК, еду и оружие.

По коридору слышатся удаляющиеся шаги.

– Ну, я посмотрю?

– Валяй, – Топор истерически смеется. – Только оружие там оставь, и руки на виду держи!

– Как скажешь, – спокойно соглашается мужчина, по бетону клацает металл.

Маша видит, как из-за двери появляются две растопыренные пятерни в перчатках. В проеме возникает фигура в ОЗК, с надетой поверх него разгрузкой. Боец, глянув на изможденную окровавленную девушку, шумно выдыхает в противогаз с панорамным стеклом. Маша чувствует, как Гена стискивает ее шею, и кашляет.

– Слышь, ты! – кричит Топор. – Дальше не проходи! Видишь, у меня граната со снятой чекой, – парень крутит в руке «эфку», просунув ее под мышку Маше. – Если что – она падает, и девке каюк!

Тут Гена понимает, что у вошедшего бойца нет нарукавных нашивок, а глаза его немигающи и пусты. Теряясь в догадках, кто это может быть, Топор спрашивает:

– А ты вообще кто?

– Разве не признал, Топор? – отвечает вопросом на вопрос боец. – Я Тень.

– Чтоб тебя, – бледнеет Гена. – Руки на виду держи! Я подорву всех! Где ОЗК? Дай мне автомат! Живо! Пока не дадите оружие, мы с ней никуда не пойдем, я ее не отпущу! Я кину гранату! Мы все здесь сдохнем!

– Сейчас, сейчас, – тихо говорит боец, разворачивая руки ладонями вверх. – Успокойся, мы же пришли вас выручать, а ты кипятишься. Девушку не души, ты же не хочешь, чтобы она умерла?

– Учить меня вздумал? – злится Топор, пригибаясь за спиной девушки так, чтобы не показывать головы. – Вы у меня все сдохнете!

– Тихо, тихо, видишь, я отхожу. Лось, оружие там приготовьте, а то клиент нервничает. Все сейчас будет.

Маша замечает, как Тень, подняв руки повыше и чуть повернув голову, быстро окидывает взглядом помещение. Затем, пристально глядя прямо в глаза девушке, отступает на шаг и оказывается вровень с распахнутой дверью. В следующее мгновение в руке бойца возникает пистолет, – его передал четвертый разведчик, таившийся в коридоре.

Секунда – и грохает выстрел. Пуля попадает Топору в ладонь и, прошив ее насквозь, чиркает по плечу Маши. Гена воет от боли, рефлекторно отпускает Машу. Граната вываливается из его руки. «Эфка» падает на пол и откатывается к стене. Рычаг со звоном отлетает в сторону.

Тень врывается в комнатушку, бьет Гену со всей дури ногой в живот, хватает девушку и выпрыгивает с ней из помещения. Дверь тут же захлопывается. Взрыв превращает Топора в кровавое месиво…

* * *

– Маша! Маш! Ты как, живая?

Девушка моргает и сквозь муть в глазах видит, как над ней склоняется худое лицо Сергея. Девушка хочет приподняться, но лишь глухо стонет от боли и слабости.

– Не отвечай, – мягко говорит Тень. – Тебя обезболивающим закололи, еще внутривенку влили. Мы тебя в Убежище отнесем. Дорогу вытянешь?

Маша слабо кивает.

– Тогда спи, – шепчет Сергей. – А когда проснешься, будешь уже дома.

Девушка чуть улыбается и, прежде чем уснуть, тихо отвечает:

– Спасибо…

* * *

– Ну, Тень, ты просто комикс-на! – до Маши не сразу доходит смысл этих слов. – Только ты мог додуматься до такого! Чуть под гранату не лег.

Маша открывает глаза, жмурится от солнечного света, бьющего в стекла противогаза. Затем поворачивает голову и понимает, что ее на самодельных носилках тащат четверо вооруженных до зубов бойцов. Группа идет по заснеженной дороге.

«Значит, меня спасли», – Маша чуть не плачет от радости.

– Смотри, очухалась-на! – удивляется самый рослый из бойцов. – Тень, гляди-ка!

– Заткнись ты, Лось! – беззлобно огрызается идущий впереди боец со снайперской винтовкой за спиной. Он поворачивается. – Уже дошли почти, а ты все одно и то же долдонишь!

– Так для тебя же и стараюсь! – смеется Лось. – Вроде как презентую тебя! Мы вам не помешаем, если что… – Бойцы весело ржут.

– Да пошел ты! – ругается Тень, но в его голосе слышится улыбка. – Хлыщ, Рентген, держите носилки ровнее, не дрова тащим! Маш, ты как там? Слышишь чего? – обращается он к девушке.

Маша силится что-нибудь ответить, но из переговорной мембраны раздается лишь жалкий хрип.

– Лось! – окликает Тень. – Давай привал организуем.

Костян, прищурившись, смотрит на Сергея, затем переводит взгляд на Машу и отдает приказ:

– Всем стоять! Передых пять минут!

Носилки опускают. Тень присаживается рядом, берет девушку за руку.

– Ты извини, что тебя задел. Выбора не было. Рана плевая, Хирург тебя на ноги быстро поставит. Не укачало?

– Нет, – тихо отвечает Маша. – А кто-то еще выжил?

Сергей качает головой.

– Нет, даже тел не нашли. Странно все это.

– Я расскажу, что случилось, – шепчет девушка.

– Потом! – успокаивающе говорит Тень. – Все потом. Подлечишься и все нам расскажешь.

– Хорошо, – соглашается Маша. – Как вы меня нашли?

– По твоему крику, случайно, можно сказать, – улыбается Сергей. – Мы «фишку» после бури обследовали. Она вся выгорела. Догадались, что каннибалы атаковали, и бой жаркий был. Уже уходить собирались, но услышали, что вы внизу, под полом. Нашли люк, взорвали, чтобы вниз спуститься… дальше ты знаешь.

– Он хотел… меня…

– Не надо, не говори, – обрывает Машу Сергей. – То, что от ублюдка осталось, мы за воротами выбросили. Пусть его псы или выродки хоронят. Они с Кротом хорошо устроились. Вместо того, чтобы уродов стрелять, боезапас на «ништяки» меняли. В той каморке чего только в коробках не было!

– А если бы ты не успел меня от взрыва прикрыть? Что тогда? У тебя был план?

Тень ухмыляется.

– У меня всегда есть план. Хватит болтать, тебе силы нужны.

– А мой отряд на «дальняках» мобильный госпиталь на базе грузовика откопал. Покоцанный, конечно. Но там много чего есть, – Маша задумывается и добавляет: – Подержи меня еще за руку, хорошо? Мне так легче боль терпеть.

Тень кивает.

– Хорошо.

В разговор вмешивается Лось:

– Наговорились? Надо идти дальше.

Сергей встает.

– Поднимаем! – отдает приказ Лось.

– Что, болит? – озабоченно спрашивает Тень, заметив слезы на глазах девушки. – Еще промедол кольнуть?

– Нет, просто… никогда меня больше не отпускай, – шепчет Маша. – Обещаешь?

– Обещаю…

Глава 8

Погребенный заживо

Воспоминания. В зависимости от того, что было, они приносят или успокоение, или боль. После того как мы вернулись в Убежище, Машеньку положили в медблок. Я ее навещал. Стараниями Хирурга она быстро пошла на поправку. Вот только кость в сломанной лодыжке срослась неправильно, и Маша чуть прихрамывала.

Теперь я точно и не скажу, кто сделал главный шаг. Мне кажется, что она. Знаете, как бывает, – неожиданно понимаешь, что ждал этого человека всю свою жизнь. Взгляд. Интонации в голосе. Даже обычное прикосновение иногда говорит гораздо больше слов. Они как вехи на пути, которые ведут тебя к конечной цели.

Так мы сошлись, скованные больше чем словом – кровью, лучшей проверкой этого мира. Мы прожили с Машенькой, если, конечно, это можно назвать жизнью, три года. Настоящих семейных пар в Убежище немного. Я как сейчас вижу ту церемонию. Подземная свадьба. Несколько человек – моих друзей и толпа укрываемых, которые собрались только чтобы выпить дармового самогона, и чьих лиц я сейчас и не вспомню. Колесников, как всегда, говорит о том, что властью, данной ему и так далее… вы теперь муж и жена. Далее следует запись в журнале. Обмен кольцами, которые я притащил с поверхности. Все, новая семейная ячейка готова. Только без собственной жилплощади. Мест и так на всех не хватает, и выделять отдельный блок для одной лишь пары никто не будет. Там мы и жили – каждый в своем бараке, с нечастыми встречами для уединения…

Но главное – это осознание того, что сейчас ты не один. Боевые друзья не в счет, это совсем другое. Странное ощущение, где-то там, в глубине души. Мне есть ради кого жить, даже если жить ради себя уже не хочется. Это заставляет идти до конца, переступать грань, когда кажется, что сил уже нет.

Маша, как никто другой, умеет ждать и помогать. Всем. Кому делом, кому добрым словом. Она верила, что мы вернемся, когда наш отряд накрыла снежная буря, когда мы ходили на «дальняки» – в «Гудок», как мы называли войсковую часть радиотехнической разведки города Климовска, за «ништяками».

Наверное, ее молитвы были услышаны, и мы, обмороженные, но живые, вернулись в Убежище. Я отлично помню тот день, когда она сказала мне, что ждет ребенка. Мы уже и не надеялись. Еще одно доказательство того, что жизнь всегда пробивает себе путь. Мы были счастливы. Если бы не одно «но»… У Маши стало резко падать зрение. Никто не знал почему – сказалась беременность или страшный удар затылком о бетонный пол. Она и так страдала страшными головными болями, от которых не спасает даже «химза». В такие дни Маша лежала на барачной койке и глухо выла в подушку, стараясь не шевелиться. Может быть, одно наслоилось на другое, но на восьмом месяце вынашивания нашего дитя она ослепла окончательно.

Теперь Маша различает лишь свет и тень, а это значит, что ни ей, ни ребенку без меня в Убежище не выжить…

* * *

«Тень… – эхом разносится у меня в голове шепот. – Тень! – крик заставляет меня вынырнуть их сумрака воспоминаний. – Тень!!!» – вопль разрывает мозг на части.

Я точно знаю: мне нельзя подыхать. Значит, остается только одно – бороться до конца. Что бы ни случилось – до конца…

Я открываю глаза. Моргаю, стараюсь рассмотреть, куда меня притащили каннибалы. Вижу, что под низким каменистым сводом сиротливо висит, коптя черным дымом, масляный светильник. Огонек, трепеща как бабочка на ветру, дает мне рассмотреть дальние углы пещеры.

Я лежу, прикованный цепями к каменной глыбе, в которой выдолблены углубления в форме человеческих тел. Кольца вбиты на совесть, не вырвать. Стены покрыты склизким налетом из буро-зеленых водорослей, чьи пряди, как мне кажется, едва заметно шевелятся.

«Странное место, – вяло думаю я. – Совсем не похоже на каннибалов. Больше напоминает какой-то жертвенный алтарь, и я, соответственно, – главная жертва. – Сглатываю вязкую слюну. Странно, но страха нет. Есть лишь осознание того, что надо что-то делать. – Раз меня не прикончили сразу, значит, я им нужен. Скорее всего, будут пытать. Исход в любом случае один – смерть. Сделать я пока ничего не могу. Оружия нет. Да и отсюда не убежать. Лишь одна надежда – та странная старуха, которую я мельком видел. Кто же она?»

Слышу звук шагов. Жду, глядя в черный зев туннеля. По стенам пляшут язычки пламени. Теряясь в догадках, кто это может быть, я чуть приподнимаю голову и к своему ужасу замечаю, что пол вокруг постамента запятнан бурыми пятнами.

«Кровь! Значит, точно жертвенник. Черт, хуже не придумаешь, подохнуть вот так – зарезанным ублюдками, потерявшими человеческий облик».

Из прохода выныривает ссутуленная фигура в накидке с капюшоном. Опирается на клюку. Видимо, это та самая старуха. В другой руке у нее факел. Она обходит пещеру по кругу, поворачивает голову, скидывает капюшон. По плечам рассыпается множество тонких седых косичек. Старуха высоко поднимает факел, вытягивает его вперед, словно заслоняясь от меня огнем.

Я щурюсь, пытаясь рассмотреть ее лицо. Она подходит ко мне, прислоняет клюку к алтарю и говорит:

– Ну, здравствуй, Тень!

Я вглядываюсь в старушечье лицо, обезображенное шрамами и глубокими морщинами. Образ, похороненный столько лет назад, восстает передо мной. Этих пронзительных, колких глаз небесной синевы мне не забыть никогда.

– Эльза?! – выпаливаю я. – Это ты?

Старуха кивает.

– Признал, значит, – довольно улыбается она. – Что, сильно изменилась?

Я не знаю что ответить. Слов просто нет. Кроме «Ты до сих пор жива?!» Вроде знакомые черты, но все же эта старуха – не совсем Эльза. Что-то неуловимо изменилось в ее лице. Даже не знаю что. Скорее всего – взгляд. Он стал другим. Взгляд человека, который многое повидал в жизни, а главное, многое переосмыслил. Так смотрят, как мне кажется, только безумцы. Эльза точно прощупывает меня, пытаясь заглянуть в голову, стремясь понять мысли. Я почти физически ощущаю холодное прикосновение незримых рук к затылку.

– Не ожидал увидеть тебя здесь, – прерываю я молчание. – Сколько лет мы не виделись?

– Много, – тихо отвечает старуха. – С тех самых пор, как… – Эльза тщательно подбирает слова, – меня изгнали из Убежища.

– Я думал, ты сама ушла, – говорю я. – Я, конечно, тогда еще молодым был, и…

– Каждый верит в то, что хочет услышать, – прерывает меня Эльза. – То, что мы пережили вместе, изменило и меня, и тебя. Помнишь, мы с тобой условились: если что, мне будет куда уйти.

– Я сдержал свое слово, – замечаю я. – Про тот подвал никто не знает. И я никогда туда не приходил, чтобы случайно не вывести на него кого-нибудь.

– Знаю, – устало кивает старуха. – Было бы по-другому, мы бы с тобой сейчас не разговаривали.

Я смотрю в глаза Эльзы, пытаясь понять, к чему она клонит.

– Страшно? – неожиданно спрашивает старуха. Она наклоняется надо мной, и я чувствую ее тяжелое дыхание. Светит мне в лицо факелом. – У нас мало времени. А поговорить надо о многом. Поэтому слушай и не перебивай.

Я молча киваю.

– Как ты знаешь, мы с Колесниковым когда-то круто разошлись во взглядах на то, что творилось в Убежище. Ваше долбаное правило! – старуха срывается на крик. – Убивать или отправлять больных и облученных на поверхность. Очищение – так говорил Колесников, а остальные ему вторили! Ты тогда был рядовым бойцом и многого не знаешь. Ваш Батя меня не просто выгнал! Меня избили там, наверху, до полусмерти и бросили умирать!

– Я правда… правда не знал про это, – потрясенно перебиваю я Эльзу. – Тогда я ушел в рейд на «дальняк», а когда вернулся, мне сказали, что ты ушла. Я подумал – ты вернулась в подвал.

– Не ищи оправданий, человек! – рявкает старуха. – Тебе было удобно так думать! Ты знал, что мне есть куда возвращаться, и поэтому успокоился. Своя рубашка ближе к телу, так?! Вот только ты не подумал, как я туда дойду, а?!

Я сглатываю горькую слюну. Эльза пронизывает меня испепеляющим взглядом. Обходит вокруг постамента и, оперевшись на камень свободной рукой, кричит:

– Меня спасли, как вы их называете, выродки! Они оказались большими людьми, чем вы! Они, больные и ослабленные, выходили меня, помня о том добре, что я сделала для них, работая в больничке. В тот день я поклялась, что если выживу, то отомщу вам! Вы плесень этого мира! А они – те, кого вы обрекли на смерть, – теперь стали новой силой! Пока они таились, жили тише воды и ниже травы, я все эти годы ждала, когда они смогут противостоять вам, и, наконец, дождалась! Ты знаешь, что все началось три года назад. Те, первые организованные нападения. Убийства. Они перестали быть слабыми. Вы сами взрастили это племя, которое теперь сметет вас. И знаешь, Тень… Кара, что Господь наслал на вас, она справедлива! Убей, чтобы жить! Обмани, чтобы сытно есть! Предай, чтобы возвыситься! Эти законы вам завещал ваш бог, или вы сами их выдумали, чтобы оправдать всю мерзость, что вы творите, прикрываясь его именем, а?!

Волна тихого бешенства захлестывает меня. Я смотрю в глаза Эльзе и, сам не зная почему, словно кто-то нашептывает мне на ухо, говорю:

– Это ты сама придумала или надоумил кто?

К моему удивлению, старуха улыбается. Она отступает на пару шагов и, повернувшись, говорит:

– Я знала, что ты тот, кто нам нужен. Наши встречи не случайны. Ни сейчас, ни тогда, в прошлом.

– О чем ты? – хмурюсь я. – Ты была рядом с «Мегой», когда там шел бой с каннибалами? На меня напал волкособ, но не убил, затем преследовал и навел людоедов? Ты его выдрессировала? Ты подбросила автомат с боезапасом в «бомбарь» и позволила мне убить каннибалов? Но… зачем все это?

– Все это было предсказано, – тихо отвечает Эльза. – Я думаю, ты догадался, что волкособы – потомки Даны. Помнишь ту волчицу полукровку? Это ее щенки стали основой новой породы. А как ты знаешь, я умею ладить с собаками. Ты сам знаешь ответы на все свои вопросы, просто не слышишь. Раскрой разум, и все поймешь.

Я пытаюсь «переварить» услышанное. Теперь у меня в голове выстраивается четкая картина всего того, что произошло за эти дни. Одно непонятно: кто предал мой отряд и почему меня пытался убить Рентген.

– Ищи Иуду среди своих! – неожиданно выпаливает старуха, словно прочитав мои мысли. Она поворачивается к туннелю, словно проверяя, не подслушивают ли нас, подходит ко мне и шепчет:

– Ты уже понял, где находишься?

– Да, в Сьянах. Пещеры – логово каннибалов?

– Тс-с, – шипит старуха, прикладывая палец к губам. – Они называют это место – Система. Здесь полно входов и выходов, и они постоянно копают новые. Никому отсюда без помощи не выбраться.

– О чем ты? – удивляюсь я. – И кто ты для них, если они тебя слушаются?

– Мать, – веско произносит Эльза. – Я знаю, ты стрелял в их предводителя.

– Но не убил, – я с досадой сжимаю кулаки.

– Однажды я спасла его от смерти. Добро за добро. Он умирал от гангрены, а я отрезала ему руку, чтобы он жил дальше. Жил и мстил вам!

– Кто он? – я смотрю в глаза старухе. – Выродок? Получается, они все ушли сюда с тобой, так? И ты терпеливо ждала все эти годы, пока они не войдут в полную силу? Ждала, лечила, помогала им?!

Эльза молчит.

– Со временем ты все узнаешь, – глухо обещает она. – Ты убил его сына, но схватка была на равных, и только поэтому тебя не выпотрошили сразу. Странно звучит, да? Эти, как вы их называете, нелюди, имеют представление о чести.

– Хотят устроить… показательную казнь? – с опаской спрашиваю я, больше всего на свете боясь услышать утвердительный ответ.

– Не сразу, – нехотя отвечает старуха. – Прежде они заставят тебя спариться. Им нужно твое семя, новая, как они считают, сильная кровь, чтобы не выродиться. Только потом тебя убьют.

От этих слов меня бросает в дрожь.

– Чего?! – выдыхаю я.

– Заткнись и слушай меня, – горячится Эльза. – Я не хочу, чтобы ты погиб вот так, зазря. Я чувствую, ты жаждешь вернуться в Убежище, защитить жену и своего нерожденного ребенка, узнать ответы, покарать предателей. Я помогу тебе бежать. Точнее, дам проводника, который выведет тебя на поверхность.

Эльза достает из кармана ключ и отпирает замки.

– А ты? – спрашиваю я, растирая окровавленные запястья. – Они же убьют тебя!

– Кто? Мои дети? – удивляется старуха. – Они меня и пальцем не тронут, главное, чтобы ты успел убежать. Часть сейчас на поверхности, я их услала. В пещерах осталось немного, это нам на руку, – по голосу Эльзы я понимаю, как она волнуется.

– Уйдем вместе, – прошу я. – Пожалуйста! Я не оставлю тебя здесь!

Старуха меня не слушает, только тихо свистит, и из глубины туннеля выскальзывает уже знакомый мне карлик.

– Игорь выведет тебя! – шепчет Эльза. – Можешь на него положиться, он родился здесь, знает каждый камень. Я принимала роды у его матери, и он слушается меня во всем. Он не предаст тебя!

– Игорь? – переспрашиваю я.

– Да, как в том фильме про Франкенштейна, видел?

Я киваю.

– Смотрел когда-то.

– Вам надо торопиться, так что закинься, – Эльза протягивает мне несколько таблеток. – Сил прибавится, сам знаешь. И еще вот это, – старуха дает мне пузырек темного стекла. – Как выйдешь отсюда, намажься, это перебьет твой запах, и нюхачи не возьмут след.

– Не восьмут, – кивает карлик, – я снаю…

Я спрыгиваю с алтаря.

– Ну, хорошо, он меня выведет, а что дальше? Как я дойду до Убежища?

– Я обо всем подумала, – усмехается старуха. – Недалеко от пещер есть тайник, Игорь покажет. Там припрятан ОЗК, немного еды, компас и оружие. Не бог весть какое, но уж что было. Как вылезешь, спускаешься к Пахре и идешь по руслу, река тебя до Подольска и доведет. Да ты и сам знаешь. Места тебе знакомые.

В этот момент я слышу в отдалении гортанные голоса. Эльза смотрит в туннель, хватает клюку и замахивается на меня:

– Все, пошел! Быстро! Я отвлеку их, обо мне не думай. Даст бог, еще встретимся.

Карлик тянет меня за руку.

– Ишем, – шепелявит он, – ишем!

Он подводит меня к стене и на удивление легко отодвигает камень размером с него самого. За ним открывается узкий лаз. Карлик знаком показывает, чтобы я туда лез.

Я оглядываюсь на Эльзу.

– Почему ты это делаешь?

– Так мне было сказано! – произносит она. – Круг должен замкнуться. Уходи! – Старуха разворачивается и исчезает в туннеле.

Игорь буквально заталкивает меня в лаз и, сказав что-то вроде: «Ползи прямо, я найду тебя», задвигает камень на место.

«Ну что ж, – думаю я, – мне не привыкать… Посмотрим, как там дальше».

Я включаю «ночное» зрение и, извиваясь как змея, ползу по каменной кишке…

* * *

Я уже потерял счет времени с того момента, как меня встретил в туннеле карлик. Он буквально свалился мне на голову из какой-то щели, и я пополз вслед за ним. Голова разрывается от боли. Губы искусаны в кровь. Мое «ночное» зрение то усиливается, то пропадает, и тогда я перестаю «видеть», тупо ползя на ощупь. Если бы не таблетки, данные Эльзой, я бы давно загнулся. Внутри словно горит маленький костер, пламя согревает меня изнутри, и благодаря этому жару я упрямо тащусь за пыхтящим впереди меня Игорем.

Мы ползем молча. Судя по направлению, карлик ведет меня в какое-то боковое ответвление. Чувствую, как с каждым метром мы все больше отдаляемся от центральной пещеры.

«Куда он меня выведет? – гадаю я. – И даже если выведет наружу, как мне дойти до Убежища, что там меня ждет?»

От этих мыслей можно свихнуться. Заставляю себя, как делал уже не раз, разбить задачу на ряд этапов. Главное сейчас – выбраться отсюда, а там, снаружи, подумаю, как быть дальше.

Дышать тяжело. Мой надсадный хрип эхом разносится по туннелю. Я думал, будто знаю, что такое подземье, но это… словами не описать. Когда знаешь, что над тобой тонны горной породы, которые могут раздавить тебя каждую секунду, ощущаешь себя не то что песчинкой – скорее, червем. А у червей мыслей нет, и мне нужно поменьше думать.

Вскоре лаз расширяется, и я, потеряв ноги карлика из виду, вываливаюсь в небольшой туннель, со всего маху приложившись коленями об острые камни.

– Чтоб тебя! – я морщусь от боли.

В тот же момент, мой рот затыкает вонючая потная рука.

– Молши! – шепчет мне Игорь.

Я киваю. Карлик убирает ладонь и знаком показывает, что надо идти вперед. Согнувшись в три погибели, мы продвигаемся дальше. Хорошо, что хоть ползти не надо.

«Как он ориентируется в полной темноте? – размышляю я, видя, как уверенно шагает карлик. – Тоже мутант? Или просто хорошо знает эти места?»

Игорь поворачивает голову. Я замечаю, что глаза у него закрыты, а наросты на лице набухли и, налившись кровью, мелко вибрируют. Карлик подает знак замереть, останавливается и, опустившись на колени, прикладывает ухо к земле.

Так проходит несколько минут. Наконец, Игорь поднимается, снова машет мне рукой: «Идем, никого нет».

Я догадываюсь, что карлик наделен потрясающе острым слухом. Гораздо более острым, чем мой. Или использует что-то вроде эхолокации, как летучие мыши. Видимо, так он и передвигается в полной темноте. Мы проходим еще с десяток метров. Туннель резко расширяется, мы попадаем в грот. Игорь скрещивает под неимоверным углом ноги и садится на камень. Я присаживаюсь рядом. Жду. Карлик открывает глаза, снимает с плеча небольшую, сшитую из грубой кожи торбу. Порывшись в ней, он протягивает мне огромную живую крысу, которая слабо попискивает в его пятерне.

– Ешь, – говорит мне Игорь, доставая второго грызуна. – Она щеплая.

Не дожидаясь моего ответа, карлик отработанным движением руки сворачивает крысе шею и, провернув тушку по часовой стрелке, отрывает голову. Затем он выжимает крысу себе в рот, словно лимон.

Я повидал многое. Мы тоже едим крыс, разводя их на специальных подземных фермах, оборудованных в подвалах подольских многоэтажек, но хотя бы варим их… К горлу подкатывает тошнотворный ком.

Игорь тем временем вцепляется в тушку зубами и жадно ест, сплевывая обрывки шерсти на землю. Смотрит на меня и вытаскивает из-за пояса нож.

– На, дерши, – мямлит карлик. – Решь и ешь, тебе силы нушны.

Делать нечего. Не костер же здесь разводить. Помявшись, я беру нож и, положив крысу на камень, отсекаю ей голову. Затем вспарываю брюхо и под неодобрительное ворчание Игоря выбрасываю внутренности. Стараясь не думать, на чем здесь можно так откормить крысу, я отгрызаю первый кусок.

Минут через десять мы с Игорем встаем. Он берет меня за руку и, шаря второй рукой по стене, тянет меня за собой. Слышу, как где-то в отдалении капает вода. Чувствую, что становится ощутимо холоднее. У меня изо рта валит пар. Значит, мы близко к поверхности.

Мы идем по узкому отвесному краю. Я стараюсь не смотреть вниз, понимая, что падение с пятиметровой высоты на острые камни внизу ничем хорошим не закончится.

Окружающее нас пространство начинает сереть. Я отключаю «ночное» зрение. Мы выходим из туннеля. Я вижу впереди себя узкую, круто уходящую вверх промоину в земле, покрытую льдом и снегом. Вдыхаю полной грудью морозный воздух, чувствую, что к обычному запаху примешивается смрад. Игорь тащит меня дальше. Под ногами что-то хрустит. Бросаю взгляд под ноги и под слоем снега замечаю человеческие черепа и кости.

– Где мы? – шепотом спрашиваю я у карлика.

– Плошое мешто, – он передергивает плечами и ускоряет шаг. – Мершвые шдесь.

– Вы сюда мертвецов скидываете? – уточняю я.

Игорь кивает.

– Шкорее, – шипит он, – надо лешть, – карлик тычет пальцем вверх. – Я помошу тебе.

Не дожидаясь ответа, он поторапливает меня тычком в бок. Дважды повторять не приходится. Я хватаюсь за заледеневшие выступы и, уже не чувствуя от холода кончиков пальцев, упираясь коленями и спиной в стенки промоины, медленно поднимаюсь вверх.

Рывок! Еще рывок! Из-под ногтей сочится кровь. Игорь пыхтит рядом. Подставляя голову и плечи, он с ловкостью обезьяны помогает мне лезть. Мы продвигаемся метр за метром, пока, наконец, я не пробиваю рукой тонкую корку льда. Выбираюсь наружу.

«Жив!» – я валюсь в снег.

Тусклый солнечный свет буквально выжигает глаза. Жмурюсь, пытаясь привыкнуть. Часто дышу. Следом за мной вылезает Игорь и тут же тянет меня за руку. Встаю. Вокруг – занесенное снегом поле, чуть дальше стоят деревья, воздев руки-ветви, лишенные листвы, к серым небесам. Дальше стоят одно- и двухэтажные дома.

«Интересно, где мы?»

Вспомнив наставление Эльзы, я откупориваю бутылек и мажу себя мутной жижей, от запаха которой меня едва не выворачивает наизнанку.

Карлик оглядывается, примечает какой-то ему известный ориентир и, быстро ковыляя на кривых ножках, решительно направляется в сторону деревни. Понимаю, что он хочет как можно скорее уйти с открытого пространства. Его нервозность передается мне. Мы направляемся к большому недостроенному коттеджу с зеленой крышей, покрытой металлочерепицей. Опутанный металлическими строительными лесами, он стоит чуть на отшибе. По-видимому, там находится схрон.

Снег хрустит под ногами. Я проваливаюсь по колено, выдергиваю ногу и тороплюсь дальше. Дом словно следит за нами пустыми оконными проемами. Игорь откидывает снег возле ограды, и я вижу под забором углубление, через которое можно пролезть на участок. Помогаю Игорю разгрести снег, и мы с ним проскальзываем внутрь периметра.

Идем по участку, обходя дом с левой стороны. Видимо, его начали строить незадолго перед Ударом и не успели закончить. Кирпичная кладка местами треснула, а крыша провалилась под тяжестью снега.

Игорь уверенно направляется к парадному входу. Иду за ним. От холода я уже не чувствую ни рук, ни ног. Вся моя одежда изорвана и покрыта смерзшейся грязью. Карлик поднимается по ступенькам на крыльцо, дергает металлическую двустворчатую дверь. Одна створка словно нехотя отворяется, и я буквально вваливаюсь в коридор. Хоть какая-то защита от ветра и холода.

Игорь косится на меня и говорит:

– Идши ша мной, вниш, все там.

Признаться, я уже с полуслова понимаю его тарабарщину. Я киваю. Пройдя по коридору мимо бетонной лестницы и повернув направо, мы спускаемся по ступеням. Карлик открывает дверь. За ней обнаруживается помещение, уставленное строительными материалами и каким-то инженерным оборудованием. В небольшие оконца под потолком пробивается тусклый свет. В углу я замечаю вязанку дров, а рядом с ней, у стены, – видавшее виды двуствольное ружье-«горизонталку» и объемистый рюкзак.

Я бросаюсь к ним, и, пока Игорь возится с разведением костра, вываливаю на пол содержимое рюкзака. На бетон шмякается залатанный ОЗК, противогаз, несколько запасных фильтрующих коробок, респиратор, хэбэ, «вшивник», бумажный сверток с патронами двенадцатого калибра, моток репшнура, немного еды в виде сушеных крысиных тушек, компас, нож, складная лопатка, фляга с водой, зажигалка из пулеметной гильзы, маленький походный котелок и жестяная коробочка, открыв которую я нахожу горсть радиопротекторов.

– Да это настоящее богатство! – ликую я. – Ай да Эльза! Теперь можно жить!

Приняв «бэху» и переодевшись во все сухое, я напяливаю респиратор и пододвигаюсь к огню. Вытягиваю руки к пламени, чувствуя, как живительное тепло разгоняет кровь по телу.

– Долго нельша ждесь, – предупреждает карлик. – Ты долшен уходить, сейшас.

Я киваю.

– А ты обратно пойдешь?

Игорь смотрит мне в глаза, мотает головой.

– А куда? – удивляюсь я.

– Ешть куда, – неопределенно отвечает карлик.

Понимая, что правды от него не добиться, начинаю собираться. Натягиваю ОЗК, проверяю герметичность противогаза, переламываю стволы ружья, осматриваю их, заряжаю двустволку. Внутренний голос буквально кричит, что надо ускоряться – место здесь хоть и неприметное, но ненадежное.

Внезапно Игорь, подбрасывающий дрова в костер, настороженно замирает и прислушивается к звукам, доносящимся снаружи. Я тоже обращаюсь в слух, но кроме завывания ветра ничего не слышу.

Карлик прикладывает палец к губам, знаком приказав мне оставаться на месте, и выскальзывает из подвала. Через минуту он чуть ли не кубарем скатывается по лестнице обратно.

– Нюхаш! – карлик расшвыривает ногой костер. – Мои… Они идутш!

Упругая волна адреналина ударяет мне в голову.

– По нашему следу? – шепотом спрашиваю я у Игоря.

Он мотает головой.

– Нетш, прошто рядом!

– Значит, ищут. Сколько их?

Карлик растерянно смотрит на меня, моргает, потом растопыривает пятерню.

– Пять? – переспрашиваю я, тоже показывая раскрытую ладонь.

Игорь кивает.

– Действуем так, – я быстро закидываю «ништяки» в рюкзак. – Закрываем за собой дверь и баррикадируем ее. Потом поднимаемся на второй этаж и наблюдаем.

Карлик колеблется, затем хватает торбу и поднимается следом за мной по лестнице. Мы плотно закрываем дверь, подтаскиваем к ней бетонные блоки и уходим на второй этаж. Прижавшись к стенам, опускаемся на пол и подползаем к оконным проемам. Осторожно выглядываем наружу. Солнце клонится к закату, в его лучах я отчетливо вижу, как недалеко от того места, где мы выбрались наружу, ходят пять вооруженных каннибалов. Чуть впереди них, передвигаясь по снегу длинными скачками, рыщет нюхач.

«По мою душу… Разбились на поисковые группы. Главное, чтобы снадобье Эльзы нюх отбило твари».

О том, что придется вступить с ними в бой, стараюсь не думать. Выстрелы привлекут внимание других. Значит, остается только ждать и надеяться, что они пройдут мимо.

В этот момент Игорь хлопает меня по плечу.

– Там, – он указывает налево, – Пашра.

– Река Пахра? – тихо переспрашиваю я.

Карлик кивает.

– Мне туда?

– Дша, – шипит Игорь, – иди к мошту.

– Сейчас не могу, надо подождать, пока эти уйдут.

Ловлю себя на мысли, что разговор напоминает беседу двух умалишенных. Я вновь принимаюсь следить за каннибалами, прикидывая, сколько шагов им осталось сделать до провала в земле.

«Если подойдут ближе, то даже нюхач не потребуется. Следы увидят, – кровь стынет у меня в жилах. – Неужели все так и закончится?»

От панических мыслей меня отвлекает едва различимый шорох. Поворачиваю голову и вижу, что я в помещении остался один, карлика нет.

«Мля! Гад! Бросил! Сейчас пойдет и сдаст меня, чтобы спасти свою шкуру!»

Все эти мысли скачут в голове, когда я замечаю Игоря, быстро спускающегося из соседнего окна по занесенным снегом лесам. Мои пальцы стискивают приклад ружья. И пристрелить-то нельзя!

Пытаюсь сообразить, что делать дальше. Внезапно мой взгляд падает на оставленную Игорем котомку. Она подозрительно шевелится.

«Он оставил мне крыс! – догадываюсь я. – Что за фигня, зачем?»

Смотрю на карлика, который уже подлез под забор и, быстро оббежав участок по дуге, что есть духу рвет по заснеженной целине в противоположную от дома сторону. Мое сердце гулко ухает и замирает, едва я осознаю, что он задумал.

Игоря замечают. Слышатся крики:

– Урод, стой! Кому говорят! Стой, падла!!!

Каннибалы разворачиваются и бегут за ним. Карлик мчится по прямой в глубь поселка, уводя преследователей от меня и от реки. Нельзя терять ни секунды! Схватив рюкзак и котомку, я вылезаю в окно и, едва не слетев с лесов, приземляюсь в сугроб. Ныряю в лаз под забором и, где кувырком, где бегом, оказываюсь на берегу реки.

Несусь по льду. Рюкзак и котомка колотят меня по спине. Хочется сорвать противогаз. Сердце бешено стучит о ребра. Под ногами похрустывает лед. Главное – не провалиться в полынью, иначе все, амба, на таком морозе оледенеешь за минуту.

Еще ни разу в жизни я не бегал с такой скоростью. Ружье с каждым метром словно прибавляет в весе. Злость, ненависть к самому себе душат меня. Я понимаю, что ждет Игоря, когда его поймают. Что могло его толкнуть на такой шаг – спасти меня ценой собственной жизни?! Слышу, как позади меня, в отдалении, со стороны поселка хлопают несколько ружейных выстрелов. Затем раздается дикий нечеловеческий крик, от которого кровь стынет в жилах.

«Поймали!»

Крик нарастает, эхом катясь по заснеженному руслу реки.

«Откуда в его легких столько воздуха?! Что же они с ним делают, если он так орет?!»

Надсадный вопль срывается на визг и обрывается. Воцаряется мертвая тишина. Я останавливаюсь. Пытаюсь отдышаться. Прислушиваюсь. Вроде погони нет. Вспоминаю слова Эльзы: «Вы плесень этого мира». По моим щекам текут слезы, а перед глазами возникает лицо Машеньки. Она что-то говорит мне, протягивает руки. Это придает мне сил. Я знаю, меня кто-то предал из своих, но я должен вернуться и защитить ее и ребенка. И я иду в ночь. Обратно. Домой. В Убежище…

Глава 9

Возвращенец

Полночь. Недалеко от Раменского

По замерзшему руслу Москвы-реки, хорошо видимый в полном свете луны, несется волкособ. Тяжелое надсадное дыхание хищника разносится в морозном воздухе. Если приглядеться, то можно заметить, что могучую шею животного обхватывает шипастый ошейник, к которому приторочен кожаный мешочек.

Волкособ бежит без передышки уже много часов. С того самого момента, как Эльза, покинув пещеры, надела на него ошейник и прицепила мешочек с посланием. Затем она шепнула волкособу: «Домой! Беги как ветер! Ты должен успеть!», и хищник рванул прочь от Сьян. Это место никогда ему не нравилось.

Пар вырывается из раскрытой пасти волкособа. Бока работают, словно кузнечные меха. В сумраке углями горят буркала. Цербер, ориентируясь лишь по одному ему ведомым приметам, сворачивает с русла реки и устремляется к пологому берегу. В нос ударяют знакомые запахи. Хищник все ближе к своей цели. Взбежав на пригорок, волкособ оглядывается по сторонам. Задрав голову, он долго и протяжно воет. Затем Цербер спускается и бежит вперед, туда, где, хорошо видимый на фоне луны, точно средневековая крепость, окруженная башнями, виднеется монастырь…

* * *

– Андрей, ты слышал? – высокий человек в бушлате, очках и респираторе высовывается с верхнего яруса колокольни, которая сторожевой башней высится над пятью главами храма. – Вроде как Цербер выл, – человек сжимает в руках арбалет. Облокотившись на кованое ограждение, он смотрит вдаль, в сторону Москвы-реки.

– Данила, сколько раз тебе говорить! Зови меня Андрий! – ворчит второй дозорный, с маской на лице и в самодельном респираторе. Передвигаясь на коротких и кривых ногах, он едва достает первому до груди. – Хоть и силой ты не обделен, а мозгов как у младенца. Не дай бог, отец-настоятель узнает, что тогда с тобой будет? Отправит хлев чистить!

– Да ладно тебе, – отмахивается Данила. – Ты не скажешь, он и не узнает. Все никак привыкнуть не могу. Чем простое имя хуже?

– Снова крамолу говоришь! – злится Андрей. – Лучше подсади меня, я посмотрю! – дозорный маленькими, точно детскими ручонками берет бинокль, висящий у него на шее.

Данила ухает и, обхватив напарника за пояс, приподнимает его над собой.

– Ну, видно чего? – спрашивает он.

– Да так, непонятно, все сливается, – нехотя отвечает Андрей, шаря биноклем из стороны в сторону. – Хорошо хоть луна сегодня полная, и облаков нет, и так увижу.

– Ну, с твоими-то глазами и бинокль не нужен. Эх, нам бы ПНВ сейчас, – мечтательно говорит Данила.

– Не положено! – бросает Андрей. – Книги не те читаешь! Смотри, батюшка узнает! Опять высекут! Забыл, что на проповеди говорили? Все от лукавого пошло, все эти механизмы електрические с оружием. Потому и смута была, и война началась, что люди от земли оторвались, место свое забыли, богу ровней себя возомнили! Мозгами-то шевели, а то так и проходишь в послушниках, без пострига. А то и вовсе в трудники угодишь!

Данила молчит, размышляя, почему пользоваться огнестрельным оружием и приборами ночного видения нельзя, а смотреть в обычный бинокль можно. Парень сопит, пытаясь удержать напарника на сильном ветру.

– Опускай! – командует Андрей, заметив в отдалении серую размытую тень. – Вижу его, бежит как ошпаренный!

Данила ставит дозорного на ноги.

– В колокол бить будем?

– Нет, – мотает головой Андрей, – не ко времени сейчас.

– Ты тогда здесь стой, а я вниз, братьев предупрежу, чтобы ворота открывали, – говорит, разворачиваясь, Данила.

– Лады! – соглашается Андрей. – Только туда и обратно! Я совсем смерз уже, испроси подмены заодно!

Данила кивает и, припадая на более короткую ногу, спускается по лестнице. Обернувшись, он кричит:

– Я скоро! Бди там!

Андрей лыбится под маской респиратора.

«Беги, беги, юнак, – кивает он. – Интересно, чего это нелегкая нам от ведьмы принесла?»

Дозорный, приплясывая от холода на площадке, видит, как Данила, добежав до братского корпуса, исчезает в дверях. Скоро оттуда выскакивают два человека в длинных, до пят, черных одеяниях. Напяливая на ходу бушлаты, они бросаются к воротам. Со скрежетом отомкнув калитку, братья ждут волкособа. Один из монахов берет глухо рычащее животное за ошейник и отвязывает небольшой мешочек.

«Точно, послание! – Андрей хлопает себя по бокам. – Надобно молитву за спасение прочитать, – решает он. – Ведьма, она и есть ведьма, хоть сестрой ее назови!»

Дозорный, не сводя глаз со второго монаха, ведущего волкособа в сторону скотного двора, шепчет:

– Господи! Помоги мне грешному, рабу твоему Андрию, справиться с жизнью тяжелой! Помоги мне, Отец мой Небесный, дай силы мне, душу очисти от скверны мирской. Пусть мысли мои к Тебе обратятся…

Пока коротышка читает молитву, второй монах, вытащив из мешочка сверток, со всех ног мчится ко входу в храм. Осенив себя крестным знамением и отбив три поясных поклона, он быстрым шагом входит внутрь…

* * *

Монах, стараясь не сорваться на бег, идет в глубь церкви. В отдалении мерцает тусклый свет. Слышатся тихие слова:

Отче наш, Иже еси на небесах!

Да святится имя Твое,

Да приидет Царствие Твое,

Да будет воля Твоя, на небесах и на земли…

Не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого.

Монах, умерив дыхание и потупив взор, подходит к возвышению – алтарю, на котором возле престола с лежащим на нем раскрытым потертым фолиантом стоит священник, облаченный в черную рясу. Горящие свечи создают завораживающую игру теней на стенах храма и арочном своде. Не смея прерывать молитву, монах застывает.

– Я знаю, зачем ты пришел, – тихо говорит священник, закончив молиться. Он поворачивает голову. В неярком свете видно старческое изможденное лицо.

– Отец-настоятель! – шепчет монах.

– Мне ведомы твои печали, – кивает священник. – Дай мне ее послание.

Монах подходит и, склонив голову, протягивает сверток. Священник пробегает слезящимися глазами по грубо начертанным строчкам. Задумывается. Смотрит вправо, где на стене висят образа. Снова читает послание, шевеля губами. Затем священник вздыхает:

– Да! Все, как и было предсказано!

– Она уверена? – робко спрашивает монах.

– Ты смеешь сомневаться в словах нашей сестры? – повышает голос священник.

– Нет, отче, – сокрушенно опустив голову, отвечает монах.

– Тогда окстись и покайся, ибо все сомнения от лукавого! – наставительно говорит священник. – Знаки сошлись воедино! Ступай к братьям и предупреди Яромира, чтобы готовился к походу. Скажи ему, чтобы все, что ему нужно, обязательно взял, как мы с ним обговаривали. Ему потребуются все силы и оружие, – священник делает ударение на слове «все». – Передай, что я жду его через час для наставлений и благословения. А теперь ступай, – священник разворачивается и смотрит на иконы. Он задерживает взгляд на образе женщины с младенцем на руках. – Мне нужно помолиться за спасение одной заблудшей души…

Монах разворачивается и уходит, слыша, как позади него проникновенно раздается: «Пресвятая Богородица спаси и сохрани нас грешных…»

* * *

Несколько дней спустя. Окраины Подольска

Ванька – парень лет семнадцати, с худым изможденным лицом, – прижимает лоб к оконному стеклу. За окном все та же картина: серая унылая хмарь, словно кто-то высосал из мира краски.

Ванька, буквально вымолив у Колесникова разрешение идти с отрядом чистильщиков, уже десять раз пожалел о своем желании дежурить на одной из «фишек». Бойцы, оставив его «охранять точку», ушли уже несколько часов назад. Куда, для чего – молчок. Ожидание уже порядком вымотало парня. Хорошо, что здесь можно снять ненавистный противогаз, натянуть респиратор и просто тупить в окно. Вроде и в сон клонит, а спать нельзя. Остается только смотреть за дорогой и ждать прихода товарищей.

Ванька оглядывается. Тусклый солнечный свет едва освещает комнату на десятом этаже многоэтажки, превращенную в хорошо укрепленную «фишку». Чуть дальше виден ободранный коридор, обои которого давно пошли на растопку печурки, сделанной из ржавой бочки, возле которой греется парень. Неясные тени от чуть теплящегося огня пляшут хаотичный танец, перепрыгивая с одной стены на другую. Мебели нет, давно всю спалили, оставив лишь пару стульев и продавленный диван.

Ванька, устав пялиться в окно, садится на стул и, пододвинув его поближе к «буржуйке», откидывается к стене, положив на колени видавший виды древний «АК-47» с треснувшим прикладом и вечно клинящим затвором. А что делать, если другой не дают? Остается довольствоваться этим, мечтая о настоящем оружии и деле.

Глядя на пламя, Ванька незаметно для себя засыпает, но минут через десять дергается и едва не падает со стула. Утерев со лба пот, парень испуганно озирается по сторонам. Поняв, что ему просто приснился очередной кошмар, в котором зубастые твари тянут к нему когтистые лапы, Ванька встает. Решив немного размяться, он выходит в коридор, широко зевает и, вдохнув, чувствует, что к уже знакомым запахам плесени и сырости добавляется еще один, ощущаемый где-то на подсознательном уровне – запах смерти.

Подчиняясь внутреннему зову, парнишка быстро возвращается в комнату и приникает к стеклу, пытаясь рассмотреть, что происходит на улице. Ванька вертит головой, перебегает к другому окну и замечает, что по дороге, опираясь на ружье как на палку, бредет человек в ОЗК, проваливаясь в наст при каждом шаге.

Над ним кружит стая воронья. Крупные птицы с угольно-черным оперением, громко галдя, по очереди атакуют человека, клюют его в голову, нагло садятся на плечи, пытаясь разодрать ОЗК острыми когтями. Судя по тому, что человек машет ружьем, как дубиной, у него нет патронов. Ему удается сбить несколько ворон. Они падают в снег, отчаянно трепещут крыльями. На них тотчас налетают остальные, начинают остервенело долбить раненых. Снег окрашивается кровью. Шум, гам. Те вороны, которым не досталось мяса, пытаются вырвать куски из клювов более удачливых товарок. Человек, воспользовавшись заминкой, ускоряет шаг.

– Чтоб меня! – Ванька пытается сообразить, что ему делать дальше.

«Дать ему пройти? – кусает губы парень. – И стать трусом! – осаживает сам себя. – Ждать чистильщиков тоже нельзя. Значит, надо спуститься вниз и задержать его. Вот оно, настоящее дело! Теперь меня не будут звать увальнем».

О том, что ему строго-настрого запретили покидать «фишку», Ванька даже не подумал. Шипя и матерясь, он натягивает ОЗК с противогазом, хватает подсумок с патронами и мчится вниз, перепрыгивая за раз по две-три ступеньки.

Переведя дух, Ванька чуть приоткрывает подъездную дверь и видит, что незнакомец, продолжая отчаянно отмахиваться от воронья ружьем, уже отошел метров на тридцать.

«Так, – лихорадочно думает парень, – как там говорили, сначала проверяешь оружие, потом действуешь».

Ванька снимает автомат с предохранителя и, передернув затвор, осторожно выходит наружу. Человек, видимо обессилив, падает в снег. Вороны, стремясь выклевать глаза, долбят клювами в линзы противогаза, рвут ОЗК лапами. Человек переворачивается на живот и закрывает голову руками. Его облепляют птицы. Слышится отчаянный крик. Он заглушается громким карканьем.

«Надо что-то делать! – думает парень. – Эти твари сейчас порвут ткань, заклюют его до смерти, а потом сожрут».

Его палец пляшет на спусковом крючке. Подняв автомат, Ванька приставляет приклад к плечу и открывает огонь поверху. Эхо выстрелов разносится над городской площадью, мечется вдоль стен домов. Птицы резко взмывают ввысь, кроме нескольких, сбитых пулями в снег. Остальные, подчиняясь громкому карканью огромного черного ворона, кружащего на безопасном расстоянии, быстро разлетаются в разные стороны и растворяются в серой небесной хмари.

Пользуясь моментом, Ванька подбегает к человеку.

– Стоять! – сам не зная почему кричит он, глядя на упавшего незнакомца.

Человек слабо шевелится, переворачивается на спину. Из переговорного устройства слышится надсадный хрип.

– Оружие! – орет Ванька. – Оружие в сторону!

– Ты… кто?.. – шепотом спрашивает незнакомец, отбрасывая двустволку.

– А тебе что за дело?! – парнишка от страха срывается на визг. – Кто надо! Ты кто такой?

– Ты… один здесь… на «фишке» торчишь? – неожиданно усмехается человек. – Остальные где?

Вопрос ставит Ваньку в тупик.

«Откуда он может знать?! Кто он?!»

Не зная, что сказать, парень решает немного приврать:

– Я тут с передовым отрядом, в разведке, остальные на подходе, мне по рации сообщили.

– Чистильщики, – выдыхает незнакомец. – Отлично.

Ванька делает два шага вперед и, вглядываясь в маску противогаза, словно под ней можно увидеть лицо, говорит:

– Откуда знаешь? Ты из наших? Кто ты?

Человек кивает.

– Я – Тень…

– Чтоб тебя! – выпаливает Ванька. – Ты же… Тебя уже… – парень пытается подобрать слова. – Гад! – неожиданно визжит он. – Лежать! Не двигаться! Пристрелю! – Ванька наставляет ствол автомата в голову Сергея.

– Ты чего? – опешивает Тень.

– Предатель! Из-за тебя отряд Костяна перебили!

– Херня! – вскидывается Сергей. – Кто сказал?

– Все знают, что ты сбежал! – кричит Ванька. – Колесников сам перед собранием сказал, когда разведчики из «МЕГИ» вернулись! Иначе как ты выжил? Ничего, мы теперь с тобой разберемся! Сюда! Эй! – Ванька машет вышедшим из тумана вооруженным людям.

Бойцы ускоряются.

– Это Тень! – истерично орет парнишка, поднимая из снега ружье. – Это я Тень взял! Он вернулся!

Сергея обступает пять человек. Бойцы тяжело дышат. Из-под линз противогазов видны злые глаза.

– Вернулся, значит? – произносит один из чистильщиков. – Живучий падла! Лучше бы ты сдох!

– К стенке его! – выпаливает кто-то из бойцов.

– Да! – вторит ему другой. – Кончим гада, и весь разговор!

– Оставить, братва! – командир отряда поднимает руку. – Батя приказал, в случае чего, брать его живым и доставить в Убежище. Там есть, кому с ним потолковать.

Сергей молчит, отказываясь верить в услышанное. По голосам, оружию и нарукавным нашивкам он опознает седьмой отряд.

«Что за хрень здесь творится?! – Сергей кусает губы. – За главного – Гордей! Тот еще ублюдок. Вот это попадалово».

– Ну, чё, тварь? – Гордей снимает с плеча АКМ. – Побегал, отсиделся в схроне на «Ухтомке» и решил до дому податься, к своей сучке?

Сергей пытается подняться.

– А вот это ты зря! На! – чистильщик бьет Тень прикладом в живот. Поворачивается, смотрит на остальных: – Наручники на него – и ходу, в Убежище. Пусть с ним Митяй, Арсеньев и Батя разбираются.

Сергея рывком поднимают. На его запястьях защелкиваются стальные браслеты.

– Иди, иди! – Тень толкают в спину. – Если упадешь, потащим волоком!

– Ванька! – обращается к парнишке Гордей. – На тебе «фишка». Сидишь и не высовываешься, мы потом придем за тобой.

– Но… – вякает Ванька.

– Это приказ, пацан!

– Понял! – вздыхает парень и смотрит вслед бойцам, держащим на прицеле автоматов Тень. Вскоре отряд пропадает из вида. Ванька, опустив голову, нехотя идет обратно в многоэтажку, думая о том, что пропустит самое интересное…

* * *

«Тень! – странный голос снова возникает в голове. – Тень, очнись! Тебе нельзя спать! – я пытаюсь раскрыть заплывшие от кровоподтеков глаза. Все тело болит, словно меня пропустили через мясорубку. Сквозь муть в гудящей от боли голове я пытаюсь сообразить, где нахожусь. – Тень!» Этот проклятый голос, который преследует меня уже несколько дней, сводит меня с ума. Я кручу головой по сторонам. Подо мной хлюпает вода. Пахнет сыростью, кровью, дерьмом и мочой. Значит, я все еще там, где и был.

С трудом вспоминаю, что случилось с того момента, как меня взял отряд Гордея. События последних дней спутываются в один мерзкий клубок. После того как меня приволокли в Убежище, меня сразу же посадили под замок, в «дыру», так мы называем душегубку в полу размером метр на два, в которой можно только лежать, не вставая. Мне даже не позволили перекинуться парой слов с Машей.

Замок отпирали лишь для того, чтобы привести меня на допрос. Допрос. Я ухмыляюсь. Меня больше били, чем спрашивали о чем-то, и били нещадно. Окажись на моем месте простой человек, без моей способности к выживанию, его уже давно убили бы. Меня же дубасили, в этом Гордей с Митяем мастера. Сначала кулаками, потом, когда уставали, то втыкали нож в ногу, затем лупили резиновой дубинкой.

На все мои попытки рассказать, что произошло на самом деле, Митяй, Гордей и их подручные лишь смеялись, плюя мне в лицо. Я понял, что все уже давно было решено. Вердикт вынесен – меня заочно приговорили. Перестраховщики чертовы! Теперь из меня выбивают дурь, чтобы я даже пикнуть не смел. Даже те, кого я мог назвать приятелями, отвернулись от меня. И правда, кто поверит, что можно выжить, побывав в логове каннибалов? Единственного человека, кому я доверяю как себе – Хлыща, – я так и не видел. Не знаю, что стало с ним. Может быть, припугнули, или тоже грохнули? Кто знает. Надеюсь, его просто услали на «дальняки», чтобы не мешал. Боец он опытный, просто так от него избавляться не с руки. Про Эльзу я не сказал ни слова. Пусть ее тайна умрет вместе со мной.

Я все еще верил, надеялся, что это чудовищная ошибка, и вскоре все прояснится. Верил, пока на допрос не пришел Колесников. Он поглядел на меня, валяющегося на полу в собственной кровавой блевотине, и сказал, что я предатель, подстрекал укрываемых к бунту и бросил отряд Костяна, сбежав с поля боя. В ту же секунду картинка сложилась. Все, как в пазле, встало на свои места. И попытка Рентгена убить меня, и отношение всех в Убежище к моему возвращению. Значит, заранее пустили слухи, а молва довершила дело. Как и говорила Эльза, я узнаю, кто предал меня. Вот только… У всего есть цена. Даже жизнь приговоренного к смерти чего-то стоит. Я ждал. На третий день пыток, мне, как говорится, сделали предложение, от которого нельзя отказаться. Сделка. Моя жизнь в обмен на жизнь Маши и ребенка. Я согласился и публично признался перед собранием и отцом Силантием, что все, сказанное Колесниковым, – правда, и я тварь, променявшая свою жизнь на жизнь своих друзей.

С Машенькой мне так и не дали свидеться. Ну что же, так тому и быть. Судя по тому, как меня отделали, это даже к лучшему. Развязка близка. Я знаю об этом. Слышу звук шагов. Сегодня последний день моей жизни. Что они со мной сделают. Расстреляют? Повесят? Бросят голого подыхать на морозе? Уверен, Колесников придумает, как устрашить свою паству. Голос, нашептывающий мое имя, исчезает. Сквозь зарешеченное оконце я вижу, как надо мной склоняется Гордей. Он лыбится, щелкая задвижкой замка. Мой час пробил, и я впервые за столько лет смиренно принимаю свою судьбу…

* * *

– Выродок, тварь! Отдайте его нам! – голоса, искаженные эхом, мечутся вдоль стен коридора Убежища.

Подволакивая наскоро забинтованную ногу, я едва поспеваю за отрядом чистильщиков. Руки скованы наручниками. Со всех сторон напирают укрываемые.

Мужчины, женщины, подростки – они, еще неделю назад молившие меня о спасении и еде, теперь сжимают кулаки. Как быстро меняется настроение толпы! Только присутствие бойцов из нескольких отрядов удерживает их от расправы.

С десяток чистильщиков, двигаясь полукругом, подгоняют меня ударами прикладов автоматов. Я вижу, как в тусклом свете ламп впереди вырисовывается дверь гермозатвора.

«Скоро я сдохну», – от этих мыслей меня отвлекает тычок в спину. Поворачиваюсь.

– Шевелись! Ты же не хочешь, чтобы тебя бросили толпе? – говорит чистильщик. По хриплому голосу узнаю Митяя. В вырезе маски, натянутой на голову, сверкают бешеные глаза.

Отряд останавливается. Взгляды устремлены на меня. Догадываюсь, что бойцов в группу подбирали специально. Те еще мясники. Ненависть расходится волнами. Следя за напряженными фигурами, я понимаю: еще секунда – и меня грохнут прямо здесь. Просто поставят к стенке и вышибут мозги. Но страха нет. С вызовом смотрю на притихшую толпу.

– Предатель! – цедит сквозь зубы Митяй. Слова повисают в воздухе. Пальцы бойца сжимаются в пудовый кулак. Короткий замах, неуловимое движение рукой, и я точно получаю кувалдой по голове. Падаю на спину, приложившись затылком об пол.

– Еще хочешь, урод? – спрашивает Митяй. – Размазать твою рожу? – толстая рифленая подошва зависает в нескольких сантиметрах от лица.

Сплюнув кровь, я улыбаюсь.

– Хило бьешь, разве так тебя учили?

– Ах ты!..

Он дергает затвор «Грозы». Надо мной склоняется широкоплечая фигура. Черный зрачок надульника упирается в лоб.

– А теперь что ты скажешь? – палец Митяя ложится на спусковой крючок.

– Отставить! – по низкому голосу узнаю начвора. – Или ты забыл приказ Колесникова?! Для него – это слишком легкая смерть! Быстрее! Мы должны успеть до захода солнца.

Митяй нехотя убирает автомат и, схватив меня за ворот куртки, волочит по бетону.

Задыхаюсь, жадно ловлю ртом воздух. В мутной пелене, застилающей глаза, лица в толпе оборачиваются жуткими мордами.

Над головами разносится крик:

– Забьем ублюдка!

Укрываемые прорываются сквозь ряд бойцов. Удары сыплются со всех сторон. Стараюсь прикрыть голову руками.

«Отбивную с кровью заказывали?» – отрешенно думаю я.

– Назад! Кому сказано, назад, черти! Шмаляй поверху! – приказ сменяется грохотом выстрелов. В воздухе густо пахнет порохом.

Сквозь звон в ушах слышу бабский визг:

– Гореть тебе в аду!

Кто-то, давясь смехом, добавляет:

– Наденьте на него «слона»! Мы же не хотим, чтобы урод там кончился раньше времени.

На мою лысую голову натягивают резиновую харю «ГП-4у». Соединительный шланг, так похожий на хобот, болтается из стороны в сторону, пока его не прикручивают к противогазной коробке.

Делаю глубокий вдох. В нос ударяет трупный смрад.

«С мертвеца, что ли, сняли? – думаю я, и улыбаюсь этой мысли. – Прах к праху…»

Меня бросают возле гермодвери. В изнеможении прислоняюсь к ней, чувствуя, как ледяная поверхность забирает боль. Бойцы, глядя на меня, быстро натягивают ОЗК. Один из них подходит к гермодвери.

Вздрагиваю, услышав скрип винтового штурвала. Стальная дверь медленно отходит в сторону.

Раздается команда Митяя:

– Первая тройка – вперед!

Перед глазами мелькают ноги в чулках ОЗК.

– Вторая – вперед!

Шумно сопя, бойцы с автоматами наперевес исчезают в шлюзовой камере.

– Ты! – рука Митяя с вытянутым пальцем останавливается на чистильщике в «аладдине». – Подними эту падаль, – кивок в мою сторону, – и тащи на поводке! Остальные прикрывают! Двинули!

Удар прикладом в плечо заставляет меня нехотя встать. Боец защелкивает карабин с тросом на цепочке наручников.

Рывок. Стальные браслеты впиваются в запястья. Хромаю вслед за конвоиром. Невольно считаю ступени, ведущие наверх.

«Десять, девять, восемь, – обратный отсчет. Цифры, отделяющие меня от смерти. И их все меньше…»

Лязг наружной гермодвери возвращает меня в реальность. Бойцы исчезают в черноте зева, ведущего на поверхность. Тусклые лучи фонарей выхватывают из сумрака чьи-то фигуры. Конвоир резко дергает поводок, и я буквально вываливаюсь наружу, от души приложившись коленями об пол. Скольжу на животе, обдирая кожу до крови. Боец поворачивается и чуть ослабляет натяжение привязи.

Встаю.

Осматриваюсь.

Низкие, точно прибитые к небесам облака стелются над домами. Корпуса больницы тонут во тьме. Ветер норовит свалить с ног. Двор Подольской ГКБ – знакомый и незнакомый одновременно. Место, где я знаю каждую пядь земли, теперь кажется мне чужим и враждебным.

Часть бойцов, низко пригибаясь, быстро рассредотачивается. Щелкают затворы. Ощерившись стволами автоматов, чистильщики выстраиваются в неровную цепь, медленно шаря стволами по окнам зданий, в которых мелькают серые тени. Выродки. Слышится сухой кашель. Тихий говор простуженных голосов. Зрители занимают места. Потухшие взгляды, лица, обтянутые серым пергаментом кожи. Облученные, больные, старики и калеки, покрытые язвами и наростами.

Здесь остались только самые дохлые и никчемные, не способные сопротивляться. Они ждут привычной подачки в виде тухлятины или прогорклой лапши. Эти способны лишь выпрашивать, вытягивая руки и жалобно вереща.

Теперь, после всего случившегося, я смотрю на них по-другому. Нельзя жить в грязи и остаться чистым. Я слишком долго стоял в стороне, оставаясь почти безучастным свидетелем всего того, что творилось в Убежище. Надеясь, что меня это не коснется. Пришло время платить по счетам. Что же, не каждый день выродкам выпадает шанс увидеть публичную казнь мнимого, как оказалось, хозяина этого мира.

Меня, крепко держа под руки, подводят к нагромождению бетонных плит, густо заляпанных бурыми пятнами. Рядом лежит на скорую руку сбитый крест. Поверхность дерева напоминает обугленную кожу. И где только нашли такое.

«А вот и Иуда, – усмехаюсь я, видя коренастую фигуру, одетую в защитный костюм, больше напоминающий скафандр. – Ишь, как вырядился, даже «кишки» натянул! Здоровье бережет!»

Осторожно перешагнув через крест, ко мне подходит «космонавт». Сквозь панорамное стекло на меня смотрят внимательные глаза. Шумно вдыхая и выдыхая, Колесников – этот прокурор, суд присяжных и палач в одном лице – произносит:

– Вы все знаете, в чем его вина! – его палец упирается мне в грудь. – Как ты мог предать своих товарищей, а?! Молчишь, – он разводит руками.

Волна ненависти ударяет в голову. Не помня себя от ярости, пытаюсь вырваться из рук чистильщиков. Хотя бы один шанс, и я сорву с него защитный костюм, вцеплюсь зубами в глотку. Выдавлю лживые глаза. Вырву поганый язык. Отомщу за отряд. Но нельзя. Договор сковывает меня по рукам и ногам. А главное – ради Машеньки и нашего ребенка я должен принять правила игры. Этой безумной игры со смертью. Успокаиваюсь.

Колесников продолжает:

– За измену суд постановил… – он выдерживает паузу, – Тень распять! – его голос тонет в одобрительных криках.

– Так ему и надо!

– Распни! Распни!

– Пусть он повисит и подумает, что на самом деле означают слова: «Возлюби ближнего своего».

«Что же, представление удалось», – шалые мысли проносятся в голове, как картинки в калейдоскопе.

– Держите его крепче!

Митяй со всей дури бьет мне ногой в живот.

Сгибаюсь пополам. Ни охнуть, ни вздохнуть. На плечо ложится тяжелая рука. Из мембраны переговорного устройства доносятся слова:

– Что, мля, дыхалка сбилась? Исправить?

Шагнув в сторону, Митяй ловко перехватывает «Грозу».

Замахивается.

– На! Жри!

Приклад впечатывается в скулу.

В глазах темнеет. Падаю в снег.

– Ты как, падла, живой еще? – доносится сквозь туман в голове.

– Сдохни… – мычу я.

Митяй наклоняется.

– Тебя бы «егозой» примотать, да костюмы жалко, порвем!

Он смотрит на Батю.

Тот, смерив меня взглядом, машет рукой.

– Начали!

– Быстрее, лоботрясы! – подгоняет Митяй. – Чего ждете? Не забудьте снять с него куртку, она ему без надобности.

Чистильщики снимают с меня наручники. Затем, содрав замаранную кровью куртку, швыряют меня на крест. Руки и ноги крепко накрепко приматывают веревкой к балке. Приставив к запястьям длинные гвозди, бойцы поднимают молотки.

– Сдохните, твари! – кричу я в черные небеса. – Сдохните все!..

Удар.

Захлебываюсь болью.

Еще удар.

Железо, пробивая плоть, скрежещет о кость. Мой вопль заглушается завыванием ветра и размеренным стуком.

Мысли путаются, в голове возникает образ Эльзы. Она что-то говорит, протягивая ко мне руку.

Тем временем окровавленные острия гвоздей выходят с противоположной стороны деревянного бруса. На концы креста закидывают веревки и начинают его поднимать. Я точно возношусь над бренной землей. Темные небеса все ближе.

Но некому будет снять тело, и я не воскресну три дня спустя, как тот – уже позабытый нами – сын Бога…

Комель входит в заранее выдолбленное углубление. Толчок отдается нестерпимой болью. Капли крови падают, застывая алыми брызгами на снегу.

В этот момент я слышу женский крик, доносящийся из чрева спуска в Убежище:

– Нет! Нет! Что вы делаете, только не по животу!

Пронзительный визг сменяется глухими ударами.

В моих глазах темнеет, кровь пульсирует в висках. Это же Машенька! Дергаюсь изо всех сил, еще и еще, словно пытаясь сойти с креста. Мышцы и сухожилия едва не рвутся от натуги. Тщетно. Теперь я понимаю, зачем мне намертво прикрутили руки к брусу.

– Сука! – ору я Колесникову. – Мы же договорились!

– Я здесь Закон! – доносится из переговорного устройства. – Зачем нам теперь эта слепая, да еще с твоим ублюдком? Митяй! – Колесников кивает чистильщику. – Как договаривались. Только быстро!

Вижу, как из черноты прохода двое чистильщиков выволакивают Машу. Она кричит, сопротивляется, скользит ногами по снегу, а я, не в силах помешать, смотрю, как ее под восторженный крик выродков ставят на колени.

Шаря в пространстве рукой, она поднимает голову и, словно точно зная, где я нахожусь, смотрит мне в глаза, едва слышно, точно заклинание, шепча:

– Ты же обещал мне, ты же обещал мне…

Жгучие слезы текут по ее щекам. Капли застывают кристалликами льда. Кричать не могу, в горле стоит тугой ком. Если, как говорят, человеческие желания материальны, то под чистильщиками вот прямо сейчас должна разверзнуться земля, но, видимо, нас обманывали. Бойцы все так же стоят, лишь Митяй, как при замедленной съемке, извлекает из кобуры ПМ. Щелчок предохранителя возвращает ощущение реальности.

Машенька поворачивает голову, ее губы что-то беззвучно шепчут. Молитву? Не знаю, я давно позабыл, что такое вера, но сейчас я шепчу вместе с ней:

– Господи, если ты есть, услышь меня! Помоги!..

Грохот выстрела вместе с моим воплем уносится к небесам. Машулька, схватившись за простреленный живот, валится в снег. Под ней растекается лужа крови. Корчась, она беззвучно кричит широко раззявленным ртом и обмякает, вперясь в меня изумрудами глаз.

Чистильщики смотрят на меня. Кажется, я могу различить их лица, скрытые за тупыми рылами масок противогазов. Стекла похожи на огромные пустые глаза. Представляю, что это – черепа внезапно оживших мертвецов, застывших в ожидании агонии. До обостренного слуха доносится характерный стрекот дозиметра.

– Фон! Уходим! – слышится в быстро наступающей темноте. – Быстрее! Ему недолго осталось.

Чистильщики направляются к входу в Убежище.

В этот момент из-за облаков выныривает луна, заливая корпуса больницы мертвенным сиянием. Смотрю вниз, наблюдая, как призрачные тени, оглядываясь, исчезают под землей. Туда им и дорога.

– Скоро мы встретимся, любимая, – шепчу я, – уже скоро…

Глава 10

Странник

Ночь. Сквозь редкие облачные просветы виднеются блеклые огоньки звезд, которые напоминают мириады глаз, глядящих из пустоты на скованный льдом Подольск.

Город потерянных душ, чьи тени следуют за тобой. Стоит только высунуть нос из подземелья наружу, как ты заметишь их – призраков небытия, ожидающих, когда ты, все еще живой, присоединишься к ним, заняв свое законное место в нескончаемой череде познавших смерть…

Вдалеке высятся разрушенные здания. Заброшенные обелиски нового мира, они словно замерли в немом укоре, подпирая зазубренными костями стен серую хмарь небес. Пронизывающие порывы ледяного ветра жалобно поют заунывную песню. Неожиданно, в монотонный гул вплетается еще один звук – размеренные удары: тук… тук… тук… Точно некий древний страж, восстав из мертвых, ударяет в колотушку, отгоняя лихих людей.

Только откуда здесь взяться человеку?

Стук не прекращается, наоборот, он звучит все громче, словно заявляя: «Здесь живой!»

Но свидетелей нет. Только призраки видят, как по замерзшему руслу реки Пахры, опираясь на деревянный посох, скользя и спотыкаясь о неровности льда, медленно и осторожно бредет фигура, закутанная с ног до головы в серый, покрытый заплатками балахон.

За спиной у странника тяжелый арбалет. Кажется, что он несет крест, и лишь чуть изогнутые «плечи» оружия, стянутые тетивой толщиной в палец, свидетельствуют об истинном предназначении этой вещи – убивать.

Картина, словно вышедшая из далекого прошлого – ожившая гравюра с изображением странствующего воина.

Сгибаясь под порывами ледяного ветра, вытянув точно для защиты неестественно длинную руку вперед, путник внезапно замирает, едва где-то позади него слышится тихий вой.

Странник откидывает низко надвинутый капюшон. По горбатой спине змеятся длинные черные волосы. Из-под необычной, напоминающей средневековый шлем маски с противогазным фильтром доносится хриплое, надсадное дыхание.

Обратившись в слух, странник медленно поворачивает из стороны в сторону голову, точно пытаясь уловить малейшее возмущение в монотонном реве ледяного потока.

Секунды сливаются в минуты.

– Показалось, или?.. – растянутые, точно повисшие в пространстве слова уносит порыв ветра. Полы накидки взлетают вверх. Заслонив голову рукой, путник добавляет: – Видимо, показалось. Далеко они, след не взять.

В этот момент небеса пронзает заунывный вой. Странник вздрагивает, оправляет туго натянутую лямку арбалета. Его пальцы сами собой тянутся к колчану, закрепленному у пояса ремнем.

Вынув из него короткую стрелу, судя по ребристому сечению, изготовленную из арматурного прутка, путник смотрит на острый оголовок. В этот момент в котомке, переброшенной через плечо человека, что-то шевелится. Изнутри слышится тихое и недовольное ворчание.

– Я знаю, ты голоден, – говорит странник, вкладывая стрелу обратно в колчан. – Но, не сейчас, не время еще для тебя…

Он закатывает рукав накидки, распускает тесемку, связывающую горловину котомки, и осторожно, сантиметр за сантиметром, опускает внутрь ладонь.

Его рука рывком втягивается в мешок, словно кто-то находящийся внутри дергает человека (да и человека ли?) за пальцы. Из котомки доносится довольное урчание. Стенки выгибает дугой. Что-то, вцепившись в конечность, начинает подниматься все выше и выше.

Путник резко выдергивает руку наружу, едва успев затянуть горловину тесемкой. Из глубины мешка доносится звук, похожий на сдавленный плач.

– Шшш… успокойся, скоро я вдоволь накормлю тебя, – говорит странник. Его окровавленная пятерня легонько хлопает по котомке, – это судьба испытывает нас…

И точно в подтверждение слов, надрывный вой, терзающий душу мертвого города, повторяется. На этот раз он раздается гораздо ближе. Хриплый, подхваченный лающим многоголосьем, вой несется вдоль русла замерзшей реки.

Рука путника быстро ныряет под одежду. Покопавшись, он достает бутыль из темно-зеленого стекла. Откручивает пробку. Перевернув бутылку вверх дном, очерчивает вокруг себя неровный круг, выливая смесь сначала на лед, а затем на свою одежду. Покончив с этим, забрасывает бутыль как можно дальше, размахнувшись, вгоняет острие посоха в лед и, склонив голову, кладет сцепленные пальцы на шарообразное навершие.

– Создатель мой!..

Повисает пауза, точно человек пытается вспомнить давно заученные слова. Спустя несколько секунд он продолжает:

Будь со мной!

Защити!

Прости мне все мои грехи.

И врагов всех отведи.

Пусть они скорей умрут,

Кровью очертив мой путь…

С трудом разжав закостеневшие на морозе пальцы, путник, сунув руку в отворот балахона, извлекает висящий на плетеном кожаном шнуре массивный крест темного металла, заключенный в волнистый овал.

Откинув, как забрало у шлема, лицевую часть маски и прижав к растрескавшимся губам четкие грани распятия, странник что-то беззвучно шепчет. Затем, прижав крест к груди, путник застывает, пристально всматриваясь во мрак. Голову и плечи человека засыпает снег. Из-под капюшона вырываются облачка пара – сначала часто, затем все реже и реже, пока не исчезают совсем…

Вскоре в темноте загораются горящие углем буркала. Из сумрака выныривают пять волкособов и подходят к заметенной снегом фигуре на расстояние в десять шагов.

Самый рослый, обойдя путника кругом, задирает морду к небу и втягивает широкими ноздрями морозный воздух. Потом, навострив уши, осторожно делает шаг вперед, еще один, но, точно налетев на невидимую преграду, останавливается. Глухо рыча, хищник исподлобья смотрит на странника.

Что он видит? Очередную жертву, чей запах и следы привели его в это богом забытое место, или давным-давно сгнившую и превратившуюся в кусок льда мертвечину? Втянув носом воздух, волкособ, громко рыкнув на собратьев, исчезает во тьме. Твари, недовольно ворча, одна за другой следуют за вожаком. Лишь последняя, чуть помедлив, оборачивается, внимательно всматриваясь в темный провал капюшона. Но и она вскоре уходит в ночь – искать живых…

Минут через пять неподвижная фигура странника вздрагивает. Под балахоном вздымается широкая грудь. Сквозь завывания ветра слышится глубокий и хриплый вздох, словно кто-то наполняет кузнечные меха. Человек оживает, опускает личину маски и продолжает свой путь по грязно-серому льду. Туда, где, словно возникая из небытия, хорошо видимый в лунном свете, появляется мост через реку Пахра…

* * *

– Эй, Хлыщ! Ты чего там застрял? – голос Витьки, искаженный тупым рылом «хомяка» и подхваченный пронизывающим до костей ветром, эхом мечется между стен панельных домов.

– Не ори молодой! Не на базаре! – хрипло ворчит в переговорную мембрану противогаза боец в грязно-белом маскхалате. Разведчик сидит возле проржавевшего остова автомобиля с «Тигром» в руках. Оторвав взгляд от оптического прицела, он поворачивает голову. – Дело есть, там… – он машет рукой, указывая на блок из многоэтажек, стоящих метрах в пятистах. – Пойдем, проведаем кое-чего.

– А про приказ Колесникова ты забыл?! – Витька, сжав обмотанную черной изолентой рукоятку «АКС-74У», сдергивает капюшон маскхалата. – Прогуляться до «фишки» и обратно, а мы черт знает куда забрались! Уже до «Краснухи» дошли. Где мы и где теперь Убежище!

Даже сквозь линзы противогаза, скрывающие глаза напарника, Хлыщ чувствует взволнованный взгляд парня.

– Нет, не забыл! – отвечает Хлыщ. – Лучше вспомни, где бы мы сейчас были, если бы всегда слушались приказов, а?! – видя, что Витька внимательно слушает, Хлыщ продолжает: – Останься мы в прошлую вылазку на обычной позиции – и все, амба! Волкособы точно разорвали бы, а так, живы пока и небо коптим. Скоро ледяная буря начнется, нам укрыться надо и переждать. Или ты хочешь до Убежища пехом сейчас топать, сквозь снег и ветрище? Нет? Так кончай ныть и пойдем!

– Уверен? – спрашивает Виктор.

– Уверен, – зло отвечает Хлыщ. – Если хочешь, можешь прогуляться. Как раз на полпути накроет.

Не дожидаясь ответа, боец, сжимая в руках карабин, встает и идет вперед.

– Черт с тобой! – ворчит в маску Витька и, низко пригибаясь под порывами ледяного ветра, бежит вслед за напарником.

– Держись правой стороны! – говорит, останавливаясь, Хлыщ, указывая дулом на мрачные провалы окон. – Город не спит. Он следит за нами! И смотри, в ворон просто так не пали, – боец кивает на сидящих на крыше птиц, внимательно глядящих на разведчиков, – а то неровен час – хрень разбудишь. Она тут недалеко, в деревне обитает.

Парень мигом вспоминает рассказы Хлыща, о якобы виденным им странном бесформенном существе размером с добрую свинью. Вроде как оно не имеет глаз, покрыто толстыми кожистыми наростами и ориентируется по звукам и запахам. А главное – достаточно бегло взглянуть на него, и у человека тотчас подкашиваются ноги, он падает и, из-за накатившей слабости, становится легкой добычей мутанта.

– Да байки все это! – смеется парень. – Кто эту хрень видел? Только ты! Выдумал, небось, чтобы детей пугать.

– А ты попробуй! – холодно отвечает Хлыщ. – Вот походишь с мое, еще и не такого насмотришься! Она как раз на одиночек вроде нас с тобой нападает. На группу не полезет, это да, а вот тебя, сопляка, точно схарчит! Ам – и всё!

Хлыщ поворачивается и идет дальше.

Витька, хорошо наслышанный о странностях нового напарника, не раз спасавших жизнь другим разведчикам, спешит прильнуть к окулярам ПНВ – хоть и не армейской, а обычной, гражданской модели, но все же хоть что-то…

Серая хмарь окрашивается в зеленые цвета. Теперь можно разглядеть контуры искореженных машин и хитросплетения обрушившихся бетонных плит, преграждающих проход по улице.

«Чует он, что ли, куда идти? – думает Витька, наблюдая, как Хлыщ уверенно пробирается сквозь завалы. – Или тоже, как Тень, во тьме видит? – разведчик, озираясь по сторонам, стараясь не выпускать из поля зрения спину Хлыща, сжимает цевье автомата. Оружие, отзываясь приятной тяжестью в озябших пальцах, придает парню уверенности.

«Видит он, или нет, только Тень – та еще тварь, – продолжает размышлять разведчик. – Кем же надо быть, чтобы свой отряд под ножи каннибалов подставить? А ведь Хлыщ с Тенью корешился. Вот ведь напасть на мою голову выпала, с бирюком этим шастать! Но против приказа Колесникова не попрешь. Эх!.. Жизнь моя жестянка! Куда пнут, туда и качусь».

Виктор прожигает взглядом сгорбленную спину напарника.

Хлыщ, идущий впереди метрах в пяти, внезапно оборачивается и, смерив парня с ног до головы тяжелым взглядом, вновь продолжает свой путь.

Зябкий холодок страха, запустив когти в сердце, заставляет Витьку подозрительно озираться по сторонам.

Что он видит? Мертвый город, безмолвно ожидающий новой души, или замершего перед броском голодного зверя, готового выпустить когти? Подольск умеет хранить свои тайны…

– Быстрее давай! Не тормози! – окрик разведчика заставляет Витьку ускорить шаг.

– Да нет там никого! – говорит Хлыщ, заметив, что напарник, присев на одно колено и спрятавшись за исковерканным кузовом машины, шарит дулом автомата по этажам близстоящего дома. – Не время для тварей сейчас, что двуногих, что четвероногих, только мы шастаем, духов беспокоим.

– Откуда знаешь? – спрашивает Виктор, не сводя взгляда с пустых глазниц окон.

– Знаю, и все! – отрезает Хлыщ. – Вот навязали сопляка на мою голову! Запомни боец: как я говорю, так и будет. А теперь тихо, мы на чужой территории. Следуй за мной!

Разведчики идут к концу улицы. Медленно и осторожно обходя завалы, они подходят к комплексу из нескольких высоток, отделанных «под кирпич».

Повинуясь поднятой вверх руке со сжатым кулаком, Виктор, взяв автомат на изготовку, замирает, внимательно следя за каждым движением Хлыща.

Тем временем, тот, припав к наглазнику оптического прицела, медленно ведет стволом карабина слева направо. Взяв чуть выше, он с минуту наблюдает за верхними этажами комплекса, затем перекидывает «Тигр» за спину и вытаскивает из кобуры ПМ. Накрутив на дуло глушитель, Хлыщ, перехватив взгляд парня, поясняет:

– Мы, с тихим Макаром, завсегда ходим парой, – с этими словами он передергивает затвор пистолета и приказывает: – Я в дом. Ты, жди здесь, пока не позову! Смотри в оба и подходы паси!

Низко пригибаясь к земле, Хлыщ с пистолетом в руке подбегает к скособоченной двери подъезда.

«И как он собрался туда пролезть? – думает Виктор, наблюдая за напарником. – Кошке, и то постараться придется».

Но, к удивлению парня, Хлыщ, чуть повозившись с тяжелой металлической дверью, довольно легко распахивает ее настежь и, откинув полу маскхалата, щелкает выключателем шахтерской коногонки. Фонарь, закрепленный на голове разведчика и соединенный с батареей на поясе гибким шнуром, несколько раз недоверчиво моргнув глазом отражателя, наконец, пронзает черноту подъезда белым лучом. Хлыщ, вытянув руку с пистолетом, боком протискивается внутрь. Быстро оглянувшись, Витька замечает, что луч фонаря неожиданно пропадает, а затем показывается вновь и устремляется куда-то вверх.

Оставшись в одиночестве, парень зябко ежится. Кажется, что за каждым углом таится враг, наблюдающий за тобой сквозь прицел, или мутант, недобро щурящий горящие во тьме глаза перед прыжком.

Минуты сливаются в вечность. Механически сжимая и разжимая рычаг динамо-фонаря, парень чувствует, как, несмотря на физическую работу, пальцы сковывает холод. И мороз тут почти ни при чем – это холод страха. Впрочем, ветер тоже усиливается, заставляя пригибаться к земле.

«И где его черти носят! – думает Витька. – Вот вечно такая байда со мной! Вроде и напарники, а получается, что каждый сам по себе, или, еще хуже: я – приманка».

Разведчика передергивает от недобрых мыслей.

В голове тотчас всплывает странное задание Колесникова, несколько дней назад определившего Виктора в напарники к Хлыщу и уславшего их на «дальняки». То ли присматривать за нелюдимым разведчиком, числящимся лучшим другом пропавшего без вести Тени, то ли набираться ума-разума рядом с опытным бойцом.

Витька вспоминает весть о гибели отряда Костяна, дух смуты, царящий в последнее время в Убежище, вкупе с заумными, двусмысленными проповедями отца Силантия, уже чуть ли не в открытую призывающего к массовому покаянию с жертвоприношением. Его и так расшатанные нервы превращаются в туго натянутую струну. Рука скользит в карман разгрузки, где заледеневшие пальцы с трудом нащупывают замотанный скотчем жестяной коробок с «марками».

«Нет, не сейчас, – думает парень. – Мне нужен ясный рассудок. Вот вернусь, тогда можно будет и расслабиться».

Перед глазами Виктора проплывают фантастические образы, вызываемые галлюциногенами, которые Химик умудряется варить из каких-то грибов. Еще одна «валюта» нового мира. За три бумажных пластинки размером с ноготь, пропитанных раствором, можно спокойно выменять магазин «семерки» или «пятерки». Мысль от обладания таким богатством придает пареньку сил. В свое время ему подфартило – во время вылазки Витька обнаружил что-то вроде мини-химической лаборатории в одной из городских квартир и подогнал находку Химику. Тот не остался в долгу, снабжая добытчика «марками» по свойской цене.

Галлюциногенные сны, так отличающиеся от мрачной действительности. На этой, как ее зовет отец Силантий, «сатанинской дряни», в Убежище сидят многие.

«А как иначе выдержать этот ад? – думает Виктор, обводя взглядом здания. – Иначе никак, точно свихнешься!»

О том, что некоторые сходили с ума как раз из-за «марок», парень старается не вспоминать. Хотя память упрямо являет картинки, где те, у кого «снесло крышу», рвали на себе одежду и расчесывали кожу до крови, пытаясь, как им казалось, достать из-под нее червей. Такие были готовы за очередную дозу продать тело и душу, или убить.

«Слабаки! – кривится парень. – И правильно, что их выбрасывают наружу, таких только могила исправит».

О том, что в очередной партии изгоев может оказаться близкий тебе человек, Виктор думать не хочет, но в его воспаленный разум, против воли, проникает ужас недавних событий…

По темным коридорам Убежища команда «утилизаторов» ведет жалкое, окровавленное существо. Судя по высокому визгу – девушку, скрывающую отталкивающую наготу худого тела жалким рубищем.

Веревочная лямка на ее шее оканчивается коротким шестом, зажатым в руке одного из мужиков из похоронной команды.

Тамбур с гермодверью, ведущей на поверхность, все ближе. Девушка упирается, не хочет идти, пытается кусаться, норовит вцепиться ногтями в каждого встречного. Когда конвоирам это надоедает, следует короткий удар под дых прикладом автомата. Девушка падает, и ее волокут по бетонному полу как бешеную собаку. Полупридушенный крик-хрип мечется вдоль стен, пока пинок ноги, обутой в тяжелый ботинок, не затыкает осужденной на смерть рот, с хрустом ломая челюсть.

Каждый из попавшихся ей на пути – мужики, бабы, дети, – старается отвести взгляд, шепча про себя: «Она просто поддалась Злу, вот и все». Затем, цитируя слова отца Силантия, они добавляют: «Да минует меня сия напасть!», стараясь тайком перекрестить обреченную на смерть…

– Прости меня, – тихо шепчет Виктор, стискивая в пальцах заветный коробок.

Когда? В какой момент он упустил ее? Вопросы без ответов, как черви, копошатся в его мозгу.

Ведь это его вина: не предостерег, не упредил, не отхлестал по таким жадным до поцелуев губам, когда заметил, что запас «марок» в коробочке подозрительно быстро заканчивается. А Лиля, когда ему удавалось вырваться к ней в блок для «свиданок», чтобы уединиться, все время пребывает в сладком забытье, приторно-бурно радуясь его появлению.

Ведь Виктор видел, что, пока он раздевал девушку, ее руки успевали быстро обшарить его карманы в поисках заветной коробочки. А потом грянул гром: в один из дней («день» – как смешно звучит это слово для подземных крыс!) Лиличка, ставшая тенью себя прежней, получив отказ в выдаче «марок», полоснула Виктора ножом. И если бы не реакция (парень успел подставить руку), лезвие располосовало бы горло, а не ладонь разведчика.

Россыпь кровавых брызг на стене и мрачные лица сбежавшихся на ее крик. Девушку уводят в лазарет, где еще с десяток таких же любителей грез, привязанных к койкам, брызжа слюной, осыпают матом врачей.

Что было дальше, Виктор не хочет вспоминать. Лиля отказывалась есть, все время кричала и билась головой о край кровати. В тот день он прятал глаза, стараясь не смотреть на изможденное лицо девушки – череп, обтянутый серым пергаментом кожи.

Усилием воли парень прогоняет страшную картину, стараясь вызвать в памяти размытый образ – Лилино прежнее лицо, глаза, улыбку. Его, как он считал девушки! Его цветка!

Рука сама тянется к ускользающему видению, а в разум, вместе с ветром, врывается его собственный надрывный… крик? Нет, вой смертельно раненного зверя, – когда тяжелая гермодверь навсегда отделила его от…

– Лиля!!!

Невесомое тельце извивается на больничной площади за спинами утилизаторов. Ледяные потоки воздуха голодными зверьми рвут остатки одежды девушки. Хриплый голос приказывает:

– Пристрели ее! Это – твое наказание!

Виктор оборачивается, мотает головой, но видит только ряд суровых бойцов в противогазах. Кажется, что это стоят посланники старухи с косой, явившиеся в этот Богом проклятый мир за очередными жертвами для сатаны.

Утилизаторы берут Виктора в полукольцо. Их руки сжимают оружие. Он слышит их тяжелое дыхание.

– Стреляй, падла! Или ты сделаешь это сам, или мы положим вас, сладкую парочку, рядком!

Боец поднимает пистолет. Вороненое дуло упирается в затылок парня.

Виктор, глубоко вдохнув, дрожащей рукой поднимает ствол опущенного к земле «укорота».

Тук!

Это сердце, предательски ударив под ребра, забирает несколько лет жизни. Длинный цилиндр надульника автомата мотается из стороны в сторону.

Тук!

Слезы, выступившие на глазах девушки, оборачиваются кристалликами льда. Она смотрит на Виктора, что-то шепчет окровавленными губами.

– Стреляй!!!

За спиной парня лязгают затворы.

В этот момент, Виктор слышит странные голоса, которые наперебой шепчут в его голове: «Теперь ты наш! Наш!.. НАШ!!!»

Потустороннее многоголосье, липкими щупальцами страха проникая в душу, выворачивает желудок наизнанку. Парня рвет прямо в маску противогаза. В ушах раздается звон. Виктор ошалело крутит головой.

Ему кажется, что позади бойцов появляется едва различимая тень, смутно напоминающая образ демона с распростертыми крыльями.

– Стреляй!!! – окрик разрывает зыбкую, ирреальную тишину, повисшую над местом казни.

Действительность, рванув навстречу, оборачивается кошмаром настоящего. Выхода нет. Девушка, валяясь у его ног, тянет к нему руки, стремясь… нет, не обнять – вцепиться отросшими ногтями в тело. Холодный пот струится по спине Виктора, а палец, словно сам собой, жмет на спусковой крючок. Вой девушки, в котором уже нет ничего человеческого, обрывает грохот выстрела.

Виктор навсегда запомнил взгляд Лилички, устремленный прямо на него. Кто бы что ни говорил, но за секунду до того, как пуля выплеснула ее мозг в снег, взгляд этот прояснился. Безумство ушло, явив чистые глаза, точно наполненные изумрудной водой лесного озера. А окровавленные губы, будто бы, едва слышно прошептали: «Спасибо»…

* * *

Шум, донесшийся с верхних этажей, выдергивает Виктора из зыбкой пелены воспоминаний.

«Вроде как собака тявкнула?» – думает разведчик, пытаясь сквозь завывания ветра различить ускользающий звук характерного отрывистого сухого лая псов.

Едва ушей парня достигает звук нескольких едва различимых хлопков, оборвавших скулеж, Виктор направляет ствол автомата вверх.

«Из глушака палил. Что за хрень там творится?»

Парень уже собирается бежать к зданию, когда ход его мыслей нарушает окрик Хлыща, высунувшегося в обугленное окно на пятом этаже:

– Эй! Не обделался еще? Давай сюда, живо! В пятьдесят шестую беги!

Рванув с места, Витька в мгновение ока взбегает по щербатым ступеням подъезда. Протиснувшись в дверной проем, разведчик щелкает выключателем фонаря, осматривается.

Тусклый луч выхватывает слой грязного снега, лежащего на площадке перед лифтами. Затем пятно света, метнувшись влево, высвечивает выбоины на стенах.

«Из крупняка долбили, – думает разведчик, осторожно делая шаг вперед. – Место хоть и разведанное, а лучше перестраховаться».

Стараясь не обращать внимания на предательский скрип разбитой кафельной плитки под ногами, Виктор, увидев свежие следы от ботинок на пожарной лестнице, поднимается по ней. Поднявшись на лестничную площадку с цифрой «пять», разведчик заходит на этаж. Он замечает, что по полу коридора вьется кровавый след, а возле противоположной стены лежат две небольшие, покрытые кожистыми складками, лишенными шерсти, тупомордые собаки с простреленными головами. Держа палец на спусковом крючке, Виктор подходит к квартире с раскрытой дверью, осторожно заглядывает внутрь.

– Вовремя ты! – говорит Хлыщ, едва Витька пересекает порог. – А я уж заждался! В солдатиков играл, или как? Давай, заходи!

– Откуда они здесь? – спрашивает парень, пропустив издевку мимо ушей.

– Место прикормлено! – бурчит Хлыщ. – А вообще, как раньше говорили: «Будешь много знать, будешь плохо спать». Лежка у них здесь! И не спрашивай, как так получилось. Тянет тварей этих сюда, именно в этот дом, хорошо, что только таких – мелких. Они как «сигналка» работают, типа: раз мы здесь, то больше никого нет. Будь здесь хоть один волкособ, я бы это место за километр обходил. Дверь внизу видал? Ее только тараном брать!

– Заметил, – отвечает Витька. – И приоткрыта только немного, ничего крупнее этих не просочится.

– Верно говоришь, я петли специально так заклинил, – кивает Хлыщ. – И место здесь хорошее, от входов и не далеко, и не близко. Специально сюда не полезешь, только по наводке, да и обзор из квартиры хороший, на три стороны видать, а если выше подняться да со снайперкой залечь, много чего увидеть и сделать можно. Только долго не пролежишь там, окна все повыбиты, ветер вовсю гуляет, выстужено все. Так и околеть недолго, а здесь вроде как стены защищают.

Хлыщ задумывается.

– Ты располагайся, а я пока вниз схожу, дверь прикрою, нам только гостей нежданных не хватало. Ладно, если только мзду попросят, а если за нас возьмутся?

Разведчик выходит из квартиры. Виктор осматривает скудное убранство комнаты, где в одном углу сиротливо стоит продавленный диван, а в другом – кухонный стол с обрезанными ножками и пара низких табуретов.

Внизу глухо хлопает, металлическое эхо разносится по лестничной площадке. Вскоре возвращается Хлыщ.

– Чет трудно дверь пошла. Пришлось рывком закрывать.

– А это к чему? – спрашивает Виктор, кивнув в сторону уродливого стола. – Мы что – гномами заделались? Как сидеть-то за ним?

Хлыщ проходит в угол комнаты, садится на табуретку, вытягивает ноги под стол.

– Неудобно? – назидательно спрашивает мужик. – Признаю, но жить захочешь, еще не так раскорячишься. Зато ты с улицы не отсвечиваешь, а то мало ли кто под окнами шариться может. Так вроде и не на полу сидишь, за столом, как человек, и головой в окне не маячишь. Этаж-то невысокий, зачем судьбу искушать?

– Понятно, – кивает Виктор.

– Оружие можешь возле стены поставить, – Хлыщ кладет карабин рядом с собой. – Только окно закрыть надо. Сделаешь? – он кивает в сторону двух фанерных щитов.

Парень придвигает щиты к окну, заметив, что их внешняя сторона густо обмазана сажей.

– Так незаметней будет, – поясняет Хлыщ, перехватив взгляд Виктора. – Черное на черном – мертвое здание. Ты, главное, их хорошенько к окнам прижми и на гайки прикрути, чтобы ветром не сорвало, в стены шпильки вбиты.

Парень, уже ничему не удивляясь, лишь тихо присвистывает:

– Точно про тебя говорят – домовой!

– А то! – гордо фыркает Хлыщ. – Когда в Убежище вернемся, смотри, лишку не болтай никому, где мы были. Просто на квартире какой-то переждали. Ты теперь вроде как посвящение прошел.

Виктор кивает:

– Не расскажу.

– А теперь вот что, – говорит Хлыщ, – пока мы здесь сидим, поройся в шкафу, у меня там дровишки припасены.

Виктор подходит к шкафу и, приоткрыв предательски скрипнувшую створку, извлекает замотанный в целлофан сверток.

– Это еще зачем? – удивляется парень.

– Печку запалим, погреемся. Слышишь, как ветер снаружи завывает? Усиливается. Скоро начнется светопреставление. А мы здесь, в тепле будем. Если по нужде захочешь, то там, – Хлыщ машет рукой в сторону соседней квартиры, – как зайдешь в пятьдесят седьмую, то прямо по коридору и налево комната будет. Дверь с петель снята. Не смотри, что выгорело все. На полу фанерку увидишь, сдвинь ее, там дыра в полу, туды и мочись или чего там еще захочешь. Аккурат в нижнюю квартиру навалишь. Она теперь вроде сортира деревенского. Здорово я придумал, да?

Виктор улыбается. Хозяйственность нелюдимого разведчика уже давно стала предметом многочисленных баек и подначек со стороны обитателей Убежища. Если что требуется – патронами разжиться, инструментом каким, книгами, или просто послушать, как там, на поверхности дела обстоят, – то это к Хлыщу.

На все разговоры за спиной об излишней запасливости, разведчик только отмахивался: «Я не жадный – я домовитый. Чего зря по поверхности шариться? Раз со смертью пересечься готов, то чего дармовщинкой не воспользоваться? Мертвым не в обиду, а мне на пользу».

– Давно ты это место приметил? – спрашивает Виктор.

– Давно, – нехотя отвечает Хлыщ, – само как-то сложилось, точно ноги сюда принесли. Сам знаешь, как это бывает: вроде идешь в одно место, а приходишь в другое.

– Знаю, – кивает парень, замечая, что в углу комнаты лежит кучка пепла. – Ты и правда здесь печку разжигаешь?

– Да, – вздыхает разведчик. – В огне есть что-то… – Хлыщ задумывается, – из древности, успокаивает меня. Смотришь на пламя, вроде на душе легче становится.

– А потом остается лишь пепел, – тянет Виктор.

Хлыщ смеется:

– Как любит говаривать отец Силантий: «Из праха мы вышли, в прах и обратимся». Не так ли?

– Воистину! – поспешно добавляет Виктор, думая: «К чему это он? Проверяет? Смысл? Хотя, кто его знает, что каждому из нас отец Силантий на исповедях говорит».

Хлыщ, будто читая мысли парня, говорит:

– Нам без веры теперь никак нельзя, тем и живем, что надежда теплится. Но что-то заболтались мы с тобой, а в разговорах о душе и о теле забывать не стоит. Студент, показываю в первый и последний раз. В следующий заход ты разжигать будешь, – с этими словами Хлыщ встает, берет рюкзак, проходит в угол комнаты и садится на корточки.

Виктор с интересом наблюдает, как из недр знаменитого рюкзака Хлыща, который мужик почему-то называет торбой, появляются сложенные в чехол тонкие металлические пластины размером с половину альбомного листа и консервная банка. Пара движений, и листы, повернувшись на петлях, складываются в четырехугольник, на который ставится банка.

– Печка в нашем деле самое то! – приговаривает Хлыщ. – Это тебе не костры жечь, дрова переводить, понимаешь?

Виктор кивает. Хлыщ, тем временем поставив конструкцию на уложенные рядком кирпичи, продолжает:

– У печки главное – тяга. Будет тяга, значит, и гореть все будет как надо.

Внезапно снаружи раздается тяжкий стон, здание содрогается от удара. Затем слышится яростное завывание ветра.

– Ого, как долбануло! – восклицает Виктор, стараясь не подать виду, что испугался.

– Не боись, не развалится дом, – ухмыляется Хлыщ. – Просто мы от Пахры недалеко сидим, место открытое, для ветра раздолье.

Он встает, подходит к шкафу. Открыв дверь, достает гофрированную трубу. Затем возвращается, натягивает один конец гофры на вентиляционную решетку, вделанную в стену, а другой закрепляет в боковом вырезе печурки.

– Сечешь? – спрашивает Хлыщ, подмигивая парню. – Это типа наддува будет. Вентиляция наружу ведет, а ветер, сам знаешь нынче какой, с избытком прокачает. Теперь в печку что угодно закидывать можно – все прогорит.

Кинув внутрь топки немного дров, мужик чиркает самодельной зажигалкой, сделанной из длинной «кордовской» гильзы. Раз, два, три. Колесико высекает искры.

Наконец появляется едва заметный огонек. Хлыщ, засунув под деревяшки выдранную из книги и скомканную страницу, подносит трепещущее пламя к топке.

Ярко вспыхнув, огонек бежит по пожелтевшему листу бумаги. Вскоре из печки доносится тихое гудение, а пламя приобретает голубоватый оттенок.

Хлыщ, подкинув мелко нарубленных дров, протягивает руки к живительному пламени.

– Ну, как, веселее? – спрашивает он у Виктора. – Двигайся сюда, грейся!

Парень смотрит в сторону окна и видит, как под напором ветра выгибаются фанерные листы.

– Разбушевалось! Слышишь?

Хлыщ отрывает задумчивый взгляд от печки:

– Как я и говорил – буря свирепствует. А ты идти хотел. Сейчас бы накрыло. А нам грех жаловаться, да, Витек? Живы, здоровы, буря стихнет, в Убежище вернемся. Теперь ты понимаешь, почему для многих вылазка на поверхность во благо?

– Свобода? – предполагает Виктор.

– Сечешь! – одобряет мужик. – Пусть и ненадолго, а я сам себе хозяин. И нет надо мной никого кроме Всевышнего. Ни Колесникова, ни прихвостня его – Арсеньева.

При упоминании о начальстве парень вздрагивает и, подняв голову, смотрит на Хлыща.

– Да ты не парься, – усмехается мужик. – Разговор этот только между нами останется. Думаешь, я не знаю, зачем Батя тебя ко мне приставил? Думает, я чего про Тень знаю? И куда он схорониться мог, расскажу? Ха! – Хлыщ деланно смеется. – Тень, он такой, сам по себе, а что задумал – то неведомо. В голову ему не влезть, слово лишнего не спросить, а только одно скажу тебе, парень, слухай сюды, – мужик манит Виктора пальцем. – Хлебнем мы еще горюшка. Зря твои начальнички Тень в расход пустили. Вот только не такой он боец, чтобы сгинуть зазря, пусть и с потрошителями свидевшись. Смекаешь?

Парень, сглотнув внезапно ставшую такой вязкой слюну, во все глаза смотрит на Хлыща.

– На том и закончим, – боец, как бы невзначай, постукивает пальцами по рукоятке ножа. – Я тебя не подставлю, а ты меня, хорошо?

Виктор кивает.

– Вот и лады… Ты вот что, вздремни пока чуток, я покараулю. Потом твоя очередь, условились?

– Идет, – соглашается Виктор.

Незаметно сняв автомат с предохранителя, парень кидает на пол спинку от кресла. Садится на нее, вытягивая вперед гудящие от усталости ноги.

«Вот ведь попадалово, – вздыхает Виктор, краем глаза наблюдая за Хлыщом. – Что у него на уме? Зачем он это мне сказал? Еще порешить меня вздумает. Чего легче – чик! – спишут меня на потери при выполнении задания. Надо быть начеку. И сна ни в одном глазу нет. Все к одному!»

Уставившись в одну точку, парень принимается изучать хорошо заметные пулевые отверстия на противоположной стене.

«Видать, из «калаша» долбили, – предполагает Витька, рассматривая сквозные дыры. – Хорошо так работали и, судя по следам, – парень чуть склоняет голову, проследив взглядом косые автоматные росчерки, – короткими очередями поливали. У Хлыща «Тигр» и ПМ. Значит, не он стрелял, хотя, может, где и заныкал «весло». С него не убудет!»

Чувствуя себя бывалым следопытом, Витька пробует представить, что же случилось в комнате.

– Чего не спишь? – неожиданно спрашивает Хлыщ. – Холмса включил?

Витька, вздрогнув, недоуменно смотрит на мужика.

– А?

– Я говорю, пытаешься понять, кто это стену так расписал? – Хлыщ кивает на стену с пулевыми отверстиями.

– Да не… – тянет Виктор. – Что за Холмс?

Хлыщ усмехается:

– Да был такой сыщик известный, точнее, литературный персонаж, придуманный в девятнадцатом веке одним писателем. Конан Дойлем. – Заметив Витькин интерес, Хлыщ продолжает: – Сыщик этот, сидя в кресле и пиликая на скрипке, мог распутать почти любое преступление, лишь сопоставив факты.

– А-а… – тянет Виктор. – Следователь типа по-нашему.

– Дурак ты! – взрывается Хлыщ. – Следаки мужиков на допросах раскручивают, зубы выбивая. А это сыщик! Он без нужды морды не курочил и «фанеры» вроде наших упырей не пробивал. Энтилихент Холмс, одним словом, был, эстетствующий.

Витька улыбается:

– Чудно ты, Хлыщ, разговариваешь. То, как профессор, а то…

Витька, поняв по громкому сопению, что мужик впал в бешенство, осекается.

– Все, баста, парень! – рявкает Хлыщ. – Харэ базарить! Спи давай, тоже мне, разведчик выискался. Вот проживешь с мое, пообщаешься со всякими… ума-разума и наберешься. Сменю тебя через два часа, и только пикни мне! – Хлыщ демонстративно берется за нож. – И не найдет никто!

Витька, судорожно сглотнув, решает хотя бы прикинуться спящим. Он закрывает глаза. И сам не замечает, как под монотонный гул ветра проваливается в спасительную тьму…

* * *

Кошмар в виде зубастой твари, присосавшейся к горлу, вырывает парня из липкого марева сна.

– Эй, Хлыщ! Ты чего там высматриваешь? – с трудом продрав глаза, спрашивает Витька, приметив на темном фоне открытого окна силуэт бойца. – Зачем ты щиты открутил?

– Тсс… Тихо там! – шикает разведчик. – Неровен час, услышат!

Дрема у Витьки слетает в мгновение ока. Парень, прихватив автомат, быстро подползает к окну.

– Давай в ПНВ гляну, – едва слышно предлагает Витька.

– Ну, посмотри, – Хлыщ отодвигается от проема, – только осторожно, не отсвечивай там!

Витька, надев прибор, долго смотрит вниз, затем говорит:

– Да нет там никого. Снегу намело, а следов нету.

Хлыщ качает головой.

– Вы, молодняк, только в приборы умеете глядеть, а отними их, вы и писаетесь, – произносит мужик шепотом. – Бдеть – это тебе не бздеть! Соображалка нужна! А там, снаружи, точно кто-то есть. Нутром чую! Только не видно его пока. Спрятался под снегом, пока мы грелись.

Глухой стон, пробившийся сквозь завывания ветра, заставляет Хлыща замолчать и взять на изготовку «Тигра». Он знаком указывает парню: «Мол, погляди еще!»

– Обожди, – Виктор высовывает голову наружу.

Обжигающий ветер, ударив парня в лицо, норовит сорвать с него противогаз. Обхватив край рамы, Виктор высовывается из окна почти по пояс.

– Держу! – выдыхает Хлыщ, хватая Виктора за ноги.

Парень, до рези в глазах всматриваясь в окуляры ПНВ, поворачивает голову налево.

Пару минут спустя, когда, судя по надсадному дыханию Хлыща за спиной, силы его пошли на убыль, парень, резко дернувшись, едва не выпадает из окна.

Втянув облепленного мокрым снегом Виктора обратно в комнату, Хлыщ выдыхает:

– Видел чего?

В ответ парень кивает и, схватив автомат, резко, с лязгом передергивает затвор.

– Оно там! – дрожащим голосом говорит Виктор, махая рукой на окно.

– Что? Волкособ? Каннибалы? – спрашивает Хлыщ.

Парень растерянно мотает головой.

– Что-то другое! Лежит под снегом, прямо под нами, рядом с подъездом. Шевельнулось и…

– И что?.. – Хлыщ подается вперед, жадно ловя каждое слово.

– Оно посмотрело на меня! Его глаза! Огромные, черные! Мертвые!

– Чё за хрень ты несешь?! – возмущается Хлыщ.

– На, сам посмотри! – кипятится парень, стягивая со лба прибор ночного видения.

Хлыщ берет ПНВ, осторожно выглядывает наружу. В ту же секунду в пластиковую раму с глухим стуком вонзается короткая стрела.

– Твою-то мать! – Хлыщ мгновенно прижимается к стене.

В этот момент Виктор бросается к окну. Присев на корточки, он, используя подоконник как прикрытие, направляет ствол автомата вниз и нажимает на спусковой крючок. Грохот длинной очереди вплетается в протяжное завывание ветра.

– На, сука! Получай! Тебе не взять меня! – орет парень.

Гильзы барабанят по полу. Вспышки выстрелов пронзают тьму.

– Прекратить слепой огонь! Кому сказал, прекратить! Беречь патроны! – ревет Хлыщ, перехватывая Виктора за руку. – Что за фигня с тобой творится, а?! В кого палил?! Или решил в спецназера поиграть?! За такое расточительство, знаешь, что с тобой в Убежище сделают?!

Парень дрожащими пальцами отсоединяет пустой рожок, переворачивает спарку из двух магазинов, связанных «валетом», но, внезапно кинув автомат в сторону, отползает к дальней стене. Забившись в угол и обхватив колени руками, Виктор раскачивается из стороны в сторону и шепчет:

– Это я виноват… Это я виноват… Он пришел за мной!.. Это я виноват…

– Боец! – рявкает Хлыщ. – Возьми себя в руки! Кто пришел за тобой? Что там было внизу, в кого ты стрелял?!

– Демон! – выкрикивает Виктор. – Это был демон! Он пришел за мной! Но я готов искупить свои грехи. Как говорит отец Силантий: «Воздастся тебе по заслугам и по делам твоим!»

– Что за бред ты несешь?! – Хлыщ хватается за голову. – Какие еще грехи?! Какие демоны? Опомнись! Мы здесь, в Подольске!

– Нет, – мотает головой парень. – Нет! Это кара за… – Виктор замолкает. – За то, что я убил мою Лиличку!

– Посмотри на меня! – Хлыщ, подлетев к парню, тормошит его. Виктор чувствует, как его голову обхватывают сильные руки. – Я видел его, он смотрел на меня, и это – живое существо! Не человек, но и не демон! Ни крыльев, ни огненных буркал! Он целился в меня из арбалета, но в последний момент взял чуть выше. Понимаешь! Он не стал меня убивать, хотя и мог это сделать!

Парень смотрит в глаза Хлыщу. Мямлит:

– Оно… специально промахнулось?

– Да! Вставай! Туши печь. Оставляем ее здесь, – мужик принимается быстро собирать вещи. – У нас мало времени. Уходим! Оружие, патроны, амуницию проверить! Живее, боец!

Окрик заставляет Виктора вскочить и действовать. Хлыщ осторожно подходит к окну. Раскачав стрелу, он выдергивает ее из рамы. Пальцы пробегают по ребристой поверхности толстой арбалетной стрелы.

– Смотри! Из арматурного прутка сделана! – мужик протягивает стрелу Витьке. – Стали бы демоны так заморачиваться, а?

– Нет… – неуверенно соглашается парень, ощупывая острый треугольный наконечник, привинченный на резьбе к оголовку стрелы.

– Готов идти? – спрашивает Хлыщ.

– Да.

– Тогда двинули! – Хлыщ закидывает за спину рюкзак, берет карабин.

– А что мы будем делать?

– Охотиться! – бросает через плечо Хлыщ.

* * *

Осторожно выйдя из дома, бойцы, прикрывая друг друга, шарят стволами по дороге. Хлыщ, прижав приклад «Тигра» к плечу, вглядывается в темноту.

– Видишь чего? – шепотом спрашивает Виктор, нацепив на голову ПНВ.

– Ага! – шипит Хлыщ. – Вот прям все и вижу, сам чего заметил?

– Неа, – мотает головой парень, – ничего не видать. Как в воду канул. И как он мог так быстро убежать по глубокому снегу?

– Мне интереснее не как, а куда, – цедит Хлыщ.

– Смотри, там следы! – Виктор вытягивает руку. – На, сам глянь, – парень снимает ПНВ и протягивает прибор Хлыщу.

– Да, вижу… Пойдем, проверим.

Разведчики, пригибаясь и каждую секунду ожидая выстрела из арбалета, выходят на середину дороги. Смотрят на следы.

– Черт, вот это размерчик! – присвистывает Хлыщ, ставя ногу рядом со следом. – Какой же у него рост, метра два, что ли?

– Ты глянь, какой шаг! – подхватывает Витька, становясь у следующего следа. – Раза в два больше чем у нас. Как его догнать? И это он еще не бежит!

Хлыщ задумывается. Смотрит на дорогу и бегом, при каждом шаге глубоко проваливаясь в снег, направляется к повороту. Найдя там следы незнакомца, разведчик останавливается, опускается на колено и смотрит в прицел.

«Ты ведешь нас куда-то? – скалится боец. – Или сам куда-то спешишь?»

– Ты чего? – спрашивает Виктор, подойдя к Хлыщу.

Тот задумывается и говорит:

– Смотри… догнать его мы не можем, но и отпускать нельзя. Надо выяснить, что эта за тварь такая. Поэтому надо его просчитать, – видя, что парень его внимательно слушает, Хлыщ одобрительно кивает. – Не думаю, что он просто так сюда заявился, значит, цель есть. Мы на «Краснухе», он двинул на проспект Ленина, а оттуда, через центр города, дорога как раз выведет его на улицу Кирова, и…

– Убежище! Он идет в Убежище! – выпаливает парень.

– Шаришь! – Хлыщ поднимается. – Поэтому слушай мою команду: быстро возвращаемся! У нас там «фишка» на подходах есть. Если он, как мы думаем, пойдет туда, то на дозорных напорется. Если ребята его не грохнут, то точно задержат.

Витька кивает. Нацепив снегоступы, парень и Хлыщ, перейдя на бег, скрываются в темноте…

* * *

– Опа! Вот это номер! – огорчается Хлыщ. Поднявшись на последний этаж высотки, где находилась «фишка», они с Виктором обнаружили двух бойцов с перерезанными горлами.

– Как это он их? – спрашивает парень, глядя на дозорных. – Они даже пикнуть не успели, а кровь совсем свежая… Он нас намного обогнал. Ждал, перед тем как убить? И почему нас тогда не прирезал?

– Не знаю, Витек, – качает головой Хлыщ. – Дверь видел? – мужик смотрит на парня.

– Видел. Он ее с одного удара выбил.

– Выбил, это ладно, – отмахивается Хлыщ, – с его-то габаритами! Ты мне одно скажи… как он про «фишку» узнал, а?

Витька пожимает плечами.

– Не знаю, унюхал, наверное. Нам надо уходить!

– Обожди! – мужик, взмахнув рукой, внимательно смотрит по сторонам. – Унюхал, говоришь? А ты знаешь, это мысль. Смотри, – Хлыщ присаживается рядом с трупами. – Они лежат рядом. Оружие тоже. Выстрелить не успели. Судя по их положению, оба куда-то смотрели. Дернулись только когда дверь вышибли. Представляешь, с какой скоростью он двигался, если Хват и Дым так дешево сдохли? – боец подходит к окну. – На что же вы так внимательно смотрели, раз прозевали атаку, а? – задумчиво говорит Хлыщ.

Он нагибается, подбирает валяющийся на полу бинокль ночного видения. Долго изучает больничный комплекс, который хорошо виден с этой точки.

– Твою-то… – потрясенно выдыхает Хлыщ, видя, как гигант, за которым они гнались, идет по больничному двору к распятому на кресте человеку, подле которого лежит женский труп, прикрывающий рукой округлый живот.

«Беременная?.. Кто это может быть?.. Машка?! – мысли одна за другой выстреливают в голове Хлыща. Безмолвный вопль рвется из глотки. Тертому мужику хочется рыдать, едва он понимает, кто висит на кресте. – Тень! Значит, он вернулся, и эти ублюдки распяли его!»

– Чего там? – спрашивает, подходя к разведчику, Виктор.

– Ничего… – Хлыщ сглатывает горькую слюну.

«Живой он, что ли? – с надеждой думает разведчик, наблюдая, как незнакомец осторожно снимает с креста распятого Сергея, а затем кладет его на расстеленную на снегу накидку. – И точно, живой! – Хлыщ замечает, как гигант чуть приподнимает голову Тени, помогая ему напиться из фляжки.

– Дай посмотрю! – умоляет Виктор, топчась рядом.

– Отстань! Не до тебя! – сердце глухо стучит в груди Хлыща, пока он лихорадочно соображает, что предпринять дальше.

– Тебе что, жалко?

– Да на, пялься! – рявкает Хлыщ, суя парню бинокль.

Виктор удивленно смотрит на Хлыща, приникает к окулярам.

– Чтоб меня! – шепчет парень, отказываясь верить в реальность происходящего. Чувствуя, как холодный пот бежит по спине, он смотрит Хлыщу в глаза и выдыхает: – Эта тварь там! Снял кого-то с креста. Что там случилось?!

– Распяли наши кого-то, – глухо отзывается Хлыщ. – А этот, получается, пришел за ним.

– Бред какой-то! – кипятится парень. – Откуда он мог знать! И вообще, как такое возможно? Распять человека, за что?! Нас всего несколько дней не было, что там могло произойти?!

– Не знаю, – сухо отвечает Хлыщ.

Виктор снова смотрит в ПНВ:

– Он забрал его! Еще тело женщины! Уходит! Надо наших предупредить! Они же думают, что ребята, – парень кивает в сторону убитых, – предупредят, если что!

Виктор направляется к выходу, но останавливается, когда Хлыщ быстро говорит:

– Стой! Куда? Это уже не наше дело! Пусть уходит!

– Да пошел ты! – кричит парень. – Делай, что хочешь, а я в Убежище, к Бате!

Щелчок предохранителя. Виктор вздрагивает. Хлыщ, приставив приклад карабина к плечу, шипит:

– Ты никуда не пойдешь! Не вынуждай меня!

– Ты чего… это же я… – делая шаг назад, говорит парень, одновременно поднимая ствол «укорота».

Ненависть захлестывает Хлыща. Подчиняясь неведомой силе и голосу, который нашептывает ему на ухо: «Убей его! Спаси Тень!», он давит на спуск, на мгновение опередив Виктора. Пуля пробивает линзу противогаза, на дверь брызжет кровь. Парень падает как подкошенный. Судорожно дернув ногами, затихает.

Хлыщ оседает на пол. Смотрит на тело Витьки, думая о том, что парень был прав, и он действительно встретил своего демона. За окном свистит ветер. Начинается буря. Снежинки залетают в распахнутое окно. Хлыщ встает, подходит к оконному проему. Выглянув наружу, он смотрит на дорогу, по которой где-то там, впереди, идет незнакомец, таща на волокушах Тень…

Эпилог

Тишина и покой – здесь порядок такой,

И никто не хотел умирать,

Но лежат все они, глубоко под землей,

И души их рядом стоят.

И души их, покой не нашли, всё ходят по грешной земле,

Но люди не видят страданья души,

Ведь люди так черствы…

Я вспоминаю давно забытые строчки стихов. Что же, момент как раз подходящий. Меня словно несет речной поток.

Вверх… Вниз…

Вверх… Вниз…

Слышу хруст снега. Открываю глаза. Вижу солнечный свет. Озираюсь. Я прикрыт накидкой. Поворачиваю голову. Замечаю Яра. Он тащит меня на волокушах по замерзшему руслу реки.

– Долго я спал? – спрашиваю я у моего спасителя.

Он, не поворачивая головы, шагая размеренно и неторопливо, как хорошо смазанный механизм, бросает:

– Да.

Мысль о том, что я оставил Машеньку там, во дворе больницы, выжигает мой разум. Я плачу.

– О ней не печалься, – неожиданно произносит Яр. – Я позаботился о ней. Схоронил, как вышли из города. Потом расскажу где.

– Спасибо, – шепчу я. – Что у тебя там? – спрашиваю я, замечая, что гигант держит левую руку внутри котомки, из которой, как мне кажется, доносится тихое чавканье.

– Там – брат мой, – отвечает Яр. – Я кормлю его, а он дает мне силу. Он тоже спас тебя.

Я вспоминаю события, которые показались мне кошмарным сном, когда мне в горло Яр вливал горячую жидкость, отдающую медью. После чего я, забыв о боли, вырубился и уснул.

– Так это была правда? – мне кажется, что мой спаситель может читать мысли. – Я пил его кровь?

– Да, – кивает Яр. – Уж таким он уродился, у всех свои способности. Когда придем домой, я познакомлю тебя с ним.

– А куда мы идем? – спрашиваю я.

Яр поворачивает голову и говорит:

– Ты избрал свой путь. Это – дорога к храму.

– В храм? – удивляюсь я. – Разве они еще остались?

– Остались. Главное – верить в это!

– Что там будет со мной?

– Там ты будешь говорить с богом! – торжественно произносит Яр. – Ты же звал Его, и Он нашел тебя, как когда-то нашел всех нас!

– Я обрету покой? – задумавшись, спрашиваю я.

– Там решится твоя судьба. Ты получишь ответы на все вопросы. А теперь спи, тебе нужно экономить силы.

Я закрываю глаза. Вижу Машеньку. Она идет по зеленому полю, держа за руку маленького мальчика. Я улыбаюсь, иду им навстречу, но прошлое не отпускает. Оно тянет меня назад с неудержимой силой. Поворачиваю голову. Вижу мертвецов. Они взирают на меня пустыми глазницами выбеленных черепов. Я знаю, чего они хотят от меня. Прежде, чем я обрету покой, круг должен замкнуться. Я чувствую, что с этого момента начинается обратный отсчет моей новой жизни, имя которой – месть…

От автора

Здравствуйте! Я – Таштабанов Ринат, и вы держите в руках мою первую книгу в серии «Вселенная Метро 2033».

Для начала несколько слов о себе. Родился в 1976 году, в так называемом «закрытом» городе – Чкаловске, расположенном в одной из бывших республик СССР, откуда уехал после развала Советского Союза. По образованию – экономист. Живу в Подмосковье. Работаю интернет-журналистом, на крупнейшем в России портале, посвященном строительству и загородной жизни. Пишу статьи на строительную тематику. Увлекаюсь спортом, компьютерами и компьютерными играми, слушаю рок-музыку и читаю – от фантастики и фэнтези до классической литературы. Именно любовь к чтению стала той поворотной точкой, которая привела меня в мир, созданный Дмитрием Глуховским.

Сейчас, оглядываясь в прошлое, я хорошо помню тот день, когда специально зашел в книжный магазин за книгой, на обложке которой, выдержанной в темно-синих тонах, был изображен человек в противогазе, позади которого виднелся туннель метро.

Почему я целенаправленно шел именно за этой книгой? Мне всегда нравилась и нравится тематика постапокалипсиса. В один из вечеров, «бродя» по Интернету в поисках новинок жанра, я увидел отзывы о книге «Метро 2033». Заинтересовался. Прочитал. И понял, что это – именно то, что я искал…

Есть книги, которые переворачивают твою жизнь. А еще есть книги, – и их гораздо меньше, – по прочтении которых ты сам начинаешь переворачивать мир. Ну, стараешься, по крайней мере. Именно такой книгой оказалась «Метро 2033».

Следующие несколько дней, проезжая по дороге на работу через все те станции метро, которые описывались в романе Дмитрия, я смотрел на хорошо мне знакомые и давно приевшиеся места совершенно другими глазами.

Характерный запах подземья. Стук колес метропоезда. Смена света и тьмы за стеклом. Мелькающие тюбинги. Перегоны. Голос, объявляющий станции: «Ботанический сад», «ВДНХ», «Проспект Мира», «Китай-Город», «Третьяковская». Достаточно немного воображения – и ты переносишься туда, в мир, где голодно и холодно, а будущее туманно. Мир, где опасность подстерегает тебя за каждым углом, а каждый выход на поверхность может стать последним.

Затем появилась Серия. Новые авторы. Новые книги. Новые герои. Мир стал расширяться на глазах. Мне захотелось быть причастным к нему, а не оставаться сторонним наблюдателем.

Так, в 2012 году, я пришел на сайт «Вселенной Метро 2033», став одним из выживших. Захотелось испытать себя. Я принял участие в организованном на сайте конкурсе рассказов с работой «Обратный отсчет». Хотя мой рассказ не вошел в сборник, благодаря отзывам прочитавших его я понял, что двигаюсь в нужном направлении (спасибо форумчанам за поддержку!). Нужно было оттачивать слог, вводить новых героев, расширять мир. Одним словом – писать роман!

Забегая вперед, заранее хочу поблагодарить двух людей: Анну Калинкину, за ее слова поддержки и веру в меня, и главного редактора проекта, Вячеслава Бакулина, за его огромное терпение, конструктивные рекомендации, и неоценимую помощь во время работы над текстом. Только с вашей помощью рассказ превратился в книгу.

Почему же я решил ее написать?

Я вырос на таких фильмах, как «Звездные войны», «Терминатор», «Чужие», «Хищник». Можно перечислять десятки названий. А еще были книги Герберта Уэллса и Жюля Верна. Но, пожалуй, моим любим писателем, писателем на все времена, был и остается Джек Лондон. На мой взгляд, он наиболее точно описывал разные трудные жизненные ситуации, ставил людей в такие условия, которые заставляли его героев обнажать себя, сбрасывать налет цивилизованности, бороться с собой, с силами природы и, что бы не случилось, идти до конца. А отсюда – один шаг до постапокалиптики. Так, одно наложилось на другое.

Я часто задавал себе вопрос, как поведут себя люди, оказавшись в безвыходной ситуации. В страшном постъядерном мире, в котором придется решать – остаться тебе человеком или поступиться своими принципами ради выживания.

В книге «Обратный отсчет» главный герой совершает поступки, за которые мы, живущие в тепле и сытости, можем его осудить. С другой стороны, как бы поступили вы, оказавшись на его месте, в мире, где надежда давно умерла? Мой герой сомневается, ошибается, любит, боится, ненавидит, мстит. Одним словом – живет своей жизнью, вырвавшись из плена авторских ограничений.

Я намеренно ставил Тень в такие ситуации, когда кажется, что всё – легче умереть, лишь бы не терпеть эту невыносимую боль, физическую и душевную. И каждый раз он, будучи за гранью, находил в себе силы идти, ползти, вгрызаясь зубами в землю, всему вопреки. Что им двигало? Надеюсь, что любой, кто прочитает роман, получит ответ на этот вопрос, а главное, осознает: что будет значить вера для людей в мире после…

Закончить свое повествование я хочу словами благодарности:

Основателю серии – Дмитрию Глуховскому.

Леониду Добкачу – за кропотливую работу над картой для книги.

Авторам уже вышедших и только планирующихся романов, форумчанам и читателям. Одним словом всем, кто живет в мире «Метро 2033».

Для меня большая честь оказаться в числе авторов серии Дмитрия Глуховского. Надеюсь, что этот роман получит продолжение. Ведь точка в судьбе главного героя еще не поставлена, а обратный отсчет только начался…

Примечания

1

Легкий защитный костюм «Л-1», изготовленный из прорезиненной ткани.

2

Радиопротектор длительного действия «РДД-77».

3

Серосодержащий радиопротектор кратковременного действия «РС-1».

Content

Ринат Таштабанов
Обратный отсчет

О tempora, о мода! Объяснительная записка Вячеслава Бакулина

Пролог

Часть первая На обломках прошлого

Глава 1 Отверженные

Глава 2 Палач

Глава 3 Приказано умереть

Глава 4 Ликвидатор

Глава 5 Эльза

Глава 6 Возвращение

Часть вторая Выбирая жизнь

Глава 1 Отряд

Глава 2 Охота «на живца»

Глава 3 Знак

Глава 4 В круге первом

Глава 5 Падший

Глава 6 Команда мясников

Глава 7 Маша

Глава 8 Погребенный заживо

Глава 9 Возвращенец

Глава 10 Странник

Эпилог

От автора

Примечания