Владимир Першанин

«Братская могила экипажа». Самоходки в операции «Багратион»

© Першанин В. Н., 2016

© ООО «Издательство «Яуза», 2016

© ООО «Издательство «Эксмо», 2016

Глава 1. Белоруссия, июнь сорок четвертого года

Девять легких самоходно-артиллерийских установок «СУ-76», пройдя два километра по бревенчатой гати, выбрались на сушу через болото и разворачивались в боевой порядок. Десятая машина из двух передовых батарей провалилась сквозь подломившиеся бревна в глубокую топь.

В этом месте, среди болот, озер и леса, у немцев, по сведениям разведки, отсутствовала сплошная линия обороны. Но посты боевого охранения среагировали на появление русского бронетанкового отряда оперативно.

Стреляла немецкая самоходная установка «хетцер», приземистая и широкая, со скошенной рубкой. Эти машины именовались «истребители танков», имели на вооружении удлиненную 75-миллиметровую пушку и лобовую броню шесть сантиметров.

Расстояние до «хетцера» составляло метров триста. Но взять точный прицел немецкому наводчику помешал колыхающийся рассветный туман и резкий вираж, который сделал опытный механик-водитель Алесь Хижняк.

У «СУ-76» лобовая броня была вдвое тоньше, чем у «хетцера». Снаряд, выпущенный с такого расстояния, мог с ходу поджечь «сушку» или размолотить боевую рубку. Самоходка нырнула в ложбину, а раскаленная болванка врезалась в осину. Напитанное соком июньское дерево приняло удар, разломившись на части. Верхняя половина, падая, вспыхнула от жара. Наводчик «СУ-76» сержант Федосеев успел выстрелить, но тоже промазал.

Заряжающий Костя Бурлаков выбросил дымившуюся гильзу и загнал в казенник новый снаряд. Небольшого роста, широкий в плечах и груди, он оставался всегда спокойным и флегматичным, но пролетевшая рядом немецкая болванка заставила его пригнуться.

Осина горела шипящим пламенем, вспыхивали зеленые листья. Самоходка «СУ-76» имела наполовину открытую рубку. Брезент, за который легкая машина получила в числе других кличек прозвище «брезентовый фердинанд», был снят для лучшего обзора.

Этот снаряд, его жар и толчок горячего воздуха Бурлаков почувствовал всем телом. Второй выстрел может оказаться смертельным. Он невольно съежился, прижимаясь к тонкой боковой стенке рубки.

За прицелом уже сидел комбат Павел Карелин. За полтора года войны он настрелялся и в сложной ситуации часто вел огонь сам. «Сушка», не превышающая по массе легкий танк, была вооружена одним из лучших советских орудий, знаменитой пушкой «ЗИС-3».

Вести огонь из ложбины снизу вверх было несподручно. Старший лейтенант видел лишь верхнюю часть «хетцера», однако выбирать не приходилось – промедление могло закончиться плохо. Карелин нажал на спуск.

Снаряд врезался в покатую лобовую броню рубки, левее орудийной «подушки». Брызнул сноп искр. Болванка вмяла с полметра брони и ушла рикошетом, оставив в верхней части оплавленную пробоину величиной с ладонь.

Немецкий наводчик был убит динамическим ударом. Его небольшой металлический шлем сплющило вместе с головой. Оглушенный командир «хетцера» тянулся к прицелу, но делал это медленно.

Зато мгновенно среагировал механик-водитель. Он уводил машину под прикрытие деревьев, понимая, что продолжать бой некому.

– Куда удираешь? Вперед, – с трудом шевелил губами девятнадцатилетний лейтенант, командир «хетцера».

– Машина повреждена, а вы ранены, – отозвался механик.

Может быть, лейтенант и настоял бы на своем, но сильный толчок на одном из ухабов отбросил его и ударил головой о броню. Кажется, он потерял сознание – из носа вытекала тонкая струйка крови.

«Так лучше», – бормотал механик. Лейтенант лишь недавно закончил танковую школу и рвался в герои. Унтер-офицер сидел за рычагами третий год, много чего повидал и считал, что самое лучшее – отступить. Опытный наводчик мертв, на заряжающего надежды мало, а лейтенанта приложило крепко.

Тем временем Хижняк гнал машину по склону ложбины. Его окликнул Карелин:

– Давай наверх. Отсюда ничего не видно.

– Куда наверх! Под снаряды? Вон, уже один наш «фердинанд» горит. С фланга надо зайти.

Павел Карелин и Алесь Хижняк воевали вместе полтора года. Непостижимый срок для экипажа легких самоходок. Два раза горели, успевая выскочить из подбитой машины, лежали вместе в санбатах и хорошо понимали друг друга.

Самоходно-артиллерийский полк больше месяца находился на переформировке. Люди быстро отвыкают от войны. Даже бывалый механик Хижняк, с нетерпением ждавший начала наступления на немцев в своей родной Белоруссии, растерялся в первом бою.

Вряд ли сержант Хижняк думал о каком-то фланговом ударе. Полтора года войны и несколько ранений дают не только опыт, но и крепко расшатывают нервы.

Машины три часа шли по хлюпающей, ненадежной гати. Лопались бревна, и самоходки проваливались порой по ступицу. Десантники брели следом, не желая рисковать, сидя на броне. Из «сушки», утонувшей в холодной топи, сумели выбраться лишь наводчик и заряжающий – она ушла в глубину мгновенно.

И вот теперь горела неподалеку самоходка, и сами они чудом ушли из-под снарядов «хетцера». Наверху ревели моторы и, опережая друг друга, гремели орудийные выстрелы. Но спорить с комбатом Алесь Хижняк не рискнул. Машина выскочила наверх.

Старший лейтенант торопливо огляделся. Две самоходки его батареи двигались вперед. Одна застряла среди редкого хилого березняка, кажется, перебило гусеницу. Это была машина лейтенанта Сани Зацепина, его заместителя.

В сторону подбитой самоходки летели бронебойные болванки, срезало несколько молодых берез. Взрыв фугасного снаряда поднял фонтан земли и ломаных кустов.

Зацепин, воевавший с сорок третьего года, на огонь не отвечал. Какой толк? Самоходка не танк с вращающейся башней, угол поворота орудия в рубке всего ничего. Экипаж лихорадочно возился с гусеницей.

Карелин понимал, что старый товарищ угодил в ловушку. Один из снарядов рано или поздно достанет обездвиженную машину. Но откуда бьют по Зацепину, определить пока не мог, стрельба шла со всех сторон.

Кроме того, нельзя было терять из виду две машины своей батареи, которые тоже продвигались вперед под огнем. Он связался по рации с Иваном Евсеевым, командиром одной из самоходок. Младший лейтенант возбужденно доложил:

– «Хетцеров» тесним. Упираются, гады, но одного мы уже прикончили.

– Чья машина горит? – спросил Карелин.

– Бакулинский «фердинанд» нарвался. Кто-то из молодняка.

«Бакулинский» означало, что горит самоходка из второй батареи капитана Бакулина, который командовал сейчас штурмовой группой из двух батарей и ротой десанта. Полчаса назад капитан матом выговаривал комбату Карелину за плохую подготовку механиков – утонула в болоте самоходка из его третьей батареи.

Из короткого разговора с Евсеевым выяснилось, что поврежденную машину Зацепина обстреливает противотанковая 75-миллиметровка, которая давно получила кличку «гадюка» за длинный тонкий ствол и набалдашник дульного тормоза, похожий на змеиную голову.

– Вон она, вижу тварь, – Карелин высмотрел в бинокль блестящий ствол и вспышку выстрела. – Если ее не прикончим, экипажу Зацепина конец. – Затем добавил, обращаясь к младшему лейтенанту Евсееву: – Иван, осторожней действуй. Воевать толком не начали, а три машины в строю остались.

– Так точно, товарищ комбат, – весело отозвался младший лейтенант Евсеев, который всего полтора месяца назад закончил ускоренные курсы самоходчиков.

«Хетцер», получивший пробоину в верхней части рубки, пытался добраться до временной оборонительной позиции. Его командир так и не пришел в себя. Место у орудия занял заряжающий, обер-ефрейтор. Он умел обращаться с прицелом, но русские самоходки наступали слишком шустро.

Здесь наступления не ожидали. Довольно обширный участок, окруженный с трех сторон болотом, контролировали пехотный взвод, противотанковый расчет и самоходная зенитная установка. Переправу русские саперы прокладывали ночами. Бревна заготавливали в другом месте, действовали тихо, и поэтому она была обнаружена с опозданием.

Однако охранение сработало оперативно. Когда послышался шум моторов, сюда срочно перебросили четырехорудийную батарею «хетцеров» и два штурмовых орудия, таких же приземистых, но более массивных, с небольшой, утопленной в корпус рубкой.

И «хетцеры» и штурмовые орудия, широко используемые вермахтом, чаще именовались «штурмгешютце» или сокращенно «штуги». Они были опасны своей компактностью, легко маскировались, имели сильное 75-миллиметровое орудие и сравнительно толстую броню.

Приземистые «штуги» хорошо маскировались среди редкого болотистого леса, кустарника, имели меньший вес, чем танки. Все шесть машин и противотанковая пушка ударили неплохо, но смогли лишь приостановить атаку.

Капитан Бакулин служил в артиллерии более десяти лет, имел достаточный опыт и придерживал семь оставшихся в строю машин. Воевавшего с января сорок третьего года Павла Карелина он считал скороспелым комбатом и постоянно одергивал.

Юрий Акимович Бакулин закончил полный курс артиллерийского училища, командовал взводом, а затем батареей трехдюймовых пушек «Ф-22». Он считал несправедливым, что его, кадрового офицера, после одиннадцати лет службы в артиллерии и переподготовки назначили снова командиром батареи. При этом Бакулин забывал, что Павел Карелин повоевал куда больше, чем он, был несколько раз ранен и считался в полку одним из наиболее опытных и решительных командиров батареи.

Сам Бакулин около года преподавал на курсах младших лейтенантов. Несколько месяцев служил при штабе дивизии и был направлен в самоходно-артиллерийский полк в начале сорок четвертого года в связи с острой нехваткой командного состава.

Сейчас он растерялся. Вышли из строя три самоходки, причем две машины были утеряны безвозвратно. Атака продолжалась, но активность замедлилась. Экипажи самоходок не рисковали приближаться к «штугам» и вели маневренный бой, помня, что с их броней в три сантиметра лезть на рожон слишком опасно.

Капитан Бакулин считал, что здесь более эффективнее действовали бы танки, особенно новые «Т-34-85» с усиленной броней и 85-миллиметровыми пушками.

Но танки весили более тридцати тонн, а переправа была рассчитана на легкие машины и пехоту. Это было еще не наступление, а разведка боем.

Кроме того, Бакулин заблуждался, думая, что «тридцатьчетверки» с легкостью бы проломили оборону. Лесисто-болотистая местность и небольшая дистанция, на которой велся бой, не давали преимущества тяжелым и громоздким, по сравнению с самоходками, новым танкам.

Капитан терялся, и это видели подчиненные. Он имел за спиной два-три сравнительно удачно проведенных боя, но сейчас ему доверили задание, от которого зависел его дальнейший авторитет.

Бакулин связался по рации с Карелиным и требовательно спросил:

– Почему топчешься на месте?

Вопрос не имел смысла. С таким же успехом он мог бы задать его самому себе.

– Двигаемся по назначенному маршруту, – отозвался старший лейтенант.

Карелина раздражала нерешительность Бакулина. Глядя на него, слишком осторожно действовали экипажи второй батареи. Но главная задача для старшего лейтенанта была сейчас уничтожить противотанковую пушку и выручить подбитую самоходку Сани Зацепина.

– «Гадюка» самоходку лейтенанта Зацепина добивает. Хочу ее прикончить.

– Что, обязательно сам? Некого послать?

– Она ближе всего ко мне.

– Действуй, – одобрил его решение Бакулин.

Он знал, что скоро должен появиться командир полка Тюльков, которому очень не понравится, что, толком не начав наступление, батареи теряют одну машину за другой.

Карелин осторожно приближался к замаскированной среди деревьев «гадюке». Времени на разговоры у него не было. В эти же минуты механик-водитель продырявленного «хетцера» увидел идущую наперерез русскую самоходку. Это была «сушка» младшего лейтенанта Евсеева.

– Русская «штуга» слева! – крикнул механик, разворачивая машину стволом к цели.

Он предпочел бы отступить дальше, но от снаряда не убежишь. Заряжающий выстрелил, промахнулся и попытался перезарядить орудие.

– Не успеем, – ахнул механик-водитель.

Бронебойная болванка врезалась под орудийную «подушку» и заклинила ствол. Масло из пробитого откатника попало на раскаленный снаряд и, шипя, загорелось дымным пламенем.

Контуженный механик кое-как выбрался наружу. Заряжающий тащил к люку командира «хетцера». Дым не давал ему дышать, но ефрейтор все же вытолкнул лейтенанта на броню. Начал вылезать сам, но приближалась другая русская самоходка.

Две «сушки» выстрелили одновременно. Кто-то из двоих попал в цель. Бронебойный снаряд угодил в моторное отделение, огонь охватил машину.

Стреляли комбат второй батареи капитан Бакулин и младший лейтенант Иван Евсеев, командир самоходки из третьей батареи. Евсеев угодил под орудийную «подушку». Кто добил «хетцер» – было непонятно. Главное, немец вышел из строя.

Обе батареи действовали по обстановке. Машина Карелина нацелилась на противотанковую пушку. Расчет «гадюки» вырыл капонир на лесистом склоне холма, перед ними было открытое место и удобный обзор.

Снаряд, выпущенный Федосеевым, взорвался с недолетом. Немецкие артиллеристы, видя новую опасность, разворачивали ствол в сторону самоходки Карелина.

– Дорожка! – скомандовал старший лейтенант.

Хижняк, уже попадавший под огонь «гадюки», неохотно тормознул. «Рискует командир», – подумал он. «Сушка» стояла на открытом месте, а до немецкой пушки с ее сильным и точным боем оставалось не более трехсот метров.

– Сейчас мы тебя, паскуду, возьмем, – бормотал наводчик Федосеев, накручивая ручку вертикальной наводки.

– Никита, заснул, что ли! – не выдержал заряжающий. – Бей, пока нас не прикончили. Снаряд уже в казеннике.

На самом деле прошло всего несколько секунд. Просто в подобной ситуации время тянется очень долго. Не выдерживали нервы. Немецкая пушка на таком расстоянии не промахнется и прошибет их броню и рубку насквозь. Сержант Федосеев нажал на спуск.

Отдача орудия встряхнула легкую машину, а осколочный снаряд взорвался рядом с «гадюкой» – точнее мешала разглядеть густая высокая трава.

– Вперед! Заснул, что ли, – толкнул механика Карелин.

Хижняк рванул, как пришпоренный. Лязгнул затвор, принимая в казенник новый снаряд. Капонир, где стояла 75-миллиметровка, заволокло дымом. Осколки выкосили в траве плешину, а сквозь дым угадывался задранный ствол.

– Испеклась, тварь!

Одна из самоходок, зайдя с фланга, ударила в борт «штугу». Раскаленная бронебойная болванка, пробив броню, смяла казенник пушки, разорвала тело заряжающего и врезалась в боеукладку.

В лопнувших гильзах загорелся артиллерийский порох. Огонь и дым наполнили рубку. Командир машины, немецкий лейтенант, воевавший в России с сорок первого года и уже горевший под Смоленском, среагировал мгновенно.

Он выскочил через верхний люк. На нем тлели комбинезон и ботинки. Подгоняя лейтенанта, вслед хлестнул скрученный язык огня. Успел выпрыгнуть и механик. Наводчик, громоздкий унтер-офицер, сумел открыть боковой люк, но, задыхаясь от дыма, потерял сознание.

Экипаж второй «штуги» видел, как взорвались от детонации несколько снарядов. Затем вспыхнул боезапас, сразу четыре десятка снарядов. Плоскую рубку вспучило, вышибло верхний люк, лопнула в нескольких местах броня.

Из огненного клубка вылетали железяки, смятые гильзы, куски тел наводчика и заряжающего. «Штуга» была загружена снарядами под завязку, и рванули они в полную силу.

Экипаж второй «штуги» продолжал посылать снаряды, невольно оглядываясь на огромный костер. Самоходка из батареи капитана Бакулина угодила снарядом в пол брюхо «штуги». Болванка не пробила броню. Ушла рикошетом под днище и надорвала гусеницу в кормовой части машины.

Ответный снаряд пробил массивный кожух орудия «ЗИС-3», небольшой щит, и наискось прошел по броне, контузив сильным ударом командира самоходки.

Сорванное с креплений орудие вышло из строя. Механик уводил подбитую «сушку» в ложбину. Еще один снаряд, выпущенный вслед, пробил кормовую броню рубки, сбил с ног сержанта-заряжающего, рассыпая сноп искр.

Несколько раскаленных крошек угодили в наводчика, но он не почувствовал боли. Посмотрел на смятый, откатившийся до упора казенник. Потряс за плечо заряжающего, не сразу заметив огромную рваную рану на боку и растекающуюся лужу крови.

Перешагнув через тело товарища, нагнулся над лейтенантом, командиром машины.

– Вы живы, товарищ лейтенант?

Тот с усилием открыл глаза, не понимая, что произошло.

– Машина горит? – приподнялся он, хватаясь за броню.

– Нет. Комбинезон тлеет… вот черт!

Наводчик, плюнув на ладонь, погасил мелкие тлеющие отверстия в комбинезоне.

– Почему орудие молчит?

– Потому что два попадания! – закричал наводчик – Гришку насквозь просадило, и орудие разбито. Понятно?

Но лейтенант снова потерял сознание.

Бессильный что-либо сделать, наводчик схватил автомат и длинными очередями ударил по брустверу траншеи, откуда вел огонь пулемет «МГ-42». Механик наконец довел «сушку» до ложбины и облегченно вздохнул.

– Пронесло, – с усилием выдохнул он, вытирая пот со лба.

Немецкий механик-водитель тоже пытался спасти свою поврежденную «штугу», но только глубже зарывался в болотистую землю. Окончательно завяз во влажной почве и сделал попытку выползти, не давая полного газа – «штуга» весила 24 тонны.

Вытащить ее на буксире было некому, «хетцеры» имели массу 16 тонн. Требовались две машины, но обе вели бой. Самоходка Бакулина выстрелила и разбила ведущее колесо «штуги». Машина была обречена.

В неподвижную цель всадили еще несколько снарядов, и «штуга» задымила. Выскочили три человека из экипажа, но подоспевшие десантники уложили двоих автоматными очередями. Третий сумел убежать.

Младший лейтенант Иван Евсеев, удачно подковавший «хетцера», внезапно увидел перед собой зенитную установку, выползающую из-за деревьев. Длинноствольная 37-миллиметровая пушка, установленная на шасси восьмитонного тягача, была опасна не только для самолетов. Имея скорострельность два выстрела в секунду, она пробивала на расстоянии ста метров броню толщиной 36 миллиметров.

Евсеев отчетливо разглядел, как длинный с раструбом ствол поворачивается в его сторону. Наводчик, опытный сержант, не сумел опередить зенитный автомат на вращающемся лафете.

Немецкие зенитчики были натренированы мгновенно ловить цель. Сразу два снаряда ударили по броне, словно огромное зубило, еще несколько штук пронеслись над головой. Затем снаряды посыпались градом. Машину спасало то, что зенитный расчет поспешил и не подпустил русскую самоходку поближе. Небольшие снаряды оставляли на скошенной броне глубокие вмятины и рикошетили в стороны.

Наводчик самоходки Евсеева тоже выпустил бронебойный снаряд и на секунду приподнялся, чтобы лучше разглядеть цель. Зенитный снаряд ударил его в голову, из-под разорванного танкошлема брызнула кровь.

Заряжающий из новичков ахнул и попятился назад, когда рядом с ним свалилось тело товарища, а кровь густой темной лужей растеклась по рубке. Его отрезвил выкрик младшего лейтенанта:

– Фугасный… быстрее!..

– Уже зарядил.

Прежде чем Евсеев выстрелил, еще два зенитных снаряда пробили наружный щит орудия и застряли в лобовой броне рубки.

В такой обстановке, когда тебя расстреливают с двух сотен метров, а рядом лежит погибший товарищ, легко промахнуться. Но Ваня Евсеев попал в цель.

Шестикилограммовый снаряд (молодец заряжающий, догадался зарядить фугас) взорвался под капотом зенитной установки. Взрывом вынесло, отбросило в стороны оба передних колеса, загорелся двигатель. Перекосило лафет, погнуло длинный тонкий ствол, расчет раскидало рядом с горящей машиной.

Это стало переломным моментом боя. Два уцелевших «хетцера», отстреливаясь, уходили в глубь леса. Десантная рота под командой капитана Александра Бобича выбила из траншеи немецкий взвод.

Пехотный батальон быстрым шагом перебирался через ломаные или треснувшие бревна болотной переправы. Взводы один за другим спрыгивали на твердую почву, а затем, рассыпаясь цепью, бежали вслед за десантниками и самоходчиками.

Комбат Бакулин, видя, что бой почти выигран, оживленно раздавал нужные и ненужные команды. Заметив самоходку лейтенанта Зацепина, приказал:

– Догоняйте «хетцеров». А то весь бой ремонтом занимались.

Саша Зацепин, воевавший с весны сорок третьего года, дважды раненный, награжденный орденом и двумя медалями, скрипнул зубами от злости. В бой он вступил одним из первых, подбил «хетцера», но, получив снаряд в гусеницу, под огнем сумел произвести ремонт.

Два уцелевших «хетцера» уже исчезли в лесу вместе с остатками взвода охранения. Наверняка затаились в засаде и ждут, когда самоходки полезут их догонять. Начальство не даст им уйти далеко и не позволит русским расширить плацдарм.

Кроме того, у немецких пехотинцев имелись реактивные противотанковые ружья «офенрор». Эти полутораметровые трубы на расстоянии ста метров пробивали кумулятивными минами любую броню.

– Зацепин, что, один пойдет? – вмешался Карелин. – Надо дождаться пехотного батальона. Он уже на подходе.

– Пока ждем, немецкие танки появятся. У нас десантная рота имеется. Бери Зацепина, еще одну самоходку – и вперед.

Сам Бакулин лезть в глубину леса не считал нужным. Командир отряда должен остаться на отвоеванной позиции. Кроме того, вскоре должен появиться командир полка Тюльков, ему есть что доложить. Уничтожены четыре немецких «штуги», зенитная установка и противотанковая пушка. Его помощник насчитал восемнадцать убитых фрицев.

– Еще с десяток в горящих «штугах» остались, – не менее оживленно докладывал он. – Так что ударили крепко.

Карелин вместе с Иваном Евсеевым проверяли его избитую 37-миллиметровыми снарядами «сушку». Тело погибшего наводчика лежало накрытое шинелью рядом с машиной.

Бакулин подошел ближе, глянул на пробоины, тело наводчика и поторопил старшего лейтенанта:

– Не тяни волынку. Заводи машины, – и зашагал дальше.

– До конца батарею угробить хочешь? – огрызнулся вслед Павел Карелин. – Ванька чудом из поединка вышел. Эти зенитки танки пробивают, а Евсеев с его хилой броней вдребезги разнес установку. Потому что не растерялся.

Лейтенант Зацепин тоже осмотрел вмятины и заметил:

– Ванька не растерялся, а фрицы второпях чем попало садили: и осколочными и зажигательными. Если бы обоймы с бронебойными снарядами заранее приготовили, прикончили бы наш «фердинанд».

– Молотили и бронебойными, – самолюбиво заметил младший лейтенант. – Вон какие вмятины, и рубка в двух местах пробита.

– Нормально, Ваня. Уделал ты зенитку, – успокоил друга лейтенант Зацепин. – А в лес без пехоты бесполезно соваться. В упор сожгут из своих реактивных ружей оставшиеся «сушки».

Неизвестно, чем бы закончился спор, но заработала рация в машине Карелина. Командир полка Тюльков искал Бакулина.

– Он здесь, неподалеку. Позвать? – ответил в трубку Павел.

– Не надо. Доложи коротко обстановку.

– Плацдарм взяли, метров семьсот в глубину и километр по фронту. В строю шесть машин. Подходит пехотный батальон.

– Продвинуться вперед возможность есть?

– Опасно. Ввяжемся в бой – оголим фланги. Фрицы зажмут и сбросят нас в болото.

Подбежал Бакулин и выдернул из рук Карелина трубку:

– Здравия желаю, товарищ подполковник Высадились сравнительно благополучно, уничтожили четыре немецкие самоходки, оттеснили остальные силы в лес.

– Понял. Молодцы. Закапывайся глубже. Как с боеприпасами?

– Поизрасходовались, пока заслон выбили. Тут еще пушка была и зенитная установка. Тоже уничтожили.

– В общем, закрепляйтесь. Вперед пока не лезьте, – закончил разговор Тюльков. – Я буду через час.

Юрий Акимович Бакулин, взбудораженный удачным боем и похвалой командира полка, раздавал указания, шутил. Затем собрался сходить к командиру пехотного батальона, согласовать дальнейшие действия. На минуту придержал Карелина.

– Слушай, ты много на себя не бери. За обе батареи я отвечаю. Тебе не обязательно разговоры с Тюльковым заводить.

– Я только на его вопросы ответил.

– Мог бы меня сразу позвать.

Когда Павел, козырнув, шел к своим машинам, Бакулин вполголоса бросил вслед:

– В бою бы так шустрил!

В это же время шестерка пикирующих бомбардировщиков «Юнкерс-87» обрушили на бревенчатую дорогу через болото серию авиабомб. К лету сорок четвертого года эти самолеты стали более уязвимыми из-за своей малой скорости (400 километров в час) и слабого оборонительного вооружения.

Но они имели два важных качества: бомбовую нагрузку до полутора тонн и высокую точность бомбометания. Фугасные «полусотки» проделали огромные бреши, переломав и раскидав сотни бревен. Повсюду зияли глубокие воронки, наполненные болотной жижей и обломками древесины.

Переправа была выведена из строя. Среди вывороченных бревен горело несколько вездеходов. По обочинам, проваливаясь по пояс в воду, связисты прокладывали телефонную линию. Саперы заново принялись за свою тяжелую работу, восстанавливать гать.

«Юнкерсам» не дали безнаказанно уйти. Появившиеся с опозданием скоростные «Яки» сбили три бомбардировщика. Четвертый, получив многочисленные пробоины, упал в болото. Лишь два «юнкерса», снизившись до минимальной высоты, едва не задевая верхушки деревьев, сумели убраться на свои аэродромы.

Экипажи самоходок спешно рыли капониры. Пехотный батальон расширял немецкие траншеи, маскировалась батарея «сорокапяток», рыли окопы для противотанковых ружей.

Пехотный комбат Петр Максимович Клычко, грузный дядька, лет под пятьдесят, был из породы старых солдат, начинавший свой военный путь еще в Первую мировую. Был старшиной роты, получившись, командовал взводом и долго носил два кубаря в петлицах (лейтенант). Несмотря на малое образование, его наконец поставили на батальон, которым он разумно и умело командовал уже полгода. Получил «майора» и второй орден.

Бакулин, угостив комбата папиросой, начал было показывать дымившиеся немецкие «штуги» и разбитую зенитную установку, но майора без конца отрывали от разговора подчиненные. Это раздражало капитана. Казалось, тот не обращал внимания на самоходчика, желавшего похвалиться своими успехами.

– Устарели ружья, – кивнул Бакулин на расчет ПТР. – У немецких танков броня минимум полста миллиметров.

– Сойдут на нашу бедность, – невозмутимо ответил Клычко. – В случае чего вы поддержите.

И замахал рукой, подзывая какого-то лейтенанта.

– Мы-то поддержим, только машин у меня маловато. Слышал, наверное, с переправы, какой тут бой разгорелся?

– Нас в это время «юнкерсы» фугасами глушили. Торопились на сушу выбраться.

Затем комбат приказал подошедшему лейтенанту выслать вперед две группы разведки.

– Далеко не углубляйтесь. Саперов с собой захватите, проверьте, не натыкали ли фрицы мин.

– Есть, – козырнул лейтенант.

– Твои не проверяли? – спросил комбат у Бакулина.

– Не до того было.

– Надо было позаботиться. Когда наступление продолжится, можем крепко вляпаться. Ладно, я пошел по своим делам.

Вопрос насчет мин Бакулину не понравился. Конечно, ему надо было сразу выслать вперед разведку. И отделение саперов у него имеется. Замечание комбата неприятно кольнуло самолюбие. Ну и хрен с ним, с этим майором. Плацдарм не он, а Бакулин взял!

Много чего повидавший пехотный комбат мельком глянул на подбитые «штуги» и зашагал вдоль траншеи. То, что вражеские машины догорают, это хорошо. Однако для его батальона главным сейчас было хорошенько зарыться в землю на случай вражеской атаки и выяснить, какими силами располагают немцы.

Бакулин вернулся к своим. Павел Карелин вместе с младшим лейтенантом Евсеевым возились вокруг исклеванной зенитными снарядами самоходки.

Трое ребят покрепче с помощью кувалды и куска железа заклепывали пробоины в броне. Грохот стоял оглушительный, и капитану это не понравилось. Он хотел сделать замечание, но понял, что шум сейчас не имеет значения.

После боя, в ходе которого русские закрепились на плацдарме, немцы знают место их нахождения. Звон кувалды пустяк, фрицы наверняка готовят контрудар, пока разрушена переправа и нет возможности перебросить дополнительные силы.

Еще один самоходчик мыл рубку. Когда выжимал тряпку и выливал воду из ведра, капитан заметил, что вода красная от крови. На некоторое время работа прекратилась, все козырнули Бакулину, даже строптивый старший лейтенант Карелин.

– Продолжайте, – кивнул капитан и осмотрел пробоины. – Крепко вас подковали.

– Машина в строю, – ответил Карелин. – А Иван Иваныч молодец. «Штугу» поджег и зенитную установку раздолбал. Считаю, что орден заслужил.

– Кто это такой – Иван Иваныч? – прищурился капитан.

– А вот, Евсеев Ваня.

Бакулин оглядел мелкого ростом невзрачного младшего лейтенанта в прожженном комбинезоне.

– Ну, положим, «штугу» другой экипаж уничтожил. Кажется, мой. Или не так?

Сказано было вроде в шутку, но капитан смотрел на Павла Карелина с долей вызова. «Штуга», которую уничтожил экипаж Бакулина, до этого получила два попадания, свернуло набок пушку, горело масло. Такую легко добить. Но капитан не желал отдавать какому-то младшему лейтенанту свою победу.

Карелин отвернулся, а Евсеев согласно кивнул:

– Так точно, товарищ капитан. Ваш снаряд фашиста добил.

Подошли четверо десантников с самодельными носилками и обратились к младшему лейтенанту:

– Мы забираем тело наводчика?

– Забирайте. Братская могила готова?

– Так точно. И ребята погибшие рядом лежат. Еще двоих из самоходки надо вытащить, когда она остынет.

– Ты, что ли, насчет похорон распорядился? – спросил Карелина капитан.

– Я, – коротко ответил Павел. – Командир десантной роты Александр Бобич занимается. Девять человек погибли.

– А у нас?

– Десантная рота в штат полка входит, так что все наши. С прошлой весны вместе воюем.

– Ты бы лучше позаботился насчет маскировки и готовности отразить немецкую контратаку. – Бакулин невольно повторил слова старого комбата Клычко.

– Мы этим и занимаемся. Я наводчика с утонувшей самоходки Евсееву передам. Не возражаете?

– Не возражаю. Вот это ты умеешь. Машины топить и с докладом к командиру полка вовремя подлезть.

Замечание было несправедливым. Карелин знал Бориса Прокофьевича Тюлькова с января сорок третьего (тогда он был зампотехом полка) и был поставлен на должность комбата именно Тюльковым. Однако хорошим отношением не злоупотреблял и с личными просьбами не лез.

Поэтому ходил почти год в старших лейтенантах, не напрашиваясь на капитанское звание. И получил наград не больше других комбатов, хотя имел на счету несколько подбитых немецких танков и самоходок, участвовал в рейдах и считался одним из лучших командиров в полку.

Два ордена Красной Звезды и две медали. Плюс четыре ранения. После одного едва оклемался, отлежав три месяца в госпитале.

Вскоре появился командир самоходно-артиллерийского полка Борис Прокофьевич Тюльков. С помощью саперов он вывел через полуразрушенную переправу бронетранспортер «скаут», который считался командирской машиной.

Подполковник Тюльков имел большой опыт, и командир корпуса запретил ему участвовать в атаках на самоходках с легкой броней.

– Угробят, кто полком руководить будет? Начштаба бумаги у тебя хорошо составляет, а замполит в тылу боевой дух поднимает. Да и не влезет он на «фердинанд» – слишком брюхо большое.

Борис Прокофьевич не спорил. Было время, водил полк в атаку, имел ранения. Сейчас руководил наступлением из своего «скаута».

Пока добрались до плацдарма, несколько раз застревали. С помощью лебедки кое-как вытащили завязший грузовик «порше» с тремя тоннами боеприпасов.

– Сто пятьдесят снарядов всего сумели подвезти, – выливая болотную жижу из сапог, сказал подполковник. – Харчей немного, махорки. Зато доктора привез. Раненых много?

– Человек пятнадцать, – ответил Бакулин. – Из них шесть-семь тяжелые.

– Сейчас разберемся, – кивнул хирург полковой санчасти.

Вместе с медсестрой и двумя санитарами он направился к соснам, в тени которых лежали раненые. Павел невольно поглядел вслед.

В прошлом году он встречался с медсестрой полковой санчасти Катей Маренковой. Любовь-нелюбовь – на войне трудно понять. Но решили, что если доживут до победы, то поженятся. Не получилось. Катя погибла в сентябре, переправляясь через Днепр. Буксир, на котором находились медсестры и санитары, угодил под тяжелый снаряд и затонул. Никто не выплыл.

Тюльков собрал короткое совещание. Сообщил, что саперы уже начали восстанавливать переправу, а пока главной задачей остается удерживать захваченный плацдарм. Было бы неплохо расширить его.

– Кто и что перед нами? – спросил подполковник Бакулина.

– Два уцелевших «хетцера», остаток взвода охранения. Наверняка фрицы подбросили подмогу.

– В каком количестве?

– Ну, пехоты немного, возможно, противотанковые пушки.

– Юрий Акимович, ты хоть разведку провел?

– Провел, но людей мало. Самоходки в порядок приводили, маскировали.

Вмешался пехотный комбат Клычко, который тоже присутствовал на совещании. Говорил он короткими рублеными фразами:

– Я послал две группы по пять человек. Высмотрели две «штуги», три полевые пушки, бронетранспортер. Пехоты там уже не меньше ста человек. Саперы мины ставят.

– И все?

– Думаю, в глубине еще какие-то силы есть. Ребята не смогли далеко проникнуть, обстреляли их. Один разведчик погиб, двоих подранили. Примерный план немецких позиций командир разведки накидал. Вот, гляньте, товарищ подполковник.

– Как думаешь, – спросил Тюльков, рассматривая план, – сумеем мы еще хотя бы на полкилометра продвинуться?

Клычко утвердительно кивнул.

– Думаю, сможем. Фрицы пока еще в себя не пришли, укрепления впереди отсутствуют.

– Нам как раз этого расстояния не хватает, чтобы переправу от прямого огня защитить. Но место здесь лесистое, самоходки следом за пехотой пойдут. Поддержат огнем. Иначе сожгут обе батареи из реактивных ружей, если машины вперед сунутся.

Майор покрутил головой, засмеялся.

– Чужими руками жар загрести хотите.

– Другого выхода нет. Останемся на этой открытой полосе – фрицы нас до вечера прикончат. Три полевых орудия у них имеются плюс «хетцеры». Подтянут еще минометы и перепашут наши позиции. Надо срочно вклиниться в лес, оттуда нас уже не вышибут. И сделать это как можно быстрее, пока немцы после своих потерь не опомнились.

Пехотный комбат и сам понимал ситуацию. Спорить и рассуждать, кому идти впереди, только время терять. Легкие самоходки и созданы для того, чтобы пехоту огнем поддерживать. С их броней напролом идти – верная гибель.

Надо бросать батальон в бой, захватить лесной участок и продержаться до ночи. Тем более атаку поддержат самоходки. А ночью переправу наверняка восстановят, подтянут артиллерию, пехоту, возможно, танки. Тогда уже легче дышать станет.

Атака прошла относительно успешно. Командиры рот свое дело знали и перебежками отвоевывали участок за участком. Самоходки шли следом, подавляя снарядами огневые точки.

Без потерь не обошлось. Погибли человек двенадцать, но спешно укрепляемую немецкую оборону проломили. Оба «хетцера» снова сумели уйти, но две полевые 75-миллиметровки уничтожили огнем самоходок.

Разбили прямыми попаданиями три пулеметных расчета и недостроенный дзот. Захватили среди трофеев несколько ящиков патронов и гранат, консервы, полевую кухню. Большинство своих убитых немцы унесли. Обнаружили шесть мертвых тел, взяли в плен молодого солдата лет девятнадцати.

На новом месте снова окапывались. Впрочем, часть траншей немцы уже вырыли. Настроение поднялось. Разжившись трофейным ромом и спиртом, некоторые бойцы, да и лейтенанты, ходили навеселе, предлагали выпить самоходчикам.

– Не спаивайте моих, – отгонял особенно назойливых Павел Карелин. – Если выпивши в бой пойдем, сгорим, как свечки. Реакция притупляется.

Хижняк взял протянутую фляжку и опустил ее в люк.

– После выпьем. За ваше здоровье.

– И за победу тоже!

– До нее еще дожить надо.

На временном командном пункте допрашивали пленного пулеметчика. Тот был уверен, что его расстреляют, однако держался с демонстративной уверенностью. На вопросы отвечал, но делал вид, что плохо понимает перевод.

Адъютант Тюлькова, лейтенант, закончивший два курса филологического института, за год пребывания на фронте немецкий язык освоил неплохо. Покраснев от злости, повернулся к подполковнику:

– Дурака валяет.

– Предупреди, если будет дурить, расстреляем. Нам с ним некогда возиться.

Но немец заговорил по-русски сам, обращаясь к Тюлькову:

– Господин оберст, можно подумать, что меня ожидает что-то хорошее. Ваш полк в окружении, с пленными возиться некогда.

– Для тебя место найдем, если разговор получится.

Пулеметчик знал немногое. Сообщил, что скоро ждут прибытия артиллерии и штурмового батальона. Солдатам зачитали приказ о том, что в течение суток русский десант должен быть уничтожен.

– Смело держишься, – усмехнулся подполковник.

– А чего мне терять?

– Собственная жизнь – это мало?

– Думаю, что из вас тоже немногие доживут до вечера.

– Сынок, ты, наверное, забыл какой сейчас год?

– Сорок четвертый, ну и что из этого? Думаете, если англичане с американцами открыли второй фронт, то вы уже победили? Напрасно. Сколько попыток наступать вы делали весной, и все они закончились неудачно. Вы и сейчас находитесь в окружении.

– Мне некогда заниматься болтовней, – резко оборвал солдата Тюльков.

Дальнейший разговор не получился. Солдат то начинал давать показания, то срывался на выкрики. Создавалось впечатление, что он либо перенес контузию, либо является убежденным нацистом и по-прежнему уверен в победе Германии.

Тюльков собирался приказать отвести пленного и посадить в одну из пустующих землянок, но внезапно начался обстрел. Не менее пяти-шести минометов вели беглый огонь.

В этом болотистом месте не было надежных укрытий. Вода выступала уже на глубине метра, а в низинах мутная жижа сочилась, едва начинали копать. Обычно глубокие, аккуратно замаскированные немецкие блиндажи и землянки возвышались хорошо заметными буграми.

Защищал в основном лес. Но десятки мин, взрываясь по всей площади, находили свои жертвы. Некоторые врезались в стволы осин и берез, разбрасывая с высоты веер осколков.

Гибли и получали ранения в основном молодые, необстрелянные бойцы. У них не выдерживали нервы: начинали метаться в поисках более надежного укрытия и падали один за другим.

Комбат Клычко открыл ответный огонь из четырех своих минометов. Командиры взводов хватали метавшихся солдат, валили на землю.

– Куда несешься? Совсем башку потерял?

– Лежать! От мины не убежишь.

– Вон траншея, ползи туда.

Тюльков поймал ухмылку на лице пленного. За месяц перед этим командир полка получил известие о гибели сына, недавно закончившего артиллерийское училище. Лицо подполковника дернулось в непроизвольной гримасе:

– Ты чему радуешься, фриц?

– Я не Фриц. Меня зовут Дитрих.

Это стало последней каплей.

– Выведите его!

Старшина Николай Шендаков, помощник командира взвода разведки, с ненавистью поглядывающий на пленного, вытолкнул его из блиндажа. Немец вцепился пальцами в дверной косяк.

– Пощадите, господин полковник!

Старшина, потерявший в этой войне половину родни, не раз видевший, как сгорают заживо в боях самоходчики, пинком выбросил наружу молодого нациста Дитриха.

– Поздно пощады просить! По нашим до последнего из своего пулемета садил. Вон, от пороха вся морда закопченная. Старался, гаденыш.

Оттащив шагов на десять, дважды выстрелил из пистолета. Спасаясь от мин, вернулся в блиндаж и закурил. Руки старшины тряслись. Он воевал в самоходно-артиллерийском полку давно, но расстреливать пленных не приходилось.

Через какое-то время к минометам прибавились гаубицы, которые сосредоточили огонь на левом фланге. Затем началась контратака. Короткими перебежками немцы стремились вклиниться в оборону именно на левом фланге.

Обе батареи самоходок в отражении атаки пока не участвовали. Командир полка Тюльков не хотел, чтобы немецкие артиллеристы засекли замаскированные машины раньше времени.

Для легких «сушек» был опасен даже минометный обстрел. Рубка открытая, если мина влетит сверху, то три человека из экипажа будут наверняка убиты или тяжело ранены. Кроме того, был ограничен запас снарядов. Их берегли на случай танковой атаки.

Пехотный батальон майора Клычко пока справлялся. Но стрельба приближалась то в одном, то в другом месте. Иногда слышались взрывы ручных гранат, признаки близкого боя, который может вот-вот перейти в рукопашную схватку.

Десантный взвод держал вторую линию обороны и одновременно охранял самоходки от прорыва гранатометчиков и саперов. К машине Карелина подошел командир роты капитан Бобич. Оба закурили, прислушиваясь к стрельбе.

Павел помнил Сашу Бобича, долговязого младшего лейтенанта, начавшего свой боевой путь под Харьковом в марте сорок третьего. Тогда их батарея «сушек» спасла взвод Бобича, а младший лейтенант был поставлен командовать ротой.

Бывший недоучившийся студент, только что закончивший курсы младших лейтенантов, пытался ручным пулеметом отогнать немецкий бронетранспортер, чем сразу заслужил уважение и самоходчиков, и своих бойцов.

Много воды утекло с тех пор. Александр Сергеевич Бобич носил уже четыре звездочки на погонах, имел два ордена и несколько медалей. Скулу пересекал давнишний шрам, след осколка.

– Кажется, отходят фрицы, – сказал Бобич. – Стрельба отдаляется.

– Значит, будем ждать нового обстрела. Начнут снова долбить, пока саперы переправу не восстановят и основные силы сюда не перекинут.

– Упорно немцы дерутся. Я думал, после Курской дуги будут бежать без остановки, – рассуждал капитан. – В газетах трубят, гоним фашистов. А они на Днепре три месяца держались. Помнишь, сколько на переправах людей погибло?

– Помню. Катя Маренкова там погибла.

– Неужели немцы верят еще в свою победу? Удар за ударом получают, а дерутся отчаянно. Взять хоть этого пленного. Чуял смерть, а вел себя нагло, гаденыш.

– Из Белоруссии прямая дорога на Германию. На своей земле они еще сильнее драться будут.

Заряжающий Костя Бурлаков с автоматом наготове следил за лесом, откуда могли появиться немцы. День близился к вечеру. В неподвижном воздухе звенели комары, которые ночью не дадут покоя.

– У, гад, сколько крови высосал, – звонко хлопнул себя по щеке Костя.

А через минуту зазвенела, набирая высоту, первая немецкая мина.

– Всем, кроме механика, в укрытие! – приказал Карелин.

Капитан Бобич спешил к своим десантникам. Экипаж самоходки Карелина укрылся в узкой неглубокой щели, где хлюпала под ногами болотная жижа. Правда, сверху соорудили двойной накат из березовых плах, но выдержат ли они обстрел?

Карелин перебежками проверил три другие самоходки своей батареи. Потерь пока не было. Но мины падали все гуще. Где-то впереди раздался крик раненого бойца, на пригорке горел сушняк.

В придачу к обычным осколочно-фугасным минам немцы пускали зажигательные, начиненные фосфорной начинкой. Сырая почва спасала от пожара, однако ядовитый серый дым заставлял людей вылезать из укрытий.

Падали «прыгающие» мины. Коснувшись земли, срабатывал вышибной заряд, и мины подскакивали вверх, взрывались на высоте человеческого роста, доставая бойцов в укрытиях. Росли потери. В нескольких местах мины угодили в траншеи и узкие защитные щели. Погибли и получили ранения около двадцати человек из пехотного батальона.

Еще одна мина попала в артиллерийский погреб, где хранились ящиков пять снарядов к «сорокапяткам». Большинство зарядов было бронебойным. Взрыв от детонации получился не такой и сильный, но вспыхнувший порох указал цель.

Новая серия мин обрушилась на орудийный расчет, выбив его почти целиком. Прямое попадание вывело из строя противотанковую пушку.

Фосфорная мина взорвалась рядом с самоходкой лейтенанта Зацепина. Пока тушили брезент и сбрасывали с брони комки горящего фосфора, сильно обгорел наводчик.

Все ждали темноты, когда восстановят бревенчатую дорогу и подойдет подмога. Но саперов непрерывно обстреливали. Когда переправа была почти готова, на нее обрушила огонь батарея 150-миллиметровых гаубиц.

В течение сорока минут вновь проложенная дорога была разбита попаданиями тяжелых снарядов. Все это произошло ночью.

Теперь помощи ждать было бесполезно. Справа и слева продолжалась артиллерийская стрельба. Наступление, начатое утром 22 июня (из осторожности названное «разведкой боем»), продолжалось на широком фронте в 400 километров.

На рассвете 23 июня, когда уже была разрушена переправа и отрезанный десант ждал новой атаки, сразу в нескольких местах раздался грохот орудийной канонады. Отрезанный от своих, десант не знал, что после разведки боем началось основное наступление, известное в истории как операция «Багратион».

Глава 2. Удержать плацдарм

В ходе успешных наступательных операций к июню 1944 года советскими войсками была освобождена большая часть территории страны. Но оставались оккупированными более 70 процентов Белоруссии, некоторые северные области России, часть Западной Украины, Молдавия, Прибалтика.

В мае сорок четвертого года был подготовлен план операции по освобождению Белоруссии, получивший название «Багратион».

Линия фронта на этом участке проходила по реке Припять, восточнее Витебска, Орши, Могилева, образуя огромный выступ в сторону Москвы, в центре которого уже три года находился в оккупации Минск. Восточный край Белорусского выступа был менее чем в 500 километрах от Москвы. Расстояние очень небольшое и опасное.

Даже в сорок четвертом году после наших побед на Курской дуге, стремительного броска к Днепру, освобождения Киева немецкая авиация продолжала авиационные налеты на Москву. Об этом в средствах массовой информации не сообщалось. Налеты на столицу страны никак не вязались с бодрым тоном газет, где в каждом номере сообщалось об успехах Красной армии.

Большинство самолетов не могло прорваться сквозь сильный зенитный огонь и сбрасывало бомбы на окрестности. Но сам факт говорил об опасной близости врага к столице Советского Союза.

Красная армия в начале сорок четвертого года предприняла несколько попыток оттеснить немецкие войска и срезать Белорусский выступ. Удары оказались неудачными и обернулись большими потерями в людях и технике.

Можно говорить о недостаточной продуманности этих попыток, однако нашим войскам противостояла сильная и опытная группа армий «Центр». Самая мощная из гитлеровских группировок.

В сорок первом году она гигантским катком прошла от западных границ Советского Союза и была остановлена лишь под Москвой. Командующий группы фельдмаршал Эрнст Буш был твердо намерен удержать свои позиции в Белоруссии, а при возможности нанести ответный контрудар.

Если посмотреть на военную карту июня сорок четвертого года, сразу бросается в глаза, что при удачном наступлении Красной армии и освобождении Белоруссии наши части выходят на границу разбухшей, как паук, Германии. А расстояние до Берлина составит немногим более пятисот километров.

Гитлер видел эту опасность, но считал, что в таком месте русские ничего не добьются. Здесь была возведена мощная оборонительная линия глубиной свыше двухсот километров, получившая название «Фатерланд» (в переводе с немецкого – «Родина» или «родная земля»).

Никогда Беларусь не была родной землей для немцев. Все три года здесь велась ожесточенная партизанская война против оккупантов. Видимо, название давало понять солдатам вермахта, что это последний рубеж. Потерять его – означало открыть дорогу в Германию.

Система укреплений была защищена также лесными массивами, болотистыми поймами, множеством речек. Этот рубеж защищали один миллион 200 тысяч солдат и офицеров вермахта, около тысячи танков и самоходных установок, 1350 боевых самолетов, девять тысяч орудий и минометов.

Немецкое командование полагало, что сама труднопроходимая местность не даст Красной армии возможности провести здесь крупную стратегическую операцию. Гитлер считал, что главное летнее наступление будет южнее, на Украине. Именно там были сосредоточены основные немецкие войска.

Поначалу и Сталин сомневался в выборе направления главного удара – возникало слишком много сложных проблем. Болота и лес не дадут развернуться танковым и механизированным корпусам. После стремительного наступления к Днепру, взятия Киева, десятков других крупных городов советские люди ждали новых мощных ударов по врагу. За действиями Красной армии внимательно следили союзники, американцы и англичане, которые 6 июня высадились в Нормандии и открыли второй фронт.

Не завязнет ли наступление среди болот и многочисленных водных преград? В то же время Верховный главнокомандующий понимал, что, если операцию хорошо подготовить, ее успех переломит коренным образом обстановку на всем фронте.

Подготовка к операции «Багратион» длилась два месяца. В наступлении предстояло участвовать войскам четырех фронтов: 1-го, 2-го, 3-го Белорусского, а также Прибалтийского.

К сорок четвертому году Ставка располагала значительными стратегическими резервами. В краткие сроки был обеспечен более чем двойной перевес в людях. Наши войска в четыре раза превышали немецкую группировку в количестве артиллерии и самолетов, а соотношение танков и самоходных установок было больше в пять раз.

По численности войск и техники это была самая масштабная операция за три года войны. Готовили ее лучшие полководцы Красной армии: Жуков, Рокоссовский, Василевский, Черняховский, Баграмян и другие талантливые военачальники.

Успех начавшейся операции слагался из действий корпусов, дивизий и полков. Моей целью является не историческое исследование. Я показываю битву за Белоруссию глазами простых солдат и офицеров самоходно-артиллерийского полка и пехотных частей. Именно в беседах и встречах с «окопниками» – рядовыми, сержантами, лейтенантами, капитанами – я черпал материалы для своих книг.

Итак, я возвращаюсь к плацдарму, который заняли две батареи самоходчиков и пехотный батальон.

– Уничтожьте эти чертовы гаубицы! – кричал по рации начальник оперативного отдела корпуса. – Они не дадут восстановить переправу.

Подполковник Тюльков мог только ответить «есть!», не задавая лишних вопросов.

Все было ясно и так. Разрушенная во второй раз переправа тормозила наступление наших войск, а для тех, кто находился на плацдарме, означало лишь одно – без подмоги они долго не продержатся. Словно прочитав эту мысль, начальник оперативного отдела, молодой полковник, предупредил Тюлькова:

– Плацдарм держать хоть зубами. Если немцы вас отбросят, придется брать его заново. А это лишних дня два или три. Понял?

Связь оборвалась, и Борис Прокофьевич Тюльков положил трубку. Приказал связистам проверить линию и подумал, что если немцы прорвут их оборону, то людей не сбросят, а просто уничтожат. Утопят, добьют среди обломков переправы.

Он обошел еще раз позиции, переговорил с комбатом Клычко. Боеприпасов, своих и трофейных, хватит, чтобы продержаться день. Самоходчики дежурили возле машин, замаскированных в неглубоких капонирах в сотне метров за пехотными траншеями. Старались не высовываться, напряженно прислушиваясь к отзвукам орудийной канонады.

– Наши наступают, товарищ подполковник? – спрашивали его.

– Наступают. Бакулин, докладывай о любом движении немцев. Огонь открывать не торопись. Неизвестно, что нам тут готовят.

Когда вернулась разведка, посланная на поиски немецкой гаубичной батареи, вызвал к себе Петра Клычко, командира десантной роты Александра Бобича и командиров самоходных батарей Юрия Бакулина и Павла Карелина.

– Мужики, плацдарм держать, это само собой. Отступать нам некуда. Но с немецкими гаубицами надо что-то срочно решать. Николай Лукьянович, докладывай.

Старшина Шендаков развернул карту-двухверстку.

– Вот здесь, у южной оконечности, стоят четыре пушки. Судя по всему, шестидюймовые. Нашим с того берега их не видно, деревья закрывают. А переправа у немцев как на ладони. Бьют с закрытой позиции. Кроме артиллерийских расчетов, подходы прикрывает охранение. Видели один крупнокалиберный пулемет и пару «МГ-42», возможно, имеются минометы.

– Сумели протащить «шестидюймовки», а они ведь тонн шесть весят, – заметил Бакулин. – Что там за пушки?

– Короткий ствол, метра два, не больше, откатник во всю длину небольшой щит, – обстоятельно докладывал опытный старшина.

– Ясно, – сказал Тюльков, хорошо разбиравшийся в образцах немецкой артиллерии. – Скорее всего, это полковые орудия «С-33». Калибр 150 миллиметров, вес даже в походном положении менее трех тонн. Подходящая штуковина переправы разбивать. И перетаскивать их в здешних местах удобно. Хоть лошадьми, хоть вездеходами.

После короткого совещания было решено направить для уничтожения батареи три самоходки, взвод десантников, пехотный взвод, отделение саперов и разведку.

– Самоходки возглавит Павел Карелин. Десантников, пехоту и саперов поведет капитан Бобич. Основной удар должны нанести десантники и саперы. С ними будет огнеметный расчет. Самоходки вводить в бой, только если возникнут осложнения.

Подполковник закурил папиросу, задумался. Спохватившись, пустил пачку «Эпохи» по кругу:

– Закуривайте, ребята, – потом в сердцах выругался. – Не возьмешь так просто эти гаубицы.

Все понимали, что любая тяжелая батарея охраняется усиленно. Орудия дорогие, эффективные в бою. Там могут быть и зенитное прикрытие, легкие противотанковые пушки, пехотный взвод с пулеметами.

– Тебе, Павел, наверняка пострелять придется, – продолжил Тюльков. – Действуйте по обстановке. Если сумеете огнеметом, гранатами и взрывчаткой обойтись – хорошо. Если нет, вступают в бой твои «фердинанды».

Когда готовили машины, начался минометный обстрел. Командир полка торопил ротного Бобича, затем приказал Карелину:

– Лейтенанта Зацепина оставь на позиции. Старшим в группе будешь ты. Но первый удар наносит капитан Бобич. Ясно?

– Ясно, – отозвались Карелин и Саша Бобич.

Павел Карелин получил из резерва еще одну самоходку. Это была командирская машина Тюлькова, которой он усилил батарею старшего лейтенанта, где остались в строю всего три «сушки». Сейчас одну из самоходок он оставлял в тылу, зная, что лейтенант Александр Зацепин при необходимости может заменить выбывшего командира батареи.

Подошли саперы, нагруженные взрывчаткой, батальонная разведка.

– Ну, с Богом, ребята!

Старый артиллерист Борис Прокофьевич Тюльков не ошибся. Немцы сумели подтянуть через низины и протоки батарею гаубиц «С-33». Хотя официально они именовались «тяжелые пехотные орудия», но для своего калибра 150 миллиметров имели в боевом положении (без лафета) сравнительно небольшой вес – всего 1700 килограммов.

Это позволяло расчету из 8–9 человек вручную, без помощи тягачей, перекатывать пушки на запасные позиции и быстро маскировать их.

Неожиданного и скрытного удара не получилось. Впрочем, на это мало рассчитывали и Тюльков, и Карелин. Поэтому группа была усилена пехотным взводом.

Отделение разведчиков во главе со старшиной Шендаковым разглядело дополнительный пост, выставленный совсем недавно. Трое немцев лежали в неглубокой траншее возле пулемета «МГ-42». Для того чтобы пройти дальше, требовалось либо менять маршрут и углубляться в лес, либо бесшумно уничтожить пост.

Николай Шендаков, жилистый, крепко сбитый рыбак с Азова, вместе с двумя помощниками решил обойти пулеметный расчет с тыла. Однако сделать это оказалось непросто.

Не зря такие места называют «гнилыми». Сырая земля была усеяна упавшими березами и осинами, которые подгнивали на корню. Кроме того, между кочками разведчиков подстерегали «болотные окна», участки жидкой почвы.

Заметить их было сложно. Сделав неосторожный шаг, человек проваливался по колено или по пояс. Шендаков попытался обойти опасный участок, но один из разведчиков наступил на ветку. Пулеметчики были настороже, сразу услышали треск и дали несколько очередей.

Действовать следовало быстро. Николай подполз ближе и бросил две «лимонки». Затем все трое разведчиков вскочили и кинулись к расчету. Навстречу ударила автоматная очередь, один из разведчиков был тяжело ранен. Расчет добили, но внезапность была потеряна. Раненого срочно понесли в тыл.

– Теперь только напролом, – связался по рации с двумя своими машинами Карелин.

Два взвода во главе с капитаном Бобичем бежали к батарее. От них не отставали саперы и огнеметчик со своим помощником.

По наступающим открыли огонь из станкового пулемета «зброевка». Спустя минуту гулко замолотил крупнокалиберный пулемет. Самоходки не могли сразу подавить их огонь. Все три машины были вынуждены сделать крюк, чтобы не завязнуть в болотистой низине, над которой густым облаком кружилась мошкара.

Оба взвода несли потери. Продвигались быстрыми перебежками под прикрытием ручных пулеметов. Получалась лобовая атака, которую всячески пытался избежать капитан Бобич, но не смог. Другого варианта не оставалось.

Немецкие артиллеристы выкатили из капонира одно из орудий и разворачивали его в сторону мелькнувших русских самоходок. Обер-лейтенант, командир батареи, отдавал команды второму расчету, который с трудом выталкивал из вязкой земли вторую шестидюймовую пушку.

Александр Бобич понимал, что самоходки, которые вынырнут из ложбины, сразу же встретит снарядом орудие, уже изготовленное к стрельбе. Вряд ли оно промахнется. Через минуты вытолкнут наверх второе орудие – две тяжелые пушки будут вести огонь по самоходкам почти в упор.

Капитан пытался поднять в атаку оба взвода. Один хороший рывок – и бойцы забросают гранатами пушки. Но люди вжимались в землю. Спасались от плотных пулеметных трасс, которые свистели над головой, вонзались в вязкую почву.

Два пулемета уже свалили на землю не меньше десятка человек. Все они были убиты или тяжело ранены. Подняться означало угодить под плотный огонь. Место было открытое. Защитой могли служить лишь редкие кочки да хилые болотные осины, которые насквозь просаживали пулеметные очереди.

Младший лейтенант, пришедший в полк после шестимесячных курсов пехотных командиров всего месяц назад, еще не участвовал в боях. Лежа вместе с другими, он посылал короткие очереди из «ППШ» в сторону немецкой траншеи.

Больше всего он боялся прослыть трусом. Услышав капитана Бобича, торопливо поднялся в рост.

– Взвод! В атаку…

Вряд ли он успел бы выкрикнуть команду до конца. В его сторону уже летела трассирующая очередь. Спасая взводного от смерти, сержант рывком опрокинул его на землю. Плотная трасса скорострельного «МГ-42» прошла в метре от них.

– Куда ты? Пропадешь!

– Надо, – пытался подняться девятнадцатилетний младший лейтенант. – Надо вперед.

Вслед за «МГ-42» ударил крупнокалиберный «машингевер». Пуля калибра 13 миллиметров просадила с хлюпаньем кочку и тело бойца-автоматчика. Тот вскочил, но сумел сделать лишь пару шагов. Из-под правой лопатки, пузырясь, струей вытекала кровь.

– Не торопись, младшой, – сказал сержант. – Ротному положено кричать, а мы самоходок подождем. Без их поддержки – каюк. Диск смени, он у тебя, наверное, пустой. Палил в белый свет, как в копеечку.

Капитан Александр Бобич понял, что людей не поднять. Когда-то он сам прошел такие атаки в лоб, которые выкашивали половину взводов и рот. Сейчас он искал другой путь.

Извиваясь, как ящерица, полз к огнеметчику, который вместе с помощником прятался за обомшелым болотным валуном. Ротного сопровождал семнадцатилетний ординарец Минаев Андрей. Он подобрал полузамерзшего парня зимой в сгоревшей деревне и добился зачисления в десантную роту.

За спиной капитана вели огонь два ручных пулемета, пытаясь поддержать наступающих. Ближний из них перехлестнула трасса «МГ-42». Первый номер был убит, вышибло диск из зажимов. Второй номер расчета потянул «Дегтярев», чтобы перезарядить, но увидел, что казенник смят.

Вскоре замолчал и другой «Дегтярев», его достал крупнокалиберный пулемет. А командир роты вместе со своим ординарцем доползли до огнеметчиков.

– Чего лежите? Фрицы уже орудие развернули.

– Ты попробуй, сунься под пули с этим баллоном. Сгоришь, как свечка. Да и не достанем мы ихнюю пушку. Огнемет всего на сорок метров бьет.

– Ползем вместе, – капитан решительно потянул бойца за шиворот.

Семнадцатилетний ординарец подтолкнул второго огнеметчика:

– Двигай, не спи. Капитан, что ли, вместо вас воевать будет?

Расчет тяжелого орудия напряженно застыл на своих местах. Угол горизонтального обстрела пушки составлял всего одиннадцать градусов. Артиллеристы напряженно прислушивались к звуку моторов русских самоходок. Где они вынырнут?

Но опасность подстерегала расчет 150-миллиметровки с другой стороны. Старшина Николай Шендаков вместе с тремя бойцами своего отделения подползли к орудию на сто метров и открыли огонь из автоматов.

Через короткое время их засек расчет крупнокалиберного «машингевера», но они успели очередями из «ППШ» срезать двоих артиллеристов из расчета орудия и заставили остальных спрятаться за щит или залечь.

– Бей по орудию, – приказал огнеметчику капитан Бобич, пристраивая автомат.

– Далеко. Пришибут нас.

– Две жизни прожить хочешь, дядя? – выругался ординарец и дал очередь в артиллериста, вставшего за прицел орудия.

Младший сержант нажал на спуск своего ружья. Струя горящей жидкости выплеснулась метров на сорок, не достав пушку. Но полоса огня и черного смолистого дыма образовала клубящуюся завесу. Загорелся мох, добавив еще дыма.

– Жарь, дядя! – кричал ординарец Андрей.

Младший сержант уже понял замысел капитана и выстилал новые полосы шипящего огня.

Под прикрытием дымовой завесы к орудию приблизились разведчики и бросили несколько «лимонок», срезав осколками наводчика и еще одного из уцелевших артиллеристов. Массивное орудие стояло заряженное и готовое открыть огонь, но стрелять из него было некому.

Расчет «Дегтярева» сумел подползти поближе и точными очередями заставил замолчать крупнокалиберный «машингевер». Оба взвода поднялись и снова двинулись вперед. Однако усилили огонь остальные пулеметы, а через несколько минут снова замолотил крупнокалиберный «машингевер».

Атакующие бойцы залегли. Саша Бобич, недоучившийся студент, пришедший на фронт в начале марта сорок третьего зеленым младшим лейтенантом и уже набравшийся достаточно опыта, тоже лежал вместе с бойцами.

Расстояние до немецких позиций оставалось всего ничего. Но подняться и одолеть последние десятки метров было невозможно. Вели непрерывную стрельбу не только пулеметы, но и автоматы, винтовки. Летели, кувыркаясь в воздухе, гранаты-колотушки и взрывались в опасной близости.

Огнеметчики меняли баллон. Пуля, звякнув, пробила металл. Вскрикнул помощник младшего сержанта и пополз прочь от зеленого девятилитрового баллона, не обращая внимания на перебитое другой пулей запястье.

Больше, чем тяжелая рана, его пугала струйка горючей жидкости, вытекавшая из баллона. Ему приходилось видеть, как заживо сгорали люди (плавились даже пряжки ремней), кричали от жуткой боли, тщетно пытаясь погасить, стряхнуть с себя липкое пламя.

Пуля, пробившая заполненный баллон, не дала искры. Это спасало обоих огнеметчиков и капитана Александра Бобича с его ординарцем. Все четверо торопливо отползали от разлившейся лужи, остро пахнувшей ацетоном.

Нервное напряжение заставляло немецких солдат ползти навстречу атакующим, гранаты падали все ближе. Пулеметчики, опасаясь внезапного рывка, стреляли непрерывно, порой толком не целясь, едва успевая менять раскаленные стволы. От спешки заклинивало затворы. Эффективность пулеметного огня снизилась. Капитан понял, что медлить дальше нельзя.

Он поднялся первым вместе со своим ординарцем. Следом вскочил младший лейтенант, стреляя с пояса из автомата. Взводы в очередной раз кинулись в атаку.

Наверное, она была бы отбита, но саперы бросили с полдесятка дымовых шашек, взорвался пробитый еще одной пулей баллон с горючей жидкостью. Дым мешал немецким пулеметчикам взять точный прицел, хотя трассы летели густо, находя новые жертвы.

Саперы подползали к орудию со связками взрывчатки. Артиллерийский унтер-офицер, старший расчета, раненный осколками «лимонки», несколько раз выстрелил из длинноствольного «люгера». Упал сапер с приготовленной к броску противотанковой гранатой.

Унтер-офицер, хоть и был ранен, не имел права оставить исправное орудие. Он скатился в капонир, где прятался один из подносчиков снарядов, держа наготове карабин.

– Где остальные? – спросил он, уставившись на унтер-офицера в изодранном окровавленном мундире.

– Русские прорвались.

Взорвалась противотанковая граната, выпавшая из рук раненого сапера. Унтер-офицер сменил обойму «люгера», он был намерен сражаться до конца. Подносчик боеприпасов, рослый упитанный солдат, выстрелил, не целясь, из карабина и потянул из чехла гранату-колотушку.

Две увесистые связки тола рванули, перекрыв грохотом стрельбу вокруг. Вышибло и отбросило в сторону смятое колесо, орудие осело набок, уткнувшись стволом в землю.

Обрушило бруствер капонира, завалив по грудь подносчика, так и не успевшего достать гранату. Унтер-офицер прошел со своей батареей путь от Франции и до Москвы. Под Смоленском он рушил фугасами укрепления русских и старые, красного кирпича здания.

Он с удовлетворением наблюдал, как удачно попавший в окно снаряд взрывался в тесном пространстве. Стена и крыша словно вспучивались от мощной взрывной волны, а затем разлетались, разваливаясь на куски.

Там же, под Смоленском, унтер-офицер накрыл шрапнелью скопившуюся на берегу Днепра, зажатую танками толпу русских солдат. Шрапнель была его коньком. Заряды взрывались точно на высоте трех десятков метров, а когда русские шарахались прочь, на выгоревшей траве оставались лежать каждый раз несколько убитых и тяжело раненных.

Под Москвой батарею смяли тяжелые «тридцатьчетверки», и унтер-офицер чудом ушел от смерти, отступая с полком через бесконечные снега и страшные морозы, которые убивали его камрадов не хуже, чем шрапнель. Тогда он потерял четыре пальца на ногах, сильно хромал, но в тыл его не списали.

Сегодня смерть снова подбиралась к нему. Собрав все силы, унтер-офицер, шатаясь, отходил к лесу, посылая пулю за пулей в своих преследователей.

Автоматная очередь перебила плечо, вышибла из руки «люгер». Сдаваться было поздно, и он попятился в отсечную траншею, где хранились снаряды.

Наверху показалась фигура светловолосого русского солдата. Унтер-офицер хотел крикнуть, что он ранен, сдается и никогда не был нацистом. Он простой служащий, и у него трое детей.

Но русский исчез, а сверху упала граната. Она разорвалась среди массивных гильз, набитых мешочками с артиллерийским порохом.

Вспышка поглотила унтер-офицера, удачно начавшего эту войну и уже присмотревшего хороший участок земли под Смоленском. Правда, Смоленск снова взяли русские…

Он не почувствовал боли, когда взрыв сразу несколько фугасных снарядов смешал его вместе с болотной торфяной землей Полесья. Исковерканный «люгер» отлетел в капонир, где подносчик боеприпасов разглядел сквозь пелену в глазах русских солдат.

Выстрел из карабина, пробивший каску и голову, слился с взрывом снаряда. Из ложбины одна за другой, выныривали самоходки.

Второе орудие не успели толком развернуть. Оно оглушительно грохнуло, выбросив язык пламени. Фугасный снаряд весом тридцать восемь килограммов прошел в нескольких метрах от машины Карелина и взорвался в ложбине.

Наводчик Федосеев стрелял на ходу, нажав на спуск, когда машину подбросило на полной скорости в сорок пять километров. Но эта скорость и вираж спасли самоходку от последующего выстрела реактивного гранатомета «офенрор».

Это было несовершенное, хотя и сильное противотанковое оружие. Стрелок пользовался противогазом и перчатками, чтобы не обжечь лицо и руки раскаленными газами. Все это, а также сильная отдача мешали точному прицеливанию. Кумулятивная мина весом два с половиной килограмма взорвалась, вспахав пригорок. Во все стороны брызнули горящие комки, огонь охватил кустарник.

Командир второй машины, лейтенант Геннадий Рыбянченко, сидел за прицелом, не слишком надеясь на своего молодого наводчика.

– Дорожка! – крикнул он механику.

Если Карелин не мог позволить себе остановить машину, то теперь после выстрела орудия у экипажа лейтенанта имелись десять-пятнадцать секунд в запасе, пока немецкий расчет перезарядит тяжелое орудие. Скорострельность 150-миллиметровых пушек составляла всего три выстрела в минуту.

Геннадий воевал около года и стрелял неплохо. Остановка дала ему возможность тщательно прицелиться в стоявшее на открытом месте орудие. Расчет лихорадочно перезаряжал тяжелую пушку, но явно не успевал. Вначале требовалось загнать в казенник снаряд, а затем массивную гильзу с порохом.

Помогая артиллеристам, ударил еще один гранатомет, однако расстояние для него было слишком велико. «Трехдюймовку» «ЗИС-3», установленную на самоходной установке «СУ-76», немцы называли «раш бум» из-за высокой скорости снаряда – 700 метров в секунду. Почти сразу, следом за выстрелом, раздавался взрыв.

Однако этот выстрел оказался не точным. Снаряд рванул с недолетом, зарывшись в вязкую почву. Орудие встряхнуло. Наводчик, ударившись о прицел, свалился оглушенный под колеса. Его заменил командир орудия.

Механик самоходки, не дожидаясь ответного снаряда, гнал машину вперед, огибая орудие с фланга.

– Щас он нам врежет… целиться надо было лучше, – бормотал он.

Старший унтер-офицер ловил в прицел и никак не мог поймать стремительно приближавшуюся самоходку. Тяжелый фугас взорвался позади машины. Увесистый осколок лязгнул о броню, еще несколько штук жутко просвистели над головами экипажа.

Заряжающий уставился на пробоину в метре от него, из которой торчал зазубренный, сплющенный от удара осколок величиной с ладонь.

– Господи, – выдохнул он.

– Дорожка! – снова скомандовал лейтенант.

На этот раз Геннадий Рыбянченко не промахнулся. Трехдюймовый снаряд угодил под массивный сошник орудия, которое разворачивали сразу четверо артиллеристов. Сошник смяло и разорвало почти пополам.

Двое артиллеристов были убиты, двое других – отброшены взрывной волной и ранены осколками. Разбило приборы наведения, орудие вышло из строя.

Две другие 150-миллиметровки стояли поодаль. Их не успели выкатить на прямую наводку. В одну из пушек выстрелил с короткой остановки Павел Карелин. Снаряд обвалил капонир, засыпал орудие грудой земли.

Лейтенант Рыбянченко гнал машину к четвертой пушке, скрытой от него кустарником и мелкими деревьями. В сторону самоходки развернулся крупнокалиберный пулемет и ударил в борт машины. Пули лязгнули по боковой броне рубки толщиной 16 миллиметров, пробили ее в двух местах. Одна угодила и сбила с ног заряжающего.

– Разворачивайся к пулемету! – скомандовал лейтенант механику-водителю.

Поймав в прицел вспышки, нажал на спуск. Фугасный снаряд смел бруствер, сорвал со станка тяжелый ствол и раскидал разорванные тела двух пулеметчиков. Машина оказалась возле траншеи, откуда летели гранаты, и густо рассеивал трассы скорострельный пулемет «МГ-42». Здесь располагался стрелковый взвод, защищавший тяжелую батарею от танков и пехоты. Для самоходки, которая прорвалась сюда в одиночку, без сопровождения десанта – это было смертельно опасное место.

– Стой! Дорожка! – кричал Рыбянченко.

Наводчик подавал ему снаряды. Двадцатилетний лейтенант бил по траншее, разваливая пулеметные гнезда, разнес глубокий двойной окоп, где прятались со своими трубами минометчики. Мины, сдетонировав, выбросили фонтан обломков, сплющенный минометный ствол. Загорелся фосфор в зажигательных минах, окутав траншею ядовитым белесым дымом.

– Что с Мишкой? – на секунду оторвался от прицела лейтенант и поглядел на скорчившееся тело заряжающего.

– Ребра сломаны, легкое пробито, – ответил наводчик – Доходит Мишаня…

Оставаться на месте было опасно. Самоходка Рыбянченко снова набрала ход, добивая траншею. Под днищем рванула противотанковая граната, оглушив механика. Неуправляемая машина завалилась одной стороной в траншею. Из отсечного хода вынырнул немец в каске, противогазе, с реактивным гранатометом на плече.

– Приехали! – ахнул механик-водитель, понимая, что на таком расстоянии немец не промахнется.

Целиться не оставалось времени, Рыбянченко нажал на спуск. Снаряд прошел мимо гранатометчика. Но вспышка и струя раскаленных газов сбили немца с ног и, ломая тело, отбросили на несколько метров в глубину траншеи.

Смелой самоходке по прозвищу «брезентовый фердинанд» и ее экипажу осталось жить считанные минуты. Эти машины с противопульной броней шли в бой и погибали в атаках вместе с пехотой, которую поддерживали огнем своих орудий.

Геннадий Рыбянченко неделю назад получил письмо от старшего брата, который два года считался пропавшим без вести. Выжил братуха! Находился в плену, был освобожден и скоро снова будет воевать. А ведь его, считай, похоронили, как и отца, погибшего под Ростовом. Теперь вместе повоюем!

– Генка, фрицы с тыла! – закричал наводчик, нашаривая под ногами автомат.

Лейтенант среагировал быстрее. Выдернул из кармана комбинезона старый надежный «ТТ» (патрон уже был в стволе) и бросился в кормовую часть рубки.

Рыжеволосый немецкий сапер ловко прилепил к броне магнитную мину, похожую на сковородку с двумя ручками. Увидев направленный в лицо ствол пистолета, отшатнулся.

Пуля пробила каску и голову шустрого сапера. Остаток обоймы вылетел в его напарника, тащившего еще две мины.

– Машину мне угробить хотели, – зло бормотал лейтенант. – А вот хрен вам!

Перевесившись через край рубки, Геннадий пытался сорвать мину, но она прилепилась крепко. Открыв дверцу, спрыгнул в траншею и потянул «сковородку» за обе ручки.

– Генка, не надо! – в отчаянии закричал наводчик, который почувствовал недоброе.

Сначала взорвалась магнитная мина, поставленная на боевой взвод, затем сдетонировали сразу с десяток снарядов и вспыхнул бензин в объемистом баке. Рванул оставшийся боекомплект, раскидывая в стороны скрученные куски брони, останки самоходчиков и немецких саперов. На месте славной машины «СУ-76», экипаж которой сражался до последнего, клубился огненный шар, выжигая все вокруг на десятки метров.

– Генка взорвался! – кричал заряжающий Костя Бурлаков, дергая Карелина за плечо.

– Вижу, – ответил старший лейтенант. – Подавай снаряд.

Остатки тяжелой батареи добивали с остервенением. Самоходчики видели, как горела вместе с экипажем «сушка» веселого лейтенанта Геннадия Рыбянченко. Все, нет Генки! Даже похоронить нечего будет. И от ребят ничего не осталось.

Оба пехотных взвода понесли большие потери от пулеметного огня. Крупнокалиберные «машингеверы» оставляли рваные сквозные раны, от которых люди умирали в считанные минуты. Скорострельные «МГ-42», рассеивая плотные трассы, пробивали тела бойцов сразу в нескольких местах, дробили кости, превращали в месиво внутренности. «МГ-42» не зря называли «пилой Гитлера».

Теперь, прорвавшись через завесу огня, когда пулеметы были разбиты снарядами или раздавлены гусеницами самоходок, пехота добивала все живое.

Ординарец Бобича, Андрюха Минаев, бежал вперед, не отставая от капитана. Прошил очередью рослого артиллериста, который перезаряжал карабин. Патронов не жалел, а лицо с мягкими детскими чертами исказилось от злости. Тяжело раненный немецкий солдат все же сделал попытку вскинуть карабин.

– Не выйдет. Жри, гад!

Андрей снова нажал на спуск В декабре сорок третьего, отступая, немцы сожгли его деревню. Андрюха, тогда ему было шестнадцать, потерял в один день отца и старшего брата. Щадить фрицев он не собирался.

Десантники окружили в траншее группу артиллеристов во главе с обер-лейтенантом. На предложение сдаться они ответили огнем, а затем дружно кинулись на прорыв.

Бежать было некуда. От леса их отсекли плотным огнем, и кустарник на краю болота стал последним убежищем. Автоматные очереди срезали кусты, находя лежавших среди кочек немцев.

– Уходим! – дал команду Павел Карелин. – Мы тут сами в окружении.

Увидел, что Евсеев Иван пытается достать огнем уцелевших немцев, передал по рации:

– Не лезь, в трясину врюхаешья. Добей крайнее орудие.

Сам Карелин выпустил снаряд в орудийный погреб. Там вспыхивали гильзы с порохом, взрывались фугасные головки.

На машины спешно грузили раненых. Задание было выполнено, все четыре орудия разбиты, вмяты в землю. Теперь оставалось эвакуировать раненых и пробиться к своим.

С опушки леса били два миномета, стреляли из винтовок и автоматов уцелевшие артиллеристы и подошедшая к ним подмога. Самоходки огрызались редкими орудийными выстрелами, прикрывая отход десантников и пехоты.

До своих добрались, оставив позади еще нескольких погибших. Докладывал как старший по званию командир десантной роты капитан Бобич. Уничтожение тяжелой батареи обошлось дорого. Погибли двадцать шесть человек, более тридцати были ранены.

– Недешево нам эта батарея досталась, – качал головой подполковник Тюльков. – В операции, считая экипажи самоходок, человек девяносто участвовали?

– Около того, – кивнул Александр Бобич.

– Потери – две трети. Слишком много! Напролом лезли?

– А там по-другому невозможно, – вмешался Павел Карелин. – С одной стороны болото, с другой – лес. Одних пулеметов штук шесть было, из них два крупнокалиберных.

На этом разговор закончился. Тюльков объявил благодарность стоявшим перед ним бойцам и офицерам, сказал что-то о наградах. Но все понимали, главное сейчас – удержать плацдарм.

Немцы продолжали обстрел строящейся переправы из минометов и полевых орудий. Часть мин и снарядов летели в сторону пехотного батальона и самоходок Дважды предпринимались контратаки. Последняя, уже перед закатом, была наиболее упорная.

Под прикрытием двух уцелевших «хетцеров» и минометного огня группы по 10–15 человек перебежками пытались вклиниться в оборону.

Это были рослые молодые парни в камуфляжных костюмах. Почти все были вооружены автоматами, часть из них имели новые штурмовые винтовки «МП-43» под уменьшенный винтовочный патрон.

Сюда перебросили специальную штурмовую роту. Хорошо подготовленные солдаты прокладывали путь плотным огнем и гранатами. Но бойцы десантной роты и пехотного батальона уже не уступали по опыту «штурмовикам».

Автоматные очереди и взрывы гранат раздавались до темноты. В самый напряженный момент Тюльков приказал открыть огонь из орудий самоходок Осколочные снаряды, взрываясь в опасной близости от своих траншей, заволокли вечернее небо пеленой дыма от сгоревшей взрывчатки и тлевшего мха.

Орудийный огонь в упор страшен и для бывалых солдат. Выстрелы и взрывы сливались в непрерывный грохот. Рослые тренированные парни из штурмовой роты видели, как осколки наносят смертельные раны их камрадам. Взрывы подкидывали разорванные тела, смятые каски.

Молодой капитан с рыцарским крестом, полученным за штурм Харькова в сорок третьем году, преодолел дымившиеся воронки, между которыми лежали тела его солдат.

За ним бежали с десяток наиболее смелых парней. Капитан в упор застрелил из «маузера» двоих красноармейцев, солдаты опустошали магазины автоматов, убив и ранив еще несколько человек.

Капитан Александр Бобич имел более скромные награды, однако науку ненависти постиг в полной мере. Расстреляв диск автомата, бросился на «рыцаря» и сильным ударом разбил о его каску приклад. «Маузеровская» пуля вырвала клок кожи под ухом. Оглушенный капитан с руганью обрушил тяжелый казенник «ППШ» сбоку, целясь в шею.

Удар свалил немецкого офицера. Ординарец Андрюха, хрипло крича, стрелял в бежавшего следом ефрейтора. Тот упал, но рядовой Минаев продолжал нажимать на спуск автомата.

Началась рукопашная схватка, более похожая на свалку, где кричали, матерились на нескольких языках и били друг друга прикладами, ножами, саперными лопатками. Почти вся группа во главе с немецким капитаном осталась лежать возле траншеи.

Андрей Минаев подобрал «маузер» и выпустил остаток обоймы в сторону отступивших врагов. Его позвал Александр Бобич:

– Хватит палить. Помоги раненого перевязать.

– Сейчас…

Семнадцатилетнего ординарца трясло. Он с трудом отходил от горячки боя. Капитан Бобич помогал санитару накладывать шину на перебитую ногу молодого красноармейца, немногим старше Андрея. Парень дергался от боли, во рту закипала розовая слюна.

– Мамоньки… болит, сил нет. Отрежут ногу, да?

– Лежи спокойно, – прижимал его коленом санитар.

Он видел, что нога перебита почти надвое. Вряд ли парню доведется когда-нибудь сплясать. Дотащить хотя бы живым до санчасти, а там как бог даст. Андрей сунул «маузер» за ремень и принялся тоже помогать санитару. Капитан, в прожженной гимнастерке, расстегнув пуговицы, вслушивался в прерывистое дыхание сержанта, лежавшего недалеко от парня с перебитой ногой.

– Умирает он, товарищ капитан. Три пули в грудь словил, – сказал санитар.

– Дай бинт, перетяну потуже. Его в первую очередь к хирургу надо.

Тяжелораненый сержант с сильными мускулистыми руками с усилием приподнялся на локтях и отчетливо произнес:

– Выживу… один я у матери остался. Спасите, товарищ капитан…

В нескольких шагах пытался уползти немецкий офицер с неестественно вывернутой шеей.

– Куда? – наступил ему сапогом на спину красноармеец и выстрелил из карабина в голову.

Перевернув тело, снял золотистый крест, отстегнул часы, вытащил из карманов бумажник и документы.

– Часы себе оставь, а остальное сдай старшине, – не глядя на бойца, коротко обронил капитан Бобич. – Сержанта срочно в санчасть. Выживет, парень крепкий.

Немцы продолжали вести огонь из минометов, но переправу с наступлением темноты восстанавливали быстро. По узким мосткам, не дожидаясь, пока проложат бревенчатую гать, на плацдарм перебирались все новые пехотные взводы.

Карелин обошел три оставшиеся самоходки своей батареи. Костя Бурлаков сходил за ужином. Принес котелки с трофейной немецкой фасолью, открыли консервы.

– Выпьем, командир? – доставая фляжку, предложил Алесь Хижняк. – Повод имеется. Плацдарм удержали, тяжелую батарею размолотили.

– Выпьем, – согласился Павел. – Геннадия Рыбянченко и его погибший экипаж помянем.

В небе взлетали ракеты, продолжали вести огонь немецкие минометы. Затем открыла ответную стрельбу наша артиллерия. Пришел сержант из экипажа Бакулина. Козырнув, сообщил:

– Вас, товарищ комбат, приглашает на ужин капитан Бакулин.

– Спасибо. Мы с ребятами собрались. Да и батарею оставлять не хочу. У нас всего три машины осталось.

– Сходи, Павел Дмитрич, – поддержал сержанта Алесь Хижняк, самый рассудительный и дальновидный человек в экипаже. – Обидишь товарища капитана.

Хижняк хорошо знал, что ходят слухи о возможном назначении Бакулина начальником штаба полка. Он самый грамотный из командиров батарей, имеет знакомства в штабе корпуса. Отношения Карелина и капитана Бакулина складываются не слишком гладко. Разные они люди. Но добра для третьей батареи не жди, если начштаба невзлюбит ее командира. Это понимал и сам Карелин.

– Алесь, остаешься за старшего. Если что, бегом за мной.

– Ничего не случится, – заверил Хижняк.

По дороге заглянул к своему заместителю Александру Зацепину.

– Саня, меня Бакулин на ужин пригласил. Не вовремя эти посиделки. Ты обойди батарею разок-другой и не засни, если сможешь.

– Смогу, – засмеялся старый товарищ. – Иди, налаживай контакты с будущим начальством. Правда, что его начальником штаба планируют?

– Хрен их там знает, – в сердцах сплюнул Павел. – Ходят слухи… Нам какая разница? Будет в блиндаже сидеть, ведомости составлять.

– Для него самое место, – согласился Зацепин.

Батарея капитана Бакулина находилась в полукилометре. Пока шел, Павла дважды останавливали посты, выставленные комбатом Клычко.

– Как там фрицы? – спросил он. – Не тревожат?

– Пока молчат, – ответил сержант, старший патруля. – Ракеты запускают, опасаются атаки.

Бакулин ужинал не один. Здесь находился комбат Клычко с одним из своих командиров рот. Подвыпивший майор обнял Карелина:

– Ну, ты молодец! Ребята рассказывали, как вы немецкую батарею раздолбали. Лихо сработали.

– Брось, Петр Максимович, – отмахнулся Павел. – Батарея, конечно, сильная была, но не слишком поворотливая. И обошлась она нам дороговато – шестьдесят убитых и раненых. Самоходка Геннадия Рыбянченко вместе с экипажем сгорела. Так что хвалиться нечем.

Юрий Бакулин кисло улыбнулся, а его помощник разлил в кружки разбавленный спирт. Выпили, закусили трофейными сардинами и паштетом. Не к месту был сейчас этот ужин. Строительство переправы еще не закончено. Немцы хоть и получили по зубам, но могут ударить в любой момент.

– А где командир полка? – спросил Карелин.

– Ушел на переправу, встречать остальные батареи, – поторопился сообщить помощник Бакулина.

– Не бойся, имеем право отдохнуть, – закуривая папиросу, сказал Бакулин. – Заслужили.

Павел хотел заметить, что Борис Прокофьевич Тюльков к таким мелочам не цепляется, но промолчал. Разговор не клеился. Павел чувствовал себя не в своей тарелке. Кое-как отсидев с полчаса, заторопился:

– Извини, Юрий Акимович. Сам знаешь, в батарее всего три машины остались. Душа неспокойная. – А ты береги технику и под удары не подставляй, – слегка заплетающимся голосом, назидательно проговорил Бакулин.

Старший лейтенант снова промолчал. Ни к чему и дальше обострять отношения. Вместе с ним поднялся и направился к себе комбат Петр Клычко:

– Надо глянуть, а то фрицы что-то замолкли.

Однако ночь закончилась благополучно. Саперы восстановили переправу. По шатким бревнам медленно потянулся поток машин и людей. Механизированный корпус втягивался на плацдарм, готовясь с ходу продолжить наступление.

Глава 3. Горят деревни…

Я снова не могу обойтись без цифр. Страшной статистики той войны, которая навсегда останется в нашей памяти. Гитлер двинул свои войска на восток, чтобы, по его словам, «покончить с большевизмом».

В ходе Отечественной войны 1941–1945 годов погибли 18 миллионов мирных жителей Советского Союза. Это были не военные потери. Эти люди погибли в концлагерях и тюрьмах, во время бомбежек, умерли от голода, были расстреляны и сожжены за связь с партизанами, нелояльность к нацистам и просто убиты без всякого повода.

На востоке расчищалась территория для заселения ее немцами. Как и было предусмотрено в плане «Барбаросса».

Около двух миллионов человек, в том числе 80 тысяч детей, были уничтожены немецкими оккупантами за три года в Белоруссии, 380 тысяч человек, в основном юноши и девушки, были угнаны в Германию, где многие пропали без вести. Без этих цифр невозможно представить тот заряд ненависти, который накопился у мирных людей, у солдат и офицеров Красной армии.

Когда война после Курской дуги покатилась на запад, Гитлер уже хорошо понимал, во что обернется эта ненависть. Перехватив наш лозунг начала войны «Ни шагу назад!», он всячески пытался остановить наступление советских войск.

Витебск, Могилев, Бобруйск и другие крупные города Белоруссии были объявлены крепостями. «Города-фестунги», которые обязаны сражаться до последнего человека, даже в условиях полного окружения. Дальше Белоруссии русские не пройдут, завязнув в «стальной» немецкой обороне!

Ну, что же, посмотрим…

А пока, после первых же ударов Красной армии и прорыва обороны, подтягивались новые войска, чтобы остановить советское наступление. И одновременно взрывали, жгли все, что могли уничтожить. Если все же придется отступать, то пусть позади останется мертвая земля.

Самоходно-артиллерийский полк подполковника Тюлькова в составе других войск 3-го Белорусского фронта продвигался в сторону города Витебска, где была сосредоточена крупная немецкая группировка.

Танковая бригада, наступавшая впереди, натолкнулась на упорное сопротивление. Полк Тюлькова, два пехотных батальона на автомашинах и танковый батальон были направлены в обход для нанесения флангового удара.

Двигались без отдыха уже вторые сутки, вступая в бои с немецкими заслонами. Заканчивалось горючее. Было принято решение остановиться, дать людям немного отдохнуть, дождаться бензовозов и машин с боеприпасами. Затруднял передвижение сильный дождь, который шел почти не переставая. Дороги размыло, а низины превратились в озера. Моторы перегревались, выходили из строя. Ремонтировать приходилось порой по колено в воде.

Подполковник Тюльков, бывший зампотех полка, имел одну из лучших ремонтных рот, что позволяло в короткие сроки восстанавливать технику. Помогали два трофейных тягача и сварочный генератор, которые Тюльков высмотрел среди брошенной немцами техники.

Механики-водители вымотались от постоянного напряжения больше других. Воспользовавшись передышкой, сразу заснули. Дождь барабанил по натянутому над рубкой брезенту, просачивался сквозь мелкие отверстия от осколков. Крупные дырки кое-как залатали перед наступлением.

Павел оглядел свой экипаж. Наводчик Никита Федосеев и заряжающий Костя Бурлаков тоже спали, накрывшись шинелями и запасным брезентом. Карелин спрыгнул с машины и пошел навестить старого товарища Захара Чурюмова, тоже командира батареи, с которым вместе воевали с января сорок третьего.

Забайкалец Чурюмов командовал первой батареей, «капитана» получил еще зимой. Старше других по возрасту, он был рассудительным, принимая верные решения в сложных ситуациях. Один из немногих в полку, кроме других наград, он имел орден Красного Знамени.

Чурюмов числился в резерве на выдвижение и как командир первой батареи, в случае гибели или ранения командира полка, должен был заменить его в бою.

Однако насчет возможного повышения Захар Чурюмов чаще отшучивался. По сравнению с Бакулиным ему не хватало образования.

– Ничего, – смеялся Захар. – Если и капитаном в село вернусь, тоже неплохо. У нас старше лейтенанта никого пока нет. Покрасуюсь с новыми погонами… если доживу.

Чурюмову, как и Карелину, тоже не спалось. Постояли немного под дождем, затем направились к Александру Бобичу, чья рота занимала полуразрушенный коровник. Капитан сидел вместе со своим старшиной и добивали фляжку с водкой.

– Хлебнете? – предложил Александр. – У нас сало хорошее есть. Настоящее, белорусское. Подкопченное, с чесночком. Самая классная закуска к водке.

– Хлебнули бы, – взяв с самодельного стола кусочек сала, с сожалением вздохнул Чурюмов. – Но чую, долго не простоим, а на пьяную голову батарею в бой вести последнее дело. А вот сала попробуем. Чайку бы еще кто организовал.

И вопросительно глянул на старшину. Тот закивал и через пяток минут принес чайник. В присутствии Чурюмова пить водку старшина постеснялся и разлил всем по кружкам горячий чай.

Обменялись последними новостями. Захар с двумя батареями в разведке боем не участвовал, но в первый день наступления потерял одну машину.

– Весну прошлого года помните? – не спеша отхлебывал чай капитан Чурюмов. – Под Харьковом с немецкими танками схватились. Громадинами казались, особенно «Т-4». Хотя пушка, как обрубок, короткая была, смотреть не на что. Позавчера натолкнулись на танковую засаду, думали, вот они «тигры».

– Ну, и кто это был? – спросил Бобич.

– Те же «Т-4», но фрицы их крепко усилили. Орудие длинноствольное, броневые экраны по бортам. Шарахнули из трех стволов, две «тридцатьчетверки» сразу подбили и одну «сушку» из моей батареи.

– И чем все закончилось? – спросил Саша Бобич, разгрызая крепкими зубами комок сахара.

– Те три машины сгорели, как свечки. Фрицы кумулятивными зарядами били. Сами знаете, поджигают технику в момент. Танкистам не повезло, из экипажей мало кто успел выбраться. Пока до люка доберешься, все горит. Моя самоходка тоже сгорела, но из рубки трое успели выпрыгнуть. Вот тебе и «брезентовый фердинанд». Открытая рубка часто спасает.

– Фрицев-то победили?

– Победили, хоть и с потерями. Новые «тридцатьчетверки» мне понравились. Сильные машины и пушка 85 миллиметров. Никаких рикошетов, броню насквозь прошибает.

Посидели еще с полчаса и разошлись. Среди ночи Карелина разбудил посыльный из штаба полка.

– Товарищ старший лейтенант, вас подполковник Тюльков вызывают.

– Что там случилось? – с неохотой вылезая из-под шинели, спросил Павел. – Война, что ли, кончилась?

– Ну, вы скажете, – засмеялся посыльный в звании младшего сержанта. – Наступление только началось. Под Шумилине такой бой идет!

– Что, даже в штабе слышно? Пушки спать мешают?

Младший сержант с медалью «За боевые заслуги» недовольно засопел. Как и все штабные, он был самолюбив и считал, что вместе с другими писарями находится на ответственном участке.

Проснулся механик-водитель Алесь Хижняк. Зевая, уверенно заявил:

– Ну, все, поспали. Теперь среди ночи обязательно куда-нибудь выдернут. Так, что ли? – обратился он к посыльному. – Снова наступаем?

– Не знаю. Там сообщат.

– Не знаю! – передразнил его старший сержант. – За что медаль получил? В немцев, что ли, стрельнул?

– Бывало, и стрелял, – поправляя на плече автомат, сказал писарь.

– Ой, не ври. Ты же их близко ни разу не видел.

– Угомонись, – оборвал механика Карелин, который уже затянул портупею и одергивал гимнастерку. Кивнул посыльному: – Пошли! Да не жми так автомат, а то стрельнешь случайно. Не бойся, фрицев поблизости нет.

– И вы туда же, товарищ старший лейтенант, – окончательно обиделся писарь. – Я разве виноват, что меня в штаб направили?

– А ты к нам в десант просись! – крикнул вслед тоже проснувшийся наводчик Федосеев. – Будет что девкам рассказать.

Младший сержант на очередную подковырку ничего не ответил.

Штаб полка размещался в более-менее уцелевшем доме. За столом, при свете керосиновой лампы, сидели подполковник Тюльков, начальник штаба Банников, особист Артюхов и командир десантной роты Александр Бобич. Еще Павел разглядел двух бородатых мужчин. По шапкам с красными лентами понял, что это партизаны.

– Слушай, Карелин, – без предисловий заговорил особист капитан Артюхов, – важное дело тебе предстоит.

Особисты, или, как их сейчас именовали, «смершевцы», нередко вели себя в присутствии командиров подразделений излишне самоуверенно. Давали понять, что, несмотря на невысокие звания, обладают особыми правами. Капитан Илья Артюхов был проще, не делал из своей работы великой тайны. А то, что влез вперед командира полка, видимо, имел с ним договоренность.

Карелин вопросительно посмотрел на подполковника. Тюльков в разговор пока не вмешивался. Промолчал и Карелин, ожидая продолжения.

– Товарищи из партизанского отряда сообщили, что каратели деревни жгут, а людей на запад угоняют. Тех, которые сопротивление оказывают, на месте стреляют. Вот твари фашистские!

– Твари, – закивали оба партизана. – Чуют, что Красная армия на подходе, и сжигают все подряд.

– Мы связались со штабом дивизии, и нам поручили оказать помощь товарищам. Не дожидаясь, пока продвинутся вперед остальные войска, нанести удар и уничтожить отряд карателей.

– Далеко отсюда? – спросил Павел.

– Километров семнадцать.

Начштаба Банников развернул карту, партизаны показали место. Сообщили, что вышли еще днем, надеясь добраться до передовых частей под прикрытием дождя, однако у немцев кругом посты и заслоны.

– Один из ребят погиб, другого сильно подранили, – рассказывали партизаны. – Вот, из шести человек мы двое добрались. Наш отряд и сам бы удар нанес, но за последние недели большие потери понесли, когда железную дорогу взрывали. Рельсовая война. Знаете, наверное.

– Знаем, – кивнул Тюльков. – То, что движение по «железке» перекрыли, – большое дело.

– У карателей броневики, минометы, – продолжал партизан постарше. – Пытались засаду организовать, снова потери понесли. Против минометов не очень-то разбежишься, да и на бронетранспортерах тяжелые пулеметы. На километр каждый куст простреливают.

– Готовить к выходу батарею? – спросил Карелин.

– Мы тут обсуждали, – неторопливо проговорил Тюльков. – Хотели дать тебе отдохнуть и направить с партизанами первую батарею Захара Чурюмова. Но у него двигатель на одной машине барахлит. В четвертой батарее командир новый, еще толком не обкатанный.

Насчет комбата-2 Юрия Бакулина речи не заводили вообще. Видимо, руководство полка осталось не слишком довольно его действиями на плацдарме.

– Возьмешь с собой взвод десантников, саперов, ну, и разведку. Десантниками пусть капитан Бобич руководит, он, кстати, и по-немецки неплохо говорит.

– Куда я такую толпу на три машины посажу? – вырвалось у Карелина.

– Дадим бронетранспортер «скаут». А про толпу такие выражения брось. Задание важное. Был бы здесь замполит, он бы тебе лучше объяснил. Людей спасаем, их жилье. Они нас с весны ждут, а мы только сейчас прорвались. Бобич, ты тоже все понял?

– Так точно. Только вы про немецкий язык преувеличили. Освоил с полсотни фраз, вот и все мои знания.

– Этого достаточно, – сказал Артюхов. – Фрицы понятливые стали, особенно в последний год. Если сможете, захватите одного-двух «языков». Неплохо бы выяснить, что за части перед нами.

– В каратели самых отпетых набирают, – возразил Карелин. – Такие в плен не сдаются, дерутся до последнего.

– Умный ты, – разозлился особист. – Непонятно, почему до сих пор в лейтенантах ходишь.

– Что заслужил, то имею.

– Хорошо бы поспешить, – озабоченно проговорил один из партизан. – Мы времени много потеряли, пока добирались. Старший лейтенант верно рассуждает. Там не просто солдаты, а эсэсовцы. Обычно такие дела им поручают. Жестокие, гады, но и дерутся – будь здоров.

– Не только эсэсовцы, – отозвался старший из партизан. – Полицаи тоже участвуют. У нас в Шумилине полицейский батальон из Украины расквартирован. Им терять нечего, дерутся крепко. И злости у полицаев не меньше, чем у нас.

– Поэтому лучшую батарею даем, – засмеялся особист Артюхов и хлопнул Карелина по плечу. – Не обижайся, Паша. Будешь ты капитаном, а там и до майора, глядишь, дослужишься.

Три самоходки с десантом на броне вышли на исходе ночи. Впереди двигался американский бронетранспортер «скаут» с разведкой, саперами и партизанами-проводниками. К рассвету, разгоняя облака, усилился ветер.

Дорога была вспахана гусеницами танков. Кое-где ее перегораживали огромные лужи. Миновали полосу немецких укреплений. Здесь хорошо потрудилась авиация и тяжелая артиллерия, оставив множество воронок, заполненных мутной водой.

Бетонный дот на обочине был разбит прямыми попаданиями. Коробка с метровой толщины стенами лопнула. Торчали прутья арматуры, а среди них закопченный ствол 88-миллиметровой пушки. Из развалин с карканьем взлетели несколько ворон.

В этом месте дорогу пересекал широкий противотанковый ров, за ним рядами торчали надолбы. Видимо, наши танки замедлили ход и попали под огонь. На обочине и на дороге застыли штук семь «тридцатьчетверок».

Некоторые сгорели и взорвались от детонации снарядов, башни валялись рядом или сползли на край опорной плиты. Тянуло запахом жженой человеческой плоти. Танкистов в основном успели похоронить, виднелась братская могила с табличкой, на которой теснилось десятка полтора имен и фамилий.

Старшина Шендаков, который сидел в бронетранспортере, снял каску и повернулся к проводникам-партизанам:

– Вот такой ценой победы достаются! Семь машин как корова языком слизнула.

– А танки-то почти все новые. «Т-34-85», – сказал один из разведчиков.

– Ну и что? Пушки у них сильные, а броня так себе, сорок пять миллиметров. Башня только хорошо защищена.

Партизаны молчали, не вмешиваясь в разговор. Тоже сняли шапки, на которых вместе с красными лентами поблескивали эмалевые звезды, подаренные в штабе.

Вскоре картина изменилась. Братья-славяне, прорвав оборону, раздавили и обрушили две траншеи, сровняли с землей орудийные капониры.

Лежало множество немецких трупов, разбитые, сгоревшие бронетранспортеры, грузовики. На обочину завалился мотоцикл. Из коляски торчал ствол пулемета «МГ-42». Его хозяин застыл, сжимая рукоятку. Голова в массивной каске свесилась на грудь. Водитель «цундаппа» пытался спастись, но успел сделать лишь два шага и лежал в заполненной водой канаве. Наружу торчали добротные подкованные сапоги.

– Слышь, старшина, останови броневик! – дружно закричали оба проводника. – Пулемет заберем, патроны. И сапоги у фашиста справные.

– Нельзя. За нами три машины с десантом, – отрицательно покачал головой Николай Шендаков. – Вдруг засада. Шарахнут из зарослей, и закончится наш боевой поход. Да и на хрен он сдался, этот пулемет. На «скауте» их два, один крупнокалиберный, и полные коробки с патронами. На самоходках орудия трехдюймовые и автоматы у десанта.

– Знал бы, чем мы воюем! – воскликнул старший из партизан. – Пулеметы старье, с подбитых танков снимали. Патроны поштучно считаем. Гранаты сами изготовляем. Покажи, Грицко.

Партизан помоложе достал из чехла самодельную гранату, больше похожую на обрезок металлической трубы. Из отверстия в верхней части торчал вместо запала бикфордов шнур.

– Попробуй зажги его в такую сырость, да еще под пулями!

Старшина достал из ящика, стоявшего под ногами, две «лимонки» и протянул их партизанам.

– Берите, дарю. Эти не подведут.

– Добрый ты, старшина, – принимая гранату, сварливо заметил партизан. – Чтобы пулемет добыть, мы порой жизни кладем, а здесь под ногами валялся. Бери – не хочу.

Партизан постарше, вешая гранату на пояс, выругался и показал рукой в сторону зарева.

– Студники горят. Спалили деревню, морды фашистские!

– Долго мы бродили да ехали, – отозвался второй партизан. – Теперь бы Довжу и Тригубцы спасти.

Немецкое командование любого звена очень не любило, когда кто-то пытался провести параллель между походом Наполеона на Россию и нынешней войной. Слишком тягостным было напоминание об исчезнувшей в бескрайних просторах России огромной армии Наполеона.

Некоторые офицеры тайком проглядывали страницы исторических исследований и убеждали себя, что сейчас война другая. Однако многое повторялось. Огромный фронт, растянувшийся на тысячи километров, сотрясали в сорок четвертом году непрерывные удары Красной армии. Партизанское движение в тылу приняло невиданный размах.

Гитлер тоже кое-что усвоил из уроков войны 1812 года. Он помнил, как отступали по выгоревшей безжизненной местности французские войска. А позже, обессилев от голода, замерзали в снегу. Начиная с сорок третьего года немцы, отступая, жгли и взрывали все что могли. Пусть большевикам останется выжженная земля и ничего больше! Это должно было замедлить наступление советских войск.

Зондеркоманда, которая прибыла в село Довжу, состояла из группы эсэсовцев, саперов и усиленного взвода украинских полицаев. Партизанам было бы трудно справиться с командой, которая была экипирована не хуже, чем регулярная часть.

У эсэсовцев и саперов имелись два бронетранспортера и несколько мотоциклов. Взвод из пятидесяти полицаев передвигался на «полуторке» и лошадях. Кроме пулеметов команда имела на вооружении два миномета и 45-миллиметровую пушку, которую доверили полицаям.

Все происходило, как обычно. Деревню окружили со всех сторон, отрезая жителям путь к бегству. Из крайнего дома выскочили женщина с двумя подростками и старик, толкавший перед собой тележку с вещами.

Полицай с белой повязкой на рукаве пиджака выстрелил, целясь им под ноги. Крикнул, передергивая затвор винтовки:

– Назад! Прибью к бисовой матери.

Лес был совсем рядом, а женщина не ждала ничего хорошего от немцев и полицаев. Она подтолкнула старшего сына:

– Бегом, Василь! Сашко, не отставай, – и погрозила полицаю кулаком. – В детей стрелять будешь? Смотри, Красная армия придет, за яйца тебя подвесят. Не слышишь, как пушки палят?

– Всем приказано собираться на площади! – кричал полицай. – Объявлена эвакуация.

Стрелять он больше не решался. Подростки уже добежали до ближайших елей и звали мать. С другой стороны вывернулся мотоцикл. Водитель лихо развернул тяжелый «цундапп», а эсэсовец, сидевший в коляске, дал очередь из пулемета вслед убегавшим мальчишкам.

Один из них споткнулся, видимо, был ранен. Его подхватил под мышки старший брат и потащил в лес. Немец добил бы убегавших, таков был приказ. Да и сам он, не раздумывая, стрелял «советских»: русских, белорусов, даже украинцев, многие из которых служили в полиции.

Но к мотоциклу кинулась женщина, встрепанная, в сползающем с головы платке, с узелком в руках.

– Это дети… не стреляй, пан!

Женщина поскользнулась в грязи и, добежав до обочины дороги, встала между мотоциклом и деревьями.

– Верни своих гаденышей! – крикнул полицай. – Не дразни пана лейтенанта.

Но женщина продолжала стоять, что-то бессвязно бормоча и размахивая узелком. К ней спешил старик с тележкой. Пулеметчик не дослужился до лейтенанта и носил звание унтершарфюрера (унтер-офицер). В подобной ситуации он привык действовать быстро. Местные пытались скрыться, а двое уже исчезли в лесу. Непорядок!

Пулеметная очередь прошила женщину, затем старика. Оба тела остались лежать на дороге. Дождевая вода, скопившаяся в колее, стала бурой от вытекшей крови. Подошел еще один полицай, и шарфюрер предупредил их:

– Надо смотреть внимательно. Из села никого не выпускать.

Мотоцикл, разбрызгивая грязь, умчался, а полицаи, убедившись, что старик и женщина мертвы, принялись торопливо разбирать вещи в тележке.

В основном там было заношенное тряпье, но отыскалось и что-то приличное: овчинная безрукавка, расшитая цветными нитями, и почти новая теплая свитка, принадлежавшая, видимо, старику. Полицаи немного поспорили из-за вещей, затем бросили жребий и забрали, кому что причиталось.

Уходя, они услышали звук, похожий на щенячий визг. Это плакал младший подросток, а брат зажимал ему рот и уговаривал:

– Молчи, Сашко! Матери уже не поможешь, а нас убьют.

Полицаи на всякий случай пальнули из винтовок и направились дальше.

В селе уже поджигали дома, а жителей выгоняли на дорогу. Они несли узлы с одеждой, посудой, гнали домашнюю скотину. Кто-то бросился бежать, застучали выстрелы.

Испуганные крики, гомон толпы, стрельба помешали немцам и полицаям увидеть вынырнувшие из-за поворота бронетранспортер и три самоходки с десантом на броне. Они шли на полном ходу, приближаясь к селу.

Первым опомнился экипаж бронетранспортера «ганомаг», вооруженный крупнокалиберным и обычным пулеметами. Он занимал хорошую позицию, но его пулеметы были бесполезны против самоходных установок.

Оставалась надежда лишь на «сорокапятку», возле которой суетились полицаи-артиллеристы. Скорострельная пушка, доставшаяся немцам в качестве трофея еще летом сорок первого года, была способна пробить лобовую броню легких самоходок за полкилометра и выпустить десяток прицельных снарядов в минуту.

Но любое оружие эффективно в руках смелых людей. Полицаи из охранного батальона таковыми не были. Они неплохо существовали эти годы. Некоторые сумели хорошо разжиться за счет людей, угнанных в концлагеря или расстрелянных.

Стычки с партизанами иногда уносили чьи-то жизни, но все это являлось мелочью по сравнению с неумолимо приближающимися советскими войсками. В некоторых городах карателей и полицаев уже судили за военные преступления и публично вешали на площадях. Других расстреливали или отправляли на Север, откуда не было возврата.

Бывший старший лейтенант Красной армии, а теперь командир расчета 45-миллиметровой пушки перешел к немцам осенью сорок первого года.

– Иди к нам, – позвал его полицай из лагерной охраны. – Или за москалей хочешь от голода в лагере загнуться?

Загибаться от голода и наступивших холодов тридцатилетний старший лейтенант не хотел. Сначала служил в лагере, затем в волостной полиции, а потом был направлен в охранный батальон.

Ловил в прицел головную машину и лихорадочно гадал, что делать. Никто не ожидал появления русских самоходок в тылу. Надавил на спуск. Бронебойный снаряд прошел мимо. Заряжающий загнал в казенник новый снаряд.

– Стреляй, не лови мух!

Но уже выл, свистел ответный трехдюймовый фугас, и взорвался он совсем близко. Самоходка остановилась. Старший лейтенант Павел Карелин не знал, что целится тоже в старшего лейтенанта Красной армии, только бывшего.

Бывший понял, что новая пушка, установленная на самоходке, не промахнется, а мощности фугаса хватит, чтобы разнести «сорокапятку» вместе с расчетом.

И хотя снаряд был уже в стволе его пушки, бывший старший лейтенант побежал прочь, надеясь снова выиграть в этой жестокой игре свою жизнь.

Следом за ним бросились в разные стороны полицаи, которые числились в штатной ведомости батальона как артиллеристы, но являлись на самом деле всего лишь карателями. Во время «спецопераций» они довольно метко рушили крестьянские избы и догоняли осколочными снарядами разбегавшихся женщин и детей. Вступать в бой с бронированными машинами они не решились.

Фугас подбросил «сорокапятку», разлетелись колеса, выбило из креплений и задрало вверх ствол. Второй снаряд Карелин выпустил в немецкий бронетранспортер, но механик-водитель, дав полный газ, ушел из-под выстрела.

Появление русских самоходок стало неожиданностью и для эсэсовцев. Кроме пулеметов, у них имелось новое оружие – «фаустпатроны». Следовало лишь подпустить самоходки на 40–50 метров. На это способен не каждый солдат, но несколько эсэсовцев, выполняя приказ, спрыгнули на землю, держа под мышками «фаустпатроны».

Полицаи, бросившие свою пушку, бежали в сторону леса, однако навстречу вывернулась машина лейтенанта Зацепина. Это было страшное для них зрелище. Не расстрел безоружных крестьян, а непонятный танк с массивным орудием, мчавшийся прямо на полицаев, от которого не было спасения.

Двигатель ревел на полном газу, мелькали блестящие звенья гусениц. Бронированная машина, казавшаяся громадиной, догоняла полицаев. В открытой рубке стоял советский офицер в танкошлеме и целился из автомата.

Попасть в бежавших полицаев при такой тряске было трудно, но лейтенант Зацепин свалил очередью одного из них. Второй поднял руки, но удар корпуса подмял его, встряхнув самоходку, словно она налетела на пень.

Двое полицаев добежали до деревьев, их догнал бывший старший лейтенант. Эсэсовцы с «фаустпатронами» целились в самоходку. Александр Зацепин уже приобрел достаточный опыт и не рискнул приближаться к зарослям.

С расстояния восьмидесяти шагов наводчик его машины выпустил осколочный снаряд. Кто-то из эсэсовцев был убит, другие оглушены взрывом. Все же они успели выстрелить. Две кумулятивные мины взорвались огненными клубками, не долетев до самоходки.

Вспыхнула трава, кустарник, горели как свечки мелкие березы и осины. Механик сдал «сушку» назад, а наводчик выпустил еще один снаряд. Взрыв подбросил исковерканное тело эсэсовца, а его напарник, приходя в себя от грохота, заметил полицая, бросившего пушку.

– Трусов вешают! – выкрикнул он. – Ты мог подбить русскую «штугу», но сбежал.

Прежде чем бывший старший лейтенант успел что-то сказать в свое оправдание, эсэсовец выстрелил ему в голову из штурмовой винтовки. Двое других полицаев попятились, но эсэсовцу было уже не до них. Русская самоходка шла прямиком на их группу.

Один из карателей поднял «фаустпатрон», но снаряд взорвался неподалеку. Бежали, стреляя на ходу, десантники. С другой стороны приближался колесный бронетранспортер, сверкали вспышки двух его пулеметов.

Партизаны не зря предупреждали, что каратели, особенно эсэсовцы, будут драться упорно и оружие у них сильное.

На пути «скаута» оказалась «полуторка». Пулеметные трассы подожгли грузовик. Шофер упал рядом с машиной. Командир полицейского взвода знал, что пощады не ждать.

Полтора десятка его подчиненных открыли огонь из винтовок и ручного пулемета. У взводного, который тоже когда-то служил в Красной армии, не было «фаустпатрона». Эсэсовцы не доверяли им новое оружие, которое считалось секретным.

Но у командира полицейского взвода имелось в запасе достаточно ненависти. Он имел хороший дом, молодую жену и двухлетнего сына. Все его благополучие, накопленное добро скоро пойдет прахом. А семьи предателей ссылают в Сибирь, или поспешат устроить самосуд местные крестьяне. Им есть за что ненавидеть немцев и полицаев.

Николай Шендаков, старший на бронетранспортере, несмотря на свой опыт, допустил ошибку. Глядя на горящие дома, тела убитых жителей, он слишком приблизился к полицаям, торопясь смести их огнем двух пулеметов.

Из-за дерева шагнул помощник командира взвода с массивным огнеметом. Он предназначался для деревни, чтобы быстрее сжигать дома, и бил струей пламени на тридцать метров. «Скаут» в горячке боя оказался в пределах досягаемости немецкого огнемета.

Струя кипящего пламени ударила в нижнюю часть капота и передние колеса. Механик-водитель успел дать задний ход и спасти часть людей, находившихся в открытом сверху десантном отсеке.

Второй огнеметный выстрел догнал «скаут», но не дотянулся до десантного отсека. Горели два колеса, двигатель, механик-водитель, вцепившись намертво в штурвал и потерявший сознание от болевого шока.

Стрелок крупнокалиберного «браунинга» выпустил рукоятки пулемета и, опираясь на горевшие кисти рук, спрыгнул вниз. Через борт и заднюю дверцу выскакивали остальные бойцы. Некоторые падали, срезанные пулями.

Николай Шендаков, распластавшись на земле, бил очередями по огнеметчику. Ранил его, заставив бросить металлическую трубу, из которой выбивалось слабеющее пламя. Молодой партизан лежал, пробитый пулеметной очередью. Его товарищ поймал на мушку спину огнеметчика и угодил пулей в компрессор со сжатым воздухом.

Полицай из последних сил пытался избавиться от своего страшного оружия, которым он сжигал не только дома, но и людей. Он видел, как катаются по земле, исходя криком, заживо сгорающие жертвы.

Сначала было страшно, затем привык. Тем более был повышен в должности и получал дополнительный паек, сигареты, водку за «вредность работы». Он уже сбросил свои тяжелые баллоны и полз к березе, за которой надеялся найти укрытие.

Партизан, прицелившись, снова выстрелил. Пуля раздробила поясницу, обездвижив старательного полицая. Жидкое пламя растекалось из трубы огнемета, горели одежда, низ живота, ноги. Боли он не чувствовал, был перебит позвоночник, но последние минуты боя увидеть успел.

Разведчики, саперы и уцелевший партизан-проводник, стреляя на ходу, преследовали полицаев. Пулеметчик и командир взвода прикрывали отход. Увидев, что атаку не остановить, полицай бросил свой «Дегтярев» и тоже побежал.

– Куда, сволочь! – крикнул командир полицейского взвода, вставляя в паз автомата новый магазин.

Пуля ударила взводного в лицо. Он присел от боли на корточки, зажимая рану ладонями. Партизан, хорошо знавший полицая, на секунду остановился.

– Нажрался нашей земли?

Каратель смотрел на него снизу вверх. Хотел что-то сказать, но партизан выстрелил ему в голову из винтовки, подобрал автомат, запасные магазины и побежал дальше. Запоздало пожалел, что не снял добротные сапоги, но впереди продолжался бой.

Саша Зацепин догнал фугасным снарядом огрызавшийся огнем пулеметов бронетранспортер «ганомаг». Взрыв развернул, выбил броневые листы в корме машины. Пулеметчики и двое-трое эсэсовцев, находившихся в десантном отделении, были убиты или тяжело ранены.

Но механик-водитель упорно тянул машину к окраине деревни, там, где близко подступал густой ельник. Двигатель в сто лошадиных сил надрывался, глох, но механик снова запускал его, и машина на короткое время увеличивала скорость.

Начальник зондеркоманды, гауптштурмфюрер (капитан), молодой для своей должности и звания эсэсовец, стрелял из автомата в открытую амбразуру кабины. Они оторвались от русских и даже уцелели после прямого попадания трехдюймового снаряда. Но двадцатитрехлетнего эсэсовца тревожили местные жители.

Это они навели русский бронетанковый отряд. Нечего было с ними церемониться! Следовало сжечь это осиное гнездо в первый день наступления. Они не оценили полученную свободу и были поголовно связаны с лесными бандитами. И сейчас собирались остаться, чтобы не сегодня завтра быть призванными в Красную армию.

При этом молодой эсэсовский офицер забыл, что всего пару месяцев назад он уже побывал в деревне Довжа. Тогда за взорванный неподалеку мост расстреляли десять мужчин. Еще три десятка ненадежных жителей угнали в лагерь.

И сейчас, после завершения спецоперации (сожжения деревни), в приказе окружной комендатуры предписывалось в случае осложнения обстановки ликвидировать мужскую часть деревни в возрасте от шестнадцати до шестидесяти лет. Начальнику зондеркоманды давали карт-бланш, и он собирался им воспользоваться. Перестрелять самых молодых и крепких мужиков, которые все равно сбегут по дороге.

Двое парней забежали сзади, с силой толкнули под колеса «ганомага» сосновое бревно. На скользкой, покрытой жидким черноземом дороге оно стало серьезным препятствием. Левое колесо кое-как перевалилось через бревно, а правое толкало перед собой, загоняя другой конец под гусеницы.

Механик увеличил газ, бревно переломилось с оглушительным треском. Гусеницы перемалывали древесину, а правое колесо вращалось с усилием, продолжая толкать половинку бревна в груду чернозема. Мощность двигателя в сто лошадиных сил была недостаточна для шеститонного «ганомага» и расквашенной дороги.

Офицер, встав на подножку кабины, дал очередь по парням, преследующим бронетранспортер. Стрелять было несподручно. Из-за плетня вылетел камень и ударил в капот.

– Шайзе! – выкрикнул эсэсовец и нажал на спуск, выпустив остаток магазина.

Один из парней вскочил через выбитую заднюю дверцу в десантный отсек На металлическом настиле лежали разорванные тела пулеметчиков, все было залито кровью. Семнадцатилетний парень, сдерживая тошноту, потянул за ремень автомат, но вместе с оружием на ремне повисли какие-то осклизлые веревки – внутренности убитого эсэсовца.

Парень выпустил ремень, шарахнувшись прочь, как от клубка змей. В этот момент заглох двигатель, а парень, которого звали Василь, полетел от толчка на пол. В нос ударил кислый запах крови, а Василь увидел карабин без приклада.

Это была всего лишь железяка, но большего и не требовалось. Парень подбежал к кабине и обрушил казенник на пилотку с орлом – начальник зондеркоманды не носил каску.

Удар сбросил офицера в грязь. Механик пытался завести двигатель. По кабине молотили какой-то железякой. Двигатель не заводился. Стартер звенел, как струна, а на виске от напряжения набухала и билась вена. Вдоль улицы бежали трое женщин с лопатами и вилами.

Немец впервые пожалел, что он, обычный механик, носит эсэсовскую форму. Он распахнул дверцу и выхватил из кобуры «вальтер». Надо убегать! Готовясь спрыгнуть, вспомнил про свой ранец. Кроме обычного солдатского барахла там был прорезиненный мешочек из-под табака.

Механик берег здоровье и не курил, а в мешочке хранились золотые и серебряные кольца, женские украшения, зубные коронки из золота и красивые бусы, снятые с расстрелянной девушки-еврейки.

В обмен на жизнь она предлагала свое юное тело и эти бусы. Больше она ничего не имела. Приговоренным перед расстрелом приказывали снять всю одежду и даже белье.

Механик не любил расстрелы и приходил к яме, когда все заканчивалось, чтобы не упустить свою долю добычи. Девушка ему понравилась, и механику разрешили отойти с ней в сторону.

– Пообщайся, Вернер! Ей всего лет пятнадцать, еще не тронутая.

Он сделал свое дело, а девушка спрашивала:

– Ты ведь меня отпустишь? – и протягивала бусы. – Это настоящий янтарь.

Возможно, насчет янтаря она обманывала, но тугое, упругое тело девушки было великолепно. Когда сорокалетний механик-водитель поднялся с нее и застегнул комбинезон, молодой штурмфюрер насмешливо сказал:

– Попользовался? Теперь убирай за собой.

Механик хотел отшутиться и уйти. Девушка цеплялась за него и плакала, а штурмфюрер холодно заметил:

– Знаешь, что бывает за связь с евреями? Заканчивай представление.

У механика был «вальтер» калибра девять миллиметров. И хотя он был стрелок посредственный, убил девушку первым же выстрелом. Уходя, оглянулся на обнаженное тело, лежавшее среди десятков других.

– Иди, иди, нечего оглядываться, – не скрывая неприязни, проводил его штурмфюрер и сплюнул себе под ноги. Он терпеть не мог лицемерных трусов, жадных до всего и стремившихся остаться чистенькими.

С того времени прошел год и многое изменилось. Никогда бы механик не подумал, что ему придется убегать от разъяренных белорусских женщин с вилами и лопатами.

Его догнали посреди улицы. Стрелять он не решился. Сообразив, что ему не убежать, механик-водитель по имени Вернер отбросил в сторону пистолет и поднял руки.

– Я простой водитель, у меня…

Женщины не собирались выслушивать оправдание карателя. Он вместе с другими поджег часть домов и собирался спалить всю деревню, а жителей угнать неизвестно куда. Уже погибли несколько человек, возможно, такая же судьба ждала остальных, если бы не танки с красными звездами. Женщина, бежавшая впереди, занесла вилы для удара. Они были испачканы навозом.

Господи, это же столбняк! В голове механика, видимо, что-то перемкнуло. Он отмахивался ранцем и кричал от страха.

Удар пришелся в мякоть ноги, опрокинув эсэсовца в грязь. Другая женщина (полчаса назад убили ее сестру и отца) обрушила лопату на круглое лицо механика. Шарфюрер, лежавший возле бронетранспортера, кое-как поднялся и вскинул автомат. Он слышал крики своего механика, но стрелять не решился.

– Отведите меня к русским солдатам, – с усилием проговорил эсэсовец.

Отодвинув в сторону парней, вперед шагнул крестьянин с винтовкой наперевес. Он подобрал ее летом сорок первого и хранил три года, закопанную в огороде. Приржавевший затвор поддавался с трудом, но крестьянин легко передернул его жилистой, натруженной от тяжелой работы рукой.

Выстрел затерялся в звуках стрельбы, которая продолжалась в разных концах деревни Довжа.

Самоходки Карелина и младшего лейтенанта Евсеева преследовали тяжелый девятитонный бронетранспортер и мотоциклистов. Они поджидали своего командира, а сейчас пытались вырваться из деревни.

В «ганомаг» набилось десятка полтора эсэсовцев и полицаев. Он был более скоростным, чем самоходки, но преимущество в скорости сводили на нет орудия установок «СУ-76».

Бронетранспортер уже перескочил через хилый мостик, который, треща, развалился под его тяжестью. Машина сумела выползти, перемалывая гусеницами обломки бревен. Мотоциклисты, слегка притормаживая, вели огонь из пулеметов, прикрывая «ганомаг». Теперь разогнаться и быстрее исчезнуть за крайними домами. Бронетранспортер набирал скорость. Поздно! Фугасный снаряд, выпущенный Карелиным, разорвал гусеницу и вышиб два задних колеса.

Младший лейтенант Ваня Евсеев стрелял на ходу и промахнулся. Из накренившегося бронетранспортера выпрыгивали эсэсовцы и полицаи. Обе самоходки послали еще несколько снарядов. Взрывы накрыли разбежавшихся карателей, «ганомаг» вспыхнул. Мотоциклисты подхватили несколько человек, но потеряли спасительное для них время.

Теперь снаряды летели в мотоциклы. Один из «цундаппов» разнесло на части. Два других мотоцикла, перегруженные, увязая в грязи, приближались к повороту.

Взрыв осколочного снаряда встряхнул облепленный карателями «цундапп». С заднего сиденья свалился эсэсовец, а с коляски упал вцепившийся в запасное колесо полицай. Вскочил, хромая, сделал несколько шагов, но мотоциклы исчезли за поворотом.

Деревня Довжа была спасена. Зондеркоманда почти вся перебита, взять в плен никого не удалось. Эсэсовцев и полицаев вообще не щадили, а здесь прибавилась ненависть местных жителей.

Собирали тела погибших десантников. Хотели погрузить на броню, но требовалось эвакуировать около десятка тяжелораненых. К Павлу Карелину подошел крестьянин, снял картуз и поклонился:

– Спасибо вам, товарищ командир. От всей нашей деревни. Мы ведь…

– Похороните наших ребят, – перебил его старший лейтенант. – Вот здесь, на площади. Нам возвращаться надо, свою часть догонять.

– Домовины сколотим и похороним, – сказал другой крестьянин, с винтовкой за плечом.

Торопливо собирали документы убитых эсэсовцев и полицаев. Оружие частично унесли местные жители. Стрельба доносилась со всех сторон. Они собирались обороняться, если на них наткнется отступающая немецкая часть.

Глава 4. Витебский «котел»

Двадцать пятого июня 1944 года после недолгих, но ожесточенных боев замкнулось кольцо окружения вокруг Витебска. Части 3-го Белорусского фронта соединились у поселка Гнездиловичи с частями 1-го Прибалтийского фронта. Предстоял нелегкий штурм окруженного Витебска, который был объявлен Гитлером «городом-фестунгом», то есть крепостью.

– Наши крепости дерутся до последнего человека! – восклицал Гитлер, не замечая реакции своих генералов, не желавших, чтобы в таких окруженных «фестунгах» перемалывались целые армии. С кем тогда воевать против русских?

Командиры самоходно-артиллерийских батарей Захар Чурюмов и Павел Карелин находились на командном пункте стрелкового полка и рассматривали в бинокли участок предстоящей атаки. Молодой рослый полковник Орлов был недоволен тем, что атаку его полка будут поддерживать всего шесть легких самоходно-артиллерийских установок.

– Почему шесть, а не десять? – спросил он, когда самоходки прибыли на исходящую позицию. – Был приказ выделить две батареи.

– Потому что из боев с двадцать второго числа не вылезаем, – огрызнулся капитан Чурюмов. – Седьмая машина должна подойти, если ремонтники двигатель успеют перебрать.

– Седьмая, восьмая… не телится ваш Тюльков. Сунул шесть самоходок, думает, они чудеса сотворят. Мне, что, в штаб корпуса звонить?

Оба комбата уважали рассудительного, знающего свое дело подполковника Тюлькова, с которым прошли с сорок третьего года долгий путь от Харькова до Белоруссии.

– Вы бы выражения выбирали, товарищ полковник, – отрываясь от бинокля, сказал Карелин. – Борис Прокофьевич Тюльков – наш командир и на переднем крае с начала войны.

Молодой полковник побагровел, намереваясь осадить слишком самоуверенных самоходчиков, но разглядел четыре нашивки за ранения на гимнастерке Карелина и орден Красного Знамени у капитана Чурюмова. Судя по наградам и нашивкам, Тюльков выделил для поддержки стрелкового полка бывалых командиров.

Полковника Орлова больше раздражало, что не прислали обещанную роту «тридцатьчетверок». Небольшие приземистые самоходки с открытыми рубками большого доверия ему не внушали.

Требовалось пересечь поле, за которым начинались предместья города. Здесь хватало места для оборонительных позиций. Островки деревьев и кустарника, одиночные дома и хозяйственные постройки, картофельное поле, размокшее после дождей.

Километрах в полутора пряталась хорошо замаскированная противотанковая батарея. Неизвестно, сколько траншей вырыли за ночь немцы и где стоят минометы.

Под давлением вышестоящего начальства полковник поторопился с наступлением темноты направить саперную роту проделать проходы в минных полях. При свете ракет и долгоиграющих «люстр», выпущенных из минометов, саперы угодили под плотный пулеметный огонь.

Из глубины немецкой обороны посылали бризантные снаряды гаубицы-«стопятки». Осколки летели сверху, выкашивая хорошо подготовленную роту. Саперы сделали проходы, но потеряли убитыми и ранеными половину личного состава.

Хуже того, перед рассветом выполз немецкий саперный взвод и снова заминировал очищенные места. Наши солдаты это видели и тревожно перешептывались:

– Ну вот, опять через минное поле бежать. В прошлый раз сколько людей подорвалось. Неужели ничему не научились?

Оставалась надежда уничтожить наспех разбросанные мины артиллерийским огнем приданного полку гаубичного дивизиона, который насчитывал двенадцать орудий. Но гаубицы нужны и для артподготовки. Получался «тришкин кафтан», да еще не пришли танки, а вместо двух батарей самоходок прислали всего шесть штук.

– Снова атака без танкового сопровождения, – с горечью проговорил командир полка. – А на участке прорыва одних дзотов штук пять и бетонный дот.

Может, у полковника Орлова поднялось бы настроение, если бы он знал, что в ночь на 25 июня немецкое командование отдало приказ на отвод части своих войск из района Витебска на запад. Но это одновременно означало, что оставшиеся будут драться особенно ожесточенно, прикрывая отступающие подразделения.

Последним «подарком» стало сообщение разведки, что обнаружены три замаскированных в капонирах танка. Судя по массивным башням и длинным стволам орудий, это скорее всего «пантеры». Их технические данные полковник знал хорошо. За полтора километра просаживают броню любого танка.

Новые «тридцатьчетверки» хоть могут как следует ответить из своих 85-миллиметровых орудий, а легкие самоходки с броней в три сантиметра сгорят, как свечки, не успев разогнаться.

Оба офицера-самоходчика, услышав новость, переглянулись, но никак не отреагировали.

– Чего молчите? – не выдержал полковник – Не мне, а вам под огонь этих «кошек» идти. Вы хоть какой-нибудь план разработайте.

– Как от снарядов уворачиваться? – съязвил капитан Чурюмов. – Спасибо за сочувствие.

Однако начиналось все не так и плохо. Пришли наконец обещанные «тридцатьчетверки». Правда, их было пять, а не десять, как положено по штату в танковой роте. Вместе с ними пришла и отремонтированная самоходка из батареи Чурюмова.

– Теперь можно наступать, – не скрывал удовлетворения полковник Орлов, обходя новые танки «Т-34-85» с массивными орудиями.

Появление «тридцатьчетверок» вызвало радостный рев пехоты.

– Танки! Наконец-то!

– Во громадины.

– Сейчас они намотают фрицев на гусеницы!

– Нам так не радовались, – ревниво заметил наводчик Федосеев.

– Ну и наплевать! – отозвался сержант Бурлаков. – Оборону теперь танки прорывать будут.

Однако настроение испортил молодой полковник Орлов, командир стрелкового полка. И Чурюмов, и Карелин услышали по рации команду:

– Самоходы, от танков не отставать!

Захар Чурюмов едва не выкрикнул в ответ: «Обе батареи хотите сразу угробить?» Но промолчал. Это был боевой приказ, хоть и не продуманный, однако его следовало выполнять. Соединившись с остальными командирами самоходок, обронил короткую фразу:

– Ребята, берегите машины.

Началась артиллерийская подготовка. Организовали ее неплохо. Кроме дивизиона 122-миллиметровых гаубиц в течение получаса вели огонь тяжелые минометы, а затем на позиции немцев обрушилась девятка штурмовиков «Ил-2». Они прошли почти над головами. Темные массивные самолеты сбросили стокилограммовые бомбы. Перестроившись, ударили ракетами, а на третьем заходе открыли огонь из автоматических пушек и пулеметов.

Несмотря на свой немалый боевой опыт, экипаж Карелина впервые видел вблизи действие знаменитых штурмовиков. Над немецкими позициями стоял сплошной рев моторов мощностью 1700 лошадиных сил.

Там, где упали бомбы и взорвались около полусотни ракет, клубилась завеса дыма и черноземного крошева, сквозь которую пробивались языки огня. Взрывались боеприпасы, горели развороченные дзоты и блиндажи.

Немцы окрестили штурмовики «Ил-2» весьма характерными прозвищами «мясники» или «мясорубки». Наша пропаганда для благозвучности придумала название «черная смерть». Как бы то ни было, но эти бронированные машины, действуя с предельно малой высоты, уничтожали цели на выбор и очень эффективно.

Авиационные пушки «ВЯ-23» калибра 23 миллиметра разрабатывались как средство уничтожения защищенных наземных целей. Снаряды летели со скоростью 900 метров в секунду, пробивая бревенчатые накаты блиндажей, оставляя внутри тела убитых и раненых.

Но блиндажей на всех не хватало. Многие немецкие солдаты прятались в траншеях и защитных щелях, сжавшись в комок. Те, кто рисковал поднять голову, видели, как счетверенные трассы двух пушек и двух пулеметов вспахивают землю широкой смертоносной полосой, уничтожая все живое.

У кого-то не выдерживали нервы. Но выскочившие из окопов падали здесь же, возле укрытий. Спастись от «черной смерти» было трудно. Расчет 20-миллиметровой пушки вложил точную очередь, прошив штурмовик от носа до киля. Потерявший управление «Ил-2» врезался в землю, превратившись в огненный клубок.

Штурмовик, идущий следом, накрыл зенитку и ее расчет точным попаданием нескольких снарядов. Командир расчета и наводчик остались лежать возле исковерканной пушки, остальные зенитчики расползались прочь.

– Так их, сволочей! – стучал кулаком по броне заряжающий Костя Бурлаков. – Это вам не сорок первый год!

На флангах взвились зеленые ракеты, сигнал к атаке.

– Ну, двинулись помалу, – вдохнул Алесь Хижняк, двигая рукояткой скоростей. – В атаку – как на праздник. И когда эта чертова война кончится…

Карьера полковника Орлова Сергея Фатеевича складывалась вполне успешно. Даже по меркам военного времени, когда вчерашние командиры рот нередко за полтора-два года, получая досрочные звания, возглавляли полки и бригады.

Одни добивались этого умелыми действиями своих подразделений. Других отличала жесткая напористость, когда полученные задачи выполнялись безоговорочно, любой ценой, несмотря ни на какие потери. Третьим помогали связи.

В судьбе Орлова сыграли свою роль сразу несколько факторов. Отличное окончание военного училища и удачная женитьба на дочери одного из высоких партийных деятелей дали неплохой толчок молодому лейтенанту. Но основное зависело от него.

Сережа Орлов неплохо командовал до войны взводом, затем получил роту. В ожесточенных боях под Москвой, где судьба отпускала ротным командирам считанные дни, в лучшем случае – недели, он с помощью тестя был назначен адъютантом старшего командира батальона (начальником штаба), что позволило ему выжить и получить свой первый орден.

В хаосе отступлений и «котлов» сорок второго года молодой капитан был внезапно отозван для учебы в академию. Предписание пришло вовремя. Через считанные дни после отбытия Орлова в Москву его бывший полк и батальон угодили под танковый удар и были почти целиком уничтожены. Остатки бойцов и командиров угодили в плен.

Учеба продлилась до декабря сорок второго года, когда его внезапно вызвал к себе тесть и коротко проинформировал:

– Под Сталинградом зажали в клещи целую немецкую армию. Заканчивай свою учебу и просись на передний край под Сталинград. Это крепко тебе зачтется… если генералом хочешь стать.

Отвыкший за полгода от войны, окунувшийся в необременительную учебу и сытную жизнь, Сережа Орлов на фронт не рвался. Тесть его успокоил:

– Я уже кое с кем переговорил. Тебя рекомендовано использовать в должности начштаба полка. Это все же не передовая.

Но под Сталинградом судьба майора Орлова сложилась совсем по-другому. Вместо победного наступления, которое взахлеб расписывали газеты, шли ожесточенные бои с окруженной армией Паулюса, которая упорно не желала сдаваться.

Командир дивизии, сухощавый полковник, отложил в сторону предписание и, оглядев статного майора в новеньком полушубке, скрипучим голосом объявил:

– Сейчас судьбу сражения решают батальоны и смелые комбаты. Мы их бросаем в бой, когда еще штабы полков толком не сформированы. Зачем тебе штабная писанина? Принимай стрелковый батальон и бей врага. Добывай славу в бою. На тебя товарищ Сталин смотрит.

Орлов заикнулся, что он майор и досрочно закончил академию. Это был намек, что он заслуживает более высокой должности. На что был получен короткий и резкий ответ:

– У меня взводами сержанты командуют, а ротами младшие лейтенанты. Вот и покажи свою выучку, товарищ майор.

Орлов глянул на простенький портрет Сталина, висевший в блиндаже командира дивизии, и послушно козырнул. Вечером он уже принимал батальон, на три четверти состоявший из новобранцев, а утром принял бой.

За месяц с Сергея Орлова слетела вся ненужная шелуха несостоявшегося карьериста. Сначала в батальоне было шестьсот человек, потом триста, затем осталось меньше ста. Обходя заснеженные траншеи, он окликал своих солдат по именам, а они отвечали ему по-свойски:

– Ничего, товарищ майор. Держимся. Водку скоро подвезут?

– Вечером. С патронами как?

– Пока хватает.

Вечером Орлов пил ту же водку с лейтенантом и старшиной, а второй лейтенант дежурил в траншее и будил засыпающих солдат.

Академик-майор уже не думал о должностях, ел вместе со всеми жесткую вареную конину, когда прервался подвоз продовольствия. А однажды полдня заменял пулеметчика, выпустив из «Дегтярева» штук пятнадцать дисков. Он видел, как падают пытающиеся контратаковать окруженные немцы, и злорадно смеялся, когда они откатывались, оставляя на снегу трупы.

Смелость майора оценил командир дивизии. Представил к ордену, а спустя время, после санбата, поставил командовать полком, повысив в звании. За полтора года Орлов привык к своей высокой должности. В тридцать лет уже полковник! Было от чего закружиться голове.

Хотелось шагать дальше, наносить врагу умелые дерзкие удары. И вот она, Белоруссия, жесткий командующий фронтом Иван Черняховский, самый молодой из командующих. Перед наступлением получил напутствие:

– Надеюсь, что полк и его командир себя проявят. Удачи, товарищ Орлов! Береги людей, дорогой ценой нам победы достаются.

– Так точно, товарищ генерал армии, – козырнул Сергей Орлов.

Хотя слова насчет «беречь людей» воспринял как дежурную присказку. Когда в Красной армии на потери оглядывались? Главное – бить врага.

– Везунчик! – переговаривались штабные. – Тут до седых волос никак «майора» не получишь, а наш орел в тридцать лет к генеральским лампасам подбирается.

– Шустрый парень, – соглашались сослуживцы.

Те, кто постарше, качали головой:

– Слишком разогнался Сергей Фатеевич. Широко шагает. До лампасов еще далеко. Как бы полковничьи штаны по швам не лопнули.

Наступление полка поначалу шло успешно. Орлов, не теряя времени, дал сигнал к атаке, когда еще не рассеялся дым от взрывов авиабомб, ракет и гаубичных снарядов. Расширяя брешь в обороне, пробитую крепкой артподготовкой, по приказу полковника в центре наступали «тридцатьчетверки».

Не отставая от них, слева и справа двигались вместе с десантом и пехотными ротами обе батареи самоходно-артиллерийских установок.

– Таран! – шептал полковник Орлов, наблюдая в бинокль за продвижением бронетехники и своих батальонов. – Посмотрим, как фрицы этот удар выдержат.

– Побегут, куда они денутся, – тут же поддержал своего командира молодой адъютант, недавно получивший «капитана».

Зрелище было впечатляющее. Вместе с танками и самоходными установками цепями шли все три стрелковых батальона, полностью укомплектованные, прошедшие подготовку перед началом операции. Треть личного состава были вооружены автоматами и вели огонь на ходу.

Следом за пехотой катили легкие пушки полковые артиллеристы. Минометчики тоже не стояли на месте, продвигаясь вперед со своими трубами. Противотанковая рота трусцой бежала в общей массе, попарно неся на плечах длинноствольные ружья.

Орлов бросил в атаку сразу весь полк, оставив в резерве лишь роту автоматчиков. В своих окопах и капонирах оставались пока тяжелая минометная батарея и приданный полку гаубичный дивизион.

«Если бить, то мощным кулаком, не распыляя силы!» – так учили в академии.

Угодив на мину, подорвалась одна из «тридцатьчетверок». Остальные увеличили скорость, стремясь быстрее проскочить опасное место. Хлопнули две-три «противопехотки» на участке второго батальона. Там возникло небольшое замешательство.

Но основная масса бойцов приближалась к первой линии траншей, где дымились воронки, и немцев уже не было – они отступили.

– Драпают фашисты! – воскликнул адъютант, а командир полка немедленно осадил его:

– Накаркай мне тут еще!

Начштаба полка, пятидесятилетний подполковник, тоже наблюдал за атакой в бинокль. В голове офицера, прошедшего Гражданскую и Финскую войны, вертелось слово «масса». Неприятное слово. Войска не должны наступать массой, как это происходило сейчас.

Две тысячи человек, полк, в котором начштаба служил третий год, образовали массу, но никак не таран, про который шептал полковник Орлов.

Немцы открыли минометный огонь, стреляли не менее десятка пулеметов, отсекая пехоту от танков и самоходок. Второй батальон замешкался и отстал. Им командовал не слишком опытный выдвиженец Орлова.

Перехватив взгляд начштаба (вечно он всем недоволен!), Орлов приказал связать его со вторым батальоном.

– Ноль одиннадцатый, ты меня слышишь? В немецкой траншее решил отсидеться? Попробуй, сорви атаку! Я с тебя погоны сорву.

Задымилась и встала еще одна «тридцатьчетверка». Оставшиеся три танка вели беглый огонь из орудий и ход не замедляли. Ими командовал молодой и решительный командир роты.

Они с ходу раздавили две уцелевшие противотанковые пушки, пулеметный расчет и приближались ко второй линии траншей.

Батареи Чурюмова и Карелина замедлили ход, поджидая пехоту. Планируя атаку, командир полка не слишком задумывался над тем, что легкие самоходки не предназначены для прорыва обороны.

Имевшие противопульную броню самоходно-артиллерийские установки «СУ-76» не могли тягаться с «тридцатьчетверками». Но они обладали хорошей маневренностью, имели сильные орудия и предназначались для поддержки пехоты и уничтожения огневых точек. Пускать их вместе с танками на открытой местности под прицел немецких пушек было безрассудно.

К сожалению, Орлов, командуя более года полком, вошел во вкус окриков и непродуманных команд.

Большинство противотанковых пушек в передовых траншеях были разбиты во время артподготовки и налета штурмовиков. Немцы открыли огонь из 105-миллиметровых гаубиц, укрытых в глубине обороны, которые до поры молчали.

Они стояли за домами, в садах, прятались в капонирах. Это было не самое эффективное орудие против танков из-за своего большого веса (две тонны) и невысокой скорострельности. Однако для легких самоходных установок их осколочно-фугасные снаряды весом пятнадцать килограммов представляли серьезную опасность.

Один из первых снарядов взорвался рядом с самоходкой из батареи Захара Чурюмова. Машину встряхнуло, а веер осколков ударил в правый борт рубки, где находились командир установки и заряжающий.

Броня толщиной шестнадцать миллиметров не смогла защитить их. Несколько крупных осколков пробили борт. Командир, младший лейтенант, был убит, а заряжающий тяжело ранен.

Спас машину опытный механик Иван Грач. Оглушенный ударом, он сумел правильно среагировать и погнал «сушку» в капонир, вырытый для укрытия артиллерийского тягача. Машина высотой два метра скрылась в капонире, опередив на несколько секунд следующий снаряд, нацеленный в нее.

Через десяток минут подбили еще один танк и вторую самоходку из батареи Захара Чурюмова. «Тридцатьчетверка», огрызаясь огнем орудия и двух пулеметов, сумела уйти. Поврежденный двигатель дымил, глох, но механик дотянул машину до исходных позиций.

Второй самоходной установке не повезло. Бронебойная болванка, выпущенная из пушки, укрытой в доте, пробила лобовую броню и оторвала руку механику-водителю. Командир машины, молодой лейтенант, сумел под огнем вытащить тело механика и затянуть жгут на обрубке руки.

Нырнув в люк, сам сел за рычаги управления. Его прикрывало орудие самоходки, посылая снаряд за снарядом в бетонную коробку дота. Лейтенант повел машину прямо на дот, намереваясь разбить его с близкого расстояния.

Видя опасность, старший унтер-офицер, командир дота, приоткрыл бронированную заслонку и с расстояния ста шагов послал кумулятивный снаряд. Вспыхнул двигатель, лейтенант успел выскочить из горящей машины. Через минуту сдетонировал боекомплект, разорвав рубку и тело контуженого наводчика.

Комбат Захар Чурюмов редко терял хладнокровие даже в самых сложных ситуациях. Однако сейчас он вышел из себя, глядя на происходящее.

Излишне самоуверенный полковник Орлов развернул весь свой полк и приданную бронетехнику в цепь, рассчитывая с ходу проломить немецкую оборону и ворваться на окраины города Витебска. Он считал, что после артподготовки и меткого авиаудара штурмовиков сделать это будет не сложно.

Однако немцы не только удерживали город, но и прикрывали части, пытавшиеся выйти из окружения, то есть спасали своих. В подобных случаях действовали не только приказы, но и чувство товарищества. Тем более силы у обороняющихся имелись, а русские командиры в очередной раз шли в лобовую атаку.

Горели два танка и самоходка, еще две машины вышли из строя. Но тяжелее всего приходилось пехоте. Полк расстреливали не меньше, чем из полутора десятков пулеметов, в том числе из крупнокалиберных. Часть огневых точек подавили снарядами танки и самоходки.

Но сверкали вспышки из бронеколпаков, которые трудно уничтожить. Снаряды рикошетили от закругленной брони, а чтобы всадить снаряд в амбразуру, требовалось подойти как можно ближе.

Вели огонь два дзота, пулеметные точки, защищенные накатами из шпал. Их можно было разбить фугасными снарядами, но уцелевшим танкам и самоходкам приходилось сейчас спасать себя. Иначе все машины рисковали сгореть на подходах.

Чурюмов с горечью увидел, как гибнет стрелковая рота, которую с трудом подняли для броска командир и уцелевшие взводные. Плотная трасса из бронеколпака безошибочно настигла лейтенанта, командира роты.

Из гимнастерки на спине брызнули клочки, лейтенант свалился как подкошенный. Ему пытался оказать помощь ординарец, затем растерянно выкрикнул:

– Ротного убили! Насмерть.

Вряд ли его кто расслышал за грохотом разрывов, свистящих на все лады пулеметных и автоматных очередей. Неподалеку упали сразу трое-четверо бойцов, которых вел за собой взводный.

Очередь хлестнула его по ногам. Младший лейтенант, ахнув, упал на траву. Остатки роты залегли, а в наушниках Чурюмова послышался голос полковника Орлова:

– Пехота гибнет, а ты топчешься на месте. Тебе говорю, капитан! Под суд за трусость…

Крик обозленного полковника заглушил разрыв 105-миллиметрового снаряда. Еще один рванул метрах в семи впереди. Сквозь оседающий дым Чурюмов разглядел приземистую коробку бетонного дота.

– Заходи левее… вперед не лезь, – скомандовал капитан механику-водителю.

– Вперед идти боишься? – донеслось в наушниках. – Попробуй только попятиться!

Самоходка обходила дот слева. Чурюмов пытался связаться с Карелиным, но связь отсутствовала.

– Да вон его машина, – показал заряжающий. – Метров двести от нас.

Взорвались сразу три или четыре мины, накрыв расчет «максима». Несколько бойцов, не выдержав, побежали назад.

– Ребята, прячьтесь в воронках! – крикнул заряжающий. – От минометов не убежать.

Осколок как зубило врезался в рубку, другой вырвал клок материи и ваты из танкошлема заряжающего. Тот присел, ощупывая голову. Пехотинцам, пробегавшим мимо, повезло меньше.

Один был убит наповал, гимнастерку словно облили красной краской. Двое с трудом поднялись и, поддерживая друг друга, шатаясь, побежали к воронке от авиабомбы.

– Башку не высовывай, – одернул сержанта Чурюмов. – Готовь фугасный… сил хватит?

– Хватит.

Орудие выстрелило дважды, но боковая стена дота не поддавалась, хотя снаряды попали в цель.

– Ближе надо подобраться, ближе, – бормотал капитан, пересаживаясь на место наводчика.

– Куда еще ближе? – выкрикнул механик-водитель. – Вон, траншея под носом. Шарахнут из своей трубы – в момент на небеса взлетим.

Чурюмов, оглянувшись, заметил троих бойцов из десантной роты, упрямо бежавших следом за самоходкой.

– Мужики, прикройте! Дуйте к траншее и все гранаты туда.

Небольшого роста рыжий сержант понимающе кивнул. Все трое стали доставать из подсумков «РГД» и «лимонки». Капитан, чтобы подбодрить их, выстрелил в сторону траншеи из орудия.

До бетонного дота оставалось метров семьдесят. Очередной снаряд лишь отколол кусок бетона, а из задней дверцы выскочил немец с «фаустпатроном» под мышкой.

– Сученок, убить нас хочешь! – орал механик, разгоняя машину.

Снаряд, выпущенный на ходу взорвался под ногами гранатометчика, подбросив в воздух смятое тело. Одновременно взрывная волна сорвала с нижней петли массивную, бронированную дверцу дота.

Мгновенно среагировал оставшийся без дела наводчик Выскочил из рубки и подбежал к распахнутому входу в дот. Один из артиллеристов тянул дверцу, пытаясь ее закрыть.

– Хрен тебе! – кричал наводчик, вскидывая «ППШ». – Жрите до отвала.

Он выпустил диск скорострельного автомата (шестнадцать пуль в секунду) в задымленное отверстие дота. От зажигательных пуль там что-то загорелось, выбежали двое уцелевших артиллеристов.

Наводчик успел ударить одного из них прикладом, второй схватил сержанта за горло и повалил на землю. Не выдержав, спрыгнул заряжающий и принялся молотить рукояткой пистолета рослого немца. Тот уже обмяк и лежал с разбитым затылком, а заряжающий продолжал в горячке добивать его.

– Экипаж, по местам! – кричал Чурюмов.

Понадобилось несколько минут, чтобы разгоряченные рукопашной схваткой оба сержанта заняли свои места в самоходке.

– С ума сошли! Машину в бою бросили!

– Зато весь расчет прикончили, – потрясал опустошенным автоматом наводчик. – Теперь снаряд внутрь всадить – и амбец доту!

Однако Чурюмов разрушать дот не собирался. Обстановка на их участке изменилась. Десантники забросали гранатами траншею. Подоспели остатки пехотной роты и заставили отступить немецкий взвод.

Пехотинцы, потерявшие в бездумно организованной лобовой атаке половину роты, стреляли из траншеи вслед отступавшим, не жалея патронов.

Хотя отходить немцы умели, поддерживая друг друга огнем, но пули находили цель. Прежде чем немецкий взвод добрался до ближайшего укрытия, на земле остались лежать с десяток убитых.

– Чурюмов, развивай успех! – снова выкрикивал команды полковник Орлов. – Молодец капитан, орден за мной. Вперед, не давай гадам опомниться. Посылаю к тебе стрелковый батальон, ударите вместе, пока фрицы не опомнились.

– Поздно. Опомнились фрицы, – буркнул Чурюмов, отключив рацию.

У него остались в строю две машины и полсотни пехотинцев. Попытка перебросить батальон не удалась. Немцы вели непрерывный минометный огонь, посылали снаряды гаубицы-«стопятки». Пулеметы, укрытые в дзотах и бронеколпаках, рассеивали плотные трассы.

Батарее Карелина поначалу везло. Она проскочила наполовину обезвреженное минное поле и вместе с батальном Клычко выбила остатки немцев из первой траншеи.

Затем продвижение замедлилось. Повторялась та же история, что и на других участках. Лобовая атака наткнулась на сильный встречный огонь пулеметов, густо летели мины, стреляли гаубицы-«стопятки».

Маневренные самоходки уходили от прямых попаданий, лавировали и упорно продвигались вперед, посылая снаряды в огневые точки. Два закопанных в землю немецких танка первым увидел наводчик Никита Федосеев.

– Кажись, «пантеры»! – крикнул он. – Павел, видишь?

– Вижу, – отозвался Карелин, всматриваясь в бинокль.

Одна из машин была «пантера». Старший лейтенант узнал ее по длинному пятиметровому стволу пушки и закругленной башне. Второй танк, находившийся немного поодаль, был модифицированный «Т-4» с удлиненной до трех с половиной метров пушкой того же калибра 75 миллиметров.

Это была засада из трех машин, рассчитанная на новые «тридцатьчетверки», недавно появившиеся на фронте. Во время артподготовки один из «Т-4» был поврежден, а новые русские танки прошли стороной.

Командир «пантеры» (и одновременно командир танкового взвода) решил пока себя не обнаруживать и терпеливо ждал приближения русских самоходок, чтобы ударить наверняка и сразу покончить с этими странными, слабо бронированными машинами.

– Курт, – связался он по рации с командиром «Т-4», молодым лейтенантом. – Я беру головную и левую «штугу», ты бьешь по правой. И сразу же беглый огонь по пехоте. Если нет серьезного противника, отыграемся на «иванах». Они прут целой толпой.

Опасно недооценивать противника в самый ответственный момент боя. И тем более хоронить его. Обер-лейтенант слышал от пленных клички этих открытых, как прогулочный кабриолет, странных машин: «брезентовый фердинанд», «братская могила». Работают они на бензине, и костры будут видны издалека.

У Карелина имелось очень немного времени, чтобы принять правильное решение. Он видел, как разворачиваются едва заметные среди травы башни, а по рации слышны переговоры на немецком.

Самоходки подошли слишком близко к засаде – метров шестьсот, но если действовать быстро… Лейтенанты Зацепин и Евсеев услышали команду одновременно:

– Засада! Ныряйте в любое укрытие.

Каждая из трех самоходок выполнила эту команду по-своему. Сам Карелин и его старый товарищ Саня Зацепин выстрелили с короткой остановки и погнали машины в сторону ложбины. Двадцатилетний Ваня Евсеев увидел замаскированные башни и стволы чужих орудий с запозданием. Он посчитал убегать без выстрела трусостью.

Три снаряда, выпущенные батареей Карелина, не достигли цели. Тем более в стволах были осколочно-фугасные заряды, рассчитанные на уничтожение огневых точек, а не танковые башни с броней 70-100 миллиметров.

Зато не промахнулась «пантера». Бронебойный снаряд, способный проломить броню любого танка за километр и более, ударил легкую самоходку в лоб рядом с люком механика-водителя.

Механик был убит, а раскаленная болванка, смяв двигатель, мгновенно воспламенила его. Пробив в борту рваное выходное отверстие, закрутилась среди травы, которая тоже вспыхнула.

Три человека из экипажа, находившихся в рубке, были еще живы, хотя сильный удар свалил и контузил их. Более опытные самоходчики уже бы выпрыгнули наружу, не дожидаясь команды. Машина горела, из отверстия в полу пробивалось пламя.

Но все трое продолжали медлить. У младшего лейтенанта Евсеева была сломана нога, его тащили к задней дверце. Сдетонировали сразу несколько снарядов. Теперь горела рубка. Евсеев понял, что в запасе остаются считанные секунды.

– Прыгайте, ребята!

– А ты, Ваня?

– Сейчас вытащим…

Имевшиеся в запасе секунды истекли. Взорвались сразу не меньше десятка снарядов и оба топливных бака емкостью четыреста литров. Самоходка превратилась в клубящийся огненный шар, внутри которого продолжали детонировать снаряды, раскидывая горящие обломки.

Атака замедлилась. Горели два танка и две самоходные установки, возле траншей лежали десятки убитых и тяжело раненных. В некоторых местах взводы и роты залегли, прячась от плотного огня. В других местах бой продолжался.

Дальше всех продвинулись поредевший батальон майора Клычко и две машины из первой батареи Захара Чурюмова. Их непрерывно обстреливали. Чурюмов не отвечал, желая сохранить две уцелевшие «сушки» для решающего момента.

Батальон Клычко, заняв вторую линию траншей, отбивал контратаку огнем своих и трофейных пулеметов. Десантная рота капитана Бобича тоже действовала активно и приближалась перебежками к отбитому доту и машинам Чурюмова.

Но единое, твердое руководство боем отсутствовало. Командир полка Орлов раздавал команды, смысл которых сводился к охрипшим крикам: «Вперед! Любой ценой вперед!»

Когда ему доложили о двух закопанных в засаде немецких «пантерах» (разведчики ошиблись, «пантера» была одна), полковник оживился:

– Долбаные кошки! Думают, они хозяева на поле боя. Соедините с гаубичным дивизионом.

Но гаубицы выпустили положенное количество снарядов, о чем хмуро доложил командир дивизиона.

– Найдете! Приказываю уничтожить «пантеры». Они срывают наступление.

У командира дивизиона оставались в запасе по три снаряда на орудие, на случай прорыва немецких танков. Бить с расстояния двух с половиной километров по укрытым в земле «пантерам» было бесполезно. Кроме того, дивизион не подчинялся напрямую Орлову.

– Нет снарядов, – повторил артиллерист. – Звоните начальству. Пусть пришлют.

– Долдон хренов, – выругался полковник. – Снарядов у него нет. Врет! Сейчас пошлю кого-нибудь проверить.

В этот момент адъютант отвлек внимание Орлова.

– Товарищ полковник, первый батальон вместе с самоходами прорвались к доту. Теперь самое время наращивать удар.

– «Пантеры» можно накрыть тяжелыми минометами, – высказал свое мнение начальник штаба. – Мина шестнадцать килограммов весит. Не пробьет броню, так оглушит экипажи.

Однако полковник в ответ на дельное предложение грамотного начштаба лишь засопел. По его приказу все шесть 120-миллиметровых минометов полковой батареи полностью израсходовали боезапас.

Пускать на «пантеры» оставшиеся два танка Орлов не рискнул. Обозленные потерями танкисты смотрели на горящие машины и костерили «умное начальство». Тогда Сергей Фатеевич Орлов приказал выкатить на прямую наводку три «сорокапятки», открыть огонь и одновременно поднять в атаку полк.

– Хватит отлеживаться! А ты, лейтенант, – обратился он к командиру взвода «сорокапяток», – ударь сразу из трех своих пушек.

– Не возьмем мы их броню, – виновато возразил лейтенант.

– Закидай снарядами, расшевели. А там гранатометчики поближе подползут и бутылками с горючкой их сожгут.

– У каждой «пантеры» по два пулемета. Не подпустят они никого к себе.

Полковник внимательно и недобро оглядел лейтенанта. Не слишком молодой, лет двадцати восьми. На аккуратно заштопанной гимнастерке медаль «За боевые заслуги» и нашивка за тяжелое ранение.

– Тебе по годам батареей командовать и в «капитанах» ходить, а ты все «ванькой-взводным» числишься. Если боишься, я лично с тобой пойду.

– Не Ванькой меня зовут, а Егором, – вызывающе ответил лейтенант. – А приказ мы выполним и сами. Нам погоняло без надобности.

Гибель противотанкового взвода видели многие. Это был неравный, обреченный на смерть поединок Лейтенант умело выбрал позицию. Три «сорокапятки» открыли огонь и успели выпустить десятка два своих мелких снарядов весом полтора килограмма.

Затем все три пушки были разбиты прямыми попаданиями танковых 75-миллиметровых снарядов. Хорошая оптика позволила немцам обойтись пятью-шестью выстрелами. Через четверть часа все было кончено.

На пригорке валялись обломки «сорокапяток» и тела артиллеристов. Несколько человек уползали прочь и тянули на плащ-палатке своего лейтенанта. Рана была тяжелая, но взводный не терял сознания. Недавно у него родилась вторая дочь, и он очень хотел жить.

– Ничего, дотащим, – упирались сапогами в землю артиллеристы.

Они любили своего командира, с которым прошли путь от Днепра до Белоруссии. Сегодня ему не оставили разумного выхода, и взвод, имевший на счету пять немецких танков и несколько броневиков, был расстрелян как в тире.

Сержант Федосеев, сопя, протирал прицел орудия. Алесь Хижняк, заглушив двигатель, проверял давление масла в системе. Подошел лейтенант Зацепин и, сняв танкошлем, сказал, кивнув на пригорок.

– Видел, Пашка, как «сорокапяток» размолотили? Дурь сплошная…

– А Ваня Евсеев догорает со своим экипажем, – отозвался заряжающий Бурлаков.

Ложбину обстреливали из минометов. И хотя огонь был не слишком интенсивный, прямое попадание 80-миллиметровой мины могло разбить или поджечь самоходку.

Впереди продолжался бой. Огонь немецкой артиллерии был направлен на батальон Клычко и батарею Чурюмова.

– Что будем решать? – спросил Зацепин, но старший лейтенант Карелин предостерегающе поднял руку. – Тише… с Чурюмовым наконец связался. Захар, как обстановка?

– Лучше некуда… и хуже тоже, – раздался голос капитана. – Повисли между небом и землей. Надавить бы чуть-чуть и фрицев можно оттеснить. Ты сам как?

– С немецкими танками что-то делать надо. Нас тут две машины, и пехота понемногу скапливается.

Было отчетливо слышно, как отдаются в рации звуки разрывов. Чурюмову приходилось туго. Затем связь прервалась. В ложбину переползла пехотная рота и сразу принялась окапываться. Ее командир, тоже старший лейтенант, подошел к Карелину. Хотя тот не был его начальником, доложил:

– Нас семьдесят человек, два расчета противотанковых ружей и один «максим». Какое решение примем? Здесь под минами долго не высидим. Либо назад, либо – вперед.

Карелин закурил, предложил папиросу командиру роты. Впереди их поджидали танки, не говоря об укрытых в глубине обороны гаубицах-«стопятках». Но главное – танки. Павел знал возможности своих машин. «Пантеру» и усиленный «Т-4» они без посторонней помощи не одолеют.

Неизвестно, как бы дальше повернулись события, но в эти минуты вышел на связь с Орловым командир дивизиона 122-миллиметровых гаубиц. Он видел горящие машины и как расправились немецкие танки со взводом «сорокапяток». Отрывисто сообщил:

– Мы сможем ударить четырьмя гаубицами по танкам. По пять снарядов на ствол. Кстати, «пантера» там одна. Второй танк – это «Т-4», но с усиленной броней. Сомневаюсь, что таким количеством снарядов мы уничтожим их.

– И что дальше? – раздраженно отозвался полковник, которого теребили за медлительность из штаба дивизии.

– А дальше свяжитесь с самоходками. Там их две штуки. Если расшевелим немецкие «панцеры», пусть будут готовы нанести удар. Орудия у наших «фердинандов» сильные, могут врезать хорошо.

Еще через десяток минут сообщение было передано Карелину, а гаубичная батарея ждала команды выпустить свой «НЗ» – двадцать снарядов, которые при навесной стрельбе вряд ли накроют такую небольшую цель.

Две самоходки шли по ложбине, приближаясь к немецким танкам. У них тоже было немного шансов добиться успеха, но другого выхода не оставалось.

– Сколько до фрицев метров? – переговаривались между собой наводчик Федосеев и заряжающий Бурлаков. – Наверное, метров четыреста.

– Еще бы на сотню метров приблизиться, тогда сумеем их взять.

– Или они нас обоих насквозь, как Ваньку Евсеева, – буркнул заряжающий, нащупывая в боеукладке подкалиберный снаряд.

В этот момент экипажи услышали приближающийся шелест снаряда, летящего со скоростью пятьсот двадцать метров в секунду, а следом первый пристрелочный выстрел. После трех выстрелов гаубичная батарея ударила залпом, следом последовал второй… третий. Самоходки Карелина и Зацепина выскочили наверх, готовые также открыть огонь.

Обер-лейтенант принял решение переждать обстрел в своих капонирах. Менять позицию под летящими тяжелыми снарядами казалось ему неразумным. Взрывы раздавались совсем рядом, его «панцер» массой сорок пять тонн порой встряхивало. А один из фугасов рванул метрах в семи, отбросив обер-лейтенанта в глубину башни.

Командирскую башенку с ее оптикой залепило влажной землей. Чтобы как следует оглядеться, следовало открыть люк, но обер-лейтенант рисковать не стал. Лучше подождать, когда закончится обстрел. Вряд ли он будет длиться долго.

Внезапно заработала рация. Лейтенант, командир «Т-4», сообщил:

– Завалило аппарель, возможно, повреждена гусеница.

– Пошли людей, пусть проверят.

– Уже послал, – отозвался лейтенант и тут же встревожено добавил: – Две русских «штуги» заходят с левого фланга.

Командиру «пантеры» мешала увидеть цель выброшенная взрывом земля. Электромотор плавно разворачивал башню, а механик прибавил газ. Мощный двигатель в 700 лошадиных сил легко толкал «пантеру» из капонира наверх.

Расстояние от самоходки Карелина до знаменитой «пантеры», которая считалась лучшим танком вермахта, составляло около четырехсот метров. Однако снаряд пушки «ЗИС-3», способный пробить на таком расстоянии семь сантиметров брони, отрикошетил от покатой башни, так как шел под углом.

Удар оглушил наводчика, а выпущенный ответный снаряд «пантеры» с воем прошел мимо. Карелин наводил орудие, которое мгновенно перезарядил Бурлаков.

– Бей, Паша!

Подкалиберный заряд, состоящий из мягкой оболочки и твердого вольфрамового жала, врезался в одно из колес «пантеры», пробил его. Машина выползла из капонира. Двигалась она рывками, перекошенное колесо задевало соседнее, но длинноствольное орудие упрямо ловило дерзкую русскую самоходку. Хижняк без команды дал задний ход.

Рывок подбросил легкую машину. Карелин ударился лицом о прицел, а Костя Бурлаков отлетел в угол в обнимку со снарядом. Механик спас экипаж от бронебойной болванки, способной прошить «фердинанд» насквозь.

Зацепин выпустил два снаряда в «Т-4», который застрял на выезде из капонира, и тоже едва увернулся от кумулятивного заряда, разлетевшегося веером огненных брызг от удара о землю.

Обходя танк с тыла, к нему бежали десантники из роты Бобича, с ними вместе поднялась пехота. «Пантера» уходила в запасное укрытие, стреляя из двух пулеметов. Было отчетливо видно, как болтается продырявленное вывернутое колесо.

«Т-4» выбирался через груду земли, засыпавшую аппарель (выезд из капонира), и не мог вести прицельный огонь. Зато «пантера» из своих пулеметов уже срезала несколько атакующих и снова ловила в прицел самоходку Карелина. Лейтенант Зацепин среагировал быстрее и, развернув машину, дважды выстрелил в опасную «кошку».

Снаряд отрикошетил от лобовой башенной брони, но очередной удар оглушил наводчика. Выпустило последний подкалиберный снаряд орудие Карелина. Раскаленное жало угодило в двигатель. Из жалюзи позади башни показался дым.

– Горит чертова «кошка»! – загнав в казенник очередной снаряд, потрясал кулаком заряжающий Костя Бурлаков.

Но поврежденная, потерявшая ход «пантера», победа над которой никогда не давалась легко, выстрелила в последний раз. Фугасный снаряд (его хватило бы, чтобы просадить броню самоходки) взорвался с недолетом.

Крупный осколок врезался и застрял в «подушке» орудия. Другой кусок железа ударил в голову сержанта Бурлакова, снес заостренным краем верхушку танкошлема и пробил голову.

Двадцатисемилетний слесарь из сельской МТС под Саратовом Костя Бурлаков вряд ли успел осознать, что рана смертельная. Его ждали мать, жена и две дочери, которым он писал: «Война к концу идет, фашиста гоним. Даст Бог, скоро встретимся…»

Уже не встретятся. Война за секунды отнимает жизнь у человека, унося куда-то все его чувства, любовь к близким, надежды на будущее.

У Бурлакова были крепкие мускулистые руки, которыми он перекидал за два с половиной года многие сотни снарядов. Сначала в расчете дивизионной пушки «Ф-22», а затем в экипаже самоходки. Он был дважды ранен и лишь к майским праздникам сорок четвертого года получил свою первую награду, медаль «За боевые заслуги». С десяток секунд Бурлаков продолжал стоять, держась за поручень. Кровь текла по лицу, промасленному комбинезону. Затем пальцы сержанта ослабли, и он осел на дно рубки.

Немецкий танк «Т-4» наконец выбрался из капонира. Он получил повреждения, но оставался в строю и готовился продолжить бой. Усиленная броня, длинноствольная пушка делали его грозным противником. Однако «панцер» потерял слишком много времени.

Вдоль траншеи к нему бежали несколько саперов и десантники из роты Александра Бобича. Две противотанковые гранаты взорвались, не долетев до тяжелой машины, третья прожгла кумулятивной струей бронированный экран, защищавший борт машины.

Рослый сапер, забежав с кормы, швырнул бутылку с горючей смесью. Она разбилась о башню. Горящая жидкость растекалась по жалюзи, грозя воспламенить мотор. Башня мгновенно развернулась, и пулеметная очередь срезала сапера. Башня вращалась, посылая длинные очереди, а механик-водитель набирал ход, стараясь вырваться из кольца.

Он видел, как падали русские саперы и пехотинцы, двоих он сбил корпусом и раздавил. Башня заполнялась едким дымом, механик полностью открыл широкую смотровую щель, но дым продолжал душить его.

– Эй, ребята, откройте люки! – крикнул он.

– Снаружи горит «коктейль Молотова». Прибавь скорость.

Снаряд самоходки пробил башенную броню, стонал смертельно раненный командир танка. Перестал стрелять пулемет, а сбоку вывернулся русский солдат и бросил противотанковую гранату под гусеницу.

Механик ахнул от предчувствия, что сейчас все кончится. Машина прошла с десяток метров, затем звенья левой гусеницы лопнули, а дым повалил такими клубами, что механик-водитель, не раздумывая, выскочил наружу. Предчувствие его не обмануло.

Русский солдат в каске, с блестящей медалью на груди вскинул свой скорострельный автомат с круглым диском.

– Наших давишь, гад!

Механик потянулся к карману комбинезона, чтобы достать фотографию жены и ребенка, но дырчатый кожух автомата брызнул рваными языками пламени. Наводчик, пытавшийся выскочить из бокового люка, был убит другим красноармейцем и повис на броне.

«Пантера» тоже горела. Из нее успели выпрыгнуть трое танкистов во главе с обер-лейтенантом. Они, пригибаясь, бежали в сторону укреплений. Обер-лейтенант увидел осевший квадрат земли – здесь пряталась противопехотная мина.

Он перепрыгнул через опасное место, но уже через три шага наступил на другую мину. Взрыв подбросил его и ударил о землю.

– Хильфе… помогите, – тянул он руки к своим товарищам.

Они были дисциплинированными воинами вермахта, но ничем не могли помочь своему командиру. Он лежал с оторванной ступней, рядом были мины, а экипаж преследовали русские, стреляя на ходу.

Наводчик, как старший по званию, принял решение и махнул рукой заряжающему. Они побежали, однако далеко не ушли. На пути оказался капонир, в котором укрывалась подбитая русская самоходка.

Механик-водитель Иван Грач шагнул им навстречу, не обращая внимания, что оба танкиста держали наготове пистолеты. С закопченным лицом и глубокой ссадиной на скуле он хищно улыбался, наводя на них трофейный автомат «МП-40».

Очередь свалила обоих танкистов на землю. Один еще шевелился, и Грач добил его. Странная улыбка не сходила с лица, рот нервно подергивался. Полчаса назад погибли два его товарища из экипажа: командир машины и заряжающий. Наводчику сильным ударом перебило ребра. Механик защищал машину и раненого товарища.

Он поднял с земли два трофейных пистолета, отстегнул по привычке часы, но в капонир уже не спускался, приготовившись к бою. После того как загорелись оба танка, атака полка возобновилась.

В характере тридцатилетнего командира полка Сергея Орлова причудливо смешались решительность, излишнее сомнение, поспешность в принятии решений. Не до конца продуманная атака, унесшая множество жизней, бессмысленная гибель противотанкового взвода, который он бросил словно полено в костер, догорающие танки и самоходки что-то стронули в нем.

Захватив адъютанта, он побежал догонять свои роты и батальоны. Начштаба полка его не поддержал. Он руководил боем из командного пункта, а если полковник решил возглавить атаку лично, то это его право.

Сержант Иван Грач, стрелявший в отступающих немцев, с удивлением увидел полковника Орлова, бегущего в окружении нескольких штабных офицеров. Упал раненный в ногу адъютант. Орлов на секунду замешкался, увидел сержанта и крикнул ему:

– Эй, танкист! Перевяжи капитана. Скоро санитары подойдут.

– Перевяжу, – кивнул Грач. – Только я не танкист, а самоход, механик-водитель.

– Давай-давай, механик, – кивнул Орлов и побежал дальше.

Через час полк занял окраину города и спешно укреплял позиции. В тыл тянулась вереница повозок и носилок с ранеными. Для окончательного освобождения Витебска, в числе других подразделений, был стянут весь самоходно-артиллерийский полк подполковника Тюлькова.

Людям дали несколько часов отдохнуть, а затем продолжались бои по ликвидации окруженной Витебской группировки. Немцы оказывали упорное сопротивление, предпринимали контратаки, стремясь вырваться из «котла».

Сумели прорваться около десяти тысяч человек. Но судьба этих наиболее упорных солдат и офицеров вермахта оказалась печальной. До «своих» добрались лишь восемьсот человек, остальные были уничтожены нашими войсками и партизанами.

Причем если в боях с регулярными частями немцы (и даже эсэсовцы) могли рассчитывать на сдачу в плен, то партизаны, пережившие три года оккупации, врага не щадили.

Утром 27 июня остатки немецких дивизий, находившихся в Витебске, приняли ультиматум о капитуляции и сдались в плен. Немецкие войска потеряли под Витебском двадцать тысяч убитыми и более десяти тысяч пленными.

Это была одна из первых значительных побед Красной армии в ходе операции «Багратион». Напомню, что гарнизон Витебска, объявленного «городом-крепостью», был разгромлен в течение четырех дней.

И хотя не все полки действовали одинаково успешно, операция по ликвидации Витебского «котла» была признана советским командованием удачной и произвела тягостное впечатление на немецкие войска.

Глава 5. Путь к Березине

Боевые действия по освобождению Белоруссии уже с первых дней приняли активный наступательный характер. 5-я гвардейская танковая армия вырвалась вперед и перекрыла возможность отхода немцев из города Орши, крупного железнодорожного узла. 26 июня нашими войсками была перекрыта Минская автомагистраль, а на следующий день освобожден город Орша.

Самоходно-артиллерийский полк подполковника Тюлькова понес в первые дни боев значительные потери. Шесть самоходок сгорели или были разбиты прямыми попаданиями. Еще четыре срочно ремонтировались в полковой ремонтной роте.

Рассчитывать на пополнение в ближайшие дни не приходилось. Полк получил сутки на восстановление экипажей и батарей. Из резерва прислали несколько офицеров и сержантов. Об отдыхе речь не шла.

Борис Прокофьевич Тюльков вместе с начальником штаба Банниковым и капитаном Чурюмовым в очередной раз просматривали штаты полка. Даже если будут введены в строй поврежденные машины, то полк пойдет в наступление с большим некомплектом – пятнадцать самоходок вместо двадцати одной по штату.

Практически три батареи. У Павла Карелина остались всего две машины. У Захара Чурюмова тоже две, но капитан мог хотя бы рассчитывать на восстановление самоходки, которой временно командовал механик-водитель Иван Грач. Командир машины погиб.

После короткого спора пополнили до четырех самоходок первую, вторую и третью батареи. В четвертой батарее, которой командовал молодой комбат Василий Гладков, оставили три машины.

Комбаты первых трех батарей считались наиболее подготовленными и опытными. Но когда заговорили о капитане Бакулине, Захар Чурюмов скептически покачал головой:

– Его бы лучше в резерв. Наслышан, как он на плацдарме воевал.

– Чтобы комбата с батареи снять, нужны веские причины, – рассудительно заметил подполковник. – А то, что он с Карелиным не поладил, еще не повод. Да и не всем героями вроде тебя быть.

– При чем тут герой? – вскинулся Чурюмов. – Слабоватый комбат, и все тут. Кстати, я хотел бы командиром машины Ивана Грача назначить. Мужик решительный, с головой, самоходку хорошо знает.

Возразил начальник штаба Банников:

– Грач – старший сержант, а по штату машиной офицер должен командовать.

– Такой, как Бакулин…

– Ладно, не бурчи, – вмешался Тюльков. – Я не возражаю, но следует со штабом дивизии согласовать. Своими правами могу только присвоить Грачу звание «старшина»… Пусть временно принимает машину, а там видно будет.

Карелин приводил в порядок две оставшиеся «сушки» своей батареи. Хотя машины оставались в строю, но требовалось устранить мелкие неисправности. Сменили моторное масло, почерневшее от перегрева, подтянули соединения, заклепали две пробоины в бортовой броне.

Новый заряжающий Федор Слобода прибыл из экипажа утонувшей на переправе через болото машины. До этого находился в резерве. Точнее, воевал несколько дней в десантной роте капитана Бобича.

Как и большинство заряжающих, которые имели дело с довольно увесистыми снарядами, Федор был крепкий, широкоплечий парень невысокого роста. Воевал больше года, так, что учить его не приходилось. Однако Алесь Хижняк не преминул прочитать сержанту инструкцию:

– Ты теперь в экипаже комбата Карелина, а это повышенная ответственность. Рот в бою не разевай и не высовывайся. У нас заряжающим Костя Бурлаков был. Хороший парень, опытный, а высунулся во время обстрела и поймал осколок в черепок Насмерть…

– Федору это не грозит, – возразил наводчик Никита Федосеев. – Костя ростом под метр восемьдесят был, а Слобода на голову ниже. Ты лучше расскажи, Федор, как вы самоходку сумели утопить.

– А чего хитрого? – пожал плечами младший сержант. – Ночью шли, ничего не видно. Лейтенант молодой, дергался и механику постоянно указания давал.

– Хуже нет таких командиров, – заявил Алесь Хижняк – Ну, а механик?

– Тоже не слишком опытный. А тут ночь, ни хрена на видно, настил качается, крепления рвутся, он занервничал и врубил полный газ. Лейтенант ему кричит: «Не газуй, слышишь!» А механик испугался, что утонем. Гусеницы с такой силой провернулись, что одно бревно лопнуло. Вот тут мы уже по-настоящему тонуть начали. Передок в воду ушел, уже люк захлестывает, а механик-водитель все на газ жмет.

– Ну а дальше? – спросил Никита Федосеев.

– Мы с наводчиком выпрыгнули. А лейтенант, смелый парень, тянул из люка механика до последнего. Потом еще одно бревно треснуло, и «сушка», как утюг, в воду ахнула. Только пузыри пошли.

Карелин в разговор экипажа не вмешивался. Кто там, в темноте среди болота, неправильно сработал, уже не определишь. Сказал Слободе:

– Грузовик скоро со снарядами придет. Приказано загрузить полтора боекомплекта. Десять штук подкалиберных получишь, храни их отдельно, чтобы сразу в нужный момент достать.

– Ясно, товарищ старший лейтенант.

– И фугасные с бронебойными в одну кучу не мешай.

– Так точно, товарищ…

– Брось, Федя, меня по званию каждый раз величать. Язык устанет.

– Мы тут все давно воюем, – снова вмешался Хижняк. – Одна семья. Не принято без конца козырять.

Вскоре в расположение Карелина пришла еще одна машина. Командовал ею лейтенант Зиновий Жердев. Раньше воевал в четвертой батарее, теперь перевели в третью. Рыжеволосый лейтенант закончил курсы самоходчиков в декабре сорок третьего года. Показал себя в боях неплохо, за что был награжден медалью «За отвагу» и получил вторую звездочку на погоны.

– Явился в ваше распоряжение, – широко улыбался лейтенант, козырнув Карелину. – Машина в исправности, экипаж к бою готов.

– Давай пока без боев обойдемся. До завтра передышка. Попозже заправишь машину и получишь недостающие снаряды. Норма – полтора боекомплекта.

К вечеру Карелин принял вторую машину, пришедшую в батарею после ремонта. Командовал ею младший лейтенант Тимофей Шмарев, небольшого роста, щуплый, как подросток.

В полк он прибыл с месяц назад после тяжелого ранения. В феврале закончил курсы «младших лейтенантов», в первом бою был подбит, вернулся пожелтевший, осунувшийся.

Однако Шмарев был далеко не новичок. Воевал в артиллерии, в расчете орудия «ЗИС-3» (те же, что стояли на самоходках «СУ-76»), имел орден, медаль и, по слухам, не сошелся с комбатом Бакулиным.

Отрапортовал, как положено, Карелину о своем прибытии и стоял, ожидая дальнейших команд. Шмареву было лет двадцать пять, но выглядел он старше.

Кроме морщин лицо пересекал шрам, во рту поблескивали вставные железные зубы. Тимофей Шмарев воевал с мая сорок второго года, имел четыре ранения и дважды выходил из окружения: под Харьковом и на Дону.

Младший лейтенант потерял почти всю семью, в том числе жену и мать, попавших в Ростове под бомбежку. Погиб при освобождении Курска младший брат. Трехлетнего сына Тимофея воспитывала бабка. О судьбе его семьи в батарее знали, и приняли младшего лейтенанта тепло.

– Ну вот, теперь мы хоть на батарею похожи, – обходил машины Зацепин. – Аж четыре «фердинанда», хоть и голожопых, зато с бывалыми экипажами.

Вечером Карелин собрал всех командиров машин. Выпили по сто граммов «с прицепом», перекусили перловкой с тушенкой и салом. Саня Зацепин хотел сходить еще за одной фляжкой, но Павел отрицательно покачал головой:

– Не надо. На нас глядя, экипажи хорошо примут, полк, по слухам, могут ночью поднять. Из-под Ковеля немцы танковую дивизию перебрасывают. А это почти сто танков и штук семьдесят орудий разного калибра. В том числе два десятка самоходных гаубиц.

– Я тоже слышал, – подтвердил Зацепин, – фрицы новые 150-миллиметровые установки «хуммель» активно внедряют. Что-то вроде наших «зверобоев».

– Уже сталкивались, – подал голос Тимофей Шмарев. – Орудие у них сильное, ничего не скажешь, а лобовая броня так себе. Миллиметров тридцать. Одну подбили, ходили смотреть.

Шмарев был младшим по званию, но опыт имел большой. К его мнению прислушивались.

– «Хуммель» – не главная опасность. Их немного, – продолжал младший лейтенант. – И размеры такие, что эту коробку не замаскируешь. Три метра в высоту и шесть в длину. Мы ее метров за семьсот со второго снаряда подбили. А вот «пантеры» – кошки опасные. Да и противотанковые 75-миллиметровки еще те «гадюки». В траве замаскируют, если зевнешь, то амба. Бьют в яблочко.

Ничего особенно нового Тимофей не рассказал. Но посидеть, обменяться мнениями было полезно. Вспомнили, как воевали с «пантерой».

– Спасибо минометчикам, – рассказывал Зацепин. – Оглушили экипаж, помогли нам приблизиться и уделать «кошку».

Карелин свое мнение не навязывал, слушал товарищей. Однако насчет «пантеры» заявил:

– Прицельность очень точная. Не вздумайте в одиночку приближаться. Особенно если укрыться негде. «Пантера» своей пятиметровой пушкой «тридцатьчетверку» за полтора километра насквозь прошибает. А нам только с флангов обходить да из укрытий действовать.

– Все же одну мы уделали, – сказал Зацепин. – Правда, экипаж Вани Евсеева целиком потеряли. Сгорела машина, хоронить некого было.

Затем разговор перешел на жизнь в тылу. Из всех четвертых офицеров сумел побывать дома Тимофей Шмарев. После тяжелого ранения дали пятнадцать дней отпуска вместе с дорогой.

– До Ростова шесть дней добирался, – рассказывал он. – Составы переполнены, люди на поручнях висят, а кто и на крышу взбирается. Пошел к коменданту, а он как шальной от недосыпа. Глаза красные, кричит: «Куда я вас всех распихаю? Полстраны из эвакуации возвращается».

– Тебе-то хоть помог, крыса тыловая? – спросил Саня Зацепин.

– Да не крыса он, – отмахнулся Тимофей. – Воевал, пальцы на правой руке отчекрыжило, вот его комендантом и назначили. Помог он мне. Я ему часы подарил, про семью рассказал.

– Ну и как Ростов?

– Развалины, мост понтонный. Бабка меня увидела, заплакала, следом за ней сынишка. И я не выдержал, слезу пустил. Обнялись все втроем и плачем.

– Тяжело живут люди?

– Не то слово. Мои в подвале комнатушку занимают, чуть больше кладовки. Хоть и юг, а в феврале холодрыга, ветрище. Печку кое-как из кирпичей слепили, топят разным хламом, а на окошке лед не тает. Бабка супу сварила, три ложки тушенки в него бросила. Не суп, а мутная водица. Я ей говорю, не жалей, кидай всю банку. А она жмется – чем я вас завтра кормить буду? Не переживай, что-нибудь найдем. На следующий день пошел на рынок. Чего только не продают. Головы бараньи, копыта, пирожки, хрен поймешь с какой начинкой. Если что получше, цены такие – не подступишься.

– Чего купил-то? – поинтересовался Федя Жердев.

– Чего покупать? Половину денег с дури пропил, пока добирался. В вагоне компания заводная попалась. А за оставшиеся восемьсот рублей уступили мне килограмм ржаной муки и пару сладких петушков для сынишки. Тогда я часы наручные отстегнул. Тут покупатели сразу облепили. Часы хорошие, офицерские, с убитого немецкого танкиста снял. Масла подсолнечного взял, пшена, еще что-то по мелочи. Взвесил я свою торбу, пустой домой возвращаюсь. Рискнул тогда. Пистолет трофейный одному парню-железнодорожнику показал. Красивая штучка, «вальтер» вороненый с насечкой.

– Рисковал, Тимофей, – покачал головой Карелин. – Мог под суд попасть.

– Знаю. Но за пистолет он мне ведро картошки принес, судака сушеного и бутылку спирта. Отпраздновали мое возвращение с соседями как положено.

– Парень тот бандит, что ли? Зачем ему пистолет?

– Не похож. Простой парень в путейской куртке. Загорелся, очень уж ему «вальтер» понравился. Шпаны полно, для защиты, мол.

– Ну а бабу нашел? Хоть понюхать, чем пахнет? – засмеялся Федор.

– С соседкой-вдовой спал. Она мне предлагала – давай сойдемся. У тебя сынишка, у меня две девчонки, тоже отец нужен. Я ей отвечаю: «Люда, как я тебе обещать могу? Меня четыре раза ранили, а через три дня снова на фронт возвращаться. Доживем до победы – там видно будет».

Самоходно-артиллерийский полк подполковника Тюлькова двигался вдоль автомагистрали Москва – Минск. Впереди шел танковый полк, севернее конно-механизированная группа генерала Осликовского.

– Эй, на лошадях! – помахал им рукой сержант Федосеев. – Далеко собрались?

Боец в кубанке окинул взглядом самоходку и сплюнул:

– На лошадях в твоем колхозе навоз возят, а у нас боевые кони.

– Что ж ты без сабли? Чем фашистов рубить будешь?

– А чего в твоем танке зад голый? – отпарировал, видать по всему, бывалый конник с двумя медалями на груди.

– Это чтобы легко выскакивать, – засмеялся щербатый казак.

Позубоскалив, угостили друг друга табачком. Федосеев допытывался:

– Вы что, в конном строю в атаку ходите?

Ему снисходительно ответили, что на пулеметы только дураки прут. А конники наносят неожиданные удары с флангов и тыла. И в бой вступают пешком, чтобы коней не губить.

Раздалась команда, и конники взяли правее, уходя под защиту соснового леса. Спустя короткое время послышалась орудийная стрельба. Самоходки ускорили ход. Кроме десантной роты их сопровождали грузовики с пехотой.

Все знали, что впереди находится река Березина, возле которой скопились немецкие войска, не успевшие переправиться на западный берег. Танковый полк, двигавшийся в голове, уже вступил в бой.

Вокруг самоходок стали рваться снаряды. Грузовики приотстали. Стреляли, судя по всему, 88-миллиметровые зенитки. Батарея была расположена на плоском холме, поросшем мелким лесом и кустарником.

Эти знаменитые немецкие орудия выпускались в противотанковом варианте, ими вооружались самоходные установки. Имея хорошую прицельность, орудия за полтора-два километра успешно поражали новые «тридцатьчетверки», не говоря о более легких машинах.

На холме располагался зенитный дивизион, который сейчас использовался как заслон против русских танков, двигающихся к Березине. Немцы открыли огонь, подпустив передовую танковую роту на полтора километра.

Первыми же прицельными залпами были подбиты четыре танка. Оставшиеся машины отходили под сильным огнем. Вскоре загорелись еще две «тридцатьчетверки».

Часть танков и машин с пехотой устремились в обход холма, однако наткнулись на минное поле и полевые укрепления. Стало ясно, что поиски другого пути означают задержку наступления. А это в свою очередь даст возможность эвакуировать на правый берег Березины тысячи немецких солдат, бронетехнику, артиллерию и создать новый укрепленный район.

Экипажи самоходок с десантом на броне ожидали, что их тоже бросят в атаку. Но командир дивизии оказался благоразумным человеком. Вызвал к себе Тюлькова и кивнул на горящие танки:

– Тебе здесь делать нечего. Добьют твой полк на подходе. Да и танки пока пускать не будем, дождемся гаубиц. – Развернул карту и показал маршрут. – У твоих «фердинандов», если не ошибаюсь, масса двенадцать тонн?

– Побольше. Полтора боекомплекта везем, и на каждой самоходке семь-восемь десантников.

– Отсюда до Березины километров пятнадцать. Единственная дорога на нашем участке через низину идет. Разведчики доложили, место болотистое, «тридцатьчетверки» завязнут. Плюс речушка путь перегораживает. Высмотрели деревянный мост, но вряд ли он больше пяти-семи тонн выдержит. У тебя саперы в полку есть?

– Человек двадцать после боев на плацдарме осталось, – ответил Тюльков.

– Десантники помогут и пехота. Твоя цель – как можно быстрее достичь Березины. С танками, сам видишь, пока не получается. Пехотный батальон с тобой пойдет, у них грузовики, минометы. Наши уже к реке в нескольких местах прорвались, идет бой. Задача ясна?

– Все понятно, – вздохнул Тюльков. – Только не с нашей броней оборону прорывать. Орлов уже попробовал. Орден, наверное, получил.

– А что Орлов? – вскинулся командир дивизии. – Задачу он свою выполнил, погибших похоронили. А сколько их, двести или пятьсот, разбираться никто не станет. В общем, на этот раз тебе карты в руки. Постарайся побыстрее преодолеть эти километры.

Колонна, огибая холм, двигалась на запад. Впереди мотоциклы, бронетранспортер с разведчиками и саперами, следом три батареи самоходок, грузовики с пехотой.

С холма их заметили с опозданием и выпустили вслед десяток снарядов. Цели они не достигли, полк ушел далеко в сторону. Никита Федосеев проследил за последним разорвавшимся снарядом.

– Ну вот, отчитались фрицы. Колонна обстреляна.

Остальной экипаж его приподнятого настроения не разделял. Дорога после дождей хоть и частично подсохла, но в низинах оставались глубокие мутные лужи. Двигались осторожно. Саперы выискивали следы минирования.

Машины в подозрительных местах останавливались. Ждали, пока саперы проверят миноискателями очередной участок. Над влажной равниной, нагретой июньским солнцем, расплывалось марево, в котором стоял непрерывный комариный звон.

Мин попадалось немного. Тюльков приказал увеличить ход. Первый мост, обозначенный на карте, пересекал узкую болотистую речку. Карелин осмотрел ветхое сооружение, вокруг которого возились саперы.

– Командир, дай я гляну, – попросил Алесь Хижняк.

Оба пришли к выводу, что вес самоходной установки это сооружение вряд ли выдержит. Саперы и приданный им в помощь пехотный взвод разбирали бревенчатый сарай, укрепляли мост, забивали дополнительные сваи.

Заметив, что возле речки скучковался весь самоходный полк и батальон Клычко, подполковник Тюльков приказал командирам отвести людей и машины в небольшой сосновый перелесок.

Возле моста оставили батарею Чурюмова и бронетранспортер с крупнокалиберным пулеметом. Работа близилась к концу, когда внезапно налетели два штурмовика «Фокке-Вульф-190».

Эти скоростные машины последней модификации, кроме пушек и крупнокалиберных пулеметов, были способны нести до шестисот килограммов авиабомб. Все произошло внезапно. Самолетов на этом участке фронта у немцев насчитывалось немного, а эта пара приблизилась на малой высоте.

На мост обрушились стокилограммовые бомбы. Для этого старого бревенчатого сооружения хватило бы с лихвой и «полусоток». Однако пилотам было важно разнести мост до основания, чтобы русские не скоро могли его восстановить.

Прямое попадание разнесло край моста. В разные стороны полетели обломки бревен, исковерканные тела саперов и пехотинцев, еще две бомбы добили остаток моста, подняв фонтаны мутной илистой воды и ломаной древесины.

Взрывы на мгновение обнажили дно речки. Затем в глубокие воронки снова устремилась выплеснувшаяся вода. Штурмовка с малой высоты хоть и эффективна, но опасна.

Один из «Фокке-Вульфов» угодил под очередь крупнокалиберного пулемета. Самолет, летевший со скоростью 630 километров в час, клюнул носом и едва не врезался в землю. С трудом выровнявшись, стал набирать высоту. На крыльях и фюзеляже виднелись рваные пробоины.

– Далеко не уйдешь, гад, – погрозил ему вслед кулаком молодой боец, поднимаясь с земли.

– Уйдет или брякнется – какая теперь разница, – отряхивая водоросли с мокрой гимнастерки, отозвался пожилой сапер. – Наших вон сколько погибло.

Тела бойцов, укреплявших мост, лежали на берегу, медленно колыхались в густой мутной воде среди древесного крошева, обломков бревен и пучков водорослей.

Подполковник Тюльков подошел к кромке берега. Снял фуражку и сказал, ни к кому не обращаясь:

– Погибших из воды достаньте. Хватит с нас без вести пропавших…

Потом спросил у старшего лейтенанта, командира саперного взвода:

– Сколько времени потребуется, чтобы новый мост построить?

Взводный, немногим моложе командира полка, шевелил губами, прикидывая объем работ.

– День уйдет, не меньше, – сказал комбат Клычко. – Бревна пилить замучаешься, чтобы сваи надежные сделать для ваших самоходок.

– Пожалуй, часов пятнадцать понадобится, – подтвердил сапер. – У меня специалистов почти не осталось. Бензопилу вдребезги, половина инструмента в воде.

– Приступай, Михаил Филиппович, – кивнул Тюльков командиру взвода, бывшему колхозному прорабу. – Людей дадим. Инструментом Петр Клычко поделится, он мужик запасливый.

Когда подполковник связался с командиром дивизии, доложил о случившемся и сообщил, что приступили к постройке нового моста, комдив спросил:

– Сколько времени понадобится?

Тюльков ответил, что часов тринадцать-пятнадцать. Обычно уравновешенный, комдив не выдержал:

– Это тебе что, Березина, сутки возле нее толпиться? Ускорь работу и пошли людей поискать брод или другой мост. Речушка десять метров, впереди бой идет… Шевелись, Борис Прокофьевич.

– Мост длиной двадцать метров. Металлических свай нет. Сделаю, что могу. Только не капайте мне на мозги.

Трубку рации перехватил у комдива начальник политотдела, грузный полковник с двумя орденами Красного Знамени.

– Ты, Телков, хоть знаешь, что мы сталинский удар по врагу наносим? Советскую Белоруссию освобождаем!

– Моя фамилия Тюльков, товарищ полковник, – раздельно, по слогам произнес командир полка. – И делаем мы все, что приказал командир дивизии. Передайте ему трубку, товарищ полковник.

– Будешь ковыряться – партбилет на стол положишь! Я еще разберусь, за что тебя из армии увольняли.

Борис Тюльков промолчал. Подобной болтовни он наслушался достаточно. Переговорили с комдивом. Тот, успокаиваясь, советовал:

– Прикинь, может, хотя бы часть пехоты сумеешь переправить. А до темноты постарайся свои коробочки к Березине подогнать. Их там ждут.

– Сделаю все возможное, – коротко отозвался Тюльков и приказал позвать командиров батарей Чурюмова и Карелина.

В целом наступление наших войск развивалось успешно. Удары подразделений 3-го Белорусского фронта рассекли немецкую группировку на Минском направлении. За первые шесть дней войска 3-го Белорусского фронта во взаимодействии с 1-м Прибалтийским фронтом разгромили Витебскую и Оршанскую группировки врага. Продвинулись на 150 километров, правым крылом вышли на Березину.

Этот приток Днепра пересекает Белоруссию с севера на юго-восток и на протяжении четырехсот километров является естественной преградой для продвижения советских войск.

Не везде наступление шло успешно. Продвижение частей 1-го Белорусского фронта в юго-восточной части республики наткнулось на сильную оборону. За первые три дни войска здесь продвинулись всего на 10–15 километров. Сюда были переброшены дополнительные силы, и после упорных боев 29 июня был освобожден Бобруйск.

Полк Тюлькова продвигался к Березине севернее. Оставив основную часть полка возле разрушенного моста, подполковник Тюльков направил батареи Карелина и Гладкова на поиски брода. Терять время возле илистой речушки он не мог.

Семь самоходок с десантниками и два мотоцикла разведки приблизились к небольшой сгоревшей деревне. Приказ Гитлера о «выжженной земле» исполнялся старательно. Из трех десятков домов не уцелел ни один. Сожгли большинство сараев, а колодцы взорвали или завалили разным хламом.

Навстречу машинам вышли несколько жителей. К мотоциклам, которые шли впереди, приближаться не рискнули. Опасались, что вернулись немцы. Красные звезды на самоходках были видны издалека, наперерез машине Карелина выскочили двое подростков:

– Ура! Наши.

– Куда под гусеницы лезете?

– Небось свои остановятся.

– Через вашу речушку перебраться можно? – спросил старший лейтенант.

– Километра через три брод имеется.

– Глубокий?

– Метра полтора, – объяснил парень постарше с винтовкой за плечом. – Только там два немецких танка в засаде прячутся.

– Для наших машин глубоко, – покачал головой Карелин. – Не пройдем.

– Я думал, вы фрицев испугались, – хитро усмехнулся парень.

– А ты смелый, я погляжу, – поддел его Федосеев. – Фрицы отступили, ты винтовку сразу нашел. С какого конца она стреляет, хоть знаешь?

Парень смутился, а к самоходкам подошел старик в облезлой овчинной безрукавке и с укором спросил:

– Где же вы раньше были? Поспешили бы немного и деревню спасли.

– Воевали, отец, – высунулся из люка Алесь Хижняк.

– Да ты наш, белорус, – удивился старик. – Откуда родом?

– Мы все наши, – с вызовом ответил старший сержант. – Мало, что ли, белорусов в Красной армии?

– Оно, конечно, так, – закивал головой старик.

– Ты лучше прикинь, сумеем мы где-нибудь эту лужу перемахнуть?

– Сумеете, – уверенно ответил старик в безрукавке.

– Давай рассказывай, – сорвав с головы танкошлем, потребовал Хижняк. – Мы к Березине двигаемся, а мост разбомбили.

Оказалось, что немного подальше речушка перегорожена дамбой, укреплена камнями и гравием. По ней отступали немецкие войска и команда, которая сожгла деревню. В разговор вмешался еще один из жителей. Рассказал, что через дамбу и сегодня шли машины, рано утром слышался гул.

– Может, ее уже взорвали? – спросил Карелин.

– Вряд ли, – покачал головой дед в овчинной безрукавке. – Вода бы в речке упала. Стоит эта дамба.

– Проводишь?

– Чего ж не проводить. Прокачусь на старости лет на танке.

– Это не танк, а самоходно-артиллерийская установка.

– Пусть установка, – согласился старик. – Только вы имейте в виду. Кроме двух германских танков возле брода дамбу тоже охраняют. Две пушки стоят и пулеметы.

– Значит, примем бой.

Посовещались с Зацепиным и Гладковым – поставить в известность командира полка или пока не надо. Саня Зацепин отрицательно покачал головой:

– О чем сообщить? Надо самим вначале глянуть. И обойти стороной оба танка возле брода, чтобы лишний шум не поднимать.

На том и порешили. Пришлось делать крюк километров шесть. Алесь Хижняк рассуждал:

– Вот тебе и пятнадцать верст до Березины. С такими обходами до ночи добираться будем.

Вперед выслали на мотоцикле командира отделения разведки Николая Шендакова. Через полчаса тот вернулся и доложил:

– По дамбе самоходки пройдут. Но как бы ее не взорвали при нашем появлении. Впрочем, торопиться вряд ли будут. Тут у фрицев один из путей отхода. Грузовики, подводы, остатки пехотных частей к Березине спешат.

– Охрана сильная?

– Военная полиция с пулеметами. Зенитная автоматическая пушка. Ну и проходящие группы. Некоторые машины орудия на прицепе тащат. Суета, пыль. Можно рискнуть. Кстати, возле брода два «хетцера» в засаде стоят.

Наверное, с год назад Паша Карелин рискнул бы. Подогнал бы под шумок пару самоходок с меткими наводчиками, а остальные машины повел бы в атаку после первых точных выстрелов.

Но за прошедший год старший лейтенант Карелин прошел много дорог и много чего повидал. Велик соблазн ударить внезапно, пользуясь суетой немецкого отступления. Но фрицы народ расчетливый. Знают цену этой никудышной илистой речушке. Очередная преграда, и так просто ее не отдадут.

Среди неразберихи и бредущих к Березине остатков частей сидит в своем блиндаже опытный сапер, а помощники ведут наблюдение. Под дамбу заложена взрывчатка, и в случае русского прорыва взлетит эта единственная на многие километры переправа в воздух.

Останется лишь огромная воронка и бурлящая мутная вода, которая хлынет из запруды. И выхода не видно. Разве что переодеться в немецкую форму, проникнуть в блиндаж и, перестреляв саперов, обезвредить взрывное устройство.

Нереально. Хороший сюжет для кинофильма об отважных диверсантах. А в реальной обстановке шансов на успех мало. Но поджимает время и решать что-то надо. Молодой комбат Василий Гладков, свернув самокрутку, выжидающе смотрел на Карелина.

Командир разведчиков старшина Николай Шендаков тоже молча курил. Саня Зацепин, заместитель Карелина, глянул на часы и обронил, ни к кому не обращаясь:

– Второй час уже раскатываем, – и после паузы добавил: – Паша, свяжись с Тюльковым, дальше тянуть нечего.

Командир полка, выслушав Карелина, приказал ему подождать ответа и ничего не предпринимать. Посоветовался с саперами, выслушал бывалого комбата Клычко.

Майор сразу заявил:

– Дамбу фрицы взорвут. Тут и думать нечего, – затем спросил старшего лейтенанта-сапера: – После взрыва уровень воды в речушке, наверное, упадет?

Лейтенант прикинул ширину речки и глубину.

– На пару часов упадет, а затем снова начнет подниматься.

– Мост твоя бригада не скоро возведет, а если вода уйдет хотя бы наполовину, можно что-нибудь придумать?

Вмешался Борис Прокофьевич Тюльков, бывший зампотех полка, в строительстве тоже разбиравшийся:

– Вон понтоны дырявые валяются. Бревен достаточно заготовили. Надо попытаться ударить по дамбе. Если фрицы взорвут ее, наведем через обмелевшую речку переправу. А ждать тринадцать или пятнадцать часов мы не можем.

Самоходки Павла Карелина и Тимофея Шмарева в сопровождении мотоцикла разведки двигались по проселку к дамбе. Шли на среднем ходу сильно не торопясь.

Над проселочной дорогой, перепаханной гусеницами, клубилась пыль. Впереди катили два немецких грузовика «мерседес» под брезентовым тентом. Позади тянулись несколько конных повозок с ящиками и мешками.

Будь русских самоходок побольше, на них сразу бы обратили внимание. Накрытые брезентом «сушки» выделялись лишь массивными кожухами стволов. У немцев таких не было. Но мало ли какая техника катит к Березине, уходя от наступающих советских частей.

Больше смотрели на небо, откуда в любой момент могли спикировать русские штурмовики или истребители. Карелин знал, что в запасе у него очень немного времени. В любую минуту на самоходки мог обратить внимание какой-нибудь дотошный офицер.

Павел рисковал. И приказ расчетливого командира полка Тюлькова выполнил лишь частично. Решил потихоньку затесаться среди отступающих немцев и выйти к дамбе. Смелым часто везет, а другого выхода он не видел.

На утоптанной площадке был оборудован шлагбаум. Пост из нескольких солдат военной полиции во главе с офицером, а немного поодаль автоматическая 50-миллиметровая зенитка. Серьезное оружие не только против самолетов, но и против танков. За двести метров прошибает броню «тридцатьчетверок».

Офицер наблюдал за тяжелым трехосным грузовиком «крупп», который тянул на прицепе гаубицу с лафетом. Для земляной дамбы этот автопоезд был тяжеловат. «Крупп» осторожно тащил вдоль продавленной колеи многотонный груз, из-под колес расползалась галька, смешанная с землей.

Фельдфебель с полукруглой алюминиевой бляхой на груди показывал шоферу направление, одновременно делая знаки, чтобы он двигался осторожнее. Когда «крупп» выполз на другой берег, фельдфебель бросил взгляд на мотоцикл старшины Шендакова, затем на необычную самоходку.

Николай Шендаков, в наброшенной на плечи немецкой плащ-палатке (единственная маскировка), помахал фельдфебелю как старому знакомому. Карелин в этот момент разглядел блиндаж.

Цели были распределены заранее. Самоходка Карелина выстрелила в блиндаж. Новый заряжающий Федор Слобода мгновенно загнал в казенник следующий фугас. Еще один выстрел разметал остатки земляной подушки и вывернул несколько бревен.

Двигатель «круппа» ревел в полную силу уводя грузовик и гаубицу подальше от дамбы. Самоходка Тимофея Шмарева, опытного артиллериста, выстрелила в зенитку.

Однако тренированный зенитный расчет успел ответить. Бронебойный снаряд, вылетевший из удлиненного ствола со скоростью 850 метров в секунду пробил щиток орудия. Затем, изменив траекторию, прошил верхнюю часть рубки, пройдя над головой наводчика.

Струя спрессованного воздуха отбросила сержанта от прицела. Замолотил пулемет возле шлагбаума. Перекошенная взрывом массивная трехтонная зенитка была еще способна вести огонь. Наполовину выбитый расчет разворачивал ствол, догоняя самоходку.

Младший лейтенант Шмарев метнулся к прицелу. Опыт и два года на фронте помогли ему быстро, почти инстинктивно поймать цель. Взрыв осколочно-фугасного снаряда выбил ствол зенитки из креплений, раскидал расчет.

Мотоциклу с разведкой не повезло. В него успел выпустить половину автоматного магазина фельдфебель, тяжело ранить водителя. Старшина Шендаков срезал его ответной очередью. Но ушедший в сторону грузовик подставил мотоцикл под прицел пулемета «МГ-42».

Скорострельный «машингевер», выпуская двадцать пуль в секунду буквально изрешетил мотоцикл и всех троих разведчиков. Шендаков из последних сил попытался выбраться из коляски. Вспыхнул бензобак. Старшина почувствовал мгновенно обжигающую боль и потерял сознание.

Обе самоходки на скорости пронеслись через дамбу. Офицер военной полиции метнулся прочь. Машина Тимофея Шмарева догнала его и отбросила в сторону смятое тело.

Алесь Хижняк подогнал самоходку к разрушенному блиндажу. Карелин и двое саперов, находившиеся в его машине, соскочили на землю. Искали провод, ведущий к заминированной дамбе.

Навстречу метнулся ефрейтор военной полиции. Он убегал от самоходок, но, увидев русского офицера и саперов, вскинул автомат. Его опередил заряжающий, Федор Слобода. Дал очередь из «ППШ», спрыгнув, подобрал трофейный автомат, не забыв отстегнуть часы.

– Федор, а ну бегом на место! – кричал сверху наводчик Федосеев. – Я тут один остался.

Блиндаж был завален, кабель находился где-то под землей. Оба сапера осматривали дамбу. Над головой пронеслась пулеметная очередь. Самоходка Шмарева, развернувшись, подмяла пулеметное гнездо.

Механик крутил машину, смешивая с землей тела расчета и обломки немецкого станкового пулемета. В нескольких шагах факелом горел мотоцикл с разведчиками. Двое из них так и остались на своих местах. Третий лежал рядом.

Обозленный механик не сразу услышал команду командира машины младшего лейтенанта Шмарева.

– Стой! Разуй глаза, танки идут.

В эти же минуты Карелин связался с начштаба Банниковым и доложил:

– Дамбу взяли, закрепляемся.

Банников задал какой-то вопрос, но его заглушил близкий взрыв снаряда.

Три самоходки шли к дамбе. Навстречу им двигалась небольшая немецкая колонна, торопившаяся к Березине, пока еще там действовали переправы. Колонну возглавляли два танка «Т-4». Следом, вперемешку, двигались несколько бронетранспортеров и автомашин.

Молодой комбат Василий Гладков дважды выстрелил на ходу. Две самоходки его батареи дружно поддержали своего командира. Все три «сушки» целились в массивные длинноствольные танки «Т-4», главную опасность для самоходок. Беглая стрельба с расстояния полукилометра ничего не дала. Хотя танки какое-то время были повернуты бортами и представляли неплохую мишень.

Старший лейтенант Гладков, торопясь на выручку Карелину, не остановился, чтобы выстрелить прицельно. Лишь один снаряд угодил в броневой экран, прикрывающий борт и ходовую часть «Т-4». Пробил его и отрикошетил от корпуса.

Оба «панцера» мгновенно развернулись. Башни с орудиями длиной три с половиной метра ловили цель. Два бронебойных снаряда калибра 75 миллиметров прошли рядом с самоходками.

Один из них врезался в пригорок. Отрикошетил и, кувыркаясь, с воем пронесся над рубкой, за которой сбилось в кучу отделение десантников. Не дожидаясь следующего снаряда, они горохом посыпались вниз.

– Ложись, ребята! Сейчас врежут.

Предчувствуя десантников не обманули. Капитан, командир головного «Т-4», потерявший в боях под Оршей почти все машины своей роты, действовал хладнокровно. Он вел за собой колонну численностью двести человек и был твердо намерен пробиться к Березине.

– Дитрих, не торопись, бей с остановки, – предупредил он лейтенанта, командира второго танка.

Зная, что у легких русских самоходок тонкая броня, капитан приказал зарядить орудия своего танка фугасным снарядом. Он не хотел признаться себе, что, потеряв девять машин, отчасти утратил уверенность в себе.

Мелкие самоходки были юркими, он боялся промахнуться. А фугасный снаряд если и не попадет в цель, то повредит русскую машину взрывной волной и осколками. Расстояние до ближней самоходки сократилось до четырехсот метров. Фугас весом около шести килограммов преодолел это расстояние менее чем за секунду.

Взрыв перебил гусеницу, вышиб заднее колесо и смял кормовую часть рубки. Заряжающего ударило грудью о казенник орудия, наводчик, сбитый с ног, пытался подняться.

Василию Гладкову было двадцать четыре года. Закончил танковое училище в январе сорок третьего. В первом своем бою, когда теснили окруженную группировку Паулюса под Сталинградом, уничтожил дот, немецкую пушку, перебил расчет. Его хвалили, хлопали по плечу:

– Молодец, парень! Так и воюй дальше. Ты же сталинградец!

Но уже на следующий день угодил под снаряд и едва успел выбраться из горящей «тридцатьчетверки». В госпитале, мучаясь от ожогов, получил медаль «За отвагу» (позже – «За оборону Сталинграда») и вторую звездочку на погоны.

Воевал на Курской дуге, заслужил орден и снова был ранен. Его направили в самоходно-артиллерийский полк и сразу доверили батарею. Сталинградец – этот не подведет! Загадывал, что не подкачает, получит капитана, довоюет до победы, и вот этот бой у безымянной речки на пути к Березине, Минску…

– Командир! – крикнул механик-водитель. – Приплыли, надо выскакивать.

Но сталинградец Гладков наводил по горизонтали орудие. Приказал механику:

– Доверни машину чуть левее.

– Сожгут, – тоскливо отозвался сержант, но, потянув рычаги, довернул самоходку.

Бронебойный снаряд лучшей советской пушки «ЗИС-3», установленной на самоходке, пробивал за полкилометра 70 миллиметров брони. Здесь расстояние было меньше.

Раскаленная болванка весом шесть с половиной килограммов прошила лобовую броню немецкого танка и тело механика. Врезалась в перегородку, отделяющую моторную часть, и воспламенила двигатель.

Танковая башня наполнилась дымом, огонь подбирался к боеукладке. Первым выпрыгнул стрелок-радист. Комбинезон был залит кровью, но руки-ноги действовали. Он слышал удар, разрывающий тело механика в метре от него, и понял, что это кровь его товарища.

Капитан знал, что в запасе у остальных остаются считаные секунды. Несмотря на свой возраст (ему недавно исполнилось сорок четыре года), он был физически крепок и тоже сумел покинуть горевшую машину.

Еще двое танкистов возились внутри. Капитан был из породы старых солдат, не привыкших бросать подчиненных в беде. Но пламя уже гудело как в топке, скрученный язык прожег рукав куртки. Мелькнуло перекошенное от боли лицо наводчика, башня заполнилась огнем и дымом.

Второй «Т-4» вел огонь по двум другим самоходкам. Приземистые юркие машины уворачивались от его снарядов, вели беглый огонь и заходили с флангов.

Бронебойный снаряд разорвал лист бортового экрана. Другая болванка ударила в башню и отрикошетила, выбив сноп искр. Танк встряхнуло с такой силой, что экипаж едва удержался на своих местах.

Лейтенант связался по рации с бронетранспортером «бюссинг», в котором находился раненый командир разгромленного под Оршей механизированного полка.

– Господин полковник, прорываемся через дамбу. Здесь нам долго не продержаться. Русские «штуги» вцепились в колонну, как стая собак.

– Действуй, – был получен короткий ответ. – Вся надежда на тебя, Дитрих.

Василий Гладков успел сделать еще несколько выстрелов. Ответный танковый снаряд проломил броню, убил наповал механика, самоходка задымила. Старший лейтенант вытолкнул через заднюю дверцу наводчика и наклонился над заряжающим.

Удар о казенник смял ему грудную клетку, парень потерял сознание. Прерывистое частое дыхание выталкивало изо рта розовую пену. Сквозь порванный комбинезон и гимнастерку виднелись сломанные ребра. Гладков кое-как оттащил тело от горевшей машины, но было ясно, что восемнадцатилетний сержант обречен.

Две самоходки вели огонь по уходящей колонне, разбили тягач и подожгли грузовик. Тяжелый бронетранспортер «Ганомаг-251» развернул в сторону ближней самоходки спаренную зенитную установку.

Это был новый пулемет калибра 15 миллиметров, изготовленный на базе довольно слабой 20-миллиметровой пушки. Немецкие инженеры оставили прежнюю гильзу с объемистым зарядом пороха, но сделали более узкое дульце для новых пуль.

Теперь каждый пулеметный ствол посылал бронебойно-зажигательные пули со скоростью около двадцати штук в секунду и пробивал три сантиметра брони.

Очередь хлестнула по лобовой броне вырвавшейся вперед самоходки, оставив глубокие вмятины, и пробила в двух местах рубку. Наводчик приглушенно вскрикнул и выпустил рукоятки. Из раны под лопаткой выбивало толчками кровь. Ранение было смертельное, кровь остановить не удалось.

Колонна, огрызаясь многочисленными стволами пулеметов, шла к дамбе.

Опытный артиллерист Александр Зацепин вместе с Зиновием Жердевым по приказу Карелина оставались в засаде у брода, поджидая «хетцеры», которые наверняка ударят с тыла.

Эти «истребители танков» имели сильную броню и такие же длинноствольные пушки, как у «Т-4». Два «хетцера» катили на скорости по другой стороне речушки к дамбе, где вовсю шел бой.

Эти компактные машины с наклонной, довольно толстой броней считались одними из удачных вариантов немецких самоходных орудий. Лобовая броня была усилена литой орудийной подушкой, которую сами немцы окрестили «свиное рыло». Пробить ее, даже с небольшого расстояния, было сложно.

«Хетцеры» уступали нашим легким самоходкам по скорости, но их орудия пробивали за километр броню почти всех советских танков.

Командиры немецких машин не рисковали приближаться к речке, где среди кустарника их могла поджидать засада. Лейтенант Зацепин уже прикинул, что обе «штуги» пройдут от них на расстоянии четырехсот метров.

Это было оптимальное расстояние для прицельных выстрелов. Зиновий Жердев напряженно следил за мелькавшими среди травы «штугами» с черным крестом на покатом борту. С досадой подумал, что видна лишь верхняя часть машины с пулеметом на крыше рубки. Обе рации молчали, чтобы не насторожить немцев, зато о чем-то быстро переговаривались командиры «истребителей танков».

Еще полсотни метров – и можно стрелять. Экипажи самоходок замерли в напряженном ожидании. Однако на войне неожиданности происходят чаще, чем их ждут. Пулеметчик, стоявший по пояс в люке головного «хетцера», вдруг что-то тревожно выкрикнул и, прячась за щиток пулемета, развернул его в сторону самоходок. Затем ударил трассирующей очередью, показывая командиру направление.

Зиновий Жердев должен был стрелять во вторую «штугу». В десяти шагах грохнуло орудие Зацепина. Унтер-офицер, сумевший предупредить своего командира об опасности, расплатился за это жизнью.

Бронебойная болванка ударила в верхнюю часть рубки, разорвав лист брони на крыше. Брызнул сноп искр, взлетел обломок пулемета с обрывком ленты и кисть руки, сжимавшая рукоятку. Смертельно раненного пулеметчика переломило в поясе, а «хетцер» скрылся в траве.

Но если первая машина была хотя бы повреждена и наверняка контужен экипаж, то второй «хетцер» просто исчез. Словно провалился. Наводчик выпустил снаряд непонятно куда, а в наушниках прозвучала команда Зацепина:

– Меняем позицию. Они…

Окончание фразы лейтенант Жердев не услышал. Ответный снаряд пронесся в метре над самоходкой, струя спрессованного воздуха ударила Зиновия в лицо и опрокинула на спину. Механик отогнал «сушку» на десяток шагов в ложбину.

Лейтенант Зацепин высматривал в прицел обе исчезнувшие немецкие машины. Ситуация складывалась неясная. Скорее всего, оба «хетцера» затаились, а может, понемногу отступают. Пока силы равны, но если «штуги» сумеют уйти хотя бы на полторы сотни метров, то получат превосходство благодаря лучшей прицельности и мощности своих снарядов.

– Зиновий? – позвал товарища по рации Зацепин.

– Нормально. Фриц промазал, – коротко отозвался Жердев.

Продолжать переговоры по рации было рискованно. Зацепин ограничился такой же короткой командой:

– Оглядись.

Оба понимали, что долго выжидать, когда на дамбе идет бой, они не имеют права. И рискнуть придется Александру Зацепину как более опытному самоходчику и заместителю командира батареи. И наши, и немецкие экипажи осознавали, что первым будет подбит тот, кто высунется и проявит какую-то активность.

Кроме пулеметчика, который был убит наповал, в командирском «хетцере» пострадал обер-лейтенант, старший группы. Брызги окалины ударили в его круглую металлическую каску, оставив небольшие вмятины. Но два раскаленных кусочка угодили в лицо, доставляя сильную боль.

Неполный экипаж и эти раны! Надо что-то предпринимать. Но Зацепин, опережая обер-лейтенанта, уже взял инициативу в свои руки. Приказал отделению десантников из шести человек открыть огонь из автоматов и выпустить имевшиеся у них осветительные ракеты. Будь трава сухая, можно было выкурить «штуги», но сейчас расчет строился на ложной атаке.

Шесть человек во главе с сержантом, стреляя на ходу и выпуская ракеты, перешли вброд речку. Дальше двигаться не рисковали. Сержант, прячась за ивой, поднялся в рост и увидел оба «хетцера».

– Далеко фрицы? – спросили его.

– Метров сто с лишним.

– Стояли бы поближе, можно было бы гранатами, – сказал молодой десантник.

– Брось ерунду молоть, Аника-воин! – Сержант выпустил две ракеты в сторону «хетцеров».

Зацепин вызвал по рации Зиновия Жердева:

– Ракеты видел?

– Ну!

– Зажигательные снаряды есть?

– Всего три штуки.

– Выпускай все три в этом направлении.

У Зацепина оставались два фосфорных заряда. Стреляя наугад, вряд ли они угодят в цель, но должны сдвинуть «штуги» с места. Пять снарядов обрушились в ложбину, где прятались «хетцеры». Комки горящего фосфора раскидало по влажной траве, которая лишь дымила.

Но кое-где вспыхнул кустарник. Шипя и брызгая зелеными огоньками, горели фосфор, кусты, заполняя ложбину едким дымом. Все шестеро десантников, крича, посылали автоматные очереди. Кто-то швырнул одну, следом вторую гранату.

Обе «штуги» уходили задним ходом. Самоходки выстрелили одновременно. Лейтенант Зацепин, один из лучших стрелков в полку, вложил болванку в лоб отступавшему «хетцеру».

Она отрикошетила от орудийной подушки и с воем ушла вверх. Обер-лейтенант поймал в прицел русскую самоходку. Снаряд, выпущенный на ходу врезался в землю в метре от машины Зацепина. Кувыркнувшись, со скрежетом прошел вдоль лобовой брони, оглушив механика.

Зиновий Жердев третьим выстрелом попал в ходовое колесо «хетцера», который переваливал через бугор. Оно, продолжая вращаться, распалось на две половины. Скрученная гусеница лопнула.

Следующие снаряды добили машину, загорелся двигатель. Десантники бросились вперед, стреляя на ходу. Обер-лейтенанта подхватили двое уцелевших артиллеристов и скрылись за бугром. Автоматные очереди прошли мимо.

Десантники, рассчитывавшие на трофеи, смотрели, как горит немецкая машина. Затем рванули сразу десятка полтора снарядов. Броню «хетцера» вспучило, разрывая по сварочным швам, вспыхнул бензин в запасном баке. С другого берега десантникам кричал лейтенант Зацепин:

– Наступайте в сторону дамбы! Только держитесь ближе к речке. Одного «хетцера» мы не добили.

Сержант кивнул, и все шестеро побежали по кромке берега. В том же направлении спешили обе самоходки.

Бой у дамбы подходил к концу. Сумели прорваться лишь мотоциклисты и легкий вездеход. Остатки колонны добивали самоходные установки Карелина и Гладкова.

Снаряд догнал пыливший по дороге трехосный «крупп». Грузовик осел на один бок. Из кузова выскакивали артиллеристы. Одна из самоходок догнала их, когда Карелин услышал по рации команду Тюлькова:

– Уцелевших немцев брать в плен. Слышишь меня, Павел?

– Попробуй удержи наших!

– Это приказ сверху. Попробуй не выполни!

Хотя колонна была в основном разгромлена, десятка четыре в плен взяли. Среди них был раненый полковник В последний момент он хотел застрелиться. Но шустрый ординарец командира десантной роты Андрюха Минаев выдернул из руки полковника «вальтер».

– Стой, дядя! Велено брать живым.

Полковник посмотрел на парня, устало шевельнул губами и отвернулся. Взяли в плен несколько офицеров. Тюльков вышел из «виллиса», оглядел горящие машины, тела убитых, пленных, невольно подтянувшихся при его появлении.

Карелин, козырнув, доложил, что задание выполнено. Потери – одна самоходка и двадцать три человека погибших и раненых.

– Старшина Шендаков погиб, и двое разведчиков с ним. Сгорели в своем мотоцикле. Пленных сорок четыре человека, из них пятеро эсэсовцев. Что с ними делать?

– В штаб дивизии отведут.

– А эсэсовцев?

– Что, приказа ждешь пострелять их? Особист Артюхов с ними разберется.

Через час полк вышел на подходы к реке Березине. Впереди не стихала канонада. Ожидали, что самоходки с ходу бросят форсировать реку, однако был получен приказ – временно остановиться.

После непрерывных боев и гибели товарищей многие не скрывали облегчения. Однако каждый понимал, что передышка будет недолгой. Наступление набирало обороты, и останавливать его не собираются ни на один день.

Глава 6. Бой за высоту

После выхода наших войск на Березину линия фронта в Белоруссии представляла собой гигантскую дугу протяженностью более трехсот километров. Фланги немецкой обороны были глубоко охвачены советскими войсками.

Подвижные танковые соединения уже приблизились на сто с небольшим километров к Минску. Отступавшие немецкие части, оказывая упорное сопротивление, не могли оторваться от советских войск Немцев били в спину и с флангов, нанося большие потери.

Командир самоходно-артиллерийского полка Борис Тюльков знал, что ему в числе других частей 3-го Белорусского фронта предстоит в ближайшее время форсировать Березину и вести дальнейшее наступление.

Машины стояли замаскированные в сосновом лесу. Еще одна самоходка выбыла из строя, а позади остались новые могилы товарищей. Командир десантной роты Саша Бобич вместе с Карелиным наблюдали в бинокли за рекой. По единственной переправе потоком двигались отступающие немецкие войска.

Шестерка штурмовиков «Ил-2» пронеслась над мостом на небольшой высоте и сбросила бомбы. Переправа была окружена сплошным кольцом зенитных пушек и крупнокалиберных пулеметов. Счетверенные 20-миллиметровые автоматы скрестили пучки трассирующих снарядов на штурмовиках.

Броня неплохо защищала самолеты, но, чтобы поразить бомбами и ракетами узкую переправу, штурмовикам приходилось снижаться до бреющей высоты в двести метров – смертельно опасное расстояние.

Счетверенная установка поймала в прицел один из самолетов. Снаряды хлестнули по капоту, кабине, вспыхнул мотор. Пилот был убит, и горящий штурмовик, не выходя из пике, рухнул в реку, подняв столб воды и обломков.

Другой «Ил-2» с рваными пробоинами на крыле терял управление и высоту. Встречный поток выворачивал крыло. Снаряды 37-миллиметровой зенитки врезались в корпус возле хвостового оперения, почти переломив машину надвое.

Прыгать экипажу было поздно, и пилот сделал отчаянную попытку приземлиться. Самолет сорвался в штопор и взорвался неподалеку от моста.

– Ладно, идем, – сказал Карелин. – Нам не легче придется.

Восточный берег реки представлял «слоеный пирог». В некоторых местах наши передовые части заняли участки и закреплялись, тесня отступавшие немецкие подразделения. Но немцев скопилось на восточном берегу слишком много.

Здесь смешались пехотные части, артиллерия, танки и штурмовые орудия, тыловики. «Тридцатьчетверки» пытались смять, сбросить всю эту массу в реку, но получили отпор и были вынуждены временно отступить. Несмотря на суету, немецкие командиры сумели организовать оборону, срочно рыли траншеи и капониры.

«Тридцатьчетверки», противотанковые пушки и минометы передовых частей вели непрерывный огонь, поджигая немецкую технику, руша траншеи, где пыталась закрепиться пехота.

В одном месте немцы собрали бронированный кулак из нескольких десятков танков и штурмовых орудий, но атака натолкнулась на плотный огонь «тридцатьчетверок» и подоспевшей артиллерии.

Германские части прижимали к реке, а на прибрежных полянах горели танки, бронетранспортеры, лежали многочисленные тела убитых солдат и офицеров. Здесь впервые использовали в массовом порядке новые танки «Т-34-85» с мощным 85-миллиметровым орудием. Снаряды этих пушек пробивали за полкилометра сто миллиметров брони, поджигали «тигры», «пантеры», хотя по ряду параметров уступали им.

Тюльков собрал командиров батарей и сообщил, что в ближайшие часы полк начнет переправу через Березину.

– Саперы срочно наводят понтонный мост, рассчитанный на легкие машины и пехоту. С нами двинутся стрелковый батальон Клычко, саперная и минометная рота. Запас снарядов – полуторный.

– Все понятно, но «тридцатьчетверок» бы еще с десяток, – заметил Захар Чурюмов. – С нашей броней только оборону прорывать.

– Сплошной линии обороны у немцев за Березиной пока нет, – возразил Тюльков. – А танки поддержат нас и начнут атаку почти одновременно. Переправы наводятся сразу в нескольких местах.

Борис Прокофьевич Тюльков оглядел командиров:

– Чего-то азарта не вижу.

– Насмотрелись, какая каша на берегу заварилась, – отозвался Павел Карелин. – Не знаю, как насчет сплошной линии обороны, но немцев скопилось там достаточно. Одних «Т-4» с усиленной броней десятка два насчитал возле переправы. На том берегу «тигр» в землю закопанный стоит. Не по нашу душу?

– Тебе, Павел, что ли, «тигров» бояться? Пока этот мамонт развернется, ты его с фланга продырявить успеешь. Новые подкалиберные снаряды поступили, сто миллиметров брони берут.

– На пятьсот метров, – вставил Чурюмов. – А «тигрята» за два километра нас достают. Да и «пантеры» тоже.

– А ты не подставляйся!

Капитан Бакулин, сидевший вместе с другими комбатами, тоже хотел высказать свое мнение. Но понимал, что после суетливых, не слишком умелых действий на плацдарме любые его слова воспримут скептически, с насмешкой. Чурюмов, Карелин, даже новичок Гладков говорят откровенно, что думают, и командир полка Тюльков внимательно выслушивает их.

Даже не слишком везучего Василия Гладкова, чью самоходку снова подбили и уцелели всего два человека из экипажа. Но все они имели авторитет. Василий Гладков до последнего вел огонь, оставаясь в подбитой самоходке, и стал как бы на равных с заслуженными комбатами Чурюмовым и Карелиным.

– Тоже грустишь, Юрий Акимович? – перехватил его взгляд Тюльков.

– Почему? Настроение нормальное, – встал Бакулин. – Фрицев бьем и бить будем.

Прозвучало несколько наигранно, излишне бодро. Чурюмов фыркнул:

– Бьем… особенно ты. В резерве!

– Никакого резерва не будет, – заявил Тюльков. – В полку всего четырнадцать машин. В бой пойдут все. А подковырки твои, Захар, сейчас вроде бы и ни к чему. Вас всего четверо комбатов и батареи неполные. Без взаимной поддержки в трудную минуту успеха не добьемся.

– Да я ничего, – кривил губы в усмешке Чурюмов. – Такие образованные комбаты в бою не лишние… если руководить не рвутся.

Бакулин понял, что его бездумную активность в начале наступления и желание показать свое «я» сослуживцы простят не скоро.

События развивались гораздо быстрее, чем ожидал Карелин. Командир десантной роты Александр Бобич получил пополнение, десятка два бойцов, и распределял десант по машинам. Павел, завернувшись в шинель, рассчитывал часок вздремнуть, но громкие голоса и бряцанье оружия заставили его подняться. Капитан извинился и сообщил, что собирается разместить на его машине пулеметный расчет.

– Размещай, – зевая, соглашался Карелин. – Только дай немного поспать, глаза слипаются.

Однако расчет «Дегтярева» потеснил Федора Слободу.

– Вы мне снаряды подавать помешаете, – заявил заряжающий. – В рубке и так тесно.

– Снаружи «дегтярь» не пристроишь, – доказывал сержант-пулеметчик. – Упора для стрельбы нет.

– А ты кто такой, чтобы распоряжаться? – затеял свару Слобода.

Его поддержал наводчик Никита Федосеев, но вмешался механик Алесь Хижняк и заявил, что пулемет в рубке дело нужное. Можно и потесниться.

– Забыли, как Генку Рыбянченко в траншее фрицы окружили и минами машину подорвали. А был бы пулемет – отбились.

– Ему пару магнитных мин прилепили, не меньше. Рвануло так, что и хоронить нечего было, – грустно покачал головой Федосеев.

С тех пор погибло немало других хороших ребят. Похоронили и своего прежнего заряжающего, Костю Бурлакова. Смерть товарищей уже принималась как нечто естественное. Но каждый раз, вспоминая кого-то, экипаж старался найти несколько теплых слов, показывая, что друзья навсегда остаются в памяти.

Пулеметчик Григорий Зуев вспомнил погибших ребят из десантной роты. Воевал сержант Зуев два года. Вначале в пехоте, затем перевели в полк Тюлькова.

– Им тогда Петр Петрович Цимбал командовал. Видный такой мужик, говорят, умер после ранения.

– Выжил и даже «полковника» получил, – сказал Алесь Хижняк. – Только обгорел, как головешка. Лицо спеклось, смотреть жутко. По слухам, Цимбала из-за этого жена бросила. Он сейчас полком тяжелых самоходок командует, так ведь, Павел?

Старший лейтенант Карелин понял, что вздремнуть ему не дадут, и вылез из-под шинели.

– Ох, и любите вы потрепаться! – с досадой заметил он. – Даже про жену полковника все знаете.

– Я земляка встретил, – сказал Хижняк – Он у Цимбала служит. Рассказывал мне, что и как.

– Жизнь и не такие повороты закручивает, – рассудительно заметил Бурлаков. – Как женщину осудишь, когда она каждый день перед собой сгоревшее лицо видит. Поначалу терпела, а потом не выдержала.

– При чем тут каждый день? – подвел итог ненужной болтовне Павел Карелин. – Цимбал на фронте, она в тылу. Дети у них. После войны разберутся.

Разговор прервал гудок бензовоза. Заправщик, заглушив мотор, весело крикнул:

– Подходи, подешевело!

Начали заправляться. В емкие баки каждой самоходки вмещалось четыреста литров бензина. Процедура заправки была нудная и утомительная. Водитель наливал из шланга бензин в ведра. Затем экипаж через воронку с фильтром заполнял оба бака.

Глядя, сколько бензина вмещает каждый бак, пулеметчик Зуев вздохнул и подумал: если вспыхнет горючее, то от экипажа и отделения десантников головешки останутся. Одна надежда, что успеют спрыгнуть на землю.

Затем загрузили снаряды. Вместо шестидесяти штук по норме приняли еще по тридцать снарядов.

– Понтоны не выдержат, – сказал один из десантников. – Куда столько?

– Воевать будем, – важно ответил сержант Федосеев.

Через час полк вышел к Березине и начал переправу по понтонному мосту.

Немцы не прекращали обстрел. Фонтаны воды вздымались то по одну, то по другую сторону понтонов. Но разгуляться немецким артиллеристам не дали. Вели ответный огонь гаубицы, затем, тяжело гудя, прошла эскадрилья двухмоторных бомбардировщиков «Пе-2».

– Под самую завязку загружены, – сказал Федор Слобода, провожая взглядом тройки самолетов.

– Двенадцать штук. Каждый полторы тонны бомб несет. Сейчас шарахнут, – поддерживал его Никита Федосеев.

Очередной немецкий снаряд разорвался неподалеку. Мост закачался. Экипаж невольно вцепился в поручни рубки. Механик Хижняк, выводя машину на берег, запрокинул голову и спросил:

– Что, страшно стало?

– Зато тебе весело, – не остался в долгу наводчик Федосеев. – Не верти башкой, а то свалимся в воду, как машина Федора Слободы.

Регулировщица торопила самоходки:

– Не задерживаться! Всем к лесу, там разберетесь.

– Может, там и встретимся? – обернулся Никита Федосеев к девушке с сержантскими погонами.

– Может, и встретимся, – без всякого выражения отозвалась она.

Судя по всему, девушка находилась на ногах много часов и смертельно устала. Однако Никита истолковал это по-своему и толкнул локтем Федора:

– Девка-то не против. Надо будет поискать ее.

– Неизвестно, где мы через час будем. Слышишь, стрельба какая?

Батареи Захара Чурюмова и Юрия Бакулина в сопровождении десанта и нескольких грузовиков пехоты двигались по извилистой дороге через болотистую пустошь. Главной целью моторизованной группы была разведка и уничтожение немецких заслонов.

– При любой возможности берите пленных, – напомнил представитель СМЕРШа Илья Артюхов. – Чем больше, тем лучше.

– Отправлю несколько «языков», – ответил Чурюмов. – Мне с пленными возиться некогда.

– Я тебе непонятно объяснил? – набычился особист. – Считай, это твое второе задание.

– Понял, – прекратил ненужные пререкания самолюбивый сибиряк Чурюмов.

Переправа через Березину шла уже вовсю. Мимо на рысях прошел эскадрон из конно-механизированной группы генерала Осликовского. На этот раз они не останавливались – куда-то спешили.

Его командир, коренастый старший лейтенант в папахе с притороченной к седлу бурке, приказал взять своим людям правее, чтобы не мешать технике.

Старшина Иван Грач, назначенный недавно командиром машины, окликнул сержанта в такой же кубанке с шашкой в узорчатых ножнах:

– Эй, земляк, шашку не забыл наточить?

Тот оглядел смуглого самоходчика и с полминуты раздумывал, что ответить.

– А чего у тебя танк без крыши? – пришел сержанту на выручку другой кавалерист.

– Дальше видать и ветерком продувает.

– В болоте не завязнешь? – наконец нашел что ответить сержант. – Больно ты шустрый и чумазый.

– Тебя позову, если что. Со своим ефрейтором на буксир возьмете.

Верховой понял, что старшина-самоходчик на язык острый, и предпочел закруглить разговор, толкнув шпорами коня.

– Чего ж не доложил, видел фрицев или нет? – крикнул ему вслед Иван Грач. – С командиром артиллерийской установки разговариваешь, не абы с кем.

Конный, прибавив ход, уже не оборачивался. Впереди показалась деревня. Чтобы добраться до нее, требовалось миновать обширную вязкую низину. Немцев заметно не было, но комбат Чурюмов чутьем опытного охотника определил, что на склоне кто-то есть.

– Бакулин, – вызвал он по рации капитана. – Обойди склон с правого фланга. Если что заметишь, докладывай.

– А в бой вступать можно? – самолюбиво отозвался командир батареи, в которой было всего две самоходки.

– Рассчитывай по возможности. Но машины под огонь не гони.

Юрий Бакулин и его вторая «сушка» на скорости пошли вправо. Раздергивать по частям свои небольшие силы Чурюмов не стал. На левый фланг направил два мотоцикла разведки, а сам подошел к ротному лейтенанту.

– У тебя, кажись, миномет имеется?

– Так точно, – вытянулся перед заслуженным капитаном с тремя орденами (один Красного Знамени) молодой лейтенант. – Батальонный миномет с расчетом и полсотни мин.

– Не тянись ты, – добродушно перебил его Чурюмов. – Это мы твою роту поддерживаем, а не ты нас. Видишь вон те кусты и березы?

– Вижу.

– На деревьях вороны орут. Значит, люди поблизости. Вот туда и наводи свой «самовар».

– А почему они орут? – с наивностью двадцатилетнего лейтенанта спросил командир роты.

– Переговариваются. Возле людей всегда есть чем поживиться, объедки там всякие.

– Или мертвых расклевать…

– Иди, готовь миномет, – перебил его Чурюмов. – Прицел тысяча семьсот метров. Огонь только по команде.

Юрий Бакулин заложил слишком большой крюк. Вначале он не рискнул пересечь ядовито-зеленую плешину, под которой угадывалась вязкая полужидкая почва. Затем увидел возле накатанной дороги столб с надписью по-немецки «Мины».

Неподалеку валялись остатки разбитого мотоцикла и тело немца без ног. Что тут произошло и почему экипаж тяжелого «БМВ» полез прямо на мины, гадать было бесполезно.

Все же учеба, которую прошел Юрий Бакулин, а возможно, приобретенный опыт помогли ему миновать опасное место. Затем он увидел легкий вездеход, прошедший метрах в шестистах и не заметивший за хвостом пыли русские самоходки.

– Вот здесь мы и поднимемся, – весело объявил он экипажу.

У капитана, который чувствовал в последнее время отчужденность других офицеров, после его неумного и самоуверенного поведения на плацдарме снова появилась уверенность в себе. Кажется, он отыскал обходную дорогу для полка.

С лесистого холма деревня Ольховники была как на ладони. Внимательно всмотревшись в бинокль, который подарил ему отец в год окончания военного училища, капитан разглядел склады, размещенные в помещениях молочной фермы.

Место для хранения боеприпасов было удобное. Полуподвальные помещения (чтобы не портились продукты) были почти не заметны, скрытые яблоневым садом и тополями. Возле них загружали разнокалиберными ящиками автомашины. Две 37-миллиметровые зенитки были хорошо замаскированы – значит, здесь есть что охранять.

В остальной части села царила суета. Рыли траншеи и капониры, устанавливали пушки, сновали машины, эвакуировались тыловые службы.

В центре села, возле большого бревенчатого дома стояло несколько легковых машин и вездеходов. Здесь тоже торчала зенитка, из траншеи выглядывал ствол противотанковой пушки. Наверное, в доме размещался штаб немецкой дивизии, а теперь срочно укреплялся узел обороны.

Сейчас капитан Бакулин больше всего жалел, что в его батарее остались всего две машины. Держали последнее время в резерве.

Будь у него хотя бы четыре самоходки и полноценный взвод десантников на броне, он бы навел шорох. Сам Бакулин ни разу не участвовал в таких рискованных операциях. Но слышал, как внезапный удар с тыла даже нескольких машин способен посеять панику и разгромить целый гарнизон.

А здесь половина – штабники! Толком не умеющие воевать, больше озабоченные тем, чтобы побыстрее собрать свои бумаги и самим унести ноги от русских танков, переправляющихся через Березину.

В этот момент Бакулин подзабыл, что полвойны прослужил в штабе и учебном центре. Учил других как воевать. Хотя сам имел печальный опыт отступления сорок первого года и нескольких мелких боев.

Бакулин оглядел лейтенанта, командира второй самоходки в его малочисленной батарее. Небольшого роста, в обвисшем замасленном комбинезоне, он носил странную фамилию – Мороха – и работал трактористом в каком-то глухом селе. В общем, колхозник.

Однако, несмотря на простоватый вид, лейтенант успел повоевать. Имел две нашивки за ранения и медаль «За отвагу». Держался спокойно, но особого геройства капитан в нем не увидел.

Еще имелось двенадцать десантников. Молодые и крепкие, они выглядели увереннее. Все с автоматами, ножами, обвешаны гранатами. Командовал ими рослый сержант с вытатуированным якорем на широком запястье.

– Из мореманов? – спросил Бакулин.

– В Астрахани в порту работал. А в море на рыбалку только ходил.

– Моряк, – заключил капитан. – Если внезапно ударить по этому муравейнику, большой переполох можно устроить. И штабную шатию разогнать, и склады на воздух поднять. Как думаешь?

– Сил маловато, – неуверенно ответил сержант. – В селе фрицев сотни две, а может, и больше. Зенитки у складов. Противотанковая батарея на дальнем конце.

– В том-то и дело, что на дальнем. Когда склады взрываться начнут, им не до стрельбы будет.

Бакулину не понравился взгляд лейтенанта Морохи. Он смотрел в сторону, покусывая губу, словно разговор проходил мимо него.

– Ну а ты что думаешь, Морока?

– Мороха, – резко обернулся лейтенант. – Сергей Мороха меня зовут. А думаю я, что надо со штабом полка связаться, сообщить разведданные. Нас для этого послали.

Бакулин опешил. Но сразу же отбрил «колхозника»:

– Сообщить легче всего. А жизнью своей рискнуть куда труднее.

На груди капитана отсвечивали вишневой эмалью два ордена Красной Звезды, комбинезон был туго перетянут портупеей, а кобуру оттягивал массивный трофейный «вальтер».

– Личное оружие где хранишь?

– Пистолет, вот, – достал из кармана потертый «ТТ» лейтенант. – А «ППШ» в самоходке.

– В кармане вместе с семечками и махоркой боевое оружие носишь.

– Семечек не имею, а махорка в кисете, в другом кармане.

– Ну-ну… Никак не избавитесь, товарищ лейтенант, от колхозных привычек.

Сергей сжал губы и промолчал. Придирка была пустая. Большинство танкистов и самоходчиков носили пистолеты и наганы в кармане комбинезона, чтобы не цепляться ремнями, если надо срочно спрыгнуть с машины.

Не так много времени заняло это короткое ненужное совещание. Минут пять, не больше. Бакулин, сам того не замечая, затеял пустой разговор о внезапной атаке. Хотел показать свою решительность, которая не пошла дальше слов. Даже самый отчаянный командир не пойдет на заведомо обреченную атаку, имея две легкие самоходки против десятка вражеских пушек и целого гарнизона.

Война не терпит пустой болтовни и упущенного времени. К самоходкам, укрытым в молодом сосняке, бежали двое десантников, наблюдавших за тыльной стороной холма. Старший из них, задыхаясь от быстрого бега, кричал на ходу:

– «Тигры» сюда ползут… ромадины!

– Сколько их? – быстро спросил Бакулин.

– Две штуки.

Второй боец его перебил:

– Это не «тигры», но пушки таких же, даже длиннее.

– Далеко до них? – уточнил капитан.

– Километра полтора.

– Отсюда можно увидеть?

– Да, вон, по той тропинке на опушку выйти и будет видно.

– Лейтенант, бегом со мной. Глянем, что за звери.

К холму, переваливаясь на ухабистой дороге, шли две тяжелые самоходно-артиллерийские установки «насхорн» («носорог»). Эти машины с громоздкой рубкой и массивным орудием действительно напоминали носорогов.

Объемистая рубка шириной три метра и высотой в рост человека, 88-миллиметровое орудие длиной пять метров. Установка поражала своими размерами и торчавшей, словно гигантский рог, противотанковой пушкой.

Бакулин знал, что броня этих машин не толще, чем у наших легких самоходок, но это компенсировалось дальнобойностью «носорогов». Если они займут этот лесистый холм, то низина и дорога будут простреливаться с большой точностью километра на два.

И взять этих хищников будет непросто. Место для маневрирования и маскировки удобное, близко они никого не подпустят. Обгоняя «насхорны», шел бронетранспортер «бюссинг», вооруженный крупнокалиберным и обычным пулеметами. Удивительно, что немцы не заняли высоту раньше. Слишком быстро продвигались наши войска.

Времени для раздумья уже не оставалось. Бакулин передал по рации в штаб полка сведения разведки и на вопрос, что собирается предпринять, четко ответил:

– Уничтожить этих слонов, то бишь носорогов.

Подполковник Тюльков одобрил решительность комбата, сообщил, что на помощь идет еще одна батарея и пехота стрелкового полка Орлова.

– Понял. Но с этими мы сами справимся.

– Не зарывайся, капитан. Бейте только из укрытия. У «насхорнов» точность стрельбы не хуже, чем у «пантер». Ну, с Богом!

Когда отключилась рация и установилась короткая тишина, лейтенант Сергей Мороха почувствовал, как холодеет, отнимается левая рука. Он получил сильный ожог, когда снаряд угодил летом сорок третьего в его танк Рука обгорела почти до кости, он долго лечился, а теперь в минуты напряжения напомнила о себе ноющей болью и потерей чувствительности.

Действия обоих «сушек» были обговорены заранее и распределены цели. Лейтенант видел, как нервничает его экипаж. Слишком неравные силы. В любом случае их снаряд пробьет лобовую броню «насхорна» даже с расстояния километра, несмотря на его мощное орудие и сверхточную оптику.

Впрочем, с такого большого расстояния они вести огонь не собирались. У них в запасе лишь по одному, максимум – по два выстрела. Если промахнутся, то «носороги» прикончат их, разнесут своими мощными снарядами, способными пробить за километр броню толщиной пятнадцать сантиметров.

Но обстановка внезапно изменилась. Оба «насхорна» вдруг расползлись по сторонам дороги и остановились в промоинах от сбегавшей с холма талой воды. Укрыть целиком свой массивный корпус они не могли, но теперь виднелись лишь верхняя часть рубки и длинноствольные орудия, направленные вверх.

– Девятьсот метров, – определил расстояние наводчик в машине лейтенанта Морохи.

– Пожалуй, – согласился Сергей. – Далековато. Услышали, сучки, нас.

– Да мы вроде сильно не шумели.

– Рации. Болтали много.

Насчет рации экипаж уверен не был, но вспомнили, что их бывалый командир предлагал Бакулину связаться со штабом, когда немецкие машины были еще далеко. Рации у фрицев чуткие, могли услышать переговоры и насторожились.

– И что теперь? – спросил наводчик. – Навесным огнем их долбить? На прямую наводку не выползешь, у них уже снаряды в стволах.

– Пусти, я на твое место сяду, – вместо ответа приказал наводчику Сергей.

Бронетранспортер «бюссинг» с двумя пулеметами и экипажем из пяти-шести человек приближался к холму, выпуская на ходу очереди из «МГ-42». Когда расстояние сократилось, ударил крупнокалиберный «машингевер». Тяжелые пули срезали молодые деревья, крупные ветки. Судя по всему, стрельба велась на всякий случай и самоходок экипаж «бюссинга» пока не разглядел.

– Еще метров на сто приблизится и увидит, – с уверенностью проговорил наводчик.

Зашипела рация. Бакулин отдал распоряжение:

– Выжидаем. Бронетранспортер я беру на себя, а затем открываем огонь по «носорогам».

– Вот черт, – сплюнул Мороха. – На хрен ему «бюссинг» сдался? Потеряем время и внезапность.

Возможно, капитан ожидал, что бронетранспортер остановится и двинутся дальше оба «насхорна». Но легкий «бюссинг» лишь увеличил ход, а огонь вели оба его пулемета. Пули свистели, выбивая древесное крошево, рикошетили от земли, одна ударила в рубку машины Бакулина.

– Вот зараза! – выругался капитан.

В этот момент двинулись вперед оба «насхорна», а Бакулин совершил непростительную ошибку. Вместо того чтобы выждать еще и ударить по тяжелым немецким «штугам», он выстрелил в бронетранспортер специально заряженным для этой цели фугасным снарядом.

С расстояния двухсот пятидесяти метров капитан, конечно, не промахнулся. И выстрел получился эффектный. Шестикилограммовый фугас врезался в верхнюю часть длинного скошенного капота, пробил тело фельдфебеля, стену десантного отделения и взорвался внутри.

Вверх взлетели выбитый из креплений «МГ-42» и тело пулеметчика. Остальной экипаж вмяло в броню, кого-то выбросило наружу, и сразу же вспыхнул бензин, превратив «бюссинг» в огненный клубок. Успел выпрыгнуть лишь механик, но его догнало пламя, и он кувыркался в траве, пытаясь сорвать с себя горящую куртку.

Ни один из десантников не выстрелил. Сержант передал по цепи команду, понимая, что ничего хорошего ждать не приходится:

– Лежать! Всем приготовить гранаты.

– Вот так фрицев бьют! – не сдержав удовлетворения, выкрикнул Бакулин, наводя орудие на головной «насхорн».

Угол горизонтальной наводки орудия «ЗИС-3» составлял 54 градуса, и капитан уже через несколько секунд поймал в прицел громоздкую тушу вражеской машины. Но восемьсот метров это не двести, и стрелять приходилось сверху вниз. Бронебойный снаряд прошел мимо.

Командир «насхорна» не решился остановить свою самоходку на открытом месте и ответил выстрелом с ходу. Он тоже промахнулся. Раскаленная бронебойная болванка весом десять килограммов пронеслась огненным трассером. Переломила сосну, несколько молодых деревьев и закрутилась искрящимся шаром в мгновенно вспыхнувшем кустарнике.

Горели обе половинки сосны, обволакивая самоходку Бакулина смолистым дымом.

– Меняем позицию, – подсказал наводчик.

– Отсюда все видно, – огрызнулся капитан, забыв, что надо менять место, которое уже засекла вражеская установка.

– Товарищ капитан! – крикнул сержант-наводчик, видя, как длинный ствол «носорога» превращается в черную дыру, направленную прямо в лицо сержанту.

Механик-водитель без команды уже передвигал рычаги, когда над головой звонко выстрелила пушка. И одновременно сильный удар потряс самоходку. Бронебойная болванка пробила кожух орудия, броню, разорвала тело наводчика и опрокинула заряжающего. Выбитая из креплений задняя дверца вылетела вместе со снарядом.

Двигатель от сотрясения заглох, лопнули в нескольких местах соединения и шланги, загорелся двигатель. Механик не был ранен, но не мог сдвинуть с места тело. Двигались только руки. Он пытался подтянуть к люку ставшее неимоверно тяжелым собственное тело, а в спину уже хлестал огонь.

Комбат Бакулин был способен двигаться и пополз на коленях к корме. Ладони погрузились во что-то мягкое и теплое. Это был погибший наводчик. Капитан вдохнул парной запах крови и едва не задохнулся. Внизу пронзительно кричал механик. Почему он так кричит?

– Товарищ капитан, я вам помогу.

Кто-то подхватил его под мышки и вытащил наружу через выбитую дверцу. Это был заряжающий.

– Сейчас я механика гляну.

Он метнулся к открытому люку и отшатнулся. Младший сержант много чего насмотрелся за год пребывания на войне, но первый раз видел, как горит еще живой, вцепившийся в края люка человек. Это было жуткое зрелище. Механик уже не кричал. Вместе с пламенем выкатился клуб дыма, и заряжающий отступил в сторону.

– Уходим, – пытался встать капитан Бакулин. – Снаряды вот-вот взорвутся.

– Цепляйтесь за меня… вот так, – торопливо говорил заряжающий, снова подхватывая своего командира. – Не глядите, что я ростом не вышел… мешок пшеницы свободно поднимаю.

– Быстрее.

Позади трещали в огне патроны. Затем взорвалась боеукладка у левого борта, разодрав, как лист картона, тонкую боковую броню. Через секунду вспыхнул топливный бак и сдетонировали остальные боеприпасы, сорвав со станка пушку. Оглянувшись, Бакулин увидел горящий исковерканный каркас своей машины, разбросанные обломки и половину тела наводчика. Он невольно отвернулся.

Младший сержант что-то бессвязно бормотал про сгоревшего земляка-механика. Капитан разглядел огонь, быстро ползущий по сухой хвое. В нескольких шагах трещала, разбрасывая смолистое пламя, сбитая снарядом высокая сосна.

– Уходим отсюда, – перебил он заряжающего. – Быстрее…

Чудом избежав смерти, Бакулин торопился поскорее уйти с этого страшного места. Даже на расстоянии лицо пекло жаром горящей самоходки. Пахло жженой плотью, а к останкам тела наводчика подбирался огонь, ползущий по желтой хвое.

– Надо бы Степана оттащить, – тоже не мог отвести взгляда от огромного костра заряжающий. – Сгорит… и документы тоже.

Капитан понял, что речь идет о наводчике, лежавшем без обеих ног.

– Не нужны документы… я укажу в рапорте, что погиб.

– Деньги, письма из дома в гимнастерке, – продолжал топтаться младший сержант. – Забрать бы.

– Сначала меня вынеси, – хрипло проговорил Бакулин. – Ноги не двигаются.

– Сейчас, – снова подхватил его заряжающий. – Простит Степан, ему теперь все равно.

Громоздкие «носороги» совсем не подходили для того, чтобы атаковать противника. Это были дорогостоящие машины (в Германии их было выпущено всего 500 штук) с мощным противотанковым орудием, современной оптикой, способные сделать 5–7 прицельных выстрелов в минуту.

Но лобовая броня в тридцать миллиметров (бортовая – не более пятнадцати) делала их крайне уязвимыми. Командир группы, опытный капитан, получив приказ оседлать холм и перекрыть дорогу для русских танков, действовал осторожно.

После того как русские выдали свое присутствие, уничтожив бронетранспортер со всем экипажем, капитан не рискнул продвигаться дальше.

Точным выстрелом он поджег с восьмисот метров вражескую самоходку. Вторая ответила тоже довольно точно. Трехдюймовая болванка прошла в метре от «носорога», срезала, как плугом, кочку и бешено вращалась на дороге, раскидывая искры.

Огнем обоих орудий «насхорны» загнали самоходку лейтенанта Морохи за гребень холма, подожгли кустарник и несколько деревьев. Капитан решал, что делать дальше. Высоту требовалось занять как можно быстрее. Самым разумным было вызвать подмогу, но немецкий офицер видел ту нервозную обстановку, которая сложилась в штабе дивизии.

Все резервы ушли на перехват русских частей, переправляющихся через Березину. Его просто не поймут или припишут трусость. Но капитан все же доложил ситуацию. Сухо, no-деловому без эмоций.

Начальник штаба пообещал прислать несколько мотоциклов, которые прорвутся на высоту с флангов и уничтожат русскую самоходку гранатометами. В этом обещании явно сквозила насмешка. Шустрые ребята на мотоциклах справятся.

Подполковник, штабная крыса, не понимал, что идти напролом даже с такими мощными орудиями означает для «насхорнов» гибель. Русская пушка Грабина «ЗИС-3» просадит броню обоих «носорогов», едва они вылезут на открытое место.

Капитан выругался от возмущения (его посчитали трусом!) и приказал второму «носорогу» продвигаться к холму.

– Думаете, русские дадут мне такую возможность? Вы видели, какие снаряды летят оттуда?

Капитан понимал старого товарища, но не выполнить приказ он не мог.

– Наступать приказали немедля. Обещали прислать гранатометчиков на мотоциклах.

– Лучше бы прислали взвод велосипедистов. Как в цирке.

– Юрген, я поддержу тебя огнем и двинусь следом. Другого выхода нет.

– Нет, – тоскливо согласился лейтенант Юрген, отчетливо понимая, чем все закончится.

Самоходка Сергея Морохи выждала, когда «насхорн» приблизится еще метров на сто, и закатила бронебойный снаряд в просторную, как сарай, рубку машины.

Был убит заряжающий, а бронебойная болванка смяла гильзу остроносого массивного снаряда. С шипением вспыхнул артиллерийский порох. Наводчик, рослый рыжеволосый парень, подхватил горящий снаряд и выбросил его в открытый люк.

Он сжег ладони о раскаленный металл и лихорадочно искал воду. Рубку пробил еще один снаряд и врезался в станок орудия. Сноп огненных брызг разлетелся во все стороны. В рубке тлело тряпье, пытался выбраться наводчик, которого ранило мелкими осколками. Лейтенант Юрген был контужен.

Механик-водитель «сушки», не дожидаясь команды, дал задний ход. Снаряд, выпущенный капитаном, взорвался на том месте, где секунду назад стоял «брезентовый фердинанд». Он решил уничтожить русскую машину осколочно-фугасными зарядами, которые неслись со скоростью, не уступающей бронебойным болванкам.

Еще два взрыва подняли фонтаны земли, посыпались обрубленные ветки. Зазубренный осколок лязгнул о броню рубки и отскочил, оставив трещину. Десантники лежали, уткнув головы в хвою и песок.

Капитан думал, что обещание прислать мотоциклистов из штурмового батальона не более чем насмешка. Но они появились. Три тяжелых «цундаппа» с пулеметом и торчавшими из колясок трубами реактивных ружей «панцершрек».

Отделение гранатометчиков обходило холм с трех сторон. Капитан не торопился. Пусть русских добивают эти шустрые ребята-штурмовики. С него достаточно сгоревшего бронетранспортера и дымившего «насхорна» с поврежденным орудием, уткнувшимся стволом в землю.

Лейтенант Сергей Мороха за полтора года пребывания на фронте ничем особо себя не проявил. Как все ходил в атаку, вел поединки с немецкими танками, прятался от авиабомб. Считался исполнительным и надежным в бою офицером. Но как-то получилось, что в прежнем полку начальство не разглядело в нем решительности, на совещаниях Мороха отмалчивался. Перспективного командира в нем не видели. И наградами обделяли, хотя его экипаж имел на счету и подбитые танки, и уничтоженные доты.

Однако наступают моменты, когда такие командиры вдруг проявляют все свои качества. Сергей сумел подбить «носорога», и это подняло дух экипажа.

– Добивай его! – кричал заряжающий.

Но лейтенант, заметив три мотоцикла, уже перестраивал план действий. Теперь он был комбатом, хотя имел в распоряжении всего одну свою самоходку и двенадцать десантников.

В стороне сидел контуженый капитан Бакулин. Он не пытался командовать, и Мороха приказал заряжающему:

– Охраняй капитана.

– Есть! – козырнул младший сержант.

Затем лейтенант разделил десантников на три группы, по числу приближающихся мотоциклов, и дал команду подпускать их не ближе ста пятидесяти метров. Именно такова была прицельная дальность гранатометов «панцершрек» с их двухкилограммовыми минами кумулятивного действия.

Лейтенант Мороха с тоской осознавал, что шансов выбраться из этой ловушки очень мало. Оставить высоту немцам он не имел права. Мотоциклы приближаются, а снизу внимательно наблюдает за его машиной мощная артиллерийская установка с точной оптикой.

По головному «цундаппу» ударили автоматные очереди. В ответ заработал «МГ-42», рассеивая двадцать пуль в секунду. Один из десантников был убит, другой ранен. Сержант продолжал стрелять, но к пулемету прибавились короткие очереди из автомата. Вел огонь мотоциклист с заднего сиденья.

Понимая, что пулемет добьет десантников, Сергей выстрелил осколочным снарядом и сразу скомандовал механику:

– Задний ход!

Все происходило одновременно. Мотоцикл опрокинуло. Взревев на высоких оборотах, заглох мотор, а спрессованный, как резина, толчок сжатого воздуха свалил лейтенанта с сиденья наводчика. Фугасный снаряд «носорога» прошел в метре над головой и взорвался позади самоходки.

Второй мотоцикл дружно обстреляла другая четверка десантников. Пули звенели о металл, водителя ранили в руку, он с трудом удерживал ход тяжелой машины. Если «цундапп» остановится, то станет мишенью для русских автоматов.

Командир «насхорна», опасаясь, что останется без штурмовой группы, выстрелил по автоматным вспышкам. Капитан был уже в возрасте, имел достаточный опыт и ловил цель мгновенно.

Снаряд взорвался раньше, чем десантники услышали выстрел, и не успели среагировать. Они лежали на открытом месте и вели огонь по мотоциклу. Взрыв подбросил одного из них и с силой ударил о землю, другой был убит осколками в голову. Следующий снаряд контузил и оглушил двух оставшихся десантников отделения.

В оптический прицел капитан хорошо видел результаты своей стрельбы. Раненый мотоциклист прорвался вместе со своим экипажем на вершину холма. Третий «цундапп» обходил высоту с тыла.

Капитан ждал, когда появится русская самоходка. У ее экипажа нет выхода. В штурмовой группе имеются три гранатомета, и они сожгут русскую машину. Тем более часть десантников уже уничтожена.

Третий мотоцикл обошел десантное отделение и затормозил в ста шагах от самоходки в густом подлеске.

– Кажись, фрицы, – доставая автомат, показал направление наводчик.

Немцы находились в «мертвой зоне», ниже по склону. Пушка была против них бессильна. Лейтенант Мороха все же выпустил снаряд, который заставил гранатометчиков пригнуться. Заряжающий доставал из сумки гранаты. Одну протянул лейтенанту, который поднимал взведенный «ТТ», готовясь выстрелить.

Капитан Бакулин тоже видел происходящее. Как взрыв разметал одну группу десантников, как лейтенант Мороха разнес мотоцикл, а «насхорн» продолжал вести огонь, добивая десантников и выманивая на открытое место самоходку лейтенанта.

– Немцы приближаются, – тихо проговорил заряжающий. – Со своими трубами. Сожгут нашего Мороху… Надо уходить пока не поздно.

– У тебя оружие есть? – спросил Бакулин, доставая из кобуры трофейный «браунинг».

– Только нож.

– Уходи со своим ножом. К Морохе иди, ему люди нужны.

– А вы, товарищ капитан?

– Шагай… я не дойду. Живее!

До последнего момента капитан Юрий Бакулин не думал, что с такой легкостью поставит на кон свою жизнь. Он неплохо продвигался по службе, его ждала семья: жена и двое сыновей, от которых часто приходили письма. «Ждем, любим, скорее возвращайся…» На зависть многим, в Бакулина влюбилась красивая врач-лейтенант из полковой санчасти.

– Неужели после меня ты захочешь возвращаться к жене? – смеялась она. – Или ты меня еще не разглядел? Смотри! А сына я тебе рожу.

И закидывала руки за голову, изгибаясь стройным молодым телом. Бакулин не собирался бросать жену. Это означало бы конец его успешной служебной карьере. Если бы не этот холм, он бы заменил старого брюзгливого начштаба полка Банникова.

В штабе дивизии служил земляк Бакулина, который неплохо его поддерживал, считал грамотным командиром и говорил так:

– Проведи удачный бой, а дальше мое дело. Банников слишком умничает, а ты умеешь держать людей в руках. Не твой это уровень – на «брезентовом фердинанде» под снаряды лезть. Так, что ли?

– Как руководство решит, – с долей рисовки скромничал капитан Бакулин.

В полку он чувствовал себя не в своей тарелке. Полуграмотные, равнодушные к своей и чужим жизням сослуживцы, похожий на председателя колхоза подполковник Тюльков.

Сегодня в душе капитана Бакулина что-то изменилось. Он занял важную высоту, удачно начал бой, но сейчас понимал, что его удача кончается. Ну, что же, сдаваться он не намерен и будет воевать до конца.

Трое немцев, пригнувшись, осторожно двигались в сторону самоходки лейтенанта Морохи. Два гранатометчика в противогазных масках и плотных перчатках с массивными трубами «панцершреков» и автоматчик с «МП-40». В этих зловещих фигурах с лицами, закрытыми масками, неживыми круглыми стеклянными глазницами, капитану виделась сама смерть.

– А вот хрен вам! Жрите!

Бакулин лихорадочно нажимал на спуск 9-миллиметрового массивного «браунинга». Выстрелы звонко хлопали один за другим, в магазине было тринадцать зарядов. Первая или вторая пуля угодила в матовую глазницу гранатометчика, из затылка брызнуло красное с серым.

Для комбата было целесообразнее стрелять в автоматчика. Со своим «МП-40» он был опаснее, чем гранатометчики. Однако контузия, страх, эти зловещие фигуры так подействовали на Бакулина, что он расстреливал их, не обращая внимания на автоматную трассу, тянувшуюся к нему.

Как бы то ни было, но капитан спас самоходку лейтенанта Морохи. Один гранатометчик был мертв, второй с простреленной грудью, задыхаясь, пытался сорвать с лица противогаз. Но и сам Юрий Акимович Бакулин лежал на хвое, пробитый несколькими пулями.

В гаснувшем сознании промелькнула мысль, что, если бы он не открыл стрельбу, немцы вряд ли бы его заметили. Но Бакулин не жалел, что подставил себя под пули. Он удачно начал бой и достойно его закончил. Из слабеющей руки выпал еще горячий от быстрой стрельбы «браунинг». У каждого своя судьба…

В автоматчика открыл огонь экипаж самоходки. Он шарахнулся, уклоняясь от пуль. У него имелось два выхода: либо убегать, либо схватить реактивное ружье и взорвать самоходку. Второй вариант был для него смертельно опасен.

Но, глядя на мертвого русского капитана, недочеловека, проклятого коммуниста, не пожалевшего свою жизнь ради товарищей, автоматчик схватил гранатомет. До самоходки всего сто шагов – он не промахнется.

Пуля пробила ногу, еще одна ударила в бок. Времени надевать противогаз и перчатки не оставалось. Когда он нажимал на спуск, еще две пули вошли в живот, сбив его с ног. Гранатомет оглушительно выстрелил. Увесистая мина с шипением ушла вверх, а сноп огня из трубы поджег траву.

Заряжающий из экипажа Бакулина глянул на мертвое тело командира. Рядом ворочался автоматчик, на нем тлели брюки, пахло горелой плотью. Оба гранатометчика в своих жутких масках-противогазах лежали мертвые. Больше всего младшему сержанту хотелось убежать, но он пересилил себя.

Достал из карманов комбата Бакулина документы, отцепил ордена и подобрал пистолет. Трофейный автомат был с пустым магазином. Боец, обжигаясь о тлеющие брюки, вытащил из-за голенища сапога запасной магазин и зарядил автомат.

Из рубки самоходки что-то кричали. Младший сержант побежал к машине и увидел облако пыли на дороге. Шли наши самоходки, танки, грузовики с пехотой. Немецкий мотоцикл, подпрыгивая на ухабах, промчался мимо.

Заряжающий на секунду опешил, затем вскинул автомат. Он выпустил магазин длинными очередями. Непривычно короткий ствол подкидывало от отдачи, но одной из пуль он все же достал немца, сидевшего на заднем сиденье. На очередном ухабе он свалился на землю, а «цупдапп» резко увеличил ход.

Третий мотоцикл, исклеванный пулями, застыл среди деревьев. Десантники расстреляли экипаж из засады, забрали оружие и другие трофеи. Из девяти человек штурмовой группы спаслись только двое.

Сергей Мороха подогнал самоходку на площадку перед склоном. Внизу тушили дымивший «насхорн» и наводили буксирный трос. Немецкий капитан пытался вытащить машину, из экипажа которой в живых остался лишь лейтенант Юрген.

Мороха выстрелил, бронебойный снаряд пропахал землю перед носом командирской машины.

«Насхорн» ответил снарядом, который тоже прошел вплотную к самоходке. Сергей выстрелил еще дважды, а когда высунулся, увидел, что подбитый «носорог» горит, а вторая машина задним ходом быстро уходит в сторону деревни.

Расстояние уже превышало километр, но немецкий капитан посылал снаряды довольно точно, не давая высунуться русской самоходке.

– Сволочь! Я тебя все равно добью, – упрямо повторял Сергей.

Лейтенант дал команду снова выйти на открытое место, но его благоразумно остановил механик-водитель:

– Не ищи лиха, Серега! Нам с ним не справиться. Этот «носорог» нас за две версты достанет. Только зря людей погубишь. Мало нам погибших? – Увидев, что лейтенант раздумывает, показал рукой в сторону дороги, по которой спешно отступали грузовики, штабные машины, тягачи с орудиями. – Бей по этой своре. Какая разница, кого в землю вколачивать. А этот «слон» далеко не уйдет.

Самоходка открыла огонь по дороге, подожгла грузовик и разбила гусеницы у тягача. На холм взбирались остальные самоходки полка. Остановились на несколько минут, поджидая танки и пехоту.

Тюльков озабоченно осмотрел машину, глянул на горящий внизу «насхорн», развороченный бронетранспортер и мотоцикл.

– Повоевали, значит? А где машина Бакулина?

– Вон за теми деревьями догорает, – ответил лейтенант, вытирая рукавом копоть с лица.

– А комбат Бакулин?

– Погиб. Перед этим бронетранспортер раздолбал и двух гранатометчиков застрелил. Заряжающий из его экипажа лучше расскажет.

Младший сержант с трофейным автоматом протянул подполковнику стопку документов, ордена и «браунинг» Бакулина.

– Товарищ капитан как герой погиб, – докладывал младший сержант. – Когда нашего «фердинанда» подбили, мы с ним вдвоем спаслись. А тут мотоциклисты с гранатометами. Двоих товарищ капитан ухлопал, и ребята из экипажа помогли.

– Неплохо повоевали, – сказал Тюльков. – «Носорога» ты уделал, Сергей?

– Весь экипаж действовал. Три снаряда в него засадили. Жаль, что второй ушел.

– Все ясно. Принимай батарею.

– Есть принять батарею. Только в ней одна машина осталась.

– Воюй. Позже получишь пополнение.

Бой за село Ольховники шел до вечера. На отвоеванном Бакулиным и Морохой холме установили гаубицы. Тяжелые снаряды разламывали доты, бункеры, орудийные капониры.

Хотя самоходка Сергея Морохи считалась батареей, ее временно закрепили за Карелиным. Начштаба Банников в полушутку заметил:

– Будет временно твоим помощником по разведке. Толковый парень.

Глава 7. Впереди Минск

Судьба снова уберегла Пашу Карелина. Снаряд противотанковой пушки в бою под селом Ольховники разорвал гусеницу и выбил два колеса, в том числе ведущее.

До 75-миллиметровой «гадюки» оставалось всего метров сто двадцать. Экипаж видел, как быстро и слаженно работал немецкий расчет, загоняя очередной снаряд и готовясь к новому выстрелу, который наверняка добьет остановившуюся машину.

И ударит он не в гусеницу, а точно в корпус или рубку, кромсая раскаленной болванкой тонкую броню и тела экипажа. Эти секунды отпечатались в памяти навсегда. Как выдергивал из зажимов автомат заряжающий Федор Слобода, а сам Павел, застыв у орудия, ждал, что механик Хижняк сумеет повернуть «самоходку» на одной гусенице стволом к немецкой пушке.

Но двигатель от сильного удара заглох, звенел стартер, и бухало сердце, ожидая самого худшего. Выручил Зиновий Жердев, командир «сушки», недавно назначенный в батарею Карелина. Врезал точно в цель фугасным снарядом, который пробил в двойном щите дырку и рванул на вылете.

Из расчета «гадюки» остались в живых лишь заряжающий и подносчик боеприпасов, таскавший увесистые ящики с остроносыми снарядами. Остальные лежали возле разбитой пушки, кто без рук, кто разорванный пополам.

Федор выпустил целый диск вслед убегавшим артиллеристам, но в горячке не попал. А Хижняк стоял на корточках и смотрел, как стекает вниз горячее от удара масло. Теперь ремонт не меньше чем на день, а то и на два.

Наводчик Федосеев не скрывал удовлетворения. Машина подбита, а все они уцелели. На это обратил внимание даже подошедший командир полка Тюльков.

– Чего лыбишься? Выпить и отдохнуть не терпится?

– Рад, что товарищи уцелели, а железяку отремонтируем, – улыбался во весь рот наводчик, который уже не раз попадал под немецкие снаряды.

– Ну-ну – только и ответил подполковник.

Таял в боях полк. Кроме сгоревшей машины капитана Бакулина в бою за Ольховники получили сильные повреждения три самоходки. Погибли четверо ребят из экипажей и восемь десантников. Это не считая раненых и контуженых, отправленных в санбат.

В строю остались десять машин и три комбата. На уцелевшие «сушки» смотреть жалко. Подбитые осколками, закопченные, некоторые с пробоинами и неполными экипажами. Снова надо тасовать людей, подбирать командиров, наводчиков, заряжающих.

Механиков меньше гибнет. Это расчеты наверху как на ладони. И снаряды, и осколки им достаются, а нередко и точная очередь из пулемета. Впрочем, и механикам не позавидуешь, особенно когда вспыхивает машина, а люк заклинило, или сил нет выбраться. Заживо сгорают механики, как случилось в экипаже Бакулина.

Начальник отдела из штаба корпуса, прибывший в село, оглядел шеренгу военнопленных, человек двести с лишним. Перебили бы их в бою, если бы не приказ сверху – при любой возможности брать врага в плен.

Полковник Сергей Орлов, командир стрелкового полка, не скрывал удовлетворения. Доложил, что полторы сотни фрицев при освобождении села убиты.

– Две тяжелых самоходки типа «насхорн» сожжены, пять противотанковых пушек…

– Твои орлы, что ли, «носорогов» сожгли? – внезапно обернулся к оживленному командиру полка начальник отдела, тоже полковник, только возрастом старше.

– Нет… но воевали-то вместе.

– А если не твои, то и нечего хвалиться.

Орлов обиженно примолк, а полковник в упор уставился на немецкого оберста, уже в годах, лет под пятьдесят, но подтянутого и смотревшего с деланным равнодушием поверх голов русских офицеров.

– Должность, имя? – спросил переводчик.

Оказалось, что заместитель командира моторизованной дивизии.

– Жив ли командир дивизии и где он находится?

– Погиб при прорыве из окружения. Тело находится среди обломков штабной машины, в километре от деревни по направлению на Минск.

– Пошлите толкового офицера, – обратился начальник отдела к Орлову. – Пусть захватят кого-нибудь из фрицев и привезут тело генерала сюда. Его необходимо опознать.

– И если можно, – козырнул оберст, – то дайте приказ достойно похоронить генерала. Он воюет с тридцать девятого года и всегда был примером для подчиненных.

Эту фразу оберст произнес на русском языке с довольно сильным акцентом. Уловив вопрос, откуда он знает русский язык, заместитель командира дивизии пояснил:

– В прошлую войну я пробыл в России два года в плену. И вот снова плен…

– Если мы обнаружим в селе тела расстрелянных мирных жителей, вы будете отвечать наравне с исполнителями. Вас будет судить военный трибунал.

– И что мне грозит?

– Военных преступников обычно вешают. Вы что-то можете пояснить по этому вопросу? Имели ли место казни мирных жителей.

– Нет. Мне об этом ничего не известно.

Однако несмотря на внешнее спокойствие, оберст побледнел и с усилием выдавил:

– Люди могли погибнуть случайно… во время боя.

– Мы разберемся.

Затем направились поглядеть уничтоженную немецкую технику. Громоздкий «насхорн» взорвался и обгорел. Вынесло крышу боковую стенку массивное орудие уткнулось в землю.

– Кто поработал?

– Этого «носорога» уделали танкисты, – пояснил Тюльков. – А второго, он дымит на склоне, подбил лейтенант Мороха. Он также уничтожил несколько грузовиков и тягач. Исполняет обязанности командира батареи.

– Ну и ставьте таких офицеров комбатами. Или что-то имеете против?

– Никак нет, товарищ полковник. Сергей Мороха – смелый офицер, держал высоту до прибытия основных сил полка. Правда, машина у него в батарее всего одна.

– Воюйте, чем есть. Сутки даю вам на ремонт поврежденных самоходок, а завтра догоняйте корпус.

«Безлошадные» самоходчики из батареи Павла Карелина возились с трофейным мотоциклом «цундапп». Приземистым, с просторной коляской и металлической рамой, опоясывающей корпус. Кроме просторного багажника на заднем колесе крепилась канистра с бензином, а на багажнике торчали скобы, чтобы уместить в случае необходимости еще одного человека.

На удобной турели был установлен пулемет «МГ-42» со складным зенитным прицелом. Под ногами у пулеметчика стояли в зажимах коробки с лентами, круглые магазины. Имелись также два затвора и запасной ствол в чехле.

Не ладилось дело с мотором. Он то глох, то оглушительно ревел, мгновенно набирая обороты. Помог разобраться невысокого роста мужчина лет тридцати, одетый в белорусскую свитку. Звали его Иван Марфин, и, судя по выговору, был он русским.

Когда, наконец, наладили мотоцикл, Карелин отозвал его в сторону. Закурили, и бывший танкист, сержант Иван Демьянович Марфин, рассказал свою историю.

Служил в танковом полку под городом Лида в сорока километрах от границы, и первый свой бой принял 22 июня сорок первого года.

– У нас в полку «тридцатьчетверок» всего штук восемь было. Остальные легкие «Т-26» и «бэтэшки». Я механиком на танке командира роты был, – затягиваясь цигаркой с самосадом, произнес бывший сержант Марфин. – Мы войну ждали, граница под боком. С весны беженцы повалили, евреев среди них много было. Но они в Лиде не задерживались, ехали дальше. Удивлялись нам: «Вы что, ничего не видите? Фрицы целую армию собрали, не позже июня нападут, когда дни самые длинные будут».

– Ну а ваше начальство как объясняло, что немцы у границы скапливаются? – спросил Карелин.

– Да никак! Маневры мои, отвлекают внимание от нападения на Англию, и прочая хрень. Не любили эти разговоры и нам советовали больше молчать.

– Как «тридцатьчетверки» себя показали? – спросил подошедший к ним Захар Чурюмов. – Наверное, неожиданностью для фрицев оказались.

– Для немцев неожиданностью, а для нас сплошные заморочки. Эти танки считались секретными, их в закрытых ангарах изучали. На полигон выгоняли в основном ночью. Мы их освоить толком не успели, все в секретность играли.

Марфин рассказывал, как рано утром небо заполнилось самолетами. Бомбили заранее разведанные объекты. Высыпав боезапас, возвращались за новыми бомбами – аэродромы под носом. «Тридцатьчетверки» действительно оказались неожиданностью для немцев.

– Мой ротный в первом бою три «панцера» уделал. Легкие «Т-1» и «Т-2» от наших снарядов как свечки вспыхивали, башни срывало. Только немцы быстро реагировали. Вместо противотанковой «колотушки», так они сами свою 37-миллиметровку называли, появились чешские пушки и немецкие 50-миллиметровки. Особенно «полусотка» сильная была. Я уже не говорю про самолеты. Гонялись за нами, бомбы с пикирования едва не под гусеницы швыряли. Прямые попадания редко случались, а «БТ-7» и другие легкие машины осколками выбивали и взрывной волной. У нас от полка через неделю четверть машин осталась. Многие в здешних болотах вязли, подшипники плавились, гусеницы рвались. А возиться с ними некогда, немцы напролом шли.

Сам Ваня Марфин угодил в переплет недалеко от села Ольховники. Остатки полка отступали. Заканчивались снаряды, да и горючего почти не оставалось. Запомнил, что удачным выстрелом подожгли немецкий танк «Т-3», а затем словили снаряд в борт. Ротный успел еще раза два выстрелить, но машина уже горела.

– Что с ребятами стало, не знаю, – продолжал свой рассказ сержант. – Наверное, погибли. Я оглушенный вылез. Хотел нырнуть в лес, а в пяти шагах немецкий «панцер» остановился, «Т-3». Точно такой же мы десяток минут назад уделали. Фрицы высунулись, морды обозленные, а один смеется. Ну, думаю, раздавят меня в лепешку. Затем механик вылез, а в руках монтировка. Ясно, башку проломят! Снял я свой танкошлем, чтобы долго не мучиться, а фриц что-то сказал по-немецки и монтировкой меня по ноге. Я от боли как собачонка заскулил. А остальные морды наблюдают, как у меня перебитая нога болтается. Затем по второй ноге врезал и по обеим рукам. Потерял я сознание, а когда очнулся, они танк заводят и мне рукой машут: «Будь здоровым, Иван!»

– Вот, твари! – не выдержал Захар Чурюмов. – Давить их надо, а мы пленных считаем. Ну, а дальше что было?

– Сплошная боль, все тело огнем горит. Обе ноги он мне перебил, а руки как-то действовали. Километра три до деревни я за вечер и ночь одолел. Полз, извивался, то кричал, то скулил, на помощь звал. Добрые люди подобрали, промыли раны, шины наложили, перевязали. До осени пластом лежал, все воспалилось, думал, умру. Бабенка одна выходила, стали жить как муж с женой. Дочка у ней от погибшего мужа, и вторая в прошлом году от меня родилась. Привыкли ко мне. А под Ульяновском у меня законная семья, сын подрастает. Вот такая история…

Чурюмов и Карелин переглянулись. Что тут скажешь?

– Чего в партизаны не пошел? – наконец обронил капитан Чурюмов. – Ты сержант Красной армии, присягу давал, а получается, всю войну под бабским подолом просидел.

– Думаете, все так просто? – непонятно усмехнулся Иван Марфин. – Летом в сорок втором хотел уйти. А мне говорят, какой из тебя партизан? Я тогда хромал сильно.

– Ну а позже?

– А позже меня начальник волостной полиции предупредил: уйдешь в лес – жену и стариков ее на воротах повесим, а детей в лагерь. Пусть немцы что хотят с ними делают. К себе в полицаи звал, грозил. Я хромым прикидывался, увильнул.

– Герой, значит? – подошел Алесь Хижняк – Тебе грозили, а ты все равно дома сумел отсидеться.

– Помолчи, Алесь, – оборвал его Павел Карелин. – Тебе, Иван, надо к нашему «смершевцу» Артюхову идти. Он будет решать, что и как.

– В лагерь небось загонит.

– Не знаю. Но обниматься с тобой не будет. Может, вникнет, отправит на комиссию в военкомат. Танк-то сумеешь водить? Не забыл еще, где педали?

– Если возьмут, буду воевать как положено.

Представитель СМЕРШа капитан Артюхов к судьбе танкиста Марфина сочувствия не проявил:

– Три года от войны прятаться! И не надо бабой и детьми прикрываться. Здесь мальчишки в партизаны уходили, которые не знали, с какого конца винтовку заряжать. Ничего, научились. А ты, сержант-танкист, решил в сторонке отсидеться.

Ивана Марфина и двоих местных жителей, подозреваемых в связях с немцами, увели под конвоем для отправки в фильтрационный лагерь.

– Зря Артюхов с ним так, – высказал свое мнение Паша Карелин. – Мужика искалечили, до сих пор хромает. Можно было по-человечески поговорить.

– По-человечески? – зло оборвал товарища Захар Чурюмов. – А ты не слышишь, как по дворам бабы воют? Это они со своими мужьями и сыновьями прощаются. Вон в том дворе парня и девушку вместе хоронить собрались. Не успели тебе рассказать их историю?

Весной сорок четвертого года немцы предприняли самое сильное наступление на партизан Белоруссии. Приближались советские войска, а партизанское движение в республике приобрело огромный размах. И с каждым днем оно все больше активизировалось, создавая для вермахта проблему фронтового масштаба.

Немецкие войска по дорогам могли передвигаться лишь большими группами и только днем. Взрывались мосты, воинские эшелоны, были парализованы целые участки железной дороги.

Карательные операции против партизан проводились и раньше. Однако на этот раз немецкое командование подключило все имеющиеся силы. В том числе полицейские батальоны, эсэсовские части и даже дивизии, следующие на фронт. Широко использовалась авиация, бронетехника.

Многие партизанские отряды оказались в блокаде. Измотанные непрерывными боями, оставшись без боеприпасов, командиры отрядов, чтобы спасти своих людей, пошли на крайние меры.

С разрешения штаба партизанского движения отряды временно расформировывались. Пробиться сквозь плотное кольцо окружения было практически невозможно. Раненых укрывали на островках среди непроходимых топких болот. А личный состав просачивался или пробивался с боями сквозь кольцо блокады мелкими группами от двух-трех до десяти человек.

Это была трагическая страница в истории Белоруссии. Партизан преследовали специально обученными собаками, прочесывали каждый куст, любое болотце, не говоря о селах, где обыскивался каждый дом и сарай.

То в одном, то в другом месте вспыхивали короткие бои. Большинство обнаруженных партизан предпочитали умереть в бою, зная, что легкой смерти им не ждать. Особенно от эсэсовцев и украинских полицаев. В этот же период массово расстреливали и сжигали жителей, заподозренных в связях с партизанами.

Группа из четырех партизан, троих парней и девушки угодила в кольцо преследователей недалеко от села Ольховники. У них имелось оружие и небольшой запас патронов. Убедившись, что через плотное кольцо не прорваться, решили спрятаться в лесу и переждать облаву.

Один из партизан обнаружил в старом большом дубе дупло. Пошарив внутри веткой, убедился, что там могут поместиться двое. Самые молодые из этой группы, парень и девушка, были жених и невеста. Обоим недавно исполнилось по семнадцать лет.

Партизаны постарше убедили их спрятаться в дупле, хоть какой-то шанс выжить. Девушка боялась лезть в дупло, плакала, но согласилась.

– После облавы выберетесь или мы за вами придем, – убеждали их товарищи.

Дурные предчувствия девушку не обманули. Оба спутника были обнаружены карателями и после короткого боя взорвали себя гранатами. В бою были убиты двое эсэсовцев. Немцы привезли на место боя десятка полтора жителей села Ольховники и сожгли их вместе с телами партизан из огнемета.

Эту страшную сцену видел парень. А девушка слышала отчаянные крики. Молодую пару немцы не обнаружили. Но, провалившись в глубину дупла, они никак не могли выбраться.

Парень сломал нож, пытаясь расширить отверстие. Молодая пара продержалась трое суток. Можно только гадать, какие мучения они испытали. Оба предпочли бы принять смерть в бою, чем остаться наглухо замурованными в тесноте темной норы.

На крики о помощи никто не отзывался. Весенний лес был пуст. Жителям деревень строжайше запрещалось покидать свои подворья. Тогда умирающая от жажды, сдавленная наглухо, семнадцатилетняя пара застрелилась из нагана.

В короткой записке они кое-как вывели слова прощания с родными и просили отомстить за них.

Мертвые тела парня и девушки обнаружили спустя время по запаху разложения. Но до прихода Красной армии трогать не решались – это грозило расстрелом. Когда село после боя заняли наши войска, жители рассказали эту историю.

На следующий день особист Артюхов вместе с представителем прокуратуры, партизанами и местными жителями ездили на это место. Составляли акт о зверствах оккупантов. Затем останки партизан и сожженных жителей привезли в село.

Артюхов, крепко выпивший с партизанами, рассказал увиденное офицерам. И зло добавил, обращаясь к подполковнику Тюлькову:

– Жаль, что тех пятерых пленных эсэсовцев на месте не постреляли! Глянул бы ты на сожженные тела и на то, что от парня с девчонкой осталось после двух месяцев в дупле. Ни лиц, ни глаз… А обоим по семнадцать лет было!

– Я много чего за три года войны насмотрелся, – невозмутимо ответил командир полка. – А эсэсовцы случайно в плен угодили. Они же в серой армейской форме воюют, а черепа и молнии на петлицах наши в спешке не разглядели. Ну и без этого не меньше сотни побили.

Банников открыл пачку папирос, протянул особисту:

– Покури, успокойся. Полчаса назад наши еще человек двенадцать пленных пригнали. Половина раненые, в кустах прятались. Их тоже прикажешь расстрелять?

– Пусть живут. Кому положено, разберутся, – буркнул Артюхов.

– А я думал, ты и с ними сам разбираться будешь. Ты же у нас СМЕРШ.

– Ладно, отстань от человека, – сказал Тюльков. – Поторопись со своими штабными писарями документы на погибших оформить. В бой вступим – некогда будет.

А Паша Карелин вместе с Саней Зацепиным и Захаром Чурюмовым неожиданно получили приглашение на ужин от местных партизан.

Посидели душевно. Ребята из отряда приготовили жаркое из дикого кабана. На столе стояли миски с соленьями, бутылки самогона. Самоходчики принесли с собой трофейного рома и консервов. Для девушек – несколько шоколадок.

Подняли тост за победу, за товарища Сталина, за скорейшее освобождение Белоруссии. Светловолосая девушка подкладывала Паше закуску. Рассказывала с неповторимым белорусским говором о своей жизни, а когда Павел обнял ее за плечи, не отстранилась.

Потом пошли провожаться. Целовались у березы на окраине села. Расставаться не хотелось, и когда Павел хрипло предложил: «Может, к тебе пойдем?», девушка засмеялась и крепче прижалась к нему.

Ночь провели на сеновале и заснули только под утро. Когда расставались, договорились снова встретиться вечером. Но в полдень прозвучал сигнал сбора, и полк двинулся дальше.

Шли вдоль автомагистрали к Минску. Впереди танковая бригада, штурмовой стрелковый полк, за ним самоходно-артиллерийский полк Тюлькова, пехотинцы на грузовиках из полка Орлова, артиллерия, части боепитания. Вперед, на Минск! Такие надписи виднелись на указателях вдоль магистрали.

Немцы срочно укрепляли подходы к столице Белоруссии. Противотанковые рвы, минные поля, бетонные доты, лабиринт траншей и огневых точек В районе Минска в тот период находились более ста тысяч немецких солдат и офицеров. Это были 4-я и 9-я армии вермахта, танковая дивизия, три полицейских полка СС, остатки отступивших частей.

Необходимо заметить, что эти подразделения имели большое количество самого современного вооружения. Танки «Т-5» («пантеры»), которые не слишком удачно проявили себя в Курском сражении из-за многочисленных технических неполадок, были усовершенствованы и являлись грозным противником.

«Пантеры» выпускались в массовом количестве. По разным данным, на советско-германском фронте действовало к лету сорок четвертого года четыре тысячи «пантер».

Сравнительно новым и довольно эффективным оружием были противотанковые самоходные установки «хетцер» с сильной броней и длинноствольной 75-миллиметровой пушкой. К сорок четвертому году в немецкой армии состояло на вооружении большое количество штурмовых орудий.

Зачастую они создавались на базе устаревших танков, но пушки и приборы наведения позволяли пробивать броню наших «тридцатьчетверок» за километр и более. Нельзя забывать, что немцами широко использовались кумулятивные снаряды, самые эффективные по бронепробиваемости. К сожалению, таких снарядов в арсенале советской артиллерии не было.

И заканчивая тему противостояния, следует заметить, что, несмотря на возросшую мощь Красной армии, ее многочисленные победы, моральный дух и дисциплина в немецких войсках оставались на высоте.

Крылатая фраза «Немец уже не тот. Битый, пуганый!», которую любили повторять политработники и не слишком дальновидные командиры, не соответствовала истине. Да, немец был уже битый. Но мощная пропаганда, целое поколение, воспитанное в духе нацизма, убежденность многих солдат, что русские идут уничтожать Германию, играли свою роль.

Летом сорок четвертого года немцы по-прежнему дрались ожесточенно, и недооценка их морального духа порой оборачивалась серьезными просчетами. Врага нельзя недооценивать – эту истину высказывали еще в Древнем Риме.

Ко времени операции «Багратион» это понимали большинство советских военачальников, простых офицеров и солдат. Поэтому уже через неделю после начала наступления наши войска приближались к Минску.

Танковая бригада, проломив немецкую оборону возле небольшого городка Жодино, ушла вперед. Танкисты торопились развить успех, от них не отставали штурмовые батальоны на грузовиках.

Но как это нередко случалось, немцы, собрав резервы, снова сомкнули оборону. Тем более многие укрепления сохранились. Гаубичный дивизион вел огонь по траншеям и огневым точкам, расположенным на невысокой лесистой гряде.

К ним присоединились две батареи трехдюймовых дивизионных пушек и минометы. Над грядой расплывалось облако дыма. Разрывы снарядов и мин подкидывали в воздух фонтаны земли, обломки бревен и расщепленные шпалы.

Командир стрелкового полка Орлов стоял рядом с Тюльковым, наблюдая в бинокль, как взрывы рушат траншеи. Представитель артиллерийского полка корректировал огонь, называл цифры вражеских координат. Гаубицы замолчали, продолжали обстрел «трехдюймовки» и минометная батарея.

– Почему гаубицы молчат? – спросил Орлов, хотя причину знал. Он сам дал команду выпустить весь боезапас.

– Снаряды израсходованы, – не отрываясь от бинокля, пояснили артиллеристы. – Да и «трехдюймовки» свой запас добивают. Минут на десять хватит.

Сразу после этого должна была начаться атака. Наученный горьким опытом лобовых атак, полковник Орлов уже отдал приказ о выдвижении батальона Клычко.

Батарея самоходок Павла Карелина тоже шла, заходя с правого фланга. Четыре машины с десантом на скорости двигались по следам «тридцатьчетверок».

– Впереди противотанковая батарея, – показал направление заряжающий Федор Слобода. – Может, осколочный зарядить?

В казеннике орудия находился бронебойный снаряд на случай встречи с немецким танком или «штугой». Летящей с большой скоростью болванкой можно было пугнуть и артиллеристов. Но Карелин разглядел в перископ, что батарея 75-миллиметровых пушек частично разбита и раздавлена «тридцатьчетверками».

Из неглубокого капонира торчал ствол одной из пушек, рядом лежало тело немецкого солдата. На несколько минут остановились, дожидаясь, когда закончится артподготовка.

Командир четвертой батареи Сергей Мороха, в которой осталась всего одна самоходка, по-прежнему числился в батарее Карелина.

– Куда дальше двинем? – спросил он по рации.

– Вдоль траншеи, – ответил старший лейтенант. – Сразу же, как стрелковый полк в атаку поднимется. Десантники – впереди машин.

Младший лейтенант, командир десантного взвода, согласно кивнул. Для него многое было в новинку. Он с любопытством рассматривал сплющенные, разбитые немецкие пушки. Приземистые, с двойными щитами и длинными стволами с набалдашниками дульных тормозов.

Его бойцы уже привычно обшаривали мертвые тела в поисках трофеев. Младший лейтенант подошел поближе, чтобы сделать замечание (мародерство недопустимо!), но увидел расплющенный труп унтер-офицера. Торчавшие сквозь штанины острые обломки костей, разорванный живот и облепивших тело зеленых мух.

Младшему лейтенанту, закончившему курсы всего месяц назад, стало дурно. Он не завтракал (кто же ест перед атакой!), однако наступление задерживалось. Час назад взводный с аппетитом перекусил тушенкой и даже выпил сто граммов.

Сейчас к горлу подступила тошнота, и он поспешно зашагал к самоходке, боясь, что его позорно вывернет наружу на глазах у подчиненных. Младшего лейтенанта догнал сержант, протянул часы на ремешке.

– Возьмите, нужная штука.

Заметив позеленевшее лицо взводного, сдержал усмешку и отстегнул с пояса флягу:

– Хлебните… хорошо помогает.

– Да я мало пью.

– И я не ведрами, – широко заулыбался помкомвзвода. – А по паре глотков перед боем надо. Настоящий ром, попробуйте.

После рома взводный почувствовал себя бодрее и с удовлетворением подумал, что во взводе его уважают. Часы подарили, хотя одни у него есть, ромом угостили от души.

Младший лейтенант не знал, что пока к нему приглядываются, а заработать авторитет в десанте непросто. Его подозвал Карелин и, внимательно оглядев, сказал:

– А вот спирт перед боем хлебать не обязательно. Реакция притупляется.

– Это не спирт, а ром, – очень серьезно пояснил девятнадцатилетний офицер. – Пара глотков перед боем не помешает.

Кроме полевой сумки на плече младшего лейтенанта висели легкий автомат «ППС» и две гранаты «РГ-42», удобные для наступательного боя, а на поясе кобура с пистолетом. Видимо, о новичке-взводном позаботились подчиненные. Они и рома дали хлебнуть.

– Запасные магазины имеются? – спросил Карелин.

– Так точно, товарищ комбат! – Младшего лейтенанта слегка качнуло. – В голенищах два полных рожка.

– Иди к взводу. Через пару минут двинем вперед. В первую очередь выбивайте гранатометчиков.

– Обязательно, – заверил младший лейтенант.

Бой завязался неожиданно. Сквозь клубы оседающего дыма и пыли по наступающему батальону Петра Клычко ударили сразу несколько пулеметов. Один бил из бронеколпака. Потом захлопали винтовочные выстрелы и залпом ударили минометы.

Батальон сумел продвинуться ползком во время артподготовки метров на сто пятьдесят. До траншеи оставалось метров четыреста. Самое прицельное расстояние. Роты залегли, пробежав еще сотню шагов. Но и лежавших бойцов непрерывно обстреливали пулеметы, сыпались мины.

На левом фланге под прикрытием первой и второй батарей самоходок атака разворачивалась вроде нормально. Так выкатили на прямую наводку батарею легких полковых пушек, слышались частые хлопки.

Четыре самоходки Карелина обходили траншею с тыла. Блеснула вспышка противотанковой «гадюки». По капониру ударили орудия Зацепина и нового комбата Морохи. Снаряды легли с недолетом, но уже следующие выстрелы накрыли капонир.

Десантный взвод, опережая машины, ворвался в траншею и теснил немцев автоматными очередями и гранатами. Мелькала фигура взводного с полевой сумкой и автоматом. Он излишне суетился, торопил людей и стрелял на бегу из своего «ППС».

Самоходки били по огневым точкам осколочнофугасными снарядами. Из бокового хода траншеи ударили два реактивных ружья. Расчеты поторопились, обе мины прошли мимо. Одна из них врезалась в бруствер, разметала его, вспыхнула трава.

– Разворачивай машину в их сторону, – приказал Хижняку Карелин.

Обученные гранатометчики представляли серьезную опасность. Но в боковой ход уже нырнул шустрый младший лейтенант, следом двое бойцов.

– Убьют парня! – воскликнул наводчик Федосеев.

– Если выкарабкается, долго жить будет, – сказал Карелин.

Помочь взводному и двум его бойцам экипаж не имел возможности – и немцы, и наши находились на одной линии огня.

Младший лейтенант загнал себя в ловушку. Он расстрелял в горячке все три магазина своего автомата. Когда выскочил на позицию гранатометчиков, вместо очереди сухо щелкнул боек.

Гранатометчиков было четверо. Рослые парни торопливо перезаряжали свои трубы, загоняя в ствол массивные реактивные мины. Двое были в масках-противогазах. Один из помощников потянулся к штурмовой винтовке «МП-43», прислоненной к стенке траншеи.

Если бы он дотянулся до нее, то наверняка уложил в упор очередями и взводного и двух бойцов, бежавших следом. Но младший лейтенант вдруг закричал тонким мальчишеским голосом:

– Руки вверх, гады!

Он никого не напугал, но все на секунду опешили. Взводный, не раздумывая, запустил свой автомат в немца, а следом выдернул из-за ремня и швырнул гранату.

Это была легкая «РГ-42», весившая всего четыреста граммов, но имевшая два важных преимущества. Легко выдергивалось кольцо, а время горения запала составляло три с половиной секунды.

Взрыв прозвучал коротко и трескуче. Взводный, отшатнувшийся за угол траншеи, снова выскочил, но уже с пистолетом в руке. Обойму своего «ТТ» он выпустил почти не целясь, но кого-то уложил наповал, а кого-то ранил.

Немецкий гранатометчик, не имея другого оружия под рукой, кроме своего «панцершрека», вскинул его на плечо, готовясь выстрелить. Не успел. Оттолкнув младшего лейтенанта, ровесника своего погибшего сына, сержант открыл огонь из «ППШ».

Пули прошивали насквозь тела людей в серо-зеленых френчах и массивных касках. Летели щепки из жердей, которыми была укреплена траншея. По настилу текла кровь, и пытался уползти смертельно раненный унтер-офицер.

– Везет тебе, Степан, – перезаряжая автомат, проговорил десантник, кивая взводному. – Молодец, не растерялся, приглушил их гранатой.

Младшего лейтенанта звали Виктор, но за последние месяцы во втором десантном взводе сменилось уже несколько командиров, и солдаты не успевали запоминать их имена.

Самоходка Карелина дважды выстрелила в бронеколпак, откуда длинными очередями бил скорострельный «МГ-42». Фугасный снаряд встряхнул бронированный колпак, оглушил расчет. Но пулемет после короткой паузы заработал снова, прижимая наступавших бойцов.

Такой же молодой взводный, только рослый и темноволосый, лежал в ста шагах от колпака, пробитый несколькими пулями. Рядом зажимал рану в боку боец. Бинта не хватило, и он заткнул ее пилоткой.

– Бронебойный! – срывая голос, кричал наводчик Федосеев.

– Не ори! Уже в стволе, – огрызнулся заряжающий Слобода.

Десантник, подползший к бронеколпаку, замахнулся, чтобы бросить гранату.

– Уходи, не мешай! – крикнул ему старший лейтенант Карелин.

Из смотрового бокового отверстия ударил короткими вспышками автомат. Десантник, раненный в лицо, выронил «лимонку». Взрыв подкинул тело, а болванка, выпущенная Федосеевым, пробила колпак, оставив оплавленное отверстие и разворотив на выходе другую стенку бронеколпака.

– Готов!

Из пробоин выбивался дым, задняя дверца осталась закрытой. Видимо, раскаленный снаряд не оставил внутри никого в живых. Лишь лопались в огне патроны, затем сдетонировало несколько гранат.

Батарея Захара Чурюмова погасила несколько пулеметных точек и расстреляла закопанный по башню танк «Т-4». Пехота вела бой в траншее. Немецкая рота, занимавшая здесь оборону, отошла. Но дальше траншеи бойцы первого батальона продвинуться не могли.

Пулеметные очереди не давали поднять голову, а затем по траншее ударили минометы. Самоходки помочь пехоте не могли, их обстреливали противотанковые пушки.

В траншее творилось невообразимое. Она была пристреляна заранее, мины падали с большой точностью. Прямые попадания разрывали тела бойцов, осколки летели отовсюду. Ротный, немало повоевавший капитан, дал команду отойти.

– Я тебе побегу! – видя отход своих бойцов, надрывался полковник Орлов. – Под суд отдам!

Но капитан не слышал из-за сплошного грохота голос в трубке полевого телефона. Затем оттолкнул телефониста.

– Не мешай! Передай ноль первому, что не нашел меня.

Капитан подбежал к самоходке Захара Чурюмова, которая вела беглый огонь из орудия. Под ноги ему вылетела очередная отстрелянная гильза, он едва успел увернуться. Вскочил в рубку и дернул за плечо комбата:

– Слышь, земляк! За траншеей минометная позиция. Помоги с ней разделаться.

Пулеметная очередь словно зубилом прошлась по боковой броне. Заряжающий ахнул, выронил из рук снаряд и осел на дно рубки – пуля пробила голову через оба виска.

– Разворачивайся к «машингеверу»! – закричал Чурюмов. – Вон он, из дзота молотит!

Два фугасных снаряда разворотили бревенчатый дзот, а в трех шагах от «сушки» взорвалась мина.

– Ты меня слышишь, самоход! – продолжал дергать Чурюмова ротный.

– Ты кто такой? – оттолкнул пехотинца капитан.

– Командир роты, а теперь, наверное, комбат. Минометы батальон выбивают. Убили майора.

– Я в траншею не полезу, – замотал головой Чурюмов. – Сожгут машины в момент. Там фрицев полно. Если поднимешь своих людей – рискнем.

Совещались недолго. Две самоходки остались на месте, продолжая вести огонь, а две пошли вперед вместе с пехотной ротой и взводом десантников. В траншее завязался рукопашный бой, а «сушки», зарываясь в рыхлую землю, прорывались через перемычку, которая образовалась после взрыва авиабомбы.

Иван Грач сам сел за управление и умело провел машину. Вторая самоходка завалилась набок Мотор надрывался, пахло жженым сцеплением. Но механик был тоже опытным и понемногу выползал наверх.

Двое десантников, охранявших самоходку от гранатометчиков, угодили под автоматную очередь. Оба были ранены, но продолжали стрелять. Из бокового ответвления вылетело сразу несколько гранат. Добили обоих десантников, тяжело ранили командира «сушки».

Заряжающий опустошал диск «ППШ», но выстрел гранатомета пробил броню. Реактивная мина «панцершрека» огненным клубком взорвалась в рубке, заполнив ее гудящим пламенем. Сдетонировали снаряды в боеукладке, горел бензин в разорванном бензобаке.

– Вторая машина накрылась! – крикнул механик, наклоняясь к старшине Грачу.

Тот остановил самоходку, быстро пересел на командирское место. Наводчик выпустил два снаряда подряд, обрушив траншею и накрыв нескольких немецких солдат. Вокруг машины собрались уцелевшие десантники, человек пятнадцать. Они вели огонь из автоматов.

Старшина Грач действовал, как всегда, энергично.

– Траншею без нас возьмут. Наша цель – минометная батарея.

Со стороны это выглядело странно, а может, и неразумно. Небольшая самоходно-артиллерийская установка в окружении группы десантников ворвалась в тыл немецкого батальона. С маху сшибла, вмяла в землю пулеметный расчет, спешивший к месту прорыва.

Обвешанный коробками с лентами, ефрейтор шарахнулся в сторону, но его срезала автоматная очередь. Самоходка, не снижая скорости, протаранила легкий вездеход «кулбельваген», набитый патронными ящиками, и выстрелила в полевую пушку.

На быстром ходу промахнулся, но немецкий расчет не смог довернуть свое легкое орудие, и механик самоходки опрокинул его.

Минометную батарею искать долго не пришлось. В глубоких окопах стояли шесть 80-миллиметровых минометов. Четыре трубы вели огонь. Два расчета охлаждали перегревшиеся стволы мокрыми тряпками.

Подносчики сновали между окопами, поднося тяжелые корзины с минами. Если расчеты были слишком заняты, чтобы отреагировать на появление русской самоходки, то зенитчики, развернув крупнокалиберный пулемет, ударили трассой бронебойно-зажигательных пуль.

По броне словно молотил отбойный молоток, выбивая фонтанчики огня, искр, оставляя глубокие вмятины.

– Прикончи пулемет! – кричал наводчику Грач.

Взрыв фугасного снаряда сорвал со станка тяжелый ствол, искромсал щит и раскидал расчет. Десантники уже забрасывали гранатами минометные окопы.

Механик подогнал самоходку к аппарели. Орудие несколько раз выстрелило, разваливая минометные окопы. Детонируя, взрывались мины.

Через час полностью очистили обе линии траншеи. Бой закончился в темноте. Уцелевшие немцы отступили, посылая из темноты трассирующие очереди. Санитары подбирали раненых. Закончился еще один день войны.

Глава 8. Освобождение Минска

Минск горел. Было трудно определить, какой сейчас день – солнечный или пасмурный. Дым множества пожаров сливался высоко над головой слоистым свинцовым облаком. Там, где пожары были особенно сильными, пелена дыма становилась багровой.

Ближе к земле огонь горящих зданий, деревьев, солярки, бензина жгутами взвивался на десятки метров. Пламя трещало и гудело, как в огромной топке. Клубы густого, почти черного дыма сыпали вниз непрерывный дождь пепла. Уцелевшие березы становились серыми от копоти.

На соснах и елях сохли от жара иголки, а хвоя желтела, как поздней осенью. Когда вспыхивала сосна или ель, ревущее пламя вставало столбом, древесная смола горела, как порох.

Самоходно-артиллерийский полк подступал к окраинам Минска, три года находившегося в немецкой оккупации. Батарея старшего лейтенанта Карелина вместе с десантом и пехотным батальоном Петра Клычко осторожно продвигалась между одноэтажных домов. Часть из них догорала, но многие строения немцы поджечь не успели. Советские войска, окружая Минск, вошли в него раньше, чем этого ожидало немецкое командование.

Восточнее города уже находилась в котле 4-я немецкая армия. Наряду с продолжавшимся сопротивлением многие части вермахта спешно отступали к Минску. Обочины дорог были забиты уничтоженной и просто брошенной техникой. Только на шоссе Могилев – Минск, на участке длиной двести километров, остались три тысячи сгоревших автомашин.

Но плакаты на обочинах убеждали, что германская армия не отдаст большевикам Минск. А возле плакатов висели тела солдат и офицеров вермахта, отступивших без приказа или приговоренных к смертной казни за дезертирство.

Самоходка нового комбата Сергея Морохи по-прежнему входила в состав батареи старшего лейтенанта Карелина, а всего в ней насчитывалось четыре машины и трофейный мотоцикл «цундапп» с пулеметом «МГ-42» в коляске. Его оседлали десантники, а чтобы не перепутали с врагом, сняли жестянку с номером с переднего колеса и нарисовали красные звезды.

Из кирпичного, наполовину разваленного дома ударил пулемет. Десантники залегли, кто-то прижался к забору. Орудие лейтенанта Морохи выпустило фугасный снаряд. В разные стороны разлетелись обломки кирпича, дом окутался ржаво-красной пылью.

По другой стороне улицы и через прилегающие дворы наступали пехотинцы из батальона Клычко. Наскоро вырытая немцами траншея сверкала пулеметными вспышками, вели беглый огонь винтовки и автоматы. Самоходка Сергея Морохи продвинулась метров на тридцать и выпустила снаряд по траншее.

Механик-водитель, первым разглядевший опасность, резко надавил на педаль газа. Самоходка, высекая гусеницами искры, задним ходом проломила забор и влетела во двор.

Кумулятивная мина, выпущенная из станкового гранатомета, с воем пронеслась вдоль улицы, и взорвалась, врезавшись в бугор на обочине. Вспышка снесла верхушку бугра, а вокруг вспыхнула трава и разросшиеся кусты смородины.

– Чуть не прозевали, – оглядываясь по сторонам, сказал наводчик. – Откуда он шарахнул?

– Из кирпичного дома, – пояснил механик. – Пехоту надо вперед пускать. Нашу коробочку из-за любого угла подожгут.

Механик спас экипаж, спасибо ему. Но лейтенант Мороха, тоже достаточно повоевавший, не любил, когда лезут командовать все подряд. Пехота здесь не пройдет – слишком сильный встречный огонь. Словно подтверждая его мысли, отделение пехотинцев на другой стороне улицы, под прикрытием «максима», попыталось сделать перебежку через двор. Их частично защищали развалины дома, деревья, остатки забора. Но это не помогло.

Скорострельный «МГ-42» ударил длинной очередью. Подсек одного из бойцов, который свалился, взмахнув руками. На фоне задымленной улицы были хорошо видны цепочки трассеров, которые уткнулись еще в одного бойца. Отделение залегло.

«Максим», с его точным прицелом, нащупывал очередями немецкий пулемет. Второй номер пулеметного расчета «МГ-42», подававший ленту, выпустил ее и схватился за пробитое плечо. Но скорострельный «машингевер» поймал в свою оптику «максим». Пули хлестнули по березе, лязгнули о щит и прошили кожух.

Павел Карелин в перископ своей самоходки отчетливо разглядел распластавшееся тело убитого пулеметчика. Двое других бойцов из расчета лежали, прижимаясь к земле. Из продырявленного кожуха несколькими струйками текла вода и смешивалась с кровью.

Пехотинец во дворе был тоже убит наповал. Другого, с простреленной ногой, товарищи сумели оттащить в сторону и перевязывали.

Гранатомет выпустил еще один заряд, чтобы добить русский пулемет и его расчет. Многолетняя береза приняла удар мины на себя. Из развороченного, но устоявшего ствола выбивались языки пламени, горела, скручиваясь, толстая смолистая кора.

– Наши березы жжет, паскуда, – матерился Алесь Хижняк. – И ребят сейчас добьет.

Карелин уже разглядел место, где прятался гранатомет.

– Алесь, доверни машину левее.

Фугасный снаряд влетел в укрытие. Взрыв разметал на части гранатомет весом полторы сотни килограммов. Ствол сорвало с лафета и отбросило вместе с телом унтер-офицера. Уцелел лишь один человек из расчета. Зажимая уши ладонями, он, шатаясь, брел по двору. Еще двое гранатометчиков остались лежать возле развороченного лафета.

Оба пулеметчика, словно только сейчас почувствовали жар от горящей березы, подхватив «максим» и коробки с лентами, побежали к укрытию. Из немецкой траншеи их обстрелял автоматчик, но туда уже пробились десантники во главе с командиром роты Александром Бобичем.

В траншею полетели гранаты. Немцы выпрыгивали наружу, понимая, что осколки в тесном пространстве мало кого оставят в живых. Причем лишь единицы пытались убежать. Остальные кидались на десантников, стреляя на бегу.

Молодой немецкий лейтенант в массивной, наползающей на лоб каске кричал, подбадривая себя и подчиненных. Он успел срезать десантника и нажал на спуск, наводя ствол на другого.

Боек сухо щелкнул, опустел магазин. Ефрейтор, выручая своего командира, кинулся на русского десантника. Очередь в упор пробила тело насквозь, вырвала из спины клочья окровавленной гимнастерки. Ефрейтор, развернувшись, дал очередь в другого десантника, но промахнулся. Сержант, отбросив в сторону автомат с расстрелянным диском, кинулся ефрейтору под ноги и, сцепив руками колени, опрокинул его на спину.

Немецкий лейтенант уже вставил в свой «МП-40» запасной магазин, но в ближнем бою потерянные секунды часто становятся ценой жизни. Удар приклада в скулу сломал лейтенанту челюсть, а болевой шок обездвижил восемнадцатилетнего выпускника офицерской школы.

Стреляли уже мало. Не оставалось места, чтобы развернуть оружие. Многие уже израсходовали патроны, а перезаряжать автоматы и карабины не хватало времени. К десантникам присоединилась рота пехотинцев из батальона Петра Клычко. На подмогу к защитникам траншеи бежали десятка три эсэсовцев из полицейского полка.

Рота пехотинцев была неполная и едва ли насчитывала полсотни бойцов. Зато эсэсовцы являлись серьезным противником. В войсках «эсэс» не было принято без конца козырять друг другу. Прошедшие жесткую подготовку на крови, эсэсовцы дрались отчаянно и могли, не глядя, пристрелить своего же собрата, проявившего слабость.

И внешне они отличались от обычных солдат вермахта. Рослые, в камуфляжных куртках, почти все с автоматами и обязательным кинжалом на поясе, эсэсовцы приближались молчаливой, уверенной в себе группой.

Бывший студент, а теперь командир роты Александр Бобич понял, что в первую очередь надо остановить эсэсовцев.

В эти же минуты командир батареи Павел Карелин заметил приземистое штурмовое орудие, выползающее из-за развалин. Завязывался клубок серьезного боя.

Это была модифицированная машина, которая массово выпускалась с сорокового года фирмой «Даймлер-Бенц». Многие из 10 тысяч этих машин запечатлела немецкая кинохроника, начиная с первых дней нападения Германии на Советский Союз. Массивная самоходно-артиллерийская установка с утопленной в корпус рубкой и короткоствольной пушкой.

На броне сидят смеющиеся, уверенные в победе солдаты. Немецкое оружие несокрушимо! Оказалось, что еще как сокрушимо.

За три года войны это штурмовое орудие («штурмгешютце», или проще «штуга») получило усиленную броню и новую удлиненную пушку калибра 88 миллиметров.

«Штуги» выползли парой, одна за другой. На броне уже не сидели смеющиеся солдаты, а, пригнувшись, шагали следом, укрываясь за машинами. Головная быстро и мягко развернулась на покрытых резиной гусеницах. Пушка длиной три с половиной метра смотрела на улицу, где шел бой.

«Штуга» выискивала цель и была способна крепко ударить своими десятикилограммовыми снарядами. Но русские и немецкие солдаты смешались в рукопашной схватке. Кроме того, закрывая обзор, бежал к траншее взвод эсэсовцев.

– Ну, эти сейчас покажут иванам, – сказал молодой лейтенант, командир группы из двух машин.

Он воевал с весны и участвовал в успешных контрударах, которые не дали русским продвинуться вперед в апреле. Их установка уничтожила тогда две «тридцатьчетверки» и крепко потрепала стрелковую роту. Правда, «тридцатьчетверки» были старого образца. Но лейтенант с удовлетворением вспомнил, как их тяжелый снаряд буквально сорвал башню русского танка.

Они хорошо приложились и по русской пехоте, уложив пулеметными очередями не меньше двух десятков солдат. В успехе того боя главной заслугой были умелые действия опытного экипажа. Однако лейтенант, не раздумывая, приписал главную заслугу себе как командиру взвода и был отмечен в приказе по дивизии как перспективный и смелый офицер.

– Ударим, когда русских погонят, чтобы не задеть своих.

Наводчик, из числа старых артиллерийских унтер-офицеров, предостерег командира:

– Здесь где-то прячутся русские танки или самоходки. Я слышал выстрелы. Хорошо бы послать разведку.

Разведка была послана, а лейтенант увидел цель.

Капитан Бобич, понимая, что эсэсовцы могут сразу переломить ход боя, бежал им навстречу вместе с расчетом «Дегтярева» и отделением десантников. Силы слишком неравные, но это все, что удалось собрать за несколько минут.

Медлить было нельзя. Решительный настрой эсэсовского взвода надо сбить с ходу. Рядом с Бобичем, как всегда, бежал его семнадцатилетний ординарец Андрюха Минаев.

Понимал это и комбат Карелин, чьи самоходки наступали по двум улицам и невольно рассеялись, подавляя огневые точки и поддерживая стрелковые роты. Павел не хотел обнаруживать себя раньше времени, но другого выхода, пожалуй, не оставалось.

Десантное отделение залегло во дворе одного из домов и открыло огонь. Прицелиться толком не успели. Тяжело дыша после бега, сыпали длинными очередями. Возможно, кто-то из эсэсовцев был убит или ранен, но остальные дружно бросились на землю. Пусть иваны собьют азарт беспорядочной стрельбой!

Большинство эсэсовцев, хорошо натренированные, успели укрыться в воронках и придорожной канаве. Отсюда было сподручно вести ответный огонь. Сразу заработали два пулемета «МГ-42». Остальные били прицельными выстрелами из карабинов и короткими автоматными очередями.

Расчет «Дегтярева» успел выпустить диск Плотная трасса «МГ-42» хлестнула по кустам смородины, где укрывались пулеметчики. Первый номер был убит, когда потянулся за новым диском. Его помощник отшатнулся. Обезображенное лицо товарища смотрело на него впадинами пустых глазниц.

В следующее мгновение разрывная пуля ударила в диск, который он протягивал сержанту, вышибла его из рук и обожгла ладони мелкими осколками.

Большинство десантников были вооружены автоматами. Эсэсовцы не торопились продолжить атаку, зная скорострельность и точность боя русских автоматов «ППШ». Немцы усилили огонь. В течение нескольких минут погибли еще двое десантников.

Пули косили кусты и траву во дворе, разлетались остатки обугленного забора, усеяв все вокруг угольным крошевом. Автоматчик с перебитыми ногами ворочался и стонал, пытаясь зажать раны.

Кто-то из отделения продолжал стрелять, вжимаясь в землю, но поднять голову и прицелиться было невозможно. Пока эсэсовцев сдерживал капитан Бобич и его семнадцатилетний ординарец, не боявшийся смерти. Остальные пять-шесть десантников, пряча головы, стреляли практически наугад. Они знали, что через считаные минуты эсэсовцы поднимутся, и ждали этого, сберегая последние патроны.

– Впереди две «штуги», – передал по рации остальным экипажам Карелин и приказал Хижняку: – Двигай помалу.

Сержант осторожно выводил самоходку из укрытия. Он тоже увидел немецкие штурмовые орудия и с тоской подумал, что экипаж лезет к черту на рога.

– Сейчас врежут, – бормотал он. – Куда мы премся?

Пулеметчик Гриша Зуев застыл, глядя на немецкие машины с массивными орудийными стволами. На что рассчитывает комбат, к которому он так необдуманно затесался в экипаж? Надоело бегать в атаку, в которых он был дважды ранен? Сейчас получит не пулю, а снаряд. От него не увернешься.

Карелин отчетливо понимал весь риск заработать бронебойную болванку в борт. Но, кажется, «штуги» пока его не видели, а взвод эсэсовцев стал в эти минуты самой большой опасностью. Они добьют десантников вместе со старым товарищем Сашей Бобичем и его мальчишкой-ординарцем, а затем навалятся на пехоту.

Машина выскочила на прямую наводку. Павел успел разглядеть долговязого капитана Бобича, стрелявшего из-за бугорка, и рядом маленького ординарца Андрюху. Они что-то крикнули, возможно, предупреждая о немецких самоходках, но это уже не имело значения.

«Штуги» были пока в стороне, а взвод эсэсовцев в своем пятнистом камуфляже был виден как на ладони. Одни продолжали стрелять, другие уже поднялись и держали наготове гранаты.

– Никита, – скомандовал Карелин, – два осколочных! Беглый огонь.

Наводчик Федосеев выпустил два осколочных снаряда подряд в тот момент, когда фигуры в пятнистых маскхалатах поднимались для броска. Одновременно длинными очередями опустошал диск пулеметчик Гриша Зуев, отвоевавший себе место в рубке.

Механик Хижняк, хорошо знавший, что успели натворить эсэсовцы за три года в Белоруссии, матерился и выкрикивал что-то злое и бессвязное. Не замечая развернувшуюся для выстрела «штугу», он гнал свою десятитонную машину прямо на эсэсовцев.

– …в Бога душу мать! Всех в землю вгоню.

Не видел он и поднимавшего свою трубу-гранатомет эсэсовца в противогазе. Карелин тоже стрелял из «ППШ». Останавливаться было поздно. Они успели проскочить участок улицы, где их мог достать снаряд штурмового орудия.

Эсэсовец с гранатометом упал, срезанный очередью. Самоходка сбила с ног и подмяла еще двоих солдат в камуфляже. Запоздавший снаряд, выпущенный орудием «штуги», врезался в сгоревший дом и прошел насквозь, разнося на куски обугленные остатки мертвого человеческого жилья.

Мелькнули массивная каска и лицо немца, искаженное страхом. Автоматная очередь резанула по броне. Вреда эти пули причинить не могли, но отдавались внутри сильными ударами. «Фердинанд» гнал нескольких эсэсовцев, сумел еще одного подмять, остальные торопливо исчезли в соседнем дворе.

В горячке безжалостного боя, когда инициативу взял на себя белорусский сержант Алесь Хижняк, комбат Карелин заметил, что самоходка снова оказалась под прицелом «штуги». Павел понял, что развернуться и выстрелить он не успеет.

– Уходи к тому дому! – кричал он механику. – Полный газ!

– Не успеем, – тоскливо отозвался наводчик Никита Федосеев.

Лейтенант Сергей Мороха вывел самоходку на улицу. Возле траншеи заканчивалась рукопашная схватка. Немцы отступали к центру города. Отстреливаясь, цепляясь за каждый дом, понимая, что их загоняют в «мешок». Но русские наступали напористо, стреляя на ходу.

Усиленный минометами немецкий взвод был намерен удерживать свои позиции до конца. Ему были приданы два станковых гранатомета и несколько дополнительных пулеметных расчетов. По сути, это была полноценная рота, но ей не везло.

Вначале был убит опытный обер-лейтенант, затем его заместитель, молодой, но энергичный выпускник офицерских курсов. Рукопашная безжалостная схватка закончилась в пользу русских. Они словно зверели, когда дело доходило до прикладов, ножей, саперных лопаток.

Лезли напролом на пули, душили, ломали шеи, рубили своими отточенными лопатками. Не смог изменить ситуацию присланный на подмогу взвод эсэсовцев, их расстреляла и передавила гусеницами русская самоходка с открытой рубкой.

Остатки эсэсовцев рассеялись. Несмотря на «черепа» и «молнии» на куртках, они тоже хотели жить. Одно дело расстреливать заложников, а другое – оказаться под гусеницами русской самоходки.

Расчет пулемета «зброевка» бежал, сгибаясь под тяжестью станка, массивного ребристого ствола и патронных коробок Присматривали место, где можно залечь и открыть огонь. Командир расчета оглянулся и увидел вторую русскую самоходку.

– Быстрее туда, – показал он рукой на трансформаторную будку с распахнутой дверью. – Быстрее!

Лейтенант Мороха тоже видел бегущий расчет и собирался выпустить в него снаряд. Но боковым зрением заметил другую цель. Приземистая «штуга» с длинноствольным орудием целилась в самоходку комбата Карелина.

Сергей подбил и сжег в бою за село Ольховники массивную артиллерийскую установку «насхорн» с дальнобойным орудием калибра 88 миллиметров. Тот «носорог» был в полтора раза крупнее этой припавшей к земле, малозаметной машины. Но «штуга» имела орудие такого же калибра и лобовую броню толщиной не меньше шести сантиметров.

– Разворачивайся влево! – скомандовал лейтенант механику.

Тот мгновенно крутнул послушного «фердинанда», понимая, что от его быстроты зависит жизнь экипажа. Самое дрянное в этой ситуации было то, что сильная пушка «ЗИС-3» была заряжена фугасным снарядом. Лейтенант не ожидал увидеть немецкую «штугу». Сколько до нее метров? Триста… максимум триста пятьдесят. На таком расстоянии бронебойная болванка проломит броню в любом месте. А фугас…

Раздумывать было некогда. Сергей поймал в прицел утопленную в корпус рубку и нажал на педаль спуска. Фугасный снаряд взорвался, врезавшись в рубку, немного ниже массивного ствола. Он не пробил броню.

Но взрыв контузил командира «штуги» и наводчика, повредил поворотный механизм массивного 88-миллиметрового орудия. Ответный снаряд пролетел мимо самоходки Карелина, в которую целились немецкие артиллеристы. Раскаленная болванка врезалась со скоростью 900 метров в секунду в фундамент дома, развалив половину стены.

– Бронебойный! – крикнул лейтенант.

Он увидел вторую «штугу», которая быстро выползла следом за первой, неподвижно застывшей с орудием, по-прежнему глядевшим на него. Сергей крутил рукоятку наводки, в казеннике был уже бронебойный снаряд. Только бы успеть!

– Успею, – бормотал лейтенант. – Еще как успею!

Рядом перетаптывался с ноги на ногу заряжающий, прижимая к груди остроносый бронебойный снаряд, который он мгновенно загонит в ствол после выстрела. Ну чего лейтенант так долго целится?

Служба для Сергея Морохи складывалась не слишком гладко. Он успешно закончил Саратовское танковое училище, получив по всем предметам хорошие и отличные оценки. Был сержантом, помощником командира учебного взвода.

Учитывая образование (Сергей закончил семилетку и техникум), вновь испеченному младшему лейтенанту предложили остаться в училище. Мороха отказался, чем вызвал неудовольствие комиссара.

– Мы, значит, тыловики, а ты героем хочешь быть?

– Чему я курсантов научу? – растерянно и вполне искренне ответил Сергей. – Я же ни дня не воевал.

– И я не воевал, – ответил комиссар с тремя шпалами на добротном полковничьем кителе и орденом Красной Звезды. – Ну и что из этого?

– Так вы и не учите воевать, – невольно вырвалось у парня.

Круглое лицо комиссара (до войны он был заведующим сельхозотдела горкома партии) стало багровым.

– Грамотный ты, младший лейтенант Мороха, – негромко проговорил политработник, а потом взревел: – А чему же я, по-твоему, будущих защитников родины учу? Хреном груши околачивать? Пошел вон!

Так в октябре сорок второго года Сергей Мороха оказался в полосе ожесточенных боев у поселка Кузьмичи, севернее Сталинграда. Как и в самом городе, здесь шли непрерывные бои. Танковые и пехотные подразделения наносили удары, чтобы оттянуть от Сталинграда хотя бы часть немецких войск. Сергея Мороху подбили через несколько дней после прибытия на фронт.

Чудом выкарабкался из горевшей «тридцатьчетверки», а через десяток шагов свалился в глубокую воронку от авиабомбы, где надышался ядовитой гари. Когда санитары вытащили его, Сергей был без сознания. До весны врачи лечили его сожженные легкие, собирались комиссовать, но танкистов не хватало.

Понемногу оклемался. Новый полк, снова бои и очередное ранение. И так три раза подряд. Тюльков, разглядев в нем опыт и упрямство, через считаные дни назначил его комбатом и, говорят, послал представление на «старшего лейтенанта».

Вторая «штуга» опередила комбата Мороху. Бронебойный снаряд наискось пробил кормовую часть рубки, разорвав тело заряжающего. Ударило с такой силой, что машину развернуло. Лопнула гусеница и заглох двигатель. Механик запустил его и сумел развернуть самоходку орудием в нужную сторону.

– Стреляй, Серега! – крикнул он.

Но лейтенант не видел цели. В глазах двоилось. Ничем не мог помочь ему наводчик, которому динамическим ударом переломало ребра.

– Не вижу гада, – прохрипел Мороха. – Постой, сейчас присмотрюсь.

Он все же разглядел приземистую машину с черно-белым крестом на покатой бортовой броне. Последним усилием прицелился в нужную точку и нажал на спуск. Сергей не понял, что стреляет в первую, уже поврежденную им машину.

Он попал во врага. Бронебойный снаряд пробил отверстие возле креста. Искрящимся клубком отрикошетил от казенника пушки, смял одного, второго немецкого самоходчика и врезался в боеукладку, воспламенив порох в снарядах.

– Готов! – кричал комбат Мороха, так и не успевший получить третью звездочку на погоны.

Он не увидел и не почувствовал свою смерть. Штурмовое орудие, вырвавшееся вперед, выстрелило на этот раз точнее. Болванка пробила рубку у ее основания, отбросила от прицела исковерканное тело комбата. Сдетонировали несколько снарядов, вспыхнул бензин, окутывая ревущим пламенем машину и ее отважный экипаж. Затем взорвался остальной боезапас, раскидывая в стороны горящие обломки. Бой еще не закончился. Получивший спасительную минуту, Алесь Хижняк уже развернул «сушку», а Павел Карелин выстрелил, угодив в моторную часть «штуги».

Это был третий костер, вспыхнувший за считаные минуты на окраинной улице Минска. Горели, взрывались, разваливаясь по сварным швам два немецких штурмовых орудия, и полыхала советская самоходная установка по прозвищу «брезентовый фердинанд».

Двое уцелевших немцев из экипажа «штуги» бежали к кирпичному полуразрушенному дому. Пулеметчик Гриша Зуев стрелял им вслед, но фрицы умело уходили из-под очередей и вскоре исчезли из виду.

Ждали подвоза боеприпасов. За полдня батарея израсходовала почти все снаряды. Десантники тоже опустошили диски, гранат почти не осталось. Не лучше обстояли дела в батальоне Петра Клычко.

Собирали трофейные гранаты. Автоматы и магазины к ним забирали самоходчики. Пехотинцы по-опытнее немецкие автоматы брать остерегались. В горячке уличного боя, действуя трофейным «МП-40», можно было словить гранату от своих. Ведь часто врага забрасывали гранатами на звук.

Раненых отправили в санбат, погибших сложили на пятачке небольшого сквера, где можно было вырыть братскую могилу. Карелин подошел к сгоревшей самоходке Сергея Морохи. Машина еще дымила, пахло жженой человеческой плотью.

Раньше чем через час останки ребят из нее не вытащишь – металл еще горячий. Понемногу появлялись местные жители, снимали шапки. Какая-то женщина плакала, а двое мальчишек попросили комбата:

– Товарищ старший лейтенант, разрешите, мы в подвале консервы поищем. Там у фрицев большой блиндаж, наверняка поесть что-нибудь найдется.

К мальчишкам присоединились еще несколько человек. Кто-то улыбался, одна из женщин торопливо рассказывала:

– Всех выгнали. Приказали город покинуть еще неделю назад. Многие ушли, но возвращались. Как же дом свой бросишь, хоть и наполовину сгоревший? Старались немцам на глаза не попадаться. Простые солдаты в нас не стреляли, а эсэсовцы злые как собаки. В подвалы гранаты бросали, а если на глаза попадешься, без разговоров стрельбу открывали. Моей соседке две пули в живот попали. Так страдала, кричала от боли, а сегодня утром померла.

Полуразваленный кирпичный дом, откуда в самом начале боя вел огонь пулемет «МГ-42», имел глубокий подвал с бойницами для стрельбы. Кроме боеприпасов здесь обнаружили запас консервов и галет, которые раздали жителям.

Кто-то из мальчишек тайком сунул в карман небольшую ручную гранату, похожую на гусиное яйцо. Лейтенант Зиновий Жердев поймал его за шиворот, достал гранату.

– Зачем она тебе?

– А вдруг германцы вернутся. Взорву их.

– Ты сам первый взорвешься. Возьми вон лучше теплую куртку. Пригодится.

Вскоре немцы открыли минометный огонь, а затем пошли в контратаку. Нападение отбили, израсходовав остатки боеприпасов. Когда подвезли снаряды и горючее, полк снова продолжил наступление.

Ближе к центральной части бой уже шел среди четырех-, пятиэтажных домов. Город был сильно разрушен, особенно центр и привокзальный район. Здесь переночевали. Двигаться в темноте по заминированным улицам было невозможно.

Саперы продолжали свою работу, а Тюльков собрал трех оставшихся комбатов, вместе поужинали, помянули погибших.

– Борис Прокофьевич, – сказал Карелин. – Хорошего комбата Сергея Мороху потеряли. Вы представьте, если можно, его к ордену. С сорок второго воевал, а ни наград, ни званий. В бою меня сегодня спас, а сам снаряд словил, весь экипаж сгорел.

Подвыпивший подполковник оглядел комбатов.

– Представили его к «Отечественной войне». И остальных тоже. Не лезьте только на рожон, ребята. Каждый день людей хороним.

– Как не лезть? – разгорячился Захар Чурюмов. – Не полез бы Пашка Карелин, эсэсовцы бы шорох навели. Что ни говори, а воюют они отчаянно. А Карелин со своим экипажем целый взвод пострелял и подавил.

– Брось, – отмахнулся Павел, – десятка полтора эсэсовцев перебили, а остальных десантники и ребята из батальона Клычко прикончили. Злости к ним много накопилось, почти никто не сумел удрать. А Серега Мороха – парень геройский. С двумя тяжелыми «штугами» бой вел, поэтому я здесь водку пью, а от его экипажа одна зола осталась. Хоронить нечего было.

Видя, что комбаты завелись, кто-то выложил на стол еще фляжку спирта, но подполковник ужин решительно закруглил:

– Завтра вставать с рассветом. Всем отдыхать.

Однако полк подняли раньше. На подходе к железнодорожным путям стояли несколько тяжелых самоходок «ИСУ-122» и вели огонь по невидимым в темноте целям. 122-миллиметровые орудия гулко уехали, а впереди, при свете пожаров, поднимались столбы дыма.

Оказалось, что в этом месте немцы оборудовали очередной укрепленный узел. Колеи железной дороги перегораживали платформы, некоторые перевернутые, заваленные мешками с песком. Ответный огонь велся из различных укрытий, кирпичных домов, дотов.

В тупике оказался немецкий бронепоезд, который не сумел вырваться, а возможно, был оставлен для усиления обороны. Ракеты высвечивали бронированные вагоны, вспышки двух уцелевших тяжелых орудий и многочисленных зенитных автоматов.

Карелин невольно вспомнил, что их прежний командир полка Петр Петрович Цимбал после госпиталя был назначен командовать таким же полком тяжелых самоходок Подошел к «студебеккеру», который привез ящики со снарядами. С подножки грузовика спрыгнул капитан интендантской службы.

– Слушай, земляк, – окликнул его Павел. – Ты не из полка Цимбала?

– А тебе зачем?

– Мы воевали вместе с ним, моя фамилия Карелин. Я комбат батареи легких самоходок.

– В одной машине, что ли, с полковником ездил?

Капитан закурил папиросу, Карелину не предложил. Нетерпеливо глянул на часы.

– Мы воевали вместе, а не катались, – вскипел Павел.

Появился Захар Чурюмов, бесцеремонно выдернул папиросу и затоптал ее.

– Специально на открытом месте смолишь, чтобы фрицам лучше видно было?

– А ты кто такой?

Неподалеку пронесся снаряд и взорвался метрах в семидесяти позади. Интендант невольно присел, а Карелин, глядя сверху вниз, предложил:

– Закуривай еще. Если по зубам заработать желаешь.

– Я помощник командира полка, – начал было капитан, но Захар Чурюмов его перебил:

– Где полковник? Оглох, что ли, со страха?

– Вон там, – неохотно выдавил интендант, показывая пальцем на одну из тяжелых самоходок. – Ведет огонь. Скоро здесь должен быть.

– Рискует Цимбал. На прямую наводку машину вывел.

– Он после того ранения постоянно на переднем крае, – отозвался Карелин. – Лезет в самое пекло.

Оба комбата знали историю Петра Цимбала. Угодил в прошлом году под снаряд. Сумел выбраться из горящей самоходки, но пламя буквально сожгло и обезобразило его лицо. Хороший, душевный мужик после разладов с женой спокойно ходил по кромке смерти.

Одна из тяжелых самоходок угодила под взрыв гаубичного снаряда и вспыхнула.

– Не в Цимбала попали? – напряженно вглядывался в полумрак Захар Чурюмов.

– Нет. Его машина ближе к нам стоит, на правом фланге, – сказал интендант, меняя тон. – Так вы однополчане с Петром Петровичем?

– Мы – однополчане, а кто ты – непонятно.

Разговор прервал посыльный от Тюлькова:

– Командир вас ищет, пойдемте быстрее.

– Идем, не суетись. Ну, а ты, капитан, передавай боевой привет полковнику Цимбалу от комбатов Карелина и Чурюмова. Он нас помнит.

Тяжелые «ИСУ-122» добивали бронепоезд. Один из вагонов горел. Башня дальнобойной «пятидюймовки» осветилась вспышкой разрыва, там тоже начался пожар.

– Ладно, пошли, Павел, – надел танкошлем Чурюмов. – Цимбал неплохо дорогу расчищает.

– На нашу долю тоже хватит, – отозвался Карелин.

Самоходки двигались через многочисленные железнодорожные пути. Наступали вместе с танкистами и пехотой полковника Орлова. Здесь хорошо поработала тяжелая артиллерия, но немецкие части упорно дрались за удобное для обороны место.

Высокие металлические платформы, наполненные песком и землей, на одном из участков перегородили путь. Из укрытий вели огонь противотанковые пушки и многочисленные пулеметы. Немецкие солдаты установили свои «машингеверы» между вагонных колес и в укрытиях под платформами.

«Тридцатьчетверка», двигавшаяся впереди, удачным выстрелом угодила в 75-миллиметровую «гадюку». Длинный ствол с дульным тормозом на конце согнуло, двойной щит разорвало, как картонку.

Из амбразуры в платформе ударила вспышка гранатомета. Кумулятивная мина врезалась в рельс. В разные стороны брызнули раскаленные осколки, а огненный клубок воспламенил шпалы. Боец, лежавший неподалеку, вскочил и, шатаясь, сделал несколько шагов.

На гимнастерке отчетливо виднелись прожженные отверстия. Осколки пробили тело, каску. В одной руке солдат из танкового десанта продолжал сжимать легкий автомат «ППС», другая, перебитая, висела вдоль туловища.

– Ложись! – кричал ему товарищ.

Но тяжелораненый его не слышал, дымилась прожженная гимнастерка, а из-под платформы быстрыми вспышками вел огонь скорострельный пулемет «МГ-42». На помощь к неподвижно застывшему десантнику бросился его товарищ.

Немецкие пулеметчики будто ждали этого. Трасса прошла навылет, а оба бойца упали лицом вниз на шпалы, по которым расползалось пламя. «Тридцатьчетверка» разворачивала ствол в сторону пулеметного расчета, но из амбразуры снова выстрелил гранатомет.

Мина пробила насквозь люк механика. Взрыв и вспышка подбросили массивную крышку люка. Из отверстия вырвался скрученный жгут пламени. Из башенных люков успели выскочить двое танкистов, но уйти от пуль сумел один. Второго догнала строчка «МГ-42», плясавшая огоньками по броне.

Машина Карелина, обойдя глубокую воронку, выстрелила фугасным снарядом в амбразуру, откуда бил гранатомет. Разорвало металл и мешки с песком. Павел наводил орудие на пулемет под платформой, но выстрелить не успел.

Алесь Хижняк с его кошачьим зрением и приобретенным за годы войны чутьем резко дал задний ход. Самоходка взревела и, едва не опрокинувшись, скатилась кормой вниз в глубокую воронку от авиабомбы. Снаряд с воем прошел над рубкой и врезался в разрыхленную землю на другом краю воронки.

Вместе с землей разлетелась на куски половинка шпалы. Чурбак с такой силой ударил в боковую стену рубки, что десятитонную машину встряхнуло. Сверху сыпались земля, щебень. Пулеметчик Гриша Зуев ощупывал окровавленное лицо. Выплюнув на ладонь выбитый зуб, пожаловался:

– Я думал, за броней надежнее будет.

Карелин, быстро схватывающий ситуацию, приказал проверить оружие и вылез наружу, чтобы осмотреться.

Хорошего было мало. Кажется, «фердинанд» угодил в ловушку. До металлических платформ, огрызающихся огнем, было метров двести пятьдесят. Там вовсю полыхала «тридцатьчетверка», еще один танк медленно отползал, над жалюзи поднималось облако маслянистого дыма.

Из люка подбитой машины выбрасывали дымовые шашки, которые застилали видимость желто-белым дымом. Под прикрытием этой разноцветной пелены, стреляя из пушки и обоих пулеметов, танк пятился назад. Двигатель захлебывался и с трудом тянул тридцатитонную машину с пробоиной в башне.

– Ребята как поленья горят, – проговорил кто-то рядом.

Это был сержант Гриша Зуев со своим «Дегтяревым». Он показывал в сторону двоих бойцов из танкового десанта, которые горели на шпалах. Лопались и трещали патроны, затем сдетонировала граната, вырвав из тела горящие клочья.

Павел только сейчас вспомнил, что не знает, куда делся второй номер шустрого пулеметчика.

– Так убили его. Еще вчера, – пристраивая «Дегтярев» на бруствере, грустно ответил Гриша. – Осколком в голову. Я еще вас просил задержаться, чтобы похоронить земляка. А вы спешили, товарищ старший лейтенант. Отказали мне. Вот…

– Стрелять не вздумай, – перебил его Карелин. – Минами засыпят, а у нашего «фердинанда» крыша брезентовая.

– Нет, это я так, на всякий случай.

Машины Сани Зацепина и Зиновия Жердева, прячась за издырявленными вагонами, вели огонь по платформам, превращенным в укрепление. Толку получалось мало. Снаряды пробивали тонкий металл и вязли в мешках с песком. Обе самоходки выручали своего командира, но сами крепко рисковали.

В их сторону вел огонь из укрытия немецкий танк «Т-4» и сыпались мины. «Тридцатьчетверки», потеряв еще одну машину, отошли и посылали снаряды из-за насыпи. Пригибаясь, добежали до воронки капитан Бобич с ординарцем и человек двенадцать десантников.

– Тюльков к вам на подмогу направил, – с трудом отдышавшись от быстрого бега, сказал командир роты. – Тяжко тут?

– Пока живы. Лишь бы мины швырять не начали. Зацепин с Жердевым на себя огонь отвлекают.

– А чем так пахнет? – понюхал воздух бывший студент Саша Бобич.

– Глаза разуй! Вон ребята на шпалах горят.

– Извини, – закашлялся капитан. – Контузило миной, в башке гудит. И дыма от взрывчатки наглотался.

Карелин понимал, что немцы не потерпят присутствия менее чем в трехстах метрах трех русских самоходок и группы десантников. Среди вывороченных рельсов и разбитых вагонов скапливалась пехота. В любой момент можно было ожидать продолжения атаки.

– Алесь, сумеем выползти из воронки? – спросил старший лейтенант механика-водителя.

– Сумеем. Только куда выползать? Нас в момент сожгут. Глянь, что творится.

Немцы, не жалея снарядов, долбили вагон, за которым укрылись самоходки Зацепина и Жердева. Пока эти два экипажа спасал сплошь избитый вагон, наполненный мешками с песком. Но взрывы ломали стойки, разбрасывали обрывки мешков. Через четверть часа стенки вагона и остатки песка перестанут быть защитой.

Мины поднимали фонтаны щебня и земли между машинами. Достаточно одного попадания 80-миллиметровой мины в открытую рубку, чтобы накрыть командира, наводчика и заряжающего.

Что мог предпринять в этой ситуации комбат Карелин? Открыть огонь наугад из своего орудия (минометы находились на закрытой позиции) и подставить под удар машину и скопившихся в воронке десантников? Поднять людей в атаку? Они не пробегут и ста шагов – слишком плотный огонь ведут пулеметы.

Заработала рация, на связь вышел командир полка Тюльков. Спросил, как обстановка.

– Хреновая, товарищ подполковник. Сидим под носом у фрицев, голову не поднять. Бьют из всех стволов.

– Через десяток минут вступят в дело большие коробочки.

– Цимбал? – вырвалось у Карелина.

– Он самый. После артподготовки, по зеленой ракете двигай вперед.

– Ясно.

– И Бобича предупреди. Далеко он от тебя?

– Рядом. А до фрицев метров двести пятьдесят.

Командир полка положил трубку а спустя десяток минут открыли огонь тяжелые самоходки «ИСУ-122». Снаряды весом двадцать пять килограммов, завывая, проносились над головой и обрушивались на вагоны, доты и капониры.

Стоял сплошной грохот, огонь вели штук двадцать орудий калибра 122 миллиметра. Фугасные снаряды, попадая в платформы, оставляли пробоины метра полтора-два в диаметре. В одном, другом месте сдетонировали боеприпасы. Платформа с выбитыми колесами опрокинулась набок.

– Господи, есть Бог на свете, – сняв каску, бормотал пулеметчик Григорий Зуев, имевший троих детей, который не надеялся выбраться живым из воронки-ловушки.

– Башку прикрой! – крикнул ему заряжающий Федор Слобода. – Глянь, какие ошметки летят.

На край воронки свалился сверху скрученный кусок металла. По броне стучал щебень, упала разорванная дымящаяся гильза. Некоторые снаряды взрывались с недолетом, и земля с щебнем обрушивалась стеной. Десантники сбились вокруг самоходки, некоторые заползли под днище.

Когда замолк грохот, в атаку двинулись «тридцатьчетверки», следом тяжелые «сушки» полковника Цимбала, а затем легкие самоходки и пехота.

Машина Карелина с трудом выползла из полузасыпанной воронки. Миновали разбитые, горящие платформы, перевернутые пушки, тела немецких артиллеристов. Бой перемещался на улицы города.

Большинство домов были полностью или частично разрушены. Одно из четырехэтажных зданий, заранее заминированное, взорвалось, едва к нему приблизились пехотный взвод и две «тридцатьчетверки».

Все это происходило на глазах экипажа Карелина. Кирпичный дом на какие-то секунды словно вспух. Затем в разные стороны полетели обломки, обрушилась крыша, а улица заполнилась дымом и завесой пыли. Головная «тридцатьчетверка» исчезла под грудой балок и кирпича, вторая машина успела выскочить.

Не менее половины взвода осталось под развалинами. Остальные бойцы убегали от летящих обломков, некоторые были контужены. И сразу открыли огонь из соседних домов.

«Тридцатьчетверка», сумевшая уцелеть при взрыве, прижималась к стене и вела огонь из орудия. Сноп искр разлетелся на лобовой броне, немецкий снаряд отрикошетил. Башня развернулась в сторону вспышки, которую успели засечь танкисты.

Из окна первого этажа стреляла 50-миллиметровая противотанковая пушка. К сорок четвертому году их в основном заменили на 75-миллиметровые. Но в условиях уличного боя эти легкие орудия действовали довольно эффективно. Тем более для них были разработаны усиленные снаряды, способные пробивать на дальности двести метров шесть-семь сантиметров брони.

«Тридцатьчетверку» спас наклон лобовой брони, от которого снаряд отрикошетил. Экипаж машины, дважды за четверть часа избежавший гибели, действовал быстро. Оба пулемета вели огонь длинными очередями, сбивая немецким артиллеристам прицел.

Второй снаряд прошел мимо, зато не промахнулся наводчик танка. Десятикилограммовый фугас влетел в окно и, взорвавшись в тесном пространстве комнаты, смял пушку и уничтожил почти весь расчет.

Пехотинцы из десантных взводов швыряли в окна гранаты и врывались внутрь домов, где бой шел на каждом этаже. Капитан Бобич со своими десантниками очистили первый и второй этажи, но продвижение вверх застопорилось.

Немцы взорвали лестничный пролет, перегородив путь. Трое десантников попытались перебраться по перилам. Молодой немец шагнул из двери и несколькими очередями опустошил магазин. Один из десантников сорвался вниз, двое раненых с трудом выбирались из опасного места.

Немец без каски во френче с засученными рукавами, с демонстративным хладнокровием перезарядил автомат, собираясь добить раненых.

– Ах, ты, гаденыш! – вскинул «ППШ» капитан Бобич.

Очередь прошла на уровне пояса, переломила самоуверенного солдата. Он ворочался возле двери с перебитым позвоночником и звал на помощь. Раненый десантник сорвался вниз и повис пробитым телом на прутьях арматуры. Третьего десантника, одного из «старичков» роты, немцы добили гранатами.

Андрей Минаев, ординарец Бобича, застыв, смотрел на исковерканные взрывами гранат тела. Лестничный пролет и стены были забрызганы кровью. На лица погибших густой маской налипла известка, превратив их в мумии. Ординарец попятился и длинными очередями выпустил вверх остаток диска.

– Пулями их не возьмешь, – сказал кто-то из десантников. – Из орудий бы шарахнуть.

– Андрей, беги к самоходчикам, – приказал ротный. – Попроси Павла Карелина врезать по окнам третьего этажа. Автомат перезаряди!

– Есть! – козырнул ординарец, приходя в себя.

Из окон летели пули, рикошетили под ногами, но мальчишка, уворачиваясь от выстрелов, лишь обернулся и погрозил немцам кулаком. Выслушав Андрея, Карелин раздраженно пообещал:

– Не бросишь свои фокусы – отправлю в хозвзвод.

– Какие фокусы? – моргал Андрей. – Видели бы вы, товарищ комбат, как фрицы троих наших в лестничный пролет сбросили. Только брызги по стенам. А лестницу немцы взорвали. Командир роты просит, чтобы вы огнем нас поддержали. Фрицы на третьем и четвертом этажах скопились.

Самоходки открыли огонь по окнам. Зиновий Жердев подошел слишком близко и едва не поймал реактивную мину. Она врезалась возле гусениц и взорвалась, расплавив асфальт.

Немцев выбили с третьего и четвертого этажей на чердак. Сквозь изрешеченную крышу были видны метавшиеся фигуры. Сержант Гриша Зуев расстрелял все диски к своему «Дегтяреву» и тянулся к «ППШ».

– Не стрелять! – передал по рации Карелин остальным машинам и, высунувшись из рубки, крикнул:

– Эй, на крыше! Бросайте оружие и сдавайтесь. Пять минут на раздумья.

Сверху отстучала автоматная очередь. Зацепин тут же выпустил осколочный снаряд. Рухнули стропила, кружась, летели клочья смятой жести. После короткого спора с чердака закричали, смешивая русские и немецкие слова:

– Сдаемся! У нас много раненых. Дайте гарантию, что сохраните жизнь.

– Даем, – откликнулся Карелин.

Человек двадцать сдались. Эсэсовцы, их было пятеро или шестеро, пошли на прорыв, не надеясь на пощаду. Взорвав стену, попытались выскочить через соседний подъезд. Их перестреляли, едва они выскочили на улицу, прикрываясь автоматным огнем.

Капитан Бобич оглядел разбросанные на пятачке тела (молодые парни лет восемнадцати-двадцати) и сплюнул.

– Туда вам и дорога!

Бои за город продолжались весь день. Немцы дрались упорно. Когда ситуация складывалась безнадежная, отступали или шли на прорыв. В плен сдавались немногие, в основном пожилые солдаты и раненые. Напряженно, со страхом, смотрели на приближавшихся русских бойцов, ожидая выстрелов в упор.

Когда убеждались, что убивать их не собираются, оживлялись, протягивали часы, портсигары.

На одной из улиц полк Тюлькова и пехотинцы Орлова натолкнулись на особенно сильное сопротивление. Подвал толстостенного кирпичного дома был превращен в бункер с многочисленными амбразурами. Часть улицы перегородили баррикадами, виднелся бетонный дот.

Разведку обстреляли, едва бойцы сделали несколько шагов. Крупнокалиберный пулемет заранее пристрелял улицу. Сержант-разведчик упал как подкошенный. Пули догнали еще одного солдата, перебили ноги, вытащить его не удавалось.

Видя, что человек истекает кровью, командир батареи Чурюмов послал вперед одну из своих самоходок:

– Двигайся вдоль стены. Под снаряды не подставляйся. Мы прикроем.

Машина добралась до раненого, его сразу подхватили санитары. Глядя на парня, которому тяжелые пули почти напрочь оторвали ступни, лейтенант, командир самоходки, выругался и приказал открыть огонь.

– Думают, сволочи, сумеют отсидеться за толстыми стенами. Черта с два!

Экипаж сумел точно вложить снаряд в одну из амбразур, но в ответ ударило 88-миллиметровое орудие из дота.

Снаряд пробил броню возле люка механика, машина загорелась. Успели выскочить наводчик и заряжающий. Командир самоходки замешкался и угодил под очередь крупнокалиберного пулемета. Тяжелые пули сбили лейтенанта на бегу, он свалился на брусчатку, вокруг растекалась кровь.

Спасти его да и приблизиться к горящей самоходке было невозможно. Вели огонь несколько пулеметов и скорострельная пушка из бункера.

Старшина Иван Грач взял на прицел дот и выпускал снаряд за снарядом. Но бетонные стены были слишком толстые. Ответная бронебойная болванка огненным клубком пронеслась в метре от машины. Толчок спрессованного воздуха встряхнул самоходку.

Механик понял, что следующая болванка угодит в цель. Не дожидаясь команды, дал газ и отогнал машину за груду развалин.

Экипаж молча курил, глядя, как на краю улицы горит подбитая «сушка». Вокруг растекался бензин, горело тело лейтенанта.

– А механика сразу наповал, – сказал заряжающий.

– Зря ты, Иван, вперед лез, – отбросил докуренную самокрутку наводчик. – И мы бы сейчас вот так горели, если бы не наш механик.

Старшина Грач промолчал, а спустя полчаса появились тяжелые самоходки «ИСУ-122».

– Кажись, Цимбал прикатил, – прервал молчание заряжающий. – Ну, этот им покажет.

Семь машин из полка Петра Цимбала открыли огонь. Самоходки были вооружены орудиями усиленной мощности с начальной скоростью снаряда 800 метров в секунду. Это были пушки, предназначенные для разрушения мощных укреплений и борьбы с тяжелыми танками.

Полковник Цимбал подогнал установки на триста метров. Снаряды преодолевали это расстояние менее чем за полсекунды. Короткий зловещий свист и сразу же взрыв. Сам Цимбал, по своей давнишней привычке, сидел в одной из машин и лично руководил огнем.

Снаряды били по бетонным и кирпичным стенам с такой силой, что после каждого взрыва появлялись новые трещины. Массивные заслонки, которыми немцы пытались прикрыть амбразуры, разламывало и вбивало внутрь.

В укреплениях начался пожар. Погасить его не сумели. В двух-трех местах обрушились стены, и фугасные снаряды взрывались в помещениях, круша пушки, пулеметные гнезда, выбивая все живое. Один из дотов упорно держался. Полковник приказал механику-водителю:

– Продвинься еще метров на семьдесят. Амбразуру плохо видно.

Петр Цимбал сам сел за прицел. В темном прямоугольнике шевелился ствол немецкой 88-миллиметровой пушки, которая сможет пробить броню самоходки.

– Не успеем! – ахнул механик.

Фугасный снаряд ударил в край амбразуры, выбив куски бетона. Второй выстрел угодил точно в цель. Из амбразуры валил дым, затем начали детонировать снаряды. В сторону полуразрушенных укреплений двинулись легкие самоходки и пехота.

– Вот так, – удовлетворительно подвел итог Петр Цимбал, присев на край люка.

Стрельба продолжалась, но полковник не обращал на нее внимания, закуривая папиросу. Он жил войной и не боялся смерти. В сорок третьем, когда Цимбал командовал полком легких самоходок «СУ-76», он угодил под снаряд. Тяжелые ожоги изуродовали его лицо, изменили и жизнь, и характер.

Через час полуразрушенные укрепления были взяты, и наступила короткая передышка. Карелин и Чурюмов отпросились у Тюлькова. Оба хотели хотя бы несколько минут поговорить со своим бывшим командиром полка.

– Двадцать минут, не больше, – посмотрел на часы подполковник.

Встреча получилась какая-то странная и совсем не такая, как ее ожидали оба комбата.

Полковник Цимбал сидел на поваленном дереве возле своей самоходки в окружении нескольких офицеров. Рядом с ним суетилась молодая женщина-сержант.

Карелин и Чурюмов козырнули, Цимбал в ответ кивнул.

– Пришли проведать, товарищ полковник, – прервал паузу Захар Чурюмов. – Рады вас видеть.

– А чего меня проведывать? – усмехнулся безгубый, с многочисленными швами на сгоревшем лице их прежний командир. – Я же не в госпитале.

На груди полковника позвякивали три ордена Красного Знамени, несколько других орденов и медалей. Карелин невольно отвел взгляд от обезображенного лица, а Цимбал неожиданно предложил:

– Ну, что, выпьете по стопке коньяка со своим командиром?

– Вы же знаете, нам нельзя.

У танкистов и самоходчиков существовало жесткое правило: в ходе боев не употреблять спиртное – притупляется реакция.

– Это почему же?

– Через полчаса снова в бой.

– Ну-ну… а мне, Надюша, плесни немного.

Женщина налила из фляжки немного коньяку и протянула полковнику трофейную серебряную стопку. Остальные отошли в сторону, чтобы не мешать Цимбалу беседовать со своими однополчанами.

– Закуси, Петя. Вот шоколад. Может, вы, ребята, шоколад погрызете? Вкусный, с орехами.

У подруги полковника было широкое, с мелкими веснушками, добродушное, открытое лицо.

– Спасибо, не надо, – отказались оба комбата. – Мы на пяток минут.

– Им бы, Надя, водки по стакану и девку вроде тебя. Так, что ли, орлы?

Он опрокинул стопку, приобнял женщину и взял кусочек шоколада.

– Чего молчите? Как дела идут?

– Нормально.

– А тебя, Карелин, что-то высоко не двигают. И в прошлом году лейтенантом ходил, и сейчас лейтенант. Помнишь, я тебе предлагал в мой полк перейти. Капитаном или майором уже бы стал и батареей командовал.

– Я и так командир батареи.

– Какой батареи? Голозадых «фердинандов»? Не смеши…

– Чего тут смешного! – вскинулся Павел. – Вы сами когда-то нашим полком командовали. И фрицев бьем как положено.

Нет, не такого разговора ждал Карелин. Хоть бы спросил про ребят, ведь многие погибли. Сидит как хозяин, подружку открыто прижимает, а два однополчанина стоят перед ним, словно чужие.

– Это хорошо, что бьете, – кивнул Цимбал и о чем-то заговорил с Надей.

– Пошли мы, товарищ полковник, – козырнул Павел. – Нас на пяток минут отпустили.

– Ну, идите, раз нет времени со своим командиром побеседовать. Тюлькову привет передайте.

– Передадим, спасибо.

Оба комбата четко повернулись, как положено через левое плечо, и молча зашагали к себе. Спустя какое-то время Чурюмов с досадой проговорил:

– Нечего было время терять. Он нас, похоже, и не узнал. Старый, а молодую девку при себе держит. Заелся…

– Какой он старый? – возразил Карелин. – Тридцать три года. Война его крепко поколотила, да еще семейные дела.

Минск был полностью освобожден 3 июля 1944 года менее чем за двое суток. Навязать нашим войскам изматывающие уличные бои немецкому командованию не удалось. В результате быстрых и успешных действий восточнее Минска была окружена немецкая группировка численностью более 100 тысяч солдат и офицеров, большое количество техники.

В приказе Верховного главнокомандующего Сталина И. В. говорилось: «Войска 3-го Белорусского фронта при содействии войск 1-го Белорусского фронта в результате глубокого обходного маневра сегодня 3 июля, овладели столицей Советской Белоруссии городом Минском, важнейшим стратегическим узлом обороны на западном направлении».

В честь этой победы в Москве был дан артиллерийский салют.

Глава 9. Цена победы

Минск был освобожден. Перед советскими войсками стояла задача – ликвидировать крупную немецкую группировку окруженную восточнее Минска. Немцы получили приказ своего командования пробиваться на запад и с боями продвигались в сторону Барановичей, рассчитывая прорвать кольцо окружения.

Полк Тюлькова вместе с танками и пехотой на грузовиках двигался на перехват одной из групп. Существовала опасность, что немцы могут захватить наш аэродром у деревни Озерцо.

Авиация, учитывая лесную и болотистую местность Белоруссии, играла особую роль в операции «Багратион». Самолеты держали под наблюдением передвижение немецких войск, наносили бомбовые удары и передавали сведения о дислокации врага в штабы наступающих советских частей. Уничтожение аэродрома существенно осложнило бы ликвидацию немецкой группировки.

Одну из отступавших колонн заметили на лесной дороге. «Тридцатьчетверки» попытались обогнать ее, но сразу две машины завязли в болотистой низине. Ухватить колонну «за хвост» тоже не удавалось. Ее прикрывали три «пантеры» с орудиями длиной пять метров и точной оптикой.

Они не подпускали наши танки ближе чем на полтора километра. Командир роты «тридцатьчетверок», капитан с несколькими орденами, повел свои машины, рассчитывая на мощность 85-миллиметровых пушек. Он был молод, уверен в себе и смелых экипажах, громивших немцев в Витебском «котле».

Все три «пантеры» дали приблизиться «тридцатьчетверкам» на километр и точным огнем подбили один за другим пять танков. На таком расстоянии снаряд «пантеры» пробивал 130 миллиметров брони, а у наших машин она была вдвое тоньше. Капитан, понимая, что своим безрассудством губит роту, дал приказ оставшимся танкам отходить.

Сам же, не обращая внимания на протесты экипажа и два попадания в башню, сел за прицел и продолжил бой. Капитан сумел размолотить два колеса немецкого танка, а затем угодил болванкой в моторную часть. Две другие «пантеры» расстреляли русскую машину. Из пяти человек экипажа спаслись двое. Они уходили, поддерживая друг друга, временами оглядывались на горящую «тридцатьчетверку».

– Ребят жалко, – сказал один из танкистов, исключая из этого числа капитана, гнавшегося за славой.

Другой танкист, раненный мелкими осколками брони, в ответ молча сплюнул. Он знал, что матерям всех погибших пришлют похоронки с одинаковыми фразами: «Пал в бою, выполняя свой воинский долг». Мертвых не делят на правых и виноватых.

Командир дивизии видел происходящее и особых эмоций не проявлял. Приказал прекратить бесполезные наскоки на «пантеры» и вызвал подполковника Тюлькова. Коротко спросил:

– Твои «фердинанды» по низине сумеют пройти?

– Думаю, сумеют.

– Если не остановим фрицев, то наверняка из кольца вырвутся и по пути аэродром смахнут. Сейчас главное – придержать их, а там дополнительные силы подтянем, тяжелую артиллерию, «катюши».

Тюльков не стал напоминать комдиву, что от его полка осталось немногим больше половины, а в отступающей колонне не меньше полутора тысяч солдат и десятка два боевых машин: танков, штурмовых орудий и бронетранспортеров.

– Задачу понял? – уточнил командир дивизии.

– Так точно. Остановить и придержать колонну.

Тюльков вызвал двух своих лучших комбатов, Захара Чурюмова и Павла Карелина. Словно оправдываясь перед ними, что снова сует их на самый горячий участок, сообщил, что обе батареи дополнительно получат по одной машине.

– Вместе с вами пойдут три «студебеккера» с пехотой и минометным взводом. На часок придержите немцев, думаю, этого будет достаточно. Комдив обещает подтянуть артиллерию, танки. Бейте с флангов, на рожон не лезьте, – напутствовал он командира первой батареи Захара Чурюмова как старшего. – Капитан Бобич и два его десантных взвода с вами на броне пойдут.

– Ну, если Бобич с Андрюхой, тогда конечно, – усмехнулся Чурюмов.

– А про тебя, Павел, полковник Цимбал вспоминал. Интересовался, почему я тебе до сих пор «капитана» не присвоил да и с наградами обхожу.

– Я ему не жаловался, – резко ответил Карелин. – Что заслужил, то и ношу. У нас ребята есть с начала войны на фронте, а кроме нашивок за ранения, ничего не имеют.

– Ладно, закруглим разговор, – сказал Тюльков. – Группировку прикончим, вернемся к этому вопросу. Чурюмов, держи со мной постоянную связь. Если что, тебя замещает Карелин.

Восемь самоходок и три «студебеккера» шли параллельно немецкой колонне километрах в двух от дороги. Колонна была довольно большая и разношерстная. Вместе с танками и штурмовыми орудиями двигались бронетранспортеры, грузовики, мотоциклы. Продвижение группы замедляли конные повозки, некоторые с красными крестами.

Часть раненых немцы оставляли, но кого могли, везли с собой. Однако эта забота о товарищах вызывала у бойцов злые усмешки.

– Забыли, гаденыши, как в начале войны наши санитарные обозы расстреливали!

– Никого не щадили, – вспоминал пулеметчик Гриша Зуев. – Танками давили раненых, а теперь красные кресты намалевали. Ждут, что прослезимся.

В колонне заметили, что их обходят с тыла, и выпустили десяток снарядов. Чурюмов приказал взять левее. Чувствовалось, что с боеприпасами у окруженных туго. Однако случайный снаряд мог угодить в «студебеккер» с людьми или пробить бортовую броню самоходки с десантом. Алесь Хижняк, ориентирующийся в местности, подсказал Карелину:

– Ты свяжись с Захаром. Дорога скоро крюк будет делать, а фрицы к ней привязаны. Мы сможем напрямую двинуть по краю низины.

Посоветовавшись с Чурюмовым, впереди двинулась батарея Карелина. Немецкая колонна ушла вправо, а самоходки и грузовики прибавили ход, собираясь перехватить ее в удобном для внезапного удара месте. Машины буксовали во влажной почве, моторы перегревались, а когда поднялись повыше, очутились в густом подлеске.

В учебных фильмах часто показывают, как лихо танки проламываются через лес, подминая деревья и кустарник. В действительности лес зачастую оказывается ловушкой. Если Алесь Хижняк вел самоходку с большой осторожностью, то «фердинанд» Зиновия Жердева, подмяв мешавший вяз, застрял в сплетении густых гибких ветвей.

Пришлось останавливаться и рубить топорами, лопатами ветки, опутавшие колеса и гусеницы. Хижняк начал было отчитывать механика, но вмешался Карелин:

– Слушай, Сусанин Иван, ищи нормальную дорогу. Или спускаемся к болоту.

– Еще метров триста – и лес кончится, – заверил Хижняк.

– Ты откуда знаешь? Бывал здесь?

– Здесь не бывал, но знаю точно. Прикажите всем машинам за мной двигаться и ни шагу в сторону. Фрицам не легче приходится. Там бугры и песок, плетутся кое-как.

Хижняка обругал подошедший Чурюмов, но белорус оказался прав. Родные места он угадывал верно, и метров через триста группа вырвалась из леса на ровную местность и ускорила ход.

Коротко посовещавшись по рации, оба комбата выбрали место для засады. Неожиданно увидели впереди два грузовика «порше» с пушками на прицепе: легкой «трехдюймовкой» и 25-миллиметровой зениткой.

– Фрицы! – ахнул пулеметчик Гриша Зуев. – Опередили!

– Разуй глаза, – перебил его наводчик Никита Федосеев. – Наши это. Вон, в кабинах летуны сидят в голубых фуражках. И под брезентом наши бойцы. Наверное, аэродромная команда.

– Теперь повоюем, – скептически отозвался заряжающий Федор Слобода. – Лучше бы они с воздуха ударили.

Это были действительно бойцы из роты аэродромной охраны во главе с командиром. На вопрос Карелина, почему послали их, а не самолеты, старший лейтенант в голубой фуражке лишь пожал плечами:

– Так начальство решило. У истребителей более важные задания. Да и самолетов в полку после последних боев не так много.

– И вы думаете, что остановите немецкую колонну своей малокалиберной зениткой и трехдюймовой «полковушкой»? У них три «пантеры», не считая других танков.

– Меня не рассуждать, а воевать послали, – с вызовом ответил старший лейтенант. – Крупнокалиберной артиллерии на аэродроме нет, спасибо хоть это дали. Наверное, и вы поможете.

– Наверное, – подтвердил Захар Чурюмов. – Занимаете оборону среди сосен и срочно ройте окопы. Фрицы самое позднее через полчаса здесь будут. Связь с аэродромом есть?

– Есть, а что толку? Там один связной «У-2» остался да пара «Яковлевых», которые в ремонте. Остальные самолеты на заданиях.

– Ну, ты переговори на всякий случай с командиром полка. Фрицев не меньше полутора тысяч, бронетехника. А нас восемь самоходок, пехота да ваша команда с двумя стволами, которыми только ворон пугать. Танк они не возьмут. Потом сообщишь, что он скажет.

– Ни хрена он толкового не скажет, – отмахнулся командир охранной роты, мужик лет тридцати пяти с двумя нашивками за тяжелые ранения и двумя медалями «За боевые заслуги». – Полковник у нас орел, Герой Советского Союза. Самолюбивый мужик. Он знает, что самоходный полк выдвинули. Скажет, у вас есть чем воевать, а у истребителей свои задачи.

– Разуй глаза, какой полк! – возмутился Чурюмов. – Всего две неполные батареи.

– Свяжусь, но толку не будет.

Так и получилось. Спустя четверть часа, когда капитан Чурюмов распределил самоходки по местам, проверил, как замаскировалась пехота, к нему подбежал заметно прихрамывающий лейтенант в своей голубой фуражке с «крылышками»:

– Наш полковник передал, чтобы мы выполняли свою задачу, а у него дела поважнее, чем фрицевский батальон добивать. Он напрямую от командующего армией приказы получает, а тут какие-то «голозадые фердинанды».

В голосе немолодого командира роты звучала обида. Видно, не слишком жаловали его в полку.

– Давно воюешь? – спросил Чурюмов.

– С августа сорок первого.

– А ногу где тебе подковали?

– Это еще под Харьковом, весной сорок третьего. Я тогда стрелковой ротой командовал. После госпиталя направили в теплое место, аэродром охранять. Прыгать по траншеям уже не могу.

Чурюмову все больше нравился простой рыжеволосый старлей. Немного их осталось, тех, кто воевал с лета сорок первого.

– Ну, здесь прыгать не надо. Маскируй своих людей и предупреди их, чтобы раньше времени огонь не открывали. Подпустим фрицев поближе – я сам дам сигнал.

Чурюмов еще раз осмотрел позиции. Десантники и пехота продолжали углублять окопы. Самоходки укрылись среди деревьев и кустарника, но замаскировать две сотни людей и восемь машин командиры не успеют. Немцы вот-вот появятся. Капитан был уверен, что на этот раз, отбросив свою обычную осторожность, они пойдут напролом.

Но события развивались немного по-другому. Сначала на холме появился разведывательный бронеавтомобиль «магирус». Из люка показались два офицера, которые в течение нескольких минут осматривали в бинокль окрестности. Затем «магирус» исчез. Видимо, немецкие командиры заранее обсудили план действий и настроены были решительно. Сейчас внесли какие-то коррективы и сразу нанесли удар.

Три танка «Т-4» и несколько штурмовых орудий, выскочив из-за поворота, открыли беглый огонь. Их поддерживали пулеметные расчеты, которые выдвинулись следом, и стреляли длинными очередями.

Бронебойные и фугасные снаряды летели не слишком точно, но огонь орудий калибра 75 и 88 миллиметров был оглушающим. Пулеметные трассы хлестали по пехотным, практически не защищенным позициям.

Чурюмов среагировал мгновенно и дал команду открыть ответный огонь. Но первый удар значит многое. Самоходка Зиновия Жердева получила попадание в рубку, взрыв разнес 25-миллиметровую зенитку, которую привезла с собой аэродромная рота.

Понимая, что стрельба с ходу не будет слишком точной, немцы посылали в основном осколочно-фугасные снаряды, опасные и для самоходок, и для пехоты. Взрыв поднял фонтан песка возле машины Ивана Грача. Осколки ударили по броне как отбойный молоток. Наводчик схватился за шею, между пальцами текла кровь.

Карелин, как это часто происходило в сложных ситуациях, стрелял сам. Со второго снаряда угодил в давно знакомый танк «Т-4». Удар сорвал звенья гусениц, подвешенных для усиления защиты, и отрикошетил от лобовой брони.

– Подкалиберный! – крикнул он заряжающему.

Необходимо было «подковать» хотя бы одну вражескую машину, чтобы сбить напор. Чурюмов, опытный артиллерист, попал в штурмовое орудие, но лобовая броня в восемь сантиметров тоже выдержала удар. Снаряд, выбив сноп искр, с воем ушел вверх.

Оберст (полковник), командир прорывающейся из кольца колонны, хорошо знал свое ремесло. Он пустил вперед машины с наиболее толстой броней и сильными орудиями. Противника следовало оглушить, заставить растеряться и по возможности сохранить свою главную ударную силу.

Он лично оценил силы русских и вместо ожидаемых новых «тридцатьчетверок» увидел небольшие самоходки. Оберст знал, что у них слабая броня и довольно сильные пушки. Их можно уничтожить с ходу и желательно побыстрее.

Но приземистые легкие русские «штуги» маневрировали, выкатывались из укрытий, стреляли и снова исчезали, уходя из-под снарядов. Горела лишь одна самоходка. Его машины, открыв огонь с восьмисот метров, уже опасно сближались с трехдюймовыми пушками Грабина, которые скоро станут смертельно опасными и для «Т-4» и для штурмовых орудий.

Опасаясь, что атака сорвется, он приказал выдвигаться бронетранспортерам и зенитным установкам, усилив огонь по русским самоходкам. Но приближавшиеся танки уже представляли хорошую мишень, и Карелин вложил подкалиберный снаряд в лоб тяжелому «Т-4».

Вольфрамовое раскаленное жало пробило лобовую броню возле смотровой щели. Механику оторвало руку и сбросило с сиденья. Потерявший управление «панцер» резко замедлил ход и пошел по кругу.

Командир машины, обер-лейтенант, сумел перехватить рычаги управления, не обращая внимания на едкий дым и языки огня за спиной.

– Тушите пламя…

Заряжающий выдернул из зажимов огнетушитель, но второй снаряд ударил в борт. Это была шестикилограммовая болванка, которая врезалась в боеукладку. Шипящий порох в смятых гильзах вспыхнул ослепительно белым в сумраке пламенем. Ефрейтор-заряжающий понял, что сейчас сдетонируют снаряды, и пробирался к боковому люку.

Он был молод и хорошо тренирован. Спрыгнул на песок и, пригибаясь, побежал прочь. Ефрейтор не был трусом, но, провоевав три года, знал, что загоревшиеся снаряды уже не потушить – экипаж и танк обречены.

Заряжающий бежал к воронке. На бегу невольно оглянулся. В этот момент сдетонировало несколько фугасных снарядов в боеукладке, выбило дверцы люка. Из широкого проема вылетали обломки, клубился дым, его прорезал скрученный жгут пламени.

Но это было лишь начало. В задней части башни, в специальном отсеке (его называли «ящик Роммеля»), находился основной запас снарядов, не менее полусотни штук Когда взорвутся они, ефрейтору не спастись, осколки разлетятся далеко. Быстрее бы добежать до укрытия!

Оглушительный взрыв ударил по ушам, рядом шлепнулась дымящаяся смятая гильза. Но ефрейтор уже лежал в воронке, закрыв голову ладонями. Через минуту он приподнялся. Его родной «Т-4» горел, как поленница сухих дров, башня была разодрана по швам. Но это было еще не все.

На броне тяжелого штурмового орудия, приостановившегося для точного выстрела, вырос огненный куст. Раскаленный бронебойный снаряд угодил в лобовую часть скошенной рубки и пробил ее. Машина застыла. Из пробоины и открытого верхнего люка шел дым. Там повторялось то, что случилось с его танком.

Оберст допустил ошибку, типичную для многих офицеров вермахта, занимавших высокие посты. Будучи майором, он прошел во главе танкового батальона летом и осенью сорок первого года долгий путь от границы до подмосковного города Истра.

Он брезгливо смотрел на убогие деревни, развалины городов, бесконечные колонны пленных, разбитую русскую технику вдоль дорог. Но чем ближе к Москве, тем сильнее становилось упорство русских.

В декабре его батальон был разбит и отброшен. Остались считаные машины. Тогда отступали целые дивизии и даже армии. И вдоль дорог тянулась бесконечная вереница разбитых, сгоревших немецких машин.

Дикая страна. Снега, мороз, убивающий все живое, русские «тридцатьчетверки», цепи наступающих солдат в полушубках, не знающих пощады. Он тогда едва не замерз среди снежной равнины и выбрался из-под Москвы чудом.

Но были новые победы в сорок втором и новые колонны пленных, а затем поражение под Сталинградом, которое, слава богу его не коснулось. Уже подполковник, командир полка, он воевал севернее. И в сорок третьем, когда пришлось отступать, оберст воспринимал это как превратности войны, продолжая верить в победу Германии. В сорок четвертом он стал заместителем командира дивизии.

О том, что в войне наступил перелом, старался не думать. Это было лучше, чем представить будущее поражение.

Когда готовились к прорыву, полковник получил приказ «решить вопрос» с группой военнопленных, которых навязали их дивизии. Он брезговал заниматься подобными вещами, но приказ выполнил.

Пулеметный взвод за два часа расстрелял около тысячи пленных. Оберст лично проследил за этим. Все прошло четко, а ров с трупами залили соляркой и подожгли. Бензина не хватало.

Когда взорвался танк и загорелось тяжелое штурмовое орудие, оберст понял свою ошибку. Он рассчитывал стремительным ударом и градом снарядов оглушить, ошеломить русских. Пробить брешь в обороне и уничтожить их, как это часто получалось раньше.

Сегодня этот прием не сработал. И атаку он начал с большого расстояния. У русских командиров имелось время пристреляться, а на расстоянии пятисот метров «трехдюймовка» Грабина прошибает семь сантиметров брони.

Вскоре был подбит еще один танк, но оставшиеся машины, не замедляя хода, продолжали атаку. У русских, кажется, вышли из строя две самоходки. Но остальные, выныривая из-за бугров, островков кустарника и деревьев, по-прежнему вели ответный огонь.

Это был критический момент боя. Чурюмов приказал по рации Карелину взять с собой Тимофея Шмарева и ударить с фланга.

– Вместе с десантом, понял? – кричал капитан. – Давай, Паша! Они уже бронетранспортеры с пехотой двинули. Нет у них резервов.

Связь оборвалась, а фугасный снаряд взорвался среди островка кустарника, где находился минометный расчет. Кувыркаясь, взлетел смятый ствол, отбросило в сторону минометчика с оторванными ногами.

Самоходка Зацепина выскочила для очередного выстрела из укрытия. Взрыв перебил гусеницу, а несколько крупных осколков продырявили борт рубки. Лейтенанта ударило головой о казенник орудия. На секунды он потерял сознание, а когда зашевелился и попытался встать, увидел, что на него навалилось тело заряжающего.

Зацепин все же приподнялся и не узнал лица товарища, с которым воевали вместе больше года. Лица как такового не было, крупный осколок снес его. Наводчик пытался снова поймать в прицел «штугу», но не хватало угла поворота.

– Петро, доверни машину! – крикнул он механику.

– Угомонись, – с руганью отозвался тот, поджигая и выбрасывая из люка дымовые шашки. – Молись, чтобы нас на этом пятачке не добили.

«Штуга» выстрелила, целясь в поврежденную самоходку. Дымовая завеса спасла экипаж. Снаряд пронесся над машиной, снова сбив толчком воздуха командира самоходки Александра Зацепина.

Наводчик, тоже оглушенный, добрался до лейтенанта, встряхнул его.

– Саня, живой?

Одновременно увидел мертвого заряжающего без лица и невольно отпрянул.

– Что там? – кричал снизу механик.

– Генку убили. Осколком…

– А командир?

– Живой, только оглушили маненько.

– Замрите оба, – посоветовал механик, уже дважды горевший в подбитых машинах. – Может, не станут добивать.

– А отползти пониже нельзя?

– Гусеницу надо глянуть.

Сержант скатился на песок, осмотрел разорванную гусеницу. Починить ее здесь, на месте, имеющимися силами не удастся. Почти весь экипаж контужен, нужна помощь. Может, действительно отползти пониже? Но тогда придется менять не пару звеньев, а половину гусеничной ленты.

В этот момент механик увидел прорвавшийся вперед немецкий танк. Расстояние до него составляло метров двести. Через считаные минуты он приблизится, и экипаж поймет, что русские лишь имитируют пожар. Ситуацию понял и заместитель командира батареи Александр Зацепин.

– Разворачивай машину, – приказал он, показывая точку прицеливания.

– Сейчас, сейчас…

Двигатель взревел и заглох. Стартер звенел, как натянутая струна, а у двадцатишестилетнего лейтенанта Зацепина бухало сердце и плохо слушались руки. В бою его редко посещал страх, главное напряжение накатывало перед боем. Но сейчас нехорошее предчувствие не отпускало лейтенанта. Что он может сделать с разогнавшимся тяжелым танком на своей подбитой перекошенной машине?

Снова заработал двигатель. Самоходка развернулась навстречу «Т-4», а танковая башня с длинноствольным орудием ловила в прицел ожившую русскую машину.

Зацепин нажал на педаль спуска. Снаряд, выпущенный с расстояния ста метров, врезался в орудийную подушку, смяв основание ствола. Саня видел, как от мощного удара на близком расстоянии по броне побежали синие огоньки.

Но «Т-4» не загорелся и, увеличив скорость, шел на самоходку. Ствол перекосило, но это уже не имело значения. Танк, масса которого за счет дополнительного бронирования достигала двадцати пяти тонн, просто раздавит десятитонную «сушку» как орех.

За оставшиеся секунды Зацепин выпустил еще один снаряд и вместе с заряжающим спрыгнул через заднюю дверцу на землю. Механик тоже успел выскочить из люка, когда до танка оставалось не более десяти шагов. Курсовой пулемет стрелял непрерывно, пули плющились, рикошетили от брони, но механику пока везло. Пригнувшись, он убегал прочь.

«Панцер» притормозил и, крутнувшись, резким толчком опрокинул самоходку набок. Продолжая вращение, догнал пулеметной очередью механика и рывками сумел преодолеть еще метров тридцать в поисках укрытия.

Это было последнее, на что был способен пробитый вторым снарядом «Т-4». Из люков выпрыгивали танкисты в черных комбинезонах и небольших металлических шлемах с наушниками.

Их было трое. Два человека из экипажа остались в дымившейся машине. Они бежали к Зацепину и заряжающему, чтобы закончить схватку с русскими на земле.

Саня Зацепин выстрелил несколько раз подряд из своего «ТТ», успев свалить двоих немецких танкистов. Лейтенант как никогда хотел жить. Его ждали дома жена и двое дочерей, мать, у которой, кроме него, не осталось других сыновей. Оба пропали без вести еще в сорок первом.

Танкист, небольшого роста, выстрелом из «вальтера» угодил Зацепину в плечо, рука с пистолетом обвисла. Русский лейтенант уже не представлял опасности, но немец выпустил в него еще три пули. Эта растерянность погубила его. Обозленный и тоже прощавшийся с жизнью сержант-наводчик, крича что-то невнятное, бросился на танкиста. Как и все ребята из экипажа, это был крепкий парень. Он не знал, где выронил «наган», но оружие ему не требовалось.

Сержант схватил немца за горло и руку повалил на землю. Через несколько минут все было кончено. Наводчик подобрал «вальтер» и шагнул к умиравшему лейтенанту.

– Я сейчас… потерпи, Саня.

Но помочь Зацепину он не мог. Две пули калибра 9 миллиметров пробили навылет грудь. Возле тела расплывалась лужа крови.

– Письмо матери и жене… напиши.

– Ты сам еще напишешь…

Найденный бинт не пригодился. Сержант накрыл лицо командира замасленным платком и только сейчас услышал, что повсюду идет стрельба.

Немецкий танк со свернутой пушкой еще дымил, но огонь в нем погас. Из люка выполз еще один танкист и замер, глядя на русского самоходчика.

– Чего вылупился? Думаешь, я тебя в плен возьму? Вы всех ребят из экипажа побили, а теперь пощады просите.

Наводчик ошибался. Немецкий механик с вывернутой от удара рукой пощады не просил. Он знал, что танкистов в бою в плен не берут, особенно в такой жестокой схватке до последнего человека.

Самоходки Карелина и Шмарева заходили во фланг немецким штурмовым орудиям, пробивавшим дорогу колонне. Потеряв несколько тяжелых машин, немцы пустили следом технику попроще: средние танки «Т-3», бронетранспортеры, легкие зенитные установки и мотоциклы с пулеметами в колясках. Немного приотстав, шла пехота.

Катился непрерывно стреляющий вал. Во главе шел единственный уцелевший танк «Т-4» и три штурмовых орудия. Оберст пока не трогал свой последний резерв – две «пантеры». Было важно обезопасить тыл, не дать русским повиснуть на хвосте его многочисленной колонны.

У бронетранспортеров слабая броня, но каждый имел два-три пулемета, в том числе крупнокалиберные. В одном месте они сумели прорваться, пройдя на скорости в пятьдесят километров через редкий осинник. Их пыталась остановить аэродромная рота, даже подбила одну из машин. Но охранное подразделение, состоявшее в основном из пожилых или годных к нестроевой службе солдат, не сумело отразить удар.

Единственную пушку, короткоствольную «трехдюймовку», имевшуюся в роте, уничтожила бронированная зенитная установка «шкода» со скорострельностью восемьсот выстрелов в минуту. Град 20-миллиметровых снарядов обрушился на нее, пробил откатник, щит.

Сумели спастись лишь двое артиллеристов. Остальные лежали вокруг исковерканной пушки со сквозными ранами, оторванными конечностями. Они выполнили свой долг до конца, сумев поджечь бронетранспортер «бюссинг».

Командир роты приказал готовить гранаты. Но бронетранспортеры вели настолько плотный огонь, что его бойцы не могли поднять головы. Многие были убиты, часть людей побежала, но угодила под пулеметные очереди.

Чурюмов послал наперерез бронетранспортерам самоходку Ивана Грача, а Карелин и Шмарев сближались со «штугами». Почувствовав опасность, две немецкие машины круто развернулись в их сторону. Открыли огонь одновременно. Фугасный снаряд взорвался возле «сушки» Тимофея Шмарева.

Младший лейтенант, потерявший почти всю семью, приказал остановиться. Как и полковник Цимбал, он не боялся смерти и хладнокровно, под прицелом 88-миллиметрового орудия, наводил в цель пушку «ЗИС-3». Сумел перебить гусеницу и развалить ведущее колесо тяжелой немецкой машины.

– Еще снаряд! – крикнул Шмарев, хотя заряжающий и без того действовал быстро.

Павел Карелин видел, что немецкая самоходка подкована крепко и пока не представляет опасности. Но вперед выползла вторая машина. Это был «истребитель танков» с лобовой броней восемь сантиметров и длинноствольной 75-миллиметровой пушкой.

Старший лейтенант выстрелил, но опередить немецкого наводчика не сумел. Искрящаяся болванка с легкостью прошила рубку «брезентового фердинанда». Отбросила смятое тело наводчика с оторванной рукой и, пробив кормовую броню, закувыркалась позади машины.

Снаряд Карелина ударил в нижнюю часть «штуги». Скошенная броня выдержала удар. Снаряд, оставив рваную борозду, с шипением ушел в мягкую землю. Контуженый механик дал задний ход, чувствуя, что у него отказывают ноги.

Командир «истребителя», дважды раненный и горевший артиллерийский обер-лейтенант, тоже был оглушен и предпочел уйти с линии огня.

Тимофей Шмарев с трудом поднялся и навел пушку на приземистую «штугу», уже поврежденную первыми выстрелами. В нее также целился Карелин. Два выстрела, а следом ответный из 88-миллиметровки прозвучали короткой трескучей очередью, словно ударил пулемет огромного калибра.

Немецкая машина, получив сквозное попадание, дымила. Карелин выстрелил еще раз, добивая обездвиженного врага. Шмарев вести огонь был не в состоянии. Его крепко ударило грудью о казенник. Дала знать старая рана, младший лейтенант лежал тяжело, прерывисто дыша. На губах закипали розовые пузырьки.

– Тимофей, очнись! – теребил его заряжающий.

– Сейчас, – после паузы отозвался Шмарев, однако подняться не смог.

Не дожидаясь команды, механик-водитель гнал поврежденную самоходку к кустарнику. Удар бронебойной болванки что-то нарушил в двигателе, заклинило орудие.

– Кажись, отвоевались на сегодня, – сказал заряжающий.

Тимофей Шмарев его не слышал. Он потерял сознание. Заряжающий вылил ему на голову воду из фляжки, а когда младший лейтенант очнулся, подсунул под голову шинель и подхватил автомат.

– Лежи, Тимофей. Я побегу вон к тому бугорку, буду держать оборону. А с тобой механик останется. У него пистолет и гранаты, отобьемся как-нибудь.

Прорвавшиеся вперед бронетранспортеры и зенитная установка успели натворить дел. Была наполовину выбита рота аэродромной охраны, погибли и получили тяжелые ранения несколько десантников. Но, оставшись без поддержки, «ганомаги» и «бюссинги», с их тонкой броней, попали под огонь самоходок.

Скорострельная зенитная установка «шкода» горела. В объемистом контейнере детонировали снаряды, разрывая броню, раскидывая смятые гильзы и останки экипажа из пяти человек.

Девятитонный «ганомаг» стрелял из 13-миллиметрового пулемета по самоходке Ивана Грача. В начале боя осколком в шею был убит наводчик Старшина наводил орудие сам. Заряжающий, пригибаясь, подтащил очередной снаряд.

По броне зазвенели тяжелые пули, одна разорвала на голове заряжающего танкошлем и оглушила его. Иван выпустил бронебойный снаряд, который пробил оба борта десантного отсека, смял кормовой пулемет и унтер-офицера, стоявшего за турелью. Однако громоздкая машина продолжала движение, и продолжал вести огонь крупнокалиберный пулемет.

– Фугасный! Давай фугасный снаряд!

Заряжающий пополз к боеукладке, но старшина, опередив его, подхватил под мышки сразу два снаряда и подтащил их к орудию. Бой шел на дистанции немногим более ста метров. Пуля пробила боковую стенку рубки, лязгнула о казенник.

Иван Грач загнал в ствол снаряд и вторым выстрелом разнес длинный, как свиное рыло, капот «ганомага». Вспыхнул бензин, экипаж торопливо выскакивал через заднюю дверцу.

Капитан Чурюмов догнал фугасным снарядом «бюссинг» и целился в бронеавтомобиль. Но машин и людей в колонне оставалось достаточно, а продолжали бой лишь четыре самоходки из восьми.

Неизвестно, чем бы все кончилось, но на помощь подошли «тридцатьчетверки», а по хвосту колонны ударили тяжелые самоходные установки «ИСУ-122» полковника Цимбала. С расстояния полутора километра на «пантеры» обрушились фугасные снаряды весом 25 километров.

Они огрызнулись и сумели вывести из строя две самоходки. Но через несколько минут снаряд «ИСУ-122» проломил броню одной из «пантер», и машина загорелась. Вторая «кошка», получив удар в лобовую броню, пятилась назад, увязая в мягкой почве своей излишне тяжелой массой в сорок три тонны.

Еще одно попадание сорвало башню с погона. Механик попытался уйти, но окончательно завяз в болотистой ложбине. Не смогли оказать отпор и остатки батареи 105-миллиметровых гаубиц.

Цимбал действовал напористо, экипажи были хорошо подготовлены. Все три гаубицы попали под огонь осколочно-фугасных снарядов. Через четверть часа в заслоне остались лишь расчеты противотанковых ружей и пулеметчики. Они понимали, что ничего не смогут сделать с русскими тяжелыми самоходками, которые приостановились, пропуская вперед саперов и десантников.

К оберсту подбежал дивизионный врач. Они были ровесниками и давно знали друг друга. Но, в отличие от приятеля, старый хирург дослужился лишь до майорского звания.

– Пауль, сейчас начнется бойня, а у меня на руках полторы сотни раненых.

– Она уже идет, – флегматично заметил оберст. – У тебя раненые, а у меня приказ прорываться. Хочешь, чтобы нас объявили предателями?

– Я не хочу, чтобы всех нас насадили на штыки. В том числе раненых.

– До этого не дойдет. Колонну добьют русские танки и самоходки.

– Тогда решай быстрее! – в отчаянии крикнул хирург. – Каждую минуту гибнут люди.

К врачу присоединились начальник штаба и несколько старших офицеров. Они доказывали оберсту что дальнейшее сопротивление бессмысленно. Заместитель командира дивизии колебался. Сильный взрыв заставил всех пригнуться. Оглядевшись, офицеры увидели горящую «пантеру». Экипаж взорвал поврежденный, застрявший в болоте танк.

– Тяжелые «штуги» и «Т-4» почти все выбиты, – сказал начальник штаба.

С воем пронеслись два снаряда. Один из них рванул возле трехосного грузовика «ман», набитого солдатами. Взрывная волна и осколки разодрали в клочья тент, из кузова прыгали солдаты. Грузовик загорелся. Молодой лейтенант вывалился из кабины и полз, волоча перебитые ноги. Возле кузова шевелились несколько тяжелораненых.

– Безобразие, почему они не спасают своего командира? – воскликнул адъютант.

– Боятся, что русские вложат туда еще один снаряд, – сказал начальник артиллерии.

Он не ошибся. Еще один гаубичный фугас взорвался возле горевшей машины. Из наполненных под завязку баков выплеснулся и вспыхнул бензин, сжигая раненых и убитых.

– Распорядитесь насчет белых флагов и прочего, – выдавил после небольшой паузы заместитель командира дивизии.

– Это приказ? – уточнил начальник штаба.

– Вам что, неясно? Ну, уж не личная просьба. И разъясните своим людям, – обратился оберст к офицерам, – чтобы не взрывали боевую технику. Русские воспримут это как дальнейшее сопротивление.

Немецкие офицеры и солдаты всегда славились своей дисциплинированностью. Через короткое время были улажены все формальности с представителями Красной армии, и на обочине дороги выстроилась длинная шеренга пленных.

Винтовки и автоматы были сложены несколькими большими грудами. Отдельно стояли пулеметы, лежали противотанковые ружья, множество гранат. Кроме дисциплины немцы отличались и аккуратностью.

Вместе с подчиненными оберста сдалась еще одна колонна, влившаяся в его группу на последнем отрезке. Неуютно чувствовали себя с полсотни эсэсовцев, которые держались отдельно. Некоторые из них жалели, что сдались в плен, но другого выхода не оставалось.

Все видели, как пыталась прорваться группа эсэсовцев и власовцев. Они не верили, что им сохранят жизнь, и шли напролом. Почти все были уничтожены пулеметным огнем, сумели скрыться в лесу не более пяти-семи человек. Остальные лежали на песчаных холмах.

Между телами ходили русские солдаты, собирали оружие, документы. Изредка стучали короткие очереди или одиночные выстрелы. У молодого эсэсовского лейтенанта (штурмфюрера) не выдержали нервы.

Во главе карательного взвода он сжигал перед отступлением белорусские деревни. Его подчиненные расстреляли и бросили живьем в колодцы несколько десятков мужчин и подростков, якобы за связь с партизанами.

Доказательств не было, но они и не требовались. Штурмфюрер, как и его люди, вошли во вкус жестокости и убийств. Несколько человек лейтенант расстрелял лично короткими очередями в живот, показывая свое хладнокровие.

Из колодцев доносились крики тонущих людей. Не обращая на них внимания, эсэсовцы из его взвода втащили в один из домов двух девушек, а третью предложили штурмфюреру. Девушке было лет семнадцать, и она была красива. Командир карательного взвода с трудом удержался от соблазна и небрежно отмахнулся:

– Возьмите ее себе. Только не оставляйте после себя следов.

– О, нет, – заверил его помощник, бывалый роттенфюрер.

Через полчаса дом, где эсэсовцы развлекались с девушками, горел.

Вспоминая все это, шарфюрер со скрытым страхом гадал, что будет дальше с ним и остальными пленными эсэсовцами.

Ходили жуткие слухи, что русские мстят эсэсовцам, забивая стреляные гильзы в голову. Связывают и суют за пазуху гранаты с выдернутым кольцом, а потом смотрят со стороны, как разлетаются внутренности.

Такими вещами (и пострашнее) занимались сами «рыцари эсэс». Некоторые ожидали, что им отплатят той же монетой. Штурмфюрер выхватил тщательно спрятанный карманный пистолет «уник-элит» и без раздумья приставил к виску.

– А ну, не балуй! – кинулся к нему сержант с автоматом наизготовку.

Раздался сухой щелчок. Пистолет был слабый, калибра 6,35 миллиметра, маленькая пуля не сразу убила штурмфюрера. Его перевязали и отнесли к остальным раненым. Опытная медсестра покачала головой, а когда очнувшийся офицер потянул к ней руку и стал просить о помощи, она лишь вздохнула:

– Тебе уже никто не поможет. Молись своему богу, если он у тебя есть.

По щекам шарфюрера скатилась слеза.

Человек двадцать власовцев, переминаясь, смотрели на особиста Артюхова, которому поручили отвезти их в штаб дивизии. Солдаты из комендантского взвода стояли настороже, они знали, что власовцам терять нечего.

– Что, до ближайшего леска прогуляемся, а там прости-прощай, моя Маруся. Постреляете нас?

Это проговорил высокий крепкий парень в пилотке с орлом. Артюхов равнодушно отозвался:

– Судить вас будут. А предателей не расстреливают. Вешают.

– Ясно, – протянул парень. – Значит, еще немного поживем.

А взводный старшина, лет сорока, добавил, когда Артюхов отошел:

– С каждым разбираться будут. Кто в расстрелах участия не принимал, могут и лагерем отделаться.

– Лет на двадцать пять…

– Это как суд решит.

Все же двое власовцев попытались бежать, когда их повели. Старшина и несколько конвоиров открыли огонь. Оба беглеца упали на поляне, не добежав до леса десятка шагов.

Оберста вели отдельно. Его обыскали, забрали документы, сняли часы. Немного говоривший по-русски, он пожаловался лейтенанту-особисту:

– Что, полковнику не положены даже часы?

– Что вам положено, определят в суде, – ответил особист. – Вы думаете, что все эти расправы с мирным населением пройдут просто так? Ошибаетесь, за все придется отвечать.

– Я всего лишь солдат, – возразил оберст.

Говорят, когда оберста привели к штабу, к нему подошел какой-то наш солдат и ударил кулаком в лицо. Охрана не успела отреагировать, а солдат сплюнул и сказал:

– Это тебе за Юру Смирнова!

И зашагал прочь. Никто его не остановил, потому что всем хорошо была известна расправа с бойцом-десантником 26-й стрелковой дивизии Юрием Васильевичем Смирновым. 24 июня при прорыве обороны возле города Орша он был ранен, упал с танка и был захвачен немцами в плен. Его пытали, но на вопросы Юрий Смирнов не отвечал. Тогда немцы распяли солдата на стене штабного блиндажа, вбив гвозди в лоб, ладони и ступни.

Фамилия полковника канула в безвестность, а командир 78-й штурмовой дивизии генерал-лейтенант Траут, возглавивший прорыв трехтысячной группы, был взят в плен, а остатки его дивизии разгромлены и в большинстве также угодили в плен.

По рассказам очевидцев, когда Траута вели по обочине дороги, к нему подбежал солдат-пехотинец и от души врезал по физиономии. Позже, в 1947 году, Траут был осужден, но избежал смертной казни. Его приговорили к 25 годам лишения свободы с отбыванием в особых лагерях МВД СССР.

Такие же сроки получили и некоторые другие высшие офицеры вермахта. К другим, виновным в массовом уничтожении мирных жителей, партизан и военнопленных, советские трибуналы не проявили снисхождения.

Были приговорены к повешению комендант Могилева генерал-майор Эрмансдорф, комендант Бобруйска генерал-майор Хаман по прозвищу «кровавый толстяк». С ними вместе были повешены и полтора десятка других нацистов, виновных в военных преступлениях.

Большинство были казнены на территории минского ипподрома при огромном стечении народа. По рассказам людей, видевших эту казнь, осужденные находились в состоянии ступора. Никто не пытался выкрикнуть бодрый нацистский лозунг. Почти все, в ожидании приведения приговора, находясь в тюрьме, подавали просьбы о помиловании, но они были отклонены.

Бои по ликвидации окруженной немецкой группировки под Минском стали переломным моментом в операции «Багратион». В плен попали 60 тысяч солдат и офицеров вермахта, несколько генералов. К 8 июля, то есть за две недели, было разгромлено более десятка дивизий группы армий «Центр».

Самоходно-артиллерийский полк подполковника Тюлькова понес в этих боях большие потери. Хоронили погибших самоходчиков и десантников, срочно ремонтировали поврежденные машины. После короткой передышки полк продолжал освобождение Белоруссии, хотя в нем остались две неполные батареи.

Но у танкистов и самоходчиков такая судьба, что они воюют, даже когда в полках остаются считаные боевые машины. Остатки полка были выведены из боев лишь в середине августа, когда операция «Багратион» подходила к своему успешному завершению, а Белоруссия была в основном освобождена.

Командиру полка Тюлькову Борису Прокофьевичу присвоили очередное звание «полковник». Командир батареи Павел Карелин стал капитаном, а старшина Иван Грач получил офицерские звездочки. Многие получили ордена и медали. Командир батареи Захар Чурюмов был представлен к званию Героя Советского Союза. Однако, как это часто случалось, вместо Звезды Героя он получил орден Красного Знамени.

Впрочем, сибиряк этим обстоятельством огорчен сильно не был. Обмывая награды, говорил своему другу Павлу Карелину:

– Главное не в этом. Свернули шею фрицам в Белоруссии, а там и до Берлина недалеко. Будем жить, Паша!

– Будем, – поднимал свою кружку капитан Карелин.

До конца войны оставались еще долгие месяцы. Фронтовики знали, что путь до победы отнимет немало жизней. Но в тот день думать о печальном не хотелось.

Операция «Багратион» завершилась 29 августа 1944 года. Наши войска разгромили одну из наиболее сильных вражеских группировок – группу армий «Центр». Число убитых, раненых и пленных составляло около 600 тысяч человек. Из них, по разным данным, только убитыми вермахт потерял более 350 тысяч солдат и офицеров, в плен было взято 158 тысяч человек, в том числе 22 генерала.

Были освобождены Белоруссия, часть Литвы и Латвии. Красная армия вступила на территорию Германии. Потери наших войск составили, по последним данным, 178 тысяч погибших.

Победы над сильным врагом никогда не давались легко.

Эпилог. Операция «Большой вальс»

Потери немецких войск в ходе операции «Багратион» уже на первом ее этапе были настолько большие, что союзники (Соединенные Штаты, Англия) сомневались в таком грандиозном поражении вермахта. Тем более средства информации Советского Союза никогда не отличались особой правдивостью.

Но в данном случае успехи были налицо. Верховный главнокомандующий Сталин понял, что представилась возможность показать всем результаты успешно продолжающегося наступления Красной армии.

Было решено провести пленных немцев во главе с их генералами по улицам Москвы и Киева. Операцию, проводимую НКВД СССР, не без иронии назвали по имени популярной в то время музыкальной комедии «Большой вальс». Готовилась она в обстановке секретности, и о марше пленных было объявлено по радио лишь утром 17 июля 1944 года.

Детали той операции стали известны недавно, но многие москвичи помнят тот день 17 июля.

Пленных доставили в закрытых эшелонах на московский ипподром и стадион «Динамо». В Москву привезли только здоровых военнослужащих вермахта, способных передвигаться самостоятельно. Многие военнопленные в ходе последних боев и отступления питались нерегулярно, поэтому перед маршем их хорошо накормили.

Воды хватило, чтобы утолить жажду, но не хватало, чтобы помыться, так как пленных было собрано довольно большое количество – 57 тысяч человек. Идти по Москве им пришлось немытыми, в обтрепанной одежде.

Пленные шли двумя группами (42 тысячи и 15 тысяч человек). Всю эту массу возглавляли 19 генералов и большое количество полковников.

Колонны сопровождали всадники с обнаженными шашками и конвоиры с винтовками наперевес. За пленными двигались поливальные машины, которые символически отмывали русскую землю от нацистской нечисти. Однако вода пригодилась и для другой цели.

Многие пленные, оголодавшие за последнее время, с жадностью накинулись на усиленный паек, который был выдан накануне. Желудки не выдерживали такой нагрузки. Во время марша по столице у многих начался понос, и они справляли нужду на ходу.

Это было унизительно и противно в моральном плане, но жизни пленных ничего не угрожало. Москвичи, собравшиеся посмотреть на прохождение пленных, провожали колонны молча. Из фотографий того дня видны лица наших людей, которые много выстрадали за три года войны.

На этих фотографиях вы не увидите злорадства или злости. Взгляды взрослых и детей скорее напряженные, строгие или хмурые. Все понимали значимость этого события.

Глава НКВД Лаврентий Берия докладывал Сталину что во время шествия раздавалось много антифашистских выкриков: «Смерть Гитлеру!», «Смерть фашизму!». Однако, по словам свидетелей, агрессивных антинемецких выпадов почти не было.

Никаких чрезвычайных происшествий во время многочасового марша не произошло. Четырем немецким военнопленным, отставшим по причине слабости, была оказана медицинская помощь. Остальных разместили по эшелонам и повезли в места заключения.

Один из немецких пленных, вспоминая этот день, позже напишет в своей автобиографической книге, что он шел по улицам Москвы в разбитых сапогах и рваной рубахе. Некоторые шагали в одних подштанниках. Он также вспоминал: «Нередко солдаты оцепления применяли силу или угрозу силы при попытке некоторых женщин наброситься с кулаками на участников марша. Позже стало известно, что у солдат Красной армии был строгий приказ не допускать актов насилия по отношению к немцам».

Этот автор описывал, каким невыносимо жарким был тот день, а пленные при ходьбе «испытывали адские муки». Ему было жалко себя. Но что бы он сказал, увидев один из лагерей в Белоруссии, под городом Борисов, где при отступлении были расстреляны сотни военнопленных и мирных советских граждан. Я видел эту фотографию – обширный плац, заваленный мертвыми телами, вещами домашнего обихода.

Марш такого большого количества немецких пленных, в том числе генералов, произвел впечатление и на многочисленных представителей иностранных миссий, военных атташе. Они наглядно убедились, что Красная армия одерживает крупные победы и обратного хода в войне уже не будет.

Content

Владимир Першанин
«Братская могила экипажа». Самоходки в операции «Багратион»

Глава 1. Белоруссия, июнь сорок четвертого года

Глава 2. Удержать плацдарм

Глава 3. Горят деревни…

Глава 4. Витебский «котел»

Глава 5. Путь к Березине

Глава 6. Бой за высоту

Глава 7. Впереди Минск

Глава 8. Освобождение Минска

Глава 9. Цена победы

Эпилог. Операция «Большой вальс»