Лори Спилман

Слова, которые мы не сказали

Lori Nelson Spielman

SWEET FORGIVENESS

Copyright © 2015 by Lori Nelson Spielman

© Перевод и издание на русском языке, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2016

© Художественное оформление серии, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2016

Глава 1

Это продолжалось сто шестьдесят три дня. Я листала дневник и считала. А теперь она написала книгу. Эта женщина восходящая звезда. Эксперт по искусству прощать. Ирония судьбы. Разглядываю ее фотографию. По-прежнему милое лицо, взъерошенная мальчишеская стрижка, нос кнопкой. Но сейчас ее улыбка кажется искренней, во взгляде нет былой насмешки. Тем не менее ее образ заставляет мое сердце биться чаще.

Швыряю газету «Таймс-Пикаюн» на кофейный столик и тут же хватаю ее снова.

«ПРИЗНАНИЕ ВИНЫ

Автор Брайан Мосс, Новый Орлеан.

Можно ли прощением излечить старые раны, или некоторые тайны лучше никогда не раскрывать?

По мнению тридцатичетырехлетней Фионы Ноулс, адвоката из Ройал-Оук, штат Мичиган, желание загладить вину за прошлые ошибки – важный шаг на пути к достижению душевного покоя.

«Признать вину непросто, – утверждает Ноулс. – Большинство из нас не склонны демонстрировать собственную слабость, вместо этого мы стараемся подавить в себе чувство вины и стыда, надеясь, что никто не сможет увидеть то, что мы тщательно скрываем. Избавление от гнета вины дарит свободу».

Мисс Ноулс знает, о чем говорит. Ее теория появилась весной 2013 года, после того как она написала 35 писем с извинениями. И к каждому приложила мешочек с двумя камушками, которые назвала Камни прощения. Теория Фионы Ноулс проста: необходимо прощать и просить прощения.

«Внезапно я поняла, что людям необходимо прощение, в них живет желание искупить вину. Ветер подхватил мои Камни прощения, как семена одуванчика, и понес по миру».

Заслуга ли это ветра или мисс Ноулс, но Камни прощения работают и помогают людям. Известно, что на сегодняшний день в обращении находится почти 400 тысяч камней. В четверг, 24 апреля, в книжном магазине «Октавия» состоится встреча с мисс Ноулс. Она расскажет о своей новой книге, которая, вероятно, будет называться «Камни прощения».

Подпрыгиваю от неожиданности, когда сигналит мобильный телефон, сообщая, что уже пять сорок пять – пора идти на работу. Руки дрожат, когда я запихиваю газету в объемистую сумку. Беру ключи, пластиковый стакан и направляюсь к выходу.

Три часа спустя, после анализа ужасающего рейтинга прошлой недели и обсуждения захватывающей темы (как правильно пользоваться автозагаром), я сижу в своем кабинете – гримерной – с запутанными в волосах бигуди и парикмахерской накидкой на плечах поверх рабочего платья. Начинается мой самый нелюбимый этап. Думаете, после десяти лет работы перед камерой к этому можно привыкнуть? На грим полагается приходить без макияжа, и я чувствую себя так, словно стою в купальнике в свете софитов перед толпой зрителей. Я уже привыкла извиняться перед Джейд за необходимость лицезреть выбоины на моем носу, известные как расширенные поры, и круги под глазами, с которыми я выгляжу так, словно играла в футбол. Однажды я попыталась стащить из ее косметички кисточку для нанесения основы, чтобы потом обвинить в неспособности замаскировать огромный прыщ на моем подбородке. Как любил говаривать мой отец: «Если бы Богу было угодно, чтобы лицо женщины оставалось девственно-чистым, он бы не создал декоративную косметику».

Пока Джейд колдует над моим лицом, я перебираю стопку корреспонденции и внезапно холодею. Желудок подпрыгивает к горлу. Письмо лежит в середине стопки среди других конвертов, виден лишь правый верхний угол со штемпелем Чикаго. Да ладно, Джек, довольно уже! Он не давал о себе знать почти целый год. Сколько раз мне повторять ему, что все в порядке, он прощен, а я спокойно живу дальше? Отодвигаю стопку, предварительно выравнивая так, чтобы угол злополучного письма не был виден, и беру ноутбук.

– Дорогая Анна, – читаю я вслух, открыв послание электронной почты с единственной целью прогнать мысли о Джеке Руссо. – Мы с мужем каждое утро смотрим Ваше шоу. Он говорит, что Вы потрясающая, считает Вас второй Кэти Курик.

– Смотрим вверх, мисс Курик, – командует Джейд и начинает прокрашивать нижние ресницы угольно-черным карандашом.

– Угу… Кэти Курик, только без миллионов долларов и толп обожателей… И красавиц дочерей, и прекрасного мужа…

– Это все будет, – говорит Джейд с такой уверенностью, что я почти ей верю. Сегодня она выглядит лучше, чем обычно, собранные в хвост дреды открывают лицо, видны огромные глаза и безупречная шоколадная кожа. На ней простые лосины и черный халат с множеством карманов, из которых торчат кисточки различных размеров, скошенные под разным углом. Джейд берет кисть для подводки, а я возвращаюсь к письму.

– Лично я считаю, что Кэти слишком переоценивают. Мне нравится Хода Котб. Она такая смешная.

– О! Вот так тебе, – произносит Джейд.

Я хихикаю и продолжаю:

– Мой муж утверждает, что Вы разведены, а я говорю, что никогда не были замужем. Кто из нас прав?

Поднимаю руки и кладу на клавиатуру.

– Дорогая миссис Никсон, – произношу я вслух то, что печатаю. – Благодарю Вас за то, что смотрите шоу Анны Фарр. Надеюсь, Вам и мужу понравятся новые выпуски. (Кстати, я с Вами согласна, Хода великолепна.) Желаю Вам всего самого лучшего.

– Эй, ты не ответила на вопрос.

В упор смотрю на отражение Джейд в зеркале. Она качает головой и берет палетку теней.

– Ты же не ответила.

– Я соблюла приличия.

– Ты всегда соблюдаешь приличия. Даже слишком этим увлекаешься, по моему мнению.

– Да, пожалуй. Даже когда жаловалась на того заносчивого шеф-повара из программы на прошлой неделе. Мейсон, не помню, как его, замучил меня односложными ответами на каждый вопрос. Мне же надо думать о рейтингах! Господи, а теперь еще и эта Клаудия. – Поворачиваю голову к Джейд. – Я говорила тебе, что Стюарт подумывает сделать ее моей соведущей? Он хочет от меня избавиться!

– Закрой глаза, – велит Джейд и начинает водить кисточкой по моим векам.

– Эта женщина появилась в городе всего шесть недель назад, а уже популярнее меня.

– Где уж там! – восклицает Джейд. – В этом городе тебя считают своей. Но это не заставит Клаудию Кэмбелл отказаться от попытки захватить власть. Мне все это очень не нравится.

– Не вижу ничего страшного. Она амбициозна, это верно, но по сути человек неплохой. Меня больше беспокоит Стюарт. Его интересуют рейтинги, а мои последнее время…

– Черт, знаю я. Ничего, они опять поднимутся. Тебе просто надо быть внимательнее. Мисс Клаудия привыкла побеждать. Где это видано, чтобы начинающая ведущая из WNBC Нью-Йорк надеялась на что-то большее, чем место в утренних новостях?

В тележурналистике своя иерархия. Большинство из нас начинают с ведущего пятичасовых новостей, что означает подъем в три ради аудитории из двух человек. Только через девять месяцев мне улыбнулось счастье, и я стала вести новости в выходные дни, а потом и дневные новости. На этом месте я задержалась на долгие четыре года. Стать ведущей вечернего выпуска все равно что выиграть главный приз, и мне повезло оказаться в WNO в нужное время. Тогда как раз ушел на пенсию Роберт Джекобс, а точнее, если верить слухам, его заставили уйти, и Присцилла предложила мне его место. Рейтинги мгновенно взлетели. Вскоре я уже работала день и ночь, вела благотворительные мероприятия, церемонии по сбору средств и даже празднования по случаю Марди Грас. К моему собственному удивлению, я вскоре стала местной знаменитостью, что до сих пор не укладывается в голове. Мой взлет продолжался, к счастью, я не задержалась на месте ведущей вечерних новостей. «Город-полумесяц» «влюбился в Анну Фарр» – так, по крайней мере, говорили, – и через два года мне предложили вести собственное шоу. Это невероятная удача, ради нее большинство журналистов готовы на все.

– Ох, неприятно признаваться в этом, солнышко, но «Шоу Анны Фарр» уже очень давно не на первых строчках рейтингов.

Джейд равнодушно пожимает плечами:

– По-моему, это лучшая программа во всей Луизиане. Поверь мне, Клаудия исходит слюной. Раз уж она здесь, значит, ее интересует одно-единственное место – твое. – Звонит телефон Джейд, и она сосредоточенно смотрит на экран. – Не возражаешь, если я отвечу?

– Конечно, – киваю я, довольная возможности прервать разговор. Говорить о Клаудии нет никакого желания. Красивая блондинка двадцати четырех лет, эффектная и, самое главное, значительно моложе меня. Ну почему ее жених живет именно в Новом Орлеане, а не в любом другом городе страны? Красивая, молодая, талантливая, да еще и помолвлена! Она обошла меня по всем пунктам, включая личную жизнь.

Джейд внезапно повышает голос.

– Ты серьезно? – почти кричит она в трубку. – Ведь у папы встреча с врачом в «Вест Джефферсон медикал». Я вчера тебе говорила.

Я внутренне напрягаюсь. Это ее уже почти бывший муж, отец их двенадцатилетнего сына Маркус – или Главный Идиот, как с недавнего времени называет его Джейд.

Захлопываю крышку ноутбука и беру стопку писем, желая сделать вид, что всецело занята делом. Перебираю конверты, отыскивая тот, на котором стоит штемпель Чикаго. Я прочитаю письмо Джека, приму его извинения и напишу ответ, в котором объясню, что счастлива и ему того желаю. От этих мыслей мне сразу становится скучно. Достаю из стопки конверт и внимательно разглядываю. Вместо адреса Джека в левом верхнем углу читаю: «WCHI News». Так оно не от Джека? Какое счастье.

«Дорогая Анна!

Мне было очень приятно познакомиться с Вами в прошлом месяце в Далласе. Ваше выступление на конференции NAB было весьма эмоциональным и интересным.

Как я упомянул в нашем разговоре, WCHI планирует новое утреннее шоу под названием «Доброе утро, Чикаго». Как и «Шоу Анны Фарр», оно будет нацелено на женскую аудиторию. Наряду с легкомысленными и веселыми темами мы будем поднимать серьезные вопросы, говорить о политике, литературе, искусстве и событиях в мире.

В настоящий момент мы рассматриваем кандидатуры на роль ведущей, в связи с чем хотели бы встретиться с Вами. Этот проект мог бы Вас заинтересовать? На собеседовании мы также хотели бы услышать от Вас интересные предложения по темам программы.

Искренне Ваш,

Джеймс Питерс,

старший вице-президент,

WCHI Чикаго».

Ничего себе! Значит, он говорил серьезно, когда пытался увести меня в сторонку на конференции Национальной ассоциации телерадиовещателей? Он смотрел мое шоу, да, он знает, что рейтинги моей программы падают, но видит во мне огромный потенциал, необходимо только предоставить мне возможность правильно себя проявить. Может, он имел в виду именно эту возможность? А как приятно, что на канале интересуются моими идеями. Стюарт редко со мной считается.

– В утренней программе должны быть четыре темы, которые интересны людям, – утверждает он. – Жизнь знаменитостей, секс, потеря веса и красота.

Попробуй я отступить от этого, и голова слетела бы с плеч через две секунды.

Мгновенно возвращаюсь в реальность. Мне не нужна работа в Чикаго – городе в девяти тысячах миль отсюда. Я много вложила в Новый Орлеан и люблю этот дихотомический город, люблю его аристократичность, твердость и выдержанность, люблю джаз, сэндвичи «По-бой» и огромных лангустов. А самое главное, я влюблена в мэра этого города. Я открыто заявляю об этом, хотя Майкл меня и не слышит. Он новоорлеанец в третьем поколении, и уже подрастает четвертое – его дочь Эбби. Мне приятно чувствовать себя здесь своей.

Джейд заканчивает разговор, вены на ее лбу вздуваются от напряжения.

– Вот осел! Папа не может не поехать на встречу. Вместо того чтобы его отвезти, этот идиот опять меня подвел. Вчера он сказал: «Нет проблем, я заберу его по дороге на станцию». Я должна была предвидеть. – Ее темные глаза сверкают в зеркальном отражении. Она отворачивается и начинает набирать номер. – Может, Натали сумеет вырваться…

Сестра Джейд занимает должность директора школы. Она ни за что не сможет.

– В котором часу встреча?

– В девять. Маркус говорит, что невероятно занят. Конечно, занят. У него утренняя кардиотренировка в кровати.

Смотрю на часы: 8:20.

– Иди, – решаю я. – Врачи всегда опаздывают. Если поторопишься, успеешь.

Джейд хмурится:

– Как я могу тебя бросить? Грим еще не закончен.

Я невольно подпрыгиваю на стуле.

– Что? Полагаешь, я забыла, как надо краситься? Иди, иди, – буквально выталкиваю я Джейд.

– Но если узнает Стюарт…

– Не волнуйся. Я тебя прикрою. Только непременно вернись к тому времени, когда нужно будет приводить в порядок Шери для вечерних новостей, иначе мы обе пропали. – Пальцем указываю на выход: – А теперь иди.

Джейд косится на дверь и молча кусает губы. Внезапно меня осеняет: Джейд приехала на общественном транспорте. Хватаю сумочку и достаю ключи.

– Возьми мою машину.

– Что? Нет, я не могу. Что, если…

– Это всего лишь машина, Джейд. Ее можно починить и заменить. В отличие от твоего отца. – Вкладываю ключи ей в руку. – А теперь поторапливайся, пока не пришел Стюарт. Не дай бог, он увидит, что ты со мной не закончила.

Джейд с облегчением выдыхает и бросается меня обнимать.

– Спасибо тебе большое. Не волнуйся, я буду очень аккуратна с машиной. Всего тебе наихудшего, – бросает она на прощание любимую фразу. Вскоре из глубины коридора до меня доносится: – Я твоя должница, Аннабель.

– И не надейся, что я об этом забуду. Поцелуй от меня отца.

Я закрываю дверь и остаюсь одна в кабинете, где мне предстоит провести еще тридцать минут до начала эфира. Нахожу бронзатор и наношу на лоб и переносицу. Затем, высунув руку из-под накидки, беру письмо мистера Питерса и иду мимо дивана к столу. Вне всяких сомнений, эта работа – отличный шанс, особенно учитывая последние неудачи. У меня появилась возможность работать не в пятьдесят третьей в рейтинге телестанции, а в третьей. Возможно, через несколько лет я доросла бы до таких программ на национальном телевидении, как «Джи-эм-эй» или «Сегодня». Моя зарплата гарантированно выросла бы раза в четыре.

Медленно опускаюсь в кресло. Разумеется, мистер Питерс видит ту же Анну, что и все остальные: одинокую женщину, без корней, не отягощенную семьей, карьеристку, готовую с радостью собрать вещи и переехать в другую часть страны ради денег и большой должности. Взгляд падает на фотографию с отцом на премии «Выбор критиков» в 2012 году. Закусываю губу, вспоминая ту роскошную вечеринку. Блеск в глазах отца, его красный нос говорит о том, что выпил он уже немало. На мне восхитительное серебристого цвета платье с пышной юбкой, на лице счастливая улыбка. Но глаза при этом запавшие, в тот вечер я и чувствовала себя опустошенной, сидя за столом в компании отца. И причина не в том, что я не получила премию, а в том, что мне было одиноко. Вокруг номинантов и победителей толпились супруги, дети, трезвые родители. Они смеялись и радовались, а потом все вместе танцевали и веселились от души. Мне хотелось, чтобы и у меня было так же.

Беру еще одну фотографию: мы с Майклом плывем на яхте по озеру Понтчартрейн, золотистые волосы Эбби развеваются до самой рамки. Она сидит чуть правее на носу спиной ко мне. Возвращаю фотографию на стол. Пару лет назад я надеялась, что на ее месте будет стоять совсем другая: я и Майкл на фоне милого домика, рядом Эбби и, возможно, наши общие дети.

Кладу письмо мистера Питерса в отдельную папку с пометкой «Интересно», где уже хранятся дюжины конвертов с похожими предложениями, полученными за последние годы. Сегодня вечером я отправлю ответ с привычным текстом – благодарю, но отказываюсь. Майклу не нужно об этом знать, поскольку какой бы пафосной и старомодной ни казалась эта фраза, но работа в Чикаго ничто по сравнению с возможностью обрести семью.

Но когда она у меня будет, эта семья? Недавно мне казалось, что мы с Майклом думаем одинаково, мы делились друг с другом мечтами и часто использовали в речи будущее время. Мы выбирали имя для нашего будущего ребенка – Захари, или Эмма, или Лайм – и рассуждали о том, кого бы больше хотела иметь Эбби, братика или сестренку. Мы подбирали на сайтах в Интернете дом для нашей семьи и отправляли друг другу ссылки с комментариями, например «Мило, но Захари нужен более просторный двор для игр» или «Только представь, чем мы сможем заниматься в такой огромной ванне, как эта». Кажется, все это было много лет назад. Теперь Майкл занят только политической карьерой, а все разговоры о будущем сводятся к фразе: «Вот Эбби закончит школу…»

Может, в моей жизни уже никогда не будет того, что я надеялась получить от Майкла?

Открываю папку и опять достаю на свет письмо. Мысли в голове крутятся с нарастающей скоростью. Эбби окончит школу только через год. Тогда мы опять начнем строить планы. Тянусь к телефону, ощущая легкость, которую не испытывала уже много недель.

Набираю номер Майкла, надеясь, что смогу застать его в редкий момент, когда он один. Майкл будет удивлен, что мне предложили работу, да еще в таком значимом в нашем деле городе, как Чикаго. Он непременно скажет, что гордится мной, но потом напомнит, что я не могу уехать, потому что должна оставаться с ним, и это будут для меня самые важные слова. А потом он все обдумает и поймет, что надо брать быка за рога, пока его не увели из-под самого носа. Я улыбаюсь, у меня даже кружится голова от мысли о том, что я наконец смогу быть счастлива, как в профессиональном, так и в личном плане.

– Мэр Пейн, – слышится в трубке усталый голос, а ведь рабочий день только начался.

– Поздравляю со средой, – произношу я, надеясь, что это напомнит ему о нашем сегодняшнем свидании и немного взбодрит. С прошлого декабря Эбби начала подрабатывать сиделкой и на вечер среды освобождает Майкла от отцовских обязанностей, что дает нам возможность хоть один вечер провести вдвоем.

– Привет, милая. – Майкл вздыхает. – Сумасшедший день. И все из-за этого форума в Уоррен-Истон-Хай. Я сейчас как раз туда еду. Надеюсь, к началу ралли освобожусь. Ты приедешь?

Он говорит о ралли, проводимом с целью привлечь внимание к совершению насилия в отношении детей. Упираюсь руками в стол.

– Я уже предупредила Марису, что меня не будет. Осталось мало времени. Я чувствую себя ужасно.

– Тебе в самом деле не стоит приезжать. Ты и так сделала для них очень много. Я и сам заскочу ненадолго. Днем у меня встреча по вопросам роста бедности среди населения. Полагаю, освобожусь поздно. Ты не будешь возражать, если мы сегодня не увидимся?

Вопросы бедности? Я не могу возражать, даже если речь идет о вечере среды. Если я собираюсь стать женой мэра, мне лучше скорее привыкнуть к тому, что мой муж связан долгом службы. В конце концов, это мне в нем очень нравится.

– Хорошо. Конечно. Мне кажется, ты устал. Надеюсь, тебе удастся сегодня выспаться.

– И я надеюсь. Хотя предпочел бы заняться кое-чем другим, – добавляет он, понизив голос.

Губы невольно растягиваются в улыбке, когда я представляю, как лежу рядом и обнимаю Майкла.

– Я тоже. – Стоит ли говорить ему о письме Джеймса Питерса? У него и так полно дел, не хочется добавлять ему проблем.

– Теперь ты. Ведь ты что-то хотела?

Да, хотела. Хотела услышать, что он скучает, что ради меня готов отменить все дела. Мне необходимо знать, что у нас общее будущее, что он хочет на мне жениться.

Решительно выдыхаю.

– Хотела предоставить тебе информацию к размышлению, – говорю я беззаботно, чуть нараспев. – Кто-то имеет виды на твою девушку. Мне сегодня по почте пришло послание с предложением.

– И кто же мой конкурент? – интересуется Майкл. – Клянусь, я его убью.

Я хохочу от всей души и рассказываю о письме Джеймса Питерса с предложением работы. Надеюсь, что энтузиазм в моем голосе заставит Майкла понервничать.

– Насчет работы пока ничего не известно, но они заинтересованы во мне, хотели бы услышать мои предложения и идеи по поводу нового шоу. Здорово, верно?

– Очень. Поздравляю, ты стала звездой. Еще одно напоминание, что ты давно не в моей лиге.

Сердце начинает отплясывать джигу.

– Спасибо. Мне было приятно. – Крепко сжимаю веки и снова распахиваю глаза, чтобы не сорваться. – Шоу выйдет на экраны осенью. Они просят скорее принять решение.

– Осталось всего шесть месяцев. Тогда не стоит медлить. Ты уже назначила дату собеседования?

Мне становится трудно дышать. Кладу руку на горло, стараясь сделать глоток воздуха. Слава богу, Майкл меня не видит.

– Я… Нет… Еще не назначила.

– Если получится, мы с Эбби поедем с тобой. Устроим короткий отпуск. Сто лет не был в Чикаго.

Ну, скажи же! Скажи, что он тебя разочаровал, что ты надеялась услышать другие слова, надеялась, он станет умолять тебя остаться. Напомни, что твой бывший живет как раз в Чикаго. Черт, скажи же что-нибудь!

– Так ты не будешь возражать, если я уеду?

– Разумеется, мне не очень это по душе. Слишком далеко мы будем друг от друга, но справимся, верно?

– Конечно, – говорю я, думая о том, что, даже находясь в одном городе, мы не всегда можем найти время побыть наедине.

– Слушай, мне пора бежать. Позвоню позже. И еще раз поздравляю, милая. Я тобой горжусь.

Отбрасываю телефон в сторону и откидываюсь в кресле. Майкла совсем не волнует мой отъезд. Какая же я идиотка. Он давно вычеркнул женитьбу из планов на будущее. А теперь дал мне это понять. Необходимо отправить мистеру Питерсу резюме и свои идеи по поводу нового шоу. В противном случае мои слова будут выглядеть как попытка шантажа, что, впрочем, недалеко от истины.

Взгляд выхватывает кусок газеты «Таймс-Пикаюн», торчащей из сумки. Беру ее и хмурюсь, перечитывая заголовок. «Признание вины». Да уж. «Отправьте Камни прощения, и все будет забыто». Ты чокнутая, Фиона Ноулс.

Сосредоточенно тру лоб. Я могу сделать так, чтобы моя кандидатура не устроила работодателей. Отправлю глупые предложения и скажу Майклу, что не прошла собеседование. Нет, я не смогу переступить через гордость. Если уж Майкл так хочет, чтобы я получила это место, оно будет моим! Я пойду вперед и начну все заново. Мое шоу будет самым популярным в Чикаго, а я стану местной Опрой Уинфри! Я встречу человека, который будет любить меня и захочет иметь семью и детей. Нравлюсь я вам такой, Майкл Пейн?

Но сначала надо подумать над новыми и свежими идеями.

Я хожу взад-вперед по комнате, пытаясь сочинить что-то новое, неизбитое, свежее и современное. То, что произведет впечатление на Майкла и, возможно, даже заставит его передумать.

Перевожу взгляд на газету. Пожалуй, это могло бы сработать? Но получится ли у меня? Разворачиваю газету и аккуратно вырезаю статью о Фионе. Вернувшись к столу, делаю глубокий вдох. Черт, правильно ли я поступаю? Во все глаза смотрю на верхний ящик, словно это сундук Пандоры. Наконец я открываю его и шарю среди скрепок и ручек, пока не обнаруживаю то, что искала. Оно лежит в самом дальнем углу, там, куда я положила его долгих два года назад. Письмо от Фионы Ноулс. А рядом бархатный мешочек с двумя Камнями прощения.

Глава 2

Я развязываю шнурок, и мне на ладонь падают два обычных камушка из сада, один серый с черными прожилками, второй цвета слоновой кости. Под бархатной тканью нащупываю что-то еще – это сложенная гармошкой записка, похоже на печенье с сюрпризом.

«Первый камень обозначает вес гнева.

Второй символизирует тяжесть вины.

Можно вернуть оба камушка, если человек желает избавить себя от их груза».

Интересно, она все еще ждет, когда я верну ей камни? Получила ли она остальные тридцать четыре? Я ощущаю укол стыда, разворачиваю листок бумаги кремового цвета и читаю письмо, датированное 10 апреля 2013 года.

«Дорогая Анна!

Меня зовут Фиона Ноулс. Искренне надеюсь, что ты не помнишь, кто я. А если и помнишь, то лишь потому, что в твоем сердце из-за меня остался шрам.

Мы вместе учились в Блумфилд-Хиллз. Ты была новенькой, и я выбрала тебя своей жертвой. Я не только издевалась над тобой, но и настроила против тебя всех девочек. Однажды я даже основательно тебя подставила. Я сказала миссис Мейпл, что ты взяла ответы на экзаменационные вопросы по истории, хотя это сделала я. Чувство испытываемого мной стыда не передать словами.

С возрастом мне удалось побороть в себе детскую жестокость, зависть к окружающим и неуверенность в себе, однако обязана признать, что в школе была отъявленной хулиганкой. Конечно, меня это не извиняет, но хочу сказать, что мне очень и очень стыдно. Я прошу у тебя прощения.

Мне приятно было узнать, что ты добилась успеха во взрослой жизни, стала ведущей собственного шоу в Новом Орлеане. Скорее всего, ты давно забыла о Блумфилд-Хиллз и той противной девчонке, которой я когда-то была. Поверь, мои ошибки преследуют меня до сих пор.

Днем я адвокат, а ночью пишу стихи. Мне повезло, и часть моих произведений опубликована. Я не замужем, и у меня нет детей. Порой мне кажется, что одиночество для меня своего рода епитимья.

Я прошу тебя отправить мне один камень, это будет означать, что мои извинения приняты, а ты не держишь на меня зла. Пожалуйста, отправь такие же камни людям, которых обидела ты, и не забудь приложить записку с извинениями. Надеюсь, камни вернутся и к тебе, и ко мне, таким образом Круг Всепрощения замкнется. Если ты решишь отправить мне камушек, выброси второй в озеро или зарой в саду – сделай то, что тебе покажется верным, главное, чтобы этот жест символизировал освобождение от обиды.

С наилучшими пожеланиями,

Фиона Ноулс».

Кладу письмо на стол. И сейчас, спустя два года с того момента, как оно попало в мой почтовый ящик, я не могу читать его спокойно, даже дыхание учащается. У меня было столько проблем из-за этой девчонки. Из-за Фионы Ноулс распалась моя семья. Да, если бы не она, мои родители никогда бы не развелись.

Тру виски. Мне надо рассуждать здраво, не поддаваясь эмоциям. Фиона Ноулс теперь спокойна, я стала одним из первых получателей ее Камней прощения.

Итак, что конкретно мы имеем. Передо мной сейчас лежит то, что стало бы прекрасной идеей для мистера Питерса и будущего шоу на WCHI. Мы могли бы пригласить Фиону в студию и рассказать нашу историю обиды и прощения. Проблема лишь в том, что я не могу ее простить. Я и не собиралась. В отчаянии кусаю губы. Должна ли я перебороть себя именно сейчас? Или могу схитрить? В конце концов, работодатели просят меня лишь представить идеи. Возможно, шоу никогда не выйдет на экран. Нет, мне лучше быть готовой ко всему. На всякий случай.

Беру из пачки лист бумаги и в тот же момент слышу стук в дверь.

– Десять минут до начала, – произносит Стюарт.

– Иду.

Поспешно хватаю счастливую ручку – подарок Майкла, сделанный в день, когда мое шоу получило второй приз на вручении премии Телерадиовещателей Луизианы – и быстро пишу ответ.

«Дорогая Фиона!

Отправляю тебе камень, символизирующий тяжесть твоей вины и освобождающий мое сердце от гнева.

С наилучшими пожеланиями,

Анна Фарр».

Да, это половинчатая мера, но большего я сделать не могу. Кладу письмо в конверт, отправляю туда же камушек и запечатываю. По дороге домой брошу его в почтовый ящик. Теперь я не солгу, когда открыто признаю, что вернула Камень прощения.

Глава 3

Меняю деловое платье на легинсы и мягкие туфли без каблука. Воздух наполнен ароматами свежеиспеченного хлеба и цветущей магнолии. Я иду по Парковому кварталу к дому своей подруги Дороти Руссо. До того как четыре месяца назад переехать сюда, она была моей соседкой в доме «Эванджелин» на Сент-Чарльз-авеню. Я перебегаю Джефферсон-стрит и иду прямо, любуясь оранжевым гибискусом, цветами канны и наперстянки.

Несмотря на окружающую меня красоту, я думаю то о Майкле и его безразличии, то о предстоящей работе, что, кажется, становится сейчас самым важным, а иногда о Фионе Ноулс и Камне прощения, который ей отправила.

К старому кирпичному дому я подхожу уже в четвертом часу. Поднявшись по металлическому пандусу, приветствую сидящих на крыльце Марту и Джоан:

– Добрый день, милые леди! – и вручаю каждой по ветке магнолии.

Дороти переехала в Парковый квартал, когда дегенерация желтого пятна глаза лишила ее независимости. Сын подруги живет в девяти тысячах миль от Нового Орлеана, и я оказалась единственной, кто помог ей найти новое жилье, где три раза в день ей подают еду и готовы прийти на помощь при каждом нажатии сигнальной кнопки. В свои семьдесят шесть Дороти порой ведет себя как новоприбывший жилец студенческого кампуса.

Войдя в вестибюль, я прохожу мимо стойки с гостевой книгой. Я бываю здесь так часто, что меня все знают. Дороти я нахожу во дворике сидящей в плетеном кресле с парой старомодных наушников на голове. Голова опущена на грудь, глаза закрыты. Кладу руку ей на плечо, и она вздрагивает.

– Привет, Дороти, это я.

Подруга снимает наушники, выключает плеер и встает. Она высокая и стройная, белый узел волос контрастирует с оливкового цвета кожей. Несмотря на проблемы со зрением, она каждый день делает макияж. «Чтобы поберечь тех, кто видит», – шутит она. Но и без косметики Дороти остается самой красивой женщиной из всех, кого я знаю.

– Анна, дорогая! – Ее южная манера произносить слова тягучая и мягкая, как вкус карамельки. Она на ощупь находит мою руку и тянет меня в свои объятия. В душе возникает знакомая ноющая боль. Я вдыхаю аромат духов «Шанель» и чувствую, как ладонь подруги выписывает круги на моей спине. Это объятия матери, не имеющей дочери, и дочери, оставшейся без матери. Они всегда волнуют.

Дороти несколько раз резко втягивает воздух.

– Магнолия?

– Ну у тебя и нюх, – улыбаюсь я и протягиваю букет. – А еще я принесла буханку моего хлеба с корицей.

Дороти хлопает в ладоши:

– Мой любимый! Вы меня балуете, Анна Мария.

Не могу сдержать улыбки. Мне кажется, так назвала бы меня в этот момент мама – Анна Мария.

Подруга вскидывает голову.

– Что привело тебя сюда в среду? Разве ты не должна сейчас прихорашиваться перед свиданием?

– Майкл вечером занят.

– Вот как? Тогда садись и рассказывай.

Я улыбаюсь манере Дороти и плюхаюсь на кушетку напротив, так чтобы видеть ее лицо. Она подается вперед и берет мою руку в свои ладони.

– Рассказывай.

Какой щедрый подарок судьбы – иметь подругу, которая знает, когда мне надо излить кому-то душу. Я выкладываю ей все, и о письме мистера Питерса, и о разговоре с Майклом и его восторженной реакции.

– Майя Энджело говорила: «Никогда не возлагайте все надежды на того, кому должны предоставить лишь право выбора». Впрочем, ты можешь напомнить мне о моих ошибках.

– Что ты, я тебя внимательно слушаю. Знаешь, я чувствую себя такой глупой. Я потратила два года на мечты о том, что стану его женой, а, скорее всего, у него даже в мыслях этого не было.

– Знаешь, я давно приучила себя открыто говорить о том, чего хочу. Разумеется, это не вполне романтично, но честно, ведь порой мужчины ведут себя как болваны, они часто не понимают наши намеки. Ты сказала Майклу, что его реакция тебя расстроила?

– Нет, – качаю я головой. – У меня было ощущение, что я попала в западню. Сразу отправила ответ на письмо Питерса. Как еще я должна была поступить? Разве у меня есть выбор?

– Выбор есть всегда, Анна. Запомни, и никогда не забывай об этом. Право выбора – наивысшее право.

– Хорошо, я могла бы сказать Майклу, что отказываюсь от уникального предложения только по одной причине: надеюсь, что мы когда-нибудь станем семьей. Так? И что бы я получила? Подтолкнула Майкла к желанию сбежать от меня навсегда?

Словно стараясь успокоить, Дороти гладит меня по руке, а потом выпрямляется.

– Ты гордишься мной? Я ведь даже ни разу не упомянула имя своего сына.

Не могу сдержать смех.

– До этого мгновения.

– У Майкла были основания так себя повести. Возможно, он страдает из-за того, что ты переезжаешь в тот же город, где живет твой бывший.

– Если и так, я никогда об этом не узнаю, – пожимаю я плечами. – Он ничего не спросил о Джеке.

– А ты собираешься с ним встретиться?

– С Джеком? Нет, конечно. Нет! – Достаю из сумки мешочек с камнями. Мне хочется сменить тему и не обсуждать Джека с его же матерью.

– У меня еще кое-что для тебя есть. – Кладу ей на ладонь бархатный мешочек. – Это Камни прощения. Ты о них слышала?

Лицо Дороти светлеет.

– Разумеется. Начало всему положила Фиона Ноулс. На прошлой неделе она выступала по радио NPR. Ты знаешь, что она написала книгу? А в апреле приедет в Новый Орлеан.

– Да, я слышала. Вообще-то я училась с ней в школе.

– Ты никогда мне не говорила!

Рассказываю Дороти о полученных камнях и письме Фионы.

– Бог мой! Так ты одна из тех тридцати пяти? А я впервые об этом слышу.

Я отворачиваюсь и оглядываю дворик. Мистер Уилтшир сидит в инвалидном кресле под кроной огромного дуба, а Лиззи, любимица Дороти, читает ему стихи.

– Я не думала ей отвечать. Разве можно двумя камушками заставить простить два года издевательств?

Дороти молчит, но мне кажется, она считает, что можно.

– Ладно. Мне надо написать свои предложения, и я выбрала историю Фионы. Она сейчас популярна, а тот факт, что я среди тридцати пяти избранных, придает всему личностную окраску. Это должно вызвать зрительский интерес.

Дороти кивает.

– Поэтому ты отправила ей камушек?

Я опускаю глаза.

– Да. Не буду отрицать. У меня были скрытые мотивы.

– Все дело в предложении работы. А они захотят это снимать?

– Не думаю. Скорее, это тест на мою профпригодность. И мне хочется их поразить. Даже если я не получу работу в Чикаго, могу использовать эту идею здесь, если, конечно, Стюарт согласится. По теории Фионы, я должна добавить еще камушек в мешочек и отправить тому, кого обидела я. – Я кладу светлый камешек, полученный от Фионы, в бархатный мешочек и добавляю еще один. – Что я и делаю. И прибавляю свои искренние извинения. Прости меня, Дороти.

– Я? За что?

– Да, ты. – Вкладываю мешочек ей в руку. – Я знаю, как ты любила наш дом «Эванджелин», прости, что не могла заботиться о тебе так, чтобы ты могла остаться. Следовало бы нанять помощницу…

– Дорогая, не говори глупости. В той квартире не было места для второго человека, а здесь мне очень хорошо. Я счастлива, и ты это знаешь.

– И все же прими от меня эти Камни прощения.

Дороти вскидывает голову, и ее невидящие глаза смотрят прямо мне в лицо.

– Ты хитришь. Хочешь поскорее передать кому-то камни, чтобы был готов сюжет для канала? Чего ты добиваешься? Считаешь, я и Фиона подходим для того, чтобы замкнуть Круг Всепрощения?

– Разве это так плохо? – удивленно спрашиваю я.

– Плохо, потому что ты выбрала не тех людей. – Она кладет мешочек мне на колени. – Я не могу принять их, есть люди, которые больше заслуживают, чтобы ты попросила у них прощения.

Перед глазами появляется лицо Джека и в следующее мгновение разлетается на тысячи острых осколков. Прости меня, Анна. Да, я переспал с Эми. Всего раз. Это больше не повторится. Клянусь тебе.

Я вздыхаю и закрываю глаза.

– Прости, Дороти. Я знаю, ты считаешь, что я сломала жизнь твоему сыну тем, что разорвала помолвку, но нельзя всю жизнь ворошить прошлое.

– Я не имела в виду Джексона. – Дороти четко произносит каждое слово. – Я говорю о твоей матери.

Глава 4

Я бросаю мешочек ей на колени, словно одно прикосновение к нему может обжечь.

– Нет. Уже слишком поздно говорить о прощении. Есть вещи, о которых лучше не вспоминать. Если бы отец был жив, он бы согласился со мной. Он любил повторять, что поздно косить поле, когда оно перепахано. Если только не хочешь увязнуть в грязи.

Дороти шумно переводит дыхание.

– Я знаю тебя с того дня, как ты сюда переехала, Анна. Девочка с большими мечтами и большим сердцем. Я все знаю о твоем отце и том, как он растил тебя один с десятилетнего возраста. А вот о маме ты ничего не рассказывала. Только упомянула, что она предпочла вам другого мужчину.

– Я не желаю ничего о ней знать. – Сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Меня злит, что женщина, о которой я ничего не слышала последние десять лет, вызывает во мне такую бурю эмоций. Фиона сказала бы, такова «тяжесть обиды». – Мама сама все решила.

– Возможно. Но мне всегда казалось, что это только часть правды. – Дороти отводит взгляд и качает головой. – Прости, я должна была поделиться с тобой своими мыслями раньше. Меня всегда это тяготило. Даже казалось, что я не делаю этого, потому что боюсь тебя потерять. – Она берет мою руку в свои ладони. – Ты должна помириться с мамой, Анна. Время пришло.

– Я простила Фиону. Теперь два камня я должна передать тому, у кого хочу получить прощение, а не тому, кого хочу простить.

Дороти пожимает плечами.

– Даровать прощение или просить. Я не думаю, что для камней это имеет значение. Смысл ведь в восстановлении гармонии в отношениях, так ведь?

– Послушай, Дороти, ты ведь не знаешь всего, что произошло.

– Мне кажется, что и ты тоже.

Я молчу и смотрю на нее.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Помнишь, когда твой отец был здесь в последний раз? Я тогда еще жила в «Эванджелин», и вы все пришли ко мне на ужин.

В тот раз папа приезжал в последний раз, хотя тогда мы этого и не предполагали. Он был загорелый и выглядел прекрасно, как всегда был в центре внимания. Мы сидели на балконе в квартире Дороти, пили вино и вспоминали веселые истории.

– Да, помню.

– Я уверена, он уже знал, что скоро покинет этот мир.

Загадочность в ее голосе и бездонные, невидящие глаза наводят на меня ужас, кажется, даже волосы на голове зашевелились.

– Мы с твоим отцом остались наедине, когда вы с Майклом ушли, чтобы принести еще бутылку вина. Он сказал мне кое-что. Он тогда много выпил, но хорошо, что так получилось. Мне показалось, ему надо было с кем-то поделиться.

Я жду, затаив дыхание.

– И что он сказал?

– Он сказал, что твоя мама до сих пор присылает тебе письма.

Я с трудом выдыхаю. Письма? От мамы?

– Не может быть. Думаю, всему виной алкоголь. Она почти двадцать лет мне не писала.

– Ты уверена? А у меня сложилось впечатление, что твоя мать многие годы не оставляла надежды с тобой связаться.

– Папа сказал бы мне. Нет, не может быть. Мама и слышать обо мне не желала.

– Но ты мне призналась когда-то, что сама разорвала ваши отношения.

Вспоминаю день своего шестнадцатилетия. Папа сидит напротив меня в ресторане «Мэри Мак» и широко улыбается, счастливо и открыто. Он кладет локти на стол, покрытый белой скатертью, и смотрит, как я открываю коробочку с подарком – подвеской с бриллиантами и сапфиром, слишком экстравагантное украшение для подростка.

– Это камни из кольца Сьюзен, – говорит он. – Я сделал эту вещицу для тебя.

Я смотрю во все глаза и вспоминаю мамину шкатулку с украшениями. В день, когда она уходила, папа заявил, что кольцо по праву принадлежит ему и мне.

– Спасибо, папочка.

– А вот и еще один подарок. – Он берет меня за руку и подмигивает. – Больше тебе не придется ее видеть, милая.

Я не сразу понимаю, что он говорит о моей матери.

– Ты уже достаточно взрослая, чтобы самостоятельно принимать решения. Судья четко все обозначил в решении об опекунстве. – Лицо его выражает восторг, словно он выиграл приз. Я смотрю на отца, открыв рот.

– Значит, мы больше никогда не увидимся? Никогда?

– Ты сама этого хотела. Мама согласилась. Черт, она, наверное, рада не меньше тебя, что с плеч свалилась такая обуза.

Мне с трудом удается улыбнуться.

– Хм, ну да. Наверное. Если ты… если она так хочет…

Я отворачиваюсь, чтобы не видеть Дороти, чувствуя, как дрожат губы.

– Мне тогда было только шестнадцать. Она должна была просить о встрече, обязана была бороться за меня! Она ведь мать. – Голос мой срывается, и приходится помолчать, чтобы найти силы продолжать. – Папа звонил ей и все рассказал. Она словно сама ждала, когда я это предложу. Папа тогда вышел и сказал: «Все в порядке, милая. Теперь ты не на крючке». – Прикрываю рот ладонью и стараюсь сглотнуть, пожалуй впервые радуясь тому, что Дороти не видит моего лица. – Через два года она появилась на выпускном в моей школе и делала вид, что очень мной гордится. Мне было восемнадцать, но я испытывала такую боль, что не смогла сказать ей ни слова. А что она ожидала после двух лет молчания? С тех пор я ее не видела.

– Анна, я знаю, как много значил для тебя отец. – Дороти помолчала, подбирая верные слова. – Но ведь он намеренно мог препятствовать твоему общению с матерью.

– Так и было. Он хотел меня защитить. Она бы обижала меня снова и снова.

– Это твоя правда. Твое видение. Ты уверена, что права, и я тебя понимаю. Но это не означает, что так все и есть на самом деле.

Несмотря на слепоту, миссис Руссо обладала способностью заглянуть в душу.

Я моргаю и опускаю глаза.

– Мне бы не хотелось об этом говорить.

Ножки кушетки скользят по бетону, когда я поднимаюсь, чтобы уйти.

– Сядь, – произносит Дороти с такой суровостью, что я невольно повинуюсь.

– Агата Кристи как-то сказала, что внутри каждого из нас есть потайная дверца. – Она находит мою руку и сжимает так сильно, что ногти впиваются в кожу. – За ней мы храним свои самые сокровенные тайны. Мы следим, чтобы эта дверь была тщательно закрыта, и обманываем себя, заставляя поверить, что тех тайн не существует. Некоторые счастливчики и правда однажды начинают в это верить. Но я боюсь, моя дорогая, что ты не из их числа.

Дороти берет из моих рук камни, которые я перебираю пальцами, кладет в мешочек и туго затягивает шнур. Пошарив рукой, она находит мою сумку и опускает туда бархатный мешок.

– Ты никогда не построишь будущее, пока не примиришься с прошлым. А теперь иди. И непременно помирись с мамой.

Я стою босиком в своей кухне. Над расположенным в центре «островом» висят медные кастрюли. Воскресенье, и уже почти три часа пополудни, а Майкл должен прийти в шесть. Я с удовольствием посвящаю свободное время готовке, чтобы к его приезду дом наполнился теплым ароматом свежеиспеченного хлеба. Соблазнение атмосферой домашнего уюта. Сегодня мне понадобятся все помощники, каких я смогу найти. Я решила воспользоваться советом Дороти и напрямую сказать Майклу, что не хочу покидать Новый Орлеан, а точнее, не хочу расставаться с ним.

Выкладываю шар пышного теста на присыпанную мукой доску и начинаю месить. Я мну его руками, растягиваю, наблюдая, как оно податливо меняет форму. На полке у меня над головой, прямо над «островом» лежит, поблескивая боками, миксер для теста «Бош», три года назад подаренный мне отцом на Рождество. У меня тогда не хватило духа сказать ему, что в вопросе хлебопечения я придаю много значения эмоциональной составляющей, поэтому предпочитаю месить тесто руками, как делали уже четыре тысячи лет назад древние египтяне, которые первыми стали использовать закваску. Интересно, для египтянок той эпохи это было лишь ежедневной обязанностью или они, как и я, находили в этом процессе успокоение? Я расслабляюсь, наблюдая, как проходят у меня на глазах едва заметные химические процессы, как, смешиваясь, мука и вода превращаются в эластичное, шелковистое на ощупь тесто.

Моя мама говорила, что этимология происхождения слова «леди» такова, что, по сути, оно означает женщина-тестомес. Как и для меня, выпечка была ее страстью. Но у кого она этому научилась? Я никогда не видела ее с книгой, мама даже не закончила школу.

Убираю тыльной стороной ладони прядь волос со лба. Дороти велела мне помириться с матерью. Мы говорили об этом три дня назад, а я постоянно думаю о ее словах. Неужели мама действительно не раз пыталась со мной связаться?

Есть лишь один человек, который может знать точно. Не раздумывая, наспех мою руки и беру телефон. Сейчас час по тихоокеанскому времени. Слушаю гудки и представляю, как Джулия сидит на веранде, читает очередной любовный роман или, может, красит ногти.

– Анна-банана! Как ты?

Восторг в ее голосе вызывает чувство вины. В первый месяц после смерти отца я звонила Джулии ежедневно, но вскоре это случалось уже раз в неделю, а потом и раз в месяц. Последний раз я разговаривала с ней на Рождество.

После подробного отчета о том, как обстоят дела на работе и в личной жизни, я произношу:

– В общем, все отлично. А как ты?

– Салон посылает меня на обучение в Вегас. Наращивание волос, парики и всякое такое. Курс рассчитан на три дня. Ты тоже могла бы попробовать. Это очень удобно.

– Могла бы, – отвечаю я, прежде чем перейти к главному. – Джулия, мне нужно задать тебе один вопрос.

– Знаю. Квартира. Надо выставить ее на продажу.

– Нет. Я же говорила, что хочу оставить ее тебе. На следующей неделе позвоню миссис Сайболд и узнаю, почему так долго оформляют передачу права собственности.

Слышу в трубке протяжный вздох.

– Ты золото, Анна.

Папа стал встречаться с Джулией в тот год, когда я окончила колледж. Он рано ушел на пенсию и решил, что, раз я поступаю в Южно-Калифорнийский университет, он может переехать в Лос-Анджелес. Они с Джулией познакомились в тренажерном зале. Тогда ей было тридцать пять, на десять лет моложе отца. Я неожиданно испытала симпатию к этой добродушной, симпатичной женщине, питающей слабость к красной помаде и всему, что связано с Элвисом. Как-то она призналась мне, что всегда очень хотела иметь детей, но решила выбрать моего отца, потому что он вечный ребенок. Жаль, что через семнадцать лет с ней рядом нет ни детей, ни ее большого ребенка. Мне кажется, что папина квартира станет небольшим вознаграждением за все ее жертвы.

– Джулия, одна моя подруга сказала мне то, что никак не выходит у меня из головы.

– Что же это?

– Она… – кладу руку на заколку, скрепляющую мои волосы. – Она говорит, что моя мама много раз пыталась со мной связаться, что она написала мне письмо или несколько писем. Я не знаю, что и думать. – Я замолкаю, испугавшись, что мои слова могут прозвучать как обвинение. – Она полагает, папа обо всем знал.

– Мне ничего об этом не известно. Я уже вынесла гору мешков. Этот мужчина ничего не желал выбрасывать. – Она тихо смеется, и у меня сжимается сердце. Мне надо было заняться этим самой, а я, как и отец, свалила все самое неприятное на Джулию.

– И ты не находила никаких писем от моей матери?

– Я знаю, у нее был наш адрес в Лос-Анджелесе. Иногда она посылала ему какие-то бумаги, связанные с налогами, и еще что-то, но прости, Анна, для тебя она не присылала ничего.

Я киваю, не в силах произнести ни слова. Только теперь я понимаю, как отчаянно надеялась услышать другой ответ.

– Отец очень тебя любил, Анна. У него была лишь одна слабость – любовь к тебе.

Я отлично знаю, что папа меня любил. Но почему же мне этого мало?

К предстоящему вечеру я готовлюсь особенно тщательно. После ванны с моим любимым маслом Джо Малоне я надеваю персикового цвета кружевное белье, встаю перед зеркалом и начинаю выпрямлять волосы «утюжком». Обычно они красиво лежат волнами, но Майкл любит, когда они прямые. Подкрашиваю ресницы, завершаю макияж и бросаю косметичку в сумку. Осторожно, чтобы не помять, я надеваю платье цвета меди, облегающее фигуру, которое непременно понравится Майклу. В последнюю минуту беру подаренный отцом кулон с сапфиром и бриллиантами. Камни матери смотрят на меня, подмигивая, словно до сих пор не могут привыкнуть к новой оправе.

Все эти годы кулон пролежал в шкатулке, я ни разу не испытала желания и потребности его надеть. Отмахиваюсь от накатившей тоски, застегиваю замочек и смотрю на результат в зеркале. Господи, прости меня, но мой отец поступил необдуманно. Его подарок стал не приятным воспоминанием о дне вступления во взрослую жизнь, а символом разрушения и утраты. А папа об этом даже не догадывался.

В 6:37 порог моей квартиры переступает Майкл. Я не видела его уже неделю и невольно отмечаю, что ему не мешало бы зайти в парикмахерскую. В отличие от моей идеальной прически его белокурые волнистые волосы растрепаны, что придает ему юношеский вид мальчишки, работающего на пляже. Я всегда говорила Майклу, что он больше похож на модель для Ральфа Лорена, чем на мэра. Его васильковые глаза и стройная фигура гарантировали бы ему успех в лучших журналах страны.

– Привет, красавица, – говорит он.

Даже не потрудившись снять плащ, он заключает меня в объятия и начинает расстегивать платье, подталкивая к дверям спальни. И плевать, что оно помнется.

Мы лежим и смотрим в потолок.

– Бог мой, – произносит Майкл. – Это было то, что мне сейчас необходимо.

Я перекатываюсь ближе и провожу пальцем по его квадратной челюсти.

– Я так соскучилась.

– И я, милая. – Он поворачивается и целует кончик моего пальца. – Ты восхитительна. Я уже говорил тебе об этом?

Я лежу на сгибе его руки и жду, когда он переведет дыхание и мы начнем второй раунд. Я обожаю эти моменты отдыха, когда весь мир отступает, а я слышу лишь наше прерывистое дыхание.

– Хочешь выпить? – шепчу я и поднимаю голову, когда не дожидаюсь ответа.

Глаза Майкла закрыты, через секунду до меня доносится тихое похрапывание.

Поворачиваюсь и смотрю на часы – 6:55, восемнадцать минут от поцелуя у двери до храпа.

Майкл просыпается, открывает глаза, сонно щурясь.

– Который час? – спрашивает он и тянется к часам.

– Семь сорок, – отвечаю я и провожу рукой по его торсу. – Ты заснул.

Майкл вскакивает с кровати и хватает телефон.

– Черт, я обещал Эбби забрать ее в восемь. Надо спешить.

– С нами будет Эбби? – восклицаю я, надеясь, что не выдала своего разочарования.

– Да. – Он поднимает с пола рубашку. – Она отменила свидание, чтобы побыть с нами.

Выбираюсь из постели. Возможно, я веду себя как эгоистка, но сегодня я хотела поговорить с Майклом о Чикаго. И на этот раз не собиралась менять планы. Я застегиваю лифчик и напоминаю себе, что Майкл отец-одиночка, и очень хороший отец. Кроме того, работа мэра занимает немало времени. Мне не стоит заставлять его выбирать, с кем проводить время – со мной или с дочерью.

Он явно пытается порадовать нас обеих.

– У меня идея, – говорю я, замечая, что он печатает сообщение дочери. – Сегодня тебе лучше провести время с Эбби, а мы увидимся завтра.

Майкл выглядит удивленным.

– Нет. Я хочу, чтобы и ты пошла.

– Но Эбби будет приятнее провести время вдвоем с тобой. Кроме того, помнишь, я говорила тебе о работе в Чикаго, так вот, мне нужно поговорить с тобой об этом наедине. Мы вполне можем сделать это завтра.

– А я мечтал провести вечер с двумя самыми главными женщинами в моей жизни. – Майкл подходит ко мне и целует в шею. – Я люблю тебя, Анна. И чем чаще Эбби будет проводить время с тобой, тем больше привяжется к тебе. Мне хочется, чтобы все видели, что мы вместе, как одна семья. Разве ты этого не хочешь?

Я не могу больше сопротивляться. Майкл думает о нашем будущем, а это именно то, чего я от него жду.

Мы движемся на восток по Сент-Чарльз и останавливаемся у его дома в Карролтон десять минут девятого. Майкл бежит к двери, а я сижу в его джипе и разглядываю кремового цвета стены дома, где когда-то жила семья из трех человек.

О том, что Майкл один воспитывает дочь, я узнала в первый день нашего знакомства и была приятно удивлена, что он чем-то похож на моего отца. Когда мы начали встречаться, мои мысли об Эбби были всегда только позитивными. Я люблю детей. То, что она есть, – это счастье. Клянусь, я так думала до знакомства с ней. До меня доносится скрип железных ворот, и из дома выходят Эбби и Майкл. Она почти одного роста с отцом, сегодня длинные светлые волосы убраны в хвост, на лице выделяются красивые зеленые глаза.

– Привет, Эбби! – говорю я, когда она забирается на заднее сиденье. – Выглядишь отлично.

– Привет, – произносит она и открывает ярко-розовую сумку-мешок от Кейт Спейд, чтобы достать телефон.

Майкл выезжает на Тчаупитаулас-стрит, а я пытаюсь разговорить Эбби. Она, как обычно, отвечает односложно, стараясь не смотреть мне в глаза. Если она что-то и говорит, то обращается к отцу и смотрит только на него. Эти фразы, начинающиеся со слова «папа», каждый раз заставляют меня думать, что я для нее не существую, я пустое место. Папа, я узнала результаты теста. Папа, я посмотрела тот фильм, который ты советовал.

Мы приезжаем в ресторан «Бруссард» во Французском квартале – выбор Эбби, – и изящная брюнетка провожает нас к столику.

Мы проходим через дворик в освещенный свечами зал. Пожилая, хорошо одетая пара поворачивается в мою сторону, когда мы останавливаемся у соседнего столика, и я улыбаюсь им.

– Анна, я ваша поклонница, – восклицает дама и берет меня за руку. – Каждое утро я, благодаря вам, улыбаюсь.

– Приятно слышать, – говорю я, высвобождая руку. – Не представляете, как для меня это ценно.

Мы садимся за стол, и Эбби поворачивается к расположившемуся рядом с ней Майклу.

– Ты должен обидеться, – говорит она. – Ты делаешь все для этого города, а она получает знаки внимания. Какие люди глупые.

У меня возникает ощущение, что я перенеслась в прошлое, в Блумфилд-Хиллз, а рядом со мной Фиона Ноулс. Мне хочется, чтобы Майкл сказал что-то в мою защиту, но он лишь усмехается.

– Такую цену мне приходится платить за свидания с Любимицей Нового Орлеана. – И сжимает под столом мое колено.

«Не обращай внимания, – говорю я себе. – Она ребенок. Ты сама когда-то была такой».

Я невольно погружаюсь в воспоминания. Я в Харбор-Ков. Боб ведет машину, мы едем в «Тейсти-фриз», мама сидит на пассажирском сиденье. Я на заднем грызу ноготь на большом пальце. Боб поворачивается ко мне через плечо:

– Как насчет огромного сандэ, сестренка? Или банана-сплит?

Я складываю руки на животе в надежде, что никто не слышит урчания, и отвечаю:

– Не хочу есть.

Закрываю на мгновения глаза, чтобы прогнать ненужные мысли. Черт побери Дороти и эти камни!

Переключаюсь на меню и пытаюсь подыскать что-то из закусок, ценой не дороже моего платья. Как мужчина с юга, к тому же джентльмен, Майкл всегда настаивает, что платить будет он. Я же, чьи предки были угольщиками из Пенсильвании, хорошо знаю и не забываю цену деньгам.

Через несколько минут возвращается официант с бутылкой вина, заказанной Майклом, и наливает Эбби бокал газированной воды.

– Желаете начать с закусок? – интересуется он.

– Что ж… посмотрим. – Майкл открывает меню.

Но Эбби берет дело в свои руки.

– Пожалуйста, фуа-гра «Хадсон Вэлли», карпаччо «Блэк Ангус» и морские гребешки «Джорджес-Банк». И террин из лисичек, s’il vous plaît. – Она поворачивается к отцу: – Тебе понравятся эти грибы, папочка.

Официант исчезает, и я откладываю меню.

– Итак, Эбби, когда результаты теста ты уже знаешь, куда думаешь поступать?

Она тянется к телефону.

– Пока не решила.

– Ее претензии сузились до Оберна, Тулейна и Калифорнийского университета.

Ура, наконец-то у меня есть шанс найти общий язык!

– Калифорнийский университет? – поворачиваюсь я к Эбби. – Ведь я там училась! Тебе бы очень понравилась Калифорния, Эбби. Послушай, если у тебя будут вопросы, обращайся. Я с удовольствием напишу рекомендательное письмо или сделаю что-то другое, что тебе поможет.

Майкл вскидывает брови.

– Думаю, не стоит отказываться от столь щедрого предложения, Эб. Анна одна из звездных выпускниц.

– О, Майкл, что за ерунда.

Ерунда, но я счастлива, что он это сказал.

Эбби качает головой, не отрываясь от экрана телефона.

– Я уже вычеркнула этот университет из списка. Меня интересует более серьезное образование.

– Конечно, – бормочу я, беру папку с меню и погружаюсь в чтение, мечтая оказаться в любом другом месте, только не здесь.

Мы с Майклом встречались восемь месяцев, прежде чем он познакомил меня с дочерью. Я не могла дождаться того дня. Эбби вскоре должно было исполниться шестнадцать, и я была уверена, что мы довольно быстро станем подругами. Мы обе бегали по утрам, Эбби была членом редакции школьной газеты, наконец, мы обе росли без матери.

Наше знакомство прошло в непринужденной обстановке «Кафе дю Монд» – кофе и оладьи. Мы с Майклом хохотали над тем, как странно выглядит присыпанное сахарной пудрой блюдо, и съели все до последней крошки. Эбби заявила, что все американцы обжоры, пила маленькими глотками черный кофе, откинувшись на спинку кресла, и неотрывно писала что-то в телефоне.

– Надо дать ей время, – сказал мне Майкл. – Она не привыкла с кем-то меня делить.

Поднимаю глаза и замечаю, что в ресторане стало необычайно тихо. Майкл и Эбби смотрят куда-то вдаль. Перевожу взгляд и вижу, что за столиком в углу, футах в двадцати от нас, сидит красивая брюнетка и во все глаза смотрит на стоящего перед ней на одном колене мужчину. Он протягивает ей маленькую коробочку, и я замечаю, как дрожит его рука.

– Будь моей женой, Кэтрин Беннет.

Он произносит эту фразу с таким чувством, что у меня начинает щипать в носу.

«Не будь дурой», – говорю я себе.

Женщина восторженно вскрикивает и падает в объятия мужчины. Ресторан взрывается аплодисментами.

Я тоже хлопаю, смеюсь и утираю слезы. Внезапно ощущаю на себе тяжелый взгляд Эбби. Резко поворачиваюсь, и наши взгляды встречаются. Уголки ее губ ползут вниз. Это не улыбка и не обычная, присущая ей ухмылка. Эта семнадцатилетняя девчонка меня презирает. Я отвожу взгляд, пораженная тем, что она многое понимает. Она считает меня дурой, верящей в любовь и доверяющей ее отцу.

– Майкл, нам надо поговорить.

Он приготовил нам коктейли «Созерак», и сейчас мы сидим рядом на белом диване в моей гостиной. Теплый свет огня в камине подкрашивает комнату, и я невольно задумываюсь, кажется ли Майклу эта мирная атмосфера такой же фальшивой, как мне?

Майкл разглядывает бокал.

– Она еще ребенок, Анна. Поставь себя на ее место. Трудно делить отца с другой женщиной. Прошу тебя, постарайся понять.

Я недовольно хмурюсь. Разве не я предлагала ему провести вечер вдвоем с дочерью? Я бы непременно напомнила ему, но не хочу отвлекаться от главной темы разговора.

– Дело не в Эбби. Я хочу поговорить о нас. Я отправила резюме на WCHI и написала Джеймсу Питерсу, что меня заинтересовало его предложение.

Я внимательно смотрю ему в лицо, пытаясь уловить испуг или разочарование, но вместо этого слышу:

– Отлично! – Он кладет руку на спинку дивана и гладит меня по плечу. – Я тебя полностью в этом поддерживаю.

Чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота, я хватаюсь пальцами за кулон.

– Вот в этом как раз все дело. Мне не нужна твоя поддержка. Я собираюсь уехать за девять тысяч миль, Майкл, и хочу, чтобы ты…

В голове звучит голос Дороти: «Я давно приучила себя открыто говорить о том, чего хочу».

Я решительно поворачиваюсь к Майклу:

– Я хочу, чтобы ты попросил меня остаться.

Глава 5

Майкл ставит бокал на кофейный столик и разворачивается ко мне всем телом.

– Останься, – говорит он и сжимает мои плечи. – Пожалуйста. Не уезжай. Он обнимает меня и целует. Затем отрывается от меня, поправляет волосы, убирает прядь за ухо. – Любимая, я был уверен, что ты решила пойти на это собеседование для самоуспокоения, чтобы иметь козырь в руках к тому времени, как предстоит заключать новый контракт с каналом.

Я киваю. Разумеется, он прав. Особенно учитывая появление Клаудии Кэмбелл.

Майкл охватывает мое лицо ладонями.

– Я так люблю тебя, Анна.

– Я тоже тебя люблю, – улыбаюсь я.

– Ведь твой отъезд из Нового Орлеана не означает, что ты уходишь от меня, не правда ли? – Он откидывается на спинку дивана. – Эбби уже достаточно взрослая, чтобы на некоторое время остаться одна. Черт, она почти каждые выходные занята! Я мог бы приезжать, навещать тебя раз, а то и два в месяц.

– Ты мог бы?

Представить невозможно, что мы оба выходных дня проведем с Майклом вдвоем. Будем засыпать рядом и просыпаться утром, а впереди будет еще целый день.

Майкл прав. Если я перееду в Чикаго, у нас будет возможность больше времени проводить вместе.

– И я буду приезжать сюда на выходные, – произношу я с возрастающим энтузиазмом.

– Непременно. Допустим, ты заключишь контракт на год. За это время ты приобретешь популярность, сможешь впоследствии получить работу даже в округе Колумбия.

– Округе Колумбия? Послушай, разве ты не понимаешь? Я надеюсь, что настанет день, когда мы будем вместе.

Майкл усмехается.

– Придется раскрыть тебе секрет. Я подумываю о том, чтобы баллотироваться в сенат. Говорить об этом пока несколько преждевременно, ведь сенатор Хансенз пока не переизбирается…

Я радостно улыбаюсь. Майкл думает о будущем. Возможно, через пару лет он будет в Вашингтоне и хочет помочь мне проложить путь туда же.

В воскресенье вечером, когда выходные уже позади, я все еще ощущаю пустоту в душе. Я прямо сказала Майклу о своих желаниях и услышала в ответ то, что хотела. Так почему же мне одиноко так, как не было никогда?

В 1:57 меня озаряет. Я неверно сформулировала вопрос. Да, мне известно, что Майкл не хочет меня терять, но на самом деле мне важно знать другое: хочет ли он, чтобы я стала его женой?

В понедельник днем мы с Джейд отправляемся заниматься спортивной ходьбой в парк Одюбон.

– Вот и Маркус мне вечно твердит: «Пожалуйста, любимая, дай мне еще один шанс. Этого больше никогда не повторится. Я тебе клянусь».

Сжимаю челюсти, чтобы взять себя в руки.

– Мне казалось, он с кем-то встречается, – произношу я как можно спокойнее.

– Уже нет. Говорит, что меня ему никто не заменит.

– И что ты ответила?

– Черт, что я могла ответить. Конечно нет! Одного удара в челюсть мне вполне достаточно.

Я смеюсь и хлопаю ее по плечу.

– Молодец! Надо быть сильной.

Джейд замедляет шаг.

– Так почему же мне так тошно? Маркус – прекрасный отец, Девон его обожает.

– Но ведь ему никто не запрещает принимать участие в жизни сына. Он должен радоваться, что ты ничего не рассказала Девону, никого ни в чем не обвиняла. Ведь в таком случае Маркусу пришлось бы исчезнуть из жизни сына.

– Знаю. Только Девон пока ничего не понимает. Он считает, что я несправедливо обижаю его отца. С одной стороны презрительное отношение ко мне сына, с другой нытье Маркуса. Он постоянно напоминает мне, как хорошо мы жили все вместе пятнадцать лет, что я все эти годы ездила на нем, а теперь резко нажала на тормоз. Как ему было тяжело, он работал днями и ночами, да еще и по выходным. Лишен сна и…

Я отключаюсь и перестаю вникать в то, что говорит Джейд. Об этих сказках Маркуса я слышала за последнее время раз тридцать и больше этого не вынесу. Получив поддержку родителей, Джейд в прошлом октябре ушла от Маркуса, в тот день, когда он ударил ее по лицу, и на следующей неделе подала на развод. Слава богу, она не дрогнула и не дала слабину. До сих пор.

– Маркус мне симпатичен, правда. Но ничто не может оправдать его. Ты не виновата, Джейд. Ни один мужчина не имеет права поднимать руку на женщину. Ни за что и никогда. Точка.

– Знаю. Ты все верно говоришь. Только я… пожалуйста, не осуждай меня. Аннабель, понимаешь, я скучаю по нему. Иногда.

– Если бы мы могли помнить только лучшее. – Я обнимаю ее за плечи. – Признаться, и я порой скучаю по тому, что было хорошего у нас с Джеком. Но я больше не могу ему доверять. У вас с Маркусом такая же ситуация.

Джейд поворачивается ко мне:

– Как прошло твое свидание с Майклом? Сказала ему, чтобы поднимал свою задницу и бежал в магазин за кольцом с бриллиантом?

Пересказываю ей наш разговор субботним вечером.

– Получается, если я перееду в Чикаго, мы сможем больше времени проводить вдвоем.

Джейд смотрит на меня с сомнением.

– Да? Он обещал раз в месяц оставлять свой драгоценный город? И тебе не надо будет терпеть эту Злюку?

Я улыбаюсь придуманному для Эбби прозвищу.

– Майкл обещал. Знаешь, я уже очень хочу получить эту работу.

– Нет! Ты не должна уезжать! Я тебе не позволю.

Именно такой реакции я ждала от Майкла.

– Не волнуйся. Я уверена, что у них куча других, более подходящих кандидаток. Но я составила великолепное резюме, хотя так и нескромно говорить.

Рассказываю Джейд о Камнях прощения и идее пригласить на шоу Фиону и мою мать.

– Подожди – мать? Ты говорила, что потеряла ее.

Я закрываю глаза и внутренне съеживаюсь. Неужели я такое говорила?

– Фигурально, не в буквальном смысле. Много лет назад мы серьезно поссорились.

– Я не знала.

– Прости. Я не люблю об этом вспоминать. Очень тяжело.

– Я удивлена, Аннабель. Значит, вы помирились и ты хочешь пригласить маму в студию.

– Да нет же!

– Ясно, – качает головой Джейд. – А мне не рассказала.

– Это всего лишь идея для канала, – говорю я, делая вид, что не замечаю сарказма в ее голосе. – Я все это придумала. Мы с мамой не помирились.

– Бог мой. Ну-ка, расскажи мне подробнее об этих Камнях прощения. Это что-то типа отпущения грехов? Ты рассказываешь кому-то самую сокровенную тайну, отдаешь булыжник, и все становится хорошо?

– Звучит глупо, да?

Джейд пожимает плечами.

– Ну, не знаю. Вообще-то, наверное, здорово. Понимаю, почему эта идея стала так популярна. Кому не хочется, чтобы его простили?

– Верно, Джейд. Твой самый большой грех, видимо, кража крема со стенда в магазине?

Я поворачиваюсь к ней и улыбаюсь. Однако Джейд мрачнеет.

– Да что ты. Я же шучу. Ты самый открытый и честный человек из всех, кого я знаю.

Джейд садится на траву и обхватывает колени руками.

– Аннабель, ты даже не представляешь…

Я тоже схожу с дорожки, чтобы пропустить бегущего мужчину.

– Более двадцати пяти лет огромная ложь портит мне жизнь, смердит, как головка вонючего сыра. С того дня, как папе поставили диагноз, эта боль буквально пожирает меня изнутри.

Джейд отворачивается и смотрит вдаль, словно пытается выбросить из головы черные мысли. Чертовы камни. Вместо того чтобы дарить людям успокоение, они приносят одни несчастья.

– Мне исполнялось шестнадцать, и родители решили устроить большой праздник. Папа волновался больше остальных. Хотел, чтобы все было идеально. Он решил сделать ремонт в комнате в подвале, поставить новую мебель, покрасить стены, словом, изменить все. Я тогда заявила, что хочу белый ковер. Папа не стал возражать. – Джейд смотрит на меня и грустно улыбнулась. – Представляешь, белый ковер в подвале?

– Ко мне должны были прийти пятнадцать девчонок. О, тогда мы были помешаны на парнях! Поэтому, когда в дверь постучала толпа ребят с водкой-черри и каким-то ужасным красным вином, мы, конечно, их впустили. Я была в ужасе. Что, если мои родители решат спуститься вниз и увидят, что мы выпиваем? Слава богу, они к тому моменту уже собирались спать и смотрели в спальне программу «48 часов». Они мне доверяли.

– В тот вечер моя подруга Эрика Уильямс напилась как свинья. Ее рвало. Повсюду. В том числе и на белый ковер.

– Бог мой! – восклицаю я. – И что ты сделала?

– Пыталась его оттереть, но не получилось. На следующее утро папа спустился вниз и все увидел. Я рассказала ему правду, что Эрике стало плохо. Он спросил: «Вы пили?» – а я подняла на него круглые глаза и ответила: «Что ты, папочка!»

Голос ее дрожит, и я обнимаю подругу за плечи.

– Джейд, это ерунда. Забудь. Ты была ребенком.

– Отец каждый год задает мне один и тот же вопрос, Анна. Даже в день моего тридцатилетия он спросил: «Джейд, Эрика выпила в тот день, когда тебе исполнилось шестнадцать?» И каждый раз я ему отвечаю: «Нет, папочка».

– Может, тогда настало время признаться? Отдай ему Камень прощения. Я уверена, что ложь терзает тебя гораздо сильнее, чем твоего отца ранит правда.

Она качает головой.

– Уже поздно. У него рак, метастазы по всему организму. Правда его уже не убьет.

Мы с Джейд завершаем последний круг, когда звонит Дороти. Голос ее уже много месяцев не звучал так бодро.

– Не могла бы ты навестить меня днем, дорогая?

Дороти обычно никогда не просит меня приехать. Более того, она постоянно твердит, что мне не стоит бывать у нее так часто.

– С радостью, – говорю я. – У тебя все хорошо?

– Великолепно. И привези, пожалуйста, полдюжины тех мешочков для камней. Их должны продавать в «Мишель».

О боже! Опять эти Камни прощения.

– Дороти, ты не приняла от меня камень, значит, тебе не нужно отправлять остальные, чтобы замкнуть круг.

– Полдюжины, – повторяет Дороти. – Для начала.

Я должна была это предположить. Дороти обожает отправлять письма по цепочке и принимать участие во всяких подобных штуках, конечно, она уцепится за новую забаву под названием Камни прощения. Она будет отправлять их, даже не имея надежды получить ответ.

– Да, но для начала нужно отправить одно письмо с просьбой простить, а не полдюжины.

– Полагаешь, за семьдесят шесть лет я обидела только одного человека? Разве ты не знаешь, что все мы глубоко в душе страдаем от чувства вины? Потому эти камушки так популярны. Они позволяют нам, даже обязывают нас быть ранимыми.

* * *

Во второй половине дня я приезжаю к Дороти. При первом взгляде на нее замечаю, что лицо ее будто разгладилось и она выглядит умиротворенной. Она сидит во дворике у стола с зонтиком, а перед ней лежит аудиокнига Фионы Ноулс. Я невольно хмурюсь. Девчонка, доставившая мне столько проблем, стала ангелом прощения и, несомненно, неплохо на этом наживается.

– Люди хранят тайны по двум причинам, – заявляет мне Дороти. – Чтобы защитить себя или защитить других. Так говорит мисс Ноулс.

– Поразительное открытие. Эта женщина настоящее золото.

– Именно так, – кивает Дороти, не замечая моей иронии или делая вид, что не замечает. – Ты принесла мне мешочки, дорогая?

– Угу. Белый тюль, – отвечаю я и кладу ей их на ладонь. – В маленький горошек салатового цвета.

Дороти пробегает пальцами по ткани и развязывает шнурок.

– Прекрасно. На тумбочке в моей комнате стоит миска с камнями. Не могла бы ты их принести?

Я возвращаюсь с пластиковой миской, и Дороти вываливает содержимое на стол.

– Мэрилин собрала их во дворе. – Она проворно распределяет камни на пары. – Эти для Мэри, – добавляет она. – Хотя ей пока об этом неизвестно.

– Мэрилин? – удивляюсь я, услышав имя самой ее дорогой и близкой подруги, но, подумав, сознаю, что это не лишено смысла. – Я так понимаю, если ты знаешь человека всю жизнь, то непременно несколько раз да обидишь его. Я права?

– Абсолютно. Это было впечатляюще. – Дороти закрывает глаза, словно погружаясь в воспоминания. – Мне всегда казалось, что жизнь похожа на пещеру с извилистыми коридорами, украшенную множеством свечей. Когда мы рождаемся, вспыхивает половина свечей. Совершая доброе дело, мы зажигаем свечи по одной, и помещение освещается все лучше.

– Как интересно.

– Но на жизненном пути некоторые свечи гаснут из-за нашего эгоизма и жестокости. Понимаешь, мы сами зажигаем свечи, сами их и задуваем.

Я задумываюсь о том, как выглядела бы моя пещера со свечами. Интересно, в ней было бы больше света или тьмы?

– Какая красивая аллегория, Дороти. В твоей пещере очень светло, дорогая моя подруга.

– О, я и погасила немало. – Она берет вторую пару. – А эти для Стивена.

– Как благородно. Я думала, ты его ненавидишь.

Я дважды видела Стивена Руссо, когда встречалась с Джеком. Он произвел на меня впечатление порядочного человека. Дороти редко вспоминает о бывшем муже, и лишь то, что этот бесполезный подонок бросил ее через девять месяцев после того, как она перенесла мастэктомию. С той поры прошло уже три десятилетия, но, как я понимаю, раны Дороти еще не затянулись.

– Я имею в виду Стива Уиллиса, моего ученика. Он был умным мальчиком, но его семья была ужасна. Я не дала ему возможности забыть ее, Анна, и до сих пор не могу себя простить. Думаю, его братья до сих пор живут в городе, я смогу найти его через них.

Смело. Или нет? Возможность попросить прощения успокоит совесть Дороти, но может напомнить Стивену о том периоде детства, который он предпочел забыть навсегда.

Дороти берет в руки следующую пару.

– Эти для Джексона. Я так и не извинилась перед ним за то, что вмешивалась в его жизнь.

От этих слов у меня по спине бежит холодок.

– Если бы не я, вы были бы сейчас мужем и женой. Это я посоветовала ему признаться тебе, Анна. Вина была для него слишком тяжким грузом. Матери чувствуют такие вещи. Эта его тайна могла бы разрушить ваши отношения после свадьбы. Я уверяла его, что ты простишь. Но ошиблась.

– Я простила, – говорю я, сжимая ее руку. – Но хорошо, что ты об этом сказала. Думаю, Джексону не стоило мне признаваться. Некоторые тайны лучше хранить вечно.

Дороти вскидывает подбородок.

– Например, те, что связаны с твоей матерью?

– Я никогда не говорила ни о какой тайне.

– Тут и не надо ничего говорить. Женщина просто так не бросит своего ребенка, Анна. Ты уже отправила ей Камень прощения?

Я сглатываю горечь.

– Я спрашивала у Джулии. Мама не писала мне писем.

Дороти тихо фыркает.

– А тебе не приходит в голову, что твой отец мог ничего и не сказать своей подруге?

– Мне нужно время, чтобы все обдумать, Дороти.

– Пока не зажжешь свет везде, где только можно, чтобы отступила тьма, ты никогда не сможешь отыскать дорогу. Так говорит Фиона.

Глава 6

По дороге домой заезжаю за сэндвичем в «Гайз». Уже темнеет, когда я стою на своей кухне, тупо смотрю в экран ноутбука, ем сэндвич с жареными устрицами и чипсы «Зэпа».

Пока ты не зажжешь свет везде, где только можно, чтобы отступила тьма, никогда не сможешь отыскать дорогу. Слова Дороти – или Фионы – заставляют меня содрогнуться. Каково это – ощущать, что совесть твоя не запятнана, а ты чистый, достойный уважения человек?

Черт! К чему эти мысли? Можно подумать, моих проблем на работе и в личной жизни мало для того, чтобы бизнес у «Гайз» процветал. Отхожу к холодильнику и открываю дверцу морозильной камеры. Несколько минут смотрю в морозное нутро, пока наконец не замечаю то, что мне сейчас нужно: кварта мороженого с карамелью и морской солью. Я уже тянусь к нему, но в последнюю минуту себя останавливаю. Изо всех сил хлопаю дверцей, закрывая ее, и жалею, что не могу запереть на замок. Для тех, кто работает на телевидении, калории – разрушители карьеры. Конечно, Стюарт еще не делал мне замечаний, но однажды дал понять, что горизонтальные полосы уже не для меня.

Возьми же себя в руки!

Бросаю бумажные обертки в мусорную корзину и иду в гостиную. За стеклом больших французских окон день медленно превращается в вечер. Семьи садятся ужинать, мамы собираются купать малышей.

В моей голове без всякого разрешения возникают мысли о Джеке. Уверена ли я, что сказала сегодня Дороти правду? Если бы он не признался, я ничего бы не узнала об измене, и мы были бы женаты уже три года. Он работал бы ресторанным консультантом здесь, а не в Чикаго. Нашему первому ребенку был бы уже год, и мы бы подумывали о втором. Зачем же он все испортил? Эта Эми была его стажером! Двадцать лет, черт возьми! Надо отбросить эмоции. Хотела бы я, чтобы он скрыл от меня правду? Не могу ответить. Кроме того, сейчас я уверена, что все к лучшему. Тогда я не встретила бы Майкла. А с Майклом мне лучше, чем было с Джеком. Конечно, он был милым. С ним я много смеялась. Но Майкл – моя судьба. С ним тепло, уютно, он умный, а то, что у него мало свободного времени, в некоторой степени гарантирует верность.

Оглядываюсь и вижу свою сумку на стуле, куда бросила ее, когда вошла. Подхожу и беру, чтобы положить на место. Камни падают на ладонь. Перебирая их пальцами, как четки, иду к столу и достаю лист бумаги.

Пишу первое слово, чувствуя, как трепещет сердце.

Мама.

Вдыхаю полной грудью. Пожалуй, настало время нам помириться.

Рука так дрожит, что я не могу писать. Откладываю ручку и встаю. Нет, я не могу.

Открытые французские окна манят меня, и я выхожу на балкон. Опираюсь на металлическое ограждение и смотрю с высоты шестого этажа на улицу, поднимаю глаза и любуюсь темнеющим небом с оранжевыми и пурпурными всполохами. Трамвай движется по Сент-Чарльз, но вскоре останавливается у зеленой полоски газона, разделяющей бульвар.

Почему Дороти так настойчива? Я рассказала ей о своем прошлом в тот день, когда мы встретились в фойе дома «Эванджелин». Мы тогда поболтали минут десять, потом она предложила мне подняться наверх.

– Номер моей квартиры два-семнадцать. Выпьешь со мной коктейль? Приготовлю нам «Рамос Физз», согласна?

Дороти мне сразу понравилась. Я определила, что ее личность состоит из двух частей меда и одной бурбона – она из тех людей, которые прямо смотрят в глаза, и мне казалось, я знаю ее всю свою жизнь.

Мы сидели в креслах – одно не похоже на другое – и пили восхитительный старый орлеанский коктейль, приготовленный из джина, сливок и цитрусового сока. Медленно потягивая напиток, Дороти рассказала мне, что в разводе уже тридцать четыре года, что на двадцать лет дольше ее замужества.

– Стивен – любитель женских прелестей, а тогда мастэктомию не делали так аккуратно, как сейчас. Было трудно, но я справилась. Интересы молодой девушки с юга сузились до желания добиться положения в обществе, пока не удастся найти нового мужа и отца для Джексона. Моя мама пришла в ужас, узнав, что я осталась одна и выбрала для себя работу школьной учительницы английского в Уолтер-Коэн. Прошли годы, и я поняла, что двадцать лет пролетели, как легкий летний дождик.

Она рассказывала о своем детстве, о том, как росла в Новом Орлеане в семье известного акушера.

– Папа был чудесным человеком, – вспоминала Дороти. – Но маме казалось, что быть женой акушера не слишком престижно, ведь ее семья жила в одном из шикарных особняков на Одюбон-Драйв. Амбиции отца не дотягивали до ее желаний.

Видимо, тогда «Рамос Фризз» незаметно ударил мне в голову, потому что я неожиданно поняла, что рассказываю Дороти о своей семье, а подобное случалось со мной крайне редко.

Мне было одиннадцать, когда отца продали, он перешел из «Атланта брэйвз» в «Детройт тайгерз». За шесть недель моя жизнь здорово изменилась. Родители купили дом в респектабельном пригороде Блумфилд-Хиллз и отдали меня в крутую школу для богатых девочек. В первый же день я поняла, что никогда не стану своей в этом сплоченном кругу шестиклассниц. Потомкам Генри Форда и Чарльза Фишера не было дела до тощей новенькой, чей отец оказался рядовым игроком в бейсбол из Скулкилл-Каунти в Пенсильвании. По крайней мере, так решила заводила всех девочек Фиона Ноулс. Остальные пятнадцать шли за ней, как крысы за Нильсом.

В то время моя мама – дочь шахтера – была моей единственной подругой. Ей было всего тридцать один год, и она была хороша собой. В нашем районе мама стала таким же изгоем, как и я.

Она сидела у окна, задумчиво смотрела куда-то вдаль и курила. К сожалению, у нас не было выбора. Отец обожал бейсбол, а мама, так и не получившая никакого образования, любила папу. По крайней мере, я так думала.

Мой мир рухнул холодным ноябрьским вечером, через тринадцать месяцев после нашего переезда. Я сидела за кухонным столом, смотрела, как за окном падает снег, и жаловалась маме на нескончаемую вереницу серых, холодных дней и приближающуюся зиму. Мы обе скучали по нашему дому в Джорджии, любили вспоминать голубое небо и теплый бриз. Тогда впервые мама со мной не согласилась.

– Тебе не стоит быть такой категоричной, – сухо произнесла она. – Конечно, климат на юге лучше, но это не так важно. Тебе просто надо изменить свое отношение.

Я скривилась, чувствуя себя обиженной, даже подумала, что потеряла единственного союзника, но возразить мне не удалось – в следующее мгновение на пороге появился улыбающийся отец. В сорок один год он был самым возрастным игроком высшей лиги. Первый его сезон в Детройте прошел неудачно, и это отразилось на его настроении. Он весело подхватил маму и закружил ее по комнате.

– Мы возвращаемся домой! – закричал он. – Перед тобой главный тренер «Пантерз»!

Я понятия не имела, кто такие «Пантерз», но отлично помнила, где мой дом. Атланта! Несмотря на то что мы прожили в Джорджии всего два года, я считала ее своей. Там мы были счастливы, устраивали барбекю и вечеринки с соседями, проводили выходные в Тайби-Айленд.

Мама нахмурилась и оттолкнула отца.

– От тебя разит, как из бочки.

Ему, кажется, было все равно. Впрочем, и мне тоже. Я бросилась к отцу, он подхватил меня, и я с удовольствием вдыхала запах «Джек Дэниелс» и сигарет «Кэмел». Меня очаровывал и восхищал этот большой красивый мужчина. Я посмотрела через его плечо на маму, уверенная, что она кружится в танце, но она стояла, упершись руками в край раковины, и молча смотрела в окно.

– Мама! – крикнула я, вырываясь из объятий отца. – Мы возвращаемся домой. Разве ты не рада?

Она повернулась к нам, и я увидела, что ее лицо покрылось красными пятнами.

– Иди в свою комнату, Анна. Нам с твоим отцом надо поговорить.

Голос звучал глухо, я сама говорила так, когда была готова расплакаться. Я нахмурилась. Что случилось? Это же такая чудесная возможность уехать из Мичигана. Мы вернемся в Джорджию, где небо голубое и ярко светит солнце, а девочки в школе меня любят.

Фыркнув, я выбежала из кухни, но не поднялась к себе в спальню, а спряталась за диваном в гостиной и принялась из темноты слушать, о чем говорят родители.

– Тренерская работа? – донеслись до меня слова мамы. – С чего это вдруг, Джон?

– Ты несчастлива здесь, Сьюзен, и никогда этого не скрывала. К тому же, знаешь ли, я уже стар для игры, а тренерская работа – большая удача. Через несколько лет я смогу претендовать на место в высшей лиге. Денег нам хватит, даже если я больше не буду работать ни одного дня в жизни.

– Это снова из-за выпивки?

– Нет! – неожиданно громко выкрикнул отец. – Черт возьми, я думал, ты обрадуешься.

– Я подозреваю, ты чего-то недоговариваешь.

– Подозревай все, что хочешь. Мне предложили место, и я согласился. Я уже дал ответ.

– Не обсудив со мной? Как ты мог?

Я невольно вздрагиваю. Что так расстраивает маму? Ей ведь тоже здесь не нравится. Папа сделал это для нее – для нас, она должна прыгать от счастья.

– Мне никогда не удается тебя порадовать. Чего же ты хочешь, Сьюзен?

Я чувствовала, как горько плачет мама. Мне хотелось подбежать к ней, пожалеть, успокоить, но я зажала рот ладонью и ждала, что будет дальше.

– Я… я не могу уехать.

Папа говорил так тихо, что мне пришлось напряженно прислушиваться.

– Господи. Ты серьезно?

Затем я услышала странный звук, словно рев раненого зверя. Сдавленно рыдая, отец умолял маму поехать с ним. Говорил, что она ему нужна, что он ее любит. Меня переполнял страх, душу охватила паника. Я никогда не видела, чтобы отец плакал. Он был сильным и всегда сдержанным. Жизнь моя рушилась. Высунувшись из укрытия, я увидела, как мама поднимается по лестнице, через минуту хлопнула дверь спальни. В кухне стул царапнул пол. Я представила, как папа садится на него и прячет лицо в ладонях. Затем это началось снова – вой человека, только что потерявшего свою любовь.

Через неделю тайна была раскрыта. Моего отца опять продали, но на этот раз его жена. Она нашла ему замену по имени Боб – мастера по обучению в деревообрабатывающей мастерской, подрабатывающего в несезон плотником.

Методист из моей школы дала маме его телефон, когда прошлым летом она собралась сделать ремонт в кухне.

В итоге я все же получила то, о чем мечтала, и переехала в Атланту к папе, но этого пришлось ждать еще девять месяцев. Моя мама осталась в Детройте с мужчиной, которого любила больше папы. И больше меня.

А теперь я должна быть с ней милой и вежливой? Дороти не знает и половины правды. Вся известна лишь четверым, и один из них уже мертв.

Я пыталась рассказать историю своей жизни Майклу в надежде, что он меня пожалеет. Это было на нашем третьем свидании, когда мы ужинали в «Арно». Потом мы сидели в моей гостиной и пили «Приммз». Он рассказал мне трагическую историю о том, как погибла в аварии его жена, и мы оба плакали. Раньше я никому не раскрывала своей тайны, но в тот вечер чувствовала уверенность, что поступаю правильно, мне было тепло и уютно рядом с Майклом. Я начала с самого начала, но закончила, умолчав о случае с Бобом.

– Я переехала в Атланту вместе с папой. Первые два года я виделась с мамой раз в месяц, всегда на нейтральной территории – как правило, в Чикаго. Не могу сказать, что мне не хотелось побывать у нее дома, просто не разрешал отец. Он всегда старался меня защитить, признаться, это меня восхищало. Когда мама жила с нами, я не была близка с папой. Рядом всегда была мама, а он находился на левом поле – в прямом и переносном смысле. Он редко бывал дома, куда-то уезжал или был на тренировке, а еще чаще в баре.

Майкл вскинул бровь.

– Да. Папа любил повеселиться. Любил виски. – Я потупила взгляд, стыдясь того, что пытаюсь что-то скрыть, так отзываюсь о человеке, которому больше подошло бы определение «алкоголик». Голос срывается, и я замолкаю на несколько минут, собираясь с силами, чтобы продолжить: – Вот так. После окончания школы я с ней не виделась и не разговаривала. Но я в порядке, правда, все хорошо. Не понимаю, с чего вдруг я сейчас расплакалась.

– Это тяжело. – Майкл обнимает меня за плечи и притягивает к себе. – Не думай об этом, дорогая. Твоя мама просто запуталась. Если бы она только знала, какого прекрасного человека оставила.

Он поцеловал меня в макушку, и этот трогательный, почти отеческий жест взволновал мою душу.

Тогда еще были живы воспоминания о расставании с Джексоном – прошел всего год, и рана в сердце не зажила.

Неудивительно, что тебе так просто расстаться со мной, Анна. Мы никогда по-настоящему и не были вместе.

Впервые в моей жизни кому-то удалось разрушить стену, которую я так тщательно возводила, чтобы уберечь свое сердце. Слова тогда слетели с языка прежде, чем я успела подумать, правильно ли поступаю.

– Он… ее друг… Боб, он трогал меня. Мама мне не поверила. Поэтому я и уехала из Мичигана. Но мама осталась с ним…

Ужас на лице Майкла заставил меня замолчать.

– Я хочу дать тебе совет, Анна. Есть вещи, которые тебе лучше хранить в тайне. Ты человек публичный, надо думать об имидже.

Я посмотрела на него с удивлением.

– Имидже?

– Я просто советую. У тебя имидж милой девушки, у многих есть такая приятная соседка. У такого человека хорошие манеры и безупречное прошлое. Таков твой образ. И не стоит давать повод думать, что этот образ придуман.

«Анна!

Нам очень приятно, что Вас заинтересовало наше предложение. Вся наша команда была в восторге от Вашей идеи. Встреча с Фионой Ноулс идеально вписывается в концепцию шоу, а Ваше личное участие придаст нужные акценты.

Моя помощница Бренда Старк вскоре с Вами свяжется. Она планирует организовать собеседование 7 апреля.

С нетерпением жду встречи,

Джеймс».

– Черт! – вскрикиваю я, глядя на экран ноутбука. – Я скажу, что заболела.

Джейд постукивает пальцем по кисточке с рассыпчатой пудрой, стряхивая излишки на мой халат.

– В чем дело?

Нахожу и открываю документ в папке.

– Посмотри, Джейд. Помнишь предложение, которое я отправляла на WCHI? Похоже, оно им понравилось. Но, знаешь, я ведь там многое придумала. Я не собираюсь признаваться им, что прошло два года, прежде чем я отправила Фионе ее камень. И мама… в письме я указала, что мама придет на шоу. Это ложь. Я не отправляла ей камень. Это я тоже придумала.

Джейд кладет руку мне на плечо.

– Эй, успокойся. Это ведь всего лишь идея. Кто сказал, что они обязательно будут снимать.

– Неизвестно, – говорю я, пожимая плечами. – Но мне стыдно. А что, если они спросят?

– Так отправь ей камень.

– Маме? Нет. Нет и нет. Я не могу просто так отправить камень. Я столько лет ее не видела.

Джейд смотрит на меня в зеркало.

– Можешь. Если захочешь. – Она берет баллончик с лаком для волос и хорошенько встряхивает. – Впрочем, меня это не волнует. Я врать не умею, надеюсь, эта работа тебе не достанется.

– Не достанется работа? – В дверном проеме появляется Клаудия, одетая в сливового цвета платье-футляр. Ее спадающие на плечи кудри напоминают мне о кукле Барби, которая у меня была когда-то в детстве.

– А, привет, – киваю я. – Это работа в…

– Нигде, – перебивает меня Джейд. – Что тебе надо, Клаудия?

Я встаю с кресла.

– У меня сегодня такая глупая тема: средство от комаров с лучшим запахом. – Она протягивает нам два пузырька. – Хотела услышать ваше мнение, дамы.

Она сует в лицо Джейд одну бутылочку, потом вторую с распылителем.

– Первый, – говорит Джейд и отворачивается.

Я подозреваю, что она даже не понюхала, просто хочет скорее отделаться от Клаудии.

– А тебе, Анна?

Откладываю ноутбук и беру пузырек.

– Неплохо.

Клаудия распыляет второй прямо мне в нос.

– Ох. – Я чихаю. – Непонятно.

– Да? – Клаудия подходит ближе, поднимает руку с пузырьком, и мне в глаза словно врезаются сотни иголок.

– Вот черт! – Спешу закрыть глаза руками.

– Ой, прости, пожалуйста, Анна.

– Черт! – кричу я. – Черт! Черт! Глаза горят!

– Иди сюда, – зовет меня Джейд. – Надо промыть.

Я слышу тревогу в ее голосе, но не могу поднять веки. Джейд берет меня за руку и ведет к раковине. Глаза отказываются открываться, по щекам текут слезы.

– Мне так жаль, – снова и снова повторяет Клаудия.

– Все в порядке. – Я склоняюсь над раковиной. – Не волнуйся.

Слышу шаги и понимаю, что в комнату кто-то вошел. Судя по торопливой походке, это Стюарт.

– Что у вас тут происходит? Бог мой! Что с тобой такое, Фарр?

– Клаудия брызнула… – начинает Джейд, но я ее перебиваю:

– Средство от комаров попало в глаза.

– Отлично. У тебя через десять минут эфир.

Я чувствую, что он уже стоит рядом со мной, и представляю, как склоняется над раковиной, чтобы я его лучше слышала.

– Бог мой! Только взгляни на свое лицо. Уродина!

– Благодарю, Стюарт. – Я могу только догадываться, как выгляжу с красными, воспаленными глазами и стекающим по лицу макияжем. Но разве так необходимо об этом говорить!

– Итак, – продолжает Стюарт, – Клаудия, ты должна начать шоу. Будешь вести, по крайней мере, до того времени, пока она не станет похожа на человека.

Я поднимаю голову и слепо оглядываюсь по сторонам.

– Подождите. Нет. Я…

– Конечно, – произносит Клаудия. – Буду рада помочь Анне.

– Дайте мне пару минут, – говорю я и стараюсь поднять веки пальцами.

– Ты молодец, Клаудия, – говорит, словно не замечая меня, Стюарт. – Умеешь работать в команде. – Слышу, как его лоферы поскрипывают уже где-то у двери.

– Фарр, у тебя сегодня выходной. В следующий раз не будь такой беспечной.

– Об этом не волнуйтесь, – с кривой ухмылкой произносит Джейд. – И Стюарт, захватите с собой эту дрянь.

Слышу, как Клаудия, задохнувшись, пытается что-то сказать.

– Джейд! – одергиваю я подругу.

На несколько секунд в комнате повисает напряженное молчание.

– Этот мерзкий спрей от комаров, – добавляет Джейд, и я слышу, как она передает его Стюарту.

Вскоре дверь закрывается, и мы остаемся одни.

– Какая коварная стерва! – Джейд не может сдержаться.

– Прекрати, – успокаиваю ее я, накладывая ватные диски на глаза. – Неужели ты думаешь, что она это сделала специально?

– Солнышко, тебе известно такое слово ма-ни-пу-ли-ро-вать?

Глава 7

Две недели спустя, в среду утром я прибываю в аэропорт О’Хара. На мне темно-синий костюм и туфли на каблуках, на плече висит дорожная сумка. Меня встречает крепкий мужчина с табличкой «Анна Фарр/ WCHI».

Мы выходим из здания на улицу, и холодный ветер едва не сбивает меня с ног.

– Я думала, у вас уже весна, – говорю я и поднимаю воротник плаща.

– Добро пожаловать в Чикаго, – отвечает он и кладет мою сумку в багажник «кадиллака».

Мы едем по шоссе А-90 в главный офис WCHI на Логан-сквер. Я засовываю ладони между коленями, надеясь согреться, и пытаюсь успокоиться и настроиться на встречу. Чтобы отвлечься, смотрю в окно, на затянутое тучами небо и падающие на асфальт снежинки, перемешанные с каплями дождя.

Мы проезжаем пригород с его кирпичными домами и пристроенными к ним гаражами, и я невольно вспоминаю Джека. Как глупо. Джек живет в центре города, а не на окраине, но сама атмосфера Чикаго навевает мысли о том, какой могла быть наша жизнь, если бы он меня не предал. Возможно, я поддалась бы его мольбам и осталась с ним, мы жили бы в одном из этих уютных домиков. Была бы я сейчас счастливее, если бы не придала значения его выходке с той девицей? Нет. Отношения, построенные на недоверии, лишены будущего. Рассеянно глядя в окно, я достаю из сумки телефон и набираю номер единственного человека, который может по мне скучать.

– Дороти, это я.

– О, Анна, как я рада тебя слышать. Представляешь, сегодня утром я получила еще один мешочек с Камнями прощения. Патрик Салливан – ты его знаешь, тот джентльмен с низким голосом. От него всегда пахнет так, будто он только вышел от парикмахера.

Я улыбаюсь, слушая описания Дороти, они всегда связаны с запахами и звуками, а не с визуальными образами.

– Да, я помню Патрика. Он прислал тебе камни?

– Прислал. Просил прощения за «годы забвения», как он выразился. Видишь, жизнь опять нас свела. Он коренной новоорлеанец, как и я. У нас был роман, давно, еще в Тулейне, все было прекрасно до того дня, как он решил подать заявление на обучение со стипендией в Тринити-Колледж в Дублине. Мы расстались вполне мирно, но я никак не могла понять, почему он разорвал отношения столь внезапно. Мне казалось, мы любили друг друга.

– И он попросил прощения?

– Да. Бедняга нес на себе тяжкий груз все эти годы. Понимаешь, мы оба хотели уехать в Тринити, провести вместе лето в Ирландии, изучать поэзию, гулять по живописным окрестностям. Это так романтично. Мы вместе часами писали очерки. Господи, мы тогда доверху заполнили мусорную корзину испорченными листами. Вечером перед финальным днем подачи мы читали друг другу свои творения, и я плакала, когда слушала его новеллу.

– Было так трогательно?

– Нет. Это было ужасно. Я не сомневалась, что он никогда не получит положительный ответ, и очень страдала. Ночью я не сомкнула глаз и была очень удивлена, когда узнала, что он выиграл поездку. У меня же, напротив, имелись все шансы, будь я только немного смелее. Но ехать без Пэдди мне не хотелось, кроме того, я понимала, что если одна получу возможность поехать, то разобью ему сердце. Наутро я приняла решение и не стала подавать заявление.

– И он воспринял это спокойно?

– Я ему так и не призналась. Мы вместе пошли к почтовому ящику, чтобы отправить письма, но я бросила пустой конверт. Через три недели Пэдди сообщил мне радостную новость. Его приняли.

– Приняли? Так вы могли бы поехать вместе!

– Его родители были счастливы. Сын будет учиться в той стране, откуда их корни. Мне с большим трудом удавалось скрыть удивление и… разочарование. Пэдди был на седьмом небе и не сомневался, что и я скоро получу положительный ответ. Конечно, я не могла признаться, что так мало верила в его успех, что сама лишила себя шанса. Подождав пару дней, я сообщила ему, что мою просьбу отклонили. Пэдди очень переживал, клялся, что не поедет один.

– Получается, что вы оба проиграли.

– Нет. Я уговорила его, сказала, что глупо упускать такую возможность, обещала ждать его возвращения в сентябре. Я сама настояла, чтобы он поехал.

– И он уехал?

– Да. В июне. Больше я его не видела. Двадцать пять лет он жил в Дублине. Стал архитектором. Женился на ирландской девахе, у них три сына.

– И сегодня он прислал извинения за то, что бросил тебя?

– Как и я, Пэдди понимал, что его очерк вряд ли понравится, кроме того, ему действительно не хотелось со мной расставаться. Но ему нужна была помощь, сам бы он не справился. Поэтому он взял одно из тех сочинений, что я выбросила в корзину, и переписал. Видимо, это было прекрасное сочинение на тему важности семейных ценностей и возвращения к истокам. Я не помню, что писала такое. И теперь он решил мне во всем признаться. Представляешь? Он столько лет хранил эту тайну.

– Что ты ему ответила?

– Разумеется, простила. Я и много лет назад его простила бы, если бы он извинился.

– Разумеется. – Я невольно задумываюсь, что было бы, если бы Патрик дорожил любовью Дороти. – Удивительная история.

– Эти камни, Анна, вызвали больший ажиотаж, чем появление нового мужчины в нашей обители, – смеется Дороти. – В нашем возрасте камни дают возможность очиститься, так сказать, пока не опустился занавес после финального акта. Великолепный подарок от этой милой мисс Ноулс. Несколько человек собрались отправиться на встречу с Фионой в «Октавия-букз» двадцать четвертого числа. Мэрилин тоже поедет. Может, и ты составишь нам компанию?

– Возможно, – говорю я, – но пока не могу сказать точно. По-моему, камни не могут снять с человека вину за украденный очерк. Мне кажется, люди уцепились за эти камни, потому что они дают возможность слишком легко получить прощение.

– Знаешь, я тоже думала об этом. Некоторые грехи слишком велики не то что для камня, даже для валуна. Во многих случаях просто попросить прощения недостаточно. Мы заслуживаем определенного наказания.

Я думаю о матери, и сердце начинает биться чаще.

– Согласна.

– Вот почему я еще не отправила камни Мэри. Мне надо сделать что-то такое, что действительно поможет мне искупить вину. – Голос Дороти становится тише, словно мы с ней заговорщики. – А как ты? Еще не связалась с мамой?

– Дороти, прошу тебя, ты ведь почти ничего не знаешь.

– А ты знаешь? – спрашивает она таким тоном, словно я ее ученица, а она строгая учительница. – «Сомнение – неприятное состояние, но уверенность – это абсурд». Это слова Вольтера. Прошу тебя, не будь столь уверена в собственной правоте, Анна. Надо выслушать и другую сторону – твою маму.

Через сорок минут машина останавливается у вытянутого двухэтажного кирпичного здания. Наша студия в Новом Орлеане поместилась бы на одном этаже одного крыла этого монстра. У входа, окруженного высокими елями, висит табличка: «WABC». Ступаю на мокрый асфальт и делаю глубокий вдох. Шоу начинается.

Джеймс Питерс проводит меня в переговорную, где нас уже ждут пять высших руководителей канала – трое мужчин и две женщины. Я готовлюсь к тому, что меня будут поджаривать на вертеле, но вместо этого у нас получается спокойный и приятный разговор, словно мы уже коллеги. Мне задают вопросы о Новом Орлеане, о моих интересах, о том, как я веду свое шоу, какие гости у меня бывают.

– Нас больше всего заинтересовала ваша идея, – говорит Хелен Камп, сидящая от меня дальше всех. – Здесь, на Среднем Западе, Фиона Ноулс буквально с ума всех свела со своими Камнями прощения. А то, что вы знакомы и были в числе тех, кому она отправила свои камни, делает историю еще более увлекательной. Мы будем рады снять эту программу, если вы станете у нас работать.

В горле встает ком.

– Отлично, – с трудом выговариваю я.

– Расскажите, что произошло, когда вы получили камни? – вступает в разговор седовласый мужчина, чье имя я не запомнила.

Я чувствую, что краснею. Черт! Со мной происходит то, чего я так боялась.

– Я получила письмо по почте и сразу вспомнила Фиону, девочку, которая постоянно издевалась надо мной в шестом классе.

Ян Хардинг, вице-президент по маркетингу:

– Любопытно, вы сразу отправили ей камень или раздумывали несколько дней?

– Или недель, – добавляет мистер Питерс, словно большего ожидания и предположить невозможно.

Я нервно смеюсь.

– Им пришлось подождать несколько недель. – Не стоит уточнять, что этих недель было сто двенадцать.

– А второй камень вы отправили матери? – спрашивает Хелен Камп. – Вам было просто это сделать?

Господи, нельзя ли поскорее закончить этот разговор. Я невольно прикасаюсь к кулону с сапфиром и бриллиантами, ставшему моим талисманом.

– Книга Фионы Ноулс меня действительно тронула, – говорю я и вспоминаю любимую цитату Дороти. – «Пока ты не зажжешь свет везде, где только можно, чтобы отступила тьма, ты никогда не сможешь отыскать дорогу».

На глаза наворачиваются слезы. Пожалуй, впервые я до конца осознаю смысл этих слов. Я так и не смогла отыскать свою дорогу. Я потерялась в темноте. Зачем я сижу здесь, рассказываю глупую историю о прощении, лгу всем этим людям?

– Мы рады, что вы нашли свой путь, – говорит Ян. – А мы нашли вас, – добавляет он, чуть подавшись вперед.

Я сижу рядом с Джеймсом Питерсом на заднем сиденье такси, мчащегося по Фуллертон-авеню к Кинзи-Чоп-Хаус, где за ланчем мы должны встретиться с двумя ведущими телеканала.

– Вы были молодцом, Анна, – бодро говорит он мне. – У нас прекрасная команда, надеюсь, вы впишетесь.

Конечно, если кому-то может подойти лгунья. Какого черта я выбрала идею с этими камнями? Ведь ни за что не смогу пригласить маму на шоу.

С улыбкой поворачиваюсь к Питерсу.

– Благодарю. Ваша команда действительно впечатляет.

– Буду с вами откровенен. У вас лучшее предложение из всех, которое мне попадалось. И вы потрясающе смотритесь в кадре. Я следил за вами почти десять лет. В Новом Орлеане живет моя сестра, она говорит, вы там настоящая звезда. Но последние три месяца ваши рейтинги падают.

Я едва сдерживаю стон. Как бы мне хотелось рассказать сейчас о своих отношениях со Стюартом, пожаловаться, что он выбирает идиотские темы, но это будет выглядеть так, словно я защищаюсь. В конце концов, я выпускаю собственное шоу – «Шоу Анны Фарр».

– Верно. Бывали времена и получше. Вся ответственность лежит на мне.

– Я знаком со Стюартом Букером. Работал с ним в Майами перед тем, как перебрался сюда. Вы губите свой талант на WNO. Здесь вы сможете расправить плечи, с вашим мнением станут считаться. Настанет день, и вы будете в нашей команде, тогда мы снимем программу о Фионе Ноулс. Обещаю вам.

Сердце подпрыгивает к горлу.

– Приятно слышать, – улыбаюсь я, ощущая при этом восторг от победы и панический страх одновременно.

Эти эмоции не оставляют меня до девяти вечера, когда вхожу в фойе небольшого бутик-отеля на Оук-стрит. Бросаюсь к стойке регистрации, но думаю о том, как бы поскорее уехать отсюда, забыть об этом городе и собеседовании. Поднявшись в номер, я сразу звоню Майклу, говорю, что вернусь завтра рано утром и непременно буду готова ко времени нашего субботнего свидания.

Мысли об этом поднимают мне настроение.

Изначально я заказала обратный билет на воскресенье, поскольку Майкл и Эбби собирались прилететь сюда на выходные, но перед отъездом Майкл позвонил и сказал, что дочь неважно себя чувствует и они решили отменить поездку.

Я хотела сказать Майклу, что он может прилететь один, ведь он собирался навещать меня в выходные, но передумала. Ведь Эбби нездорова – или, по крайней мере, так говорит, – а какой отец уедет из дома, если ребенок болен? Грустно усмехаюсь и качаю головой. Один Бог знает, какой холодный расчет движет этим ребенком.

Спускаюсь в фойе и направляюсь к выходу, но в какой-то момент вижу его. Он сидит в кресле и говорит по сотовому телефону. Я замираю на месте. Но он замечает меня, поднимается и ленивой походкой направляется в мою сторону.

– Привет, – говорит он, убирая в карман телефон.

Время замедляет свой ход. Я мгновенно узнаю его кривую улыбку, отмечаю, что волосы его растрепаны больше, чем обычно. Но южное очарование, которое заставило меня влюбиться в него почти мгновенно, по-прежнему с ним.

– Джек, – киваю я. Мне неожиданно становится легко и спокойно. – Что ты здесь делаешь?

– Мама сказала, что ты в городе.

– Ну, разумеется. – Мне больно оттого, что Дороти до сих пор надеется, что мы с Джеком каким-то образом помиримся и опять будем вместе.

– Мы можем где-нибудь поговорить? – предлагает он, указывая большим пальцем на лифт. – Там есть бар. Этажом ниже. – Он говорит так, будто это вполне естественно – проводить время с бывшим в незнакомом баре чужого города.

Мы устраиваемся на диване в форме подковы, и Джек заказывает два джина с мартини.

– Один со льдом, – говорит он.

Я впечатлена, что он помнит, но я уже не та, что была во времена, когда мы встречались. Этот коктейль уже давно не мой любимый, я предпочитаю что-то полегче, например водку с тоником. Разумеется, Джек об этом не знает, мы не выпивали с ним более двух лет.

Джек рассказывает о своей работе и жизни в Чикаго.

– Ужасно холодно. – Он сопровождает фразу своей фирменной усмешкой, но глаза его при этом остаются грустными. Они теперь всегда такие, и мне сложно к этому привыкнуть. Когда мы были вместе, особенно в начале романа, когда все еще было замечательно, его взгляд всегда лучился весельем. Невольно задаюсь вопросом, не я ли в ответе за то, что эта радость исчезла. Джек улыбается мне и поднимает бокал.

– За старых друзей, – говорит он.

Я внимательно разглядываю сидящего передо мной мужчину, которого считала своим мужем. Смотрю на его румяные щеки, изогнутые в усмешке губы, покрытые веснушками руки с искусанными ногтями. Он такой настоящий. Я испытываю к нему симпатию, несмотря на предательство. Некоторые друзья похожи на старый любимый свитер. Мы редко надеваем его, предпочитая рубашки и футболки, но знаем, что старый свитер лежит в дальнем углу шкафа, такой удобный и родной, и он непременно согреет в ветреные, холодные дни. Джек Руссо для меня такой свитер.

– За старых друзей, – поддерживаю я, ощущая накатывающую ностальгию. Отделываюсь от нее очень быстро, ведь у меня теперь есть Майкл.

– Рад тебя видеть, – говорит Джек. – Ты потрясающе выглядишь, Анна. Слишком худая, но зато счастливая. Ты ведь счастлива, верно? Ты не забываешь поесть?

– Ем за двоих, – смеюсь я.

– Хорошо. Отлично. Похоже, мистер Правый сделал тебя счастливой.

Меня смешит его желание поддеть.

– Тебе он понравился бы, Джек. Он действительно заботится о людях.

«И обо мне», – добавляю я про себя. Не стоит расстраивать такими словами Джека.

– Я живу, иду вперед, и ты должен.

Он вертит в пальцах зубочистку с оливкой, и я вижу, что он о чем-то напряженно думает. Умоляю, только не надо возвращаться к прошлому!

– У твоей мамы все хорошо, – стараюсь я сменить тему. – У нее новое увлечение – Камни прощения.

– Я знаю, – смеется Джек. – Она на днях отправила мне мешочек и письмо на трех страницах с извинениями. Добрейший человек на свете просит у меня прощения.

Я улыбаюсь.

– Уже жалею, что рассказала ей об этих камнях. Она не расстается с этими мешочками, как и с шоколадом «Дав», который она всегда хранила около телевизора.

Джек кивает.

– Мне нравится эта идея. Я отправил свой камень отцу. Знаешь, он ведь женился во второй раз еще в 1990-м, я тогда отказался пойти на свадьбу.

– Ты думал о маме. Я уверена, отец тебя понял.

– Да, но ему было неприятно. Он по-настоящему счастлив с Шерон, сейчас я его понимаю. Знаешь, мне кажется, очень важно иметь возможность попросить прощения. Надеюсь, и мама когда-то сможет простить папу.

– Может, он никогда не просил у нее прощения?

Джек пожимает плечами.

– Может быть. Мне кажется, мама увлеклась одним мужчиной.

– Мужчиной? Твоя мама?

– Он живет в их доме. Мистер Салливан.

– Ты думаешь, у нее опять роман с Патриком Салливаном?

– Да. Я чувствую. Знаешь, после расставания с отцом у нее никого не было. Может, она всю жизнь ждала Салливана? Возможно, он единственный, кому удалось ее встряхнуть.

– Встряхнуть? Да ты романтик!

– Что? – спрашивает он с улыбкой, и над скулами появляется множество лучиков. – А мне удалось встряхнуть тебя.

– Немедленно прекрати, Руссо. – Я округляю глаза, но мне приятно шутить и смеяться вместе с Джеком.

– Я хотел сказать, мама заслужила немного любви, а этот Салливан, кажется, может дать ей все, что нужно. – Он пристально смотрит на меня. – Ты ведь знаешь, человек никогда не перестает любить.

В его словах я чувствую укор и поспешно отвожу взгляд.

– Пожалуй, мне пора, – говорю я и отставляю бокал.

Джек хватает меня за руку.

– Нет. Я хотел… мне надо поговорить с тобой.

Я ощущаю тепло его руки и вижу мольбу во взгляде. Сердце начинает биться чаще. Боже, надо сделать вид, что мне все равно.

– Твоя мама говорила, что с работой у тебя все в порядке. Ты не нашел места, где откроешь заведение «У Тони»? – Джек мечтал объехать весь мир в поисках идеального ресторана – местечка в стиле Тони Сопрано, – где убийцы собираются выпить мартини и приходят женщины в красных сапогах. Он говорил, что, если найдет такой, непременно купит его и назовет «У Тони».

Джек не выпускает мою руку и смотрит не моргая.

– Я женюсь, Анна.

– Что?

Вижу, как дрогнули мышцы на лице. Он молчит, лишь едва заметно кивает.

Вырываю руку. Мне неожиданно становится холодно. Мой любимый свитер не помогает.

– Поздравляю, – говорю я, с трудом разжав губы, и поднимаю бокал. Рука дрожит, и я проливаю немного на стол. Беру салфетки и обхватываю бокал двумя руками. Все эти манипуляции помогают мне хоть чем-то себя занять, пока я справляюсь с эмоциями.

– Знаешь, я решил, что ты должна знать. Я ведь дал тебе миллион шансов все вернуть. – Джек вздыхает. – Господи, как все глупо. Знаешь, Холли классная. Она тебе понравится. – Он широко улыбается. – А самое главное, что я ее люблю.

Мне опять становится трудно дышать. Холли. Он любит ее.

– А мама? – спрашиваю я дрожащим голосом. – Она знает?

– Она знала, что мы встречаемся, но не представляла, до какой степени серьезно. Мы решили для начала сказать тебе. Она беременна. Холли, конечно, а не мама.

Увидев на лице Джека счастливую улыбку, я неожиданно начинаю рыдать.

– О, прости, – бормочу я сквозь слезы. – Отличная новость. Не понимаю, что со мной. – Джек протягивает мне салфетку, и я промокаю глаза. – Малыш. Как прекрасно!

Ничего прекрасного. Похоже, я совершила серьезную ошибку.

– Мне жаль, что у нас так все сложилось, Анна. Ты была такая… непреклонная. У тебя нет полутонов, только черное и белое. Ты слишком резка и категорична в своих оценках.

Я поднимаю на него глаза.

– Резка? Ты переспал со стажером.

Джек поднимает палец.

– Один раз, о чем потом пожалел. Но дело не в этом. Просто я не подхожу тебе, Анна.

Как мило с его стороны дать мне возможность сохранить лицо. Как же я его люблю.

– Конечно нет. – Я улыбаюсь во весь рот. – Эти слезы только для того, чтобы тебя порадовать. – Я смеюсь и всхлипываю, смеюсь и всхлипываю. – Откуда тебе знать, подходишь ты мне или нет? Как ты можешь судить? – Я закрываю лицо руками.

Джек гладит меня по плечу.

– Если бы ты любила, то никогда не позволила бы мне уйти. Я ведь сказал, любовь никогда не проходит.

Я смотрю во все глаза и думаю, прав ли он. Может, у меня просто такой характер, я не способна прощать, а возможно, и любить. Я думаю о маме.

– Внутри тебя стальной стержень, Анна. Ты не согласна сгибаться даже чуть-чуть. Полагаю, в большинстве случаев это идет тебе на пользу.

Я резко беру сумку.

– Мне пора.

– Подожди. – Джек достает несколько купюр и бросает на стол.

Иду к выходу и слышу за собой его шаги. Я почти бегу, минуя лифт, не в силах оставаться в таком небольшом замкнутом пространстве с человеком, который совсем недавно был мне почти мужем. Распахнув дверь, бегу вверх по бетонной лестнице. За спиной по-прежнему слышатся глухие удары шагов.

В коридоре Джек хватает меня за локоть.

– Анна, стой. – Он заставляет меня повернуться к нему. Взгляд его теплеет. – Он существует, Анна, человек-огонь, который растопит сталь. Но это не я, Анна. Я никогда не был таким человеком.

Глава 8

Я выжидаю сорок минут и только потом звоню Майклу. Я слишком расстроена, оттого голос мой слегка дрожит, а я не хочу, чтобы он неверно истолковал мое волнение. Мои слезы никак не связаны с моими чувствами к Джеку. К счастью, Майкл не вполне трезв и не понимает, в каком я состоянии.

– Как Эбби? – интересуюсь я.

– Отлично, – отвечает он будничным тоном, и я начинаю сомневаться, была ли девочка вообще больна. Джек прав. Я слишком резка в оценках.

Вкратце рассказываю Майклу о том, как прошло собеседование.

– Я одна из трех отобранных кандидатов. Похоже, я им понравилась, но все будет известно через несколько недель. Сам знаешь, как нескоро принимаются такие решения.

– Поздравляю. Похоже, ты победила. – Он зевает, и я представляю, как он смотрит сейчас на часы на прикроватной тумбочке. – Что-то еще произошло?

У меня такое ощущение, что я офицер, рапортующий о происшествиях за день перед начальством.

– Нет, по сути, это все.

Я не собираюсь рассказывать ему о Джеке. Да и говорить тут не о чем. Однако, поддавшись внезапному порыву, все же задаю вопрос:

– Я сложный человек, Майкл? Категоричный?

– Что?

– Я ведь могу измениться. Могу стать мягче, научиться прощать. Стать более открытой. Я действительно могу.

– Нет, милая. Ничего подобного. Ты самая лучшая.

Огромная гостиничная кровать кажется мне узкой. Тревожный сон полон образов Джека и его жены, Майкла и Эбби. Я ворочаюсь, стараясь выбросить из головы прошедшее собеседование и ложь о примирении с мамой.

Едва забрезжил рассвет, я вылезаю из пижамы и натягиваю спортивные лосины.

Я иду по дороге вдоль озера, засунув руки в карманы, и думаю о своем будущем. Что будет, если я действительно получу эту работу? Смогу ли я жить в этом городе? У меня нет здесь ни одной подруги, а теперь я потеряла и Джека.

Передо мной неспешно прогуливается привлекательная пара – женщина с каштановыми волосами и мужчина в плаще. На его плечах сидит очаровательный малыш. Что я готова отдать, чтобы поменяться с ними местами?

Я невольно начинаю думать о маме. Похоже, вся вселенная в заговоре против меня. Сначала Дороти уговаривает меня попросить прощения, потом это проклятое предложение о работе, которое заставляет меня чувствовать себя обязанной сделать первый шаг. И в довершение всего разговор с Джеком прошлым вечером и его высказывание о том, что настоящая любовь никогда не проходит. Неужели я незаслуженно строго отношусь к маме? Я выбрасываю эти мысли из головы прежде, чем успеваю прийти к какому-то выводу.

Старые мысли сменяют новые и новые. Вспоминаю мамину улыбку, с которой она смотрела на Боба, такую искреннюю и счастливую. Вспоминаю, как она каждое утро стояла у большого венецианского окна в нашей гостиной и ждала, когда появится его машина. Он тогда переделывал нашу кухню, и она, веселая, выходила ему навстречу с чашкой кофе. А в конце дня, когда Боб заканчивал работу, они пили холодный чай за домом, болтали и смеялись. Она слушала его с таким вниманием, будто его речь звучала для нее как музыка.

Она его любила. Несмотря на все ее недостатки, на то, какой она была матерью и другом, нельзя не признать, что Боба она любила всем сердцем.

Мне становится ясно, что тот плащ гнева, под которым я спряталась, похож на лоскутное одеяло, он соткан из страха и эмоций. Как страшно видеть, что твоя мать любит кого-то чужого мужчину. Тогда мне, ребенку, казалось, что ее чувства к Бобу означают отсутствие любви ко мне.

Останавливаюсь, чтобы посмотреть на серую гладь озера, разделяющую меня и маму. От порывов холодного ветра у меня начинает течь из носа. Где-то там, по ту сторону озера Мичиган, живет моя мама, живет и дышит.

Приседаю и обхватываю голову руками. А что, если она действительно пыталась со мной связаться? Смогла бы я ее простить в этом случае?

В голове всплывают слова Джека. Стальной стержень. Только черное и белое. Категоричная.

Я резко встаю, и от сильных эмоций у меня кружится голова. Оглянувшись, я поворачиваю в ту сторону, откуда пришла, и перехожу на бег.

Когда вхожу в гостиничный номер, я уже взвинчена до предела. Открываю ноутбук и через пять минут знаю ее адрес и номер телефона. В справочнике указано: Сьюзен Дэвидсон. Может, она все эти годы не меняла девичью фамилию только для того, чтобы мне было легче ее найти? Теперь она живет не в Блумфилд-Хиллз, а в Харбор-Ков. По телу бегут мурашки. Дорчестер-Лейн? Завожу адрес в Гугл и понимаю, что она живет в доме Боба, там я провела лето, когда мне было четырнадцать. Меня охватывает дрожь. Папа клялся, что мне никогда больше не придется переступить порог того дома. Трясущейся рукой я набираю номер, другой крепко сжимаю трубку цвета слоновой кости, решив позвонить с гостиничного телефона, а не с мобильного. Так она не поймет, что это я. С каждым гудком мое сердце бухает все сильнее. Раз… два…

Я невольно вспоминаю все телефонные разговоры за три года – со дня моего отъезда до шестнадцатилетия. На меня обрушивался поток вопросов, на которые я односложно отвечала. Мне не нравилось, что ее так интересует моя жизнь в Атланте, я дала себе слово не позволять ей вмешиваться. Если ей так любопытно, как я живу, пусть берет себя в руки и возвращается домой.

Наконец она отвечает:

– Слушаю.

Я открываю рот и тут же прикрываю его рукой.

– Слушаю. Говорите, – повторяет она.

Она говорит тихо, акцент, выдающий происхождение из Пенсильвании, едва уловим. Мне так хочется еще послушать голос, который не слышала с шестнадцати лет.

– Здравствуй, – тихо-тихо говорю я.

Она ждет несколько секунд, надеясь, что ей скажут что-то еще, но не выдерживает:

– Извините, кто это?

У меня перехватывает дыхание. Она не узнала собственную дочь. Впрочем, почему и нет? Я и не надеялась… наверное…

По непонятной мне самой причине это обижает. Я с трудом сдерживаю себя, чтобы не прокричать: «Я твоя дочь». Та, которую ты бросила. Но я сжимаю губы и сглатываю.

– Я ошиблась, – хрипло произношу и вешаю трубку.

Обессилев, я кладу голову на стол, и тоска наваливается на меня с полной силой.

Она же моя мать. Единственная, кого я по-настоящему любила. Поднимаюсь со стула, беру сумку и достаю мобильный телефон. На этот раз я набираю номер Дороти.

– Ты не занята? – спрашиваю я.

– Я всегда свободна для моей девочки. Что случилось, милая?

– Как ты думаешь, отец говорил правду о письмах – или письме – от мамы? Ты веришь в это, Дороти?

Сжимаю телефон и напряженно жду ответа, от которого будет зависеть очень многое.

– Милая, – ласково отвечает Дороти, – это был один из тех немногих моментов, когда я ему поверила.

Глава 9

В десять часов я приезжаю в аэропорт О’Хара. Вместо того чтобы поменять билет и вылететь домой раньше, я покупаю новый до города Гранд-Рапидс, штат Мичиган.

– Есть рейс в одиннадцать часов четыре минуты, – сообщает мне девушка за стойкой «Дельты». – Учитывая разницу во времени, вы прибудете в двенадцать пятьдесят семь. Вылет в Новый Орлеан завтра вечером, приземлитесь в двадцать два часа пятьдесят одну минуту.

Я киваю и протягиваю банковскую карту.

К выходу я подхожу за десять минут до начала посадки, сажусь в свободное кресло и открываю сумку. Однако вместо того, чтобы искать мобильный, как собиралась, я достаю бархатный мешочек. Камешек перекатывается на ладонь. Поглаживая пальцем отполированную бежевую поверхность, я думаю о Фионе Ноулс. Два года назад она выбрала этот камень для меня. И все четко спланировала. Не будь этого, я бы сейчас не сидела в аэропорту.

Изо всех сил сжимаю камень. Хочется верить, что я поступаю правильно. Господи, помоги. Пусть этот камешек позволит мне построить мост, а не стену.

Прямо передо мной сидит молодая женщина и заплетает дочери косу. Она улыбается, а девочка недовольно что-то говорит. Скорее всего, я напрасно возлагаю такие надежды на эту поездку, не думаю, что она будет удачной и мы с мамой сможем помириться.

Я убираю камень на место и наконец достаю телефон. Интересно, как отреагирует Майкл, когда узнает, что лечу в Мичиган? Помнит ли он, что я говорила ему о маме и ее друге?

Медленно нажимаю на кнопки, впервые, пожалуй, радуясь, что Майкл занятой человек. Может, мне лучше отправить сообщение?

– Анна! – восклицает он. – Доброе утро, любимая.

Черт. Ну надо же…

– Доброе утро. – Я стараюсь говорить спокойно. – Не могу поверить, что застала тебя.

– Уже бегу навстречу. Что-то случилось?

– Ни за что не догадаешься. Я лечу в Мичиган. Решила, раз уж я здесь, навещу свою мать.

Я выпалила все это на одном дыхании и теперь жду его реакции.

– Думаешь, это необходимо? – наконец раздается в трубке его голос.

– Да. Я должна попытаться ее простить. Мне надо навести порядок в прошлом, прежде чем двигаться в будущее.

Мысль, принадлежащая Дороти, позволяет мне почувствовать себя мудрее.

– Ну, если ты так решила… Только позволь дать тебе один совет. Не рассказывай об этом никому. Твоя личная жизнь – только твое дело.

– Разумеется, – говорю я и внезапно понимаю, что Майкл просто не хочет, чтобы моя репутация подпортила ему жизнь.

Прилетев, я беру напрокат машину, и к тому времени, когда все документы оформлены, на часах уже половина второго.

– Значит, до завтра? – уточняет парень за стойкой.

– Да. Я верну ее к шести.

– У вас достаточно времени. Но сегодня обещали ураган.

При слове «ураган» я представляю тропический шторм, но он протягивает мне пластиковый скребок, и я понимаю, что речь идет о снеге и льде.

– Благодарю, – говорю я и сажусь за руль «форда-тауруса». Скребок я бросаю на заднее сиденье.

Я еду на север по шоссе А-31, подпеваю Адель и периодически вздрагиваю при мысли о маме. Проходит час, и я вижу, как меняется пейзаж за окном. Местность становится холмистой, к небу поднимаются гигантские ели и березы. Каждые несколько миль замечаю у дороги оленей.

Указатель сообщает, что я на Сорок пятой параллели. Внезапно явственно слышу голос Боба, будто еду не за рулем, а на заднем сиденье олдсмобиля.

– Видишь, сестренка, ты сейчас ровно посредине, между Северным полюсом и экватором.

Можно подумать, это должно приводить меня в восторг. У него на лице тогда была улыбка, как у дельфина, и он пытался поймать мой взгляд в зеркале заднего вида, но я смотрела вниз.

Отбрасываю навязчивые мысли и стараюсь внимательнее приглядеться к пейзажу, так отличающемуся от южного. А здесь красивее, чем мне казалось. Раньше северная оторванность от мира вызывала у меня клаустрофобию, теперь же, любуясь белым снегом и зелеными деревьями, я ощущаю скорее умиротворение, нежели изолированность. Я открываю окно, и в теплое нутро автомобиля влетает освежа ющий, звонкий ветер.

Навигатор подсказывает, что я в тридцати милях от Харбор-Ков. К горлу подступает тошнота. Готова ли я? Нет, я не уверена, более того, мне кажется, к такому невозможно быть готовым.

В очередной раз прокручиваю в голове план. Я переночую в мотеле и встану рано, чтобы быть около дома до девяти часов. Боб рано уезжает на работу, и мама к этому времени должна уже встать и успеть привести себя в порядок. Очень надеюсь, что она будет рада меня видеть и пригласит в дом. Я скажу ей, что простила ее и мы обе освободимся от груза прошлого. Последний раз мы проводили выходные вместе, когда мне было пятнадцать. Кстати, мы встречались тогда в Чикаго, в городе, откуда я сейчас прилетела. Мама тогда приехала на поезде из Мичигана, а я прилетела на самолете из Атланты. Мы остановились в обшарпанном мотеле недалеко от аэропорта и ели в «Денни» неподалеку, а в город выбрались лишь однажды днем. Я увидела блузку в «Аберкомби», которая мне очень понравилась, и мама настояла, что заплатит за нее. Она открыла сумочку, и я увидела, что подкладка порвана. Она достала двадцатидолларовую купюру из потайного отделения и улыбнулась.

– Деньги на всякий случай, – сказала она. – Ты всегда должна иметь в кошельке двадцатку на всякий случай.

Я тогда не обратила внимания на ее совет, меня поразило, что у моей мамы нет денег. Я никогда не думала, что она живет бедно. Когда мы ходили по магазинам с отцом, он расплачивался картой. Неужели у мамы нет даже кредитной карты? Она ведь получила половину состояния отца при разводе. Куда она все это дела? Наверное, потратила на Боба.

Хорошо еще, что у нее нашлись деньги на дешевый мотель и двадцатка мне на кофточку. Пожалуй, мне надо было злиться на отца за то, что он допустил, чтобы его дочь провела выходные в таких условиях. Вместо этого я испытывала отвращение и нежелание повторения подобного. Вернувшись домой, я спросила у отца, почему у мамы нет денег.

– Ей не повезло, – ответил он. – Тебя не должно это удивлять.

Эта порция яда лишь усугубила положение, ведь наши отношения с мамой уже были отравлены. Я не могла простить, что она выбрала своего друга, а не меня.

Все те чувства, которые я должна испытывать к матери, – сострадание, жалость, забота, – нахлынули на меня в один момент. С каждой проезжаемой милей я все больше и больше убеждалась, что поступаю правильно. Я должна увидеть маму, должна сказать, что простила ее. В таком нер возном состоянии я вряд ли смогу дождаться утра.

Кто в мире захочет пить вино, произведенное в Северном Мичигане? Но каждые несколько миль мне попадались щиты, сообщающие об очередном винограднике. Недавно я где-то читала о том, что климат полуострова Олд-Мишен идеально подходит для выращивания винограда, но даже не представляла, что он растет здесь в таких масштабах. С другой стороны, чем людям здесь еще заняться? Поднявшись выше, я вижу наконец озеро Мичиган. Оно такое огромное, что кажется, будто перед тобой океан. Сбавляю скорость и любуюсь его синими водами. Песчаные пляжи заметены снегом, тут и там лежат огромные глыбы льда.

Я опять вспоминаю, как мы ехали в машине с мамой и Бобом и они рассказывали, как впервые увидели озеро Мичиган. Я сижу одна на заднем сиденье и отказываюсь смотреть туда, куда указывает Боб.

– Смотри, сестренка, вон оно. – Боб постоянно называл меня так, вызывая ненависть к этому прозвищу. – Разве не прекрасно?

Я не смотрела, хотя мне было очень любопытно. Я не могла доставить ему такого удовольствия. Это место должно вызывать чувство ненависти. Если мне понравится, моя решимость может ослабнуть. Тогда мне может понравиться и Боб, а папа этого не простит.

– Пойдешь со мной утром на рыбалку, сестренка? Можешь поймать окуня или даже двух. А то и сиг попадется. Ты пожаришь к ужину рыбки, да, Сьюзен? Нет ничего вкуснее сига из озера Мичиган.

Я, по обыкновению, промолчала. Неужели он действительно думает, что я встану в пять утра, чтобы с ним порыбачить? Пошел к черту, придурок.

Интересно, что могло бы произойти на этом пустынном берегу? Одна мысль заставляет меня содрогнуться. Что тогда послужило причиной? Я не знаю. Помню лишь, что в какой-то момент, незадолго до моего тринадцатилетия, Боб стал невыносим. Летом, когда я увидела его впервые в нашем доме, он мне почти понравился. Я стояла и смотрела, как он ломал шкафы в кухне. У него были мускулистые, загорелые руки. Через пару дней он дал мне защитные очки и каску и назначил своим помощником. Сказал, если я уберу за ним после окончания работы и принесу ему холодный чай, получу пять долларов. Тогда он называл меня Анной. Только после того, как стал встречаться с моей матерью, придумал мне дурацкое прозвище «сестренка». Но ничто тогда не могло заставить меня изменить решение. Он был врагом, и я с презрением относилась ко всему, что он делал, – к каждому жесту, слову, похвале.

Я испытываю шок, когда въезжаю в Харбор-Ков. Некогда сонная рыбацкая деревушка превратилась в небольшой городок. По тротуарам прогуливаются модные женщины в красивых куртках и пальто, у них в руках дизайнерские сумки. Я замечаю хорошо оформленные витрины, вижу магазин «Эппл», художественную галерею, ресторан с доской у входа, на которой написано меню дня.

Город хорош, как картинка. Передо мной сворачивает налево белый «бентли». Когда же Харбор-Ков успел стать таким шикарным местом? Неужели моя мать может позволить себе здесь жить.

Мне становится не по себе, и я изо всех сил сжимаю руль. А что, если она уже здесь не живет? Адрес из справочника мог быть старым. Что будет, если я ее не найду?

Внезапно меня осеняет. За три недели я проделала путь от ненависти к матери до щемящей тоски по ней и непреодолимого желания увидеть и простить. Как бы то ни было, мне надо дождаться утра. Я не хочу рисковать и наткнуться на Боба.

Глава 10

Я дергаюсь и нервничаю, когда веду машину по Харбор-Ков на север по Пенинсула-Драйв. За окном мелькают виноградники, и я улыбаюсь, когда замечаю вывеску «Мерло де ля Митен». «Мерло из Варежки». Смешно. Ведь варежка – одно из прозвищ штата Мичиган. Приятно, что эти виноделы с юмором относятся к своей продукции. Уже двадцать минут четвертого, и я мечтаю о бокале вина и чистой дамской комнате. Следуя указателям, поднимаюсь вверх по холму и подъезжаю к огромному, похожему на сарай зданию с большой площадкой для стоянки напротив входа.

Я выхожу из машины, потягиваюсь и вскрикиваю от удивления, когда оглядываюсь, чтобы понять, куда попала. С вершины холма узкого полуострова открывается восхитительный вид на припорошенные снегом террасы виноградников. Чудь дальше выстроились ровными рядами – как дети на школьной линейке – вишневые деревья, готовые к долгому ожиданию цветения и созревания плодов. И фоном всему этому великолепию стали синие воды озера Мичиган.

Ослепительный вид неожиданно напоминает о голоде. Спешу к входу, чтобы выяснить, открыто ли заведение. Единственное, что я сегодня ела, – маленький пакетик крекеров в самолете. Представляя себе тарелку с аппетитным сэндвичем и бокал вина, я увеличиваю темп.

Тяжелая деревянная дверь открывается со скрипом, и я оказываюсь в тускло освещенном помещении. Толстые дубовые стропила на потолке и массивные стойки подтверждают, что когда-то это был амбар. Полки по периметру уставлены бутылками с вином, на стойке возвышается старомодный кассовый аппарат, но никого из служащих не видно. Видимо, владелец не боится ограбления.

– Эй! – кричу я и прохожу сквозь арочный проем в другой зал. В огромном камине пылает огонь, деревянный пол, круглые массивные столы, но за стойкой бара, выстроенной из старых винных бочек, тоже никого нет. Все прекрасно, но не могли бы мне здесь налить бокал вина.

– Здравствуйте! – произносит мужской голос. Он выходит из-за перегородки и вытирает руки о фартук, весь покрытый розовыми пятнами.

– Добрый день, – киваю я. – Я могу у вас пообедать?

– Разумеется.

Передо мной стоит высокий мужчина, с копной непослушных темных волос, сорока с чем-то лет, и смотрит на меня так, будто действительно рад видеть. Я решаю, что он винодел.

– Присаживайтесь. – Он машет рукой в сторону столов. – Постараемся найти для вас местечко. – Он широко улыбается, и я невольно смеюсь в ответ. У бедняги не идет бизнес, но, по крайней мере, есть чувство юмора.

– Хорошо, что у вас затишье, – говорю я. Обойдя стол, я устраиваюсь на кожаном табурете, и мужчина протягивает мне меню.

– Мы не закрываемся в межсезонье. Но с начала года до мая работаем только по выходным и особым случаям.

– О, простите, я не поняла. – Я делаю попытку встать, но мужчина кладет руку мне на плечо.

– Не беспокойтесь. Я работал на кухне, придумывал новые супы. Мечтал, что сюда кто-то забредет. Согласны стать подопытным кроликом?

– Ну… в принципе да. Не возражаете, если я сначала вымою руки?

Он указывает куда-то в сторону.

– Первая дверь.

В идеально чистой туалетной комнате пахнет лимонным освежителем. У раковины расположились пузырьки с ополаскивателем для рта, лаком для волос и вазочка с шоколадными конфетками с мятным кремом. Не удержавшись, разворачиваю одну. Как вкусно. Беру целую горсть и бросаю в сумочку: будет что пожевать во время завтрашнего перелета.

Брызгаю водой на лицо, смотрю на себя в зеркало и в ужасе отступаю назад, шокированная тем, что вижу. С утра я не подумала о макияже и не выпрямила волосы. Достаю из сумочки заколку, собираю волосы в хвост и достаю блеск для губ. Открыв его, замираю. Я нахожусь черт знает где, неужели и здесь должна постоянно думать о лице? Бросаю блеск в сумку, беру еще горсть конфет и открываю дверь.

На столе уже появился бокал красного вина и корзина с хлебными палочками.

– Мерло, – с гордостью говорит хозяин. – Две тысячи десятый год. Мое любимое.

Я поднимаю бокал и подношу к носу. Запах дурманящий и острый. Вращаю бокал, вспоминая, зачем надо так делать. Мужчина смотрит на меня с улыбкой. Издевается?

Я поворачиваюсь к нему.

– Вы надо мной смеетесь?

– Что вы, – смущается он. – Просто… Извините.

– Конечно, – усмехаюсь я. – Я веду себя так, как все небольшие знатоки вина. Вот, вращаю бокал.

– Нет же. Хотя вращать совсем не обязательно. Но все так делают. Пусть делают. – Он запинается и продолжает: – Я улыбаюсь, потому что… – Он указывает взглядом на мою сумку. Она открыта, и каждый может увидеть лежащую в ней горку шоколадных конфет.

Я чувствую, что краснею.

– О, простите. Я…

Мужчина уже смеется, не скрывая веселья.

– Не беспокойтесь. Берите хоть все. Я и сам их обожаю.

Я смеюсь вместе с ним. Мне нравится, как непринужденно он ведет себя, обращается со мной так, будто я его старая знакомая. Меня восхищает этот абориген, пытающийся наладить дело в глухом северном городке, где оживление длится лишь три месяца в году. Представляю, как это непросто.

Я решаю пропустить ритуал и делаю глоток.

– О, просто отлично. Правда. – Делаю еще глоток. – Видимо, здесь я должна еще употребить такие слова, как «дубовый» и «маслянистый».

– Или «мускусный» и «дымчатый». Предлагаю еще мою любимую фразу: «Эта дрянь вкусом похожа на мокрый асфальт».

– О нет. Неужели такое действительно кто-то сказал? – Я смеюсь и сама не узнаю себя. Когда я последний раз так искренне веселилась?

– К сожалению. В нашем деле надо быть толстокожим.

– Ну, если это мокрый асфальт, то я рада, что выбрала эту дорогу.

Выбрала эту дорогу? Неужели я такое сказала? Господи! Я опускаю глаза в бокал.

– Рад, что вам понравилось. – Он протягивает мне огромную ладонь. – Я Эр-Джей.

Вкладываю свою руку.

– Приятно познакомиться. Анна.

Мужчина удаляется за перегородку и возвращается с большой тарелкой.

– Томатный суп с базиликом, – сообщает он и кладет на стол передо мной пластиковую салфетку. – Осторожно. Горячий.

– Благодарю.

Он отходит за стойку и не сводит с меня глаз. Похоже, он настроен на долгий разговор. Такое внимательное отношение дает мне повод ощущать себя дорогим гостем, но я напоминаю себе, что на данный момент единственная посетительница в заведении.

Пока я потягиваю вино и жду, когда остынет суп, мы разговариваем на общие темы. Он интересуется, откуда я, что привело меня в этот богом забытый край.

– Я журналистка, выросла на юге. Приехала навестить маму. – Я не лгу, просто недоговариваю. Не рассказывать же первому встречному историю своей жизни.

– Она живет здесь?

– В Харбор-Ков.

Мужчина вскидывает брови, и я понимаю, о чем он думает, решил, что я приехала в один из тех особняков на берегу озера. Я не считаю нужным разочаровывать людей, когда они делают выводы о моем происхождении. Как говорит Майкл: «Имидж – это все». Не знаю, как объяснить свою внезапную откровенность, возможно, этот парень кажется мне порядочным человеком, хотя я не уверена в причинах.

– Я давно здесь не бывала. Это место связано с неприятными воспоминаниями.

– А ваш отец?

Я решаюсь попробовать суп.

– Он умер в прошлом году.

– Простите.

– Ему бы понравилось ваше вино. Он всегда говорил: «Зачем есть фрукты, когда их можно пить». И он имел в виду вовсе не сок. – Слова не вызывают у меня желания рассмеяться, я даже не улыбаюсь.

Эр-Джей кивает, понимая.

– Мой бы старик согласился. Только добавил бы, что рожь и солод – тоже неплохая штука.

Значит, у нас есть что-то общее, мы оба дети алкоголиков.

Я отправляю в рот еще одну ложку острого супа-пюре с легким ароматом базилика.

– Великолепно, – заключаю я.

– Не слишком много базилика?

– То, что нужно.

Мы чуть дольше положенного задерживаем взгляд друг на друге. Я поспешно опускаю глаза, чувствуя, что краснею. В чем же причина? В горячем супе или горячем парне? Сама не знаю…

Хозяин наливает мне еще вина, но уже из другой бутылки, и берет со стойки чистый бокал.

– Пошли все к черту, – говорит он. – Не каждый день ко мне заходят такие приятные посетители. Через шесть недель у меня уже не будет времени расслабиться.

Я улыбаюсь, но невольно задаюсь вопросом, не слишком ли он оптимистичен.

– Вы давно открылись?

– Купил четыре года назад. В детстве я проводил здесь лето. Мне казалось, лучшего места нет на всей Земле. Потом поступил в колледж, изучал ботанику, получил работу в винодельческой компании «И-Джей Эрнест и Хулио Галло». Переехал в Модесто, и не успел оглянуться, как пролетело десять лет. – Он разглядывает рубиновую жидкость в бокале. – Калифорния хоть и классное место, но не для меня. Однажды я просматривал сайты по недвижимости и наткнулся на объявление о продаже этого заведения. Купил его за гроши.

– Звучит как сказка. – Интересно, есть ли у него семья. Но спрашивать мне неловко.

– Это точно. – Он берет стакан и начинает протирать его полотенцем. – Я тогда только развелся. Неприятное было время, надо было начинать все сначала.

– И вы нашли место за две тысячи миль.

Он смотрит на меня и улыбается, но я вижу, что вспоминать о прошлом ему нелегко. Вот он и решил отвлечься, стирая несуществующие пятна со стакана. – А вы? Замужем? Есть дети? Или собачка и «субару»?

Я улыбаюсь.

– Нет ничего из того, что вы перечислили. – Теперь я должна рассказать ему о Майкле. Должна. Я знаю. Но не могу. Меня что-то сдерживает, словно внутренний голос кричит внутри: «Осторожно! Остановись!» Не понимаю, в чем дело, кажется, Эр-Джей не собирается со мной заигрывать.

Мне нравится болтать с ним, простым человеком. Как давно я не разговаривала с обычным, нормальным мужчиной, не бизнесменом и не политиком. Мне всегда приятно общаться с человеком, который понятия не имеет, кто такая Анна Фарр – ведущая ток-шоу.

Беру из корзины еще одну хлебную палочку.

– Вы сами их печете?

– Неудивительно, что вы спросили. Хлеб – единственное, что не готовится на месте. Я покупаю их в «Ля Буланжери Костко».

Он намеренно произносит слова на французский манер, и я смеюсь.

– Неужели Костко? Неплохо. – Внимательно разглядываю палочку и заключаю: – Конечно, не так хороши, как мои, но совсем неплохо.

Эр-Джей усмехается.

– Полагаете, сможете сделать лучше?

– Разумеется. Эти немного суховаты.

– В этом-то весь смысл, Анна. Надо заставить людей больше пить.

– Манипулирование подсознанием? Разве это не противозаконно?

Эр-Джей фыркает.

– Ерунда. Я прошу Джойс из пекарни сделать их солонее и суше. Только благодаря этим палочкам и держится мой бизнес.

Я не могу сдержать смех.

– Я отправлю вам несколько штук собственного приготовления. Я больше всего люблю с розмарином и сыром асьяго. Вот увидите, ваши клиенты будут готовы часами сидеть здесь, есть хлеб и пить вино.

– О, это принцип моего заведения. Набей брюхо бесплатным хлебом и сэкономь тридцать долларов на обеде. Теперь я понимаю, почему вы журналист, а не предприниматель.

– А на десерт бесплатные конфетки, – добавляю я, указывая на сумку.

Эр-Джей запрокидывает голову и весело хохочет. Я чувствую себя Эллен Дедженерес.

Мы продолжаем свой неторопливый разговор. Он рассказывает мне о факторах, влияющих на вкус и аромат вина.

– Все это называется терруар. Терруар – совокупность природных факторов и условий производства. Сюда входит многое: тип грунта, количество солнечных дней, материал, из которого изготовлены бочки.

Я думаю о своем «терруаре», ведь каждый из нас – тоже результат воспитательного процесса и условий проживания. Интересно, смогу ли я измениться, перестать осуждать и не быть критичной?

Смогу ли избавиться от чувства одиночества и ранимости?

Я похожа на развалившуюся в тени собаку, когда Эр-Джей неожиданно делает стойку. Теперь я слышу, как открывается дверь, за спиной раздаются шаги. Черт, новый посетитель. Смотрю на часы – половина пятого. Получается, я потратила все обеденное время на разговор с незнакомцем. Надо торопиться. Необходимо еще найти мотель, а я бы хотела сделать это до наступления темноты.

Шаги приближаются. Я поворачиваюсь и вижу мальчика-подростка и маленькую девочку. Ему лет двенадцать, джинсы едва доходят до щиколоток, на куртке лежит снег. Лицо девочки покрыто веснушками, она очень худенькая, впереди не хватает одного зуба. Она смотрит на меня широко распахнутыми глазами.

– Кто вы? – спрашивает она.

Мальчик бросает рюкзак на стол.

– Это невежливо, Иззи, – толкает он девочку. Голос у него грубее, чем я ожидала.

– Иззи просто любопытно, Зак, – говорит Эр-Джей.

Он подходит к детям и с улыбкой щелкает парня по носу. Помогает им снять куртки, не обращая внимания на то, что от растаявшего снега на полу образовались лужицы. Будто читая мои мысли, он поворачивается и произносит:

– Будет чем заняться завтра.

Я усмехаюсь.

– Дети, это мисс…

– Анна, – напоминаю я. – Приятно познакомиться. – По очереди жму им руки.

Дети очаровательны, но я не могу не заметить плохо отстиранные пятна на платье девочки и не подшитый в одном месте подол. Они не похожи на детей хозяина, одетого в джинсы и клетчатую рубашку.

– Как прошел день? – интересуется он и гладит по голове Иззи.

Они наперебой рассказывают ему о контрольной, о подравшемся мальчишке и завтрашней экскурсии в Музей коренных жителей Америки.

– Начинайте делать уроки, а я приготовлю вам поесть, – говорит Эр-Джей.

– А когда приедет мама? – спрашивает Иззи.

– У нее последний клиент в пять.

Хозяин удаляется в кухню, а я пытаюсь понять, кто же эти оборванцы? Краем глаза я наблюдаю, как они усаживаются за стол и достают учебники и тетради. Скорее всего, дети его подруги.

Эр-Джей появляется через пять минут с блюдом, на котором разложен сыр, виноград и груши. Он шутливо перекидывает салфетку через руку и делает вид, что обслуживает ребят со всей серьезностью. Похоже, детям это знакомо, они ведут себя вполне естественно, значит, все это не ради того, чтобы произвести на меня впечатление.

– Что будете пить, миледи?

Иззи хихикает.

– Шоколадное молоко, пожалуйста, ваше величество.

Эр-Джей смеется.

– Ого, мой статус повышается. Сегодня я уже стал членом королевской фамилии.

– Ты король, – заявляет Иззи, и по ее лицу я вижу, что она действительно его таковым считает.

Он наливает молочные коктейли в бокалы для вина, и лицо его становится серьезным.

– Вы должны закончить уроки до возвращения мамы.

– А что нам за это будет? – спрашивает девочка.

– Да, – поворачивается к нему Зак. – Может, десять долларов, как в тот раз? Здорово было.

– Ну… – Эр-Джей медлит. – Может, десятка, а может, турнепс. Потом узнаете.

Дети открывают учебники, а Эр-Джей возвращается к бару, но не устраивается за стойкой, а берет стул и садится рядом со мной. Опять смотрю на часы.

– Боюсь, мне пора. Да и у вас много дел.

Он вскидывает руки.

– Вы меня ни от чего не отвлекаете. Останьтесь. Если, конечно, у вас нет дел.

– Нет.

Эр-Джей наливает мне содовой и добавляет лимон и лайм.

– Спасибо. Именно так я и люблю.

Он тепло улыбается, а я задумываюсь, почему у меня такое ощущение, что со мной рядом скорее старый друг, а не мужчина, которого я впервые увидела два часа назад? Виной тому праздно проведенное время или выпитое вино? Он интересуется жизнью в Новом Орлеане, рассказывает, что вырос в глубинке, там до сих пор живет его мать.

– Она второй раз вышла замуж, и теперь у нее куча сводных внуков. Она счастлива, только моя сестра немного ревнует, мама чаще видит неродных внуков, чем мою племянницу.

– Ваша мама часто сюда приезжает?

– Нет. У нее, как и у вас, с этим местом связаны неприятные воспоминания. – Он поворачивается, чтобы проверить, чем занимаются дети. Зак считает на калькуляторе, а Иззи что-то раскрашивает.

– А вы когда-нибудь бывали на винодельне?

– Только на дегустации.

– Пойдемте, я вам покажу.

Я невольно открываю рот, когда Эр-Джей распахивает дверь. С неба падают огромные хлопья, но я выхожу, забыв, что на мне обувь на каблуках.

– Как красиво, – восхищаюсь я, не обращая внимания на то, что снег забивается в туфли. Я поднимаю голову к небу и раскидываю руки. Снежинки падают мне на лицо, и я открываю рот, чтобы поймать хоть одну.

Эр-Джей смотрит на меня и смеется.

– Вы настоящая южанка. Мы к этому времени уже устаем от снега. – Он наклоняется, зачерпывает горсть и начинает лепить снежок. – Но, как говорится, нравится или нет, а ничего не изменишь. – Он бросает снежок в шпалеру и не попадает, хотя бросок неплохой. Папа сказал бы, что у хорошего мужчины всегда хороший бросок.

– Пойдемте внутрь, пока вы не замерзли.

Он прав. Надевая в поездку короткий плащ, я прогадала. Хотя уходить совсем не хочется. Мне кажется, я нахожусь внутри снежного шара, и это самое прекрасное место на Земле.

Эр-Джей кладет руку мне на плечо и ведет к входу.

– Экскурсию оставим на следующий раз.

На следующий раз? Мне нравится ход его мыслей.

Подойдя к двери, я ступаю на покрытый льдом бетонный пол крыльца, нога внезапно уезжает вперед, и я начинаю падать.

– Черт! – вскрикиваю я, услышав, как с треском разрывается шов на юбке платья. Эр-Джей успевает подхватить меня почти у самой земли.

– Ох, не надо падать.

С его помощью я поднимаюсь на ноги.

– Какая же я неловкая, – сетую, отряхиваясь. Эр-Джей по-прежнему крепко поддерживает меня под локоть.

– Все в порядке? Надо было мне разбросать здесь соль. Вы не пострадали?

Я качаю головой, но потом киваю.

– Пожалуй, только мое самолюбие.

– Оценка судей девять и пять. Дополнительное очко за разрез на юбке.

Его чувство юмора сглаживает неловкость ситуации. С тоской смотрю на разошедшийся шов дюйма три длиной.

– Да уж.

– Порвали платье?

– Да. А я купила его только на прошлой неделе.

– Знаете, иногда нужно просто позволить себе упасть. Если сопротивляться, пытаться устоять, будет только больнее.

Слова его действуют на меня как струя ледяной воды. Я поднимаю глаза на Эр-Джея, он смотрит на меня очень серьезно. Его лицо так близко, что я замечаю небольшую горбинку на носу и пробивающуюся на скулах щетину, даже золотистые крапинки на карем ирисе глаз. У меня внезапно возникает желание прикоснуться к шраму на его левой щеке. Звук подъехавшей машины мгновенно разрушает все очарование момента. Мы оба поворачиваемся в сторону дороги, по которой медленно приближается к дому черный внедорожник.

Я убираю прядь волос за ухо и запахиваю плащ. Господи, я была в шаге от того, чтобы опозориться второй раз. Видимо, вино все же ударило мне в голову.

Машина подъезжает к входу и останавливается. Из нее выпрыгивает полная женщина в красном пиджаке и с ярко-розовой помадой на губах. Эр-Джей слегка пожимает мне руку и идет ей навстречу.

– Добрый день, Мэдди, – говорит он. – Познакомься с моей подругой Анной.

Протягиваю руку. Надо сказать, что женщину можно назвать красивой, у нее безупречная кожа цвета слоновой кости и яркие зеленые глаза. Кстати, не только у нее красивые глаза. Внутренний голос пытается убедить меня, что я рассуждаю глупо. Какое я имею право ревновать? Я почти не знаю этого человека. Кроме того, я ведь люблю Майкла.

– Входи, – говорит Эр-Джей Мэдди. – Дети занимаются уроками.

Девушка достает пачку «вирджинии слимс».

– Ладно. Постоим еще минутку, – кивает Эр-Джей. – Я пока выдам им вознаграждение.

– Ты их слишком балуешь, Эр-Джей. Если так пойдет и дальше, они возомнят себя Кардашьян.

Я не знаю, как мне поступить: войти в дом вслед за хозяином или остаться с Мэдди. Переминаюсь с ноги на ногу и наблюдаю, как девушка прикуривает сигарету. Она молода, около тридцати. Трудно представить, что у нее такой взрослый сын, как Зак.

– Дружите с Эр-Джеем? – спрашивает она, выдыхая струю дыма.

– Только сегодня познакомились.

Она кивает, будто приезжие здесь не редкость.

– Он хороший, – добавляет она.

Сдерживаюсь, чтобы не сказать ей, что ее мнение меня не волнует. Я уже и сама поняла, что он прекрасный человек. Это ясно по тому, как он ведет себя с детьми.

Глава 11

К тому моменту, как дети забираются в машину и прощаются с нами, часы уже показывают семь. Зак и Иззи машут руками, пока автомобиль не скрывается из вида. Мы входим в дом и закрываем дверь. На улице уже темно, после морозного воздуха помещение ресторана кажется мне самым уютным местом.

– Мне действительно уже пора, – опять произношу я.

– А вы уверены, что сможете вести машину по такой дороге?

– Справлюсь.

– Не самая хорошая мысль. Я сам отвезу вас к маме, а завтра утром заберу и доставлю сюда, к вашей машине.

– Нет, это совершенно лишнее, – рьяно возражаю я. – Кроме того, я сейчас еду не к маме, переночую в мотеле.

Эр-Джей смотрит на меня с недоумением.

– Это сложно объяснить, – добавляю я.

– Ясно.

Порой его интонации заставляют меня верить, что он и правда все понимает.

– Послушайте, вам лучше бы никуда сейчас не ехать. Только поймите меня правильно. Я живу наверху. Могу лечь на диване…

– Это невозможно.

Эр-Джей кивает.

– Хорошо. Вы правы. Я понял. Но пожалуйста, останьтесь хотя бы еще на пару часов, дороги будут пустые. Я могу приготовить стейки и салат, а потом сам отвезу вас в город.

Борясь с соблазном, я решительно качаю головой.

– Будет только хуже. Мне надо ехать. Я прекрасно доберусь. Обещаю.

Эр-Джей разводит руками.

– Похоже, мне вас не переубедить. Ваша взяла. Не стану удерживать гостя против воли.

– Мне приятно ваше внимание. – Это действительно так, даже не могу вспомнить, когда последний раз кто-то так обо мне заботился.

Эр-Джей засовывает руки в карманы.

– Знаете, я рад нашему знакомству. Мне так приятно было с вами поговорить.

– Мне тоже. – Я оглядываю зал, словно вижу его в последний раз. – И ресторан ваш мне понравился. Вы можете гордиться своим детищем.

– Спасибо. В следующий раз я вам все здесь покажу. Цветущие виноградники – удивительное зрелище.

Потираю руки и спрашиваю с легкой усмешкой:

– И когда это будет? В августе?

Он улыбается и смотрит, как я дышу на руки, пытаясь их согреть.

– Вы точно южная девушка.

Взгляд его теплых глаз заставляет меня замереть. Меня поражает острое желание прикоснуться к нему. Всего один шаг, и я буду в его объятиях. Смогу положить голову ему на грудь. Интересно, каково это – ощущать на себе его руки, чувствовать, как он гладит меня по голове?

Господи, что еще за романтические выдумки? Я и Эр-Джей всего лишь два взрослых одиноких человека. Должно быть, он месяцами не видит женщин в этом северном диком краю.

Он достает из бумажника визитку.

– Вот мой номер. – Он переворачивает карточку и пишет какие-то цифры. – Это сотовый. Позвоните, когда доберетесь до мотеля. Мне будет спокойнее.

Я беру визитку, и в душе неожиданно возникает ощущение, что я перешла некую значимую черту. Почему я так и не нашла время сказать ему, что у меня есть любимый мужчина? Как это все глупо. Непременно надо было сказать. Впрочем, Эр-Джей, возможно, поступает так из вежливости, в его манерах джентльмена сомнений не возникает. Он просто хочет убедиться, что с его гостьей все хорошо. Если я сейчас сообщу ему, что у меня есть Майкл, буду выглядеть полной идиоткой.

– Непременно, – киваю я. – Пожалуй, я поеду.

– Да, и еще. Подождите. – Эр-Джей идет в другой конец зала и открывает комнату, которая, по-видимому, является кладовкой. Через минуту он уже протягивает мне резиновые сапоги.

– Если уж вы так настаиваете на отъезде, без них я вас не отпущу.

– Я не могу взять ваши сапоги!

– Они не мои. Я купил ресторан уже с ними. Они давно дожидаются, когда кому-то пригодятся.

Я неуверенно пожимаю плечами.

– Тогда называйте меня Золушкой, – произношу я и сразу жалею о неудачной попытке пошутить. Ведь Золушка получила башмачок от… принца, потом они поженились. Вдруг Эр-Джей подумает, что я подумала, будто он… Боже, какая же я идиотка!

Скидываю туфли и надеваю сапоги. Они по крайней мере на размер меньше, чем нужно, но в любом случае сейчас это лучше, чем промокшие туфли.

– Спасибо. – Ставлю ногу на пятку, оглядывая обновку. Лучше не думать о том, как я выгляжу сейчас с мокрыми от снега волосами, лицом без макияжа, в порванном платье и резиновых сапогах. Какое счастье, что меня не видит Майкл. – Хорошо, что рядом нет ни одного дизайнера.

Однако Эр-Джей не улыбается. Он молчит и не сводит с меня глаз.

– Вы потрясающе выглядите, – наконец произносит он.

– Значит, у вас проблемы со зрением.

– Ничего подобного.

– Ладно, мне пора.

Эр-Джей поднимает руки.

– Стоп. Подождите еще минутку. Дайте мне ключи.

В окно я вижу, как он заводит мою машину и тщательно сметает с нее снег и очищает стекла. Это трогает меня еще больше, чем его умение готовить и делать вино.

– Вот и все, – говорит он, появляясь на пороге. – Карета готова. Не забудьте позвонить, как только устроитесь.

Протягиваю ему руку.

– Спасибо вам большое. За приют, отличную еду и приятную компанию. Я очень и очень вам благодарна.

– Был рад помочь. – Он берет мою руку. – До встречи. – Он говорит с такой уверенностью, будто не сомневается, что она будет.

Зря я не послушалась Эр-Джея. Представить не могла, что вести машину в такую погоду настоящее мучение. Снег ложится на лобовое стекло быстрее, чем «дворники» успевают его расчищать. Кроме того, они не достают до края, где образуются ледяные шторки, отчего мне приходится постоянно вытягивать шею, чтобы разглядеть дорогу.

Через полчаса я уже решаю повернуть обратно, но все же беру себя в руки и двигаюсь вперед. Луна красиво подсвечивает все вокруг, создавая причудливые серые тени. Я ползу со скоростью черепахи по извилистой крутой дороге и наконец добираюсь до Пининсула-Драйв. Внимательно вглядываюсь в дорогу, освещенную фарами машины. То тут, то там попадаются огромные сугробы, и порой я не вижу перед собой ничего, кроме белой пелены. Я еду почти вслепую, кажется, иногда даже не по дороге. У меня затекает шея, начинает ломить тело, глаза слезятся. При этом я не перестаю улыбаться.

Обратный путь в город занимает почти два часа. Я останавливаюсь у первого попавшегося мне мотеля и с облегчением глушу мотор.

Свободные номера есть, но стоят столько, что я даже решаю сначала, что неправильно поняла администратора.

– Обычно у нас раза в четыре дешевле, – поясняет он. – Но в такое время постояльцы большая редкость.

Сама не понимаю, почему я первым делом звоню Майклу, зачем-то предварительно умывшись и надев пижаму. Набрать номер Эр-Джея я решаюсь, когда уже лежу в постели и у меня достаточно времени, чтобы поговорить.

Беру сумку, чтобы найти его визитку. Проверяю каждое отделение по очереди.

– Черт, где же она?

Встаю, хватаю плащ и обыскиваю карманы.

– Черт!

Влезаю в маленькие резиновые сапоги и накидываю плащ прямо на пижаму.

Пятнадцать минут я, как сумасшедшая, обыскиваю машину и наконец позволяю себе признать, что визитку Эр-Джея я потеряла. Скорее всего, по дороге от ресторана к машине.

Бегу обратно в номер и открываю ноутбук. Внимательно изучаю все виноградные хозяйства и с удивлением читаю то, что нахожу об Эр-Джее: доктор биологических наук, множество премий и патентов. Телефон ресторана указан, но сотовый номер, разумеется, нет.

Трясущимися руками нажимаю кнопки.

Пожалуйста, ответь. Пожалуйста.

«Вы позвонили в «Мерло де ля Митен», – слышу я в трубке.

Черт! Автоответчик.

«Чтобы узнать часы работы, нажмите один, хотите узнать, как к нам проехать, нажмите два…»

Я слушаю голос Эр-Джея, пока не заканчивается запись.

«Чтобы оставить сообщение, нажмите пять», – говорит он наконец.

– Э-э-э… Это Анна. Так получилось, что я потеряла вашу визитку. Сообщаю, что добралась до города. Помните, вы просили меня позвонить. Вот. Э-э-э… Спасибо вам за все. Да. Спасибо.

Черт! Что я говорю! Поспешно вешаю трубку, не оставив свой номер. Так будет правильно. У меня ведь есть любимый мужчина.

Я ложусь в постель и чувствую себя ребенком, который понял, что сегодня не Рождество.

Глава 12

Утром я просыпаюсь с мыслью, как мне поступить? Поехать к Эр-Джею и объяснить, что я сделала так не специально, или сразу отправиться к матери? Решаю, что надо все же встретиться с мамой, а потом – потом, – если останется время, можно будет заехать на полуостров.

Снегопад остался в прошлом, и пейзаж за окном выглядит нарядным и свежевыбеленным, а небо ясным. Впрочем, прогноз обещает повторение вчерашнего во второй половине дня. Да, жить в этих краях непросто, и я неожиданно испытываю чувство гордости за маму.

Сидя за рулем, я стараюсь не думать об Эр-Джее и не обращать внимания на неприятный осадок из-за того, что вчера не удалось с ним поговорить. Пора выбросить из головы все мысли об этом милом виноделе. С ним было приятно пообщаться, но, в сущности, мне нет до него никакого дела.

Выехав из города на запад, я через десять минут проезжаю озеро и благодарю свой навигатор за то, что он скрупулезно указывает каждый крутой поворот. Вскоре он приводит меня на Дорчестер-Лейн – название больше подходящее для вымощенного булыжником переулка где-нибудь в Лондоне, чем для узкой проселочной дороги, проложенной вдоль маленького озера.

Дубы, еще не покрывшиеся листвой после зимы, выстроились по обе стороны дороги, как болельщики, встречающие марафонца. Дорога совсем разбита, и я стараюсь ехать по колеям, проложенным другими автомобилями. Сбавляю скорость и вглядываюсь в дома, время от времени косясь на замерзшую гладь озера слева. Строения все разномастные, хаотичная смесь старого и нового – гиганты современной постройки и летние коттеджи, которые я помню с детства. С интересом проезжаю мимо места, где раньше стоял такой маленький домик, что я невольно задумывалась, не живут ли в нем семь гномов. Сейчас на его месте внушительных размеров особняк. Дорога ведет вниз, и вскоре передо мной возникает жилище из двух вагончиков, тоже видение из детства. Большой пустырь сменяет лес. Мне внезапно становится жарко. Уже близко. Я чувствую. Машину заносит на льду, сворачиваю и вижу прямо перед собой дом Боба. Вот он. Сердце начинает биться сильнее. Зачем я решилась на это. У меня не хватит сил, это ошибка.

Нет, я должна. Дороти права, только так я смогу обрести душевный покой. Вытираю вспотевшие ладони о джинсы и смотрю в зеркало заднего вида. Дорога пуста. Останавливаюсь, кладу руки на руль и поворачиваю голову влево. Деревянный дом кажется мне меньшим, чем раньше, оглядываю уютный двор с зелеными и голубыми елями. Отмечаю, что дом уже давно пора покрасить. Кто-то закрыл окна пластиковыми ставнями, я так понимаю, от ветра. От ожидания и страха меня начинает мутить.

Я сижу еще десять минут, обдумывая, что скажу. «Здравствуй, мама. Я приехала попросить прощения»? Или лучше: «Привет, мама. Я хочу, чтобы мы забыли прошлое, мечтаю, чтобы мы помирились. Я прощаю тебя». Ни один из вариантов не кажется мне подходящим. Молю Бога, чтобы верные слова пришли мне на ум, когда я ее увижу.

Как завороженная смотрю на дом, собираясь с силами. Неожиданно входная дверь отворяется. Вытягиваю шею, кажется, сердце сейчас выпрыгнет из груди. Порог переступает женщина, и впервые за последние шестнадцать лет я вижу маму.

– Мама! – выкрикиваю я и спешу пригнуться, хотя от дома не видно, скорее всего, даже моей машины. Грудь сжимает боль. Она очень изменилась. Почему-то я ожидала увидеть ту же тридцативосьмилетнюю женщину, которая приходила на мой школьный выпускной. Женщину, сохранившую красоту и еще не перешедшую границу между молодостью и старостью. Сейчас ей пятьдесят четыре. Время розового блеска для губ прошло. Теперь у нее темные волосы, собранные в невзрачный пучок. Даже отсюда мне видно, что ей удалось сохранить стройность. Господи, неужели она до сих пор курит? На маме зеленое шерстяное пальто, под ним черные брюки и голубая рубашка. Вероятно, это форма. Подношу кулак ко рту и впиваюсь в него зубами.

Мама, ты здесь. Совсем рядом.

Я завожу машину и трогаюсь с места, слезы застилают мне обзор. Мама подходит к коричневому «шевроле» и начинает рукой счищать снег с лобового стекла. Я проезжаю мимо, и она машет рукой, как любому случайному встречному. От ее улыбки у меня сжимается сердце. Отвернувшись, я прибавляю газа.

Только через милю я останавливаюсь, запрокидываю голову и плачу, не обращая внимания на то, что слезы льются по вискам. Она не монстр. Теперь я знаю. Я чувствую это своим сердцем.

Открываю окно и с удовольствием вдыхаю морозный воздух. Мне приходит в голову вернуться, выскочить из машины, обнять маму и прижаться к ней. Бог мой, ведь она так близко. Я могу дотронуться до нее. Меня переполняет желание скорее ее увидеть. Что, если она умрет, прямо сегодня умрет и не узнает, что я была около ее дома? От этой мысли на лбу проступает испарина, и я вытираю ее рукой. Не давая себе времени передумать, я завожу машину, разворачиваюсь и мчусь обратно. Я должна сказать, что простила ее. Нужные слова я найду, теперь я в этом уверена.

Коричневый «шевроле» уехал, около дома тихо. На меня наваливается тоска, будто я бросила маму второй раз. Я схожу с ума! Это не я ее бросила, а она меня.

Оглядываю дорогу в надежде, что уловлю свет фар или выхлопной дым и это подскажет мне, куда идти. Но нет, дорога пуста. Черт! Как я могла так глупо упустить свой шанс?

Оставляю машину на обочине и выхожу. Колени дрожат, но все же решаюсь войти во двор. Спасибо Эр-Джею за резиновые сапоги.

Колючие ветки норовят оцарапать лицо, когда я пробираюсь сквозь лес у маминого дома. Вскоре я уже стою на просторном заднем дворе. Тучи заволокли небо, в воздухе кружатся снежинки. Поднимаю голову и смотрю на старый, чуть покосившийся дом. Темные окна подсказывают, что внутри никого нет. Значит, Боб ушел. Я почти уверена в этом.

Спускаюсь к берегу озера. Над водой пролетела пара диких гусей, задев крыльями блестящую гладь полыньи, она подергивается рябью, но вскоре возвращается в привычное состояние покоя. Я несколько раз глубоко вдыхаю холодный воздух. Умиротворяющая тишина действует на меня как успокоительное, волнение отступает. Расслабившись, я стою и смотрю на лес неподалеку, покрытое льдом озеро и редкие полыньи, птицу, примостившуюся на белой от снега ветке. Пожалуй, впервые я начинаю понимать, почему маме так здесь нравилось.

– Вы что-то ищете?

Вздрагиваю и резко поворачиваюсь. Передо мной стоит молодая женщина с простым, но милым лицом, выразительные глаза смотрят на меня с интересом. Она одета в черный пуховик, на голове вязаная шапочка. В коляске лежит малыш, укутанный в зимний конверт. Их появление радует меня и тревожит. Неужели эта женщина думает, что я опасна?

– Извините, я уже уезжаю.

Она пытливо вглядывается мне в лицо, когда я прохожу мимо. Какой смысл здесь оставаться? Зачем бродить по окрестностям, раз мамы все равно нет дома? Я готовлюсь отбиваться от назойливых веток, решив уйти тем же путем, что и пришла, и уже почти дохожу до забора, когда слышу за спиной:

– Анна? Это ты?

Глава 13

Я резко поворачиваюсь, и наши взгляды встречаются. Я молча хлопаю глазами. Я должна помнить эту женщину?

– Это я, Трейси. Живу в соседнем доме. Трейси Рейнолдс.

– Трейси? Ах ну конечно. Привет, Трейси. – Я протягиваю руку, и мы обмениваемся рукопожатиями.

Летом 93-го Трейси было десять, три года тогда казались огромной разницей. Каждый день она приходила ко мне и приглашала то покататься на велосипедах, то искупаться. Тот факт, что я проводила тогда время с десятилетней девчонкой, ярко демонстрирует, как мне было скучно.

Мама привыкла считать Трейси моей подругой, и я всякий раз исправляла ее:

– Она мне не подруга. Малявка.

Наличие подруги, возможно, и примирило бы меня с этим местом, чего я допустить не могла.

– Конечно, я тебя помню. Ты до сих пор живешь здесь?

– Тодд – это мой муж – ну, мы купили дом моих родителей семь лет назад. – Она опускает глаза на ребенка. – Это Киган, мой младший. Джейк уже в первом классе, а Тай Энн в детском саду.

– О, как мило. Киган очаровательный малыш.

– Зачем ты приехала, Анна? Твоя мама знает, что ты здесь?

Я невольно вспоминаю о вчерашней встрече с Эр-Джеем. Если сравнить эту женщину с вином, я бы сказала, в нем присутствует вкус любопытства и волнения.

– Нет, я… я была рядом и… просто захотелось побывать в этих местах. – Я оглядываюсь на дом и вижу сидящую на телефонном кабеле белку. – Как она, моя мама?

– Нормально. Работает в фирме «Мери Мейдс», убирает дома. Она же чистюля, ты знаешь. – Трейси весело смеется.

Я натянуто улыбаюсь. Моя мать работает уборщицей.

– А она… – Мне с трудом дается этот вопрос. – Она все еще с Бобом?

– Ну да, – отвечает Трейси так, словно это само собой разумеется. – С того года, как ты уехала, они живут здесь постоянно. Да ты и сама знаешь, верно?

Конечно, мама бы мне рассказала о Бобе. Но стала бы я слушать? Или сразу бы перебила, не желая ничего знать о ее жизни с ним?

– Да, конечно. – Меня начинает раздражать, что эта чужая женщина знает о моей маме больше, чем я. – Они продали дом в Блумфилд-Хиллз. Боб все еще преподает. – В моих интонациях улавливается вопрос. Надеюсь, я все делаю правильно.

– Господи, нет же. Бобу в прошлом месяце исполнилось семьдесят четыре года. Да он никогда здесь и не преподавал. Откровенно говоря, я только несколько лет назад узнала, что он обучал ребят. Он всегда работал на стройке.

С севера налетает порыв ветра, и я отворачиваюсь.

– Мы с мамой давно не разговаривали. Она не знает, что я здесь.

– Плохо, что вы поссорились. – Трейси наклоняется и целует спящего малыша в лоб. – После твоего отъезда она очень изменилась.

В горле встает ком.

– Я тоже.

Трейси кивком указывает на скамейку.

– Давай присядем.

Странно, неужели она считает меня совсем глупой, думает, что я сейчас расплачусь, как двухлетний ребенок? Похоже, она рада меня видеть. Мы в четыре руки стряхиваем снег и садимся лицом к озеру. Я смотрю на воду и сгущающиеся на небе тучи.

– Ты часто ее видишь? – решаюсь спросить я.

– Каждый день. Она мне, как мать. – Трейси отводит взгляд, и я понимаю, что она смущена неожиданным признанием. Ведь она говорит о моей матери, а не о своей. – А дети обожают Боба.

От удивления у меня открывается рот. Она позволяет маленькой Тай Энн с ним общаться? Интересно, она знает о том, что произошло со мной?

– Он все так же любит пошутить. Помнишь, как он смеялся над нами, называл сорванцами? Что задумали, сорванцы? – произносит Трейси, понизив голос на октаву, и смеется. – Я была тогда в него влюблена. Он был такой красивый.

Я смотрю на нее во все глаза. По моему мнению, она просто чудовище. Хотя должна признать, да, он был красив – казался красивым до того момента, как меня стало от него воротить.

– Она так и не простила себя за то, что позволила тебе уехать.

Я упираюсь руками в деревянное сиденье.

– Вот поэтому я здесь. Пытаюсь ее понять и простить.

Трейси поднимает на меня глаза.

– Боб никогда и не думал о плохом, Анна. Он очень тебя любил.

Господи, мама ей рассказала. Конечно, это была ее версия произошедшего. Во мне закипает ярость.

– Тебе легко говорить, Трейси. Тебя там не было.

– Но была твоя мама.

Черт, кем она себя возомнила?

Внезапно я вновь ощущаю себя тринадцатилетней. Ни за что не буду обсуждать с этой малявкой свои проблемы. Я поднимаюсь со скамейки.

– Была рада тебя видеть.

– Я слышала, что говорил твой отец, – произносит Трейси, не глядя на мою протянутую для прощания руку. – В тот день, когда ты уезжала.

У меня перехватывает дыхание. Я медленно возвращаюсь на место и поворачиваюсь к Трейси.

– Что же ты слышала?

Она вертит в руках шнурок куртки.

– Я стояла у дома, а он складывал вещи в багажник. Ты уже сидела в машине. Была такая расстроенная. Я знала, тебе не хочется уезжать.

Я пытаюсь вспомнить тот момент. Да, она права. Мне было жаль расставаться с мамой. Тогда в моей душе еще не успели поселиться горечь и обида.

– Я никогда не забуду, Анна. Твой отец тогда сказал: «Если взял кого-то за яйца, держи крепко и получи все, что пожелаешь». Он именно так и сказал. – Она нервно усмехается. – Я запомнила, потому что никогда не слышала, чтобы взрослые так говорили. Сначала испытала настоящий шок. Знаешь, я ведь и не поняла, что это значит.

Но сейчас ей ясно. Так же, как мне. Папа использовал ситуацию для собственной пользы и получил все, что хотел. В результате же единственным человеком, кого тогда попросту использовали, была я.

Трейси переводит взгляд на озеро.

– Я помню, мы с тобой как-то раз были там, на берегу, почти как сегодня. Правда, тогда мы бегали босиком по воде. Потом Боб приплыл на своей старой лодке. Он был такой счастливый, поймал огромную форель. «Посмотри-ка, сестренка», – сказал он тебе. Он называл тебя сестренкой, помнишь?

Я киваю, мечтая о том, чтобы она поскорее ушла.

– Боб вытащил из ведра в лодке огромную рыбину и стал хвалиться перед нами. Она была еще живая, я раньше никогда не видела такую здоровую рыбину. Он был похож на мальчишку, который гордится полученной пятеркой. «Приготовим ее на ужин», – сказал он. Ты помнишь, Анна?

Я уже ощущаю тот мускусный запах, который принес теплый ветер с озера, вижу перед глазами старую железную лодку Боба, чувствую, как пощипывает порозовевшие от солнца плечи. Но хуже всего то, что я помню и счастливое лицо Боба, помню, как он держал за хвост форель, а ее серебристые чешуйки поблескивали на солнце.

– Кажется, да.

– Он тогда еще побежал в дом, чтобы позвать твою маму и захватить фотоаппарат.

Я смотрю на спящего сына Трейси и стараюсь выбросить из головы все воспоминания. Я больше не хочу это слушать, но горло сжимает так сильно, что я не могу попросить ее замолчать.

– Пока Боба не было, ты прыгнула в его лодку.

Я отворачиваюсь и жмурюсь.

– Пожалуйста, – сдавленно произношу я. – Хватит. Я знаю, что было дальше.

Через пять минут появился Боб, в одной руке он нес камеру, другой поддерживал под локоть мою мать. Он без умолку болтал, рассказывая маме, как поймал этого гиганта. Он еще не знал, что я вывалила все из ведра – и рыбу, и воду – в озеро.

– Я была настоящей стервой. – С трудом шевелю дрожащими губами. Это, скорее, мысли вслух, они не предназначены для Трейси. Это откровение для меня самой, и оно принесло облегчение. Ведь это правда.

– Боб тебя не выдал, более того, сказал твоей маме, что, должно быть, плохо закрыл крышку и рыба смогла выпрыгнуть. – Трейси смотрит на меня и улыбается. Удивительно, но в ее глазах я не вижу укора или осуждения. Она говорит тепло, немного посмеиваясь над тем, что было, будто пытается меня развеселить и приободрить. – Тогда он думал только о тебе, Анна.

Я опускаю голову и закрываю лицо руками.

– Чем сильнее он любил тебя, тем яростнее ты сопротивлялась.

Мне знакомо это. То же самое сейчас происходит между мной и Эбби. Малыш Трейси начинает ворочаться, и она поднимается.

– Да, мой милый, уже идем домой. Нам пора кушать. Анна, ты можешь подождать маму у меня. Она вернется к трем.

Вытираю нос рукой и качаю головой.

– Спасибо.

Трейси переминается с ноги на ногу, словно ей неловко уйти и оставить меня одну.

– Ну что ж. Рада была тебя видеть, Анна.

– И я.

Я смотрю, как она медленно идет к небольшому домику, где когда-то жили ее родители.

– Трейси!

Она оборачивается.

– Прошу тебя, не говори маме, что я была здесь.

Она смотрит на меня, прикрываясь рукой от выплывшего из-за облаков солнца.

– А ты приедешь снова?

– Думаю, да. Только не сегодня.

Трейси молчит, по лицу ее видно, что она раздумывает, высказать ли мне все, что у нее на душе. И все же она решается.

– Знаешь, Анна, просить прощения кажется тяжело, пока не сделаешь это. Потом понимаешь, что это самое простое на свете.

* * *

Мне удается дождаться, пока Трейси скроется из вида, и только тогда я даю волю слезам. Она тоже думает, что извиняться должна я. Но я-то уверена, что права.

Я провожу во дворе дома еще около получаса, прокручивая в голове разговор с Трейси, вспоминаю, как она пересказывала произошедшее в нашем детстве, и сопоставляю со своими воспоминаниями о том, как вела себя в те годы.

«Не надо слишком много думать», – всегда советовал мне отец. Он повторял это несколько раз и после возвращения из Мичигана. Тогда я замкнулась в себе, скучала по маме. Знаете, почему зеркало заднего вида такое маленькое? Мы не любим оглядываться назад и вспоминать прошлое.

Осматривая двор, я замечаю поодаль что-то знакомое. Воспоминания мгновенно уносят меня в прошлое. Этого просто не может быть. Встаю и делаю несколько шагов. Передо мной старое гимнастическое бревно. Протягиваю руку и стряхиваю с него снег. Да, это оно.

Боб натирал его куском синей замши. Он сделал его для меня своими руками в первую неделю, когда увидел, с каким интересом я смотрю выступления гимнасток по телевизору. Он несколько дней шлифовал и красил его, а потом установил на опоры из оцинкованной стали.

– Ну-ка, попробуй, сестренка, – сказал он, демонстрируя мне подарок. – Но будь аккуратна, если не хочешь сломать шею.

Я решила тогда, что ни за что не залезу на это чертово бревно.

– Оно должно быть на высоте четыре фута от земли, а не два, – проворчала я.

Порыв ветра бросает мне в лицо горсть снежинок. Со мной ведь ничего не случится, если я разок пройду по бревну? Возможно, это дарует облегчение, чуть сгладит вину. Ставлю на бревно правую ногу, и она мгновенно соскальзывает. От неожиданности я теряю равновесие и падаю на бок. Перекатываюсь на спину и смотрю на небо. Над головой кружатся и плывут куда-то в сторону облака. Я смотрю и думаю, как было бы хорошо уплыть с ними в прошлое. Все то, в чем я была уверена последние двадцать один год, теперь вызывает вопросы. И та миссия, с которой я сюда приехала, начинает видеться мне в другом свете.

Глава 14

В субботу утром я первым делом еду к Дороти. Я должна ее увидеть и сказать, что все делала неправильно и не уверена, что мне нужно за что-то прощать маму. На крыльце сталкиваюсь с Джейд и ее сестрой Натали.

– Привет! Что вы здесь делаете? – К сожалению, я поздно понимаю, что они здесь из-за отца.

– Ищем место для папы, – объясняет Натали.

Джейд пожимает плечами.

– Мы вчера получили результат ПЭТ. Химиотерапия ему не поможет.

– Мне так жаль. – Я кладу руку ей на плечо. – Я могу чем-то помочь? Может, что-то сделать для вашей мамы?

– Молись за них. – Джейд качает головой. – Ты не представляешь, что сказал мне папа, когда я везла его домой после обследования. Он спросил: «Джейд, в день твоего шестнадцатилетия Эрика Уильямс пила алкоголь?»

Я вздыхаю.

– Он никак не может забыть ту вечеринку. Ты наконец призналась?

– Я хотела. Правда. Но не смогла. – Она смотрит виновато. – Я посмотрела ему в глаза и ответила: «Нет, папочка». – Она переводит взгляд с меня на Натали, потом обратно. – Он так гордится своими девочками, как я могу расстроить его сейчас, когда…

Натали обнимает сестру. «Он умирает», – заканчивает каждый из нас про себя.

Джейд смотрит на меня и пытается улыбнуться.

– Как дела в Чикаго?

Мне приходится на несколько секунд задуматься. Ах да. Собеседование. Я так занята мыслями о маме, Бобе и Мичигане, что основная цель поездки совершенно вылетела из головы.

– Мне кажется, все хорошо. В понедельник расскажу подробно.

– Ты не говорила Клаудии о встрече?

– Нет, только тебе. Все остальные думают, что я улетела отдохнуть на пару дней. А почему ты спрашиваешь?

– Просто она уже знает. Она сидела у меня на гриме, и кто-то бросил фразу о том, что в Чикаго снег и метель. Клаудия сказала: «Надеюсь, наша Анна там не замерзнет».

– Странно. Я ей ничего не говорила.

– Будь осторожна. Эта змея ничего не забывает.

Я нахожу Дороти в гостиной. Она сидит за роялем и наигрывает песню «Мой мальчик Дэнни». Тихонько встаю рядом. Я слышала эту песню много раз, но сегодня меня особенно трогают слова матери, которая провожает сына и просит его скорее вернуться.

Я буду ждать тебя в дождь и жару,

Я так люблю тебя, мой мальчик Дэнни.

– Браво! – хлопаю я в ладоши.

Дороти поворачивается на стуле.

– Анна, дорогая!

– Здравствуй, Дороти. – Голос мой дрожит, и мне становится не по себе. Что со мной происходит? Неужели я никак не могу прийти в себя после Мичигана? Возможно, это все из-за разницы во времени.

– Маки, – говорю я и вкладываю ей в руку букет. Внезапно я вспоминаю цветы в мамином саду. Она всегда сравнивала их цвета с фруктами.

– Они цвета персиков из Джорджии, – добавляю я.

Дороти осторожно прикасается кончиками пальцев к лепесткам.

– Очень красивые. Спасибо, милая. А теперь садись и рассказывай.

Мы перемещаемся на диван, садимся бок о бок, и я поправляю прядь выбившихся из ее прически волос.

– Сначала ты расскажи мне о Патрике Салливане.

Дороти розовеет.

– Он настоящий джентльмен. И всегда таким был.

Мне хочется напомнить ей, что он украл ее очерк, чтобы поехать за границу, но лучше промолчать. Она так счастлива.

– Вам удалось возродить былые чувства? – шутливо спрашиваю я. – Во второй раз все по-другому?

Дороти стягивает на груди кардиган.

– Не говори глупости. Не думаю, что он будет в восторге от моего вида.

Конечно, она думает сейчас о мастэктомии. Даже в семьдесят шесть женщину пугает разочарование. Я беру ее за руку.

– Ты говоришь глупости.

– Расскажи мне о встрече с матерью, Анна. Ты отдала ей камень?

– Не смогла. Это было бы ошибкой.

Рассказываю Дороти о разговоре с Трейси, о Бобе и воспоминаниях о том лете.

– Понимаешь, теперь я не могу отдать ей камень.

– Почему?

– Я не уверена, что она в чем-то виновата.

Дороти смотрит прямо мне в глаза, будто видит меня насквозь.

– Я ведь не предлагала тебе получить или даровать прощение, я хотела, чтобы ты помирилась с мамой. Ты сама заговорила о желании ее простить, считала себя правой.

Да, я никогда не рассматривала этот камень как средство покаяния. От досады я начинаю кусать губы.

Категоричная. Резкая. Для меня существует только черное и белое.

– Это еще не все, Дороти. Об этом я никому и никогда не говорила – даже Майклу. А сейчас я начинаю сомневаться.

– «То, чего вы не знаете, – это единственное, что вы знаете» – так говорил Т. С. Элиот.

– Возможно ли, чтобы то, в чем я была уверена последние двадцать с небольшим лет, оказалось неверным?

Дороти вскидывает подбородок.

– У человека есть замечательная черта – он может изменить мнение. А какую огромную силу дает нам эта возможность.

Изменить свое мнение? После всех тех неприятностей, что я доставила матери? Сжимаю рукой горло. Голос дрожит, когда я пытаюсь заговорить.

– Меня бы все стали ненавидеть, если бы узнали, что я сделала. Или пыталась сделать.

– Ерунда. Фиона называет это «познание нашего истинного «я». Каким бы гадким оно ни было. Отношения не могут обойтись без обид и душевных ран, если человек остается самим собой.

– Я не хочу быть самой собой! Не желаю находить «истинное «я»! Потому что, если мама меня когда-то и простит, я сама себя никогда не прощу.

– Ты должна встретиться с мамой, Анна. Освободиться. Научиться любить себя любой.

В субботу вечером в отеле «Ритц-Карлтон» собирается блестящее общество – великолепно одетая публика, приглашенная на ежегодный благотворительный вечер Национального детского союза. Майкл безупречен в новом черном смокинге и не раз сделал комплимент моему красному платью. Но сегодня я сама не своя. Вместо того чтобы счастливо улыбаться, гордо вскинув голову, как делаю всегда, когда мы с Майклом вместе выходим в свет, я улыбаюсь натянуто, словно по принуждению. Я действую механически, все происходящее не трогает моего сердца.

Причина в том, что в этом году я не являюсь членом комитета по организации мероприятия, пытаюсь убедить себя. Мне нужно было сделать перерыв после рождественского бала. На самом же деле я понимаю, что причина совсем не в этом.

Я стою в стороне и наблюдаю за тем, как Майкл занимается тем, что у него лучше всего получается, – общается с гостями. Он мил со всеми, даже с теми, кого, как мне известно, терпеть не может. Каждая улыбка, приветствие, обмен рукопожатиями кажутся мне сегодня фальшивыми. Пытаюсь взбодриться, но пелена меланхолии окутывает меня все плотнее. Я вспоминаю, как мама голой рукой счищала снег со стекла, ее улыбку и поворот головы, когда я проезжала мимо в машине. В ее глазах я вижу гимнастическое бревно во дворе и лицо Трейси. Как жаль, что я не могу поделиться этим с Майклом. Он хочет видеть рядом с собой женщину в красивом платье и нарядных открытых туфлях, а не ту, которая стоит в резиновых сапогах у покосившегося дома. Откровенно говоря, первая и мне нравится больше. Как же мне поскорее закрутить крышку на банке с пауками, которую я по неосторожности открыла?

Я невольно вспоминаю Эр-Джея и наш разговор. Почему же этот незнакомый мужчина до сих пор занимает мои мысли? Может, потому, что мне впервые за долгое время было весело в том ресторане? Нравилось пробовать разное вино и болтать с хозяином. Вспомню ли я сейчас, когда мне последний раз было так весело с Майклом?

Прикоснувшись к сапфиру на шее, я смотрю, как мой любимый что-то говорит новому директору школы и матери-одиночке, приехавшей прошлой осенью в город из Шривпорта. Она высокая и стройная, а спину держит так ровно, словно у нее на голове Библия короля Якова. Самоуверенности ей не занимать, у нее-то наверняка нет скелета в шкафу, который ее мучает многие годы.

Отругав себя за непозволительные мысли об Эр-Джее, я направляюсь к ним. Я должна быть счастлива тем, что имею. Мой любимый человек – мечта многих женщин.

– Анна, – улыбается мне Майкл и кладет руку на спину. – Познакомься с Дженнифер Лоусон. Дженнифер, это моя подруга Анна.

Пожимаю протянутую руку, жалея, что Майкл не уточнил, что я не просто подруга. Но что делать, он всегда такой. Считает, что другие слова, например «девушка», больше подходят для подростков. В этом я с ним согласна, слово «жена» меня бы полностью устроило.

– Добро пожаловать в Новый Орлеан, Дженнифер. Я слышала о вас много хорошего.

– Благодарю. Я тоже смотрю ваше шоу. – Она замолкает, не добавляет никаких комментариев, из чего я делаю вывод, что она не моя поклонница.

Изображаю на лице очаровательную улыбку и киваю. Майкл продолжает говорить Дженнифер что-то о новых школах, специализирующихся на углубленном изучении отдельных предметов, и об инвестициях города в сферу образования. Мне в голову приходит мысль о том, что эти двое смотрятся вместе куда лучше нас с Майклом.

– Принести вам что-нибудь выпить, дамы? – прерывает мои раздумья его голос.

И тут меня пронзает, словно молнией. Выпив вина, отведав супа и хлебных палочек… я не заплатила Эр-Джею! Я ушла из «Мерло де ля Митен» и не удосужилась оставить даже чаевые. Меня охватывает ужас. Я в жизни своей не забывала оплатить счет. Эр-Джей решит, что я либо мошенница, либо рассеянная идиотка, и не представляю, что хуже. Внезапно я вспыхиваю от восторга. Теперь мне ясно, что он имел в виду. Конечно! У меня есть повод отправить ему извинения и чек. Я мысленно начинаю придумывать текст письма, когда до меня доносятся слова Майкла.

– Анна, я так понимаю, твое молчание – это знак согласия? – спрашивает он, вскинув брови.

– Да. – Я прикрываю рот рукой, чтобы скрыть улыбку. – Пожалуйста, мерло 2010 года из Мичигана, если есть.

Он смотрит на меня с удивлением и отправляется к бару искать вино, которого у них определенно нет.

В воскресенье днем мой дом наполняется ароматами свежевыпеченного хлеба. Я приготовила буханку с вишней и миндалем – возьму ее завтра на работу – и дюжину палочек с розмарином и асьяго для Эр-Джея.

Когда последняя партия остынет, я заверну каждую в пленку и сложу в бумажный пакет. Я улыбаюсь, представляя, как упакую их в коробку, проложив воздушно-пузырьковой пленкой, и сверху положу письмо. Сама не своя от волнения, я беру счастливую ручку и пишу на коробке адрес:

«Мерло де ля Митен»

Блаф-Вью-Драйв

Харбор-Ков, Мичиган.

Часы на прикроватной тумбочке показывают четыре часа утра, и я вполне готова встать и приветствовать утро понедельника. Это будет первый день в студии после «отпуска», и сегодня Присцилла – директор канала – собирает совещание для обсуждения планов на будущее. Не надо быть гением, чтобы понять, что это означает. Наверняка до нее и Стюарта дошли слухи о том, что я была на собеседовании, и теперь они намерены призвать меня к ответу.

Открываю шкаф и тщательно выбираю наряд на сегодня. Я буду выглядеть глупо, если стану отрицать, что меня приглашали на WCHI, поэтому лучше подумать, как повести себя в этой ситуации. Прежде всего, надо дать им понять, что мистер Питерс сам нашел меня, а не наоборот.

Наконец я выбираю черный костюм от Марка Джейкобса, белую шелковую блузку и туфли на каблуках три дюйма, в которых я не выше Стюарта Букера.

Сегодня я должна выглядеть уверенной в себе. Волосы убираю в гладкую прическу – локоны оставим для другого дня или другой работы. Образ завершают жемчужные серьги и несколько капель «Маст де Картье» – чуточку кокетства не повредит. В последнюю минуту я решаю надеть очки, они придают моему моложавому лицу строгость настоящего профессионала своего дела.

Я приезжаю на студию первой и сразу иду по освещенному флуоресцентными лампами коридору в переговорную. Большую часть помещения занимает прямоугольный стол и двенадцать кресел на колесиках, у одной стены стоит шкаф, на другой висит огромный телевизор. На небольшом столе в углу черный телефон, кофеварка «Кеуриг» – на которую Присцилла разорилась прошлой осенью, – упаковка дезинфицирующих салфеток и пачка одноразовых пластиковых чашек. Все указывает на то, что в этом зале принимают решения, а не едят. Меня это не останавливает, особенно когда того требует работа. Я быстро протираю стол и водружаю в самый центр корзину с хлебом. Рядом ставлю баночку вишневого джема, кувшин свежевыжатого грейпфрутового сока, который также привезла из дому, и кладу пачку салфеток. Сделав шаг назад, я с удовольствием оглядываю созданное великолепие. Хоть это и нескромно, но, по-моему, все просто здорово. Интересно, смогу ли я таким образом продемонстрировать Присцилле собственную значимость, или все это больше похоже на постановку под названием «Прощальный завтрак»?

Я не могу скрыть удивления, когда вскоре в дверях появляется Стюарт. Он пришел на одиннадцать минут раньше. Этот человек никогда не упустит возможности произвести впечатление на Присциллу. Да уж, кто бы говорил.

Самое интересное, что следом за Стюартом входит Клаудия Кэмбелл. Что она здесь делает? Внезапно меня осеняет. То, что здесь будет происходить, связано вовсе не с предложением от WCHI, а моим положением на канале WNO. Клаудия появилась два месяца назад, и с тех пор Стюарт поставил себе цель – сделать ее моей соведущей. Мы должны стать как Келли и Майкл, Хода и Кэти Ли – эти пары дают хорошие рейтинги и приносят большие доходы. До сего времени Присцилла его идею не одобряла.

Значит, сегодня они хотят поговорить именно об этом? Сделают Клаудию моей соведущей? Я ставлю на стол вазу с ромашками, отмечая, как сильно дрожат руки. Нет, этого я не могу допустить. Ввод второго ведущего невероятное унижение для меня, это станет неприятным сигналом для WCHI. Черт, какое мне дело до WCHI? Кто сказал, что я точно получу там работу? У меня гораздо больше проблем, чем кажется. Черт, я не могу… потерять «Шоу Анны Фарр»!

Стюарт самодовольно улыбается, переводя взгляд с меня на Клаудию.

– Доброе утро, Фарр.

– Доброе утро, господа, – киваю я, растягивая губы в улыбке.

– Привет, Анна. – Из-за плеча Стюарта выглядывает Клаудия. – Какое великолепное угощение. – Она встает рядом со Стюартом. – Ты не говорил мне, что нас будут кормить.

– Я и сам удивлен, – отвечает тот.

В моей голове роятся вопросы. Неужели, когда программу вела Клаудия, рейтинги стали выше? Она понравилась зрителям? В горле встает ком. Надо чем-то себя занять, и я решаю приготовить кофе для Стюарта и моей будущей соведущей. В этот момент входит Присцилла. Даже в туфлях на плоской подошве она выше всех ростом – шесть футов. На ней черный костюм, очень похожий на мой, темные волосы зализаны и скручены в пучок на затылке – почти как у меня. Но почему она выглядит как уверенная в себе деловая женщина, а я как ребенок, примеривший на себя мамину одежду и очки?

Стюарт мгновенно меняется.

– Ах, доброе утро, Присцилла, – елейным голосом поет он. – Принести вам кофе?

Она чуть приподнимает руку с кружкой с логотипом канала.

– Благодарю. – И садится на свое место во главе стола.

Клаудия и Стюарт бросаются занимать места по правую и левую руку от нее, я устраиваюсь рядом со Стюартом.

– Я пригласил Клаудию, думаю, она сможет быть нам полезной, – произносит Стюарт. – У нее множество идей, а нам сейчас, не будем скрывать, пригодится любая помощь.

У меня отвисает челюсть.

– Стюарт, я несколько месяцев предлагаю тебе одну идею за другой, но ты каждую отвергаешь.

– Твои идеи коммерчески непривлекательны, Фарр, – отрезает он.

Я наклоняюсь вперед, чтобы увидеть реакцию Присциллы, но она, опустив голову, пролистывает лежащие перед ней бумаги.

– Анна, в прошлом месяце твой рейтинг вырос совсем немного. Я надеялась на лучшее после интервью с Британи Брииз. Но, как говорится, что есть, то есть. Сейчас нам необходимо сделать фантастическое по популярности шоу. – Она кладет руки на стол и поворачивается к Клаудии: – Итак, Клаудия, рассказывайте, что у вас за идеи?

Стюарт по привычке лезет вперед:

– Она предлагает сделать интервью с Фионой Ноулс.

Подождите, но ведь это придумала я! Да, это было для другого канала, но все же!

Лицо Присциллы сияет, будто она на параде Мейси.

– Отлично! – говорит она. – Очень хорошо!

Я должна что-то сказать, но что? Не могу ведь я признаться Присцилле и Стюарту, что придумала эту программу для собеседования в Чикаго и канала, на котором хотела бы работать. Постойте, но, если мы пригласим Фиону, WCHI потеряют возможность стать первыми. Более того, они решат, что это была идея Клаудии, а я ее присвоила!

Клаудия расправляет плечи.

– Я прочитала в «Таймс-Пикаюн», что двадцать четвертого апреля книжный магазин «Октавия» устраивает встречу с Фионой Ноулс.

Я напряженно сжимаю зубы. Конечно, ты прочитала! В статье, которую увидела у меня.

– Я поняла, что нам надо действовать быстро, поэтому написала Фионе в «Твиттер». Мы с ней почти друзья.

Друзья? Нет, это я училась вместе с Фионой, и я была одной из тридцати пяти избранных, кому она отправила камни! Но и на этот раз я молчу. Меня держит за горло собеседование в Чикаго.

– Вы знаете, что тысячи людей уже отправляют виртуальные камни в Фейсбуке и Инстаграме? – продолжает Клаудия. – Люди сошли с ума!

Она произносит последнее слово по слогам: «с у-ма».

Присцилла постукивает ручкой по чашке с кофе.

– Но трехминутный сюжет в утренних новостях – это ерунда. Вижу, ты подготовилась к нашему совещанию. – Она кивает. Эта женщина всегда на двенадцать шагов впереди нас всех. – Идея больше подходит для часовой программы Анны Фарр. – Она наводит ручку на Клаудию. – Хорошо мыслишь.

– Спасибо, – произносит Клаудия и косится на Стюарта.

– Я бы хотел предложить, чтобы Клаудия вела эту программу в качестве приглашенного ведущего вместо Анны.

Приглашенного ведущего? Одна? А я еще волновалась, что мне навяжут ее соведущей! Я смотрю на Клаудию, но она поворачивается к Присцилле, чтобы не встречаться со мной взглядом.

– Разумеется, всего один раз, – добавляет она.

– Решительно с этим не согласна, – наконец вступаю в разговор я.

Черт, конечно, не согласна. Кто захочет иметь рядом соведущую с модельной внешностью и французским маникюром. И она украла мою идею! Боже, как мне их остановить?

– Конечно, с моей стороны было опрометчиво выходить на контакт с Фионой, – говорит Клаудия. – Прошу меня простить за превышение полномочий. Все получилось спонтанно. Мы обе так ждем предстоящего интервью.

Я размышляю, каковы мои шансы. Я обязана любой ценой сохранить место здесь, в Новом Орлеане! Нельзя позволить этой выскочке пролезть в мою программу.

Внезапно меня осеняет. Я могу позвонить мистеру Питерсу и рассказать, что произошло. Надеюсь, он мне поверит. Я объясню ему, что ни с кем не делилась историей своих отношений с матерью. Эксклюзивное право принадлежит им, как я и обещала. А для Нового Орлеана у меня есть кое-что другое. В моих руках козырь.

– У меня есть подруга, Дороти Руссо, – начинаю я. – Несколько дней назад она получила Камни прощения. – Я говорю и говорю, не успевая даже хорошенько подумать. Я рассказываю о Патрике Салливане, о том, как он стащил очерк Дороти. – Это будет чрезвычайно интересно, пригласить в студию тех, кто смог замкнуть Круг Всепрощения, – Патрика и Дороти.

– Мне нравится, – выносит вердикт Присцилла. – У нас получатся две программы. Одна пойдет в эфир раньше. Для разогрева, так сказать, перед встречей с Фионой. Патрик мог бы рассказать, каково ему было жить все эти годы с тяжким грузом на сердце, а Дороти об умении прощать. Зритель обожает истории о примирении.

Стюарт трет подбородок:

– Первая программа подготовит зрителя к большому зрелищу, когда появится Фиона.

– Именно, – восклицает Присцилла. Она всегда ведет себя восторженно, когда ее что-то увлекает. – Создадим группу, которая вплотную займется разработкой деталей. Я дам задание Келси организовать рекламу в прессе. У нас мало времени. Шоу с Дороти и Патриком пойдет в эфир в следующую среду.

– Это может сработать, – говорит Стюарт и поворачивается ко мне: – Ты уверена, что эти двое согласятся?

– Уверена. Если вести программу буду я.

Глава 15

– Ни за что, – заявляет мне Дороти по телефону, и у меня едва не останавливается сердце.

Я ведь дала слово, кроме того, эта программа решила бы все мои проблемы. Я стою у рабочего стола в своем кабинете, дверь распахнута настежь, и мой разговор может слышать вся студия. Я была уверена, что Дороти согласится, поэтому даже не подумала закрыть дверь. Я прикрываю рукой трубку в надежде, что Стюарт – мистер Длинные уши – не подслушивает в коридоре.

– Умоляю тебя, подумай. Обсуди с Патриком, может, он вовсе не против прийти на шоу.

– Как он сможет признаться, что получил право на поездку благодаря обману?

Она права. Какой человек в здравом уме захочет на такое пойти? Но проблема в том, что у меня нет выхода, я обязана уговорить Дороти, иначе Клаудия вытеснит меня из моего же шоу. И добьется славы и успеха. А мне придется… Тру пальцами лоб, надеясь, что в голову придут нужные мысли.

– Послушай, мы будем очень деликатны. Кроме того, Патрик отправил твой очерк только для того, чтобы вы были вместе.

– Не обсуждается. Я не желаю вытаскивать на белый свет то, что случилось шестьдесят лет назад, и не позволю, чтобы его заслуги ставили под сомнение. А все именно так и будет. Пэдди уже не будет смотреть на меня как на святую Дороти, и наши отношения закончатся.

– Ладно, – вздыхаю я, – не буду с тобой спорить. Скажу Стюарту и Присцилле, что программы не будет.

– Прости меня, Анна.

Это настоящее фиаско. Но у меня ведь есть электронный адрес мистера Питерса. Похоже, мне грозит потерять работу в Новом Орлеане, и я не могу допустить, чтобы место на WCHI тоже досталось не мне. Кусая губы, сажусь за компьютер. Интересно, как он отреагирует, когда узнает, что мы делаем программу с Фионой Ноулс? Выдохнув, решительно кладу руки на клавиатуру.

«Уважаемый мистер Питерс!

Как Вам известно, Фиону Ноулс часто приглашают на телевидение, от «Джей-эм-эй» до утренней программы на NBC и «Шоу Эллен». В четверг, 24 апреля, она так же приглашена на «Шоу Анны Фарр».

Хочу отметить, что это ни в коем случае не повлияет на наши планы снять о ней программу. В «Шоу Анны Фарр» не будет затрагиваться тема моих отношений с матерью и Фионой Ноулс. Это станет эксклюзивом для WCHI».

Я уже готова отправить письмо, но опускаю руку. Что я делаю? Такое впечатление, будто я пытаюсь надавить на канал, напоминая, что могу сделать программу с Фионой и матерью. И что я буду делать, если от меня действительно этого потребуют?

– Анна?

Поднимаю глаза и вижу на пороге Присциллу. Черт! Нажимаю «Отправить» и захлопываю крышку.

– Присцилла? Здравствуйте.

– Я хотела убедиться, что с программой о Дороти и Патрике все в порядке. Ты с ними говорила?

Сердце падает в пятки.

– Я… э-э-э. – Набираюсь мужества и качаю головой. – Мне жаль, но Дороти отказалась.

У Присциллы перекашивается лицо.

– Ты заверила нас, что все устроишь, Анна.

– Я знаю, и я пыталась, но… Послушайте, думаю, мне удастся найти им замену. Я непременно найду.

В этот момент звонит мой телефон, и я вижу имя Дороти на экране.

– Это Дороти, – объявляю я.

– Включи спикер.

Я чувствую, что не должна этого делать, но подчиняюсь.

– Привет, Дороти, – произношу я и кошусь на Присциллу. – Я включила спикер.

– Мы с Мэрилин с радостью придем на твою программу.

– С Мэрилин? – Я вспоминаю, что Дороти приготовила для нее Камни прощения. На следующий день, когда забирала те, что она просила меня отправить по почте, я обратила внимание, что мешочка для Мэрилин среди них не было. А ведь Дороти говорила о какой-то тайне, которую хотела бы сохранить.

– Полагаю, в этом случае извинения в эфире будут более уместны. Что скажешь?

Скажу, что ты спасла меня, Дороти. Скажу, что это будет здорово. А еще я думаю… что это может иметь неприятные последствия.

– Я благодарна тебе, но… извинения в прямом эфире – это слишком рискованно.

Присцилла делает несколько шагов к телефону.

– Мне ваша идея нравится, – заявляет она. – Дороти? Это Присцилла Нортон. А вам удастся уговорить подругу прийти на программу?

– Уверена, что да.

– Отлично. Можете сказать ей, что шоу будет посвящено дружбе. Так ведь лучше, верно? А потом, когда вы окажетесь рядом, можно будет принести извинения.

Бог мой! Она собирается превратить это в реалити-шоу и поставить мою подругу в ужасное положение?

– Превосходно. Мэри заслуживает, чтобы ей принесли извинения в прямом эфире.

– Отлично. Начинаем подготовку, Анна. Эфир двадцать третьего. Теперь можете поговорить с Анной. – Присцилла поднимает большой палец, улыбается мне и выбегает из кабинета.

Я беру телефон и отключаю спикер.

– Дороти, что за ужасная идея пришла тебе в голову? Вы с Мэрилин сами поставите себя в неловкое положение. Я не могу этого допустить.

– Анна, дорогая, я ждала почти шесть десятилетий, чтобы принести извинения. На этот раз ты меня не отговоришь.

Я опускаюсь в кресло.

– И за что ты хочешь извиниться?

– Ты все узнаешь в студии, когда я буду разговаривать с Мэри. Кстати, об извинении… Как ты справляешься со своей задачей?

– Моей задачей?

– Ну да. Ты разговаривала с матерью?

Похоже, Дороти потеряла счет дням. Мы говорили с ней о ближайшей субботе. Я ощущаю внезапный укол в сердце. Вчера вечером, когда я ворочалась в кровати, мне удалось убедить себя, что я поступила правильно. Нет необходимости приносить извинения. Я ничего ужасного не совершила. Мне в очередной раз выпала роль жертвы, впрочем, она достаточно проста, когда знаешь все реплики и отработаешь каждый жест. Но теперь, услышав голос Дороти, я вновь начинаю сомневаться и задаваться вопросами. Что же на самом деле произошло тем вечером? Смогу ли я докопаться до истины?

– Ну, я… я работаю над этим вопросом.

– И какие у тебя планы? Когда ты встретишься с матерью?

Я хмурюсь и тру виски. Все не так просто. Гораздо сложнее, чем может показаться Дороти.

– Скоро, – говорю я, надеясь, что такой ответ ее удовлетворит.

– Я не хотела ставить условия, Анна, но твое нежелание меня тревожит. Я заверила твою начальницу, что мы с Мэри придем на программу, и хочу, чтобы ты обещала мне встретиться с матерью.

Что? Она ставит мне ультиматум? Почему это так важно для Дороти?

Она терпеливо ждет на другом конце провода. Мы похожи на двух боксеров на ринге, она загнала меня в угол, а часы тем временем тикают. Шоу должно выйти в эфир через десять дней, и, как ни тяжко это признавать, от этого зависит моя карьера. Придется сдаться.

– Я думаю, – осторожно начинаю я, – пришло время рассказать Майклу о том, что произошло в тот вечер.

– Умница, моя девочка! Разговор с Майклом будет первым шагом. А потом ты увидишься с матерью, правда?

– Правда, – выдыхаю я.

Дав обещание, я всегда стараюсь его скорее исполнить. Возможно, причина в том, что я расстроила отца, когда много лет назад вернулась в Джорджию одна, без мамы. «Ни о чем не жалей», – сказал он мне тогда. Я так и сделала. По крайней мере, пыталась. И все же мне не хватало мамы, я чувствовала себя виноватой в том, что вернулась одна. Теперь, став взрослой, я воспринимаю любое свое обещание как клятву, будто стараюсь загладить вину за неудачу в детстве. Дав обещание Дороти, я обрекла себя на необходимость помириться с мамой.

В среду вечером мы встречаемся с Майклом в фойе отеля «Колэмс». Мы сидим за маленьким столиком и слушаем приглашенного на вечер певца. Несколько финальных аккордов, и он произносит в микрофон:

– Спасибо. С вашего позволения, небольшой перерыв.

Появляются официанты, помещение наполняется гулом голосов. Я делаю глоток пива и собираюсь с силами, чтобы рассказать Майклу о Камнях прощения, просьбе Дороти и, наконец, правду – или то, что я считаю правдой, – о том злополучном вечере.

Наклоняюсь вперед и кладу ладонь на руку Майкла.

– Дороти считает, мне надо помириться с мамой, – говорю я, а потом рассказываю о Камнях прощения и том, что мне надо завершить Круг.

– На мой взгляд, это ее желание, не твое. – Он жестом просит принести еще пива. – Кажется, я понял. Она хочет, чтобы ты простила Джексона.

– Нет, – спешу возразить я. Упоминание этого имени мне неприятно. – Я уже его простила.

– Тогда о ком речь?

Я провожу рукой по кружке пива, ощущая капли влаги на пальцах.

– О моей маме. – Я поднимаю голову и пытаюсь по его глазам понять реакцию. Да, он помнит все, что я ему говорила, в этом у меня нет сомнений. Майкл вздыхает и откидывается на спинку кресла.

– И что ты ответила Дороти?

– Я обещала. У меня нет выбора, она приедет ко мне на шоу и очень меня выручит. Я ее должница.

– Хорошо подумай, прежде чем сделать, милая, – советует Майкл. – Это точно не желание одной только Дороти?

Майкл старается защитить меня, так поступал мой отец. Они оба уверены, что невозможно простить женщину, которая вычеркнула из своей жизни дочь и ушла, даже не оглянувшись.

– Я все время думаю о маме с тех пор, как вернулась из Харбор-Ков. После всего того, что сделал для меня папа, это кажется мне предательством. Он был бы расстроен, если бы узнал, что я так много размышляю о прошлом. – Я привстаю и двигаю кресло ближе к Майклу. – Понимаешь, Дороти посеяла эти зерна, и я не могу заставить их не расти. А что, если папа намеренно все сделал так, чтобы заставить меня выбрать между двумя родителями?

– Это как-то по-детски.

Я хочу сказать, что он всегда и был большим ребенком, но стыжусь своих мыслей и сдерживаюсь. Как можно быть такой неблагодарной?

– Я была очень ему нужна, Майкл. Будучи подростком, я стала его воспитателем. Только благодаря мне он каждое утро вставал и шел на работу. Я следила за графиком его тренировок. Я контролировала всю его жизнь.

– Заменила ему жену, – кивает Майкл.

– Да, и это еще раз доказывает, что папа не мог позволить себе меня потерять. Все изменилось только тогда, когда я поступила в колледж, а в его жизни появилась Джулия. Но я все время думаю, а если он… – Голос срывается, и я не могу произнести слова: «использовал меня». – Вдруг моя мама действительно меня любила? Я ведь могла тогда сделать неправильные выводы, и она всегда это знала.

– Неправильные выводы?

Мне стоит больших усилий не отвести взгляд. Я должна видеть его реакцию. Майкл чуть запрокидывает голову, а потом кивает. Хорошо, что он помнит. Мне не придется пересказывать все, что произошло тем вечером.

– Твоя мать выбрала мужчину. По-моему, все предельно ясно.

– А я уже не так в этом уверена. Сомневаюсь…

Майкл оглядывает зал.

– Давай выйдем на улицу. – Он хватает меня за руку и тащит к выходу, словно я расшалившийся ребенок.

* * *

Веранда отеля «Колэмс» не менее популярное место, чем фойе, но здесь, в тусклом свете фонарей, я ощущаю себя более защищенной, не такой заметной, пожалуй. Мы опираемся на балюстраду, и я смотрю на красивую лужайку на Сент-Чарльз-авеню.

Сглотнув ком в горле, я поворачиваюсь к Майклу.

– Я думаю, что поспешила выдвинуть обвинения маминому другу. Мне тогда было всего тринадцать лет, может, я сделала… неправильные выводы?

– Подожди. – Майкл поднимает руки и оглядывается по сторонам – хочет убедиться, что нас никто не слышит. – Не думаю, что мне следует об этом знать.

– Следует.

– Думаю, нет. – Он подходит ко мне вплотную и говорит на ухо: – Ни мне, ни всем остальным. Не стоит всем об этом рассказывать, Анна.

Я отворачиваюсь, словно получила оплеуху, и радуюсь, что вечерние сумерки помогают скрыть эмоции. Майкл считает меня ужасной и боится, что так подумают остальные, когда узнают мою тайну.

Мой взгляд задерживается на идущей по тротуару молодой паре. Девушка смеется и шепчет что-то на ухо коренастому парню, они ведут себя весело и беззаботно. Я чувствую укол зависти. Каково это – быть полностью откровенным с кем-то, хотя бы с самим собой? Жить без постоянно давящего чувства, что ты совершил ошибку?

– Я сама не знаю, правильно ли все поняла, и уже ни в чем не уверена. Мне нужно услышать твое мнение. Мне нужна твоя поддержка, Майкл. Дороти убеждена, что я должна помириться с мамой.

Я закрываю глаза, когда рука Майкла ложится мне на плечо.

– Ты очень наивна, милая, – ласково произносит он, прижимает меня к себе и кладет подбородок мне на голову. – Ты можешь выиграть от того, что обретешь мать, но, если эта история просочится в прессу, ты потеряешь всю свою аудиторию. Больше всего зритель любит смотреть, как кумиры падают с пьедесталов.

Я резко поворачиваюсь. Холодное выражение его лица контрастирует с тем ласковым тоном, которым он произносит свою речь.

– Дело ведь не только в твоей душе, Анна. Подумай об этом.

Я отворачиваюсь. Мне не о чем думать. Я понимаю, что имеет в виду Майкл – наши отношения будут разрушены скандалом, связанным с моим именем. Мне внезапно становится холодно, и я обнимаю себя за плечи.

– Тебе надо перестать думать о том, что произошло на самом деле. Все уже в прошлом. Некоторые семейные тайны должны быть похоронены навеки. Согласна?

Мне хочется крикнуть: «Да. То есть нет. Я… я не знаю», кричать так громко, чтобы он услышал. Но в глазах Майкла я читаю предостережение, а не вопрос. Кроме того, сейчас рядом со мной один из тех немногих людей, с которыми мне легко и комфортно.

– Да, – говорю я, при этом отрицательно качая головой. – Согласна.

Глава 16

Некоторые люди скрывают свой позор, как уродливый шрам, боясь, что окружающие будут в ужасе, когда его увидят. Есть и другие – как Мэрилин Армстронг, – которые размахивают им, как флагом, предупреждая, что может произойти, и призывая задуматься, какой выбрать путь, чтобы сохранить дружбу. Как и большинство южанок, Мэрилин обожает рассказывать истории, к тому же эту считает особенно поучительной. Этот период своей жизни она называет «Удар в пути», но я уверена, что она так и не оправилась от того удара. Мэрилин не раз говорила, что такие вещи полезны, это своего рода катарсис, но у меня другое мнение.

С Мэрилин Армстронг я познакомилась через неделю после того дня, когда встретила Дороти. Мы втроем сидели в ресторане «Командерс Палас», ели черепаховый суп и пили их фирменный «мартини за двадцать пять центов».

– Неужели всего двадцать пять центов? – удивлялась я, вылавливая оливку. – Я в Новом Орлеане уже шесть месяцев, а мне никто не рассказал об этом местечке.

– Все равно тебе не выпить столько, сколько хочется. Сейчас они наложат лимит в два бокала.

– Скорее всего, из-за нас, Дотти. – Женщины хохотали, словно две девчонки. Они обе родились и выросли в Новом Орлеане, и, разумеется, у них было много общего в прошлом. И настоящем, и будущем. Дороти поддержала подругу, когда у той умер муж, Мэрилин была крестной матерью Джека.

Мэрилин только перешла в старшие классы школы в далеком 1957-м, когда встретила Гаса Райдера – двадцатилетнего работника бензоколонки из Слайделла, и была поражена, насколько этот взрослый мужчина отличается от тех мальчиков, с которыми она росла. Отец Мэрилин – детектив местной полиции – почувствовал неладное. Он запретил дочери видеться с Гасом, но та была упряма и своевольна.

То, что для ее отца оставалось тайной, убило бы его. Дойдя до этого момента, Мэрилин грустно улыбается и качает головой. Отец всегда был занят и проводил дома лишь пару часов ранним утром, а мать, хрупкая женщина, постоянно занятая хозяйством и заботами о пятерых детях, была для девочки лишь тенью, изредка мелькавшей в ее жизни. Получилось так, что оба родителя просто не замечали, что дочь встречается со своим другом Гасом практически ежедневно. Каждый день в обеденное время она убегала из школы на свидание, и молодые люди проводили сорок минут на заднем сиденье «шевроле» Гаса. Но ложь неминуемо оставляет пятна на карме, порой мелкие, как хлебные крошки.

Спустя три месяца за бокалом газировки в K&B Мэрилин призналась лучшей подруге Дороти в худших опасениях. Они с Гасом зашли слишком далеко, теперь у нее шесть недель задержки.

– Знаю, я дура. В тот день у нас не оказалось презерватива, но мы решили, что можно и так.

Дороти слушала Мэрилин с широко открытыми глазами. Если подруга решит родить ребенка, ее жизнь изменится навсегда. А ведь и в пятидесятых у женщин были мечты. Они хотели путешествовать, учиться и стать знаменитыми писательницами или учеными.

– Гас в ярости. Он хочет, чтобы я… – Она закрыла лицо руками. – Говорит, что знает доктора, который нам поможет.

Мэрилин разрыдалась, и Дороти обняла подругу и принялась успокаивать.

– Не плачь. Ты ведь еще точно не знаешь, что беременна. Не надо бежать впереди паровоза.

Но через несколько дней все подтвердилось. Как и предполагала, Мэрилин ждала ребенка.

Самым трудным было рассказать родителям. Она боялась, что мама такую новость просто не выдержит. Последнее время она ложилась спать днем и порой не выходила из своей комнаты до вечера. Однажды отец забрал Мэрилин после репетиции группы поддержки. Она сидела на пассажирском месте и размышляла о том, как рассказать ему обо всем. Он самый умный на свете и обязательно придумает, что делать.

– Папочка, мне нужна твоя помощь.

– Что случилось?

– Я беременна.

Отец повернулся к ней и вскинул брови.

– Не понял.

– Ну… у нас с Гасом будет ребенок.

То, что произошло после этого, стало для Мэрилин полнейшей неожиданностью. Отец, который привык командовать и отдавать приказы, беспомощно смотрел на дочь, губы его дрожали.

– Папочка, все нормально. Не плачь. – Она погладила отца по плечу.

Он остановил машину у обочины, заглушил мотор и сидел, глядя прямо перед собой, прикрыв руками рот, время от времени промокая глаза носовым платком. Мэрилин готова была сделать все, что только можно, чтобы его успокоить.

– Мы с Гасом все решили. У него есть знакомые. Я все сделаю. Никто ничего не узнает.

Той ночью, между двумя и четырьмя часами, у отца Мэрилин случился обширный инфаркт. Вызвали скорую, но Мэрилин понимала, что это напрасно. Отец умер, и виновата была она одна.

Воспоминания о том времени терзали душу, но Мэрилин рассказывала об этом очень часто. Она говорила, что надеется этим заставить молодых девушек задуматься и не совершить ошибку.

– У меня три дочери, – говорит она. – Если моя история не поспособствует контролю рождаемости, тогда я не знаю, что сможет это сделать.

Я всегда задавалась вопросом, стало ли случившееся уроком для самой Мэрилин? Возможно, рассказывая свою историю всем и каждому, она надеется получить прощение и отпущение грехов. Интересно, а сможет ли она когда-то сама себя простить?

Я сижу за рабочим столом, жую яблоко и листаю книжку Фионы Ноулс «Камни прощения». Ровно через неделю она появится у нас на программе, а значит, до выпуска с Дороти и Мэрилин осталось шесть дней. Висок ломит от тупой боли. Я знаю, что должна верить внутреннему голосу, а он твердит, что не стоит позволять Дороти извиняться в прямом эфире. Шоу надо отменить, это слишком рискованно. Но сразу же мне в плечо вцепляется ледяными костяшками дьявол и нашептывает на ухо, что такие гости, как Дороти и Мэрилин, – большая удача. Они обе прекрасные рассказчицы, их связывает многолетняя дружба, а признание вины Мэрилин вкупе с тайной Дороти – это вообще мечта любого ведущего шоу.

Черт, почему же мне не по себе? Оттого, что я допустила, чтобы Дороти пришла в студию? Или мои опасения связаны с тем, что людей в таком положении не приглашают на телевидение? Майкл в подобных случаях накладывал вето так быстро, словно это опрометчивый план городского совета.

Стоит ли мне позволять Дороти появляться на публике? К горлу подкатывает тошнота, и я бросаю яблоко в мусорную корзину. Я умоляла подругу открыть мне тайну до начала программы, но каждый раз она отказывается.

– Мэри должна все узнать первой.

Может, Дороти тоже забеременела в юности и скрыла от подруги? Она потеряла ребенка или, еще хуже, избавилась от него? Что это за тайна? Почему Дороти так стыдно, что она столько лет скрывала все от лучшей подруги?

В моем помутившемся воображении возникают картины романа, что много лет назад случился между Дороти и Томасом, покойным мужем Мэрилин. Представить подобное очень трудно, но возможно ли это? Дороти всегда с симпатией относилась к Томасу Армстронгу. Она даже оказалась рядом, когда он скончался. А Джексон? Может ли он быть плодом той любви?

Меня охватывает дрожь. Уже не в первый раз это происходит со мной, когда я думаю о желании Дороти принести извинения в прямом эфире.

Мы ведь обманываем Мэрилин. Стюарт и Присцилла договорились не посвящать ее в детали, несчастная уверена, что ее пригласили на программу, посвященную многолетней дружбе. Разумеется, эту тему мы тоже поднимем, но потом Дороти откроет тайну, которую так долго хранила, и передаст Мэрилин Камни прощения.

Стюарт и Присцилла уверены, что программа будет иметь успех. Но ведь извинения Дороти могут быть не приняты, да и вся история может показаться не очень захватывающей и интересной зрителю. Я опять начинаю убеждать себя, что излишне нервничаю, все будет хорошо. Но в глубине души я точно знаю, что обманываю себя. Мне необходимо сделать все, чтобы шоу отменили.

– Думаю, мы неправильно поступаем, – говорю я Стюарту, когда он появляется в гримерке. В руках у него контракт, который я должна подписать. – Я даже не представляю, что Дороти могла сделать Мэрилин. Студия – не лучшее место, чтобы раскрывать тайны.

Стюарт пристраивается на краю моего стола.

– Ты свихнулась? Это отличное место. Зритель будет в восторге.

Достаю из ящика свою счастливую ручку и беру у Стюарта контракт.

– При чем здесь зрители? Я думаю, как это воспримет Мэрилин. У меня всего неделя на то, чтобы отговорить Дороти от этой нелепой затеи.

Стюарт тычет мне пальцем в лицо.

– Даже не думай об этом, Фарр. Твои рейтинги немного поднялись, но шоу все еще не на лучшем счету. Эта программа – твой единственный шанс реабилитироваться.

Когда за Стюартом закрывается дверь, я со всей силы ударяю кулаком по столу. Черт! Что же мне делать? Я рискую потерять работу или позволить Дороти лишиться лучшей подруги.

Внезапно раздается стук в дверь.

– Анна, – елейным голоском спрашивает Клаудия. – Могу я войти?

– Конечно. Но я уже ухожу. – Убираю ручку в ящик и замечаю мешочек с Камнями прощения. Он лежит в полупустом ящике, словно в чистилище, ожидая момента, когда будет отправлен по назначению. Заталкиваю его в самый дальний угол и закрываю ящик. Пройдя мимо Клаудии, достаю из шкафчика сумку.

– Я хотела бы, чтобы ты вела программу с Фионой Ноулс, Анна. Одна.

– Что? – Я поворачиваюсь, словно ужаленная.

– Это твое шоу. У меня такое впечатление, что я тебя подсиживаю. В Нью-Йорке это было не принято.

– Вот как? В Нью-Йорке? Самом беспощадном месте в мире так не поступали? Твое извинение больше похоже на оскорбление.

– Я просто хотела сказать, что не привыкла к тем методам, которые в ходу здесь. Я действовала слишком быстро.

– Ты украла мою идею, Клаудия? Ты рылась в моих папках?

– Что? – Она подносит руки к щекам. – Нет, Анна! Господи, конечно нет! Я бы не посмела.

– Дело в том, что я уже предлагала пригласить Фиону Ноулс.

Она поднимает глаза к потолку.

– О боже. Прости, Анна. Поверь, я говорю правду. Несколько недель назад я прочитала в «Таймс-Пикаюн» статью о Фионе. Клянусь. Хочешь, я тебе ее покажу? – Она указывает большим пальцем в сторону двери, будто действительно готова подтвердить свою искренность.

– Не стоит, – машу я рукой и поправляю волосы. – Я тебе верю.

– Так я узнала о Фионе. Я хотела сделать маленький репортаж в утренних новостях, но у Стюарта возникла идея пригласить ее на твое шоу.

– Чтобы ты его вела.

Клаудия опускает голову.

– Так решил Стюарт. Я прекрасно понимаю, что ты расстроена. Думаешь, я хочу занять твое место?

Я пожимаю плечами.

– Была такая мысль, признаю.

– Уверяю тебя, это не так. Не говори никому, – добавляет она, понизив голос, – но Брайан недавно узнал, что его продают, в следующем сезоне он будет играть в Майами. Еще три месяца, ну, максимум шесть, и нас здесь не будет.

Она заметно нервничает. Я вспоминаю свою мать, думаю о том, что нельзя забывать о своих корнях, что так часто бывает с профессиональными спортсменами.

– Жаль, – говорю я. Это правда. Мне внезапно становится стыдно. Вместо того чтобы поддержать Клаудию – а я ведь обычно именно так поступаю с коллегами, – я отнеслась к ней как к врагу с самого первого дня.

– Мы проведем программу с Фионой вместе, – говорю я. – Не отказывайся, я настаиваю.

– Нет, правда, это же твое шоу. И ты лучше меня умеешь задавать вопросы.

– И слушать не желаю. Все будет так, как и запланировано.

Клаудия кусает губы.

– Ты уверена?

– Абсолютно. – Я беру ее под руку. – И знаешь, программу с Дороти и Мэрилин мы тоже проведем вместе.

– Правда?

– Правда.

– О, Анна, спасибо тебе большое. – Она обнимает меня за талию.

– Почему так бывает? Стоит где-то почувствовать себя своей, и уже надо уезжать.

* * *

Прежде чем войти в «Эванджелин», я стряхиваю капли дождя с зонта. Осторожно, чтобы не поскользнуться на высоких каблуках, иду по мраморному полу фойе к почтовым ящикам, как делаю каждый день, возвращаясь с работы. По дороге к лифту просматриваю корреспонденцию: счета, реклама… и замираю, когда вижу белый конверт с двумя буквами «М» в левом верхнем углу. «Мерло де ля Митен». Решив, что по лестнице будет быстрее, я забываю про высокие каблуки и несусь вверх.

Даже не потрудившись снять плащ, открываю конверт и широко улыбаюсь.

«Дорогая Анна!

Ну, что сказать, эта женщина умеет печь. Твои хлебные палочки с розмарином и асиаго имели успех. Клиенты слопали их и потребовали еще. Следует признать, что столько вина я не продавал, когда угощал их теми изделиями, которые когда-то считал лучшими. Но что делать. Жизнь состоит из компромиссов, ты так не считаешь?

Жаль, конечно, но мне пришлось сказать тем несчастным страждущим, что этот искусный пекарь ни за что не захочет открыть свой секрет. И еще она не пожелала оставить номер телефона, адрес электронной почты и даже не сообщила фамилию.

Таков удел несчастного винодела из Северного Мичигана.

Но все же я привык думать, что стакан наполовину полон, и не зря. Не передать, как я был рад твоему письму. Слово «рад» не может выразить и доли испытываемых мной эмоций. Я был в восторге, млел, не помнил себя от счастья, готов был потерять рассудок, сойти с ума и так далее.

(Не думай, все эти выражения я придумал сам, не подглядывал в словарь.)

Я громко смеюсь и, не отрывая глаз от бумаги, усаживаюсь в любимое кресло.

На следующее утро, после твоего отъезда, я нашел свою визитку у скамейки, на которой ты сидела, когда надевала резиновые сапоги. Если бы я нашел ее раньше, то не отходил бы всю ночь от телефона в конторе в надежде, что ты сделаешь то, что и сделала, – оставила сообщение на автоответчике. Но я сидел дома и каждые три минуты хватался за сотовый, проверяя, работает ли он, и ругал себя за то, что повел себя как осел. Я должен был убедить тебя остаться. Еще раз хочу сказать и прошу тебя поверить, что у меня не было никаких грязных мыслей. Ну, почти. Больше всего я беспокоился за твою безопасность. Мне становилось плохо при одной мысли, что ты оказалась одна на незнакомой дороге в метель.

Кстати, я и не думал считать тебя скрягой. Я и сам не позволил бы тебе заплатить, даже если бы ты вспомнила об этом. А те двадцать долларов, что ты отправила, я принимаю в счет будущего обеда. А еще лучше, я наберусь смелости и приглашу тебя на ужин. А чтобы ты долго не раздумывала, обещаю потратить еще двадцать от себя.

Летний сезон у нас официально открывается на выходные в День поминовения. В пятницу будет выступать джазтрио, а в субботу отличная блюзовая группа. Буду рад, если ты заглянешь, вдруг случайно окажешься в нашем лесном краю. Впрочем, я буду рад видеть тебя в любое время дня и ночи, в снег, в дождь и жару. Короче говоря, я буду счастлив увидеть тебя снова. Отправляю тебе еще одну свою визитку с номером сотового и адресом электронной почты. Прошу тебя, не потеряй ее.

До следующей встречи,

Эр-Джей.

P. S. Я не говорил тебе, что собираюсь нанять пекаря? Подумай. Условия фантастические».

Я трижды перечитываю письмо, прежде чем убираю его в конверт и прячу в ящик шкафа. Потом смотрю на календарь и считаю, сколько мне еще ждать, прежде чем можно будет отправить ответ.

Глава 17

В желудке переваривается выпитый ранее кофе. Я подхожу к входу в студию и, как обычно, быстро читаю короткую молитву, но сегодня я молюсь с особым усердием.

Господи, пусть все пройдет гладко. Пожалуйста, помоги Дороти найти нужные слова, а Мэрилин принять их и простить ее. Пожалуйста, пусть мое сегодняшнее шоу подготовит хорошую почву для программы с Фионой.

Я крещусь и невольно задумываюсь, какое действо произойдет на этой сцене и чем все закончится. Дороти и Мэрилин поссорятся? Или Мэрилин не сможет принять страшную правду и простить Дороти?

Господи, прости меня и помоги.

Теперь мне надо сосредоточиться. Возможно, Майкл прав. Порыв Дороти попросить прощения важнее глупых слов, брошенных много лет назад. Но чем, скажите на милость, мы с Клаудией займем весь час эфирного времени? Присцилла ждет от меня «невероятного» шоу. Я потираю руки и ругаю себя, что согласилась на эту авантюру.

Отодвигаю занавес и оглядываю студию. Сегодня она полна народу. Более ста человек решили провести время на «Шоу Анны Фарр» – и это не считая зрителей у экранов. Многие проделали долгий путь, чтобы оказаться здесь и получить удовольствие.

Я выпрямляюсь, вскидываю голову и разглаживаю несуществующие складки на юбке. Я должна со всем справиться, и к черту сомнения. И неприятные предчувствия.

Изобразив на лице счастливую улыбку, я выхожу на сцену.

– Благодарю вас, – говорю я и жестом приглашаю публику садиться. – Спасибо.

В студии становится тихо, и я начинаю вступительную речь. Пожалуй, это моя самая любимая часть программы.

– Мне приятно видеть вас здесь сегодня. Надеюсь, мы все отлично проведем время.

Подойдя к краю сцены, я протягиваю руку тем, кто сидит в первом ряду, и приветственно машу тем, до кого не могу дотянуться. Иду вверх по проходам и устанавливаю, как я называю, первый контакт с аудиторией.

– Вы все замечательно выглядите. Посмотрите-ка, сегодня у нас в зале в основном женщины. Непривычно. – Я делаю вид, что безмерно удивлена, хотя на самом деле женщины составляют девяносто шесть процентов моей зрительской аудитории. Однако сегодня моя шутка не вызывает смех в зале. На душе у меня неспокойно. Отмахнувшись от навязчивых неприятных предчувствий, продолжаю:

– Впрочем, я вижу одного… – я оглядываюсь, – двоих… троих мужчин. Добро пожаловать в наш коллектив. – Публика реагирует редкими аплодисментами. Я подхожу к лысеющему джентльмену в красной рубашке и протягиваю микрофон. – Признайтесь, что вас сюда затащила жена. Я права?

Он краснеет и кивает. Публика дружно смеется. Отлично. Мне удалось их разогреть. Но расслабляться не стоит.

Стюарт делает мне знак сворачиваться.

– Ну что ж, мне пора на рабочее место. – Публика оценила шутку, и я возвращаюсь на сцену. Бен – оператор – поднимает руку и выбрасывает вверх пальцы, начиная отсчет. – Вы готовы к началу шоу? – спрашиваю я зрителей.

В ответ они громко аплодируют.

Прикладываю ладонь к уху.

– Не слышу.

Зал взрывается.

Бен показывает мне два… один… начали.

– Добро пожаловать на «Шоу Анны Фарр»! Сегодня я рада представить вам троих гостей в нашей студии. Во-первых, наша новая коллега, прибывшая из Нью-Йорка. Возможно, вы смотрели утренние новости и вам знакомо ее лицо, а может, видели ее на страницах «Таймс-Пикаюн». Мы рады принять ее в нашу семью, и сегодня она будет вместе со мной вести это шоу. Встречайте, Клаудия Кэмбелл.

Клаудия выходит из-за занавеса. На ней короткое розовое платье и открытые туфли, состоящие практически из одних ремешков. В этом наряде ее ноги выглядят бесконечно длинными. Публика оживляется, и мне кажется, я чувствую, как взлетают наши рейтинги. Я машинально поправляю синий пиджак. Черт, и почему я выбрала этот невзрачный костюм? Опускаю глаза и замечаю пятнышко от кофе на блузке стального цвета. Отлично. Она еще и грязная.

Клаудия благодарит меня и рассказывает публике о Камнях прощения.

– Завтра гостем нашей программы будет Фиона Ноулс, а сегодня мы с Анной хотим познакомить вас с двумя нашими подругами.

«Нашими»? Я и не предполагала, что Дороти и Мэрилин дружат с Клаудией. Джейд эта фраза понравится. Но сейчас мне лучше унять свой сарказм. Все объяснимо. Просто Клаудия новенькая и ей хочется ощущать себя частью команды. Она поворачивается ко мне и кивает.

– Все, что мне известно о Камнях прощения, я узнала от своей подруги Дороти Руссо, – вступаю я. – Меня всегда поражало ее умение сострадать. – Я рассказываю о том, как Камни прощения стали популярны в Гарден-Хоум. – И все это благодаря Дороти. Она могла отказаться от этой идеи или отправить мешочек кому-то одному, но вместо этого Дороти подошла к делу очень серьезно и помогла замкнуть огромный Круг Всепрощения и любви. – Я делаю паузу. – Итак, сейчас к нам присоединятся Дороти Руссо и ее любимая подруга Мэрилин Армстронг. Давайте поприветствуем этих дам, всю жизнь проживших в Новом Орлеане. Дороти Руссо и Мэрилин Армстронг!

Публика аплодирует, на сцену выходят, держась за руки, Дороти и Мэри. Мэрилин улыбается зрителям и машет рукой. Пока она даже не представляет, что ее ждет.

Я поворачиваюсь к Дороти, отмечая, что она прекрасно выглядит в классическом костюме лососевого цвета, который ей очень идет. Однако от меня не ускользает и то, что лицо ее особенно серьезно, а губы поджаты. Это беспокойство появилось пару недель назад. Сердце вновь тревожно сжимается. Как я могла это допустить?

Дамы усаживаются на диван лицом ко мне и Клаудии. Мы говорим об их жизни и о том, как много значит для них дружба. Было бы так чудесно не менять тему, а продолжать этот разговор о трогательных и милых вещах. Вижу, что Стюарт покручивает указательным пальцем – сигнал идти дальше.

Я смотрю сквозь стекла очков в тонкой оправе в бледно-голубые глаза Мэрилин. Она всегда выглядит такой наивной и беззащитной или только сегодня? У меня сжимается сердце. Как же мне не хочется это делать. Нужно остановиться прямо сейчас! Вместо этого я делаю глубокий вдох.

– Мэрилин, Дороти хотела бы кое-что тебе рассказать. Я отговаривала ее, но она настаивает, полагает, что это необходимо.

– Я хотела извиниться. – Голос Дороти дрожит.

«Прошу тебя, не делай этого!» – хочу закричать я, но молчу. На несколько мгновений я даже забываю, что успех шоу – а возможно, и моя работа – зависит от того, как поведет себя Дороти. Она качает головой и начинает:

– Я совершила поступок, за который мне всегда было стыдно. – Она нащупывает руку Мэрилин и сжимает. – Я жила с этой болью шестьдесят лет, но так и не смогла найти в себе силы тебе признаться.

Мэрилин вырывает руку.

– Что за ерунда! – фыркает она. – Мы давние подруги, ты для меня больше чем сестра, правда.

– Надеюсь, это так, Мэрилин.

Дороти нечасто называет подругу полным именем, и мне становится ясно, что она собирается сказать что-то очень серьезное. Мэрилин тоже это понимает. Она смеется, но мысок ее туфли нервно дергается.

– Что же это может быть, Дороти? Мы пережили столько ураганов, тревог, выкидышей и смертей. Кажется, ты меня уже ничем не удивишь.

Дороти поворачивается к подруге, но все же смотрит чуть в сторону. В ее пустых глазах я вижу столько тоски и сожаления, что у меня перехватывает дыхание.

– Понимаешь, я совершила ужасную ошибку – непростительную. Ты была семнадцатилетней девочкой, напуганной неожиданной беременностью. Я предложила тебе помощь. – Она поворачивается к зрителям. – Понимаете, я думала, что она ошибается, волнуется понапрасну. Я сказала ей, чтобы она не нервничала, ведь еще точно не известно, есть ли беременность. «Давай не будем спешить, – сказала я. – Принеси мне завтра мочу для анализа, я отдам папе, и он проверит, – велела ей я. – Может, это ложная тревога».

Мне становится не по себе. Эту часть истории я слышу впервые.

– Дороти, – прерываю ее я, – может, вам лучше поговорить наедине за пределами студии?

– Нет, Анна, благодарю.

– Отец Дороти был акушером, – объясняет Мэрилин публике. – К тому же лучшим в городе.

Дороти сжимает ее руку и продолжает:

– На следующий день Мэрилин принесла мне баночку из-под детского питания с мочой для анализа. Как и обещала, я отдала ее папе. А через два дня у шкафчика в школе я сообщила ей плохую новость: «У тебя будет ребенок».

Мэрилин кивает.

– Я всегда была благодарна тебе и твоему отцу. – Она смотрит на меня. – Они мне очень помогли. Я ведь не могла пойти к семейному доктору без родителей. А на домашние тесты на беременность полагаться тогда было нельзя. Конечно, мне было бы приятнее услышать другое заключение, но факты всегда лучше, чем догадки.

Дороти расправляет плечи.

– Все дело в том, что я как раз скрыла от тебя факт, Мэри. Ты не была беременна.

Я вздрагиваю, услышав возглас Мэрилин. В зале поднимается шум.

– Нет же, была, – настаивает она. – Конечно, была. Через три дня после похорон у меня случился выкидыш.

– Это была менструация. Мой отец использовал простой уксус и воду. В хирургическом вмешательстве не было необходимости.

Люди в зале громко обсуждали услышанное, поворачивались к соседкам и делились впечатлением.

– Этого не может быть. – Подбородок Мэрилин дрожит. – Я сказала папе, что беременна, и этим его убила. Ты же все знаешь.

Дороти сидит, расправив плечи, и кажется совершенно спокойной, если не обращать внимания на льющиеся по морщинистым щекам слезы. Я делаю Бену сигнал увести камеру в сторону и пустить рекламу и вскакиваю с места. Бен указывает мне на Стюарта, который крутит пальцем, требуя продолжать съемку, и не желает смотреть в мою сторону.

– Получив от папы отрицательный ответ, я выждала два дня, чтобы ты помучилась. Я сделала это намеренно, была уверена, что это для твоей же пользы. Мне никогда не нравился парень, с которым ты встречалась, я знала, что ни к чему хорошему это не приведет. Я решила, что произошедшее станет тебе уроком. Я не думала, что ты захочешь рассказать родителям до выходных.

– Мой отец умер. Умер! А ты… – Мэрилин тычет пальцем в сторону Дороти с такой силой, что мне кажется, та почувствовала это на расстоянии. – Ты заставила меня жить с этой болью шестьдесят два года. Я… я не могу поверить! – Отпрянув, она качает головой. Через несколько секунд Мэрилин продолжает, но так тихо, что ее почти не слышно даже мне. – Как люди могут быть столь жестоки?

Теперь зал выглядит так, будто в студии снимают «Шоу Джерри Спрингера».

Дороти опускает голову и закрывает лицо руками.

– Я поступила плохо. Прости меня. Но я не предполагала, что все так ужасно закончится.

– И хранили тайну все эти годы? – осторожно спрашивает Клаудия.

Дороти кивает, выкрики из зала заглушают ее первые слова.

– Я хотела признаться, Мэри. Правда, очень хотела. Решила, будет лучше сделать это после похорон твоего отца.

Мэрилин уже рыдает, и Клаудия поспешно подает ей упаковку бумажных салфеток.

– Но потом… потом мне казалось, что уже поздно. Время упущено. И мне было так страшно. Я боялась потерять подругу.

– Но ведь получается, что эта дружба построена на лжи, – тихо произносит Мэрилин, потом встает и озирается, словно ничего не видя. – Пожалуйста, выведите меня отсюда.

Раздаются редкие хлопки, и вскоре вся студия уже аплодирует Мэрилин.

– Мэри, прошу тебя! – кричит ей вслед Дороти, беспомощно глядя в ее сторону. – Не уходи. Давай поговорим.

– Нам больше не о чем говорить, – бросает через плечо та, и стук ее каблучков звучит чаще.

Дороти зажимает рот рукой, чтобы заглушить стон, затем поднимается и топчется на сцене в поисках выхода. Вскоре она медленно удаляется туда, откуда доносятся рыдания ее подруги. Вне всякого сомнения, она надеется, что сможет получить прощение.

Однако многолетняя дружба закончена. И все благодаря искреннему желанию извиниться. Возможно, Майкл прав и некоторые тайны лучше хранить вечно.

Глава 18

Я не дожидаюсь ни окончания шоу, ни рекламной паузы – бросаюсь к Дороти, беру ее за руку и увожу со сцены.

За спиной слышу голос Клаудии, которая пытается успокоить зал. Ей придется одной импровизировать еще десять минут, сейчас мне наплевать даже на собственное шоу.

– Все в порядке, – твержу я Дороти. – Все будет хорошо, все будет очень хорошо.

Я привожу ее в гримерку и усаживаю на диван.

– Посиди здесь, – говорю я ей. – Я скоро вернусь. Надо найти Мэрилин.

Я выбегаю в фойе в тот момент, когда она подходит к стеклянным дверям.

– Мэрилин! Подожди!

Она не обращает внимания на мои слова и выходит на улицу.

Я догоняю ее.

– Мне очень жаль, что так получилось, – говорю я, вставая рядом. – Я ничего не знала.

Она делает шаг к подъехавшей машине такси и поворачивается ко мне. Широко распахнутые глаза полны слез, в них застыло выражение, которого я никогда не видела.

– Как ты могла?

Я отступаю назад, словно каждое ее слово толкает меня в грудь.

Водитель открывает дверцу и помогает Мэрилин сесть. Я молча смотрю, как машина уносится вдаль, и чувствую возрастающее чувство стыда. Прокручивая в голове происходящее, я снова и снова задаюсь одним вопросом: «Как я могла?»

Вся в слезах я возвращаюсь в кабинет. Дороти сидит на диване в той же позе и смотрит в стену. Удивительно, но она уже не плачет. Я устраиваюсь рядом и беру ее за руку.

– Ты в порядке? – Я провожу ладонью по мягкой коже. – Я не должна была позволять тебе сделать это в прямом эфире. Я всегда знала, что рискую. Я сама…

– Ерунда. – Голос ее на удивление спокойный. – Это называется справедливость. Я заслужила такую реакцию Мэри. И все те выкрики зрителей. Как и то, что скажут мне наши друзья. Мне это нужно. Случись по-другому, это уже не была бы справедливость.

– Как ты можешь такое говорить? Ты хороший человек, Дороти. Самый лучший. Ты была подростком, и твой поступок нельзя назвать жестоким. Конечно, ты совершила ошибку – большую ошибку, но у тебя были добрые намерения. Со временем Мэрилин тебя простит.

Она похлопывает меня по руке, словно я наивный ребенок.

– Ах, милая, неужели ты не понимаешь? Дело не во лжи. Вовсе не в ней. Нас губит не то, что мы лжем, а то, что пытаемся это скрыть.

Я чувствую, как у меня вспыхивают щеки. Она права. Абсолютно права. Если кто и знает о последствиях таких поступков, так это я.

Когда я привожу Дороти домой, она уже выглядит спокойной и умиротворенной. Я помогаю ей устроиться на террасе с аудиокнигой.

– Хочешь, я принесу телефон? Может, ты позвонишь Мэрилин.

Она качает головой.

– Еще слишком рано.

Воплощение мудрости и терпения. Я бы на ее месте уже звонила подруге и вымаливала прощение. Похоже, Дороти знает, что Мэри нужно время, чтобы успокоиться. Возможно, ей самой необходимо залечить раны.

Ах, если бы я тогда ее отговорила! Когда я собираюсь уходить, появляется Патрик Салливан.

– Я смотрел шоу, – сообщает он.

– Ах, Пэдди. – Дороти отворачивается. – Теперь ты понимаешь, почему я не искала тебя, когда ты уехал. Я всегда считала, что не достойна тебя.

Он садится на край дивана рядом с Дороти и берет ее за руку.

– Человек не рождается смелым и отважным. Он таким становится.

С того места, где я останавливаюсь, уже выйдя с террасы, хорошо видно, как мистер Салливан наклоняется и целует Дороти в лоб.

– Ты очень смелая девушка, Дот. Вот за это я тебя и люблю!

Дороти фыркает.

– Как ты можешь такое говорить, зная, что я сделала?

– Извинения не сотрут из памяти ложь. Но, скажем так, зачеркнут ее. Мы всегда знаем, что совершенный нами проступок там, сразу за черной линией. Если возникнет желание, можно разглядеть его. Но со временем мы все меньше обращаем на него внимание, появляются новые проступки, четко очерченные и расположенные ближе во времени.

Час спустя я бреду по тротуару к зданию WNO и, подойдя к самому входу, замечаю Стюарта, выглядывающего из окна второго этажа. Определенно, он ищет меня. Неужели он думает, что после всего того, что произошло, я оставлю Дороти одну и позволю, чтобы она сама добиралась до дому? Меня начинает трясти от злости.

Впрочем, я злюсь напрасно. Стюарт совсем не виноват, что сегодня программа прошла таким образом, ведь это я пригласила Дороти и Мэрилин рассказать о дружбе, длившейся десятилетия. Мне следовало настоять, чтобы шоу отменили. Ну почему я не настолько доверяю своему внутреннему голосу? Как только я перестаю к нему прислушиваться, непременно попадаю в неприятную историю.

Впрочем, так ли это верно? Правильно ли я поступила летом 93-го, когда доверилась внутреннему голосу?

Отбросив все мысли о маме, я направляюсь к своему кабинету. Я не могу позволить себе такую роскошь, как тратить время на пустые догадки. Завтра нашим гостем будет Фиона Ноулс.

Я сажусь в кресло, и Джейд начинает снимать накладные ресницы с левого глаза. Она начала их использовать месяц назад, когда обратила внимание, что мои собственные стали слишком тонкими. Еще один факт, подтверждающий, что я не такая, какой хочу казаться. Я, скорее, кусок ламината, а не доска из хвойных пород дерева.

Напротив меня сидит Клаудия и делает записи в блокноте, внимательно слушая мои объяснения по поводу формата завтрашнего шоу.

– Я скажу речь, немного ироничную, по поводу того, что собой представляют Камни прощения, затем пойдет реклама. Мы возвращаемся, и я представлю Фиону. Мы посадим ее напротив нас, и вступишь ты, начнешь задавать вопросы. Если сравнивать с сегодняшней программой, мы поменяемся местами.

Я ловлю в зеркале предостерегающий взгляд Джейд.

– Ты серьезно? – спрашивает Клаудия. – Я могу просто тихонечко сидеть рядом и время от времени вставлять какие-то реплики.

– Вот так будет лучше, – влезает в разговор Джейд. Она по-прежнему убеждена, что Клаудия метит на мое место. Надо сказать, мне слабо в это верится. После нашего разговора по душам на прошлой неделе Клаудия ведет себя как ангел. И сейчас она благодушно настроена, пытается убедить меня, что главную роль должна сыграть я, но, откровенно говоря, у меня совершенно нет желания беседовать об этих камнях. Ведь я так и не смогла завершить Круг Всепрощения.

– Нет, – решительно говорю я, многозначительно глядя на отражение Джейд. – Ты знакома с Фионой, поэтому эта часть на тебе.

– Тук-тук. – В дверях появляется Стюарт с зажимом для бумаг в руках. – Отличное шоу, Фарр. Дамы помогли нам прыгнуть выше головы.

Я смотрю на него, надеясь, что он шутит, но с ужасом понимаю, что Стюарт совершенно серьезен.

– Стюарт, это был кошмар. Я разрушила дружбу, длившуюся всю жизнь.

Он пожимает плечами.

– Это меня совсем не волнует. Келси сообщила, что все только о нас и говорят. В Фейсбуке, например, мы уже собрали пару сотен «лайков». – Он протягивает мне бумаги. – Распишись вот здесь.

Я рывком беру папку. У этого человека нет ни грамма совести. Ему наплевать на Дороти, на Мэрилин и даже на меня.

Он хлопает себя по нагрудному карману.

– Черт, у кого-нибудь есть ручка?

– В верхнем ящике, – говорю я и указываю на стол. – Каран д’Аш, пожалуйста.

– Как ты надоела со своей ручкой. Неужели нельзя пользоваться обычной шариковой? – Он наклоняется и роется в ящике. – Где она, Фарр?

К счастью, Клаудия приходит ему на помощь. В этот момент Джейд принимается снимать ресницы с другого глаза.

– В отличие от тебя я никогда не трачу столько времени на ее поиски, – говорю я. – Мне подарил ее Майкл, когда мы заняли второе место…

– Черт возьми!

Я открываю глаза. В зеркале я вижу Клаудию и Стюарта, склонившихся над ящиком стола. Клаудия держит в руках бархатный мешочек с камнями.

– Вот… – вырывается у меня, но я вовремя захлопываю рот.

– Бог мой, Фарр! Ты получила камни!

Я вскакиваю с кресла, но Стюарт уже берет из рук Клаудии мешочек и вытягивает руку вверх.

– Отличная находка, как раз перед завтрашним шоу!

– Отдай, Стюарт!

– А иначе что, Фарр? Что за страшную тайну ты скрываешь? Знаешь, если это что-то типа убийства, мы можем снять еще одну программу на эту тему.

– Я не сделала ничего плохого. Поэтому никому и не отправила камни, чтобы замкнуть Круг Всепрощения. Мне не за что извиняться. – Я чувствую, что краснею. Я ни за что не расскажу Стюарту о своей тайне. Даже если у меня возникнет такое желание, Майкл никогда не позволит.

– Ну же, Фарр! Не сдерживайся. Рассказывай.

– Я бросила их в ящик и забыла. Они не мои.

– Ты обманула Майкла?

– Господи, конечно нет!

– Ты одна из тех, кто вскрыл бумер Присциллы?

– Именно. – Я бросаю на него уничтожающий взгляд.

– Или это семейная тайна?

Я открываю рот, чтобы возразить, но слова застревают в горле.

– Угадал! – кричит Стюарт.

Я пытаюсь выхватить мешочек из его рук.

– Послушай, никакая это не тайна. Несколько лет назад я поссорилась с мамой. Вот и все. Это неприятно, и я не желаю об этом говорить.

– Майкл об этом знает?

– Разумеется, знает, – фыркаю я, начиная терять терпение. – И не думай, Стюарт. Я не стану говорить о своей личной жизни на программе даже ради рейтингов. Мое прошлое – не игрушка для всех и каждого. Тема закрыта.

Стюарт крепче сжимает мешочек в руке.

– Ну, это мы еще посмотрим.

Глава 19

Я почти бегу за Стюартом, надеясь заставить его вернуть мне камни. Не обращая на меня внимания, он скрывается за дверями кабинета Присциллы. Она сидит за столом орехового дерева, разговаривает по телефону и одновременно печатает ответ на письмо.

Я притормаживаю у порога. Вот черт!

У меня кружится голова. Неужели я упаду в обморок прямо в кабинете начальства?

– Ты не поверишь, – говорит Стюарт, размахивая перед Присциллой моим мешочком.

– Извини, Томас, я тебе перезвоню. – Она отключается и обращается к Стюарту: – Ну, что еще?

– Анна получила камни. У нее какие-то проблемы с матерью. Представляешь, как нам повезло?

Присцилла улыбается.

– Что ты говоришь.

– Именно. Вот и тот момент личной заинтересованности, которого нам так не хватало!

– Прекратите, – говорю я. – Вы меня слышите? Я не собираюсь поднимать эту тему в эфире. Это моя личная жизнь. Вы не видели, что сейчас произошло с моими подругами?

Стюарт меня даже не слушает.

– Это поднимет наши рейтинги. Ты сама говорила, Присцилла, что самый большой недостаток Анны в том, что она очень скрытная и замкнутая.

Я открываю рот от удивления. Неужели она такое говорила? Да, я не вполне открытый человек, но и замкнутой меня не назвать.

– Да, ты очень скрытная, Анна, – заявляет Присцилла. – Признай это. Ты словно запертая шкатулка. Бутон, который никогда не распустится.

– Закрытая от всех, как колени монахини, – добавляет Стюарт.

Я бросаю на него испепеляющий взгляд, но Присцилла, кажется, этого не замечает. Она встает из-за стола и делает несколько шагов по комнате, постукивая шариковой ручкой по ладони.

– Помнишь, как Опра вышла на сцену, везя за собой тележку с тридцатью килограммами жира? Кэти Курик показала в эфире свою колоноскопию. Стремление знаменитостей обобществлять личную жизнь привлекает зрителей. Почему? Это демонстрирует, что они смелые, хотя и уязвимые, как и все люди, у них тоже есть недостатки. – Присцилла поворачивается ко мне. – А уязвимость, моя дорогая, та черта, которая есть только у тех, кого мы любим, ее нет в тех, к кому мы испытываем неприязнь.

Стюарт согласно кивает.

– В точку. Расскажи о своей матери и вашей ссоре, что бы там ни случилось, расскажи о своей боли, выдави пару слезинок. И в конце поделись тем, как теперь, когда ты ее простила, тебе хорошо живется.

Нет, я ни о чем не забыла. Просто уже не вполне уверена, что ее нужно прощать. И я не собираюсь ворошить прошлое перед всей зрительской аудиторией Нового Орлеана или Чикаго или любого другого канала, чтобы выяснить, что произошло на самом деле. Тайны моей семьи останутся нераскрытыми. Случившееся с Дороти окончательно убедило меня в этом.

Присцилла берет лист бумаги.

– Они захотят узнать, что ты намерена сделать с камнем. У тебя есть интересные варианты?

Я ощущаю себя козлом отпущения, агнцем, выбранным для заклания. Внутри все переворачивается. Вместо милого человека все увидят тщательно скрываемое уродство?

Сжимаю руками голову.

– Пожалуйста! – говорю я. – Прекратите! Я ни за что на это не пойду! – Я перевожу взгляд с Присциллы на Стюарта. – Ни за что. Я не люблю раскрывать детали своей личной жизни. Вы правы. И не ждите, что я выброшу грязное белье к ногам многотысячной аудитории. Это не мой стиль. Кроме того, не забывайте, я встречаюсь с мэром этого города.

Стюарт уже три минуты вещает о том, по каким причинам я обязана это сделать для коллектива, когда Присцилла наконец кладет руку ему на плечо.

– Хватит, Стюарт. Мы не сможем заставить Анну стать тем человеком, которым ей никогда не быть. – Голос ее звучит неожиданно спокойно. Она возвращается к своему столу и кладет руки на клавиатуру, давая понять, что разговор окончен.

Я думаю о том, что надо все объяснить, сказать, что готова ради своего шоу на все – на все, – но копаться в прошлом не позволю. Впрочем, она сможет понять меня, если только узнает подробности. Я поворачиваюсь к двери, и в этот момент Присцилла бросает мне в спину:

– Завтра шоу ведет Клаудия, верно, Стюарт?

Я влетаю в гримерную и хлопаю дверью.

– Как они смеют!

Джейд стоит у раковины и моет кисти.

– Присцилле и Стюарту на меня наплевать. Их волнуют только рейтинги.

Джейд глазами показывает на другой угол комнаты, напоминая, что мы не одни. Я поворачиваюсь и вижу Клаудию, сидящую на диване в ожидании завершения разговора о завтрашнем шоу. Сейчас меня точно не волнует, что меня могут услышать.

– Они назвали меня замкнутой и скрытной. Ты представляешь?

Джейд выключает воду и берет полотенце.

– Аннабель, скажи, когда последний раз ты отвечала на вопросы личного характера? Или, например, позволяла кому-то, кроме меня, увидеть тебя без макияжа?

Моя рука непроизвольно тянется к щеке.

– Да, я стараюсь всегда выглядеть презентабельно. И что в этом плохого?

– Макияж – твой щит. Для человека публичного ты слишком закрытая личность. – Джейд хлопает меня по плечу и берет сумочку. – Я ушла обедать. Вам что-то купить?

Да! По-бой с жареными устрицами и пирог с орехами пекан.

– Нет, спасибо.

– Ну, всего вам наихудшего, – кивает Джейд и закрывает за собой дверь.

Я со стоном хватаюсь за волосы.

– Ох, что же мне делать? Я не могу потерять эту работу.

Я вздрагиваю оттого, что мне на плечо ложится рука.

Клаудия.

– Ой! – вскрикиваю я, выпрямляюсь и убираю пряди за уши.

– Извини, Анна. Я не знаю, что и сказать. Я опять чувствую себя виноватой за то, что предложила сделать программу с Фионой. Как глупо получилось! Я вытащила мешочек из твоего ящика, даже не поняв, что это. Мне в голову не пришло, что это Камни прощения.

Я поднимаю голову и вглядываюсь ей в лицо: розовые щечки, широко распахнутые голубые глаза, наивный взгляд. Под толстым слоем грима я замечаю тонкий шрам на подбородке. Упала в школе? Например, с велосипеда или с дерева. Она прикасается к нему тонким пальцем с идеальным маникюром и отводит взгляд, словно смутившись, что я заметила.

– Ужасно, я знаю. Это из-за лицевой дуги. Знаешь, такая штука из железа и пластика, которую надевают на лицо. Врач только через месяц понял, что она слишком сильно давила. Правда, дефект исправили. Мама так разъярилась, что перестала таскать меня по конкурсам. – Она тихо смеется. – Такое было облегчение.

Так, значит, победы на конкурсе красоты – мечта матери Клаудии, не ее?

– Почти незаметно, – говорю я. – Ты очень красивая.

И все же она постукивает пальчиком по шраму, смущенно потупив взгляд. У меня сжимается сердце. Именно сейчас Клаудия кажется мне настоящей. Красавица с идеальной прической и кожей, покрытой ровным слоем искусственного загара, теряет уверенность в себе из-за того, что кто-то заметил крошечный шрам на ее подбородке. Кроме того, она без утайки рассказывает свою историю. Не это ли имела в виду Присцилла, когда говорила об открытости?

Я беру Клаудию за руку и веду к дивану. Чертовы камни. Может, Джейд права? Собравшись с духом, я произношу:

– Понимаешь, я боюсь. Не могу себя заставить говорить о камнях. Если все узнают, какая я на самом деле, они будут в ужасе. – Я бросаю сумочку в подставку для бумаг и опускаюсь на диван. – Предполагалось, что камни Фионы помогут людям принять свои ошибки и рассказать о них, вместо этого я стала еще более скрытной, чем раньше.

Клаудия вновь прикасается к шраму. Я задумываюсь, понимает ли она, что я говорю в переносном смысле, не в буквальном.

– Если бы попросить прощение было так просто, мы все спали бы как младенцы. На самом деле моя история ужасна, и мой друг боится, что правда может разрушить и мою жизнь, и его.

– Круто, – говорит Клаудия. – Поверь, я тебя понимаю. Правда. Я тоже поступила плохо со своей лучшей подругой. Я никогда и никому в этом не признавалась. Даже ей. Не стоит тебе себя винить. Я тоже не стремлюсь всем рассказать о своих тайнах.

Я внимательно смотрю на Клаудию.

– Знаешь, иногда я чувствую себя так, будто хуже меня нет человека, что никто на всем белом свете не совершал подобной ошибки.

Клаудия усмехается.

– Хм, вот она я, здесь, рядом с тобой, дорогая.

Она делает глубокий вдох и закрывает глаза. Должно быть, воспоминания до сих пор болезненны.

– Это случилось три года назад. Лейси – моя лучшая подруга – собиралась замуж. И мы решили вчетвером, с другими девочками, съездить на отдых в Мексику. В первый же вечер наших каникул Лейси познакомилась у бассейна с парнем – Генри из Делавэра. Так она его называла. Он был великолепен, ты даже не представляешь насколько. Короче говоря, она в него влюбилась.

– Но ведь она уже была помолвлена.

– Верно. – Клаудия устраивается на диване напротив меня. – Я думала, это всего лишь курортный роман. Сама знаешь, так бывает, когда уезжаешь куда-то расслабиться. Два дня из нашего четырехдневного отдыха Лейси и Генри провели вместе. Я была очень на нее зла. Лейси ведь всегда мечтала выйти замуж, Марк – ее жених – был хорошим парнем и обожал ее. Как можно рисковать всем этим ради Генри из Делавэра, которого она почти не знает?

Клаудия переводит дыхание.

– Сама не знаю, почему я так поступила? Может, хотела уберечь Лейси от ошибки, а может, позавидовала. Вечером перед нашим отъездом Лейси сказала мне, что решила подумать, выходить ли ей замуж за Марка. – Она наклоняется ко мне. – Знаешь, Анна, Лейси обладает странным качеством – она не умеет принимать верные решения. Мне было необходимо ей помочь.

Клаудия замолкает на несколько минут, словно собираясь с силами, чтобы закончить рассказ. Я жду, затаив дыхание.

– В тот вечер мы здорово повеселились в баре. Лейси и две наши подруги не уходили с танцпола. А я и Генри сидели у стойки. Он был настоящий красавец. Неудивительно, что Лейси им увлеклась. Он начал задавать мне всякие вопросы о Лейси. Похоже, он в нее влюбился. Да и Лейси была к нему неравнодушна. Настолько, что была готова отменить свадьбу. Это стало бы катастрофой. Я не могла ей позволить так поступить с Марком. Мне надо было что-то сделать, чтобы удержать Лейси от непоправимой ошибки, верно?

– Верно, – киваю я. Интересно, слышит ли она, что уверенности в моем голосе лишь на треть.

– И я рассказала ему правду. О помолвке, скорой свадьбе и о том, что Лейси взяла с нас слово, что мы ее не выдадим. Я рассказала ему, какой прекрасный человек Марк, как Лейси его любит и что они уже разослали приглашения на свадьбу четырем сотням гостей. Я даже показала ему фото в телефоне, как Лейси примеряет свадебное платье. Генри был шокирован, – продолжает Клаудия после паузы. – Этого было не скрыть. Я сказала, наверное, достаточно, чтобы он не сделал следующий шаг в их отношениях. Я солгала и призналась, что Лейси приехала в Мексику не случайно – мы поспорили, что она сможет влюбить в себя кого угодно. Вот такая шутка в знак прощания с прежней жизнью. Он для нее просто способ выиграть спор и развлечься.

Я прикрываю рот ладонью.

– Да, я знаю. У Генри было такое лицо… Никогда не забуду. Ни разу не видела в глазах человека столько горя.

– И что было дальше?

– Он хотел поговорить с Лейси, но я убедила его этого не делать. «От нее ты услышишь то же самое, – сказала я. – Будет лучше просто расстаться, не объясняя причин».

– И он ушел?

– Да. Заплатил двадцатку по счету и ушел.

– Они так и не попрощались?

– Нет. Мы были в другой стране, поэтому сотовыми телефонами никто не пользовался. Когда Лейси подошла к бару, я сказала ей, что последний раз видела Генри с какой-то девчонкой. Она была раздосадована. Понимаешь, я правда считаю, что поступила верно. Через пару дней она обо всем забудет, ведь у нее есть Марк. Я убедила в этом ее и себя. Так будет лучше. Я спасла ее от ошибки. Но Лейси прорыдала до самого дома. Наверное, она по-настоящему влюбилась.

– И как ты поступила?

– Ну, было уже поздно. Даже если бы я и хотела найти Генри, такой возможности у меня не было. Поэтому я промолчала и с тех пор никому об этом не рассказывала. Ты первая.

В глазах ее грусть, но она старается улыбнуться. Я сжимаю ее руку, искренне переживаю за нее.

– Лейси вышла за Марка?

– Вышла. Их брак продлился шестнадцать месяцев. Я уверена, что все это время она думала о Генри.

Бедная Клаудия. Какое тяжкое бремя. Я обнимаю ее.

– Послушай, ты ведь желала добра подруге. Мы все совершаем ошибки.

Она закрывает лицо руками и качает головой.

– Но не такие. Я же разрушила две человеческие жизни.

Я выпрямляюсь.

– Знаешь, дело не во лжи, не она мешает нам жить, а желание скрыть свой проступок. Найди этого Генри. Я тебе помогу. – Встаю с дивана и бросаюсь к столу. – Мы ведь журналисты, в конце концов. Мы найдем его даже среди двадцати Генри в Делавэре.

Я беру ручку и листок бумаги.

– Мы сделаем пост в Фейсбуке и Инстаграме. У тебя ведь есть фотографии, верно? Мы найдем его. Лейси и Генри из Делавэра будут счастливы…

Клаудия разглядывает свои руки. У меня такое впечатление, что она нервничает или испугалась, а может, ее утомил наш разговор. Но меня это не останавливает.

– Не переживай, Клаудия. Еще не поздно все исправить. Только вдумайся, какое ты испытаешь облегчение, когда снимешь с себя груз этой тайны. – Я говорю и говорю, удивляясь, что она меня почти не слушает.

Наконец Клаудия кивает:

– Да, конечно. Только позволь мне немного над этим подумать. Хорошо?

И все. Клаудия Кэмбелл похожа на меня. Она тоже боится выпустить демонов на свободу. Как и я, она в ужасе от одной мысли о том, что может случиться, если открыть дверь.

Может быть, всему виной шрам Клаудии, ее слезы или слова Присциллы, но я внезапно явственно ощущаю себя человеком замкнутым и скрытным. Возможно, это лишь минутная слабость, но я понимаю, что судьба предоставила мне шанс и, если я им не воспользуюсь, уже никогда не смогу заставить себя приоткрыть ту ненавистную дверь.

– Подожди, дорогая, ты еще не слышала мою историю.

Глава 20

Это произошло в июле. Я поступила так случайно, без злобы и плохих намерений. Это я могу сказать точно. Мы поехали на север Мичигана, так местные жители называют «палец» штата, напоминающего по форме варежку. Боб снял крошечный домик в Харбор-Ков – сонной рыбацкой деревушке на берегу озера Мичиган, расположенной на расстоянии многих миль от города. Тихое местечко у мутного озера, предназначенного скорее для рыбной ловли, чем для купания. Только сумасшедший мог решить, что тринадцатилетняя девочка захочет провести лето в этой богом забытой глуши. Единственным человеком, хоть как-то подходящим мне по возрасту, была соседка Трейси.

Три первых дня было невыносимо влажно и душно. Мы проклинали жару, с которой не мог справиться даже кондиционер. Мама и Боб собрались в кино, смотреть «Неспящие в Сиэтле». Боб надеялся, что я пойду с ними, он буквально умолял меня.

– Пойдем, сестренка, я куплю тебе попкорн. Да что там попкорн, я куплю тебе конфеты «Джуниор минтс».

– Я не люблю «Джуниор минтс», – фыркнула я, не отрываясь от журнала YM.

Боб казался расстроенным, но я-то знала, что он только счастлив от меня отделаться. Все его слова – сплошное притворство. Он, наверное, мечтает, чтобы я умерла… или, по крайней мере, уехала в Атланту. Тем вечером я позвонила папе. Время отличалось лишь на час, и он тогда только вернулся с поля для гольфа.

– Привет! Как там моя девочка?

Я сосредоточенно потерла нос и сказала:

– Папа, я по тебе скучаю. Когда мы вернемся в Атланту?

– В любое время, сладкая моя. Выбор за твоей мамой. Ты ведь меня понимаешь, правда? Я хочу, чтобы и ты, и твоя мама были со мной. Я люблю вас обеих. Ты ведь мне поможешь, малыш?

Я начала рассказывать ему о том, какое меня ждет ужасное лето, но он прервал меня.

– Подожди, – сказал он, прикрыл рукой трубку и стал с кем-то разговаривать. Через несколько секунд он произнес, смеясь: – Позвони мне завтра, милая. Тогда и поговорим.

Я повесила трубку, ощущая себя одинокой, как никогда в жизни. Папа отдаляется от меня, вот и все. Он уже не мечтает, как раньше, чтобы мы с мамой скорее вернулись домой. Мне надо что-то делать, пока он окончательно нас не забыл.

Я упала на диван и включила телевизор. Лежала, слушала сериал «Женаты… с детьми» и смотрела в потолок, а слезы катились по моему лицу. В какой-то момент я заснула и вскочила лишь тогда, когда услышала звук подъезжающей машины. Я пыталась поправить сбившуюся майку и пригладить мокрые от жары волосы. Телевизор все еще работал, теперь он показывал вечерние новости. В последнюю минуту я спрятала валявшийся на диване лифчик, который сняла раньше, за диванную подушку.

Я слышала, как они подходят к двери и весело смеются. Бежать в свою комнату времени не было, поэтому я легла обратно на диван и закрыла глаза. У меня не было никакого желания слушать рассказ об этом глупом фильме.

– Бьюсь об заклад, здесь кто-то хочет попкорна.

Это Боб. Шут! Шаги. Он приближался к дивану, но я не реагировала, делала вид, что сплю. Вскоре я почувствовала, как мама и он наклоняются надо мной. От Боба тогда пахло попкорном, лосьоном после бритья и еще чем-то знакомым. Так пахло от папы. Виски? Не может быть, ведь Боб не пьет.

Я лежала, боясь пошевелиться, и внезапно поняла, что не одета. Грудь прикрывает лишь тонкая майка, а ноги совсем голые.

– Оставим ее здесь? – тихо спросил Боб у мамы. Я представила, как он буровит меня взглядом. По позвоночнику пробежала дрожь. Я едва сдержалась, чтобы не натянуть на себя плед.

– Давай лучше отнесем ее в постель, – прошептала в ответ мама.

Внезапно горячая ладонь подлезла под мои колени, другая подняла плечи. И это были не мамины руки! Я резко открыла глаза и увидела перед собой лицо Боба. Я кричала так, что от этого заложило уши, но мне становилось легче с каждой секундой. Вся накопленная за восемь месяцев злость и ненависть вырывалась из меня с этим криком. Боб опешил и замер, было видно, что он не понимал, почему я ору. Если бы он тогда меня отпустил, все, возможно, было бы по-другому. Вместо этого он прижал меня к себе и стал укачивать, как маленького ребенка, проснувшегося от ночного кошмара.

– Отпусти меня! – орала я, выворачиваясь. Но у Боба были сильные руки. Я пыталась вырваться, прикосновения обжигали кожу. – Убирайся отсюда.

Боб вздрогнул, его глаза стали расширяться от ужаса, и он положил меня на диван. И потом это случилось. Его рука случайно коснулась моей промежности, видимо, он неловко пытался ее вытащить.

Черт! Черт! Я мгновенно поняла, что это мой шанс, и приняла решение.

– Убери от меня свои руки, извращенец! – заорала я, отворачиваясь от Боба. Я не могла смотреть ему в глаза. Не желала понимать, сделал он это намеренно или случайно. Я вскочила с дивана, споткнулась о тапки и упала. Повернувшись, я увидела ужас в глазах Боба, а еще боль и то, что я определила как чувство вины. Я решила поставить точку.

– Ты идиот! – закричала я. – Больной ублюдок!

Рядом раздался возглас мамы. Не раздумывая, я повернулась к ней.

– Убери его!

Лицо мое заливали слезы. Я вскочила, стянула с дивана плед и накрылась. Прикрыв рот ладонью, мама переводила взгляд с меня на Боба. Она напоминала мне попавшее в западню животное, испуганное, боящееся пошевелиться. Она смотрела на Боба, не веря в происходящее. Она ведь так ему доверяла. На меня мама смотрела вопросительно. Я могла тогда признаться, но промолчала. Вот он, момент истины. Она должна выбрать между нами.

Мама стояла, словно окаменев. Нет, я не могла упустить такую возможность, я ждала этого все восемь месяцев.

– Мама! – закричала я.

Она не пошевелилась, казалось, думала и не понимала, что делать дальше. Внезапно я ощутила уверенность и легкость.

– Я звоню в полицию, – заявила я и пошла к телефону. Мне было хорошо и спокойно, будто я играла на сцене, а режиссер вышел. Я действовала экспромтом, не представляя, что сделаю в следующую секунду и чем все закончится.

Мама пришла в себя и схватила меня за руку.

– Нет! – Затем она повернулась к Бобу: – Что произошло? Что ты сделал?

Ага, значит, я выиграла. Тело наполнилось легкостью от торжества победы. Мы уедем из этого проклятого места, вернемся в Джорджию к папе. Мы снова будем семьей. Восторг потух, когда я повернулась и увидела глаза Боба.

– Ничего, – тихо произнес он. – Сьюзен, ради бога, ты же сама все видела. – В его голосе было столько отчаяния. Он посмотрел на меня: – Сестренка, прости. Ты же не думаешь, что я…

Я не могла позволить ему договорить.

– Заткнись, извращенец! – Вывернувшись из рук мамы, я бросилась к телефону.

В полицию я звонить не стала. Я позвонила папе. Он приехал на следующий день. После многих месяцев мучений и бездействия, я торжествовала. Мои родители наконец-то вместе, в одном городе, в одной комнате! Счастье меня пьянило.

Мой папа такой сильный. Он говорил что-то, несколько раз я слышала слово «педофил». Но мама не думала сдаваться. Она ведь была свидетелем и знала, что произошло на самом деле. В ее речи мелькали такие слова, как «манипулировать» и «хулиганка».

Через шесть часов я летела с папой в Атланту, где должна была начаться моя новая жизнь. Родители пришли к соглашению. Мама позволила меня забрать, а папа дал слово, что не станет давать ход делу. Мама меня продала. Я до сих пор не могу забыть ту девочку, которая смотрела в иллюминатор и понимала, что Мичигана больше не будет в ее жизни, а вместе с ним и мамы…

– Вот и все, – говорю я Клаудии. – Это сказка о тринадцатилетней девочке, которая не смогла бы остановить самолет, даже если бы очень захотела. Та история осталась в памяти, она сложилась из фактов и домыслов, и где что, я уже сама не понимаю. Я знаю только, что постоянные мысли об этом сведут меня с ума. Поэтому я считаю сказку реальной историей и цепляюсь за нее, как за спасательный круг в шторм.

Глава 21

Я и Клаудия появляемся на сцене, и публика взрывается аплодисментами. Такое впечатление, что мы две претендентки на титул Мисс Америка, и только зритель будет решать, кто из нас победит.

У меня больше нет ощущения, что я претендент на новое место работы, а стоящая напротив Клаудия готова вцепиться мне в горло своими идеальными белыми зубами. Сегодня мне комфортно с соведущей. Возможно, причина в том, что мы открыли друг другу свои сокровенные тайны.

Мы начинаем с обычных приветствий, затем приглашаем в студию Фиону. Я отступаю назад и разглядываю повзрослевшую девочку, два года портившую мне жизнь. Невысокая хрупкая женщина с темными волосами поднимает на меня зеленые глаза и несколько секунд не отводит взгляда. Сейчас эти глаза смотрят доброжелательно, на лице расцветает улыбка.

Она подходит ко мне и берет за руку. На ней платье в синюю с белым полоску и босоножки на танкетке.

– Прости меня, Анна, – шепчет она мне на ухо. Сама того не ожидая, я ее обнимаю, удивляясь, что горло сдавливает спазм.

Вчера вечером я позвонила ей в отель, и Фиона любезно согласилась не говорить сегодня о том, что нас связывает. Кажется, она даже испытала облегчение. Разговор наш был кратким. Мы не вспоминали учебу в Блумфилд-Хиллз. Учитывая произошедшие в ней перемены, эти воспоминания не принесли бы ей радость.

Мы с Клаудией усаживаемся в кресла напротив Фионы. Последующие двадцать минут Клаудия задает блестящие вопросы, а Фиона на них остроумно отвечает. Я чувствую себя лишней на этом шоу, хотя сама так задумала.

– Камни стали для меня благословением, – объясняет Фиона. – Я чувствую, что смогла вернуть Вселенной кусочек себя.

Как возникла идея создания Камней прощения?

– Она возникла после свадьбы моей подруги. Я снимала, как один из гостей говорил тост, и забыла выключить камеру. Положила телефон на стол, не имея представления, что он записывает все происходящее. На следующий день я решила просмотреть фотографии и видео. Я уже собиралась стереть лишнее, когда услышала, что говорит одна из моих подруг, и заинтересовалась. Она говорила весьма нелицеприятные вещи. Кто бы мог подумать, что, когда одна из подруг отходит в сторону, остальные могут начать ее обсуждать.

В зале раздается смех. Я улыбаюсь. Фиона профессионал, вне всяких сомнений.

– Два дня я страшно злилась. Потом мне стало грустно и обидно. Я вела себя как сноб и при этом имела жалкий вид. Ведь я настоящая обманщица. На той свадьбе я всех пыталась убедить в своей успешной адвокатской карьере, даже взяла в аренду «мерседес», хотя на самом деле езжу на «киа» и терпеть не могу свою работу. Таких, как я, называют адвокат-стервятник, спешащий найти клиентов среди пострадавших в несчастных случаях, и зарплата едва позволяет мне выплачивать кредит, взятый на обучение. Я живу в маленькой квартирке-студии. Вечера провожу у телевизора и питаюсь полуфабрикатами.

В зале раздаются редкие смешки.

– Но мне всегда было страшно позволить людям увидеть меня такой. Ведь в этой женщине нет ничего привлекательного. Смешно, скажете вы. Я изо всех сил пыталась скрыть свои недостатки. Мы все не любим демонстрировать свои слабые стороны, но именно признание недостатков и позволяет зародиться любви.

Наши взгляды ненадолго встречаются, и я ощущаю желание подойти к ней, обнять, но вместо этого отворачиваюсь.

– Я задумалась, как искупить свою вину, – продолжает Фиона. Я вспоминаю о Дороти, ее храбрости. К сожалению, мне никогда не стать такой. – Разумеется, я не была уверена, что люди меня простят. У меня на полке до сих пор стоит ваза, наполненная мелкими камушками. Удивительно, но камни со мной разговаривают. Они стали для меня символом спасения и надежды. Кроме того, их вес не дает мне забыть о тяжести вины.

После того как отправила камни тем, кто был на свадьбе, я ощутила потребность извиниться перед всеми, кому сделала что-то плохое. И я продолжила отправлять камни. Прошла неделя, и в моем почтовом ящике стали появляться письма, сообщающие, что я прощена. Многолетняя ненависть к себе таяла день за днем, и мне становилось все легче и легче. Жизнь с грузом вины требует немало моральных сил, избавиться от него огромное облегчение. Надо сказать, и те люди, которые даруют прощение, чувствуют себя потом намного лучше.

– А еще вы решили организовать встречу людей, которые смогли простить друг друга.

– Верно, – вздыхает Фиона, словно мысли об этом мероприятии ее тяготят. – Мы решили собраться в Миллениум-парке в Чикаго. Все люди, получившие и отправившие Камни прощения, соберутся там девятого августа, чтобы вместе отпраздновать освобождение от груза, так сказать. – Фиона подмигивает, глядя в зал, и публика смеется. – Организовать такое будет непросто, поэтому мы всегда рады волонтерам. Вы можете узнать подробности на моем сайте. – Она оглядывает собравшихся. – Нет желающих?

Люди кивают и хлопают в ладоши. Фиона указывает на женщину в возрасте:

– Отлично. Вот вы уже приняты.

Клаудия прижимает руки к груди.

– Какое счастье, что в нашем обществе появился такой человек. Мы непременно пригласим вас еще раз к нам в студию после мероприятия, и вы расскажете всем, как оно прошло. А сейчас настало время перейти к моей любимой части программы. Пожалуйста, задавайте ваши вопросы.

Я чувствую, как волосы на затылке встают дыбом. Да, это не ее шоу, но ведь я сама хотела, чтобы оно прошло именно так. Пока все идет по плану. Осталось всего пятнадцать минут, а речь о полученных мной от Фионы камнях, к счастью, так и не зашла. И так же не поднята ни одна из тем, которые я берегу для WCHI. Надеюсь, Джеймс Питерс останется мной доволен.

Я выхожу в зал с микрофоном, а Клаудия и Фиона остаются на сцене.

Сегодня аудитория очень активна, на Фиону буквально обрушивается шквал вопросов.

– Может, в некоторых случаях лучше не пытаться попросить прощения?

– Возможно, – кивает Фиона. – Ведь смысл в том, чтобы получить и даровать облегчение, а не усилить боль.

Я опять думаю о Дороти и ее неудавшейся попытке избавиться от чувства вины. Впрочем, это не было ее целью, она надеялась, что после ее признания станет легче Мэрилин.

Протягиваю микрофон высокой брюнетке.

– Расскажите самую интересную историю прощения.

Фиона смотрит на Клаудию.

– Ты не против?

Клаудия опускает глаза.

– Нет.

Фиона рассказывает ту же историю, что я услышала от Клаудии, о поездке в Канкун и испорченных отношениях Лейси и Генри. Я смотрю на них, разинув рот, и не могу поверить, что они решили рассказать все это в прямом эфире. Я поворачиваюсь к Клаудии, думая увидеть ее красной от смущения, вжавшейся в диван, но она сидит, гордо расправив плечи и вскинув голову. Определенно эта женщина сделана из более прочного материала, нежели я.

– Брак Лейси и Марка просуществовал всего шестнадцать месяцев, – завершает Фиона свой рассказ. – А Клаудия так и не смогла простить себя за то, как поступила с подругой. И тогда она сделала то, что и должен хороший журналист и подруга, конечно. Она нашла Генри.

Подождите… что?

Аудитория с облегчением выдыхает.

Фиона поворачивается к Клаудии.

– А теперь ты расскажи, что было дальше.

Клаудия улыбается и встает с места.

– Поиски Генри превратились в дело всей моей жизни. – Произнося имя Генри, она ставит в воздухе кавычки. – Разумеется, я изменила имена, чтобы защитить друзей. – Она закрывает глаза и поднимает руку. Теперь она похожа на актрису на бродвейской сцене. Публика замирает в ожидании развязки столь захватывающей истории. – Семь месяцев назад мне наконец удалось его найти. Лейси и Генри поженятся уже в сентябре! – Она произнесла эту фразу тоном Опры Уинфри, сообщающей, что каждый сидящий в зале выиграл сверкающий кабриолет.

Люди оживляются, словно каждый действительно получил ключи. Я отхожу в сторону, стараясь привести в порядок путающиеся мысли. Неужели я что-то не так поняла? Ведь именно я вчера предложила Клаудии найти Генри. Не могла же она найти его за ночь?

Женщина средних лет поднимает руку, и я спешу к ней с микрофоном.

– Я хочу обратиться к вам, Анна, – говорит она. – Расскажите свою историю прощения.

– Мою?

– Да. Вы получили Камни прощения?

У меня такое чувство, что меня ударили под дых. Я нахожу глазами Клаудию. Она смотрит на меня, приоткрыв рот и прижав руки к груди. Похоже, она удивлена не меньше меня.

Я перевожу взгляд на Фиону. О нет, мы ведь договорились сохранить секрет.

Поднимаю глаза на Стюарта в будке и вижу на его лице довольную ухмылку. Как он смеет?!

– Ну… да, я получила камни. – Я стараюсь улыбнуться, но в душе нарастает тревога.

Я спешу подойти к молодой женщине в длинной черной юбке.

– Ваш вопрос.

– Так вы отправили кому-то камень?

Черт! Опять вопрос ко мне! Что-то в этой женщине кажется мне знакомым. Ведь это Даниэль из студии новостей. Чертов Стюарт! Он специально подсадил ее в зал. Или это сделала Клаудия?

Из груди вырывается нервный смех.

– О… да, вернее… нет. Пока не отправила, но непременно это сделаю.

Женщина, сидящая рядом с Даниэль, вырывает у меня микрофон.

– И перед кем вы собираетесь извиниться?

Я украдкой поворачиваюсь к аппаратной, желая выплеснуть весь свой гнев на Стюарта. Он пожимает плечами, будто вовсе здесь ни при чем.

– Ну… у меня с мамой были… некоторые разногласия…

Господи, что здесь происходит? Меня пытаются столкнуть в бездну. Майкл будет в ярости, если я расскажу в прямом эфире историю, которую он не желает даже слушать. К тому же теперь это уже не моя история, она принадлежит WCHI.

У меня кружится голова. В этот момент ко мне подходит Клаудия и берет из рук микрофон.

– Анна – самая смелая женщина из всех, кого я знаю. – Она оглядывает зал. – Она только вчера смогла заставить себя об этом рассказать.

– Прошу тебя, Клаудия, не надо, – лепечу я, но она берет меня за руку, останавливая и успокаивая одновременно.

– У Анны очень напряженные отношения с мамой, впрочем, так бывает между матерью и дочерью. – Она улыбается, видя, как некоторые в зале энергично кивают. – Она мечтает восстановить их отношения, но все совсем непросто. Мать Анны отказалась от нее в детстве.

До меня доносятся стоны и вздохи аудитории. Я вздрагиваю, думая лишь о том, что, к счастью, мама никогда не увидит эту программу.

– Вы прекрасно понимаете, как ей было больно. Это событие оставило в ее сердце раны, которые никогда не затянутся.

Я не верю своим ушам. Клаудия сделала все это, чтобы вызвать симпатию ко мне публики? Или наоборот? Я ощущаю себя обезьянкой в клетке. Сейчас она старается утопить меня или спасти?

– В жизни матери Анны был человек – поверьте, он не заслуживает ничего, кроме презрения, – но оказалось, что он для нее важнее дочери.

– Клаудия, пожалуйста, – молю я, но она слегка отталкивает меня. Сейчас камера наведена на нее.

– Все вы знаете, что Анна принимает активное участие в деятельности фонда помощи детям, пережившим сексуальное насилие. Она помогает собирать средства и входит в группу по организации ежегодного рождественского бала. Эта деятельность чрезвычайно важна для нее лично. Я, например, была удивлена, узнав, что Анна готова простить свою мать. Она нашла в себе силы и непременно это сделает.

Я во все глаза смотрю на Клаудию. Как она может так поступать? Аудитория мурлычет, словно стая сытых кошек. Клаудия дала им то, что они хотели получить. Анна Фарр – хороший человек с добрым, благородным сердцем, став жертвой насилия, смогла забыть обо всем и простить свою отвратительную мать.

Клаудия протягивает микрофон молодой латиноамериканке.

– Анна, а когда вы отправите камушек маме? – спрашивает та.

Я выныриваю из плотного тумана.

– Скоро. Очень скоро. – Я провожу рукой по шее, делая вид, что поправляю волосы, а на самом деле утираю струящийся пот. – Понимаете, не все так просто. Я же не могу взять и отправить камень. Кроме того, она живет в Мичигане…

– Значит, надо ехать в Мичиган, – опять вступает Клаудия. Она смотрит на меня, вскинув брови, и улыбается.

Краем глаза вижу, как Стюарт поднимает руку, давая аудитории знак аплодировать. Зал взрывается. Боже, неужели все в этом городе в заговоре против меня?

– Хорошо, – спешу согласиться я. – Непременно съезжу в Мичиган и передам камень маме.

Глава 22

– Ты меня подставил, – заявляю я, переступая порог кабинета Стюарта. Я уже не могу себя сдерживать. – Я предупреждала, чтобы ты не лез в мою жизнь! Как ты посмел это сделать, да еще в прямом эфире?

– Успокойся, Фарр. Запомни, это лучшее, что с тобой случилось за всю карьеру. На нашем сайте уже тысячи комментариев. Люди горячо обсуждают Анну Фарр и ее милосердное прощение.

Это милосердное прощение? Или подлая фальсификация? Что же скажет Майкл? А что будет с Джеймсом Питерсом, если до него дойдут слухи? От этих мыслей мне становится дурно. Ни одному из них это совсем не понравится.

– Мы даем тебе неделю отпуска. Поезжай к своей матери, помирись с ней и отдай камень. Все расходы мы оплатим. Бен поедет с тобой.

– Ни за что! Если я решу встретиться с мамой, то сделаю это одна, без сопровождения. И никаких камер и фотографов! Это моя личная жизнь, Стюарт, а не реалити-шоу, ты меня понял?

Стюарт вскидывает брови.

– Так ты готова поехать?

Я задумываюсь о маме. Пожалуй, время пришло. Это мой долг перед ней и Бобом. Да, меня злит, что Стюарт пытается мной манипулировать, но теперь у меня есть причина вернуться в Харбор-Ков. Майкл тоже не будет возражать. Ситуация уже вышла из-под контроля. Анна Фарр готова простить. Однако я обязана думать о репутации Майкла и моей собственной, а также о самолюбии мамы, поэтому подробности никто и никогда не узнает. Лишь мне одной будет известно об этой поездке.

– Да. Я поеду, – вздыхаю я.

Стюарт довольно улыбается.

– Прекрасно. Когда ты вернешься, мы пригласим твою мать на шоу, и вы вдвоем…

– Нет! Произошедшее с Дороти ничему тебя не научило? Если так хочешь, мы сделаем программу об отношениях матерей и дочерей, я даже могу сказать несколько слов о себе, но моя мать не появится в этой студии, чтобы весь город смотрел на нее и осуждал. Это решено, Стюарт.

– Что ж, ты по-своему права.

Я резко разворачиваюсь и ухожу. Интересно, кого я сейчас защищала – маму или себя?

В коридоре я сталкиваюсь с Джейд. Она спешит на ланч.

– Теперь ты понимаешь, что я права? – спрашивает она и печально качает головой. – Я предупреждала, что Клаудия коварная стерва. Она с самого первого дня делала все, чтобы выпереть тебя с работы.

– Во всем виноват Стюарт, а не Клаудия. – Я задумываюсь, прежде чем открыть Джейд свой секрет. – Пообещай мне, что никому не скажешь. – Я склоняюсь к ее уху. – Жениха Клаудии купили в Майами. Зачем ей мое место?

Джейд смотрит на меня с сомнением.

– Брайан Джордан будет играть за «Дельфинов»? – Она хмурится. – Ну ладно. Значит, она просто стерва. Не коварная.

– Работа в средствах массовой информации не обходится без риска.

Я открываю дверь в свою гримерку и налетаю на Клаудию.

– О, извини. Я хотела оставить тебе записку. – Она заглядывает мне в глаза и берет за руку. – Ты в порядке, дорогая?

– Нет. И ты это видишь. Стюарт меня подставил.

Она гладит меня по плечу.

– Все образуется. Тебе ведь действительно нужно поговорить с мамой, Анна. Ты и сама это понимаешь.

Во мне закипает злость. Откуда ей знать, что мне нужно? Я смотрю прямо в ее голубые глаза под идеально изогнутыми бровями и невольно опять обращаю внимание на шрам, искусно замаскированный гримом. От его вида я внезапно смягчаюсь.

– Я хотела это сделать по собственной инициативе, а не потому, что меня подталкивает начальство.

– Когда уезжаешь? – интересуется Клаудия.

– Пока не решила. Через неделю или две. Сначала мне надо все обдумать. Послушай, а как ты? Не ожидала, что Фиона проболтается. Хорошо еще, что ты смогла взять себя в руки. Не представляю, что будет, если Лейси увидит шоу и поймет, что все открылось.

Клаудия смотрит на меня с удивлением и насмешкой, будто мои слова ее забавляют.

– Анна, дорогая, ты шутишь? Надеюсь, ты всерьез не веришь в то, что Лейси существует?

Она подмигивает мне и удаляется.

Я смотрю ей вслед с открытым ртом. Что? Черт! Шатаясь, добираюсь до рабочего стола и падаю в кресло. Господи, она придумала эту сказку, зная, что я в ответ расскажу ей о том, что у меня на сердце. Но откуда она узнала, что я храню тайну? Я хлопаю глазами, глядя на экран. Конечно, ноутбук! Точно! Он был открыт, когда она утром приходила с образцами средств от комаров. Она ослепила меня и смогла в нем покопаться. Господи, как я могла быть такой беспечной?

На столе я замечаю записку и беру ее в руку.

«Анна!

Спешу сообщить тебе, что буду рада замещать тебя, пока ты в Мичигане. Не беспокойся, дорогая, твое шоу в надежных руках.

Обнимаю тебя,

Клаудия».

Уродливые недостатки некоторых людей не скроет даже профессиональный грим. Я опускаю листок в шредер и смотрю, как он превращается в конфетти.

Глава 23

Даже к моменту возвращения домой я еще не могу оправиться от шока после шоу. Я прохожу в кухню и бросаю корреспонденцию на «остров». Одно письмо выскальзывает и падает на кафельный пол. Наклоняюсь, чтобы поднять его, и вижу эмблему винодельни. Зажмурившись, прижимаю конверт к сердцу. Оно, пожалуй, единственное, что сегодня меня радует.

«Дорогая Анна!

Не стыдясь выглядеть мальчишкой, я хочу признаться, что каждый день бегу к ящику в надежде, что ты написала мне или, может, даже прислала буханку хлеба. От одного вида написанных тобой на розовой бумаге букв у меня поднимается настроение.

Как обстоят дела с получением места в Чикаго? На мой взгляд, это отличный шанс. Конечно, я преследую еще и собственные интересы. Ты ведь меня понимаешь? Тогда мы будем в каких-то пяти часах езды друг от друга.

Я с нетерпением жду твоего приезда и надеюсь, что это будет очень скоро. С каждым днем у нас все теплее, вовсю работает снегоуборочная техника, приехав, ты будешь удивлена, что белые шапки на вершинах гор растаяли. Шансы поскользнуться и порвать платье скоро будут равны нулю.

Я смеюсь и усаживаюсь на барный стул.

Ранним утром, когда солнце только встает, я начинаю свой ежедневный обход владений. Именно в эти минуты, когда могу остаться наедине с собой, я думаю в основном о тебе. Я понимаю, что тебе, скорее всего, наплевать на мою бейсболку «Дак Динсти», которую я с удовольствием иногда надеваю – мне подарили ее Зак и Иззи, – на фланелевую куртку, принадлежавшую некогда моему отцу, которую я ношу в холодную погоду, несмотря на то что она мне маловата. А может, и на то, что я работал как вол и кое-чего добился в деле, которое не под силу очень многим. Ты можешь считать меня дураком, но я счастлив. Я привык жить, никому не подчиняясь. В моей жизни нет начальников, строгого рабочего графика и дней начала и сдачи проекта. Ну, может, только последнее присутствует в определенной мере, но в целом я волен делать все, что захочу. Многие ли могут сказать такое?

Единственная моя печаль в том, что у меня нет близкого человека, с которым мы шли бы по жизни вместе. Разумеется, у меня бывают романы, но ты стала единственной, о ком я думаю, просыпаясь среди ночи, стараюсь вспомнить твою улыбку и представить, что ты делаешь в этот самый момент. Рядом со мной никогда не было женщины, чьей улыбкой я хотел бы любоваться вечно, в чьих глазах мечтал бы утонуть.

Если ты думаешь, что моя работа отнимает слишком много времени, спешу заметить, что четыре месяца в году я почти совершенно от нее свободен. В прошлом году я провел месяц в Италии, а следующей зимой собираюсь в Испанию. Впрочем, я готов рассмотреть и такой вариант, как Чикаго. Ты только скажи.

Прошу тебя, сообщи, когда ты приедешь в наши края? Здесь живет один винодел, который будет счастлив увидеть тебя вновь.

Твой Эр-Джей.

P. S. Если решишь бросить журналистику, знай, место пекаря тебя ждет».

Уже темнеет, когда мы с Джейд идем по Джефферсон-стрит к магазину «Октавия», чтобы встретиться с Дороти и другими поклонниками Фионы Ноулс и, разумеется, с ней самой.

У меня такое ощущение, что я обманываю весь мир, притворяясь сторонником идеи отправлять Камни прощения, но теперь у меня нет выбора. Моя тайна раскрыта.

– Я получила письмо от Эр-Джея, – говорю я Джейд.

– Правда? – Она поворачивается ко мне. – Того винодела? Что он пишет?

– Ну, ничего… и все. Он милый. Его мне хочется узнать лучше. Если бы я была одинокой женщиной, живущей в Мичигане…

– Ведь Мичиган на другом берегу от Чикаго, верно? Советую тебе держать этот вариант про запас. Вдруг твой мэр не сделает следующего шага.

– Ой, прошу тебя, Джейд. Это просто дружба по переписке. Я даже не дала ему адреса электронной почты. Мне кажется, это означало бы переступить определенную черту.

– Может, ее и стоит переступить?

– Все, хватит. – Я поднимаю руку. – Ты знаешь, какие чувства я испытываю к Майклу.

Мы сворачиваем на Лорел-стрит.

– А Мэрилин сегодня будет? – спрашивает Джейд.

– Нет, к сожалению. Я звонила ей днем, чтобы напомнить о встрече, но она отреагировала равнодушно, и ее сложно винить. Знаешь, я начала извиняться за вчерашнее, но она меня сразу остановила. Мэрилин не хочет даже слышать имени Дороти.

– Бедная Дороти. Хорошо хоть, что ты сможешь помириться с мамой. Дороти будет счастлива.

– Точно. Наконец я избавлюсь от этого груза.

– Дороти просто хочет, чтобы ты объяснилась с мамой, пока не стало слишком поздно.

– Джейд, ты говоришь это мне или себе?

– Ты права. Я должна рассказать папе правду о том дне рождения. Я и сама знаю.

Должна ли? Конечно, я сама убеждала в этом подругу, но сейчас думаю по-другому. Значимость чистой совести может быть слишком переоцененная, особенно когда речь идет о такой вещи, как ложь во благо.

– Джейд, может, тебе все-таки не стоит признаваться? Что плохого в том, что твой отец будет продолжать думать, что у него примерная дочь?

Книжный магазин заполнен преимущественно женщинами. Мне кажется или каждая указывает на меня пальцем и улыбается? Одна дама подмигивает мне и поднимает вверх большой палец.

Внезапно меня осеняет. Они все смотрели шоу и теперь считают меня великодушным человеком, готовым простить злую мать.

Мы с Джейд устраиваемся рядом с Дороти и Патриком Салливаном. Патрик что-то ей говорит, но она сидит молча, сложив руки на колени. Я касаюсь ее плеча, и она подается вперед.

– Как приятно, что ты пришла, – говорю я ей. – После того, что вчера случилось, не удивлюсь, если ты не захочешь даже слышать о Фионе и ее Камнях прощения.

Дороти поворачивается ко мне, и я замечаю черные круги у нее под глазами.

– Всепрощение – прекрасный тренд. Я до сих пор в это верю и была рада услышать, что ты наконец решилась встретиться с матерью. – Она понижает голос. – Значит ли это, что ты получила предложение от WCHI?

На меня обрушивается страх.

– Сегодня днем я получила ответ от мистера Питерса.

– Он недоволен, что темой твоей программы стали Камни прощения?

– Не скажу, что он был рад, но принял мои объяснения и все понял. Золотой человек. Он просил меня прислать новую идею, над этим я и работаю. Думаю поговорить о нефтяном гидроразрыве и возможных проблемах с пресной водой. Большая энергетика может повлиять на экологию Великих озер.

– Какой ужас!

– Да. – Интересно, Дороти имеет в виду непосредственно мое предложение или гидроразрыв? Для меня ужасно и то и другое. Мне страшно, что я могу потерять надежду на работу в Чикаго. Хорошо, что в WNO сейчас ко мне благосклонны.

– Ты не говорила с Мэрилин?

– Нет.

– Прошу тебя, давай навестим ее в выходные или в любой будний день до моего отъезда в Мичиган. Мы объясним ей, что ты…

Дороти поджимает губы и качает головой. Мы уже обсуждали эту тему, я знаю, она хочет дать Мэрилин время, но мне кажется это странным. Ведь человек не должен отказываться от тех, кого любит.

Нахмурившись, я думаю, что не мне такое говорить. Поехала бы я к маме, если бы не заставили обстоятельства?

– Надеюсь, к твоему возвращению из Мичигана я уже смогу наладить отношения с Мэри.

– Будем надеяться.

– «Надеяться»? – Дороти поворачивается ко мне. – Какая польза от надежды? Надежда – это мысли о том, что Мэри может вернуться. А вера – это убежденность, что так и будет.

* * *

Фиона выходит в зал, и я поворачиваюсь к ней. Следующие сорок минут она развлекает нас историями из жизни, поражая проницательностью.

– Если нас гложет чувство вины, мы можем либо погрязнуть в ненависти к себе, либо прийти к искуплению. Сделать выбор удивительно просто – надо решить, хочешь ли ты на всю жизнь огородить себя от мира или жить открыто, ничего не стыдясь.

Я сжимаю руку Дороти, она в ответ похлопывает меня по плечу.

Пока мы с Джейд стоим в очереди, чтобы подписать экземпляр книги, ко мне подходит с дюжину женщин, поздравляют и желают удачи в поездке в Мичиган.

– Вы стали для нас источником вдохновения, – с жаром произносит красивая брюнетка, хватая меня за руку. – Я горжусь вами, Анна. После стольких лет вы сможете простить вашу мать.

– Спасибо, – улыбаюсь я, чувствуя, как пылают щеки.

Фиона говорит, что мы не раскрываем тайны по двум причинам – чтобы защитить себя или других. В этой ситуации я защищаю себя.

Уже почти полночь. Я сижу за столом, пытаясь составить письмо в меру дружеское, но без неуместного кокетства.

«Дорогой Эр-Джей!

Мне было приятно получить твое письмо, мой дорогой друг. Хочу сообщить тебе, что в понедельник 11 мая на несколько дней приеду в Мичиган. Непременно заеду к тебе и надеюсь, ты сможешь провести экскурсию, которая не состоялась в прошлый раз. Чтобы ты точно меня узнал, я возьму в руки пакет с хлебными палочками.

Всего тебе наилучшего».

Убираю счастливую ручку в ящик и перечитываю свое творение. «Мой дорогой друг»? Нет, вычеркиваем. Какого стиля общения я все же пытаюсь придерживаться? Откинувшись на спинку кресла, поднимаю глаза к потолку. Господи, что же со мной такое? Зачем я играю с огнем? У меня ведь есть Майкл. С какой стати мне тащиться на винодельню? Это все неправильно.

Я выпрямляюсь и еще раз перечитываю написанное. На этот раз, как мне кажется, все не так плохо. Надо сказать, письмо вполне корректное, без какого-либо подтекста. Такое может написать приятелю молодая женщина. Чтобы не дать себе времени передумать, я подписываю его, запечатываю конверт, несусь вниз и опускаю в почтовый ящик.

Бог мой! Бог мой! Что я делаю! Я вытираю руки о джинсы. Господи, помоги мне. Я поступаю как некогда Джексон Руссо.

Ну, вернее, не совсем.

По крайней мере, пока…

Глава 24

Одетая в легинсы, ботинки и толстовку фирмы «Норд Фейс», я выхожу из здания аэропорта, толкая перед собой чемодан. Меня встречает не ледяной арктический ветер, как в прошлый раз, а почти тропическая жара. Я стягиваю толстовку, достаю из сумки солнечные очки и направляюсь к стойке аренды машин.

Мне надо быть в Харбор-Ков к трем, и у меня достаточно времени, чтобы найти где остановиться. Решаю, как и в прошлый раз, отложить визит к маме до утра. Я должна поговорить с ней наедине. Мама должна меня понять. Она даже может сказать, что и сама не вполне сознает, что произошло в тот вечер, а это бы полностью сняло с меня вину. Но даже в самых радужных представлениях о том, как произойдет воссоединение семьи, нет сцены получения прощения от Боба.

Я сажусь в «форд» и набираю номер Майкла.

– Привет, – говорю я, удивившись, что он отвечает. – Доброе утро.

– Доброе. – По его тону не понятно, он устал или все еще продолжает злиться. Я решаю, что он просто устал.

– Я только прилетела. Погода прекрасная, солнечно и тепло. – Пристегиваю ремень и смотрю на себя в зеркало. – Что у тебя сегодня на повестке дня?

– Бесконечные встречи.

– Опять предвыборные?

Майкл не объявил официально, что собирается баллотироваться в сенат, но все же тратит много времени на встречи с политиками, спонсорами и людьми, которые разрабатывают стратегию предвыборной кампании.

– Нет, – отвечает он таким тоном, будто мой вопрос абсурден. – Не забывай, на моем попечении целый город, у меня есть обязательства перед избирателями.

– Конечно, – говорю я, старательно не обращая внимания на его напряженный тон. – Что-то важное?

– Вечером я ужинаю с Маком Дефорио и новым инспектором.

Шефом полиции и той женщиной с безупречной осанкой, которую я видела на вечере по сбору средств.

– Дженнифер Лоусон, – говорю я, сама удивившись, что помню ее имя. – Что ж, надеюсь, встреча будет продуктивной.

Мы оба замолкаем, и я не знаю, что сказать, чтобы прервать затянувшуюся паузу. Майкл не спрашивает, какие у меня планы, потому что отлично знает, что я собираюсь делать. И от этого он в ярости.

Когда я рассказала ему о поездке в Мичиган и объяснила, что признание в прямом эфире произошло случайно, он мне не поверил. И сейчас, судя по его сдержанному тону, не вполне верит.

– Майкл, я понимаю, ты зол на меня, но клянусь, на этот раз я все сделаю правильно. Никто ни о чем не узнает.

– Ты хочешь сказать, никто не узнает, что мэр Нового Орлеана встречается с женщиной, которая скрывала, что пережила сексуальное насилие? – Я слышу, как он вздыхает, и представляю, что при этом качает головой. – Господи, Анна, о чем ты только думаешь? Ты лицо публичное, и я тоже. Люди подобное нам не прощают. Неужели ты не понимаешь, что рискуешь потерять доверие и работодателей, и публики?

Несмотря на теплую погоду, мне становится холодно. Они не будут доверять ему, вот что на самом деле хочет сказать Майкл. И меня больше всего огорчает то, что для него это важнее. Не мои отношения с мамой, не то, что я наконец смогу обрести душевный покой и примириться со своим прошлым, а его амбиции и политическая карьера.

– Я говорю тебе, никто не узнает. – И внезапно, прежде чем успеваю себя сдержать, добавляю: – Это не хуже, чем пытаться скрыть какую-то ложь.

На том конце провода повисает тишина. Кажется, я зашла слишком далеко.

– Мне пора бежать, – говорит Майкл. – Хорошего тебе дня.

И он отсоединяется, даже не попрощавшись.

Сердце начинает трепетать, когда я вижу в окно вывеску «Мерло де ля Митен». Господи, я веду себя как двенадцатилетняя девчонка.

Я как-то читала, что женщина никогда не должна отказывать себе в удовольствии кем-то увлечься. Даже пожилые и замужние женщины должны временами позволять себе легкий флирт. Автор статьи утверждала, что таким образом мы сможем всегда держать себя в тонусе и не забывать о том, как использовать маленькие женские хитрости в искусстве соблазнения. Кроме того, это непременно улучшит отношения с постоянным партнером, утверждала она.

Будь я мастером манипуляции, непременно решила бы, что ради нас с Майклом и наших отношений просто обязана заехать сегодня на винодельню.

Но я не мастер манипуляции и не желаю им быть. Я рассказала Дороти об Эр-Джее и нашей переписке, и эта семидесятишестилетняя копия Бьонсе ответила: «Раз тебе это нравится, действуй уверенно».

– У тебя нет причин запрещать себе видеться с этим парнем. Ты не замужем, свободна и имеешь право общаться с кем пожелаешь.

Дело в том, что я как раз не считаю себя свободной женщиной, проблема лишь в том, что Майкл со мной не согласен.

Я распахиваю окно, впуская в салон свежий ветер Мичигана. Мне кажется или здесь как-то по-другому дышится? Сворачиваю налево и еду извилистой дорогой по указателям. Странно, но меня неожиданно охватывает непривычное волнение от ожидания встречи. Такого со мной не было многие годы. Интересно, как отреагирует на мое появление Эр-Джей? Получил ли он уже письмо, или мой визит станет для него сюрпризом? Сможет ли он меня узнать? Его взгляд сразу мне все объяснит, мне в первую же секунду станет ясно, какие чувства он ко мне испытывает. Я жму на педаль газа и прибавляю скорости.

Сегодня на стоянке не меньше дюжины автомобилей. Из сувенирного магазина выходит молодая пара, у обоих в руке по бумажному пакету с переплетающимися большими буквами «М».

Поправив прическу, вхожу в ресторан. У кассы за стойкой я вижу женщину средних лет, она занята подсчетами и не замечает меня. Отовсюду доносится смех и голоса посетителей, играет тихая музыка. Прохожу вперед и заглядываю в зал для дегустации. Человек пятнадцать окружили стол и весело болтают, потягивая вино. Я вздыхаю. Здесь его нет. Я иду дальше, прижимая к себе пакет с хлебными палочками и сверток с сапогами. Эр-Джея я замечаю раньше, чем он меня. Он стоит за стойкой бара и беседует с тремя молодыми женщинами, не забывая подливать им вино. Я замираю на месте. Мой приезд сюда ошибка. Огромная ошибка. Эр-Джей работает, я буду ему мешать и смущать. Зачем я притащила еще эти сапоги и хлеб!

Одна из женщин что-то говорит ему, и он весело смеется. Черт, да он просто болтун. Как я могла подумать, что он действительно относится ко мне по-особенному. Вчера сюда заглянула я, сегодня другая, и так каждый день. Не представляя, что делать, я стою в центре зала, размышляя, не пора ли тихонько сбежать, и в этот момент Эр-Джей замечает меня.

Он смотрит прямо мне в глаза.

Дальше я вижу все происходящее словно в тумане. Слышу свое имя, вижу, как он ставит бутылку, едва не опрокинув бокал. Женщины поворачиваются и смотрят с любопытством. Эр-Джей спешит ко мне, ни на секунду не теряя из вида. Даже когда он качает головой, я не вижу на лице укоризны. Глаза его сияют, а щеки розовеют. Сама не понимаю как, я оказываюсь в его объятиях. Сапоги падают на пол, щекой я ощущаю мягкую ткань его рубашки и не понимаю, исходит ли этот запах свежести от нее или от Эр-Джея.

– Моя южанка, – шепчет он мне на ухо.

В горле встает ком. Меня никто в жизни не был так рад видеть.

«Мерло де ля Митен» – идеальное место для того, чтобы отвлечься от одолевающих меня горьких дум. Я гоню от себя мысли о предстоящей встрече с матерью и растворяюсь в беззаботной атмосфере заведения Эр-Джея. Люди сюда заходят самые разные, и байкеры, и студенты. Интересно, их привлекает вкусное вино или добродушие хозяина? Напыщенные особы здесь расслабляются и забывают о снобизме. Два часа пролетают незаметно. Я пью вино, болтаю с клиентами, смотрю, как они уходят и заходят новые. Эр-Джей восторгается моими хлебными палочками, угощает ими сидящих в баре. Многих посетителей Эр-Джей встречает, обращаясь по имени, новых спрашивает о том, откуда те приехали и зачем. Ему надо быть ведущим ток-шоу. Он обаятельный, похоже, не корыстный и не расчетливый, каждый вновь пришедший чувствует, что ему искренне здесь рады. Я наблюдаю, как он ловко вовлекает угрюмого на вид мужчину в разговор с двумя канадками. Магия заведения Эр-Джея работает, вот мистер Бука уже стреляет у соседа сигарету для одной из них и договаривается вместе поужинать.

Эр-Джей устраивает себе перерыв только в четыре тридцать, когда приезжают Зак и Иззи. Он машет им, затем просит одного из помощников – Дона – занять его место за стойкой.

Я с улыбкой смотрю, как эти трое обнимаются и радуются встрече. Как и в тот раз, дети усаживаются за дальний стол, а Эр-Джей уходит на кухню за едой.

Неужели такой человек действительно существует? Интересно, что его связывает с этими детьми и их матерью? Люди не бывают такими идеальными. Или я превратилась в законченного циника?

К шести часам народа становится меньше, Дон один легко управляется с шестью клиентами у стойки. Я помогаю Иззи справиться с задачами по математике, когда девочка восторженно вскрикивает:

– Мамочка!

Я поворачиваюсь и вижу подходящую к нашему столу Мэдди. Как и в прошлый раз, она в черном с головы до ног. Я прихожу к выводу, что таковы требования салона красоты, в котором она работает. Завидев меня, она замедляет шаг, и на мгновение мне кажется, что мое появление ее злит. Может, между ними что-то есть? Внезапно ее лицо светлеет.

– Привет! Я тебя помню. – Она указывает на меня пальцем с ярко-розовым ногтем. – Рада, что ты опять приехала. Я так и поняла, что вы не остались равнодушны друг к другу.

Это всего лишь глупые фантазии! Почему же я опять чувствую себя девочкой-подростком, которая узнала от подруги, что мальчик, который ей нравится, тоже обратил на нее внимание?

Мы с Эр-Джеем стоим на улице и машем руками, провожая детей. Все вокруг сейчас выглядит по-другому, ничего общего с тем, что я видела четыре недели назад. Вишневые деревья усыпаны почками и от этого кажутся красными, земля покрыта травой цвета лайма.

– Здесь очень красиво, – говорю я. Меня действительно приводит в восторг вид красных деревьев на фоне ярко-зеленой травы и синей глади озера.

– Вишневая столица мира, – улыбается Эр-Джей.

– Правда?

– Благодаря озеру вот там, – он обходит меня и указывает на полоску земли вдалеке, – создается идеальный для вишни микроклимат. Он также подходит для некоторых сортов винограда.

В стороне я замечаю небольшое строение, похожее на комод, каждый из ящиков которого окрашен в разные пастельные тона.

– Что это?

– Один из моих ульев. На один акр вишневого сада требуется сто сорок тысяч пчел. Через несколько недель они станут кружиться над цветками. – Он указывает на деревья. – Скоро каждая ветка будет усыпана чудесными белыми цветами. Издалека, когда подъезжаешь к полуострову, кажется, что он весь бело-зеленый. Очень зрелищно, особенно на фоне голубого озера. Тебе понравится.

– Может, когда-то и увижу. – Я смотрю на часы. – Но сейчас мне пора.

– Ни за что. Я приглашаю тебя на ужин. Столик уже забронирован.

Глава 25

Другая женщина отказалась бы. Даже самая посредственная женщина отказалась бы, почувствовав неловкость. Но когда Эр-Джей пригласил меня в свой любимый ресторан, я колебалась ровно столько, сколько потребовалось на то, чтобы оставить сообщение Майклу.

– Привет, это я. – Закрываю дверь дамской комнаты и беру из вазочки шоколадную конфетку. – Ты, наверное, ужинаешь с Дженнифер и Дефорио? Извини, просто хотела сообщить, что тоже иду на ужин. Я заехала в местную винодельню, и хозяин пригласил меня составить ему компанию. Созвонимся позже, Майкл.

Я знаю, что оправдываюсь, и, наверное, поступаю отвратительно, но убеждаю себя, что все еще в рамках приличий. Возможно, я чуть заступила за черту, но все же пока не перешла ее.

Мы сидим за столиком у окна, любуемся Гранд-Траверс-Бей и едим мидии на пару, тунца на гриле и гребешки в соусе с виски. В принципе меня бы устроил и бургер из ресторана быстрого питания, еда для меня сейчас не имеет значения, ведь это самый замечательный день в моей жизни.

Эр-Джей наливает мне вина.

– Белое бургундское, произведено из шардоне. Идеально подходит к этому масляному соусу для мидий. – Он качает головой. – Извини, должно быть, я похож на напыщенного осла. Ты ведь из Нового Орлеана и о еде и винах знаешь больше меня.

– Да, пожалуй.

– Правда? – Эр-Джей смотрит на меня удивленно. – Ты любишь поесть?

– Вовсе нет. Я говорю о твоем самокритичном выражении. – Лицо мое остается при этом серьезным.

Эр-Джей не сразу понимает, что я шучу. Расслабляется, лишь услышав мой смех.

– Хм, издеваешься, да? Я правда так ужасно выгляжу? Извини меня.

– Нет же. Ты не представляешь, как мне интересно послушать о белом бургундском.

Улыбнувшись, он поднимает бокал.

– За белое вино и красные лица. И за нежданных гостей.

Мы пьем вино, и я решаюсь спросить его о Иззи и Заке – детях, которые каждый день приходят к нему после школы.

– Они дают мне больше, чем я им. Мы приносим пользу друг другу. У нас все честно.

– Вот как? – Я не верю ему, он говорит так, потому что очень добрый.

– Да, летом они мне очень помогают. Зак – прирожденный пчеловод. Он и сам говорит, что очаровал пчелок, и с ним не поспоришь. Я занимаюсь брожением меда, экспериментирую с напитком, который называется медовуха. Если получится, прибыль пойдет на обучение Зака в колледже.

– А что делает Иззи?

– Иззи… – Он запинается. – Иззи помогает на кухне.

Я не могу сдержать смех.

– Да, от нее много помощи. Кем ты меня считаешь, Эр-Джей? От нее больше хлопот, чем пользы. Ты просто их любишь, признайся.

Он смеется в ответ и качает головой.

– Они для меня особенные. Мэдди в состоянии сама их воспитать. Она трудолюбивая и делает для них все, что может.

– Не сомневаюсь, они тоже очень тебя любят. А где их отец?

Эр-Джей мрачнеет.

– Да. Он был. Это грустная история.

Мне не терпится узнать больше, но выражение его лица подсказывает, что тему лучше закрыть.

Следующий час мы проводим за разговором о наших увлечениях – его виноделии и моей выпечке хлеба. Делимся друг с другом главными достижениями и самыми большими неудачами. Я неожиданно рассказываю ему о матери, правда не вдаваясь в подробности.

– У нас были сложные отношения с того времени, как мне исполнилось десять лет. Совсем недавно я поняла, что во всем была виновата сама. Надеюсь, что мы сможем прийти к взаимопониманию.

– Желаю тебе удачи. Откровенно скажу: как эгоист, я мечтаю, чтобы вы стали неразлучны.

Я опускаю глаза и тереблю в руках салфетку.

– Теперь твоя очередь.

Эр-Джей говорит о своем браке, о том, что в нем было плохого и хорошего.

– Проблема в том, что у нас разные стремления и мечты. Стейси была в ярости, когда я сказал ей, что хотел бы открыть винодельню, а мне было неприятно, что она не представляла, о чем я мечтаю. Откровенно говоря, ее сложно обвинять за нежелание в корне изменить жизнь. Возможно, я бы так и увяз в этом браке и не реализовал мечту, если бы не ее босс Аллен. В прошлом ноябре они поженились.

– О, мне так жаль.

Эр-Джей берет меня за руку.

– Почему? Они счастливы, и она, и Аллен. Мы с ней слишком разные. Теперь я это хорошо понимаю.

– Ясно, – говорю я и начинаю рассказывать ему историю наших отношений с Джеком, потом о нашей последней встрече в Чикаго и его признании о том, что он женится.

– Это стало для меня шоком, – говорю я. – Я считала, что он мне не подходит, но, когда услышала, что он женится и у них будет ребенок, откровенно запаниковала. Понимаешь, я подумала, что могла совершить ошибку. Может, мне надо было дать ему второй шанс? Сейчас уже поздно. Дверь захлопнулась.

– А теперь тебе кажется, что он был тем самым, единственным?

– Нет, не был, но Джек очень хороший. Знаешь, он сказал мне как-то слова, которые я никак не могу забыть. «Если ты кого-то любишь, ни за что не захочешь от него отказаться».

– И он прав. Будь эти отношения важны для тебя, ты бы поняла. Полагаю, ты что-то недоговариваешь.

Я чувствую, что краснею. Да, что-то недоговариваю. Что-то о Майкле Пейне. Что теперь, мне кажется, не стоит возлагать надежды на наши отношения.

Эр-Джей кладет руки перед собой и наклоняется вперед.

– Ладно, поговорим о том, о чем обычно говорят на первом свидании. Расскажи, а каков был твой жизненный план?

Я улыбаюсь и макаю кусочек хлеба в вино.

– Все просто. Я хотела иметь дом на дереве.

Эр-Джей весело смеется.

– Дом на дереве? Не может быть. Мне казалось, после семи лет о таком уже никто не мечтает.

Мне нравится, как он надо мной подсмеивается и как наш разговор переходит от серьезных тем к шутливым.

– Только не в моем случае. Я мечтала о своем доме среди кроны деревьев, с прочными веревочными лестницами. Он должен быть достаточно большой, чтобы в нем поместился книжный шкаф, столик, за которым я могла бы пить кофе, и кресло. Всех этих вещей достаточно, чтобы я была счастлива. Все остальное в этом мире меня не интересует.

– Здорово. Собственный дом на дереве. Уверен, на двери ты повесила бы табличку: «Мальчикам вход воспрещен».

– Может быть, – отвечаю я, скромно потупив взгляд. – Я впускала бы только тех, кто знает секретный пароль.

Эр-Джей смотрит прямо мне в глаза, и у меня не возникает желания отвернуться. Он наклоняется к самому моему лицу и спрашивает почти шепотом:

– И что же это за пароль?

У меня учащается дыхание, сердце бьется у самого горла. Даже руки дрожат. Я поднимаю бокал и ставлю обратно, потом отворачиваюсь и смотрю на сидящих за соседним столиком людей, до которых мне нет никакого дела.

– У меня есть любимый мужчина, Эр-Джей.

Глава 26

Брови его ползут вверх, и я слышу, как он резко выдыхает, однако довольно быстро берет себя в руки.

– Странный пароль. Я думал, например, постучать два раза, пауза, еще три раза. «У меня есть любимый мужчина, Эр-Джей». Такой я не забуду.

– Послушай, извини меня, – лепечу я, надеясь, что мне удастся исправить положение. Надо сказать, что мне приятно ужинать с хорошим другом и не важно, мужчина он или женщина. Я опускаю глаза и начинаю теребить пальцами салфетку. – Но дело в том, что я придаю нашим отношениям слишком много значения. Мне кажется, я не права, и это меня пугает.

Эр-Джей берет меня за руку.

– Да ладно, все нормально. Ты пойдешь и скажешь своему парню, что встретила другого. Ты бросишь его ради человека, которого почти не знаешь, но настоящего, который живет в далеком штате Мичиган. Скажешь ему, что у тебя начинается роман на расстоянии, потому что тысячу двести восемьдесят шесть миль просто преодолеть. – Он уверенно кивает. – Это точное расстояние от твоей двери до моей. Видишь, я обо всем подумал.

Он смотрит с такой нежностью, что мне хочется прижаться к нему и обнять. У меня такое ощущение, будто мы подростки, влюбившиеся друг в друга в летнем лагере, а сейчас нам приходится расстаться, потому что у каждого своя жизнь в родном городе, своя школа, свои родители. И одна мысль об этом меня расстраивает.

Мы возвращаемся на винодельню уже в полночь, а я еще даже не знаю, где буду ночевать.

– Ты сможешь вести машину? – спрашивает Эр-Джей.

– Вполне. – Я выпила всего бокал вина за ужином, и это было два часа назад. – Спасибо тебе за все.

Мы не сводим глаз друг с друга, и я оказываюсь в его объятиях, прежде чем успеваю подумать. Я ощущаю тепло его тела, чувствую, как нежная рука гладит мои волосы. Я стараюсь запомнить эти ощущения. И прикосновения колючей щеки, и прерывистое дыхание, щекочущее мне ухо. Я закрываю глаза, мечтая, чтобы ничто в мире нам не мешало.

Эр-Джей целует мне руку и отступает на шаг назад. Мы стоим так несколько минут, пока я наконец не нахожу в себе силы уйти.

– Мне пора, – говорю я. Сердце, кажется, сейчас выпрыгнет из груди. – У меня завтра тяжелый день.

– Прости меня. – Он засовывает руки в карманы. – Я слишком увлекся.

Пожалуй, я и сама увлеклась, мне и сейчас хочется прижаться к его груди, почувствовать, как его руки обнимают меня крепко и нежно.

– Мы еще увидимся? – спрашивает он.

– Не знаю, – пожимаю я плечами.

– Думаю, мне лучше тебе не звонить.

– Честно? Мне бы очень этого хотелось, но, наверное, не стоит. У меня есть Майкл. – Я впервые произношу его имя.

– Надеюсь, Майкл тоже понимает, что он у тебя есть.

Я киваю. Я и сама надеюсь, хотя уже не так в этом уверена. С тех пор как я попала на винодельню Эр-Джея, я все больше в этом сомневаюсь.

Он подходит ближе и улыбается, но взгляд его остается тревожным.

– Если ты решишь с ним расстаться, я хотел бы стать первым в твоей бальной книжке. Ты меня поняла?

Я натянуто улыбаюсь.

– Поняла. – Это все мечты, мы оба сошли с ума. Даже если я буду свободна, у нас не получится ничего, кроме короткого романа. Желание каждого из нас сделать карьеру убьет любые серьезные отношения. Хотя я всегда мечтала именно о серьезных отношениях и постоянстве.

* * *

На следующее утро я просыпаюсь в арендованном на несколько дней коттедже и подхожу к огромному, от пола до потолка, окну, выходящему на залив. Солнце чуть приподнялось за горизонтом и окрасило небо в огненно-красный и оранжевый цвета. Я смотрю на еще покрытые туманом воды залива и читаю молитву в надежде, что она поможет мне пережить этот день.

Потом я прохожу в гостиную с выложенным камнем камином, дубовыми полами и книжными шкафами во всю стену. В таком доме я мечтала бы жить. Как бы мне хотелось показать его Эр-Джею, может, пригласить его на ужин. Разумеется, мне не стоит даже думать об этом. Сердце сжимается от грусти. Отчего меня так тянет к человеку, которого я совсем не знаю? Возможно, причина в том, что Майкл от меня отдалился? Неприятно думать, что я одна из тех женщин, способных держать мужчину про запас, но, кажется, я именно так и поступаю. Из-за поведения Майкла я чувствую себя беззащитной.

Я варю себе кофе, беру ноутбук и выхожу на веранду. На улице прохладнее, чем мне казалось, но так красиво, что решаю не возвращаться в дом. Запахнув кофту, я сажусь, поджав под себя голые ноги. Я любуюсь красивым пейзажем, думаю об Эр-Джее и том, правильно ли будет позволить ему остаться в моей жизни.

Через несколько минут изо рта вырывается стон. Я сошла с ума! Открываю ноутбук и подключаюсь к Интернету. Письмо от Джеймса Питерса. Кликаю мышкой и с замиранием сердца жду, когда оно откроется.

«Анна!

Спасибо Вам за новое предложение об экологии Великих озер. Будьте уверены, что Вы по-прежнему в числе претендентов на место. В ближайшие день-два мы все обсудим и сообщим Вам результат.

Джеймс Питерс».

Я с облегчением выдыхаю. Отлично. У меня еще есть шанс. Если я получу эту работу, у меня не будет проблем с организацией шоу с мамой. Ей лучше появиться в студии в Чикаго, чем в Новом Орлеане.

Открываю следующее письмо от Джейд, когда звонит мой телефон. Смотрю на экран. Майкл. Вместо радости испытываю тревогу перед очередным натянутым разговором. Ничего, еще пару дней, и все будет как прежде. По крайней мере, я убедила себя в этом.

– Доброе утро! – говорю с большим энтузиазмом, чем следовало.

– Как там Мичиган?

– Хорошо. Сижу на веранде и любуюсь Гранд-Траверс-Бей. Вид как на открытке.

– Правда?

– Знаешь, как ни странно, он мне не запомнился таким красивым.

– Ты ее видела? – Судя по резкому тону, он не хочет, чтобы я предавалась долгим воспоминаниям. Ему нужен короткий ответ, наладила ли я отношения с матерью или нет.

– Собиралась отправиться к ней утром. Хочу так подгадать время, чтобы мама еще была дома, а Боб уже нет.

– Чем ты занималась вчера вечером? Не мог тебе дозвониться.

– Ужинала во французском ресторане, – говорю я, и по спине пробегает дрожь.

– Ах да, я прослушал твое сообщение. Тебя пригласил владелец винодельни. – Он смеется. – Кто бы мог подумать.

Насмешливое отношение к Эр-Джею меня коробит.

– Он делает отличное вино. Ты был бы удивлен, насколько оно вкусное. А рядом очень уютный ресторан, и вид открывается восхитительный.

– Не вздумай влюбиться, – говорит мне Майкл. – Я хочу, чтобы в выходные ты уже была дома. Не забудь, в пятницу благотворительный вечер в городском парке.

Очередной вечер по сбору средств. Опять рукопожатия и похлопывания по плечу. Никакого восторга от таких перспектив я не испытываю.

– Да, помню. Разумеется, я там буду. – Поразмыслив несколько секунд, я добавляю: – Знаешь, мне иногда хочется, чтобы ты пришел на какой-то вечер только ради меня.

Закончив фразу, я жалею, что произнесла ее. Я жду долгих десять секунд, прежде чем Майкл спрашивает ледяным тоном:

– И я должен понять, что ты имеешь в виду?

У меня сводит живот.

– Майкл, мне сегодня предстоит такое, о чем даже думать страшно. Ты же можешь пожелать мне удачи?

– Я уже высказал свое мнение: считаю, ты совершаешь ошибку, разворошив прошлое. Я был против, но ты не приняла во внимание мои слова. Ты рвешься вперед, чтобы все испортить. Возможно, и понимание фразы «пришел на какой-то вечер только ради меня» у нас тоже разное.

Я не позволю ему собой манипулировать.

– Послушай, я знаю, ты не одобряешь то, что я собираюсь сделать, но мне необходима твоя поддержка и доверие. Я не хочу причинить нам вред – если понятие «мы» еще существует. – Возможно, причина в том, что я за тысячу миль от Майкла, а может, в том, что провела вечер с другим мужчиной, но я ощущаю себя необычайно смелой. – Иногда я задаю себе вопрос, поженимся ли мы когда-нибудь? Мне уже тридцать четыре года, Майкл, я не могу сказать, что еще некуда спешить.

Сердце бухает в груди, я замолкаю и жду. Боже, что я наделала?

Мне слышно, как он откашливается, как обычно перед началом важного выступления.

– Я понимаю, ты сегодня на пределе. Могу сказать, что да, «мы» существует. Я, по крайней мере, в этом уверен. И был уверен с самого первого дня. Я хотел подождать, пока Эбби окончит школу, а потом думать о замужестве.

– Это случится уже следующей весной. Вполне можно задуматься о планах на будущее. Мы можем хотя бы поговорить.

– Бог мой, Анна. Что с тобой такое? Да, можем. Так и сделаем, когда ты вернешься. – Он смеется так же, как делает во время дебатов. – А теперь мне пора бежать. Будь аккуратна. – Он медлит. – Ну и удачи, конечно.

Глава 27

Сегодня мне очень трудно принять решение. Сомнение вызывает все, от украшений до прически. Что надеть, легинсы или юбку? Выпрямить волосы или оставить вьющимися? Выбрать помаду или блеск? Надеть цепочку с кулоном или не стоит?

– Черт! Только этого не хватало, – вздыхаю я, когда коробочка с румянами падает на пол. По полу рассыпаются розовые крошки. Дрожащими руками пытаюсь все собрать. Может, я упустила время, слишком долго готовилась? Может, мама уже не испытывает ко мне тех чувств, которые должна испытывать к дочери? А вдруг и вовсе вычеркнула меня из жизни, когда приняла сторону Боба? Он ведь мог за это время здорово промыть ей мозги.

Боб меня ненавидит, в этом нет никаких сомнений. Меня охватывает липкий страх, в голове проносятся картины нашей встречи одна страшнее другой. Если так и будет, это не сулит мне ничего хорошего. Он накричит на меня? Или даже попытается ударить? Нет, я не помню, чтобы Боб имел склонность к рукоприкладству. Откровенно говоря, я никогда не слышала, чтобы он повышал голос. Даже в тот момент моей жизни, когда я назвала его извращенцем. Он стоял и смотрел на меня с выражением недоумения на лице.

В половине девятого я подъезжаю к их дому. Руки дрожат, и я сильнее сжимаю руль. Надеюсь, как и в прошлый раз, сегодня я увижу маму на улице. Одну. Тогда я подойду к ней и скажу, что очень виновата и хочу извиниться. Но ее машина одиноко стоит во дворе, а из дома никто не выходит.

Я сбрасываю скорость и в одном из окон замечаю какое-то движение. Это мама? Вдруг, когда я позвоню, мне откроет Боб? Узнает ли он меня? Будет ли возможность уйти, сославшись на то, что я ошиблась адресом? Или все-таки лучше подождать, когда мама днем вернется домой?

Нет. Я должна сделать это сейчас. Уже вторник, у меня не так много времени.

Я останавливаю машину на обочине, но на этот раз решаю пройти прямо по подъездной дороге к дому. Она не вымощена, лишь посыпана гравием, и камушки врезаются в тонкую подошву туфель. Интересно, как мама ходит по этой дорожке? Внезапно вспоминаю, что финальная сцена перед нашим с папой отъездом произошла на этой самой дороге. Папа тогда включил заднюю скорость, и мы поехали, а мама бежала за машиной, как верный пес. Мы уже были у ворот, когда я увидела, что она подвернула ногу, упала на колени и зарыдала. Я знаю, папа тоже это видел. Он поспешил выехать на главную дорогу и нажал на газ. Я повернулась назад и несколько минут смотрела, как из-под шин вылетает россыпь крошечных камней. Потом я отвернулась. Смотреть не было сил, и я решила, что лучше покрыть сердце еще одним листом стали.

Я кладу руку на лоб. Не хочу больше об этом вспоминать!

Подхожу к дому и ступаю на крыльцо. Вблизи старый деревянный дом выглядит еще хуже, чем с дороги. Серая краска облупилась, дверь того и гляди упадет с петель. Неужели Боб не может ее починить? И зачем я надела этот кулон? Похоже, он стоит дороже, чем весь дом. После стольких лет равнодушия в душе внезапно возникает желание помочь маме.

Из-за двери доносятся разговоры и смех. Узнаю голос Эла Рокера. По телевизору идет программа «Сегодня». Перед глазами всплывает сцена из прошлого: мама стоит в ванной комнате у зеркала, из гостиной доносятся звуки программы, которую она слушает, пока красится. Может, мой выбор карьеры связан именно с этой ее утренней привычкой? Я надеялась, что однажды она меня услышит. Или я просто предпочитаю задавать вопросы, а не отвечать на них?

Делаю глубокий вдох. Затем еще один. Откашливаюсь, поправляю кулон на цепочке и нажимаю на кнопку звонка.

На ней голубая рубашка и черные брюки. Она очень худая. Очень. Волосы, когда-то красивые и блестящие, сейчас выглядят тусклыми и неухоженными. У рта залегли глубокие морщины, вокруг глаз темные круги. Передо мной сломленная, уставшая от жизни женщина пятидесяти четырех лет. Я невольно прикрываю рукой рот.

– Добрый день, – говорит она, открывая вторую дверь. Мне сразу же хочется отругать ее за непредусмотрительность, напомнить, что никогда нельзя открывать дверь незнакомцам. Она улыбается мне, и я замечаю темный налет на некогда идеально белых зубах. Я стараюсь найти в мамином лице знакомые мне черты и натыкаюсь на ее взгляд. Да, его я хорошо помню. В нем доброта и что-то еще. Пожалуй, грусть.

Я открываю рот, но не могу произнести ни слова. Мне остается только стоять и смотреть, как она внимательно изучает меня, пытаясь понять, кто я.

Внезапно с ее губ слетает стон, похожий на крик раненого зверя. Она выходит на крыльцо, и дверь за ней сразу захлопывается. Едва не сбив меня с ног, она бросается мне на шею.

– Девочка моя! Красавица моя!

Прошедших двадцати лет как не бывало. Мы снова мать и дочь, которых связывает вечная любовь.

Она прижимает меня к груди и укачивает, приговаривая:

– Анна, моя милая Анна!

От нее пахнет табаком и маслом пачули. Мы стоим несколько минут, покачиваясь, словно молодые деревья на ветру. Наконец она отпускает меня и целует в щеку, потом в лоб и кончик носа. Это был ежедневный утренний ритуал перед моим уходом в школу. Она продолжает рыдать и каждые две секунды поднимает на меня глаза и внимательно оглядывает с ног до головы, словно боится, что я всего лишь видение и скоро исчезну.

Если когда-то я и сомневалась в маминой любви ко мне, сейчас эти мысли исчезли без следа.

– Мама, – с трудом произношу я.

Она прикрывает рот рукой.

– Ты здесь, доченька. Ты действительно приехала. Я поверить не могу. Просто не могу поверить.

Она берет меня за руку и тянет в дом. Я не поддаюсь и прислушиваюсь к доносящимся из дома звукам. Телевизор. Сердце сжимается, и я оборачиваюсь к машине. Сейчас я еще могу уйти, могу извиниться и сбежать. И мне не придется переступать порог этого дома, в который я клялась себе никогда не приходить. Папа запрещал мне даже приближаться к этому месту.

– Я не останусь, – говорю я. – Тебе же надо на работу. Но я могу приехать позже.

– Нет, умоляю тебя. Я найду себе замену. – Она тянет меня, и я сдаюсь.

– А… он здесь? – спрашиваю я дрожащим голосом.

Мама поджимает губы.

– Нет. Обычно он возвращается к трем. Мы можем побыть вдвоем.

Вдвоем. Мать и дочь. Никакого Боба. Так, как я всегда мечтала – и сейчас, и в детстве.

Запах сигарет, лимонного масла и дерева мгновенно возвращает меня в лето 93-го. Я глубоко дышу, стараясь унять бешеное сердцебиение.

В гостиной тесно, но чисто. В углу я замечаю старую печь. К счастью, старого коричневого дивана уже нет. Его сменил угловой, обитый бежевым велюром, и он поглощает все пространство в комнате.

Мама без перерыва рассказывает мне о произошедших за годы переменах, пока мы проходим в крошечную кухню.

– Эти шкафы Боб сделал около десяти лет назад.

Я провожу рукой по гладкой дубовой поверхности. А линолеум на полу остался прежним – похожие на плитку квадраты – и та же белая столешница под мрамор.

Подхожу к дубовому столу и отодвигаю тяжелый стул. Мама садится напротив и не сводит с меня глаз.

– Сейчас будем пить чай, – спохватывается она. – Только я еще немного на тебя посмотрю. Ты такая красавица.

Глаза ее сверкают. Она протягивает руку и поправляет мне волосы. Меня пронзает, словно током. Ведь я лишила ее стольких важных моментов, которые естественны для матери и дочери. Женщина, которая всегда любила макияж, маникюр и с удовольствием ухаживала за волосами, мечтала научить всем этим тонкостям дочь. Школьные вечера, компании друзей дома, выпускной. Ничего этого не было в ее жизни. Удар, равносильный смерти ребенка. Возможно, даже хуже. Вместо того чтобы позволить ей переживать вместе со мной болезни и проблемы, я оставила ей лишь возможность гадать, что со мной происходит.

– Прости меня, мама. – Я с трудом произношу эти слова. – Я приехала только для этого – попросить прощения.

Она долго молчит, а когда начинает говорить, делает это медленно, взвешивая каждое слово, будто боится ошибиться.

– Ты просишь прощение за то, как поступила с Бобом?

– Я… – Свою речь я репетировала несколько недель, но все мысли вылетели из головы. – Я не уверена…

Она кивает, подбадривая, не сводя с меня глаз ни на секунду. В них ужас и ожидание, кажется, она боится, что я скажу то, что ей будет неприятно услышать.

– Я не уверена, что в тот вечер все произошло так, как я поняла.

Я слышу ее возглас. Мама подносит руки ко рту и кивает.

– Спасибо тебе, – еле слышно бормочет она. – Спасибо.

После чая мы решаем прогуляться по саду. Мне впервые приходит в голову, что любовь к цветам и растениям у меня от мамы. Она рассказывает мне о каждом, все они любимы и связаны с какими-то воспоминаниями.

– Вот эту плакучую иву я посадила в тот год, когда ты уехала. Смотри, какая она стала большая.

Ветви дерева склоняются к озеру и похожи на длинные волосы Рапунцель. Я представляю, как мама выкапывала ямку и сажала дерево, которое заменило ей дочь.

– Эта сирень всегда напоминала мне о твоем первом концерте в балетной школе. В тот день я купила тебе букет сирени в студии «Глория роуз». Ты еще сказала, что он похож на сахарную вату.

– Да, помню. – Разве можно забыть, как я выглядывала из-за кулис в зал, удивляясь, почему же еще нет родителей. – Я тогда страшно переживала. Думала, вы не придете. Вы с папой были в ссоре…

Странно, что воспоминания вернулись ко мне после стольких лет. Этот концерт был задолго до нашего переезда в Детройт, я давно убедила себя, что мама с папой никогда не ругались, пока не появился Боб.

– Да, верно.

– А из-за чего вы поругались? Извини, что спрашиваю.

– Не извиняйся, солнышко.

– Прошу, мама, расскажи. Пожалуйста. Я ведь уже взрослая.

Она весело смеется.

– Да, взрослая. Тебе сейчас столько же лет, сколько было мне, когда ты уехала.

Ты уехала. В ее голосе не было упрека, но слова больно хлестнули меня по лицу. Мама была такой молодой. Моя жизнь очень отличается от той, что выпала ей.

– Вы с папой рано поженились. Ты рассказывала мне, что вы просто не могли больше ждать.

– Мне не терпелось уехать из Скулкилла. – Она срывает испанский колокольчик, подносит веточку к лицу и с удовольствием вдыхает запах. – Твоего отца перевели в Сент-Луис, и он хотел, чтобы с ним кто-то поехал.

Я киваю.

– Получается, это был брак по расчету?

– Тогда он не был заядлым путешественником. Да и я тоже. Нам было страшно уезжать из Питсбурга. Думаю, ему пришлась по душе идея уехать вместе.

– Но вы ведь любили друг друга.

Она пожимает плечами.

– Даже в самые лучшие наши дни я всегда понимала, что ему мало такой, как я.

Я протягиваю руку и убираю волосок с ее блузки.

– Ты же была такая красавица. Ты и сейчас красивая. Что еще ему было нужно?

Мама отворачивается и смотрит на озеро.

– Конечно, милая. Все в порядке.

– Почему ты так говоришь, мама? Папа с ума сходил от любви к тебе.

– Во мне не было ничего особенного. Школу я не любила, много пропускала.

У меня сжимается сердце. Отец частенько поправлял ее, даже купил ей книгу «Как правильно говорить по-английски».

«Ты разговариваешь как дочь шахтера, – упрекал ее папа, что, впрочем, и было правдой. – А ты не вздумай набираться от нее этих отвратительных привычек!» – обращался он уже ко мне.

«Умные люди так не говорят». Отец брал лист бумаги и начинал записывать примеры. Мама смеялась и отмахивалась от него. Но однажды она просто отвернулась, я помню, как задрожали у нее губы. Я подошла к ней, обняла и сказала, что она самая умная на свете.

– Твой дедушка заставлял меня оставаться дома и приглядывать за младшими, пока мама убирала в чужих домах. – Она приглаживает блузку. – Представляешь? Теперь и я уборщица.

Я вижу, что ей стыдно. Перед ней дочь в дизайнерской одежде, у которой есть диплом, и маме неловко за себя. Меня охватывает такая нежность и любовь, что я не могу говорить, хотя мечтаю ее успокоить. Я пришла сюда, потому что мне нужна мать. Необходимо как-то разрядить обстановку.

– Мам, это же лучшая работа для тебя. Ты всегда была помешана на чистоте.

Она смеется.

– Послушай, отец тебя любил, ему не нужен был никто другой. Потом, это ведь ты нашла ему замену, не он.

Она опять отводит взгляд.

– Я ведь права, ма? – В висках начинает пульсировать боль.

Она поворачивается, смотрит прямо мне в глаза и молчит. Я уже знаю ответ, но должна это услышать.

– Папа ведь был верен тебе, ма?

– Милая моя, твой отец тут ни при чем.

Я обхватываю голову руками.

– Нет! Почему ты мне не сказала?

– Такой в те времена была жизнь профессионального спортсмена. Может, она и сейчас у них такая. Я знала, за кого выхожу, просто надеялась… – Она грустно усмехается. – Надеялась, что смогу его изменить. Я ведь была молодая и глупая, думала, красотой можно удержать любого мужчину. Но всегда найдутся женщины красивее, моложе и интереснее.

Я думаю о Клаудии и собственной наивности.

– Должно быть, тяжело все время помнить, что надо быть идеальной?

Она вздыхает и поправляет волосы.

– Эти спортсмены могут заполучить любую женщину, которая понравится.

– Сколько? – дрожащим голосом спрашиваю я.

Мама указывает на большой розовый куст. Еще месяц, и он будет весь в цвету.

– Ты всегда любила розы. Странно, но мне они не очень по душе, больше нравились эти. – Она указывает на клумбу с нарциссами.

– Сколько у него было женщин, мама?

Она качает головой.

– Не надо, Анна. Пожалуйста. Это… уже не так важно. Ты не должна его осуждать. Все спортсмены такие. Женщины готовы упасть к их ногам.

Я представляю себе худенькую женщину в узких джинсах, изо всех сил пытающуюся сохранить молодость и красоту. Как она могла жить, постоянно осознавая, что недостаточно хороша для мужа? Должно быть, она проклинала каждый прошедший год, увеличивающий возраст.

– Разумеется, ты не могла быть счастлива. Почему ты никогда мне об этом не рассказывала? Я бы поняла тебя.

– «Почитай отца своего», – цитирует она Библию. – Я не имела права рассказывать тебе тогда, не должна и сейчас.

Мне хочется кричать во весь голос! Это же все объясняет. Я все годы демонизировала маму, а папа мне позволял. Если бы я только знала, что ей пришлось пережить, я бы по-другому посмотрела на сложившуюся ситуацию.

– Мне казалось, что ты станешь старше и поймешь меня, тогда мы будем настоящими друзьями, а не только мамой и дочкой.

Она улыбается, и я вижу в ее светло-голубых глазах все рухнувшие мечты. Присев на корточки, она вырывает с клумбы одуванчик.

– Твой отец не мог жить без любви. Она была необходима ему, как вода. Но он не умел ее давать.

Мне хочется сказать, что она ошибается, он умел любить, но из глубины души пузырьками поднимается осознание того, что она права, я понимаю ее. Мама отряхивает землю с корней, и я чувствую, как и с меня осыпается «земля». Все то, за что я цеплялась, как за правду, предстает совсем в другом свете. Может, папа действительно меня использовал в своих целях? Специально отравлял меня ложью, чтобы убить чувства к маме? И Дороти говорит верно, его правда – не настоящая правда?

Мама выбрасывает сорняк за кусты.

– Ты была исключением, Анна Мария. Единственным. Тебя он действительно любил.

– Как мог. – Теперь я понимаю, что он был способен только на любовь в своих интересах. – Мама, ты отправляла мне письма? – внезапно спрашиваю я.

Она поворачивается и смотрит на меня, широко раскрыв глаза.

– Первого числа каждого месяца. И не пропускала ни разу. Я перестала только тогда, когда одно ко мне вернулось с сообщением, что Джон умер. Она просила меня больше не писать.

Она?

– Кто это был?

– Женщина по имени Джулия.

– Господи, нет. Только не Джулия. – Я обхватываю голову руками. Сколько бы я ни пыталась отрицать очевидное, от истины не уйти. Джулия была вторым после меня человеком, помогавшим отцу достичь желаемого. Она защищала и оберегала его, так она выражала свою любовь. Как я могу злиться на нее, когда сама была такой? – Лучше бы ты отправляла письма прямо мне.

Мама смотрит на меня в недоумении.

– Но ты не оставила свой адрес. Ты уехала из Атланты, и я ни от кого не могла добиться, где ты живешь. Потом твой отец сказал, что я могу присылать письма для тебя ему, а он будет их передавать.

Она во всем его слушалась. Как и я.

– Как ты могла позволить мне уехать? – выкрикиваю я, сама не понимая, что говорю.

Мама делает шаг в сторону и смотрит на свои руки.

– Адвокат твоего отца убедил меня, что так будет лучше для всех, прежде всего для тебя. Тебя бы вынудили дать показания, Боб провел бы много лет в тюрьме.

Ясно. Значит, таков ее собственный выбор. Скорее всего, она отказалась от претензий по условиям расторжения договора о заключении брака.

Мама подходит и берет меня за руку.

– Ты должна мне верить, Анна. Я любила тебя и была уверена, что поступаю правильно. Поверь. – Она отворачивается и стряхивает землю с кроссовок. – Я была глупой, думала, ты вернешься. Знаешь, когда твой отец сказал, что ты никогда не хочешь меня больше видеть, я чуть не лишилась рассудка.

У меня начинает кружиться голова. Как объяснить столь эгоистичный поступок отца? Почему он старался оградить меня от общения с мамой? Боялся, что тогда мне не будет нужен он? Или был одурманен жаждой мести? Он стремился наказать мать и не понимал, что наказывает и дочь? Весь гнев, который я годами мечтала выплеснуть на маму, должен был предназначаться отцу.

Я поднимаю голову и смотрю на небо. Нет! Я приехала сюда, чтобы очиститься от клокочущего столько лет в душе гнева, и теперь остается либо избавиться от него, либо позволить ему уничтожить меня. Я вспоминаю слова Фионы: «Люди хранят тайны по двум причинам: чтобы защитить себя или защитить других». Мой отец защищал свою дочь. По крайней мере, он так думал. Да. Я предпочитаю в это верить. Потому что альтернативный вариант – он защищал себя – мне не подходит. Мне такой груз не под силу.

Я глажу маму по спине.

– Не плачь. Теперь все хорошо. Ты хотела лучшего, поэтому так поступила. – Я сглатываю ком в горле. – И папа тоже.

Мама всхлипывает, поворачивается, вытянув шею, и смотрит на дорогу. Издалека до меня доносится шум машины.

– Боб возвращается, – кивает мама.

Глава 28

Меня охватывает дрожь. Момент, которого я боялась всю свою сознательную жизнь, настал.

– Я пойду.

– Нет. Останься.

– Лучше я подожду в машине, а ты объяснишь, зачем я приехала. Если он скажет, что мне лучше уехать, я так и сделаю.

Мама приглаживает волосы и вытаскивает из кармана тюбик помады.

– Нет, – говорит она, когда ее губы приобретают розоватый оттенок. – Боб тебя не вспомнит, – добавляет она, убирая помаду.

Такое объяснение меня озадачивает. Мама даже не пытается проявить деликатность. Значит, Боб забыл обо мне. Я для него умерла.

Вскоре к дому подъезжает рейсовый автобус. Мама работает уборщицей, а Боб водителем. И он вычеркнул из памяти дочь своей жены.

Автобус подъезжает к самому дому, и мама ждет, когда разойдутся в стороны гармошки дверей. И вот из салона выходит жилистый парень дет двадцати с наколками на руках. Кто это? Точно не Боб. И тут я замечаю, что он ведет старика. Тот с трудом переставляет ноги, опираясь на руку парня.

Мама выходит вперед и целует старика в щеку.

– Здравствуй, милый.

Я прижимаю руки к груди и с трудом сдерживаю крик. Боб? Нет, не может быть. Мама благодарит водителя и подставляет руку Бобу. Он пожимает ее и улыбается.

Я стараюсь понять, что общего у этого старика – даже ставшего ниже не меньше чем на шесть дюймов – и бравого широкоплечего строителя с веселым смехом, но вижу только незнакомого человека в зеленой рубашке с красным пятном на животе, сжимающего руку матери, словно пятилетний мальчик.

Через несколько секунд мозг подбрасывает мне варианты: он попал в аварию, он болен.

– Ты хорошая? – спрашивает он у мамы, будто впервые ее видит. Затем видит меня и улыбается. – Привет, – произносит он нараспев.

– Боб, ты помнишь Анну, мою дочь?

Боб хихикает.

– А ты хорошая?

Я медленно подхожу ближе. Сейчас он кажется мне маленьким и щуплым, а уши выглядят инородным телом на небольшой голове, делая его похожим на мистера Картофельная голова. На нем белые кроссовки и светлые брюки, затянутые ремнем, отчего на животе образуется пузырь. Все мои страхи исчезают. Вместо этого я чувствую жалость, печаль и стыд.

– Привет, Боб.

Он смотрит на маму, потом на меня и отвечает с улыбкой:

– Привет.

Мама обнимает меня за талию.

– Боб, это моя дочь. – Она говорит с ним как с ребенком. – Анна. Она пришла к нам в гости.

– А ты хорошая?

Внезапно я все понимаю. Мне известен диагноз Боба. Это Альцгеймер.

Боб сидит за кухонным столом и вертит в руках детскую головоломку, а мы с мамой готовим ужин. Я краем глаза наблюдаю, как он ощупывает пальцами изображение пожарной машины, размышляя, куда его пристроить.

– Все в порядке, милый? – спрашивает его мама и достает пакет из морозилки. – Домашние тосты с чесноком, – сообщает она ему. – Как ты любишь, да, милый?

Меня восхищает ее жизнерадостность и преданность мужу. Я не ощущаю ни боли, ни гнева. Мама выглядит счастливой оттого, что видит дочь, и я способна испытывать только восторг и никаких иных чувств. Зачем же я так долго откладывала нашу встречу?

Каждую минуту мама старается ненароком ко мне прикоснуться, будто проверяет, действительно ли я рядом. Она готовит спагетти, помнит, как я их любила. Обжарив в сковороде мясной фарш и лук, добавляет готовый соус для спагетти «Прего» и достает контейнер с уже натертым пармезаном. Единственное, в чем наши вкусы в еде совпадают, – это страсть к свежеиспеченному хлебу.

И опять я поражаюсь, насколько ее жизнь отличается от моей. Кем бы я стала, если бы осталась с мамой? Жила бы здесь, в Северном Мичигане, и готовила для своей семьи еду из банок «Шеф Бойярди»? Меня беспокоит главный вопрос: стала ли моя жизнь хуже или лучше из-за расставания с мамой?

Такое впечатление, что мы ужинаем в «Чак и Чиз». Мы с мамой разговариваем, а Боб время от времени прерывает нас, задавая одни и те же вопросы: «Ты хорошая?» или «Кто ты?». И говорит, что завтра пойдет на рыбалку.

– Он уже много лет не ловит рыбу, – объясняет мама. – Тодд каждый год ставит для него лодку у берега, и Боб просто сидит в ней.

Мы вспоминаем о том, что произошло за годы нашей разлуки. Мама рассказывает, что они переехали на север, когда Боб потерял работу мастера.

– Это было непростое время. Знаешь, потеря места его, конечно, расстроила, но вот расставаться с бейсбольной командой было куда сложнее.

Я с трудом заставляю себя задать вопрос, который мучает меня долгое время.

– А… то, что произошло… никак на нем не сказалось?

Мама вытирает рот салфеткой и подносит вилку со спагетти ко рту Боба.

– Ты помнишь миссис Джейкобс? Нашу соседку?

Я вспоминаю вечно брюзжащую старуху, называвшую маму «вульгарной».

– Она обо всем прознала.

Мама имеет в виду тот случай? Она узнала о том, что я натворила?

– Кто мог ей рассказать? Этот… инцидент произошел здесь, в трехстах милях от Блумфилд-Хиллз. Как она могла узнать?

Мама вытирает губы Боба и наливает ему стакан молока.

Почему она не отвечает на мой вопрос?

– Папа, – наконец решаюсь произнести я. Отец обо всем рассказал миссис Джейкобс. Он отлично знал, какая она сплетница, понимал, что та не сможет промолчать. Именно поэтому и рассказал ей. Причина в желании отомстить. – Ужасно, – произношу я, краснея. Господи, как же мне стыдно за все те последствия, что имел мой опрометчивый поступок. – И она донесла на Боба?

Мама наклоняется и гладит меня по руке.

– В некотором смысле это нам помогло, милая. Мы стали свободны. Мы уехали из Детройта и переселились сюда. У нас появился шанс начать все сначала.

– Почему Боб не стал здесь учить детей?

– Тогда всюду требовались опытные строители. Да и сейчас требуются. – Потупив взгляд, она отворачивается. – Жизнь – это компромисс, солнышко. Без сложностей не обойтись. Если бы Боба обвинили, он стал бы легкой мишенью.

Вот они, негативные последствия. Разрушительные последствия моих обвинений.

Я отставляю тарелку, не в силах проглотить больше ни кусочка.

Вечером мы сидим на веранде за домом. Я устраиваюсь на пластиковом стуле, мама подводит Боба к подвешенным к потолку качелям. Весной вечерами прохладно, и мама приносит нам по свитеру, а Боба укрывает пледом.

– Солнышко, тебе не холодно?

– Нет, спасибо.

– Это место было твоим любимым, правда, милая?

– О да.

Я смотрю, с какой любовью она заботится об этом подобии человека, которого называет своим мужем. А ведь это требует немалых жертв. Я вспоминаю, каким папа был в пятьдесят четыре года. Он путешествовал по миру, пять раз в неделю играл в гольф. У него были деньги, здоровье и Джулия. Почему все так несправедливо? Мама тоже должна была путешествовать и наслаждаться жизнью. Вместо этого она ухаживает за больным мужем, который не всегда ее узнает.

– Кто это? – неожиданно спрашивает Боб, указывая на меня.

Мама вновь начинает ему объяснять, но я ее перебиваю:

– Позволь я. – Я поднимаюсь с места и делаю глубокий вдох. – Я проехала тысячу миль, чтобы извиниться. Конечно, все не так, как я себе представляла, но я обязана это сказать.

– Милая, ты ничего не должна.

Я не обращаю внимания на слова мамы и подхожу ближе к Бобу. Мне следовало взять его за руку или обнять за плечи – дать понять, что я не враг ему. Я ненавижу себя за это, но не могу к нему прикоснуться. Даже сейчас, когда Боб в таком положении, мне тревожно даже находиться рядом с ним. Интересно, это реакция подсознательная или укоренившаяся во мне благодаря отцу?

– Кто она?

– Я Анна, Боб, – говорю я. – Ты меня помнишь?

Он кивает и улыбается.

– Да-да.

Нет, он не помнит.

Наконец я перебарываю себя и беру его руку. Она холодная, под кожей, покрытой пигментными пятнами, залегли вены, вздувшиеся и похожие на червяков.

– Однажды я тебя очень обидела. – Я чувствую, что у меня начинает щипать в носу.

– Ты хорошая?

– Нет, – говорю я. – Совсем не хорошая. Я обвинила тебя в плохом поступке. Очень плохом.

Он отворачивается и смотрит на деревья, но руку все же не вырывает.

– Послушай, – говорю, и губы начинают дрожать. Неожиданно для меня это звучит так, будто я злюсь.

Он смотрит на меня, как ребенок, которого незаслуженно наказали. Слезы катятся из моих глаз, и я смахиваю их ладонью. Боб удивленно распахивает глаза.

– Я приехала извиниться перед тобой. – Мой голос дрожит.

Мама встает рядом и гладит меня по спине.

– Может, не стоит, милая, – приговаривает она.

– Я обвинила тебя в том, что ты меня трогал. – Слезы заливают щеки, но я уже не пытаюсь их вытереть. – Я ошиблась. Ты хотел мне помочь, а я… Я знаю, ты и не думал…

Боб поднимает руку и проводит пальцем по моей щеке, смахивая слезинки. Я не стараюсь увернуться.

– Она плачет, – произносит Боб, глядя на маму. – Кто она?

Я вздыхаю и вытираю глаза.

– Одна очень плохая девочка, – отвечаю я и пытаюсь встать.

Боб неожиданно осторожно удерживает меня за руку.

– Ты хорошая?

Я смотрю сверху вниз на сгорбленную фигуру.

– Ты сможешь меня простить? – Я опять поступаю нечестно. Этот человек не в том состоянии, чтобы даровать прощение, но я не могу не попросить. Мне необходимо услышать ответ. – Боб, умоляю тебя, прости меня. Ты сможешь? Пожалуйста!

– Да-да, – улыбается он.

Я прикрываю рот ладонью и киваю.

– Спасибо.

Я сажусь на качели и открываю ему объятия. Боб сжимает меня так, словно тактильные ощущения – последнее, что осталось у современного человека.

Мама гладит меня по спине.

– Мы прощаем тебя, милая.

Я кладу голову на плечо Боба и закрываю глаза, наслаждаясь звуками четырех слов, дарующих исцеление моей душе.

Глава 29

Мама предлагает мне остаться на ночь, но я отказываюсь.

Я веду машину к своему красивому коттеджу, изнемогая от чувства вины. Дочь может, цепляясь за свое привилегированное положение, убежать подальше от старого дома и больного человека, а мама не может. Эта мысль не дает мне покоя. Смогла ли я чего-то добиться? Если да, то почему мне так чертовски плохо? Обвинение, брошенное более двадцати лет назад, бумерангом меня настигло. Мой неразумный поступок навсегда изменил жизнь мамы и Боба. Им не под силу восстановить свою репутацию.

Сердце начинает биться сильнее, горло сдавливает так сильно, что невозможно дышать. Я притормаживаю на обочине. Меня душит цепочка с кулоном, я снимаю ее и убираю в кошелек. Мне необходимо срочно поговорить с Майклом. Надо, чтобы кто-то сказал мне сейчас, что тот поступок не был чем-то противоестественным для тринадцатилетней девочки. Я ведь не хотела разрушить их жизнь.

Беру телефон и нахожу его номер. Срабатывает автоответчик. Я отключаюсь, не оставив сообщения. Кого я пытаюсь обмануть? Майкл не станет меня слушать. Закрыв глаза, запрокидываю голову и начинаю медленно вдыхать и выдыхать до тех пор, пока наконец не нахожу в себе силы продолжить путь.

Через две мили передо мной появляется вывеска «Мерло де ля Митен». Не раздумывая, сворачиваю и вскоре уже въезжаю на стоянку. Ресторан освещен, а у входа около полудюжины машин. Я массирую шею, пытаясь расслабиться. У меня внезапно появляется острое желание увидеть Эр-Джея и рассказать ему о сегодняшнем дне. Он обнимет меня, успокоит, скажет, что все хорошо. Кроме того, бокал вина мне сейчас тоже не повредит.

Закрыв машину, спешу к входу, но у самой двери останавливаюсь. Что я делаю? Я ведь сказала Эр-Джею, что у меня есть мужчина, а за помощью бегу к нему. Это нечестно. Я веду себя как отец. Пользуюсь чужой любовью, на которую не могу ответить, манипулирую людьми.

Я бегу обратно к машине и спешно уезжаю, пока Эр-Джей меня не увидел.

На следующее утро я опять еду к маме. Они завтракают – блины и колбаса. Такого я не ела уже много лет. Боб сидит на диване в гостиной и листает старый каталог гипермаркета «Сирс». Мама устраивается напротив меня на кухне и наблюдает, как я ем.

– Сок?

– Нет, спасибо. Блины просто потрясающие, – восхищаюсь я, и мама подкладывает мне еще.

Когда мы заканчиваем завтрак и уборку, часы показывают начало одиннадцатого. Мой рейс в шесть, но я хотела приехать в аэропорт пораньше, позвонить Майклу, просмотреть электронную почту и ответить на письма.

Мои планы меняет погода. Сегодняшний день идеально подходит для рыбалки.

Я выхожу в гостиную и вижу, что Боб уже спит, а открытый каталог лежит у него на коленях. Я беру буклет и перекладываю на стол, попутно замечая, что он открыт на странице с фотографиями женского нижнего белья. Меня охватывает дрожь. Неужели он… Я оглядываю морщинистое лицо. И все же он похож на ребенка. Он ничем не отличается от несмышленого малыша. Мне остается молить Бога, чтобы это так и было.

Поддерживая Боба под локоть, я спускаюсь к озеру. В руках он несет красный ящик со снастями, я помню его со времен моего детства.

– Отличная погода для рыбалки, – говорю я, – но мы просто покатаемся.

Я усаживаю Боба на скамейку в железной лодке, а мама предусмотрительно надевает на него оранжевый спасательный жилет. Он ставит ящик на колени и обнимает его, как любимую игрушку. Петли и замок на нем давно заржавели.

Мне становится интересно, зачем вешать замок на ящик со снастями. Все его содержимое не стоит больше пятидесяти долларов. На связке ключей я замечаю один очень маленький, видимо от ящика.

– Что в этом ящике, Боб? – спрашиваю я и стучу по металлической крышке. – Крючки? Поплавки?

– Да-да, – отвечает он, глядя куда-то вдаль. На небе появляются волнистые облака, то скрывающие солнце, то открывающие его миру. Водная гладь сегодня похожа на огромный лист целлофановой пленки, поэтому наша лодка далеко не единственная.

– Отличный день для рыбалки, – повторяю я. – Видишь, сколько здесь твоих друзей?

– Да-да.

Я заливаю в бак топливо и подключаю насос, удивляясь, что помню, как это делать. Ведь, кажется, я почти не слушала Боба в тот день, когда он учил меня.

Я несколько раз дергаю за шнур, но каждый раз, едва взревев, мотор глохнет. У меня уже болят руки, но я не сдаюсь. Я должна Бобу эту поездку на лодке. Наконец двигатель оживает, и мы отплываем от берега, окутанные клубами дыма и знакомым мне запахом дизеля и самого озера. Я сажусь, придерживаю мотор и веду маленькое суденышко к самому центру озера. Перекрикивая шум, мама умоляет Боба сесть, но он хочет только стоять и, словно ребенок на ярмарке, с восторгом смотрит по сторонам.

Иногда он весело смеется, подставив лицо солнцу и ветру. Мама его поддерживает, а я любуюсь ими и радуюсь их счастливым улыбкам. Волны разбиваются о борт, и на нас летят брызги ледяной воды. Боб довольно хлопает в ладоши.

– Прекрасная рыбалка, – говорит он.

Мы сорок пять минут бороздим воды озера, когда мама замечает, что на дне набралось воды на пару дюймов. Приходится вернуться к берегу. Боб берет маму за руку, и мы втроем поднимаемся по холму к дому.

Мы проходим мимо гимнастического бревна, и я забираюсь на него, поддавшись внезапному желанию.

– Помнишь, ты его для меня сделал? – кричу я. – Спасибо. Мне оно очень нравилось. Надо было сказать тебе об этом много лет назад. – Я иду по узкой деревянной балке, расставив руки в стороны, и улыбаюсь.

Боб подходит и протягивает мне руку. Я выполняю неуклюжий прыжок и смотрю на него через плечо.

– Спасибо, Боб.

Он кивает.

– Бревно для сестренки.

Наше прощание получается теплым, но с привкусом горечи. На этот раз оно временное. Мы с мамой обе осознаем, сколько упустили в жизни и сколько нам еще предстоит успеть.

– Тогда до следующего месяца, – говорит она и крепко обнимает меня. – Я очень тебя люблю, – шепчет она мне на ухо.

Я отступаю назад и смотрю в ее светлые, наполненные слезами глаза.

– Я тоже люблю тебя, мама.

Ощущая невероятный душевный подъем, я еду в Харбор-Ков. Господи, какое счастье вновь обрести мать. Но смогу ли я когда-то простить себя за то, что ей пришлось пережить по моей вине? И Бобу тоже. Какой была бы их жизнь, не сделай я тогда неверные выводы?

Через несколько миль останавливаюсь передохнуть и позвонить Майклу.

– Здравствуй, дорогой.

– Привет, где ты?

– Выехала из Харбор-Ков, направляюсь в аэропорт.

– Все в порядке?

– Да. Я правильно сделала, что приехала. Обещала маме, что навещу их через месяц или два. Так здорово, что в моей жизни появилась мама.

– Значит, все в высшей степени хорошо?

Он хочет знать, не собираюсь ли я рассказать обо всем в прямом эфире. Несмотря на настояния Стюарта, я твердо решила ни за что не соглашаться пригласить маму на шоу. Если бы мама знала, почему Стюарт так желает ее видеть и что произошло, она непременно бы пришла, но я не позволю ей становиться участником придуманной мной же истории. Для всех я ездила в Харбор-Ков прощать, а не просить прощение.

– Да. Тебе нечего бояться. Я не раскрою тайны.

Ирония в моем голосе очевидна, и он не может ее не слышать.

Глава 30

Самолет приземляется почти в полночь в четверг вечером. Добравшись до места выдачи багажа, я включаю телефон и вижу два пропущенных вызова с одинаковым кодом. Чикаго. Дрожащими руками я открываю папку с письмами в электронной почте, уговаривая себя не радоваться заранее.

«Дорогая Анна!

Примите мои поздравления! Вы единственный оставшийся кандидат на место ведущей «Утреннего шоу» в Чикаго. Последним испытанием для Вас станет встреча с Джозефом Уинслоу, владельцем канала. В приложении вы найдете подробное описание условий работы. Прошу Вас сообщить, когда Вам удобно все обсудить.

Искренне Ваш,

Джеймс Питерс».

Я спешу открыть приложение и сразу смотрю на сумму внизу страницы. Столько нулей! Невероятно! Я буду богата! И стану ближе к маме и…

Перед глазами встает счастливое лицо Эр-Джея. Я прогоняю мысли о нем прочь. Он просто хороший человек, который в нужный момент пришел мне на помощь.

Я еще трижды перечитываю письмо и убираю телефон.

Основная идея переезда в Чикаго была в том, что мы с Майклом сможем вместе проводить выходные и я буду рядом, когда он переедет в Вашингтон. Странная штука жизнь. Теперь, когда предложение получено, я радуюсь лишь тому, что буду ближе к маме и Эр-Джею.

Джейд входит в гримерку в пятницу утром на пять минут раньше положенного времени.

– Добро пожаловать домой, – говорит она и протягивает мне булочку из кафе «Комьюнити».

– Спасибо. – Я отправляю последнее письмо и встаю.

– Ты сегодня в хорошем настроении. Удачно прошел вечер? Только, пожалуйста, не говори мне, что ты провела его с Маркусом.

Джейд многозначительно на меня смотрит.

– Этот Главный Идиот ничего не получит. Если бы я с кем-то переспала, то угощала бы тебя шампанским, а не булочкой с черникой. Нет, к сожалению, мне не повезло, но кое-что я тебе расскажу. – Она подходит к шкафу и убирает сумочку. – Но сначала хочу узнать, как ты съездила. Как мама?

– Прекрасно… и ужасно, – улыбаюсь я, а потом рассказываю ей о встрече с мамой, Бобом и проведенных вместе двух днях. – Мне так стыдно. Я сломала ей жизнь.

Джейд берет меня за руку.

– Послушай, первый шаг ты уже сделала, извинилась, теперь надо совершить второй. Прости же наконец себя, Аннабель.

– Постараюсь. Знаешь, все получилось как-то просто, мне надо сделать что-то большее, по-настоящему искупить все, что я натворила.

– Ты уже понесла наказание, ты ведь столько лет провела без матери.

Я киваю, но по-прежнему считаю, что этого мало.

Джейд указывает на кресло.

– Садись, и начнем гримироваться.

Я устраиваюсь поудобнее и принимаюсь описывать ей красоты винодельни, а потом то, как мы ужинали с Эр-Джеем.

– Тебе он нравится?

– Да, нравится. Но люблю я Майкла. – Я разворачиваюсь и беру стопку конвертов. – Хватит обо мне. Признавайся, что произошло за то время, пока меня не было? Как папа?

Джейд смотрит на меня в зеркало.

– Я ему призналась.

Мне плохо видно ее глаза, и я ерзаю, чтобы разглядеть их.

– И что?

– Мы сидели на диване, просматривали старые фотографии, папа вспоминал прошлое. Для него теперь все прошлое, никакого будущего. Мы наткнулись на одну фотографию: мы с ним у нашего старого дома в Лесель. Нас тогда Натали снимала. Мы с папой мыли его старый «бьюик-ривьеру» и в шутку брызгали друг друга. – Она улыбается. – Я помню все так отчетливо, словно это было утром. Мама была зла на нас за тот беспорядок, что мы устроили потом в доме. Мы ведь пришли все мокрые.

– Какие милые воспоминания.

– Да, точно. Потом папа посмотрел на меня и сказал: «Джейд, милая, ты всегда была прекрасной дочерью». Я тогда отчетливо поняла, что скоро его потеряю. И папа понял. – Она кладет расческу. – Я не могла смолчать. Я взяла сумку и достала камушки, потом села рядом с папой и протянула ему их. Я сказала: «Прости, папа. Я лгала тебе все эти годы. Эрика Уильямс выпила тогда на вечеринке». Папа взял один камушек и передал его мне. Знаешь, у меня тогда сжалось сердце. Я решила, что папа меня не простит, но он погладил меня по щеке и улыбнулся. «Солнышко, я всегда это знал», – сказал он.

Я глажу Джейд по плечу.

– Папа все эти годы ждал, когда я пойму, что доверяю ему настолько, чтобы признаться. Только сейчас я поняла: он любил меня так сильно, что был готов услышать правду и принять. Так было всегда.

В среду студия забита до отказа. Как и было обещано, в эфире «Шоу Анны Фарр», часть вторая. На этот раз я исполняю роль ведущей и гостьи одновременно. Впрочем, Клаудия опять вместе со мной на сцене. Несмотря на несколько пар приглашенных матерей и дочерей, воссоединившихся после расставания, в центре внимания только я. Всю прошедшую неделю Стюарт постоянно давал рекламные ролики о том, что Анна Фарр расскажет в следующем выпуске своей программы о примирении с матерью. Разумеется, я не собиралась рассказывать на камеру все, но Стюарту это знать не обязательно.

Мы уже двадцать минут в эфире, а меня не покидает чувство стыда. Сейчас я предстану перед многотысячной аудиторией как великодушная дочь, простившая непутевую мать.

Мы переходим к теме значимости близких отношений между мамой и дочкой, и Клаудия засыпает меня и гостей вопросами. Я рассказываю о том, что мама выбрала не меня, а Боба, но говорю почти намеками, не вдаваясь в подробности, даю понять, что не обвиняю маму за то, что она оставила дочь. Однако мне ясно, как мои слова понимает аудитория. Я с облегчением вздыхаю, когда приходит время ответов на вопросы из зала. Осталось двадцать минут. Шоу почти закончено.

Женщина средних лет берет меня за руку.

– Анна, я вами восторгаюсь. Меня и моих братьев и сестер тоже бросила мать, но я так и не смогла ее простить. Как вам удалось найти в себе силы сделать это?

У меня холодеют руки.

– Спасибо вам. Не уверена, что заслужила ваше восхищение. Моя подруга Дороти раньше меня поняла, что мне необходимо помириться с мамой. Она оказалась права.

– Но, Анна, ведь ваша мама отказалась от вас.

Мне хочется крикнуть на весь зал, что не она предала меня, а я ее.

– Да, за шестнадцать лет мы ни разу не разговаривали, но я не считаю это предательством с ее стороны. Я всегда знала, что мама меня любит.

– Любит? – Женщина качает головой. – Странный способ дать это понять своему ребенку. Вы удивительный человек, если искренне так считаете.

Женщина садится на место, а я подхожу к другой гостье, поднявшей руку.

– Нам, матерям, сложно понять вашу маму. Ясно, почему у нее не хватило смелости прийти сегодня в эту студию. Ей было очень тяжело. Поэтому ее здесь нет?

– Вовсе нет. Это я была против ее прихода. Если бы я попросила, мама непременно бы приехала.

– Анна, вы настоящий герой. Несмотря на недостаток материнского воспитания, вы стали добрым и великодушным человеком. И, надо сказать, очень успешным. Интересно, вы понимаете, каковы были мотивы такого поведения вашей мамы? Может быть, она пытается восстановить ваши отношения, потому что вы стали знаменитой и состоятельной?

Я с трудом сохраняю на лице улыбку. Маму все считают эгоистичной, бессердечной приспособленкой. Да как они смеют? Стараюсь унять закипающий гнев, напоминая себе, что я сама стала причиной такого отношения людей. Я обвинила маму в предательстве, а сама получила роль любящей и милосердной жертвы. После того, что узнала за последние два месяца, я сама себе противна.

– Мы не раз слышали, – продолжает женщина, – о том, как у знаменитых детей сразу находится много родственников…

Я не могу позволить, чтобы маму обвиняли в подобном. Пора все расставить по своим местам. Внутренний голос напоминает мне слова Фионы: «Сделать выбор удивительно просто – надо решить, хочешь ли ты на всю жизнь огородить себя от мира или жить открыто, ничего не стыдясь».

Я поворачиваюсь к женщине. Лицо ее напряжено, лоб нахмурен, губы поджаты, я физически ощущаю, как ей больно за меня.

– Правда в том…

Слышу, как на меня надвигается камера. Кусаю губы. Следует ли мне произносить эти слова? Могу ли я себе позволить?

– Правда в том… – Сердце сейчас выпрыгнет из груди. – Что просить прощения нужно было не маме. – Слышу удивленные возгласы в зале.

– О, дорогая, – говорит мне женщина, – в чем же ваша вина?

– И тем не менее.

Я разворачиваюсь и иду на сцену. Сажусь на диван и смотрю прямо в камеру. На этот раз я рассказываю все. И рассказываю правду. Ну… по крайней мере, то, что я считаю правдой. На этот раз я не говорю размыто, используя намеки.

– Я должна сделать признание. В этой истории жертва не я, а моя мама. Двадцать лет назад, не подумав, я обвинила ее мужчину в том, чего он не совершал. Таким образом я разрушила его жизнь и жизнь мамы.

Я смотрю в зал, на ту женщину, с которой недавно разговаривала, и вижу, как меняется ее лицо, в глазах появляется недоумение, а потом ужас. Теперь до конца шоу все обсуждают услышанное.

– Понимаете, я была ребенком и решила, что моя правда и есть настоящая правда. Я была эгоистична и слишком уверена в себе. Я и представить не могла, что мой поступок приведет к таким последствиям. Даже став взрослой, я продолжала придерживаться своей версии произошедшего. Казалось, это легче, чем докопаться до истины.

Вы спросите, принял ли Боб от меня камень? Нет. Вернее, не совсем. Я опоздала. У него началась старческая деменция. Он никогда не поймет, за что я прошу прощения, не сможет ощутить радость быть оправданным. – На глаза наворачиваются слезы, и я часто моргаю. Теперь отношение публики ко мне изменится. Такой человек не может вызывать симпатию. – И все равно я благодарна Камням прощения. Они привели меня к маме, а наше воссоединение для меня самое важное в жизни.

Я смахиваю пальцами слезы. В зале по-прежнему царит тишина. Краем глаза я вижу, как Стюарт судорожно поднимает руку. Аплодисменты? Господи, Стюарт, разве я их заслужила? В этой сказке я не добрый волшебник, а злодей.

– И ты так и не заплатила за свою ложь.

Я подпрыгиваю на месте. Клаудия. А я совсем забыла о соведущей. Слова «за свою ложь» меня больно задели. Я никогда не думала о том, что солгала намеренно. Я до сего дня не вполне уверена, что произошло на самом деле. Она смотрит на меня и кивает, ожидая ответа.

Мне следует сказать ей, что я заплатила, и заплатила сполна – все эти годы я провела без мамы. Так бы и поступила прежняя я, та, которая убеждала себя в собственной правоте.

– Ты права, – говорю я. – До сих пор не заплатила.

Глава 31

Стоит мне уйти за кулисы, как Стюарт хватает меня под локоть. Мне не нужны его восторженные одобрения, я не желаю слышать о том, как, благодаря моему признанию, поднялись наши рейтинги, и это лучшее, что я могла сделать для своей карьеры. Мне претит даже мысль о том, чтобы извлечь выгоду из последней программы. Я не собиралась открывать правду и сделала это, разумеется, не в угоду руководству и рейтингам. Меня подтолкнуло желание по-настоящему искупить вину.

По дороге домой мне приходится останавливаться через каждые пару миль, чтобы вытереть слезы. Перестать плакать я не могу. Мое признание в прямом эфире оказалось неуправляемым, вырвавшимся на свободу потоком, прорвавшим плотину. Я позволила себе предстать перед тысячами зрителей с обнаженной душой, такой, какая я есть, без прикрас. Позволила себе ощутить всю боль, стыд, горе и сожаление одновременно. Я призналась в ужасной ошибке, и обретенная свобода даровала невиданную легкость, но и невероятные мучения.

Я сворачиваю на стоянку работающего круглосуточно супермаркета и набираю номер Майкла.

Слышу автоответчик и вспоминаю, что он до пятницы пробудет в Батон-Руж.

– Это я, Майкл. Я рассказала всем правду. Понимаешь, я не хотела, но так получилось. Ты должен меня понять.

Вернувшись домой с пакетом купленного по дороге ужина, я устраиваюсь на балконе, и в этот момент в домофон звонит Джейд.

– Поднимайся, – приглашаю я, достаю еще один бокал для вина и принимаюсь выкладывать на тарелку красную фасоль и рис.

– Я думала, ты ужинаешь с Майклом, – говорит она. – Сегодня ведь среда.

– Нет. Он встречается с инвесторами в Батон-Руж. Ну, знаешь, гольф, мартини, всякие развлечения для мальчиков. Мы увидимся в выходные.

– А как же Злюка?

Я стараюсь скрыть улыбку.

– Осталась с бабушкой.

Джейд вскидывает брови.

– Просто удивительно, как он быстро все решает, когда ему нужно уехать.

Звонит мой телефон. Код триста двенадцать.

– Бог мой! – вскрикиваю я. – Это Чикаго. Я должна ответить.

– Сделай глубокий вдох и скажи, что ты приедешь только при условии шестизначной суммы в контракте для своей помощницы.

– Слушаю, – говорю я, подходя к французскому окну. Прежде чем переступить порог и войти в комнату, я поворачиваюсь и смотрю на Джейд. Она поднимает большой палец и энергично кивает.

– Анна, это мистер Питерс.

– Здравствуйте, Джеймс, хм… мистер Питерс.

– Я был крайне удивлен, увидев ваше сегодняшнее шоу.

– Вы смотрели? – улыбаюсь я.

– Моя сестра прислала мне ролик из Ютюб.

– Как мило с ее стороны. Очевидно, ваше отношение ко мне изменилось с той поры, когда я представила свою идею на рассмотрение канала. Понимаете, я была уверена, что мама передо мной виновата, но когда услышала ее рассказ… Я вовсе не собиралась сегодня открывать правду, но мне внезапно показалось, что будет несправедливо, если все станут считать ее незаслуженно виноватой.

Мистер Питерс молчит несколько секунд.

– Но, Анна, вы обещали, что это будет эксклюзив для нашего канала.

– Верно.

– Стюарт Букер утверждает, что эта идея принадлежит ему и вашей соведущей.

Я открываю рот и падаю в кресло.

– Нет. Это ложь. Понимаете, моя соведущая Клаудия пытается занять мое место с тех пор…

В моей словесной тираде слишком много обвинений, мелочности и гнева. Сейчас не время. Я не должна опускаться до этого.

– Простите, мистер Питерс. Возникло небольшое недопонимание. Я все могу объяснить.

– И вы меня простите, но Джозеф Уинслоу отменил вашу встречу. Вы больше не претендент на это место. Желаю вам удачи, Анна. И не волнуйтесь, я ничего не рассказал Стюарту.

Я возвращаюсь на балкон в состоянии полной растерянности.

Джейд поднимает бокал.

– Выпьем за новую ведущую Чикагского телевидения?

Я опускаюсь в кресло.

– Я потеряла это место. Они решили, что я украла идею у Клаудии.

– Вот черт! – Джейд встает и обнимает меня. – Что ты ему сказала?

Я качаю головой.

– Какой смысл что-то объяснять? Я чувствую себя обманутой. Хорошо, что он не сказал Стюарту о собеседовании. Я не могу лишиться еще и этой работы.

Джейд хмурится.

– Что? – вскрикиваю я.

– Мне неприятно это говорить, но у меня плохие новости.

– Что?

– Канал завалили письмами по электронной почте, сообщениями в «Твиттере», по телефону, где только можно… Люди пишут и говорят… ну, что ты выглядела… очень фальшиво.

У меня кружится голова. Майкл прав. Публика обожает видеть, как кумиры падают с пьедестала.

Я смотрю на Джейд и не верю своим ушам.

– Стюарт и Присцилла хотят встретиться с тобой утром. Я сказала Стюарту, что увижусь с тобой вечером. Решила, тебе лучше услышать от меня.

– Просто великолепно. Ведь именно Стюарт и Присцилла толкнули меня на это самобичевание!

Джейд берет меня за руку.

– Я знаю, Аннабель, знаю. – Она делает глубокий вдох. – И еще одна новость, дорогая. Помнишь жениха Клаудии, Брайана Джордана?

– Да.

– Так вот, он продлил контракт с «Сэйнтс» еще на два года. Сегодня слышала в новостях.

У меня отвисает челюсть.

– Не может быть. Клаудия сказала, что его переведут в Майами.

– Он никуда не уезжает, дорогая моя. И Клаудия тоже.

Как и приказано, утром следующего дня я вхожу в кабинет Присциллы.

– Доброе утро, – говорю я ей в затылок, переступая порог.

– Закрой дверь. – Даже не взглянув на меня, Присцилла продолжает печатать. Сидящий тут же Стюарт коротко мне кивает. Я опускаюсь на стул напротив.

Еще минуту мы слушаем стук клавиш ноутбука, наконец кресло Присциллы поворачивается, и она садится к нам лицом.

– У нас проблемы, Анна. – Она протягивает мне номер «Таймс-Пикаюн» со статьей Брайана Мосса на первой странице. Я вижу заголовок: «Анна Фарр заигралась». Я закрываю глаза.

– Послушайте, я все объясню зрителям…

– Нет, – перебивает меня Присцилла. – Никаких извинений, объяснений, комментариев. Через пару недель все забудется.

– И ни с кем это не обсуждай, – вступает в разговор Стюарт. – Ни с журналистами, ни с друзьями. Будем пытаться минимизировать негативные последствия.

– Ясно, – киваю я.

Выйдя из кабинета, я дрожащими руками достаю телефон. Два сообщения и три пропущенных вызова. Одно от Майкла: «Позвони мне. Срочно».

Черт! Конечно, он уже видел газету.

Закрывшись в гримерке, набираю его номер. Не сомневаюсь, на этот раз он ответит быстро. Разумеется, я оказываюсь права.

– Майкл, – произношу я, чувствуя, как дрожит мой голос. – Ты, наверное, уже в курсе. На меня напали мои же поклонники.

– Что ты наделала, Анна? Все наши усилия рухнули в одно мгновение.

– Послушай. – Я нервно кусаю губы. – Все же это не Армагеддон. Присцилла и Стюарт предложили мне затаиться на некоторое время. Через пару недель все забудут о произошедшем.

– Тебе легко говорить. А как быть мне? Я не могу затаиться.

Меня задевает ехидство в его голосе. Впрочем, чего я ожидала? Для меня не новость, что он беспокоится больше о себе, чем обо мне.

– Прости, Майкл. Я совсем не хотела…

– Я предупреждал тебя, Анна, говорил, что так будет, но ты меня не слушала.

Майкл прав. Он предупреждал. И все же, несмотря на гнев любимого человека и зрителей, я считаю, что поступила верно. Я не смогла бы жить с чувством стыда за то, что выбрала для себя роль великодушной дочери.

– Мы увидимся в выходные?

Майкл молчит секунду, две, три… Я понимаю, он взвешивает все за и против.

– Да, – наконец говорит он. – Встретимся завтра.

– Хорошо. Значит, в пятницу?

Отключившись, я опираюсь локтями в стол и обхватываю голову руками.

Через двадцать лет наконец-то все разрешилось. Почему же у меня такое чувство, что меня вываляли в грязи?

В студии много свободных мест. Может, виной всему мое разыгравшееся воображение, но, кажется, те, кто пришел, настроены весьма враждебно. Сегодня мой гость пластический хирург, специализирующийся на удалении татуировок. Он называет татуировку брендингом самого себя. При слове «бренд» я вспоминаю Майкла. Меня так и подмывает спросить врача, как мне избавиться от собственной татуировки – клейма двуличной женщины.

Шоу идет своим чередом, и вскоре я спускаюсь в зал, чтобы дать зрителям возможность задать вопросы и высказать свое мнение. Большая часть поспешно поднимается с мест и покидает студию, лишь махнув рукой или подняв вверх большой палец.

– Итак, – неестественно бодро произношу я. – Что вы думаете о деятельности доктора Джонса?

Одна из женщин поворачивается в мою сторону. Ее лицо кажется знакомым, я определенно ее видела. Но где? Уже у выхода она останавливается.

– Как ты могла так с нами поступить, Анна Фарр? Сегодня я пришла сюда по одной причине – я заранее купила билет. Ты очень нас разочаровала.

Я с трудом хватаю ртом воздух. Женщина смотрит на меня с презрением, качает головой и удаляется.

Теперь я вспоминаю ее. Именно она схватила меня за руку, когда мы были в ресторане с Майклом и Эбби. Она тогда сказала: «Я ваша большая поклонница, Анна. Каждое утро, благодаря вам, я улыбаюсь».

Все же мне надо было спросить доктора, как избавиться от собственного клейма.

Глава 32

Всю оставшуюся часть дня я пытаюсь убедить себя, что восстание против Анны Фарр скоро закончится. Вопреки своему желанию я все же решаю выполнить распоряжение руководства и не комментирую произошедшее и даже не отвечаю на письма, присланные на электронную почту.

Только в полночь я прекращаю читать, что пишут обо мне в «Твиттере», на меня и так вылили достаточно грязи.

Я плетусь в свой кабинет после весьма заурядного пятничного шоу, когда приходит сообщение от Присциллы с распоряжением явиться в переговорную. Сердце уходит в пятки. Это не предвещает ничего хорошего.

Я переступаю порог, и в помещении вспыхивает свет. Обычно я ощущаю здесь бурление энергии, предшествующее рождению идеи, но сегодня атмосфера кажется мне зловещей. Я словно оказываюсь в камере для допросов и невольно жду, что вот-вот появится дородный офицер, чтобы запутать меня и заманить в ловушку. Я сажусь за стол и беру в руки айфон. Наконец из коридора до меня доносится звук торопливых шагов Присциллы. А где же Стюарт? Он всегда присутствует на моих встречах с руководством. На ум приходит еще одна пугающая мысль.

– Спасибо, что пришла, Анна. – Присцилла натянуто, но вежливо мне улыбается, закрывает дверь и садится рядом. В руках у нее нет ни ноутбука, ни блокнота, нет даже привычной чашки с кофе.

Я пожимаю ей руку, с трудом улыбаясь.

– О чем речь. Как у вас дела? Сегодняшнее шоу прошло прекрасно, как ты ду…

– У меня плохие новости, – сообщает Присцилла, не обращая внимания на мои слова.

Меня начинает мутить. Скандал не затихнет, а это значит, что я попала в беду. В большую беду.

– Прошу меня простить, Присцилла. Я извинюсь и перед зрителями, объясню им, что произошло. Я была молода, они поймут…

Она поднимает руки и закрывает ладонями лицо. Я чувствую, что на глаза наворачиваются слезы, и начинаю быстро моргать.

– Умоляю вас, дайте мне время.

– В шесть часов у нас было срочное совещание. Я сделала все, чтобы ты осталась, но в конце концов мне пришлось сдаться. Ты должна уйти.

Изображение перед глазами начинает расплываться.

– Я настояла на формулировке «бессрочный отпуск», так тебе будет легче найти новую работу. Уволенным это сделать сложнее.

Такое впечатление, что мне в сердце вонзили кинжал и несколько раз провернули.

– Нет! Прошу вас! – Я хватаю ее за руку. – Всего одна ошибка… После стольких лет.

– У нас другое видение. Ты была лицом и голосом всех женщин Луизианы, твоя репутация была безупречна. Мы все восхищались тобой. Но ты совершила недопустимое, вывалила на свет всю грязь: сексуальное насилие, педофилия, инцест. Как ты выразилась, «одна ошибка» способна все перечеркнуть. И хуже всего, Анна, что ты поставила себя выше этого. Ты сделала программу с целью показать людям, какая ты добрая и милосердная, смогла простить подлую мать, бросившую тебя в детстве. Если бы не твое желание покрасоваться, сегодня ты была бы популярнее, чем когда-либо прежде.

– Нет же, это Клаудия. Именно она рассказала, что меня бросила мать. Она говорила, что презренные люди не заслуживают прощения. – Я вскакиваю с места и указываю на телеэкран. – Она меня подставила! Просмотрите запись шоу с Фионой, и вы все поймете!

Взгляд Присциллы говорит: «Дорогая, ты ведешь себя так от беспомощности».

Я падаю на стул и закрываю лицо руками. Бог мой, Клаудия продумала все до малейшей детали. Как она могла? Если бы я не питала к ней столь сильное отвращение, ей можно было бы восхищаться.

– Несмотря ни на что, – произносит Присцилла, – твое откровение отдает лицемерием. А лицемерие, моя дорогая, зритель не прощает. Пока мы не найдем замену, твое место займет Клаудия.

Мне с трудом удается вздохнуть. Разумеется, кто же еще. Из тумана отчаяния в моей голове начинает выплывать мысль. Возможно, это унижение и есть окончательная плата за содеянное, искупление вины?

Присцилла говорит что-то о выходном пособии и законе «Об урегулировании бюджета», медицинской страховке, но я ее не слушаю. Меня никогда не увольняли с работы – не уволили даже из «Папиз чикен», где я работала в летние каникулы и перепутала диетические и обычные напитки. А сейчас, в тридцать четыре года, меня убрали, вышвырнули, дали пинка. Местная знаменитость с позором уволена. Я опять сажусь и обхватываю голову руками. Внезапно я ощущаю, что Присцилла касается моего плеча.

– Все будет хорошо, – говорит она и направляется к двери.

Я с трудом хватаю ртом воздух.

– Когда моя последняя программа?

Присцилла открывает дверь и поворачивается ко мне.

– Была сегодня, – произносит она, и дверь за ней через несколько секунд закрывается.

Я вбегаю в свой кабинет и падаю на диван. Меня не волнует, громко ли хлопнула дверь и услышит ли это кто-то еще. Я даже не обращаю внимания, когда слышу приближающиеся шаги.

– Эй, – говорит Джейд. – Привет. – Ее ласковый голос – бальзам на мои раны. Она проводит рукой по моей спине.

Я делаю над собой усилие и сажусь.

– Я ухожу. Все решено. Меня уволили.

– Все будет хорошо, – говорит она. – Может, это и к лучшему, сможешь провести время с мамой. Станешь знатоком мерло из Мичигана.

У меня нет сил даже улыбнуться ее шутке.

– Что я скажу Майклу?

– Ты должна верить в себя. – Джейд внимательно смотрит мне прямо в глаза. – Впервые в жизни ты поступила так, как считала верным. Сделала то, что хотела ты, а не отец. Думала о себе, а не о карьере друга. Теперь ты всегда будешь делать то, что лучше для Анны Фарр.

Я тру глаза и смотрю на Джейд.

– Да, но в прошлый раз, когда я поступила как хотела, все вышло ужасно.

Через двадцать минут все мои вещи уже собраны. Джейд помогает мне сложить то, что для меня важно, остальное они могут выбросить. Прежде всего я сняла дюжину рамок с наградами со стены. Джейд завернула в бумажное полотенце нашу с Майклом фотографию, а потом снимок отца. Я сложила несколько папок с личными документами и забрала кое-какие мелочи из ящика стола. Джейд запаковывает коробку клейкой лентой. Миссия выполнена. Больше никаких слез.

Осталось попрощаться с Джейд.

Мы молча смотрим друг на друга, и наконец она распахивает мне объятия. Я делаю шаг и кладу голову ей на плечо.

– Мне будет не хватать твоего лица в зеркале по утрам.

– Обещай, мы останемся друзьями.

Она хлопает меня по спине.

– Навеки.

– Моя карьера закончена. Мне никто не даст работу.

– Не говори глупости. Разве такое возможно? Ты же Анна Фарр.

Я поднимаю голову и вытираю слезы рукавом блузки.

– Лицемерка, разрушившая жизнь собственной матери. – Я вытаскиваю из пачки бумажную салфетку и сморкаюсь. – Все правильно, Джейд. Я это заслужила. Я чувствую, что удар в конечном счете пойдет мне на пользу.

– Ты поэтому так поступила?

Я задумываюсь, так ли это? Может, как и Дороти, мне необходимо всеобщее осуждение? Нет, для этого я слишком замкнутый человек. Но я твердо знаю, что моя вина слишком велика, чтобы все исправить одним Камнем прощения.

Я смотрю на кресло, в котором сидела, пока Джейд меня гримировала.

– Клаудию тебе будет легче привести в порядок перед шоу – ее шоу.

– Ага. Чувство победы сделает ее лицо красивым. Но этой стерве не скрыть черные пятна на сердце. – Джейд обнимает меня и шепчет на ухо: – У меня есть новое средство от комаров, не терпится узнать, что она думает по поводу его запаха. – Она улыбается и передает мне картонную коробку. – Я заеду к тебе. – И целует меня в щеку. – Всего тебе наихудшего!

Я подхожу к лифту, моля Бога, чтобы меня никто не увидел. Надавив на кнопку, пристраиваю коробку на бедро, как ребенка. Господи, помоги мне скорее выбраться отсюда!

Лифт распахивает передо мной свои двери, и вскоре я уже иду по вестибюлю. У стеклянных дверей я останавливаюсь, увидев на экране Майкла. На одном из пяти мониторов в фойе транслируют новости. Майкл поднимается по ступеням Ратуши. На нем мой любимый серый костюм и подаренный мной яркий голубой галстук. Репортер WNO Кармен Мэтью подносит к его лицу микрофон. Я замечаю, как на его лбу появляется складка, и чувствую, как по моей спине бегут мурашки.

«Мы много лет были друзьями, – произносит Майкл. – Она чрезвычайно порядочный человек».

Я вздрагиваю. Они говорят обо мне? Это я его хороший друг и порядочный человек?

«Значит, вам было известно, что она выдвинула ложное обвинение в изнасиловании?»

Я невольно вскрикиваю.

«Я не думаю, что это было оформлено юридически», – хмурится Майкл.

«Но она оклеветала мужчину, из-за нее он потерял работу. Вы знали об этом?»

Я во все глаза смотрю на экран. Ну же, Майкл, скажи ей. Соверши волшебство. Твои слова могут все изменить. Скажи ей – и всему Новому Орлеану, – что я много лет страдала, что решилась на это вопреки твоим разумным советам, я хотела очистить свою душу, хотя и не была уверена, что ошиблась в тот вечер. Умоляю, Майкл, скажи им, что я не чудовище, я ведь была ребенком!

Майкл смотрит прямо на корреспондента.

«Я знал, что у нее размолвка с матерью, но нет – ничего о ложном обвинении».

Лжец. Это не было ложным обвинением! Это была моя правда, и ты знал, как она мучила меня все эти годы.

«Как произошедшее отразится на ваших дальнейших отношениях?»

Майкл выглядит уверенным в себе и спокойным, таким, как всегда, но я знаю его лучше многих. Я вижу, как поджаты его губы, чуть приподнята голова. Он отвечает быстро, но тщательно взвешивая каждое слово.

«Я высоко ценю в людях честность. Но очевидно, что присутствует и злоупотребление доверием».

– Подлец! – не выдерживаю я. – Трусливый ублюдок.

«Анна Фарр прекрасный друг. Вы, должно быть, не раз видели нас на благотворительных мероприятиях. Но я узнал о произошедшем вместе со всеми. – Майкл поднимает палец и продолжает: – Позвольте мне сразу все прояснить. Это поступок совершила Анна Фарр, ответственность лежит на ней, а не на мне».

Картонная коробка соскальзывает с моего бедра и падает на пол.

Глава 33

Пошатываясь, я выхожу из здания, унося с собой коробку, в которой уместилась вся моя карьера. Над головой клубятся облака. Я сворачиваю на Сент-Филип-стрит, и порыв ветра с северо-востока, словно пощечина, едва не сбивает меня с ног. Я не пытаюсь увернуться, напротив, поднимаю голову и подставляю лицо, радуясь тому, что у меня перехватывает дыхание. Сейчас я похожа на людей, которые истязают свое тело лишь для того, чтобы почувствовать себя живым. Впервые в жизни я их почти понимаю. Пустота хуже боли.

Время обеда, и лощеные служащие вместе с туристами спешат устроиться под черными зонтами. Кто-то из них встречается с клиентами и партнерами, кто-то погружается в Интернет, кто-то просто любуется городом – еще вчера я была одной из них.

Я двигаюсь дальше на восток, и там небо решает вылить на землю порцию дождя. Коробка быстро становится влажной. Почему именно сегодня я решила воспользоваться общественным транспортом? Я каждый день должна была ожидать увольнения. Мимо меня проносится такси, а я даже не могу поднять руку из страха уронить эту чертову коробку. Из-под задних колес на меня летят брызги воды и грязи.

– Сволочь! – кричу я и думаю о Майкле. Вот кто настоящая сволочь. Как он мог так легко меня предать? От усталости начинают болеть руки. Я быстро произвожу подсчеты: еще двенадцать зданий, и я буду у остановки трамвая, потом еще квартал пешком до моего дома. И все это время мне придется тащить коробку, с которой я похожа на бродягу.

На противоположной стороне, в парке Луи Армстронга я замечаю мусорный контейнер. Не давая себе время подумать, я схожу с тротуара и сразу по щиколотку проваливаюсь в лужу. Коробка едва не падает на землю, мне приходится изогнуться, чтобы ее удержать. В этот момент из-за поворота появляется «мерседес» и так и норовит меня сбить.

– Черт! – выкрикиваю я, подхватываю скользкую коробку и бегу через дорогу к парку.

Сегодня здесь пусто и тихо, так же как у меня в душе. Подхожу к забору, за которым стоит контейнер, и вижу табличку, запрещающую выбрасывать в бак личные вещи. Может, арест станет идеальным завершением такого дня?

Пристроив коробку на край, я открываю ее и начинаю перебирать содержимое. Капли дождя стекают с волос на ресницы. Я смахиваю их, но вскоре их сменяют новые. Мне попадаются папки, рамки с наградами, настольный календарь, и вот наконец я чувствую пальцами что-то твердое, завернутое в бумажное полотенце. Вот она! Я достаю нашу с Майклом фотографию, сделанную во время плавания на яхте по озеру Понтчартрейн. Мы смотрим прямо в объектив и улыбаемся. Счастливая пара. Я была уверена, что мы действительно счастливы. Я бросаю рамку с фотографией в металлический контейнер и улыбаюсь, услышав, как стекло разбивается о днище.

Наконец я нахожу еще одну фотографию. Мы с отцом на вручении премии критиков за несколько месяцев до его смерти. Он специально прилетел из Лос-Анджелеса, чтобы сопровождать меня вечером. Я смотрю, как появляются все новые шарики воды на стекле. У отца красное лицо и стеклянные глаза. Он тогда много выпил и выставил себя не в лучшем свете. Но он же мой отец. Я люблю его – сильного и сломленного человека. Мне кажется, и он любил меня – свою эгоистичную и великодушную дочь.

Соленые слезы смешиваются с дождевой водой. Я перекладываю фотографию в сумку и принимаюсь искать последнюю интересующую меня вещь. Ручка Каран д’Аш, лимитированный выпуск, удививший меня подарок Майкла в честь получения второго места. Тогда все думали, что я – подающая надежды молодая звезда.

Я кладу ручку во внутренний карман плаща и сталкиваю коробку в бак.

– Скатертью дорога, – машу ей я и с лязгом захлопываю крышку.

Уже налегке я двигаюсь дальше по Рампарт-стрит. Передо мной вышагивает парочка подростков. Темноволосый парень одной рукой держит черный зонт, вторую же засунул в задний карман узких джинсов подружки. Интересно, сможет ли он ее вытащить? Как он вообще смог засунуть туда свои толстые пальцы? Неужели он не понимает, как глупо выглядит? О чем только люди думают?

Они молоды и уверены, что любят друг друга. Она еще не знает, что вскоре он предаст ее. Она будет проходить мимо телевизора и случайно услышит, как он заявляет, что она для него не больше чем бракованный товар.

Я прибавляю шаг и сворачиваю за парочкой на Канал-стрит. У винтажной аптеки «Уолгринз», на мокром тротуаре сидит бездомный. Ноги его прикрыты пакетом. Завидев приближающуюся парочку, он поднимает пластиковый стаканчик.

– Благослови вас Бог.

– Вот черт, – возмущается парень. – Даже собака понимает, что от дождя надо укрыться.

Девушка кокетливо хихикает.

– Благослови вас Бог, – повторяет бродяга, когда мимо прохожу я, и опять поднимает грязный стаканчик.

Я киваю ему и смотрю на элегантный «Ритц-Карлтон» через дорогу.

Я уже почти у остановки, но что-то заставляет меня остановиться. Я резко разворачиваюсь, налетев на девушку с дредами.

– Простите, – говорю я и продолжаю пробираться обратно против потока. Лавируя между людьми, я наступаю кому-то на ноги и опять извиняюсь. Мне в спину летят ругательства, но я не обращаю на них внимания. Мне необходимо добраться до этого человека. Наконец я вижу его, он поворачивается в мою сторону, и наши взгляды встречаются.

Я медленно подхожу ближе, и с каждым моим шагом глаза его расширяются, будто он боится меня. Вероятно, он решил, что я вернулась, чтобы нагрубить ему. Видимо, жестокость – часть его реальности.

Я останавливаюсь рядом и приседаю на корточки. Мне хорошо видны его слезящиеся глаза и застрявшие в бороде крошки. Достав из внутреннего кармана счастливую ручку, я кладу ее в стаканчик.

– Отнесите в ломбард. Там розовое золото. Восемнадцать карат. И не соглашайтесь меньше чем на три сотни.

Я поднимаюсь, не дожидаясь ответа, и возвращаюсь в безликий поток людей.

Глава 34

В начале восьмого раздается звонок в дверь. Я весь день готовила себя к этому моменту, но все же не могу сдержать волнение. Открываю дверь подъезда и в ожидании встаю у порога, уперев руку в бок. Что он может сказать, чтобы оправдать свою безобразную выходку? Ничего! Я больше не позволю ему собой манипулировать и не допущу, чтобы он в очередной раз нес всякую чушь, объясняя свой поступок.

Двери лифта открываются, но вместо Майкла я вижу Джейд в спортивном костюме.

– Привет! – говорит она, и я чувствую, что впервые за весь день чему-то искренне рада.

Она обнимает меня. Темные волосы ее убраны в хвост, а на смуглом лице нет и следов макияжа. В руках пакет с продуктами из «Лангенштайн».

– Маркус пришел, чтобы посмотреть с Девоном баскетбольный матч. Я решила, что ты не будешь против моего визита. – Джейд приподнимает пакет. – Мороженое с карамелью и морской солью.

– Я тебя обожаю, – говорю я и провожу ее в квартиру.

Прежде чем успеваю сказать, что собиралась уходить, в дверь опять звонят.

– Это Майкл, – киваю я и нажимаю на кнопку. – Мы должны идти на ужин, – объясняю я и быстро рассказываю о сюжете в новостях.

– Козел, – зло бросает Джейд. – Я поняла это восемь месяцев назад, когда он перестал говорить с тобой о будущем.

– Правда? А почему ты мне не сказала?

– Такие вещи женщина может понять только сама. Помнишь, как было у нас с Маркусом?

Подавив вздох, я замолкаю. Она права. Я не могла бы давать ей советы, основываясь на собственных ощущениях. Мне оставалось только молиться, чтобы она приняла верное решение ради себя и Девона.

Джейд перекладывает мороженое в морозилку.

– Я оставлю его.

– Не уходи, Джейд. Подожди здесь моего возвращения. Поверь, этот ужин не затянется.

– А ты точно не против? Мне бы очень не хотелось видеть этого Главного Идиота. Он уже успел устроить мне жесткий прессинг.

Я улыбаюсь.

– Я настаиваю, дорогая. Чувствуй себя как дома. Пульт на кофейном столике, а ноутбук в спальне.

– Спасибо тебе. Посижу в спальне, пока ты не уйдешь. Удачи, дорогая.

Джейд скрывается за дверями спальни, а я занимаю место у открытой двери, как и пять минут назад. На этот раз из лифта выходит Майкл. На нем все тот же серый костюм и голубой галстук.

Черт, как он умудряется выглядеть с иголочки даже после долгого трудового дня? Я провожу рукой по волосам, вспомнив, что надо было сходить в парикмахерскую еще недели две назад. На ощупь волосы жесткие и липкие, всему виной опасное сочетание моих средств для укладки и дождливой погоды.

Взглянув на меня, Майкл расплывается в улыбке, но я стойко сохраняю суровое выражение лица и ледяной взгляд. Внезапно из лифта появляется еще одна фигура. Черт, что происходит? Я смотрю на Майкла, но он опускает глаза. Этот трус приволок свою великовозрастную дочурку, чтобы использовать в качестве щита!

– Я подумал, будет лучше заказать еду на дом, – произносит Майкл. – Сегодня дождливо.

Я молчу, буравя его взглядом, но он делает вид, что ничего не замечает.

– А я бы куда-нибудь сходила, – заявляю я, – если, конечно, ты не боишься, что нас увидят вместе.

Майкл нервно посмеивается и поворачивается к Эбби, давая понять, что он не один.

Сощурившись, я наблюдаю, как та заходит в квартиру, не отрывая глаза от телефона и даже не потрудившись поздороваться.

– Привет, Эбби, – говорю я, хотя мне больше всего хочется сказать: «Убери свой чертов телефон, поздоровайся и отправляйся вниз в холл, где ты проведешь ближайшие пару часов, пока я поговорю с твоим отцом».

– Привет, – отзывается Эбби и проходит в кухню. От телефона она отрывается лишь тогда, когда чувствует запах стоящего на столе яблочного хлеба, который я испекла совсем недавно. Глаза ее вспыхивают на долю секунды, будто ее действительно восхищает мое творение, но потом она вновь утыкается в экран.

– Он еще теплый. Хочешь кусочек? – спрашиваю я, нарочно не обращая внимания на Майкла, изучающего бутылки в винном шкафу с таким видом, будто сегодня наше обычное свидание.

Эбби пожимает плечами.

– Почему нет, – отвечает она таким тоном, будто делает мне одолжение, и я едва сдерживаюсь, чтобы не сказать, что мне наплевать, нужен ли ей мой хлеб или моя дружба. Проблема в том, что это ложь, и девочка прекрасно об этом знает.

Я достаю из шкафчика хлебную тарелку и слышу за спиной звук открывающегося ящика. Когда я возвращаюсь к «острову» с маслом, Эбби уже кромсает мой хлеб обычным столовым ножом. Черт! Мое прекрасное творение напрочь испорчено.

Эбби поднимает на меня глаза, ожидая реакции.

– Масло? – спрашиваю я, натянуто улыбаясь, и ставлю перед ней тарелку. Она погружает нож с крошками хлеба в самый центр куска масла, размазывает по отрезанному ломтю хлеба и откусывает. Прожевав, она не произносит ни звука.

Все это время я стараюсь прийти в себя и восстановить дыхание. «Она просто ребенок», – твержу я себе. Открываю бутылку минеральной воды, вставляю ее любимую соломку и протягиваю ей. Майкл открывает австралийский шираз. Я внезапно думаю об Эр-Джее и о том, что мне было бы приятнее выпить это вино сегодня с ним. Или он тоже был бы в ужасе от сделанного мной признания?

Мы втроем переходим в гостиную. В большие окна хорошо видно, как иссиня-черные тени закрывают небо и крупные капли дождя падают на стекло. Вместо того чтобы сесть рядом с Майклом на диван, я опускаюсь в кресло и скрещиваю руки на груди. Эбби садится на ковер и прислоняется спиной к кофейному столику. Бутылку воды она пристраивает на столик, даже не взглянув на специальные подставки, вытирает руки о ковер, хватает пульт и начинает переключать каналы. Вскоре она выбирает реалити-шоу с участием моделей.

Я смотрю на экран ничего не видящими глазами и чувствую, как с каждой минутой в душе нарастает гнев. Мне необходимо высказаться. Я должна объяснить Майклу, как больно мне было слышать все, что он сказал репортеру, что я расцениваю его поступок как предательство.

Через несколько минут я не выдерживаю.

– Как ты мог? – спрашиваю я, повернувшись в его сторону.

Майкл кивает на Эбби, напоминая, что мы не одни. Неужели он думает, что я успокоюсь и забуду?

– И все же, – настаиваю я.

Он качает головой и произносит почти шепотом:

– Меня загнали в угол.

– Что за чушь! – громко восклицаю я. Эбби поворачивается, и я смотрю прямо ей в глаза до тех пор, пока она не переводит взгляд на экран. Я слишком зла для того, чтобы беспокоиться о том, как себя веду.

Майкл хлопает себя по коленям.

– Ну что, девочки, проголодались? Едем на ужин?

– Нет, – отвечаю я. Эбби в то же время говорит «да».

Майкл оглядывает меня, будто колеблется, принимая решение, и произносит:

– Ладно, Эб, тогда пошли.

Я удивленно смотрю, как они поднимаются и идут к выходу. Они действительно уйдут? Нет! Он не может просто так уйти. Он обязан мне все объяснить!

– Почему ты не защитил меня, Майкл?

Я догоняю его в кухне. Он поворачивается, и впервые я замечаю в его глазах враждебность.

– Мы поговорим об этом позже, Анна.

Его повелительный тон выводит меня из себя. Краем глаза я вижу наблюдающую за нами Эбби. На лице ее кривая ухмылка, взгляд говорит: «Ты проиграла. Это только начало, дрянь».

– Нет. – Я вскидываю голову и смотрю Майклу прямо в глаза. – Мы поговорим сейчас. Мне необходимо услышать объяснения, почему ты пожертвовал мной, почему сделал вид, что ничего не знаешь о моем прошлом, почему вел себя так, будто я для тебя лишь одна из множества знакомых?

– Хм, возможно, потому, что так и есть, – сквозь зубы произносит Эбби.

Я мгновенно поворачиваюсь к ней, вспыхнув от захлестнувшей меня злости. Я не успеваю открыть рот, как Майкл произносит:

– Милая, иди вниз, хорошо? Я спущусь через минуту.

Минуту? Он готов уделить мне только шестьдесят секунд?

Черт бы тебя подрал!

Как только за Эбби захлопывается дверь, Майкл подходит ко мне почти вплотную.

– Как ты смеешь так со мной разговаривать в присутствии дочери?

Я сжимаю зубы, чтобы не разразиться обвинительной речью в адрес этой подлой и наглой стервы – не могу позволить ему увести меня от главной темы.

Я делаю вид, что не придаю значения совсем не свойственной Майклу вспышке гнева.

– Ответь на мой вопрос, Майкл. – Все имеющиеся у меня силы уходят на то, чтобы оставаться спокойной и собранной. – Я видела, как ты говорил в интервью, что у нас просто дружеские отношения и вся ответственность за содеянное лежит исключительно на мне. Ты даже не сделал попытки потушить пламя. Более того, похоже, ты рад вспыхнувшему пожару!

Майкл проводит рукой по лбу и вздыхает.

– Все не так просто, Анна. Если я решу баллотироваться в сенат…

– К черту сенат! Я твоя любимая женщина, черт подери! Ты представляешь, как мне было обидно слышать твои слова, ты назвал меня порядочным человеком и хорошим другом, Майкл.

Он пожимает плечами.

– Ничего личного, дорогая.

– А должно быть! Ты обязан спасать меня, Майкл. У тебя есть власть и возможности. Почему ты мне не помог?

Он смотрит в сторону и нервно теребит пуговицу на манжете.

– Это не мое решение. У Билла Паттона было определенное мнение на этот счет.

Отшатнувшись, я хлопаю глазами, словно меня ударили по лицу.

– Что? Ты советовался с руководителем избирательной кампании, как отреагировать?

– Милая моя. – Он протягивает руку, но я отскакиваю в сторону.

– Не трогай меня!

– Послушай, Анна. Билл позвонил мне через час после выхода шоу в эфир. Он понял, что нам не уйти от объяснений. – Он впивается в меня взглядом. – Я говорил тебе, что не стоит ворошить прошлое, так ведь? Я понимал, к чему это может привести. А теперь ты винишь меня в том, что я не попытался тебя защитить.

Все верно. Майкл прав. Он предупреждал, но я не послушала. Как он и предрекал, это неминуемо отразится и на его карьере, и на моей. Я подавляю вздох, а с ним и последние всплески гнева.

– И что мне теперь делать? Работу я потеряла. Мало того, весь город меня ненавидит.

Майкл гладит меня по плечу.

– На свете немало мест, где ты будешь очень востребована, поверь мне, тебя завалят предложениями. Отойди от дел и через шесть месяцев, максимум через год в городе забудут о твоем провале. И я тоже забуду.

Я смотрю на него в недоумении.

– Иди ко мне, милая, – шепчет он, пытаясь меня обнять.

Я медлю секунд пять и поддаюсь. Конечно, не надо было так просто сдаваться, но мне необходимо сейчас ощутить его любовь. Я кладу голову ему на грудь.

– Милая моя, все будет хорошо. – Майкл гладит меня по голове. – Даже лучше. Ты выстоишь, я не сомневаюсь. Только представь, тебе не придется больше воевать со Стюартом. – Он смотрит мне в глаза, и на лице появляется его фирменная очаровательная и очень сексуальная улыбка. – Не придется сталкиваться с ненавистной Клаудией.

Я улыбаюсь и делаю шаг назад. Нет, на этот раз я не позволю собой манипулировать.

– Я лишилась медицинской страховки. Если я стану сама ее оплачивать, это будет стоить целое состояние.

– Это же не надолго. Оплатишь.

– Как? Я безработная, на зарплату рассчитывать не приходится. – Мы оба знаем, что это не так. После смерти отца у меня достаточно денег. Слава богу, Майклу хватает тактичности об этом не упоминать.

Он лишь задумчиво кивает.

– Считай, вопрос решен. Я буду оплачивать твою страховку. – Он обхватывает мое лицо ладонями и целует в лоб. – Это я могу для тебя сделать.

У меня едва не останавливается сердце. И все? Он же может сделать значительно больше. Внутренний голос кричит: «Давай! Скажи же!»

Я поднимаю голову и смотрю прямо в его голубые глаза.

– Ты мог бы жениться на мне, Майкл. Тогда я пользовалась бы твоей страховкой.

Он опускает руки и смеется. Получается неестественно и как-то нервозно.

– Да, верно, дорогая. Если бы я был человеком импульсивным, то непременно принял бы твое предложение. – Он касается кончиком пальца моего носа. – Твое счастье, что я никогда не поддаюсь давлению.

– Давлению? Мы вместе почти два года! Помнишь, прошлым летом мы были в Санта-Барбаре? Ты сказал мне тогда, что это лишь вопрос времени. Ты обещал, что настанет день, когда я стану твоей женой.

Я чувствую, что на глаза наворачиваются слезы, и начинаю быстро моргать, чтобы не показаться излишне эмоциональной. Нельзя останавливаться и поддаваться эмоциям. Я сглатываю горечь и продолжаю:

– Когда, Майкл? Когда ты собирался выполнить обещанное? – Атмосфера в помещении мгновенно изменяется. Майкл напряженно сжимает руки и шумно втягивает носом воздух. Он уже готов что-то ответить, но тут открывается входная дверь.

– Папа, ну, пошли быстрее.

Черт! Худшего времени Эбби найти не могла. Майкл с облегчением выдыхает и гладит по голове свою дочку-спасительницу.

– Конечно, любимая.

Когда он поворачивается ко мне, лицо его холодно и не выражает никаких эмоций.

– Я позвоню, – говорит он и подходит к двери.

У меня темнеет в глазах. Майкл уходит, а я так и не получила ответа.

– Возвращайся вниз, Эбби, – суровым голосом произношу я.

– Что? – От удивления она даже приоткрывает рот.

Я встаю перед Майклом и распахиваю дверь.

– Иди. Пожалуйста, – добавляю я. – Нам с твоим папой необходимо закончить разговор.

Эбби смотрит на отца, надеясь на защиту. Майкл несколько секунд медлит, но потом обнимает дочь за плечи.

– Сейчас не время, – обращается он ко мне. – Я же сказал, что позвоню.

Он кивает Эбби, и они вдвоем направляются к двери.

– Нет, сейчас как раз самое время, – возражаю я. Мой голос, решимость во взгляде – кажется, в мое тело вселился другой человек, сильный и уверенный в себе. – Итак, Майкл, ты женишься на мне?

Эбби фыркает и бормочет себе под нос что-то об отсутствии гордости.

Майкл смотрит на меня с видимым отвращением, потом подталкивает дочь в спину.

– Пойдем, милая. Давай.

Они проходят мимо меня. Не надо их останавливать. Я сказала все, что хотела. Но я не могу позволить ему просто так уйти. Я уже вошла в раж и не могу остановиться.

– В чем дело, Майкл? Почему ты не хочешь мне ответить? – кричу я ему в спину, выходя из квартиры.

Он не оборачивается. Слышу за спиной звук открываемой двери. Это может быть миссис Петерсон или Джейд. Пожилая дама наверняка с укором покачает головой, а Джейд? Она меня поддержит, надеюсь.

– Просто скажи «да» или «нет», Майкл, – не унимаюсь я. – Скажи же.

Эбби с усилием жмет на кнопку вызова лифта и закатывает глаза.

– Боже, кто-нибудь ее успокоит?

– Не волнуйся, Эбби.

Девочка выуживает из сумки телефон, скорее всего, будет писать обо всем происходящем своим друзьям. Внезапно меня посещает шальная мысль, и я рвусь вперед, словно в последний, самый важный бой.

– Ищешь, что бы интересненького написать друзьям, дорогая? Я тебе помогу. – Я подхожу ближе и хватаю Майкла за рукав пиджака. – Признайся, ты собирался на мне жениться? Или тебе просто нравился секс?

Эбби вскрикивает. Майкл впивается в меня суровым взглядом, его холодные голубые глаза похожи на льдинки. Однако он не произносит ни слова. В данной ситуации в этом нет необходимости. В следующую секунду распахиваются двери лифта, и они оба поспешно заходят в кабину.

Я смотрю на них, едва дыша от злости. Что же я наделала? Стоило мне так с ними поступать? Может, надо пойти на попятную? Молить о прощении или, как обычно, обратить все в шутку?

Майкл нажимает на кнопку.

– Что такое? Уже уходите?

Майкл смотрит сквозь меня, будто перед ним никого нет. Двери начинают закрываться.

– Ты трусливый подонок, – не выдерживаю я. – Катись к черту.

Прежде чем двери успевают захлопнуться, я перевожу взгляд на Эбби. Она усмехается, на лице ее выражение торжества. Возмущение захлестывает меня с головой, и на этот раз я даже не стараюсь его сдерживать, давая возможность, как в опере, громко прозвучать финальным аккордам:

– И ты, маленькая сучка!

Глава 35

– Ну же, дорогая, говори. Мне так любопытно, – ноет Джейд, пока я кругами бегаю по кухне, время от времени ударяя себя в лоб кулаком.

– Вот черт! Проклятье! Поверить не могу, что я это сделала. За сорок восемь часов я потеряла и работу, и мужчину. Прощай, удача. Здравствуйте, проблемы.

Я хватаю бутылку вина и достаю бокал.

– Понимаешь, я… вышла из себя. Старалась уколоть его как можно больнее.

– Это я поняла. Твои крики я слышала. Поверить не могла, что это ты, Аннабель. Пришлось выглянуть за дверь, чтобы убедиться собственными глазами. Ты была великолепна!

Я чувствую, как злость постепенно улетучивается и на ее место приходит стыд и отвращение к себе. Я закрываю лицо ладонями.

– Что я наделала, Джейд? Я все испортила. Майкл больше не захочет меня видеть. – В панике я хватаю телефон и начинаю писать сообщение Майклу, но Джейд вырывает у меня аппарат.

– Не смей! Ты прислушалась к своей интуиции, а она не обманывает. Уже много месяцев ты сама не своя. Поверь мне, если он тебя любит, обязательно вернется.

Я подпрыгиваю на месте.

– Нет. Я была не в себе. Мне надо ему все объяснить. Надо извиниться. И перед Эбби. Как я могла так себя вести в присутствии девочки? – Я закрываю глаза, борясь с головокружением.

Джейд гладит меня по плечу.

– Ты обвиняешь жертву, Анна. Возьми себя в руки. Вам давно пора было все выяснить. Ты правильно поступила, потребовав от него ответа.

– Но я так ужасно себя вела. Все неправильно. Ты бы слышала, как я разговаривала с Эбби.

– Ну, слышала, и что? Этой маленькой сучке давно надо было задать, как и ее папаше. Прекрати себя винить.

Я тянусь к телефону, но Джейд хватает его и прижимает к себе.

– Я не позволю тебе совершить глупость. Пойми, ты не сделала ничего постыдного, время расставить все по местам давно пришло. Ты спросила его о том, что волновало тебя больше всего на свете, в этом нет ничего страшного.

Я опускаю голову и прислоняюсь лбом к холодной гранитной столешнице.

– И получила ответ, которого боялась до смерти.

Джейд гладит меня по голове и шепчет на ухо:

– Ты сожгла все мосты, милая.

– Что я сделала?

– Сожгла мосты. Например, серийный убийца поджигает дом, прежде чем выстрелить себе в голову. Ты прошла точку невозврата, дорогая.

– Отлично. Теперь ты сравниваешь меня с серийным убийцей. – Я поднимаю голову и тру переносицу. – Но ты сказала: «Прежде чем выстрелить себе в голову».

Джейд смотрит на меня темными глазами.

– Люди сжигают мосты не просто так, Аннабель. Это продуманный шаг. Они хотят лишить себя возможности вернуться назад.

Мне становится страшно. Да, отношения с Майклом последнее время меня не радовали, но готова ли я была их прекратить?

– Хочешь сказать, я намеренно все разрушила?

Джейд чуть наклоняет голову набок.

– Из Мичигана ты вернулась немного другой. – Она приподнимает прядь моих волос. – Такое впечатление, что тебе надоело быть мисс Совершенство.

Я убираю прядь за ухо.

– Послушай, ты нашла не лучшее время сообщить, как ужасно я выгляжу.

– Напротив, все прекрасно. У тебя появилась мама, и она тебя любит. – Джейд ласково улыбается. – И тот парень… Джей-Эр? Эр-Джей? Черт, как его зовут? Когда ты рассказываешь мне о нем, твои глаза сияют.

Я качаю головой.

– Этого никогда не будет. Да, он кажется отличным парнем, но я его почти не знаю, а он не знает меня. Если бы я ему рассказала, как поступила, он оттолкнул бы меня, как и все остальные. Я ведь столько лгала.

– Лгала. В прошлом. Но не сейчас. Кроме того, если он такой порядочный, как ты говоришь, ему будет наплевать на то, что сделала девочка Анна в тринадцать лет.

– Какая теперь разница. Он за тысячу миль.

Джейд смотрит на меня с улыбкой.

– За тысячу миль от чего?

Глава 36

В три часа я вскакиваю с кровати с ощущением, что сердце вот-вот выскочит из груди. Распахиваю французские окна, и на меня обрушивается тридцатиградусная жара вкупе с девяностопроцентной влажностью. Я стою на балконе и тяжело дышу, опершись о перила. Ночная сорочка вскоре прилипает к груди. Наверное, у меня сердечный приступ. Отчего же так тяжело дышать? Господи, помоги мне!

Все пройдет. Всегда проходит.

Со дня выхода шоу прошло шесть дней, а я ни одну ночь не провела спокойно. И все из-за Фионы и ее чертовых камней! Я обнажила свою душу, но вместо обещанного прощения получила осуждение и ненависть окружающих. Майкла. Зрителей. Даже работодателей.

Теперь я мечтаю вернуться в жизнь, которая была у меня всего неделю назад. Да, она не была идеальной, но все же лучше одиночества и неопределенности. Пора признать, что меня все отвергли. В своих фантазиях я представляю, как мне звонит Майкл – лучше в дверь – и просит его простить. Он говорит, что был не прав, но теперь все осознал и уважает мое решение прилюдно признать вину. Изредка мечты становятся более смелыми, и Майкл говорит, что любит меня и хочет, чтобы я стала его женой. Тут я обычно вспоминаю, что сожгла мосты, о том, что произошло из-за меня с Дороти, во что я превратила ее жизнь. Будь прокляты эти камни!

Не дав себе время на раздумья, я влетаю в комнату и хватаю телефон. Несколько минут роюсь в ящике стола, пока не нахожу наконец нужную визитку.

Дрожащими руками я спешно набираю номер. Меня не волнует, что сейчас глубокая ночь. Она еще имеет наглость ездить по всей стране и собирать миллионные аудитории.

Вы позвонили Фионе Ноулс. Пожалуйста, оставьте сообщение.

Гнев и печаль наваливаются на меня очередной сильной волной, и я уже опять чувствую себя той затравленной девочкой в Блумфилде. Однако на этот раз мне удается побороть себя и заставить говорить. Я изо всех сил сжимаю телефон.

– Это Анна Фарр. Мне вот интересно, Фиона, ты сама веришь в эти камни? Я считаю, что твоя идея – полная чушь. Я потеряла работу, любимого мужчину и моих зрителей. Моя приятельница поссорилась из-за твоих камней со своей давней подругой. А ты продолжаешь проповедовать свое учение, рекламируешь камни, как возможность получить отпущение грехов и смыть с себя позор. Все это ерунда, Фиона. Ты ничего не сможешь добиться. Бывают ситуации, когда слов «Прости меня» недостаточно. – Сейчас я полностью уверена, что сжигаю еще один мост. – Ты помнишь, как ты вела себя со мной в школе? И ты причинила боль не только мне. – Я закрываю глаза. Конечно, она не поймет, о чем я говорю, но это правда. – Ты разрушила мою семью.

Да, Фиона Ноулс совершила не одно разрушительное вторжение в мой мир. Их было два.

Я лежу на кованом диванчике и смотрю в небо до тех пор, пока из-за горизонта не начинают пробиваться первые лучи солнца. Тогда я беру телефон и набираю мамин номер.

– Доброе утро, милая.

У меня сжимается горло, так происходит теперь каждый раз, когда я слышу ее голос.

– Здравствуй, мама. Как дела?

– Ты о той простуде, о которой я рассказывала? Боб еще не справился, но он в хорошем настроении. Вчера в пансионате для престарелых он был молодцом, а вечером съел целый хот-дог.

– Рада, что ему лучше. – Я ругаю себя за то, что, возможно, своими словами поддерживаю в маме надежду. Боб справится с простудой, но болезнь ему не побороть.

– А как ты, милая? Тебе лучше?

– Нет. – Я закрываю глаза. – Ночью я позвонила Фионе и наговорила гадости на автоответчик. Теперь мне ужасно стыдно.

– На тебя столько всего свалилось, ты просто не в себе, солнышко.

– Знаешь, самое грустное, что я, кажется, наконец стала самой собой. И до сих пор обижаю людей.

– О, дорогая моя, тебе станет лучше, когда ты начнешь работать. Я уверена, через некоторое время тебе позвонят с канала и позовут обратно.

Именно. И Майкл оставит политику, женится на мне, и у нас будет дюжина детишек. Я вздыхаю. Мама всегда была оптимистом, такой у нее характер.

– Спасибо, мама, но этому не бывать. Я же тебе говорила, что это для всех я ушла по собственной инициативе, на самом деле меня уволили.

– Если тебе нужны деньги, то я могу…

– Нет. Спасибо. – Сердце в очередной раз сжимается от боли. Мама, которая зарабатывает на жизнь уборкой, предлагает мне деньги. Она не знает, что я могу не работать лет десять или даже больше, прежде чем кончатся деньги, полученные в наследство от отца, накопленные им, кстати, во многом благодаря тому, что он оставил без гроша в кармане бывшую жену.

– Я хочу напомнить тебе, доченька, если у тебя ничего не получится, ты всегда можешь приехать домой.

Домой. К ней домой. Мама говорит так мягко и осторожно, словно пытается пригласить на свидание понравившегося мальчика и боится услышать отказ. Я вытираю глаза и киваю.

– Спасибо, мама.

– Я была бы очень рада, – добавляет она. – Но я понимаю, какие воспоминания у тебя связаны с этим местом.

Я представляю, что она сидит сейчас на безупречно чистой кухне и смотрит на новые дубовые шкафчики, а Боб в своем кресле вертит в руках головоломку. В доме пахнет отполированным деревом, лимонным маслом для мебели и свежим кофе. А может, мама смотрит в окно на озеро, над которым пролетает пара диких гусей, или видит, как Трейси развешивает белье на веревке. Они помашут друг другу и знаками договариваются увидеться позже, когда Трейси выйдет гулять с ребенком.

Я сравниваю их мир со своим, с жизнью в прекрасной квартире, где невозможно заснуть ночью, где сохранилась лишь одна семейная фотография – отца, которого больше нет в живых.

Как могла я столь высокомерно осуждать маму за ее жизнь?

– Прости, мама. Я была не права. У тебя отличный дом и хорошая жизнь.

– Я тоже так думаю. Судьба была благосклонна ко мне, особенно когда вернула мне тебя.

Неплохой урок для меня.

– Спасибо. – В горле опять встает ком. – Тебе пора собираться на работу, я тебя задерживаю. Спасибо за… – хочу сказать «совет», но понимаю, что, в отличие от отца, мама не дает мне советов. – Спасибо, что ты есть. Правда.

– Звони в любое время, милая. В любое время дня и ночи.

Повесив трубку, я иду к столу и беру в руки ежедневник. Ближайшая назначенная встреча через три недели – визит к стоматологу. А Джейд права, меня здесь ничто не держит.

Глава 37

В пятницу днем салон «Пэрис Паркер» полон молодых красавиц. Сегодня вечером пройдет Бал дебютанток – шестьдесят пять юных девушек будут представлены высшему свету Нового Орлена. На этом мероприятии завяжутся знакомства, которые однажды перерастут в громкие помолвки и шикарные свадьбы. Так и по сей день происходит в Новом Орлеане – богатые женятся на богатых.

Я сажусь в кресло и делаю вид, что увлечена статьей в «Космополитен». «Десять советов, как выглядеть на десять лет моложе». Сегодня у меня одна цель – дождаться Мэрилин. Как и многие южанки ее возраста, она еженедельно приходит в салон к парикмахеру. Может, сегодня она отменила встречу? Я возвращаюсь к статье. На чем я остановилась? Ах да, совет номер 9: «Скрыть дряблую шею шарфом».

Я поворачиваюсь на звук открывающейся двери, но это всего лишь очередная юная грация. С любопытством оглядываю собравшихся: свежие лица, улыбки, взгляды, полные надежд и уверенности в своих возможностях.

Внезапно я ощущаю себя очень старой. Неужели я упустила шанс?

Каждый год на сцену выходят новые и новые претендентки на счастливый билет – моложе, притягательнее. Могут ли с ними конкурировать те, кому за тридцать?

Внезапно я замечаю в зале Эбби. Черт! Она стоит рядом с двумя девушками и наблюдает, как мастер завершает укладку их рыжеволосой подруги. Должно быть, эта девушка одна из дебютанток. Эбби смеется над репликой мастера и неожиданно поворачивается ко мне, словно чувствует, что на нее смотрят.

Меня передергивает, когда я вспоминаю, какую ужасную сцену устроила в день последней нашей встречи. Я назвала ее маленькой сучкой! О чем я тогда думала? Заставляю себя помахать ей и улыбнуться, а затем быстро прячу лицо в журнал. Через минуту я слышу над головой ее голос:

– Привет, Анна.

Меня охватывает паника. Неужели Эбби решила устроить сцену? Выставить меня посмешищем перед всеми в салоне?

– Привет, Эбби. – Я закрываю журнал и поднимаю голову.

– Решила подстричься?

За все время отношений с ее отцом она ни разу не задала мне подобного рода вопрос. Что она задумала? Я откладываю журнал и встаю, теперь наши глаза на одном уровне. Если она устроит скандал, я смогу быстро удрать.

– Нет. Жду подругу. – Я жестом указываю на зал. – Вижу, вы хорошо проводите время.

– Да. Бал дебютанток. Просто какое-то сумасшествие.

Я киваю, и мы молчим, обе смущенные затянувшейся паузой.

– Эбби, – наконец решаюсь я. – Извини за то, что я сказала в прошлую пятницу. Я была не права. У тебя есть право меня ненавидеть.

Она пожимает плечами.

– Если честно, ты впервые за все время нашего знакомства вызвала во мне симпатию.

Я смотрю на нее во все глаза, пытаясь уловить в словах иронию.

– Наконец-то решилась за себя постоять. Как ты… Да, ты умная и все такое… Но я никак не могу понять, как же до тебя не доходит.

До меня и сейчас «не доходит». О чем она?

Эбби смотрит прямо мне в глаза.

– Анна, отец никогда и не думал на тебе жениться.

Я вскидываю подбородок.

– Это правда. Шансы добиться успеха у вдовца, воспитывающего дочь, выше, чем у женатого мужчины.

До меня начинает «доходить». Я вспоминаю, как Майкла называли в средствах массовой информации: вдовец мэр Пейн, мэр Пейн, одинокий отец – только так, и никак иначе.

– Избиратели любят такие штучки, – продолжает Эбби. – Мне столько раз хотелось задушить тебя, например, в тот вечер в «Брассард», когда мужчина делал предложение, а ты сидела со слезами на глазах. Просто поверить не могла, что можно быть такой глупой.

Нет, она не издевается. Пожалуй, впервые Эбби разговаривает со мной как нормальный человек. И все, что она говорит, не лишено смысла. Отец, потерявший жену в автокатастрофе и посвятивший жизнь дочери. Таков имидж Майкла. Я ведь всегда знала, что для него нет ничего важнее имиджа.

– Я, наверное, полная идиотка, – говорю, на этот раз не стараясь произвести впечатление. – Даже сложно представить, что я могла не понимать таких простых вещей.

– Ты классно все сделала в тот вечер, так здорово нас выставила. Конечно, мой папаша вел себя как последний подонок, но я подумала: «Ого, у нее все-таки есть гордость».

Звонит телефон, и Эбби смотрит на экран.

– Ладно, надеюсь, еще увидимся.

– Увидимся, Эбби. И спасибо тебе.

Она отходит на несколько шагов, но потом оборачивается:

– Да, знаешь, ты печешь потрясающий хлеб, а тот с яблоком вообще лучший. Подумай о том, чтобы открыть булочную, например. Я серьезно.

Улыбка сползает с моего лица, когда в салон входит Мэрилин. На ней розовая льняная юбка и блузка, на плечах желтый свитер. Она подходит к стойке, и рыжеволосая администратор широко ей улыбается.

– Добрый день, миссис Армстронг. Я скажу Кари, что вы здесь. Выпьете чаю?

– Спасибо, Линдси. – Она разворачивается и замечает меня.

– Анна? – ледяным тоном произносит Мэрилин.

Я встаю ей навстречу, теребя в руке Камень прощения.

– Здравствуй, Мэрилин. Я пришла, чтобы поговорить с тобой. Удели мне всего минутку. Прошу тебя, давай присядем.

Она фыркает.

– Как я понимаю, выбора у меня нет?

Я беру ее за руку, и мы садимся. Я еще раз извиняюсь, говорю, как глупо было с моей стороны позволить ей и Дороти принять участие в шоу, а потом вручаю камень.

– Я думала только о себе и совершила ошибку. Из-за меня тебе пришлось пережить разочарование.

– В этом ты права. Ты использовала меня, поэтому я так на тебя зла. – Мэрилин смотрит на камень в своей ладони. – Впрочем, не важно, где бы Дороти сделала это признание. Оно ошеломило бы меня в любом случае.

– Это было неосмотрительное решение.

– Да, как и твое признание в прямом эфире. Я знаю, как на тебя все набросились. Мне жаль, что тебе пришлось все это пережить, Анна.

Как мне объяснить ей, что наши чувства с Дороти похожи? И мы обе заслужили возмездие.

– Я на некоторое время уезжаю в Мичиган. Поэтому и пришла. Дороти будет нужна подруга.

Мэрилин опускает глаза и тихо спрашивает:

– Как она?

– Грустит. Ей одиноко, у нее болит сердце. И она очень по тебе скучает.

– Если я и смогу простить, то никогда не сумею забыть.

– Как говорится, простить – не значит забыть. Я понимаю, Мэрилин, ты не сможешь забыть проступок Дороти, это невозможно. И, поверь, Дороти тоже никогда не забудет. – Я беру ее за руку, словно собираюсь передать свои мысли физически. – Я не Фиона, но считаю, что Камни прощения ценнее, если тяжесть вины человек нес многие годы, когда он просит прощения у того, кто лучше других понимает его боль и все же находит в себе силы простить. Разве это не честнее, чем спрятать воспоминания в дальний ящик и сделать вид, что ничего не произошло?

К нам подходит симпатичная блондинка в черном костюме.

– Миссис Армстронг? Кари вас ждет.

Мэрилин хлопает меня по руке.

– Я благодарна тебе за этот разговор, Анна. Но обещать ничего не могу. Пойми, мое сердце разбито.

Я смотрю ей вслед, сожалея, что разбитые сердца двоих людей разъединили их судьбы, а не соединили.

Глава 38

Босиком стою в кухне и замешиваю тесто для хлеба, когда раздается звонок в дверь. Кто же решил навестить меня в среду утром? Мне кажется, что я единственная безработная во всем Новом Орлеане. Отряхиваю руки и нажимаю на кнопку домофона.

– Да?

– Анна, это Фиона. Могу я зайти?

Я хлопаю глазами от удивления.

– Фиона Ноулс? – спрашиваю я от растерянности.

– У тебя много знакомых по имени Фиона?

Я улыбаюсь и открываю дверь, а затем спешу в кухню и складываю в раковину чашки, миски и ложки. Что она здесь делает? Написала еще одну книгу? И откуда у нее мой домашний адрес?

– Разве ты не должна быть в разъездах? – спрашиваю я, стоит ей появиться у двери моей квартиры. Слова звучат как упрек, и я спешу сгладить резкий тон: – Просто не ожидала тебя увидеть.

– Вчера вечером я была в Нэшвилле, сегодня меня ждут в книжном магазине в Мемфисе, но я отменила встречу, чтобы приехать к тебе. – Фиона переступает порог и с интересом оглядывается. Она нервничает, впрочем, как и я. – Потому что ты права, Анна, иногда извинений недостаточно.

Она проделала этот путь из-за меня? Ее издателю это дорого стоило. Я пожимаю плечами, стараясь казаться равнодушной, и приглашаю ее в кухню.

– Послушай, забудь о том, что я наговорила. Той ночью я была не в себе.

– Нет, ты была права. Я должна искренне, лично попросить у тебя прощения. И еще я хочу знать, почему ты считаешь, что я разрушила твою семью.

Я перевожу взгляд на кофеварку. В чайнике еще половина. Черт, мне же все равно придется его вылить.

– Кофе?

– Да, пожалуй. Если тебя не затруднит. И если есть время.

– Время – это единственное, чего у меня с избытком. – Я достаю из шкафчика две кружки. – Как уже тебе сообщила, я безработная.

Я наливаю кофе, и мы перемещаемся в гостиную. Какое-то время мы молча сидим на разных концах дивана – Фионе нужно время, чтобы собраться с мыслями. А может, она размышляет, успеет ли попасть сегодня в Мемфис, чтобы не пропустить встречу.

– Во-первых, я должна сказать, хотя и понимаю, что этого недостаточно: прости меня, Анна, прости за все, что произошло с тобой из-за меня.

Я обхватываю рукой кружку.

– Ладно уж. В конце концов, мне никто не приставлял к голове пистолет, я призналась по доброй воле.

– Я считаю, ты повела себя мужественно.

– Угу. Так думаешь только ты, ну, может, еще пара человек, все остальные в этом городе сочли меня лицемеркой.

– Если бы я могла тебе помочь. Поверь, мне сейчас очень плохо.

– За что ты так меня ненавидела?

Слова слетели с языка сами собой. Со школьных времен прошли годы, но в душе я все еще хочу получить ответ на этот вопрос.

– Я не могу сказать, что ненавидела тебя, Анна.

– Но ты ежедневно издевалась надо мной. Смеялась над тем, как я одета, как разговариваю, над тем, что у меня не знатная семья. Это случалось каждый день, Фиона.

Я изо всех сил сжимаю зубы. Нельзя позволить себе расплакаться.

– Так было до того дня, когда ты решила, что на меня не стоит тратить время. После этого меня перестали замечать. Не только ты, но и все твои подруги. Это было еще хуже. Я ела одна, одна гуляла и заходила в класс. Я стала притворяться, что плохо себя чувствую, только чтобы не ходить в школу. До сих пор помню, как мы сидели с мамой в кабинете, и она объясняла миссис Кристиан, что по утрам у меня болит желудок. Она не понимала, почему я не хочу идти в школу, а я не могла рассказать ей о тебе. Если бы я нажаловалась, вы бы меня распяли.

Фиона закрывает лицо ладонями и качает головой.

– Прости меня.

Я знаю: пора остановиться, но уже не могу сдержаться.

– Потом мама и миссис Кристиан поболтали о том о сем, видимо, хотели сделать вид, что никакого серьезного повода для встречи у них нет. Мама тогда упомянула о желании заказать новые шкафы в кухню.

Я отворачиваюсь и вспоминаю. Вот они стоят в коридоре, а я копаюсь в шкафчике и жду, когда же наконец мама освободится.

– Миссис Кристиан порекомендовала ей Боба Уоллеса, он работал мастером по обучению в деревообрабатывающей мастерской.

Фиона поднимает голову.

– Не может быть. За этого мужчину она вышла замуж?

– Именно. Не будь тебя, моя мама никогда бы не познакомилась с Бобом.

Я вспоминаю, с какой любовью мама смотрела на Боба во время моей последней встречи, когда кормила его спагетти, но поспешно беру себя в руки, чтобы продолжить. Я имею полное право злиться на Фиону, мне не за что ее благодарить.

– Я могу все объяснить, – говорит Фиона. – Я могла бы даже рассказать тебе увлекательную историю о девочке, вечно терзавшейся оттого, что не оправдала надежды матери. – Ее лицо покрывается красными пятнами, и у меня появляется желание перебить ее и заверить, что все в порядке, мне не нужны объяснения. – Но я избавлю тебя от неинтересных деталей, скажу лишь, что злилась на весь мир и мне было очень больно. А как известно, люди, которым больно, стараются сделать больно окружающим.

Я сглатываю ком в горле.

– Представить не могла, что ты страдаешь так же, как и я.

– Мы причиняем боль, чтобы скрыть свою собственную. Однако в той или иной форме она всегда просачивается.

Я стараюсь улыбнуться.

– Тогда твоя просто била фонтаном.

Фиона отвечает легкой ухмылкой.

– Ну, я бы назвала это гейзером.

– Да уж.

– Понимаешь, даже сейчас, когда придумала Камни прощения, я все равно чувствую себя ужасно глупой. Бывают моменты, когда мне кажется, что я не понимаю, о чем говорю.

Теперь я смеюсь совершенно искренне.

– Скажешь тоже. Ты же стала для всех гуру в вопросах прощения, даже написала книгу.

– Да, верно, – вздыхает Фиона. – Я должна парить под небесами от счастья, а на самом деле, стоя перед аудиторией, чувствую себя маленькой девочкой, которая ждет прощения, ощущаю себя самым заурядным человеком, который, как и все остальные, мечтает быть любимым.

На глаза наворачиваются слезы, и я трясу головой.

– Кажется, то же самое говорила Джулия Робертс Ричарду Гиру в конце фильма «Ноттинг-Хилл»?

Фиона смотрит на меня и улыбается.

– Я же говорю, что по-прежнему чувствую себя очень глупой.

Со Дня поминовения прошло уже два дня, а фасад Гарден-Хаус еще украшают американские флаги. Войдя, я сразу вижу Дороти, сидящую в одиночестве за обеденным столом. До ланча еще не менее тридцати минут. И кто посмел повязать ей на шею кухонное полотенце? Я бросаюсь вперед, чтобы сорвать его, а потом отчитать служащих и напомнить им, что у этой женщины тоже есть гордость, но понимаю, что это сделано без злого умысла, за едой Дороти может перепачкать всю одежду. Успокоившись, я вытаскиваю из сумки хлеб и подхожу ближе.

– Чувствую запах хлеба Анны, – произносит Дороти. Сегодня голос у нее веселее, может, время действительно способно творить волшебство? Или к ней заходила Мэрилин?

– Доброе утро, Дороти. – Я наклоняюсь, чтобы обнять ее. Тонкий аромат «Шанель» и обвивающие мою шею руки будят в душе сентиментальные чувства. Может, это связано с тем, что на следующей неделе я уезжаю? Не важно, по какой причине, но сегодня я обнимаю ее особенно нежно. Дороти отстраняет меня, словно ощущая мой настрой.

– С тобой все в порядке, Анна Мария? Садись-ка и рассказывай.

Я опускаюсь на стул и выкладываю все о визите Фионы.

– Я была шокирована тем, что она проделала такой путь, чтобы извиниться.

– Очень мило с ее стороны. Теперь тебе лучше?

– Лучше. Но я бы сказала, что до сих пор не ясно, было ли наше признание во благо или нет. Подумай, изменилась ли наша жизнь к лучшему?

– Дорогая, разве ты так до сих пор и не поняла? Признание сделало нас свободными. Но в следующий раз, когда мы решим обнажить перед кем-то душу, следует быть осторожнее. Чувствительность и ранимость можно демонстрировать только тем, кто способен тебя понять.

Она права. Клаудия Кэмбелл была не лучшей наперсницей. Я невольно думаю о Майкле. Нет, и он не смог меня понять.

– Рада, что ты остаешься оптимисткой.

– А как иначе? Теперь у нас все есть. – Она гладит меня по руке. – А главное, мы обрели себя.

Несколько мгновений я обдумываю ее слова.

– Да, пожалуй. Надеюсь, этого достаточно. Расскажи, как ты живешь, Дороти? Как Патрик?

– Он стал денди. – Она достает из кармана письмо и передает мне.

– Написал любовное письмо? – улыбаюсь я.

– Оно не от Пэдди. Это ответ на отправленные камни.

Мэрилин ее простила! Как чудесно! Замечаю обратный адрес на конверте.

– Нью-Йорк?

– Прочитай. И вслух, пожалуйста. Я с удовольствием еще раз послушаю.

Я открываю конверт.

«Дорогая миссис Руссо!

Я был крайне удивлен Вашим письмом с извинениями. Как видите, я вернул камень, но поверьте, Ваши извинения излишни. Мне жаль, что Вы пронесли через годы чувство сожаления, что мы потеряли связь после той встречи в классе. Я действительно не вернулся в Уолтер-Коэн, и не сомневаюсь, Вы сочли, что ни к чему хорошему это меня не привело. Мне жаль, что Вы так и не узнали, что спасли меня. Прошу простить за банальное выражение, но я вошел в Ваш класс неуверенным в себе юнцом, а вышел мужчиной. Настоящим мужчиной, который мне очень нравился.

То утро навсегда осталось в моей памяти. Вы пригласили меня, чтобы продемонстрировать записи в журнале. Везде стояла одна и та же заглавная буква, обозначающая «неполный курс». В том семестре я ничего не смог завершить. Вы были великодушны ко мне и объяснили, что у Вас, к сожалению, нет выбора, меня неминуемо отчислят.

Сказанное не стало для меня новостью, к тому же весь семестр Вы были ко мне внимательны, звонили, а однажды даже наведались домой. Вы умоляли меня вернуться в школу, даже беседовали с мамой. Чтобы успеть по программе, мне надо было за семестр наверстать все пропущенное. И Вы были просто одержимы мыслью мне помочь. И не только в английском, который преподавали, Вы переговорили и с другими моими учителями. К сожалению, я не стремился облегчить Вам задачу, находил тысячи оправданий, и, стоит заметить, некоторые из них даже не были мной придуманы. Суть в том, что даже Вы не могли дать знания ребенку, появлявшемуся в школе не чаще раза в неделю. Да, мы оба помним тот день, но я не уверен, что Вы знаете, что произошло со мной после.

Прежде чем начать урок, Вы попросили Роджера Фарриса отложить плеер. Он что-то пробурчал и спрятал его под парту. Через полчаса он сообщил, что его плеер пропал. Он уверял, что его украли.

Все стали тыкать друг в друга пальцами, некоторые даже предложили, чтобы Вы нас обыскали. Вы и слышать об этом не желали.

Вы спокойно сказали тогда, что кто-то из нас совершил ошибку, что он потом очень пожалеет, и призвали поступить как должно в этой ситуации. Затем прошли в маленькую комнатку рядом с кабинетом и выключили в ней свет. Вы сообщили нам, что каждый войдет в эту комнату на двадцать секунд и возьмет с собой сумку. Вы были уверены, что тот, кто украл плеер, непременно оставит его там. Все шумели и возмущались тем, что нас заподозрили в воровстве. К тому же не сомневались, что плеер украл Стивен Уиллис – он из бедной семьи, к тому же курит марихуану. Странно, что он пришел в тот день в школу, ведь большую часть уроков обычно прогуливал.

Почему бы просто не обыскать его и избавить всех от унизительного подозрения? Кроме того, он ни за что сам не отдал бы плеер Роджера, не стоило быть столь наивной и думать, будто люди такие хорошие.

Вы тогда настояли на своем. Сказали, что люди по натуре своей добрые, что тот, кто «случайно» взял плеер Роджера, уже пожалел о содеянном.

Неохотно, но мы подчинились. Один за другим мы заходили в темную комнату. Джина Блюмлейн следила за временем и стуком в дверь давала нам знать, что двадцать секунд прошли. К концу урока каждый из нас побывал в темной комнате.

Настал момент истины. Вы вошли, а мы все столпились у двери, чтобы узнать, результативным ли стал Ваш эксперимент. Вспыхнул свет, и все не сразу смогли поверить, что он лежит на полу у шкафа с папками. Плеер Роджера Фарриса. Ученики замерли, но через несколько секунд класс наполнился восторженными возгласами. Всех переполняла радость от вновь обретенной веры в человека.

Что же до меня, то это событие перевернуло мою жизнь. Понимаете, как все и предполагали, именно я взял плеер Роджера, и, разумеется, возвращать не собирался. Я тоже хотел иметь плеер, но мой старик сидел без работы. А Роджер всегда был мразью. Какое мне до него дело!

Однако Ваша вера в доброту человеческой души изменила меня навсегда.

Положив плеер Роджера на пол у шкафа, я вышел из той темной комнаты совсем другим, словно сбросил старую кожу. Вместе с ней ушли мысли о том, что в жизни мне выпала роль жертвы и весь мир мне должен, с меня будто сошел нанесенный годами слой черствости. Впервые у меня появилось чувство, что я чего-то стою.

Теперь Вы понимаете, миссис Руссо, что в Ваших извинениях нет необходимости. После урока я прямиком направился в вечернюю школу и через шесть недель сдал экзамен по программе средней школы. Я понял, что тоже могу быть хорошим, Ваша вера в человека изменила мое сознание. Из мальчишки, который привык слоняться без дела и сетовать на горькую судьбу, я превратился в юношу, не побоявшегося чувства ответственности. Ваш урок повлиял на все поступки, совершаемые мной в дальнейшем.

Хочу, чтобы Вы знали, что тем прекрасным, что есть во мне, я обязан только Вам. Я благодарен, что Вы увидели во мне хорошего человека и помогли им стать.

Искренне Ваш,

Стивен Уиллис,

адвокатская фирма «Уиллис и Бэйли»,

149 Ломбарди-авеню,

Нью-Йорк».

Вытираю глаза рукавом рубашки и поворачиваюсь к Дороти.

– Ты можешь собой гордиться.

– Зажжена еще одна свеча, – шепчет она и промокает глаза махровым нагрудником. – В моей комнате становится светлее, милая.

Задув одну свечу, мы получаем шанс зажечь новую. Накопление опыта – путь проб и ошибок. Чувство стыда и вины смягчают моменты, когда мы проявляем благородство и человечность.

Нам остается только надеяться, что зажженные нами свечи рассеют созданную нами же темноту.

Поддавшись чувствам, я сжимаю руку Дороти.

– Ты потрясающая женщина.

– Да, ты права, – раздается за спиной.

Я резко оборачиваюсь и вижу Мэрилин. Даже не представляю, как долго она стоит здесь.

Дороти выпрямляется и широко распахивает глаза.

– Это ты, Мэри?

Та кивает в ответ.

– Я. – Наклонившись, она целует подругу в лоб. – Кстати, Дотти, твоя комната не стала ярче, она всегда была полна света.

Я возвращаюсь домой в час, ощущая небывалую легкость оттого, что стала свидетелем примирения двух подруг, и довольная тем, что нашла в почтовом ящике письмо от Эр-Джея.

Руки слегка подрагивают, когда я вскрываю конверт.

«Дорогая Анна!

Спасибо за твое письмо. Честно говоря, не был уверен, что ты мне напишешь. Тебе вовсе не нужно извиняться. Ничего удивительного, что такая эффектная женщина, как ты, связана серьезными отношениями. Я ценю твою честность.

Я прохожу в кухню, не отводя глаз от словосочетания «серьезными отношениями». Ведь их больше нет. Теперь я могу встречаться с тобой, Эр-Джей, и не испытывать чувства вины!

Надеюсь, в следующий раз, если окажешься неподалеку от «Мерло», заедешь к нам с твоей мамой – или без нее – или со своим другом. Клянусь, на этот раз я буду вести себя по-джентльменски. А если в твоей жизни что-то изменится, я всегда готов стать первым и единственным в твоей бальной книжке.

Твой Эр-Джей».

Опираюсь локтями на столешницу и перечитываю письмо. Эр-Джей, безусловно, увлечен той женщиной, какой меня считает. Ему неизвестна правда о моем прошлом, и я не собираюсь ничего ему рассказывать, наученная опытом того, что мне довелось пережить. Он, как и все, будет в ужасе от меня настоящей.

Мне очень хочется увидеть Эр-Джея, но могу ли я вернуться такой, какой хочу? Стоит ли начинать отношения, похожие на те, какие были с Майклом и Джеком, опять прятать своих демонов за железной дверью? На ум приходят слова Джека: «Неудивительно, что тебе так просто расстаться со мной, Анна. Мы никогда по-настоящему и не были вместе».

Нет. Повторяться не стоит.

Я вскакиваю и несусь к столу, беру ручку, бумагу и пишу:

«Дорогой Эр-Джей!

В моей бальной книжке нет ни одного имени.

Нежно обнимаю,

Анна».

Глава 39

Бак в моей машине полон, а масло я поменяла на прошлой неделе, после обеда с Дороти и Мэрилин. У двери стоят два чемодана и сумка, набитая протеиновыми батончиками, пакетиками с орешками, фруктами и бутылками с водой. Все готово для путешествия в Мичиган, я отправляюсь завтра утром.

Я уже крепко сплю, когда в два часа ночи раздается звонок.

– Анна, его нет!

Господи, Боб умер. Я сажусь в кровати.

– Сочувствую, мама, но что случилось?

– Я поднялась наверх в ванную, а его нет в комнате. Его нет нигде! Он ушел, Анна. Я искала его на улице, но его нет!

Я тяжело вздыхаю. Слава богу, он не умер. Я считаю, что смерть Боба даст маме возможность начать новую жизнь, но она, в отличие от меня, смотрит на это по-другому.

Мама начинает что-то говорить мне так быстро, что я почти ничего не разбираю, улавливаю лишь: «Никак не найду» и «Везде искала».

– Успокойся, мама, с ним все будет хорошо, – говорю я, но сама в это не верю. Боб беспомощен, как младенец, а учитывая близость леса, озера и низкие ночные температуры…

– Я уже к тебе еду. Звони в полицию. Не волнуйся, мы его найдем.

Мама вздыхает.

– Какое счастье, что ты приедешь.

Наконец-то ее дочь будет рядом в те моменты, когда нужна ее помощь. А сейчас помощь необходима, чтобы найти мужа.

Я звоню на домашний телефон каждые полчаса, но слышу лишь автоответчик.

Я уже в десяти милях от Мичигана, когда мама наконец отвечает.

– Полиция его нашла. Он прятался в лодке.

В лодке. В его старой рыбацкой лодке, на которой мы катались в прошлом месяце. Я невольно вспоминаю тот день. Боже, даже лучшие мои намерения оборачиваются проблемами.

– Мама, дорогая, как он?

– Очень замерз. Он лежал на дне прямо в скопившейся там ледяной воде. Приехал фельдшер, хочет забрать его в «Мансон» для обследования. Я против, он уже и так достаточно настрадался в больницах. Я накормила его горячей кашей и уложила в постель.

– Я буду у вас часам к семи.

– Приготовлю тебе ужин.

– Нет, мама, не стоит. Я все привезу с собой.

– Солнышко, я настаиваю. Да, и еще, Анна.

– Слушаю.

– Спасибо тебе. Ты не представляешь, как я рада, что ты у меня есть.

До самого Мичигана я думаю о последних словах мамы. Наверное, я слишком глупа и не могу усвоить урок судьбы, после всех потерь в жизни. От этих мыслей по телу пробегает дрожь, но я должна себя заставить. Иного пути у меня нет. Необходимо принести извинения еще двоим людям, пока я опять не опоздала, – сыну и дочери Боба.

С Энни и Бобом-младшим я никогда не встречалась. Когда их отец познакомился с мамой, они были уже взрослые. Не представляю, кто рассказал им о моем обвинении, но они знают. Мама говорила, что они редко общаются с Энни и Младшим. Я предполагаю, что по моей вине они отдалились друг от друга. Наша прежняя соседка миссис Джейкобс рассказала всем в округе, конечно, люди долго обсуждали такое громкое событие. Должно быть, и бывшая жена Боба в курсе. Неужели она так жестока, что рассказала собственным детям? Скорее всего.

Я смотрю вперед на бесконечную трассу А-57.

Энни, старшей, наверное, под пятьдесят, не намного моложе мамы. Летом 93-го она уже была замужем и жила в Висконсине. Младший, кажется, учился в колледже.

Приедут ли они одни или захотят привезти семьи? Не представляю, какой вариант был бы для меня предпочтительнее: выслушать их гневные речи в присутствии свидетелей или без них?

От таких мыслей меня начинает подташнивать. Я прибавляю звук на айподе и слушаю песню «Лайфхаус». «Я прошел полпути, но все еще иду…» Они поют будто обо мне. Я проделала лишь полпути, извинилась еще не перед всеми. Позади нелегкий путь, но впереди еще долгая дорога. Я смогла приподнять капюшон плаща, ставший для меня завесой тьмы, но воротник все еще давит мне на шею.

Откидываюсь на подголовник и продолжаю размышлять. Смогу ли я посмотреть им в глаза? Я бы на их месте испытывала лютую ненависть к человеку, посмевшему обвинить отца в сексуальном домогательстве. Пожалуй, я презирала бы их больше, чем сам отец. Никакие извинения, даже самые искренние, не в состоянии изменить прошлое.

Я могу постараться сгладить ситуацию, объяснить им, что была маленькой девочкой, мечтавшей лишь о том, чтобы родители помирились. Могу даже сказать правду, но беда в том, что до сего дня я не уверена, что то прикосновение Боба было случайным.

Возможно, я надумываю, пытаясь себя защитить. Нет, если я ступила на этот путь, надо принять на себя все сто процентов вины. Не пятьдесят и не девяносто девять. А я твердо решила, что пройду весь путь до конца.

Солнечный диск уже почти исчез за озером, когда я подъезжаю к дому мамы. Я выключаю двигатель и сразу замечаю на крыльце ее фигурку, словно она провела там весь день в ожидании. Если бы я не знала, то решила бы, что Альцгеймер именно у нее. Волосы неаккуратно убраны в хвост, на носу старомодные и слишком большие для ее лица очки. Куртка расстегнута, из-под кофты торчит футболка. Издалека она похожа на двенадцатилетнюю девочку.

Я вспоминаю, как люди часто принимали нас за сестер. Мысль приходит мне в голову быстрее, чем я успеваю ее прогнать. Не сходство ли мамы с ребенком привлекло к ней Боба?

– Мама! – бросаюсь я к ней.

Она смотрит так, будто поражена моим приездом.

– Анна. – Мама бежит мне навстречу по мокрой траве и обнимает крепко, почти неистово.

– Как он?

– Спит весь день, изредка просыпаясь. – Она прикрывает рот ладонью. – Как я могла быть такой беспечной? Я же столько раз собиралась повесить на дверь колокольчик. Ты бы его видела, Анна. Он промок до нитки, дрожал, как бездомный щенок.

Я беру мамино лицо в ладони, словно это она мой ребенок.

– С ним все в порядке. И ты не виновата, мама. Он нашелся, он дома.

Я задумываюсь о метаморфозах маминой жизни. Все, кого она любит, покидают ее, оставляя гадать, где они и что с ними происходит.

Последний раз я ночевала в этом доме двадцать два года назад. Интересно, смог ли бы он когда-то стать мне родным?

Я стою на пороге их крохотной спальни и слушаю, как мама поет Бобу ту же песню, что пела мне в детстве.

– Я перекинусь, словно мост через реку, через пучину твоих проблем…

Она поет хрипло и немного фальшиво. В горле встает ком. Мама склоняется над Бобом, гладит по голове и целует в щеку. На тумбочке я замечаю фотографию в рамке.

– Что это? – интересуюсь я.

– Его любимый снимок, – отвечает мама.

Я беру в руки тяжелую дубовую рамку – мы с Трейси на берегу озера. Стоим спиной к объективу и смотрим в него через плечо с таким выражением лица, словно спрашиваем: «Что надо?» После того как Боб сфотографировал нас, мы сразу отвернулись. Я внимательно вглядываюсь в снимок. Мой купальник с левой стороны чуть задрался и наполовину обнажил ягодицу, белая кожа контрастирует с загорелой ногой.

Я ставлю рамку на место, и сердце вновь сжимается от подозрений. Почему он любил именно эту фотографию, да еще поместил ее на прикроватную тумбочку?

Я вновь прогоняю назойливые мысли. То лето я все дни проводила в купальнике, в чем еще Боб мог меня сфотографировать?

Выключаю свет и вспоминаю, что говорила недавно Мэрилин: «Простить не означает забыть». Но, боюсь, в моем случае одно без другого невозможно. Если я хочу простить, то обязана забыть.

* * *

Мы с мамой сидим на веранде и пьем лимонад. Холодный вечерний воздух доносит до нас стрекотание сверчков и кваканье лягушек. Она зажигает свечу, отпугивающую комаров, и рассказывает мне о шикарных домах, которые убирает.

На несколько минут мама уходит, чтобы посмотреть, как там Боб. Вернувшись, она улыбается мне и спрашивает:

– На чем мы остановились?

На чем? Она словно стремится наверстать все те упущенные годы, когда я отказывалась с ней видеться. Сейчас ее любовь ко мне стала сильнее, чем прежде, и она простила мне жестокий поступок. Разве это не пример того милосердного прощения, о котором говорила Фиона?

– Мама, я хотела бы извиниться.

– Милая, довольно. Мы много лет назад тебя простили.

– Нет. Я опоздала принести свои извинения Бобу. – Я замолкаю и перевожу дыхание. – Я хочу извиниться перед его детьми.

Несколько секунд мама смотрит на меня, не произнеся ни слова.

– Анна, не надо.

– Прошу тебя, мама. Я много думала о том, как они росли вдали от отца. И все по моей вине.

– Почему ты так в этом уверена, милая?

– Ты можешь договориться о встрече с Энни и Младшим? Пожалуйста.

Пламя свечи подчеркивает морщины на ее лице.

– Они уже давно не дети. Может, лучше не открывать банку с пауками? Ты уверена, что хочешь этого?

Нет, совсем не уверена. Признаться, я бы с удовольствием до конца жизни не встречалась с детьми Боба, но не могу. Я обязана сделать это для них и для человека, чью жизнь разрушила.

– Да, мама. Прошу тебя, мне это очень нужно.

По ее лицу пробегает тень.

– А если они не захотят приехать?

– Скажи, что это срочно и очень важно. Скажи все, что считаешь необходимым. Я должна извиниться перед ними, в противном случае я не прощу себе это малодушие.

– Когда?

– Лучше в субботу. Пожалуйста.

Мама кивает, наверняка думает о том, что я надеюсь получить избавление от чувства вины. Она ошибается, сейчас я думаю о том, что дети смогут облегчить душу Боба.

Глава 40

Пока мама моет вишню для пирога, я усаживаюсь на табурет у стойки и заставляю себя откусить кусочек сэндвича с тунцом. Через несколько секунд я в сотый раз за утро смотрю на часы. Они будут здесь через три часа. Откладываю сэндвич и поворачиваюсь к маме. Она стоит у раковины в белых капри и кофте без рукавов.

– Ты чудесно выглядишь, мама.

Она смотрит на меня и улыбается.

– Я надеялась, что тебе понравится.

– И мне нравится. – Я оглядываю аппетитную основу для пирога, только что извлеченную из духовки. – Ты ведь всегда любила печь, верно?

– Я не делала ничего особенного, как ты в Новом Орлеане. Фруктовые пироги, печенье, булочки – все, что готовила моя мама.

Она убирает упавшую на лицо прядь волос.

– Надеюсь, мой пирог им понравится. Однажды они приезжали к нам на Рождество, и Стейси – жена Младшего – съела целых два куска. – Она поднимает голову и смотрит на часы над плитой. – Энни планировала выехать из Висконсина в восемь, значит, ее надо ждать около трех. Младший обещал быть приблизительно в это же время. На ужин приготовлю запеканку со спагетти и, конечно, салат. – Мама говорит быстро, не заботясь о паузах. Я замечаю, что руки ее немного дрожат.

– Ма, ты в порядке?

Она поднимает на меня глаза.

– Честно? Я в ужасном состоянии. – Она перекладывает ягоды в миску и бросает дуршлаг в раковину. Лязгающий звук заставляет меня вздрогнуть.

Я подхожу к маме и обнимаю ее за плечи.

– В чем дело?

Она качает головой.

– Понимаешь, они давно не видели Боба, даже не представляют, с чем им предстоит столкнуться. А Энни? Бедняжка сейчас переживает очередной развод. Она так грубо разговаривала со мной, когда я позвонила и попросила приехать, будто я виновата во всех ее проблемах.

– Прости, мама. Это все из-за меня.

Она косится на дверь комнаты, где прилег подремать Боб, и понижает голос, словно он может услышать нас и понять, о чем разговор.

– Я сказала ей, что, может, они увидятся в последний раз.

Закрываю глаза и вздыхаю. Вполне возможно, мама права. Боб не произнес ни слова с того дня, как его вытащили из воды в среду. И простуда его не проходит, ему становится только хуже. Господи, я опять чувствую себя виноватой. Он мог и не отправиться к лодке, не приди мне в прошлом месяце в голову мысль покататься по озеру.

– Прости меня, ма. У тебя и так много проблем, а я тебе подбрасываю новые.

Она сжимает мою руку и молчит, такое впечатление, что у нее нет сил говорить на эту тему.

– Младший, как всегда, был вежлив, но не могу сказать, что он воспринял мое предложение с радостью.

– Я причинила всем вам столько вреда.

Впервые мама реагирует на мои слова по-другому.

– Да, это верно. Мы все это понимаем. Надеюсь, сейчас не будет слишком поздно и Боб узнает детей.

У меня сжимается сердце. Я опять совершила ошибку. Мы с мамой обе страдаем от предчувствия, что наши мечты так и останутся нереализованными.

Мама высыпает на вишню чашку сахара.

– Только бы Боб смог понять, что он прощен!

Прощен? По телу пробегают мурашки. Странно, что моя мама говорит о прощении. Как может ждать прощения человек, который не совершал ничего плохого?

* * *

Она не отходит от окна и каждую минуту смотрит на часы. В 2:40 к дому подъезжает минивэн.

– Энни, – тихо говорит мама и достает из кармана помаду. – Выйдем ее встретить?

Сердце падает в пятки. Я выглядываю в окно и вижу, как из машины выходит женщина средних лет. Она высокая, с распущенными седеющими волосами до плеч. Открывается другая дверь, и появляется девочка-подросток.

– Она привезла Лидию, – говорит мама.

Меня захлестывают совершенно разные эмоции – от грусти до ужаса и неожиданной радости. Эта женщина способна меня уничтожить, и вполне заслуженно.

Следом к дому подъезжает белый пикап, напоминающий машину Эр-Джея. Мне становится немного легче оттого, что, независимо от исхода сегодняшней встречи, я смогу увидеть его в понедельник. Я расскажу ему обо всех муках, связанных с прошлым, и начну жизнь с чистого листа. Не знаю почему, но уверена, что Эр-Джей меня поймет.

Энни и Лидия смотрят на машину и ждут: видимо, их совместный с братом приезд четко спланирован.

Мне не хватает воздуха, и я несколько раз глубоко вдыхаю его полной грудью, затем оглядываю комнату и подхожу к Бобу, сидящему в велюровом кресле – нам с мамой удалось вытащить его из постели еще утром. Я причесала его, а мама гладко выбрила. Он не спит, но не обращает никакого внимания на газету, предусмотрительно положенную мамой ему на колени. Бобу больше нравится разглядывать свои очки для чтения. Он вертит их в руках и поднимает, взяв за одну из дужек.

Я перекладываю газету на столик и приглаживаю вихры на голове Боба, он кашляет, и я протягиваю ему платок.

– Как приятно вас всех видеть, – говорит мама, открывая дверь.

Они заходят, и в маленькой комнате сразу становится душно. У меня появляется желание поскорее сбежать.

– Спасибо, Сьюзен, – отвечает мужчина, и я вздрагиваю от звука его голоса.

Повернувшись, я вижу перед собой Эр-Джея.

Глава 41

Сначала я не вполне понимаю, что происходит, что здесь делает Эр-Джей. Как он меня нашел? Улыбнувшись, я делаю шаг к нему, но выражение его лица заставляет меня застыть на месте. Он оказался сообразительнее меня и уже сложил воедино все части головоломки.

Бог мой! Эр-Джей и есть Роберт Джуниор. Боб-младший. Сын Боба.

– А ты Анна. – Это не вопрос. Взгляд его становится печальным. – Бог мой. Мне жаль.

– Эр-Джей, – киваю я, не зная, что еще сказать. Он понял, что я та, кто обвинил его отца в сексуальном домогательстве. Через несколько минут он узнает правду, но пока я не могу ничего объяснить.

Эр-Джей скрещивает руки на груди, прикрывает ладонью рот и смотрит на меня, качая головой.

– Нет, этого не может быть. – Печаль в его глазах разрывает мне сердце.

– Вы знакомы с Младшим? – удивляется мама.

У меня сжимается горло, я не могу ответить, но обязана кивнуть, чтобы она не повторила свой страшный вопрос. В голове крутятся мысли. Как я сразу не поняла? Он вырос в пригороде Детройта, родители развелись, когда он учился в колледже, отца он так и не смог простить – за что? Тогда мне было неловко задавать такой вопрос, но теперь я знаю ответ. Много лет Эр-Джей считал отца чудовищем.

Мама представляет меня Энни, а Эр-Джей подходит к креслу, в котором сидит отец.

Я пытаюсь уловить в глазах Энни хоть каплю теплоты, но вижу лишь неприступный лед. Я протягиваю руку для приветствия, отмечая, как сильно она дрожит. Энни небрежно ее пожимает и отворачивается, даже не потрудившись познакомить меня с дочерью. Приходится мне сделать это самой.

– Я Анна, – говорю худенькой девочке, одетой в джинсовые шорты и маечку на тонких бретельках.

Она кашляет – звуки напоминают глухой кашель Боба – и отвечает:

– Лидия.

Она не сводит с меня глаз. Считается, что дети видят людей такими, каковы они на самом деле. Это неправда. Лидия смотрит на меня так, будто я звезда, а не человек, разрушивший ее семью.

Энни разглядывает сидящего в кресле отца, но не пытается подойти ближе. Я нахожу в себе силы и беру ее за руку.

– Я попросила маму пригласить вас сюда, – говорю громко, чтобы Эр-Джей тоже меня услышал. – Я должна сделать признание.

– Принесу вам что-нибудь попить, – суетится мама. Она улыбается так, словно гости собрались на праздник, но от меня не скроешь дрожь в ее голосе. Она перепугана. – У меня есть холодный чай, лимонад. Лидия, может, ты хочешь колы?

Девочка открывает рот, но ее останавливает мать.

– Давайте скорее с этим покончим, – говорит Энни, словно уже знает, зачем все здесь собрались и в чем я хочу признаться. – Нам еще ехать обратно. – Она поворачивается к дочери: – Иди лучше погуляй.

Они собираются вернуться домой? Но до Мэдисона семь часов езды на машине. Нет, должно быть, они сняли номер в мотеле или переночуют у Эр-Джея. Я вспоминаю, как мама готовилась к их приезду, попросила меня переночевать на диване, чтобы у Энни была отдельная спальня. Я помогла маме перестелить белье и поставила на комод срезанные ею в саду пионы. Еще одно разочарование для женщины, которой так хотелось быть принятой родными мужа. Возможно, прав был мой отец, когда говорил, что, получив ключ к счастью, не стоит ждать многого…

Энни опускается на диван, мама пристраивается на подлокотник кресла рядом с Бобом. Для Эр-Джея мама принесла с кухни тяжелый дубовый стул.

Я достаю два мешочка с камнями и кладу на журнальный стол.

– Я должна извиниться, – начинаю я. – Первый раз я приехала сюда месяц назад, надеясь помириться с вашим отцом. Понимаете, когда мне было тринадцать лет – я была почти ровесницей Лидии, – по ошибке приняла случайное прикосновение за домогательство. Я солгала.

Я впервые произношу это слово. Оговорка или я действительно готова признаться во лжи? Пожалуй, я и сама не знаю, как все было на самом деле, но сегодня хочу назвать это ложью. Не имея доказательств, я больше ни на что не имею права рассчитывать.

– Вы слышали о Камнях прощения? Я уже отдала их маме и вашему отцу, а эти приготовила для вас.

Эр-Джей упирается локтями в колени, обхватывает голову и смотрит в пол. Энни продолжает сидеть молча, но переводит взгляд на Боба. Он дремлет в своем кресле, положив голову на подушку. Очки для чтения съехали набок.

Ожидание для меня мучительно.

– Я надеялась, что после того, как передам вашему отцу камни, боль моя утихнет хотя бы немного. Не могу сказать, что мы помирились по-настоящему, поэтому я хочу извиниться и перед вами.

Я вытаскиваю камушек из первого мешочка и делаю шаг.

– Энни, пожалуйста, прости меня за то зло, что я причинила тебе и твоей семье. Я понимаю, многого уже не вернуть, поскольку время потеряно, но поверь, мне очень стыдно.

Она смотрит на камень в моей ладони и молчит. Боже, она отказывается его принять. Мне не за что ее винить. Я уже собираюсь убрать руку, когда она тянется и берет камень. На мгновение наши взгляды встречаются. Энни кладет камень в карман.

– Спасибо, – произношу я. Но дело еще не завершено, это лишь первый шаг. Она приняла камень, но он может не вернуться ко мне с письмом, дарующим прощение.

И все же я рада, что начало положено.

Я подхожу к Эр-Джею.

Он не поднимает на меня взгляда. Я смотрю на него сверху вниз, сожалея, что не могу погладить эти растрепанные темные кудри. Ладони его сложены, словно для молитвы. На секунду мне кажется, что это молитва за спасение моей души. Эр-Джей великодушный человек, а я грешница. Как можно было надеяться, что мы когда-то станем парой?

Господи, прошу, помоги мне! Помоги помириться с ним. Сегодня у меня были благие намерения смягчить их сердца и дать возможность простить отца, но все изменилось. Я поняла, что люблю этого мужчину и очень хочу быть им прощенной.

– Эр-Джей, – говорю я дрожащим голосом, – прости меня. Возможно, для меня и не найдется места в твоем сердце, но в нем не может не быть места для отца. – Я протягиваю ему камушек. – Прими его, как символ моего раскаяния. Если бы я могла вернуть прошлое…

Он поднимает голову и впивается в меня взглядом. У него красные глаза. Рука тянется вверх, и по моему телу растекается тепло.

Звук я слышу прежде, чем могу сфокусироваться на изображении. Камни разлетаются по комнате. Я сжимаюсь и закрываю глаза, пытаясь сдержать слезы. Эр-Джей встает со стула и идет к двери.

– Младший! – кричит ему вслед мама.

Хлопает входная дверь, я подхожу к окну и вижу, как он быстрым шагом направляется к машине. Нет, я не могу поз волить, чтобы все так закончилось. Он должен меня понять.

– Эр-Джей! – кричу я и бросаюсь на крыльцо. – Подожди!

Когда я выбегаю из дома, его машина уже выезжает на дорогу. Я смотрю, как поднятая колесами пыль оседает на гравий, и вспоминаю сцену из прошлого, когда плакала мама, а я сидела и смотрела на мелкие камни, летевшие из-под колес машины моего отца.

На часах уже четыре, когда мы вчетвером садимся за стол. Боб спит в кровати, когда готовы спагетти, но Энни настаивает, что его лучше не будить. Я вижу, как просветлело лицо мамы, похоже, напряжение сказалось на всех в этом доме, в том числе на Бобе. Ему было бы нелегко сидеть за этим столом. Мама хочет уберечь его от тяжких испытаний для чести и достоинства.

Мы молча ковыряем вишневый пирог, только делаем вид, что едим. Я, например, раскладываю ягоды на тарелке. Проглотить кусок не могу, горло словно сжали тиски. Я способна сейчас думать только об Эр-Джее и разочаровании в его взгляде.

Энни молчалива, как и я. Мама старается разрядить обстановку, предлагая еще пирога и мороженого.

Как мы могли предполагать, что вшестером спокойно сядем за стол, откроем бутылку вина, будем болтать и веселиться? Это же невозможно. Дети Боба мне не брат и сестра, они не обязаны меня понимать и прощать. Мне странно даже то, что Энни все еще с нами. Может, причина в том, что ей неловко за реакцию брата или стало жаль мою маму, ведь она так готовилась.

Слава богу, Лидия не может долго молчать. Она рассказывает о своей трудной борьбе с бронхитом, лошадке по имени Сэмми и лучшей подруге Саре.

– Сара умеет делать сальто назад, она занимается гимнастикой, а я пока только вперед. Я покажу тебе, Анна, если хочешь.

Я благодарно улыбаюсь девочке. Хорошо, что она еще маленькая. Знай Лидия, сколько боли я причинила ее матери…

– Очень хочу, – говорю я, откладывая салфетку. – Давай посмотрим, чему ты научилась.

– У вас пять минут, – говорит Энни. – Нам надо ехать.

– Но мне надо попрощаться с дедушкой.

– Давай живо.

Мы с Лидией выходим из кухни, и я слышу за спиной мамин голос:

– Еще кусочек, Энни? И кофе?

– Ты так любишь дедушку? – спрашиваю я, когда мы выходим на веранду.

– Очень, но видела его только два раза. – Лидия надевает желтые шлепки. – Мне всегда хотелось, чтобы у меня был дедушка.

Господи, и у нее я украла Боба. По моей вине и сам Боб был лишен радости общения с внуками. Лидия прекрасно исполняет элемент и возвращается в исходную позицию. Я хлопаю в ладоши и смеюсь, хотя на сердце у меня сейчас совсем другое. Я постоянно думаю о том, скольким людям я испортила жизнь.

– Браво! Тебе надо хорошенько подумать об Олимпийских играх – 2020.

Лидия кашляет и надевает шлепки.

– Спасибо. Вообще-то я хотела создать танцевальную группу. Через два года я уже буду в старших классах. А мама хочет, чтобы я играла в футбол, но я его не люблю.

Я смотрю на милого, беззаботного ребенка с тонкими длинными ногами и намечающейся грудью. Как она прекрасна. Интересно, когда же к нам начинает прилипать все дурное и панцирем закрывает эту первозданную красоту?

– Слушай себя, – говорю я ей, – и это будет правильно. – Я беру ее за руку. – Пойдем, ты попрощаешься с дедушкой.

Боб лежит в кровати на пледе. Розовая кожа блестит, волосы растрепаны, и он похож на ребенка. У меня сжимается сердце. Заслышав кашель Лидии, он открывает глаза.

– Прости, дедушка, – говорит она, забирается на кровать и устраивается рядом.

Он обнимает ее и прижимает к себе, а она льнет к нему всем своим худеньким тельцем.

Я протягиваю Лидии любимую деревянную головоломку Боба и целую ее в щеку. Он переводит взгляд на меня, и я вижу, что он меня узнал. Затем глаза становятся мутными, и он принимается разглядывать головоломку.

– Смотри, – говорит ему Лидия, указывая на кусок самолета. – Это должно быть здесь.

Я поворачиваюсь к двери, чтобы выйти, и вижу на пороге Энни. Она заходит и смотрит на кровать, на лежащего отца и дочь.

Внезапно она мрачнеет и бросается вперед.

– Отойди от него! – кричит она и хватает дочь за руку. – Сколько раз я говорила тебе…

– Энни, – перебиваю ее я, – не волнуйся, я же сказала тебе…

Слова застревают в горле, когда я вижу ее искаженное болью лицо. Она внимательно смотрит прямо мне в глаза. Ты сама пережила это? Сексуальное домогательство?

Нет необходимости произносить это вслух, она читает вопрос в моих глазах. Стоя в другом конце комнаты, я вижу ужас в направленном на меня взгляде и не могу не заметить легкий кивок.

Глава 42

Я лежу в гостевой спальне и смотрю в потолок. Теперь все постепенно обретает смысл. Проблемы Энни в общении с мужчинами, нежелание видеться с отцом – так было еще до моего появления. Она хранила эту тайну всю жизнь, и тут появилась я и вытащила ее на свет. Да еще и принесла извинения. Теперь мне все ясно.

Сердце начинает биться чаще. Меня охватывает чувство облегчения, смешанное со страданием. Все эти годы я была права. Я не сделала неверных выводов. Я могу вернуться в Новый Орлеан и восстановить репутацию! Я могу сказать маме, что никакой ошибки не было! Я отправлю письмо Эр-Джею, нет, я поеду в винодельню и объясню ему, что не была эгоистичным ребенком, разрушившим жизнь его отца.

Но Энни уехала, мне могут не поверить. Ведь доказательств нет. Вдруг я приняла случайное подергивание головы за кивок и подтверждение своей правоты? Я переворачиваюсь и кладу руку на подушку. Не могу же я провести остаток жизни в размышлениях над тем, что же произошло? Это единственный шанс доказать Эр-Джею – и самой себе, – что я не ошибалась.

Я подскакиваю и сажусь в кровати. Да, у меня нет доказательств, но я точно знаю, где их найти.

Полумесяц оставил серебряный след на поверхности озера. Я бегу по склону, и босые ноги скользят по мокрой траве, луч света от фонаря подпрыгивает, как шустрый заяц. Дрожа от нетерпения, я переступаю через борт лодки, подпираю фонарь спасательным жилетом и достаю ящик со снастями.

Маленький ключик не хочет заходить в проржавевшее отверстие. Я даже пытаюсь сорвать скобу, но это бесполезно.

Я поправляю волосы и бессильно вздыхаю. Внезапно на дне я замечаю старую отвертку. Прижав короб коленом, я подсовываю отвертку под скобу и тяну изо всех сил.

– Открывайся же, – бормочу я. Бесполезно.

Я смотрю на ящик и принимаюсь разговаривать с ним, как с живым.

– Что же ты скрываешь? – Ударяю по нему кулаком. – Журналы с девочками? Детское порно? – Шипя от натуги, я пробую еще раз вставить ключ в замок. Удивительно, но на этот раз он входит легко, будто смазан маслом.

Я поднимаю крышку, и в нос ударяет запах плесени и табака. Я беру фонарь, уверенная, что найду то, что и предполагала, но в ящике пусто. Нет даже крючков и грузил, лишь открытая красная пачка «мальборо» и колода карт. Подняв пачку, я замечаю потрепанный пакет из-под сэндвича со струнным замком. Я направляю свет фонаря в нутро ящика и с трудом перевожу дыхание. Пакет плотно закрыт. Что в нем? Наверняка порнографические фотографии из журналов.

У меня начинает кружиться голова, мне кажется, что я могу потерять сознание. Порнография, я в этом уверена. Возможно, даже письменное признание. Это же мое спасение!

Я лихорадочно тереблю пальцами пакет, но внезапно замираю. Слова Дороти доносятся до меня так отчетливо, словно она сидит рядом. «Учись жить с неопределенностью. Неизвестность – душевный комфорт для глупцов».

Я обращаю глаза к пакету и шепчу:

– Нет. Я так устала от двусмысленности.

Я смотрю на серую гладь озера и думаю об Эр-Джее. Этот ящик поможет мне восстановить репутацию. Эр-Джей узнает правду и меня простит. Но он не сможет простить отца. Эта рана никогда не затянется.

Я закрываю лицо руками. Фиона права, мы лжем по двум причинам: чтобы защитить себя или других. Болезнь Альцгеймера сделала Боба безобидным стариком, от него не надо никого защищать. Но в защите нуждаются те, кто его любит, и я обязана принять их правду.

Я захлопываю крышку. Истина никому не нужна. Ни Эр-Джею, ни маме, ни моим прежним поклонникам и работодателям. Она не нужна даже мне. Я научусь жить с неизвестностью.

Я навешиваю замок и закрываю его. Быстро, чтобы не передумать, снимаю маленький ключик с кольца и бросаю подальше в озеро. Он несколько секунд держится на поверхности, а потом медленно погружается под воду.

Глава 43

Следующие четыре дня я оплакиваю потерю Эр-Джея, его дружбы и всего того, что успела себе напридумывать. Я скорблю, видя, как утекает жизнь из человека в соседней комнате, в то время как женщина, всегда находящаяся рядом, пытается продлить его дни, обеспечив комфорт и спокойствие. Я оплакиваю те два десятилетия, проведенные без мамы и с верой в то, что мой отец супергерой.

Попутно я прихожу к выводу, что, в сущности, люди мало чем отличаются друг от друга. У всех нас есть недостатки, мы полны страхов и отчаянно нуждаемся в любви, все мы глупцы, стремящиеся к успокаивающей уверенности. Я скорблю.

В половине пятого утра меня будит мама.

– Его больше нет.

На этот раз я понимаю ее без объяснений. Боб умер.

Удивительно, сколько нового можно узнать о человеке на похоронах и понять, какое количество оставшихся без ответов вопросов будет погребено вместе с ним. На похоронах моего отца два года назад выяснилось, что папа хотел быть летчиком, но это так и осталось мечтой, хотя мне непонятно почему. Сегодня, стоя у могилы Боба, я узнаю от его товарищей, что он был членом Общества анонимных алкоголиков и вырос в детском доме, что в пятнадцать лет убежал оттуда и год бродяжничал, прежде чем его приютил владелец ресторана, дал ему работу и комнату. Ему потребовалось шесть лет, но он все же закончил колледж.

Что заставило его в пятнадцать лет покинуть детский дом и уйти на улицу? С какими демонами в душе он боролся с помощью программы Двенадцати ступеней? С алкоголизмом или чем-то более серьезным?

Я пожимаю мамину руку и склоняю голову, когда священник начинает читать молитву о прощении грехов покойного. Исподтишка я кошусь на застывшего с суровым лицом Эр-Джея, стоящего рядом с мамой с другой стороны, и закрываю глаза. Господи, прости Боба и меня. И, пожалуйста, смягчи сердце Эр-Джея.

Священник осеняет гроб крестным знамением, и он медленно опускается в землю. Все постепенно расходятся. К маме подходит мужчина и приносит соболезнования.

– Ваш муж был хорошим человеком, – говорит он.

– Самым лучшим, – отвечает мама. – И он будет вознагражден.

Если бы здесь была Дороти, ей понравились бы эти слова. Надежда подсказывает, что он будет вознагражден, но вера знает, что этого не случится.

Я обнимаю маму и направляюсь к машине. Надо дать маме возможность несколько минут побыть наедине с тем, кто был любовью всей ее жизни.

Задумавшись, я неожиданно сталкиваюсь лицом к лицу с Эр-Джеем. На нем темный костюм и белая рубашка. На несколько мгновений наши взгляды встречаются, но я ничего не могу прочитать в его глазах. Знаю только, что в них нет того презрения, что было неделю назад, может, оно сменилось тоской и разочарованием? Похоже, он тоже скорбит обо всех тех потерях, что выпали на его долю за столь короткое время.

Я смотрю на него, не в силах оторваться, и чувствую, как рука обнимает меня за талию. Вздрогнув, я оглядываюсь и вижу Лидию. Она утыкается лицом мне в грудь и дает волю рыданиям.

– Милая моя. – Я целую ее в макушку. – Что случилось?

Тоненькие ручки сжимаются еще крепче.

– Я убила его.

– О чем ты говоришь? – Я отстраняюсь от нее, стараясь заглянуть в глаза.

В голове всплывает брошенная ее матерью фраза: «Отойди от него!»

Я глажу Лидию по голове.

– Не беспокойся, милая, ты не сделала дедушке ничего плохого.

– Откуда ты знаешь? – хлюпает носом Лидия.

Я сглатываю ком и отвечаю:

– Потому что это сделала я. Твой дедушка прятался в лодке, потому что незадолго до этого дня я решила покатать его по озеру. Его нашли только утром, замерзшего и промокшего. После он заболел и уже не поправился.

Я наклоняюсь и нахожу на земле два маленьких камушка. Один я оставляю себе, второй протягиваю Лидии, и мы вместе возвращаемся к могиле Боба.

– Если ты думаешь, что совершила плохой поступок, извинись. Вот так. – Я подношу камень ко рту и шепчу слова прощения.

Лидия смотрит на меня скептически, но все же подносит руку с камушком к губам.

– Дедушка, прости, что я заразила тебя бронхитом. Хотя, может, это и правда все из-за Анны, ведь она взяла тебя на прогулку по озеру.

Я не могу сдержать улыбку.

– Теперь досчитаем до трех и бросим камни в могилу. Тогда дедушка будет знать, что мы просим у него прощения. Раз. Два. Три.

Камушек Лидии падает на крышку гроба, а мой на земляную насыпь на краю могилы.

– Надеюсь, это сработает, – вздыхает Лидия.

– Надежда – для слабых, – говорю я и беру девочку за руку. – Ты должна верить.

На узкой дороге у кладбища остаются всего две машины: «шевроле» мамы и пикап Эр-Джея. Между ними ярдов тридцать.

Начинает моросить дождик. Я открываю клетчатый зонт и беру маму под локоть. Вокруг нас кружит Лидия, закинув голову и раскинув руки, падающие капли явно доставляют ей удовольствие. Я осторожно оборачиваюсь и смотрю через плечо на идущих за нами Энни и Эр-Джея. Их головы склонились друг к другу, словно они ведут секретный разговор. Мне необходимо что-то ему сказать. Возможно, мы видимся последний раз в жизни.

Мы совсем немного не доходим до машины, когда мама останавливается.

– Садись, милая. Она открыта. А я приглашу детей помянуть отца.

Я вручаю ей зонт и смотрю, как она спешит к двоим взрослым людям, которые никогда не были ее семьей. Я почти уверена, что они откажутся от приглашения и причина не в маме, а во мне.

Через несколько минут она возвращается, и по выражению ее лица я понимаю, что оказалась права.

Я стою и смотрю вслед Эр-Джею, с каждым шагом он все дальше и дальше от меня. Сердце щемит от одной мысли о нем. Это моя последняя возможность. Я должна ему что-то сказать. Но что? Извиниться? Сказать: «Я до сих пор не знаю точно, что произошло тем вечером, но учусь жить с неопределенностью. А ты сможешь?»

Брат с сестрой подходят к машине, Лидия открывает дверцу и забирается на заднее сиденье. Энни подходит к передней двери. Эр-Джей тянется к ручке, но внезапно поворачивается. Я вижу его глаза даже сквозь пелену мороси. Кажется, он тоже знает, что я смотрю на него.

Я замираю в ожидании. Он приподнимает подбородок – простой, ничего не значащий жест, но мне он таким не кажется. Благодаря ему в душе вспыхивает огонек надежды. Отпустив мамину руку, я осторожно делаю шаг и медленно иду навстречу Эр-Джею, боясь, что двигаюсь слишком быстро. Каблуки застревают в траве, и я едва не падаю. Устояв на ногах, принимаю решение и почти бегу к нему, стремясь скорее оказаться рядом.

Я подхожу к нему вплотную, с ресниц и волос на лицо струится вода.

– Прости меня, – произношу я, с трудом переводя дыхание. – И прошу, поверь.

Он берет меня за руку.

– Прощаю, – говорит он и открывает дверцу машины. – Береги себя.

И опять я стою и смотрю вслед его отъезжающей машине.

Следующую неделю мы с мамой занимаемся тем, что разбираем вещи Боба. Она держит в руках его халат, фланелевую рубашку и три свитера. Не может она расстаться и с его набором для бритья и расческой.

– Мой муж умер две недели назад, – говорит она, открывая картонную коробку, – но на самом деле я потеряла его пять лет назад.

Она откладывает несколько мелочей на память для Эр-Джея и Энни.

– Я упакую все и отправлю Энни, но, может, Младший захочет сам забрать эти вещи…

– Нет, мама. Он не приедет, пока здесь я.

– Тогда давай сами отвезем ему пакет. Я никогда не была на его винодельне. Боб уже был болен, когда Младший купил этот дом.

– Он не захочет меня видеть. – Как странно, что именно он стал тем единственным мужчиной, который не желает со мной встречаться. Он видел меня без макияжа, растрепанную, даже в порванном платье. Он мог понять, какой была та девочка-подросток, решившая, что все понимает. Эр-Джей знает все мои недостатки, видит все то, что я так тщательно пытаюсь скрыть. Но, в отличие от Фионы, уверенной в силе прощения, он не способен полюбить уродство.

К концу третьей недели становится ясно, что мама вполне окрепла, чтобы остаться одна. А также что Эр-Джея я больше не увижу. Спешу поделиться с мамой своими планами, чтобы лишить себя возможности передумать.

В первый понедельник июля я загружаю в багажник чемоданы. Я часто разговариваю с Дороти и Джейд, но у меня по-прежнему нет работы, любимого мужчины или ребенка, который поцеловал бы меня на прощание и с нетерпением ждал возвращения. Мне легко и тягостно от осознания того, что я вот так просто могу уехать и исчезнуть из чьей-то жизни. Вставляю ключ в замок зажигания и пристегиваю ремень, надеясь, что мне удастся убежать и от боли в сердце.

– Будь осторожна, – наставляет меня мама, целуя в щеку. – И обязательно позвони, как доберешься.

– Ты уверена, что не хочешь поехать со мной?

Она кивает.

– Я люблю этот дом. Ты же знаешь.

Я достаю из сумочки кулон с сапфиром и бриллиантами и протягиваю ей.

– Он твой.

Она смотрит на переливающиеся камни и моргает.

– Я… я не могу его взять.

– Можешь, мама. Я его оценила, знай, это лишь часть того, что принадлежит тебе по праву.

Я уезжаю и долго думаю о том, как она вернется в дом с тяжелым сердцем и решит, что я что-то забыла, когда заметит на столе бумаги. Как она прикроет рот ладонью, когда увидит указанную сумму. Потом прочтет мое письмо и узнает о том, сколько я перевела на ее счет. Наконец, она получит компенсацию от моего отца, которую должна была получить еще два десятилетия назад.

Выезжаю на шоссе и включаю радио. Из колонок вырывается голос Джона Ледженда и его грустная баллада, совсем неуместная в погожий июльский день. Я стараюсь не прислушиваться к словам песни, напоминающей мне об Эр-Джее, и открываю окно, чтобы насладиться свежим ветром и красотой безоблачного голубого неба. Как можно надеяться на встречу с ним после того, что я сделала с его семьей?

Я смахиваю слезы и переключаюсь на другую радиостанцию. Терри Гросс берет интервью у молодой писательницы. Я включаю трафик-контроль и плыву в потоке машин, слушая успокаивающий голос Терри, смешивающийся с шуршанием шин. Как давно я не путешествовала на машине.

Я улыбаюсь воспоминаниям о том, как мы с Джулией ехали из Лос-Анджелеса в Новый Орлеан и за три дня преодолели две тысячи миль. Не знаю, почему с нами не было папы, он тогда просто сказал: «С тобой поедет Джулия. Ей все равно нечем заняться». Так ли это? Сейчас мне кажется, он повел себя совершенно неуважительно. Я вспоминаю, как Джулия вела машину, напевая песню Бон Джови, а ее хвост раскачивался в такт музыки. Интересно, ценил ли ее отец? Понимал ли, как предана была она ему тогда и как будет предана после его смерти?

Я мысленно делаю пометку отправить ей Камни прощения. Я знаю Джулию и уверена, что ложь о письмах от мамы будет долго ее тяготить. Она должна узнать, что я ничем не отличаюсь от отца, что я тоже защищала его всеми видимыми мне тогда способами, не побоялась даже запятнать свою совесть.

Охваченные летней жарой улицы Чикаго кипят бушующей энергией города. В четыре часа я подъезжаю к старому кирпичному дому на Мэдисон-стрит, поднимаюсь на лифте на третий этаж и иду по узкому коридору к двери с номером 319. Надпись от руки подтверждает, что я пришла по адресу.

Общество «Камни прощения».

Сквозь стеклянную дверь я смотрю внутрь. Помещение похоже на улей, где она – королева – сидит перед экраном компьютера и одновременно говорит по телефону. Я решительно открываю дверь.

Она не замечает меня, пока я не встаю прямо напротив. Увидев, она долго вглядывается, и я понимаю, что страх в ее глазах потух, но в душе она еще несет бремя, от которого я обязана ее избавить.

Я кладу на стол камни.

– Это тебе.

Фиона встает, обходит стол и останавливается рядом со мной. Мы смотрим друг на друга, словно смутившиеся девочки-подростки.

– И знай, я тебя простила. – На этот раз говорю искренне.

– Но я сломала тебе жизнь. – Фраза звучит как полувопрос-полуутверждение.

– Старую жизнь. Может, это и к лучшему. – Я отхожу в сторону и оглядываю комнату. – Помощь не нужна?

Глава 44

Я оплачиваю на месяц аренду квартиры в Стритвилле, хотя бываю там редко. Следующие четыре недели я провожу время либо в квартире Фионы с парой дюжин волонтеров, либо встречаюсь с чиновниками из мэрии и веду переговоры с администрацией парка Миллениум-парка. Вечерами мы собираемся у Фионы, едим пиццу и пьем пиво, иногда идем в «Перпл Пиг».

Мы с Фионой заходим в таверну, и она заказывает мне свой новый любимый напиток «Гранд-парк физз».

– Вкуснейший коктейль из джина, имбирного сиропа, лайма, содовой и огурца. Только обещай, что будешь пить медленно.

– Ого! – восклицаю я, сделав глоток. – Это лучшее, что я пила за последнее время.

Фиона улыбается и обнимает меня за плечи.

– Ты представляешь? Мы ведь стали подругами.

– Да, на этот раз не возражаю, – говорю я, и мы чокаемся бокалами.

– Никаких новостей?

Она имеет в виду Эр-Джея и те последние два камня, которые я так жду.

– От него нет, но Энни прислала мне камни.

– Та, которую ты подозревала?..

– Угу, – киваю я.

Приложенное послание было кратким. Что-то похожее на: «Добавь к своей коллекции камней. Твои извинения приняты. Это было всего один раз и очень давно, лучше об этом забыть».

– Так он все же приставал к ней! Пусть один раз, но все же…

– Возможно, она имела в виду мой случай.

Фиона вздыхает.

– Господи. Она ведь так тебе ничего и не объяснила. Надо поговорить с ней об этом.

Я поднимаю руку.

– Энни сказала достаточно. Она меня простила. И она права, пора обо всем забыть.

* * *

Как говорится: «Не всегда ненастье, не всегда и несчастье», «Мы всегда можем рассчитывать на бывших жен».

В шесть часов вечера мы под дождем грузим коробки с футболками и прочими сувенирами.

– Подай-ка мне ту коробку, – говорит моя мама Брэндону, очаровательному парню из числа волонтеров. – В моей машине найдется для нее место.

– Конечно, ма.

С самого ее приезда в четверг Фиона и остальные стали называть ее «ма». Она каждый раз улыбается, и я думаю о том, что это короткое «ма» звучит для нее как музыка, символизирующая возрождение после многих лет забвения.

Тучи рассеиваются лишь после девяти, за час до начала мероприятия. Вокруг уже немало людей в футболках с надписями: «Подари мне камень», «Одержим прощением», «Получил камень – искупил вину». На моей написано всего одно слово – «Камень». Было бы неправильно считать, что я прощена, тем более искупила вину. Я даже не вполне уверена, что это возможно. Как говорит Фиона: «Прощение – вещь не менее сложная, чем жизнь и любовь».

Я полностью растворяюсь в событиях этого дня, которого ждала много недель. Оставаясь наедине с собой, я мечтала, что сегодня увижу Эр-Джея, но старательно гнала от себя эти мысли. Папа учил меня не полагаться на ожидания.

Мы с Фионой обходим столы, проверяя, все ли в порядке. Продумана каждая мелочь, мы просто очень нервничаем. Мама занимает себя проверкой качества выпечки местных предпринимателей.

– Можешь себе представить, – говорит она мне, – шесть долларов за кусочек пирога? Я всю жизнь занималась не тем делом.

В одиннадцать прибывает Дороти и ее окружение. Она идет под руку с Патриком и Мэрилин. Я беру маму за руку, и мы выходим им навстречу.

– Всем привет! Познакомьтесь с моей мамой. Мама, это мои любимые друзья Дороти, Мэрилин и мистер Салливан.

– Пэдди, – спешит исправить меня он.

Дороти протягивает руку.

– У вас прекрасная дочь.

– И правда? – улыбается мама. – Прошу меня простить, мне надо продавать футболки.

Мы машем ей на прощание.

– Анна, спасибо тебе за то, что все так чудесно, – обращается ко мне Мэрилин.

– Надо благодарить Дороти. Я бы забыла об этих камнях, но она мне не позволила.

К нам подходит Джексон с хорошенькой и очень беременной брюнеткой.

– Анна, познакомься с моей женой Холли.

Я чувствую ощутимый укол зависти. Как бы я хотела сейчас быть замужем и беременной! Но смогла бы я когда-то искренне простить Джека? Мне хочется думать, что я изменилась, что новая я смогла бы по-иному отнестись к его предательству. Впрочем, откровенно говоря, Джек был прав. Он не был для меня тем единственным.

Я беру Холли за руку.

– Мне очень приятно с тобой познакомиться, Холли. Поздравляю с замужеством и малышом.

Она поднимает на мужа полные счастья и обожания глаза.

– Да, мне повезло. – Холли поворачивается ко мне. – Я слышала, благодаря тебе прозвучали все эти извинения Руссо.

Я улыбаюсь, вспоминая слова прощения, произнесенные мной, Дороти, Мэрилин и Джексоном.

– Это все затеяла Дороти – твоя свекровь.

Джексон качает головой:

– Она не об этом, – и кладет руку на плечо седовласого мужчины. – Помнишь моего отца, Стивена Руссо?

– Конечно. – Я жму руку бывшего мужа Дороти, бросившего ее сразу после операции. Интересно, каково Дороти знать, что он сегодня здесь?

– С радостью сообщаю, что папа вернул мне камень. В детстве я был страшным эгоистом, считал, мое собственное счастье важнее его. Теперь в это трудно поверить. – На лице появляется знакомая ухмылка.

– А я отправил мой камень Дот, – произносит мистер Руссо и косится на бывшую жену. – К сожалению, я был не самым внимательным мужем.

Я поворачиваюсь к Дороти. Она высоко держит голову, оставаясь при этом серьезной.

– Ерунда, – фыркает она и обращается ко мне: – Знаешь, мы встретили Стивена Уиллиса. Моего ученика, который теперь живет в Нью-Йорке. Ты помнишь, Анна?

– Как можно забыть столь прекрасный способ разрешить ситуацию с украденным плеером? – Я похлопываю ее по руке. – Развлекайтесь, а я присоединюсь к вам позже. Мне надо встретить Джейд у фонтана «Корона».

Я делаю несколько шагов и слышу за спиной:

– Анна!

Спешу повернуться и вижу Джека.

– Послушай, мама рассказала мне, что случилось в Мичигане и что тот винодел тебя не простил. Она сказала, что ты по-настоящему влюблена в него.

Мне хочется провалиться сквозь землю.

– Влюблена? – переспрашиваю я и краснею. – Да что ты. Я его почти не знаю.

Джек смотрит на меня с нежностью.

– Хватит, Анна. Можешь позволить себе быть сентиментальной.

На глаза наворачиваются слезы.

– Так нелепо. – Я закрываю глаза рукой и нервно посмеиваюсь. – Извини.

– Это, конечно, не мое дело, но ты должна бороться за этого парня, Анна, если действительно его любишь.

Он похлопывает меня по плечу и уходит.

Я больше не могу запретить себе думать об Эр-Джее. Словно охранник, огораживающий меня от этих мыслей, вышел, предоставив им полную свободу действий. Как он? Вспоминает ли обо мне? Человек не должен отказываться от тех, кого любит. Получается, я сдалась? Нет. Я сделала все возможное. Это он отказался от меня.

Джейд стоит позади инвалидного кресла отца, и они оба с удовольствием разглядывают фонтан – это проекция лица мальчика на огромном экране из воды. Струя вырывается из его рта, и это очень веселит папу Джейд.

– Аннабель! – кричит, завидев меня, подруга. Мы обнимаемся с ней и ее отцом.

– Как вы себя чувствуете, Поп?

Он заметно похудел, вокруг глаз появились черные круги, однако объятия его еще крепки, а с лица не сходит улыбка.

– Лучше, чем за все эти месяцы.

– Папа здорово повеселился в выходные со своими братьями, да, папа?

Пока мистер Гидденс увлеченно разглядывает фонтан, я отвожу подругу в сторону.

– Как он, Джейд? И как ты?

Она улыбается, но во взгляде ощущается печаль.

– Ему очень тяжело, но он не падает духом. Мы за последнее время разговариваем больше, чем за всю жизнь. Мне больно от мысли, что отец скоро уйдет, но с этим приходится смириться, поэтому я хочу, чтобы он гордился мной.

– И твоими благородными поступками. Как дела дома?

– На прошлой неделе Маркус притащил букет роз. В сотый раз сказал, что сожалеет, клянется, что станет идеальным мужем, если я дам ему еще один шанс.

Меня вновь охватывает боль. Я перевожу дыхание и напоминаю себе, что нельзя судить людей.

– Ясно. Очень мило. И что ты ответила?

Джейд хлопает меня по плечу.

– А ты как думаешь, Аннабель? Велела ему убираться. Я ни за что не позволю ему вернуться. Один удар, и он в ауте!

Я смеюсь.

– Ну ты даешь! Действительно, сказать «Прости» порой недостаточно.

Я смотрю на часы – почти полдень. В Павильоне Притцкера группа играет песню «Счастливый» Фаррелла Уильямса.

– Он здесь? – осторожно спрашивает Джейд.

Она имеет в виду Эр-Джея. Как и я, она надеется, что он появится.

– Нет. Его не будет. – В этот момент я отчетливо понимаю, что права. Черный плащ нависает надо мной, угрожая непроглядной тьмой, и я мгновенно принимаю решение.

– Он не приедет, я поеду в Мичиган.

– Здорово! – вскрикивает Джейд. – Поезжай скорее!

Я уже бегу к выходу, когда до меня доносятся ее слова:

– Всего тебе наихудшего!

Мама прикрывает рот рукой, когда я сообщаю ей, что уезжаю.

– Милая, ты уверена, что так будет лучше? Он знает, что ты здесь. На прошлой неделе я отвезла ему вещи Боба и все рассказала о мероприятии.

Мне становится грустно. Мама боится, что мне вновь придется перенести боль, считает, что Эр-Джей никогда меня не простит. Я смотрю на нее и вижу женщину, которая привыкла подчиняться обстоятельствам, а не строить свою жизнь. Единственный раз она приняла самостоятельное решение, когда отказалась оставить Мичиган и Боба. Я до сих пор не знаю, было ли это правильно.

– Ты не хочешь поехать со мной?

Мама беспомощно оглядывает толпу, ответ легко читается на ее лице. Она много лет не выезжала из Харбор-Ков, сейчас же, став свободной, она с удовольствием побудет в новом месте, среди людей, предоставленная сама себе.

– Если я тебе нужна…

– Ты можешь пока пожить одна в квартире, а вернуться на поезде в среду, как и планировала.

Лицо ее светлеет.

– Ты не против?

– Разумеется, нет. Вечером я тебе позвоню. Если все пройдет плохо, завтра я буду здесь.

Она крепко обнимает меня на прощание.

– Удачи тебе, солнышко. – Она поправляет мне волосы. – Я буду ждать тебя. Ты ведь это знаешь?

Я киваю. Мы многое пережили с тех пор, как были вместе в Чикаго. Ушли в прошлое обиды и гнев, но наши отношения далеки от идеальных. Мне ясно, что прочная связь между матерью и дочерью лишь мечта. Мы не будем вести долгие дискуссии о политике, искусстве, философии и литературе, не будем наслаждаться едой в любимых обеими нами ресторанах и смотреть одни и те же фильмы. Моя мама не стала мудрой женщиной, всегда готовой дать полезный совет и поделиться жизненным опытом.

Однако она способна дать мне большее: мое разбитое на кусочки сердце всегда сможет излечиться рядом с ней.

Глава 45

Если не обращать внимания на чириканье воробьев, у винодельни тихо. Я подъезжаю к зданию уже после четырех и оглядываюсь в поисках машины Эр-Джея. Обойдя стоянку, замечаю на двери табличку: «Закрыто». Из груди невольно вырывается стон.

Черт! Я стучу в дверь и смотрю на окно на втором этаже. Шторы задернуты, похоже, там так же безлюдно, как и вокруг.

Я опускаюсь на скамейку во дворике и задумываюсь. Кажется, я опоздала. Да мне и не стоило приезжать. Душу терзают сомнения: кто я такая, чтобы Эр-Джей меня полюбил? Разве я этого достойна?

Нет! На этот раз я не сдамся. Я буду бороться за него. Возможно, я проиграю, но буду знать, что не упустила свой шанс. Чтобы отвлечься, я решаю погулять, но каждые пять минут смотрю на часы. Давай же, Эр-Джей! Я должна тебя увидеть!

Я дохожу до сарая на пригорке и стоящего напротив трактора. На верстаке у стены разложены инструменты. Я беру и кладу на место молоток, потом плоскогубцы и отвертку. На рукоятке выбиты инициалы Роберта Уоллеса. Мамин подарок в память о Бобе.

А вот что-то еще лежит под верстаком. Я нагибаюсь. Металлический ящик. От ужаса волосы встают дыбом. Этого не может быть!

Я приседаю и протягиваю руку. Сердце сдавливает от боли. Передо мной ящик со снастями Боба.

Я боязливо оглядываюсь. Никого. Медленно, словно иду по топкому болоту и боюсь увязнуть, подлезаю под верстак. Опять мной движет желание обрести уверенность и определенность.

Сердце начинает биться сильнее. Может, это знак? Мне нужно увидеть, что там внутри?

Двумя руками я достаю спрятанный подальше от посторонних глаз ящик. Он на удивление легкий. Внезапно решение формируется в моей голове само собой.

Я спрячу его в багажнике машины, а потом выброшу, таким образом я смогу уберечь Эр-Джея от необходимости увидеть содержимое пластикового пакета. В следующую секунду я задеваю крышку, и она распахивается, становясь похожей на грозную пасть крокодила. Внутри лежит лишь ржавый замок и ножовка. Кто-то – скорее всего, Эр-Джей – уже раскрыл страшную тайну.

Красоту сада скрывает сумрак ночи и забирает тепло погожего дня. Достаю из машины свитер, накидываю на плечи и устраиваюсь за столом для пикника. Сложив руки, я кладу на них голову и принимаюсь разглядывать вишневые деревья, уже почти невидимые в темноте, потом смотрю на мерцающие вдалеке огни, но вскоре мои веки тяжелеют и опускаются.

Кто-то касается моего плеча, и я просыпаюсь. Несколько секунд хлопаю глазами, чтобы привыкнуть к кромешной тьме, и только потом мне удается разглядеть лицо.

– Эр-Джей.

Мне становится неловко. Он решил, что я сумасшедшая, раз притащилась сюда да еще заснула у его дома. Или – еще хуже – что я психопатка и преследую его. Внутренний голос советует бежать, ведь этот мужчина не желает меня видеть, он никогда меня не простит. О чем я только думала, когда собралась приехать? Нет. Я останусь. Я проделала долгий путь и так просто не сдамся.

Эр-Джей садится рядом со мной, прислонившись спиной к столу. Плечи наши почти соприкасаются, в то время как лица смотрят в разном направлении.

Я прижимаю руку к груди, желая унять сердцебиение, и заставляю себя повернуться и посмотреть ему в глаза.

– Прошу тебя, послушай, – говорю я, беру его руку и прикладываю к своей груди. – Сердце мое трепещет от страха перед тобой.

Он пытается высвободить руку, но я держу крепко.

– Я умоляю тебя, Эр-Джей, умоляю, прости меня. – Зажмурившись, я продолжаю: – Я боюсь умереть, потому что сейчас только ты решаешь, остановится ли это исстрадавшееся сердце или исцелится и будет биться.

Я отпускаю его руку, и он кладет ее на колено, не отводя при этом взгляда. Я не выдерживаю и отворачиваюсь, мечтая сейчас оказаться где-нибудь в другом месте.

У меня ничего не получилось. Все кончено. Я буквально отдала ему свое сердце, а он все молчит. По щекам текут слезы, надо прийти в себя и поскорее бежать отсюда. Я не хочу, чтобы он видел, как я плачу.

В этот момент Эр-Джей обнимает меня за талию. Я поворачиваюсь и вижу, как теплеет его взгляд. Потом он улыбается и проводит пальцем по моей щеке.

– Я сегодня преодолел путь до Чикаго и обратно, а ты только плачешь.

У меня перехватывает дыхание.

– Ты был в Чикаго? Сегодня? Ради меня?

Он кивает.

– Одна девушка как-то сказала мне, что, если кого-то любишь, ни за что не захочешь от него отказаться.

– И поэтому ты приехал?

Эр-Джей берет мое лицо в ладони, и, когда губы наши встречаются, я закрываю глаза. Это мгновение становится воплощением всего, на что я надеялась – нет, во что верила. Я достаю из кармана камушек. За много месяцев я почти привыкла к нему, кажется, он даже перестал мне мешать. Впрочем, это ошибка. Этот камень символизирует тяжкую ношу.

– Я уже пыталась отдать его тебе в доме мамы, но, Эр-Джей, еще раз прошу тебя принять этот камень. Ты простишь меня?

На это раз он берет его.

– Да, я прощаю тебя. – Он проводит рукой по моим волосам. – Ты очень хороший человек, Анна. По-настоящему хороший.

Эти простые слова я мечтала услышать всю свою жизнь, пожалуй, они были бы приятны любому из нас. Горло сжимает от волнения, и я опускаю голову.

– Спасибо.

– Прости, что мне потребовалось так много времени, чтобы принять решение. – Он смотрит на камень. – Когда ты не можешь простить себя, сложно простить другого.

Я с ужасом жду, что он расскажет мне о ящике со снастями.

– Я никогда не говорил тебе о том, какова истинная причина, почему я занимаюсь Заком и Иззи.

– Они твои дети? – решаюсь спросить я.

– Нет. – Он покусывает нижнюю губу. – Их отец работал у меня. Он часто напивался в рабочее время, после десятка предупреждений я его уволил. Он умолял дать ему последний шанс, но я и слушать не желал.

– Ты сделал то, что был должен.

Эр-Джей вертит пальцами камень, разглядывая.

– Ну, я вполне мог этого и не делать. Рассел купил по дороге домой бутылку «Джек Дэниелс», заснул на полу в кухне и больше не проснулся.

– О боже… Эр-Джей…

– Ему требовалась помощь, а я просто отвернулся.

Я беру его за руку.

– Не кори себя. Прости. Теперь я понимаю, это единственное, что мы можем сделать.

Мы несколько минут молчим, взявшись за руки, и Эр-Джей поднимается.

– Пойдем, – говорит он мне. – Я хочу тебе кое-что показать.

Он ведет меня через стоянку вниз по дорожке из гравия. Я радуюсь, что мы проходим мимо сарая и он ничего не говорит о ящике Боба.

Мы идем по темному саду, и он рассказывает мне, что встретился в Чикаго с моей мамой.

– Я не мог поверить, что ты уехала, сказал ей, что возвращаюсь, и взял с нее обещание не звонить тебе. Хотел сделать сюрприз. Я гнал машину со скоростью девяносто миль в час без остановки до самого дома и очень боялся, что ты меня не дождешься.

– Я бы дождалась, даже если пришлось бы ждать вечность.

Он тянет меня за руку и целует ладонь.

– Я не понимала, почему ты закрыл винодельню в субботу, – улыбаюсь я. – Ведь летние выходные дни особенно ценны.

– Веришь ты мне или нет, но впереди у нас самый лучший год в жизни, – усмехается Эр-Джей. – А если мне удастся найти хорошего пекаря, я стану богачом. Не посоветуешь кого-нибудь?

– Конечно. Это я. Но учти, я работаю только в паре с мамой.

– Правда? Тогда считай, у вас есть работа.

Мы проходим еще сотню ярдов и останавливаемся у гигантского клена.

– Он твой, – говорит Эр-Джей и гладит ствол дерева. – Мы ждали тебя.

Футах в двенадцати над землей я вижу домик в ветвях. На глаза наворачиваются слезы.

– Это… для меня?

Он кивает.

Я бросаюсь ему на шею и целую в щеки, губы, лоб. Эр-Джей смеется, поднимает меня и кружит. Наконец он останавливается, и я беру и устанавливаю лестницу.

– О нет, – останавливает меня Эр-Джей. – Без секретного пароля ты туда не попадешь.

– Ладно, – киваю я. – Скажи мне пароль.

– Ты сама знаешь. Ты раньше мне говорила. Подумай.

Я улыбаюсь и вспоминаю наш ужин, в тот день я рассказала ему о своей детской мечте. Эр-Джей спросил меня о пароле, а я выпалила, что у меня есть любимый мужчина.

– Ну же. Ты должна помнить.

– У меня… – Я смущаюсь и опускаю глаза. – У меня есть… любимый мужчина.

Он усмехается.

– Но это не все.

– Эр-Джей? – неуверенно спрашиваю я.

Он кивает.

– А теперь в одно предложение.

– У меня есть любимый мужчина Эр-Джей, – запинаясь, произношу я.

– Тебе нравится? – шепотом спрашивает он.

– Очень, – отвечаю я.

Туманным утром мы гуляем вдоль залива. Мои волосы убраны в хвост, а лицо розовое от мыла Эр-Джея. На мне легинсы, в которых я была вчера, и его старая рубашка. Он обнимает меня за плечи, и мы молча идем по берегу.

Прошлым вечером я так и не решилась спросить его о ящике Боба, и знаю, что не спрошу никогда. Подумав, я пришла к выводу, что с того момента, как девять недель назад мы встретились в доме моей мамы, что-то произошло в его жизни. Эр-Джей либо понял, что мои обвинения не беспочвенны, либо простил мне ложь. И я не желаю знать, что это было.

Мы останавливаемся, и он достает из кармана Камни прощения. Один он оставляет себе, второй кладет мне на ладонь – это значит, я прощена. Мы смотрим друг на друга и одновременно бросаем камушки в озеро, а потом стоим, взявшись за руки, и наблюдаем за расходящимися кругами. Вскоре камни тонут, а поверхность озера становится ровной и спокойной. Теперь никто, кроме меня и Эр-Джея, не узнает, что она скрывает.

Благодарности

Лучше всего, на мой взгляд, сказал Томас Гудвин: «Наиболее ценны те благословения, что залужены молитвой и принесены с благодарностью». Я благодарю ежедневно, но все же чувствую, что этого недостаточно. После публикации первого романа, что стало для меня исполнением мечты, выход второй книги кажется настоящим чудом. И если бы не энтузиазм моего агента Дженни Бент, ее вера в меня и ненавязчивые уговоры поспешить, возможно, я бы до сих пор не закончила.

Наряду с Дженни я благодарю всю издательскую команду во главе с Клэр Ферраро, включающую в себя удивительного редактора Дениз Рой, а также Рейчел Бресслер, Кортни Нобиле, Джона Фагана, Эшли Макклей, Мэтью Даддона и весь отдел продаж «Пенгуин Плюм». Не могу не отметить проницательную женщину, находившуюся за кулисами, – Викторию Лоус, которая удивительным образом ловко справляется со всеми своими многочисленными обязанностями.

Выражаю благодарность моему самому лучшему мужу Биллу. Более талантливый писатель непременно нашел бы слова, чтобы выразить, как много значит для меня твоя любовь. Спасибо моим дорогим родителям – моим самым страстным поклонникам, мои замечательным тетям, кузинам и кузенам, родным и неродным детям, сестрам и братьям, и отдельно сестре Натали Кайфер.

Особая благодарность моему талантливому зятю Дэвиду Шпильману, работающему консультантом в NOLA. Его письма по электронной почте, звонки, персонализированные карты оказали мне неоценимую помощь.

Спасибо прекрасным теле- и радиожурналистам, щедро делившимся своим опытом: Шери Джонс, Ребекке Ренье и Келси Кайфер. Благодарю мою дорогую подругу и учителя Джину Блюмлейн за ее восхитительную идею разрешения сложной ситуации с украденным плеером (на самом деле это был украденный телефон) и за позволение использовать ее в книге.

Выражаю благодарность Саре Уильямс Кроу за приглашение в книжный клуб и историю с белым ковром. Я не могла не включить ее в свою книгу ради тебя и твоего отца Дона Уильямса.

Спасибо всем моим друзьям за каждое их слово поддержки и одобрения. Огромные и самые сердечные теплые слова я хотела бы сказать моей добровольной помощнице Джуди Грейвс. Не каждый писатель удостаивается чести иметь такую подругу, как ты.

Благодарю своих самых первых читателей Эми Бэйли Олле и Стейси Карл, ваши предложения были очень важны для меня. Да, Эми, о такой коллеге, как ты, можно только мечтать.

Спасибо всем продавцам, блогерам, членам книжных клубов, которые приняли мою книгу так, что я могу ею гордиться. Особая благодарность Кэти О’Нил из Р-Клаб и Мэрилин Тернер – директору интерната для взрослых Фэрвью, а также моей дорогой подруге Дороти Силк, чей стойкий дух меня всегда заражал.

Написать эту книгу было приятно еще и потому, что она помогла мне обрести новых друзей и поклонников, таких как Джули Лоусон Тиммер и Эми Сью Натан, разделить радость с Келли О’Коннор Макниис и Эми Олле, которым я так многим обязана.

Я благодарна тебе, мой читатель, за то, что ты тратишь на меня свое драгоценное время и интересуешься моей историей. Спасибо от всего сердца за оказанную мне честь.

И наконец, было бы большим упущением, написав книгу о прощении, не воспользоваться случаем и не принести извинения. От чистого сердца. Правда.

Content

Лори Спилман
Слова, которые мы не сказали

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Благодарности