Абрахамс Питер

Тропою грома

Питер Абрахамс

Тропою грома

От издательства

Миновало почти четыре десятка лет после опубликования хорошо у нас известного, популяризировавшегося и в кино и на балетной сцене романа южноафриканского писателя Питера Абрахамса «Тропою грома» (1948). За это длительное, богатое событиями время многое изменилось у него на родине, начиная с самого названия страны, которая именуется уже не Южно-Африканским Союзом, а Южно-Африканской Республикой. Поднялся могучий, грозно нарастающий вал борьбы против расистских властей, которые оказались вынужденными маневрировать, сочетать репрессии с уступками, стараясь подмалевать вызывавшие возмущение всех честных людей пятна на фасаде расистского режима. И однако, его внутренняя сущность осталась неизменной. Именно поэтому роман «Тропою грома», сыгравший столь важную роль в становлении и развитии литературы протеста, которая впоследствии объединила наиболее талантливых писателей ЮАР — и тех, кто остался в стране, и тех, кого принудили эмигрировать, — до сих пор не утратил своей актуальности.

Центральное место в романе занимает история любви «цветного» (по официальной терминологии расистских властей) Ленни Сварца и белой Сари Вильер. В стране, где человеконенавистническая идеология подкрепляется целой системой таких же законов, любовь людей «разной расовой принадлежности» обречена на трагический конец. Непреложно гибнут и главные герои романа. Их гибель призвана подчеркнуть основную мысль автора, выраженную им в патетическом призыве: «О земля! Научи своих неразумных детей любить! Научи их, потому что это им нужно. Самые простые чувства нужны им. Сострадание и помощь и братская преданность. И любовь, которая сильнее и больше, чем нация или раса, любовь, которая объемлет все нации и все расы, высшая любовь человека к человеку». Жизнь показала, что одних гуманистических призывов, как ни ценны они своим благородством, недостаточно, чтобы эффективно бороться с воинствующим расизмом. Понимают это Ленни Сварц и Сари Вильер, отстаивающие с оружием в руках свое право на свободу, на любовь. Эху выстрелов, звучащих в финале романа, суждено отдаваться все снова и снова, будя ответный отклик в человеческих сердцах. Призыв к активной борьбе против расизма будет подхвачен впоследствии южноафриканскими патриотами, готовыми пожертвовать своей жизнью во имя торжества правого дела.

Роман «Тропою грома» останется в истории южноафриканской литературы как одно из первых произведений, призывающих дать решительный отпор бесчеловечной расистской политике, проводимой режимом Претории. Этим же объясняется и его поистине международный резонанс. Вполне закономерно, что с этого романа начинается выпуск типологизированной библиотечки лучших произведений африканских писателей, которая должна вобрать в себя все, что прошло испытание временем, сохранило живой интерес для наших читателей.

Часть I

Дома

I

Он вышел из вокзала и спрятал квитанцию в бумажник. Ну, это сделано. Чемоданы сданы в багаж. Отступление отрезано. Не то чтобы он собирался отступать. Но так, по крайней мере, все ясно. Решено. Он едет домой.

Не так-то легко было решиться. Селия уговаривала его не уезжать. И остальные тоже. Селия, наверно, и сейчас еще будет спорить. Насчет этой работы — преподавания в школе для цветных — она права. Это хорошее предложение. Но принять его нельзя. Он должен ехать домой. Вот этого Селия не хочет понять.

Ленни свернул на Аддерли-стрит. Он постоял на тротуаре, пропуская машину, потом перешел улицу.

Жаль, что Селия не понимает; хотелось бы, чтобы она поняла. Они так давно дружны; он ее любит. Вместе учились в университете, все эти годы были вместе. Он будет по ней скучать. А все-таки он должен ехать, — и теперь, когда чемоданы сданы в багаж, это решено и подписано. Он, положим, и без того уже решил. Но этак крепче.

Досадно, что вечером придет вся компания. Хорошо бы побыть одному, подумать, постараться вспомнить, каково там, дома. Семь лет — долгий срок, а письма приходили редко, каких-нибудь десять писем за все эти годы.

Как хочется пить. Он посмотрел на часы. Как раз время выпить чашку чаю. Он пересек площадь и зашел в кофейню Фатти, на краю Шестого Квартала[1].

В последний раз он пьет чай у Фатти. Он меланхолически улыбнулся. И об этом тоже он будет скучать. Обычно после танцев или театра, часа в два ночи, они с Селией и с ребятами забегали к Фатти съесть порцию его знаменитых сосисок с картофельным пюре. Иногда он приходил вдвоем с Селией. А иногда один. За эти семь лет Фатти стал неотъемлемой частью его жизни. А теперь этому конец. Да, многому теперь пришел конец.

Конец всей этой кейптаунской жизни, шумной и веселой. Конец африканским шоу, и танцам, и вечеринкам, и оживлению, царившему в Шестом Квартале в субботние вечера. И конец его университетской жизни — дружбе с товарищами, зубрежке и всей этой атмосфере учености и мудрости; конец жарким политическим спорам и яростной борьбе фракций; конец многолюдным демонстрациям по поводу событий, затрагивавших судьбу цветных. Всему этому конец, и по всему этому он будет скучать.

Но больше всего он будет скучать по Селии. Ведь они все делали вместе — и труд и веселье делили пополам. Селия такая хорошенькая и такой славный товарищ! Хотелось ли ему совершить прогулку, взобраться на Столовую гору, поплавать в море, Селия всегда была тут как тут — стройная, ловкая, неутомимая, со смехом в глазах и на устах. Всегда она была ласкова с ним. И ее родные тоже. Они так хорошо относились к нему. Да, без всего этого будет скучновато.

Фатти подошел к его столику. Толстый, добродушный грек с улыбчивыми морщинками в углах глаз.

— Что-то вы сегодня в одиночестве, — сказал Фатти.

Ленни кивнул и закурил папиросу.

— Уезжаю, Фатти. Сегодня вечером.

— Уезжаете?

— Да, Фатти. Домой, в Кару[2].

— Совсем уезжаете? Или еще вернетесь?

Ленни пожал плечами.

— А ваша подружка?

— Она остается.

— Невесело ей будет, бедненькой.

— Мне самому невесело.

Фатти сочувственно поцокал языком.

Ленни встал и расплатился. У выхода он крепко пожал руку Фатти.

— Жаль терять такого хорошего клиента, — сказал грек.

Ленни ухмыльнулся:

— И мне жаль вас покидать, Фатти. Где найдешь такие сосиски с картофельным пюре, да еще в любое время дня и ночи!

Он вскочил в проходивший автобус и поднялся на империал. Сидя там, он проехал в другой конец Шестого Квартала, в чинные, нарядные улицы, где обитали сливки цветного общества.

Погруженный в задумчивость, он прошел по переулку к дому, в котором жил. Еще два часа — и уже пора будет ехать на вокзал, и Кейптаун останется позади. Странное ощущение! Он плохо помнил свою прежнюю жизнь — жизнь до Кейптауна. Это было так давно! Одно только четко вставало в его воспоминаниях — лицо матери. Сестренку Мейбл он помнил уже не так ясно. А все остальное сливалось в бесформенное бледное пятно. Все, кроме Большого дома на холме над его родной деревушкой. Этого-то не забудешь! Все рассказы, какие он слышал в детстве, так или иначе были связаны с Большим домом и его обитателями. Если дети капризничали, им грозили карами, которые обрушатся на них из Большого дома. Им говорили: вот придет большой баас[3], волосы у него рыжие, борода рыжая, он тебя схватит и посадит в пустую комнату, будешь сидеть там целый день, а то и неделю, и есть он тебе ничего не даст. Да. И это было страшнее всякой порки. Но это было так давно! Интересно, как они теперь живут там, дома?.. Ну да ладно, скоро он сам узнает. Но хорошо бы иметь хоть какое-нибудь представление о том, что его там ждет. Семь лет — долгий срок!

Войдя в дом, он поднялся по невысокой лестнице к себе в комнату. Он сел на диван и обвел ее взглядом. Целых четыре года она была его домом. Он растянулся на диване и закрыл глаза. Он очень устал за последние дни — жил все время в большом душевном напряжении, и сейчас напряжение сказывалось. Однако мысль продолжала работать, — он силился хоть немного оживить прошлое, чтобы родной дом, когда он туда приедет, не оказался для него совсем чужим. Но ничто не оживало, кроме лица матери, — а оно жило само по себе, отдельно от всего остального. Он попытался дорисовать картину, но ничего не вышло.

Он задремал.

Проснулся он оттого, что Селия трясла его за плечо и тихонько звала по имени. Он провел пальцами по своим жестким курчавым волосам, приподнялся, сел.

— Смотри, пожалуйста, заснул, — проговорил он. — Это я нечаянно.

— Устал, вот и заснул. И очень хорошо, что поспал. А теперь ополосни лицо, чтобы не видно было, какой ты соня. Наши сейчас придут.

Она взяла его за руку и повела к двери.

— И что это они вздумали приходить, — сказал он. — Совсем некстати.

— А я очень рада, что они придут, — сказала Селия. — Так легче. При них мне нельзя будет раскисать. Для меня это, видишь ли, большое горе, что ты уезжаешь.

— Прости, голубка, но я должен уехать. Ведь община давала средства на мое учение. Мать сама бы ни за что не смогла.

— Я знаю, Ленни. Я согласна, что ты должен ехать, а все-таки мне грустно. — Она погладила его руку, глядя вниз, на свои туфли. — И ты даже не предложил мне поехать с тобой.

— Но, Селия…

— Хорошо, хорошо, Ленни. Не буду раскисать и не буду больше тебя уговаривать. Ну иди, мойся, а я пойду помогу матушке Смит, она там печет печенье для твоих гостей.

Она подтолкнула его к дверям в ванную и побежала вниз по лестнице. Умываясь, он услышал звонок, потом голоса. Ага, это Ларри со своей подружкой, хорошенькой евреечкой Розой. Потом послышались новые голоса. «Герцог» и Мэри. И, наконец, Томас со своей подругой Фанни. Теперь все были в сборе. Вся их компания. Тесный маленький кружок. Они все делали вместе. Сколько бывало смеху! «Цветное знамя», упоминая о них, называло их «восьмерка». И вот сегодня последняя встреча «восьмерки». Завтра останется уже только «семерка». Бог весть, какая судьба ждет их всех в будущем. Но в прошлом было хорошо, в прошлом, по крайней мере, было весело.

Он вышел из ванной. Селия поднималась по лестнице, неся угощение. Ларри и Роза ей помогали. «Герцог» нес корзинку с пивом.

— Вот он, изменник, — воскликнула Фанни и взяла его под руку. Все вошли в комнату и расположились где кому удобнее. Все были как-то искусственно веселы, болтали о пустяках, ели печенье, стакан за стаканом пили пиво. Потом все вдруг приумолкли. Ларри поглядел на Ленни и Селию. Та взяла Ленни под руку, насильственно улыбаясь.

— Вот и конец «восьмерке», — сказал Ленни. — Вспомним же, что у нас было хорошего, подсчитаем напоследок наши счастливые минуты… Помните, как мы…

И он припомнил какой-то веселый случай из их общего прошлого. Роза припомнила другой. Кто-то напомнил третий. Под общий смех и говор принужденность рассеялась, мягкая грусть зазвучала в голосах, мягким светом затеплились глаза…

Время прошло незаметно — и вдруг оказалось, что Ленни уже пора ехать. Он быстро уложил в ручной чемоданчик разную мелочь, которая не пошла в багаж. Селия странно поглядела на него, когда он сунул в чемоданчик ее фотографию, стоявшую на столике возле кровати…

Потом на двух такси поехали на вокзал. Поезд уже был подан. Все — каждый на свой лад — попрощались с Ленни. Последней простилась Селия. Трудно было с ней расставаться!.. Они держались за руки и молча глядели друг другу в глаза. Раздался свисток. Поезд уже трогался. Ленни неохотно отпустил ее руку, а она на миг прижалась к его плечу. Поезд пошел быстрее…

Ленни возвращался домой.

II

Ранним утром поезд подошел к маленькой станции. Ленни спрыгнул на платформу и глубоко вдохнул утренний воздух. Вот он и дома — или почти что дома. Еще немного — и он будет там. Еще немножечко. Он улыбнулся. Он улыбался оттого, что воздух был такой чистый и свежий, и оттого, что он разнежился от смутных мыслей о доме и чувствовал себя сейчас как блудный сын после долгих странствий, возвращающийся к родному очагу. Он сделал все, что от него ожидали, — и даже больше. Его послали в Кейптаун, чтобы он окончил среднюю школу и стал учителем. А он сделал больше. Он получил стипендию и кончил университет, а потом опять получил стипендию и добился ученой степени. Он бакалавр искусств.

Сын возвращался на родину, преуспев даже больше, чем от него ждали.

Он улыбался и тому, что в воздухе пахло землей, даже тому, что сухая, мелкая бурая пыль забивалась в ноздри и мешала дышать. Что за беда! Пыль это тоже частица родины, частица детства, которое уже почти изгладилось из его памяти. Он опять в родной степи, на родных южноафриканских холмах — вот что важно. Строки из стихов Тотиуса[4] зазвенели у него в ушах, строки поэта, который уловил самую душу широких, волнистых просторов южноафриканского вельда[5]. Принглю тоже удалось кое-что передать:

То счастье скакать одному средь степей

По диким местам, далеко от людей,

Скорее туда, на просторы пустыни,

Где буйволы бродят в широкой долине.

Да и это неплохо. Но только поэты-африканеры[6] по-настоящему запечатлели самый дух страны. Они лучше его чувствовали, чем те поэты, что говорили и писали по-английски.

Паровоз пронзительно засвистел и медленно стал отходить от станции. Поезд продолжал свой далекий путь — на Блумфонтейн, потом на Йоханнесбург, потом еще дальше на север.

Ленни прошел на другой конец платформы, куда сбросили его вещи. На этой крохотной станции не было даже билетной кассы, не было и камеры хранения, где он мог бы оставить свой багаж, не было и носильщиков, которые помогли бы ему нести чемоданы. Ленни усмехнулся. Да, это не Кейптаун, где только мигни, и тут тебе и такси и носильщики — все к твоим услугам. Это вельд — совсем другая жизнь, и вот он снова к ней вернулся. Скоро он будет среди тех, кого знал когда-то, скоро он опять услышит их простую речь, не по-английски, а на языке африкаанс. Это будет очень приятно, после английского говора в Кейптауне.

Кейптаун? Он уже где-то далеко. Даже трудно поверить, что только ночь езды отделяет его от здешних мест. Кажется, что это где-то в другом мире. Да, но то был знакомый мир, где он знал все до последней мелочи, а здесь он на родине, но ничего не знает, и всему еще придется учиться.

Он поднял свои чемоданы и направился к низенькой ограде, за которой его нетерпеливо поджидал контролер. Подойдя, он поставил чемоданы на землю и стал рыться в карманах в поисках билета. Контролер холодно смерил его взглядом.

— Славный сегодня денек, — сказал Ленни. — Я семь лет здесь не был, а теперь вот наконец возвращаюсь домой. — Контролер по-прежнему молчал, глядел на него холодным, враждебным взглядом.

И вдруг Ленни вспомнил. Это ведь не Кейптаун. Это вельд, а в вельде не полагается первому заговаривать с белым, надо ждать, пока белый с тобой заговорит. Как он мог это забыть? Очень глупо. Нет, кейптаунские замашки тут придется оставить. «Запомни, — сказал он самому себе, — запомни, Ленни, мой дружочек: никаких разговоров с белыми. Изволь этого не забывать!» Он хмуро усмехнулся и подал билет контролеру. Его встретил все тот же холодный, враждебный взгляд.

«Ну нет, меня не запугаешь», — подумал Ленни. Он поднял чемоданы и прошел мимо, все время чувствуя, как эти холодные глаза сверлят ему затылок. Ладно. Он сделал ошибку. Больше это не повторится.

От станции вправо шла проселочная дорога. Ленни знал, что на этой дороге, милях в двух отсюда, лежит его родная деревня, сейчас заслоненная пригорком. Налево виднелась кучка домов — окраина поселка. Дальше налево по склонам были разбросаны отдельные фермы.

Как здесь просторно. Как легко дышится. Какой чистый воздух. Во все стороны, сколько можно окинуть глазом, — пологие склоны, волнистая широкая равнина. И какое синее небо, какое яркое утреннее солнце, какой прохладный, освежающий ветер. Да, здесь есть место, где жить, есть воздух, чем дышать.

Напротив станции через дорогу стоял киоск. Небольшая закусочная. Двое загорелых дюжих мужчин сидели возле ларька и пили кофе. Им подавала полногрудая белая девушка. Поодаль стоял грузовик. И она и мужчины — все смотрели на Ленни.

Ленни опустил чемоданы на землю и с минуту помедлил, глядя в нерешительности на сыпучий песок дороги. Идти далеко, чемоданы тяжелые. Хорошо бы выпить кофе. Да, но это не Кейптаун. В Кейптауне он подошел бы к ларьку и спросил чашку кофе. Но здесь этого нельзя. Он видел, что все трое белых смотрят на него, но притворялся, что не замечает.

— Посмотрите-ка, — сказал один из мужчин, сидевших возле киоска. — Видишь? Что это такое, как по-твоему?

Другой пожевал губами, как бы размышляя, и сказал тоном сомнения:

— Да уж и не знаю, как тебе сказать. Вроде обезьяна вырядилась в хороший костюм, получше того, что я сам ношу по воскресеньям, да и разгуливает по дороге. Но ведь сегодня не воскресенье, так что уж и не знаю…

— А может, она каждый день носит такой костюм? Только нет, ты ошибаешься. Это не обезьяна. Морда у него малость посветлей. Это бушмен из города.

Другой протер глаза и с удвоенным усердием принялся разглядывать Ленни.

Девушка хихикнула, потом громко расхохоталась.

— Бушме-ен? — протянул тот, что говорил про обезьяну.

— Ну да. Они ведь в городах говорят по-английски, а себя называют — евроафриканцы.

— Евроафриканцы?.. Ишь, слово-то какое хитрое. А что оно значит?

Первый ухмыльнулся.

— Да ты же знаешь. Это значит — цветной, ну, полукровка, выродок. — Он с отвращением сплюнул.

Другой кивнул и пальцем показал на Ленни:

— И этот из таких?

— А то как же.

— Ишь ты. А ничего, смазливенький. А складка-то на брюках какая, видал? Небось костюм на заказ шит. А башмаки? Ты когда-нибудь носил такие башмаки?

Ленни нагнулся взять чемоданы. Лучше всего поскорее уйти. Незачем нарываться на неприятность. Конечно, он любого из них мог бы свалить с ног, но ведь не станут драться один на один.

— Эй! Ты!

Ленни выпрямился и застыл в ожидании. Сколько раз он обсуждал вопрос о цветных и в Лиге освобождения африканцев и на заседаниях Неевропейского фронта[7]. А теперь этот вопрос и его взял за горло. И для него прозвучал сигнальный рожок.

— Поди сюда! — сказал тот, что заговорил первым.

«Южная Африка, — устало подумал Ленни, — да, вот она, Южная Африка». Он перешел через дорогу. Ну, этого цветного они, во всяком случае, не запугают, решил он про себя; избить меня они могут, но запугать — нет. Он остановился перед тем, который его позвал, и прямо поглядел ему в лицо.

Тот, прищурясь, рассматривал Ленни.

— Ты откуда? — вдруг рявкнул он.

— Из Кейптауна.

— А здесь что тебе нужно?

— Я здесь живу.

— Никогда тебя не видал.

— Я семь лет жил в Кейптауне.

— В школе учился?

— Да.

— Какой на тебе ярлык?

— Что вы хотите сказать?

— То, что сказал. Небось с ученым титулом пишешься?

Ленни усмехнулся:

— Да. Даже с двумя.

Трах! Тяжелый кулак ударил Ленни по зубам. Рука Ленни сама дернулась вверх — на удар ответить ударом. Ленни с трудом подавил в себе этот порыв. Но белый заметил его движение и ударил вторично. Ленни облизнул губы и сплюнул. Алая кровь растеклась по дорожной пыли, потом впиталась в нее. Ленни смотрел, как она впитывается.

— Не сметь улыбаться! — прошипел белый.

«Южная Африка, — думал Ленни, — вот это и есть Южная Африка». Этот человек ненавидит его за то, что он образован и держится независимо. Если бы Ленни проявил покорность, он бы, пожалуй, раздобрился, ухмыльнулся бы и отпустил его с миром. Это все та же борьба и все тот же завоеватель. Этому белому нужно, чтобы Ленни покорился; если он этого не добьется, он не будет чувствовать себя в безопасности. В этом вся история Южной Африки, такова ее грубая, голая правда. Ленни вдруг понял это с неотразимой ясностью. Не так, как тогда, когда читал об этом в книгах или слышал в аудитории, где вежливые профессора читали лекции, а студенты прилежно записывали или зевали по сторонам. Не так. Нет.

Здесь, на пыльной дороге, освещенной низким утренним солнцем, он вдруг увидел всю историю своей страны в таких ярких образах, как никогда раньше. Южная Африка. Высадка Ван Ребека[8]. Слабое сопротивление бушменов, вооруженных отравленными стрелами. Он видел изумление на их лицах, когда загремели мушкеты, поражая их смертью, одного за другим. Им пришлось покинуть свои старинные угодья — прекрасную, богатую, плодородную долину Кейпа. Когда-то они перекочевали сюда из других мест под напором победителей готтентотов, — теперь их отсюда вытеснили белые. Белым это далось легко. Что могли против них бушмены — жалкая, беззащитная толпа, не знавшая иного оружия, кроме отравленных стрел? А что такое отравленные стрелы против мушкета?

На миг глаза белого остановились на авторучке, выглядывавшей из бокового кармана Ленни.

— Образованный, — злобно процедил он сквозь зубы.

А Ленни видел, как борьба шла дальше. Зулусы против белых фоортреккеров[9]. Ожесточенность этой борьбы. Туземец дрался за свою землю. Белый — сперва за то, чтобы захватить эту землю, а потом — и с еще большей яростью — за то, чтобы ее удержать.

За несколько секунд вся бурная история страны пронеслась в сознании Ленни, словно прокатилась и схлынула огромная волна. Он даже вздрогнул всем телом.

«А вот я, — подумал он. — Сейчас двадцатый век, но та же борьба продолжается. Долго еще она будет длиться? К чему приведет? Сейчас она обострилась до того, что вот я стою перед человеком, которого никогда раньше не видал, и он меня никогда не видал, и все же он ударил меня только за то, что я образован и одет в хороший костюм».

— Ну? — с угрозой проговорил белый.

Ленни понимал, что все, что от него требуется, это опустить глаза или отвести их в сторону — любым жестом признать свое поражение, — и его отпустят с миром.

Он поднял голову и поглядел в упор на белого. Тот снова занес кулак.

«Я не сдамся», — сказал про себя Ленни и, повернувшись, пошел прочь.

— Сволочь! — заревел белый.

Страх ужалил сердце Ленни, но он продолжал идти.

— Нет, нет! Не надо! — вскрикнула вдруг девушка.

Ленни поднял свои чемоданы и зашагал по пыльной дороге. Это дорога домой. Скоро он будет среди своих. Скоро он услышит их простую речь. На африкаанс. Скоро он увидит сестренку Мейбл. Да, это дорога домой. Голова у него болела, в ушах стоял звон. Да, вот она — дорога домой. Он закусил губу и высоко поднял голову. Сзади загрохотал грузовик, и Ленни сошел на заросшую травой обочину. Что-то мокрое шлепнулось о его щеку. Он стер плевок…

Долго еще после того, как грузовик проехал и улегся поднятый им вихрь пыли, и небо и земля перестали качаться, — долго еще Ленни стоял там, ничего не видя, ни о чем не думая, ничего не чувствуя. Земля и небо стали на место. Солнце пригревало все теплей. Все еще веял прохладный ветерок. И воздух был свеж и чист. Кругом расстилался вельд, а Кейптаун был где-то в другом мире.

Дрожь пронизала все тело Ленни; он заметил, что дышит с трудом. Но потом все опять стало по-прежнему. Только щека у него горела. Словно ее заклеймили каленым железом.

«Надо идти домой», — подумал он. Он пожал плечами, тряхнул головой и двинулся дальше по песчаной дороге.

Он шагал, не останавливаясь, не глядя по сторонам, не ускоряя и не замедляя шагов. Медленное, неуклонное движение вперед. Словно независимое от него самого. Не управляемое его сознанием. Не управляемое ничем.

Позади него, по его следам, вздымался легкий столб пыли. Он колыхался в воздухе, пронизанный солнцем, отливая радугой. Потом пыль медленно оседала. Казалось, следом за Ленни, отставая на несколько шагов, движется другой человек, сотканный из пыли.

К тому времени, как Ленни поднялся на первый пригорок, волнение его улеглось. И щека больше не горела. Он уже мог с интересом разглядывать окрестности. Позади, постепенно снижаясь по направлению к морю и Кейптауну, уходила вдаль линия железной дороги. А по обе стороны расстилалась зеленовато-бурая степь, кое-где прорезанная холмами и долинами; она тянулась до самого горизонта, где бледно-голубое небо, круглясь, смыкалось с землей.

Да, простора тут много. Можно бы людям жить и не мешать друг другу. Но сейчас эти мысли уже не вызывали в нем такой радости, как до случая у киоска. Все равно, он не позволит себе об этом думать. Как это говорил старик Шимд? «Злоба лишает человека силы».

Руки у него уже начинали болеть от тяжелых чемоданов. Жаль, что нельзя было оставить их на станции вместе с сундуком. Но он уже много прошел. Наверно, осталось меньше. А кроме того, что ж поделаешь? Сундук вряд ли кто украдет, уж очень он велик и тяжел, да и что в нем — книги! А чемоданы — Другое дело.

Солнце уже поднялось высоко, становилось по-настоящему жарко. Рубашка у Ленни намокла от пота и на спине и подмышками. Руки, казалось, выворачивались из суставов. Если б на грузовике — он давно был бы дома. Надо немного отдохнуть.

Он сошел с дороги, поставил чемоданы и растянулся на траве. Покурить бы! Он нашарил в кармане папиросу и закурил.

Скоро он будет дома. «Теперь уже скоро. Но что там, дома-то? Ведь вот черт, ничего не могу вспомнить. Кроме, конечно, мамы. А Мейбл? Какая она? Неграмотная, это уж наверняка. А может быть, она уже замужем? В Кейптауне цветные девушки — из бедных — успевали нарожать детей еще прежде, чем им исполнялось двадцать лет. Хорошо, что хоть Мейбл не живет в Кейптауне». Он видел там, как совсем юные девушки — и случалось, очень хорошенькие — торговали собой. Конечно, это не их вина. Большинство были вынуждены. Но многие даже и не пытались бороться. Наверно, тут виной семья, обстановка, в которой они росли. Среди цветных ведь такая страшная нищета!

Он бросил окурок и встал. Он помахал руками, несколько раз согнул их, разогнул, потом крепко ухватил свои чемоданы и зашагал дальше.

Дорога огибала какой-то огороженный участок, потом заворачивала налево, потом направо, потом пошла в гору, прямо к гребню холма.

Когда Ленни наконец взобрался на холм, пот градом катился у него по лицу и сердце стучало. Он опустил чемоданы и огляделся.

Первое, что бросилось ему в глаза, — был Большой дом. Большой дом на горе. Вот он, налево, на самой вершине соседнего холма. От того места, где стоял Ленни, дорога разделялась на две. Одна сбегала вниз, в долину, а оттуда вновь поднималась на холм, к Большому дому. Другая… Ленни оторвал глаза от Большого дома и проследил, куда идет эта другая дорога. Забирая вправо, она тоже спускалась вниз, — и там, в самом центре котловины, лежала его родная деревня. Вот эта кучка маленьких, невзрачных строений.

Он подхватил чемоданы и пошел по правой дороге. Он возвращался домой после семи лет отсутствия. Домой. Он всегда так много вкладывал в это слово. А теперь оно стало действительностью. В Кейптауне, когда другие говорили о доме, он молчал. Он не помнил своего дома. Он уехал, когда ему было пятнадцать лет. А теперь вот он — родной дом. Вот эта деревушка на дне долины. Он забыл про усталость и зашагал быстрей. Сейчас он увидит маму. Чемоданы вдруг стали совсем легкими. Как она обрадуется подаркам, которые он ей привез! У дороги стоял какой-то домишко — по виду очень бедная деревенская лавка, — Ленни прошел мимо, не обратив на нее внимания. Из лавки выскочил худой, темнокожий мальчишка и, разинув рот, уставился на Ленни. Потом, крепко прижимая локтем свой сверток, он со всех ног пустился но дороге к видневшимся впереди домам, что-то выкрикивая на бегу.

Ленни усмехнулся и зашагал быстрей. Дети везде дети.

Хозяин лавки, старый еврей, и его сын тоже вышли на порог и поглядели вслед Ленни.

Теперь домишки уже были близко, уже можно было разглядеть каждый в отдельности. Но который же из них его дом? Придется кого-нибудь спросить. Досадно. Ему бы не хотелось спрашивать. Куда бы лучше взойти на крыльцо — и распахнуть дверь! Как бы они удивились! Как бы обрадовались!.. Посмотреть бы, какое у мамы будет лицо, когда он войдет…

Но что это!.. Народ… Бегут ему навстречу. Женщины… Дети… И старики… Какие жалкие, какие худые…

И она!.. Мама!.. Впереди всех. Как она изменилась. Совсем не та, какую он помнил. Старушка!..

Мать бежала к нему, протягивая руки, спотыкаясь. Ленни бросил чемоданы и кинулся к ней. Она упала в его объятия, прижалась к нему. Слезы текли по ее щекам.

— Дитя мое, дитя мое… — Она держалась за него так крепко, словно боялась выпустить его даже на миг.

Остальные не спешили подойти к нему. Ленни вернулся — и кому же первому его приветствовать, как не матери? Это ее право. Это ее час.

III

Женщины, дети и старики ушли. Приветствия кончились — до вечера, когда вернутся домой мужчины помоложе, те, кто работал на соседних фермах, после работы, а те, у кого не было работы, после поисков дневного пропитания. Когда они вернутся, будет опять устроено сборище. А сейчас он остался один с матерью в их крохотном двухкомнатном домике.

Как странно, что это его дом, что здесь он родился и жил до пятнадцати лет — до той поры, пока не уехал в Кейптаун. И как это ухитрились послать его в Кейптаун, если они так бедны?

Мать улыбнулась ему сквозь слезы — ласковой, счастливой улыбкой — и подбросила сухого хворосту в странное сооружение, стоявшее в углу и служившее печью. Дым из нее уходил наружу по кривым, измятым трубам из гофрированного железа, но половина выбивалась в щели и расползалась по комнате.

— Вода скоро закипит, — сказала мать, оглядываясь на Ленни. Какая она старенькая, какая изможденная, вся в морщинах. И видно, что это не только от возраста.

— Ничего, мама, не хлопочи, — мягко сказал он.

— Я не хлопочу, — отозвалась она и принялась раздувать огонь.

— Дай я, — сказал он, становясь на колени рядом с ней.

— Ты испачкаешь костюм! — Она не хотела подпускать его к грязной печке.

— Ну и испачкаю, подумаешь, беда какая.

— Ах нет, он такой красивый! У нас даже белые не носят таких костюмов.

Ленни мрачно усмехнулся и, нагнувшись к печке, стал дуть в огонь. Вспыхнули яркие искры, и по хворосту побежало веселое, потрескивающее пламя.

Голова Ленни, когда он нагнулся, оказалась у самой груди матери. Она подняла руку, словно хотела погладить его по волосам, потом отдернула. Глаза ее затуманились. Она торопливо встала и вышла в другую комнату. Ленни услышал, как она всхлипнула. Он пошел за ней.

Она стояла в ногах покосившейся старой кровати, опустив голову на грудь. Все ее тело содрогалось от беззвучных рыданий.

Ленни обнял ее за плечи.

— Не могу, — всхлипнула она. — Не могу.

— Что ты, мама? — нежно спросил он.

— Не могу поверить. Ты такой большой. Ты настоящий джентльмен. И ты — мой сын. Не могу поверить.

— Что же тут невероятного, мама?

— Посмотри, как я одета. Посмотри, какие у меня руки. Посмотри, как мы живем. Ведь это же простая деревенская лачуга. А ты настоящий джентльмен из Кейптауна.

— Я твой сын, мама. Ведь это же вы послали меня в Кейптаун. Я твой сын. Разве не так?

Слышно было, как в соседней комнате шипит закипающий чайник.

— Разве не так, мама?

— Так, Ленни.

— Ну, так перестань же плакать.

Ее рыданья стали тише, потом прекратились. Ленни подал ей свой платок, и она отерла глаза.

— Я глупая старуха, — проговорила она.

— Ну, с этим я не согласен, — ответил Ленни. — Пойдем-ка, я напою тебя чаем.

Он повел ее в соседнюю комнату, усадил, стал спрашивать, где что лежит — чай, ложки, чашки. Она не хотела, чтобы он за ней ухаживал, но он и слушать не стал. Пока он возился, она недоверчиво его разглядывала.

«Неужели это мой сын? Тот самый ребенок, что играл в этой комнате? Мальчуган, которого я шлепала, когда он шалил? Озорник, который кричал и носился по всему дому? Босоногий грязнуля в изорванных штанах и рубашке, с руками в саже и с грязной шеей, которого приходилось мыть силком? Если это он, то как же, значит, время меняет человека! Делает из него что-то совсем другое, совсем не то, чем он был. Но здесь в деревне люди так не меняются. Другие мальчики тоже выросли, но какие были, такими и остались. Иные и сейчас такие же грязные и такие же озорные. Только что ростом стали повыше, да и в плечах пошире, да носят теперь длинные штаны. А девушки — иные уже и замуж вышли и детей народили, а все какие были, такие и есть, только взрослые. Ничего в них не изменилось, ничего не изменилось, ничего не прибавилось нового. А вот Ленни — мой Ленни, — он стал совсем другой. Как он ходит, как он смотрит. Как будто и не мой сын. Нет, не то. А вот что… Когда он меня обнял там, в комнате, это было так, словно меня приласкал и утешил кто-то старше меня, кто больше понимает и знает, словно я ребенок, а он взрослый… Разве так бывает между матерью и сыном? Удивительно, как время меняет людей. А с другой стороны — вот Мартин, сын тетки Эльси, он ведь тоже был в Кейптауне и вернулся в деревню, и ни чуточки он не изменился, только что жуликом стал, научился людей обманывать. А потом опять уехал в Кейптаун и слышно, в тюрьму его посадили за то, что кого-то убил во время драки. Но Ленни — Ленни стал совсем другой. Только посмотреть на него, и то сразу видно…»

В дверь постучали — и вошла соседка, тетка Санни. Она держала в руках тарелку с домашним печеньем. Смущаясь, она поставила ее на стол.

— Вы ведь сегодня хлеба не пекли, так я и подумала, отнесу-ка им печенья. — Она поглядела на Ленни. — Только уж не знаю, понравится ли. Масла у меня немножко не хватило. Ну, до свиданья, сестра Сварц.

— Он мне не позволяет самой приготовить чай, — сказала мать Ленни.

Тетка Санни засмеялась и, пятясь, вышла в дверь.

Ленни разлил чай и сел возле матери.

— Ну, давай пить, мама.

За чаем он рассказывал ей о Кейптауне и обо всем, что он там делал. Она слушала с жадностью. А он рад был поговорить, так как видел, что этим помогает ей преодолеть смущение. Мало-помалу она перестала отмалчиваться, и скоро уже они оба болтали наперебой. О Кейптауне. Обо всех здешних. И она уже весело смеялась, когда он рассказывал про все смешное, что ему случалось видеть в Кейптауне.

Ленни долил чайник. Печенье было съедено все до последней крошки, и Ленни казалось, что он никогда отсюда и не уезжал.

— А где Мейбл?

— А, значит, ты ее не забыл.

— Ну что ты, мама. Как я мог забыть свою единственную сестру?

— Ты о ней не спрашивал, я и думала, что ты забыл.

— Нет, я не забыл. Я только хотел, чтобы ты сперва про себя рассказала. Я уже начинал бояться, что твой сын тебе не понравился. Так где же она?

— Она работает в Большом доме.

— В Большом доме? Том, что на горе?

— У нас ведь тут только один Большой дом.

— Она очень выросла?

— Не так, как ты, но все-таки уже большая. За нею послали мальчишку сказать, что ты приехал. Скоро, наверно, прибежит.

— А как же работа?

— Хозяева отпустят. Они добрые.

— Скажи, мама, а детей и сейчас пугают, что, если кто будет шалить, так заберут его в Большой дом и запрут в комнату и не дадут есть?

Она засмеялась. Как хорошо видеть веселые искорки у нее в глазах.

— И сейчас.

— Значит, все по-прежнему боятся большого бааса с рыжими волосами и рыжей бородой?

— Он умер, Ленни. Да, ведь ты и не знаешь. Умер, вот уже четыре года. Он был очень хороший человек. Таких и на свете мало.

— Мне казалось, что его все боятся.

— Кто в чем-нибудь провинился, те, конечно, боялись. Он строгий был, баас Герт, но справедливый. А ты всю жизнь должен его благодарить и благословлять его память.

— Почему?

— Господи, да разве ты не знаешь?

— Чего не знаю?

— Что он дал деньги на твое учение.

— Так это он!

— Ну да, а что же ты думал? Мы разве могли столько собрать? Баас Герт дал денег и велел, чтобы тебя послали в Кейптаун.

— Почему он это сделал?

Мать смотрела куда-то вдаль, задумавшись, словно забыв обо всем, что ее окружало.

— Почему? — повторил Ленни.

Она опомнилась и улыбнулась. Нежной, задумчивой, грустной улыбкой.

— Он был хороший человек, Ленни. Такой добрый, хоть на вид и строгий и суровый!

Вдруг она вскочила.

— Да что же это я расселась и болтаю, а ничего еще не сделано! Ты, сынок, пойди отдохни. Приляг на кровать. Тебе нужно отдохнуть. Вечером все девушки сюда прибегут поглядеть на тебя. И мужчинам всем захочется с тобой поговорить. Узнать, что на свете делается. Пойди полежи, а я пока приготовлю обед. Ступай, ступай.

Она прогнала его в спальню. Ленни снял пиджак и растянулся на кровати.

Вот он и дома. Наконец-то. Дома. Как хорошо. Может быть, он родился на этой самой кровати, где сейчас лежит. Вот что значит дом. Это сидит в тебе где-то глубоко. Так глубоко, что все, на что ни глянешь, все тебя волнует. Дом. Основа всей твоей жизни. То место, где ты впервые увидел свет и вкусил пищу и научился узнавать предметы. Дом…

Он закрыл глаза.

Мать притворила дверь к нему в комнату и принялась за стряпню. «Надо бы приготовить что-нибудь повкуснее. Что он любит? Конечно, он ей сын, и не пристало ему привередничать у матери в доме, — но он, кроме того, и взрослый мужчина. И сын и одновременно какой-то чужой, незнакомый человек. Хорошо бы мяса зажарить. Правда, сегодня будний день. Но ведь это его первый обед дома, — для такого случая можно и раскошелиться. Схожу-ка в лавку, куплю мяса. У меня ведь есть шесть пенсов, в спальне лежат на полке».

Она на цыпочках вошла в спальню. «Не разбудить бы его. Устал небось с дороги. — Она пошарила на полке, но шести пенсов не было. — Уж это, конечно, Мейбл! Вот дрянь девчонка, какую моду завела, где ни увидит деньги — все тащит. Думает, большая выросла, так ее и нашлепать нельзя. Очень ошибается. Хорошее дело, брат приехал из Кейптауна, а мяса к обеду купить не на что!»

— Что ты, мама? Что-нибудь потеряла?

— Я думала, ты спишь.

— Нет. Я просто лежал и радовался, что я дома.

— У меня тут шесть пенсов было, а теперь не могу найти. Наверно, Мейбл взяла.

— А! Ну ничего. У меня есть деньги.

Приподнявшись, он достал из пиджака бумажник, раскрыл его и вынул несколько кредиток.

— Откуда у тебя столько денег, Ленни?

Он улыбнулся. Здесь, если у кого-нибудь в руках видели кредитку, это уже вызывало подозрение.

— Я их заработал, мама.

— Да ведь ты учился.

— А в свободное время работал. Натаскивал богатых студентов. Да еще был у меня постоянный урок — я учил двух девочек из Индии. Родители у них старозаветные люди, не хотели посылать девочек в школу. Возьми, мама.

Он подал ей два билета по фунту.

— Куда так много? Мне нужно только шесть пенсов.

— Все равно, возьми.

Она взяла деньги и вышла. В соседней комнате она еще раз поглядела на кредитки. Новенькие. Хрустят. Сердце у нее забилось от гордости. Мало того что сын вернулся, он, оказывается, еще и добрый, хороший сын. Дал ей денег. Целых два фунта. Другой и за месяц столько не заработает, а он все отдал ей, как будто это два медяка. А из его рассказов за чаем она поняла, что он отказался от хорошего места в Кейптауне, — ему предлагали быть учителем в самой лучшей школе для цветных, — а он отказался, и все ради того, чтобы вернуться домой, к своим. Уж, значит, он хороший человек, и ученый, и умный, раз ему предложили такое место. Охотников небось много было! Да, какое это счастье, что Ленни вернулся. А какой он красавец! Девушки из-за него прямо все передерутся.

Она вышла на улицу, торопливо засеменила по тропинке, которая вела к лавке. По дороге ее окликали соседи. Кто спрашивал, как себя чувствует приезжий; кто интересовался, что он думает делать дальше; кто радовался за нее и говорил, какая она счастливая; кто шутя предлагал свою дочку в невесты Ленни.

Но сестра Сварц не останавливалась и ничего не отвечала на их расспросы. Она не помнила себя от гордости и счастья и смущения. Она только высоко подняла руку с зажатыми в ней кредитками, чтобы все видели, и тихонько прошептала:

— Это он мне дал.

Женщины — одни говорили ей что-то ласковое, другие молчали и глядели на нее с завистью. А старики вспоминали то время, совсем недавнее, когда Ленни был таким же мальчишкой, как все, грязным маленьким оборванцем.

Сестра Сварц вошла в лавку. Тут торговали и бакалеей и мясом. Хозяин, старый еврей с живыми, печальными глазами, поклонился ей. Его сын, сидевший поодаль, поднял голову от книги. Он был близорук и носил очки с толстыми стеклами в черепаховой оправе.

— Вы сегодня прямо сияете, миссис Сварц, — проговорил старый лавочник.

— Сын ко мне приехал, — ответила она. — Из Кейптауна.

— А, так это был ваш сын. Красивый молодой человек.

— Да, он хороший мальчик.

— Очень рад за вас, миссис Сварц. Погостить приехал?

— Нет, совсем. Он окончил школу. Да не простую, а… Забыла, как это называется. Это выше, чем обыкновенная школа. Такое длинное название.

— Университет, — сказал сын лавочника.

— Вот, вот.

— Какие науки он изучал? — спросил тот.

— Всякие, — с гордостью отвечала мать Ленни. — Он получил дип… Ну вот, опять забыла. Похоже на сигареты, есть такой сорт. Ну, одним словом, он теперь может быть учителем. Ага, вспомнила. Диплом. И еще бакалавр чего-то, только не знаю чего…

— Учительский диплом и бакалавр искусств, — сказал сын лавочника.

— Вот, вот.

— Способный юноша, — сказал старик. — Можете им гордиться.

— Я столько лет его не видела, мистер Финкельберг. Конечно, я горжусь, только мне как-то чудно…

Старик улыбнулся ей и кивнул:

— Понимаю. Со мной тоже так было, когда вернулся Исаак, вот этот самый, что тут сидит. Он на меня просто страху нагнал своей книжной мудростью. Книга ему говорит — делай то, делай это, — и все такое, про что мы из жизни знаем, что это не годится, но разве с ним поспоришь, когда он может хоть целый час говорить, да так красно, да так умно. Ну а теперь ничего, я уже привык, больше не робею. И вы привыкайте. Мы с вами старики, мы знаем, что мудрость жизни сильнее мудрости книг… Так выбрать вам кусочек мяса получше сыну на обед, а?

Он подошел к прилавку и, оглядев его, выбрал свежий, сочный кусок мяса.

— Вот, — сказал он. — Самый лучший кусок. Пусть чувствует сын, что нигде так не угостят, как в материнском доме. Завернуть? Насчет денег вы не беспокойтесь. Может, у вас сейчас нет, так заплатите после. Вы же наша постоянная покупательница. Хорошо?

Она подняла руку и показала новенькие, хрустящие кредитки.

— У меня есть деньги. Это он мне дал.

Старик щелкнул пальцами и с лукавой искоркой в глазах поглядел на сына.

— Как же это так? — сказал он. — А мой Исаак с пустыми карманами домой приехал. На билет и то пришлось мне ему посылать. А ваш мальчик приехал — так и денег привез, еще и матери дал. А теперь мой сын, не угодно ли, книгу пишет. И от нее у нас денег тоже не прибавится.

Старик рассмеялся и стал заворачивать мясо. Исаак ухмыльнулся. Сестра Сварц тоже улыбнулась.

— Знаете, что мы с вами сделаем, миссис Сварц. Я вам посчитаю только половину. А другая половина — это будет от нас в подарок. От семьи Финкельберг — по случаю возвращения вашего сына. Хорошо?

Мать Ленни поблагодарила мистера Финкельберга. Потом прикупила еще кое-что — рису, бобов, сахару. Приятно, когда можешь купить все, что тебе нужно. Еще бы масла, масло ведь это так вкусно, и Ленни, наверно, привык. Да не так в конце концов и дорого, всего семь пенсов. И ведь это для Ленни. Она купила целый фунт масла. Сегодня он первый день дома, пусть же у него ни в чем не будет недостатка. Уж отпразднуем его приезд как следует.

Мистер Финкельберг завернул все в один пакет и отсчитал ей сдачу. Не так уж много она истратила. Всего пять шиллингов. Даже немножко меньше. Когда есть деньги, они долго тянутся. Масла хватит на целую неделю, нужно только держать его в холодной воде. Да смотреть, чтоб Мейбл к нему не приложилась. Уж эта Мейбл! Аппетит у нее — не напасешься. Но она хорошая девочка. Каждый месяц приносит домой пятнадцать шиллингов и только пять оставляет себе. Нет, нет, она хорошая девочка.

Она поблагодарила мистера Финкельберга, попрощалась с ним и с Исааком и поспешила домой. Славный старик этот Финкельберг. Очень мило с его стороны половину мяса поднести Ленни в подарок. Надо будет сказать сыну. Исаак тоже славный. Щуплый какой-то да бледный и все о чем-то думает и все в книжку смотрит, но очень славный. Вот был бы хороший друг для Ленни… То есть, конечно, если бы он был цветным. Он ведь тоже был в школе. Тоже ученый. Но, понятно, не такой ученый, как Ленни.

Стиллевельд — «тихое поле» — было одним из многих сотен маленьких захолустных местечек, разбросанных по всей территории Южно-Африканского Союза; клочок земли, на котором, с милостивого разрешения ее белого владельца, африканцы или цветные жили, строили себе дома, растили детей, старились и умирали. Иногда они платили ему небольшую аренду, иногда за право жить на его земле они расплачивались своим трудом. Кое-кто из стариков — их уже немного осталось — помнили еще то время, когда цветные были рабами. И одни рассказывали трогательные истории о необыкновенной доброте белых; а другие могли немало порассказать о чудовищной жестокости и злобе белых хозяев.

И так же, как другие подобные деревушки, Стиллевельд был местом, где зарождался и складывался новый народ. Не белые и не черные, не европейцы и не коренные африканцы, а смесь того и другого; народ, который отличался и от белых и от черных и не принадлежал ни к тому, ни к другому миру, но вел шаткое и непрочное существование на границе обоих миров.

В давние дни — а также в дни не столь давние — случалось, что белый фермер, живший холостяком в своей одинокой усадьбе, замечал, что дочь — или жена — одного из подвластных ему туземцев хороша собой; или она попадалась на глаза приятелю этого фермера, приехавшему к нему погостить из далекого Кейптауна; или ею соблазнялся какой-нибудь белый бродяга, пробиравшийся в глубь страны в поисках местечка, где бы ему обосноваться и разбогатеть не хуже других…

Так рождались эти люди и плодились, сочетаясь с себе подобными, и жили на границе двух миров.

Их называли цветными. Иные из них предпочитали более сложное название: евроафрикапцы.

Предками тех, кто сейчас составлял маленькую общину Стиллевельд, были белые, жившие в Большом доме на горе и на окрестных фермах. Старики об этом помнили.

Молодежь знала только то, что они цветные. Других воспоминаний у них не было. Цветные и цветные, и всегда были цветными.

И никогда и никто из них не поминал, — никому и в голову не приходило, — что других своих предков им следовало бы искать в кафрской деревне за холмом, в двух шагах от Стиллевельда…

Ленни открыл глаза. Над ним наклонилось смеющееся девичье лицо. «Это, должно быть, Мейбл», — подумал он. Но лицо было незнакомое. Какая-то чужая девушка. Если б он встретил ее в Кейптауне, он бы поглядел и прошел мимо и ни за что не догадался бы, что это его сестра. Он приподнялся и сел на кровати.

— Здравствуй. Ты, значит, Мейбл?

Она помедлила, разглядывая его, потом кивнула.

— А ты — Ленни. А это кто?

Она подняла руку, в которой держала фотографию.

Ленни улыбнулся и отобрал у нее снимок.

— Это Селия.

— Ты не сердишься, что я рылась в твоих вещах?

«Что за странный вопрос», — подумал Ленни и внимательно поглядел на нее. Она была красива — попросту, по-деревенски. Сильные руки, широкие плечи, свежий цвет лица, хорошая осанка. Приземистая, с крепкими бедрами и ногами и неожиданно тонкой талией. Губы как будто все время улыбаются, но темные, блестящие глаза серьезны.

— Я хорошенькая? — живо спросила она.

— Почему ты спрашиваешь?

— Ты так смотрел на меня.

— Я думал, ты еще девочка, а оказывается, ты совсем взрослая. — Она опять взяла у него карточку и стала разглядывать.

— Селия, — тихонько проговорила она. — Красивое имя. И сама красавица. Это твоя подружка? Вот бы мне такое платье! Она совсем как белая. — Мейбл метнула быстрый взгляд на брата. — Может, она белая?

Ленни усмехнулся и покачал головой.

Мейбл отвернулась и сказала, понизив голос:

— Дай слово, что не расскажешь маме, тогда я тебе что-то скажу.

— Хорошо. Даю слово.

— Перекрестись.

Она чуть-чуть повернула голову, чтобы видеть, как он крестится. Потом опять отвернулась.

— Ну вот, я перекрестился.

— У меня есть белый дружок, — сообщила она.

— Что?

— Ты дал слово!..

— Белый дружок! Здесь! Мейбл, ты с ума сошла. Кто он такой?

— Не скажу.

— Слушай, Мейбл. Знаешь, чем это кончится? Тем, что у тебя будет ребенок, а отца у этого ребенка не будет. Он, может быть, говорит, что женится на тебе? Ну, так он тебя обманывает. Кто он такой? Говори, не бойся, я же дал слово, что не скажу маме.

— Не могу, не могу… Тсс! Мама!

Старуха поглядела на Мейбл и укоризненно покачала головой. Мейбл бросила тревожный взгляд на Ленни.

— Уж это, конечно, она тебя разбудила? И небось наболтала всякого вздору? — спросила мать.

Ленни засмеялся и стал закуривать.

— Нет, мамочка, она очень хорошо себя вела. Просто мы тут знакомились друг с другом.

Мейбл ответила ему взглядом, полным благодарности. Старуха улыбнулась.

— Ну хорошо, хоть кто-нибудь ее похвалил. Это не часто бывает, — многозначительно сказала она.

— Да нет, что ты, — вступился Ленни за сестру. — Она хорошая.

Эта неожиданная поддержка взволновала Мейбл. Подбородок у нее задрожал, глаза наполнились слезами.

— Ты всегда всем говоришь, что я плохая, — с жаром заговорила она, и слезы покатились у нее по щекам. — Всегда меня срамишь! И еще перед чужими! Ленни мне брат, но он меня совсем не знает! А ты сейчас же на меня! Всегда так! Все на меня нападают! Все!

— Тише! — сказала старуха. — Не делай плохо, так и не будут про тебя плохо говорить. Без огня дыма не бывает.

— Это они от зависти! — закричала Мейбл. — А ты всем веришь! Родная мать, и та против меня? А Ленни не успел приехать, и его уже против меня настраивают.

— Замолчи, глупая!

Ленни обнял сестру за плечи и погладил ее по голове.

— Ну, ну, не плачь. Ты же большая. Я не дам тебя в обиду.

Она спрятала лицо у него на груди.

— Я рада, что у меня есть брат.

— А я рад, что у меня есть сестренка. Вот увидишь, как нам будет весело! А теперь пойди умойся.

Она подняла к нему глаза и улыбнулась сквозь слезы. Ленни дал ей свой платок, она отерла глаза, вернула ему платок и вышла из комнаты.

— Ну и хитрец же ты! — сказала мать. — Видно, умеешь с девушками обращаться. В жизни бы не поверила, что Мейбл может стать такой кроткой овечкой! Если ты и с другими такой, то всем нашим девушкам захочется поплакать у тебя на плече!

— А почему она такая, мама?

Старуха задумчиво покачала головой.

— Да кто ж ее знает… Ссорится вот со всеми. И никто с ней не дружит, один только Сумасшедший Сэм. Со всеми разбранилась. Возьмет и вдруг ни с того ни с сего сделает что-нибудь назло человеку. А уж врет-то! Про всех небылицы выдумывает. Ну они и злятся. Ах, да что ж это я! Опять заболталась! А день-то уж почти прошел, и ничего еще не сделано. Все из-за тебя, сынок, от радости голова у меня стала совсем девичья, ничего не помню. Мечтаю невесть о чем да слоняюсь без дела!..

Она поспешила к двери, потом остановилась.

— Да, чуть не забыла… Вишь, голова-то какая! Проповедник наш просил тебе передать, что зайдет попозже — поговорить с тобой.

— Спасибо, мама.

Она повернула к двери — и опять остановилась.

— А видал бы ты, как все к вечеру готовятся! Девушки все пораньше с работы отпросились, — слух-то прошел, что ты приехал — и вот сейчас моются, наряжаются!

Она помолчала, с нежностью глядя на Ленни. Потом заговорила опять:

— Видишь ли, сынок, это ведь первый случай в Стиллевельде, чтобы один из наших уехал так далеко и стал образованным человеком. Настоящим ученым стал, с учеными титулами, и в Кейптауне от всех заслужил такое уважение! Проповедник говорит, что ты принесешь нам знание и новую жизнь. Вот почему все так готовятся к встрече. Это большой праздник для нас для всех, и все мы тобой гордимся. И подумать только, что ты мой сын!

Она вышла, потом просунула голову в дверь и улыбнулась ему со слезами счастья на глазах.

— А я-то как рада, Ленни, что ты приехал. И не потому, что ты образованный, а потому, что ты мой сыночек. Ведь это какая радость для матери, — что сын мог хорошо жить на чужбине, а он все бросил и вернулся под материнский кров…

Долго еще после того, как дверь затворилась, Ленни не отрывал от нее глаз. Да. Он правильно сделал, что вернулся домой. Здесь ему будет нелегко. Многих вещей ему будет недоставать, и по многим людям он будет скучать. Больше всех по Селии. Но зато здесь он может многое сделать. Очень многое. Только не увлекаться, предостерег он себя. Не увлекаться и вести себя осторожно.

А мать как счастлива. Милая мама. Старушка. Гордится им и рада, что его так встречают, — а все же самое главное для нее это, что к ней вернулся сын. И я тоже рад, что вернулся к матери. Как это сказано у Тумера?[10]

Вернулся твой сын, о Земля дорогая!

Склоняется солнце, лучи догорают.

Для племени черных чуть светит светило,

Чуть веет теплом, но еще не сокрылось

Оно, угасая, и время, я знаю,

Еще мне позволит увидеть пенаты,

Прижаться к тебе, о Земля дорогая,

К тебе, уплывающей в тенях заката.

Ленни надел пиджак, закурил сигарету и вышел. Когда он проходил через кухню, мать быстро вскинула на него глаза и улыбнулась, потом продолжала возиться со стряпней. Выйдя из дому, Ленни выпрямился, глубоко вздохнул и огляделся по сторонам.

Вечерняя тень уже заполнила долину, и Стиллевельд, его родная деревня — эта кучка жалких глиняных и деревянных построек, крытых старым гофрированным железом, — уже не выглядела такой угрюмой и нищенски бедной: сумерки все сгладили и смягчили. Маленькие серые домики дружелюбно жались друг к другу. А посередине, деля деревню на две части, проходила длинная узкая дорога; в дождливые месяцы тут была непролазная грязь и стоячие, гнилые лужи; в сухое время года — носились тучи пыли. Когда-то давно, когда Сумасшедший Сэм был молод и не был еще сумасшедшим, он назвал этот проезд Большой улицей. Так с тех пор и повелось. Ее и сейчас звали Большой улицей.

В сгущающихся сумерках Ленни смотрел на Большую улицу и радовался тому, что он дома. Странное чувство, потому что, по существу, ему здесь не нравилось. Деревня была грязная, местность, очевидно, нездоровая. Вода в колодце на краю Большой улицы была мутная, желтая и отдавала глиной, — Ленни это заметил еще днем, когда ему захотелось пить и он напился дома из ведра.

Две девушки прошли мимо и сделали ему глазки. Ленни с жалостью поглядел им вслед. В сумерках он не мог рассмотреть, но не сомневался в том, что у них глаза красные, воспаленные, как у всех здесь. У матери были воспаленные глаза, у Мейбл и у всех, кто ему здесь встречался. А кожа у всех сухая, жесткая, какая-то неживая. Не только у старухи матери — нет, у всех. И какие все худые, изможденные, костлявые.

В Кейптауне он тоже встречал нищету среди цветных, но там она не была поголовной. Были очень бедные, и не очень бедные, и люди с достатком. Но здесь было не так. Здесь, казалось, все были заранее обречены рождаться в беспросветной нищете, и жить в нищете, и в нищете умирать. И даже бедняки в Кейптауне были непохожи на здешних. Те, хоть и жили бедно, но где-то внутри они, по крайней мере, некоторые, были свободны от бедности. А здешние не были. Это было видно по их глазам, движениям, по всему, что они делали. Это слышно было в их голосах. Нищета въелась им в душу — и это было еще хуже, чем та нищенская обстановка, в которой они прозябали.

Ленни закрыл глаза и стал думать о Селии. Он старался усилием воли вызвать перед собой ее образ. Это ему не удалось. Всегда было так легко, а сейчас не выходило. Что-то мешало. Что?.. В глубине души Ленни знал что, — эта мысль давно уже его терзала, с той минуты, как она в первый раз у него мелькнула, — но он даже мысленно не хотел облечь ее в слова. И теперь он опять отмахнулся от нее и поглядел на часы.

— Двадцать минут седьмого… Давай-ка сообразим. Что она сейчас делает? Двадцать минут седьмого… Кейптаун… Что сейчас делает Селия?.. В семь у них дома чай. В семь она будет сидеть дома за чайным столом. Если, конечно, не ушла куда-нибудь в гости. Но что она делает сейчас?..

— Добрый вечер. Я тоже иногда разговариваю сам с собой. Особенно, когда что-нибудь забыл и хочу вспомнить.

Ленни вздрогнул и смущенно поглядел на стоявшего перед ним старика. Он так увлекся своими мыслями, что не заметил, как тот подошел.

Старик был высокого роста, тонкий, сутулый, с белой, как снег, курчавой шапкой волос. Лицо его в сумерках трудно было разглядеть; Ленни видел только, что оно худое, иссохшее, как у всех здесь. И глаза, наверно, тоже воспаленные… Улыбка удивительно добрая, но, может быть, это просто так кажется от вечернего света…

— Я вам помешал, — проговорил старик; голос у него был низкий и звучный.

— Нет, нет, нисколько.

— Я здешний проповедник. Вы меня, наверно, забыли, вы ведь совсем ребенком уехали, но я-то вас хорошо помню.

— Тогда вы, наверно, помните и мое имя, — сказал Ленни.

Старик промолчал, и Ленни вдруг понял, что старый проповедник робеет перед ним, хоть и старается этого не показывать.

— Я так рад, отец, что наконец вернулся домой, — сказал Ленни, крепко пожимая ему руку.

— Хвала господу! — воскликнул старик, и голос его задрожал. — Прости меня, Ленни, сынок, но у нас ведь никогда еще не бывало ученых, и кто его знает, как надо разговаривать с ученым человеком. К нам раз попала газета из Кейптауна, — это которую там цветные издают, — и в газете был твой портрет, и под ним твое имя, а после имени еще какие-то буквы. Прочитать это у нас никто не мог, но все равно мы поняли, что, значит, ты ученый человек, раз твой портрет поместили в газетах. Так что, видишь, я и не знал, как с тобой разговаривать.

— Но ведь я все тот же Ленни, отец. Здесь я родился, здесь мой дом, а вы здешний проповедник.

— Так-то так, сынок, да ведь ты теперь ученый. Ты больше нас всех знаешь. Ты почти столько же знаешь, как белые из Большого дома, как все другие белые. Значит, и уважение тебе надо оказывать такое же, как им. А что ты при этом цветной, как и мы, так это для нас большая честь. Ты великий человек, сын мой, и совершишь великие дела.

— Ну, какой я там великий! Что вы, отец.

— Нет, нет, уж ты не спорь, Ленни, сын мой. Ты ведь знаешь почти столько же, как белые в Большом доме.

Ленни усмехнулся. Почти столько же, как белые в Большом доме. Он был уверен, что знает не меньше, — а пожалуй, и гораздо больше, чем белые в Большом доме, — но то были белые, и потому старый проповедник, да и все стиллевельдцы не могли себе представить, чтобы он знал столько же.

Словно по молчаливому уговору, Ленни и проповедник повернули и вместе пошли по Большой улице. Следом за ними невысоко над землей двигалось облачко пыли. Женщины и девушки, дети и взрослые мужчины высовывали головы в двери или в окна, — в тех домах, в которых имелись окна, — и смотрели, как по улице рядом идут проповедник и этот молодой ученый, сын сестры Сварц. И девушки, играя глазами, говорили: какой красивый! — и в шутку бросали друг другу вызов, — ну-ка, посмотрим, кто из нас покорит его сердце! И глаза старух светились добрым, ласковым светом; они понимали, как должна гордиться сестра Сварц, и разделяли ее гордость. Это ведь нечасто бывает, чтобы молодой человек вернулся домой, хотя мог и в городе устроиться; все бросил ради того, чтобы быть со своими! Все уже знали, что он привез с собой карточку какой-то прехорошенькой барышни. Мейбл утащила ее тайком и показывала кое-кому из девушек; те смотрели и восхищались, и завидовали. Господи, ну совсем как белая! А как причесана! И даже на карточке видно, какая у нее нежная, розовая кожа. Красавица!..

— Давно уже я лелею одну мечту, — задумчиво начал проповедник, глядя куда-то вдаль.

— Да?

— Целые годы, сын мой, я жил одной надеждой.

— Какой же?

— Я молил бога, чтобы он дал мне увидеть, как она сбудется.

Ленни промолчал.

— Я уже стар, я боялся, что не доживу. Но каждый вечер я становился на колени и говорил: господи, я прошу об этом не потому, что я упрямый старик и боюсь смерти. Не потому, о господи. Но я сроднился с этой мечтой: она для меня дороже всего на свете. Дай мне увидеть, как она сбудется. А когда увижу, тогда да свершится воля твоя. Аминь! Я просил, и господь дал мне по прошению моему.

— О чем же вы просили, отец?

— Что ты думаешь делать здесь, сын мой?

Ленни улыбнулся и засунул руки в карманы.

— Самое важное — открыть здесь школу. Нужно еще и многое другое, но это в первую очередь. Почему вы спрашиваете?

— Вот об этом-то я и молился, сын мой. Увидеть то время, когда у нас в деревне будет школа, чтобы наши дети могли научиться мудрости мира сего. Чтобы умели подписать свое имя, — и не надо было им ставить крест, как приходится мне. Чтобы могли открыть святую книгу и сами из нее прочитать. Знаешь ли ты, сынок, что я никогда не читал Библию? Я не умею читать… Но наши дети и дети наших детей — нужно, чтобы они умели. Тогда весь мир будет для них открыт. Вот почему я молился о том, чтобы дожить до этого дня. Это будет начало великих событий. Ибо если наши дети научатся читать и подписывать свое имя, тогда они уж не будут жить в таких лачугах, в каких мы живем; тогда с ними не будут так обращаться, как с нами; тогда для всех будет работа и хорошая еда и одежда. Вот о чем была моя мечта, Ленни.

Старик говорил с таким глубоким чувством, что и в Ленни пробудилось ответное волнение, и перед ним на миг встала эта картина счастливого будущего. Но какая наивная мечта! Воображать, будто оттого, что цветные научатся читать и писать, уничтожится цветной барьер и у всех будет работа и деньги, и хорошие дома, и хорошая еда, и одежда! В Кейптауне он встречал десятки молодых людей своей расы, у которых было образование, а работы все-таки не было. Многие из них окончили университет. Иные даже имели ученые степени…

Ленни уже повернул голову к проповеднику, хотел сказать ему об этом, объяснить…

— Да! Теперь надо ждать великих событий! — сказал старик.

Ленни прикусил губу и решил не объяснять ему, что грамотность решает не все.

В молчании они шли дальше. Они поднялись на холм, и Стиллевельд — темная кучка хижин — остался позади, внизу. Ночь ложилась на склоны. Воздух был свежий, прохладный, кругом был покой и тишина, непривычная для Ленни.

Он опять вспомнил слова Тумера:

Вернулся твой сын, о Земля дорогая!

Склоняется солнце, лучи догорают

Ну вот солнце зашло, и настала ночь, и он дома. Он остановился и поглядел назад. Да, вот он — дом. Кучка глиняных лачуг, едва различимых в сумраке. Смутные, маленькие, черные тени. Это его родина. А здесь, рядом с ним, безграмотный старик, духовный отец той маленькой общины, которая составляет его родину.

Старик тоже остановился и тоже поглядел назад. И пока оба они молча глядели, внизу вдруг зажегся огонек, яркое желтое пламя взвилось к небу и стало разгораться, пытаясь рассеять тьму. Но тьмы было слишком много, а огонь был слишком мал — крошечная светящаяся капля в океане мрака.

— Костер жгут, — сказал проповедник. — Это в твою честь. К празднику готовятся.

— Он совсем теряется во мраке, — сказал Ленни.

— Он ярко светит, — возразил проповедник.

Они опять повернулись и продолжали путь вверх по склону. Под ногами шуршала мягкая густая трава, над головой в чистом небе зажигались яркие звезды.

На вершине они остановились. По ту сторону холма, внизу, тоже горели маленькие костры. Их было пять или шесть, очень маленьких по сравнению с одиноким костром в Стиллевельде. Ленни оглянулся назад. Да, отсюда можно было разом видеть и Стиллевельд и ту, другую деревню. И это правда, костер в Стиллевельде гораздо больше, чем каждый из этих крошечных костров. Он, наверно, больше, чем все они вместе. Но эти крошечные огни, разбросанные по более широкому пространству, все вместе, казалось, успешнее побеждали мрак, чем одно большое пламя в Стиллевельде

— Что это за деревня?

— Это кафрский крааль. Там есть школа. И учитель, — его зовут Мако. Мне всегда было очень обидно, что у кафров есть школа, а у нас нет. Но теперь все это изменится.

В двух шагах от них с земли вдруг поднялся человек, выпрямился, потянулся. Ни Ленни, ни проповедник не заметили его в темноте.

— Я же предлагал тебе, проповедник, присылай детей ко мне, и я буду их учить. Но ты не пожелал. — Он говорил по-английски. Голос у него был мягкий и глуховатый, с теплыми нотками.

Ленни круто повернулся.

— Кто это?

— Это Мако, — сказал проповедник, — Здравствуй, Мако.

Мако зажег спичку, раскурил трубку и не спеша подошел к ним. В темноте Ленни показалось, что он очень высок, так высок, что должен нагибаться, говоря с ними. На самом деле он был всего на дюйм или два выше Ленни.

— Добрый вечер, — сказал Мако. — Вы, должно быть, новый учитель из Кейптауна. Я уже про вас слышал. Ваши в таком восторге, что только об этом и говорят. По обеим долинам идет про вас молва, к белым на фермы и то, кажется, докатилась. Я Мако, как вам уже сказал ваш проповедник. Только он напрасно жалуется, — я ведь предлагал ему посылать детей в нашу школу, а он не согласился.

— Еще бы мне согласиться! — воскликнул проповедник.

Ленни слушал их с удивлением. Мако говорил по-английски, а проповедник на африкаанс, но оба, по-видимому, отлично понимали друг друга.

— А почему бы и нет? — спросил Мако.

— Я уже тебе говорил.

— Да, что-то насчет того, что бог сотворил нас разными. Объясни мне все-таки, почему твой бог разгневается, если цветной ребенок будет учиться вместе с кафрами?

Проповедник откашлялся, сплюнул и закурил трубку.

— Бог сотворил белых, цветных и африканцев. Он сотворил их разными, потому что хотел, чтобы они жили разно. Его господня воля, чтобы цветные жили и работали и учились среди своих. Если бы не так, он бы всех сотворил одинаковыми.

— Ага. Значит, это тоже его воля, чтобы у белых было все, а у африканцев ничего? И чтобы африканцы до седьмого пота трудились на белого. Это тоже господня воля?

— Не кощунствуй, Мако, — резко сказал проповедник.

— Ответь мне, старик, — мягко проговорил Мако. — Я не кощунствую.

— Это господня воля, чтобы мы были разными.

— И чтоб белые были богатыми? — спросил Мако.

Проповедник промолчал.

— А цветные и африканцы бедными?

Старик все молчал.

— И чтоб белые обращались с нами, как с рабами?

Старик покачал головой, но ничего не ответил.

— Твой бог сам, должно быть, белый, — продолжал Мако. — По всему видно, что так. Он говорит тебе: «Ты цветной, не общайся с африканцами». Это ведь то же самое, что вам говорит правительство, потому что оно проводит политику расовой дискриминации. Значит, и бог твой проводит ту же политику.

— Не городи вздора, Мако. Мы терпим за грехи рода человеческого.

— А почему белые не должны терпеть?

— Перестань, Мако.

Мако захохотал.

— Мне пора идти, старик. — Он повернулся к Ленни. — Надеюсь, мы еще увидимся. И поговорим на свободе. Я, может быть, смогу вам быть полезен. Прощайте. Прощай, проповедник, и скажи своему богу, чтобы он и черных тоже немножко любил, а не одних только белых.

Он повернул налево и побежал вниз по склону, в ту сторону, где горели маленькие огни.

— Он ничего, этот Мако. Хороший кафр, — проговорил проповедник, и Ленни отметил нотку превосходства в его голосе.

Мако — образованный человек, но он кафр; и поэтому безграмотный старик проповедник выше его, и любой житель Стиллевельда тоже выше уже по одному тому, что он цветной! Старик даже не думает этого сознательно, ему просто никогда и в голову не приходило усомниться в том, что это так. И другим тоже. Совершенно так же, как никому не приходило в голову усомниться в «прирожденном превосходстве» белых, которые жили в Большом доме и на окрестных фермах. Поэтому и Ленни, по их представлениям, никак не мог знать больше, чем белые. Он мог, в крайнем случае, знать почти столько же, как они. Так ведь именно и сказал проповедник.

Ленни припомнил свои собственные мысли в ту минуту, когда он старался вызвать образ Селии — как раз перед тем, как к нему подошел проповедник. В ту минуту этот предрассудок был жив и в нем. Он пытался его отогнать, но он знал, что это в нем есть. Он чувствовал себя не таким, как все остальные в Стиллевельде. Выше их. Особенно когда эти две девушки прошли мимо и сделали ему глазки. А ведь они были цветные. Такие же, как он. Были минуты, когда от так себя чувствовал даже с матерью. Что же это такое? Откуда это берется?

Мако — образованный человек, но какая-то разница между ними есть. Есть, нечего это отрицать. Мако — кафр, а он, Ленни, цветной. Но ведь он же никогда не верил, что эта капля белой крови в его жилах сообщает ему какую-то привилегированность. Не дальше как сегодня утром он изведал цену этой привилегированности — там, возле кофейного киоска. Но, когда он стоял лицом к лицу с Мако, что-то сковывало ему язык. И ему было немножко стыдно, что он разговаривает с африканцем. Чего тут было стыдиться? Никто его не видел. А стыд все-таки был. И стыд и страх. И вдруг он с необычайной остротой почувствовал, что ему было бы нестерпимо стыдно, если бы Селия увидела его мать и эту деревню, в которой он родился, и этих людей, среди которых он вырос.

— Но ведь это же неправильно? — проговорил он вслух.

— Что неправильно? — спросил проповедник.

— Нет, ничего. Это я так, сам с собой.

Старик зажег спичку и стал посасывать свою трубку.

— Скоро уж начнется праздник, — сказал он. — А я должен говорить тебе приветственную речь. Пожалуй, надо пойти подготовиться. Пойдешь со мной?

— Нет, я еще немного побуду тут.

— Очень-то не задерживайся.

— Нет, отец. Я скоро приду.

Старик двинулся прочь, и темнота поглотила его. Внизу одинокий костер все еще выбрасывал яркие брызги, и они все также гасли в океане мрака; а по другую сторону холма, в низине, все еще рдели маленькие костры; два или три погасли, но остальные по-прежнему, казалось, лучше разгоняли мрак, чем одно большое пламя в Стиллевельде. А там, где стоял Ленни, была непроглядная тьма.

Он сел на траву, вынул папиросу, закурил. «Надо очень осторожно себя вести, — решил он. — Очень осторожно! Тут будет нелегко. И непременно надо отделаться от этого чувства, будто я не такой, как они. А то они заметят. И это будет очень плохо».

— Интересно, что теперь делает Селия? — произнес он вслух и поглядел на небо. Скучно без нее. Он так и знал, что будет по ней скучать. Странно только, что он от этого ничуть не страдает. Он думал, что будет страдать, а оказывается, нет. Просто немного скучно и одиноко.

Но все же он правильно сделал, что приехал сюда. Он нужен этим людям. Так много нужно для них сделать. И так многому нужно их научить, чтобы они могли сами что-нибудь сделать для себя.

«Тысячи людей в вашей стране еще не начали жить, Сварц. Это ваши соплеменники. И они не живут, а только существуют. Вы, молодые, должны добиться, чтобы они получили возможность жить, расти и развиваться, как естественно для человека в обществе. Если это произойдет, в них пробудится огромная жизненная сила, которая перевернет не только вашу страну, но и весь мир. Если мое учение пошло вам впрок, вы вернетесь к своим и научите их жить по-настоящему».

Так сказал ему на прощанье старик Шимд. Большой чудак этот Шимд, но и мудрец тоже, — старый австрийский еврей, которого выгнали из его родной страны. Ленни усмехнулся и хотел затянуться папиросой, но оказалось, что она погасла.

— Я это сделаю, профессор, — проговорил он вслух, шаря по карманам в поисках спичек.

— Кто это? — воскликнул женский голос. Он прозвучал надменно и вместе с тем испуганно.

Ленни вскочил и круто повернулся. Он никак не думал, что тут есть еще кто-нибудь, кроме него.

— Кто это? — повторил женский голос. Теперь надменности в нем было больше, чем страха. Где-то рядом зарычала собака.

Ленни напряженно вгляделся в темноту, но ничего не увидел.

— А вы кто? — спросил он.

Ему ответило молчание. Слышно было только, как где-то совсем близко позвякивает цепочка. Должно быть, собака рвалась к нему, натягивая поводок.

— Если вы сейчас же не скажете, кто вы такой, я спущу на вас собаку, — проговорила женщина. Но в голосе ее была нотка нерешительности.

Голос понравился Ленни. Он улыбнулся.

— Сдаюсь, — сказал он. — Раз у вас собака, я в вашей власти.

— Ну? Так кто же вы такой?

— А я ведь не обещал, что отвечу.

— Сейчас спущу на вас собаку.

— Не спустите.

— Почему? — Вопрос вырвался у нее прежде, чем она успела его удержать.

— Потому что вы меня не боитесь и потому что вы добрая. Я это угадал по вашему голосу.

— Какой догадливый!

— Вот видите, вы уже и смягчились.

Опять наступило молчание, потом в темноте что-то шевельнулось.

— Вы уходите? — спросил он.

— Да.

— Скажите же мне, кто вы.

На этот раз молчание длилось еще дольше. Когда Ленни уже потерял надежду на ответ, она вдруг проговорила:

— Я Сари Вильер. — Голос был уже совсем дружелюбный.

— Вильер?

— Да. Я живу тут поблизости. Нашу усадьбу здесь зовут Большой дом на холме.

— О! — воскликнул Ленни.

— А вы кто?

— Я Ленни Сварц. Моя сестра у вас работает.

Ленни услышал, что она тихонько ахнула.

— Вы Ленни Сварц? И вы так со мной заговорили?

— Как?

— Как равный… Как европеец…

— А вы считаете, что я низший? И говорить тоже должен как-то не так, как европеец?

— Вот я спущу на вас собаку.

Ленни вдруг обозлился. Гнев поднялся в нем горячей волной.

— Нет, не спустите! Не пойдете вы против своего сердца, а сердце у вас не совсем еще очерствело. Грубить вас уже научили, но зверем еще не сделали. — Он говорил сурово и жестко.

— Вы… — Она задыхалась. — Вы…

— Ну? Что же вы? Говорите, не стесняйтесь. «Черный выродок!» — ведь это вы хотели сказать?

— Неправда! Как вы смеете!.. Наглец!

Наступило долгое молчание. Ленни закурил папиросу. Когда он зажигал спичку, пальцы у него дрожали.

— Ну? Сейчас станете звать на помощь или когда подойдете поближе к дому? Что же вы не кричите, что какой-то черный выродок хотел вас изнасиловать?

Оттуда, где стояла женщина, послышался быстрый шорох шагов и что-то ударило в грудь Ленни. Он поймал это на лету. Это была крепкая, толстая трость.

Держа ее в руках, он прислушивался к удаляющемуся шороху шагов.

Конвульсивная дрожь прошла по его телу. Ночь была свежая, но лоб у него стал мокрым от пота. Он достал платок из кармана и вытер пот.

Потом затоптал окурок, повернулся и медленно побрел вниз по склону, туда, где горел одинокий костер.

IV

— Наконец-то! — воскликнул проповедник. — Я уж хотел посылать кого-нибудь за тобой.

Мать Ленни уже спешила к ним. Взяв сына за руку, она повела его к гостям. По ту сторону костра, прямо на улице, был расставлен длинный стол, ломившийся от всякой снеди. Вокруг было множество народу — мужчины, женщины, девушки, молодые парни, крохотные, полуголые, пузатые ребятишки. Ленни встретили громкими приветствиями: все говорили, смеялись, пожимали ему руки, хлопали его по спине.

И все же, несмотря на их громкий говор и смех, Ленни мерещилась какая-то фальшь в этом шумном веселье. Что-то в нем было нарочитое, ненастоящее, от чего у Ленни стало тяжело на сердце.

Языки пламени взвивались над ревущим костром, с треском вылетали искры и гасли во тьме. И надо всем этим — над гомоном голосов, над шипением и треском и гулом огня, над мнимым насильственным весельем и возбужденными выкриками — нависло зловещее безмолвие ночи. Его ничто не могло нарушить. От шума и криков оно становилось только еще заметнее.

— Сюда, Ленни, — сказала мать и усадила его на конце стола.

На другом конце сел проповедник. А по обе стороны, двумя тесными рядами, уселись гости. Ленни через стол улыбнулся матери — она сидела напротив, рядом с проповедником. В свете от костра ее глаза сияли радостной и смиренной гордостью.

Проповедник встал и поднял руки. И тотчас вся маленькая цветная община Стиллевельд притихла. За столом воцарилась тишина, слившаяся с безмолвием ночи. Все глаза обратились к старику.

Он заговорил своим низким, звучным голосом. С глубоким смирением он рассказал о том, как он молился и как господь внял его молитвам. Сейчас цветным живется плохо, потому что они не умеют ни читать, ни писать. Но когда они научатся, у них станет совсем другая жизнь. И вот Ленни, умудренный знанием, пришел к ним, чтобы научить их читать и писать и сделать так, чтобы им жилось лучше. И он, проповедник, первый запишется к нему в ученики, потому что не одни только дети могут учиться, а и старики тоже. И все они должны смиренно возблагодарить господа бога за то, что он даровал им свет и по неизреченной милости своей повелел, чтобы отныне изменилась судьба цветных в Стиллевельде.

Раньше он, проповедник, часто завидовал кафрам из соседнего крааля, что у них есть школа и учитель, молодой Мако, но теперь уж все пойдет по-другому. Теперь они покажут кафрам!

— Будем же пить, и есть, и петь, и плясать, и веселиться, ибо для нас настал новый день…

Старухи принесли еду и поставили на стол — и проповедник благословил ее, и все стали есть.

Леини думал о том, какая огромная ответственность лежит на нем. Эти люди верят, что, научив их читать и писать, он всю их судьбу повернет в другое русло. А он сильно сомневался, чтобы от этого многое изменилось… Но что же может изменить их судьбу? Демонстрацию тут не устроишь. Их всего горсточка. Что еще он может сделать для них, кроме того, что научит их читать и писать?

Он отмахнулся от этих мыслей и стал разглядывать сидевших за столом. Кое-кого он узнал. Вот эту скуластую, с могучими бедрами, с широкой ухмылкой, зовут Фиета. Не разберешь, сколько ей лет. Держится развязно. Он уже видел ее днем возле дома напротив, через улицу. Должно быть, она там живет.

Он смотрел, как она закидывает голову и вызывающе хохочет. Около нее увивались двое молодых парней, — видно, вскружила им голову и потешается над ними. Он заметил, что кое-кто из пожилых женщин неодобрительно поглядывает на нее и усмехается.

Мейбл потянула его за рукав.

— Это Фиета, — сказала она. — Она тоже была в Кейптауне. Она славная.

— Веселая, — сказал он.

— Она всегда веселая.

— Всегда?

— Да. Всегда. Фиета всегда смеется. Ее у нас не любят, а ей наплевать.

— Почему?

— Да так просто, наплевать, и все тут.

— Глупая, я не о том спрашиваю. Почему ее не любят?

Мейбл хихикнула и, оглянувшись — не слышит ли их кто-нибудь, — шепотом пояснила:

— Она как съездит в Кейптаун, так у нее всякий раз после этого ребенок. Сейчас уже четверо.

Ленни подавил улыбку.

— Что же в этом плохого?

Мейбл совсем развеселилась.

— А кто отец, она никогда не знает. Это бабка Анни маме рассказывала. Бабка Анни говорит, что отцы у всех разные, и Фиета сама не знает, кто чей. Слышал бы ты, как она маме плакалась! Уж не знаю, говорит, сестра Сварц, за какие это грехи меня бог наказывает! Но детей она любит. Ужас как любит! Она их до того любит, Ленни, что, по-моему, даже рада, когда Фиета возвращается с новым ребеночком.

— А сама Фиета как к этому относится?

Мейбл закачалась от смеха, ухватившись за бока.

— Фиета — чудачка, — сказала она. — Ты только не говори маме, но мы, девушки, иногда потихоньку сходимся с ней на задворках, за лавкой, и она нам рассказывает всякую всячину. — Мейбл перевела дух и отерла слезы, выступившие у нее на глазах от смеха. — Фиета говорит, что, если мужчина вежливый и не дурак и поговорить умеет, так что ей, понимаешь, лестно, ну так она просто не может… Она говорит…

— Ладно. Хватит, — сказал Ленни. Он снова посмотрел на Фиету. Та в эту минуту отвернулась от своих кавалеров и поймала его взгляд. Глаза ее засмеялись ему в ответ; губы раскрылись в широкой улыбке, сверкнули белые зубы. Это была такая хорошая, веселая, дружеская улыбка, что и Ленни невольно улыбнулся.

Зазвенела гитара, грянула гармоника, и среди общего смеха и говора начались танцы.

— Пойдем потанцуем, — сказала Мейбл, хватая Ленни за руку.

— После, Мейбл. Сейчас не хочется.

— Ну пойдем!

— Я потом с тобой потанцую. А пока посмотрю.

— Ты весь вечер только и делаешь, что смотришь… — Мейбл вдруг умолкла и сжала локоть Ленни.

— Ты что, Мейбл?

— Ой! Она идет сюда.

Ленни повернул голову и увидел, что Фиета направляется к ним. Другие тоже это заметили. Мать Ленни хотела было встать из-за стола, но проповедник, сидевший рядом с ней, положил ей руку на плечо и удержал ее. Несколько танцующих пар — из тех, что постарше, — остановились. Мейбл тревожно оглянулась; ей хотелось убежать, но вместе с тем хотелось и остаться.

В толпе начали возмущенно перешептываться. Фиета — дурная женщина. Распутница. Разве пристало ей заговаривать с Ленни? Стыда у нее нет! Другие смотрели с любопытством. Интересно, что он сделает? Отойдет? Отвернется? Он образованный, вот посмотрим, как в таких случаях поступают образованные люди.

Со смехом в глазах, вызывающе покачивая бедрами, Фиета не спеша прошла сквозь толпу и остановилась перед Ленни.

— Здравствуй, — сказала Фиета.

— Здравствуй, Фиета, — ответил Ленни.

Она повела бровями и усмехнулась.

— Ага, значит, Мейбл тебе про меня рассказывала.

— Рассказывала.

— Иди-ка, девочка, потанцуй. Мне надо поговорить с твоим братом. А матери твоей не понравится, если и ты тут будешь.

Мейбл нерешительно поглядела на Ленни.

— Иди, Мейбл, — сказал он.

Мейбл отошла. Кто-то из парней подхватил ее, и они пустились в пляс.

Фиета смотрела на Ленни манящим взглядом. Казалось, это у нее выходит само собой, помимо ее желания; встречая мужчину, она невольно звала его; манила тайным пламенем, тлевшим в ее крови, и словно говорила ему: пойми меня, сумей ко мне подойти — и я буду твоя.

— Зачем ты сюда приехал? — спросила она низким, грудным голосом.

— Садись, — сказал Ленни.

Она повиновалась. Ленни закурил папиросу.

— Почему ты спрашиваешь?

— Потому что хочу знать. Что тебе здесь нужно? Чего ты хочешь от этих людей?

— Я хочу им помочь.

— С какой стати?

— С такой стати, что они для меня свои.

— Но тебе-то от этого какая выгода? Я ведь сама бывала в Кейптауне, я не дурочка какая-нибудь. Чего тебе от них нужно?

— Ничего мне от них не нужно. Я хочу им помочь. Дать им образование. Вот что мне нужно. Только это — и ничего другого.

— У них нет денег, Ленни Сварц.

— Я знаю.

— У них взять нечего.

— Я уже сказал тебе, что и не хочу ничего у них брать.

— Видала я образованных, Ленни Сварц, знаю, что это за народ.

— Но я говорю правду, Фиета. Неужто тебе непонятно, что можно помогать людям без всякой задней мысли, просто потому, что это свои? Они для меня свои, Фиета.

— С твоим образованием ты и в Кейптауне мог бы хорошо зарабатывать.

— Я здесь родился.

Она долго глядела ему в глаза, и теперь в ее взгляде был не только призыв, а еще и что-то другое. Потом она кивнула.

— Я верю тебе, — сказала она с расстановкой. — Может, это и глупо с моей стороны, но я тебе верю. Ты, видать, и вправду хочешь им добра, Ленни Сварц. Я очень рада. Первый раз встречаю такого — образованный, а не жулик.

— Таких много, Фиета…

— Тех я не видала, а тебя вижу. А теперь послушай, что я тебе скажу. Ты знаешь, что они про меня думают. Они считают, что я дрянь и шлюха. Я на них не обижаюсь. Не понимают они. Не видят, что у человека в душе творится. Пальцами на меня показывают. Но они, видишь ли, не знают, сколько на свете зла. А я знаю. И если кто захочет это зло сюда принести, я буду с этим человеком бороться. Убью его, коли надо будет. Уезжай отсюда, Ленни Сварц. Возвращайся к своей красотке. Той, что на карточке. Мейбл мне рассказывала. А нашим твое образование ни к чему.

Сейчас у них ничего нет, но они ничего и не хотят. Они довольны. Бедность у них, во всем недостаток, а все ж таки они счастливы. Молятся своему боженьке, ходят в свою церковку, слушаются своего духовного папеньки. И счастливы на свой лад. А если ты им дашь образование, они потеряют и это маленькое счастье.

Тогда им захочется разных вещей, о каких они до сих пор и не думали. Хорошей еды захочется, и того и сего. Станут говорить, что белые ничем их не лучше, — и договорятся до какой-нибудь беды. Я это уже раз видела, Ленни Сварц. В другой деревне. Я не хочу, чтобы это случилось здесь. Эти люди мне близки, я их люблю. Уезжай, Ленни Сварц, прошу тебя.

Ленни поглядел на нее с изумлением. Как она, однако, много знает, эта Фиета! Она сумела облечь в слова то, что он только смутно чувствовал. Ему только брезжило, а она видит ясно. Но это все неверно. Бегством ничему не поможешь.

Проповедник думает, что образование автоматически изменит судьбу цветных. Фиета считает, что оно доведет их до беды. Кто из них прав? И что делать ему, Ленни Сварцу?

— Подумай хорошенько, Ленни Сварц.

— По-моему, ты ошибаешься, Фиета. Не одно только образование заставляет людей желать того, чего у них нет.

— Но оно этому помогает и делает людей несчастными. Ты уж не спорь, пожалуйста. Я знаю. Добра от этого не будет. И твой приезд принесет им одно только горе. Уезжай отсюда, я тебя прошу.

Старик Шимд говорил, что соплеменники Ленни не живут, а только существуют. Фиета хочет, чтобы он не мешал им просто существовать. Нет, он не может с этим примириться. Он посмотрел на нее и покачал головой.

— Я не уеду, Фиета. Я останусь и буду делать то, что считаю правильным. Но я рад, что ты со мною заговорила. Я постараюсь, чтобы все поняли, какой ты хороший человек.

— Так бы тебя и убила, — коротко ответила Фиета. Она встала и пошла прочь.

Ленни долго глядел ей вслед — на ее стройную спину и широкие, покачивающиеся бедра, — пока она не скрылась за костром. «Странная женщина. Какой-то клубок противоречий. Ее не поймешь. Презирает этих людей, плевать хочет на их мнение, и вместе с тем так горячо их любит и всеми силами старается их защитить».

— Странная женщина, — произнес он вслух.

— Грешница, — сказал над его ухом низкий голос. Проповедник незаметно подошел и теперь стоял за его спиной.

Ленни повернул к нему голову, открыл было рот, чтобы заговорить, но передумал и промолчал. Подбежала Мейбл и, схватив под руку, повела его танцевать.

— О чем она с тобой говорила? — спросила она, кружась с ним в танце.

— Ни о чем.

— Ну, Ленни, ну, пожалуйста, расскажи!

— Нечего рассказывать.

— Но вы так долго говорили!

— Отстань, слышишь?

Мейбл заглянула ему в лицо.

— Она тебя расстроила?

— Не приставай…

Они продолжали танцевать. Кругом отплясывали другие пары, разговаривали, смеялись. В костер подбросили еще хворосту. Пламя с треском взвилось в ночную тьму. Звенела гитара, заливалась гармоника. В темном углу несколько мужчин украдкой тянули пиво, стакан за стаканом. И отовсюду несся веселый, молодой женский смех.

За столом рядышком сидели проповедник и сестра Сварц, оба с гордыми и счастливыми лицами, оба не отрывали глаз от кружащихся в танце Мейбл и Ленни.

Потом подбежала другая девушка и увела его от Мейбл. Проповедник засмеялся, оборачиваясь к матери Ленни.

— Сегодня девушки ни на кого и смотреть не хотят, кроме как на вашего сына, сестра Сварц.

— Он красивый мальчик, — сказала она.

— Да. Счастлива будет та женщина, которую он полюбит. Говорят, он привез с собой карточку какой-то барышни из Кейптауна.

— Ох уж эта мне Мейбл! Всюду ей надо свой нос сунуть! — проворчала старуха.

— Говорят, она очень красивая?

— Красивая, — подтвердила мать.

— Вы не боитесь, что он к ней уедет?

— Да нет, не думаю…

— Скучно у нас образованному молодому человеку…

— Нет, не уедет он отсюда.

— Ну, я очень рад, если так.

Старуха вдруг тронула проповедника за рукав и заглянула ему в лицо.

— Скажите, отец… Может, я должна ему сказать про отца? Про его настоящего отца?..

Он не ответил сразу — и долго оба сидели молча. Проповедник опустил голову на грудь и закрыл глаза. Старуха с тревогой глядела на него.

Потом он открыл глаза и ответил ей ласковым, светлым взглядом.

— Вы хорошая женщина, сестра Сварц. Нет, не надо ему ничего говорить. Довольно уже вы настрадались. Все, кто об этом знает, либо умерли, либо давно все забыли. Забудем и мы.

— Благодарю тебя, господи, — прошептала старуха и глубоко вздохнула.

— Да, возблагодарим господа, сестра. Из вашего страдания родился свет, и ныне он воссиял над нашей долиной. Вы страдали недаром.

Проповедник погладил ее руку.

— Успокойтесь, сестра. Не из-за чего вам мучиться.

— Спасибо вам, что жалеете меня.

Проповедник вдруг вскочил на ноги.

— Эх, сестра Сварц, давайте-ка и мы с вами спляшем! Не позволим, чтобы бабка Анни нас перещеголяла. Вон, смотрите, как она скачет, словно молодой ягненок!

Мать Фиеты, седая сморщенная старуха, и в самом деле отплясывала напропалую в паре с таким же сморщенным седым стариком, который ради такого случая даже расстался со своей всегдашней клюкой. А поодаль стояла Фиета со своей старшей дочерью, девочкой лет четырнадцати, они хохотали от всего сердца и криками поощряли бабушку и ее длиннобородого кавалера.

Проповедник и сестра Сварц вошли в круг танцующих.

По Большой улице, среди черных теней и отсветов от костра, ковылял Сумасшедший Сэм, направляясь туда, откуда доносилась музыка. Он шел не так, как ходят все люди. Он как-то подскакивал на левой ноге, волоча правую. Туловище у него было изуродованное и искривленное на сторону. Но он не всегда был таким.

Было время, когда спина у него была прямая и стройная, походка легкая, осанка гордая. Это было давно. Очень давно. Без малого тридцать лет тому назад.

История о том, как Сэм стал калекой, это история его любви. Он любил девушку, и девушка его любила. Это было очень давно, и девушка была белая.

И однажды рано утром несколько стиллевельдцев по пути на окрестные фермы, где они работали батраками, проходя через поле, наткнулись на какую-то груду окровавленной человеческой плоти. Разглядев ее, они узнали в ней Сэма. Они отнесли его обратно в деревню, думая, что он мертв.

Череп у него справа был размозжен и вдавлен, словно от ударов каблуком. Ребра с правой стороны почти все переломаны. Правая рука перебита в нескольких местах. Справа в паху была глубокая кровавая рана. Вот в каком виде его нашли на поле в то раннее утро около тридцати лет тому назад. Сперва все думали, что он уже умер. И ошиблись. Потом решили, что он все равно скоро умрет. И опять ошиблись. Целую неделю он пролежал без памяти. Но он выжил.

И с тех пор он стал ходить вприскочку, подпрыгивая на левой ноге и волоча правую. И с тех пор на голове у него с правой стороны осталась огромная мозолистая шишка. Из юноши он сразу же стал не то стариком, не то человеком без возраста.

Кто над ним это сделал, так и не удалось узнать. Сэм избегал людей и только ночью бродил по долине. Со временем он прибился к Большому дому на холме, это получилось как-то само собой. Он работал там, когда ему хотелось; уходил, когда ему нравилось, а его там всегда кормили и давали ему поношенное платье…

Сэм все ковылял и ковылял по улице, пока не дошел до самого костра. Его встретили ласково. Кто-то принес ему кусок жаркого. Другой — тарелку. Третий — ломоть хлеба. Еще кто-то подал ему пива. Они все жалели его — как здоровые люди жалеют идиота или помешанного. В глазах у него вспыхнул странный огонек, но он покорно и молча брал все, что ему подавали. Каждый считал своим долгом сказать ему ласковое слово, о чем-нибудь спросить, но, спросив, они тут же отворачивались и уходили, не дожидаясь ответа. Сэм бродил среди них, как немая тень. Потом он увидел Фиету. Она тоже увидела его, подошла, положила руку ему на плечо.

— Ну, как ты, Сэм?

— Ничего, хорошо, — ответил он неожиданно глубоким и чистым голосом. Странный огонек в его глазах погас. — А ты?

— Все так же, — сказала Фиета.

— Это по случаю приезда Ленни Сварца? — спросил Сэм, оглядываясь.

Фиета кивнула.

— Его требуют в Большой дом, — сказал Сэм.

— Вот он, — сказала Фиета, показывая на Ленни. — Я говорила с ним. Он хороший. Я уговаривала его уехать, но он не хочет.

— Зачем ему уезжать?

— От этого ученья нашим одно горе будет, Сэм.

Сэм посмотрел на нее, и какой-то ясный, умный свет озарил его изуродованные черты.

— Я считаю, что ему нужно остаться, Фиета.

В глазах Фиеты блеснуло удивление. Сэм сделал попытку улыбнуться, и левая сторона его лица мучительно искривилась. Глаза Фиеты вдруг наполнились слезами. Она снова положила руку ему на плечо.

— Как твоя голова, Сэм?

— Сейчас как раз очень хорошо, — ответил он и заковылял к Ленни.

Подойдя, он тронул его за локоть. Проповедник и мать Ленни вышли из круга и направились к ним. Ленни обернулся к Сэму. «Это, должно быть, и есть Сумасшедший Сэм», — подумал он.

— Меня здесь зовут Сумасшедшим Сэмом, — сказал Сэм. — А вы — Ленни Сварц. Герт Вильер сказал, чтобы вы сейчас же пришли в Большой дом. Он хочет с вами поговорить.

— Герт Вильер, — вполголоса повторил Ленни, припоминая свою недавнюю встречу с Сари Вильер. «Что это — уже начинаются неприятности? Наверно, так. — И все время он чувствовал на себе внимательный, ясный взгляд Сэма. — Почему его зовут сумасшедшим? Ничего сумасшедшего в нем нет».

— Сейчас уже поздно, — сказал Ленни, взглянув на свои часы. — Одиннадцатый час. Да и неудобно уходить от гостей…

— Надо пойти, сын мой, — вмешался проповедник.

— Да, — подтвердила мать. — Это ведь нечасто бывает, чтобы кого-нибудь из нас звали в Большой дом.

Ленни поглядел на Сэма и кивнул.

— Хорошо. Идем.

Они двинулись прочь от костра и от смотревших на них гостей. Взгляд Фиеты провожал их до тех пор, пока они не скрылись в темноте.

Луна еще не взошла. Темень была непроглядная.

Ленни шагал молча рядом с ковыляющим и прискакивающим Сэмом. Он был занят своими собственными мыслями. «Эта женщина, Сари Вильер, наверно, рассказала о встрече с ним. Что теперь дальше будет? И что за человек этот Герт Вильер? Ладно, поглядим — увидим».

Ленни споткнулся в темноте. Сильная рука подхватила его и удержала от падения. Ленни подивился силе, которую он почувствовал в этой руке. Она прямо-таки подняла его на воздух.

— Вы очень сильный, — сказал он.

Сэм ничего не ответил.

Мысли Ленни обратились к Сэму. Он недолго его видел, но по тому немногому, что ему удалось заметить, никак нельзя было сказать, что Сэм — помешанный. Наоборот, он подметил у него в глазах то же проницательное выражение, что у своего старого учителя, профессора Шимда. «Надо будет узнать, почему его зовут сумасшедшим, — подумал Ленни. — Может быть, спросить его самого? Нет. Он, пожалуй, обидится. Лучше не надо… А может быть, все-таки?.. Хорошо. Попробуем. Только осторожно».

— Сэм!

— Да?

Снова Ленни подивился тому, какое спокойное достоинство было в его голосе. И сила. И двигался он при всей своей внешней неуклюжести очень легко и уверенно. Ленни еще раньше это заметил.

— Я хочу у вас что-то спросить, Сэм.

— Ну?

— Но сперва я хотел бы пожать вам руку и сказать, что я вам друг.

Ленни почувствовал, что левая рука Сэма легла ему на плечо. Потом скользнула вниз и сжала его правую кисть.

— Правая у меня не действует, — сказал Сэм. — Ну вот. Теперь мы друзья. Спрашивайте.

— Не сочтите это за грубость, Сэм. Но я хотел бы спросить…

— Спрашивай, Ленни Сварц, не бойся.

— Почему вам зовут Сумасшедший Сэм?

Подъем кончился, и они теперь шли по ровному месту.

— Иногда у меня начинает болеть голова, — сказал Сэм. Он говорил спокойным, равнодушным голосом. — Потом она болит все сильней и сильней, потом, наконец, так сильно, что я уже ничего не помню. Вот тогда я становлюсь как помешанный.

— Понимаю, — протянул Ленни. Ему хотелось еще кое-что спросить, но он не решался.

Сэм как будто прочитал его мысли.

— Так что видишь, люди недаром говорят, что я сумасшедший. Это правда.

— Отчего это с вами сделалось, Сэм?

Сэм промолчал. Они прошли мимо каких-то надворных строений и ступили на дорожку, усыпанную гравием. Ленни все ждал, что Сэм ответит, но так и не дождался. Они обогнули Большой дом и остановились у заднего крыльца.

— Пришли, — коротко сказал Сэм и распахнул дверь в кухню.

В кухне возле плиты возились две темнокожие женщины. Они бегло взглянули на вошедших и продолжали заниматься своим делом. Сэм провел Ленни через кухню в небольшой коридор. Стены коридора были бревенчатые, из цельных стволов; они поддерживали потолок и вместе с тем отделяли коридор от жилых комнат.

В коридор выходило пять дверей, — одна напротив кухонной и еще по две с каждой стороны.

Пока они шли по этому короткому проходу, дверь слева вдруг растворилась — и на пороге появилась молодая женщина.

— Здравствуй, Сэм, — сказала она.

— Здравствуйте, Сари, — ответил Сэм.

Ленни удивился, что он зовет ее просто по имени, не прибавляя никакого более почтительного обращения. Он вспомнил, что, когда Сэм пришел его звать, он и о хозяине Большого дома сказал просто «Герт Вильер», а не «баас Герт», как говорили остальные. Но тогда он приписал это тому, что кругом были одни цветные… Молодая девушка, стоявшая сейчас на пороге, тоже его поразила, хотя ничего поразительного в ней не было. Но почему-то было очень странно — сразу и видеть ее и слышать ее голос.

Она была молода, крепкого сложения и довольно заурядной внешности — с заметными скулами и густыми, светлыми, как маис, волосами, зачесанными назад. Совсем не красавица, но приятная на вид.

— А это кто? — спросила она.

— Ленни Сварц, — ответил Сэм.

— Я так и думала, — проговорила она, оглядывая Ленни с головы до ног.

Что-то в ее голосе заставило Сэма внимательно поглядеть сперва на нее, потом на Ленни.

— Да, мы уже встречались, — холодно сказал Ленни.

— Ну, идем, — сказал Сэм и открыл дверь напротив кухни.

— Ленни Сварц пришел, Герт, — бесстрастно доложил он.

— Входи, Сварц, — сказал хриплый голос.

Ленни шагнул через порог. В дальнем углу за столом сидел рослый пожилой мужчина. У него была рыжая бородка и такая же искрасна-рыжая косматая шапка волос. Огромные, веснушчатые руки плашмя лежали на столе. Не поднимая глаз, он сказал:

— Можешь идти, Сэм.

Ленни остался стоять у двери. Рыжеволосый гигант за столом не шевелился и не поднимал глаз. Так продолжалось долго, целую вечность. Он сидел, как истукан, неподвижный и равнодушный. От него не исходило ни дружбы, ни вражды — никакого живого чувства. «Мертвец», — испуганно прошелестел на ухо Ленни какой-то тайный голос. В комнате стояла мертвая тишина. Ленни казалось, что он слышит каждый удар своего сердца. Потом удары стали отдаваться по всей комнате. Ленни начала трясти мелкая дрожь. Тело его болезненно напряглось.

«Этого-то ему и нужно, — сказал себе Ленни. Он стряхнул оцепенение и поглядел на человека за столом. — Нет, — повторил он про себя, — не позволю, чтобы он взял власть надо мной. И не заговорю первый. Он меня звал, он пусть и говорит».

Ленни казалось, что он стоит тут уже целые часы; наконец Герт Вильер поднял глаза и посмотрел на него. Холодные и голубые глаза медленно прошли по его фигуре — с головы до ног и с ног до головы — три или четыре раза подряд, чтобы ничего не упустить, и наконец остановились на его лице.

— Так, значит, ты — Ленни Сварц, — бесстрастно проговорил Герт.

Ленни молчал.

— Да ты немой, что ли? — загремел вдруг Герт.

— Я не знаю, что мне говорить, — кротко сказал Ленни.

— Ну вот, так-то лучше, — пробурчал Герт, но в глазах у него была холодная ярость.

— Вы зачем-то меня звали? — спросил Ленни.

Большие руки лежали на столе неподвижно, как каменные.

— Ты, кажется, собираешься открывать здесь школу?

— Да. В Стиллевельде.

— А на какие средства?

— Я уже договорился с Отделом образования в Кейптауне.

— Вот как. Все предусмотрел, а?

— Да.

— На чьей земле будет школа?

— На государственной. Стиллевельд принадлежит государству.

— Вот как. И это тебе известно.

— Да.

— Ты, я вижу, образованный.

Вильер встал и подошел к окну. Распахнув его, он выглянул наружу. Потом круто повернулся и шагнул к Ленни.

— А кто ты такой, скажи, пожалуйста, что вздумал строить планы, не спросясь ни меня, ни других европейцев в этой округе?

— Мы не рабы.

— Ага, — сказал Герт и опять отошел к окну. — Независимость, значит, проявляем. Мои друзья, которые сегодня утром имели с тобой маленькую беседу, — ты, надеюсь, о ней не забыл? — по-видимому, были правы. Ты чересчур загордился, милый мой. Вообразил, что ты никого не хуже. Забыл свое место! Нет, мистер Сварц, нам здесь таких идей не нужно. Мы предпочитаем, чтобы все было по-старому. И цветные у нас всем довольны. Живут хорошо и лучшего не просят. Они нас понимают, и мы их понимаем. Советую это запомнить! А ваши кейптаунские порядки нас не устраивают; мы здесь не допустим никаких перемен. Понятно? Вот. Я тебя предупредил. Второй раз предупреждать не буду. А на твои отделы образования нам в высшей степени наплевать, будь их хоть целая сотня. Ты сделай только шаг не туда, куда мы велим, и наживешь себе такой беды, что не обрадуешься. Независимых скотов нам здесь не требуется. Поняли, мистер Сварц?

Вильер отошел к столу, сел и принял прежнюю позу.

— Можешь идти, — сказал он, не глядя на Ленни.

Ленни вышел. В коридорчике было пусто, в кухне тоже. Он постоял в дверях, пока глаза не привыкли к темноте, потом обошел вокруг дома и побрел по направлению к Стиллевельду. Его разламывало от усталости. То, что ему сказал Герт Вильер, не было для него неожиданным. Он так и знал, что будет что-нибудь в этом роде. Но сейчас не стоит об этом думать. Он слишком устал. Лучше всего пойти прямо домой и лечь спать…

Он проходил мимо надворных строений. Луна уже поднялась. Какая-то плохонькая сегодня луна, совсем не такая, как полагается в Южной Африке. Маленькая, тусклая. Деревню еле видно — вот там внизу, справа…

Внезапно перед ним выросли две темные фигуры. Что-то твердое с силой ударило ему в низ живота. У него перехватило дыхание, колени подогнулись. Он инстинктивно ответил ударом по маячившей перед ним темной фигуре. Кто-то охнул и выругался. Тяжелый кулак опустился на лицо Ленни. Его так качнуло, что он едва устоял. Снова что-то твердое ударило его в низ живота. Он рухнул наземь и затих. Из носу у него лилась кровь.

Один из нападавших нагнулся над ним, уже занес ногу для удара, но вдруг остановился. От дома послышался собачий лай и быстрые, бегущие шаги.

— Надо смываться, — сказал он. — Сюда идут.

Они исчезли в темноте.

Собака нашла безжизненное тело Ленни и рыча стояла над ним, пока не подбежала Сари Вильер.

Девушка осветила лежащего электрическим фонариком, потом опустилась на колени и приподняла его голову. Ленни открыл глаза.

— Не бойтесь, они ушли, — сказала она.

Преодолевая боль, Ленни поднялся с земли. Он стоял, держась за живот.

— Не запачкайтесь, у вас кровь идет носом, — сказала она.

Он наклонил голову вперед, чтобы кровь не попала на костюм.

— Что тут случилось?

— Не знаю. Вдруг набросились на меня. Двое.

— Вы их знаете?

— Нет.

— Вы поругались с дядей Гертом?

— Нет. Он поругался со мной.

Она помолчала, потом спросила:

— Очень больно?

— Нет, теперь уже ничего. Это мое счастье, что вы подоспели. Они ведь только начали. Ну, я пойду. Очень вам признателен.

Он уже хотел идти, но вспомнил о матери. Нельзя ей показываться в таком виде, она перепугается насмерть.

— Хорошо бы как-нибудь смыть кровь, — сказал он. — А то моя мать будет волноваться. Ну, да уж, видно, нечего делать… Прощайте.

— Вы можете умыться у нас на кухне, — предложила Сари.

— Нет, это не годится.

— Да ведь все уже легли, а Герт никогда не заходит в кухню. Пойдемте. Умоетесь, приведете себя в порядок, и ваша матушка ничего даже и не заметит.

— Хорошо. Очень вам благодарен.

Они пошли обратно к дому. В кухне Сари налила воды в таз, отойдя, стала смотреть, как Ленни смывает кровь с лица. Ей хотелось помочь ему почиститься, — вся спина у него была в песке, но что-то ее удерживало. Ведь она белая, а он цветной. Правда, с ним об этом как-то забываешь. Он держит себя не так, как цветной. Приходится все время твердить себе, что он цветной и что об этом надо помнить.

А полотенце ему можно подать? Она не удержалась и протянула ему свое собственное ручное полотенце. Он вытирал лицо, а она смотрела на него. Потом с любопытством поглядела на полотенце, когда оно вернулось к ней в руки. Все это было так странно. Он поблагодарил ее, но так спокойно, как будто для него это было самое привычное дело, — чтобы белые девушки подавали ему полотенце. Но ведь это же не могло быть так! Или все-таки могло?..

— У вас спина в песке, — прошептала она.

Он попробовал сам почистить, но рука не доставала. Тогда она нерешительно подошла и обмахнула ему пиджак.

— Спасибо, — сказал Ленни. — Вы, правда, очень добры. И мне очень стыдно за все, что я вам наговорил там, на горке.

— Вам и должно быть стыдно!

Они улыбнулись друг другу.

Сари самой было странно, что она так легко приняла этот тон равенства, который установил между ними Ленни. Никогда еще так не бывало! Но никогда не бывало и цветного, который держал бы себя так, как Ленни.

— Это от образования вы такой? — спросила она.

Он понял ее и улыбнулся.

— Да, отчасти и от образования.

— И много вас таких?

— Порядочно. В Кейптауне, видите ли, нет такой непроницаемой стены между белыми и цветными.

Ей хотелось спросить, если ли у него в Кейптауне знакомые белые девушки, но она не решилась. Почему-то было неудобно спрашивать.

— Позвольте еще раз вас поблагодарить, — сказал Ленни. — Доброй ночи.

— Доброй ночи.

Еще долго, после того как Ленни ушел, Сари сидела и думала об этом цветном, который вел себя не так, как цветные, хотя и не был помешанным, как Сумасшедший Сэм.

Снова Ленни шел по дороге от Большого дома. И в его сознании одновременно проносилось множество мыслей. Кипящий поток бессвязных образов, чувств, причинявший ему физическую боль.

А над ним и над Большим домом и над обеими долинами нависла ночь. Долгая ночь. Темная и суровая, и равнодушная. И такая тихая. Тише, чем сама тишина. И эта тишина казалась еще более глубокой от слабых, затерянных голосов всякой мелкой твари, населяющей вельд.

Ленни споткнулся в темноте. «Успокойся, — приказал он себе. — Успокойся и вытолкни этот сгусток тьмы из своего сознания. Тьма — это злоба, а злоба приносит только вред». Он провел языком по губам, почувствовал ссадины и вкус крови.

Но он не в силах был усмирить бешеный стук своего сердца и кипение мыслей в мозгу.

Он быстро зашагал вниз по склону, спускавшемуся к Стиллевельду. И все время видел перед собой Герта Вильера, неподвижного и равнодушного, как истукан, и его огромные руки, плашмя лежащие на столе.

— Успокойся, — с силой приказал он себе и остановился.

Медленно, очень медленно пламя злобы начало спадать. Он, казалось, чувствовал, как оно вытекает из его тела. На смену злобе пришла тяжелая печаль. Все снова стало простым и ясным. Но какая это была безнадежная, безрадостная ясность! Она причиняла боль, однако с этой болью уже можно было жить.

Он свернул на проезжую дорогу, которую Сумасшедший Сэм окрестил Большой улицей, и пошел вдоль темных хибарок. Как ему в темноте найти свой дом? Он помнил только, что это где-то в самом конце улицы.

Но искать не пришлось. Дверь дома была распахнута настежь, и на пороге, спиной к свету, стоял проповедник.

— Это ты, Ленни? — позвал он.

— Я.

— Мы уже беспокоились, — проговорила мать, выглядывая из-за плеча проповедника.

Ленни шагнул через порог и прикрыл за собой дверь. Обернувшись к матери, он заставил себя улыбнуться.

— Ты почему еще не легла? — спросил он с шутливой строгостью.

Тревожная складка на лбу у проповедника разгладилась, улыбка тронула его губы. Он протянул руку к щеколде.

— Значит, все в порядке, сын мой?

— Да, отец.

— В таком случае, пожелаю вам спокойной ночи. Тебе надо отдохнуть, Ленни. А завтра поговорим. Спокойной ночи, сестра.

Он шагнул в темноту и затворил дверь.

— Какой у тебя усталый вид, — сказала его мать.

— Почему ты до сих пор не спишь, мама?

— Надо же было тебя дождаться.

Ленни обнял ее за плечи и прижал к себе.

— Там все хорошо обошлось? — спросила она.

— Да. Вильер хотел знать, что я намерен здесь делать.

— И ты ему сказал?

— Да.

— И все обошлось благополучно?

— Да, мамочка… Иди-ка скорее спать. Ты на ногах не стоишь от усталости.

Старуха показала в угол, где на полу была постлана постель.

— Мы с Мейбл ляжем тут. А ты в спальне на кровати.

— Ни в коем случае, — твердо сказал он. — На кровати ляжешь ты. А здесь — я. Где Мейбл?

— Она так устала, что прилегла на кровать, да и заснула. Сейчас я ее разбужу.

— И не думай даже. Иди и ложись. А я буду спать здесь.

Неодобрительно покачав головой, старуха ушла в спальню. Она не могла примириться с мыслью, что он будет спать на полу. Образованный человек! Джентльмен из Кейптауна! Ну, как это можно? Другое дело они с Мейбл… Она бы еще поспорила с ним, но у него в углу рта вдруг появилась такая твердая черточка, и взгляд вдруг стал такой твердый… Он тоже пошел в спальню и забрал оттуда свой чемодан.

— Спокойной ночи, мама, — сказал он и притворил дверь.

Старуха укуталась в одеяла, но ей и без них было тепло. Это тепло было у нее в сердце. Сын вернулся домой. Он спит в соседней комнате. Слава богу, в доме опять есть мужчина. А в семье — глава. А то сколько уже времени они жили сиротами. С тех самых пор, как она мужа схоронила, — целых девять лет. Но теперь в доме опять есть мужчина. И какой! Все его уважают. Из Большого дома за ним прислали. Это нечасто случается. Но его уважают даже белые. Он образованный человек. Да, вот какой теперь у нас есть мужчина…

Две крупные слезы выкатились у нее из глаз и исчезли в подушке. Нежная улыбка разгладила морщины вокруг рта. Так, с улыбкой на устах, она и заснула.

А в соседней комнате Ленни лежал и курил до самого рассвета…

Часть II

Любовь

I

Исаак Финкельберг обернулся к отцу:

— Сегодня к нам придут Мако и Ленни Сварц.

Старый еврей отвел свои печальные глаза от открытой двери и поглядел на сына.

— Ты до чего-нибудь допрыгаешься, — сдержанно сказал он.

— Ну, не начинай все сначала! — отозвался сын.

— Ты хотя ученый, а все-таки дурак, — огорченно проговорил старик. — Подумай немножко, ну, я тебя прошу! — Он умоляюще сложил руки. — Буры уже и так на нас косятся за то, что мы евреи. Так вот оно всегда и начиналось у нас на родине. Неужели ты не понимаешь, Исаак, мальчик мой?

— Слишком хорошо понимаю.

— Нет, ты не понимаешь. Ты думаешь, твой старик отец у голландцев научился, уже считает, что африканцы не такие люди, как мы. Ошибаешься. Меня столько оскорбляли, что я других оскорблять не стану. Я только боюсь, — да, да, очень боюсь! — за тебя и за свою лавку и за себя самого. Что нам нужно? Только чтобы нам жить тихо и мирно и никто бы над нами не издевался. Тут можно так жить. Не будем мешаться в чужие дела, не будем никого трогать, так, может, и нас не тронут.

Его печальные, умные глаза с мольбой обратились к сыну; они молили его понять, что столетия угнетения и преследования выработали в нем такие взгляды.

Исаак пожал плечами и, сняв очки, принялся их протирать.

— Когда ты жил на родине, ты никого не трогал?

— Никого, — вздохнул старик.

— А тебя все-таки тронули. У тебя убили жену и двоих детей. Мою мать, моего брата и сестру.

— Что ты об этом знаешь? Только с моих слов. Ты тогда был ребенком.

— Нет, ты скажи: убили или не убили?

— Убили, — с болью сказал старик.

— А ты и здесь за ту же песенку — не будем трогать, и нас не тронут.

— Может, здесь люди другие.

— Да, надейся!..

— Что же нам делать, как не надеяться, сынок?

Исаак возмущенно поглядел на отца.

Робкая, понимающая улыбка скользнула по лицу старика. Казалось, он читал мысли сына. Он сочувственно кивнул.

— Да, да. Я знаю, о чем ты думаешь. Ты осуждаешь меня. Ты меня презираешь. Тебе кажется, что твой отец — малодушный трус. Тебе кажется, что и весь твой народ состоит из малодушных и трусов. И ты бичуешь его гневными словами пророков. Так всегда бывает. Так у меня было с моим отцом, и у него с его отцом, и у деда, и у прадеда — с самого начала веков. И так будет до скончания веков. Так будет у тебя с твоим сыном. В мыслях бороться легко. Гнев кипит в сердце, гневом горят глаза. Но попробуй-ка, поборись не в мыслях, а в настоящей жизни!

— Ты даже и в мыслях не пробуешь бороться, — тихо сказал Исаак.

— А разве это уж так плохо — хотеть покоя и чтобы тебя не трогали? — Старик старался разжечь в себе гнев против сына. — Где это сказано, что закон жизни — это борьба и опять борьба и опять борьба? — Но гнева у него не получалось. Он слишком хорошо понимал сына.

Исаак криво усмехнулся.

— А ты обрел покой, отец?

Старик кивнул и повернулся к открытой двери.

— Да, — сказал он со странной печалью в голосе. — Тут, — он положил руку на грудь, — тут у меня покой.

Исаак тоже подошел к двери и остановился позади отца.

— Я знаю, тебе тут одиноко, — проговорил старик, не оборачиваясь. — А эти молодые люди тоже образованные, как и ты. Тебе приятно поговорить с ними, им приятно поговорить с тобой. Но, ради бога, будь осторожен. Нам нельзя ссориться с голландцами.

— Я буду осторожен, — сказал Исаак и неловко погладил старика по плечу.

— Ты хороший мальчик, — сказал старик, глядя вдаль, туда, где солнце уже скатывалось за гребни темных холмов. Если бы его жена была жива, она сейчас стояла бы рядом с ним. Ей понравилась бы эта теплая, ласковая страна. Она так любила тепло. Но она лежит сейчас в холодной земле, далеко отсюда. А какая она была красивая! И какая заботливая мать! А ему она была доброй и верной женой. Жизнь опустела без нее, без легкого шороха ее шагов, без прикосновения ее рук. Он живет теперь только частицей своего существа. Остальное похоронено вместе с ней на старом кладбище.

Исаак заглянул в лицо старику, потом круто повернулся и пошел в комнатку позади лавки, где он устроил себе маленький кабинет.

Он сел у стола и стал глядеть в открытое окно. Его невидящий взгляд скользил по зеленым склонам, которые, то вздымаясь, то опускаясь, тянулись до самого горизонта.

— В чем-то они правы, старики, — прошептал он задумчиво. — Они, по крайней мере, обрели покой, душевный покой.

Какая-то одна неугомонная муха все еще кружила по комнате. Все остальные давно уже спали, сидя на потолке. Только у этой одной еще хватало сил или упрямства, чтобы продолжать свою бесцельную суету и жужжать слабым голоском.

За окном по гладким склонам быстро бежала ночь, торопясь на запад, где, словно столбы в конце беговой дорожки, из-за холма вытягивались длинные солнечные лучи. И надо всем нависла тишина — ненарушаемая тишина бездонного тропического неба и бесконечных просторов вельда.

— Да, они, по крайней мере, обрели покой, — прошептал Исаак и раскрыл записную книжку, лежавшую на столе.

Он прислушался: скрип двери, звон засовов, — отец запирал лавку. Потом глухое шарканье старческих шагов, — отец прошел к себе в комнату.

— Они обрели покой, — повторил Исаак. Но теперь в его голосе была нотка сомнения.

Книжка лежала раскрытая перед ним, но мысленно он шел по пятам за отцом. Он ловил звуки, пытаясь по ним определить, что сейчас делает отец. Но в доме было тихо.

Исаак передернул плечами, словно стараясь что-то стряхнуть, и перевернул несколько страниц записной книжки. Они были густо исписаны мелким тесным аккуратным почерком. Это был его дневник, который он стал вести с тех пор, как приехал в Стиллевельд. Дневник помогал ему коротать долгие, медленно ползущие ночные часы; он брался за него, когда уставал от чтения или от работы над своей книгой, над которой так часто подсмеивался его отец. Он не спеша листал страницы, иногда задерживаясь, чтобы прочитать ту или иную запись. Вдруг он остановился и прислушался. Потом проворно встал со стула, на цыпочках подошел к двери и бесшумно ее растворил.

Через растворенную дверь издалека глухо донесся голос отца. Старик пел. То был странный, древний напев, чуждый европейскому музыкальному ладу. И слова были на чужом языке. Но не к словам он прислушивался, а к голосу — к покорной обреченности, к одинокой безнадежной печали, которая звучала в нем.

— Они обрели покой, — с горечью проговорил Исаак.

Он подошел к двери в спальню старика и распахнул ее. Старик сидел на кровати и пел, раскачиваясь из стороны в сторону. Увидев Исаака, он умолк. Несколько мгновений отец и сын молчали. Потом Исаак сказал:

— Не легок твой покой, а, отец?

Старик увидел ласковый свет в глазах сына, он увидел, как ясно сын понимает те чувства, которые он, отец, испытывает. И он возмутился. Разве правильно, чтобы сын знал больше отца, чтобы отец робел под взглядом сына? Это выбивало его из колеи. Это подрывало самые корни его жизни, той жизни, к которой он привык. Этот взгляд в глазах сына грозил нарушить мир, с таким трудом обретенный им в старости. Он пробуждал в нем чувства, о которых он и сам не знал, что они в нем есть. Может быть, они и правда всю жизнь дремали в нем, похороненные где-то глубоко, задавленные еще в юности… Но сын неверующий, а он — он всегда веровал… Не могут у них быть одинаковые чувства. И все это неправильно. Как смеет этот щенок глядеть ему в душу и видеть его насквозь?

— Вон! — закричал он, вскакивая. — Убирайся вон! — Кулаки его застучали по груди Исаака. Тот поймал отца за руки и крепко их сжал.

— Пусти! — Старик дрожал от ярости. — Никогда у нас в роду не бывало безбожников! Ты позоришь мои седины! Смеешься над моей верой! Пусти!.. Пусти, тебе говорят! — Он вырвал руку и ударил сына по лицу.

На миг все тело Исаака напряглось, потом обмякло. Он отпустил его руки и пошел прочь. Старик захлопнул за ним дверь.

Исаак вернулся к себе в комнату, сел за стол и снова стал смотреть в окно. Ночь уже добежала до солнечных столбов на западе; всюду в ложбинах сгущалась тьма.

Вошла старуха, цветная из Стиллевельда, которая вела у них хозяйство, — она принесла зажженную керосиновую лампу и повесила ее на крюк посреди комнаты.

— У отца пока не зажигайте, миссис Снайдер, — сказал Исаак.

— Хорошо, мистер Исаак, — ответила женщина. — Ужин скоро будет готов.

Исаак с улыбкой повернулся к ней.

— Я его сам позову. Вы только скажите, когда будет готов. И еще, миссис Снайдер, будьте так добры, сварите кофе и оставьте его на плите. Я, видите ли, сегодня жду гостя. Мистер Сварц обещал к нам прийти.

— Ленни Сварц?

— Да, миссис Снайдер.

Исаак усмехнулся, увидев, какой гордостью осветилось лицо старухи. Пожалуй, не стала бы так гордиться, если бы знала, что Мако тоже приглашен.

— Хорошо, мистер Исаак. А булочки подогреть, которые я вчера испекла? Они подогретые очень вкусны.

— Подогрейте, миссис Снайдер. И когда ужин будет готов, скажите мне, а я уж сам позову отца.

Она вышла. Исаак снова принялся листать свой дневник, пока не дошел до последней записи. Он пробежал ее глазами, потом отвинтил колпачок с авторучки и начал писать дальше.

«Старуха Снайдер, — писал он, — пришла в восторг оттого, что Ленни Сварц сегодня будет у нас в гостях. Она, видимо, считает, что это честь для него. Я благоразумно умолчал о том, что будет и Мако.

Отец только что ударил меня по лицу. Должно быть, я сильно его расстроил.

Сегодня я видел нечто очень любопытное. В лавку зашла одна девушка, представительница здешней африканерской аристократии. С ней был этот странный человек, помешанный с умными глазами, Сумасшедший Сэм. Сдается мне, что его увечье — это тоже дело рук каких-нибудь «белых аристократов». Так или иначе, мисс Вильер была занята своими покупками, как вдруг вошел Ленни Сварц. Когда она его увидела, она вся залилась румянцем. В глазах появилось какое-то особенное выражение. У Сварца по лицу ничего не узнаешь. Он умеет владеть собой. Но тут он, впервые на моих глазах, потерял самообладание. Затрудняюсь сказать, какие именно чувства отразились у него на лице, но мне ясно одно — между этими двумя что-то есть. Сумасшедший Сэм тоже это заметил. Его проницательный взгляд так и заметался — с нее на него и с него на нее. От этого Сэма ничто не ускользает. Мне очень хотелось заговорить с ним. Он взглядом запретил мне. Но я еще поговорю с ним, как-нибудь в другой раз.

Ленни Сварц и Сари Вильер! Что из этого выйдет?

Этот поселок вообще интересное место для наблюдений. Ведь таких поселков на этом огромном континенте наберется не одна тысяча. Это всего только крохотная деревушка. Самая обыкновенная африканская деревня. И, однако, здесь есть такие любопытные люди, как Ленни Сварц и Сари Вильер. И Сумасшедший Сэм. И Мако. Он мне очень нравится. Больше, чем Ленни Сварц. Тот чересчур уж сдержан. Какой-то весь скованный. Интересно, как они понравятся друг другу. Это я скоро узнаю.

У меня такое чувство, как будто здесь скоро должно что-то произойти. Не знаю, что. Маленькая африканская деревушка. Это звучит так идиллически. Так просто и мирно. Еврей, цветной и кафр сегодня соберутся для мирной беседы в крошечной африканской деревушке…»

Старуха Снайдер постучала в дверь, потом приоткрыла ее и просунула голову.

— Ужин готов, мистер Исаак.

— Благодарю вас, миссис Снайдер.

— Кофе я приготовила и булочки разогрела.

— Спасибо.

— Можно мне теперь уйти, мистер Исаак? Мне еще надо кое-куда зайти.

— Да, да, пожалуйста, идите, миссис Снайдер. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, мистер Исаак.

Исаак подождал, пока хлопнет наружная дверь, потом встал и пошел к отцу. Он легонько постучал в дверь спальни,

— Кто там?

— Это я, Исаак.

— Что тебе надо?

— Ужин готов. Пойдем ужинать.

— Я не хочу есть. Ужинай один.

Исаак медлил минуту. Потом снова постучал.

— Чего тебе?

— Я хочу тебе что-то сказать, отец.

— Ну, говори.

— Я хочу извиниться.

— Что?

— Попросить у тебя прощения.

С минуту за дверью молчали, потом она растворилась, а из темноты на него глянули глаза отца. Исаак хотел снова заговорить, но отец жестом остановил его.

— Ужин остынет, — ворчливо сказал он. — Идем.

Когда Исаак следом за отцом шел в кухню, на губах у него играла нежная улыбка.

II

Исаак смотрел в окно и улыбался. Он испытывал приятное волнение.

Сзади него, опустившись на одно колено, Ленни просматривал корешки книг на нижней полке.

Мако еще не пришел. Исаак вглядывался в темноту и ловил ночные звуки, чтобы не пропустить его приход. Где-то на Большой улице жалобно завыла собака.

— Несчастный пес, — сказал Исаак, не поворачивая головы.

— Вам-то хорошо, вы его слышите только издали, — проговорил Ленни.

Улыбка снова тронула губы Исаака. Удивительно, как легко ему было с Ленни. С ним он совсем освобождался от своей обычной застенчивости. И объяснять ничего не приходилось. Он все понимал с полуслова. И не нужно было занимать его разговором. Он вел себя как старый знакомый. Лицо его оставалось по-прежнему непроницаемым, но в манерах не было никакой натянутости. Они разговаривали уже с четверть часа, посмеиваясь, перекидываясь беглыми фразами, как будто сто лет знали друг друга…

— Он иногда всю ночь так воет, — сказал Ленни.

— Ужас, — откликнулся Исаак.

— Кошмар.

Исаак снова прислушался, не идет ли Мако.

— Темная ночь, — проговорил он.

— Я скучаю по уличным огням, — сказал Ленни.

— Тоскливо вам иногда? — спросил Исаак, думая о том портрете хорошенькой девушки, который Мейбл с такой гордостью недавно ему показывала.

Ленни перелистывал книгу.

— Теперь, когда открылась школа, уже ничего. Вначале было ужасно.

— Хуже всего первый месяц.

— Значит, мне осталось потерпеть еще одну недельку.

— Да, еще одну недельку, и худшее уже будет позади… Кстати, насчет тоски. — Исаак обернулся к Ленни и, внимательно следя за его лицом, продолжал: — Когда эта девушка, Сари Вильер, только приехала… — Он нарочно остановился.

Ленни поднял глаза от книги.

— Да?..

«Нет, по лицу у него ничего не узнаешь, — подумал Исаак. — Но глаза он все-таки поднял — и даже очень быстро».

— Она чуть с ума не сошла от тоски.

— Давно она здесь?

— Несколько месяцев.

— Вы ее хорошо знаете?

— Нет, почти совсем не знаю. Слыхал только, что она племянница нынешнего владельца усадьбы. Надо думать, какая-нибудь бедная родственница. Когда-то они жили большой семьей, эти Вильеры. А теперь только и остался один Герт. Он последний в роде. Да вот еще Сари. Но ведь вам все это должно быть известно не хуже, чем мне. Вы здесь родились.

Ленни кивнул.

Исаак не сводил с него глаз, следя за выражением его лица, прикидывая, как бы получше сказать то, что было у него на уме. Он мысленно составил фразу, взвешивая каждое слово.

— Ходят слухи, — сказал он, — что Герт не единственный Вильер на свете.

— Вот как?

Исаак еще раз вгляделся в лицо Ленни, мысленно сравнивая его с лицом Герта. Потом продолжал:

— Говорят, что если бы покопаться, то в Стиллевельде нашлись бы еще отпрыски рода Вильеров.

Ленни посмотрел в упор на Исаака. Вся его непринужденность исчезла. Теперь в нем проступило что-то жесткое и настороженное.

— Не все цветные — незаконнорожденные, — негромко сказал он.

— Я этого и не хотел сказать, Сварц, — смутился Исаак.

— Верю, что не хотели. Но я полагаю, что в этот вопрос не мешает сразу внести ясность. — Он потер себе подбородок. — Да. Так что же говорят ваши слухи — где следует искать этих, как вы выражаетесь, отпрысков рода Вильеров?

— В Стиллевельде.

— Вы понимаете, о чем я спрашиваю, — нетерпеливо сказал Ленни.

— А! — Исаак усмехнулся своей скрытой лукавой усмешкой, словно чем-то забавляясь про себя. — Нет, имен мне никаких не называли.

— Так.

Исаак снова повернулся к нему спиной и выглянул в окно. Ленни опять взялся за книгу. В комнату влетела ночная бабочка и стала кружить над лампой. Она кружилась все быстрей и быстрей, все ближе и ближе к свету, пока, утратив всякую осторожность, не пролетела над самым отверстием лампового стекла. Раздался слабый треск. Крылья вспыхнули. Бабочка упала на пол и замерла. Танец вокруг огня окончился смертью.

— Он придет. Еще ведь не так поздно, — сказал Ленни.

— Вы, значит, знаете, что я пригласил Мако?

— Нетрудно было догадаться.

— Пожалуй. А вот, кажется, и он. — Исаак еще дальше высунулся в окно и повернул голову, прислушиваясь. Издали доносился легкий стук каблуков о твердую, сухую землю.

— Вы уже встречались с Мако?

Ленни кивнул, не отрывая глаз от книги.

— Да. В первый же день, как приехал.

Шаги приближались. Исаак поспешил к входной двери впустить гостя. Ленни стал шарить по карманам ища папиросу. С улицы опять долетел заунывный собачий вой.

Вошли Исаак и Мако. Ленни поднялся им навстречу.

Улыбаясь, Мако протянул ему руку. Ленни пожал ее, одновременно всматриваясь в гостя. Впервые он видел его на свету и так близко.

Перед ним стоял стройный и гибкий юноша с темно-коричневой кожей, с улыбкой на губах, с задумчивыми темными глазами. Кожа у него была гладкая, ровная, только широкий лоб прорезала маленькая вертикальная морщинка.

Ленни представлял его себе совсем иным. Насмешливый голос, который в тот вечер, три недели тому назад, прозвучал из темноты, не вязался с этим мягким юношеским обликом. Голос как будто принадлежал другому человеку, крупному, рослому. А этот был чуть повыше Ленни. Но в эту минуту он заговорил — и голос был тот самый.

— Я вас все время ждал. Думал, вы зайдете к нам в школу.

Да. Это Мако. Тот же голос, что Ленни слышал в темноте.

— К сожалению, был занят. Школа, знаете ли, да то да се.

Разговаривают, как на шпагах фехтуют, подумал Исаак.

— Как поживает ваш проповедник? — спросил Мако. — Все молится своему белому богу, чтобы он помиловал мою черную душу?

Исаак снял очки и принялся усердно их протирать, покачиваясь на носках.

— Откуда же у него белый бог, — сказал он, — когда он сам не белый?

Ленни метнул на него быстрый взгляд. Куда они оба клонят?

Исаак надел очки и торопливо стал объяснять:

— Для людей естественно персонифицировать свою религию в каком-нибудь привычном образе. И мне интересно, какой цвет кожи придают неевропейцы своему богу.

Мако засмеялся, откинувшись на спинку стула. Он заговорил медленно, улыбаясь про себя, словно стараясь вспомнить какую-то забытую картину.

— Мой бог, конечно, был иноземец: так ведь все про него говорили. У нас в деревне убили одну девушку за то, что она приняла христианство. Очень опасно было поклоняться этому богу, которого к нам привезли миссионеры в длинных рясах. Он внушал страх — и страх-то и привлек меня к нему, так же как и других мальчишек из нашей деревни. И бог был страшный, и верить в него было опасно, — ну и любопытно было узнать, что же это за такой необыкновенный бог.

А миссионеры — белые в длинных одеждах, рассказывали нам про него такие чудесные истории, что я и думать забыл, какой он, белый или черный. Особенно мне нравилась история о том, как он превратил воду в вино, и о том, как он мертвого человека сделал опять живым. А еще лучше — чудо с пятью хлебами. Было мало еды, а он сделал так, что стало очень много! Вот это хорошее чудо! И я поверил в него, потому что он был добрый и потому что его забили чуть не до смерти. Но я поверил еще и потому, что миссионеры ласково обращались со мной.

— А потом, однажды вечером, мне захотелось узнать, какого же он цвета. — Мако тихонько рассмеялся. — Кажется, в тот день кто-то обозвал меня черномазой обезьяной и плюнул мне в лицо. Я пошел в часовню и стал на колени перед черной статуей святого Петра. Я молился очень долго, но ни бог, ни святой Петр не ответили мне, какого цвета у бога кожа и правда ли, что он белых людей любит больше, чем черных. Представляете себе? Маленький черный мальчик один в темной пустой часовне. Но ответа я так и не получил. Мне было очень горько. Ах, как мне было горько! — Мако опять тихонько рассмеялся.

— У ног святого Петра стояла чаша с водой. Я посмотрел на чашу и сказал: «Господи, преврати эту воду в вино, тогда я буду знать, что ты меня тоже любишь, хоть я и черный». Я немного подождал, но вода по-прежнему оставалась водой. Я повторил свою молитву и еще прибавил «пожалуйста». И опять ничего не произошло. Тогда я подумал: «Может быть, бог думает, что я хочу выпить это вино». И я сказал: «Господи, да я совсем не для этого. Честное слово, я не буду пить это вино». Но ничего не случилось. Вот и все. С тех пор я уже не мог верить в него по-прежнему…

— А теперь?

— Мы говорим не о том, что теперь.

— А у вас как было, Сварц?

Ленни посмотрел на Исаака и покачал головой.

— Меня этот вопрос никогда не интересовал.

— Насчет цвета кожи?

— Да. Я ведь очень рано уехал в Кейптаун.

— Но ведь национальный вопрос должен интересовать и цветных.

— Неужто? — сказал Мако.

— Не знаю, — проговорил Ленни. — В среде цветных вы никогда не услышите разговоров о национальности, расе и цвете кожи.

— Не понимаю, почему, — сказал Исаак.

Ленни прочитал вызов в его глазах и отчего-то весь насторожился, словно ожидая удара.

— Может быть, потому, что сами они и не белые и не черные, — ответил он с деланным спокойствием.

— Боятся они, что ли, думать об этих вещах?

— Тут не о чем думать, — вмешался Мако, бросив быстрый взгляд на Ленни. — Сварц дал вам исчерпывающий ответ. Они не белые и не черные. Племенная традиция, груз исторического прошлого, равно тяготеющий и на белых и на моих соплеменниках, для них не существует. У них нет прошлого, а только будущее.

— Но групповое чувство все-таки есть. Этого же нельзя отрицать, — сказал Исаак.

Ленни успокоился. Пусть себе обсуждают расовые проблемы, это ничего.

— Групповое чувство есть, — сказал он.

— Это одно воображение, будто оно есть, — ответил Мако.

— Цветные женятся на цветных, — возразил Исаак.

— Да. Но темнокожая девушка всегда стремится выйти за мужчину, у которого кожа посветлей; а темнокожий мужчина — жениться на девушке с более светлой кожей.

— Все равно, оба цветные. Они не выходят за пределы группы.

— Но оба стремятся передвинуться поближе к белым. Почему?

Мако выжидательно поглядел на Ленни и на Исаака, но и тот и другой молчали. Он подождал еще немного, затем сам ответил на свой вопрос:

— Потому что у них нет корней. Нет прошлого, нет традиций — такие, какие есть и у белых и у черных. Поэтому они тянутся туда, где выгодней. Власть у белых, они хозяева. Черные в невыгодном положении, против них действует расовая дискриминация, к ним примыкать нет смысла. Потому цветные тянутся к белым. Один писатель, сам цветной, назвал их «пограничными людьми»; он был прав. А один английский поэт сказал: «Только призраки могут жить между двух огней»; он тоже был прав. Цветные живут между двух огней. Они стремятся вырваться из этого пограничного существования. В этом, по-моему, и заключается вся их проблема…

Он умолк, и некоторое время никто не нарушал молчания. Ленни сидел, опустив подбородок на грудь, думая о том, что сказал Мако, и удивляясь, как он много знает.

У Исаака от напряженного внимания даже рот приоткрылся и на лбу собрались складки. Потом он передернул плечами и вскочил с места.

— Об этом надо подумать, — сказал он, направляясь к двери. — Кофе проясняет мозги. Сейчас я его принесу, и мы выпьем по чашечке.

Ленни протянул Мако папиросу и поудобнее уселся в кресле. Ему очень хотелось сказать Мако, как он удивлен его ученостью, но он постеснялся и промолчал.

В кухне Исаак что-то бормотал, разливая кофе.

Вдруг растворилась дверь в спальню к старику Финкельбергу, и он сам показался на пороге.

— Ну-с, молодые люди, — сказал он, входя, — как идет ваша беседа? Я услышал, что мой сын возится в кухне, и решил — дай-ка пойду выпью с ними чашечку кофе, а потом уйду, не буду им мешать.

Мако улыбнулся и протянул ему коробку с папиросами.

— Зачем же уходить? — сказал он. — Вы нам не помеха.

— Как же не помеха, — ответил старик, хитро покачивая головой. — Недаром говорится: где молодежь, там старому нет места, иди к таким же, как сам, старикам, либо сиди один. Не знаю, кто это сказал, но это правда. Положим, вы захотите поговорить о девушках, ну как же не помеха, если старик тут сидит и слушает?

— Но мы говорим совсем не о девушках, — сказал Ленни.

Старик усмехнулся и ответил ему взглядом, полным мудрости, мудрости человека, который сам был молод и не забыл об этом.

— Молодые говорят о разном, — сказал он. — О звездах или о том, как сеять хлеб, — а потом и оглянуться не успеешь, как уже разговор перешел на женщин. Уж это всегда так.

Прежде чем кто-нибудь успел ему ответить, вошел Исаак с кофе. Лицо его просияло, когда он увидел, что отец вышел к гостям. Глаза старого еврея встретились с глазами сына, помедлили секунду, как бы в молчаливом общении, — и недавняя ссора была забыта. Между отцом и сыном снова водворились мир и согласие и привычное взаимное понимание.

— Ну-с, — сказал Исаак, ставя на стол кофе и булочки.

— Нравится вам тут? — спросил старик, глядя на Ленни.

Ленни смущенно усмехнулся.

— Можете не говорить. Я и так вижу.

— Да нет, мне нравится. Иногда.

— Когда вы занимаетесь в школе, — сказал Исаак.

— Да. Когда занимаюсь в школе.

После этого все умолкли и в молчании стали пить кофе. И сквозь это молчание Ленни вдруг ощутил ту глубокую, ненарушимую тишину, которая окутывала все вокруг. Даже мелкие твари, населявшие вельд, казалось, притихли и не подавали голоса, чтобы не нарушать эту тишину. Нигде ни звука. Немая тишина смерти. В этой тишине легко было себе представить землю как мертвый шар, на котором навсегда умолкли все звуки и угасла всякая жизнь. Холодок пополз по спине Ленни, ибо этот образ мертвой земли вызвал в уме еще и другие, непостижимые и пугающие образы и представления: мировое пространство, вечная тьма, океанские глубины, жалкий, одинокий человек среди бездушной вселенной. Он напряг слух — и тишина стала еще бездонней. Казалось, даже собственное его сердце перестало биться.

И вдруг тишину разорвал резкий, скребущий звук — кто-то чиркнул спичкой. Ленни вздернул голову и увидел, что Мако раскуривает трубку. Потом он увидел глаза Исаака, пристально следившие за ним. Эти глаза как будто хотели вспороть ему кожу и заглянуть внутрь. Странный человек этот Исаак.

Мако посасывал трубку и глядел в открытое окно. Тишина нарушилась. С Большой улицы снова донесся унылый вой собаки. Куда это Мако смотрит, что он там видит за окном? Там ведь только темнота.

— Что-то меня ко сну клонит, — устало сказал старик. — Я вас покину, молодые люди. Мне пора на боковую. Спокойной ночи.

Он вышел, тяжело ступая, и затворил за собой дверь.

Исаак улыбнулся и тихонько покачал головой. Мако посмотрел на него, и ответная улыбка тронула его губы.

Глядя в упор на Мако и тщательно выбирая слова, Ленни проговорил:

— Вы сказали, что цветные живут между двух огней и стараются выйти из этого положения, приближаясь к белым. Так?

— Да.

— У меня создалось впечатление, что вы их за это осуждаете. Почему?

Мако пососал трубку, размышляя. Потом сказал:

— То, что цветные стремятся приблизиться к белым, само по себе не хорошо и не плохо. Это безразлично. И не это вызывает у меня возражения. Плохо то, что в этом проявляется отсутствие у них внутренней свободы. Если бы черные и белые были в равном положении, если бы не существовало расовой дискриминации, если бы африканцы заседали в парламенте и пользовались теми же правами, что и белые, а цветные все-таки стремились бы к белым, я бы не стал возражать. Но сейчас они тянутся к белым потому, что у белых власть. Они тем самым признают превосходство белых и выход ищут в том, чтобы самим стать белыми. Это рабство духа, которое еще хуже, чем рабство телесное. Все равно как мы, африканцы, стараемся распрямить себе волосы потому, что у белых волосы прямые. Вот это-то и вызывает у меня возражения — это отсутствие внутренней свободы, это приятие рабства и стремление не бороться с ним, а убежать от него. Вы понимаете? То же самое и со смешанными браками. Если это компенсация за то, что ты не белый, я буду всеми силами против этого бороться. Если же это просто взаимное влечение мужчины и женщины, которые сумели стать вне и выше расовых предрассудков, это их личное дело. Но я заболтался, а уже поздно. Мне пора идти… — Он посмотрел на Исаака, и губы его сложились в насмешливую улыбку.

— Вот сколько вопросов мы затронули, — сказал Исаак. — Что вы на все это скажете, а, Сварц?

Ленни засмеялся и покачал головой.

— Мне надо еще подумать. Все это так ново для меня. Кое-что я и раньше слышал от своего старого профессора, но многое слышу впервые. А сказать я могу только то, что Мако — это настоящий кладезь премудрости.

Вдруг Исаак вскочил и взволнованно забегал по комнате, кивая головой и что-то бормоча себе под нос.

— Погодите, — сказал он, — минуточку, — и прислонился к двери. Он стоял, закрыв глаза, барабаня пальцами левой руки по дверному косяку. Потом открыл глаза и засмеялся в лицо Мако. В его смехе звучало торжество.

— Ну? — спросил Мако.

— Вот вам и ну! — воскликнул Исаак.

Он отделился от двери, вразвалочку подошел к Мако и остановился против него. Ленни с любопытством следил за ними. Что еще будет?

— Я давно заметил, — сказал Исаак, — что, если не мешать человеку говорить, он непременно договорится до противоречия самому себе. Так всегда выходит. Так вышло и сейчас.

В глазах Мако заблистал иронический свет.

— Да ну? — сказал он с той насмешкой, которую Ленни однажды уже слышал в его голосе, — во время разговора с проповедником.

— Да-с, — победоносно заявил Исаак. Однако уверенности в нем было все же меньше, чем в невозмутимом Мако. — Сначала вы распространялись насчет обычаев и традиций и национальности, и мы с вами согласились. А теперь, одобряя смешанные браки, вы сбрасываете национальность со счетов. Не очень-то последовательно, особенно для человека с таким ясным мышлением. А?

Мако засмеялся.

— Национальность — это реальный факт, соглашайтесь со мной или не соглашайтесь. Некоторые люди считают — и я с ними согласен, — что мир лишь тогда станет свободным и счастливым, когда отдельные нации перестанут воевать между собой и ни одна не будет угнетать другие. Смешанный брак между людьми разных национальностей — будь то между белыми и черными, или красными, или розовыми — предваряет ту наивысшую форму взаимоотношений между национальностями, при которой человек станет по-настоящему свободным. Вот моя мысль. Где же вы видите противоречие?

Ленни оперся о подоконник и высунулся в окно. Что-то происходило в его душе, что-то радостное и новое. Мако раскрыл перед ним какие-то широкие горизонты, показал ему новую, прекрасную действительность. Этот спокойный, чуть глуховатый, богатый оттенками голос. Да ведь это же самое говорил ему и Шимд, только тогда он не понял как следует. Почему же теперь вдруг стало так понятно? Строки какого-то стихотворения зазвучали у него в ушах. Чье это, он забыл. Но стихи врезались ему в память. Среди смуты, наполнявшей его сознание, они выделялись, словно написанные огнем. Только эти четыре строчки да голос Мако, который он все еще продолжал слышать, хотя Мако давно умолк. Голос говорил:

Ты человек, это значит, что ты никому не подвластен,

Встань же с колен и разбей алтари и короны;

Царь над собою одним и брат всех людей без изъятья,

Гордый, свободный и мудрый: воистину ты человек.

— Великолепно, — сказал Исаак, глядя на Ленни. — Кто это написал?

Ленни покачал головой. Он прочел стихи вслух, сам того не заметив. Он сконфуженно улыбнулся.

— Кто это написал? — повторил Исаак.

— Не могу вспомнить. Я и не заметил, что говорю вслух.

— Это та же мысль, которую нам излагал Мако. Если вспомните, чье это, пожалуйста, скажите, я бы хотел прочитать все стихотворение. Никогда не думал, что поэзия может так хорошо выражать политические идеи. Я не большой любитель поэзии.

Мако встал и потянулся. Он тоже подошел к окну и выглянул. На небе вдруг откуда-то появилась луна. Она была огромная, и ночь уже не казалась такой темной. Пологие склоны были залиты лунным светом.

— Написал это англичанин Шелли, — сказал Мако. — Он любил свободу и боролся за нее. Живи он сейчас, он боролся бы за свободу африканских народов.

Его спокойный голос звучал словно издали — как будто и мысли его были где-то далеко.

Исаак уже открыл было рот, чтобы заговорить, повернувшись к Ленни, но тут же раздумал и молча стал рассматривать своего нового друга.

Ленни смотрел в спину Мако. Его лицо и глаза на миг утратили привычную непроницаемость — с него словно спала маска. На темных щеках проступил румянец, глаза блестели любопытством и оживлением. Губы шевелились, казалось, с них сейчас посыплются вопросы.

«Пробрало тебя, голубчик», — подумал Исаак. Потом он усмехнулся и покачал головой.

— Меня тоже пробрало, — пробормотал он.

Никто его не услышал.

— Это прекрасно, — сказал Мако.

Исаак посмотрел на его спину.

— Прекрасно?

— Да.

— Ах, вы имеете в виду пейзаж.

— Да, и это тоже. Но не только это. Еще и другое.

Исаак рассмеялся.

— Только что я хотел назвать вас рационалистом, потому что на все у вас есть резоны и основания и объяснения, а теперь уже не могу так вас назвать.

Мако обернулся и посмотрел на Исаака, потом перевел взгляд на Ленни, который уже сидел, совсем спокойный, и курил папиросу.

— Какая польза в ярлыках?.. Я мечтаю о таком дне, Финкельберг, когда не будет никаких ярлыков. Я мечтаю о красоте. Я люблю все, что красиво и свободно, я люблю свободных людей. Я хочу проникнуть глубже, чем название, и там найти доброе и прекрасное. Когда-нибудь все люди этого захотят. Они и сейчас хотят, но сами об этом не знают. Я люблю свой народ, но я знаю, что он вовсе не самый лучший из всех народов. Я хочу любить и другие народы, но как я могу любить тех, кто угнетает мой народ?.. Я должен бороться с ними. Но когда мы станем свободны, тогда я научусь любить их… А теперь мне пора идти.

«Интересно, — думал Исаак, — есть ли и в других деревнях такие же, как Мако? Много ли таких в Африке? Быть может, уже многие африканцы начинают так же, как он, нащупывать свою дорогу; уже начинают находить слова для выражения своих чувств; и так же, как вот этот Мако, без злобы, но с твердостью уже заговаривают о борьбе? Насколько все показательно для Африки?»

— Я пойду с вами, — сказал Ленни.

— Очень рад, что вы у нас побывали, — сказал Исаак. — Как-нибудь опять соберемся.

Мако и Ленни вышли в теплый, пронизанный лунным светом полумрак и зашагали вниз по склону, по направлению к Стиллевельду.

Исаак смотрел им вслед, пока они не исчезли из виду.

«Интересно, — сказал он про себя. — Очень интересно».

Потом он запер дверь, прошел к себе в комнату и, усевшись за стол, стал описывать этот вечер в своем дневнике.

— Так как же? — спросил Мако. — Какое у вас впечатление от здешней жизни?

— Уж очень бедно живут, — сказал Ленни.

— Тут все бедно живут, даже кое-кто из белых.

— Дело не просто в бедности.

— A-а. Вы имеете в виду их психологию?

— Сам не знаю… Посмотрите, какой у них у всех вид.

— Да, нам немного легче, — сказал Мако. — Земля наша собственная. И ее больше, чем у вас. И воды у нас больше. Мы не так зависим от белых фермеров. Но и мы очень бедны.

— Вы видали, какая у них кожа?

Мако усмехнулся в темноте.

— Да. Видел. Это от воды. Вода плохая. Да и еда не лучше. А денег зарабатывают гроши.

— Если бы знать, как им помочь!.. Я бы все сделал, что в моих силах.

Они прошли по затихшей Большой улице, поднялись на холм и остановились. Позади, в котловине, ютился Стиллевельд; впереди, в более просторной и более плодородной долине, лежал крааль Мако.

Ленни взглянул на Мако и протянул ему руку.

— Спокойной ночи. Я очень рад, что познакомился с вами.

— Мы еще встретимся, — сказал Мако. — Выдастся у вас свободный вечер — приходите ко мне. Когда хотите. Я вам дам что-нибудь почитать, у меня есть книги. Доброй ночи.

Мако ушел, но Ленни еще долго стоял, глядя вниз, в долину. Он устал, но идти домой не хотелось, его одолевало какое-то беспокойство. Выбрав гладкий, круглый камень, он присел на него. Кругом было тихо. Ему и хотелось тишины. Но в душе ворочалась глухая тоска, усиливаясь с каждой минутой. Наконец она стала невыносимой. Одиночество давило ему сердце. Он запретил себе поддаваться этому чувству, но от этого стало только хуже. Ему нужно было, чтобы рядом был кто-нибудь, с кем можно поговорить и посмеяться…

Он подумал о Селии. Вот если бы она сейчас была с ним! Послушать бы ее смех и веселую болтовню. Надо написать ей письмо, может быть, это принесет ему облегчение. Сегодняшний вечер у Финкельберга пробудил в нем память о веселых вечерах в Кейптауне с ребятами…

Селия. Селия… Хорошо бы сейчас быть с ней… Он закрыл глаза и постарался представить ее себе в любимой позе. Селия. Селия. Селия любит его. Она хорошая девушка. А какая красавица. И настоящий друг. Они все делали вместе. Селия…

Откуда-то из темноты донесся легкий шорох. Он быстро повернул голову и насторожился. Вдруг это Сари Вильер?.. Он долго сидел, вглядываясь в темноту, напрягая слух, но все было безмолвно.

— Дурак! — сердито пробормотал он.

Он закурил папиросу и с раздражением отшвырнул обгорелую спичку. Бессильный гнев поднялся в нем, потом угас. Какое право он имеет сердиться? Какие у него основания ожидать, что она придет? Он поднялся и решительно зашагал по направлению к Стиллевельду.

III

Косой луч утреннего солнца скользнул в окошко и упал на лицо спящей Мейбл. Во сне она казалась очень юной, совсем девочкой. Дерзкое, задорное, самодовольное выражение исчезло. Одна рука была беспомощно подсунута под щеку. Полные губы полуоткрыты. Во сне к Мейбл возвращалось детство.

Старуха склонилась над постелью, собираясь растолкать дочь, но зрелище этой детской безмятежности остановило ее руку; взгляд ее потеплел, и ласковые морщинки обозначились по сторонам рта.

— Маленькая ты моя, — прошептала она, глазами лаская дочь.

Мейбл застонала и перевернулась на спину. Старуха сразу нахмурилась. Взгляд снова стал суровым и укоризненным. Она бесцеремонно тряхнула девушку.

— Мейбл! Мейбл! Вставай! На работу опоздаешь! Вставай!

Мейбл протестующе замычала и глубже зарылась в одеяла, пряча голову под подушкой.

Мать стала трясти ее сильнее.

— Вставай!

Целая рулада сонных жалобных звуков в ответ.

Старуха зашла с другого конца кровати и принялась стаскивать одеяла. Сердито бранясь, она стащила одно, потом другое, пока наконец Мейбл не осталась только в ветхой, поношенной юбчонке, едва прикрывавшей крепкое, молодое, коричневое тело.

Отчаянно цепляясь за последние, ускользающие остатки сна, Мейбл перевернулась на бок и подтянула колени к подбородку.

— Ах, ты вот как, — с угрозой сказал старуха и отпустила звучный шлепок по широкому заду.

Мейбл взвизгнула и окончательно проснулась. И сразу же лицо ее утратило детское выражение.

— Тебе через четверть часа надо уже быть на работе, — сказала старуха и вышла из комнаты.

Мейбл одевалась, не переставая ворчать и жаловаться. Только и знаешь, что работать. Работай, работай, работай с утра до ночи, а там еще работай. И никакой тебе радости за это. Надеть и то нечего. Просто хоть беги отсюда. Уж лучше уехать в Кейптаун, где девушки носят красивые платья и туфли на высоких каблуках и где никто не заставляет их работать. Почему это она должна всю свою жизнь убиваться на работе?

— Что ты там так долго возишься? — окликнула мать.

— Одеться и то не дадут, — огрызнулась она и даже задрожала от злости.

— Скоро шесть, — предупредила мать, уже не так сурово.

— Я не рабыня! — выкрикнула дочь сквозь накипавшие слезы.

Старуха услышала нотку отчаяния в голосе Мейбл и выглянула из кухни. Став в дверях, она прислонилась к притолоке и внимательно посмотрела на девушку. Что-то с ней неладно. Это ясно как божий день. Случилось что-нибудь, что ли? Одно дело, когда Мейбл дерзит и спорит, но когда она такая, как вот сейчас, это совсем другое. Видно, и впрямь что-то неладно.

— Что с тобой, дочка?

— Я не рабыня! — опять крикнула Мейбл, вызывающе глядя на мать.

Старуха с минуту молча смотрела на нее, потом повторила свой вопрос:

— Что с тобой, дочка?

Вызов в глазах Мейбл потух, плечи обвисли. По щекам потекли слезы. Губы задрожали. Она стояла, словно загнанная, водя глазами по сторонам в поисках спасения.

— Скажи мне, что с тобой, девочка, ведь я твоя мать. Я уже давно живу на свете. Я лучше тебя знаю жизнь. Что случилось?

— Ничего ты не знаешь! — вскричала Мейбл, и в голосе ее была безнадежность. — Ничего ты не знаешь! Ты старая! А я молодая! Я хочу носить красивые платья и туфли, хочу ходить туда, где весело, и встречаться с людьми — с молодыми людьми, с которыми приятно! Ты этого не понимаешь. А я молодая, я понимаю! — Слезы хлынули неудержимым потоком.

Тень боли прошла по лицу старухи. Она подошла к Мейбл, властно взяла ее за плечи и привлекла к себе на грудь. Мейбл прижалась к матери. Она теперь рыдала громко, в голос, все ее тело содрогалось от рыданий. Старуха крепко прижимала ее к себе, выжидая, пока уляжется буря.

— Я все понимаю, что ты чувствуешь, девочка, — сказала она словно издалека. — И со мной было так, когда я была молодая. Все я понимаю, Мейбл. Я ведь твоя мать. Знаю, дочка, знаю. Словно что-то в тебе вот-вот разорвется и тебя задушит, верно?

Мейбл кивнула, не поднимая головы.

— Как мне не знать! Не только с молодыми это бывает. Случается и со старыми. Со мной бывало не раз. Но надо ведь жить, дочка. Жизнь у нас трудная. Все хорошее не для нас. Хорошее — это для белых. И мы должны трудиться, чтобы жить. Но подожди, может, мне удастся кое-что скопить из тех крох, что я получаю за стирку, да еще твоих, да еще из тех, что нам дает Ленни, и ты съездишь на несколько деньков в Кейптаун.

— Это ты уже сколько раз обещала.

— Тогда с нами не было Ленни, дочка. Ну, а теперь торопись, не то опоздаешь на работу. Там тебе хлеб и чашка кофе на столе.

— Я не голодна, мама, — сказала Мейбл и пошла к двери. У порога она остановилась и спросила: — А Ленни где?

— Пошел погулять, — ответила старуха.

Навстречу по другой стороне улицы шла Фиета и, увидев Мейбл, помахала ей рукой. Немного подальше ее нагнала другая девушка, работавшая у соседей Вильеров. Они вдвоем взошли на холм и свернули налево. За их спиной поднималось утреннее солнце. Трудовой день начался. Мужчины, работавшие на окрестных фермах, уже давно ушли из дому.

Солнце взбиралось все выше и выше и наконец встало прямо над головой, чуть-чуть отклонясь к северу. Оно играло на зеленой траве и на бурой земле. Знойное марево висело над Кару.

Герт Вильер уехал на самый дальний участок своих владений проверить, как там справляются с работой туземные батраки. Двое белых надсмотрщиков, которые были скваттерами[11] на его земле, взяв с собой несколько африканцев, ускакали в горы искать отбившихся овец.

За домом обе африканки стирали белье. Мейбл полоскала и развешивала выстиранное.

Сари Вильер вышла на черное крыльцо, постояла немного, наблюдая за ними, потом неторопливо направилась к Мейбл.

Мейбл вопросительно подняла к ней глаза, но Сари молчала, и Мейбл опять взялась за работу. Сари внимательно разглядывала ее. Это была сестра Ленни Сварца. Но ничто в ней не напоминает Ленни Сварца. Никакого семейного сходства. И все повадки совсем другие. Ничуть не похожа.

Эта девушка цветная. Она и держит себя, как цветная. Как все цветные, с которыми до сих пор приходилось сталкиваться Сари Вильер. Робко, почтительно, смиренно.

Обе африканки искоса поглядывали на Сари. Чего она так разглядывает цветную девчонку? Сердится, что ли?

Мейбл стало не по себе под пристальным взглядом белой девушки. Полотняная наволочка выскользнула из ее дрожащих пальцев и упала на землю. Она робко извинилась, подобрала наволочку и отдала ее той африканке, что стояла ближе.

Сари улыбнулась. Обыкновенная цветная девушка. Такая же, как все. Робкая и почтительная. Вот брат ее, тот совсем другой. Он-то держит себя не как цветной. Герт чуть не задохся от ярости после разговора с ним. «Образованная сволочь», — так назвал его Герт. Неужели все дело в образовании? Он держится совсем не как цветной. В нем нет ни капли смирения, и, разговаривая, он смотрит прямо в глаза…

— Мейбл.

Девушка вздрогнула.

— Да, мисс Сари?

— Пойдем, поможешь мне перестелить постели.

— Я уже убрала их, мисс Сари.

— Да, но ты не перетряхивала тюфяки. Баас Герт жаловался сегодня утром.

Недобрый огонек вспыхнул в глазах Мейбл. Сари повернулась и первая пошла к дому. Мейбл швырнула в корыто мужскую сорочку, которую держала в руках, и пошла за нею. Обе африканки переглянулись и продолжали стирку.

Сари и Мейбл вошли в спальню Герта. Вдвоем они проворно сняли все постельное белье, перетряхнули тюфяк, взбили его кулаками и снова накрыли постель.

— Вот теперь хорошо, — сказала Сари и пошла к себе в комнату. У себя она не так спешила с уборкой. Когда постельное белье было снято, она села на голый тюфяк и улыбнулась Мейбл. Та невольно ответила улыбкой.

— Как дела в школе? — дружелюбно спросила Сари.

— Ленни говорит — ничего.

— Я слыхала, у вас и вечерняя школа открылась, для взрослых?

— Да.

Мейбл понемножку оттаивала.

— И ты тоже ходишь учиться?

Мейбл кивнула. И вдруг прыснула со смеху.

Сари улыбнулась.

— Чему ты смеешься?

— Вы бабушку Анни знаете, мисс Сари?

Сари наморщила лоб, стараясь припомнить, потом отрицательно покачала головой.

— А Фиету знаете?

— Да, видела несколько раз

— Ну вот, бабушка Анни — это ее мать.

— И что же?

— Ну вот, эта бабушка Анни очень старая. У ней ни одного зуба нет во рту и глаза от старости еле видят. Так и она тоже ходит в вечернюю школу! Просто умора смотреть, как она старается разобрать буквы на доске!

Мейбл залилась хохотом. Сари улыбнулась.

— Ну, а… а ваш учитель? — спросила Сари.

— Это вы про Ленни?

— Да. Про Ленни. Он доволен? — Она не сводила глаз с Мейбл.

Мейбл на мгновение задумалась.

— Не знаю, — сказала Мейбл, медленно качая головой. — Видите ли, его не поймешь, нашего Ленни. Никогда у него не узнаешь, что он думает и что чувствует. Он не такой, как все. У другого сразу видно, если он чем недоволен. А у него нет. Наверно, это потому, что он такой ученый.

«Не такой, как все, — думала Сари. — Ну, конечно. Даже Мейбл это заметила».

— Что он делает, когда в школе нет занятий?

— Читает книги, гуляет. Ох, мисс Сари, сколько же он читает… А иногда, знаете, мне кажется, что он скучает по Селии.

— По Селии? — вопросительно повторила Сари.

— Да. Селия — это его подружка. Она очень красивая, мисс Сари. Я видела ее карточку. Он привез с собой. А какое на ней платье! Вот бы вам посмотреть.

— Ну что ж, я бы посмотрела.

— Хотите, я вам завтра принесу?

— А Ленни не рассердится?

— Он и знать не будет.

— Ну что ж…

— Непременно вам покажу, мисс Сари. Интересно, как она вам понравится. Она почти… — Мейбл вдруг осеклась, сжала губы и отвернулась.

Сари посмотрела на нее и встала.

— Давай стелить постель.

Они молча стали приводить постель в порядок. Но Сари все-таки удалось поймать взгляд Мейбл.

— Что «почти», Мейбл?

Мейбл замялась и отвела глаза.

— Почти как белая, мисс Сари.

— И хорошенькая?

— Очень, мисс Сари.

Сари подошла к маленькому зеркальцу, висевшему на стене, и посмотрелась в него.

— Больше ничего не нужно, Мейбл. Спасибо, что помогла мне.

Мейбл уже растворила дверь, но замешкалась на пороге.

— Мисс Сари…

— Да?

— Можно мне сейчас уйти? Я ненадолго.

— Мейбл, ты каждый день отпрашиваешься в это время. Вот уже целую неделю. Куда это ты ходишь?

— Пожалуйста, мисс Сари, позвольте, — сказала Мейбл, замирая от волнения.

Сари глянула в зеркало.

— Хорошо, иди. Но это последний раз.

— Спасибо, мисс Сари, спасибо! — радостно вскричала Мейбл и убежала.

«Совсем она не похожа на Ленни», — мысленно повторила Сари.

Она все глядела в зеркало и думала о том, правда ли, что эта девушка, Селия, так красива. Потом вдруг гневно тряхнула головой и вышла из комнаты. Сейчас она велит оседлать лошадь и поедет навстречу Герту. Герт, должно быть, вернется злой-презлой. Он говорит, что туземцы очень распустились за последнее время. Но все эти мысли не могли заглушить мучительное беспокойство, которое вдруг овладело ею.

В полдневном воздухе разлита тишина. Не дрогнет нигде былинка. Не шелохнется лист. Только солнце жжет неистово, немилосердно, иссушая силы людей и животных и превращая в золотистую бронзу все, чего касаются его лучи. Словно оно наделено даром царя Мидаса.

Только в фигуре молодого англичанина заметны были признаки жизни. Заслоняя ладонью глаза от солнца, он всматривался в узкую полевую тропинку. Маленький автомобиль разогрелся на солнце, но зато в нем было хоть немножко тени.

«Пора уже ей быть здесь, — в двадцатый раз повторял он про себя и снова вглядывался в даль. — Она всегда приходит с той стороны. Каждый день, вот уже целую неделю».

Он вытер потный лоб. И вдруг почувствовал, что рядом, совсем близко, кто-то есть. Он снова посмотрел на тропинку, но там никого не было. А ведь она всегда приходит именно с той стороны. Он медленно повернул голову вправо.

Ну, конечно! Вот она. В какой-нибудь сотне шагов от машины, подкрадывается потихоньку, чтобы он не заметил.

— Хелло, Мейбл! — крикнул он.

— Ой! — сказала Мейбл и, видя, что ее обнаружили, пошла прямо к машине.

Молодой человек вылез из автомобиля и побежал ей навстречу.

— Я уж думал, ты не придешь, — сказал он.

— Вы знали, я приду, — сказала Мейбл, опустив глаза. Уголки ее губ приподнялись в улыбке.

— Ты славная девушка. Я буду скучать по тебе.

— Моя хозяйка… моя хозяйка… моя хозяйка…

— Ну что там с твоей хозяйкой?

— Моя хозяйка… — Она тщетно шарила в памяти в поисках нужных английских слов. — Моя хозяйка меня не хотела пускать приходить. — Слова спотыкались у нее на языке.

Англичанин засмеялся. Они уселись в машину. Мейбл откинулась на мягкие подушки сиденья и с детским любопытством стала разглядывать блестящие никелированные части. Она наслаждалась. Для нее это был предел роскоши.

— Ну расскажи мне про свою хозяйку! Говори на своем родном языке. Как это будет на африкаанс.

— Что?

— Хозяйка не хотела пускать приходить — скажи это на африкаанс.

Мейбл засмеялась и отвернулась от него.

— Ну, скажи.

Не глядя на него, она повторила фразу на африкаанс. Потом повернула голову и смущенно поглядела на него.

— Вот теперь я тебя понимаю, — сказал он, смеясь.

— Вы меня смеяться, — сказала Мейбл.

— Что ты, милая, и не думаю!

Она нерешительно дотронулась до баранки и снова поглядела на него.

— Нравится? — спросил он.

Она энергично закивала. Сидя здесь, рядом с ним, на мягких подушках, Мейбл витала в мечтах. Ей грезилось, что она уже не цветная, не бедная, она уже не та прежняя Мейбл, она не ходит на поденную работу. Она важная белая дама и сидит в своей машине, а рядом ее муж. На ней нарядное платье. А за окошком машины чудесный, сказочный мир. Все как раз такое, каким оно представлялось ей в мечтах. Задорная дерзость исчезла из ее взгляда, лицо просветлело. Задумчивая улыбка тронула губы.

Молодой человек заметил ее рассеянный взгляд и понял. Он смотрел на нее с нежностью. Унеслась в мечты и даже не может рассказать ему, о чем мечтает. Чудная страна. Он с удовольствием подумал о том, что скоро уедет отсюда. Ему было непонятно то отношение белых к цветным, с которым он столкнулся здесь. Что-то было в этом ненормальное, извращенное.

Как-то раз он вздумал поговорить на эту тему с молодым врачом-африканером, человеком как будто разумным, но первое, что он от него услыхал, было: «А вы бы согласились, чтобы ваша сестра вышла замуж за кафра?» За этим последовал вопрос — как бы он поступил с чернокожим, если бы тот изнасиловал его сестру? Он, в свою очередь, спросил африканера, как бы тот поступил с белым, если бы тот изнасиловал чернокожую, — и на этом дружба их кончилась.

А эта бедняжка сидит рядом с ним и мечтает… Ему захотелось узнать, о чем. Как она воспринимает эту цветную проблему? Как ее воспринимают все чернокожие, населяющие эту страну?

Он взял руку Мейбл и нежно погладил. Мейбл ухватилась за его пальцы. Она поднесла его руку к губам и страстно поцеловала.

— Мейбл, — ласково сказал он.

Она подняла на него влюбленный взгляд.

— Мейбл, мы ведь с тобой друзья, правда?

Она кивнула.

Но он видел, что мысли ее заняты другим.

— Помнишь, Мейбл, ты рассказывала мне про своего брата Ленни, учителя, про то, какой он умный. Он тебе брат. Ну вот, и я тоже твой брат, понимаешь?

Мейбл лихорадочно стала искать слова. Но она не знала таких слов на этом чужом языке, которые помогли бы объяснить ему, что он совсем не то, что Ленни, — он белый человек из заморской страны. Знаний, полученных в школе, не хватало. Лицо ее исказилось от напряженной работы мысли.

— Я… люблю, — умоляюще сказала она. — Я люблю. — Слезы выступили у нее на глазах.

Молодой человек покачал головой.

— Нет, Мейбл.

— Да! — страстно крикнула она.

— Тебе только так кажется. И все равно, я ведь должен уехать. Я возвращаюсь домой. Домой. В Англию, за море. — Он мысленно клял себя за то, что не умеет говорить на африкаанс и не может растолковать ей.

Мейбл испуганно посмотрела на него.

— Вы — уехать?

Он утвердительно кивнул. Вот объясни-ка ей, когда языка не знаешь!

— И я тоже.

— Нет, Мейбл.

С ее губ хлынул поток незнакомых слов. Она схватила его за руки. Мольба была в ее голосе, в самом звуке этих слов, которых он не мог понять. «Должно быть, это очень выразительный язык», — невольно подумал он.

— Нет, Мейбл.

Мейбл глядела на него, словно не веря.

— Нет, Мейбл, — повторил он в третий раз.

Тогда Мейбл поняла, что он не шутит. Она закусила губу и откинулась назад. Слезы опять набежали на глаза, стали скатываться по щекам. Теперь она молчала. Только все тело дрожало мелкой дрожью, и слезы непрерывно катились по щекам.

Он привлек ее к себе — и плотина прорвалась. Уткнув лицо в его куртку, она разрыдалась в голос. Так они сидели вдвоем, коричневая девушка и белый юноша, и не заметили, как из ближнего пригорка вынырнула человеческая фигура и стала быстро приближаться к ним.

Фиета торопилась, потому что в полуденной тишине она издали услыхала рыдания Мейбл. Она торопилась, бранясь себе под нос, проклиная все на свете. Глаза ее сверкали гневом. Что сделал с Мейбл этот белый? Наверно, пытался изнасиловать ее. Хорошо, что она, Фиета, выследила Мейбл еще несколько дней назад. Хорошо, что она сегодня заранее пришла сюда, и, спрятавшись, стала ждать, что будет.

Она была уже возле самой машины. Но ее по-прежнему не замечали. Слышались только рыдания Мейбл. И шепот белого, пытавшегося ее утешить.

— Что тут происходит? Что вы сделали с Мейбл? — в голосе Фиеты была холодная ярость.

Белый поднял голову и спокойно посмотрел на нее. Это несколько озадачило Фиету. Обычно они все-таки смущаются.

— Вы говорите по-английски? — деловито осведомился молодой человек.

Мейбл тоже подняла голову, но взгляд ее избегал Фиеты.

— Что он тебе сделал, Мейбл?

— Ничего.

— Почему же ты плачешь?

— Так… — упрямо сказала Мейбл.

— Тебе нужна помощь, Мейбл?.. Может быть, он…

— Нет.

— Так отчего же ты плачешь?

— Оставь меня в покое!

— Скажите, пожалуйста, вы говорите по-английски?

Фиета кивнула и пристально посмотрела на молодого человека.

— Тогда я прошу вас выслушать меня. Я не сделал Мейбл ничего дурного.

— Все вы так говорите, — с горечью сказала Фиета по-английски.

— Но это правда.

— Вы думаете, что раз мы цветные, так, значит, можно прийти, напакостить и уйти как ни в чем не бывало. Знаю я белых! Все на один лад! Все вы так говорите, — я, мол, ничего общего не желаю иметь с цветными. А попадется вам молодая девочка, так вы сейчас же за пакости! Набезобразничал и ушел! Белые!

Фиета вся дрожала от негодования.

— Пойдем, Мейбл, — закончила она уже на африкаанс.

— Выслушайте меня! — резко сказал молодой человек. Он повернулся к Мейбл. — Скажи ей, чтобы она меня выслушала.

— Пойдем, Мейбл! — тоном приказания повторила Фиета.

Мейбл посмотрела на нее, потом на молодого человека.

— Он хочет что-то сказать мне, — тихо проговорила она. — Ты понимаешь его язык. Пусть скажет, а ты передай мне. Он мне ничего не сделал, Фиета. Прошу тебя.

— Идем, идем, нечего! — прикрикнула Фиета.

— Фиета, ну пожалуйста!

Фиета посмотрела на молодого человека. По его поведению не похоже, чтобы он сделал что-нибудь дурное.

— Ты говоришь, он тебе ничего не сделал?

— Нет, нет. Правда.

— Ну, хорошо. — Она повернулась к англичанину. — Говорите.

— Сядьте в машину, — сказал он. — На солнце очень жарко.

Фиета бросила на него недоверчивый взгляд, потом вошла и села на заднее сиденье.

— Прежде всего разрешите объяснить вам, кто я такой, — начал он, обращаясь к Фиете.

Она степенно кивнула в знак согласия.

— Я антрополог…

— Кто?

Молодой человек улыбнулся.

— Я изучаю людей.

— Изучаете людей? — недоверчиво повторила Фиета.

— Я нарочно приехал сюда из Англии, чтобы изучать цветных. Я хочу написать о них книгу.

Фиета покосилась на молодого человека: не вздумал ли он смеяться над нею? Белые не пишут книг о цветных.

— А зачем? — подозрительно спросила она.

— Затем, что чем больше знаешь о людях, тем лучше.

Фиета заговорила с Мейбл на африкаанс. Мейбл что-то ответила ей.

— Она спрашивает, любите ли вы ее, — сказала Фиета, повернувшись к англичанину.

— Выслушайте меня внимательно, Фиета. Скажите ей, что я так ее люблю, как свою сестру, которая живет в Англии. И еще скажите ей, что хотя я сегодня уезжаю отсюда, но я всегда буду ее помнить.

— Вы уезжаете? — переспросила Фиета.

— Да. Завтра я уже должен сесть на пароход. Скажите ей про мою любовь и про то, что я уезжаю.

Фиета принялась объяснять подробно и многословно. Мейбл заволновалась. Слезы опять заволокли ей глаза. Она стиснула руки и прижала их к груди. Когда Фиета кончила говорить, она схватила ее за плечи.

— Фиета, Фиета, скажи ему, что я хочу ехать с ним. Скажи, что я буду хорошей, буду много работать. Скажи, что я умею вкусно стряпать. Ты ведь знаешь. Я буду стирать на него и на его сестру. Ты знаешь, как я хорошо стираю. Уговори его, чтобы он взял меня с собой. Прошу тебя, Фиета. Уговори его…

Фиета посмотрела на нее теплым, сочувственным взглядом.

— Мейбл, девочка моя, — сказала она с материнской нежностью. — Ты его очень любишь?

— Да, да! Я его люблю! Скажи ему, что я очень скоро всему научусь. Я буду усердно учиться, стану такая же образованная, как Ленни, и буду говорить с ним на его языке, я тоже буду говорить по-английски, как он. Только пусть он возьмет меня с собой, скажи ему, Фиета!

— Он не может, Мейбл. У него в Англии жена и двое детей. Он не может взять тебя с собой.

Мейбл судорожно глотнула. Острая боль сжала ей сердце. Так велика была эта боль, что даже слезы высохли у нее на глазах.

— Я ей сказала, что у вас есть жена и двое детей и поэтому ей нельзя ехать с вами, — объяснила Фиета молодому человеку. — Она говорит, что вы должны взять ее с собой, потому что вы добрый. Она говорит, что будет работать для вас. Вот я и придумала про жену и детей.

Молодой человек сжал кулаки и отвернулся:

— Скажите Мейбл, что мне пора.

Фиета перевела его слова. Мейбл взглянула на него.

— Как вас зовут?

— Тони… Прощай, Мейбл.

Мейбл торопливо шепнула что-то Фиете и отвернулась.

— Она просит, чтобы вы поцеловали ее…

Тони наклонился и поцеловал Мейбл в губы. Мейбл выпрыгнула из машины и побежала, вся в слезах. Фиета пожала протянутую ей руку Тони.

— Прощайте, Фиета.

— Прощайте, Тони. Мейбл любит белых… А я их хорошо знаю, и я их ненавижу… Прощайте.

Она пошла за Мейбл.

Маленькая машина покатила по дороге, оставляя за собой облако пыли.

Раскаленное солнце свершало свой неотвратимый путь. Во всем мире люди продолжали заниматься своими делами.

В Кейптауне.

В Йоханнесбурге.

В Претории.

В Южной Африке.

На всем африканском материке.

И на всех других материках.

Во всем мире происходило одно и то же. Люди занимались своим делом. Только время не везде было одно и то же. И день не везде был один и тот же. И люди не везде были одинакового цвета. И солнце, быть может, не везде палило так жарко. Но всюду каждый был занят своим делом.

И жители обеих долин — той, где лежал Стиллевельд, и той, где лежал крааль Мако, — все занимались своими делами.

Только для одной Мейбл все кончилось с отъездом ее белого друга.

Она сидела с Фиетой на гребне холма над Стиллевельдом. Фиета молча смотрела на нее, чувствуя свое бессилие. Чем она могла нарушить оцепенение, сковавшее Мейбл всю, с ног до головы?

— Поплачь, Мейбл, — проговорила Фиета. — Тебе станет легче. Сердце не так будет болеть.

Внизу, в долине, старухи копошились на своих крошечных песчаных участках в надежде взрастить что-нибудь для пропитания семьи. И маленькие, пузатые ребятишки, превозмогая голод и сонливость, слушали Ленни, объяснявшего им азбуку.

— Горе не нужно душить в себе, Мейбл, — тихо говорила Фиета. — Нехорошо это. Поверь мне. Я знаю. И у меня было горе, Мейбл. Вот Сэм иногда теряет рассудок. А знаешь, отчего? Оттого, что он слишком много старается задушить в себе. Не надо, Мейбл. Ты знаешь, я ведь очень люблю Сэма. Так что и я несчастлива, как ты.

Но Мейбл ее не слыхала.

Внизу, в долине, старый лавочник отвешивал на пенни маисовой муки тетке Сусанне, муж которой три года назад оставил ее с пятью ребятами, а сам уехал в Кейптаун; теперь она умирала от туберкулеза, и ее глаза неестественно ярко горели на исхудалом лице. Старик подкинул ей лишнюю горсть муки. Пятеро детей, и это — вся их пища. У него было тяжело на сердце: гадко все-таки быть лавочником.

Исаак смотрел на отца и на эту уже полумертвую цветную женщину взглядом, который был стар, как мир.

На Большой улице в грязи и песке копошились двое голых цветных малышей с землистыми, бескровными личиками и с ними худая, как скелет, собака, та самая, что выла по ночам.

Фиета начинала терять мужество. Лицо у Мейбл за эти полчаса стало совсем старое. Старое и измученное. Как у старухи, которая устала жить. Фиета взяла ее за плечо и встряхнула.

— Пора идти домой, — сказал Фиета. — Я пойду с тобой. Матери мы скажем, что тебе нездоровится. А потом я схожу в Большой дом и скажу им, что ты захворала.

Мейбл ничего не ответила. Фиета встала и отошла на несколько шагов, потом оглянулась. Мейбл сидела все в той же позе.

Фиета остановилась и стала думать.

Вдруг круто повернувшись, она решительно подошла к Мейбл, нагнулась, ухватила ее спереди за платье и рывком подняла на ноги. Мейбл пошатнулась. Тогда Фиета ударила ее по лицу.

Мейбл не устояла на ногах и повалилась. Но Фиета снова с силой подняла ее и, держа левой рукой за платье, правой стала бить по лицу.

Пустой, остекленевший взгляд Мейбл оживился. В нем отразилась боль.

Фиета, размахнувшись, ударила еще раз. В углу рта у Мейбл показалась кровь.

И вдруг Мейбл заплакала. Тогда Фиета оттолкнула ее, и она упала на землю.

Она плакала все громче, все отчаянней, она кричала от боли. Ее пальцы царапали землю, цеплялись за чахлую траву.

— Вот, вот. Плачь, глупая девчонка, — приговаривала Фиета. У нее самой по щекам текли слезы.

Рыдания Мейбл сменились криком. Она выкрикивала ругательства и проклятия, воздух звенел от ее крика. Наконец мало-помалу она стала затихать и только всхлипывала, уткнувшись лицом в теплую землю. Фиета, присев рядом, молча глядела в пространство.

«Вот так девушка перестает быть девушкой и становится женщиной», — с горечью думала она.

— В мое время это было проще, — негромко сказала она. — Изнасилует тебя какой-нибудь негодяй, и дело с концом.

Солнце клонилось к западу, золотя вершины дальних холмов. Повеял прохладный ветер, и люди перестали обливаться потом.

— Лучше тебе, Мейбл?

Мейбл подняла голову и посмотрела на Фиету.

— Если б ты знала, Фиета, как это больно.

Фиета отвела глаза в сторону.

— Я знаю… Давно, давно, еще когда тебя не было на свете, я встретила одного человека и полюбила его с первой же встречи. Он был молодой, сильный, красивый. Он был образованный, а в те времена среди цветных образованные попадались редко… Но он не любил меня. Он был цветной, как и я, но он не любил меня, он любил белую девушку. Ты ее не знаешь. Она умерла еще до того, как ты родилась. Твоя мать ее знала. Она жила в Большом доме…

— Здесь?

— Да, Мейбл, здесь. Он любил ее, и она его тоже любила… Белые люди истерзали его чуть не до смерти… Теперь он уже не такой, как был, но я и сейчас его люблю, и мне от этой любви и сейчас больно. Я до сих пор люблю его…

— Это Сэм?

— Да, — глухо ответила Фиета.

Долго еще сидела Фиета, глядя вдаль неподвижным взглядом. И прошлое, вновь облекаясь плотью, проходило перед нею. Вновь разыгрывалась трагедия Сэма, Сэмюеля Дюплесси; вновь умирала белая девушка, любившая его; вновь наступило то утро, когда его изувеченное тело нашли на дороге… Давно, давно это было.

Фиета тряхнула головой, отгоняя воспоминания, и встала.

— Пора идти.

Она помогла Мейбл встать, и обе женщины стали спускаться к Стиллевельду. Солнце уже скрылось за холмами за их спиной.

IV

В потемках вспыхнула спичка. На миг пламя выхватило лицо Ленни из однообразной черноты ночи. Он закурил и бросил спичку; и снова ночная тьма накрыла невысокий холм, откуда видны были обе долины.

Он сел поудобнее, так, чтобы выступы камня, к которому он прислонялся, не вдавливались ему в спину. Выпуская в темноту колечки дыма, он думал о Мейбл. Какая-то в ней произошла перемена. Придя домой из школы, он застал Мейбл в постели. И тут же была Фиета. Фиета вдруг встала между Мейбл и всеми остальными. Странная женщина Фиета, суровость в ней сочетается с нежностью. Мейбл — уже второй известный ему человек, к которому Фиета относится покровительственно и нежно.

Он попыхивал сигаретой. Красный огонек то разгорался, то снова гас. Кругом в темноте и тишине ночи мерцали светляки.

С Мейбл что-то случилось, это ясно. Она не больна, нет, это все выдумки. Но что-то в ней изменилось. Это впечатление его не покидало. Он постарался разобраться в нем. Понять и выразить словами. В чем разница между вчерашней Мейбл и Мейбл сегодняшней? В чем именно? Вчера она была задорной и дерзкой. Ребенок! А сегодня? Сегодня она стала сдержанной и молчаливой. Женщина! Да, в этом все дело. Мейбл больше не ребенок — она женщина. Но ведь это же так не бывает, ни с того ни с сего — вчера ребенок, сегодня женщина. Должна быть причина. Какая же? Он вспомнил свой первый разговор с Мейбл в день приезда. Тогда она была совсем дитя. А теперь так изменилась…

Что ж, многое изменилось за это время. Взрослые, особенно молодые девушки, перестали видеть в вечерней школе что-то необыкновенное, волнующее. Он отлично понимал, что многих девушек привлекала в школу надежда, что он станет ухаживать за ними. А все-таки дело идет…

Он сделал глубокую затяжку и перенесся мыслью в Кейптаун. Сейчас на вечерних улицах людно и шумно. Грохот уличного движения. Разноголосый гул и суетня. Можно пойти в кино, на концерт, на вечеринку с танцами; можно встретиться с друзьями в кафе и провести вечер в нескончаемых разговорах. Как все это не похоже на тихую ночь в вельде. Но он уже не тосковал. Все это осталось где-то там, в другой половине его жизни.

Издали донесся легкий шорох шагов. Кто-то шел сюда. Он знал, что это идет Сари Вильер. Иначе и не могло быть. Он сидел не шевелясь. Только спокойно вслушивался.

Что-то странное было в ритме этих шагов. Поступь была мерная, но казалось, нога всякий раз чуть-чуть медлит, прежде чем коснуться земли.

Шаги приблизились и остановились где-то совсем рядом. Ленни не поворачивал головы. Он затянулся папиросой и выпустил облачко дыма.

— Добрый вечер, — сказал он равнодушным тоном.

— Добрый вечер, — откликнулась девушка так же равнодушно.

Ленни затушил дымящийся окурок о мягкую землю и отбросил его далеко прочь.

— Я слышала, что Мейбл заболела, — сказала Сари без особого интереса. — Что с ней?

Он повернулся к ней, стараясь разглядеть ее лицо. Она отыскала гладкий, плоский камень и села.

— Не знаю, — сказал он. — Вечером, когда я вернулся, вид у нее был неважный. Фиета, наверно, лучше могла бы сказать, в чем дело. Она сейчас у нас. Не отходит от Мейбл.

— А вам она не сказала?

— Фиета меня не любит.

— А-а!

Пальцы девушки, шаря в темноте, захватили пучок травы. Она дернула — трава осталась у нее в руке.

— Вы, наверно, скучаете по Кейптауну, — проговорила она уже не так равнодушно.

— Иногда скучаю, — холодно подтвердил он.

По голосу у него ничего не поймешь, подумала она.

— Я тоже бывала в Кейптауне. Мне там нравилось.

— Да, жизнь там кипит, — ответил он.

— Вам здесь, наверно, бывает очень тоскливо, — отважилась она заметить.

Как жаль, что я не могу видеть ее лицо, подумал он.

— Вам, наверно, тоже, — сказал он.

— Да, иногда. Но я ведь не жила в большом городе, как вы. До того как приехать сюда, я жила в маленьком поселке в Трансваале, так что я привыкла к глуши. — Голос ее звучал участливо и дружелюбно.

— А здесь вам нравится? — спросил Ленни.

— Ничего… Иногда только хочется какой-нибудь перемены. Надоедает, когда кругом все одни и те же лица.

Несколько минут оба молчали. Ленни достал портсигар.

— Хотите сигарету.

— Я не курю, но давайте, попробую.

«Стесняется отказаться», — подумал Ленни и улыбнулся в темноте.

Он чиркнул спичкой и посмотрел ей в лицо. Привстав, он протянул ей сигарету, потом поднес спичку. Пальцы у нее дрожали. Лицо в отсветах огонька казалось необычайно нежным. Он закурил сам, погасил спичку и опять прислонился к камню.

— Я хочу у вас что-то спросить, — сказал он.

— Что? — поспешно откликнулась она.

— Почему вы тогда пришли мне на помощь?

— Не знаю.

— Вас ведь не интересует судьба цветных.

Она молчала.

— Ведь я прав, скажите? — настаивал Ленни.

— Не знаю, — ответила она сердито.

— Простите.

— Мне нечего вам прощать.

— А ведь, если вас застанут здесь со мной, будет беда.

— Это вам будет беда, — сказала она. — Герт вас не любит. Он часто говорит о вас.

Ленни тихо засмеялся.

— Что же он обо мне говорит?

— Ругает вас.

— Как же он меня ругает? Скажите.

— Не скажу! — отрезала она.

— Странная вы девушка, — тихо сказал Ленни.

— Чем?

— Вы не такая, как другие белые в наших краях. Обыкновенной белой девушке не пришло бы в голову сидеть ночью среди вельда вдвоем с цветным. А вы вот сидите. Почему?

— Слишком много вопросов задаете, — отрывисто сказала она.

— Просто мне хочется знать, — сказал он.

Девушка с минуту молчала, потом проговорила:

— Помните, как грубо вы со мной обошлись в первую нашу встречу? Забавно, между прочим, что мы всегда встречаемся в темноте. Тогда было темно, и теперь тоже… Ну в общем, тогда вы обошлись со мной грубо, и мне хотелось посмотреть, не можете ли вы быть повежливей.

— Ну и как — могу?

Она рассмеялась:

— Во всяком случае, стараетесь. — И продолжала уже серьезно: — Вы не похожи на других. Ни на кого из цветных, с которыми мне приходилось встречаться. В вас нет страха, и вы смотрите людям прямо в глаза. Я не думала, что среди цветных бывают такие. Такие неробкие, я хочу сказать. Вы совсем иначе держитесь, чем другие.

— Я такой же, как все цветные, — медленно проговорил Ленни. — Я родился здесь, я один из них. Разница только в том, что у меня были возможности, которых у них не было. Я научился видеть, делать и понимать многое, что для них недоступно. Я узнал, почему одни люди рождаются с белой кожей, а другие с черной, почему у одних волосы курчавые, а у других нет, а когда все это знаешь, то уже не видишь причины бояться человека только потому, что у него кожа другого цвета.

— И таких, как вы, много? Таких цветных, которые не боятся?

— Да. Немало. И с каждым днем становится все больше.

— Я не встречала. Вы первый, и вы совсем не похожи на цветного. Вы просто человек. Те, другие, не такие.

— Цветные только потому так держат себя с белыми, что белые принуждают их к этому. Если б цветных не угнетали, не мучили и дали бы им возможность жить и развиваться по-человечески, они все были бы, как я. Вы бы тогда не сказали, что я не такой, как все. Вы и себя не чувствовали бы иной, чем они. Если б только им позволили быть людьми…

— Вы, наверно, ненавидите нас, — задумчиво сказала Сари, словно только что сделав это открытие.

Ленни сидел неподвижно, вглядываясь в окружающую их темноту. На душе у него было легко, покойно и тихо. Эта тишина в его душе благодатно сочеталась с мирной тишиной вельда. И он смутно чувствовал, что все это как-то связано с Сари, что именно ее присутствие рождает эту гармонию.

А Сари еще острее, чем он, чувствовала обаяние тишины. Она растворялась в ней вся, она нежилась в ней с тем наслаждением, с каким старухи зулуски холодным зимним утром плотней закутываются в одеяло. Ничего не осталось в душе, кроме неизъяснимого счастья от этой полной отдачи себя.

Внизу, направо, светились огоньки в лачугах цветных обитателей Стиллевельда. А налево такие же огоньки горели в краале кафров.

С Большой улицы Стиллевельда донесся одинокий лай собаки. Сари вздрогнула, точно выйдя из забытья.

— Тихо здесь, — сказала она и смутилась, потому что это звучало так банально.

— Да, очень, — подтвердил Ленни и подумал, что бы такое еще сказать?

Сари потянулась и вскочила на ноги. Ленни все не мог придумать, что ей еще сказать. Слова почему-то не шли с языка.

— Пройдемся немножко, — нерешительно предложила она.

Ленни вскочил. Он чувствовал ее рядом с собой. Жаль, что ее не видно. Ему хотелось знать, как она одета.

— Давайте. Куда мы пойдем?

— Вниз по склону, — сказала она.

Они двинулись налево.

— К краалю?

— Да, в ту сторону.

Они стали спускаться бок о бок по еле заметной тропе. Он смутно различал очертания ее фигуры. Легкая тень, прямая и стройная, уверенно скользила по камням и кочкам, словно знала здесь каждую пядь земли. Вдруг Ленни споткнулся и едва не упал. Она протянула руку и помогла ему удержать равновесие. Другой раз он налетел на нее, чуть не сбив с ног.

«Ему бы надо взять меня под руку, — подумала она, — я ведь лучше знаю дорогу. Сказать ему, чтобы взял?» Но и у нее почему-то слова не шли с языка.

Наконец они выбрались на более ровную тропинку. Она замедлила шаги.

— Тут уже легче идти, — сказала она.

На востоке по небу быстро поднималась луна. Летняя луна, которая встает поздно.

— Скоро станет светло, — сказала Сари.

— Да.

«Ну ее, эту темноту, — подумала она, — я хочу видеть его лицо».

Ленни продекламировал вполголоса:

Дул я в звонкую свирель.

Вдруг на тучке в вышине…

Она уловила несколько слов.

— Что это?

— Маленький образчик английской поэзии, — сказал он, смеясь.

Стесняется, подумала она, и вслух сказала:

— Прочитайте так, чтобы я слышала.

— Это совсем простенькие стишки, — сказал он. — Их написал англичанин по фамилии Блэйк.

Она придвинулась ближе и словно невзначай продела свою руку под его.

— Тут опять пойдут кочки, — сказала она и увлекла его левей, так что крааль остался в стороне. — Ну, читайте же стихи, — напомнила она.

— Я не знал, что вы понимаете по-английски, — сказал он.

— Мы ведь все двуязычные, разве вы не знаете? Он услышал в ее голосе смех и почувствовал себя дураком.

— Простите, — сказал он. — Здесь кругом говорят только на африкаанс, вот мне и казалось…

— Так что же стихи? — настаивала она.

— Стихи… Ага… Г-м… Видите ли…

Она засмеялась. Ему понравился ее смех.

— Да вы не рассказывайте о них, а прямо читайте. Он почувствовал ее близость, ее руку, опиравшуюся на его руку, прикосновение ее плеча на ходу. И чувство отчужденности исчезло. Эта девушка может быть ему другом… Он тихо начал:

Я увидел колыбель,

И дитя сказало мне:

— Милый путник, не спеши.

Можешь песню мне сыграть? —

Я сыграл от всей души,

А потом сыграл опять.

Сари вдруг подхватила:

— Кинь счастливый свой тростник.

Ту же песню сам пропой! —

Молвил мальчик и поник

Белокурой головой.

— Запиши для всех, певец,

То, что пел ты для меня! —

Крикнул мальчик наконец

И растаял в блеске дня.

Я перо из тростника

В то же утро смастерил.

Взял воды из родника

И землею замутил.

И, раскрыв свою тетрадь,

Сел писать я для того,

Чтобы детям передать

Радость сердца моего!

— Это тоже написал англичанин по фамилии Блэйк, — весело сказала Сари. — Слыхали про такого?

Снова Ленни почувствовал, что его оставили в дураках, и рассердился. Она это поняла и снова тихо засмеялась.

— Вы тщеславны, Ленни Сварц, — лукаво заметила она.

Ленни потянул свою руку, но она крепко держала. Сари была довольна. На этот раз он рассердился, потому что она сама захотела его рассердить. Он снова попытался вырвать руку, и снова она не пустила. Чтобы высвободиться, ему пришлось бы причинить ей боль, а этого он не сделает, — Сари это твердо знала.

— Оставьте меня в покое! — сказал он со злостью. Он сознавал, что ведет себя глупо, и от этого злился еще больше.

— Не сердитесь, — сказала она.

Ленни перестал вырываться. Что-то такое прозвучало в ее голосе… Он ошибся. Тут не было желания белой девушки посмеяться над цветным.

— Простите меня.

— Вы напрасно рассердились, — сказала она укоризненно и отпустила его руку.

«И опять они стали чужими. Близость развеялась. Они снова стали вежливыми, сдержанными, как малознакомые люди. А только что было совсем иначе», — с грустью подумал Ленни.

— Простите меня, — сокрушенно повторил он.

Они повернули налево. Теперь крааль был позади, а они возвращались туда, откуда начали спуск. Некоторое время они шли в молчании. Луна поднималась все выше, и мрак понемногу рассеивался. Теперь они лучше видели друг друга.

— Вы напрасно рассердились, — сказала Сари. — У меня и в мыслях не было смеяться над вами. Только когда вы рассердились, я поняла, что вы могли поду мать… А я просто шутила… Я уже давно ни с кем… А раньше я была очень веселая… — она смешалась и замолчала, но через минуту заговорила снова: — Я хотела чуточку подразнить вас, но не так, чтобы вы на меня обиделись… Вы понимаете? Это все потому… — Она опять умолкла.

— Ничего, это пустяки, — сказал Ленни.

— Когда-нибудь я вам объясню, — сказала она.

Ленни почувствовал себя глубоко несчастным. Ведь вот, кажется, пустяк, а все испорчено. Сари Вильер сразу ушла куда-то, стала далекой и недоступной. Спряталась в свою раковину — и уже не чувствуешь, что рядом с тобой живой человек.

— Если вы не торопитесь, давайте посидим минутку. Мне хотелось бы объяснить вам кое-что.

Он ждал ее ответа, но она как будто и не собиралась отвечать. Она напряженно всматривалась в его лицо, смутно выступавшее из темноты, словно силой своего взгляда могла рассеять мрак и все его мысли прочитать у него в глазах. Потом вдруг отвернулась и опустилась на колени. Мгновение постояла так, положив ладони на мягкую траву, потом села.

Ленни закурил и сел рядом.

— Когда я сейчас вспылил, это сердился не только я. Это во мне сердились все цветные, похожие на меня; все, кто стремится к свободе; все, кто не чувствует себя хуже других только потому, что у них кожа более темного цвета. Поймите, мы все знаем, что в любую минуту можем ждать оскорбления, ну и стараемся его предупредить. Мы всегда настороже и всегда наготове. Это выходит само собой, помимо нашей воли. А когда у человека так обострена чувствительность, немудрено, что он подчас усматривает оскорбление там, где его нет. Я не хотел сердиться на вас. Теперь вы поняли?

Сари Вильер слушала и старалась понять, но это ей не удавалось. Не одним только цветным свойственно сердиться. Она попыталась вообразить себя цветной. Как бы она себя чувствовала, если бы Ленни был белый, а она — цветная? Она могла представить себя с коричневой кожей. Она могла даже представить себя с такими непокорными волосами, как у Мейбл, но почувствовать себя цветной она не могла. Она не знала, как это должно быть. Мейбл была для нее цветная. О Мейбл она думала как о цветной. Но с Ленни совсем другое. Он просто человек. Именно потому, что он просто человек, она и сидит сейчас с ним на пригорке. Он мужчина, а она девушка. Да, кожа у него такого цвета, как у цветных, но он просто человек.

И чем больше она размышляла, тем все это становилось сложнее и непонятнее. Как ей почувствовать в нем цветного, когда для нее он просто человек?

— Вы поняли? — повторил Ленни.

— Да, — сказала она. — Только больше так не надо!

Они встали и пошли дальше, к вершине холма, откуда открывался вид на обе долины. Почти все дома уже были погружены в темноту. Почти все люди легли уже спать.

— Пора мне домой, — сказала она.

Он подавил в себе желание сказать, что проводит ее.

— Я рад, что вы пришли, — сказал он.

— Правда? — просто спросила она.

— Да.

— Завтра вечером я опять приду, — ее голос зазвучал веселее, — но только вы должны обещать, что не превратитесь опять в цветного, если мне вздумается подразнить вас. Мне нравится, когда вы просто человек. Обещаете?

— Обещаю.

Сари Вильер протянула руку. Ленни взял ее. Рука была маленькая, нежная и теплая.

— Спокойной ночи, Ленни Сварц, — тихо сказала она.

Он глядел ей вслед, пока она не скрылась из виду и шаги ее не затихли вдали. Потом повернулся и медленно побрел в Стиллевельду. Он отчетливо сознавал, что находится в южноафриканском вельде и что Сари Вильер — белая, и что с ней, как ни странно, ему было так легко и хорошо, как уже давно не бывало. С этим тревожным сознанием он лег в постель. Оно не покидало его и во сне, и он спал беспокойно и видел страшные сны.

Когда Сари Вильер ступила на порог Большого дома, Сумасшедший Сэм вылез из темного угла, где он прятался. Он прислонился к стене и громко застонал. В висках у него стучало, голова раскалывалась от боли. Он хорошо знал эту боль. Это начало, а потом он словно провалится в пустоту. Так бывало всегда. Всякий раз, когда с ним приключался припадок. Боль — потом провал в пустоту. А все, что было до этой боли, помнилось смутно, как полузабытый сон, и забывалось все больше после каждого такого провала. Ему хотелось, чтобы скорей уже наступила пустота. Страшней всего была эта медленная пытка нарастающей боли. Кровь стучала в висках, мозг распухал, давя изнутри на черепную коробку, казалось, что голова вот-вот лопнет. И все больней, и больней, и больней, так, что у него не было мочи терпеть так, что хотелось самому ускорить конец, размозжить голову об острый камень… Он стонал и хватался за стену. Все тело сотрясалось от этого биения в висках. Руки и ноги сводило судорогой. Слезы отчаяния обжигали глаза. Рассудок мутился. Пустота надвигалась, но медленно, о, как медленно!

Невероятным усилием он заставил себя собрать мысли, преодолеть боль, привести в действие слабеющий мозг. На мгновение рассудок вернулся к нему.

— Надо пойти к Фиете, — сказал он. Он весь сосредоточился на этой мысли и еще раз повторил вслух. Это был последний проблеск разума, последнее пятнышко света в наступающей тьме.

— Надо пойти к Фиете.

Он постоял, ухватившись за стену.

— Надо пойти к Фиете.

Он оторвался от стены, пошатнулся и упал на колени. Преодолевая боль, он заставил себя встать и пойти. Он шел, весь скорчившись, шатаясь, как пьяный, голова моталась из стороны в сторону, словно шея не могла уже сдержать ее тяжести. Он жалобно стонал.

— Надо пойти к Фиете.

Но свет угасал. Боль становилась все сильнее. Она вытесняла разум. Он сделал еще одно отчаянное усилие сосредоточить мысль на Фиете — и не смог…

Сознание распалось. На полдороге между Большим домом на холме и Стиллевельдом Сэм рухнул на землю и остался лежать неподвижно, как мертвец.

Луна неторопливо плыла к западу. Мир застыл в мертвой неподвижности. Слабый прозрачный свет заливал землю, растворяя чернильный мрак. Медленно ползли минуты и складывались в часы. И вот наконец там, где упал больной, встал безумный. Он схватил полную пригоршню песку, растер им лицо и с диким хохотом пустился бежать по вельду.

V

В домике сестры Сварц с самого утра над всеми навис какой-то гнет. Словно перед грозой. Но это не был гнет предгрозового удушья. Гнет исходил от обоих ее детей. Мейбл вдруг превратилась в поникшую, унылую, ко всему равнодушную женщину. А Ленни был молчалив, задумчив и рассеян. Сестра Сварц совсем растерялась. У проповедника, что ли, спросить совета? Может, он ей скажет, что делать. Она подняла голову от печурки и украдкой покосилась на сына. Ленни ел, как видно, не ощущая вкуса пищи, лоб его перерезала глубокая складка.

Она перевела взгляд на Мейбл. Девочка даже не прикоснулась к завтраку. Глотнула было кофе, но сейчас же отставила чашку. Совсем не похоже на Мейбл. Когда это было, чтобы она отказывалась от еды, даже в минуту огорчения? Невиданное дело.

— Ешь побыстрей, Мейбл. Уже поздно, — сказала старуха.

— Я не голодна, — сказала Мейбл и, встав из-за стола, пошла в другую комнату. Старуха подождала немного, потом пошла за ней.

Мейбл стояла у окна и невидящим взглядом смотрела на улицу. Плечи ее горбились, точно под тяжестью. Печаль была во всем облике. Старуха подошла к ней, обняла ее одной рукой. И вдруг Мейбл повернулась и спрятала лицо на груди у матери. Дрожь прошла по ее телу. Старуха прижала ее к себе.

— Что с тобой, дочка?

— Ничего.

— Скажи мне, девочка, ведь я твоя мать.

— Ничего со мной нет.

— Кто-нибудь в Большом доме тебя обидел?

— Нет.

«Что же могло так расстроить ее?» — недоумевала старуха.

— Может, тут мужчина замешан? А? Ты попала в беду?

— Нет, мама.

Как же матери утешить свое дитя, не зная, что его удручает? Сердце у старухи заныло. А вот Фиета знает, чем удручена ее дочка…

— Я ведь твоя мать, девочка. Я больше Фиеты имею право знать, что с тобой случилось? Ведь я твоя мать. Я носила тебя под сердцем. — На глазах у нее заблестели слезы.

Мейбл посмотрела на мать взглядом, в котором было участие и снисхождение. Мать перехватила этот взгляд и узнала его: так смотрят старшие и умудренные жизнью на тех, кто жизни не знает. У детей не бывает такого взгляда.

— Дорогая моя мама, — печально шепнула Мейбл и поцеловала мать. — Ничего со мной не случилось. И ничем ты не можешь мне помочь, ни ты, ни даже Фиета. Я и ей ничего не говорила. И не бойся, я не беременна и ничего страшного со мной не будет.

Она снова поцеловала мать и вышла. В первой комнате Ленни, занятый своими мыслями, пил кофе. Мейбл помедлила, потом положила руку ему на плечо.

— Проводи меня немножко, Ленни. Хорошо?

Ленни взглянул на нее и заметил наконец, что она чем-то расстроена. Он отогнал свои мысли и встал из-за стола.

Старуха видела в маленькое оконце, как они вышли из дому и пошли по Большой улице. Безотчетный страх сжал ее сердце. Она подавила рыдание, быстро отошла от окна и принялась за уборку.

— Тебя что-то беспокоит, Мейбл? — спросил Ленни, искоса поглядывая на сестру.

— Да, — коротко ответила она.

— Ты хочешь что-то мне рассказать?

— Нет.

— Не про того ли белого, о котором ты говорила?

— А я разве о нем говорила?

— Да. С какой он фермы?

— Он не здешний, Ленни. Он англичанин, и он уже уехал к себе в Англию. И он со мной любовь не крутил, Ленни, и ребенка у меня не будет.

— С тобой и правда что-то неладно, Мейбл.

— Я уже не девочка, Ленни. Фиета права. — И шепотом, словно думая вслух, она добавила: — Уж лучше бы он изнасиловал меня.

Ленни повернул голову и пристально поглядел на нее.

— Нет. Так лучше.

— Ты не понимаешь.

— Я все понимаю. Он открыл тебе новый мир. Он показал тебе мир, где люди не проводят всю жизнь в работе, где у них находится время и посмеяться и потанцевать, где едят вкусно и досыта, и где много еще есть такого, о чем тут, в Стиллевельде, можно только мечтать. Я видел кусочек этого мира, конечно, он лучше того, в котором мы живем, однако есть в нем еще и другая сторона, о которой я тоже мог бы тебе порассказать…

— Нет, нет, Ленни. Ты не понимаешь. Сначала, правда, все было так, как ты говоришь, но потом стало совсем по-другому… Я даже сама не понимаю… Я не умею объяснить… Вы с проповедником умеете так говорить, что слушаешь вас и как будто видишь то, о чем вы говорите, а я так не умею. Но я все-таки тебе скажу, ты, может быть, поймешь. Этот белый показал мне, Ленни, что я не хуже других, не хуже, например, Сари Вильер. Словами он мне этого не говорил. А это было в том, как он себя вел, как на меня смотрел, как улыбался. Даже в том, что мы никак не могли столковаться, потому что он говорил по-английски, а я на африкаанс. Вот… Попробуй я это сказать матери или еще кому, они решили бы, что я сумасшедшая. Но я-то теперь знаю, только что толку? Делать я ведь все равно ничего не умею… Ты умеешь, а я нет. Вот ты учишь в школе, а я не могу. Вот я и решила уехать. В другом месте мне будет легче.

— Я понимаю… — нерешительно начал Ленни.

— Да, ты должен понять, — настойчиво сказала она.

— Я понимаю, что с тобой делается, Мейбл, но я не уверен, что это правильный выход, — уехать отсюда. Куда ты поедешь и как ты будешь жить?

Мейбл помолчала, напряженно обдумывая ответ. Она хорошо знала, что хочет сказать, но так трудно было подобрать слова.

— Понимаешь, Ленни, внутри-то я свободная женщина, а снаружи — раба, но и та и эта — я. Мне надо сделать так, чтобы между ними обеими было согласие. Если б он взял меня с собой, это было бы легко, мне помогла бы любовь. А теперь я должна добиваться сама, и потому мне нужно уехать. Пойми меня.

— Куда ты хочешь ехать? — спросил Ленни.

— В Кейптаун.

— Ты твердо решила?

— Да.

Дальше они шли молча, пока впереди не показался Большой дом.

— Хорошо, — сказал наконец Ленни. — Чем я могу тебе помочь?

— Дай мне денег на дорогу.

— А как же мать?

— Я не могу ей сказать, Ленни. Уж ты ей сам объясни, когда я уеду. И не покидай ее, Ленни. Она старенькая.

— Когда ты хочешь ехать?

— Вечером есть поезд. Мать будет в церкви. Соберу вещи и пойду на станцию.

— Я дам тебе адрес одной девушки в Кейптауне, она поможет тебе устроиться.

— Это той, что на карточке?

— Да.

— Не нужно, Ленни, спасибо.

— Почему?

— Так, не хочу, но тебе спасибо. Ты хороший брат.

— Сколько тебе нужно денег?

— Фунт, если можешь.

— Фунт мало. Возьми хотя бы два. Я только что получил деньги из Отдела образования. Они переводят мне шесть фунтов в месяц. Я буду ждать тебя дома. Провожу тебя до станции.

— Нет, Ленни, я лучше пойду одна. И мне не хотелось бы, чтобы ты был дома, когда я стану собираться.

— Но почему?

— Так мне легче будет. И постарайся рассказать маме так, чтобы она поняла… Прощай, Ленни. — Она торопливо обняла его и убежала.

Ленни поглядел ей вслед, потом медленно повернул и зашагал назад. Он думал о Мейбл и ее печалях. Но эта мысль только стороной задевала его. Ибо он в то же время думал о белой девушке, которую звали Сари Вильер. Всю ночь он видел во сне ее лицо. Вот она окликает его. Говорит с ним. Смеется. Молчит и смотрит серьезным, строгим взглядом. Капризно хмурит брови. Ему казалось, что он всю жизнь ее знал. Что он играл с ней ребенком, рос с нею вместе. Что они так хорошо понимают друг друга, как редко кто из людей.

Но все это ни к чему. Она белая, а он цветной. Этого изменить нельзя. Глупо ему и думать о ней. Мысли о ней, встречи с ней — ни к чему это не приведет, разве только к катастрофе. Как это Мако сказал в тот вечер у Финкельберга? Что-то вроде того, что в расовых предрассудках отражен самый низкий уровень человеческого сознания. Возможно. Но расовые предрассудки существуют, и никуда от этого не уйдешь. Жить приходится в обществе, а общество сейчас именно так устроено. Мако говорит — надо бороться до тех пор, пока равноправие рас не будет признано всеми. Говорить-то легко, делать — потруднее… А кроме того, ему хочется жить, смеяться, быть счастливым. Да, конечно, он хочет быть полезным своему народу, но он хочет и личного счастья. И потом, для того чтоб быть настоящим борцом, нужно ненавидеть тех, с кем борешься. А ему чувство ненависти до сих пор было чуждо. У него нет ненависти к белым. Только иногда, когда они чем-нибудь его ущемляли, он на короткое время ожесточался против них. Но потом это проходило, и ему уже не хотелось ни с кем бороться. Во всяком случае, так бороться, как того требовал Мако. Может быть, это потому, что он цветной, а не чистокровный африканец? Как это говорил Мако? Цветные живут между двух миров. Но вчера вечером, сидя рядом с Сари Вильер, он совсем не чувствовал себя посторонним, живущим между двух миров. Она была для него своей.

«Ничего хорошего из этого не выйдет», — вяло сказал он себе. Лучше не встречаться с нею. Лучше совсем позабыть о ней. Знать только свою работу и не думать о девушке по имени Сари Вильер. Помнить только, что на свете есть белая по имени Сари Вильер и что он, Ленни Сварц, — цветной. Никогда не забывать об этом. Белое с цветным не сочетается, не может сочетаться. Старый Шимд говорил, что грамотность высвободит огромные новые силы в народе, говорил, что его долг способствовать этому. Вот для чего он вернулся в родные края. А не для того, чтобы любоваться на Сари Вильер. Отдел образования согласился оказать поддержку школе. Школа — это самое важное. Белые его не трогают. Но если его увидят с Сари Вильер, они за него возьмутся. И тогда школе конец. Нет! Он больше не будет встречаться с Сари Вильер. Он выберет себе другое место для прогулок, будет читать и думать о разных других вещах. А если ему захочется развлечься, ну что ж, в Стиллевельде есть цветные девушки…

Ленни стало легче после того, как он принял это решение. Сердце у него щемило, но он старался к этому не прислушиваться и выбросить из головы всякую мысль о Сари Вильер.

Он подумал о Мейбл. Но это было все равно что решать чью-то чужую задачу. Он подумал о матери… Отъезд Мейбл будет для нее тяжелым ударом. Надо ей объяснить, надо постараться, чтобы она поняла. Сегодня, после отъезда Мейбл, он весь вечер проведет с ней.

Он прислонился к ограде, которой был обнесен колодец в конце Большой улицы, и мысли его потекли свободно и бессвязно, не направляемые волей.

«…Мейбл сегодня уезжает. Дай бог, чтобы жизнь обошлась с ней не слишком сурово. Не забыть приготовить ей два фунта…

…Что-то Фиеты давно не видно. Любопытно, скоро ли тоска погонит ее опять в Кейптаун, откуда она, как всегда, вернется с ребенком. Странная женщина эта Фиета. И что у нее за странная дружба с Сумасшедшим Сэмом…

…Надо как-нибудь на днях опять повидаться с Мако и молодым Финкельбергом. Единственная возможность отвести душу в разговоре. Завтра вечером, пожалуй, схожу к Мако. Посмотрю, как они там живут, в своем краале…

…Что-то сейчас делает вся наша кейптаунская компания. Селия… Даже не верится, что когда-то и я был с ними…»

Так текли его мысли. Но где-то в глубине все время таилась мысль о Сари Вильер. И настойчиво рвалась на поверхность.

Какая-то старуха прошла за водой и почтительно поклонилась ему, как полагалось кланяться учителю, который знал почти столько же, сколько белые. Он помог ей набрать воды, и она ушла, не помня себя от гордости, торопясь рассказать соседям, как он помогал ей тащить ведро из колодца. Не кто-нибудь, а сам учитель, образованный человек! Еще одна легенда прибавится к тем, что любовно сплетали односельчане вокруг Ленни Сварца — Ленни Сварца, который уехал в Кейптаун простым босоногим мальчишкой, а вернулся ученым человеком, до того ученым, что его портрет помещают в кейптаунских газетах и его имя пишут не просто, а еще с разными буквами позади.

Ленни посмотрел на часы. Пора уже идти в школу. Он закурил и не спеша зашагал по улице. Из окон, из дверей выглядывали люди и улыбались ему. Глядя, как он неторопливо проходит мимо, они вспоминали беседу, которую он недавно вел с ними в церкви — насчет свежего воздуха и про то, что надо почаще открывать окна в доме и что мыться надо не только там, где другим видно, но и там, где другим не видно. Некоторые старухи поспешно распахивали окна при его приближении.

Вдруг до слуха Ленни донесся хриплый хохот и странные крики, кончавшиеся то стоном, то завыванием. Крики становились все слышнее. Шли они как будто откуда-то из-за лавки Финкельберга. Люди многозначительно переглядывались и загоняли детвору в дома. Но детям неохота было уходить с улицы.

Из ветхой церковки вышел проповедник и подошел к Ленни. Дикие звуки все приближались.

— Это Сэм, — огорченно сказал проповедник. — Опять в него бес вселился.

Ребятишки, игравшие перед церковью, которая служила также и школой, бросили игру и подошли поближе, чтобы не упустить зрелища. Глаза у них так и горели от любопытства.

Вся деревня притихла, когда Сумасшедший Сэм показался на улице. Он шатался из стороны в сторону, за поясом у него была заткнута обглоданная собакой кость, одежда в лохмотьях. Сквозь дыры просвечивало голое тело, все в порезах и ссадинах. На лице и на голове засохла кровь, смешанная с грязью. Волосы были точно войлок, залепленный глиной.

Сумасшедший Сэм подпрыгнул и испустил громкий вопль. Потом упал ничком и, дико хохоча, принялся грызть землю.

— Нужно его унять, — сказал Ленни и шагнул вперед.

Проповедник схватил его за локоть.

— Его опасно трогать, сын мой.

— Но это необходимо, — возразил Ленни и, стряхнув руку проповедника, решительно направился к Сэму.

Сумасшедший Сэм поднял голову и увидел приближающегося Ленни. Глаза его блеснули хитрым огоньком. Они забегали, заметались по сторонам, пока наконец не увидели лежавшую на земле толстую жердь. На секунду задержались на ней, потом снова обратились к Ленни. Смеясь громким кудахтающим смехом, Сумасшедший Сэм вскочил, схватил жердь и взмахнул ею в воздухе с той сверхъестественной силой, которая появляется у помешанных. Потом, бормоча что-то невнятное, стал подступать к Ленни.

— Вернись, вернись, Ленни! — закричал проповедник.

— Если я теперь побегу, он меня убьет, — сказал Ленни.

— А если останешься, так он уж наверняка тебя убьет. Вернись!

— Я ваш друг, — сказал Ленни, смотря в глаза Сумасшедшему Сэму. Хитрый, безумный взгляд этих глаз очень ему не нравился. Кровожадность и злорадство, сверкавшие в них, не предвещали ничего хорошего.

Но Сэм шел прямо на него. Лишь несколько шагов отделяло его теперь от Ленни. Еще миг — и Ленни, похолодев, увидел, что Сэм заносит жердь для удара. Ленни весь подобрался, готовый отскочить в сторону и пуститься наутек.

— Ни с места, Ленни Сварц! — скомандовал откуда-то сзади властный голос Фиеты.

Одним прыжком она очутилась между ним и Сумасшедшим Сэмом и протянула к тому руку.

— Отдай это мне, — спокойно сказала она.

Сэм в нерешительности остановился.

— Отдай, — повторила она, не повышая голоса.

Сэм стал озираться по сторонам, словно ища, куда бы спрятаться. Потом неохотно отдал ей свою дубину. Несколько долгих минут Фиета стояла, пристально глядя в глаза безумца. И понемногу взгляд этих глаз стал проясняться, в нем отразилось страдание. Сэм задрожал всем телом, стон вырвался из его груди.

Буйный припадок прошел, но боль вернулась. Голову снова сдавило точно стальным обручем. Ее давило все сильней и сильней. Сэм нетвердо шагнул вперед и рухнул без чувств на руки Фиеты. Обруч лопнул. Теперь, когда он очнется от обморока, он снова будет человеком.

Ленни сделал движение помочь Фиете. Но она резко оттолкнула его.

— Не троньте!

Проповедник взял его под руку и отвел в сторону.

— Не трогайте ее, сын мой.

Фиета обняла безжизненное тело Сэма своими сильными руками, выпрямилась и понесла его в дом своей матери.

Кругом все еще была тишина; никто не шевелился. Деревня точно окаменела. Люди застыли, словно каменные изваяния. Это оцепенение длилось несколько секунд, потом слетело. Глаза у всех ожили. Грудь задышала. Кровь быстрее потекла по жилам. Жизнь шла дальше, как по всей Южной Африке, как во всем мире.

Ленни повернулся и пошел в свою школу, к своим ученикам, которых он должен был научить читать, писать и считать. Люди пошли прибирать в своих домах, копать землю на своих крошечных участках, бережливостью и усердием отгонять призрак смерти от своего порога.

Только в домике бабушки Анни по-прежнему стояла тишина. Там, подле распростертого неподалеку тела Сумасшедшего Сэма, сидела Фиета, и великая любовь, смешанная с великой ненавистью, переполняла ей сердце и отражалась в глазах.

Но вот наконец Сэм открыл глаза. Взгляд его был спокойный и ясный, и в нем светился разум.

— Очень плохо было? — спросила Фиета.

Он попытался улыбнуться — и одна сторона лица у него искривилась.

Фиета сочувственно кивнула.

Он посмотрел на нее с немым вопросом.

— Нет, себе ты на этот раз ничего не повредил. Но полчаса назад ты едва не убил Ленни Сварца.

Выражение боли, как тень, прошло в его глазах. У него еще не было сил говорить, но он опять спросил ее глазами. И каким-то чудом она поняла опять.

Она ответила:

— Нет, нет, ты его и пальцем не тронул. Я помешала.

Она увидела благодарность в его взгляде, и тут силы вдруг оставили ее. Она уронила голову на грудь, и слезы так обильно полились из глаз, что платье на груди стало мокрым. Сэм потянулся и здоровой рукой сжал ее пальцы.

Немного спустя он произнес:

— Я должен пойти попросить у него прощения.

— Сперва ты должен отдохнуть, вот что.

Она поудобнее уложила его на постели.

— Я приготовлю тебе чашку кофе, а потом ты поспишь, — сказала она.

Она вышла в другую комнату, разожгла примус и подогрела остатки утреннего кофе. Налила в чашку и отнесла ему. Она снова была сильна. Минута слабости и слез миновала.

— Вот, выпей, — сказала она.

Он приподнялся в постели, взял чашку и в задумчивости стал пить.

Вот уже сколько лет она любит его верной, неугасающей любовью. Почему? За что? Почему так бывает в любви?

Он посмотрел ей в глаза.

— Что ты? — спросила она.

С минуту он думал, потом сказал:

— Почему человек только в одном не волен — в своей любви?

Она улыбнулась и хотела уже ответить шуткой, но поймала его взгляд, и слова замерли у нее на языке. Вдруг отвернувшись, она отошла и стала смотреть на улицу.

— Вкусный кофе, — сказал Сэм.

— Есть еще, если хочешь, — отозвалась она, не оглядываясь.

Солнце село, все тетрадки уже были проверены, и все дети разошлись по домам. Время похитило еще один день из жизни человека, еще один невозвратимый день, навсегда затерявшийся в секундах и минутах, из которых составляется прошлое. Снова наступил вечер.

В старой церкви было тихо. Так тихо, что Ленни слышал тиканье своих часов. Всюду лежали тени. И мысли его были столь же мрачны, как эти тени.

Сегодня вечером все старухи деревни сойдутся для молитвы в один дом на другом конце Большой улицы. Его мать тоже будет там. Она будет там, а Мейбл в это время будет готовиться к отъезду в Кейптаун. Может быть, она уже уехала…

Он чувствовал себя виноватым перед Мейбл. Он должен был проявить к ней больше внимания. Постараться помочь ей. А он был занят только собственными переживаниями. Он ничего для нее не сделал. Что, если ее постигнет та же участь, что многих других, и она окажется среди тех женщин, которых он так часто видел в Кейптауне, — тех, что стоят под уличными фонарями и взглядами и жестами зазывают мужчин. Ему показалось, что он уже видит, как Мейбл прохаживается под уличным фонарем, покачивая бедрами и кидая манящие взгляды…

Ленни вышел из темной церкви и торопливо зашагал к дому. На повороте он остановился пораженный. В окнах было темно. Может быть, она еще не приходила с работы? А может быть, пришла и уже уехала? Его охватила смутная тревога, сердце заныло предчувствием беды. Он бегом пустился к дому.

Распахнув кухонную дверь, он чиркнул спичкой. В неверном мерцании огонька он увидел мать. Спичка сейчас же погасла. Ленни похолодел от страха. Ему казалось, что и во тьме он продолжает видеть, как мать неподвижно сидит за столом, положив на стол руки, уронив на них голову. Страшная мысль о смерти пронзила мозг.

Пальцы его так дрожали, что он с трудом зажег другую спичку и засветил керосиновую лампу. Пламя вытянулось длинным языком, в комнате стало светло. Ленни тронул плечо матери. Старуха зашевелилась, потом медленно подняла голову.

— Здравствуй, сынок, — сказала она.

Ленни оперся о стол и шумно вздохнул. Сердце его еще с минуту бешено колотилось в груди, потом успокоилось. Он улыбнулся матери усталой улыбкой.

— Такой огромный узел белья, Ленни, — жалобно сказала старуха. — У меня все тело болит. Я и присела отдохнуть, а то, думаю, коли не отдохну минутку, так и помолиться не смогу пойти. А в темноте так уютно было сидеть. Сядь, сынок. Чаю хочешь? Я тебе заварю чашечку перед уходом. — Она улыбнулась. — Видишь, я помню, что ты любишь пить вечером чай, по кейптаунской моде. Стара я становлюсь, сынок. Сегодняшняя стирка совсем меня доконала. Уж очень белье у них грязное да заношенное, у этих Де Бееров. А уж до чего прижимисты! Три шиллинга за такой узел белья — целый день спину гнула… Но что это я разболталась! Пойду поставлю чайник.

— Не надо, мама.

— Ты разве не хочешь чаю?

— Нет. Где Мейбл?

— А разве она не покормила тебя?

— Я ел. Я сказал ей, что не буду обедать. Где она?

— Не знаю, сынок. Может, еще на работе.

Ленни с сомнением посмотрел на дверь в спальню.

— А ты сама ела? — спросил он рассеянно.

— Да, да. Де Бееры только насчет денег скуповаты, а кормят хорошо. На обед дали баранью котлету, клецки, большую кружку кофе и хлеба с сыром.

Ленни пошел во вторую комнату, зажег лампу и заглянул под кровать. Плетеной соломенной корзинки Мейбл не было. Он перебрал руками одежду, висевшую на стене. Ее трех платьев не было. Он вытащил свой чемодан, открыл его и достал бумажник. Из пяти фунтов осталось три. С виноватым чувством он порылся в чемодане, приподнял газету, постланную на дне, и пересчитал деньги, лежавшие под ней. Все было цело. Чувство вины стало еще острее. Он мог так подумать о своей сестре!

Мать, хлопоча в кухне, рассказывала ему про удивительную прожорливость этих Де Бееров. Она перечисляла все, что они съели за день, и дивилась, что при таких харчах они такие худые.

Ленни вышел в кухню. Он хотел сказать матери, что Мейбл уехала, но когда он увидел ее лицо, у него не хватило духу.

Вдруг старуха замолчала и оглянулась на него. В глазах у нее была тревога. И вместе с тем мольба, немая и беспомощная. Он видел, что она хочет о чем-то его спросить и боится; он почувствовал, какое усилие она делает над собой для того, чтобы заговорить. И в эту минуту он твердо решил никогда больше не видаться с Сари Вильер.

— Что случилось, Ленни? — Она старалась сдержать дрожь в голосе.

Ленни отвернулся и промолчал. Какое трудное дело — сообщать недобрую весть. Он мысленно злился на Мейбл, зачем она это ему навязала.

— Что-нибудь с Мейбл, да? — тихо спросила старуха.

Не получив ответа, она встала и нерешительно дотронулась до его плеча.

— Очень страшно, когда не знаешь правды, сынок. Уж лучше скажи прямо. Что случилось?

— Мейбл уехала, — проговорил Ленни чужим, деревянным голосом.

Старуха отошла и тяжело опустилась на стул.

— Я так и знала. Куда она уехала, сынок?

— В Кейптаун. — Ленни по-прежнему смотрел в сторону.

— С мужчиной?

— Одна.

— Что она станет там делать? Где будет жить?

Ленни, не отвечая, подошел к двери и выглянул на улицу.

— У нее есть деньги?

— Я дал ей два фунта.

— А ей надолго этого хватит?

— Не знаю.

— Ведь ты жил в Кейптауне.

— И все-таки я не знаю, мама!

Старуха обвела взглядом комнату, встала, подошла к двери спальни, заглянула туда и вернулась на прежнее место. Она покачала головой — раз, другой, третий.

— Деточка моя, — сказала она глухим голосом. — Кто же ей там будет стирать и штопать?

Она посмотрела на Ленин, словно ожидая ответа. Ленни закурил. Он сидел молча и яростно дымил папиросой. «Господи! Уж лучше бы она плакала!»

— Кто станет будить ее по утрам?

«О, господи», — снова подумал Ленни.

— Кто станет бранить ее? — Голос дрожал от заглушенной боли. — Трудно ей будет, Ленни, трудно ей будет без матери, когда и побранить-то некому. Кто побранит ее, Ленни?

Ленни яростно отшвырнул недокуренную папиросу.

— Я побегу на станцию, может, она еще не уехала.

— Ну и что тогда? — тихо спросила старуха.

— Я ее приведу обратно.

Старуха подняла голову. Взгляд ее утратил беспомощное выражение.

— Нет, сынок. Пусть едет, раз она так хочет. — На глазах у матери заблестели слезы. — Когда человек покидает дом по своей воле, то и вернуться он должен по своей воле, без принуждения. — Слезы потекли по ее щекам.

Она встала и начала прибирать в комнате. Взялась за стул, передвинула его чуть дальше. Смахнула невидимую пылинку. Поправила лампу, переставила чашку. И все время слезы текли по морщинистым щекам.

— Пойду, а то опоздаю, — сказала она и скрылась в спальне.

Через несколько минут она вышла и направилась к двери. Ленни протянул к ней руки. Она отстранилась. Ленни вспомнил, что точно так же сделала Фиета, когда Сумасшедший Сэм без чувств лежал у нее на руках. Но то Фиета, а ведь это же его мать! И Мейбл сестра ему.

— Обо мне не тревожься, — сказала старуха. — Иди, куда хочешь, и возвращайся, когда хочешь, а если меня еще не будет, не жди. Ложись спать. До завтра все пройдет…

И она ушла так торопливо, словно хотела убежать от него.

— Я не должен видеться с Сари Вильер! — сказал Ленни.

Гонимый одиночеством и тоской, он загасил обе лампы и вышел вслед за матерью в темноту ночи.

VI

День соскальзывал в ночь, а ночь снова сменялась днем. Так прошло целых четыре ночи и четыре дня. Солнце вставало и садилось над долиной, тень одевала ее вечером и рассеивалась утром. В одни часы бывало теплее, в другие прохладнее, в одни тихо, в другие более шумно.

В деревне ничто не менялось — ни дома, ни люди, случались только мелкие, незначительные происшествия. Раз в одном доме ни с того ни с сего обвалилась крыша. Другой раз возле колодца на Большой улице одна старуха споткнулась, упала и вывихнула ногу. Из английской миссии в двадцати милях от Стиллевельда приехал миссионер, пользовавший больных в округе, и вправил старухе ногу.

Правда, уехала Мейбл. Целых два дня в Стиллевельде только об этом и говорили. Потом перестали. Что ж, такие случаи бывали и раньше. Молодые часто норовят убежать из родного дома в город. И жизнь шла дальше обычной своей чередой. Только кое-кто отметил резкую перемену в сестре Сварц. Она постарела и вся словно съежилась. Сильнее стала горбиться. А когда думала, что ее никто не видит, в глазах у нее появлялось выражение томительного беспокойства.

И молчаливость Ленни все тоже приписывали отъезду Мейбл.

В школе все шло хорошо. Многие дети уже научились бегло читать. Двое или трое сделали особенно большие успехи. Ленни пообещал, что, если у них так и дальше пойдет, он исхлопочет им стипендии, и они поедут учиться в Кейптаун. Родители этих детей не доедали, чтобы получше накормить сына или дочку, которым бог дал такую хорошую голову; трудились в поте лица и во всем себе урезывали ради малышей, в которых они видели теперь важных особ. Подумать только, читают и пишут!.. Почти совсем, как белые.

Фиета была такая же, как всегда, так же покачивала бедрами на ходу, так же рассыпала призывные, смеющиеся взгляды. Вечерами, когда она проходила мимо, мужчины голодными глазами следили за ее ленивыми, манящими движениями. Женщины судачили о ней, дивясь тому, что на этот раз она что-то долго засиделась в Стиллевельде. Некоторые намекали со злорадством, будто она имеет виды на учителя, но он, слава богу, даже и не смотрит в ее сторону.

Сумасшедший Сэм после припадка нигде не показывался. Не раз Фиета до поздней ночи рыскала повсюду, ища его, только в Большой дом она никогда не заглядывала.

А Ленни за все эти дни ни разу даже близко не подошел к холму, разделявшему обе долины. Каждый вечер он бродил по вельду, уходя далеко, за целые мили, но всегда где-нибудь в другой стороне, как можно дальше от этого холма. Потом в полном изнеможении возвращался домой и долгие часы лежал с открытыми глазами, прежде чем забыться беспокойным, нездоровым сном.

Близился вечер, солнце низко стояло над горизонтом. Ленни ткнул окурок в пепельницу и закрыл книгу. Мать с тревогой следила за выражением его лица. Она чувствовала, что с ним что-то творится. Вот уже несколько дней, как он сам на себя не похож. Ей хотелось расспросить, в чем дело, но она не знала, как начать.

Он встал и вышел в спальню.

— Господи, — взмолилась старуха, — я не знаю, что с ним, господи, но молю тебя, сделай так, чтобы ему было хорошо. Сделай, господи. Он добрый сын, и он всем тут приносит пользу.

— Тебе ничего не нужно в лавке, мама?

— Нет, сынок.

Он медленно брел по Большой улице, вялый и скучный, с пустотой в сердце: неживая оболочка человека. Без мыслей. Без чувств. Он двигался машинально, он жил по инерции и безучастно делал все, что полагалось. Он равнодушно подумал, что вот это, наверно, и называется быть несчастным. Это не то, что обида или боль. Обида это обида, боль это боль, а несчастье совсем другое. Можно чувствовать обиду, не будучи несчастным. И боль можно испытывать, и все-таки не быть несчастным. Быть несчастным — это совсем другое. Какая-то омертвелость и тупость и временами тоска. Вот что такое несчастье. Когда не можешь ни смеяться, ни плакать, и кажется, что ничто тебя не трогает, а на самом деле вся душа выворачивается наизнанку. Несчастье. Это слово обычно поминают совсем иначе. А на самом деле вот что оно значит.

У него было инстинктивное чувство, что, если он справится с этим сегодня, выдержит до конца дня, не пойдет на холм и не увидит ее, — дальше уже будет легче. Он будет спасен. Несчастлив, но спасен.

Он шагнул на единственную ступеньку крыльца и распахнул дверь в лавку. В эту самую минуту Сари Вильер повернула голову. Их взгляды встретились.

Исчез старик, стоявший за прилавком. Исчез Исаак, протиравший толстые стекла своих очков, окидывая Ленни и Сари живым, проницательным взглядом. Исчез Сумасшедший Сэм, спутник Сари, который все видел и все понимал. Они остались вдвоем.

Двое их — и никого больше. Мужчина и женщина. Они глядели друг на друга поверх всего, что их разделяло. И все это исчезло, ибо не имело значения. Ни люди, их окружавшие, ни вещи. Ни лавка с жужжащим вентилятором, который крутился под потолком, отгоняя мух, ни зоркие взгляды тех, что наблюдали за ними. Только они двое имели значение. Больше ничего. Мужчина и женщина. И они говорили друг с другом на языке, который был ведом влюбленным еще тысячелетия назад, еще до того, как человек научился превращать звук в средство общения — на языке глаз.

Ее глаза сказали: «Я ждала тебя каждый вечер». И в них был упрек.

Его глаза виновато молчали.

Ее глаза сказали: «Почему ты не приходил? Ведь ты обещал!»

Это длилось какую-нибудь долю секунды, а потом все опять стало по-прежнему. Исаак сидел в углу, протирая очки и поглядывая то на Ленни, то на Сари. Старик что-то говорил, стоя за прилавком. Умные глаза Сумасшедшего Сэма по-прежнему отмечали все, что происходит.

Сари повернула голову и улыбнулась старику. Сумасшедший Сэм взял с прилавка сверток и сунул его в свою корзину. Исаак встал и с дружеской улыбкой нагнулся через прилавок к Ленни.

— Вам есть письмо из Кейптауна, — сказал он.

Ленни ждал.

Исаак пошел в отгороженный угол лавки, служившей почтовым отделением, и вернулся с конвертом в руках.

Ленни мельком взглянул на адрес. Почерк Селии. Это разом вернуло его к действительности. Он в вельде, и он, Ленни Сварц, цветной, полукровка, по бесцеремонному выражению Мако. А девушка в нескольких шагах от него белая, и оба они живут в стране, писаные и неписаные законы которой гласят:

«Нет и не может быть равенства между белыми и черными перед церковью и государством».

«Не забывай об этом, Ленни Сварц, не забывай об этом», — сказал он себе. Но глаза его опять против воли обратились к Сари, и сердце екнуло от радости, когда он увидел, что и она смотрит на него. Но он подавил радость и заставил себя сосредоточить мысли на письме.

«Думай о Селии, — говорил он себе. — О ней думай. Она гораздо красивее этой белой девушки. И она твоей породы. С ней тебе ничто не угрожает. Полукровка полукровке ровня. А белый черному нет. Думай о Селии, Ленни Сварц, думай о Селии…» Но Сари была рядом, и хотя ни красотой, ни живостью она не могла сравниться с Селией, она была с ним, в нем, вросла в его мысли, глубоко вошла в его плоть и кровь. Он вскрыл конверт, потом, не читая, сунул письмо в карман.

«Что-то тут происходит, — подумал Исаак. — Но что? Между ними что-то есть. Это несомненно. Что-то, против чего оба они бессильны. Но что? Господи боже мой! Почему так трудно до конца понять другого человека, проникнуть под его оболочку, увидеть, что там, внутри? Не только догадываться, что в нем что-то творится, но знать что».

— Мне, пожалуйста, сигарет и табаку, — сказал Ленни.

— Той же марки?

— Да. Той же марки.

Исаак достал с полки сигареты и табак.

— Ах, я еще попрошу вас прислать мешок муки, — сказала Сари старику.

— Хорошо, мисс Вильер. — Старик сделал отметку у себя в книжке.

— Я получил целую кучу новых книг из Кейптауна, — сказал Исаак. — Заходите посмотреть, когда будет свободное время.

Ленни кивнул.

— Только муку мне нужно сегодня, — сказала Сари.

— Будет сделано, — сказал старик, потирая руки. — Будет сделано.

Сари направилась к двери. Сумасшедший Сэм подхватил корзину и заковылял следом. Дойдя до порога, Сари оглянулась. Она отыскала взглядом Ленни. Слабая улыбка скользнула по ее лицу.

— Как дела в школе, мистер Сварц?

Ленни стремительно повернулся к ней.

— Очень хорошо.

— Приятно слышать. А как вам нравится тут, в нашей глуши? Должно быть, очень тоскливо после Кейптауна. Вы не скучаете по кейптаунской жизни?

— Сам не знаю, — с некоторым раздражением ответил Ленни.

Старик усмехнулся. Славная девушка. Не гнушается разговором с цветными, а к учителю относится с уважением, — понимает, значит, что всякий учитель заслуживает уважения, будь он белый, зеленый или синий. Старик вдруг почувствовал симпатию к Сари.

— Я старый человек, — сказал он, — и я не так начитан, как эти молодые люди, или как вы, мисс Вильер. Но я знаю кое-что, чего не найдешь ни в каких книгах. Вы спросили мистера Сварца, не тоскливо ли ему здесь, в глуши. А он ответил, что сам не знает. А сказать вам, почему он не знает? Потому что об этом в книгах не написано.

Исаак улыбнулся и еще усерднее принялся протирать очки. Ленни закурил и прислонился к прилавку.

Старик покачал головой.

— Улыбайся, сынок, улыбайся! Ты, верно, думаешь: «Вот старик опять бредит вслух». Но я тебе кое-что скажу, и ты об этом подумай, потому что это не из книг, а из жизни.

Да. Здесь у нас глушь. Сегодня, как вчера, вчера, как сегодня. Тишина да ветер. В этой стране много таких глухих углов. Долина, кучка домиков, горсточка людей. И тишина. И везде человек бьется за свой кусок хлеба, за кров над головой и за своих детей. Много на свете таких глухих углов, куда больше, чем городов. И всюду такая же тишина, как здесь у нас.

Но я хочу сказать о другой долине. О долине сердца. Это тоже глухой угол. Потому что в жизни много зла, а зло опустошает сердце: делает его унылым и безгласным. Даже в большом городе у человека в сердце может быть такая же глушь, как у нас в Стиллевельде. И только тогда уныние покидает долину сердца, когда вокруг любовь, доброта и участие, когда ненависти и злобе нет места, когда слышится детский смех… Вот у меня — У меня и в Стиллевельде тоска на сердце, и в Кейптауне, и где бы я ни был. Это вам, мисс Вильер, говорит старый человек, у которого нет ни дома, ни родины.

Старик смущенно усмехнулся и стал водить пальцем по прилавку. Исаак с изумлением смотрел на отца.

Ленни стало неловко. Он хотел уйти, но Сари стояла в дверях, загораживая ему дорогу.

В глазах Сумасшедшего Сэма плясали огоньки. Старик посмотрел на него и кивнул. Они поняли друг друга.

Взгляд Сари скользнул куда-то повыше головы Ленни.

— Так я буду ждать, — сказала она. — До свидания.

— Не беспокойтесь, все будет в порядке, — проговорил старик, относя ее слова к заказанной муке. Сумасшедший Сэм еще раз испытующе взглянул на Ленни и следом за Сари вышел из лавки.

Исаак опомнился первым. «Размышления о долине сердца лучше пока отложить», — подумал он и улыбнулся Ленни.

— Давно вы не показывались.

— Очень занят был.

— Я слышал про Мейбл. Очень жалко.

Ленни пожал плечами.

— Что ж тут поделаешь! Но хотелось бы хоть знать, где она. Надо было мне дать ей письмо к одной моей приятельнице.

«Ты был слишком занят собой все это время», — подумал Исаак. Вслух же он сказал:

— Мако заходил вчера. Спрашивал про вас.

Ленни решительно тряхнул головой.

— Ну, мне пора. У меня вечерние занятия. Еще увидимся.

— Приходите.

Ленни пошел к двери, но на пороге остановился.

— Не хотите ли немножко пройтись? — спросил он, не глядя на Исаака.

Исаак оглянулся на отца.

— Пойдемте.

— Если вам некогда, то не стоит, — поспешно сказал Ленни.

— Нет, отчего же.

Исаак снял фартук и вышел из-за прилавка. Он видел, что отец смотрит неодобрительно, и у него невольно сжались кулаки.

— Я скоро вернусь, отец.

Старик печально покачал головой.

Они обогнули лавку и направились в сторону от Стиллевельда. Долгое время оба молчали. Ленни шел, глубоко засунув руки в карманы, опустив голову. Исаак слегка сутулился, но голову держал прямо, и глаза за толстыми стеклами очков мечтательно смотрели вдаль.

Солнце уже зашло. Только по краю неба горела яркая оранжевая полоса. Вечерняя прохлада опустилась на землю, и синие холмы на горизонте подернулись туманной дымкой.

Исаак время от времени поворачивал голову и смотрел на Ленни, но заговорить с ним не решался.

Долина и людское жилье остались далеко позади, и теперь они с Ленни были двумя точками среди пустынных просторов. Кругом не было никаких признаков человеческой жизни. Безмолвие господствовало над вельдом, в небе и на земле.

«Ему вовсе не хочется говорить со мной, — думал Исаак, — но ему нужно, чтобы кто-нибудь его понял».

Он снял очки и посмотрел куда-то в сторону.

— Когда она сказала: «Я буду ждать», это относилось к вам?

Они прошли еще с десяток шагов в молчании.

— Да.

И снова несколько минут ничего, кроме тишины вельда. Вдруг Исаак порывисто обнял Ленни за плечи.

— Вы не хотите мне ничего рассказывать, Ленни. Вам просто нужно, чтобы кто-нибудь вас понял. Я понимаю.

Словно по безмолвному уговору, они повернули и тем же путем пошли назад.

Когда Ленни расстался с Исааком у дверей лавки, на душе у него было легко. Мысль, что кто-то знает и понимает, успокаивала. Но не это создавало душевную легкость. Тут было что-то другое, чего он не мог определить. Что-то неуловимое. Впрочем, он и не старался уловить. Это было не важно. Все вообще было не важно.

Он пошел дальше к сбившимся в кучу домишкам, которые составляли Стиллевельд. Мир вокруг него вдруг стал прекрасным. Он видел красоту вечера, мягкую игру теней у пригорков и в оврагах, он мысленно осязал шелковистость зеленой травы. И над всем царила мирная тишина земных просторов. Он поднял глаза к небу, ища вечернюю звезду. Увидел ее. И ему стало радостно оттого, что она уже мерцает на своем месте. Он сунул руки в карманы и, насвистывая веселую песенку, зашагал по Большой улице.

Теперь мир Ленни был полон радости и веселья. Кто-то пожелал ему доброго вечера. Он сердечно ответил. Потом остановился послушать старика, рассказывавшего анекдот с непристойным окончанием. Старик рассказывал так неумело, что вся соль пропала, но Ленни от души посмеялся с ним вместе, а потом и сам рассказал какую-то смешную историю. Подошли еще несколько человек, и веселье стало всеобщим. Кругом уже зашептали о том, какой учитель сегодня веселый.

Вскоре уже полдеревни высыпало из домов; начался импровизированный праздник, как это нередко бывает у цветных. Всякий старался что-нибудь рассказать, и слушатели хохотали до упаду.

Старик проповедник выскочил из церкви, где он беседовал с богом в ожидании начала вечерних занятий, тоже наскоро рассказал анекдот, потом напомнил своей пастве, что время занятий близко.

— Благодарю тебя, боже, — шептала сестра Сварц. — Благодарю тебя, милосердный боже. — Она тоже вышла на улицу вместе с другими и вдруг увидела, как смеется Ленни. Слезы радости и облегчения выступили у нее на глазах. Слава богу, Ленни опять такой, каким был, когда приехал, только еще веселее, еще счастливее. Совсем не тот, что час или два назад вышел из дому и пошел в лавку. Словно его подменили. Тогда у нее сердце болело от горя, потому что она видела, что он несчастен. А теперь болит от радости. Ленни счастлив. Ее сынок счастлив. Она даже ослабела от радостного волнения и прислонилась к стене, чтобы не упасть. Но это быстро прошло.

Проповедник положил ей руку на плечо. Она посмотрела ему в глаза и вдруг увидела, что он все знает. Слезы заструились по ее щекам.

— Я тоже это видел, сестра, — сказал старик. — Как и вы. Но теперь все прошло. Не показывайте ему, что плакали. Время начинать! — крикнул он, повернувшись к прихожанам, и первый поспешил в церковь.

— Пойдем, сынок, — сказала старуха и взяла Ленни Под руку — Я приготовила тебе чаю. Выпьешь, и в Школу.

Ленни погладил ее руку и с улыбкой заглянул ей в глаза. Обнявшись, они вошли в дом.

— Велика милость господня, — прошептала она про себя в порыве благодарности.

VII

Сари Вильер откинулась в своем удобном кресле и закрыла глаза. Герт встал и молча вышел. Они редко разговаривали друг с другом, она и Герт.

Она вела у него хозяйство. Бедная родственница. А Герт был последним из настоящих Вильеров. Он очень изменился после смерти той, другой Сари. До этого он был весельчак и живчик, и какой шутник! Сколько она наслушалась, когда была девочкой, о шутках дяди Герта, о смешных историях, которые он, бывало, рассказывал, о веселых проказах, которые он устраивал.

А теперь он стал совсем другой, скупой на слова, скупой на проявления чувства, сдержанный, холодный и угрюмый. Последний из настоящих Вильеров.

Она-то сама не настоящая. Она хорошо знала эту историю. Как ее отца, еще ребенком, усыновил Старый Герт, отец этого Герта, и как он воспитывал его вместе с остальными детьми, ни в чем от них не отличая. Как родного сына.

Она попыталась вспомнить своего отца… Он был не похож на остальных Вильеров. Те все были большие, сильные и рыжие. Вильеры гордились своими рыжими шевелюрами и своими рыжими бородами. А отец был небольшого роста, худощавый и темноволосый. А как он умел рассказывать! Сари мечтательно улыбнулась. Ах, как он умел рассказывать! Даже мама не могла удержаться от смеха, когда он принимался рассказывать смешные истории. Мама вечно бранила его за то, что он лентяй. И все настоящие Вильеры говорили, что он лентяй. Они все презирали его за леность. Только бабушка любила его. Она любила его больше, чем всех своих родных детей. Бедная бабушка.

Они были очень счастливы вместе, Сари со своим отцом. Мать вечно бранилась и жаловалась и плакала, но даже это не мешало их счастью.

Из настоящего она незаметно соскользнула в прошлое. Могилы возвращали своих мертвецов. Снова она была маленькой девочкой на маленькой ферме в Трансваале, снова они с отцом жили в маленьком белом доме, который он сам построил на участке, что ему дал Старый Герт.

Дом стоял на косогоре над рекой, и на речке был чудный уголок, где ивы склонялись к самой воде и окунали в нее свои ветви. Это было их любимое местечко. Там он говорил с ивами, а потом рассказывал ей, что ивы ему отвечали. Он обещал и ее обучить ивовому языку. Язык воды она уже немного понимала, она уже могла разобрать, о чем журчит река, убегая вдаль между холмов к далекому морю.

Море! Отец как-то повез ее к морю, когда ей надо было поправляться после болезни, и они вместе слушали его ворчливый голос. Оно стонало и бранилось и грозило. Ох, какой это был старый ворчун, это море! Отец говорил, что моряки потому так здорово умеют ругаться, что у него научились, — море ведь первый ругатель на свете!

Но лучше всего было, когда отец раскрывал книгу и, усадив Сари к себе на колени, читал ей вслух.

Мать этого терпеть не могла. И все Вильеры тоже. Теперь ей это понятно. Но тогда она никак не могла понять. Все Вильеры учились в школе, но потом забрасывали книги и никогда их не раскрывали. А отец не только не забрасывал, а покупал еще и любил их и постоянно читал. Настоящие Вильеры работали не покладая рук, сеяли много хлеба, строили себе большие дома. Они продавали хлеб и покупали свиней и рогатый скот. А отец сеял немного, только чтобы хватило на зиму, а потом играл со своей маленькой Сари, или читал книги, или совершал далекие прогулки.

Только один раз она видела его сердитым. Мать корила его за то, что они бедны. Он встал, взял свою трубку и ушел гулять. Пока его не было, мать схватила несколько книг, лежавших на столе, и бросила в огонь. Она ворочала и била их кочергой, пока они не сгорели дотла. Когда отец пришел домой и увидел это, он очень рассердился. Он ударил мать по лицу, а потом отвернулся и сам закрыл лицо руками…

Сари открыла глаза и вздохнула. Оба уже давно умерли. Она вдруг вскочила и пошла в комнату к Герту. Она постучала, потом распахнула дверь. Герт поднял глаза от старой голландской библии.

— Герт, можно мне поехать повидать бабушку?

— Нет.

— Ну, пожалуйста!

— Зачем тебе?

— Я хочу узнать, здорова ли она.

— Здорова. Если б заболела, мне бы сказали. Там за ней ходит старуха негритянка.

— Но мне хочется ее повидать.

Герт с треском захлопнул библию.

— Когда ты сюда приехала, я тебе сказал: можешь ходить, куда хочешь и когда хочешь, но к бабушке ходить нельзя. Я запретил тебе даже упоминать о ней. Если б я хотел, чтобы она жила здесь и чтобы ты с ней видалась, я бы не поселил ее на другом конце усадьбы.

— Но ей, наверно, скучно одной.

— Довольно!

Сари затворила дверь и ушла к себе. Стоя у раскрытого окна, она ненавидящим взглядом смотрела в густую, теплую тьму африканской ночи. Она не обиделась на Герта, даже не рассердилась. Но он раздразнил ее любопытство. Почему бабушку запрятали на другой конец усадьбы? Почему ей нельзя жить здесь? Сари давно уже хотелось узнать — с тех самых пор, как она приехала и ей сказали, что бабушка живет в другом доме, далеко отсюда. Почему Герт так сделал? Ведь она ему родная бабушка. Что вообще с ним творится, с Гертом?

Но больше всего она дивилась на самое себя. Откуда она вдруг набралась смелости — пойти и заговорить с Гертом о бабушке?

Она тряхнула головой, отгоняя эти мысли, и стала думать о Ленни. В сущности, она и не переставала о нем думать. Все другие мысли только накладывались сверху на мысль о нем.

Сегодня он придет. Она в этом не сомневалась. Где-то глубоко, под самым сердцем, она знала, что сегодня увидит его. Он придет. Она его позвала. Поэтому он придет. В те вечера он не приходил, потому что решил больше не встречаться с ней. Это ей понятно. Он боится. И это ей понятно. Но она не хочет, чтобы он боялся. Бояться тут нечего.

Он цветной, а она белая. Но она этого совсем не чувствует. С другими чувствует, а с ним — нет. Он мужчина, а она женщина, вот и все.

Вдруг темный, глухой страх зашевелился в ней: что сделает Герт, если узнает? Но она решительно отгоняла эту мысль. Никто не узнает.

Ей вспомнился тот вечер, когда она нашла его, бездыханного, на земле, а потом повела в кухню, чтобы он мог смыть кровь с лица. В его глазах она подметила тогда такой же взгляд, как у отца, когда он увидел свои сгоревшие книги.

«Зачем я иду к нему?» — спросила она себя.

Но ответа она не нашла. Просто так, ни зачем. Так почему-то надо. Никакого особенного волнения она не испытывала. Не больше чем в те вечера, когда он не приходил. И когда она его ждала, а он не приходил, она не испытывала никакого особенного огорчения. Досаду, да. Но и то не очень, потому что знала, что не сегодня, так завтра, а он придет. Но когда она сидела там одна, на темной дороге, на душе у нее было как-то очень тепло, и что-то она понимала — а что, она и сама не могла бы сказать. И сейчас у нее на душе было то же тепло и то же таинственное понимание.

Она отвернулась от окна; почему-то ей все время вспоминались обрывки стихов, когда-то читанных ей отцом.

Напевая, она вошла в кухню. Две негритянки перемывали посуду. Она стала им помогать — убирать чистую в шкаф и наводить порядок. Значит, им удастся пораньше уйти домой.

— Сари!

Голос Герта разнесся по всему дому.

Она побежала к нему в комнату.

— Что, Герт?

Он был в сапогах, в брюках для верховой езды. К Смиту собрался, подумала Сари.

Смит жил у себя на ферме, по ту сторону железной дороги, и к нему одному из всех окрестных фермеров Герт ездил не только по делам, а и в гости. И всякий раз оставался у него на ночь, а то и дольше, а возвращался с опухшим лицом и красными с перепою глазами. Негры в такие дни старались ему не попадаться. Один только Сэм не боялся его, и с ним в это время Герт бывал особенно кроток.

— Я еду к Смиту. — Он отвел глаза в сторону. Голос его звучал непривычно мягко. — Я сказал Сэму, чтобы он никуда не уходил из дому. По дороге заеду к Вильджону, велю и ему зайти. А может, хочешь, чтобы он с женой пришел сюда ночевать?

Вильджон был скваттером на земле Герта, его правой рукой и надсмотрщиком над рабочими. Сари не любила ни его, ни его жены.

— Хватит и Сэма. Не надо звать Вильджонов.

По лицу Герта прошла хмурая улыбка, смягчившая его черты.

— Я и сам его недолюбливаю, — угрюмо сказал он. — Но он хороший работник и терпит от меня то, чего другой, пожалуй, бы не стерпел. А ты от меня еще больше терпишь, а, Сари?

— Ах, пустяки, стоит ли об этом говорить.

— Ну, хорошо.

Сари повернулась к дверям.

— Сари…

Она опять обернулась.

— Я не могу не поехать к Смиту. Понимаешь, не могу. Хотелось бы, чтобы ты это поняла, Сари.

«Бедный Герт, — подумала она. — Только в такие минуты он и зовет меня по имени».

— Я понимаю, — сказала она.

— Нет, ты не понимаешь! — гневно выкрикнул он. — Откуда тебе понимать! — Он овладел собой и опустил голову. — Ну ладно… Слушай. Если хочешь, подседлай себе лошадь и съезди к бабушке. Только со мной, пожалуйста, никогда об этом не говори. Понятно?

— Хорошо, Герт.

Не глядя на нее, он прошел мимо и выбежал из дому. Она долго стояла в дверях, прислушиваясь. Прошло, как ей показалось, не меньше часа, прежде чем она услышала наконец конский топот, постепенно затихший в отдалении. Тогда она притворила дверь в комнату Герта и пошла к себе.

Бедный Герт. Она понимала, что он не может не пить — это на него находит, как на Сумасшедшего Сэма его буйные припадки. Но Сэм помешанный, а Герт как будто в своем уме. Или периоды запоя это и есть его помешательство? А может быть, это связано с той, другой Сари, которая давно умерла?

Она ходила по комнате, погруженная в свои мысли, — брала в руки то одно, то другое и снова бросала, стараясь разгадать тайну этих внезапных запоев Герта и его необычайной мягкости как раз перед тем, как он начинал пить. И опять-таки под всем этим лежала мысль о Ленни — и Сари все, время помнила, что, играя со всеми этими мыслями, пробегавшими у нее в мозгу, она отодвигает минуту встречи с ним.

…Та, другая Сари, какая она была? Красивая? Добрая? Милая? Не ее ли смерть так изменила Герта? Почему, еще когда она была девочкой, в семье никогда не говорили о той Сари? И почему бабушка живет одна на другом краю усадьбы?

Ленни, пожалуй, уже ждет, мелькнуло в каком-то потаенном уголке ее сознания. Но она отстранила эту мысль… И почему Герт вдруг передумал и разрешил ей повидаться с бабушкой? Но сегодня ей нельзя. Нет. Разве только взять Ленни с собой, но это невозможно. А почему невозможно? Почему бы им не поехать вместе? Нет. Сегодня нельзя. Как-нибудь в другой раз. Она еще не раз побывает у бабушки. Герта не станет спрашивать, а поедет без спросу. Почему бы и нет? Он ей разрешил. Он не сказал: «Съезди только один раз». Он сказал: «Поезжай, а мне не говори». Ну вот она и не будет говорить, а ездить будет. Но не сегодня. Сегодня надо повидаться с Ленни.

Она сбросила туфельки, надела башмаки на толстой подошве и вышла в кухню. Девушки уже собрались уходить. Она постояла на крыльце, глядя, как они бегут по тропинке, ведущей к кафрскому краалю, потом вернулась в дом, обошла все комнаты и везде потушила лампы. Освещенной осталась одна только кухня.

Быстрыми, ловкими движениями она очистила уголок кухонного стола и расставила на нем две кофейные чашки, две тарелки, блюдо с холодным мясом, вазочку с коржиками на сале. Все время она напевала про себя. Потом подбросила углей в старинный очаг, разгребла жар, налила воды в котелок, поставила его на огонь, достала с полки кофейник и всыпала в него кофе.

Привстав на цыпочки, она уже хотела задуть лампу, подвешенную на крюк в потолке на самой середине кухни, но остановилась. Взгляд ее обратился куда-то вдаль. В ее глазах появилось сомнение. Она снова опустилась на пятки.

— В этом не может быть ничего дурного, — сказала она. — Разве это дурно, если тебе кто-нибудь нравится?

Но вот он же не хотел больше с ней видеться. Почему? Почему он считал, что это дурно? Она подумала об отце. И поняла совершенно ясно, что, если бы даже он сказал ей, что это дурно, она бы не поверила. Ленни не такой, как все. Он совсем особенный.

Она опять встала на цыпочки и погасила лампу.

За дверью ее обняла темнота. Ночь на все набросила свой бархатный покров, все сгладила и смягчила, даже уродливое делая прекрасным, а прекрасное облекая в еще невиданную красоту. Мириады звезд мерцали и переливались в высоком, чистом небе. Сари подняла глаза и вопросила звезды: есть ли что-нибудь дурное в том, что она делает? И звезды, осияв ее ласковым светом, сказали — нет. Она вопросила землю, и земля ответила то же самое. В глубокой своей мудрости земля и звезды сказали, что нет ничего дурного в ее поступках.

Звезды, и земля, и трава, и деревья, и ветер, и облака, и тени, и отблески света — вся мудрая вселенная сказала, что нет в том ничего дурного. И она им поверила, ибо знала это еще прежде, чем они ей сказали.

В темноте собака тыкалась мордой ей в колени, просясь, чтобы ее взяли гулять.

— Пойдем, — сказала Сари и пошла по направлению к тому невысокому холму, который разделял Стиллевельд и крааль Мако.

Еще издали она увидела невысоко над землей светящуюся точку, похожую на огонек светляка. Но она знала, что это не светляк. Это Ленни. Он ждет ее. Она подошла, не торопясь, спокойная и уверенная, с невозмутимой ясностью в сердце.

— Добрый вечер, — сказала она и села на плоский камень. — Вы уже давно ждете?

Он поднес рдеющий огонек сигареты к циферблату часов.

— Около часа, — сказал он без всякого выражения.

— Я ждала много вечеров, — мягко проговорила она. — Почему вы не приходили?

— Не хотел.

— Почему?

Ленни глубоко затянулся и промолчал. Зачем ей это нужно — задавать такие вопросы.

— Вы боитесь? — спросила она.

— Нет. Но это неблагоразумно.

— Так зачем же вы теперь пришли?

Ленни проглотил сердитые слова, вертевшиеся у него на языке. Почему он так легко сердится, когда разговаривает с ней?

— Вы же меня позвали, — кротко сказал он.

Она тихонько рассмеялась, спокойная и счастливая, наслаждаясь своим спокойным счастьем.

«Ведь ее даже нельзя назвать красивой, — уговаривал себя Ленни. — Селия во сто раз красивее». Но уговоры не помогали. Здесь, с этой девушкой, он был счастлив. Счастлив оттого, что молча сидит на камне и смотрит вдаль. От этой девушки исходил мир и покой и переливался в него, и ему становилось легко, и он отдыхал. Хотелось положить голову ей на колени и заснуть. С ней он забывал, что она белая, а он цветной. Он знал только, что он человек. Спокойный и счастливый и свободный человек. Он вдруг с удивлением понял, что даже когда он сердится на нее, в этом есть то же ощущение свободы. А ведь она даже не особенно красива…

— Как тут хорошо, — тихо проговорила она.

— Да.

— Послушайте, какая тишина.

Он прислушался. Все было объято тишиной. Она волнами плыла над землей, ею дышал воздух, ее излучали звезды.

— Отец научил меня слушать тишину, — сказала она, зная, что он поймет.

— Это покой, — сказал он.

— Отец любил книги, и покой, и деревья, и реки, — сказала она.

— Где он теперь?

— Он умер.

— Простите…

— О, это уже давно… Теперь вам понятно, откуда я знаю… стихи Блэйка.

— Теперь понятно, — сказал он, стараясь сесть поудобнее.

— Идите сюда, этот камень не такой жесткий.

Он подошел и сел рядом. Да, тут было гораздо лучше.

— А то ложитесь на траву. Росы, кажется, нет. — Она пощупала землю. — Ложитесь на спину. Так всего покойнее.

Он растянулся во всю длину. Голова пришлась у самых ее колен.

— Когда я была девочкой, — заговорила она, — отец, бывало, вот так же ложился на траву и говорил мне все, что он думал. Все самое важное. А теперь вы мне скажите. О чем вы думаете?

— Ну, я не знаю, — сказал он. — О школе. Я хочу наладить ее как следует. Чтобы дети учились. Нам очень нужно образование.

— А еще чего вы хотите?

— Еще хочу, чтобы они жили по-человечески. Чтобы у них было хорошее платье и хорошая еда, и все, что делает жизнь приятной. Хочу, чтобы они были свободными и счастливыми людьми.

— Зачем вам это?

— Не знаю. Просто хочется, чтобы так было.

— А как вы этого добьетесь?

Он повернул голову, стараясь увидеть ее лицо. Он хотел, чтобы в нем еще раз разлилась тишина и покой. И тишина и покой снизошли на него.

— Не знаю, — сказал он.

Где-то рядом затрещал сверчок. Цикати, цикати, цик. Потом молчание. Цикати, цикати, цик. Опять молчание. И так без конца. Без устали. А надо всем ласковая тишина.

— Вы мне так и не сказали, что вы думаете.

— Я сказал.

— Нет, Ленни. Вы сказали, чего вы хотите. А что вы думаете?

Он попытался вспомнить свои мысли. Самые важные. О чем он думал? Самом главном, самом значительном? Его всегдашняя замкнутость куда-то исчезла.

— Это трудно.

— Постарайтесь. Я хочу знать.

— Это очень трудно, Сари. Белому это не объяснишь. Дело не в том, чего мы хотим, я или другой цветной. Тут нечто большее. И это лежит очень глубоко.

— Что?

Он стал думать вслух, а она слушала.

— Где-то в глубине мне всегда душно и тесно. Как будто пересохло горло и нечем дышать. Но это не в горле, а в сердце. В сердце, в самой глубине, я никогда не могу быть свободным. Я ничего не смею сделать сразу, по первому побуждению. Всегда надо сперва остановиться и подумать. Не нарвусь ли я на оскорбление? Не выйдет ли из этого неприятностей? Не опасно ли это? Когда в Кейптауне я шел по одной из центральных улиц, я всегда боялся, что какой-нибудь белый нарочно толкнет меня и затеет драку. Я не боялся, что он меня изобьет, я вообще не боюсь драться. Это был безотчетный страх. И от этого вечного страха у меня что-то сохло и перегорало в сердце. Понимаете?

Сари слушала молча, глядя вдаль. Через минуту Ленни снова заговорил.

— Когда я приехал сюда и начальник станции отбирал у меня билет, я ему что-то сказал. Какие-то пустяки, что-то насчет погоды. Он ничего не ответил, только поглядел на меня. Я хочу свободы, но еще больше я хочу быть уверенным, что никто никогда не посмеет так глядеть на меня. Я не могу быть свободным, пока кто-нибудь так глядит на меня. Потом я проходил мимо кофейного ларька, где сидело двое белых мужчин и белая девушка. Один из мужчин ударил меня по лицу за то, что я его не испугался и не захотел проявить покорность. Если бы я ему дал сдачи, меня сейчас уже не было бы в живых. Потом он плюнул мне в лицо.

Видите ли, я не боюсь белых. Пожалуй, было бы лучше, если бы я их боялся. Я боюсь чего-то в самом себе! Я боюсь, что когда-нибудь оно взорвется, и тогда мне конец. Надо все время держать себя в руках. И от этого что-то в тебе сохнет и умирает.

— Как вы, наверно, нас ненавидите, Ленни, — тихо и печально проговорила девушка.

— Нет. Ненависти во мне нет. Сам не понимаю, почему, — сказал Ленни безразличным тоном, словно говоря о ком-то другом…

— У вас доброе сердце, — сказала она.

Ее пальцы легли ему на лоб и там и остались. Он закрыл глаза и глубоко вздохнул. Мир стал прекрасным и совершенным и полным неизъяснимого покоя. И в сердце у него уже не было тесноты и сухости.

— Я никогда ни с кем об этом не говорил, только с вами, — прошептал он.

— Я очень рада.

— Цветные между собой о таких вещах никогда не говорят, а белому об этом не скажешь. Даже если он тебе друг. Даже тем белым, которые борются за нашу свободу.

— Я очень рада, — тихо повторила она и кончиками пальцев погладила его лоб. Он поднял руку и пожал ее нежные пальцы…

— Ленни.

— Да?

— Есть ли на самом деле какая-нибудь разница между белыми и цветными?

Он хотел вспомнить рассуждения Мако о национальности, но нежные прикосновения ее пальцев мешали.

— Есть. У белых кожа посветлей, а у цветных — потемней. Это во-первых. А во-вторых, то, что цветные сами наполовину белые.

— Нет, а по существу.

— По существу нет разницы. Когда люди впервые зародились на земле, у тех, что жили в жарких странах, в коже стал отлагаться пигмент, защищавший их от солнца. Природа помогала организму защищаться от вредных влияний. И оттого, что солнце там было очень жаркое, волосы у них закручивались. А у тех, что жили в холодных странах, волосы росли прямые и в коже отлагалось очень мало пигмента. Так получились черные и белые. Почему вы спросили?

— Так, хотела знать. Но если бы вы даже сказали, что разница есть, я бы не поверила. Потому что вот же мы с вами можем обо всем говорить и все одинаково понимать.

— Да, если бы и другие так понимали!

— Ну, не мучайтесь больше. Закройте глаза и отдыхайте. Потом мы еще пойдем погуляем, а сейчас лежите и отдыхайте. Мой пес свернулся калачиком и спит себе у моих ног. Слышите, как он храпит?

— Слышу.

— И вы тоже засните. Закройте глаза. У вас сегодня был такой усталый вид, когда я вас встретила в лавке. А я буду вас сторожить. Ну! Спать, спать.

Прохладные пальцы коснулись его глаз и прижали веки. Все тело Ленни расслабло и приникло к земле, и земля стала мягкой, словно подаваясь под его тяжестью и нежно обнимая его.

— Спать, спать, — шепотом приговаривала Сари, убаюкивая его, как мать ребенка или девочка любимую куклу.

И Ленни заснул.

А Сари сидела возле него и чувствовала, что ей так хорошо, как бывало только в детстве, с отцом. Так покойно, так тепло на сердце. Как бывает только возле близкого и родного человека. Девушка, женщина и мать слились в одно, и вся женская мудрость светилась в ее глазах, когда она смотрела на спящего Ленни. В них была нежная, умная, сострадающая любовь.

Она поможет ему изгнать сухость и боль из сердца. Она это сделает, потому что это доставит ей счастье и ему тоже. Вот одна причина. Но не она главная. Главное то, что она не может иначе. Ибо он мужчина, а она женщина. Она не виновата, что он родился цветным, а она родилась белой. Им не предлагали выбирать, какими они хотят быть. Родились, и все. Никто их не спрашивал. И они будут жить и любить, никого не спрашиваясь. Никого это не касается. Они совсем не хотели любить друг друга. А вот полюбили. Так вышло. Полюбили и никому не сказали. И не надо. Она его никому не даст в обиду.

— Спи, милый, — прошептала она, зорко оглядывая обе погруженные в сумрак долины.

Исаак затянулся из трубки и посмотрел на Мако сквозь толстые стекла очков.

— Теперь они, наверно, вместе, — сказал он.

Мако отставил пустую кофейную чашку на столик и прикусил губу.

— Я так и знал, что между ними что-нибудь будет, — сказал Исаак. — Девушка все время одна, ей скучно. А Сварц в своем роде очень недурен. Я думал, она так, кокетничает с ним от скуки. Но она влюблена в него. Мако, уверяю вас! Вы только подумайте! Африканерская девушка по уши влюблена в цветного. Никогда бы не поверил, что это возможно. Вскружить ему голову для забавы — это да. Я бы понял, если бы она ему делала глазки, чтобы посмеяться над ним. Но нет! Сама влюблена. Сегодня я это увидел собственными глазами. Она ждала его несколько вечеров подряд. И сегодня сама ему об этом сказала.

— Ну, а Сварц? — спросил Мако.

— И он тоже. Знаете, есть прямо какая-то неизбежность в том, как их влечет друг к другу. Как будто они утратили всякую власть над своими чувствами.

— И всякую способность их скрывать?

— И всякую способность их скрывать.

— Но это очень глупо и очень опасно. Заводить роман с белой женщиной, да еще где? Здесь!

Исаак покачал головой.

— Вы не понимаете, Мако. Есть два способа влюбляться.

— Ну?

— Один мы с вами знаем. Вы смотрите на женщину. Видите, что у нее хорошенькое лицо, красивая фигура, стройные ноги. Все в ней вам нравится, — и как она держит голову, и как смотрит, и как говорит; и все это побуждает вас влюбиться в нее. А если потом еще окажется, что у вас общие вкусы и сходные взгляды и одинаковые привычки, ну, тогда любовь будет расти и развиваться. Это один способ. Такую любовь мы с вами понимаем.

Но есть еще другая любовь. Когда она возникает между мужчиной и женщиной, их тянет друг к другу, тянет — и кончено. И красота и все прочее имеет очень мало значения. Даже то обстоятельство, что все это происходит в южноафриканском вельде.

— Я в это не верю, Финкельберг.

— Еще вчера, Мако, я ответил бы то же самое.

— Сварц — идиот. Почему он вовремя не остановился?

— Вы еще спросите, почему утопающий хватается за соломинку.

— Да вздор это, вся эта роковая, неизбежная любовь.

— Для вас, Мако. Для вас, да, вздор. А для Сварца нет. Я не могу точно сказать, в чем тут разница. Может быть, в том, что вы человек внутренне более свободный, чем он.

— Вы имеете в виду, что полукровный обычно стремится приблизиться к белым?

— Нет. Здесь это совершенно отсутствует. Для Сварца Сари Вильер прежде всего женщина. То, что она белая, ему не важно. Он очень старался об этом не забывать. Целую неделю вдалбливал себе в голову. А сегодня она на моих глазах разом свела на нет все его старания. Потому что ей самой безразлично, белая она или цветная. Да, сегодня она на моих глазах смахнула всю эту расовую и национальную проблему, словно клочок грязной паутины. И они стали просто мужчиной и женщиной.

Лицо Мако осветила одна из его редких улыбок, разглаживая волевые черточки в углах его рта. Губы изогнулись в мягкой усмешке. Ироническая искорка блеснула в глазах.

— Мой друг, вы становитесь романтиком и поэтом.

— Последнее время я каждый день виделся со Сварцем, — без улыбки ответил Исаак. — За эту неделю он совсем замучился. Устал, изнервничался. А ведь в Кейптауне у него есть другая девушка. И собой красавица и любит его… Ах, да что об этом говорить. Это не важно. А важно то, Мако, что это у них серьезно.

Мако посмотрел на своего собеседника, и лицо его тоже стало серьезным.

— Вы не пробовали с ним поговорить, когда вместе пошли гулять?

Исаак отрицательно помотал головой.

— Это бы ничему не помогло.

— Кто еще был в лавке, когда она пришла?

— Только я и мой отец. А с ней был Сумасшедший Сэм.

— Этот Сумасшедший Сэм все видит и все замечает, — медленно проговорил Мако.

— Вы думаете, он станет болтать?

Мако пожал плечами.

— Мы тут ничего не можем сделать, — сказал Исаак.

— Надо добиться, чтобы он понял.

— Как?

— Не знаю. Можно мне завтра повидаться с ним у вас в доме?

Исаак вспомнил об отце, и глаза у него стали виноватые.

— Хорошо, — кивнул он.

— Скажите Сварцу, чтобы непременно пришел… Ну, мне пора. Доброй ночи, друг.

Мако ушел, а Исаак остался. Но оба продолжали думать об одном и том же.

Фиета сидела, опершись подбородком на руку, устремив неподвижный взгляд в угол маленькой кухни. Какое-то глухое беспокойство гнало ее из дому, но она старалась побороть себя. Опять, думала она. Так, видно, всегда будет, это крест ее жизни. Опять она будет бороться с собой, бороться до тех пор, пока голова не станет раскалываться, — а потом встанет, оденется, пойдет на станцию и возьмет билет в Кейптаун. А там отдастся первому попавшемуся мужчине, только бы изгнать из памяти изуродованный облик того человека, которого она любит, которого любила всю жизнь, которого будет любить до последнего своего вздоха.

Почему бог так жесток? Зачем он оставил Сэма в живых? Лучше бы он умер, чем жить такой жизнью, которая хуже смерти. Бог! Как она иногда ненавидит всех и все на свете. Как она ненавидит самую память об этой белой девушке, которая и после смерти владеет любовью Сэма. И как она любит Сэма…

Кейптаун. Там можно все забыть. Выбросить из головы эту умершую белую девушку. Выбросить из головы Сэма и его муки. Кейптаун. Там спасенье.

— Я должна с этим бороться, — сказала Фиета. Она произнесла это вслух, как молитву! Но она знала, что это бесполезная молитва. Она молилась и раньше, а какая польза? В доме четверо детей — живое доказательство бесполезности всех таких молитв. Она стиснула кулаки так, что ногти врезались в ладонь и обагрились кровью. К чему бороться? Все равно в конце концов она поедет, потому что она не из камня, а из плоти и крови. Плоть и кровь не в силах выдержать.

Она встала и пошла к выходу, но в эту минуту дверь распахнулась — и на порог ступил Сумасшедший Сэм. Глаза у него были тусклые, как будто подернутые пленкой. Одна сторона лица болезненно дергалась.

Фиета взяла его за руку, потянула в комнату и заперла дверь.

— Что с тобой, Сэм?

— Голова болит.

— Да ведь у тебя недавно болела?..

Она усадила его на стул и склонилась над ним.

— Это не то. Сейчас по-другому, — невнятно пробормотал он.

Фиета закрыла глаза, собираясь с силами. Голова Сэма поникла на грудь.

— Я хочу вспомнить, — сказал он.

— Тебе будет больно, Сэм.

— Я хочу вспомнить.

Так. Значит, ему опять захотелось вспомнить. Это уже бывало. Два раза. Что-нибудь разбудило в нем мысль об умершей, и теперь он хочет, чтобы Фиета помогла ему вспомнить.

Нет, этого она не в силах вынести, этого никто бы не вынес, ни одно живое существо. Но она понимала, что вынесет. Для него она готова вынести все, что угодно, для него она готова сто раз умереть, для него она вытерпит любое страдание. Сэм у нее в сердце. Всегда так было; всегда так будет.

Мысленно она уже подбирала слова. Надо начать так: «Она была очень красива». С этого начать, а остальное пойдет легче. Она взялась за спинку стула и так ее стиснула, что стало больно рукам.

— Она, была очень красива, Сэм. — Голос Фиеты был чист и звонок, но на измученных глазах выступили слезы.

— Ну?.. — нетерпеливо отозвался Сэм.

Она закрыла глаза, судорожно сжимая веки.

— Ты сейчас увидишь ее, Сэм. У нее тонкое, узкое лицо. Волосы разделены на пробор. Косы длинные, черные. А сама маленькая. Маленькая, легкая, стройная. На подбородке, когда улыбается, ямочка. А зубы… Тебе всегда нравились ее зубы, Сэм… Ты говорил, что они как самая лучшая слоновая кость.

Фиета оперлась на спинку стула, ловя ртом воздух. По подбородку поползла струйка крови из прокушенной губы.

Сэм поднял голову и выпрямился. В его осанке появилась гордая уверенность. В глазах тусклым светом засветилась нежность. Сейчас он жил в прошлом. Он перестал быть калекой. Он снова видел, как перед ним проходит его Сари. Снова слышал от нее, что она его любит.

— Когда она ходит, то немножко поднимает правое плечо. Видишь ты ее, Сэм?

Она говорила и говорила, пока тусклая пленка не спала с глаз Сэма. Взгляд его вдруг стал ясным, острым, проницательным. И огромное страдание отразилось в этом умном взгляде.

— Не надо больше, Фиета, — сказал он с болью в голосе. — Все прошло.

Он неловко повернулся и заглянул ей в глаза. Фиета хотела улыбнуться, но лицо ее исказилось, из глаз полились слезы. Она навалилась на спинку стула, сползла на пол, удержалась на одном колене, хотела встать, Сэм подхватил ее здоровой рукой и привлек к себе. Секунду она сопротивлялась, потом спрятала лицо у него на груди, кусая пальцы, чтобы удержать рыдания.

Сэм погладил ее волосы, навил их на руку и тихонько потянул назад, пока лицо ее не поднялось и глаза не взглянули ему в глаза.

Рыдания понемногу стихли, дрожь прекратилась.

— Фиета, дорогая, — проговорил он. Фиета почувствовала боль в корнях волос. Она увидела страдание в обращенных к ней блестящих глазах. Но она увидела там еще и что-то другое.

— Я тебя замучил, — сказал он.

— Не беда, — коротко ответила она и вытерла слезы.

Он долго смотрел на нее, потом отвел взгляд.

— Я так мучаю тебя, как никто бы другой не сумел. Горше этой боли тебе никто и ничто не причинит. — Он попытался улыбнуться. Одна сторона лица у него искривилась. — Если бы я был мужчиной, а не жалким калекой, я бы сказал: «Фиета, я люблю тебя». Но я только тень, рехнувшийся призрак. Видишь ли, Фиета, то, что они сделали надо мной, навсегда связало меня с ней более крепкими узами, чем любовь. Я люблю тебя, одну тебя, но она всегда будет со мной. Я ничего не помню из своей прежней жизни, до того, как это случилось. Помню только ее. Не как человека, которого видишь, а как что-то, что только чувствуешь. А дальше ничего нет. Пустота. И всякий раз, как на меня находит припадок, она тут, возле меня. И всегда будет.

— Я это знаю. Я всегда знала. Но если ты меня любишь, все остальное мне безразлично.

— Неправда, Фиета.

— Нет, правда. Я хотела ехать в Кейптаун, а теперь не поеду. Это уже не имеет надо мной власти. Я останусь тут. И никогда никуда не поеду. Найду работу и буду тут жить.

— Я видел страдание в твоем лице, Фиета.

— Так это же было до того, как ты мне сказал. Я всегда знала, Сэм, что я для тебя самый близкий человек. Это все знают. Но это еще не любовь. Как долго я ждала, Сэм!

Опять одна сторона лица у него искривилась.

— И ты любишь вот это, — сказал он, оглядывая свое тело.

Глаза Фиеты засияли нежностью, лаской, торжеством.

— Я люблю тебя, Сэм. И всегда любила. — Про себя она прибавила: «Господи боже мой, да ведь только же это одно и есть для меня на свете».

Она встала и пошла к очагу — согреть кофе. Почему-то стало приятно делать все самые простые вещи.

— Сэм.

— Что, Фиета?

Она вдруг застыдилась, как молодая девушкам на своем первом любовном свидании.

— Мне хочется тебя о чем-то спросить.

— Ну?

— Мне стыдно.

— Ничего. Пусть стыдно, а ты все-таки спроси.

Как это похоже на Сэма. Умница, все понимает. У нее стало тепло на сердце.

— Когда ты полюбил меня? — робко и взволнованно проговорила она.

— Ох, очень давно. — В низком голосе Сэма звучал смех.

— А как давно, Сем?

— Больше пяти лет тому назад… Пожалуй, все десять.

— И ты все молчал?

— Я не хотел портить тебе жизнь.

Фиета засмеялась. Он заботился о ней, он щадил ее!

— Ты глупый, Сэм, — весело сказала она и стала разливать кофе. Как хорошо, что мать ушла на молитвенное собрание и всех детей забрала с собой. Они с Сэмом могут побыть вдвоем. Только они двое — и никого больше. Она и ее Сэм. Как долго она этого ждала!

Она подала ему чашку кофе, а свою поставила на подоконник. За окном уже темнело. На небе зажигались звезды. Какой тихий вечер. Но теперь все было не так, как раньше. Тишина уже не раздражала ее. Ей не хотелось суеты и шума, ее больше не тянуло в Кейптаун. Тишина была ей только приятна. В ней был покой.

Утром она пойдет в Большой дом и повидает Сари Вильер. Она наймется на место Мейбл, станет работать и зарабатывать деньги. Бедная Мейбл! Что с ней сейчас? Есть ли у нее кров над головой? Где она? Ну, что же тут поделаешь, придется ей самой отыскивать свою дорогу, самой добывать то, чего жаждет ее сердце. Никто ей не поможет. Да, а она пойдет завтра в Большой дом, поговорит с Сари Вильер и возьмет эту работу.

— Герт сегодня поехал пьянствовать, — сказал Сэм.

Фиета слушала музыку его голоса, слова до нее почти не доходили.

— А после того как он уехал, Сари тоже ушла. На свидание с Ленни Сварцем. Она любит его. От этого-то у меня и разболелась голова. — Смысл этих слов наконец дошел до Фиеты. Она круто повернулась и воззрилась на Сэма.

— Что?.. Не может быть!..

— Нет, это так, — сказал он.

«Опять, — в испуге подумала Фиета. — Опять. Все повторяется. Сперва Сэм, теперь Ленни Сварц. Зачем?.. Зачем?..»

— Да не может быть, Сэм!

— Нет, это правда, — спокойно сказал он. — Я знаю. Я видел.

Когда-то Сэм был таким же, как Ленни Сварц, молодым, сильным, здоровым. Блестящим, образованным. А потом над ним сделали… это. И вот теперь все повторяется сначала. Чем это кончится?

— А сам Ленни?

— Что сам?..

— Он ее любит?

— Да.

— Дурак! — возмущенно воскликнула Фиета. Опять. Опять все сначала. Ведь есть же у него эта хорошенькая девушка в Кейптауне, чего ему еще надо!

— Разве любить преступление? — тихо спросил Сэм.

— Здесь его все прямо на руках носят. Какие надежды на него возлагают!

— Но разве это преступление, что он ее полюбил?

— Ну к чему это. Кроме беды, ничего из этого не выйдет.

Сэм провел по лицу здоровой рукой. Левая щека у него болезненно кривилась. Из глаз глядела печальная мудрость. Фиета отвернулась. Невозможно смотреть на Сэма, когда у него этот свет в глазах. Как будто смотришь в лицо господу богу, — если существует господь бог.

— Это нельзя остановить, Фиета, — сказал он странным, далеким голосом. — Любовь сильна. Сильнее, чем даже ненависть. Только любовью можно победить ненависть, больше ничем. Ненависть умеет лишь разрушать. Поэтому любовь сильнее. Она созидает. Для всех цветных в нашей стране еще есть надежда, если хотя бы одна белая женщина может полюбить цветного. Человек жив только любовью. Она открывает ему глаза и дает силу бороться. Погляди на меня, Фиета. Слушай. Ленни Сварц и Сари Вильер не виноваты. Они не могут иначе.

— Но к чему это приведет, Сэм?

— Кто знает?..

«Это надо остановить, — думала Фиета про себя, — это надо остановить». И яростный гнев против Ленни Сварца поднялся в ее сердце.

Сари дотронулась до лица Ленни.

— Проснись, Ленни.

Пальцы ее пробежали по его волосам.

Ленни открыл глаза.

— Просыпайся. Пора вставать.

Луна уже стояла высоко, и в ее свете они ясно видели друг друга. Ленни зевнул и приподнялся.

— Хорошо поспал?

— Чудесно.

Она толкнула ногой спящую собаку.

— Кинг, и ты тоже! Вставай!

Она вскочила и протянула ему руки. Ленни схватил их и поднялся с земли. Они стояли, держась за руки. Кинг зевнул и громко встряхнулся. Ленни притянул ее к себе, обнял за плечи. Они прильнули друг к другу.

Им не нужны были слова. Им незачем было говорить «я люблю тебя». Они знали и так. Душой и телом, без признаний и объяснений, оба они это знали.

Потом Ленни отстранил ее, сжал в ладонях ее лицо и заглянул ей в глаза. На руку ему капнули слезы.

— О чем ты?

— Ни о чем. Просто я очень счастлива и вспомнила об отце.

Он нежно поцеловал ее в губы и отер ее слезы. И снова они крепко и страстно прижались друг к другу, и постепенно сухость и боль одиночества ушли из его сердца, и оно наполнилось до краев.

Когда она наконец подняла голову и взглянула ему в лицо, глаза ее сияли, как звезды.

— Помнишь, Ленни, что этот старик сказал о долине сердца?

— Помню.

Кинг нетерпеливо вертелся вокруг них, но они не обращали на него внимания. Весь мир принадлежал им. Земля и все, что есть доброго на земле, вся красота земная, свет и тепло и земная радость. А остальное все было забыто. Уродство и глупость, и низость, и злоба — все было забыто ими. И опасность тоже.

Они забыли о том, что нарушают главную заповедь своей страны, что совершают тягчайший грех, осужденный всеми, от церкви до лейбористской партии: свободный и равноправный брачный союз между людьми с разным цветом кожи. Они забыли о гнусном слове «метизация», которым заклеймят их любовь. Они забыли о всех вздорных страхах и предрассудках, которые давят и сковывают сознание людей.

Они были одни во всем мире — свободные, счастливые и влюбленные. Влюбленные юноша и девушка.

Сари тихонько высвободилась из его объятий и, взяв его за руку, повела по тропинке, спускавшейся к краалю Мако. Кинг носился вокруг них, убегал вперед, останавливался, потом мчался обратно. Так они шли с полчаса, в ненарушимой ночной тишине, касаясь друг друга плечами. Свернув налево, они обогнули крааль и поднялись на противоположный склон. Они двигались в заколдованном мире.

…Пойте о любви, дети. Пойте о любви, старики и женщины. Пойте о любви, юноши и девушки. Пойте о тех, чье сердце и мысли полны любовью. Пойте о радости, глубокой и безмятежной, и о смехе, беззвучном и всепобеждающем; о могучем смехе, что сметает рубежи, созданные ненавистью, что воздвигает плотину против тупости и невежества.

Пойте песнь нашего времени, дети. Не о ненависти. Не о войне. Пойте о любви. Велите земле — да восстанет от ложа мук, разорвет свои цепи и поет, ликуя. Велите утру, и полдню, и сумеркам, и ночи — да возвысят голос и поют песнь нашего времени. Не о ненависти, но о любви…

Сари поглядела в лицо Ленни. Она увидела там покой, и сердце ее возликовало.

— Пойдем к нам, — сказала она. — Герта нет дома, уехал пьянствовать со своим приятелем. Выпьем вместе кофе. Он не вернется до утра.

— А остальные?

— А больше никого нет.

— Хорошо.

Снова они шли рука об руку, в заколдованной тишине. Тишина окутывала долину, тишина одевала землю, по которой они ступали.

Сари открыла дверь кухни и вошла. Он вошел за ней.

— Зажги, пожалуйста, спичку.

В темноте он достал коробок из кармана и чиркнул спичкой.

— Лампа висит на середине комнаты.

Заслоняя ладонью крошечный огонек, он потянулся к лампе. Пламя мигнуло — раз, два, потом яркий свет залил комнату. Они увидели друг друга. На свету. Сари внезапно почувствовала смущение и опустила голову. Улыбка тронула уголки ее рта. Когда она опять подняла глаза, в них уже не было смущения. Она вгляделась в лицо Ленни. Да, оно опять стало, как маска. Опять он стал неспокойным и настороженным. С радостным удивлением она поняла, что читает в нем как в открытой книге, что ни одно его чувство, ни одно его душевное движение, даже самое мимолетное, не ускользает от нее. И нежность к нему горячей волной затопила ее сердце.

Она обняла его за шею, положила голову ему на грудь и закрыла глаза. Его руки обвили ее талию. Она чувствовала, как он постепенно успокаивается, и подивилась на самое себя, что совсем его не стыдится, сама его обнимает, забыв всякую сдержанность. Но так естественно было лежать у него на груди. Как у отца когда-то. И, вместе с тем, совсем иначе. Тут было что-то более сильное и глубокое.

Она тихонько оттолкнула его.

— Сядь, посиди, пока я буду готовить кофе.

Он смотрел, как она суетится вокруг стола. Это было очень приятно. Покойно и уютно, как будто все мечты сбылись и больше нечего желать. Она поставила кофейник на стол и села против него.

— Сари, — тихо проговорил он.

— Что?

— Ничего. Просто захотелось произнести твое имя.

— Ты сумасшедший, — радостно сказала она. — Ешь.

Некоторое время они ели молча. Сари сидела, задумавшись. Она вспомнила про карточку Селии. Что это за девушка, эта Селия? Любит ли она Ленни? А он — любит ли ее? Нет. Этого не может быть. В этом она уверена.

— Ленни.

— Да.

— Расскажи мне об этой девушке из Кейптауна.

— Откуда ты о ней знаешь?

— Мейбл показывала мне ее фотографию.

«Ах, чтоб ее, эту Мейбл», — сердито подумал он.

— Ты ее любишь? — она пристально следила за его лицом.

Ленни подумал, потом отрицательно покачал головой.

— Нет.

— А раньше любил?

Ленни наморщил лоб. Теперь все это казалось таким далеким и странным. Он думал о Селии, об их отношениях.

— Тогда мне казалось, что я ее люблю. Но теперь я понимаю, что это было совсем не то. С тобой все иначе.

— А она тебя?

— Не знаю, Сари. Она говорила, что любит. Мы всюду ходили вместе. В гости, на вечеринки. Все делали вместе. Она очень милая.

— Она очень красивая.

— Да. Очень.

— Ты, пожалуй, забудешь меня, если опять с ней встретишься.

— Нет. Этого не может быть. С тобой все иначе.

— Правда?

— Правда. Я знаю. Ты во мне, понимаешь?

Сари поглядела в сторону и постаралась себе представить, как это она в нем.

— Ты тоже во мне, Ленни.

Она встала и налила ему еще кофе.

— Ты говорил ей, что ее любишь?

— Да, — смущенно сознался он.

В глазах у нее заплясали шаловливые огоньки.

— Много раз?

— Да.

— Ты ее целовал?

— Да.

— Много раз?

— Сари, не надо…

— Много раз? Признавайся!

— Да, — сказал он жалким голосом.

Ее мысль пошла дальше, — и огоньки в глазах погасли. Кровь прилила к щекам. Она опустила голову и прикусила губы. Стыд, и тревога, и любопытство боролись в ней. Нет, все-таки она должна знать.

Ленни, глядя на ее опущенную голову, беспокойно заерзал на стуле.

— А ты с ней… — начала она чуть слышно. — Вы с ней… — Голос ее осекся. Наступило неловкое молчание.

Тревога охватила обоих. Обоим было тяжело и стыдно.

Ленни сделал огромный глоток кофе и поперхнулся. Несколько секунд он яростно кашлял. Сари сидела молча, сжимая и разжимая руки. Сердце колотилось у нее в груди.

— Скажи мне, Ленни… Пожалуйста, — прошептала она.

Ленни встал. Стул покачнулся и с грохотом упал на пол. Она поглядела ему в лицо, в глазах ее была боль. Ленни отвернулся.

— Ведь это было раньше, чем я тебя встретил, Сари. Откуда мне было знать, что я тебя встречу? Как я мог знать?.. — Это был крик боли, признание своей вины.

Сари еще ниже опустила голову.

Наступило молчание. Долгое, мучительное молчание. И его страдальческий голос отдался в душе Сари, и ревнивое, собственническое чувство ушло из ее сердца и сменилось жалостью и пониманием. Это ничего не значит. Это все в прошлом. Глупо было с ее стороны самой мучиться, еще глупее — мучить его.

— Это ничего, — сказала она. — Я понимаю, мужчина не может без женщины.

— Прости меня, — сказал он. — Ты теперь меня ненавидишь.

Она подняла к нему глаза и улыбнулась сквозь слезы.

— Я не могу ненавидеть тебя, Ленни.

— Я люблю только одну тебя.

— Я знаю. Я была глупая и злая, что вздумала об этом спрашивать. Сперва я просто шутила… А потом вдруг это пришло мне в голову, и я уже не могла остановиться…

— Ничего, — сказал он.

— Я очень глупая, — повторила она.

— А у тебя никогда не было дружка? — робко спросил он.

— Нет. Никогда.

— Если бы и был, то ничего, не важно. Мне это безразлично, — сказал он.

Сари взглянула на него и поняла, что он лжет. По лицу ее скользнула нежная и лукавая усмешка.

— Сядь, Ленни. Мы совсем забыли про кофе.

Он поднял стул и уселся. Но есть они так и не стали. Они сидели и смотрели друг на друга. Как завороженные.

«Странно, как неожиданно приходит счастье», — думала Сари.

«Я достану денег, и мы уедем, — думал Ленни. — В Восточную Африку, в португальские колонии, где в отношении образованных людей нет расовой дискриминации. Уедем туда и поженимся. И будем жить вместе, только вдвоем, Сари и я, и никого больше. Будем жить вместе и будем счастливы, всю жизнь до самой смерти».

«Старик был прав, — думала Сари. — Когда двое любят друг друга, сердце перестает быть пустынной, мрачной долиной».

«Всюду будем ходить вместе, — думал Ленни, — и никто нам не помешает». — «Больше мне ничего не нужно, — думала Сари. — Ничего на свете. Теперь у меня все есть. Вчера мне еще так многого хотелось, а чего, я и сама не знала. А сегодня у меня уже есть все». Она улыбнулась и стряхнула с себя грезы.

Она принялась убирать со стола. Ленни ей помогал. Вдвоем они перемыли чашки и тарелки и убрали их в шкаф. Потом остановились, глядя друг на друга. Так много надо было сказать. И вместе с тем так мало. Казалось, что они уже давно тут живут, что это их дом. Они стояли, держась за руки, оглядывая прибранную, чистенькую кухню.

— Пойдем в ту комнату, — сказала Сари и потащила его в темную столовую.

Вдвоем они втиснулись в старую качалку, она тихо покачивалась, баюкая их. Сари закрыла глаза.

— Закрой глаза, — пробормотала она.

— Я уже закрыл, — ответил он счастливым голосом.

— Ну так спи, — сказала она и положила голову ему на плечо. Она стала что-то тихонько напевать в такт покачиваниям кресла. Потом пение превратилось в сонное мурлыканье, потом стихло. Она вздохнула, примащиваясь у него на плече.

Они заснули.

Сари очнулась. Сон разом соскочил с нее, и вся она насторожилась. Из кухни доносились какие-то звуки. Ленни тоже пошевелился, повернул к ней голову. Она зажала ему рот ладонью. Они прислушались. По кухне кто-то ходил. Сейчас он откроет дверь в столовую… Неужели Герт вернулся! Она застыла от ужаса. Шаги приближались. Сейчас. Сию минуту… Она судорожно обняла Ленни. Мужество отчаяния поднялось в ней. Она не даст его в обиду…

Потом стало слышно, что растворилась наружная дверь. Послышались голоса. Кто-то сказал: «Это ты, Сэм?» Она узнала голос Вильджона. Потом неуклюжие шаги Сэма. Потом низкий, спокойный голос Сэма спросил:

— Что случилось?

Снова голос Вильджона:

— Лампа в кухне горит с одиннадцати часов. Сейчас четыре часа утра. Я пришел узнать, в чем дело. Где мисс Сари?

Сари затаила дыхание. Ленни тревожно шевельнулся.

— Она спит, — ответил голос Сэма. — Это я зажег лампу. А потом заснул и забыл потушить.

— Болван! Разиня! — сердито проговорил голос Вильджона. — Так-то ты смотришь за домом! Вот я скажу об этом Герту.

Снова послышались его шаги. Он уходил из кухни. Потом молчание. Долгое молчание.

Сари на цыпочках подкралась к дверям и заглянула в кухню. Там было темно. Наружная дверь стояла распахнутая настежь. В лунном свете Сари разглядела на пороге скорченную фигуру Сэма.

— Все в порядке, — проговорил Сэм, не поворачивая головы. — Он ушел. Но не зажигайте света. Это он потушил лампу.

Сари обернулась к Ленни, стоявшему рядом с ней.

— Сэм знает! — прошептала она. — Он знает, и он нам помог.

— Спасибо, Сэм, — сказала она, обращаясь к скорченной фигуре.

Сэм не шевельнулся и не издал ни звука.

— Скоро утро, — сказал Ленни.

— Мы долго спали, — ответила Сари.

Они прошли в дверь. Ленни остановился и поглядел вниз, на Сэма. Но тот не отрывал глаз от лунного пятна у своих ног. Ленни стало неловко.

— Благодарю вас, Сэм, — сказал он и пошел дальше.

Сари взяла его под руку. Пройдя сарай, он остановился.

— Иди теперь назад, Сари.

— Хорошо.

Они прильнули друг к другу.

— Завтра, — сказала она.

— Завтра, — повторил он.

Она повернулась и побежала к дому. Он смотрел ей вслед, пока она не скрылась за сараем, потом и он повернулся и медленно побрел по тропе к Стиллевельду, унося в сердце образ круглолицей девушки со светлыми, как маис, волосами и глазами, которые все понимали.

Близилось утро.

Часть III

Ненависть

I

Утро вставало мирное и спокойное и такое тихое, словно оно затаило дыхание. Солнечные лучи забирались во все закоулки, прогоняя мрак и растворяя тени, и над всей долиной висела прозрачная дымка. Лето шло мерным, спокойным шагом, как стройная, крепкобедрая крестьянская девушка.

Возле церковки из рифленого железа, прислонясь к стене, грелись на солнце двое оборванных мальчишек с перемаранными мелом грифельными досками под мышкой. Маленькая девочка, доедая на ходу свой завтрак, спешила к ним по Большой улице. Из лачужки за церковью вышел проповедник, застегивая сзади свой пасторский воротник. Он звучным голосом поздоровался с детьми; те вяло ответили на его приветствие. Кто-то опоздавший на работу выбежал из своего домишка на нижнем конце Большой улицы и бегом пустился по дороге, молясь про себя, чтобы белый хозяин его не выгнал… Что его обругают, а может быть, и прибьют — к этому он был готов. Только бы не прогнали с работы. Через месяц жене рожать, нельзя, чтобы она сейчас голодала…

Бабушка Анни трудилась над своим крылечком. Оно было вровень с землей, без перил, без ступенек, просто квадрат земли, который она отвоевала у Большой улицы. На этом квадратике она уже давно начала уплотнять почву; для этого она сперва поливала его водой, потом покрывала смесью навоза и глины; потом опять поливала и накладывала новый слой. Теперь он был гладкий и твердый, как изразцовый пол, и бабушка Анни доканчивала отделку. Окунув пальцы в чашку с водой, она выдавливала на самом верхнем слое из чистого навоза разнообразные, но сочетающиеся в общий рисунок узоры. В старческих ее глазах сияла гордость. У них будет самое лучшее крыльцо во всем Стиллевельде. И полы у них самые лучшие. В искусстве делать глиняный пол никто не мог сравниться с бабушкой Анни…

Сестра Сварц глядела на своего спящего сына. Вчера он поздно вернулся, и еда, которую она для него оставила, так и стоит нетронутая. Она долго его ждала, заполночь, потом легла и все не спала, все его поджидала… Но, видно, под конец все-таки заснула, потому что так и не слыхала, как он пришел. Да. Пусть же поспит подольше. Сейчас она все приготовит, чтобы его ничто не задерживало. И если не будет мешкать, то и не опоздает в школу. А какое у него счастливое лицо во сне. Как у ребенка, который заснул, думая о чем-то приятном, и улыбка так и застыла у него на губах. Трудно удержаться, чтобы не стать на колени и не прижать его к груди. Вот какой человек вышел из ее сына. Добрый, честный. Любая мать могла бы гордиться!

Конечно, его не всегда поймешь… Но это ничего. Он образованный. Он не такой, как все. Образованного человека не всегда можно понять. У него свои мысли, особенные, нам их не растолковать. А он ведь еще какой ученый, с дипломом, с ученой степенью. Хотелось бы, конечно, его понять. Знать бы, что у него на сердце. Вот как она Мейбл понимала… Ох! Она же не хотела об этом думать. Но мысль, как змея, уже проскользнула в сердце, теперь ее не выгонишь. В глазах матери проглянуло страдание. Она отвернулась от спящего Ленни и подошла к печурке в углу комнаты. Если б хоть знать, где она и что с ней. Если б хоть знать, что у нее все благополучно. Она стала накрывать на стол. В большом городе столько злых людей. Она помешала угли кочергой и подбросила несколько щепок. Каша уже почти готова. По запаху чувствуется.

Сестра Сварц вспомнила свою собственную мать. Она как сейчас помнит, что ей сказала мать, когда она выходила замуж за Сварца. Она закрыла глаза — и перед ней как живое встало сморщенное, старческое лицо, и хриплый старческий голос сказал:

— Скоро, деточка, ты сама станешь матерью. Это твой долг на земле. Будь хорошей матерью. Это нелегко. Пресвятая матерь господня показала нам, что материнское сердце всегда обливается слезами. Ты узнаешь, как иной раз болит сердце матери.

Сестра Сварц смахнула слезу и отставила кашу подальше от огня.

«Пора уже его будить», — подумала старуха и еще раз отерла глаза: чтобы он, не дай бог, не увидел, что она плакала.

— Ленни… — позвала она тихонько.

В доме напротив Фиета приоткрыла дверь и посмотрела на бабушку Анни.

— Раненько ты собралась, — проворчала старуха, — Я еще вчера смекнула, что у тебя Кейптаун на уме. По глазам было видно.

— Я не еду в Кейптаун, — кротко ответила Фиета.

Старуха пожала плечами.

— Ну, в Йоханнесбург, какая разница. А вернешься опять с младенчиком.

Фиета улыбнулась и качнула головой.

— Нет, мама. Я никуда не еду. И никогда больше не поеду.

Старуха опять пожала плечами, окунула пальцы в воду, потом вдруг остановилась и поглядела на дочь. Острый ее взгляд вперился в лицо Фиеты. Потом ее глаза наполнились слезами.

— Первый раз в жизни вижу, как ты плачешь, — нарочито небрежно сказала Фиета, но глаза ее сияли.

— Даже и не думаю плакать, — сердито буркнула старуха.

— Я иду в Большой дом, — заявила Фиета. — Теперь у нас будет больше денег и больше еды. — Она осторожно ступила на крылечко, обходя хитрые узоры, выведенные старухой.

— Это Сэм, что ли? — спросила мать.

— Не твое дело, — невозмутимо ответствовала Фиета и пошла по Большой улице, покачивая бедрами, высоко держа свою гордую голову. Мать долго смотрела ей вслед, потом опять принялась за работу, роняя слезы на глиняные узоры.

А Фиета все шла и шла. Она поднялась на небольшой холм, разделявший обе долины, спустилась, опять поднялась, прошла мимо сараев, — и на нее нахлынули воспоминания. Сколько раз она проходила тут, когда была молодой девушкой. Каждое утро она шла по этой дороге и каждый вечер по ней же возвращалась. Как это было давно. Чего только с тех пор ни случилось. И вот она опять идет той же дорогой. Как будто все эти годы она бежала по кругу и наконец вернулась к исходной точке. Без малого тридцать лет.

Она оглядела знакомый двор позади Большого дома. Все как было. Кое-какие вещи заменены новыми, кое-какие постарели и обветшали. Но, по существу, все осталось как было. Как тогда, когда она сама была пятнадцатилетней девчонкой.

Она растворила дверь и вошла в кухню. Обе африканки уставились на нее. В глазах старшей мелькнуло недоумение, потом нерешительный вопрос. Фиета улыбнулась ей.

— Узнаёшь меня, Мария?

— Фиета? — спросила та неуверенно.

— Она самая. Мне надо видеть хозяйку.

Мария с сомнением покосилась на дверь в комнаты.

— Ступай, ступай, скажи ей, — приказала Фиета. — Я опять буду тут работать. Буду у вас за старшую.

Мария ухмыльнулась. Она узнала прежнюю Фиету — ту, с которой встречалась много лет назад.

— Ты все такая же, а? — спросила она.

Фиета сверкнула на нее глазами из-под сдвинутых бровей. Мария вышла. Фиета прошлась по кухне, осматриваясь. Ее поражало, что она до сих пор помнит, где что лежит. Обернувшись, она вдруг увидела, что Сари стоит в дверях и смотрит на нее. Она неторопливо подошла к Сари. «Ничего в ней нет красивого, — подумала она. — Лицо самое обыкновенное. Никакого сравнения с той, другой Сари. И фигура тоже. Так себе, простушка. А Ленни Сварц влюблен в нее, и она в него. Все как тогда. С той только разницей, что я не влюблена в Ленни Сварца. Нет стало быть не все как тогда».

— Здравствуйте, — сказала Фиета. — Я — Фиета.

— Знаю, — сказала Сари.

«И голос совсем другой, — подумала Фиета. — Глуховатый и мягкий. А у той был чистый и звонкий как колокольчик».

— Вы будете кого-нибудь нанимать на место Мейбл?

— Да, буду.

«Интересно, так же ли Ленни счастлив, как надумала Сари.

— Я могу взять эту работу. Конечно, я буду делать больше, чем Мейбл. Она совсем еще девчонка. А я могу быть за старшую и, кроме того, стряпать. Я знаю, что любит баас Герт. Я уже тут работала, давно, когда вас еще здесь не было.

— Вот как?

«Он, наверное, очень устал», — думала Сари.

— Да. Много лет тому назад. Тогда еще здесь жила другая мисс Сари.

Сари подавила вопрос, просившийся на уста, и ждала молча.

— Вы платили Мейбл пятнадцать шиллингов в месяц.

— Да.

— Мне этого мало. У меня дети. Мне нужен фунт.

— Фунт я не могу вам дать.

— Баас Герт мне даст.

Сари выпрямилась.

— Прислугу нанимаю я, — холодно проговорила она.

— Простите, ради бога, — с улыбкой сказала Фиета. — Вы меня не поняли. Я совсем не то хотела сказать. Конечно, вы нанимаете. Но про меня, пожалуй, лучше сперва сказать Герту.

Сари покраснела. Глаза ее гневно блеснули.

Тень улыбки еще бродила по лицу Фиеты. «Эта девушка ничего не знает о прошлом, — подумала она. — Никто ей не рассказал».

— Я считаю… — начала Сари, но Фиета перебила ее.

— Пойдите, скажите баасу Герту, что я здесь, — сказала Фиета. — Тогда сами увидите.

Сари секунду поколебалась, потом медленно повернулась и пошла к Герту. Тут есть что-то связанное с той, другой Сари. Наверно, так. Сари твердо решила это разузнать.

Она постучала, потом отворила дверь. Герт поднял голову. Его налитые кровью глаза тупо уставились на Сари. В таком виде он два часа тому назад вернулся от Смита.

— Я же велел, чтобы ко мне не входили, — сердито сказал он.

— Там пришла какая-то цветная наниматься на место Мейбл, — сказала Сари.

Герт стукнул кулаком по столу.

— За что я тебя кормлю, интересно знать! Служанку сама нанять не можешь!

— Она просит, чтобы я вам сказала, что ее зовут Фиета.

— Как? Как ты говоришь? — голос его осекся.

— Фиета.

Сари пристально следила за ним. Он весь обмяк, откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. Потом потер лоб своей огромной рукой и снова открыл глаза. Они смотрели куда-то в пространство тусклым, безжизненным взглядом. Это имя, произнесенное Сари, воскресило все призраки прошлого.

Медленно, слегка пошатываясь, он поднялся из-за стола.

— Где она? — спросил он глухо.

— В кухне.

Следом за ним Сари прошла в кухню, где, скрестив руки на пышной груди, стояла Фиета.

— Убирайтесь отсюда! — крикнул Герт на обеих африканок. Те поспешили выйти.

Он долго в упор смотрел на Фиету.

— Ты постарела, — тупо сказал он.

Фиета засмеялась. «А голос тот же», — подумал он.

— Вы тоже постарели, баас Герт.

— Да, — протянул он. Потом вдруг выпрямился. В голосе его зазвучали жесткие нотки. — Чего тебе здесь нужно?

— Работы?

— Для тебя работы здесь нет.

— Вы боитесь, баас Герт? — мягко спросила она.

— Чего мне бояться? — резко бросил он. — Ничего я не боюсь.

— А все ж таки не хотите, чтобы я здесь работала. А?

— Зачем это тебе понадобилось?

— Мне нужны деньги, а тут близко от дома.

— Где ты пропадала все эти годы?

— В разных местах.

— То есть?

— В Кейптауне, в Йоханнесбурге, в Претории, в Блюмфонтейне. В разных местах.

— Муж есть?

— Нету.

— А дети?

— Четверо.

Он усмехнулся и повернулся на каблуках.

— Я хочу на пять шиллингов больше, чем получала Мейбл, — сказала Фиета.

— Ладно, — бросил Герт через плечо и вышел.

Фиета сочувственно поглядела на Сари.

— Простите, мисс Сари…

— Ничего, — равнодушно сказала Сари и пошла к себе в комнату.

«Это все любовь, — подумала Фиета и улыбнулась, — Если б она не была влюблена, она бы возненавидела меня за это и уж как-нибудь проявила свои чувства». Фиета повела плечами, подошла к двери и позвала обеих африканок.

— Теперь я здесь старшая, — сказала она. — Мисс Сари, а за ней сразу я. Поняли?

Африканки кивнули.

— Ну и хорошо. А теперь за работу! И чтобы у меня работать на совесть!

Через полчаса Сари вышла из своей комнаты в костюме для верховой езды.

— Посмотри, чтобы завтрак был вовремя готов и подан, — сказала она Фиете. — Надсмотрщик, мингер[12] Вильджон, придет к Герту с отчетом и тоже будет завтракать.

— Хорошо.

— Я за завтраком не буду. Если Герт спросит, где я, скажи, что я поехала кататься верхом.

Фиета кивнула. Сари побежала в конюшню и оседлала свою кобылу. Через несколько минут она уже была на дороге. Ей было и весело и чуточку страшно. Сердце сильно билось. Сейчас она увидит бабушку. Какая она? Очень старая? Сможет она рассказать ей о том, что ее интересует? Вопросы толпились у нее в уме.

О той, другой Сари. О Герте. О Фиете.

Быстрый галоп лошади веселил Сари. Так бывало всегда, но сегодня еще сильней, чем всегда. Она громко рассмеялась. Это потому, что Ленни с нею. Он у нее в мыслях, он у нее в сердце. Стоит закрыть глаза, и его лицо встает перед ней. Ленни! Как чудесно жить на свете!

Сейчас он в школе дает уроки. Хорошо бы тихонько прокрасться в класс, сесть рядом с детьми и послушать, как он их учит. «Я совсем безумная», — сказала она себе, радуясь своему безумию.

Несколько африканцев работало на своих огородах. Проезжая мимо, она помахала им, просто чтобы дать исход своей радости. Они помахали ей в ответ. Мир был чудесен, и все были ей друзья. Зеленая трава, и бурая земля, и голубое небо, и золотое солнце.

Мимо пролетела птичка.

— Вот я тебя догоню! — крикнула Сари. Она прилегла к шее лошади, понукая ее, шепча ей на ухо. Лошадь и всадница устремились за птицей. Птица вильнула влево.

— Ага, испугалась! — закричала Сари ей вслед и расхохоталась.

Впереди на лужке мирно паслась корова. Сари остановила лошадь и нагнулась с седла. Корова подняла к ней большие, карие, сентиментальные глаза.

— Ты знаешь Ленни? — весело спросила ее Сари.

Сентиментальные глаза с любопытством уставились на нее.

— Эх ты! — сказала Сари. — Как тебе не стыдно! Трава его знает, деревья его знают, ветер его знает, все они шепчут тебе о нем, а ты его не знаешь! Дура — и больше ничего. — Она ударила лошадь каблуком и поскакала дальше. Как жаль, что его нет, — поскакать бы с ним наперегонки. Или просто поиграть. Или посидеть рядом и помолчать.

Она поглядела вперед, — и там, всего в четверти мили, стоял маленький дом. Теперь она скоро все узнает. Опять в мозгу ее замелькали вопросы. Лошадь галопом промчалась последний кусок, и стоп — приехали.

Сари натянула поводья и оглядела дом. Он почти ничем не отличался от домишек в Стиллевельде, только что был выстроен из кирпича, а не из рифленого железа.

Она спрыгнула с седла и привязала лошадь к изгороди. На миг ей стало страшно. Она стояла, не решаясь войти. Теперь, когда она была уже тут, ей вдруг стало страшно, хотя чего — она и сама не знала. Но что-то ее удерживало. Она чувствовала себя, как ребенок, который было расхрабрился, снял с себя башмачки и чулки и теперь с замирающим сердцем стоит над быстро бегущим потоком.

Дверь домика растворилась — и маленькая, согбенная старушка, укутанная в целый десяток платков, опираясь на палку, вышла на порог.

— Кто тут? — прошамкал слабый старческий голос.

Сари подошла. Сердце у нее громко стучало.

— Кто это?

— Это Сари, бабушка.

— Кто? — Старуха приставила ладонь к уху.

— Сари!

— Не кричи, — брюзгливо сказала старуха. Ее тонкий старческий голос дрожал и срывался. — Подойди сюда. Я хочу на тебя посмотреть.

Сари подошла вплотную и вгляделась в лицо старухи: оно все было в обвисших складках желтой, пергаментной кожи. Глаза глубоко ввалились, беззубый рот подергивался. Бабушка была и в самом деле очень стара. Ей уж, наверное, перевалило за сто. Она еще помнила войны с кафрами. Никто, и даже бабушка не знала точно, сколько ей лет.

— Ближе, — жалобно проговорила старуха. — Глаза у меня плохи стали. Давно бы уж пора помереть. Не вижу я тебя.

Сари нагнулась к бабушке. Лицо старухи еще больше сморщилось, глаза сощурились.

— Не вижу. Так, тень какая-то маячит. Ты не привиденье?

— Нет, бабушка.

— Как тебя звать?

— Сари.

— Слышу-то я хорошо, — пробормотала старуха. — А вот глаза — ну прямо никуда.

Она повернулась и, опираясь на палку, побрела обратно в дом.

«Она уже забыла про меня», — подумала Сари и пошла за ней. Бабушка тяжело опустилась в кресло и уставила в пространство неподвижный взгляд. Она была такая дряхлая, усохшая, чуть живая, нипочем не скажешь, что это женщина. «Плохо быть такой старой», — подумала Сари.

— Никого нет, — плаксиво пробормотала старуха. — Бросили меня одну.

Сари оглядела маленькую комнату. Все здесь было такое же старое, как сама бабушка. В углу стоял старинный голландский сундук. Пестрое стеганое одеяло, выцветшее от времени и испещренное заплатками, покрывало столь же ветхую кровать. По спине у Сари пробежал холодок, несмотря на теплую погоду. Время тяжким грузом лежало здесь на всем. Как страшно быть такой старой и такой одинокой!

— Я хочу кофе, — брюзгливо прошамкала бабушка. — Просишь, просишь, не допросишься…

Сари прошла через комнату и открыла дверь в кухню. Старуха африканка, кропотливо чистившая над ведром картофель, подняла к ней глаза.

— Ты смотришь за старой хозяйкой? — спросила Сари. Африканка медленно кивнула, вглядываясь в лицо Сари.

— Я служила старой хозяйке, еще когда совсем маленькая была. Она меня вырастила, вынянчила. А теперь я ее нянчу.

«А вы никто и минутки не выберете заглянуть к ней», — добавили глаза африканки.

Сари увидела на столе кофейник и поставила его на огонь.

— Ты одна тут живешь?

— Я, да мой старик, да старая хозяйка. А больше никого. Так и живем одни. Старик мой уж больно ослаб. Спит целый день на солнышке.

«Трое стариков, — подумала Сари. — Одни-одинешеньки». Слезы подступили у нее к горлу. Кофе уже согрелся. Сари нашла кружку и подала ее африканке. Потом налила другую и, захватив ее с собой, вернулась в комнату. Бабушка, закрыв глаза, лежала в кресле. «Спит», — подумала Сари.

— Это ты, Ханна? — раздался вдруг дрожащий голос бабушки.

— Нет, это я, Сари.

— Сари? — удивленно пробормотала бабушка.

— Вот вам кофе, — сказала Сари и поднесла кружку к губам старухи.

Бабушка взяла кружку и оттолкнула руку Сари.

— Я и сама могу.

Сари отыскала табурет, подвинула его поближе и села напротив бабушки. Как ей начать? Может быть, старуха уже все забыла?

Бабушка подняла голову. В глазах ее появилось хитрое выражение. Она подмигнула Сари.

— Ну как, ты все еще влюблена в Сэма Дюплесси?

— Сэма Дюплесси? — Сари недоуменно подняла брови.

Бабушка хихикнула.

— Не притворяйся. Я все знаю. И Герт тоже знает.

— Какой такой Сэм Дюплесси, бабушка?

Бабушка вся затряслась от злорадного смеха. Потом вдруг перестала смеяться и нахмурилась.

— Ты позволила взять верх над тобой! — сказала она укоризненно. Она закрыла глаза и откинулась на подушку. Потом вдруг опять выпрямилась, ухватившись за ручки кресла. — Они взяли верх над тобой! Вот уж не ожидала, что ты им поддашься! Мне стыдно за тебя! Стыдно! — Она сокрушенно покачала головой. — Только приемыш мог с ними бороться, потому что он не Вильер. Я думала, ты тоже можешь. А теперь мне стыдно за тебя. Ты же не ихняя, я думала, ты с ними справишься!

Сари вдруг поняла.

— Послушайте, бабушка. Я не та Сари. Я дочь приемыша. Я другая Сари, понимаете? Другая Сари.

— Другая Сари? — Бабушка закрыла глаза и вся сморщилась от усилий понять.

— Да. Я дочь приемыша.

— А где же моя Сари? Почему она позволяет им так обращаться с ее бабушкой? Где она?

Сари встала, подошла к маленькому окну и выглянула наружу, в залитое солнцем утро. Может быть, бабушка не в своем уме? И кто такой Сэм Дюплесси? А та Сари, значит, не любила Герта.

— Она умерла! — донесся до нее жалобный лепет старухи. — Он убил ее. Он убил ее за то, что она любила Сэма Дюплесси. Нет, он ее и пальцем не тронул и зелья никакого ей в еду не подсыпал. Но она умерла, — и это он убил ее. Как убил и Сэма Дюплесси.

— Она умерла от лихорадки, — сказала Сари.

— Нет, это он убил ее, — продолжала лепетать бабушка. — Я ему это в глаза сказала. И это истинная правда. За нее-то мне не стыдно. Она же не покорилась. Она любила Сэма Дюплесси. А Герту я сказала правду в глаза, вот он меня сюда и запрятал. Он меня боится, потому что я его насквозь вижу и так ему сказала — и это истинная правда.

— Что вы ему сказали, бабушка? — спросила Сари.

— Так ты говоришь, ты не моя Сари? — плаксиво сказала старуха.

Я дочь приемыша.

— Поди сюда.

Сари бросила последний взгляд на залитые солнцем луга и обернулась к бабушке.

— Стань на колени. Вот тут, возле меня.

Сари стала на колени. Бабушка протянула к ней руки, и дрожащие пальцы прошлись по ее волосам.

— Густые, гладкие. И короткие. А у нее были кудрявые. И черные, как смоль. А у тебя ведь не черные?

— Нет, не черные, — тихо ответила Сари.

Дрожащие руки пробежали по ее лицу, ощупали лоб, брови, нос, щеки, подбородок. Потом старуха отняла руки и сложила их на коленях. Губы ее задергались.

— Что вы ему сказали, бабушка?

— Ты не моя Сари?

— Я дочь приемыша.

— Да. Он понимал. Вот почему я любила приемыша. И Сари он тоже нравился. Но мой сын женил его на этой, как ее… дочке Ван Вика. А я хотела, чтобы он женился на Сари. Они были бы счастливы вместе. Но мой сын выбрал ее для Герта. Дурак был этот молодой Коос, что послал дочку к нам. Я ему говорила, чтобы он этого не делал. Я ему говорила, что Сари здесь не будет счастлива.

— Что вы сказали Герту, бабушка?

— Я давно знала, что Сари любит Сэма Дюплесси. Я видела это у нее в глазах. — Старуха злорадно хихикнула. Потом закрыла глаза и откинулась в кресле.

Сари встала с колен и на цыпочках отошла к окну. Солнце сверкало все так же ярко, молодая зелень сияла в его лучах.

— Дай мне еще кофе, — окликнула ее старуха.

Сари вздохнула, взяла кружку, пошла в кухню и, налив кофе, вернулась обратно. Кто такой Сэм Дюплесси? Вдруг она застыла на месте. Глаза ее широко раскрылись. Нет! Не может быть! Не может этого быть! Но догадка крепла. Сари подала кофе бабушке.

— Что вы сказали Герту, бабушка?

— Это было в то утро, когда он пришел и сказал, что Сэм Дюплесси убит, а Сари захворала. Я ему сказала, что это он убил Дюплесси. Я ему сказала, что, сколько бы он их ни убивал, они все равно до него доберутся. Их слишком много.

Когда родился Иисус Христос, трое шли за звездой, и один из троих был негр. А африканеров там не было. Негр был, а африканера не было. Я так и сказала Герту.

Мы в них стреляли, мы их убивали, мы отняли у них землю, мы хотели их сделать рабами, но когда-нибудь они опять поднимутся против нас. Они вернутся и опять будут биться против нас, потому что мы жестоко поступили с ними. Мы отняли у них землю, и теперь мы их боимся. Я ему сказала: человек должен биться за свою землю, потому что земля — это его жизнь. Мы воевали с англичанами, потому что они хотели забрать эту землю, и кафры будут воевать с нами, потому что это их земля и ее у них отняли. И это я тоже сказала Герту.

Я сказала ему, что они возьмут наших женщин, и наши женщины будут любить их, потому что они такие же люди, как мы. Я сказала ему: у моего сына, твоего отца, есть ребенок в Стиллевельде, и мать этого ребенка черная. Я сказала ему: ты сам боишься, в глубине сердца ты сам боишься кафров.

— Они придут опять. Они опять будут биться с нами. Я ему каждый день говорила… — Глаза старухи вдруг застыли. В них отразился страх. Руки поднялись к горлу. — Где мое ружье? — хрипло забормотала она. — Где мое ружье?.. Где все наши мужчины? Где? Кафры идут! Кафры идут! Скорей дайте мне ружье. Они идут убивать нас!

Сари тряхнула бабушку за плечо.

— Никто не идет. Успокойтесь, бабушка. Никакой опасности нет.

— Они идут! Вон! Там! — Она дрожала всем телом. Уцепившись за Сари, она прижалась к ней лицом. — Они идут!

Вошла старая Ханна, тяжело и по-старчески неловко ступая. Она отстранила Сарн и приподняла голову бабушки.

— Это я, Ханна, — нежно сказала она, — не бойтесь миссис. Я им скажу. Меня они послушают. Я им скажу, что вы добрая и никогда меня не обижали, и они вас не тронут. Они мне поверят, потому что мы одной крови. Не бойтесь, миссис.

— Да, да, скажи им, — умоляюще пролепетала бабушка.

— Я им скажу, что вы добрая и никогда меня не обижали.

— Я раз бросила в тебя щеткой…

— Ну что же такого. Я тогда напроказничала, я была еще девчонкой. Так мне и следовало.

— Ты им скажешь?

— Скажу, все им скажу

— Что ты им скажешь?

— Я скажу, что вы добрая и никогда меня не обижали, — терпеливо повторила Ханна.

— И ты меня никогда не оставишь?

— И я никогда вас не оставлю. А теперь вам пора спать. Пойдемте.

Она повела ее к кровати и уложила. Бабушка закрыла глаза. Через минуту она уже спала. Ханна укрыла ее одеялом и вышла в кухню. Сари пошла за ней.

— Она всегда такая? — спросила Сари.

— Нет, только временами.

— Ты ее понимаешь?

— Я всю жизнь с ней прожила. С тех пор как еще была девочкой.

— А она не расхворается?

— Я же смотрю за ней, — с гордостью сказала Ханна.

— Можно мне еще приехать?

— Баас Герт знает, что вы здесь?

— Нет.

— Тогда приезжайте. Только ему не говорите.

Сари вспомнила про Сэма Дюплесси. Может быть, Ханна знает?

— Ханна!

— Да?

— Ты помнишь мисс Сари?

— Помню.

— Ты помнишь, она любила Сэма Дюплесси?

— Да.

— Кто такой Сэм Дюплесси?

В глазах Ханны вдруг появилась враждебность.

— А вам зачем?

— Низачем.

— Не знаю я, кто это такой.

«Знает, — подумала Сари. — Знает, только не хочет сказать».

— Можно я приеду сегодня вечером? И привезу своего друга.

— А баасу Герту он тоже друг?

— Нет, баас Герт его ненавидит.

— Тогда можно. Но старая хозяйка устанет к вечеру, пожалуй, заснет.

— Ну тогда ты нас будешь принимать.

— Хорошо.

— А ты никому о нем не скажешь?

— О вашем друге?

— Да.

— Нет, никому не скажу.

Сари вышла и побрела в обход к тому месту, где была привязана лошадь. Ей вдруг стало тоскливо. Она чувствовала себя усталой и подавленной. Солнечное утро больше ее не веселило. Ей вдруг до боли захотелось, чтобы Ленни был тут, чтобы можно было поговорить с ним. Сейчас, сию минуту. Она вскочила в седло и пустила лошадь рысью. Трое стариков. Одни-одинешеньки. Один все время спит на солнышке, другая — полупомешанная, третья нянчит их обоих.

Ленни окинул взглядом ряды склоненных над тетрадями курчавых головок. Дети решали задачу по арифметике. Он сунул руку в карман — достать карандаш, и пальцы его нащупали письмо Селии. Он совсем забыл про это письмо. Ну да, пошел к Сари — и все остальное вылетело из головы. С нею обо всем забываешь. Мысль о ней вызвала на его губах нежную улыбку. Скорей бы наступил вечер! Сидеть рядом с нею, говорить ей все, что придет в голову, слышать ее голос, ощущать ее присутствие, впивать безмятежный покой, исходящий от нее…

Он рассеянно вскрыл конверт, вынул и развернул письмо. И тут же забыл о нем. Взгляд его обратился вдаль. Удивительно, до чего им легко друг с другом. Как будто быть вместе и любить друг друга для них самое простое и привычное дело. Как будто они знали друг друга всю жизнь, с самого рождения. Он перевел глаза на письмо.

«Дорогой Ленни»…

Кто-то из детей поднял руку и щелкнул пальцами. Ленни оторвал взгляд от письма.

— Что тебе, Франц?

— Третий пример на доске, учитель.

— Ну что же?

— Я не могу разобрать последнее число.

Ленни встал и, взяв мел, яснее написал цифру.

— Теперь видно?

— Да.

— А спасибо где?

— Спасибо, учитель.

Ленни вернулся к столу и снова взялся за письмо.

«Дорогой Ленни!

Уже целый месяц как от тебя ни слуху ни духу. Поэтому я решила сама заглянуть в ваш уголок. Сейчас у меня каникулы, так что денек, другой могу у вас погостить. Надеюсь, буду желанной гостьей. Не беспокойся о том, как меня устроить; я знаю, что условия у вас не роскошные, но, наверно, не хуже, чем в той деревне, где я два года тому назад проходила практику, так что меня не удивишь.

Новостей куча, но ничего не буду рассказывать, пока не увидимся, а это будет очень скоро. Я выеду завтра утром, в справочной мне сказали, что этот поезд приходит на вашу станцию около пяти часов вечера. Встреть меня, если можешь, но если ты занят, я и сама отлично найду дорогу. Новости все расскажу при свидании.

Любящая тебя Селия».

Ленни еще раз внимательно перечитал письмо. Селия приезжает. Сейчас это как раз очень некстати. И это будет уже сегодня, всего через каких-нибудь несколько часов. Прочитай он письмо вчера, тотчас по получении, еще можно было бы послать ей телеграмму, чтобы не приезжала. Теперь уже поздно. Ну что ж, делать нечего. Все равно она когда-нибудь узнает. Рано или поздно, а придется ей сказать.

Но ему было жаль Селию. Она огорчится, — а он ее любит и не хотел бы ее огорчать. Но тут уж ничего не поделаешь.

«Селия сегодня приезжает», — повторил он про себя. Он как-то все еще не мог поверить, что это правда. Однако надо что-то предпринимать.

— Слушайте, дети. Мне надо уйти. Сидите тихо и решайте примеры. А когда кончите, делайте уроки, что я вам задал на дом.

Он пошел искать по поселку проповедника. Потом — свою мать. Сведя их вместе, он рассказал им о письме Селии. Мать и проповедник обменялись многозначительным взглядом.

После долгого размышления проповедник поднял голову и улыбнулся.

— По-моему, сынок, лучше всего ты перебирайся ко мне, а молодую барышню мы поместим у вас.

Ленни кивнул.

— Конечно, так всего лучше, — в радостном волнении сказала мать. — Надо только добыть чистые простыни. У кого бы занять, не знаю, ведь мало у кого есть, да еще чистые.

— Не волнуйтесь из-за этого, мама. Селия поймет.

— Нет, я непременно должна достать, — заявила мать. — Не допущу, чтобы сыну было за меня стыдно.

— Ладно, — сказал Ленни. — А теперь мне пора в школу.

— Не беспокойся ни о чем, сынок, — крикнул ему вдогонку проповедник. — Мы все устроим.

«А, черт!» — раздраженно подумал Ленни и зашагал к маленькой церквушке.

Весть о том, что к Ленни приезжает его хорошенькая подружка из Кейптауна, мигом облетела весь Стиллевельд. Начались спешные приготовления к встрече. Проповедник радовался, как дитя: он был главной пружиной этого заговора. Ведь она, пожалуй, и совсем тут останется… Тогда в Стиллевельде будет целых двое учителей. Двое образованных людей, которые учились во всех колледжах в Кейптауне, да не только в простых колледжах, а еще и в этом, как его, самом главном, у которого такое длинное название, ну где они получали свои ученые степени. Это для Стиллевельда настоящее богатство!

Солнце уже клонилось к западу, когда Ленни подходил к станции. Он прошел мимо кофейного ларька. Белая продавщица сидела там одна. Он вспомнил день своего приезда. Воспоминание было очень яркое. И сейчас, заново переживая события того дня, Ленни почувствовал, как в сердце у него волной поднимается злоба. Он посмотрел на девушку, стараясь поймать ее взгляд, но она глядела сквозь него, словно его тут не было. Для нее он не существовал. Так, комок черной грязи, валяющийся на дороге. Не человек. Не живое существо из плоти и крови, которое мыслит и чувствует. Дрожь пробежала у него по телу — непреодолимая судорога страха и боли.

Но лицо Сари встало перед ним, утешая его, принося ему мир, и покой, и освобождение. Он посмотрел на девушку, и улыбка тронула его губы. Он не спеша прошел мимо ларька. Поезд сейчас придет. Немного позади по пыльной дороге бежали за ним двое цветных мальчишек, шаля и подталкивая ручную тележку. Он взял их с собой, чтобы они отвезли багаж Селии.

Он взглянул на часы и попытался обратить свои мысли к Селии. Но почему-то он не мог думать связно. Мысли перескакивали с одно на другое, сбиваясь в непонятный, перепутанный клубок. Он даже не мог вспомнить ее наружность. Он помнил, что она красива и у нее приятный голос, — но это и все. Ах, нет не все. Еще вспомнил! У нее очень красивые ноги. Самые красивые, самые соблазнительные ноги из всех, какие он когда-либо видел. Их-то он ясно помнит. Стройные, округлые. И где-то на уровне колена исчезают в пышных складках платья. Забавно, что он так хорошо их помнит. А какие у Сари, он даже не знает. Как будто никогда их не видал. И во всяком случае, не интересовался. Нет, это прямо странно. Если напрячь память, Селия начинает вспоминаться вся, во всех подробностях: грудь, плечи, изгиб шеи там, где она переходит в плечи; звук голоса — чистый, и звонкий, и веселый; походка, — она ступала так, словно весь мир лежал у ее ног; улыбка, — она иногда так мило улыбалась, и на щеках при этом появлялись ямочки, а глаза прищуривались. Немного подумать, и вспомнишь ее всю. Вот она перед ним, как на экране.

А с Сари не так. Сколько он ни думал о ней, он не мог вызвать перед собой отчетливый образ. Ее всегда окутывала тень, и он видел только лицо, — хотя и его не сумел бы описать, — и глаза; глаза, которые все понимали и проливали мир в его сердце. Он пытался вспомнить ее голос, но и голос ее был лишь музыкой, навевавшей покой и мир.

И в эту минуту он отчетливо понял, что так будет всегда. Никогда он не сможет в своем воображении увидеть Сари так ясно, как видел Селию. Никогда он не сумеет сказать, какие у нее ноги, какой изгиб шеи, какая улыбка. Всегда это будет окутанное тенью лицо и глаза, которые все понимают и даруют мир. Так будет всегда, ибо она скрыта глубоко в его сердце. Она владеет им безраздельно — и это обладание не зависит от красоты ее ног, или улыбки, или изгиба шеи, или формы глаз. Она — Сари, — и он весь ее, до последней капли крови, потому что она — Сари.

Издавая пронзительные гудки, поезд подошел к станции и остановился. Ленни дрожащими пальцами закурил сигарету и направился к выходу на перрон, поглядывая в конец поезда.

Селия спрыгнула с подножки, сбросила на платформу свои два чемодана и остановилась, озираясь по сторонам.

Ленни подошел к контролеру.

— Я встречаю вон ту молодую даму, — сказал он, указывая на Селию. — Разрешите мне выйти на платформу и помочь ей нести вещи. Пожалуйста…

Контролер смерил его взглядом, сплюнул, потом кивнул.

— Билет сдашь в кассу, — сказал он грубо. — Я не могу вас тут целый день дожидаться.

Ленни кивнул и поспешил на платформу. Поезд дал свисток и стал медленно отходить от станции. Селия замахала шарфом и побежала навстречу Ленни. Ее глаза сияли. Ленни лишний раз мог убедиться в том, что она очень хороша собой. Она бросилась ему на шею и крепко его обняла, потом отстранилась и поглядела ему в лицо.

— Как я рада тебя видеть, Ленни! — воскликнула она.

Он улыбнулся.

— И я рад, Селия.

— Ты прекрасно выглядишь, — сказала она. — И вид такой довольный.

Он поднял чемоданы, отнес к выходу с платформы и передал их поджидавшим его мальчишкам с ручной тележкой.

— Наше такси, — проговорил он, оглядываясь на Селию.

Она усмехнулась, глядя, как мальчики, взвалив чемоданы на тележку, рысью помчались по пыльной дороге.

— Дай мне твой билет, — сказал он.

Она вынула свой обратный билет, оторвала использованную половину и протянула ее Ленни.

— Подожди минутку, — сказал он и пошел к кассе, где сидел контролер.

Тот выхватил у него билет, осмотрел и бросил на Ленни свирепый взгляд.

— Отрывать это мое дело, — пробурчал он и сплюнул. Жирный плевок чуть-чуть не попал Ленни на брюки.

Ленни снова вспомнил день своего приезда. И снова щека у него загорелась как прижженная каленым железом. Рука его сама потянулась приложить ладонь к щеке, — он с трудом ее удержал. Облизнув пересохшие губы, он повернулся и пошел туда, где его ждала Селия.

Контролер проводил его взглядом, бормоча ругательства.

Селия взяла Ленни под руку, и они зашагали по пыльной дороге. Далеко впереди, уже теряясь из виду среди пологих склонов, бежали мальчики с ручной тележкой. Ленни с Селией прошли мимо кофейного ларька. Девушка в ларьке вытаращила глаза на платье Селии и, вытянув шею, принялась разглядывать ее с головы до ног.

— Ну как ты живешь, Ленни? Рассказывай! И объясни, пожалуйста, почему ты столько времени не писал? Но сперва расскажи, что тут за народ и как у тебя со школой.

— Со школой ничего, — медленно сказал Ленни. — А народ хороший. Все хотят учиться. Даже трогательно. Дети ходят в школу утром, а вечером взрослые.

Она глубоко вздохнула и приготовилась слушать. «Как здесь чудесно, — думала она. — Какая ширь! Какой простор! Мне бы здесь понравилось, — решила она и тотчас почувствовала укор совести. — Не криви душой, — сказала она себе. — Тебе бы здесь понравилось, если бы здесь были кино, и поезда, и такси, и трамваи, и кафе, и танцы, и вечеринки. Не криви душой. Сознайся! Короче говоря, тебе здесь понравилось бы, если бы здесь был Кейптаун… Или если бы у меня была здесь настоящая работа, — подумала она, настраиваясь на более серьезный лад. — Пожалуй, я бы здесь осталась, если б сознавала, что делаю полезное дело. Вот как Ленни. Приношу знание тем, кто в нем нуждается. — Она вдруг усмехнулась. — Опять ты кривишь душой, — подумала она. — Притворяешься перед самой собой. Ты все это выдумала только потому, что тебе хочется, чтобы Ленни попросил тебя остаться. Вот где правда».

Она искоса поглядела на Ленни и вдруг удивилась тому, что он молчит. Сказал два слова и замолчал. Это совсем на него не похоже. Он так увлекался этой школой. В Кейптауне только об этом и говорил. И вообще он увлекается педагогикой.

— Шимд шлет тебе поклон, — сказала Селия.

— Спасибо. Как он поживает?

— Ничего. Пилит нас по-прежнему. — Она улыбнулась. — Помнишь Джонни Джонса? Ну так месяц тому назад Шимд чуть его не съел. Не помню, что Джонни сделал, только Шимд на него накричал и запретил на целую неделю посещать его лекции. Знаешь, как Шимд всегда начинает бегать взад и вперед, когда рассердится. Ну в это утро он, наверно, набегал целую милю…

Ленни усмехнулся. Старик Шимд встал перед ним как живой.

— На другой день Джонни не пришел на лекцию. А после лекции Шимд встретил его в коридоре и спрашивает: «Почему вы не были на моей лекции?» А Джонни отвечает: «Вы же мне не велели приходить, профессор». Видел бы ты Шимда, Ленни! Он швырнул книги на пол и с кулаками набросился на Джонни. Вот это был бокс! Джонни защищался, но стукнуть профессора как следует не смел, а Шимд на него напирает, а Шимд ему поддает жару! А студенты все стали в кружок и давали ему советы, как сделать Джонни нокаут! Это мне напомнило, как он с тобой бился на кулачки в аудитории…

Селия звонко расхохоталась. Ленни тоже усмехнулся.

— Ну, а дальше? — спросил Ленни.

— И дальше как с тобой. Шимд всюду кричит, что с тех пор как Сварц уехал, только один у него и остался умный студент, это Джонни. Он теперь тебя всем ставит в пример, старый разбойник!

— Он молодчина, — с нежностью сказал Ленни.

— Еще бы, — отозвалась Селия.

Наступило молчание. Дорога вывела их на пригорок. Солнце уже село за холмы на западе, только последние его лучи копьями прорезали небо. Облачко пыли, двигавшееся за ними по пятам, уже не переливалось радугой, оно стало серым и быстро таяло в надвигавшихся сумерках.

«Мы с ним как чужие, — подумала Селия. — Между нами какая-то преграда».

А Ленни думал о Сари. Он непременно должен повидаться с ней сегодня. Теперь, когда Селия здесь, это нелегко будет устроить, но все равно он непременно повидается с ней.

— Отдохнем, — сказала Селия. Она совсем не устала, но если они посидят рядышком и выкурят по сигарете, может быть, это рассеет отчужденность между ними.

Они свернули с пыльной дороги и сели на траву. Ленни достал сигареты и спички. Они сидели и молча курили. Ленни смотрел вдаль, Селия украдкой его разглядывала. Он изменился. Что-то появилось в его лице, трудно сказать что, но какая-то перемена есть, это ясно.

«Уж не замешалась ли тут другая девушка», — подумала вдруг Селия. Сперва эта мысль даже рассмешила ее своей нелепостью. Но раз возникнув, она уже ее не оставляла, и чем дальше, тем более казалась правдоподобной.

Еще с минуту она тайком приглядывалась к его лицу.

— Ленни, — тихонько сказала она.

Он молча ждал продолжения.

— Ты еще не поцеловал меня.

Он повернул голову и посмотрел на нее. Потом, нагнувшись, чуть притронулся к ее губам.

«Так и есть, — сказала себе Селия. — У него есть другая». Она подобрала ноги, обхватила их руками, уперлась подбородком в колени. Так она сидела долго, глядя перед собой и ничего не видя. Она не испытывала никакого волнения, только на душе стало серо и пусто, а сердце сжалось в комок и не давало вздохнуть. Не боль, не страдание, только одиночество и пустота. Ни мыслей, ни чувств.

«Как ей сказать, — думал Ленни. — С чего бы начать?..» Но ничто не приходило в голову. Язык прилип у него к гортани.

Наконец Селия пошевелилась. В пустоте забрезжили какие-то мысли. Ей казалось, что протекла целая вечность, но, посмотрев на часы, она убедилась, что прошло всего несколько минут с тех пор, как они свернули с дороги. Всего несколько минут!

Она подняла глаза и вновь поглядела на Ленни, и боль нахлынула на нее волной. Ей хотелось говорить, умолять, убеждать, напомнить ему о прошлом, о всех радостях и волнениях, которые они пережили вместе. Слезы выступили у нее на глазах.

Она зажмурилась и отвернула голову. «Крепись, — сказала она себе. — Не раскисать!.. Слезы ничему не помогут. Не смей раскисать! Возьми себя в руки. Держись! Как если бы твоя жизнь от этого зависела! Никаких сцен. И ни о чем не спрашивать, пока он сам не заговорит». Она собрала всю свою волю… Открыв глаза, она поглядела вдаль, на угасающий закат. Пальцы ее, державшие сигарету, дрожали. Она швырнула ее в траву, вздохнула всей грудью и повернулась к Ленни. Глаза ее блестели, на губах была улыбка.

— Пойдем, что ли? — сказала она и легко вскочила на ноги.

Они снова зашагали по пыльной, смутно белеющей в полутьме дороге. Закат угасал, сумерки переходили в ночь. Был тот таинственный час, когда нежный прозрачный полусвет смягчает все очертания и всему придает неизъяснимую прелесть. Солнца уже нет, луна и звезды еще не зажглись, день умер, но не совсем, ночь родилась, но еще медлит на пороге; это не жизнь и не смерть, но краткий отдых на грани между ними, когда, переливаясь одна в другую, они весь мир облекают невиданной красотой. Селия и Ленни шли в молчании.

— Селия… — срывающимся голосом начал Ленни и снова замолчал, не находя слов.

Она увидела страдание в его лице, и это ее порадовало.

— Да?..

— Селия, я…

Ей уже не доставляло удовольствия видеть, как он мучается; минутный порыв жестокости прошел.

— Я знаю, что ты хочешь мне сказать, — мягко проговорила она. — Ты хочешь сказать, что полюбил другую. Так?

Он кивнул.

— Прости меня, Селия…

Он поднял к ней полные боли глаза.

Она попыталась рассмеяться, но смех застрял у нее в горле.

— Что же тут прощать… В своих чувствах никто не волен, Ленни. — «Держись, держись, не смей раскисать!..» Она повернула к нему улыбающееся лицо. — Не стану притворяться, будто это мне не больно, Ленни. Ведь мы так сжились друг с другом. Столько лет провели вместе и так хорошо друг друга знаем. А ведь это же и есть любовь, когда так свыкаешься с человеком, что уже у тебя с ним и общие интересы, и общие вкусы, и общие друзья. И когда всему этому вдруг приходит конец, то это больно.

— Прости, Селия…

— Я тебя не виню. Я понимаю. И довольно уже тебе просить прощения. — «Держись! Не начинай кричать на него. Будь спокойной!» — Расскажи мне о ней. Мне кажется, я имею право знать.

— Мы с ней любим друг друга.

— Гм. Я полагала, что мы с тобой любим друг друга.

— Прости, Селия…

— Больше ничего не скажешь?

— Нет… Пожалуйста, Селия, не будем говорить об этом.

Она с трудом подавила желание крикнуть ему, что так легко нельзя порвать отношения, что этого еще мало, что он не хочет говорить!..

— Надеюсь, ты хоть можешь сказать ее имя, — с горечью проговорила она.

— Сари Вильер.

Они шли рядом и молчали. Теперь внизу, в котловине, уже был виден Стиллевельд, направо — лавка, а налево, поодаль, высоко на холме — Большой дом.

Стоя на пороге лавки Исаак видел, как они проходили. Слухи о приезде Селии дошли и до него. Все местные новости рано или поздно становились известны в лавке. Исаак задумчиво усмехнулся, думая о том, как же разрешится эта комбинация — Ленни и Сари и эта девушка из Кейптауна, которая любит Ленни.

«Надо будет сходить сегодня в Стиллевельд на праздник», — решил он и пошел к себе — записать в дневник о происходящих событиях.

Селия и Ленни уже подходили к крайним домам поселка, уже видели, как там снуют и хлопочут люди. Селия тронула Ленни за руку. Он вопросительно поглядел на нее.

— Не будем горевать, Ленни. Ради нашего прошлого счастья. Хорошо? И не страдай больше из-за меня. Что ж тут поделаешь? Бывает!

— Ты такая добрая, Селия, ты так все понимаешь.

«Как не понять», — с горечью подумала она.

— Ну, так подбодрись. Я хочу, чтобы ты был счастлив.

И она оживленно заговорила. Рассказала ему все последние кейптаунские новости. И все последние анекдоты. Что такой-то сказал, и что такой-то ответил. И кто чем занят, и кто в кого влюблен, и кто уехал, и кто женился. Постепенно и у Ленни развязался язык, и к тому времени, как они вошли в деревню, они уже весело болтали о знакомых делах и знакомых людях, словно двое старых приятелей.

Перед тем как войти к себе в дом, где их поджидали организаторы встречи, Ленни сжал руку Селии и сказал с облегчением и благодарностью:

— Ты прелесть, Селия.

Она странно поглядела на него, улыбнулась и вошла в дом. И когда кончились приветствия, и мать Ленни перестала суетиться вокруг гостьи и извиняться за бедность обстановки, и проповедник произнес заготовленную речь, и старухи тоже немного поговорили и поплакали, а молодые девушки с завистью и любопытством осмотрели ее прическу, платье и туфли, Селия попросила, чтобы ее проводили в уборную.

Там она заперлась — и дала себе волю. Она плакала долго и горько… Но когда она вернулась, глаза ее блестели по-прежнему, хотя и были несколько красны, и обаятельная ее улыбка скоро завоевала сердца всех стиллевельдских матрон. Они шептали друг другу на ухо, какая она славная девушка, со всеми приветливая и ничуть не горда, и какая хорошая из нее выйдет жена для Ленни. Проповедник сиял.

Наконец они остались вдвоем с матерью Ленни. Все остальные разошлись. Ленни пошел отнести кое-какие свои вещи к проповеднику, у которого ему предстояло жить все время, пока Селия будет гостить в Стиллевельде.

Селия оглядела изможденную, постаревшую раньше времени женщину и тепло ей улыбнулась. Нелегко им, наверно, было все эти годы содержать Ленни в школе, добывать средства, чтобы он мог хорошо одеваться и покупать все, что нужно студенту. Правда, потом он стал сам зарабатывать, давая уроки детям богатых индийских торговцев, но это уже в последние годы. Как она должна им гордиться! Селия увидела слезы на глазах у старухи. Повинуясь невольному порыву, она подошла и обняла ее за талию.

— Я глупая, — сказала мать Ленни, решительно встряхивая головой.

— Нет, не глупая, — сказала Селия. — Просто вы гордитесь своим сыном.

На лице сестры Сварц отразился испуг. Эта девушка так хорошо ее понимала! Как будто она была старше ее, а не моложе, как будто сама сестра Сварц по сравнению с ней была ребенком.

— Вы все понимаете, — сказала она. — Если бы вы знали, как я сегодня счастлива! — И все накопившееся у нее на сердце прорвалось наружу. — Если б вы знали, как я беспокоилась за него. Последние недели он был такой скучный, такой скучный, такой подавленный, ни с кем не разговаривал, все уходил из дому и бродил где-то один, по целым часам. Я боялась, что он от нас уедет, потому что ему у нас скучно. Тут ведь, кроме него, нет образованных, ему и поговорить-то не с кем. А молодым, знаете, тоскливо бывает без подходящей компании.

— Легко себе представляю, что вы беспокоились, — сказала Селия.

Старуха кивнула.

— Да. А вчера после обеда он вдруг опять стал веселый, ну совсем как раньше. Только еще веселей. Таким веселым я его никогда и не видала. Тогда я удивилась. А теперь понимаю. Это он получил ваше письмо. Это ваш приезд все сделал. Теперь уж все будет хорошо, мисс Ричардс.

— Селия, миссис Сварц.

Сестра Сварц радостно засмеялась. С бесконечной нежностью и любовью она повторила: «Селия». Эта подружка Ленни оказалась доброй и внимательной — даже сверх ожиданий. Теперь мать не сомневалась, что Ленни будет с ней счастлив. Селия, мать нежно повторила про себя это имя, Селия любит его и понимает и не стыдится, что у него такой бедный дом и такая бедная родня. Такой невестке всякая мать будет рада. Добрая девушка, которая не считает себя лучше других. И, несмотря на все ее нарядные платья, видно, что она не боится работы.

— Как я рада, что он выбрал именно вас, — сказала сестра Сварц и погладила руку Селии.

Селия сжала в кулак свою свободную руку и заставила себя улыбнуться. «Матери ничего нельзя показывать. Пусть думает, что Ленни меня любит. Пусть думает, что все хорошо… Она, видно, не знает про эту другую девушку Сари Вильер». И вдруг Селии пришла в голову неожиданная мысль. Она помедлила, потом улыбнулась старухе.

— Ленни мне что-то рассказывал про Вильеров, — проговорила Селия, настороженно следя за выражением лица матери. — Кто они такие?

Мать Ленни улыбнулась.

— А, это белые, что живут в Большом доме. Вы, наверно, видели этот дом, когда шли со станции.

— Да, — сказала Селия и отвернулась.

— Это первые здешние поселенцы. И почти вся земля принадлежит им. То есть, вернее, Герту Вильеру. Теперь из всей семьи только он один остался.

— Один?..

— Да. Он последний в роде. Конечно, есть еще Сари Вильер, но она не настоящая Вильер. Отец ее был приемыш. Старый Герт усыновил его. А Старый Герт — это отец нынешнего Герта. Так что видите, Герт Вильер последний из настоящих Вильеров.

— Значит, Сари Вильер белая?

— Да, деточка, она белая…

Селия издала какой-то странный звук. Старуха быстро глянула на нее.

— Что случилось!

— Ничего… Мне бы хотелось пойти прогуляться… Побродить одной. Вы не обидетесь, если я уйду?

— Нет, деточка. Но скажи мне: что-нибудь случилось?

— Да нет же, ровно ничего.

Селия почти выбежала из дому и торопливо пошла по Большой улице, стараясь собраться с мыслями. Но мысли разбегались.

«…Как Ленни мог?.. Ведь это же глупо. Это безумие. В Кейптауне иногда завязывались такие флирты. Но там другое дело. Это большой город. Там можно встречаться в знакомых домах. И то из этих флиртов никогда еще ничего серьезного не выходило. На улице такая парочка нигде не могла показаться, кроме как в Шестом Квартале. И даже в Шестом Квартале на них таращили глаза и отпускали замечания по их адресу. Ну, а здесь… И у них это не просто флирт, нет! Ленни ее любит. Это по всему видно. Нашел где влюбиться в белую девушку — в вельде! Никогда они не поженятся… Это совершенно невозможно…»

Ей встречались люди и улыбались ей, и она машинально улыбалась в ответ. «Неужели эта девушка тоже его любит? Любит по-настоящему, не только для забавы?..» Ленни любит ее. В этом Селия была уверена. Эта девушка пробудила в нем чувство, которое сама Селия тщетно мечтала пробудить… «В этом нет сомнения. Но что делать? К кому обратиться?..»

Проходя мимо старого колодца в конце деревни, Селия вдруг услышала за собой шаги. Она обернулась и увидела, что за ней, покачивая бедрами, идет рослая полногрудая женщина.

— Я Фиета, — сказала женщина, подходя вплотную. — А вы Селия, подружка Ленни Сварца, что приехала сегодня из Кейптауна.

— Да.

— Что, небось на сердце кошки скребут, а?

Селия прищурилась, стараясь в полумраке разглядеть лицо Фиеты.

— Почему вы знаете?

— Да уж не стали бы вы гулять одна в первый вечер по приезде, кабы все было благополучно.

— Вы очень догадливы.

— Я женщина.

— Что все это значит? — спросила Селия, а про себя подумала: «Эта женщина знает про Сари Вильер».

Фиета невесело засмеялась.

— Это значит, что я по собственному опыту знаю, что творится у вас на сердце.

Несколько минут они шли молча. Селия заметила, что сворачивает туда же, куда и Фиета, и покорно идет за ней, как за проводником.

— Я работаю в Большом доме, — медленно проговорила Фиета. — Если вы хотите видеть Сари Вильер, я могу устроить так, что она к вам выйдет.

— Я вовсе не хочу ее видеть! — воскликнула Селия.

Снова раздался невеселый смех Фиеты. И снова обе замолчали.

В молчании поднялись они по склону, взошли на холм, подошли к темным сараям.

— Подождите здесь, — сказала Фиета и дальше пошла одна.

«Даже и не подумаю ждать, — решила Селия. — Сейчас же пойду обратно». Она сделала несколько шагов по дороге к Стиллевельду, потом остановилась, постояла и вернулась на то место, где ей велела ждать Фиета.

Фиета вошла в дом через кухню, приоткрыла дверь гостиной и просунула голову.

Герт поднял глаза. Взгляд его приковался к лицу Фиеты. Сари, не отрываясь, читала какую-то из книг своего отца.

— Ну? — спросил Герт, не сводя с Фиеты жадного пристального взгляда.

— Когда вы будете ужинать? Сегодня в Стиллевельде праздник, я бы хотела уйти пораньше.

Сари тоже подняла голову. Фиета чуть заметно ей подмигнула.

— А когда у тебя будет готово? — спросил Герт.

И опять Сари подивилась тому, какой он кроткий с Фиетой. Фиета говорила, что хотела, и просила, о чем хотела, и ни разу Герт не наорал на нее, как, бывало, на Мейбл.

— Очень скоро.

— Ладно. Как будет готово, так и подавай.

— Спасибо, баас Герт.

Через минуту Сари вышла в кухню.

— Вас кто-то дожидается возле кладовой, — тихо сказала Фиета.

— Кто?

«Неужто и она знает?» — подумала Сари.

— Не знаю, какая-то женщина. В темноте не разберешь.

— Белая?

Едва этот вопрос слетел с уст Сари, как она уже раскаялась, что его задала. Не надо было. Это может пробудить в Фиете подозрение.

Фиета пожала плечами и с любопытством поглядела на Сари.

— А какая же еще? — невинно спросила она.

— Почему ты мне не сказала в гостиной?

— Она просила не говорить Герту.

— Она его знает?

— Да, — с тем же невинным видом солгала Фиета.

«Наверно, дочка Смита, — решила Сари и вышла из дому. — Что ей может быть нужно», — рассеянно думала она, направляясь к сараям.

Герт просунул голову в дверь кухни.

— Где твои помощницы?

Фиета усмехнулась.

— Я их отпустила. Все уже сделано. Я хотела им показать, что если будут работать не ленясь, то смогут уходить раньше.

— А Сари где?

— Мисс Сари пошла в кладовую проверить запасы и посмотреть, что еще надо купить.

Герт вошел в кухню и остановился перед Фиетой.

— Давно мы не видались, — сказал он с какой-то злобной страстью.

Фиета безмятежно улыбнулась и отошла к очагу. Горящий взгляд Герта, видно, ни чуточки ее не смущал.

— Ты постарела, — продолжал он.

— Вы тоже, — бросила Фиета через плечо.

— И потолстела, — проговорил он, обводя взглядом изгибы ее тела.

— Четверых родила, — весело сказала она и рассмеялась.

— А отец кто?

Она пожала плечами и повернулась к нему. Белые зубы сверкнули в широкой счастливой, беззаботной усмешке.

— Ревнуете?

Он покраснел и отвел глаза. Она захохотала.

— Все тот же Герт Вильер, — сказала она. — И все то же у него на уме. Ладно. Я вам отвечу. Только ведь вот беда, как вам сказать то, чего сама не знаю? — Она развела руками. — Мужчин-то много. Тут один, там другой, а потом глядь, а уж у тебя на руках ребеночек. Но я им всем мать, так что считайте, что это мои дети.

Напряженность как будто покинула Герта. Взгляд его снова коснулся пышных бедер и плеч стоявшей перед ним женщины. Толста, но все же красива. Голос его звучал мягче, когда он снова заговорил.

— От всех прежних только мы с тобой и остались, Фиета. Только мы двое еще помним прошлые дни, когда в Большом доме было полно народу и весь он звенел смехом и весельем. Помнишь, Фиета?

— Помню, — странно сказала она, с любопытством глядя на Герта.

— Хорошая тогда была жизнь, — проговорил он своим новым, смягчившимся голосом.

— Вы тогда умели смеяться, — сказала она, все с тем же любопытством разглядывая его.

Он подошел ближе и с мольбой заглянул ей в глаза.

— Приходи ко мне сегодня вечером, — вкрадчиво сказал он, — попозже, когда Сари уйдет гулять со своей собакой. Она долго гуляет, а потом сразу ложится спать. Приходи. Мы с тобой поболтаем, вспомним прежние дни.

— Вы не боитесь воскрешать прошлое? — тихо спросила она.

Он посмотрел на нее неподвижным взглядом, помотал головой, словно что-то отгоняя от себя, потом решительно кивнул.

— Нет! — сказал он страстно. — Не боюсь! Пусть воскресает. Я этого хочу. Но теперь все будет по-другому. Все будет хорошо. Все будет таким, как мне хотелось. Все будет хорошо!

— Прошлое не изменишь, — сказала Фиета. — Что было, то было. Другим оно не станет.

— Станет, — упрямо сказал он. — Приходи, Фиета, и ты увидишь. Ну, пожалуйста! Придешь? Да?

Фиета отрицательно покачала головой.

— Не хочешь? — огорченно сказал он. — Почему?

На губах Фиеты расцвела ее всегдашняя, широкая улыбка.

— Помните, давно, много лет тому назад, вы тоже уговаривали меня прийти… Помните?

Он кивнул, не отрывая взгляда от ее губ.

— Это было давно, я тогда была еще совсем молоденькой. Но я не забыла. Я сказала — нет и объяснила вам, почему. Помните?

— И сейчас ты не хочешь по той же причине? — глухо спросил он.

Она кивнула.

— Да он же теперь сумасшедший, — гневно выкрикнул Герт. — Он урод! Не человек, а животное. Никто его не считает за человека. Не может быть, чтобы ты… Это неправда, Фиета.

— Это правда, — твердо ответила она.

Герт смотрел на нее, ошеломленный.

— Да ведь я им командую, как бессмысленной скотиной. Из него выбили человеческий разум!..

Глаза Фиеты стали огромными и впились в лицо Герта.

— Вы знаете, кто это сделал? — медленно выговорила она.

— Да, — запальчиво крикнул Герт. — Знаю.

Взгляд его вдруг стал трезвым и острым. Он понял, что проговорился.

— Вы все время знали, — раздельно произнесла она.

— Ну и что?

— Скажите мне, кто это сделал, — медленно проговорила Фиета. — Скажите мне, кто это сделал, и я приду и буду с вами и сделаю все, что вы хотите. — Руки ее сжались в кулаки. Грудь вздымалась. Глаза горели ненавистью.

— Нет, — угрюмо вымолвил Герт.

Она вгляделась в его лицо и поняла, что он не скажет.

— Ведь это было давно, — сказал он подавленно. — Забудь!..

Жажда уязвить его, причинить ему боль разлилась огнем по ее телу. Стиснув зубы, медленно цедя слова, она проговорила:

— Если бы она была жива, она бы не забыла. Она бы и сейчас любила его, все равно — красавца или урода.

Он размахнулся и ударил ее кулаком по скуле. Она рухнула на пол. Он уже занес ногу для удара. Но с полу на него глянуло лицо той, другой Сари. Он зажмурился, чтобы не видеть этого лица. Потом повернулся и выбежал из комнаты.

Фиета медленно встала.

Сари Вильер подошла к темной фигуре, стоявшей возле сарая.

— Кто это? Лина Смит?

— Меня зовут Селия Ричардс. А вы — Сари Вильер?

— Да, — откликнулась Сари и подошла ближе. Та самая девушка из Кейптауна? Но в темноте даже лица ее не видно.

— Жаль, что темно, — с живостью сказала она. — Я хотела бы вас видеть.

— А я вас, — ответила Селия.

«У нее приятный голос, — подумала Сари. — Позвать ее в один из сараев и зажечь свет? Рискованно! А все-таки надо это сделать», — решила Сари.

— Пойдемте, — сказала она. — Зайдем в помещение. Там удобнее.

— Долго мне нельзя, — сказала Селия.

— Это по случаю вашего приезда у них сегодня праздник? — сдержанно спросила Сари.

— Да, — холодно ответила Селия. Ей не понравилось невозмутимое спокойствие в голосе девушки.

Сари подавила ревнивое чувство, пробужденное ответом Селии. «О чем она хочет со мной говорить?» — подумала она с равнодушным любопытством, словно глядя на себя со стороны.

Они подошли к двери сарая. Сари распахнула дверь, пошарила на полке и, найдя коробку спичек, зажгла лампу, подвешенную к потолочной балке.

— Простите, что принимаю вас в такой обстановке, — негромко сказала Сари и повернулась.

При свете лампы девушки оглядели одна другую. И тотчас все, что их окружало в этом сарае, — мешки с пшеницей и кукурузой, обломки старых машин и всякий хозяйственный хлам — веревки, канаты, проволока, бревна для стройки, — все перестало для них существовать. Они видели только друг друга.

«Она некрасива, — подумала Селия, — лоб слишком велик и рот тоже, и волосы причесать не умеет. — Но эта мысль не принесла ей утешения. — Какая ни есть, а Ленни ее любит. И в ней совсем нет такого отношения к цветным, как у других белых, — с удивлением, почти с испугом подумала Селия. При своей обостренной чуткости ко всякому проявлению расового превосходства она бы сразу почувствовала малейшие его следы. — Но разве это может быть? Африканерская девушка, и не горожанка, а выросшая в вельде, — и свободная от расовых предрассудков? Вздор, так не бывает», — сказала себе Селия.

— Ну? — спросила Сари.

«Но как Ленни мог влюбиться в эту деревенщину, — продолжала удивляться Селия. И тут же себя одернула. — Неправда. Она не красавица, но деревенщиной ее никак нельзя назвать. Это я от злости».

— Ну? — повторила Сари.

Опять Селию поразила спокойная уверенность, звучавшая в ее голосе. Она достала сигареты, закурила. «С этой девушкой надо держать ухо востро», — решила она.

— Я пришла поговорить с вами о Ленни.

— Я так и думала.

— Оставьте его в покое.

— Ради вас? — мягко спросила Сари.

Селия прикусила губу и отвела взгляд в сторону. Мягкий голос Сари начинал действовать ей на нервы.

— Нет. Не ради меня, а потому что из этого все равно ничего не выйдет. Вы белая. Он цветной. Ни к чему это не приведет. Разве мало белых мужчин на свете? Кажется, вам есть из кого выбирать. Почему же вы выбрали именно его? Оставьте его в покое, ради его собственного блага.

— Я его не выбирала, — тихо проговорила Сари.

Селия презрительно рассмеялась и тряхнула головой.

— Не будем ломать комедию, — вызывающе сказала она.

— Я его не выбирала, — повторила Сари.

— Бросьте, — резко оборвала ее Селия. — Женщина встречает мужчину. Он ей нравится, и она решает: вот этот будет мой. Так мы все делаем. Так сделали и вы. Потом, с течением времени, она сама влюбляется в него. Только кропатели грошовых романов и сентиментальные идиоты верят в любовь с первого взгляда.

Сари улыбнулась спокойно, сдержанной улыбкой, как человек, который знает что-то неизвестное другим.

— Я вам сказала правду. Хотите верьте, хотите нет. Но со мной было так, как я говорю.

— А с Ленни?

— И с ним тоже, — задумчиво сказала Сари. Эта блестящая девица из Кейптауна начинала ей надоедать. — Он пытался бороться, как и я, и ничего не вышло. Но вы чересчур умны, чтобы это понять. Это слишком просто для вас. Такая простая вещь: встретились двое и полюбили друг друга.

— Но вы белая! — с упреком воскликнула Селия.

Сари с трудом подавила готовый вспыхнуть гнев.

«Стыдись, Сари, — сказала она себе. — Пойми, что эта девушка страдает». Эта мысль вернула ей самообладание.

— Я женщина, — мягко сказала она.

— Но ведь он любил меня! — с отчаянием воскликнула Селия.

Сари едва сдержалась, чтобы не сказать ей: выберите другого, как выбрали Ленни, и решайте себе на здоровье, что он будет ваш.

— Да, он мне говорил, — медленно сказала она.

Грудь Селии вздымалась. Губы дрожали.

— Он был моим любовником! — выкрикнула она.

— Я знаю. — Бесконечное сострадание звучало в голосе Сари. — Он мне и об этом говорил.

Селия повернулась к ней спиной. Плечи ее опустились, рыдания — жалкие, безнадежные — потрясли ее тело. Она рыдала, всхлипывая, задыхаясь, вскрикивая от боли, разрывавшей ей грудь… Потом рыдания стихли.

Только тогда Сари подошла к ней и обняла ее за плечи. Мгновение Селия сопротивлялась ее объятию, потом сдалась и бессильно припала к крепкому, сильному плечу белой девушки.

Понемногу самообладание и сила вернулись к ней. Стан ее выпрямился, плечи расправились. Сари отошла и молча издали следила за ней. Селия отерла лицо, достала сигареты, закурила, подняла глаза. Снова обе девушки обменялись долгим взглядом. Сари хотелось сказать, как ей жаль Селию, но, понимая, что это ни к чему, она промолчала.

— Мне надо идти, — сказала Селия. — А то как бы меня не хватились.

Сари прикрутила лампу, и обе они вышли из сарая. Некоторое время они шли молча. Наконец Сари остановилась.

— Мне пора обратно, — сказала она. — А вы теперь идите все прямо, никуда не сворачивая.

— Не говорите Ленни, что я у вас была.

— Хорошо, — сказала Сари. — Не скажу. Прощайте.

Она еще немного постояла, глядя на быстро удаляющуюся стройную, прямую фигуру Селии. Потом повернулась и побежала к дому.

Костер ярко пылал. В тени, возле одного из домов, старик играл на гармонике. Вокруг костра прохаживались разряженные девушки. Наряд их был более чем скромен, — старые платья, подаренные их белыми хозяевами, но платья были чисто выстираны и артистически заплатаны. По одну сторону костра холостые парни, — нехитрый народ, не страдавший честолюбием и не побывавший ни в каких столицах, — сбившись в кучу, судачили о девушках. По другую сторону — старухи, собравшись вокруг сестры Сварц, слушали ее рассказы о том, какие платья привезла с собой Селия. Сестра Сварц помогала ей разбирать вещи и своими глазами видела и своими руками щупала все эти шелка и кружева. Ах, какие платья! И старухи, слушая ее, мысленно сами щупали ткани, о которых она рассказывала.

Внезапно небольшая площадка перед костром наполнилась танцующими. А старики стали все чаще, по двое, по трое, исчезать за домом, где у них был припрятан большой бидон с пивом. Возвращались они всякий раз все более веселыми и все мужественней расправляли плечи и выпячивали грудь.

Селия глядела на все это с застывшей улыбкой. Ленни стоял подле нее, сконфуженный и несчастный, внутренне возмущаясь против этого торжества, которое им навязали, потому что старики вбили себе в голову, что они с Селией влюблены и скоро поженятся. А Сари, может быть, уже его ждет!

Весь этот вечер застывшая улыбка не сходила с губ Селии. С этой улыбкой она сидела за ужином, над которым столько хлопотала мать Ленни. С этой улыбкой она встречала ласковые, сочувственные взгляды, которые со всех сторон к ней обращались, и мелкие знаки внимания, которые ей все оказывали. Она улыбалась направо и налево и болтала и, оборачиваясь к Ленни, весело шутила с ним; она делала все, чего от нее ожидали. А на сердце у нее была боль, и тоска, и страх. Но она улыбалась.

«Такова жизнь, — думала она со странным спокойствием, словно не о себе, а о ком-то постороннем. — Людям хочется, чтобы было так, и они принимают свое желание за действительность. Оно ослепляет и мешает им видеть то, что есть на самом деле. А ты должна им лгать и превращать свою жизнь в ложь, и улыбаться, когда хочется кричать от боли, и кивать и говорить «да, да», когда они нашептывают тебе на ухо всякие нелепости. Это не их вина. Это вина самой жизни. Жизнь шутит над человеком злые шутки, и ломает его, и калечит. А любовь? Любовь возносит тебя на небо, а потом сбрасывает вниз. Она приходит к тебе с раскрытыми объятиями, и нежит, и ласкает, и до краев наполняет твое сердце блаженством, а когда ты уж совсем разнежишься, она вдруг бьет тебя по лицу и убегает прочь… Но к чему я все это говорю?.. Не злобствуй, дорогая, Сари Вильер сказала, что они не могли иначе. Если такова их любовь, ты против нее бессильна. И сами они бессильны. Но как только это откроется, будет беда!.. А может быть, тогда он вернется к тебе?.. — Она искоса глянула на Ленни и слегка покачала головой. — Нет, не вернется. Что бы ни случилось, он не вернется. После Сари Вильер он не вернется к тебе…»

Старый проповедник, все время витавший вокруг них, точно ангел-хранитель, наконец покинул их и ушел зачем-то на ту сторону костра. Они остались одни. Селия тронула Ленни за руку.

— Ленни!.. Что же будет? Я хочу сказать, куда это вас приведет?

Она заглянула ему в глаза и поняла, что ему это все равно.

— Селия, прошу тебя… — начал Ленни.

— Хорошо, — перебила она. — Не будем об этом говорить.

Исаак и Мако шли вдвоем по Большой улице, направляясь к костру.

— Я вам говорю, что убеждать его бесполезно, — сказал Исаак.

— Надо попробовать, — отозвался Мако своим неожиданно низким, глубоким голосом.

— Вряд ли от этого будет толк, — с сомнением проговорил Исаак. — Когда человек так влюблен, он становится недоступен доводам рассудка. Я видел их обоих, Мако.

— Сварц образованный и, стало быть, разумный человек.

— Ваши теории на этот раз потерпят крушение, — решительно заявил Исаак.

Мако пожал плечами и вошел в освещенный круг от костра. Улыбка скользнула по его лицу, когда он представил себе, как вознегодуют все эти цветные, увидя кафра в своей среде. Однажды он предложил было проповеднику привести свою паству на какое-то торжество, которое происходило в краале. В какой ужас пришел старик при одной мысли, что цветные могут запросто общаться с чернокожими!..

Он прямо направился к Ленни и красивой девушке, стоявшим рядом по ту сторону костра. Его и Исаака узнали и начали перешептываться. Проповедник заметил Мако и устремился к нему, надувая щеки от гнева. Какова наглость! Явиться прямо на праздник! Если ему нужен Ленни, так неужто нельзя было выбрать другое время?

Мако, увидев проповедника, улыбнулся и зашагал быстрее.

Гости притихли. Будь Мако один, они бы стали возмущаться и громко выражать свои чувства, но с ним был белый, и, как поступить в таком случае, — они не знали.

Проповедник подоспел как раз в ту минуту, когда Селия с приветливой улыбкой пожимала руку молодого кафра. Старик уже открыл рот, чтобы отбрить его как следует, как вдруг заметил Исаака.

— Мы взяли на себя смелость прийти сюда, чтобы приветствовать вас и кстати сказать несколько слов Сварцу, — сказал Мако, после того, как Ленни их представил.

— Я очень рада, — ответила Селия. — Вот там у стола есть место. Пойдемте, сядем. Я угощу вас кофе.

Девушка понравилась Мако. Видно, что не глупа, а это еще важнее, чем образование. За спиною Мако послышалось невнятное бормотание. Быстро повернувшись, он увидел проповедника, и лицо его осветилось насмешливой улыбкой.

— А! Служитель божий! — весело сказал он. — Рад тебя видеть, старик. Но ты-то, я знаю, не очень рад видеть меня в своих владениях. — Он снова повернулся к Селии. — Знаете, мисс Ричардс, ваш проповедник считает, что мне не полагается быть здесь, потому что я чернокожий, а вам не полагается угощать меня кофе. Он, пожалуй, потом выбросит чашку, из которой я пил.

— Вот пустяки, — небрежно сказала Селия. — Я уверена, мистер Мако, что наш проповедник ничего подобного не думает. Если он это говорил, то, наверно, в шутку.

Насмешливый свет в глазах Мако стал еще ярче. Брови иронически приподнялись.

— Спросите его сами, — невозмутимо сказал он.

— Вы ведь, конечно, не верите в такой вздор? — весело спросила Селия, кладя руку на плечо проповедника. — Не правда ли?

Щеки старика раздулись, из горла вырвался какой-то невнятный звук.

— Вот видите, — сказала Селия, обращаясь к Мако. — Я же вам говорила. Он и не думает верить в такие глупости. Ну пойдемте.

Она решительно направилась к столу. Брызгая слюной и давясь словами, проповедник ошеломленно глядел им вслед. Но сомнение уже проникло в его душу. Может быть, он в самом деле не прав? Ведь она образованная и должна лучше знать. И если она говорит, что все это вздор, то, наверное, вздор и есть…

Гости уже столпились вокруг него, ожидая, что он им скажет насчет этого бесстыжего кафра, который осмелился явиться на их праздник. К нему обращались возмущенные лица, слышались негодующие восклицания…

— Все это вздор, — резко оборвал их проповедник. — Все люди сотворены богом! — И он удалился с важным видом, но с жалом сомнения в сердце. Конечно, девушка эта очень образованная и должна знать, что правильно, а что нет, но ведь кафр это все-таки кафр!..

— Вы совсем сбили старика с толку, — сказал Мако, глядя на Селию, и рассмеялся.

— Его и надо сбить, — ответила она, а про себя подумала: «Какой он, однако, славный, этот Мако!»

— Как было бы хорошо, — продолжал Мако, искоса поглядывая на Ленни, — если бы вы остались здесь совсем. Вы помогли бы нам бороться с этой тупостью.

И Исаак не отрывал глаз от Селии. За веселой улыбкой и гордым поворотом головы он разглядел душевную боль и подавленность. «И она тоже его любит, — подумал он. — Правильно ли он, Исаак, поступит, если расскажет Ленни то, что он о нем знает? Это жестоко… Но все равно, пусть. Из отношений между Сварцем и Сари Вильер ничего хорошего выйти не может».

И все же он не мог не сочувствовать им. Эта любовь, которая без оглядки ломала все традиции, все условности и расовые преграды, невольно вызывала в нем восхищение. Эта любовь была бунтом против национальной тирании, она была утверждением той основной истины, что человек всегда человек, независимо от цвета кожи. В тот вечер Мако сказал, что так любить — значит, подниматься на более высокий уровень, где уже нет национальных и расовых делений… А теперь, когда дошло до дела, Мако идет на попятный…

— Присаживайтесь, — сказала Селия. — А я сейчас принесу кофе. — Она убежала.

Они сели, и Мако повернулся к Ленни. Взгляд Исаака перебегал с одного на другого, изучая их лица. Одно — темно-коричневое, суженное к подбородку, худое и тонкое, словно творение кисти художника-романтика, с одухотворенным взглядом и скептической усмешкой выпуклых губ, как будто тот, кто его писал, имел веру, но не имел иллюзий. Другое — светло-коричневое, массивное, тяжеловатого склада, хотя и красивое, на котором только глаза говорили о неустанной работе мысли и склонности к книжным занятиям.

— Я пришел поговорить с вами о весьма щекотливом деле, — неторопливо начал Мако. — Вы, конечно, можете ответить нам с Финкельбергом, что, мол, не суйте нос не в свое дело. И вы будете правы. Но мы пришли, потому что мы вам друзья, а друг не имеет права скрывать то, что у него есть на сердце. Так что, если мы скажем что-нибудь, что вам не понравится, пожалуйста, вспомните, что мы вам друзья и говорим это только потому, что относимся к вам по-дружески. Мы заботимся о вас же самих и о тех, кто вам дорог. Вот почему мы решились, так сказать, сунуть нос не в свое дело.

Исаак увидел упрямое выражение в глазах Ленни и подумал: «Он догадывается, куда мы клоним».

Мако продолжал:

— Помните наш разговор в тот вечер у Финкельберга? Я вспомнил его, когда узнал о вашем романе с белой девушкой. По существу, ничего плохого в этом нет. Само по себе не преступление. Будь наша родина свободной страной, где все были бы свободными людьми, а не рабами, ваши отношения касались бы только вас и ее, и никого больше. Если б мы жили в такой стране, где царил бы разум, я бы пожал вам руку и пожелал вам счастья, и вы двое — цветной мужчина и белая женщина — поженились бы и были счастливы. Но мы живем не в такой стране. У нас чернокожие на положении рабов. Белые у нас пришли бы в ужас при одной мысли о союзе между вами и белой девушкой. И когда это откроется, вы сами знаете — будет плохо вам, будет плохо и ей. Ничего из этого не получится, кроме горя и страданий.

Вам не удастся вечно скрывать свою любовь и хранить ее в тайне от всего мира. Вы живете в мире, и мир, рано или поздно, вас настигнет. И так как это вздорный и лишенный разума мир, он раздавит вас и вашу любовь и девушку, которую вы любите. Может быть, в другой стране, — к сожалению, таких стран мало, — в другой стране, где черный цвет кожи не считается преступлением, вы с ней могли бы быть счастливы. Здесь это невозможно.

Принесите же эту жертву ради своего народа, ради его будущего. Уезжайте отсюда. Боритесь за то, чтобы ваши соплеменники перестали быть рабами. Боритесь за такое будущее, в котором, если другой цветной юноша полюбит другую белую девушку, он сможет любить ее открыто, и любовь их никто не сочтет преступлением. Этим вы послужите своему народу.

И в этой борьбе вы найдете утешение и забудете свое горе. Видите ли, Сварц, мы с вами, все наше поколение рождено для борьбы. В этом, друг мой, наше предназначение. А на любовь нам не отпущено времени. Наше дело бороться за жизнь нашего народа, за наше право быть людьми, а не рабами. Не нам петь тихие песни по вечерам. Не нам останавливаться и слушать и смягчаться сердцем. Сердце у нас должно быть твердое, как железо. Когда это не так, мы погибаем, даже если остаемся жить. И приносим гибель другим, не только своему, но и следующему поколению.

Надо бороться за то, чтобы настало такое время, когда солнце будет сиять ярко и птицы петь громко, но свет в сердцах нашего народа будет ярче, чем свет солнца, и песнь их сердец будет громче птичьих песен. За это будущее мы должны бороться. Мы должны идти все вперед, брат мой, и бороться, не складывая оружия, ибо отдыха нам не дано. Так скажи мне теперь, брат: ты уедешь?

Ленни молчал, глядя перед собой. Мако и Исаак молча ждали, следя за выражением его лица. Вернулась Селия с двумя кружками кофе и пошла принести еще. Кругом плясали, кричали и смеялись, позабыв о незваных гостях. Только проповедник, прохаживаясь по ту сторону костра, все еще не мог разрешить свои сомнения. Селия опять вернулась, неся еще две кружки кофе, и опять ушла. Она чувствовала, что эти двое — ее союзники против белой девушки и что им не надо мешать. Наконец она принесла блюдо с печеньем и села к столу.

— Что же ты скажешь, друг? — мягко повторил Мако.

— Мне нечего сказать, — ответил Ленни.

Исаак вздохнул, откинулся на стуле, снял очки и принялся их протирать.

— Вы меня возненавидите за то, что я вам скажу, Сварц, — протяжно проговорил он. — Я надеялся, что можно будет обойтись без этого. — Он посмотрел на Селию: — Будьте добры, уйдите на минуточку.

— Я бы хотела остаться, — глухо сказала Селия. Страх вдруг холодком побежал у нее по спине.

— Пусть остается, — сказал Ленни.

Исаак пожал плечами и снова вздохнул.

— Может, вы еще передумаете и согласитесь уехать?

— Нет. Что вы хотели сказать? Говорите.

— Простите меня, Сварц… Но дело, видите ли, в том, что Старый Герт Вильер приходится вам родным отцом. Вы с Сари Вильер родственники. — Он еще глубже вздохнул и повесил голову.

Искра надежды вспыхнула в сердце Селии.

— Это ложь! — крикнул Ленни.

— Это правда, — печально откликнулся Исаак.

Ленни уставился на него, и недоверие в его взгляде постепенно сменилось ужасом, а ужас — растерянностью, болью, отчаянием. Он медленно встал и побрел прочь.

— Я пойду за ним, — с тревогой сказала Селия.

Мако удержал ее за руку.

— Не надо. Не трогайте его.

Ленни прошел мимо танцующих, никого не видя. С ним заговаривали, но он не слышал.

Он разыскал свою мать, сидевшую в кучке женщин по ту сторону костра, и тронул ее за локоть.

— Пойдем, — сказал он сдавленным голосом.

Старуха поглядела ему в лицо и торопливо встала.

— Что-нибудь случилось, сынок? — испуганно спросила она.

— Пойдем, — повторил он.

Они молча пошли к дому. Тревога грызла старуху. Ленни чиркнул спичкой, зажег лампу, потом запер дверь и повернулся к матери.

— Это правда? — охрипшим голосом спросил он. — Старый Герт Вильер — мой отец?

Старуха заплакала. Она беззвучно всхлипывала, с губ ее срывались невнятные звуки.

— Это правда? — бешено закричал Ленни.

— Правда, — жалким, испуганным голосом пролепетала она. По щекам ее катились слезы.

Ленни круто повернулся и вышел из дому. Тем же шагом, не останавливаясь, он пошел дальше. Он не знал, куда и зачем идет, он не думал об этом. Просто шел и шел, а в висках у него стучало словно тяжелым молотом.

Таким его и увидела Фиета, когда он, немного погодя, тем же шагом и все так же ничего не видя, вошел в кухню Большого дома. Она прикусила пальцы, чтобы подавить невольное восклицание и, схватив его за руку, мгновенно вытащила из кухни.

— Ты с ума сошел! — яростно прошипела она, тряся его за плечи.

— Я хочу видеть Сари, — проговорил он.

Фиета поняла, что что-то неладно. Ленни Сварц не в себе, на нем лица нет. Слава богу, что у нее оказалась эта прореха на рукаве, из-за которой она задержалась несколько лишних минут. А то бы она уже ушла пять минут тому назад, и один бог знает, что бы тогда было!..

— Подожди здесь, я пойду скажу ей. Понял? Стой тут, слышишь?

Она бегом побежала в дом, прямо к Сари в комнату. Сари подняла глаза от книги. Фиета подошла к ней и нагнулась к ее уху.

— Ленни Сварц тут, — прошептала она. — Ждет возле кухни. Что-то у него случилось.

Прежде чем она успела договорить, Сари уже не было в комнате. Она стрелой пронеслась через кухню во двор и через миг уже была возле Ленни, стоявшего в темном углу у стены, куда его толкнула Фиета. Взяв его за руку, она повела его прочь от дома. Она сразу почувствовала, что он весь как натянутая струна.

— Что случилось, мой дорогой? Что с тобой? Расскажи мне.

— Я сын Старого Герта Вильера, — глухо проговорил он.

Она сразу все поняла. Бедный Ленни!

— Но это ничего не значит, милый, — нежно сказала она. — Мы с тобой все равно не родственники. Во мне нет ни единой капли вильеровской крови. Слышишь, дорогой? Ни единой капли. Мой отец был приемыш. Он вовсе не Вильер. Старый Герт усыновил его и дал ему свое имя. Только и всего. И я совсем не Вильер, даже ни чуточки.

Ленни остановился, пытаясь в темноте разглядеть ее лицо.

— Это правда? — сказал он с мольбой.

— Правда, Ленни.

Она привстала на цыпочки, обвила руками его голову и, нагнув к себе, прижалась щекой к его щеке. Так они стояли долго. И мало-помалу напряжение покинуло его. Его голова склонилась к ней на плечо, он пошатнулся.

— Пойдем сядем, — сказала она и повела его к заросшему травой бугорку.

Они сели. И вдруг Ленни разрыдался. Она обняла его, прижала к груди и стала баюкать, как мать ребенка, — долго, долго, пока рыдания его не стихли.

— Все хорошо, — сказала она. — Теперь уже все хорошо, милый.

— Я думал, что я потерял тебя, — проговорил он уже обычным своим голосом, только полным невыразимого облегчения.

— Ты не можешь меня потерять, — сказала она с уверенностью. — Вспомни, что ты сам говорил: я у тебя в сердце.

Они прижались друг к другу.

— Я у тебя в сердце, — повторила она. — Всегда помни об этом, Ленни. Я у тебя в сердце, а ты у меня. Будешь помнить?

Он кивнул. Она отстранилась от него и поглядела ему в лицо.

— А теперь тебе надо идти, — сказала она. — Не порти им праздник.

— Селия приехала, — сказал он.

— Я знаю. Но теперь ты пойди к ним. И больше ни о чем не горюй. Ни о Селии, ни о том, что ты вдруг оказался Вильером. — Она помолчала, о чем-то думая, потом сказала, растягивая слова: — Очень все-таки странно, когда представишь себе, что ты Вильер. Последний из настоящих Вильеров. Это ведь выходит, что с Гертом кровные братья. Интересно: он знает или нет?..

— Тебе это неприятно? — с любопытством спросил Ленни. Ему самому это было просто отвратительно.

Сари засмеялась своим мягким, добрым смехом.

— Ну почему же неприятно? Какое мне до этого дело?

Она взяла его за щеки и близко придвинула к нему лицо. В лунном свете глаза ее казались бездонными; из них смотрела мудрость веков, сочувствие, жалость и нежность, и мудрое понимание, обретенное женщиной за многие века.

— Ни до чего мне нет дела, Ленни, кроме одного: чтобы ты был счастлив.

К горлу Ленни подступил комок; слова замерли на его устах. Он отнял ее руки от своего лица и начал страстно целовать их. Неудержимое ликование вдруг охватило Сари. Все хорошо, теперь уже все хорошо, какое счастье!.. Страх, сдавивший ей сердце в ту минуту, когда она бросилась к нему из комнаты, развеялся без следа. Она уже ничего не боялась, она была сильна — и без меры горда тем, что ее так любят, она была свободна, свободнее всех на свете… Сознание своей свободы опьянило ее…

Стыдливым и вызывающим жестом, предаваясь ему вся до конца, она кинулась в его объятия. Последние преграды, какие еще были между ними, пали.

— Меня больше нет, я растворилась в тебе, — сказала она и засмеялась от счастья.

Он понял, и блаженный покой наполнил его сердце.

Через минуту она выпрямилась и мягко оттолкнула его.

— Тебе надо идти, — вымолвила она со вздохом.

Он хотел сказать, что не пойдет, что не может, не хочет, но она зажала ему рот рукой.

— Хорошо, — покорно сказал он. — Значит, в десять?

— Да. Я буду ждать. А теперь иди.

Подождав, пока он отойдет, она встала и пошла к дому. В кухне Фиета, уже совсем готовая к уходу, встретила ее любопытным взглядом. «И она тоже знает, — подумала Сари и пожала плечами. — Ну и пусть себе знает. Пусть хоть все знают, лишь бы это не повредило Ленни».

— Все в порядке? — небрежно спросила Фиета, направляясь к выходу.

— Да… — Затем, после мгновенного колебания: — Спасибо, Фиета.

Фиета прошла мимо с непроницаемым видом, словно и не слыхала.

А внизу, в Стиллевельде, веселье было в полном разгаре. Никто и не заметил, с каким заплаканным лицом вернулась сестра Сварц и, отозвав проповедника в сторону, долго о чем-то с ним говорила. О вторгшемся на праздник кафре все тоже давно забыли. Пиво лилось рекой. Гармоника не умолкала. Все плясали, смеялись, болтали, с тем большим самозабвением отдаваясь веселью, что для них это было редкое счастье, единственный перерыв в скучной веренице трудных, жестоких, голодных и унылых будней. У всех развязался язык, каждый выкладывал, что у него было на сердце, — все свои затаенные мечты и желания, неосуществимые и от этого еще более заманчивые. Скромные это были мечты и малюсенькие желания! Заработать немножко денег, купить два-три платья, есть мясо три или четыре раза в неделю, да чтоб было вдоволь хлеба, — досыта накормить тощих ребятишек с раздутыми от голода животами. Одна старуха смущенно призналась, что ее мечта — скопить три фунта. Без всякой особенной цели. Просто ей казалось, что это, должно быть, ужасно приятно — иметь в доме столько денег! Другая торжественно объявила, что если б ей только хоть разок поесть сливочного масла, — ну после этого хоть умереть! Они упивались своими маленькими мечтами, они простодушно грезили вслух…

— Вон идет Сварц, — сказал Мако. Он прежде всех заметил появившегося из-за костра Ленни. Исаак тоже посмотрел туда. Они увидели, как кто-то остановил Ленни, что-то ему сказал, и Ленни с улыбкой вынул и дал ему папиросу. Исаак вдруг нахмурился.

— Что-то неладно, — пробормотал он и принялся протирать очки.

Ленни подошел, уверенным жестом отодвинул свой стул и сел к столу. Он оглядел Исаака и неторопливо кивнул.

— Ваши сведения оказались правильными, Финкельберг, — спокойно сказал он.

Селия положила руку ему на плечо. Он отодвинулся.

— Я это сделал потому, что желал вам добра, — не глядя на него, виноватым голосом проговорил Исаак.

— Очень вам благодарен, — сухо ответил Ленни.

— Так вы уедете? — неуверенно сказал Исаак.

Ленни улыбнулся.

— Нет. Не уеду. Спасибо за ваши заботы, но я не уеду.

— Почему? — резко спросил Исаак.

— Вы так хорошо умеете разгадывать чужие тайны. Ну вот разгадайте и эту.

Исаак покраснел и еще усерднее занялся протиранием своих очков. Ленни взял кружку с остывшим кофе и отхлебнул глоток.

— Дай, я принесу горячего, — с беспокойством сказала Селия, протягивая руку.

— Не надо. Хорошо и так.

Она прикусила губу и опустила глаза.

— Послушайте, друг мой… — начал Мако, но Ленни прервал его резким жестом. Немного кофе пролилось из его кружки на скатерть.

— Вы ждете, что я переменю свое решение, Мако. Напрасно. Я верю вам, что вы пришли сюда с наилучшими намерениями. — Голос его звучал спокойно. — Ну вот, я выслушал то, что вы с Финкельбергом хотели мне сказать. И ответить могу только одно: не мешайтесь не в свое дело. Когда мне понадобится помощь, ваша или Финкельберга, я ее у вас попрошу. Вы очень умны, Мако, но и вы не все знаете и не все понимаете. И я прошу вас понять, что я не хочу никакого вмешательства в мои дела.

Исаак уже открыл рот, чтобы заговорить, но Мако предостерегающе поднял руку и встал из-за стола. Глаза его обратились к Ленни; в них больше не было насмешливых огоньков, на губах не было обычной иронической усмешки. Только сочувствие и печаль читались в его лице.

— Простите нас, Сварц, — негромко сказал он. — Надеюсь, вы не сердитесь на меня или на Финкельберга. — Он протянул Ленни руку. Тот, после мгновенного колебания, нерешительно пожал ее. Мако ответил ему крепким пожатием. — Значит, мы с вами по-прежнему друзья? — спросил он.

Ленни кивнул.

— Да. Друзья.

— А со мной? — спросил Исаак, все еще занятый своими очками.

— И с вами тоже.

— Пойдемте, Финкельберг, — сказал Мако. — Нам пора. Благодарю вас за кофе, мисс Ричардс. Очень рад был с вами познакомиться.

Они шли молча, пока свет костра и шум праздника не остались позади. Исаак поглядел на Мако и покачал головой.

— Он сошел с ума, — сказал Исаак.

— Нет, мой друг, он не сошел с ума. Он наконец стал человеком. Их взаимная любовь сделала его человеком. Неверие в себя, скованность и страх, эти спутники рабства, наконец-то покинули его. Еще немного и он стал бы по-настоящему полноценным человеком, но успеет ли он? Трагический конец может настичь его раньше. Трагедия не в самом Сварце и не в самой девушке. Это трагедия нашей страны и нашего времени. Их любовь — это символ стремления людей подняться на более высокую ступень и разбить сковывающие их цепи.

— Но что она им принесет?

Мако пожал плечами и закурил трубку. Пламя от спички на миг озарило его невозмутимое лицо.

— Им самим — ничего хорошего. Страдания, преследования, тюрьму. — Он снова пожал плечами. — В конце концов их непременно разлучат.

— Сварца поймают где-нибудь и изобьют до смерти.

— Да, может быть и так. А может быть, при удаче он отделается тем, что пролежит несколько месяцев в больнице. Так что, видите, им самим эта любовь не сулит ничего хорошего. Зато для других это будет урок, и многие сумеют сделать из него правильные выводы. Вот и все.

— Как вы можете так спокойно говорить об этом! — воскликнул Исаак.

— Это война, — ответил Мако и снова пожал плечами.

Они шли в молчании, молодой еврей и молодой африканец. Ночь только начиналась, звезды не успели еще разгореться. Одна лишь луна ярким светом заливала темную землю. Исаак все поглядывал на Мако. Что делается в этой черной, курчавой голове? Почему он так легко примирился с отказом Ленни внять их предостережениям?

Что-то в голосе Мако, в его осанке, в печали, отражавшейся на его лице, мешало Исааку обратиться к нему со словами порицания. Внутренне он осуждал его, но укорять почему-то не решался. Он бы и совсем промолчал, если бы не пересилило любопытство: почему все-таки он так спокойно принял отказ Ленни?

— Почему вы так легко согласились? — спросил Исаак.

Мако улыбнулся.

— С чем я согласился, друг мой?

— Вы сами понимаете, с чем. Вот когда Ленни вернулся.

Мако тихо рассмеялся горьким, безрадостным смехом.

— Вы спрашиваете меня об этом, вы, считающий себя исследователем человеческой природы?

Исаак снял очки и принялся в темноте их протирать.

— Вы так и не сказали почему, — пробормотал он.

Мако остановился и обернулся назад, туда, где во мраке полыхали отблески от костра, откуда слабо доносился гомон голосов и веселый хохот.

— Прислушайтесь, — мягко сказал он. — Они счастливы, они веселятся. Они поют, и пляшут, и пьют, — почему? Потому что празднуют будущую свадьбу Ленни Сварца и мисс Ричардсон? Да, и поэтому тоже. Но еще больше потому, что этот праздник на короткий час освобождает их от самих себя, потому, что он дает им возможность помечтать и забыться. Таков человек. Он всегда найдет повод для радости. Разве это не поразительно, друг мой?

— Да, — нетерпеливо сказал Исаак. — Но как же насчет Сварца?

После долгого молчания Мако проговорил:

— Да. Насчет Сварца. У американского поэта, Каунти Каллена, есть одно стихотворение. Оно как будто написано про них. Слушайте:

Черный и белый проходят тропой,

Глядя друг другу в очи.

Один — ослепительный день, другой —

Скорбная гордость ночи.

Смотрит с опаской на них черный люд,

А белые требуют мести:

— Дерзость какая! Глядите, идут —

Эти двое… вместе. —

Но что им те взгляды и бранная речь, —

От дома идут они к дому…

Так молния, словно сверкающий меч,

Проходит тропою грома.

— Тут говорится о двух мальчиках, но то же самое можно сказать о Ленни Сварце и этой девушке, Сари Вильер. — Он тихо засмеялся. — Поэты умеют лучше объяснять происходящее, чем политики. Их истины вечны. Но вернемся к вопросу, который вы мне задали. Вы хотите знать, почему я так легко согласился. Я вам отвечу. Вы рассуждаете так: «Если они будут любить друг друга, это кончится плохо. Поэтому надо, чтобы они перестали любить». Вы хотите поднять руки к небу и приказать молнии: «Не смей сверкать, а то ты, чего доброго, сожжешь этот дом!» Вы хотите протянуть руку и повелевать грому! Можете вы это сделать, друг мой? — Голос его гневно зазвенел. — Вы говорите, зачем я так легко согласился. А вы скажите, чем вы можете заградить тропу грома?

— Но ведь последствия будут ужасные!.. Школу придется закрыть. Мало ли что еще может произойти!

— Да, мой друг, последствия будут очень плохие, и школу, возможно, придется закрыть. Но все это кому-то послужит уроком. И кто-то сделает надлежащие выводы. Гроза освежает и увлажняет землю, она валит сухостой, все старое и отмершее.

После грозы хорошо сажать и сеять, и выращивать новый маис, и пестовать новые молодые деревья. И как с землей, так и с сознанием людей…

После того как Исаак и Мако ушли, Ленни и Селия долго сидели молча. Одна мысль встала перед Селией с непреложной ясностью: это конец. Она только что видела это собственными глазами. Возле нее сидел совсем новый Ленни. Какой-то чужой, незнакомый человек. У него было лицо прежнего Ленни, и прежние жесты, и прежний голос. Но при всем том это был чужой человек, с которым она не знала, как разговаривать.

«Так лучше же кончить сразу, — сказала она себе. — Незачем еще мучиться. Отрезать одним ударом ножа, раз и навсегда. Оттяжки ничему не помогут». Но это больно. Это очень больно. Воспоминания о прошлых днях, прожитых вместе, об утрах, и ночах, и вечерах, наполненных радостью и смехом, о долгих прогулках рука с рукой, о мирном отдыхе друг подле друга, о танцах, об общих развлечениях и общих друзьях — все эти воспоминания цепко держали ее за сердце. Прошлое не отбросишь, как вырванный зуб. Память, словно жонглер, играет сердцем человека. Но все равно, надо кончать, и раз так, надо это сделать скорее, чтобы поменьше мучиться. Так подсказывает здравый смысл.

— Который час, Ленни?

Он посмотрел на часы.

— Половина девятого.

— Как ты думаешь, я поспею на станцию к девяти? В девять проходит поезд, и я хотела бы с ним уехать. Это, я думаю, будет самое правильное.

— Почему непременно сегодня?

— Чем скорей, тем лучше. Можно успеть?

— Если сейчас же выйти и бежать всю дорогу.

— Все равно, я должна уехать. Вещи ты мне перешлешь, хорошо? А сейчас я пойду попрощаюсь с твоей матерью и с проповедником. Я им скажу, что получила телеграмму, что мой отец тяжело болен.

— Отчего тебе не поехать завтра?

— Нет. Сегодня. Сбегай, пожалуйста, домой за моей сумочкой, она лежит на кровати. В ней билет и деньги. Больше я ничего не буду брать. И прямо иди на станцию. Я тебя догоню. И не спорь со мной. Так лучше для меня — и для нас всех.

Ленни еще раз взглянул на часы и зашагал к дому. Селия побежала туда, где стояли мать Ленни и проповедник. Она сразу заметила выражение стыда и боли на лице старухи, но запретила себе об этом думать. Еще новых волнений она не вынесет. Она должна поспеть на поезд, вот что сейчас главное. У проповедника тоже было встревоженное лицо.

Селия обняла старуху. Та закусила губу, стараясь удержаться от слез, но они все же покатились по ее щекам.

— Вы знаете, что сказал Ленни, — с болью проговорила она.

— Знаю, — ответила Селия.

— Но он хороший, право же, он ничем не хуже многих, чьи родители венчались в церкви.

— Не горюйте об этом.

— Он мне никогда не простит, Селия! Я тогда была молода. Я работала в Большом доме. Это было еще до того, как я встретилась со Сварцем. Я была совсем молодая и глупая.

— Не горюйте, не надо. Он вас простит. Я знаю.

— Нет, он осудит меня… Мне так стыдно.

— Мы все делаем ошибки. Не расстраивайтесь. Право же, это зря. Все будет хорошо.

— А вы меня не осуждаете, Селия?

— Конечно, нет, даже и не думаю. Это со всяким может случиться.

— Вы добрая девушка, Селия… Правда? — обратилась старуха к проповеднику.

— Очень добрая, — откликнулся тот.

— И вы будете его любить по-прежнему? — с мольбой сказала старуха.

Селия взяла себя в руки и утвердительно кивнула головой.

— Да. Я люблю его по-прежнему… Но сейчас я хотела поговорить с вами о другом. Молодой Финкельберг принес мне телеграмму. Мне сообщают, что мой отец внезапно захворал. В девять идет поезд. Я хочу на него поспеть. Поэтому мне нельзя терять ни минуты. Вещи я все оставляю. Может быть, я еще вернусь, а если нет, вы мне их перешлете. А теперь мне надо бежать, Ленни ждет.

Минуту или две она потратила на то, чтобы выслушать их соболезнования и уговоры отложить отъезд. Она была непоколебима, и под конец они сдались. Старуха взяла Селию за плечи и с каким-то мужеством отчаяния поглядела ей в глаза.

— Но вы уезжаете не потому… — Голос ее осекся, глаза молили девушку сказать правду.

«Я уезжаю потому, что он меня больше не любит», — хотелось крикнуть Селии, но она подавила рвавшийся из сердца крик.

— Конечно, не потому. Какие глупости!.. Я, наверно, скоро опять приеду. — Она поцеловала старуху и торопливо пошла прочь.

Обогнув костер, она пустилась бежать. Сердце колотилось у нее в груди. Она бежала все дальше и дальше, не ослабляя темпа. Вверх по склону. Мимо лавки. Далеко впереди, на залитой лунным светом дороге, она увидела фигуру Ленни. Ей стало жарко, она сбросила пальто, перекинула его через руку. Стало легче. Прохладный ночной воздух освежал тело. Только бы поспеть вовремя!.. Панический страх охватил ее при мысли, что она может опоздать на поезд. Нет. Этого нельзя. Она побежала быстрей. Теперь бежать было легче, к ней пришло второе дыхание. Она поравнялась с Ленни и пробежала мимо, крикнув ему: «Догоняй!» Он взял с места крупным, спринтерским шагом — и вскоре они уже бежали бок о бок. Так им случалось бегать не раз, когда надо было поспеть на последний автобус или поезд после прогулки где-нибудь в отдаленной части Капского полуострова. А теперь они бежали в последний раз, чтобы поспеть на поезд, который навсегда увезет ее из его жизни.

Ее душили рыдания, а Ленни думал, что она задыхается от бега. Один раз, когда она всхлипнула особенно громко, он крикнул ей, чтобы она остановилась и отдохнула. Но она продолжала бежать. Дальше. Все дальше. Наконец показалась станция. Но поезда нигде не было видно.

— Можно уже не бежать, — крикнул Ленни. — Поезда еще нет.

— Еще немножко, — отозвалась она.

Они пробежали еще немного, потом перешли на шаг.

— Поезд, кажется, стоит здесь всего одну или две минуты, — сказала Селия.

— Да, — сказал Ленни.

«Вот как это кончается, — подумала Селия. — Нам даже нечего сказать друг другу».

Издали слабо донесся гудок.

«Слава богу, скоро все кончится», — подумала Селия.

— Ну, Ленни, — сказала она с улыбкой. — Давай простимся здесь. Я знаю, ты не любишь долгих проводов, поэтому давай пожмем друг другу руки, и ты иди обратно.

— Прости меня за все, Селия…

— Я уже простила. Я тебе не сказала, но я виделась с Сари Вильер. Мы поговорили по душам, и я поняла, что вы не можете жить друг без друга. Ну что ж, желаю тебе счастья, Ленни… У нас с тобой было много хороших минут, есть что вспомнить… Не забрасывай школу. А твоя Сари — сильная девушка, что называется — с характером.

Поезд показался из-за поворота и начал замедлять ход.

Селия стиснула руку Ленни, сдерживая слезы.

— Прощай, Ленни.

— Прощай, Селия.

Она вынула сигарету и торопливо закурила, глядя, как он уходит по пыльной дороге. Она глубоко затянулась дымом, и это ее немного успокоило. Расправив плечи, она повернулась и пошла вдоль платформы навстречу подходящему поезду.

В сердце было пусто, какая-то зияющая, мучительная пустота. Нужно ее заполнить. Придется найти кого-нибудь, кто мог бы ее заполнить. Придется. Что поделаешь. Такова жизнь.

Она вошла в вагон для цветных, отыскала свободное купе первого класса и позвонила проводнику. К тому времени, когда он явился на звонок, Стиллевельд был уже далеко позади. Селия улыбнулась красивому цветному юноше в железнодорожной форме и велела приготовить постель. Когда он вышел, она села на диван и спрятала лицо в ладонях.

— Что же с ним будет? — прошептала она. — Что с ним будет?

Паровоз пронзительно загудел, и поезд начал втягиваться в туннель.

II

Был уже одиннадцатый час. Сари напряженно всматривалась в даль. Если он запоздает, придется отложить поездку, а этого ей не хотелось. И потом — так чудесно было бы скакать вдвоем в одном седле, при свете луны. Она потрепала рукой морду лошади.

— Поднимешь нас вдвоем, а, Бетси?

Бетси утвердительно топнула передней ногой.

— Ну вот, умница.

Издали донесся тихий свист. «Идет, — подумала она и всмотрелась внимательней, но на тропинке никого не было видно. — Странно. — Она повернулась в другую сторону, к той дороге, которая вела в крааль. — Да. Вот он. Но почему оттуда?»

Она окликнула его по имени. Снова донесся приветственный свист. Она засмеялась и погладила шею лошади. Когда Ленни подошел, она протянула руку, удерживая его на расстоянии, и строго спросила:

— Почему так поздно?

— Селия решила уехать, и я должен был проводить ее на станцию.

— Бедная Селия. Мне ее жаль.

— Ты не говорила мне о том, что вы виделись.

— Она просила не говорить.

— А мне сама сказала.

— Я так и думала, что она скажет.

Он увидел лошадь и спросил:

— Бетси, надо полагать? Зачем она здесь?

— Мы на ней поедем в гости.

— Оба?

— Да.

— А не тяжело ей будет?

— Не оскорбляй Бетси. Она фуру возила. И потом, я ее спрашивала, и она сказала «хорошо»… Ну, что ты так стоишь? Я хочу, чтобы ты меня поцеловал.

— Тогда убери руки.

— Ты, я вижу, не торопишься с поцелуем.

— Боюсь сломать тебе руки. Они такие маленькие.

Она засмеялась.

— А ты такой силач, да?

— Именно.

Вдруг она прыгнула на него. Они сцепились, упали и продолжали бороться. Наконец он прижал ее к земле. Она еще попробовала сопротивляться, потом сдалась.

— Моя взяла, — объявил он, запыхавшийся, но торжествующий.

— А запыхался-то как! — поддразнила она со смехом.

— Так ведь ты сильная.

— Это я и хотела доказать.

Он помог ей подняться.

— Ну, надо ехать, а то опоздаем в гости.

— А куда мы едем?

— Увидишь. Садись.

Она вскочила в седло и пригнулась к шее лошади. Он сел позади нее. Она вздохнула и выпрямилась.

— Хорошо сидеть в кресле с мягкой спинкой! — и она послала кобылу вперед.

Волосы цвета маиса ласкали его лицо, спина и плечи Сари удобно и доверчиво прижимались к его груди. Порой она оглядывалась, улыбалась ему, что-нибудь говорила, и тогда ее щека касалась его щеки.

Ветер пел у них в ушах, и жизнь была хороша, и так чудесно было быть молодыми и любить. Бетси бежала легко и весело. Какое счастье — жить!

— Мы с тобой ночные всадники, — сказала Сари, перекрикивая ветер.

— А что это за ночные всадники?

— А ты не слыхал про них?

— Нет.

— Ладно, расскажу. Только что мне за это будет?

— Фу, корыстная душа.

— Ну и пусть… А все-таки, что?

— Пенни.

— Не пойдет.

— Ну, три.

— Мало.

— Шесть пенсов.

— Хорошо. А еще что?

— Разве этого мало?

— Ах ты, скряга!

— Ну, еще поцелуй в придачу.

— Значит, так: поцелуй и шесть пенсов.

— Да.

— По рукам!.. Так вот, ночные всадники — это двое влюбленных. Юноша и девушка. По ночам они скачут на коне и где ни проедут, все кругом делается прекрасным, и светлым, и радостным. Когда их тень падает на что-нибудь безобразное, оно тотчас становится красивым.

— А если она падает на что-нибудь красивое?

— Она становится еще красивее, бестолковый!

— Понимаю. Вот как ты сейчас.

— Ты сумасшедший, но мне это нравится… Ну, вот тебе и все про ночных всадников.

— И за это ты требуешь шесть пенсов и поцелуй!

— Да.

— Это просто грабеж!

— Ну, ну, нечего. Расплачивайся!

— И не подумаю!

— Ах так! Ну погоди же!

Сари пустила кобылу вскачь и принялась раскачиваться в седле. Ленни, сидевшему без стремян, стало трудно удержать равновесие. Сари раскачивалась все сильнее. Бетси, видимо, привыкла к таким штукам. Ленни крепко вцепился в Сари, решив не поддаваться. Но Сари вырвалась из его рук и продолжала свое.

— Ладно, ладно! Заплачу! — закричал Ленни.

Сари громко и долго хохотала.

— То-то… Ну, давай шесть пенсов, а поцелуй потом.

— Подожди, пока доедем.

— Нет, сейчас, а то опять начну.

— Ладно, ладно!

После долгих усилий ему удалось засунуть руку в карман и вытащить монету. Это оказался шиллинг.

— У меня нет сдачи.

— Бери все, вымогательница!

Сари остановила лошадь и спрыгнула. Она потянула Ленни за собой, и оба, не удержавшись на ногах, кувырком покатились в траву.

— Ах, как я люблю тебя! — сказала она задыхаясь. — Я все могу, — дразнить тебя, мучить, отнимать у тебя деньги… До чего хорошо! Никогда не думала, что это такое удовольствие — тиранить человека. Погоди, это только начало. Ты у меня еще помучаешься! А теперь поцелуй меня!

Он поцеловал ее долгим и нежным поцелуем.

— Ты сумасшедшая, — восторженно объявил он.

— Знаю, — ответила она радостно. — Я могу быть с тобой совсем сумасшедшей, а могу быть разумной, нежной и заботливой, как мать, а еще могу быть, как сестра, а потом еще, как друг. Правда, приятно, когда тебя любят столько разных людей? Мне нравится.

— Мне тоже нравится, — сказал он. — И я люблю тебя, Сари. Я тебя очень люблю.

Она молча погладила его по лицу, потом внезапно вскочила и бросилась к Бетси.

— Теперь уже недалеко, Ленни. Едем, довольно баловаться.

Они поехали дальше молча, тесно прижавшись друг к другу, согретые теплом своей близости. Укрытые любовью, как мягким, непроницаемым покрывалом. Немного спустя впереди засветилось окошко. Они доехали до самого домика, спешились и привязали Бетси.

— Здесь? — с сомнением спросил Ленни.

Сари взяла его под руку.

— Не робей, милый.

Она потянула его за собой и толкнула дверь. Трое стариков разом повернули головы на скрип двери. Ночь была теплая, но в очаге горел огонь, и бабушка, Ханна, и муж Ханны сидели вокруг очага. Огонь был разведен не для веселья, как на празднике в Стиллевельде. Он нужен был тут, чтоб согревать старые кости и остывшую кровь.

— Кто там? — ворчливо спросила бабушка.

Ханна окинула Сари и Ленни быстрым, внимательным взглядом, от которого ничто не могло укрыться. Муж ее был так стар и дряхл, что ему уже было все равно. Он открыл глаза, потом снова уронил голову на грудь и задремал.

— Это я, — тихо сказала Сари. — Я, Сари.

— Сари умерла, — прошамкала бабушка с хитрой усмешкой.

— Я дочь приемыша, — пояснила Сари, — Я сегодня была здесь. Вы забыли.

Бабушка сморщилась от усилий припомнить, потом покачала головой и оглянулась на Ханну.

— Это верно?

— Да. Она приезжала сегодня утром. Она вас поила кофе.

Бабушка еще что-то пробормотала себе под нос, потом спросила:

— Она хорошая?

— Хорошая, — сказала Ханна.

— Поди сюда, дитя, — приказала бабушка.

Сари подошла и опустилась на колени перед старухой, как утром. И так же как утром, пальцы старухи стали ощупывать ее волосы и лицо.

— Да-а, — протянула бабушка. — Я помню. Ты Сари, дочка приемыша. А другую Сари Герт убил, потому что она не хотела им покориться…

— Я к вам привезла гостя, бабушка.

— Кто такой?

— Мой жених, бабушка. Его зовут Ленни Сварц.

— Сварц… — нараспев повторила бабушка. Пергаментное старое лицо сморщилось еще более. — Сварц… Нет. Никогда не слыхала. Не знаю никакого Сварца.

— Подите сюда, молодой человек… Поближе. Слышу-то я хорошо. Только вот глаза… Еще поближе. Скажите что-нибудь, молодой человек.

— Добрый вечер, бабушка!

Старуха нетерпеливо затрясла головой.

— Станьте так, чтобы я могла до вас дотронуться, молодой человек. Не понимаете, что ли?

Сари подтолкнула Ленни, и он встал на колени возле кресла старухи. Узловатые высохшие пальцы пробежали по его лицу и волосам. И вдруг старуха ахнула и отшатнулась.

— Прочь отсюда! Прочь! — выкрикнула она. — Ты Вильер! Прочь отсюда!

Сари обняла старуху за плечи.

— Это Ленни Сварц, бабушка. Мой жених. Он цветной. Он не любит Герта. Слышите? Он не любит Герта.

— Он Вильер, — плаксиво сказала старуха. — Я знаю. Все Вильеры вышли из моей утробы. Все они злые, и он тоже. Я знаю. Уведи его.

— Послушайте-ка меня, — сказала Ханна.

— Я всегда тебя слушаю, — сказала бабушка детским голоском.

— И сейчас послушайте. Вы ошиблись, он не Вильер. Дочка приемыша говорит правду. Он цветной, и он хороший. Не надо его бояться.

— А лицо, Ханна, а волосы? — жалобно настаивала старуха.

— Это божье дело, — спокойно возразила Ханна. — Бог иногда создает похожих друг на друга людей.

— Значит, он не Вильер?

— Нет. Вам надо подружиться с ним. Он не Вильер. Он хороший и будет защищать вас, когда придут черные.

— Правда? — обернулась старуха к Ленни.

— Правда, — ответил он.

— Вы им скажите, что я была добрая, не такая, как другие?

— Да, да. Я скажу им.

Бабушка сложила руки на коленях. Голова ее опустилась на грудь.

— Кофе! — потребовала она, не шевелясь.

Ханна улыбнулась и покачала головой.

— Нельзя вам кофе. Спать не будете.

Бабушка надула ввалившиеся щеки и приняла хитрый вид:

— Надо же гостей напоить кофе.

— Я напою. А вам пора спать. И тебе тоже, — сказала Ханна, повернувшись к мужу.

Без единого слова старик встал и поплелся из комнаты. Без единого слова бабушка позволила уложить себя в постель. Она легла на бок, свернулась клубочком под пестрым одеялом и сразу же заснула.

Ханна взяла в руки лампу и пошла в маленькую кухню. Они пошли за ней.

— Я сама сварю кофе, — сказала Сари.

Ханна опустилась в свое старое кресло и молча стала глядеть, как Сари хлопочет у плиты, а Ленни ей помогает. От умных старых глаз ничто не ускользнуло — ни взгляды, которыми они обменивались, ни касания их рук, искавших друг друга, ни любовь, которую они не в силах были скрыть. Ханна только покачивала головой и вздыхала.

Сари разлила кофе, и все трое уселись вокруг стола.

— Сегодня утром, — медленно проговорила Ханна, — вы спрашивали меня, кто такой Сэм Дюплесси. Я вам тогда не сказала. Хотите, сейчас скажу.

— О чем это, Сари? — спросил Ленни.

Сари отставила кружку и повернулась к нему.

— Когда-то давно-давно здесь жила другая Сари. Она умерла. Это было лет тридцать тому назад. Кажется, Герт любил ее; и мой отец тоже — он, наверно, потому и назвал меня этим именем. Но отец Герта, Старый Герт, хотел, чтобы Сари досталась Герту, и поспешил женить моего отца на моей матери, а сама Сари любила какого-то человека по имени Сэм Дюплесси.

Как видно, одна только бабушка была на стороне этого Сэма Дюплесси. Вообще с ним связана какая-то тайна, вот почему я этим заинтересовалась. Бабушка говорит, что Герт его убил, но она также говорит, что Герт убил Сари, а мой отец, который всех их знал, говорил мне, что Сари умерла от лихорадки.

Ханна отодвинула пустую кружку, сложила руки на коленях и подалась вперед.

— Я знаю все про Сэма Дюплесси, — сказала она. — Мы тогда еще жили в Большом доме. Хозяин еще был жив. Хозяин — это сын старой госпожи, отец теперешнего бааса Герта.

— Сэм Дюплесси был молодой человек вроде вас он долго жил по разным городам и привез много денег. — Она оглядела Ленни, словно измеряя его рост. — Он был не такой высокий, как вы. Немножко пониже. И цветом потемней. Но он был очень красивый. Красивее вас. На моих глазах мисс Сари впервые встретилась с ним. Это было в стиллевельдской лавке, только лавку тогда держал другой хозяин.

Душа у Сэма Дюплесси всегда смеялась, и это было видно по его глазам и слышно по его голосу. Он был сильный, пошире вас в плечах, и очень любил петь.

— В тот первый раз, в лавке, он заговорил с мисс Сари, но она отвернулась и не стала отвечать ему. — Ханна улыбнулась картине, ожившей в ее памяти.

Рука Сари нашла руку Ленни и сжала ее. Так обе руки и остались сплетенными.

Она отвернулась, а он принялся рассказывать смешные истории. Очень смешные. Мисс Сари не выдержала и засмеялась. Потом они еще раз встретились в лавке, потом еще, а потом стала я замечать: как наступит время идти за покупками, так у нее глаза совсем другие становятся, а подойдет к лавке — заблестят, как звезды. Ну я и поняла.

Тут Сэм Дюплесси вдруг уехал. И как же тогда мисс Сари убивалась, день ото дня все хуже. Но вот однажды в лавку пришло для нее письмо, и опять у нее появился блеск в глазах, а в сердце радость, которой не скроешь. Она мне рассказала, что он ездит по городам и раздобывает деньги, а когда раздобудет, вернется сюда и купит ферму. Вы ведь знаете крааль за холмом, — я там родилась, — а дальше есть участок земли, возле речки, вот этот участок он собирался купить. Там они и жить думали.

Потом еще пришло письмо, он писал, что деньги уже есть и он едет домой… Мисс Сари рассказывала мне все, потому что знала, что я никому не скажу. И я молчала. За всю мою жизнь только это одно я утаила от старой госпожи… Мисс Сари отправилась встречать Сэма Дюплесси. А когда вернулась, была как помешанная… С тех пор она все хворала… И скоро умерла.

— А Сэм Дюплесси? — спросил Ленни.

Ханна устремила взгляд в пространство.

— Теперь его зовут Сумасшедший Сэм, — глухо сказала она. Кровь отхлынула от лица Сари. Пальцы впились в руку Ленни.

— Это сделал Герт… — вырвалось у Сари.

— Никто не знает, — сказала Ханна. — Никто этого не видел. Может, мисс Сари видела. Может, это и убило ее. Я сама так думаю… Но никто не знает.

— Мне страшно! — вскрикнула Сари и ухватилась за руку Ленни.

— И мне тоже, — глухо отозвалась Ханна.

Ленни обнял Сари и привлек к себе.

— Не надо бояться, дорогая.

— Я боюсь, Ленни. Я боюсь за тебя. Я знаю, это сделал Герт. Мне теперь многое понятно.

— Ты права, дорогая, но не волнуйся. Мы что-нибудь придумаем.

— Ленни, Ленни! Что будет, если он узнает? — Она закрыла руками лицо, прячась от страшного видения.

— Уехать вам надо, — сказала Ханна.

Ленни посмотрел на Сари.

— Нам надо уехать, — сказала она твердо. — Куда бы ты ни поехал, Ленни, я с тобой.

— Да ведь всюду то же самое, хоть всю страну объезди, — сказала Ханна.

— Боже мой! — закричала Сари. — Неужели нет такого места, где бы нам можно было любить друг друга и не бояться? — Отчаяние зазвенело в ее голосе. — Мы никому не сделали зла. Мы только хотим, чтобы нам дали любить друг друга!

— Выслушай меня, Сари, — мягко сказал Ленни. — Успокойся и выслушай. Ничего еще не случилось. Слушай. Тебя не пугает бедность, может быть, даже нужда?

— Ты знаешь, что нет, Ленни. — Она немного успокоилась. Страшное видение исчезло.

— Тебя не испугает, если придется некоторое время терпеть недостаток в самом насущном? Это будет недолго.

— Пусть хоть всегда.

Ленни старался говорить без волнения.

— Жить среди людей, языка которых ты не знаешь?

— Я выучусь.

— Тогда слушай, Сари, дорогая. Это единственный выход. В прошлом году я ездил с футбольной командой в португальскую Восточную Африку. У меня даже завелись там друзья. В тех краях на образованных цветных дискриминация не распространяется. Она касается только неграмотных африканцев. Мы с тобой могли бы поехать туда.

— Поедем, Ленни! — страстно вырвалось у Сари из самой глубины души.

— Это не так просто. Мне не дадут разрешения на выезд, а ты не можешь просить о таком разрешении без ведома Герта. И потом, это очень затянет дело.

Лицо у Сари снова потемнело.

— Но у меня в Кейптауне есть один человек, — продолжал Ленни, — который знает, как это уладить. Он мой приятель и все для меня сделает. Я завтра же утром дам ему телеграмму.

— А деньги? — спросила Ханна со сдерживаемой надеждой в голосе.

— Достану в долг в Кейптауне, — сказал Ленни.

— Двадцать фунтов я могу достать, — сказала Сари, заглушая голос своей совести.

— Хорошо. Это пригодится на первых порах. Так вот, уложи побольше вещей в чемодан. И будь осторожна. Никто не должен знать. Я думаю, лучше всего нам ехать ночью. Завтра. В девять часов вечера есть поезд на Кейптаун. На станцию мы явимся врозь, и ехать нам тоже придется врозь. До самого Кейптауна. А там уже будет легче.

В маленькой кухне наступила тишина. Сари рукой повернула к себе лицо Ленни, так, чтобы видеть его глаза.

— А ты правда этого хочешь, Ленни?

Ленни улыбнулся.

— Это я тебя должен спросить, Сари. Ты ведь жертвуешь всем.

Она покачала головой.

— Нет, Ленни, это ты всем жертвуешь. Говорят, для женщины любовь — все, а для мужчины часть его жизни. Для меня любовь — все.

— А для меня ты — все, Сари.

— А когда мы приедем туда, куда ты говорил, там в самом деле все будет хорошо?

— Да, дорогая. Нам всюду можно будет ходить вместе, и вообще мы всегда будем вместе.

— И вместе лежать на солнце?

— Да.

— И под руку гулять по улицам?

— Да.

— И вместе заходить в кафе?

— Да, дорогая, да. Мы все будем делать вместе.

— И никогда не будем разлучаться?

— Только на время моих занятий. Я довольно свободно объясняюсь по-португальски, но мне придется немало поработать для того, чтобы я мог преподавать на этом языке.

— И я тоже буду учиться по-португальски?

— Ну, конечно, и ты тоже.

— Ах, как чудесно, Ленни!

— Мы еще не там, дорогая.

— Но мы будем там, правда, Ханна?

Ханна улыбнулась и кивнула.

— Да, да, только будьте осторожны.

Сари порывисто поцеловала старую африканку, а потом снова обняла Ленни.

— Ну, ступайте, — ласково сказала Ханна. — Я уж стара и устала за день. Не бойтесь. От меня никто не узнает, куда вы уехали, пусть хоть повесят.

Ханна вышла проводить их и, стоя на пороге, смотрела, как они усаживались на лошадь.

— Доброй ночи, дети, — сказала она на прощанье. — Да хранит вас бог!

По дороге Ленни еще раз объяснял Сари, что ей нужно делать, где и когда она должна встретиться с ним. Она внимательно слушала и заставляла его повторять, если ей что было неясно.

А душа у нее пела. Она уедет отсюда, уедет вдвоем с любимым. Там они будут всюду ходить вместе, жить простой, счастливой и свободной жизнью. Не прячась. Не боясь, что кто-нибудь узнает и причинит зло Ленни. Все будет хорошо. Она сможет заботиться о Ленни. Стирать ему белье, штопать носки, стряпать для него и следить, чтоб в доме было чисто и уютно. А по воскресеньям они вдвоем будут лежать на солнышке и слушать пение птиц. А вечерами гулять по освещенным улицам, и не надо будет бояться, как бы их кто не увидел. И вдруг она подумала о том, какое большое место в их жизни занимает страх. Страх, явный или тайный, управлял всеми их поступками. Он заставлял их избегать дорог, по которым ходили другие люди. Заставлял их искать для встреч скрытые, укромные уголки, ибо только там можно было безопасно отдаваться своей любви.

Но теперь всему этому конец. Скоро их любовь выйдет из ночного мрака на яркий солнечный свет, и никто не посмеет сделать им ничего дурного. То, что они любят друг друга, будет законно, естественно и в порядке вещей. Они станут свободны.

Кейптаун не пугал ее. Ленни сказал, что там есть у него знакомая девушка, которая даст ей приют. А после Кейптауна уже будет легче. Нужно только еще пережить завтрашний день, и все будет хорошо.

Она прислонилась к его груди. Ей казалось, что не на лошади они скачут, а парят на облаках, и блаженное чувство тепла и покоя разлилось по всему ее телу.

Она улыбнулась: ей вдруг пришло в голову, что он ни разу еще не искал телесной близости с ней. Она закинула голову, так что ее губы пришлись около его уха.

— Ты меня еще не любил по-настоящему, — шепнула она.

— Мы еще не муж и жена, — сказал он.

— Это пустая формальность, — сказала она, снова изумляясь тому, как ей с ним ничего не стыдно. — Ты не хуже меня знаешь, Ленни, что мы с тобой больше муж и жена, чем если бы нас сто раз венчали в церкви.

— Чудное ты дитя, Сари. Я думал, ты будешь бояться.

— Почему?

— Девушки всегда боятся.

— А ты откуда знаешь?

— Знаю.

— Развратник!

— Ничего подобного.

— А откуда же ты знаешь?

— Я читал в книгах.

— Очень жаль, но я не девушка из книги.

— Я тебя ненавижу!

— Тогда не держи меня так крепко. — Бетси остановилась. Они соскочили и, держась за руки, прошли несколько шагов в сторону. Луна стояла высоко — и ночь была словно заколдованная. Ночь, созданная для любви. Они опустились на теплую гостеприимную землю, и на мягкой траве, в сиянии звезд и луны, они без слов сказали друг другу то, что было слишком глубоко и сильно для обыкновенной человеческой речи.

…О, Земля! Научи своих неразумных детей любить. Научи их, потому что им это нужно. Самые простые чувства нужны им. Сострадание и нежность и братская преданность. И любовь, которая сильней и больше, чем нация или раса; любовь, которая объемлет все нации и все расы; высшая любовь человека к человеку. И еще, о Земля, внуши им гнев, праведный гнев, который велит бороться со злом, а мир заключать лишь с людьми доброй воли. Скажи им, что каждое человеческое сердце священно, каждое человеческое сердце может болеть… Скажи им… Скажи, что до тех пор, пока всякий мужчина и всякая женщина не вольны в своей любви друг к другу, нет и не может быть безопасности для людей… Скажи им…

Легкое облачко заволокло луну. Сари пошевелилась и открыла глаза.

— Я люблю тебя, Ленни, — сказала она.

— И я люблю тебя, — сказал он.

Они встали и пошли дальше. Они шли, пока не очутились на месте своей первой встречи, казавшейся теперь такой далекой, — на вершине холма, разделявшего обе долины.

— Больше мы сюда не вернемся, — сказала Сари.

— До тех пор пока страна не станет свободной, — сказал Ленни.

— А будет это когда-нибудь?

— Все должно измениться, дорогая. Нельзя вечно держать целый народ под гнетом.

— Скорей бы… Я, должно быть, очень плохая европеянка, раз иду против традиций белого человека. Герт, наверное, сказал бы так.

— Да, европеянка ты, пожалуй, плохая, но вообще-то ты прелесть.

— А я так рада, что я плохая европеянка, а вообще прелесть. Мне совсем ни к чему этот престиж белого человека, Ленни. Это просто значит — того нельзя, этого нельзя. Мне, например, так хотелось сегодня пойти на праздник.

— Там, куда мы поедем, мы с тобой станем ходить на все праздники.

— Да, да. Ах, скорей бы уж завтра!

— А теперь иди домой, дорогая. И помни, я буду ждать тебя завтра там, где мы встретились сегодня. Пусть Сэм донесет тебе чемоданы, это, я думаю, не опасно. Только не опаздывай. Поезд стоит всегда две, три минуты. И не забудь деньги. Они нам очень пригодятся.

— Не беспокойся, Ленни. Обещаю тебе ничего не забыть и вовремя быть на месте. Мы успеем на поезд. Не беспокойся, дорогой. Спи спокойно

— Главное, будь осторожна, Сари.

— Милый, неужели ты думаешь, что я могу быть неосторожна, когда решается наше будущее.

— Прости меня, дорогая. Спокойной ночи.

Они обнялись. Дрожь прошла по телу Сари.

— Что ты?

— Мне так страшно возвращаться в этот дом, Ленни! У меня так и стоит перед глазами Герт, избивающий Сэма.

— Потерпи, Сари! Ведь только одна еще ночь.

— И весь завтрашний день!

— Да, правда. Но ты возьми себя в руки, дорогая.

Она закрыла глаза и прильнула к нему. Он крепче прижал ее к себе, гладя рукой ее светлые волосы.

— Ничего, — сказала она тихо. — Я уже взяла себя в руки.

Она нежно поцеловала его, вырвалась, схватила поводья Бетси и, прыгнув в седло, пустила лошадь по дороге к Большому дому.

Ленни еще немного постоял на холме. Он сызнова продумал весь план, до последней мелочи. Тут нельзя допустить ни единой ошибки. Все должно было идти как по рельсам. Он повернулся и быстрым шагом пошел к Стиллевельду.

Поселок был погружен в темноту. Только у них в окошке светился огонек. Видно, мать еще не ложилась. Ждет его. Думает, что он сердится на нее из-за Старого Герта. Бедная мама! Он вошел в кухню.

Она сидела в неудобной, настороженной позе, лицом к двери, спиной упираясь в острый угол стола. При взгляде на нее у него защемило сердце. Сколько уже времени она сидит вот так и ждет его прихода? В тоске и страхе? А теперь с трепетом глядит на него, ожидая, что он заговорит. Станет обвинять ее.

Он шагнул к ней и крепко ее обнял. И вся боль и стыд, которые она подавляла в себе целый вечер, поднялись и хлынули наружу. Она хотела заговорить, но вместо слов получился только жалобный крик.

Он молча гладил ее трясущиеся от рыданий плечи. Пусть выплачется. Потом они поговорят с ней, потом он скажет, что не о чем было плакать. «А пока плачь, милая, старенькая мама, слезы облегчат твое сердце. Тебе сразу станет лучше. У меня сильные руки. Они обнимут тебя, они тебя поддержат. Это руки твоего сына».

Постепенно ее рыдания стали утихать. Он чуть-чуть отстранил ее от себя и заглянул ей в лицо.

— Ну, как, легче?

Она молча кивнула.

— Вот и хорошо! Ты посиди тут, а я сварю кофе.

— Я сама сварю, — вскинулась она.

— Нет, не надо. Посиди спокойно.

Вода в котелке кипела. Он заварил кофе и налил в кружки. Потом отнес их на стол и сам сел с матерью рядом.

— Теперь выслушай меня, мама. Когда я сегодня вечером спросил тебя о прошлом, голос у меня был сердитый, я знаю. Но я сердился не на тебя. Я сердился, что чужой, посторонний человек рассказал мне об этом. И то я был неправ. Кто я такой, чтобы сердиться на свою мать за ее прошлое? Куда бы это годилось, если бы матери обязаны были отдавать детям отчет в своей прошлой жизни. Не мое это дело. Ты была мне хорошей матерью, ты дала мне образование, о каком большинство наших детей и мечтать не смеют. О чем же тут еще говорить?

— Пойми, сынок… — взволнованно начала старуха.

— Не надо, мама. Это твое личное дело. Я тебе не судья. Нечего тебе оправдываться передо мной. Ты моя мать. Я люблю тебя. Ты столько для меня сделала. И больше тут говорить не о чем.

Лицо старухи просияло гордостью, счастьем, любовью.

— Ты хороший сын, Ленни. И Селия, она тоже хорошая. Верно, это она помогла тебе понять…

— Да, — сказал Ленни, думая о Сари. — Она помогает мне понять очень многое. Она чудесная.

— И ничуть не гордая, сынок, верно?

— Ничуть. Простая и милая и все понимает.

— Вы скоро поженитесь?

Ленни достал папиросу и улыбнулся, закуривая.

— Знаешь, мама, среди всех планов, которые мы с ней строили, мы забыли только одно — свадьбу. Но ты не беспокойся. Мы поженимся непременно.

— Скоро?

— Очень скоро… Вот что, мама. Я завтра вечером уеду в Кейптаун. Может быть, задержусь немного. Так ты не тревожься, что бы ты ни услыхала, пока меня не будет. Потом все поймешь. Я напишу тебе.

— Ты надолго уезжаешь, сынок?

— Не тревожься. Я тебе обо всем напишу.

Старуху разбирало любопытство, но она только молча кивнула.

— Ладно, сынок.

— Ну а теперь ложись спать, мама, уже очень поздно. Я пойду укладывать чемодан.

— Ступай, сынок. Покойной ночи… Ох, совсем забыла! Фиета несколько раз заходила вечером. Какое-то у нее есть к тебе поручение, что-то важное. Когда бы он ни пришел, говорит, пусть зайдет ко мне, я не буду ложиться. Видно, и в самом деле что-то важное, Ленни.

— Спасибо, мама. Я схожу, узнаю. А ты ложись.

Он поцеловал морщинистый лоб. Старуха пошла в спальню.

Ленни задумчиво прошелся вокруг стола. «Что такое хотела ему передать Фиета? Это не может быть поручение от Сари, потому что с Сари он только что расстался. Надо все-таки узнать». Он затушил папиросу и торопливо вышел на улицу. В окнах у Фиеты было темно. Он тихонько постучал в дверь. Тотчас же послышалось чирканье спички и появился свет. Видно, Фиета ждала его.

Спустя минуту дверь отворилась; она вышла и тщательно притворила ее за собой. Она была совсем одета.

— Всю ночь вас дожидаюсь, — сердито сказала она.

— Простите, — сказал Ленни. — Что у вас за поручение?

— Никакого поручения нет, а просто я хотела кое-что вам рассказать. Вечером после праздника я ходила в Большой дом, посмотреть, нет ли там Сэма, и слышала разговор Герта с Вильджоном. Они меня не видели. Вильджон советовал Герту, чтоб он построже присматривал за Сари, а, то, говорит, чудные творятся дела.

— Дальше.

— Это все. Я решила, что вам не мешает знать.

— Больше они ничего не говорили?

— При мне — ничего.

— Спасибо.

— Меня благодарить нечего. Свою звезду благодарите, что я слышала этот разговор и предупредила вас. Сама не знаю, зачем мне это нужно.

— Пожалуйста, Фиета, скажите завтра утром Сари, чтоб она была поосторожнее.

— Надо думать, вы знаете, что делаете.

— Не беспокойтесь. Знаем.

— А я и не беспокоюсь. Это не моя печаль.

— Правильно. Спасибо, Фиета. Спокойной ночи. Только не забудьте сказать Сари.

— Не забуду. Спокойной ночи.

Ленни быстрым шагом пошел через улицу домой. Фиета, поджав губы, следила за ним, пока он не скрылся за дверью, потом передернула плечами, повернулась и вошла в дом.

Ленни на цыпочках прошел во вторую комнату и вынес оттуда свой чемодан. Он возьмет только этот один. Рано утром он отнесет его в лавку и там оставит. А то, если вечером выйти из дому с чемоданом, это привлечет внимание. Он уложил все, что собирался взять с собой, стянул чемодан ремнями и задвинул его под стол. «Еще пижама осталась у проповедника, — вспомнил он. — Ну и бог с ней. Пусть остается старику на память. А то пришлось бы еще и ему объяснять».

Он постоял с минуту, раздумывая. Больше сейчас делать нечего. До утра, во всяком случае. Надо отдохнуть. Он вытянулся на своем тюфяке, но сон не шел к нему. Он, впрочем, так и знал, что не заснет. Потому и лампы не погасил, ложась. Он закурил и стал думать о Сари. И опять, как всегда, ему не удалось представить себе ее внешний, телесный облик. Он видел только круглое лицо, волосы цвета маиса и глаза, которые все понимают. Все остальное — ее дыхание, звук ее голоса, ее сердце — жило где-то в глубине его сердца. И так будет всегда, ибо они связаны чем-то, что выше простого разумения.

Он встал и подошел к маленькому столику, где хранились школьные книги и тетради. Достав перо, чернило, бумагу, он сел за стол, посреди комнаты, придвинул к себе лампу и стал писать. Он писал письмо Сари. Свое первое письмо к ней…

В Большом доме Сари аккуратно свернула последнее платье и уложила его в чемодан. Теперь еще только завтрашний день. Только завтрашний день, а потом наступят дни смеха, любви и счастья. Ну, конечно, будут и трудные дни, но это будут трудности совместной борьбы за хлеб, за свой дом, за все те мелочи, которые делают дом самым лучшим местом на земле. Это будет их общий дом. И если даже придется голодать, что ж, и поголодают вместе. Они оба молоды. Могут работать. Им нужно только одно. Чтобы их не трогали, не мешали им жить по-человечески. С остальным они справятся. Они будут делить заботы и радости, болезнь и здоровье. Пусть у них будет самая скромная комнатка, Сари сумеет сделать так, чтобы он отдыхал там душой, вернувшись с работы.

Все вещи были уложены. Она ничего не забыла. Она подумала: что он теперь делает? Приподнявшись на цыпочки, она задула лампу. Потом открыла окно, пододвинула стул и долго сидела в темноте, любуясь красотою ночи. Ждала, когда займется день.

— Скорей! — шептали ее губы.

III

Этому долгому мучительному дню, казалось, не будет конца. Минуты ползли с удручающей медленностью. Солнце как будто нарочно медлило вставать и лениво и неохотно передвигалось к западу. Тени как будто навек застыли в одном положении. Стрелки часов стояли на месте как приклеенные. Такого долгого дня еще никогда не бывало. Вялый, тягучий, упрямый, он ни за что не хотел кончаться.

К счастью для Сари, Герт спозаранку уехал на поле. Без него дышалось свободнее и не так было невыносимо заниматься обычными, повседневными делами. И все же это был нестерпимо длинный, мучительный и тревожный день.

Наконец с ужасающей медленностью пришел полдень. Скоро должен вернуться Герт. Он будет полдничать. Теперь надо быть начеку, чтобы как-нибудь себя не выдать.

«Не смотри на часы», — твердила она себе. Но глаза ее то и дело обращались к часам; нетерпеливо следили за тем, как ползут стрелки; подсчитывали медленно минуты.

В тысячный раз выглянув в окно, Сари увидела, что какой-то цветной мальчишка подходит к кухонной двери. Сердце у нее бешено забилось. Он, наверно, принес ей письмо! Она еле удержалась, чтобы не выбежать ему навстречу. Задыхаясь от нетерпения, она стояла в коридоре перед закрытой дверью в кухню. Через эту дверь сейчас войдет Фиета. Сейчас! Сейчас! Дверь растворилась — на пороге стояла Фиета с письмом в руках.

Сари протянула к ней руку. Фиета улыбнулась.

— Оно адресовано мне, но уж так и быть — получайте!

Она положила конверт в открытую руку Сари и, поглядев на нее со смешанным выражением жалости, досады и сочувствия, ушла обратно в кухню.

Сари побежала к себе. Получив письмо, она сразу успокоилась. Теперь все будет хорошо. Теперь уж не страшно встретиться с Гертом. Спокойно, не торопясь, она вскрыла конверт, вынула сложенный листок, развернула его и стала читать.

Но едва она прочитала несколько слов, как строчки расплылись у нее перед глазами.

— Спасибо, дорогой, — прошептала она с благодарной нежностью. Она смахнула слезы и начала читать сызнова.

«Любимая моя Сари!

Завтра тебе предстоит трудный день. Тебе придется все время следить за собой, и часы будут тянуться, как годы. Тебе будет очень трудно. И я решил тебе написать, — это первое мое письмо к тебе! — чтобы ты знала, что я это понимаю и что мыслями я каждую минуту с тобой. Я знаю, что это письмо облегчит тебе ожиданье.

Ты получишь его в полдень, дорогая, в переломный час дня. После этого день уже быстрей пойдет к вечеру. И тебе будет уже легче. Ты так сильна, Сари, дорогая, ты столько влила в меня своей силы, что теперь я могу немножко вернуть тебе обратно.

Пусть тебя не страшат долгие часы, которые тебе еще осталось ждать. Они пройдут, как проходит все на свете, и когда они кончатся, настанет наш час. А что в нем заключено, ты знаешь. Мы вчера говорили об этом. Вспомни, моя любимая.

Мы будем ходить вместе по улицам, открыто, ни от кого не прячась. Мы будем вместе сидеть в кафе. Мы будем вместе лежать на солнышке, среди других людей, свободные, счастливые и влюбленные, и все будут принимать это как должное, как нечто простое и естественное, до чего никому нет дела. Подумай об этом, дорогая! И мы построим себе маленький домик и будем там жить вдвоем, только мы двое, и никого больше… Мы будем завтракать и ужинать вместе, а по вечерам будем вместе ходить гулять. Подумай об этом. Вначале жизнь у нас будет нелегкая. Придется учиться чужому языку, но потом все станет чудно. Будет солнце, и смех, и счастье. Помни об этом!

Когда тебе станет очень тяжело, вспомни, дорогая, обо всем этом. Завтра наш день, и все будущее наше. Будешь помнить, любимая? И скажи мне еще одну вещь: когда мы туда приедем, ты выйдешь за меня замуж?

Я люблю тебя всем сердцем.

Твой Ленни».

— Буду помнить, — прошептала Сари, вновь и вновь перечитывая письмо.

После этого день пошел легко. Всякий раз, как Сари начинала мучить тревога, она уходила к себе в комнату, запиралась на ключ, доставала письмо и перечитывала его…

И наконец долгий день окончился, и уже время было идти.

Она еще раньше договорилась с Сэмом, и теперь он ждал у нее под окном, чтобы взять чемоданы. Она подала их ему в окно, бросила ему свое пальто. Потом заперла окошко, потушила лампу и вышла в столовую. Там сидел Герт. Он пытливо посмотрел на нее, когда она проходила, но ничего не сказал. Не заговаривая с ним, она прошла в кухню, а потом вон из дома.

Фиета долго и сумрачно глядела на дверь после того, как она закрылась за Сари.

У сараев ее встретил Сэм и помог ей надеть пальто. Она взяла у него один чемодан, и они пошли. Сердце Сари пело и ликовало. Сэм прихрамывал рядом с ней, в глазах у него сиял странный, торжествующий свет.

Сердце у Сари стучало так громко, что стук отдавался в ушах. «Завтра утром они будут в Кейптауне. А к вечеру, — так сказал Ленни, — все будет улажено, и они уедут. А потом?.. Потом — жизнь! Новая, свободная и радостная. Без тревог. Без вечного страха».

Она издали увидела Ленни, замахала ему рукой и побежала навстречу. Бросив чемодан наземь, она упала в его объятия.

Через минуту или две он проговорил:

— Надо идти, дорогая. Времени у нас немного.

Сари подхватила с земли чемодан. Ленни повернулся к Сэму.

— Благодарю вас, Сэм, от всего сердца. — Он протянул руку за чемоданом.

— Вам будет тяжело, — спокойно сказал Сэм. — А путь не близкий. Я пойду с вами.

— Хорошо. Еще раз спасибо. Ну, а теперь давайте поторапливаться.

Все трое зашагали по пыльной дороге, Ленни и Сари рядом, Сэм немного позади.

— Неужто это на самом деле, Ленни? — спросила Сари срывающимся от волнения голосом. — Это с нами наяву?

Ленни перенял чемодан левой рукой, а правой нащупал и пожал руку Сари.

— Наяву, Сари.

— Да, я и сама знаю. Когда я получила твое письмо, я все вспомнила. Только поэтому я и смогла перенести этот день. Спасибо тебе, Ленни.

— А что ты мне ответишь на мой вопрос?

— Господи, Ленни, да когда хочешь. В любую минуту.

Луна спряталась за черную, грозовую тучу, и внезапно кругом стало темно. Далеко впереди, у дороги смутно выступал из мрака черный силуэт огромного, старого дерева.

— Полдороги мы уже прошли? Или еще нет? — спросила Сари.

— Даже немного больше, — ответил Ленни. — Мы хорошо идем. До поезда еще полчаса.

— Целых полчаса, — протянула Сари. — Ах, скорее бы, Ленни! Я так волнуюсь.

Луна выползла с другой стороны тучи и опять все залила светом. Вдруг из-под дерева выступила темная человеческая фигура. За ней другая. Теперь можно было разглядеть, что под деревом, в тени, стоят две лошади.

Сари схватила Ленни за руку. Сэм отстал на несколько шагов и согнувшись присел за куст. Дрожь пробежала по телу Ленни. На миг у него занялось дыхание. Потом он стал холоден и спокоен, спокойнее чем когда-либо, и мысль его приобрела необыкновенную остроту.

— Это Герт! — слабо вскрикнула Сари. — Герт и Вильджон!

— Да, это я, — жестко сказал Герт и шагнул к ним.

Они убьют Ленни! Мысль эта пронзила ее, как нож, и изгнала всякий страх из ее сердца. Она им его не даст! Она будет бороться! Она все сделает!

— Не стыдно вам, — с озлоблением сказал Вильджон, подходя следом за Гертом.

— Мне нечего стыдиться! — страстно крикнула Сари. — Я люблю его!

— Чернокожий! Выродок! — Вильджон с омерзением плюнул.

— Да! — крикнула Сари. — Называйте его как хотите, а я его люблю, потому что он стоит сотни таких, как вы!

Они подходили все ближе, и она попыталась заслонить Ленни, но он удержал ее.

— А вот увидим, чего он стоит, — сказал Герт. — Вильджон! Бери лошадь и скачи в поселок, позови еще людей! Скажи, пусть захватят ружье. Живо!

Вильджон бросился к лошади, вскочил в седло и галопом помчался в сторону станции.

— Вот когда ты мне наконец попался, Сварц, — проговорил Герт.

— Герт! — взмолилась Сари. — Ну, пожалуйста! Отпустите нас! Или хоть его одного! Со мной делайте, что хотите, только его не троньте! Пожалуйста! Я люблю его, слышите! Я люблю его!

— Молчать! — рявкнул Герт. — С тобой я потом поговорю. Бери лошадь и поезжай домой и жди меня там.

— Ни за что! — крикнула Сари.

— Иди домой, Сари, — мягко сказал Ленни, не отводя глаз от Герта. — Возвращайся домой и жди меня. Не беспокойся обо мне. Он мне ничего не сделает. Пороху не хватит. В душе он трус, хоть и любит попугать тех, кто его боится. Но я-то не боюсь. Иди, дорогая. Я к тебе приду. Только лошадь оставь.

— Возьми лошадь! — заревел Герт.

— Не бери, — мягко сказал Ленни. — А теперь уходи. Скорее!

— Ты придешь? — с рыданьем воскликнула Сари.

— Приду. Беги!

Она повернулась и побежала назад по дороге, спотыкаясь и плача. Ленни не сводил глаз с Герта.

— Я переломаю тебе шею, — прошипел Герт.

— Подойди, попробуй, — ответил Ленни.

Они медленно кружили друг вокруг друга.

— Сапоги мне лизать будешь, когда я с тобой покончу, — посулил Герт.

— Не запугаешь!

Герт сделал ложный выпад. Правый кулак Ленни мелькнул в воздухе и с силой ударил Герта по носу. Кровь темной струей залила тому нос и подбородок.

— Ну? Каково угощенье, братец? — с ненавистью сказал Ленни. — Ты не знал, что мы с тобой родные братья? Нет? Ну как же, я ведь, оказывается, тоже сын твоего отца.

Какой-то восторг охватил Ленни. Его словно поднимало над землей. Наконец-то он мог расплатиться сполна за все годы, когда он вынужден был подавлять каждый свой порыв и безропотно принимать оскорбления!

Герт взревел и бросился на Ленни. И снова кулак Ленни обрушился на его размозженный нос. Сгусток крови пополз по его подбородку.

— Выродок! — зарычал он и ринулся вперед, не обращая внимания на сыплющиеся со всех сторон удары. Он попытался схватить Ленни, но тот вывернулся. Он схватил вторично. Огромная рука сомкнулась вокруг шеи Ленни. Другая подоспела ей на помощь. Горло Ленни оказалось словно в тисках. Руки Герта начали сжиматься. Удары все еще сыпались на него, но они уже теряли силу. В отчаянии Ленни сделал ему подножку. Оба рухнули наземь, но руки Герта не расцепились. Пальцы продолжали сжимать все сильнее, сильнее…

Герт приблизил свое лицо к лицу Ленни. Со злобной радостью он увидел муку удушья в его глазах.

— Я тебя не убью, — проговорил он. — Нет, я тебя не убью. Я только придушу тебя еще немножко. Еще немножечко, пока ты не потеряешь силу. А тогда я стану тебя бить. Слышишь, мистер Сварц?

У Ленни не было сил сопротивляться. В ушах словно бил огромный барабан.

— Да, — злорадно повторил Герт. — Буду тебя бить, и бить, и бить, пока ты не станешь таким, как Сэм. Его теперь зовут Сумасшедшим Сэмом. Но он был точь-в-точь такой, как ты. Тоже вообразил, что он пара для белой женщины. Вроде тебя был, да. Образованный! Франт! Краснобай! А я сделал из него то, что он сейчас. Мой раб! Он был посильнее тебя! А как я его взял в отделку, так теперь ползает на четвереньках, как животное. Вот то же и с вами будет, мистер Сварц!

Свет угасал в глазах у Ленни, все заливала тьма. Отчаянным усилием он попытался оторвать пальцы Герта от своего горла, но они были как железные. Герт торжествующе засмеялся.

Из-за куста поодаль поднялся Сумасшедший Сэм и заковылял по пыльной дороге.

— Не хвалился бы ты! — стонал он, скачками подвигаясь вперед. — Не надо было хвалиться! Не надо было хвалиться!

Он приближался, тяжело подскакивая, с выражением скорби и отчаяния на искривленном лице. Герт не видел его, а услыхал, только когда уже было поздно. Здоровая рука Сэма обвилась вокруг его шеи и зажала ее как в стальных тисках.

— Не надо было хвалиться, — простонал Сумасшедший Сэм.

Тиски душили все сильней. Герт отпустил Ленни и начал яростно бороться с Сэмом. Но тиски все сжимались. Ленни сперва лежал неподвижно, потом перевернулся и отполз в сторону от борющихся тел. Он встал на ноги, сделал шаг, упал, снова встал и, шатаясь, покачиваясь, побрел к дереву, где была привязана лошадь. Он наткнулся на ствол и прильнул к нему. Потом повернулся и, прислонившись к стволу спиной, обратил взгляд на темный, извивающийся по земле клубок. Он увидел, как рука Герта потянулась к заднему карману, как сверкнуло лезвие ножа.

Он хотел крикнуть, но ни звука не вылетело из его горла. Он хотел броситься к ним, но от слабости не мог сделать ни шага. Нож поднялся и опустился. Один раз. Второй. Третий. Потом рука Герта разжалась, и нож упал на белую пыль озаренной луной дороги. Темная кровь на светлой стали. Потом Сэм медленно встал с земли, сделал шаг, другой, снова упал и больше уже не шевелился.

Ленни оторвался от дерева, добрел, превозмогая боль, до лежащих, нагнулся над ними. Оба были мертвы. Трагедия, начавшаяся тридцать лет тому назад, закончилась.

Он попытался привести мысли в ясность. «Вильджон и те, за кем он поехал, могут вернуться в любую минуту. А Сари одна в Большом доме. Она, наверно, с ума сходит от страха за меня».

Он подошел к лошади и с трудом влез в седло. Но ему уже с каждой минутой становилось лучше. Он тронул лошадь. Вдали на дороге показалась темная кучка всадников. Это Вильджон с подмогой. Он пустил лошадь вскачь. Рано или поздно — его поймают. Не уйти. А Сари там ждет… Немного подальше навстречу ему попалась Фиета, которая бегом бежала по дороге в ту сторону, откуда он ехал. Он проскакал мимо. Она послала ему вслед проклятие…

Лошадь галопом обогнула Большой дом и стала. Ленни спрыгнул с седла, вбежал в кухню, потом дальше в столовую, и вдруг замер на месте: напротив, в том конце столовой, стояла Сари с ружьем у плеча и целилась прямо в него.

Узнав его, она отшвырнула ружье и бросилась ему на шею.

— Я думала, это Герт, — всхлипнула она. — Я хотела его убить.

— Герт умер, — сказал Ленни.

— Слава богу, — просто сказала Сари.

— Сэм тоже умер, — сказал он. — Вильджон и остальные гонятся за мной. Они, конечно, меня поймают. Но тебе они ничего не посмеют сделать. Мне надо спешить. Дай мне это ружье. Я буду защищаться сколько смогу.

— Я иду с тобой, — твердо сказала она.

— Нельзя, дорогая. Будет стрельба.

— Я не могу не пойти с тобой. Как ты не понимаешь? — Она говорила спокойно и терпеливо, как тот, кто уже примирился с неизбежностью смерти.

— Нет, Сари!

Не говоря ни слова, она выбежала из комнаты и сейчас же вернулась, неся ружья и патроны. Она положила ружья на стол и проворно принялась их заряжать.

— Они уже едут, — сказала она. — Я слышу. Если тебя схватят, с тобой сделают то же, что с Сэмом. Сдаваться нельзя. Будем вместе отстреливаться, Ленни. Вспомни, что ты сказал: что мы всегда будем вместе, в радости и в горе.

Она подошла к окну и выглянула наружу. Всадники уже въезжали во двор. Она жестом показала Ленни на другое окно. Он нерешительно взял ружье и направился к окну.

В темноте за окнами громко раскатился голос Вильджона:

— Сварц, мы знаем, что ты здесь! Выходи с поднятыми руками, — тогда мы сдадим тебя властям и тебя будут судить за убийство, как полагается по закону. А не хочешь, так мы сами войдем в дом и разыщем тебя, и уж тогда на нас не пеняй! И вы тоже, Сари Вильер! Выходите! Довольно уже вы срамили свою семью!

Сари прицелилась и выстретила. Осаждающие рассыпались.

Воспользовавшись этой минутой, Ленни погасил лампу.

Наступило долгое молчание.

Затем заговорили ружья…

Внизу, в Стиллевельде, его обитатели, сбившись в кучки, испуганно прислушивались к выстрелам, гремевшим на холме. Никто не понимал, в чем дело, пока не появилась Фиета. Она шла по Большой улице, неся на руках мертвое тело Сэма. Из всех домов навстречу ей стали выбегать люди. И гул голосов, выкрики, расспросы все время покрывал громовой голос ружей…

С Фиетой был Исаак Финкельберг и чернокожий Мако. Она внесла тело Сэма в дом своей матери и бережно уложила его на постель. Затем, выпрямившись, обвела всех жестким, суровым взглядом. В комнату уже набилось много народа.

— Это все Ленни Сварц, — гневно сказала она. — Они с Сари Вильер влюблены друг в друга. Они пытались бежать. А теперь они дерутся с белыми там наверху, в Большом доме.

Сестра Сварц без чувств повалилась на пол. Остальные, оцепенев от изумления и ужаса, молчали.

Проповедник упал на колени. Другие последовали его примеру. Только Мако, Исаак и Фиета остались стоять.

В наступившей мертвой тишине все еще гремели выстрелы. Тогда заговорил Мако, и голос его смешался с голосом ружей:

— Они любили… Вот и вся их вина. Они никому не делали зла. Их влекло друг к другу, потому что они были близки друг другу по духу… А теперь их убивают… Воистину, это рабство… Мало становиться на колени, проповедник, и взывать к богу… Слышишь, что тебе говорят ружья?.. Там, наверху, эти двое сейчас сражаются и гибнут плечо к плечу, потому что в нашей стране любить преступление… Мы должны что-то сделать… Надо действовать! Вот где путь…

Внезапно выстрелы смолкли. Над долиной простерлась немая тишина.

Эпилог

На другой день в газете «Истерн Пост» на первой странице крупным шрифтом была напечатана корреспонденция из округа Кару. В ней сообщалось о том, как один молодой учитель, цветной, по имени Ленни Сварц, в припадке ярости задушил местного крупного землевладельца, мистера Герта Вильера, и, спасаясь от погони, ворвался в дом упомянутого Вильера.

В доме никого не было, кроме племянницы владельца, мисс Сари Вильер. Преступник, найдя где-то в доме ружье, застрелил девушку, затем обратил оружие против своих преследователей. Началась перестрелка, во время которой еще трое были убиты. Только после этого удалось наконец пристрелить Сварца.

В заметке подчеркивалось, что большая часть сведений была получена репортером на месте от очевидца и активного участника событий, мистера Вильджона, помощника покойного мистера Вильера. Мистер Вильджон, лично руководивший поимкой преступника, сам получил две огнестрельные раны в плечо и руку.

Заканчивалась заметка решительным протестом против допущения чернокожих к высшему образованию.

1

Шестой Квартал — район Кейптауна, отведенный для так называемых «цветных», к которым южноафриканские расисты причисляют индийцев, людей смешанной крови.

2

Кару — засушливая гористая местность в ЮАР

3

Баас — господин (африкаанс).

4

Тотиус (1877–1953) — южноафриканский поэт, писал на языке африкаанс.

5

Вельд — холмистая степь (африкаанс).

6

Африканеры, или буры — потомки голландских колонистов в Южной Африке, говорящие на языке африкаанс.

7

Неевропейский фронт — организация для защиты прав цветного населения Южно-Африканского Союза.

8

Ван Ребек — корабельный лекарь, возглавивший экспедицию Ист-индской компании, высадившуюся на берегу Южной Африки в 1634 г.

9

Фоортреккеры — голландские поселенцы, в 1836 г. покинувшие Кейптаун и двинувшиеся на север в поисках новых пастбищ для своих стад.

10

Тумер Джин (1893–1967) — негритянский поэт США.

11

Скваттер — мелкий арендатор, обязанный в уплату за пользование землей работать на хозяина-фермера.

12

Мингер — господин (африкаанс).

Content

Абрахамс Питер Тропою грома

Питер Абрахамс Тропою грома

От издательства

Часть I Дома

I

II

III

IV

Часть II Любовь

I

II

III

IV

V

VI

VII

Часть III Ненависть

I

II

III

Эпилог