Андрей Кивинов

Временно недоступен. Часть 2. Место перемен

Уважаемый читатель, если продавец в книжном магазине заверит, что вы все поймете, не прочитав первой части, верьте ему – он тоже хочет заработать. Но сначала купите первый том.

* * *

Вольный журналист Анастасия Журавлева, чью храбрость великозельский читатель сравнивал с ее внешностью (со знаком плюс, на всякий случай), на дело пошла в деловом костюме, да простят ее за тавтологию. Ибо беседовать предстояло не с какой-нибудь заезжей звездой шоу-бизнеса, а с председателем местного суда, хотя судейство в чем-то тоже и шоу, и бизнес. Отправилась не одна – взяла подельников: оператора Сеню Жукова и пару таких же вольных репортеров, не столько храбрых, сколько пьющих.

Упомянутый председатель с забавной фамилией Ляпин компанию принял не слишком охотно, он не любил публичности, ибо тот же великозельский народ поговаривал о нем: «Не тот судья, кто дает, а тот, кто берет». А людям с подобной характеристикой лишняя засветка не нужна. Но все же принял и даже предложил испить кофе, оценив длину и стройность ног репортера. К тому же он обладал ценными качествами опытного политика – сказать всё, при этом не сказав ничего.

– И все-таки, Андрей Леонидович, что в вашем понимании важнее – дух или буква закона? – допытывалась Анастасия, поднося к губам белоснежную чашечку из тончайшего фарфора. – Наверняка, вам не раз приходилось сталкиваться с ситуацией, когда подсудимый не заслуживает наказания, но по закону вы обязаны вынести обвинительный вердикт. И наоборот.

– Да, это больная тема. Больная и неоднозначная, – Ляпин имел полезную привычку – повторять слова, так сказать, для «веса». – Неоднозначная потому, что надо рассматривать конкретные случаи. Увы, судья не имеет права на эмоции. Он обязан, просто обязан быть беспристрастным. А значит, руководствоваться законом, каким бы несовершенным тот не был. Как говорится – закон плох, но подзаконные акты еще хуже. Шутка. Лично я стараюсь гасить эмоции. И вообще, в нашем деле нельзя утилитарно, нельзя. За каждым делом стоит человек. Да. Человек. Надеюсь, вы меня понимаете? Понимаете?

Анастасия кивнула, одарив судью чарующей улыбкой сильфиды. Пока он созерцал девичий оскал, сильфида вернула фарфоровую чашечку на стол и невозмутимо произнесла, притушив улыбку:

– Андрей Леонидович, а как вы можете прокомментировать приезд московской квалификационной комиссии судей? Связан ли он с последними оправдательными приговорами и слухами о вашей возможной отставке?

Ради этого ключевого вопроса все интервью и затевалось. Для усиления впечатления Настя поближе пододвинула микрофон с логотипом местного канала. Оператор снова нацелил объектив камеры на председателя, словно охотник ружье.

Легкая тень на тяжелом челе могла бы послужить ответом. Но не послужила. Что за чепуха? Какая комиссия? Какая, на хрен, отставка?! Да, «оправдашки» были, но законные… Почти… Неужели?..

Нет, не может быть. Это у них такие теперь методы, у журналистов. Провокационные. По телевизору Караулова насмотрелись, вот и мнят себя такими же профи. Зададут каверзный вопрос и наблюдают за реакцией. В той среде, куда обычно клиенты Ляпина направляются, это называется на понт брать.

Или не берут?

Один из вольных репортеров рьяно вытянул руку с микрофоном, едва не выдернув ее из сустава. От микрофона тоже несло перегаром.

Ляпин машинально отклонился, но тут же вернул себя в прямое положение. Осанку надо держать. Даже сидя. Особенно сидя – слава богу пока в судейском кресле и в своем кабинете. Ни в коем случае нельзя показывать слабину. Ни в коем случае.

– А что, к нам приезжает комиссия? С чего вы взяли? – Судья с эмоциями совладал, но голос все таки чуть дрогнул – словно легкая рябь по воде.

– Это наша работа – все знать, – бодро пояснила Настя, превратившись в саму доброжелательность, – да, комиссия прибудет со дня на день.

Она откинулась на спинку стула, стараясь уловить малейшие нюансы в реакции Ляпина.

Тот подтянул манжет рубашки, пряча часики. Цены немалой.

– Мне казалось, что приезд комиссии – это информация не для общего доступа, не для общего, – по-отечески пожурил он, снова нацепив на полное лицо маску невозмутимой уверенности. – И думаю, не следует столь неосмотрительно ее оглашать. Я сам узнал совсем недавно.

– Может быть, вы не в курсе и того, что сейчас в городе работает представитель Следственного комитета из Москвы? – Еще один заготовленный вопрос поразил цель. Маска чуть съехала.

– Да, конечно. Я в курсе… И что?

– Он задержал некоего гражданина Пузина по подозрению в совершении тяжких преступлений. И вам, возможно, предстоит санкционировать арест.

– Все зависит от материалов дела. От материалов дела. Пока я не могу комментировать.

– И тем не менее, вы комиссию из Москвы ожидаете спокойно и отставки не опасаетесь? – продолжала наступление Настя.

– А мне есть чего опасаться? Есть из-за чего беспокоиться? – недобро зыркнул на журналистку Андрей Леонидович, прервав затянувшуюся паузу. И нервно ослабил узел галстука-удавки. Это не акулы пера. Это пираньи настоящие. Порвут на клочки и не подавятся.

– Вам виднее, – одарила судью улыбкой Джоконды пиранья Анастасия.

* * *

– Скажите, кто получит страховую премию в случае вашего ухода из жизни?

Голос спокойный, без намека на эмоции. Работа.

– В смысле?

– Жена, родители, дети? Мне надо вписать в договор…

– А если я не уйду из жизни?

– Но вы же не собираетесь жить вечно?

– А может, и собираюсь. Медицина не стоит на месте.

– Значит, никто не получит… Так кого?

– Жены нет, детей тоже… Пишите маму…

Этот странный диалог полугодовой давности при оформлении страховки на машину почему-то вспомнился Вячеславу Андреевичу именно сейчас. Да, уход из жизни грозил стать реальностью. Дурацкое сочетание. Ушел из жизни, вернулся в жизнь, опять ушел… Будто поход на тот свет все равно, что поход в супермаркет.

А после того, как он красиво понтонулся перед Димой, произнеся ургантовское «Работаем» и задержал Пузина-младшего, перспектива скоропостижного ухода приблизилась максимально. Наработает он тут. На бесплатные похороны. В том смысле, что прикопают в лесу.

Но, как говорится, задница боится, а руки делают. Руки в настоящий момент листали Уголовно-процессуальный кодекс. Надо вспомнить, каков порядок действий при аресте. Много лет утекло после студенчества, да и законы меняются.

За этим благообразным занятием застал Золотова явившийся без предварительного звонка Ланцов.

– Добрый вечер, Антон Романович! Не отрываю? – Его купидонская улыбка, как всегда, замыслов хозяина не выдавала. С такой можно и цветы дарить, и башку рубить.

– Добрый вечер, Иван Михайлович, – без лишних эмоций поприветствовал визитера временный хозяин кабинета.

Проходить и присаживаться не предложил, да Ланцов и не ждал. Не до церемоний. Он прошел и фривольно расположился на стуле напротив Золотова, закинув ногу на ногу.

– Слышал, вы возбудили дело?

– Да, пришлось, – спокойно подтвердил Вячеслав Андреевич, он же Антон Романович, он же майор Фейк.

– И даже собираетесь арестовать человека?

– Возможно.

Ланцов до последнего надеялся, что в ход событий вкралась какая-то досадная ошибка. Кто-то недопонял, кто-то недосмотрел, кто-то не согласовал, и пошло-поехало. Некстати вспомнился анекдот про Буратино: «Поставил Папа Карло Буратино вместо ног колеса, и пошло-поехало». Проверяющему пока никто руки-ноги не отрывал, только заряд дроби в задницу всадили, и то по трагической случайности. Не за это же мстит теперь? Возможно, пользуясь случаем, цену набивает. А Пузин-младший, гаденыш, как подставил! Совсем зарвался, паршивец. Будь на то его, Ланцова воля, запрятал бы щенка в темный шкаф. И бил бы по шкафу дубиной, пока щенок не оглох.

– Но мы же вроде решили вопрос, – наклонившись поближе, вкрадчиво напомнил Купидон.

Вдруг майоришка не понял, что они согласны? Ждет гарантий и поэтому морду воротит. Вот борзый. Или не доверяет? Предоплату хочет?

Ничего не ответил майоришка, просто молча встал из-за стола, открыл сейф и разложил перед заместителем мэра свой охотничий трофей – коллекцию холодного оружия, множество бархатных коробочек с драгоценностями, ювелирные изделия россыпью, упругий увесистый пакет с белым порошком. А поверх этого натюрморта, как вишенку на торт, аккуратно уложил пистолет-пулемет «Кедр».

– Изъято у гражданина Пузина в ходе санкционированного обыска, – пояснил он, – с понятыми.

Улыбка с лица Ланцова плавно стерлась – словно ластиком кто-то невидимый провел – чему ж тут улыбаться? Плакать надо.

– А вот переданные мне дела по разбоям, во время которых все это похищено. – Золотов опустил руку на лежащую на столе толстую кипу папок и мягко, словно доктор, оглашающий больному неизлечимый диагноз, уточнил: – По разбоям, понимаете? И речь тут уже не о лекарствах. Надеюсь, вы улавливаете тонкую грань между оплошностью и разбоем?

Ланцов грань улавливал, поэтому замолк, размышляя, – на гладкий, словно попка младенца, лоб наползли тонкие морщины – явное свидетельство напряженной работы мозга. Закаленные в боях извилины не подвели – выдали единственно правильное решение.

– Я понял, Антон Романович, – улыбка вновь вернулась на место. Эдакий смайлик. – Вы, кажется, любите число «пи»? А что вы думаете по поводу «пи» в квадрате?

Ноль эмоций. Хоть бы подмигнул для приличия. Как сидел с каменной рожей, так и сидит. Надо бы и его в темный шкаф.

– Или, может, в кубе? – Смайлик превратился в антисмайлик.

Ланцов сверлил Золотова взглядом, словно проверяя на нем новейшую технологию НЛП. Считай, считай, гаденыш. Смотри не подавись!

Майор взгляд выдержал. Не моргнув.

– Да, действительно хорошее число…

Опытный московский чиновник тщательно следил за своей мимикой – чтоб ни один мускул не выдал интереса. Это ж не жизнь – мечта. Чтоб им с Оваловым такие бабки на блюдечке подносили. Да еще и взять уговаривали. Все-таки Следственный комитет – сила. Может, зажмуриться и взять? Макс узнает, что отказался, – душу вынет и на колеса его же кабриолета намотает. Кстати, как он там? Не Макс – авто.

Вячеслав Андреевич кабриолет этот полгода ждал по спецзаказу, поэтому, даже ненадолго оставляя, переживал за машинку. Он ее любил, почти так же сильно, как Жанну. Или сильнее? Нашли, наверно, слепневские стервятники, продали или разобрали на запчасти бежняжку. В смысле – машинку, а не Жанну. Хотя и Жанну тоже могли. Он поймал себя на том, что думает о подружке как-то отстраненно, без эмоций.

Ланцов не отрывал взгляда от следователя. Молчит, гад. Считает. «Пи» в куб возводит, а потом конвертирует. Прикидывает, что на «пи» в третьей степени купить можно. Каких дальних родственников подключить, чтоб не светить левые доходы. Ему ж тут не на одну виллу в Испании хватит. И даже не на две. Иван Михайлович уже предвкушал победу. Прикидывал, как правильно доложить Марусову. Правильно – это «пи» в пятой степени. «А что делать, Виталий Иванович, что делать? Да, сволочь, но…»

И тут Золотов очнулся от раздумий.

– Но это число здесь немного неуместно, – выдохнул он, сам себе удивляясь.

Купидон даже вздрогнул. Почувствовал себя так, словно его самого посадили в шкаф и сейчас начнут дубасить палками.

– Речь идет об особо тяжких преступлениях. Об организации преступной группировки в том числе, – добавлял «палок» проверяющий. – Вам, Иван Михайлович, как человеку государственному, должно быть понятно, что есть что.

– Ху из ху, как говорится, – растерянно промямлил Купидон, все еще не веря ушам своим.

– Вот именно. Я рад, что вы понимаете. На такие вещи нельзя закрывать глаза. Если мы с вами, конечно, люди и граждане своей страны, а не персонажи Зощенко. Вы любите Зощенко?

Ланцов напрягся. При чем здесь Зощенко? С ним тоже делиться придется? Пробить надо будет – что за тип. Должность? Место в иерархии? Если наверху, на самом, то дело труба – у столичных свои расценки. Попробуй перешиби – по миру пойдешь вместе с молодой женой. Или, скорее, без нее.

– К тому же мне пришлось доложить руководству. Возможно, сюда пришлют дополнительные силы, – обрадовал следователь. Надо в тонусе этих «хозяев жизни» держать. Так, на всякий случай. Если уж Пузину-младшему мордобой в ресторане устроить как стакан накатить, то что от хозяев ждать.

– Это из-за той драки, да? Антон Романович, он извинится! И мы его сами накажем! Бога ради, предъявляйте обвинение, направляйте дело в суд, никто слова не скажет. Мы просим лишь избрать меру пресечения, не связанную с арестом…

– Простите, кто это – мы? – голосом доброй воспитательницы детского сада поинтересовался Золотов. После чего уточнил голосом строгой воспитательницы: – Случайно не знаете, кто еще в этой милой компании? Пузин ведь не один пошаливал.

Ланцов в данную секунду походил на Джеймса Бонда, которому на совершенно секретный мобильник позвонил рекламный менеджер. «Джеймс? Здравствуйте. Меня зовут Лариса. Я хочу пригласить вас на презентацию нашей фирмы «Мир пряжи»…»

Бедняга замер на полуслове. Опять двадцать пять! Так вроде хорошо дело пошло, и на тебе! Чего он хочет, в самом деле? Пусть прямо скажет, в какую степень теперь надо это «пи» клятое возвести!

– Не знаю, – мрачно отрезал Купидон.

– В-о-о-т! – протянул Вячеслав Андреевич, – а если он останется на свободе, мы этого тоже никогда не узнаем. А хотелось бы.

Взгляд следователя стал таким безмятежным, что Ланцов с болью осознал: дальше повышать сумму бессмысленно. Хоть в куб, хоть в десятую степень возведи – откажется, сволочь. Неужели что-то они проморгали? Не учли? Как трудно жить далеко от столицы! Новости важные запаздывают, не успеваешь в обстановке ориентироваться. Неужели всерьез за коррупцию взялись? Не шутят больше. Или шутят, но не для всех?

– Хорошо, удачного вам следствия… Всего доброго, Антон Романович!

Дойдя до двери, он сообразил, что отчитываться перед Марусовым не о чем. А значит, придется выслушивать в свой адрес простонародные слова, от которых кругом голова.

– Ой, чуть не забыл, – с ласковой улыбкой анаконды произнес Ланцов, оборачиваясь. Хоть немножко этому «математику» насолить: – Завтра возвращается хозяин дома, где вы живете. У него поменялись планы. Надеюсь, вы найдете где остановиться?

– Найду, – не моргнув, подтвердил майор Фейк.

– Если вдруг передумаете, я на связи…

Лукавил Купидон, ох лукавил. Хозяин дома, где жил Золотов, при всем своем пылком желании возвратиться в родные пенаты не мог. И планы его целиком и полностью зависели от судебного вердикта. Как там по латыни? Dura lex, sed lex – закон суров, но это закон. Ну дура не дура, а приземлили его за дело – где ж это видано – открыть свиноферму в Великозельске и долю кураторам не заслать. Ой, не долю… Добровольный взнос на развитие региона.

* * *

Ирина Плетнева в перламутровом бикини и роскошной бордовой соломенной шляпе возлежала в шезлонге под зонтиком у бассейна. Тень от шляпы падала на лицо, и она могла незаметно наблюдать за окружающими, точнее за их реакцией. Хотя и без того прекрасно знала, что все мужики в пределах видимости пускают слюни, поглядывая на нее. Красота – страшная сила. И чудненько, что есть на ком эту силу испытать. Да и что она в самом деле! Столько времени убила на этого недотепу Плетнева. А он? Все как должное воспринимал – и ее красоту, и хлопоты. А он только сериалы свои дебильные смотрел. Но, похоже, она его недооценила. Сбежал с брюликами, паршивец. А вдруг не совсем сбежал? И вернется к ней в новом качестве. Красивым и богатым. Внешне-то он вполне – не то что обезьяна Деризубов. Хоть и говорят, что внешность для мужика не главное. Но это если с деньгами все в порядке. В общем, не надо форсировать события.

– Иришка, я тебе освежиться принес. Прошу.

Помянешь Деризуба – и вот он. С двумя мохито. Она ненавидела, когда ее называли Иришкой. Но ради мечты можно потерпеть.

Коля в шортах и панаме приземлился на соседний шезлонг, протянул коктейль. Она втянула освежающую жидкость через трубочку. Поймала влюбленный взгляд Деризуба – словно солнечный зайчик. Взгляд плотоядно скользнул по покатому плечу с татуировкой лилии. Ирине с детства нравилась миледи из «Трех мушкетеров», и она ненавидела героев романа за то, что отсекли бежняжке голову. Ладно б еще по закону, а то по беспределу. Подумаешь, отравила кого-то… Но она же красавица, блондинка. Ей можно.

– Наверное, придется задержаться. Паша прошерстил все отели, но пока пусто. Нигде нет. Возможно, его трубка у кого-то другого.

«Вот и славненько», – подумала поклонница миледи. Море, солнце, пятизвездный отель. Сказка. Пусть продлится хоть немного.

– Ну что ж – надо так надо, – согласилась она и томно поинтересовалась: – Коля, а что вы будете делать, когда найдете Антона?

Образ мужа встал перед внутренним взором как живой. Хоть и гад, но свой. А если акулам скормят? Или пираньям? Эти могут. Без тормозов, ребята, как мушкетеры. А Антоша ей нужен – живой, здоровый и с камнями.

– Так, ничего… Просто заберем камни, – как-то невразумительно ответил Деризубов и отвел глаза.

Волновать Ирочку понапрасну не хотелось. Зачем девочке знать подробности? Вариантов того, что можно сделать, – множество… Фантазия работает.

– Просто заберете?

– Нет… Отрублю голову… Шутка. Заберем и отдадим тебе, – Деризубов напряг мышцы лица, нацепив на мужественное лицо улыбку доброго дракона.

– Камни? – осторожно выдохнула Ирина, не смея поверить.

Вот это да! Неужели он так серьезно на нее запал? Не-не-не, стоп-стоп! Не бывает так. Даже в самом волшебном сне не бывает! И даже в индийском кино, которое она обожала в детстве.

– Нет, не камни, – не снимая улыбки, пояснил Коля, – мужа. Возьмешь?

Черт его дери, этого мужа! Но ведь девочка расстроится, ежели его, например, муренам скормить. Пропадет без вести, а она искать будет, нервничать. Вон – губки задрожали. Ладно, пусть живет. Если, конечно, камни вернет. Мужики, разумеется, будут по углам тереть, что Коля слабину дал, но при нем вякнуть не рискнут. Они ж не самоубийцы.

– Уж я и не знаю, – закручинилась миледи, потягивая мохито, – я же сказала: просто хочу в глаза ему посмотреть.

Коля, заметив, что грусть наползла на лицо возлюбленной, и это была не тень от шляпы, пустил в ход все свое незамысловатое красноречие. Нельзя так с женщинами поступать, как Плетнев. Так только падлы дешевые делают. То есть несознательные и безответственные люди. Которым, в отличие от Коли, далеки и непонятны семейные и общечеловеческие ценности.

– Может, винишка? Шабли… – Одурманенный прелестями Ирины, Деризубов готов был бегать вокруг шезлонга липким халдеем.

– А покрепче ничего нет, медвежонок? – Ирочка одарила любовника взглядом одалиски, добавив в него чуть восхищения и немножко страсти. Так, в меру. Но микс получился сногсшибательный: – Джина, например?

– Конечно. С тоником?

– С биттер лемоном. Коля, а тебе здесь не надоело? – Она эротично провела острым ноготком по волосатой груди медвежонка. – Пойдем в номер, а то я обгорю… Да и ты тоже…

* * *

В великозельском народном храме имени Фемиды настал поистине судный день. Момент судьбоносный и тревожный. Избирали меру пресечения Пузину-младшему. Даже секретари и уборщицы понимали: выйдет задержанный – все в городе останется по-прежнему. Не выйдет – значит, подул ветер перемен и сдует он не только Пузина… Корреспонденты местных каналов проверяли работоспособность микрофонов, занимали козырные места. Художники точили карандаши – снимать на видео было запрещено. Делались ставки. На залог или подписку о невыезде ставило подавляющее большинство.

Минут за пятнадцать до начала заседания председатель суда Андрей Леонидович Ляпин подошел к окну, осторожно отодвинул жалюзи и сквозь щелочку выглянул на улицу. Сделать это подсказала секретарь суда, встревоженной курицей влетевшая в зал:

– Андрей Леонидович… Там…

Из подъехавшего автобуса с занавешенными окнами и жизнеутверждающей надписью «ОМОН» выскакивали бойцы в черном и с автоматами в руках. Разбегались в две стороны, выстраиваясь цепочкой.

– Ворон не считать! Стоим до команды «отбой»! – зычно кричал бойцам усатый командир в бронежилете.

Бойцы в судебном дворике, оцепившие здание, сомнений председателю не оставляли – они здесь из-за Пузина. Дабы снова задержать, если его выпустят. А потом тому предъявят новый эпизод.

Дьявол! И что же делать? С одной стороны Ланцов с тонким намеком на позитивное решение, с другой – Москва. Да еще журналистка про комиссию заикнулась. Это даже не когнитивный диссонанс. Это полный карачун, как говаривал персонаж популярного фильма.

Ляпин, разумеется, не подозревал, что присутствие ОМОНа было личной инициативой, вернее, самоуправством Димы Федорова. Он, так сказать, и отдал команду. А точнее – попросил по-дружески усатого командира, которому пообещал в ответ проследить за неверной супругой и предоставить вещественные доказательства измены. Как говорится, добрая услуга за услугу. Командир пошел навстречу, но просил уложиться в полчаса – больше он бойцов у суда держать не может, возникнут вопросы.

Идею с ОМОНом подсказал Золотов. Он же попросил Настю провести интервью. Подготовить, так сказать, почву. Оставалось правильно посадить дерево. Вернее, Пузина-младшего.

– Напомню, ваша честь, что тяжесть совершенного преступления не является основанием для ареста, – заливался соловьем лучший в городе адвокат. – К тому же пока нет никаких доказательств, что вменяемые преступления совершил именно мой подзащитный.

– Тяжесть здесь ни при чем, – спокойно возразил Золотов, – У следствия есть основания предполагать, что Пузин скроется или будет оказывать давление на свидетелей.

Он ощущал какое-то странное спокойствие внутри. Нервничал, когда проверяли удостоверение. Проверили формально. А формально проверяют не когда доверяют, а когда боятся. Да и дело его правое. А не левое.

– Ваши основания базируются на предположениях и домыслах. Следуя подобной логике, можно арестовать любого мужчину за покушение на изнасилование, ибо каждый потенциально способен на это! Давайте! У Пузина есть постоянное место жительства, работы, он положительно характеризуется. Кроме того, мой подзащитный неравнодушен к сложной ситуации, сложившейся в городе с нарушением общественного порядка, он является добровольным дружинником. Прошу приобщить к делу ксерокопию документа – удостоверения дружинника.

При этом известии Ляпин чуть не присвистнул. Представил себе Пузина с повязкой на рукаве, наводящим в городе порядок. Но копию забрал.

– Куда он скроется? – трагически вопрошал защитник. – Он же отсюда родом, у него здесь корни! У него здесь всё! К тому же Владислав Сергеевич страдает тяжелым заболеванием и нуждается в постоянном лечении. Прошу!

Адвокат ловким движением фокусника выудил из кожаной папки очередную справку.

– Болезнь не мешала ему разбойничать, – заметил Золотов.

Он прекрасно знал цену обоим приобщенным к делу документам, но не оспаривать же их подлинность. Подпись и печать есть? Есть. Значит, действительно Пузин – тяжело больной на голову дружинник. Начнешь копать – запросто выяснится, что, как раз следя за общественным порядком, и занедужил.

Адвокат гнул свою и без того гнутую линию:

– Ваша честь, содержание под стражей является исключительной мерой пресечения. Я предлагаю избрать любую другую. Домашний арест, залог, подписка о невыезде. Гарантирую, мой подзащитный будет являться по первому вызову и никоим образом не станет препятствовать следствию.

Судья перевел взгляд на следователя, ожидая ответных аргументов. Если их не будет, можно, пожалуй, избрать подписку. В конце концов, он при этом ничем не рискует. Пузина задержат снова? Это не его проблемы. Комиссия? Но он руководствуется фактами. Конечно, могут поинтересоваться, почему по таким составам и подписка? Но это лучше, чем оправдываться перед Ланцовым.

– Ваша честь, а, наверно, Игорь Петрович прав, – неожиданно для всех согласился Золотов, загадочно усмехнувшись, – действительно, зачем его арестовывать? В конце концов, в любой момент можно изменить меру пресечения. Верно?

Ляпин потряс головой, подумал – жара. Солнце в окна светило как умалишенное, а на кондиционер ни копейки из бюджета не выбить.

Адвокат забыл, что хотел рассказать еще об участии Пузина в благотворительных акциях, проводимых в городе, и тоже в недоумении уставился на представителя Следственного комитета.

– Но… Вы только что настаивали на аресте. На аресте, – растерянно напомнил Ляпин, шкурой чуя подвох.

– Да, настаивал, – легко согласился Вячеслав Андреевич. – Разве, ваша честь, не выглядело бы странным, если б я сразу попросил подписку для человека, обвиняемого по таким составам. Какие бы у вас мысли закрались, а? Но, учитывая состояние здоровья и факт участия в охране порядка… Отпускайте, ваша честь, отпускайте. Будем полагаться на гарантии Игоря Петровича.

Судья хлебнул водички – в горле пересохло – и попытался уяснить: издевается следователь или своевременно получил свой бонус?

– Что вас смущает? – подбодрил Золотов: – Вы же тоже доверяете защите?

Вот уж что-что, а доверять защите – последнее дело. Каждому судье известно. Ляпин закряхтел – его взгляд заметался от одного присутствующего к другому в поисках скрытого смысла. Вольфа Мессинга из него не вышло – смысл ускользал. Тем более что после предложения Золотова присутствующие взгляды отводили или опускали к полу, разглядывая обувь – свою и чужую.

Нет, нет, никто денег следаку не засылал… А ОМОН не по душу Пузина, а по… Неужели?! Его, ляпинскую, душу?! Кто знает, что за полномочия у москвича?! И не готова ли у обещанной комиссии бумага об отстране… А потом…

– Я санкционирую арест…

Золотов подмигнул сидящему в клетке племяннику. «Ну что, дружинник? Начнем охранять общественный порядок?»

Спустя пару часов председателю суда пришлось держать ответ за вынесенное решение. Не перед квалификационной комиссией. И не у себя в кабинете, а на городской окраине, на территории умершего не своей смертью завода комбикормов. Хорошо еще, что разговаривали не в огромном, пустом и гулком цеху – в таких местах в кино всегда стрелки забивают для красоты картинки, – а на берегу засыхающей речки, в которую раньше завод нелегально сбрасывал сточные воды.

– Да его все равно бы закрыли!!! Все равно! – эмоционально доказывал собеседнику возбужденный Ляпин. – Даже ОМОН подогнали! ОМОН! А следом бы квалификационная комиссия, уже по мою душу.

– Какая комиссия, Андрюша, о чем ты?! Не опохмелился? – дознавался у председателя внешне спокойный, но внутренне разъяренный Иван Михайлович Купидон. – Мало ли что там ОМОН делал?! Террористов ловили, например. Учения…

– Не делай из меня дурака! Я первым делом позвонил в УВД! Не было никаких учений! И боевых действий тоже! Всё у нас спокойно! – Ляпин раздраженно сплюнул. – Но, в любом случае, знай – я из-за этого отморозка Пузина должность терять не хочу!

Ланцова душила скрытая ярость, и в аргументы судьи он вникать он не хотел. При чем здесь должность, если деньги заплачены? А теперь по милости этого гнилого законника свое кресло потеряешь! И на что тогда прикажете жить?

– Никогда, ни один следователь не попросит подписку по таким статьям! – не унимался Ляпин. – А тем более не местный, а московский! Ты же с ним не договорился, верно? Верно?

Увы, верно… Но это не снимало моральной ответственности с судьи, поэтому вместо ответа Ланцов послал его к Фемиде-матери.

– Вот видишь! – проглотил обиду Ляпин. Ничего, время придет – сочтемся. – Это же в чистом виде подстава! Неужели не понимаешь, что все гораздо серьезней?! Серьезней! Что не в Пузине дело! Пузин – это так, для затравки.

Председатель считал себя человеком политически грамотным и дальновидным. А, судя по новостям, ничего позитивного вокруг не происходило. Летят губернаторы и мэры один за другим в Лефортово. И никакие связи не спасают! Один Хабаровск чего стоит. А Коми? А уж их Великозельск? Чихнут и не заметят.

Ланцов же опасности видеть не хотел. То есть видел, но не абстрактную, а конкретную – необходимость отчитываться перед авторите… тьфу, руководством. В настоящий момент он не столько на Золотова был зол, как на придурка Ляпина. Майоришка-то варяг, пришлый. А этот свой. И для чего его столько лет прикармливали? Чтобы он жидко обосрался в ответственный момент? Прости господи за слово «жидко»…

– Да какая подстава, Андрюша?! – Он энергично шлепнул себя по щеке, чтобы убить комара. Но промахнулся.

– Ты новости иногда смотришь? Речь президента вчера слушал? – вразумлял покрасневший от напряжения председатель – призрак московской комиссии явственно маячил перед ним, словно нечаянно пойманный солнечный блик.

– Ты свою задницу президентом не прикрывай! – Ланцов даже руки в карманы спрятал от греха подальше, чтобы не задушить урода. – Короче, завтра адвокат принесет ходатайство о залоге, и ты его удовлетворишь. Ходатайство, а не адвоката! Понял? Не перепутай со страху!

– Я, на минуточку, независимое процессуальное лицо! – насупился Ляпин. – И не надо мне указывать!

Он сделал свой выбор – в пользу столицы. А эта местничковая братва пусть сама свои косяки разруливает. Да, шел навстречу – когда мог. Но сейчас – извините. Своя мантия ближе к телу. Прям, подумаешь, благодетели. Даже нормального кирпичного забора вокруг дома не могу поставить. Так – бетонные блоки дешевые.

– Что? – Побелевший от праведного гнева Ланцов сделал выпад. Правая рука все-таки вырвалась из кармана, указательный палец рапирой воткнулся в грудь председателя. – А ты помнишь, как тебя твоим независимым лицом на Машкиных крестинах в унитаз макали, чтобы в чувство привести? И как ты после этого умолял видео стереть! И кем бы ты сейчас был со своей процессуальной рожей, если бы не я?! Ты чего, милой, такой неблагодарный? Или опять водку спиртом разбавлял?!

«Вот мерзавец!» – оскорбился Ляпин. Нашел, что вспомнить! С кем не бывает – перебрал немножко, а они сразу на телефон снимать. Сам-то на этих крестинах в каком виде был?

– Знаешь, Ваня, – оглядевшись, не слышал ли кто, обиженно заявил протест председатель, стряхивая палец Купидона с груди, – ты выбирай выражения. Выбирай. Не вы меня назначили, не вам мной и командовать. И подставляться на ровном месте я не собираюсь! Не собираюсь! Хотите, обращайтесь в областной суд. Туда несите свое ходатайство. Все, разговор окончен!

Ляпин резко развернулся на каблуках и быстро пошел в сторону припаркованного рядом внедорожника.

– Ну ты и козел! – в бессильной злобе кинул вдогонку Иван Михайлович.

А мог бы и нож метнуть. Но он не носил с собой оружия.

* * *

Тем же вечером Вячеслав Андреевич собрал чужие вещи в чужой чемодан и покинул гостеприимный коттедж. Жаль было расставаться с «холодильником-самобраном» и волшебным баром, но он сам выбрал свой путь.

Но скоро только сказка сказывается… Казалось бы – чего проще: вызвал такси, переехал в гостиницу. Да не тут-то было. С такси получилось, с гостиницей не очень, хотя она оказалась вполне приличной для глухой провинции. Называлась без затей «Гранд-отель «Великозельск». Но только селить туда Золотова категорически отказались, ссылаясь на отсутствие мест. Это притом, что на стойке администратора сиротливо скучали ключи почти от всех номеров. Да и в холле не было ни души. Волшебная книжица тоже не помогла. Ну нет мест!

Уже спустили команду сверху – догадался майор Фейк. Пришлось обращаться за помощью к Насте – не на кургане же ночевать. Она появилась, как сказочная фея, – практически мгновенно и в новом платье.

Как оказалось, в городе кроме центральной гостиницы водились и несколько маленьких, частных. В одну такую и привезла его храбрая журналистка.

Свежевыкрашенное в желтый цвет небольшое двухэтажное здание с неоновой вывеской «Пастораль» окружал плетеный забор, за которым пышно цвели лохматые пионы и паслась пенопластовая корова.

Анастасия звонко выстучала марш Мендельсона каблуками по плитке, взлетела на крыльцо и распахнула дверь. Призывно звякнул колокольчик. Золотов немного отстал, рассматривая пионы. У его мамы такие же.

– Здравствуйте, Олег Михайлович! – бодро поздоровалась Настя с полнощеким хозяином, скучающим за небольшой полированной стойкой.

– Здравствуй, Настенька.

Лик печален, голос глух, краски тусклы. То ли человек, то ли пенопласт.

– Места есть? Человеку жить негде, – Настя кивком головы показала на Золотова, закатывающего в дверь чемодан. – Поселите?

– Поселим, – кивнул хозяин, протягивая бланк анкеты, и тяжело вздохнул, – заполняйте.

– Что-то случилось? – сердцем почуяла неладное журналистка. Олег Михайлович был друг семьи, приятель отца, с которым даже после развода мать сохранила добрые отношения. Балагур, душевный, легкий в общении.

Гостей обычно встречал свежим фривольным анекдотом, подтрунивал над Анастасией, интересовался делами отца, передавал привет матери. А тут – сухое «заполняйте».

– Беда у меня, Настенька, большая беда…

– Кто? – коротко спросила дочь друга, готовясь высказать соболезнования.

– Типун тебе… Живы все, тьфу-тьфу… Бизнес отжимают…

– Кто? – вновь переспросила Настя, теперь уже в верной трактовке.

– А ты не знаешь, кто… Они.

Уточняющих вопросов можно не задавать. В городе есть только одни «они».

– И главное, всё по закону норовят. Никто не приходит и не требует – отдай! А так – проверочка, пожарники, санитары… Обидно, Настя, не представляешь, как обидно… Я ж этот отель с нуля поднял, пять лет в долгах. Только копейка в плюс пошла – тут же прибежали! Всё им мало! Рейдеры хреновы! Представляете, к чему сейчас прикопались? – Он двумя пальцами поднял над стойкой полиэтиленовую шапочку для душа и дунул. Шапочка выгнулась и стала похожа на летящую по воздуху медузу. – Почему на шапочки для душа нет сертификатов? Где гарантия, что они не радиоактивные? Люди, мол, моются, а потом лысеют! А дальше по старой схеме – договариваться будем или лицензию отбирать? Тьфу!

– А что, правда лысеют? – не сразу въехал в ситуацию гость, занятый мыслями о пионах.

– Да что вы! – Олег Михайлович всплеснул руками. – А если и есть такое дело, то не от шапочек. Лучше бы водопроводом занялись, от нашей воды не только полысеть – чешуей покрыться можно. Но это ж с водоканалом надо разбираться, а там юристы в штате! А у меня…

Хозяйская длань сжалась в тяжелый кулак.

– Я решил, – он перешел на шепот, – если что… Пожар! Чтоб никому… А сам…

Лысеющая голова упала на грудь.

– Олег Михайлович, да что вы такое…

Договорить Анастасия не успела. Звякнул колокольчик.

Двое субъектов абсолютно неподкупного вида с папочками в руках по-свойски подошли к стойке. В одинаковых темных костюмах и в темных очках. Люди в черном. Борцы с инопланетной нечистью.

– Здравствуйте. Вы хозяин? – строго поинтересовался один, обращаясь к Олегу Михайловичу.

– Здравствуйте. Я, – не в силах скрыть очевидное, признался последний.

– Комитет по охране интеллектуальной собственности. Скажите, в номерах есть телевизоры? – практически в унисон выпалили визитеры.

– Есть.

– Будьте добры, покажите договоры с каналами о трансляции программ. – Отработанные интонации явно нацелены на то, чтобы деморализовать жертву и лишить способности к сопротивлению.

– Чего? – Олег Михайлович интонации уловил, но смысла не понял. Как, впрочем, и Настя с Золотовым. – Какие договоры? О чем? Я с водоканалом могу показать…

– Вы транслируете программы гостям, – с интонацией телефонного робота объяснил номер первый, – берете за это плату. Обязаны отчислять процент правообладателям. Отчисляете?

– Но это же эфир! – возмутился хозяин бизнеса, помахав рукой перед лицом и над головой. Демонстрируя, что эфир – дело нематериальное. – У вас ведь дома тоже есть телевизоры, и вы никому не отчисляете!

– А чем докажете, что не включили телевизионную трансляцию в стоимость номера? – поддержал первого робот номер два.

Вопрос каверзный. Чем тут докажешь? А если разнюхают, что в единственном номере без телевизора стоимость ниже, то пиши пропало. Попробуй объясни, что там окно выходит на мусорный бак и за стеной вентиляция постоянно шумит. Да и постояльцы этот номер не жалуют.

– Ну что вы! Мне бы и в голову такое не пришло! – Олег Михайлович сунулся в ящик стола в поисках валидола и спичек. (Пожар, только пожар!)

Золотов наблюдал за происходящим. Скучно. Ничего не меняется. Эх, человечество! Что при Николае Васильевиче, что сейчас. «К нам едет ревизор». Приехал.

– Стало быть, договоров вы не заключали, – дожимал инспектор, профессионально почуяв слабину измученного подзаконными актами хозяина, – и на музыку наверняка тоже. Вы же в кафе музыку включаете? Между прочим, это уголовная статья. И соответственно – лишение лицензии.

Золотова сценка стала утомлять – пора заселяться, вещички распаковывать. Душ принять. А тут эти – два с ларца… Законное беззаконие – великозельский стиль жизни! Да и не только великозельский. Это наш стиль, сынок…

– Момент, – он поднялся с диванчика, – господа, будьте добры ваши документы.

Визитеры чуть растерянно переглянулись, но подвоха не уловили и мандаты доставать не торопились.

– А вы, собственно?..

– А мы, собственно, Следственный комитет, – небрежно проинформировал Золотов, извлекая волшебную книжицу, – можно ваши документы?

Охранники интеллектуальной собственности, приоткрыв рты, вгляделись в корочки. У обоих одновременно, словно поршни, заходили кадыки.

– А у меня документы в машине, – пришел в чувство номер первый, – я сейчас…

Робот номер один словно растаял в воздухе, забыв про корпоративную солидарность. В приоткрытое окно залетел звук заводимого двигателя.

– А где у вас туалет? – подал голос номер «два».

– Там, – Олег Михайлович кивнул в направлении лестницы.

– Спасибо, – проверяющий повернулся и сиганул в обратную сторону – на выход.

Дверь хлопнула, колокольчик задорно звякнул.

– В следующий раз документы проверяйте, – посоветовал Золотов.

– Да, конечно, – не веря в собственную удачу, отозвался хозяин, вытирая клетчатым платком взмокший лоб. – Обалдеть! Вот, жуки!

– Эти у вас точно бизнес не отожмут. И не надо ничего поджигать.

Гостиница у Ермакова воображение искушенного москвича не поразила, но все необходимое здесь имелось. Номер чистый, кровать широкая, шкаф просторный, стол круглый. Даже плазменная панель на стене и пульт.

– Устроит? – Настя вошла в номер вслед за Золотовым – убедиться, что все в порядке.

– Вполне.

Золотов скинул ботинки, явив миру дырку на носке. Вроде бы утром целые надевал, что ты будешь делать? Дешевые носки носит майор Плетнев. Настя заметила его огорченную мину и еле сдержала улыбку. Он снял пиджак, выложил на тумбочку бумажник, документы и мобильный.

Пощелкал телевизионным пультом, переключая каналы. Каналов было всего три – местный, первый и «Насилие».

– С сегодняшнего дня эфир бесплатный! – провозгласил майор Фейк, бросая пульт на кровать. – Настя, я сейчас, быстро переоденусь. Не уходи. – Прихватил чемодан и вместе с ним скрылся в ванной комнате.

Тут же в дверь номера вкрадчиво постучались. Олег Михайлович лично принес поднос, на котором остывало шампанское в серебряном ведерке со льдом, ловили блики хрустальные фужеры и радовали взгляд иноземные фрукты.

– Пожалуйста, это вам.

– Ой, Олег Михалыч, ну зачем вы!

– Это я заказал, – раздался бодрый голос из ванной. – Настя, там бумажник на тумбочке, заплати, пожалуйста.

«Зайчику в день рождения», – обрадовала золотистая открыточка под прозрачным пластиком бумажника.

Настя с трудом сдержала порыв – схватить его паспорт и проверить – не женат ли добрый молодец… Да и что толку – отсутствие штампа не освобождает от любовной ответственности. Зайчику в день рождения! Все понятно и без паспорта. На подобные подарки способна только любовь. А она-то, она! О чем вообще думала? На что рассчитывала? (Говорила мама, предупреждала дуру непутевую!) Мысль, что она – мимолетное провинциальное развлечение для московского семьянина острой иголкой впилась в трепетное сердце. Эх! Поглумился над девичьей честью!

Насупившись, храбрая журналистка рассчиталась с Олегом Михайловичем, убрала сдачу и, расстроенная, присела на кровать, прямо на телевизионный пульт.

– А у нас – реклама! – бодро заорала панель.

Настя вздрогнула, выключила телевизор. Из ванной вышел свежевыбритый Золотов в спортивном костюме и новых носках, предвкушая романтический вечер.

– Сюрприз, – он метнулся к натюрморту с шампанским и фруктами, – отметить новоселье!

– Я за рулем. И мне пора, извини, – тоном Снежной королевы попрощалась Настя, поднимаясь с кровати и направляясь к дверям. – Зайчик!

Золотов фишку просек мигом, заглянул в бумажник и поморщился. Ах, Антон Романыч! Что ж ты так неаккуратно! Мстишь мне, что ли? Дистанционно. Без памяти лежа. И самому не до личной жизни, и мне решил картинку подпортить. Это ж провинция – здесь семейные узы пока еще чтут. Надо срочно спасать положение.

– Ой, Настюш, – бросился он вслед Снежной королеве, – это сеструха мне подарила! Помнишь, я про нее рассказывал? Она меня с детства зайчиком называла, я же младше.

Вот так – только начнешь новую, честную жизнь, как тут же приходится врать и выкручиваться. Диалектика.

– А мама у вас зайчиха, да? С длинными ушами.

– Да клянусь! Правда! – не сдавался честный парень Золотов. – А ты что подумала? Что ты для меня командировочное увлечение?

Он подошел к ней вплотную и заглянул в глаза. Еще немного – и польются ручьи по девичьим щекам.

– А это не так?

Вместо ответа он пододвинулся еще поближе, коварно, по-партизански приближаясь губами к ее губам. Подтолкнул к кровати и аккуратно опустил. Снова на пульт.

«Чтобы славно отдохнуть, я беру с собой на юг полотенце, маску, ласты… Сиалекс!!! А что?! А вдруг?!! Сиалекс! Уверенность всегда с тобой!..»

Не всегда…

Настя вздрогнула и вскочила с кровати, смущенно поправляя цветастый сарафан.

Зайчик, понимая, что возможность упущена, выключил предательскую рекламу, встал, подошел к окну и раздвинул шторы. Обозрел открывшийся пейзаж.

Во дворе гостиницы на полотняном матрасе качелей дворовая кошка с упоением поглощала чью-то стельку, выуженную из мусорного бака.

– А хорошо здесь у вас… Практически – Турция…

* * *

В это же самое время в настоящей Турции на балкон отеля вышла другая зайчиха. Ирина Плетнева. В банном халате на голое тело. Ей повезло больше – они в номере телевизор не включали, даже пульт не помнили где лежит. И про сиалекс не узнали… Следом выполз большой заяц Деризубов. Тоже в халате.

– Красиво. Сто лет на море не был, – легкая тень романтики наползла на мужественное лицо сурового контрабандиста.

– Я тоже. Последний раз со своим ездили. Только не сюда, а в Кемер. Страшно вспомнить. Представляешь, Коль, он мне и там ухитрился изменить.

Если по-честному, то никто никому не изменял. Плетневу вообще не до этого было. Он дул пиво и играл в волейбол. Но Ирочку напрягала опасная близость от мужа нахальных волейболисток в бикини, поэтому отдых периодически разбавляли бурные сцены ревности.

– А почему терпела? – мягко поинтересовался Коля.

– Боялась, если честно… Слабой женщине трудно одной. А так хоть гнилая, но опора.

Лукавила Ирочка – никакой опоры, даже гнилой, она в муже давно не видела. Считала, что именно она для него опора. А он – просто инфантильный увалень. Но с харизмой. За эту харизму она замуж и выскочила, да и пора уже было – скоро тридцать, а штампика не имелось. Лучше быть разведенной, чем старой девой. Но не разводилась. Втянулась, если можно так сказать.

– И сейчас боишься? – оторвал от невеселых дум Деризубов.

Воспоминания о Плетневе каждый раз заставляли Колю напрягаться. Причем совсем не из-за камней. Даже если бы брюлики вернул, если бы покаялся и в ногах валялся, то все равно следовало его примерно наказать через расстрел. Чтобы не отсвечивал на горизонте, не мешал личной жизни.

– Нет, теперь не боюсь. Я с тобой рядом ничего не боюсь. – Ирина доверчиво прильнула к владельцу камней, слегка распахнув халатик.

Могущественный и грозный заяц от таких слов и от близости вожделенного тела снова громко сглотнул. Хотел затащить ее обратно в номер, на кровать и немножко утешить, почитав Блока. Но был он человеком конкретным, поэтому любил определенность.

– А зачем тогда ищешь? – хрипло уточнил он.

– В глаза хочу посмотреть, – с затаенной обидой ответила Ирина и прощебетала, – Коль, а там много камней было?

– Можно купить два таких отеля и на апартаменты останется, – проворчал Деризубов. – Стал бы я его искать из-за мелочи! Черт дернул ему поверить! Гудкова, дебила, послушал.

– Только не убивай Антона, ладно?

– Ладно.

Деризубов ощутил себя всесильным вершителем судеб – в его власти казнить или миловать. Но в то же время чувствовал, что ради этой хрупкой женщины готов поступиться принципами. Даже под угрозой потери авторитета.

– Самый большой камень – твой. Когда вернем.

Заяц Коля глядел на нее с нежностью и похотливым восторгом. Когда-то он и сам был не чужд сантиментам, да жизнь, паскуда, переломала всю романтику, как злой ребенок игрушки.

– Пойдем к морю.

– Вообще-то я моря боюсь, – призналась Ирина, на этот раз совершенно искренне, – в детстве чуть не утонула. В сети запуталась. Как русалка. Орала, как резаная, хорошо услышали, вытащили. Теперь только в бассейне, да и то у бортика.

– А ты представляешь, – радостно припомнил Деризубов – есть и у них кое-что общее, – я тоже однажды чуть не захлебнулся! В шторм решил поплавать! Гы-гы-гы…

Ирина повернулась к нему, пронзила лазерным взглядом:

– Наверно, это судьба…

И они слились…

* * *

– Когда? И что конкретно предъявляют?! Понял. Ладно, Маша, ладно… Не плачь. Держись, Маша. Пока.

Городничий Виталий Иванович Марусов, положив трубку, сразу же нажал кнопку селектора и вызвал к себе верного, но не быстрого разумом Ланцова.

Тот появился мгновенно, словно ждал под дверью. Такие способности достигаются долгими тренировками.

– Я Машке звонил, Генкиной жене! В Москву. Отгулялся Генка! В Лефортово!

– Хорошо хоть не в Бутырку. В Лефортово терпимо, – успокоил помощник.

– Издеваешься?!

– Да правда – лучше. Василь Романыч из финансового отдела как-то…

– Какая разница?! – перебил Марусов. – Главное – арестовали! Понимаешь теперь, почему этот следак носом землю роет?!

Городничий сунул руку под пиджак, потер грудь в том месте, где оглушительно билось пламенное сердце.

– Понял, что запахло, в «обратку» пошел.

Виталий Иванович отметил про себя, что Ланцов его здоровьем ничуть не обеспокоился, даже валидол не предложил, воды стакан не поднес. Значит, и руку в тревожный момент не протянет. Никому нельзя верить!

– Хрен там! Не Генка его к нам послал! Врубаешься? А чтобы реально накопал! Я эти эфэсбэшные штучки знаю… Прихватят за одно, а потом довески шьют.

– То-то он мялся, когда я его про шефа спросил, – припомнил помощник.

– Конечно! И копать будет не только по лекарствам! Это так, повод!

Да, ситуация складывалась – забавней не придумаешь. Конкуренту не пожелаешь!

– Боюсь, из-за другого все дело. – С плохо скрываемым страхом мэр взглянул на зама и тяжело опустился в кресло.

– Из-за чего? – напрягся Ланцов, вместо того чтобы поддержать подельника по распилу бюджета.

Непонятно было, что следует делать дальше, как себя вести. То ли Марусова держаться, то ли, наоборот, дистанцироваться и открещиваться. Мол, я не я и хата не моя. Принудили. В заблуждение ввели. Помощник – человек подневольный, что скажут, то и исполняет.

– Я тут одного инвестора послал подальше, – мрачно признался городничий, – московского. Хотел у нас стеклозавод по дешевке выкупить.

– Так надо было продать, всё равно стоит.

– Умник! Так все распродать можно. Самим пригодится! А сразу после этого ревизоры и понаехали. Не бывает таких совпадений.

– А что, инвестор – уважаемый человек?

– Более чем, – нехотя признал Марусов и добавил решительно, взяв себя в твердые руки: – Ладно, кто бы проверку ни прислал, меры принимать надо. Найди старшего Пузина и закройте вопрос с материалами по тендерам.

– В каком смысле?

Марусов подумал, что Купидон достиг пика своей карьеры. Дальше ему не прыгнуть – туп.

– В прямом.

– Я не очень понимаю…

– Ваня, ты идиот или прикидываешься?! Уничтожьте все материалы! Всё уничтожьте! Совсем!

Городничий жестом показал объем опасных материалов. Объем был велик.

– Просто так не получится. Материалы в архиве, архив под охраной, – тупил Ваня.

– Ну придумай что-нибудь! Детский сад какой-то! Да, и в больнице хоть косметический ремонт сделай. В той, где Плетнев лежал. Как бы он еще в здравоохранение не полез. Деньги найду.

В эту минуту дальнейшая судьба помощника была решена. Даже при самом оптимистичном раскладе будущее ему светило проблемное. Марусов решил разобраться с делами и Купидона потихоньку слить. Найти нормального, чтобы соображал быстрее. А этот – отработанный материал. Плохо только, что знает до хрена. Но ничего… Знать – не значит сказать.

– Короче, подойди к делу творчески. С огоньком!

Иван Михайлович вовсе не был идиотом. Просто в нужный момент умел им прикидываться. Что характерно, эта его способность очень помогала в жизни.

Выключив кнопку записи на смартфоне, он едва заметно поклонился и вышел вон.

* * *

Мелкий романтик Дима Федоров разглядывал разложенные по столу фотографии с любопытством профессора лингвистики, случайно залезшего на порносайт. А неплохо, наверно, было бы такую штукенцию Насте подарить. Хотя романтизм романтизмом, но лично он, Дима, выбрал бы что-то более существенное, например моторную лодку, чтобы с любимой на рыбалку плавать.

Фотографии были аналоговыми, бумажными. Для подшивки в уголовное дело. На каждой запечатлён, проявлен и закреплен ювелирный артефакт. Одни кокетливо выглядывали из уютных бархатных коробочек, другие сверкали сами по себе, без тары и фантиков. Федоров подумал, что наверняка фотографировала их длинноногий эксперт Зиночка Козина – только девушка способна так снимать бриллианты. Словно для каталога. И вертикально, словно фаллические символы.

Но в каталог фото пока не попали, а оказались в камере для допросов следственного изолятора<N>N<N>1 города Великозельска, где и были предъявлены младшему Пузину.

– Еще раз повторяю, – арестант раздраженно зыркнул на произведения фотографического искусства, запечатлевшие шедевры искусства ювелирного, – я понятия не имею, как это оказалось в моем доме. Наверно, сами и подбросили. Где мой адвокат? Я без адвоката говорить не собираюсь.

Пузин красоты снимков не оценил, небрежно сгреб в кучу, словно азартный игрок карты, и сдвинул на другой конец стола, в сторону Федорова.

– Ты сколько угодно можешь требовать адвоката, заявлять, что ты святой великомученик, жертва политического аборта и тоталитарного режима, – в десятый раз повторял Дима, чувствуя, что роль попугая – не его амплуа, и поэтому начиная заводиться, – только ты уже здесь. Здесь ты и останешься. Усекаешь? Всё – машина запущена. И никакой адвокат тебя не спасет.

Пузин не оставлял надежды выйти на свободу и верить в неизбежность наказания никак не хотел. Ничего, дядя поднажмет, поднимет связи. Племяша родного не бросит. Тем более что племяш знает много. И не только про лекарства.

– А ты бежал бы лучше в хозтовары, рукавицами запасался. Помнишь, как двор подметал? Теперь одним двором не отделаешься, – мстительно заметил Пузин и в воображении нарисовал апокалиптическую картину: все три этажа мусарни маршируют с метлами наперевес. – Нет, ты теперь будешь у меня сортиры уличные чистить. И на москвича управа найдется, не таких ломали. Еще и звезд на погонах недосчитается за превышение, олух.

– Не, ну ты точно дурак, – усмехнулся Дима, в свою очередь представив с метлами городское руководство и лично младшего Пузина, – какая управа? Сам ты олух! О себе бы сейчас подумать, а ты о чистоте сортиров. Жизнь, Влад, – штука хрупкая. Как ваза. Упадет и разобьется.

Пузин напрягся так, что глаза выпучились вполлица, как у гадящего той-терьера, и уставился на Федорова в ожидании разъяснений. Что еще за намеки дешевые? Какие вазы?

Дима нащупал болевую точку и принялся бить прямо в нее:

– Неужели не хватает куриных мозгов понять, что умереть от сердечного приступа в камере так же просто, как и подавиться сухариком? Особенно когда ты ничего не успел нам рассказать. Утром сокамерники проснутся, а ты остываешь с загадочной улыбкой на устах. А дядюшка твой любимый и возразить не посмеет.

Влад, конечно, знал, как убирают свидетелей, в том числе и в изоляторе, но на себя роль жертвы не примерял.

– Я не собираюсь ничего рассказывать, – повторил он, но уже с легким сомнением, – понял?

– Ага, я-то понял, но, боюсь, не все про это знают, – легко согласился Дима. – В этом-то и беда. Ты же член сплоченного, дружного коллектива…

– Сам ты член!

– Я вообще-то другое имел в виду, но и это тоже. Ты меня не перебивай. Так вот, если коллектив может пострадать от одного члена, то есть гражданина, то этому гражданину, то есть члену, не поможет никакой адвокат. Скорее даже наоборот, усекаешь?

Пузин, надо отдать ему должное, когда хотел, соображал быстро. Дядюшка до сегодняшнего дня был не в курсе налетов. И вряд ли одобрил бы подобные шалости. И про членов мент не гонит, правду говорит. Пузин помрачнел еще больше и тон разговора сменил.

– Ты ведь, Влад, обычная прокладка… Слышал про такой термин?

Влад, конечно, слышал. И речь не о бабских аксессуарах. Хотя суть та же самая. «Прокладками» на деловом языке называют господ, через фирмы которых уводятся бюджетные деньги. Сам чиновник не может и находит «прокладку». Периодически их меняет. Или убирает.

– Сам ты прокладка!

– И сменить прокладку – проще некуда, – спокойно продолжил Федотов.

Да. Пузин это понимал. Но, главное, понимал другое. За дело взялась Москва. И мент прав – свои могут не прикрыть. Скорее, наоборот…

– Вы мне тоже не поможете, – заметил он с такой безысходностью в голосе, будто при острой боли получил номерок к стоматологу через две недели.

– Как знать, Влад, как знать, – Дима внутренне расслабился и незаметно выдохнул. Сам себя похвалил за грамотную беседу, придал голосу строгости и продолжил растолковывать: – Не убирают тех, кого нет смысла убирать. Кто не является носителем эксклюзивной информации. Ты же не первый год замужем, сам понимать должен. По сравнению с этими художествами, твои шашни с лекарствами – так, мелкие грешки. И на людей, которые вместе с тобой в грабежах замешаны, у папы твоего управы нет.

Дима направил указующий перст в сторону снимков. Они лучше всяких слов подсказывали, за что ночью в камере на голову легко может подушка опуститься. Воздухонепроницаемая. И вспомнил мелкий романтик, о чем шептались серьезные люди, – у Владика Пузина при пожаре очко играет, в смысле – трусоват парнишка и, чтоб шкуру свою спасти – дядю родного не пожалеет. Да что там дядю! Отца!

– Вот эту штучку, – Дима ткнул пальцем в одно фото, – вы взяли на улице Большевиков у антиквара. В прошлом году перед Рождеством. Были с тобой Витя Бритва и Коля Кудесник. Сегодня планирую их навестить – и думаю, кое-кто из членского коллектива встревожится.

– Откуда знаешь? – Пузин, теряя апломб, все больше походил на вокзальную торговку семечками. – Не докажете!

Все, поплыл племянничек, слюной брызжет, словно фонтан «Писающий Самсон». Дима в предвкушении успеха приосанился и приготовился слушать, откинулся на стул, чтобы фонтан не забрызгал. Чувствовал, что до победы осталось полшага. Главное – не тормозить.

– Докажем, докажем, главное есть – чем. А вот Коля и Витя подумают о мальчике по имени Владик. И, подумав, огорчатся. А огорчившись, обидятся. Ибо, как сказано в Писании: преступление, совершенное группой, есть отягчающее вину обстоятельство.

Мальчик по имени Влад представил, как лежит на шконке бледный, холодный, с открытыми глазами и вывалившимся языком. Или с перерезанным «Жилеттом» горлом. Настройся на лучшее! А бездушный следователь составляет протокол осмотра трупа сухим казенным языком, что еще обидней.

– И потом, – осторожно присовокупил Дима, выдержав роскошную мхатовскую паузу, – Москва умеет не только закрывать, но и прикрывать. Москва – крыша надежная. Одним словом, Влад, выбирай. Усекаешь? Москва! Как много в этом звуке…

Пузин напряженно зашевелил извилинами – работа мысли красноречиво отражалась даже на побледневших ушах. Чем дольше размышлял, тем больше рационального находил в словах мента.

– Ладно… Но мне нужны гарантии.

– Обязательно!

Из изолятора мелкий романтик прилетел к Золотову с просветленным ликом. Принес благую весть.

– Есть! Пузин пошел на контакт! – затрубил он весенним лосем, врываясь в тринадцатый кабинет. – На протокол пока ничего не дает, гарантий требует, но это не суть. Главное, бубнит. По лекарствам интересного много. Тему ему, разумеется, дядюшка подкинул. Мол, нужен свой человек вести бизнес. Он же не предполагал, что Владик разбоями увлекается.

– Кстати, а зачем Владику разбои при легальных доходах?

– Марку держать! Имидж! Короче, выписывай постановление на выемку материалов, и гоним в архив.

– То есть ты намекаешь, что появятся новые арестанты? – с тоской во взоре уточнил мистер Фейк.

– Ну это как пойдет. А есть уверенность, что пойдет.

– Тут по одному Пузину работы на год, – кивнув на пачку дел, заметил Золотов, – вам, операм, легко говорить. А я сюда не на всю оставшуюся жизнь приехал. Я, если ты забыл, в другом месте проживаю.

– И что ты предлагаешь? – Просветленный лик потускнел.

Если сейчас калининградский следак рогом упрется, то все – плакало дело. Никто больше не возьмет на себя смелость против системы переть, пусть она и мелкая система местного, великозельского розлива. Пузин выйдет, как пить дать выйдет. И что дальше? О том, что последует дальше, думать Федорову не хотелось. Чистка сортиров – цветочки из того, что ему маячило в перспективе.

Вячеслав Андреевич не мог не заметить перемен в лице нового напарника и соперника в амурных делах. Мысли Димины, казалось, пробегали по лбу светящейся строкой – вроде надписи над дверью парикмахерской: «стрижка горячими ножницами, пенсионерам скидки».

Золотов немного подумал, определяя свое место в истории. А место это называется «довыпендривался». С другой стороны, сбежать никогда не поздно.

– Хм, ладно, поехали.

…Колченогий УАЗ, ухабы, архив.

Вернее, ухабы все еще были, а архива уже нет.

Вместо него – три выгоревших окна на первом этаже закопченного двухэтажного дома. В воздухе ошметки сажи, запах гари, хлопья пожарной пены и черные лужи.

– Это что, пожар, что ли? – Федоров первым выпрыгнул из машины, бросился к обгорелому окну с выбитыми стеклами.

– Нет, это челябинский метеорит. И сюда долетел, – спокойно пояснил мистер Фейк, совершенно не удивившись подобному развитию событий.

– Нет у нас больше архива, – печально констатировала кручинившаяся возле окон дама в синем халате. – Какие-то паразиты в окно бутылку кинули с зажигалкой.

– Откуда знаете? Вы их видели? Опознать сможете?

– Вон сторож напротив видел, – дама нервно дернула головой, словно отгоняющая слепней кобыла. – Говорит, на джипе подъехали, выскочил мужик здоровущий, кинул и свалили. Почти весь архив сгорел. А что не сгорело, то водой залило. Чтоб они неладны были! Как людям без архива?

– Козлы-ы-ы, – протянул мелкий романтик и вернулся к стоящему возле машины Золотову, – понимаешь теперь? Следы заметают, гады. Видать, здорово перепугались.

Дима принялся снимать стресс подручными средствами. Табак, спички. Страшную картинку почерневших легких на пачке он заклеил кусочком пластыря, дабы не смущала.

Золотов обошел компаньона и переместился с подветренной стороны. Сам он не курил, старался вести здоровый образ жизни, – в столице больным быть не комильфо, да и курить нынче не модно. Проклятая антиреклама.

– Блин, лишь бы свидетелей убирать не стали, – озабоченно заметил Федоров.

– А могут? – насторожился храбрый следователь.

Как бы и его в скорбный список не занесли, к свидетелям. Благородство, спора нет, дело понятное, но не такой же ценой! Ему еще в планах, как положено, дерево сажать и сына рожать. Нет, рвать когти отсюда нужно, пока не поздно. В самом деле, какая разница, кто победит в Великозельске – Дураки или Горынычи? В масштабах страны это ничего не изменит.

– Они, как короли, – все могут, – авторитетно заверил Дима. – Помнишь песню такую? Куратор твой, Ланцов, между прочим, с авторитетами воровскими якшается. Вполне возможно, это с его подачи. Пойдем, что ли, со сторожем потолкуем.

Необходимо было срочно сворачивать это шапито с аттракционом «необычайная смелость». Пока сторож не донес своим хозяевам, что москвич и сюда любопытный нос засунул.

– Боюсь, он ничего не скажет, – охладил Золотов пыл младшего товарища, – даже под угрозой очень больших денег.

Но Дима, как сеттер-медалист, уже взял след и встал в стойку. Свернуть рьяного капитана с пути не смогла бы и колонна бэтээров, что уж говорить об одном напуганном перспективами московском специалисте по правовым вопросам из районной администрации. Стоять столбом посередине улицы было глупо, поэтому Вячеслав Андреевич в очередной раз вздохнул и пошел догонять романтика.

Опытный Золотов оказался прав на все сто. Сторож вел себя как индеец в плену у бледнолицых. Гордо повторял, что спал и ничего не видел.

– Виноват, граждане офицеры! Заснул, как есть заснул на дежурстве. Так спал, ничего не слышал. И не пил ведь с вечера, а сморило…

– Но вы ведь говорили уборщице, что подъезжали на джипе, бросили в окно зажигалку. Говорили? – Упертый лось Дима не терял надежды докопаться до истины.

– Я? Говорил? Да это мне приснилось, а сам-то я ничего не видал. Приснилось, говорю ей, а она, дурында, поняла не так. А архив вообще не мой объект, че мне за ним глядеть? У меня свое начальство, свой объект. Вон, склад охраняю…

– Пойдем, – махнул рукой Дима Золотову. И добавил, когда они отошли: – Здесь ловить нечего. Ни черта он не скажет. Этот склад – пузинской мамаши, она на нем спиртное хранит. Бизнесвумен, блин.

Рабочий день пролетел как жизнь – быстро. К вечеру Вячеслав Андреевич, опухший от процессуальных бумаг, добрался до гостиницы, не раздеваясь, завалился на кровать и забылся богатырским сном.

Проспал он недолго, разбудил богатыря громкий стук в дверь. Встал, открыл, посмотрев в глазок. Хозяин отеля Ермаков стоял на пороге с видом героя знаменитой картины «Опять двойка».

– Извините, Антон Романович, если разбудил, – виновато заныл он, – опять приходили. В этот раз экологи. Спросили, почему урны у входа нет. А при чем здесь я? Это же муниципальная земля, я только арендую. Они и должны ставить урну.

– Какая еще урна? – не понял спросонья Золотов и, продирая глаза, заработал ладонями круче «дворников».

С ума они все посходили? Он чего хочет? Чтобы Золотов ему урну купил?

– Обычная, для мусора, – монотонно канючил Олег Михайлович, переминаясь с ноги на ногу, – понимаю, для вас это мелочь. Но и вы меня поймите. Мне не жалко денег на урну, но потом возникнет вопрос с вывозом мусора. Санитары душить начнут, договор требовать. В общем, опять меня сегодня штрафанули. Так, без акта.

«Штрафанули без акта». То есть деньги в карман положили, да еще и пригрозили. Штраф в бюджет отдельно взятого лица. Красавцы!

– И на сколько вас?

– Тридцать, – оглядевшись по сторонам, прошептал Ермаков, будто выдавал государственную тайну и передавал иностранному шпиону план укреплений.

– А от меня-то чего хотите?

– Так они завтра снова придут!

Хозяин произвел некое движение, будто собирался посередине коридора бухнуться на колени. Золотову пришлось поддержать его под локоть – испугался, что начнет челом об пол бить, не остановишь.

– Посодействуйте, Антон Романович! Это ж беспредел форменный!

Он снова оглянулся по сторонам, как опытный разведчик, лишний раз удостоверился, что свидетелей разговора нет, и зашептал:

– На «проездной» намекали. Мол, купи на год и ходить не будем. Ну не поджигать же мне гостиницу!

По правде сказать, игра в Бэтмена Золотову поднадоела. Он давно понял, что на один маленький Великозельск нужно не меньше десятка лучших супергероев – один человек тут за всю жизнь не управится. Но Ермаков был добрым знакомым Насти, поэтому отказать ему он не смог. Да и спать хотелось, как знакомому медведю, выгнанному из берлоги. Сил не было сопротивляться. Нечленораздельно пообещал с самого утра разобраться и побрел на ложе.

И слово свое сдержал! Утром облачился ради такого случая в форму и на местном автобусе поехал к главному великозельскому экологическому начальнику с говорящей фамилией Ежиков.

– Доброе утро! – размашистым шагом победителя вошел в кабинет и махнул магическим удостоверением: – Следственный комитет. Москва. Плетнев. Майор Плетнев.

Ежиков, упитанный мужчина средних лет, восседал среди аквариумов, чучел птиц и прочей дребедени а-ля натюрель, выдержанной в зеленых тонах. Даже засушенный карась у него был зеленым и несвойственным рыбе цветом наводил на мысли о ботулизме.

– Здравствуйте, – хозяин кабинета подскочил в кресле. Такого визитера он никак не ожидал, – Ежиков Борис Анатольевич.

– Знаю, – строго заметил Золотов, не дожидаясь приглашения и усаживаясь на стул. – Без долгих предисловий. Соблаговолите, Борис Анатольевич, материалы по госзакупкам за прошлый год. Тендеры, отчеты, договоры.

Почти то же самое, слово в слово, говорил совсем недавно ему, Золотову пришелец из Контрольно-ревизионного управления некто Белов. Беспристрастный и неподкупный, как манекен.

– А… почему? – Ежиков побледнел и икнул. Совсем как тогда Золотов. Похоже, в подобной ситуации других вариантов поведения не предусматривалось.

– Вам рассказать о моих полномочиях? – нахмурился посетитель, сняв чуждую ему фуражку и положив перед собой на стол.

– Нет. Я в курсе, – Ежиков рухнул в кресло, будто у него отнялись ноги.

Руки у него тоже отнялись. И мозги отшибло, причем явно не сегодня, а гораздо раньше. Ежиков никак не думал, что Следственный комитет может заинтересоваться их безобидным департаментом, занимающим в бюджетной смете одно из последних мест. Поэтому давно расслабился и даже следы замести не потрудился.

Спустя пять минут Золотов, обложенный папками с бумагами, словно больной горчичниками, с интересом выслушивал оправдания чиновника. Цель имел в некотором роде даже практичную: вдруг эколог что-нибудь новенькое скажет, чем впоследствии и самому воспользоваться можно? Но у Ежикова с фантазией было так себе, ничего принципиально нового он предложить не мог. Воруем-с… Просто воруем-с.

– Ну какой тендер, Антон Романович? Мне буквально накануне поручили провести экспертизу! И каким, интересно, образом я должен был найти подрядчика? Естественно, я обратился к первому попавшемуся!

– Это вы мне рассказываете? – забывшись, рассмеялся Золотов.

Если бы не абсолютно симметричная история, случившаяся с ним самим в Москве, может быть, и не сидел бы он сейчас здесь. В левой форме.

– Я в том смысле, что… Почему вы выбрали подрядчика, услуги которого вдвое дороже рыночных? У вас Интернета нет?

– В тот день, действительно, не было. Перебои.

Везет им здесь, в Великозельске. Можно хотя бы перебоями с Интернетом отбояриться. В Москве такое не прокатит, скоро в каждом общественном сортире вай-фай настигнет.

– Сии перебои в законе называются злоупотреблением служебным положением, – безапелляционно заметил Вячеслав Андреевич и повысил голос: – Кстати, почему у вас, экологической организации, перед дверьми урны нет? А?

Ежиков вздрогнул и поглядел на майора так, будто заподозрил у того бешенство. Как бы не покусал!

– Ч-чего у меня нет?

– Урны нет. И на улицах тоже. Насколько я помню, устанавливать в городе урны – обязанность властей!

Золотов придал лицу выражение медведя гризли, наткнувшегося на грибника, поднялся со стула и приступил непосредственно к тому, зачем пришел.

Времени это заняло немного. Ежиков оказался мужиком понятливым: принес приличествующие ситуации извинения, поспешил загладить оплошность сотрудников из собственного кармана, выудив оттуда бумажку в пять сотен евро. Его сообразительность сэкономила Золотову время – уже минут через двадцать он выложил на гостиничную стойку перед Ермаковым выполненную в фиолетовых тонах купюру со звездами Евросоюза.

– Примерно то же самое, что вы отдали вчера, даже больше, – порадовал он. – И беспокоить больше не будут.

Ермаков смотрел на фиолетовый «хай-тек» с опаской: сам он предпочитал расчеты в валюте страны проживания, но вовремя вспомнил поговорку про дареного коня.

– А с урной? Покупать?

– Не надо. Они же и поставят. Экологи. Самую красивую выберут. С гербом.

– Спасибо огромное, – малый бизнесмен в поклоне чуть лоб о высокую столешницу не расшиб. – Как вам удалось?

– Запомните, Олег Михайлович, коррупцию может победить только еще большая коррупция!

Ермаков от таких страшных слов застыл соляным столпом и вытаращил глаза.

– Шутка. Чтобы не брали, не надо давать, – Золотов почувствовал, что слишком уж примерил на себя образ Остапа Сулеймана Берта Марии. – У меня к вам только просьба. О моей помощи никому не рассказывать. Вообще никому.

– Конечно! Никаких проблем! – закивал Ермаков китайским болванчиком и внезапно юркнул под стойку. – Минуточку!

Выудил яркий журнальчик, на обложке которого постоялец узнал недоделанную отфотошопленную фельдшерицу Мальвину в отороченном кроличьем мехом кружевном красном бельишке. Назывался журнальчик «Отдых с душой» и меньше всего предполагал вкладывание в вышеуказанный отдых тонкой душевной материи. Исключительно товар<197>деньги<197>товар, как завещал товарищ Энгельс.

– Вот, – потупив глаза, как честный коммунист в борделе, Ермаков протянул Золотову полиграфический шедевр, – вдруг захотите отдохнуть. Для вас бесплатно. В любое время. Берите, берите! От чистого сердца.

И, несмотря на отказ, всучил-таки Золотову журнальчик. А что? А вдруг?

Золотов подобную макулатуру брать не собирался, но зазвонил телефон. На дисплее высветилось «Макс». Постоялец машинально сунул журнал под мышку и вышел разговаривать на улицу.

Ермаков, проводив гостя взглядом, тоже взялся за телефонную трубку. Позвонить жене, обрадовать. Он, конечно, обещал никому про вмешательство московского следователя не рассказывать, но жена-то, Надюша, не в счет, правда? У нее, конечно, язык за зубами плохо держится, но он ей накажет, чтобы никому ни слова про столичного волшебника. Строго-настрого накажет.

– Славка, ты свободен! – довольным голосом орал Золотову подельник. – Словно птица в небесах! Всё! Сынка Слепня выпустили! Можешь возвращаться. Позабудь, что значит – страх!!!

– А проверка?

– Да они просто бабки хотели стрясти, вот и напрягали. Я по своим каналам узнал, ты чист аки младенец в свежем памперсе! Не дрейфь, приезжай, кабак заказан. Миру мир! Нас ждут великие дела! У меня тут тако-о-й вариант наклевывается, просто сказка! Когда тебя ждать?

Овалову, казалось, все нипочем. Непотопляемый линкор «Марат». Еще бы, это же не он в трусах с балкона прыгал и с чужими документами скрывался.

– Не знаю. Как билет возьму…

– Давай! Не тяни! Пока!

Золотов нажал отбой, задумчиво повертел в руках телефон. Что ни говори, а смываться действительно пора. Поиграли в Бэтменов и хватит. Тем более что аккурат вчера ему Федоров в Интернете – редкий случай, когда Сеть появилась! – показал заметку. «Сын вице-мэра подозревается в разбоях». Золотову такая реклама совершенно ни к чему. А что, если настоящий Плетнев это прочтет? Бедняга: придет в себя и тут же решит, что у него раздвоение личности, и эта вторая личность где-то за тысячи километров шашкой машет. Нет, все-таки убираться отсюда надо подобру-поздорову. Прямо сейчас. Завтра будет поздно.

А Настя? Он же обещал… Как все непросто в этом мире.

Поймал такси, попросил отвезти в отдел. Может, по дороге придет в голову какой-нибудь правильный вариант.

Не пришел.

Коридор на подступах к тринадцатому кабинету оказался заполнен людьми. В основном старушки, но картинку дополняли и не дряхлые еще пенсионеры обоих полов. Страждущие смиренно сидели рядком, кто-то поджав в ожидании ноги, кто-то уткнувшись в собственноручно исписанные листки.

– Здравствуйте, Антон Романович, – один из мужчин вежливо, но твердо преградил майору дорогу, – а мы к вам. На прием. Можно?

Майор Фейк печальным взглядом больного шимпанзе посмотрел на посетителей. А этим что нужно? Ходоки у Ленина, блин! Только как им объяснить, что Золотов – не вождь мирового пролетариата, а совсем даже наоборот? По решительному настрою ходоков было понятно: объяснить им, что не по адресу обратились, в принципе невозможно, слушать не станут и из кабинета не выпустят. Липовый Антон Романович, изучивший за эти дни расписание всех поездов, останавливающихся в Великозельске, прикинул, что у него еще есть время, и уверенно кивнул:

– Приму всех.

Это, пожалуй быстрее выйдет, чем объяснять. Да и подозрений меньше.

…Когда в кабинет прошаркала последняя старушка, Золотов уже не ориентировался в пространстве и времени. Предыдущие посетители почти полностью вынесли мозг. Причем дела у всех были пустяковые, максимум тысяч на десять российских денег. За газификацию дома неправильно насчитали. Сосед сортир под окнами построил и вентиляционную трубу наружу вывел. На рынке все торговые места Кавказ завоевал, с редиской не сунешься – апельсинами закидают. И так далее, и тому подобное. Разумеется, он ничего не предпринимал, но помочь обещал. Все равно удерет, а людям приятно.

Бабка оказалась потешная. Для похода к московскому начальнику она, должно быть, достала из сундуков лучший свой наряд – видавшее еще хрущевскую оттепель синее платье в белый горошек и тех же времен лакированные туфли, которые зачем-то были надеты на шерстяные носки. На лацкан пиджака повесила все полученные за долгую жизнь медали и значки, включая знак ГТО. Вопрос у нее оказался квартирный.

– Ну как же так? В прошлом месяце двести, а в этом четыреста! – Возмущенная старушка разложила перед офонаревшим Золотовым какие-то розовенькие бумажки-квитанции.

– От меня-то вы чего хотите?

– Как чего? Разберитесь! Откуда эти двести рублей?

Скрюченным морщинистым пальцем бабка ткнула в квитанцию. Медали на груди тихо, скорбно звякнули, и Вячеслав Андреевич горестно вздохнул. По его мнению, с таких старушек вообще ничего нельзя было брать – даже сотни.

– Понимаете, я не занимаюсь коммунальным хозяйством, – осторожно попытался отвертеться он, – только криминалом.

– А это, по-вашему, не криминал? – Не собиралась сдаваться только с виду бабушка-одуванчик. Ей, пережившей эвакуацию, послевоенную разруху, оттепель и развитой социализм с перестройкой, вечная борьба казалась нормой жизни. – В чистом виде – воровство!

– Хорошо, хорошо, – поспешил согласиться Золотов, – есть местные органы, прокуратура. Обратитесь туда, – он ласково улыбнулся одуванчику в надежде, что тот встанет и отлетит восвояси.

– Да была я везде! И слушать не хотят! – возмущенно жаловалась пенсионерка. – Футболят только! И куда мне идти, как не к вам?!

– Думаете, раз я из Москвы, то все могу?

– Пузина арестовали и с этими ворюгами разберитесь! – Старушка сгребла со стола бумаги и начала размахивать ими перед золотовским носом. Гвозди бы делать из этих людей…

– Увы, это не в моей компетенции. Извините, – меланхолично отказался Вячеслав Андреевич тоном московского специалиста по правовым вопросам. Он у себя в райадминистрации тоже отфутболивать наловчился.

– Хорошо. Как ваша фамилия? – обиделся одуванчик на бездушного следователя, такого же бюрократа, только столичного разлива. Все они одним миром мазаны. Тоже, наверно, ворюга, как свои, местные.

– Плетнев. Антон Романович, – спокойно, уже по привычке повторил майор Фейк.

– Так вот, имейте в виду, Антон Романович, – старушка достала из кармана раритетный химический карандаш, послюнявила и старательно записала на бумажке фамилию, – я до президента дойду. Кто ваш начальник?

– Ладно, ладно, – Золотов решил пожалеть пенсионерку, – не надо никаких жалоб. Вот двести рублей.

Он достал кошелек и выудил оттуда две бумажки.

– Вы идите, а с коммунальщиками я решу.

Старушка руку дающего не оттолкнула – ищите дурака отказываться от денег при полнейшем социальном расслоении! – забрала пару сотенных, спрятала и выудила из кармана новые квитанции.

– У меня еще к «Газпрому» претензии, – воодушевился одуванчик (вот что рубль животворящий делает!).

Крупнейшая государственная корпорация даже не подозревала в эту минуту, что над ней вознесся суровый меч правосудия.

Слава не успел защитить обреченный «Газпром», ибо в кабинет ворвался мелкий романтик. Безапелляционно выставил пенсионерку за порог и радостно-возбужденно сообщил:

– Человек звонил! Голова в адресе чемоданы пакует!

– Чего? Чья голова? – Оторопел Золотов, утомленный ходоками и ходовками.

Лось бил копытом, как застоявшаяся в стойле лошадь:

– Головин! Пузина компаньон. А в отделе никого, на физкультуре все!

– Где?

– Начальник наш главный, Физкультурник, приказ отдал – раз в неделю физподготовка, зачеты лично принимает. Вот, все там. Погнали, а?!

Отъезд в столицу, похоже, опять откладывался.

* * *

Плетнев покоился на довольно узкой, слегка продавленной тахте социалистического производства, заботливо укрытый клетчатым пледом, и принюхивался к аппетитным запахам, доносящимся из кухни. Упоительно несло тушеной говядиной, суповой зажаркой и чесночком. А в сочетании с пледом и тахтой – совершенно сказочное ощущение.

– Юра, – чирикнула с кухни жена, – я твой любимый борщ сварила. Иди, пока горячий.

– Не хочу, потом. Спасибо, Лерочка, – сонно откликнулся Плетнев. Он совсем недавно перекусил блинчиками с грибами – объедение! Не какие-то там сосиски или яичница! – и больше вместить в себя не мог. Хотелось просто дремать под пледом. И чтобы ароматные запахи по-прежнему щекотали ноздри.

– Я тогда попозже разогрею, ты скажи, когда проголодаешься.

Тоже что-то новое, прежде неведомое. Глубоко в подкорке крепко засело правило: если с кухни зовут, нужно все бросать и мчаться к столу, а то потом останешься голодным. А оказалось, что можно и не мчаться.

Доктор, убедившись, что ее сытый подопечный посапывает в подушку, как залегший на зимовку еж, достала мобильник.

– Саша, это я, – тоном опытного интригана прошептала она, – ты можешь на «Киевскую» подъехать? Да, сейчас. Пожалуйста. Там сквер есть. Давай через двадцать минут. Хорошо, хорошо…

Убрала телефон, выключила «мартен», выплавлявший борщи с блинами, и заглянула в комнату к пациенту. Словно ограбившая мусорное ведро кошка, с невинным видом подсела рядышком – на плетневский лоб опустилась прохладная длань. От руки приятно пахло, но не французским парфюмом, а чем-то вкусным, какой-то особенной домашней выпечкой. Плетнев глубоко вздохнул и открыл глаза.

– Не замерз? Хочешь, еще одним одеялом накрою? – щебетала жена, поглаживая его по небритой щеке.

Плетнев вместо ответа блаженно зажмурился. Да она – само совершенство! Не женщина – мечта. Неужели мне так повезло? Или здесь кроется какой-то неведомый пока подвох?

– Мне надо выскочить, буквально на полчасика, – осторожно сообщила мечта. – С Машей встретиться. Не хочу ее сюда приглашать, пока ты болеешь. Ты ж знаешь, какая она шебутная. Будет шуметь, а тебе нужен покой. Ты дверь никому не открывай, у меня ключ есть, договорились?

– Что за Маша? – Плетнев снова открыл глаза и уставился на жену. Никакой Маши он вспомнить не мог, ни шебутной, ни тихой.

– Ну, помнишь, из салона, – Лера отвела взгляд, – она еще мне на свадьбу прическу делала. Помнишь мою прическу?

Плетнев утвердительно мотнул головой. Шестое чувство подсказало – нельзя признаваться жене даже под пыткой, что не помнишь ее свадебную прическу. Особенно когда от нее всецело зависишь.

– Я постараюсь быстренько, – успокоила Лера, одеваясь. Ее тронул эпизод с прической – ясно, что помнить он не мог, тем паче замуж она до сих пор ни разу не сходила. – Не скучай без меня!

Плетнев насторожился. Вроде бы ничего особенного. Встреча с подругой. Но ему показалось, что жена оправдывается. И вид виноватый. Словно на все семейные сбережения шубу норковую купила и молчит.

Перед внутреннем взором, как на экране, всплыло испуганное лицо больничного соседа. Неужели все это инсценировка? И забота, и борщи – ради того, чтобы его на органы распилить и продать по частям? Ну уж нет – просто так он не сдастся. И для начала проведет разведку. Неосознанный пока инстинкт следователя заставил Плетнева вскочить с тахты, как только за женой закрылась дверь.

В тесной «хрущевской» прихожей он быстро обулся, тихонько открыл дверь, вставил под язычок замка бумажку, чтобы не захлопнулась, и начал спускаться по лестнице, прислушиваясь к удаляющимся шагам.

Он проследовал за Лерой до ближайшего скверика и спрятался за припаркованным внедорожником. С водительского сиденья на Плетнева уставилась субтильная пигалица лет восемнадцати. Антон Романович улыбнулся ей самой лучезарной из возможных улыбок. Не вор он и не насильник. И не «СтопХам». Радостный оскал явно достиг цели – барышня испуганно пискнула и поспешно нажала на кнопку стеклоподъемника, а заодно и на все другие кнопочки, прочно забаррикадировавшись изнутри. Через пару секунд Плетнев и думать о ней забыл, увлеченный совсем другим зрелищем – встречей Леры с Машей. Поскольку куафер Маша оказался холеным мужиком в костюме и с портфелем, этаким породистым красавчиком. Холеный подошел к Лере, по-супружески пресно клюнул в щеку, по-хозяйски взял под руку и повел вглубь сквера. Как у Корнея Чуковского: нашу муху в уголок поволок. К несчастью, подходящих уголков в сквере не оказалось – весь как на ладони, поэтому Плетнев не решился следовать за парочкой. А вдруг Лера никакая не торговка органами, а обыкновенная изменщица? А домой забрала из жалости. Или по каким-то меркантильным соображениям. А истинные чувства – вот они, в сквере.

Антон проводил парочку взглядом официанта, не получившего чаевых. Повис вопрос: холеный – просто любовник жены или подельник, претендующий на долю с продажи его почки. Но ответ не повис. Оставалось убраться восвояси.

На лестнице поджидала еще одна малоприятная неожиданность в виде соседа-десантника. Ветеран дымил на лестнице, стряхивая пепел в вонючую банку из-под растворимого кофе, стоявшую под приклеенным объявлением «Курить запрещено совсем!».

– Сосед, когда долг отдашь?

– Какой долг? – Про долг Плетнев помнил так же, как и про ветерана, когда увидел его в прошлый раз. То есть никак.

– Пятерку месяц назад занимал. На сантехнику. Сказал, на пару дней всего. Ты извини, но я на одну пенсию живу. А на дворе инфляция.

– Отдам.

Создательница революционного метода в психиатрии в этот самый момент переживала не самые лучшие мгновения своей личной жизни. Как и ее законный сожитель.

– Лера, в более бредовую ситуацию в жизни не попадал! Жена снимает квартиру, чтобы привести туда другого мужика, да еще просит на это денег у мужа!

Лера, как психолог, не сомневалась, что Александр работает на публику. Ну то есть как бы на публику. И даже обижаться не могла – не профессионально это. К его демонстративным выпадам она уже давно привыкла, точнее свыклась с ними, словно карточный игрок с правилами. Иначе игра не состоится.

– Саша, успокойся, – «просительница денег» погладила его по рукаву брендового пиджака, – во-первых, это не мужик, а пациент, во-вторых, я прошу в долг, а в-третьих, мы пока не муж и жена.

Оба отлично понимали: последнее обстоятельство – главное. Замужество для женщины – как платформа для добытчиков нефти. Базис. Статус. А Козырев поступиться свободой не готов пока. И давить на подругу мог только вполсилы.

– Какая разница? Живем же вместе! И как, интересно, мне реагировать?! Серенады петь под окнами, пока вы там развлекаетесь?!

– Саша! – прервала тираду Лера – нет времени оправдываться, дома пациент ждет. – Это не развлечения, а работа. Пойми. Ничего у меня с ним не будет! Я с больными не сплю.

Прозвучало двусмысленно, и Козырева понесло. Если он на ней не женился, это не дает ей права вести себя словно она свободная женщина.

– У тебя-то, может, и не будет! А у него? Почему ты над женщинами эксперименты не ставишь? Или над пенсионерами? Их, слава Богу, у нас в стране хватает!

– Саш, ну что ты такое говоришь? Так получилось – пациентов не выбирают, они не туфельки… Ну такой уж подвернулся. В следующий раз будет пенсионер или женщина. Мне ж наработки нужны! С разным контингентом, разного пола и возраста, – Лера постепенно закипала.

Она занимается серьезным, ответственным делом, пытается создать прогрессивный научный метод, а он, вместо того чтобы поддержать, несет всякую ерунду! И мечтает, чтобы она дома сидела, борщи варила и полы драила. Может, кому-то и за счастье – такая убогая жизнь, но не для нее.

– Говорю прямо и откровенно: твой метод – это маразм! – не унимался Козырев. – А за маразм я платить не собираюсь!

– Ты… ты серьезно считаешь мою работу маразмом? – Голос у Леры задрожал и сорвался.

– В данном конкретном случае – да! – отрезал законный сожитель.

Слезы навернулись на девичьи очи, обида ежовой рукавицей сжала сердечко. Только влажные Лерины глаза смягчили бездушное сердце педанта.

– Хорошо, хорошо, послушай… Только без эмоций, с позиции здравого смысла. В любом деле нужен четкий план. Три раза у тебя получилось, да. Замечательно. Теперь не получается. Значит, надо просто извиниться, всё объяснить, в конце концов, дать ему денег. Чтобы без обид. И вернуть его в больницу…

– Действительно, как просто! – Ивлева горько усмехнулась и всхлипнула.

Извиниться, расплатиться, и сослать назад в больницу – не ее методика. Даже с женщиной-пенсионеркой не могла бы так поступить, а тем более с новым симпатичным пациентом. И внешне на актера Дюжева похож, и в быту по сравнению с Козыревым – предел мечтаний. Борщу радуется, как ребенок, которого месяц на голодном пайке держали. И заботливый. И не мелочный. Пылинки с каждого предмета не сдувает.

– А если он ничего не вспомнит? Что дальше? Так и будешь с ним жить-поживать? Сколько? Пока сама не поверишь в эту счастливую семейную жизнь с овощем?

– Он вспомнит! – решительно заявила Лера. Она в свой метод верила. – И он не овощ! Не смей его так называть!

– Ой, как мы запели! Вспомнит он! Только пусть вспоминает не за мой счет. Пускай твой институт эксперименты финансирует, это будет справедливо. Хочешь, поговорю с твоим руководством?

Козырев очень удивился и даже обиделся: он дело предлагал, реальную помощь, а она вместо спасибо повернулась, не сказав ни слова, и по-хамски ушла. Козырев немного постоял, повертел в руках портфель. Сначала хотел было проигнорировать ее демонстрацию, но вовремя вспомнил о штампе в паспорте. Вернее, о его отсутствии. А что, если этот беспамятный у него женщину уведет? Лерочка хозяйственная и без лишних запросов, жилы не тянет, материальных благ не требует. Умница. И внешне вполне. В Москве таких девушек пора в Красную книгу заносить, как редкий исчезающий вид.

– Погоди! Только без обид! Поставь себя на мое место! – Он шагнул за ней, но заметил, что развязался шнурок. Пока завязывал, исчезающий вид растворился в городских джунглях.

Она же возвращалась домой, озабоченная вечной проблемой – у кого бы перехватить денег? Ничего путного в голову не приходило. Ее подружки-аспирантки сами копейки считали. Плюс кризис, никто в долг не дает. В общем, вернулась ни с чем.

– У нее что-то случилось? – спокойно поинтересовался больной, пошевелившись под пледом.

– У кого? – не сразу вошла в роль Лера, расстроенная разговором с Козыревым.

– У Маши.

– А-а, нет, Юра, все в порядке, – спохватилась она и присела на край тахты. Очень хотелось все рассказать, пожаловаться на своего бездушного сожителя, но это было решительно невозможно. Лера только смотрела на него влажными глазами и ласково улыбалась. – Ты так и не поспал?

Что же, что же происходит? Жена или не жена? Почка или печень? Коварство или любовь?

– А почему у нас две кровати?

– Это же съемная квартира, – снова растерялась Лера, – здесь так и было.

Не убедительно. Совсем не убедительно. Сдвинуть же можно, в конце концов.

Он отодвинулся к самой стенке и односложно предложил:

– Ложись.

Лера на призыв откликнулась легко. Удивляясь самой себе. Поймала себя на том, что хочет прижаться к этому мужчине. Что за дурацкая сентиментальность! Не из-за свадебной же прически! Что произошло? Что в ней сдвинулось? К Козыреву не тянет. Вообще. А к этому – тянет. Еще как. Есть в нем что-то, чего нет в Козыреве, – какая-то сила и вместе с тем – спокойствие, то, что женщине нужно, – сильное плечо, не зацикленность на мелочах, умение увидеть главное.

С другой стороны, принцип. «С больными не спать!»

– Так что там у Маши? – Плетнев осторожно обнял ее.

«Как тепло», – подумала она. Как приятно. Именно с этим мужчиной. Странно – приятно и спокойно. А ведь он – пациент, который сам нуждается в защите. А она чувствует, что он способен ее защитить. И ей кажется, что благодаря этой защите она способна на многое, на такое, что и сама в себе не подозревает.

На узкой тахте они прижались друг к другу, словно сардины в банке. Зато он всем телом мог ощущать ее тепло, души прекрасные изгибы. Она, в свою очередь, тоже позволила себе прильнуть к мужскому плечу, оправдывая себя диссертацией. Девичья голова уютно улеглась на широкой груди. Для дела ведь…

– У Маши все в порядке, – проворковала Лера. – Ты ведь знаешь, какая она неугомонная. Не волнуйся.

– А я что-то волнуюсь…

* * *

Убитый физически, но не морально УАЗ, фырча, дребезжа и подскакивая на ухабах, нес на своих лысых колесах Федорова с Золотовым к бандиту Головину. Федоров на неудобства внимания не обращал – лишь бы движок не заглох. Золотов ради спасения итальянских ботинок – чтобы грязью снизу не окатило – выделывал ногами па, напоминающие упражнения для пенсионеров.

– Антон, ты извини, – Федоров переключил передачу, и под днищем что-то лязгнуло, грозя отвалиться и упасть под колеса, – это я Насте про тебя рассказал.

– Да уж понял, – усмехнулся Вячеслав Андреевич, снова подтянув ноги к груди. Прям не УАЗ, а тренажер. Фитнес не выходя из кабины.

– Если честно, я чуть не спятил, не могу без нее! Все равно своего добьюсь! Хоть десять лет понадобится, хоть двадцать…

УАЗ подпрыгнул, и макушка упрямца впечаталась в потолок. На этом бы и прервать признание. Но нет. Удар красноречию не помешал.

Майор Фейк деликатно молчал. Опять эти песни про любовь. В ток-шоу под названием жизнь.

– Мой батя знаешь сколько за матерью бегал? – не унимался герой шоу. – Четыре года. Представляешь? И она тоже, как Настя – ни туда ни сюда. Но батя своего добился. И у меня получится. Обязательно!

Удар кулака по рулю был подтверждением сказанного. УАЗ ответил «уханьем», означающим на автомобильном языке нецензурную брань.

Наконец прибыли.

Федоров затормозил неподалеку от миниатюрного замка из красного кирпича, щедро украшенного башенками. В Подмосковье такие в девяностых братва любила строить и цыганские бароны. А здесь провинция, мода отстает лет на двадцать.

– Вон его логово. Головы. Значит, так: он тебя в лицо не знает, поэтому скидывай китель, бери мой пиджак и звони в дверь. Откроет – дальше по схеме.

– А что у вас за схема? – насторожился Золотов. Если, как в кино, ствол вперед и от двери к двери мелкими перебежками, то он лучше сразу на вокзал. Согласен даже без вещей.

– Да как и у вас, – подсказал великозельский опер, – вежливо приглашаем в машину, положив палец на спусковой крючок. Только никакого насилия. Конституция!

– И кем вы обычно представляетесь?

– Блин, развозчиком пиццы. Придумай что-нибудь свое. Пошли.

Федоров потянулся через коллегу и съемной ручкой открыл пассажирскую дверь. Свою тоже открыл ручкой. Снял пиджак и отдал Золотову.

– Движок заглуши, – поморщился тот, послушно надевая потертый пиджак с лоснящимся воротником. Да уж, не от кутюр.

– Не надо. Потом не заведем.

Федоров по-ковбойски перемахнул через забор и, прокравшись вдоль окон, затаился недалеко от входной двери. Подал знак стоящему на дороге Золотову.

Золотов открыл калитку и, по-шпионски оглядываясь, добрался до двери. Прям астронавт Армстронг, навестивший Луну первым из двуногих. Все-таки раньше не доводилось преступников ловить. И естественно – реакция организма. Пот, давление, аритмия, газы…

Вспотевший от напряжения «развозчик пиццы» немного помялся на пороге, словно ощупывая ногой лунный грунт, и осторожно постучал в дверь. Никакого эффекта, как в космосе. Постучал сильнее – опять тишина. Собирался уже к соратнику вернуться за советом, но в этот момент произошло чудо чудное. Стоявший под парами УАЗ вздрогнул и покатил в даль светлую. Сам.

Нет. Не сам.

– Черт! – Федоров в два горилльих прыжка очутился на проезжей части и энергично принялся махать руками, подражая приматам. Как будто намеревался нагнать песчаную бурю и отправить ту в погоню за УАЗом. – Сволочь! Как он выскочил?! Откуда?

– Через балкон, – догадался подбежавший Золотов, вспомнив свой столичный кульбит из квартиры Жанны, – потом по трубе.

Пи-и-и-иб!!!

Компаньоны вздрогнули и синхронно обернулись на автомобильный сигнал. Прямо на них надвигался тягач – хоть и без прицепа, но страшный, как динозавр. Но не сдрейфили храбрые служители закона, не ушли с дороги! Водитель динозавра тромознул в метре, выскочил из кабины с монтировкой – объяснить двум камикадзе правила дорожного движения. Камикадзе Федоров очнулся первым.

– Полиция! Мужик, тачка нужна! – Дима вскарабкался за руль, не дожидаясь разрешения. Да и не нужно ему разрешение. Он сам себе и разрешение, и закон! Закон суров! Dura lex. Есть все-таки и в его ремесле приятные моменты.

Перед глазами оторопевшего водителя мелькнуло второе удостоверение.

– Следственный комитет! Москва! – Золотов вскочил на переднее сидение, – вернем с полным баком!

Дима включил передачу, нажал на газ, и тягач резво сорвался с места, оставив своего хозяина с открытым ртом и непригодившейся монтировкой. Мужикам на базе рассказать – не поверят. Словно в боевик попал.

– Тысяча двести литров!!! – озвучил дальнобойщик емкость бензинового бака, провожая взглядом удаляющийся тягач.

– Прибавь! – крикнул Вячеслав Андреевич.

– Нельзя, тачка чужая, не расплатимся потом. Ничего, на моем луноходе далеко не уедет. Там, если газовать, карбюратор заливает. Да и бензина у него в обрез, а у нас полбака.

Увлекательная погоня на крейсерской скорости километров сорок в час продолжалась. Висящий на зеркале скелетик ритмично тряс костями. Жаль регистратора не имелось. А то можно было бы записать погоню, выложить в Сеть и собрать пару лайков.

– Сейчас стрелять начнет! – обрадовал напарника Федоров.

– А у него ствол? – напрягся Золотов. Ему совершенно не улыбалось подставляться под великозельские пули.

– Да не Голова! Пепелац. Ласточка моя ненаглядная!

В следующую секунду «уазик» действительно оглушительно «стрельнул» из выхлопной трубы и свернул за поворот. Дима притормозил, сбив стоящую на краю тротуара новехонькую урну.

– Откуда тут урны? Отродясь не было!

– Теперь будут.

Головин включил мигалку. Тягач приближался – неотвратимо, как старость. Отступать некуда – если даже не докажут прошлые подвиги, то угон полицейской машины – налицо. Вдавил педаль газа до упора. Машина в очередной раз громко чихнула и дернулась, но ускоряться не спешила. Голова возмущенно матюгнулся: налогоплательщики исправно в бюджетный общак лавэ отстегивают, а эти гады-менты не удосужатся автопарк в порядке содержать. На зоне за такое…

– Это он зря, – палец мелкого романтика указал на маячок, – там проводка еле живая, коротнуть может в любой момент. Загорится ведь, дурашка.

УАЗ подпрыгнул и замер посередине дороги, словно загнанный конь. Помочь ему не смог бы никакой автовалидол, даже если бы такой существовал. Пристрелить бы, чтоб не мучился. Да не поднимется рука. Из-под капота повалил густой дым. Фиолетовые клубы заполнили салон, в котором в панике метался Голова. Он лихорадочно жмурился, по-рыбьи разевал рот, тер руками глаза, шлепал ладонями по тому месту, где у нормального авто дверная ручка. Но последняя отсутствовала, издевательски торчал лишь короткий шпенек. Задыхаясь и кашляя, угонщик согнулся в судорожных поисках ручки возле пассажирского сиденья. Тоже безрезультатно.

– Его только я могу открыть, – с гордостью заметил Федоров, аккуратно паркуя тягач.

Они, не торопясь, вывалились из большегруза, подошли туда, где Головин на себе демонстрировал жестокий опыт, в котором мышь сажают под колпак и выкачивают воздух.

– Ну что, Шумахер?! Жарко? Может, еще поддать?

Пойманный бессвязно орал, барабаня кулаками по стеклу. Выпученные глаза, слюнявый рот – асфиксия никого не красит. Насладившись местью, романтик, наконец, открыл дверь.

Оружие не понадобилось. Головин, хватая воздух ртом, сам выпал из салона прямо под ноги группе захвата. Федорову осталось лишь нагнуться, чтобы заломить задержанному руку за спину. Пистолет он передал напарнику. Золотов опасливо принял ствол, боясь крепко сжать в ладони, чтобы нечаянно не выстрелить.

– Уроды! – зло выкрикнул от земли Голова в паузах между приступами кашля.

– Ну, извини, не «мерседес». Кстати, поздравляю – ты еще на угон заработал. Мелочь в твоем положении, но приятно, – Дима полез в карман за наручниками, на секунду отпустив беглеца.

А зря! Ни секунды покоя! Да что ж это такое?!

Голова извернулся и хлестко заехал Федорову ногой в полицейский пах. Романтик, скорчившись от боли, упал на колени, как приговоренный к смерти, просящий помилования. Полицейские, они ведь тоже люди. И пах у них тоже человеческий.

Теперь на пути к свободе стоял лишь Золотов. Из-за него Головин устроил гонки, спрыгнув с балкона. Узнал черта, которого в ресторане приложил. Черт-то оказался следаком московским! Не иначе отомстить заявился – мочкануть при задержании. С них, московских, станется! Не дождетесь! Прыжок, удар головой в грудь! Пистолет летит в кусты.

К чести Вячеслава Андреевича, он не сдался сразу, не забил ладонью по асфальту, прося пощады, а оказал, по возможности, достойное сопротивление. И началась борьба нанайских мальчиков. Но мальчик великозельский все же оказался проворнее. Сел сверху и принялся душить мальчика московского перстами, украшенными синим орнаментом. Последний, лишенный притока жизненно необходимого кислорода, жалобно захрипел.

Неужто финиш? Бесславный финал в захолустье и под чужим именем. И никто не узнает, не оценит… Хлопотное это оказалось дело – преступников ловить, сноровка нужна. Но Голова неожиданно ослабил хватку, и Золотову удалось вдохнуть. Более того, противник вдруг нежно поглядел на Золотова остекленевшим взглядом и рухнул рядом.

– Хорошо легла, – тяжело дыша, объявил возвышающийся над ними мелкий романтик, сжимающий новенькую урну, украшенную гербом Великозельска. Два козла на фоне березки.

* * *

Плетнев лежал под одеялом и пытался вспомнить таблицу умножения. Местами получалось. Сон не шел. Вместо него пришла жена. Она была отчаянно красива – в банном халате и со стаканом в руке. Длинные волосы струились по плечам, большие глаза скрывали тайну, которую очень хотелось разгадать.

– Выпей, пожалуйста, – Лера пристроилась с краешку, рядом с изголовьем, – это лекарство. Хорошее. Тебе нужно.

Плетнев почему-то подумал о женщинах-отравительницах, пачками отправлявших на тот свет мужей, но покорно выпил сладковатую жидкость и поставил стакан на тумбочку, прислушиваясь к реакциям организма. Если это цианид, например, то он уже бился бы в судорогах от боли и удушья. Но все вроде бы пока спокойно. Хотя есть яды, которые действуют медленно. Мышьяк, например. Там, правда, от дозы зависит. Опять же, если, все-таки, на органы его метят, то там определенные препараты нужны, чтобы товар не повредить.

– А… коньяка нет? Или виски? – вдруг вырвалось у страдальца. Сам не понял – откуда. Может, из прошлой жизни?

– Юра, ты же не пьешь, – напомнила Лера, сдвинув брови.

– Совсем? – Известие неприятно удивило. Он что, в прошлом – запойный? Или наоборот – идейный противник пьянства. Еще неизвестно, что лучше.

– Ну да. Даже пива. У тебя принципы.

– Однако…

В памяти всплыла чья-то цитата: «Алкоголь – это анестезия, позволяющая перенести операцию под названием жизнь». И как же ему без анестезии?

– Лера, а как мы познакомились? – решил он сменить тему.

– Романтично. Ты отбил меня у хулиганов. Как в кино.

– Да ну?!

Лера не пожалела ярких красок. Жирными мазками живописала их первую встречу. Осень. Смеркалось. Моросил дождь, дул холодный норд-ост. Она возвращалась с коллоквиума, он – с гастролей. В том смысле, что его театр приехал в Борщовку с комедией «Убийство на улице Морг». А тут хулиганы. Хотели девушку на «бумере» прокатить. А она не хотела. «Ты че такая дерзая?» Да не тут-то… Юра. Один против троих. С кулаками против бит. Мегабит. Но справился, сдюжил. Потом проводы домой, предложение постирать залитый кровью пиджак, чай, бутерброды и далее по схеме…

– Неужели совсем ничего не помнишь?

– Совершенно.

– Потом ты предложил поехать в Москву…

– Сильно! – одобрил Плетнев собственные действия. И, засыпая, добавил: – И правда как в кино.

– Каждая женщина мечтает, чтобы мужчина ради нее совершил подвиг, – с легкой грустью заметила Лера.

А ведь он, наверно, мог бы… Это не Козырев, который вряд ли хоть раз в жизни дрался.

Плетнев снова открыл глаза, нежно взял Леру за руку, поцеловал в ладонь. Ему очень хотелось, чтобы рассказанное оказалось правдой. Может, так оно и было, может, один против троих, но… Слишком все гладко. И не пора ли поговорить серьезно? Он потянул ее к себе, коснулся губами уха.

Лера трактовала это совершенно по-иному. Началось. Еще немного – и случится непоправимое. А она слово дала Козыреву. И самой себе. Что без измен. Хотя изменить очень хотелось. Она незаметно опустила руку в карман халата и нажала кнопочку мобильного – почти сразу раздался звонок городского телефона.

Она сняла переносную трубку и выскользнула на кухню.

– Алло… Да, Маша. Что еще случилось?.. Да ты что? Машка, не переживай так…

Снотворное наконец-то подействовало – проводив жену осоловевшим взглядом, больной упал в объятия Морфея.

Лера вернулась в комнату, только убедившись, что подопечный не симулирует. Так и не опознанный никем мужчина посапывал, лежа на спине. Она хотела было лечь на другую кровать, но неожиданно для самой себя пристроилась рядышком с пациентом и уложила его руку на свое плечо. Рука соскользнула, но она вернула ее на место, накрыла своей ладонью и больше не отпускала.

* * *

Майор Фейк сидел в камере для допросов на жестком, прикрученном к полу табурете. А пол находился в изоляторе временного содержания города Великозельска. Он поймал себя на грешной мысли, что почти сроднился с формой. Поначалу она казалась ему неудобной, плохо сшитой, похожей на мешок для картошки, а теперь он ощущал себя в ней вполне уютно. Да и сколько раз она его выручала! Надо будет в чистку отдать. Химическую. Мысли о форме посетили Золотова в ожидании Головина, раненного урной в башку и отправленного в острог следом за Пузиным. А спустя три часа тот попросил о встрече.

Да… Так вот ты какой – изолятор временного содержания. Приятно познакомиться. Очень хорошо, что сижу я на табурете следователя, а не задержанного.

Металлическая дверь лязгнула, впуская конвоира и Головина. Окровавленный бинт, наползавший на хмурое его чело, напоминал о недавней встрече головы с урной. Раненый боец опустился на свободный табурет и уставился на следователя.

– Слушаю. Что хотел? – безо всяких эмоций спросил Золотов.

– Я насчет сделки, – помолчав, нерешительно пробормотал пузинский подельник.

– Адвокат посоветовал? – усмехнулся Золотов, не переживая о том, что неуместная ирония может отбить охоту каяться. Каются не потому, что советь замучила, а потому, что жить хочется. По возможности безопасно и комфортно.

– Не… Сам. Влад накосячил, а мне отдуваться? Короче, давай так… Я толкую кое-что, без записи. А ты мне подписку. Какая разница, где я буду сидеть, дома или в камере?

– Арестовать тебя по-любому придется, хотя бы для начала, – подрезал крылышки собеседнику Золотов.

У парня руки по локоть, если не в крови, то уж в дерьме. Еще ничего путного не сказал, а уже торгуется.

– Иначе подозрения возникнут. Сам подумай. Но меру пресечения впоследствии можно изменить.

– Точно?!

– Только от тебя зависит, – уклонился от прямого ответа Золотов, памятуя, что в его положении никому ничего нельзя обещать.

– Ладно, – Голова, подумав секунд десять, пошел ва-банк. – В общем, тему с лекарствами Владу дядя подкинул. Вице-мэр. И весь навар он получает, а не Влад.

– Так это и без тебя известно. Тоже мне – компромат! Меня конкретика интересует. Например, кто архив сжег? И кто заказал?

Головин закручинился. Не по-пацански как-то – своих сдавать. Но извините, пацаны. Ничего личного. Каждый за счастье бьется в одиночку, кто бы что бы не говорил. Поймите и простите.

– Думаю, дядя и заказал, – стыдливо потупив глаза, начал печальную повесть Сережа, – а если не он сам, то все равно оттуда, из мэрии. Точно знаю, что сжег Витя Домофон. Отмороженный, недавно откинулся.

– Ты не гонишь? Вице-мэр лично поручил поджечь какому-то зэку? – скривился Золотов.

Вспомнилась обязательная фраза советских фильмов про милицию: «Если вы поможете следствию, это смягчит наказание…» А если не поможете, нам придется вас отпустить… Помогай, Голова, помогай, а то отпущу.

– Ну не лично. С Витей обычно все темы мэрский зам перетирает. Ланцов фамилия. Они давно знакомы, еще до Витиной посадки, – засуетился Голова, правильно истолковав усмешку следователя и ленинский взгляд с прищуром, – и заказ это не первый.

– А еще конкретней?

– Была одна история… Только обещай – на меня никаких намеков. Тема серьезная. Очень серьезная.

О, да ты обосрался, Головушка, жидко обосрался… Решил, наверно, что сейчас без суда и следствия прямо в изоляторе расстреляют. Конечно, расстреляю, патроны из Москвы уже везут.

– Не парься – не сдам. Рассказывай.

Головин наклонился через стол, поближе к Золотову.

– Года два назад бабу они грохнули, – зашептал он, – из тендерной комиссии. Витя сам трепался по пьяни.

Та-а-к… Тема серьезная. Даже непонятно, что лучше: знать или не знать. Да уж: многие знания – многие печали. Что потом с этим знанием делать? Куда нести? В Следственный комитет? Федорову? Так Диме и «Ой!» сказать не дадут. А в комитете самого нахлобучат.

– Дядя пузинский тогда еще в мэрии не служил, бизнесом увлекался. Подряд на ремонт дорог урвать хотел, а в комиссии тетка слишком принципиальной оказалась. Денег брать не хотела. Она и раньше была как заноза. Ей намекнули – угомонись, не суйся. Бесполезно. Тогда возле станции ее вечерком Витя встретил, ну и… битой по голове. Куда труп дел, не знаю.

– Он один был?

– Может, и нет. Домофон после этого случая за драку сел на два года, сейчас вышел. Как пить дать, специально сел, чтобы не отсвечивать на воле.

– То есть женщину так и не нашли?

– Неа… Муж у нее здесь остался. Он и был-то чокнутый, а после того случая вообще свихнулся. В курганах роется.

Память Золотова сразу же подкинула ему образ увлеченного археолога Самарина, с которым его познакомила Настя. Да-да, именно у него пропала на станции жена.

Вячеслав Андреевич посмотрел на Головина как Минотавр на Тесея. С неприязнью. Тот истолковал этот взгляд по-своему: мол, мало рассказал, добавить бы.

– А в кабаке на писачку меня Влад натравил. Здоровьем клянусь. Вон, говорит, сидит коза драная с хахалем своим, надо бы поучить немного. Извините… Я сам-то мухи не обижу…

* * *

О том, что в форме Следственного комитета он мало похож на работника Министерства культуры, Слава сообразил на полдороге. Но не ехать же переодеваться! Может, сказать, что Минкульт тоже форму ввел, скоро и Самарину выдадут?

– Григорий Иванович, извините, что прошлый раз не представился, – повинился Золотов, когда они шли через музейные залы. Он решил все-таки остаться в роли следователя. – Так было необходимо…

Самарин воспринял новость спокойно. Подумаешь, прикинулся не тем, кто есть на самом деле. Да мало ли в этом мире лжи, тем более если это ложь во благо.

– Значит, грантов нам не видать? – почти не расстроился он.

Ничего не ответил майор Фейк, лишь погонами пожал виновато.

– Впрочем, я на это и не рассчитывал особо, – археолог снял очки, подышал на стекла, протер полой фланелевой клетчатой рубахи, водрузил обратно на нос. – Но вы же не за этим приехали. Не для того, чтобы извиниться. Так ведь?

– Настя рассказывала, что у вас пропала без вести жена, – аккуратно начал Вячеслав Андреевич.

– Вам что-то известно? – вмиг ожил Самарин.

– Пока нет. Но расследование ведется, – Золотов не хотел стать черным вестником – сообщать про убийство жены. – Я дела старые поднимаю, вдруг что-то узнаю… Свежий взгляд, так сказать. Для этого и послали. В смысле – направили. При каких обстоятельствах она пропала?

– Обстоятельства? – Мрачная тень наползла на лицо археолога, сразу состарив его лет на десять. – В тот день Вера ездила к матери, в поселок. Недалеко, верст пятьдесят отсюда. На электричке часа полтора. В девять позвонила, что выезжает. До сих пор себя казню, что не встретил. Матч шел по телевизору, она сказала: не встречай, сама дойду. Ждал до двенадцати, думал, засиделась у тещи, мама у нее разговорчивая, так просто не уйдешь. Мобильный не отвечал, я решил – батарейка села. У нее старенький телефон был, аккумулятор слабый. Ждал-ждал, потом побежал на станцию. Пусто. Последняя электричка уже прошла. Стал тогда подруг обзванивать, вдруг забежала, зелени с огорода привезла. Но ни к кому не забегала.

– А как она обычно возвращалась со станции?

– Переходила пути, затем по пустырю. Так короче. Тут всего минут двадцать пешком. Я, естественно, искал там, думал – вдруг с сердцем плохо стало или ногу в темноте подвернула. Никаких следов. В больницу поехал – тоже ничего. А милиция в первые дни вообще отказывалась искать, говорили, что загуляла, мол, сама вернется.

– У нее были проблемы? Например, на работе? Чем она занималась?

– Намекаете, что ее?.. – встревожился Самарин. – Вряд ли. Вера работала в тендерной комиссии довольно давно. Конечно, конфликты случались, но… Где их нет? Она не жаловалась. Не привыкла плакаться в жилетку.

Самарин, вспоминая жену, с грустью поглядел на стеллаж с артефактами и продолжил тихо, словно сам себе рассказывал:

– Иногда возвращалась с работы очень уставшая, распускала волосы и несколько минут сидела у окна. У нее очень красивые длинные волосы. Я тихонько подходил сзади, массировал ей плечи и рассказывал, как прошел день. Она закрывала глаза, слушала и отдыхала. Говорила, что со мной ей хорошо и спокойно. И вот… Но она найдется, я знаю… Сердце подсказывает.

Он вытащил из-за пазухи какую-то вещицу и бережно протянул Золотову. Глиняная свистулька-петушок.

– Вот, Вера нашла. На курганах… Это настоящая… Не новодел. Я после этого археологией и увлекся. Вера его все время с собой носила, вроде талисмана, а в тот день не взяла.

Он украдкой смахнул навернувшиеся на глаза слезы. Прокашлялся. Заговорил быстро-быстро, вполголоса, глядя куда-то в пустоту перед собой:

– Не представляете, как мне тяжело. Просто не представляете. Я ведь все еще ее жду. И буду ждать, сколько надо. Что бы ни говорили.

Золотов растерянно глядел на экспозицию, посвященную выдающимся людям Великозельска. Среди них не было космонавтов, не было олимпийских чемпионов и известных меценатов. Зато был Марусов…

* * *

Лера по-свойски открыла массивную дверь, увенчанную латунной табличкой «Васнецов Сергей Геннадьевич. Директор».

Кому директор, а кому и дядя родной! Если бы не он, то и Леры бы здесь, в Москве, не было. Лерина мама пребывала в уверенности, что в столице в почете только две учебные дисциплины – разврат и наркомания, и ничему хорошему там не научишься. Не хотела свою кровинушку в гнездо порока отпускать. Но дядя пообещал за девочкой приглядывать и приглядывал добросовестно. Вместе с тетей. Почти год Лерочка жила у них дома, пока комнату в студенческом общежитии не дали. Дядю с тетей она искренне любила, и они отвечали племяннице взаимностью. До сих пор с гастролей подарки привозят, иногда деньжат подкидывали. Или соленья с дачного участка. Лера даже лишний раз в гости к ним приходить стеснялась – ведь с пустыми руками не отпустят.

Любимой племяннице разрешалось заходить в кабинет без лишних формальностей вроде ожидания в приемной. Но дяди в кабинете не оказалось. Лера пробежала по театру и нашла его в фойе, где Васнецов вдохновенно режиссировал рабочими, развешивающими под потолком портреты актеров труппы. Звонко чмокнула родственника в гладко выбритую одутловатую щечку. Дядя и так-то росточком не вышел, а с годами и вообще словно осел. После ритуального приветствия племянница отвела благодетеля в сторонку и без прелюдий выпалила свою диковинную просьбу.

– Лерочка, – озадачился Васнецов, – я не представляю, как это будет выглядеть. И потом… Какой-то у тебя странный метод.

Он, конечно, старался ни в чем не отказывать девочке – без отца росла, бедняжка, но театр – не цирк, чтобы фокусы показывать. Весь вечер на манеже!.. И не дневной стационар дурдома.

– Дядя Сережа, никто пока не знает на что способен наш мозг, – вскочила на профессионального конька племянница. – Это же настоящий клондайк для исследований. А тут такой редкий случай! Если моя гипотеза подтвердится – это ж скольких людей сможем из темноты бессознательного вытащить! Я не о диссертации – я о глобальном. О методе, который поможет больных спасать! Ты понимаешь, в случае с этим моим пациентом – любая мелочь может помочь и привести к исцелению. Возможно, этой самой мелочи ему и не хватает, чтобы вспомнить все. И потом, ну чем вы рискуете? Мы просто придем на репетицию, посидим тихонько. Он же не будет никуда лезть. С ребятами я договорюсь, они в курсе. Они и раньше мне помогали.

Лера вспомнила сцену с бандитами и рассмеялась:

– Знаешь, у тебя есть двое – Игорь и Валера, я фамилий не знаю, не из первого состава, так они замечательно бандитов играют. Так натурально! Я даже не ожидала. Все шкафы перевернули.

– Лера! Что ты такое говоришь?!

Оказывается, пока он в кабинете сидит, его артисты разбоем промышляют! Да, зарплата у начинающего артиста смешная, но в его, Васнецова, времена было принято по ночам вагоны разгружать. Тяжело, зато в ладах с законом.

– Нет. Ты не так понял! Я сама их попросила – бандитов изобразить. Какая для них практика! И в этот раз ребят подключу, если не возражаешь. Они же артисты. Пусть опыт нарабатывают.

Лерочка придала лицу умоляющее выражение и, наклонившись, по кошачьи потерлась щекой о директорский пиджак.

– Артисты! – неодобрительно хмыкнул Васнецов, в очередной раз давая себе слово не идти на поводу у любимой родственницы. – Ты сама большая артистка, как я погляжу.

Театр должен быть для публики храмом, а Лера при личном директорском попустительстве пытается из святилища балаган устроить!

Слева что-то загрохотало, причем грохот сопровождался сочными витиеватыми идиомами. Это упал с верхотуры и повис на веревке ведущий режиссер. Точнее, похмельные рабочие выпустили из рук один из портретов. Васнецов мгновенно забыл про племянницу и, несмотря на солидный возраст, подпрыгнул козлом и поспешил подставить под удар собственное бренное тело. Так в цирке атлет ловит на грудь пудовые гири. Портрет болтался из стороны в сторону, держась за одно металлическое ухо, рабочие матерились, Васнецов стонал. Когда режиссер на веревке был затянут обратно под своды храма искусств, дядюшка вернулся к племяннице и попытался все же отбояриться от сомнительной авантюры.

– У меня настоящий режиссер, стервец, опять в запой ушел, а ты новую головную боль придумала! – Трясущийся перст директора указал на спасенный портрет. – Все сроки ведь вышли, а до премьеры как до Луны. Труппа на репетиции работать должна, а они вместо этого будут перед твоим пациентом комедию ломать. Театр одного актера, то есть одного зрителя!

– Почему одного? – невинно поправила дядю Лера. – Двоих. Я же тоже там буду.

– Успокоила! Вот ты бы лучше взялась за моего режиссера! Человека абсолютно точно лечить надо, а он отказывается. Ни в какую! Талант ведь, только пьет, как свинья. Хорошо еще, что Виктор ему задницу прикрывает – репетиции проводит. Но только не тянет Витя – калибр не тот. А спонсоры каждый день звонят – всё ли в порядке? Выкручиваюсь пока…

– Дядя Сережа, я же не нарколог! С запойными не работаю! – возмутилась Лерочка и снова оседлала своего горбатого конька: – Мы вам не помешаем. Всего-то один раз. Один маленький разочек…

– Хорошо, приводи своего больного, – сдался Васнецов, – завтра спектаклей нет, на вечернюю репетицию.

– Спасибо тебе, дядь Сереж, – воодушевилась племянница и благодарно клюнула Васнецова в макушку, – мы сначала к тебе заглянем, скажи ему пару слов. Так, общие фразы. Здрасте, Юрий Иванович, как дела? Как самочувствие? Запомнишь?

– Ну, Лерка, заварила ты кашу!

Следующим вечером, как и договаривались, Лера пришла в театр под руку с больным. Вернее, по легенде, со здоровым. Ивановым. Юрием Ивановичем. Режиссером. До театра добрались на метрополитене. «Муж» задавал там совершенно детские вопросы. Увы, память отшибло капитально.

Разочарование постигло «режиссера» еще у входа. Театрик показался ему маленьким и убогим – этакий местечковый очаг культуры в обветшалом здании, принадлежавшем в прошлом типовому совковому кинотеатру. Зато афиши радовали кислотным буйством красок: огромный ярко-лимонный плакат с бирюзовой надписью по диагонали: «Гамлет» был, на взгляд Плетнева, уместнее для рекламы гастролей шапито. Другой – ядовито-зеленый с лаконичным красным словом «Идиот» – вполне мог украсить любую дискотеку. Под стеклом красовалась и небольшая серебристая афишка под грифом «Скоро!», сообщавшая, что грядет премьера «Преступления и наказания». Афишка, прямо скажем, так себе, на фоне «Гамлета» сильно проигрывала – маленькая, блеклая, словно наспех сляпанная. О чем Плетнев поспешил поделиться с женой.

– Это же временно, скоро из типографии постоянные привезут и повесят, – успокаивала Лера.

Афишку за скромную бутылку коньяка в срочном порядке наваял театральный реквизитор по ее просьбе. Коньяк, конечно, не «Хеннесси», но мог бы и с душой подойти, а не формально. Обещал ведь! Спасибо, что прикрепить не забыл.

– И давно я тут? – уточнил «режиссер».

– Не очень, первую пьесу ставишь. Достоевского в современной трактовке. Говорят, неплохо получается. А до этого был помрежем. Ты вообще у меня талантливый!

Пожилой вахтер при их появлении вскочил с места, бросив на бумажную тарелку недоеденный бутерброд, и почтительно склонил голову, выказывая режиссеру дань уважения.

– Здравствуйте, Юрий Борисович! С возвращением! – Вахтер энергично работал челюстями, стараясь побыстрее пропихнуть внутрь колбасу с булкой, деликатно вытер руку о широкие штаны и протянул для приветствия. Взволнованный режиссер даже не заметил ошибки в отчестве.

– Здравствуйте.

Должно быть, мимо вахтерской будки он проходил не единожды, раз его знают и даже пропуск не требуют. Хотя какие тут пропуска? Это же театр.

– Он Иванович, – сквозь зубы прошипела Лера и бодро дернула Плетнева в сторону фойе, – пойдем к директору.

В приемной их ждала проинструктированная Лерой секретарша.

– Ой, Юрий Иванович! Здравствуйте! С возвращением! Как вы?

– Здрасте. Помаленьку. Прихожу в себя, – неуверенно ответил Плетнев, отстраняясь от пергидрольно-ногастой Лолиты не первой молодости, и прислушался к звукам за дверью. Внутри то ли репетировали «Вий», то ли делили имущество при разводе. Домового ли хоронят, ведьму ль замуж выдают.

– Ну, дай Бог! Дай Бог! Если вы к Сергею Геннадьевичу, то подождать немного придется. Опять спонсоры приехали. Разбираются. Как они надоели! Что нам делать, если у Никитина беспробудный творческий кризис? Мы и так выкручиваемся, как можем.

В голове Плетнева китайской петардой взорвалось слово «спонсоры». Знает он таких спонсоров! Имел счастье видеть на днях.

– Спонсоры? Те, что у нас были? – гневно вопросил он, переводя суровый взгляд с жены на секретаршу и обратно.

Секретарша не отличалась сообразительностью – вопрос застал ее врасплох, – но решила не спорить с больным человеком и утвердительно кивнула. Разумеется, те самые, какие ж еще? Интересно, что он имеет в виду? А мужик, кстати, симпатичный, видный, жаль, что не в себе.

– Нет-нет, другие, – Лера поспешно схватила мужа за рукав и сердито зыркнула в сторону секретарши.

– К вам тоже приходили? Вот бандиты! Всех достали: и вас, и нас, – секретарша намека не поняла и, как могла, беседу поддержала. В кои-то веки в их театре ей досталась хоть какая-то роль!

– Сейчас разберемся! – Плетнев решительно убрал Лерину руку и уверенно шагнул в сторону кабинета.

Разум возмущенный кипел. Это что за методы такие у творческой интеллигенции? Это что ж за спонсоры такие?! Беспредельщики! Здесь вам не девяностые! Мало вас положили! Целые кладбища таких спонсоров. А все не угомонятся. Сейчас угомоним.

– Нет, Юра! Не надо! Это другие! Совсем другие! – перепугалась Лера и бросилась за ним, но удержать не смогла.

– Подожди, Лерочка, – сурово произнес больной и снял женскую руку с собственного локтя, – я сейчас.

Он без стука зашел в кабинет директора, хмуро оглядел сидящего за столом бледного и нервного хозяина, перевел взгляд на лощеного типа, расположившегося в кресле для посетителей, и оценил амбала, торчащего у окна.

– А, Юрий Иванович! – Васнецов сразу сообразил, кто перед ним, заметив за его спиной растерянную племянницу. – Рад вас видеть. Подождите, пожалуйста, в приемной. Мы сейчас закончим.

Но Плетнев не собирался ни ждать, ни выходить. Налет спонсоров на его квартиру все еще тревожил краткосрочную память. И не смутило то, что сегодня перед ним были другие лица. Наверняка этот лоснящийся, с экзотическими часами на руке и отдал команду «фас!», шестерок своих прислал. Кто ж еще? Одни ботиночки столько стоят, что на них можно целый театр купить, а на часы год труппу содержать. Копейки дал, а на рубль требует! За денежки свои вложенные переживает, трясется. И рожа мерзкая, как у злобного клоуна.

– А ну встал и вышел отсюда! – жестко приказал клоуну, подойдя и нависнув над спонсором черной тучей.

Это был самый настоящий спонсор, не подставной, и споры с ним грозили большими осложнениями, вплоть до летального исхода. Человек солидный, авторитетный, родом из девяностых (тут Плетнев угадал), на хамство отвечающий адекватно. Ибо никуда братва из девяностых не испарилась. Она просто поменяла цвет и форму.

Телохранитель отреагировал мгновенно, но тут же получил по-милицейски строгий приказ:

– Стоять!

Для верности Плетнев выбросил вперед руку, будто предъявил удостоверение. Бодигард выдал привычную реакцию – как обычно при задержании. Сопротивления не оказывать. Себе дороже. Больно вид у оппонента убедительный. Так не сыграешь. Сейчас еще мордой в пол положит и маски-шоу влетят. А по почкам получать просто так никому не хочется.

– Кто это? – растерянно поинтересовался у Васнецова спонсор.

Хорошо, если актер ненормальный. Шизофреников среди творческих достаточно. С психами лучше не спорить – себе дороже. Они, когда приступ начинается, невероятно сильными становятся. А если не псих? Если в разработку взяли? Накопали что-то. Есть ведь темы без срока давности. Всякое бывает. Нет, здесь аккуратно нужно.

– Я – режиссер! – воскликнул Плетнев императорским тоном, вращая горящими в гневе глазами. Подскочил к столу и схватил спонсора за шиворот: – А тебе, пеликан, если еще раз сюда сунешься – клюв оторву! И своим бакланам то же самое передай!

Охранник все же попытался вступиться за шефа, но Плетнев отпихнул его левой рукой и потащил спонсора к дверям.

– Юра, это не те! Отпусти! – Кричала перепуганная Лера. Уж она-то отлично представляла себе возможные последствия инцидента, в первую очередь для невинного Васнецова и театра.

Но не внял упрямый пациент:

– Чтобы завтра же все ей вернул! И компьютер, и вещи! Иначе сам почку продашь!

Меценат, с одной стороны, огорчился – что, блин, за театр? Режиссер в запой ушел, у актера, вполне возможно, белая горячка! Вместо того чтобы работать, они здесь только бухать и могут, причем на его попечительские деньги! Да пошли они в болото! Никаких больше вложений! Найдет куда вкладывать! Но, с другой стороны, обрадовался – не о прошлых грехах речь.

В коридоре попечитель, бесцеремонно выставленный Плетневым, суетливым движением пригладил волосы, одернул задравшийся пиджак и бросил на охранника уничижительный взгляд. Чтобы тот понял – за оплошность будут бить рублем. Насыплют в мешок мелочи-лудяги и по почкам, по почкам… Нужно же соображать, где в стороне постоять, а где и на защиту бросаться. Но высказать ничего не успел – его нагнал белый, как переваренная лапша, Васнецов:

– Игорь Михайлович, подождите! Это ошибка! Я все сейчас объясню. Он просто крайне творческий человек!

Попечитель и сам был крайне творческим человеком. В девяностых креативил так, что не успевали патроны подносить. Сейчас, конечно, облагородился, легализовался.

– Я расторгаю наш договор. Завтра пришлю юриста, – жестко оповестил он, не сбавляя шага и даже не повернув головы в сторону проштрафившегося директора.

– Давайте дождемся премьеры! – молил директор на грани апоплексического удара. – Игорь Михайлович, пожалуйста! Он извинится. Игорь Михайлович, хотите, я перед вами на колени встану? Мы с ним вместе встанем!

– В церкви вставайте, а я не икона!

Спонсор скрылся в «гелендвагене», демонстративно громко захлопнув за собой дверь. Васнецову осталось только устремить горестный взгляд вслед отъезжающему немецкому внедорожнику с патриотической гравировкой на заднем стекле «На Берлин».

Лера тоже осознавала весь ужас положения. Долечилась. Теперь этот меценат копейки театру не даст, а дядя Сережа в депрессию уйдет – есть у него склонность. И все из-за ее науки! Надо, конечно, побежать и извиниться, но встречаться с дядей прямо сейчас – все равно что кинуться навстречу камнепаду.

Она поспешила удалиться, подхватив под руку все еще разъяренного больного. Повела в зрительный зал, где не настигнет праведный гнев дяди-директора. При посторонних «анкл Серж» агнец.

Погруженный в темноту пустой зрительный зал и актеры на сцене подействовали на Плетнева умиротворяюще и вызвали футбольные ассоциации. Матч без зрителей, санкции. Ага! Про футбол он помнит! Прогресс! Кажется, наши чемпионы мира. Мелочь, а приятно. Или это в хоккее? Надо будет уточнить.

Творящееся на сцене вызывало недоумение – вроде Лера говорила про пьесу девятнадцатого века, а там стул, на котором деваха в джинсах, и рядом мужик в малиновом пиджаке с электрическим утюгом в руке. Девка лениво корчится и вяло вопит, а мужик уныло стоит, поигрывая шнуром. Может, это другая пьеса?

Плетнев перебил жену, монотонно нудившую в ухо про то, что спонсоров бить запрещено.

– А это они что репетируют?

– «Преступление и наказание». Вон Лужин, а в джинсах Дуня. Ты что, не узнаешь?

Произнесенные имена ничего Плетневу не говорили. Говорили малиновый пиджак, джинсы и современный утюг. Бред.

Внезапно Дуня вскочила со стула и бросилась на авансцену с радостным криком:

– Юрий Иванович! Здравствуйте! Наконец-то вы вернулись!

Немногочисленная компания, расположившаяся в первых рядах, обернулась, как по команде, и принялась нестройным хором приветствовать режиссера и выражать пожелания здоровья.

– Не отвлекайтесь, продолжайте, – смущенно предложил Плетнев после ответного приветствия, – я посмотрю отсюда.

Вместе с Лерой он устроился в середине зала у прохода и впился взглядом в происходящее на сцене. А поглядеть было на что!

Репетировали сцену – Лужин ищет у Дуни свои деньги. Со стороны сцена больше походила на криминальные разборки, где браток Лужин пытает потерпевшую Дуню при помощи утюга.

Барышня в джинсах канючила, извиваясь на стуле:

– Сударь, прекратите, не надо, я ничего не знаю! Вы не имеете права!

Получалось фальшиво.

Лужин в ответ потрясал перед лицом девушки электроприбором и неубедительно обещал серьезные проблемы, словно начинающий коллектор.

Плетнев вдруг почувствовал, что вся эта вакханалия его интригует. Раздражает только неестественная игра актеров. А антураж ничего. Все нравится: особая атмосфера зрительного зала, волшебство освещенной сцены, запах пыльного занавеса, бархат и скрип кресел. Такое ощущение, что все это ему очень хорошо знакомо. Как будто всегда здесь сидел и никуда не уходил. Память потерял? Ну и ладно, что ж поделать, не умирать же теперь из-за этого. Надо будет перечитать «Преступление и наказание».

– Лера, – он наклонился к уху жены и зашептал: – Ты говорила, даже потеряв память, люди продолжают жить? На автомате.

– Да, – так же тихо ответила жена, – это называется ретроградной амнезией.

– Вот… И у меня, значит, она, ретроградная…

События на сцене развивались стремительно. Едва Лужин, не внимая мольбам Дуни, приблизил утюг к самому ее лицу, из-за кулис вышел полицейский. Не какой-то там городовой царских времен, а реальный современный полицейский. В форме с капитанскими погонами. Плетнев сначала решил, что капитан пожаловал по его душу — спонсор настучать успел.

На сцене – молодцы, актеры, – на визит постороннего не отреагировали, Лужин вертел утюгом и взывал к Дуне:

– Барышня, извольте показать карманы…

Капитан, не торопясь, приблизился к Дуне с Лужиным, доставая из брючного кармана удостоверение.

– Разрешите представиться, следователь уголовного розыска, – с пафосом объявил он в зал, – извольте объяснить, что здесь происходит?

– Ничего. Белье гладим, – Лужин поспешно убрал за спину утюг.

Плетневу бы обрадоваться, что не по его душу капитан, а он вскочил и возмущенно закричал, обращаясь к актерам:

– Да что это за хрень?!

– Юра, тихо, сядь! – Лера изо всех сил тянула его за рукав. – Я же тебе говорила – это современная трактовка…

– Какая еще, к чертовой матери, трактовка?..

На сцене прекратили играть и уставились на «режиссера». Лерка, конечно, хорошая девчонка, своя – по врачебной линии, когда может, всегда помогает, – и они согласились ей подыграть, но никто не договаривался, что псих командовать будет. Труппу от работы отвлекать. Репетиция, между прочим, процесс творческий, сбивать нельзя. Хоть и проходит без худрука.

Плетнев пытался разжать крепко впившиеся в локоть пальцы. Хотел даже выругаться матерно, но увидел огромные, полные ужаса глаза жены и сдержался. Бережно погладил по руке, и пальцы сами собой разжались.

– Лерочка, посиди, я сейчас…

Через несколько секунд он уже стоял на сцене. Пригляделся и в актере, игравшем полицейского, признал Гену, приходившего к нему в больницу с апельсинами.

– Геннадий, ты вообще понял, что сейчас сказал?

– Я точно по тексту, – пояснил Гена психу, не зная, как реагировать. Или спорить с больным, или послать на всем известное буквосочетание. Остальные тоже не могли определиться с линией поведения. Молча наблюдали.

– Нет такой профессии – следователь уголовного розыска! В природе нет, понимаете? Есть либо просто следователь, либо оперуполномоченный криминальной милиции. И это совершенно разные вещи! Вот ты кто?

– Я – Порфирий… Убойный отдел. Так… Не я ж текст сочинял, – растерялся Гена.

Псих-то Леркин, похоже, знал, о чем говорит.

– Что написано, то и играю.

Лера приподнялась и приняла стойку охотничьей собаки, почуявшей дичь. Победа близка! Ее метод работает! Он ведь откуда-то это знает! Про следователя. Только бы никто не спугнул! Только бы не сорвалось!

– Это к Вите вопрос, – встряла в разговор Дуня в джинсах, кивнув на патлатого типа в третьем ряду зала, – сцену мы с ним проходили.

– А что я? – Из третьего ряда обиженно воскликнул патлатый. – Спасибо скажите, что я вообще за так здесь вожусь! Я же не министр внутренних дел, чтобы такие тонкости знать.

– Я тоже не министр, а знаю, – не погрешил против истины Плетнев, – хороший режиссер должен понимать всё! Хорошо, допустим, вы не в курсе всех тонкостей, но что у вас на сцене происходит?

Артисты вопросительно взглянули на патлатого, Витя же уставился на шумного Леркиного пациента.

– На твоих глазах пытают потерпевшую, а ты что делаешь? – Плетнев принялся обстоятельно объяснять Гене задачу: – Ты в это время всем рассказываешь, что ты – следователь хрен знает чего. Да пока ты ксиву из кармана достанешь, тебя восемь раз успеют хлопнуть!

– А что делать-то? – на автомате поинтересовался заинтригованный Гена.

Не зря ведь говорят, что шизофреники способны увлечь за собой массы!

– Тут только один вариант – пушку в лоб и хоботом в землю! И только потом – знакомиться, – безапелляционно заверил Плетнев. – Ясно?

Гена растерянно поглядел в конец зрительного зала, на Ивлеву. Лера выразительно приложила палец к губам, умоляя не спорить. А как тут не спорить?

– Юрий Иванович, но это же классика… Достоевский… – осторожно напомнил Гена.

– Ага… Убойный отдел… У нас же не дешевый сериал, достоверность превыше всего! Или ты думаешь, что во времена Достоевского по-другому было? Антимонии с бандитами разводили? – распалялся Плетнев. – Значит, делаешь так: влетаешь, сразу пушку, в смысле пистолет, в лоб и кладешь на пол. Потом уже браслеты и только потом – ксиву! То есть удостоверение. И кстати, не из брюк, а из кителя! Понял?

– Но у меня нет пистолета, – растерялся подпавший под обаяние психа Гена, – и браслетов нет…

Антон Романович картинно, по-станиславски, закатил глаза к потолку и закричал на весь зал так, что все присутствующие согласились признать в нем великого режиссера:

– Кто за оружейку отвечает?!

Васнецов как раз заглянул в зал, решительно настроенный выкинуть дебошира за борт, но, заинтригованный, озадаченно почесал покрытую каплями пота плешь и поспешил спрятаться за колонной.

– Теперь ты, – Плетнев обернулся к актеру, игравшему Лужина, – что ты мямлишь? «Извольте показать карманы…» – тьфу! Ты хоть раз слышал, как разговаривают настоящие бандосы?

– Не дов-вод-дилось, слава Богу, – у «Лужина» от осознания такой перспективы начал дергаться глаз, и он перекрестился зажатым в руке утюгом.

– Ладно, бывает. Смотри внимательно и запоминай!

Плетнев забрал у него реквизит, повел носом и поморщился. От актера разило душистым свежим перегаром. Плетнев вразвалочку подошел к Дуне, наклонился и потряс утюгом. Улыбнулся, а потом зловеще закричал барышне в лицо, брызгая слюной:

– Ты че, овца, быка включила?! Свободные уши нашла?! Кончай свою жеватину! Тебя на хор давно не ставили?! Быстро колись, где бабки! Андестенд ми?!!

На этот раз Дуня испугалась натурально, заорала, дернулась и чуть не рухнула со стула. Предупреждать же надо! Так и заикой можно стать!

– Ну совсем другое дело, правда? – Удовлетворенный Плетнев вернул Лужину утюг. – И не стой над ней столбом, для доходчивости дай подзатыльник.

Дуня вжалась в стул и приготовилась реветь. За такую зарплату она на побои не соглашалась, в пьесе ничего про это не написано!

Плетнев заметил ее реакцию и дружелюбно потрепал девушку по плечу:

– Просто обозначить, по касательной. С подзатыльником выразительней будет. И смелее, прокурорских здесь нет!

«Режиссер» направился обратно в зал, но остановился на полдороге и строго заметил Лужину:

– Еще раз на службу бухим придешь, вылетишь, невзирая на заслуги.

Спрыгнул со сцены, опустился в кресло, выразительно хлопнул в ладоши:

– Так, давайте еще раз! Сначала!

За колонной, вытаращив глаза, директор театра Васнецов обменивался впечатлениями с племянницей. Даже забыл, что собирался ее ругать, а безумного пациента из храма искусства вышвыривать.

– А может, в настоящей жизни он действительно режиссер? – Лера заглянула дяде в очумевшие глаза.

– Да похоже на то. И мизансцену развел грамотно, и с актерами умеет разговаривать. Давай посмотрим.

Посмотреть было на что. Лужин орал, пугая Дуняшу утюгом, отвесил ей затрещину, причем не по касательной. Та без всякой игры заорала, и на сцену выскочил Порфирий: «Хоботом в пол, всем стоять!»

– Либо режиссер, либо бандит, – задумчиво вынес вердикт Васнецов. – Кстати, его трактовка мне нравится больше никитинской. Свежо, неожиданно… Достоевский, конечно, в гробу бы перевернулся, да кто сейчас не ворочается? Не забываем стариков-классиков, и то хорошо.

– Дядь Сереж, а может, пусть продолжает? – несмело предложила Лера и повисла у дядюшки на руке. – Никитин все равно в запое.

– В кризисе, – политкорректно поправил Васнецов и покачал лысиной, – ты шутишь? Я теперь не знаю, что со спонсорами делать!

– Помиритесь! А если все получится и пьеса соберет кассу, никто про драку и не вспомнит. Все само собой решится. Пожалуйста, ну пожалуйста-пожалуйста!

Дядя с подозрением покосился на племянницу:

– Лерочка, мне кажется, что ты заботишься о нем немного больше, чем о простом пациенте. А твой Саша как? Как на все это смотрит?

– Отрицательно, – мрачно ответила Лера.

– Но, Лерочка, у него же даже имени нет, – Васнецов кивнул в сторону больного и с досадой крякнул. – Я имею в виду – театрального имени! А публика сейчас ходит только на раскрученных режиссеров.

– Ничего страшного! – Лера забылась и повысила голос: – На афишах поставите кого захотите. Он же только репетировать будет…

– Почему посторонние разговоры в зале? – страдальчески закричал Плетнев, даже не обернувшись к спрятавшимся за колонной. Он был весь там, на сцене, в процессе. – Не мешайте репетировать! Выйдите отсюда!

– Мне, если честно, уже все равно, – снял с себя ответственность Васнецов и отправился в кабинет, где для таких случаев у него имелся антистрессовый комплект – валидол, коньяк и сигаретка.

* * *

Вольный журналист Настя Журавлева на встречу немного опоздала, что было для нее несвойственно. До последнего терзалась – идти или отменить интервью. Но потом решила – нечего прятать головушку в песок. Лучше горькая, но правда… Пошла.

Мальвина уже скучала за столиком, рассматривая иконостас из ярких этикеток за спиной бармена.

– И чем обязана вниманию прессы? – с улыбкой пантеры поинтересовалась она у опустившейся рядом Анастасии. Опустившейся в хорошем смысле. На стул.

– Спасибо, Лина, что пришла, – доброжелательно поблагодарила Настя, проигнорировав лопнувший перед ее лицом пузырь из жвачки. – «Великозельские ведомости» заказали статью про ваш нелегкий труд. Обещаю согласовать с вами статью и изменить имя-фамилию, если надо. Но в ответ рассчитываю на откровенность.

– Да мне по фиг, – Мальвина пребывала в состоянии, когда вообще все по фиг, – Текилы только возьми, а то башка болит.

Настя без возражений подозвала официантку и сделала заказ – двойную порцию текилы и эспрессо. Достала диктофон, блокнот и ручку.

– Только можно сначала один вопрос не по теме? – Ей не терпелось узнать горькую правду. – Ты приходила к следователю из Москвы?

Лина заметно напряглась: поход к московскому гостю был санкционирован и оплачен людьми серьезными, упоминаний о себе всуе не терпящими.

– Мне это очень важно, поверь, – убеждала Анастасия, – я никому не расскажу и писать об этом не буду.

С другой стороны, что такого? Подписки о неразглашении она не давала. Денег ей за москвича заплатили вдвое меньше, чем обещали, а под это дело можно еще текилы заказать.

И Мальвина призналась, что у москвича была, но не по его вызову. Солидные люди подогнали. Презент, так сказать, сделали.

– И… у вас что-нибудь было? – Настя постаралась, чтобы вопрос прозвучал непринужденно, но голос дрогнул.

Мальвина, в отличие от Насти, была калачом тертым и в таких делах без очков нижнюю строчку видела. Сразу сообразила, что у корреспондентки бубновый интерес.

– А как же…

* * *

Липовый следователь с липовым именем и липовыми документами разглядывал в кабинете принесенную Димой фотографию из картотеки.

– Вот, Витя Смирнов, он же Домофон. Недавно освободился. А зачем тебе?

– Головин шепнул, будто он архив спалил. По просьбе пузинского дяди, – пояснил Золотов.

Черно-белый снимок сомнительного качества, явно не портрет из портфолио, все-таки позволил майору Фейку опознать одного из типов, пристававших к Насте в поезде.

– Ага! Попробуй найди этого Домофона – так он нас и ждет. По прописке отродясь не жил. Ладно, я поспрашиваю у народа…

В это время дверь распахнулась и в кабинет влетела Анастасия.

– Привет, Дима, – холодно бросила она Федорову, не поворачивая головы.

Не Дима был целью ее визита. Настя миновала поклонника местного и, приблизившись к поклоннику столичному, без лишних слов съездила тому по лицу ладошкой. С оттяжечкой, звонко. То есть отоварила человека в форме в стенах государственного учреждения.

– Ты чего? – Золотов вскочил и схватился рукой за щеку.

Барышня, наверно, посчитала, что обсуждать здесь нечего. Крутанулась на каблуках и так же стремительно покинула кабинет, громко хлопнув дверью.

Золотов проводил ее кислым взглядом, вздохнул и сел на место, потирая покрасневшую щеку.

– Что ты ей сделал? – немедленно потребовал отчета мелкий романтик.

– Видимо, я должен сам догадаться, – с мрачной улыбкой заметил Вячеслав Андреевич.

Улыбки Федоров вынести не мог, улыбка – это уже слишком. Настя чуть ли не в слезах убежала, а он улыбается! Великозельский мавр в сердцах выругался и выскочил за дверь, догонять и успокаивать любимую.

Золотов недолго успел побыть один – народная тропа к нему и не думала зарастать. Дверь тихонько скрипнула, и в щель пролезла короткостриженая голова, украшенная солнечными очками. Принадлежали очки и голова Лешему, пристебаю господина Ланцова.

– Здрасте, Антон Романович! Можно? Разговор есть.

– Заходи…

Леший неловко присел на стул, молчал и мялся, будто сотрудник, пришедший просить прибавки к жалованью.

– Не томи.

– Антон Романович… А правда, если ценные показания дать, спрятать могут?

Золотов кивнул и напомнил Лешему про закон о защите свидетелей. Хотя и близко не представлял, как он работает.

– А ты что, хочешь дать ценные показания?

– Очень ценные, – Леший уставился на следователя преданным взглядом голодного кота, – но мне нужны гарантии.

Конечно. Хоть мешок гарантий. Никаких проблем, группа прикрытия уже выезжает из Москвы. С автоматами, новым паспортом и пластическим хирургом.

Леший, как и большинство граждан, считал себя умным и к неприятностям готовился загодя. А столичные тучи над Великозельском явно сгущались. И Леший решил подстелить соломки.

Накануне они с Кишкой сидели и перетирали сложную городскую обстановку. Леший сообразил включить в телефоне диктофон и разговор записать. Так, на всякий случай. Вдруг пригодится?

Обсуждали задержание Головы.

– В тачке его запер и поджег! Не выпускал, пока Голова не раскололся. А потом в довесок еще урной по репе огрел, – возбужденно делился Леший с Кишкой последними новостями. – Полгорода видело. Урной по кумполу – полнейший беспредел! Эх, жаль, тогда на охоте в ружье не картечь была…

– Отморозок! – веско констатировал Кишка. – А мы ему – баньку, девочек. Курва московская! Лось сохатый!

– Точно. Самое страшное, Голова знает до хрена. Он же с Ланцовым нашим терся. Как бы теперь не прихватили Михалыча, а следом и нас.

– Да ладно, Михалыч свой, не сдаст, – отказывался признавать очевидное Кишка.

– Голова тоже никого не сдавал, пока его в тачке не подпалили. Это же московские! Сразу видно почерк. Если им скомандовали «фас», не отцепятся. Как собаки такие, дультерьеры называются. А я чувствую, им скомандовали. Никакие бабки теперь не помогут.

Леший, писавший беседу, лишнего себе не позволял, но аккуратно провоцировал друга. Кишка повелся быстро.

– Так делать что-то надо, – озабоченно призвал он и для убедительности с силой ударил кулаком о ладонь. – Может, его рехтануть?

– Сдурел? Сюда тогда такая свора прилетит, никто не выживет.

– Так надо по уму. Прямо в кабинете, в ментовке. Шею свернуть по-тихому, и все дела. Пускай менты друг на друга думают. Будут у них свои разборки, про нас вообще забудут. Только самим опасно. Может, Домофона подписать? Он недавно откинулся, на мели сейчас, впишется.

Это было то, что нужно! С этим можно уже идти куда следует. И Леший пошел. Пошел и диктофон с собой понес. Разговор дал послушать человеку пока еще с несвернутой шеей.

– Вы охоту нашу помните? – продолжил игру предатель. – Так вот, Кишка вас реально вальнуть хотел. Если бы я патроны с картечи на дробь не поменял, вы бы тут сейчас не сидели.

– Да за что? Я его впервые видел!

– Испугался, что накопаете. Подвигов за ним! А теперь, слышали, прямо здесь вас мочкануть затеял? В кабинете. Круто, да? Короче, если прикроете, я на него весь расклад дам. И на всех остальных тоже. Идет?

– А вдруг на тебя тоже расклад дадут?

– Так я же… как бы… первый, – Леший окончательно растерялся.

Че за дела? Известно же, кто первый встал, того и тапки. В смысле, кто успел рассказать, тот дальше не при делах. Зато под защитой государства.

– Сделка со следствием не освобождает от ответственности, – напомнил Золотов, – правда, существенно смягчает наказание. Ты сначала расскажи о себе. А я могу явку с повинной оформить. Как иначе прикажешь защищать, если ни одной официальной бумаги нет с твоими показаниями?

Леший принялся растерянно соображать. Получалось как-то не так, как он наметил. Получается, он пришел сам на себя показания давать? На других-то ладно, Москва прикроет, но на себя? Стремно как-то… Еще папа говорил, когда в третий раз с зоны вернулся: «Запомни, сынок, самое последнее дело – в раскол идти».

– Не, не надо явки, – в конце концов отказался он, – западло.

– Как хочешь, – легко согласился Золотов. – Надумаешь – приходи, оформим без очереди. А за информацию спасибо.

– Да не за что, – Леший поднялся со стула, ощущая себя Иванушкой, которого сначала окунули в чан с ледяной водой, а потом сунули в кипяток.

– Запись дай скопировать. Пригодится.

Едва за Лешим закрылась дверь, Вячеслав Андреевич пробурчал под нос:

– Если я вас всех всерьез слушать буду, точно никогда отсюда не уеду.

Но, как говорится – от судьбы уйти можно, от братвы – нет. Золотов в этот день пользовался редкой популярностью не только у мирного населения, но и у криминального контингента. Через четверть часа в кабинете материализовался Кишка. Ради столь ответственного мероприятия он даже нарядился в свой лучший костюм. В лучший спортивный костюм с широченными белыми лампасами. Как и подельник, Кишка нацепил на нос темные очки. Для маскировки.

– Антон Романович, не отвлекаю?

– Заходи, – Золотову запал в душу предыдущий разговор о свернутой шее, поэтому он незаметно сунул руку в ящик стола, где хранилась дубинка.

– Спросить хотел, – осторожно начал Кишка, устроившись на краю стула с видом голодного кота, просящего прибавки жалованья, – если я, допустим, расскажу кое-что, прикрыть сможете?

– Конечно. В тюрьме места много, – Золотов убрал руку с реквизита.

– Да не, я не про себя расскажу, про других. – Кишка решил сразу четко обозначить свою жизненную позицию. – Я тут кино смотрел, там мужику одному даже пластиковую операцию на лице сделали. Мне операцию не надо, только охрану.

Мистер Фейк, придав лицу строгое выражение, заученно подтвердил, что все будет зависеть от качества и количества информации. Не улыбнулся, даже когда Кишка пластическую операцию пластиковой обозвал.

– Тема мощная, – тихо предупредил Кишка. – Короче, это, Леший вас подстрелить хотел. Сказал, типа, парня надо сразу на место поставить. Я пытался удержать, так он на меня ствол навел.

Ну надо же! Страх какой!

– Он вообще беспредельщик! Вот, я записал, послушайте.

Кишка достал из кармана мобильник и включил диктофон.

В криминальной связке Леший – Кишка второй отличался меньшей сообразительностью, но в этот раз кореша обскакал. Диктофон успел включить раньше Лешего.

– …полгорода это видело. Урной по кумполу – полнейший беспредел! Эх, жаль, тогда на охоте в ружье не картечь была… – звучал из мобильного голос брата-товарища.

Вау!!! Прелестно! Шпана шпаной, а всё туда же! В Голливуд. Очки темные нацепили, с диктофонами по Великозельску бегают. Нет, надо их как-то унять, пока глупостей не наделали.

– Это ведь я ружье дробью зарядил, – Кишка заглянул Золотову в глаза, отыскивая в них признаки неземной благодарности, – а то вы бы здесь не сидели сейчас. А потом Леший предлагал Домофона на вас натравить.

– Витю? – оживился Золотов, как будто Витя Домофон был его старинным другом. – А где он сейчас, не в курсе?

– Почему, в курсе. У бабы своей дохнет, на Осиновой последний дом. Ну что, прикроете?

Золотов включил компьютер и запустил скопированную запись. Как раз в том месте, где Кишка предлагал замочить москвича прямо в кабинете.

– Вот паскуда! – Кишка со злостью хлопнул ладонью по столу. – Сволочь продажная! Да врет он все! Соскочить решил… Антон Романыч, это же он все того… смонтировал! Убью гада!

– Не надо, – Вячеслав Андреевич не удержался и фыркнул, вообразив себе фантастическую картину монтажа Лешим аудиозаписи. Это же не морду бить, здесь другая квалификация нужна. – Для начала остынь в камере. А я пока разберусь, кто из вас правду говорит, а кто врет.

Золотов передал расстроенного Кишку дежурному, а сам, сверяясь с бумажкой, набрал номер телефона Лешего. Когда тот ответил, попросил:

– Паша, ты далеко отъехал? Вернись, дело есть.

Леший появился в кабинете минут через десять с готовностью сдать всех оптом и в розницу. Только сдавать никого не пришлось. Следователь в этот раз достал из ящика стола собственный диктофон и дал послушать, как дружок Кишка заливает, что именно Леший планировал мокруху на охоте.

– Вот урод! Это же он стрелял! Специально выцеливал в жо… ниже пояса. Антон Романович, это же вранье наглое! Да я его, муфлона, еще пожалел, не все вам рассказал…

– Верю, Паша, верю. Не сомневаюсь. Успокойся.

Но у Лешего успокоиться не получалось, недолгую жизнь брата Кишки он описывал громко, в подробностях, с красочными эпитетами. Вспомнил даже триппер, коим тот заразил с десяток местных красоток.

– Да успокойся, ты же первым пришел, – майор протянул листок и пустую папку: – Вот тебе бумага, иди во двор, сядь на лавочке и напиши все, что про него знаешь. И про других заодно, а то вдруг еще кто-нибудь придет тебя сливать. А я сейчас здесь закончу и выйду. Обмозгуем.

После этого Вячеслав Андреевич отправился прямиком в камеру к Кишке. План он вынашивал поистине мефистофельский.

– Ну все, Боря, разобрался я. Ты не при делах. Ступай домой.

– А где этот стукач?

– Явку с повинной пишет.

– Спасибо, Антон Романыч, – подорвался с жесткой деревянной лавки Кишка, – чтоб ему на нарах каждый день икалось! Я знал, что вы разберетесь!

– Иди, Боря, иди…

Убей его нежно…

В коридоре майор Фейк остановил мавра Федотова:

– Пошли скорее! Сейчас начнется!

– Что?

– Чужой против Хищника.

Из окна кабинета открывался рублевый вид на ринг. На лавочке сидел Хищник-Леший, морщил лоб и старательно выводил на листке буквы, словно первоклассник. Дверь распахнулась, выпуская на битву Чужого. Он распустил щупальца и обнажил клыки. Шоу началось. Голосов через закрытое окно слышно не было, но картинку это не портило. Без звука даже интереснее. Жаль, тапера нет.

– На кого ставишь? – Золотов сел на подоконник.

– На Лешего.

– Тогда я на Кишку. Может, хоть по стошке?

– Я с государством в азартные игры не играю.

На ринге после скоропостижной беседы в ход сразу пошли кулаки и ступни. Да, это было зрелище, достойное Первого канала в прайм-тайм! Супербой! «Вертушки», подсечки, захваты, броски. Рваные спортивные костюмы, летящие кровавые сгустки, капли пота! Загляденье! Не отступать, не сдаваться! Болельщики, крики поддержки. «Убей его!!! Убей!!!»

И убили бы. Но майор Фейк прервал поединок, не доводя до летального исхода бойцов. Снял трубку, соединяющую с дежурной частью:

– Разнимите. И обоих на пятнадцать суток.

– А может, пусть еще покувыркаются?

– Выполняйте. Здесь вам не цирк.

Майор положил трубку и задернул штору:

– Ничья.

– Спасибо за доставленное удовольствие, – оттаял мелкий романтик.

– Не за что… Подвезешь до гостиницы?

– Поехали.

До гостиницы добрались, обмениваясь впечатлениями от поединка. На заднем сидении УАЗа Вячеслав Андреевич заметил свежий букет. Понятно. Дима едет к Насте – конкурент отвалился.

В холле он поболтал с Ермаковым о политике и поднялся к себе. Зашел в полутемный номер с зашторенными окнами, на ходу снимая китель. Наверно, горничная закрыла, он утром занавески не трогал.

– Привет! Я тебя не очень сильно?

И почти тут же ощутил жаркий поцелуй на сахарных устах.

* * *

«Режиссер Иванов» репетировал с труппой до позднего вечера. Порфирий Петрович научился правильно обыскивать и заламывать руки, а бандит Лужин приобрел необходимый металл в голосе. Мастер распорядился собраться завтра в десять утра. Как объяснил – на сходку. Среди актеров пробежал ропот: где это видано, чтобы в такую рань репетиции назначать?

– Приказы не обсуждаются! На сегодня – всё!

Леркин псих, который оказался психом небесталанным, подхватил мнимую жену под ручку и откланялся. Труппа еще какое-то время бурно обсуждала произошедшее.

«Дуня» призывала не идти на поводу у маниакального больного. Зайти можно до полного арт-хауса.

Актер, исполнявший роль Лужина, с «Дуней» в принципе согласился. Но в то же самое время понимал, что не будет спектакля – не будет и зарплаты. А потребительскому кредиту плевать на «прочтение пьесы».

Геннадий, навещавший «Юрия Ивановича» в больничке, призывал перестать халявить. В их театре – впервые достойный режиссер! Это вам не запойный Никитин со своей никчемной классической школой! Здесь работать приятно! Реальный постмодернизм! А что касается перспектив? Поиграем – увидим.

Тут в диспут вступил Витя, временно подменявший кризисного Никитина. Он наконец-то получил возможность самовыразиться, и на тебе – какой-то сумасшедший нагло занимает его место. Оскорбленный дублер послал всех в андеграунд и гордо удалился, пригрозив неблагодарным лицедеям полным провалом и забвением.

Это значительно упростило ситуацию. Режиссер-конкурент отпал сам собой, остался только псих. В прямом смысле. В переносном – они все психи. В итоге коллектив единогласно решил поставить на утро будильники.

Псих, а точнее потерявший память, в эту самую минуту обсуждал с женой театральные новации:

– Откуда я все это знаю? Ствол, ксива, хоботом в пол? Почему хоботом? Следователь уголовного розыска…

Лера сама пребывала в полной растерянности. Пришлось импровизировать на ходу:

– Ты же изучал вопрос, пока готовился… Сериалы милицейские пачками просматривал. Видимо, отложилось, – она осторожно погладила пациента по руке.

– А раньше я что-то ставил?

– Шекспира, – не моргнув глазом, соврала Лера, – но в этом театре – твоя первая пьеса. Только они, как видишь, многое переделали, пока ты в больнице был. Но ты восстановишь.

– Да как? Я же не помню ничего! Кто такой Достоевский?

– Писатель девятнадцатого века, вечная классика.

– Криминал?

– В некотором роде, – Лерина эйфория по поводу действенности ее гениального метода рассеялась, как табачный дым в общественном месте. Несмотря на все ее старания, память подопечного по-прежнему буксовала.

– А у меня были книги по режиссуре?

– Да… Наверно… В смысле – конечно.

– И где они?

– Так… У Маринки. Мы, когда переезжали, часть вещей у нее оставили.

– Принесешь завтра? И Достоевского.

Антон Романович тормознул у подъезда, ожидая, пока Лера выудит из сумки ключи и таблетку от домофона.

– Постараюсь. А ты больше спонсоров не лупи, пожалуйста. Не виноваты они. Те бандиты сами пришли.

– Не волнуйся. Я ж не психопат какой-то. Просто так в драку не полезу. Только по делу. Ошибся, бывает. Но я же тебя хотел защитить, ты же моя жена.

Он нежно коснулся ее щеки. Погладил по волосам. Жена была такой трогательной, такой хрупкой, такой желанной, что он не удержался – наклонился и поцеловал ее в губы. Она сопротивления не оказала. Потянулась к нему и ответила на поцелуй с непривычной для себя пылкостью.

Как в юности, когда ты влюблена, а тебя провожают до подъезда и долго-долго целуют на прощание. А из окна, из-за занавески тревожно поглядывает мама, сжимающая топорик для разделки мяса.

Лера в юности у подъезда не целовалась – некогда было: учеба, домашние хлопоты. И теперь словно брала реванш за неиспытанные тогда эмоции. А в роли мамы на этот раз выступил Козырев, приехавший вернуть Валерию в гражданскую семью. Хватит ролевых игр, пора и совесть знать! Кто будет ужин готовить? На звонки – не отвечает, сама не звонит! Примчался после работы, но не застал ее. Их. Остался. Сидел в машине и ждал. Злился, волновался, сам себя накручивал, что Лера зашла слишком далеко.

Оказалось, не зря накручивал. Не думал, что будет из-за нее так переживать. Она ж вошла в привычку, как режим дня, как итальянская мебель, как костюм от Армани. И тут привычка вышла из-под контроля. В бессильной злобе наблюдал за страстными поцелуями. Как за парочкой закрылась дверь подъезда, как зажегся свет в квартире. Наверно, нужно было подняться следом и заявить решительный протест. Покидать в сумку Леркины вещи, взять ее за руку и увести силой. У таких дурочек от любви крыша быстро съезжает, глупостей наделает. И главная ее глупость будет в том, что уйдет от него, Козырева. Чего ей не хватает? Приехала в Москву из Задрищенска, только и есть, что койка в общежитии, а строит из себя какую-то Пенелопу Крус. И только хлопоты доставляет. Без нее сегодня утром носки «спаривал» – парные искал, за это время яичница в угли превратилась. И капучино она варит вкусный, у него такой не получается.

Но подниматься в квартиру не рискнул. Вдруг этот ее шизофреник буйный? Александр решил пойти другим путем. Интеллигентным.

Тайно посетить Лериного научного руководителя и настучать. Жаль, сегодня уже поздно. Придется завтра.

* * *

Как и все хорошее, сахарный поцелуй закончился быстро. Но зато перешел в следующую фазу плотских утех. Утехи были хороши. Не хуже столичных. И даже заморских, киношных. Даже до кровати не успели доползти, утешались прямо на пыльном ковре, населенном сапрофитами.

На улицу выбрались, только когда начало светать. Очень захотелось есть, и Настя предложила проехать за город в уютное кафе на самом берегу реки. Там круглосуточно кормились проезжающие через город дальнобойщики и бродячие собачки.

Золотов не возражал. Утехи отняли много сил. В том числе и моральных. Комбинация с пощечиной, разыгранная перед бедным Димой, не очень радовала душу. Дима, наверно, всю ночь прождал Настю, потом выкинул букет и уехал с тяжелым сердцем и легким желудком. И даже знаменитый девиз «Цель оправдывает средства» не приносил Вячеславу Андреевичу успокоения. А цель проста – пока Дима видит, что у Насти с Золотовым ничего нет, он будет ему помогать. Или, по крайней мере, не мешать.

– Антон, все в порядке? – Рулевая Настя заметила переживания московского любовника.

– С Димой как-то нехорошо получается.

– Не волнуйся… Я ему все объяснила, уже давно. У нас только рабочие отношения.

– Дело не в тебе. Но он-то тебя по-прежнему любит. И мне доверяет. И рано или поздно про нас узнает.

– Но Федоров единственный, на кого ты можешь здесь положиться.

– Тем более. Нельзя его использовать как инструмент. Живой ведь человек. – Славе в самом деле было жалко страдающего капитана. – И не собирается от тебя отказываться.

– Хочешь, поговорю с ним еще раз? – Скрывая раздражение, она дернулась, не отрывая взгляда от дороги. Ну не виновата она, что запал на нее этот парень. Она-то почему должна страдать?

– Не надо… Лучше – я. Тебя он слушать не станет, а я попытаюсь растолковать.

Насте этот разговор был неприятен. Вечер начался так славно, перешел в еще лучшую ночь, потом в безоблачное утро. Не хотелось омрачать его. О Диме Настя и сама все прекрасно понимала. Да – свинство, но, что делать, если до человека не доходит? И идею с пощечиной предложила она. На радостях, после встречи с Мальвиной, которая призналась, что ничего, кроме игры в города, между ней и клиентом не приключилось.

– Днем встретимся, я передам кое-какие материалы, – она постаралась перевести разговор в более позитивное русло. Заметив боковым зрением его напряженное лицо, поспешила добавить: – Ты же не собираешься останавливаться на Пузине?

Вообще-то, собирался…

– Настя, я приехал разбираться с лекарствами, – напомнил он, – и в Москве у меня все брошено… В смысле – в Калининграде.

Машина вильнула то ли на рытвине, то ли от того, что Настя дернула рулем. Вячеслав Андреевич подстраховал.

– Ты не думай, что я сбегаю. Просто трезво оцениваю свои возможности. Что я здесь изменю?

– Да ты уже изменил! Весь город только о тебе и говорит! Наконец-то хоть кто-то взялся за наших упырей! И ты решил на полпути свернуть?! Ладно, не справляешься один, звони, пусть пришлют в помощь бригаду!

Ага, только бригады здесь не хватало. Здрасте, Антон Романович, а вот и мы, бригада Следственного комитета! Даже зажмурился, когда представил себе картинку – жесткий табурет в местном ИВС, лязгающие железные двери и он, майор-самозванец, на месте бандита Головина. Еще и башку остается так же обрить. Класс! Великозельский кошмар.

– Бригаду… Все бригады расписаны на год вперед.

Напоминание о Следственном комитете аппетит отбило напрочь. Захотелось выскочить из машины и сбежать в лес к медведю и волку. Или к тигру Амуру и козлу Тимуру.

Вячеслав Андреевич даже испугался – не произнес ли он нечаянно это вслух, потому что Настя резко свернула с шоссе.

– Заправимся, – она вырулила к видневшейся в тупике бензоколонке. – Между прочим, заправку держит наш любимый мэр. Вернее, его жена.

Никто не бросился им наперерез в стремлении за скромный бонус заправить машину, а также размазать грязь по стеклам или втюхать омыватель. Заправка настойчиво вызывала в памяти культовую «Кин-дза-дзу». Луц здесь наливали допотопные облупленные автоматы.

– Сиди, Настя, я заправлю, – кавалер вышел из машины, вставил пистолет в бак, и в это время в кармане у него зазвонил мобильник. «Овалов» высветилось на дисплее. А этому что понадобилось?

Вместо приветствия в трубке раздался раздраженный и язвительный голос товарища-подельника:

– Ну что, поздравляю, Славик! Ты – безработный!

– В смысле?

– Какие могут быть смыслы? – завопил Макс. – Турнули тебя! За прогулы! Ты что, не мог шефу позвонить, соврать что-нибудь? Ваши бабы решили, что ты при смерти, и поехали навещать, а консьержка сказала, что тебя несколько дней дома нет! На твоем кабинете уже новая табличка. С другой фамилией! Ты хоть понимаешь, что натворил? Весь бизнес – под корень! Я столько времени налаживал, а ты одним махом!

– Погоди, Макс, не шуми. Точно ведь ничего не известно…

Но Макс был на грани нервного срыва и визжал, словно немецкая девка в сауне, увидавшая сирийского беженца:

– Известно, Слава! Я что? Я как-нибудь, а ты что теперь будешь делать? По электричкам ходить, резинки для трусов продавать? Блин, Слава! Я же сказал – все кончилось, приезжай! Ты еще там? Не знаю, что тебя там держит…

Золотов почему-то совсем не огорчился. Посмотрел через стекло на то, что его держит. Оно сидело за рулем и в ожидании разглядывало себя в зеркало заднего вида.

– …но ты полный идиот! Полнее не бывает. Ты и меня, между прочим, подставил! Я уже в новую тему вписался. Клиент сидит на металле, денег немерено!

– Да успокойся ты! – не выдержал Золотов. У каждого – своя корысть. Максу одному сложно будет – придется другого компаньона искать.

Он вдруг почувствовал стойкую неприязнь к Овалову, к его вороватым клиентам и к самому себе. Чем, скажите на милость, он сам лучше мэра Марусова и его камарильи?

– Что? – не расслышал компаньон. – Что ты сказал? Когда возвращаешься?

– Извини, мне некогда, – ответил Золотов, поглядев на колонку и, вытащив пистолет из бака, направился к будке.

Будка вызвала у Золотова странную ассоциацию с миниатюрным саркофагом ядерных отходов. Через амбразуру показался немигающий заспанный глаз с черными подтеками туши. Утробный голос через динамик предложил Золотову «совать деньги». Оттуда же в облезлом железном ящике вылезли к Золотову сдача и чек. Антиутопия какая-то. Мир после ядерного взрыва.

Возвращаясь к машине, по привычке заглянул в чек. Ну точно – антиутопия!

Вернулся к саркофагу.

На этот раз загадочный глаз долго не подавал признаков жизни, пришлось постучать ногой в основание будки. Наконец открылось окошко побольше и в проеме показалась хозяйка мутного глаза – сонная жаба, уверенная в своей принадлежности к высшему сословию.

– И че хотим?

– По-вашему, в этой машине резиновый бак? – спокойно поинтересовался Вячеслав Андреевич.

– А че такое?

Нехорошо получилось. У жабы глаз наметанный, даже когда сонный. Молодой мужик с девкой в машине, да еще и по телефону разговаривает. Такие никогда чеки не проверяют. И вот на тебе!

– Вы взяли с меня за сто литров, а объем бака пятьдесят. Объясните, в чем прикол?

Но земноводное в окошке признавать очевидное не собиралось. Есть у нее на подобные случаи отмазка. Недовольно квакнула:

– Я взяла столько, сколько показал аппарат. Может, вы еще канистры заливали. Я же отсюда не вижу.

– Так проверьте багажник, – вежливо предложил Золотов. – Найдите там хоть одну полную канистру.

– Я ничего проверять не собираюсь! – рявкнула заправщица, решив взять покупателя на испуг. – Идите, не морочьте голову!

Не, ну это уже ни в какие ворота! Вернее, окошко! Где наша волшебная книжица? Где двуглавый орел? Вот он, вот, родимый!

– Зато я собираюсь. Следственный комитет. Москва. Закрывайте кассу.

Что он сделает дальше, не столь важно. Но уж очень захотелось, чтоб у этой красотки, привыкшей к безнаказанности, хоть на минуту затряслись поджилки. Вот он, черный ангел мести. Ну или белый…

Побледнев, повелительница луца в одно мгновение хлопнула окошком кассы, чтобы через секунду вырасти перед Золотовым, словно карета перед Золушкой. В растерянности лепетала насчет того, что в баке, наверно, большая горловина…

– Это у вас большая горловина, – перебил фейковый майор. – Я понимаю, все жить хотят. И есть. Но нельзя же так нагло. Еще иконку повесили… Закрывайте лавку, я вызываю ОБЭП.

Жаба почувствовала себя так, будто ее надули через соломинку. Больно и улететь можно. Или лопнуть. Напоминала, что их недавно проверяли, и теперь по российскому закону только через три года. Пыталась вернуть посетителю деньги, помноженные на три. Ничего не помогало. Коррупция не пройдет! «А по российскому закону ты бензин тыришь?»

Заинтригованная происходящим, Настя вышла из машины.

Завтракать они уже не поехали. Золотов, как и пригрозил, позвонил в местный отдел ОБЭП, представился, просил срочно приехать на разборку. После выгнал жадную жабу из будки и опечатал последнюю бумажкой, поставив на ней подпись, напоминавшую фамилию «Плетнев». Он уже стал потихоньку привыкать к новому факсимиле.

– Сорвете – статья! Ясно?

– Да…

Сорвать бумажку нарушители не решились, а вот завтрак на природе сорвался. Наспех перекусили батоном и кефиром, купленным в ларьке с вывеской «Импортозамещение».

Он не позволил Насте везли его до отдела, она и так сильно опоздала на помывку библиотечных полов. И Федорову незачем видеть их вместе. Да еще с утра. К пункту назначения добрался на автобусе.

Предосторожность оказалась нелишней – Дима сидел у входа на лавке и нервно инвестировал в дым собственное здоровье. А вернее, в табачные компании.

– Привет! – Золотов подошел, протянул руку. – Что такой мрачный?

Ответное рукопожатие оказалось слабым и безжизненным, словно лошадь в Димином организме перебрала никотина и готовилась отойти.

– Все, отвоевался, – обреченно ответил опер, зло сплевывая и глядя в землю, – уволили. По представлению УСБ. Велено сдавать дела, в четверг приказ будет.

Дима поднял на Золотова взгляд, полный суровой мужской боли. Такой бывает у рыбака, нечаянно утопившего единственную бутылку.

– Антон, прошу – не уезжай. Хоть знать буду, что не зря рыпался. Что не зря двор подметал.

Эх, Дима, знал бы ты про утехи на ковре отеля… Пристрелил бы, как собаку.

– Не уеду, – мрачно пообещал Золотов.

Что с ними со всеми делать будешь?! Как их теперь бросишь? Сам ведь осиное гнездо разворошил. Уедешь – всех осы перекусают.

– Но до четверга ты при исполнении?

– Да… А что?

– Мы, кажется, собирались Домофона навестить.

– Я помню, – Дима подскочил со скамейки и выпрямил спину. – Только решил, что ты передумаешь. В этот раз рисковать не будем, как с Головой. Я с парнями из ОМОНа договорился – помогут. Ну что, погнали? С комфортом поедем – я под ноги линолеум постелил. Всю ночь вырезал.

Понятно, значит, до утра Настю возле дома ждал. Совмещал приятное с полезным.

– Как с Настей? Виделись?

– Да… Конечно… Правда, недолго, она с подружкой встречалась, поздно пришла.

С подружкой…

* * *

– Нет, вы мне объясните, что это за подозрительные эксперименты?! И почему я должен платить за сомнительные разработки из собственного кармана? – бушевал Козырев в кабинете научного руководителя своей вышедшей из-под контроля сожительницы.

– Валерия Львовна занимается этим исключительно по собственной инициативе, – миролюбиво объяснял профессор по фамилии Королев, – она даже оформила отпуск, чтобы закончить серию наблюдений.

Козырев осмотрелся. Кабинетик так себе. Бюджетный. Низкобюджетный. Бардак к тому же. Куча бумаг на столе. За стеклянными дверцами шкафов – склянки с заспиртованными мягкими тканями, зрелище не для слабонервных. Козырев слабонервным себя не считал, но порядок любил. Во всем. А тут какой-то хаос. Не иначе хозяин кабинета сам подхватил какой-то психопатический вирус от своих неадекватных пациентов.

– Но вы же должны контролировать! Как можно подобные неадекватные эксперименты пускать на самотек?!

– Мы берем на контроль разработки только в том случае, если при проведении экспериментов используется наша база. А Валерия Львовна ее не использует. И она работает над диссертацией, которая может перевернуть научные представления. – терпеливо отбивался профессор.

Но Александр сдаваться не собирался. На кону – его комфорт, его носки и капучино, привычка в конце концов. Раз Лера планирует защищать диссертацию на базе института, значит, ее связь с этим учреждением налицо. А солидному научному заведению скандалы не нужны – если предать огласке псевдонаучные эксперименты, которые под его эгидой проводятся, субсидии от государства ему не светят.

– Я требую, чтобы вы вмешались, – продолжал защищать свою зону комфорта Козырев. Еще немного, и профессор дрогнет под его напором. – Я вообще не понимаю, как можно ставить такие жуткие эксперименты над живыми людьми? Кто за этим следит? Это госучреждение или частная лавочка? Почему я, почти муж, должен страдать, нервничать, ночей не спать? Нет, мы так не договаривались!

Королев хотел заметить, что они вообще никак не договаривались, но не стал нагнетать обстановку.

– Валерия Львовна, может быть, заблуждается, но она талантливый специалист. Уж вы мне поверьте. И я не могу запретить ей делать то, что ей кажется правильным.

– А кто может? Врач, извиняюсь, – не сапожник! За ним должен быть тройной контроль. Имейте в виду, я дальше пойду! До министерства!

Разумеется, этот пойдет дальше, такого ничто не остановит. Ибо под жертвой эксперимента он подразумевает, прежде всего, себя.

– Хорошо, хорошо, – Королев сделал вид, что согласился. – На днях у нас аттестационная комиссия. Мы подойдем к проверке работ Валерии Львовны более тщательно, чем обычно.

* * *

На задержание Домофона ехали как в криминальных боевиках категории<N>«А». Да и само задержание удалось на редкость красочное. Бойцы в масках по приставной лестнице ворвались через окна в квартиру на третьем этаже, схватились в жесткой схватке с Витиной бабенкой, с визгом бросившейся на защиту бритого сожителя. Хватали и сдергивали с подоконника Витю в исподнем, укладывали лицом на немытый линолеум. Фигурант извивался ужом, вылезая из белья, матерился и хрипел, безуспешно лягался. Наблюдать из зрительного зала было интересно и приятно. Храбрый майор Фейк прикинул, что без подмоги они с разъяренной фурией не справились бы. А за это время и Домофон из окна сиганул бы, ищи его потом! Нет, хорошее дело ОМОНом не испортишь. А вообще-то, майор Фейк получал от происходящего некоторое незнакомое ранее удовольствие. Его, вероятно, всегда получаешь, когда по твоему приказу кого-нибудь елозят по полу.

– Кто-то обещал со мной встретиться? Вот и встретились. Здравствуй, попутчик! – Золотов присел на корточки перед обездвиженным разбойником.

– Кто вас пустил? Это эта… частная территория, – заплетающимся языком возмущалась вмятая в кресло хозяйка квартиры.

Золотов огляделся. У ножки стола каталась пустая водочная бутылка, по липкой клеенке с застарелыми пятнами разбросаны хлебные корки, яблочные огрызки, грязные алюминиевые вилки. Смятое белье на кровати цветом и фактурой напоминало корабельную ветошь, причем использованную.

– Не плачьте, барышня. Сейчас уйдем. Только кавалера вашего заберем. На ток-шоу «Говорим и показываем». От слова «показания». Очень его там ждут.

Домофон вел себя правильно, понимал, что сейчас рыпаться – только собственное положение усугублять. Спокойно оделся, обулся, подставил запястья под наручники. Не выдержал уже в отделе, когда его привели в кабинет и усадили на табурет.

– Думаешь, раз из Москвы, беспредел творить можно? – зло бросил он своему вагонному попутчику, который развалился в кресле напротив. – Только мне по хрен, откуда ты. Нет на мне ничего!

– Как это ничего? – Вячеслав Андреевич водрузил на стол самодельный коктейль Молотова, переданный Диме одним из омоновцев. – Сие нашли у тебя дома. Точно таким же был подожжен архив.

– Не у меня, а у Ленки, – дерзко поправил москвича Домофон, – я за нее не отвечаю! Может, она для себя сделала.

Ну да, ну да… Бабы всякие нужны, бабы всякие важны. Одни крючком вяжут, другие на досуге коктейли Молотова мастерят… Хотя кое-где действительно мастерят. В особо демократических странах.

– А она говорит, что бутылочку ты смастерил…

– Да пошла она! И ты заодно! Сейчас не девяностые, чтобы по беспределу в камеру совать. И за любую царапину ответить придется.

Он повернул голову в профиль и продемонстрировал Золотову ссадину на лице, полученную во время задержания. Пол в квартире оказался не только грязным, а еще и шершавым.

– Так что готовься. Ментовская власть нынче не канает. Адвоката хочу.

– А ты представь себе на минутку, что я не мент, – добродушно предложил Золотов, – в смысле не из Следственного комитета. А обычный человек. И никакие юридические доказательства мне не нужны, потому что я и так все знаю. Архив заказал поджечь Пузин-старший, стало быть, ты рассчитываешь, что он за тебя впишется. Но почему-то я в этом сильно сомневаюсь. По-моему, скорее даже наоборот. Усекаешь?

– Ты не мент? – Домофон даже со стула вскочил – словно на гвоздь напоролся. – Да у тебя в каждом глазу по звезде светится, а на лбу кокарда отпечаталась. Я, слава Богу, на ментов нагляделся. И ничего усекать не собираюсь!

Вообще-то, Золотов вел себя для мента не совсем типично: не орал в ухо, стул не выбивал, по почкам не дуплил. А взгляд у Вити был наметанный за долгое время, проведенное в обществах закрытого типа. И что все москвича боятся? Ясно ведь – слабак!

– Ты, если при исполнении, то не «тыкай». Сейчас для начала передо мной извинишься, а потом дашь позвонить адвокату. И ты, козел, меня больше пальцем не посмеешь тронуть! Ни ты, ни твои шестерки омоновские. А знаешь почему? – Домофон сузил глаза и мстительно объяснил: – Потому что ты такой же, как все! Приехал бабки отрабатывать. Вот иди и отрабатывай! И ничего ты мне не сделаешь, Москва златоглавая!

– Не посмею?.. – уточнил Золотов, задумчиво глядя на брызжущего слюной Домофона. – Уверен?..

* * *

Будильники не подвели. Артисты явились на репетицию вовремя и в полном составе, помятуя народную примету – психов лучше не злить.

Репетировали сцену сна Раскольникова. Подобного сна в романе не было, но пьеса – не роман, а трактовка. Кручу-верчу – трактовать хочу.

Гена, играющий Порфирия Петровича, в современной полицейской форме с чайником в руке завис над сидящим на стуле Родионом. Последний был в белом костюме и босые ноги держал опущенными в яркий эмалированный таз с нарисованными вишенками.

– Стоп, стоп! – Плетнев, сидящий в первом ряду, хлопнул в ладони и недовольно обратился к Гене: – Не пойдет! Какое у тебя сквозное действие?

Плетнев к репетиции готовился основательно. Когда Лера заснула, прогуглил в ее смартфоне необходимую информацию и почти до рассвета изучал азы режиссерского мастерства. Полностью не изучил, но терминологии поднахватался.

Гена-Порфирий поднял брови. В их театре давно никто не заморачивался с такими понятиями:

– Ну… Расколоть Родиона, наверно…

– Гена, это внешний конфликт! А я про сверхзадачу спрашиваю. В глаза смотри!

Последняя фраза сама собой выскочила откуда-то из подсознания. Выскочила и произвела эффект. Гена подтянулся по стойке «смирно» и бодро отрапортовал, что не знает.

– Хреново, – констатировал «режиссер», – тебе задание на дом. К следующей репетиции выяснить, что за сверхзадача у твоего героя, – а у тебя? – переключился он на исполнителя роли Раскольникова. – Быстро отвечать!

– Доказать, что не тварь дрожащая?.. – преданно заглянул в глаза тот. И в испуге поджал в тазу пальцы ног.

– Так и доказывай! А ты текст бубнишь под нос. Без единой эмоции. Давайте еще раз!

Гена, прикрываясь чайником, вышел на авансцену и осторожно заметил:

– Юрий Иванович, с кипятком, по-моему, перебор.

Юрий Иванович в первом ряду устало откинулся на спинку кресла и авторитетно заявил:

– Как сказал Маяковский, театр – не отображающее зеркало, а увеличивающее стекло! К тому же это всего лишь сон Раскольникова, а во сне всякое бывает. Работаем!

Цитату поэта-самоубийцы он тоже выудил из Лериного смартфона.

Последняя мчалась в театр, твердя про себя одну и ту же фразу: «Да как он мог? Какое он имел право так со мной поступать?!» Гневная тирада относилась не к режиссеру-новатору с чужим именем, а к сожителю, который имел наглость заявиться на кафедру и выносить мозг научному руководителю. Тот так и посетовал: «Мне твой муж вынес мозг. И высшими инстанциями угрожал!»

– Не муж он мне! А так – знакомец просто! – оправдывалась Лера. Хорошо еще, что профессор вменяемый – с пониманием. Другой на его месте и слушать бы не стал: институт – вокзал – Борщовка!

Подлетая к театру, чуть не врезалась в стукача, караулившего ее у входа.

– Саша, а если я приду к твоему начальству и заявлю, что тебе слишком много платят? – накинулась она на сожителя. – Как ты отреагируешь?

Козырев смотрел на нее и не узнавал. Расстроенная, запыхавшаяся от быстрой ходьбы, волосы растрепаны, глаза горят так, что Москву поджечь может, как Наполеон. Словно ей ключи от «мерседеса» подарили. Красотка просто.

– Лера, давай без демагогии, – пошел в атаку Козырев. Ишь ты – его же еще и виноватым делает. – Во-первых, начальства у меня нет. Во-вторых, а как я по-твоему должен поступать? Сидеть и мило улыбаться? Пока вы там развлекаетесь?

– Я не развлекаюсь! Я работаю. Я врач, Саша, если ты не забыл, и пытаюсь помочь своему пациенту.

– Видел, как ты ему помогаешь! – возмутился сожитель-стукач, театрально повысив голос. – Имел удовольствие! Вы оба именно развлекаетесь! И я не собираюсь вам в этом потрафлять!

Проходившие мимо молоденькие актрисы синхронно повернули головки.

Лера встревожилась. Не хватало чтобы театральные обсуждали ее личную жизнь: язычок у местных сплетниц без костей. Она мило улыбнулась девицам, подхватила Козырева под руку и потащила за собой подальше от входа:

– Что ты еще задумал?

Козырев ответил откровенно. Почти:

– Сегодня же, нет – сейчас я пойду и все ему расскажу! И любой вменяемый человек на моем месте сделал бы то же самое! Вот это будет для него самый подходящий стресс, чтобы вспомнить все! И он вспомнит, с моей помощью, вот увидишь! Считай, что я согласился тебе помочь.

Он был уверен, что Лера после таких угроз притихнет и образумится. Прильнет к ногам. Черт с ними, с ее вещами, новые купим, только пусть не возвращается больше к шизофренику. Пусть все будет как раньше – завтраки и ужины, вечером просмотр новостей по телевизору, по субботам поездка в гипермаркет за продуктами. Он даже согласен пойти на уступки и записаться на бальные танцы по пятницам, как она хочет.

– Саша, не смей, – ее глаза сузились в две щелки, и Козырев на всякий случай высвободил руку, сделал два шага назад. От нее повеяло ледяным холодом. – Если скажешь ему, я от тебя уйду. Навсегда.

О как!

Пора взять тайм-аут. Выждать время. Не собирается же она с психом жизнь свою строить. Смешно, в самом деле. Ничего страшного, подождем.

– Интересно – куда? Куда ты пойдешь? В общагу для аспирантов? – Он решил использовать самый актуальный аргумент. – Ладно… Посмотрим.

Изобразив на лице вселенскую обиду, Козырев направился к машине. Лера удостоверилась, что он уехал, перевела дух и вошла, наконец, в театр.

На сцене продолжалась репетиция той же самой сцены. Раскольников жаловался, что голые ноги в металлическом тазу замерзли, так можно и до премьеры не дотянуть, слечь с ревматизмом.

– Я не дам себя мучить! – очень убедительно выкрикнул страдалец.

Добрая Дуня, заметив, что у коллеги зуб на зуб не попадает, сунула ему старый шерстяной шарф – шею обмотать.

– Арестуйте меня, обыскивайте меня, но извольте действовать по форме, а не играть со мной-с!

Реальный текст Достоевского вполне подходил для мизансцены. Чайник с кипятком в руках у Порфирия Петровича вписывался сюда идеально.

С балкона за репетицией наблюдали Васнецов и спонсор, явившийся для расторжения контракта.

– А у него неплохо получается. Жизненно… Мы вот так тоже в девяносто шестом… Хм, ну неважно… – Попечитель смахнул с глаз ностальгическую слезу.

Со сцены неслись безумные крики. Вжившийся в образ Раскольникова артист вопил всякий раз, когда Гена делал вид, что подливает в таз кипяток. «Не надо, я все скажу! Больно! Умоляю, перестаньте!..»

– Очень талантливо. Очень. Я бы даже сказал – гениально! Как раз так и нужно в подобном случае… Где вы его нашли?

– Племянница посоветовала, – честно признался растроганный похвалами Васнецов и облегченно выдохнул. Кажется, тучи над его головой понемногу рассеивались.

– Что-то ставил?

– Шекспира. Гамлета.

– О! Гамлет – это люто.

Спонсор милостиво простил нового режиссера за хамское обращение – творческий человек, ему закидоны простительны. Да и по жизни понял. Уважуха – без рассуждений в табло. Разрешил Васнецову перенести дату премьеры. Но и гарантий потребовал, что у новичка никаких творческих кризисов не приключится. Даже настоял, чтобы с Ивановым заключили официальный договор.

– Договор? – с тихим ужасом переспросил Васнецов. Уж не знаешь что и лучше! Какой с ним договор, с беспамятным?

– Мы же бизнесмены, а не братва. Подготовьте прямо сегодня, – покровительственно распорядился попечитель перед уходом.

Сказать правду дядя Сережа не решился. Тогда точно – ни премьеры, ни денег, ни, самое главное, – здоровья.

Прибежавшая племянница нашла дядюшку в состоянии разбитом и неадекватном. Он хватал ртом воздух, держался за левую половину груди и тихо стонал, словно бобр, чью хатку смыло прорванной канализацией.

– Дядя Сережа! Что? Что, сердце? – Взволнованная Лера принялась ослаблять ему галстук и расстегивать верхнюю пуговицу на рубашке. – Дядя Сережа, погодите, я сейчас ребят позову и «скорую»…

Он слабым движением руки остановил племянницу и успокоил, что ничего страшного. Уже прошло.

– Я, Лера, не знаю как теперь и быть… Приезжал попечитель, репетицию увидел…

Лера насторожилась. Сейчас окажется, что больного необходимо срочно уводить из театра. А он только-только во вкус вошел. Может, спонсору настучали, что никакой Иванов не режиссер, а из больницы взят для завершения эксперимента?

А вдруг все-таки он режиссер? Ведь сегодня утром, по дороге в театр, он купил в ларьке Шекспира для «чайников» в комиксах и увлеченно рассматривал. Бурчал себе под нос: «Быть или не быть… Вот в чем допрос… Достойно ли смиряться под ударами судьбы…» Внезапно замолчал, а потом вдруг радостно воскликнул, что, кажется, начинает вспоминать.

– Ты говорила, что я ставил Шекспира… Точно, ставил. Я вспомнил…

Эффект ее методики налицо. К пациенту начала возвращаться память. И вот все насмарку. Все ее старания. Весь эксперимент. Сейчас погонит их дядя прочь пинками. От огорчения у Леры даже ноги подкосились – дядя вовремя подхватил ее под локоть.

– Ты представляешь, Соловьеву понравилось! И он даже готов подождать, но с условием, что твой больной доработает до конца. В смысле до премьеры.

Лера не нашла слов и тихо охнула. При нынешнем состоянии пьесы до премьеры далековато, вдруг к нему память раньше вернется? Что тогда? Шансы, что он в прошлом работал режиссером, практически нулевые. Вспомнит, что по профессии – слесарь, испугается и сбежит. А от дяди сбежит спонсор. Точнее, дяде придется от спонсора скрываться. Но сейчас-то лучше, чтобы он оставался в театре. Продолжал ставить пьесу. Авось и до премьеры дотянет.

– Естественно, я ничего не рассказывал, и Соловьев думает, что это настоящий режиссер. Требует подписать с ним контракт. А у этого твоего ведь даже паспорта нет, я правильно понимаю? Ни ИНН, ни страхового! Ох, Лера, заварила ты кашу! Доигрались!

– Ну так, может, другого режиссера пригласить? – слукавила Лера, стараясь скрыть радость. Она уже предвкушала ответ.

– С ума сошла? Людям понравилось! А люди не просто люди! И даже не просто спонсоры! А инвесторы! Понимаешь разницу? Им деньги возвращать придется! Или, как у них говорят – за рынок ответить. В смысле – за базар.

Порешили на том, что договор подготовят, а паспортные данные впишут Лерины. Все равно никто никогда не проверяет. А актерам скажут… ой, да ничего им не нужно говорить! Просто делать вид, что так и надо.

Обратного пути-то теперь все равно нет.

* * *

Мелкий романтик сидел в УАЗе, припаркованном на обочине, и наслаждался воплями, доносившимися из леса. Вопли были чудесны. С подвыванием, высокими нотами, но главное, искренними. Почти как на шоу «Голос». Так и хотелось кнопку нажать.

– Гнида ментовская, пусти! Пусти, сволочь! Тьфу! Все равно ничего не скажу! Ответишь, сука!

Там, за кустами, под деревом пел без фонограммы Витя Домофон. Руки, сцепленные сзади вокруг дерева наручниками, не позволяли ему подняться. Сидел же певец на муравейнике, раздетый до пояса. Снизу. Экологически чистый электрический стул.

Рядом присел майор Фейк и, засучив рукава, сучковатой березовой палкой шевелил муравейник и зловещим голосом утешал:

– Извините, что не могу предоставить вам адвоката… Их в этом лесу не водится. Водится кабан – дикий зверь, Миша – не Горбачев, лось сохатый…

– Кровью умоешься, мусор!!! А-а-а-а!!!!!!!!

– А теперь слушайте, Домофон Васильевич, внимательно и не перебивайте.

Золотов извлек из нагрудного кармана удостоверение и на глазах орущего Вити отклеил свою фотографию, под которой обнаружилось другое, родное фото.

– Я не следователь и не мент. Никто здесь не знает моего настоящего имени. Поэтому никто никогда меня не найдет. Как и тебя. Мы оба пропадем без вести. Только ты – насовсем. Потому что я вне правового поля. И ни секунды не буду терзаться – мочить тебя или нет. Как и ты никогда не терзался.

Домофон, укушенный в задницу особо агрессивным муравьем-мутантом, взвился и снова завопил от боли и унижения:

– Меня на такие дешевые фокусы не купишь! Пусти, сволочь! Что тебе надо?!

Дима очень хотел пойти и насладиться картиной, но ему было строго-настрого велено пост не покидать. Да – голым задом на муравейник это весело. Особенно для Следственного комитета. Изобретательный народ!

– Не фокус это, – не реагировал Золотов, – и у тебя один шанс, Домофон Василич, остаться на этом грешном свете. Рассказать, как два года назад ты убил женщину на станции и куда дел тело.

– Никого я не убивал! Какая еще баба?! – ужом извивался Витя. В прямом смысле этого слова.

Откуда этот козлина узнал про тетку? Ведь не было же никого, один бабу ждал.

– Мы оба знаем, что убивал. Только мне, в отличие от суда, доказательства не нужны. В общем, так… Я, пожалуй, пойду… Сидеть тебе не долго, часа за три ребята справятся. Но зато какая память! Что братва скажет! Уважуха…

Золотов протянул руку и опять пошевелил палочкой. Потом выпрямился и направился к дороге.

Домофон с ненавистью смотрел ему вслед. Да, этот урод знает, в какую точку бить. В авторитет. Почетно сгинуть от ножа или ствола, но от муравья? Потом никто цветочков на могилу не принесет и тост за светлую память не поднимет! И даже если выживешь, жаловаться не пойдешь.

Выбора не оставалось.

– А-а-а… Ладно, черт с тобой! Было дело! Отпусти!

Вячеслав Андреевич, не торопясь, вернулся:

– Рассказывай… Кто велел?

– Пузин-старший, – тяжело дышал Домофон, – а ему вроде Ланцов… Есть такой…

– Знаю. Куда тело дел?

– В товарняк закинул… На станции. Она дышала еще, но пульс не проверял. Потом специально сел за драку, чтобы глаза не мозолить. Ни ментам, ни Пузину… Он, гнида, мог самого завалить, с него станется.

– А архив?

– Тоже он…

– Так бы сразу, – одобрил Золотов и немного смягчился: – Ладно, Витя, не нервничай. Слушай сюда. Даешь на протокол показания по поджогу, получаешь законный срок и едешь лес валить. Целее будешь, здесь скоро полный беспредел начнется. Про женщину пока помалкивай. Я подожду, когда Пузин сам про нее расскажет. Идет?

Домофон бессильно кивнул. Самооценка у него резко упала, как реальный пацан он больше не котировался даже в собственных глазах. Пускай и не видел никто, все равно. Отныне так – фраер, чепушила.

На обратной дороге мелкий романтик задал следователю не дававший покоя вопрос:

– У вас в Москве это обычное дело? Голой задницей на муравейник?

– Увы… Нет в Москве муравейников. Поэтому все проще – иголки под ногти и кодексом по почкам… Вернемся, составлю запрос. Надо сгонять на станцию.

– Сгоняю… И как я раньше до такого не додумался?.. Муравейник… Что может быть прекрасней?

* * *

Мэр старинного города Великозельска Виталий Иванович Марусов тем временем был занят чрезвычайно важным делом. Разложив на столе лист ватмана, испещренный стрелочками и кружками, он размышлял с видом маршала у карты военных действий. Схема, составленная в незапамятные времена, претерпела с годами значительные изменения, но актуальности не утратила. Стратегическая схема. Секретная. В ней стрелки от верхних кружков с фамилиями вели вниз, к кружкам с названиям министерств, а оттуда, как в ставку главнокомандующего, стекались в квадратик с надписью «Сан Саныч». Зеленым цветом были обозначены официальные контакты, красным – неформальные.

От размышлений стратега и тактика оторвал телефонный звонок. С мрачным лицом Марусов выслушал доклад, раздраженно бросил:

– Это вообще не его дело! Ладно, я позвоню Афонину, чтобы на контроле держал.

Положил трубку, саданул кулаком по секретной схеме и перевел взгляд на Ланцова:

– Ты представляешь, москвич долбаный мою бензоколонку закрыл!

– Как это? – не поверил Купидон.

Весь город знал, что колонки семьи Марусовых неприкосновенны. Даже в области знали. Никто не трогал, как к святому относились – заправлялись и крестились. Что значит – закрыл?

– Приехал, сделал контрольную закупку. Всего-то двести граммов недолили, а он – сразу акт, на колонку замок и ОБЭП вызвал.

Это был достаточно вольный перевод случившегося на заправке казуса: жаба-заправщица немного приврала менеджеру, тот слегка недоговорил директору, директор приукрасил Марусову – каждый хотел от себя начальственный гнев отвести. Но сути дела не меняло.

– А что ж денег не дали? – изумился Ланцов.

– Ты дурак?! – взвился Марусов: не хватало чтобы каждый отставной козы тромбонист учить вздумал, и от избытка чувств чуть не выронил на план военных действий вставную челюсть. – Давали, он не взял!

Ланцов понял, что сморозил глупость. Не нужны этому упырю деньги, не нужны. Тут стратегические интересы.

– Ладно, с ОБЭПом я решу, ОБЭП свой, – Марусов волевым движением языка вернул челюсть на место и побарабанил по столу толстыми пальцами с обкусанными на нервной почве ногтями, – но звоночек нехороший.

Еще бы! Куда хуже! Ничего святого у людей не осталось! А это неправильно, когда нет святости в душе. Так неизвестно до чего дойти можно. До революции! До Майдана!

– Я говорил, тут не в лекарствах дело, – прокомментировал заместитель.

Виталий Иванович недовольно поморщился: ишь, моду взяли, каждый суслик – агроном! Но вслух ничего говорить не стал – приближенных сусликов становилось в свете известных событий все меньше. Он пододвинул к себе заветную схему и углубился в изучение, тыкая карандашом в кружочки:

– Бензин – это у нас Евгений Петрович. Но с ним договор через Сомова. А Сомов не подставит…

– Ох, теперь любой подставит…

– Ты о чем?

– Не слышали еще? Пузин пропал.

– Как пропал? Куда?

Не дождавшись ответа, Марусов нервно принялся жать на все подряд кнопки селектора, пока не отозвалась верная секретарша.

– Зина, Пузин появлялся?! Найди его срочно! Как объявится, сразу ко мне!

Постарался взять себя в руки, но получалось плохо – руки не слушались. А подчиненному слабину показывать нельзя.

Руки дрожали, и кололо в боку. Почему-то не в левом, где сердце, а в правом, где печень. Неприятно кололо. Подозрительно. Не хватало только сдохнуть на благо государства!

Секретарша Зина зашла в кабинет и доложила, что Пузина нигде нет. Трубка отключена. Вроде бы на вокзале его видели.

– Когда появится…

– А он не появится. Он с чемоданом был, – легкомысленно оповестила Зина. Дура, не понимала еще, что без Марусова и ей крышка. Воспитательницей в ясли пойдет. Про отпуск турецкий думать забудет. Хотя так и так забудет.

– Зина права, – поддержал ее ренегат Ланцов. – Москвич одного человека задержал, который может много интересного рассказать про нашего Леонида Палыча. Я думаю, что Леня не стал дожидаться.

– Так он что, в бега подался? – шепотом переспросил Марусов, едва дверь за секретаршей закрылась.

– Если просто в бега – не так страшно. Как бы он не решил в защиту свидетелей поиграть.

Марусов напомнил, что у Пузина здесь дорогие друзья, любимая семья и элитная недвижимость.

– Здесь недвижимость, а в Марбелье домик и пара счетов.

Прав Ланцов, ох, прав. Приезд ревизора не случайность… Не в лекарствах дело. Кто заказчик? Кому Виталий Иванович дорогу перешел?

Мэр снова уткнулся в волшебную схему, но кружки и стрелки мелькали перед глазами, сливаясь в хаотичную картину. Давление зашкаливало, и в висках стучало. Выходило, что москвичу заплатили столько, сколько приличному человек вслух произнести стыдно. И такую цену не перебить. Нет, перебить можно, но не здесь.

Виталий Иванович выбрал запасной вариант. Самый последний. К помощи этого человека он прибегал в крайних случаях – больно дорого выходила его протекция. Деньгами не брал, но от этого было не легче. Марусов нашел на волшебной схеме контакт, расположенный на линии областного руководства и обозначенный как «Иван Иваныч». Иван Иваныч был по-своему не хуже могущественного Сан Саныча, к которому сходились в итоге все стрелки, и по общегражданскому паспорту значился Николаем Петровичем Лосевым, а согласно удостоверению – полковником ФСБ.

Лосев трубку снял, просьбу выслушал, сделал на листке пометки. Пообещал помочь. По возможности.

Не обманул. Вызвал к себе доверенного, понимающего сотрудника и попросил разобраться в ситуации. Что там за беспокойный такой товарищ из Москвы? Велел никому не перепоручать, сделать самому. Вопрос серьезный, как бы по всей области зараза не расползлась.

Требовалось узнать, есть ли за москвичом грехи. Понаблюдать в гостинице. Хорошо бы выяснить, по чьей инициативе он копает. Не по собственной же! Если нужно, можно слетать в Калининград – он там служит, а к Москве просто прикомандирован. Тоже, кстати, странно – что, в Москве своих мало?

Лосев протянул бумажку с данными на Антона Романовича Плетнева.

– Давай, Некрасов, работай. Командировку я подпишу, если будет такая необходимость.

Оперативный уполномоченный ФСБ с фамилией знаменитого поэта взглянул на бумажку и тут же по привычке разорвал на мелкие-премелкие кусочки. Есть не стал, просто сунул обрывки в карман.

Про объявившегося московского следователя и сбежавшего вице-мэра он уже знал. Но не от резидентуры и агентуры, а от собственной мамы, знатока всех городских сплетен.

Отобедав, Некрасов сделал несколько телефонных звонков, а потом поехал в гостиницу, где остановился Золотов. Удачно усыпил бдительность Ермакова, представившись постояльцем, снял номер и спокойно поднялся на этаж. Только отправился не в свой номер, а в соседний. Выбрал из связки ключей наиболее подходящий, немного поковырял в замке, вошел и тихо закрыл за собой дверь. Надел бахилы и перчатки. Обыскал номер тщательно, но осторожно, не оставляя следов, но ничего стоящего не нашел, кроме…

Ох, скольких разведчиков погубило подобное «кроме». Ибо, долг долгом, но инстинкты никуда не денешь. Особенно основной.

Журнальчик. Глянцевый. С девчонкой на обложке. Голой. Почти. «Отдых». Нет, ни с кем однофамилец Некрасова отдыхать не собирался, у него жена есть, но отказать себе в удовольствии посидеть, полистать не смог. Присел, полистал. «Ух ты!.. И недорого».

Хозяин же номера сидел в сей тревожный момент в кабинете начальника великозельского УДВ Афонина. В просторечии – Физкультурника.

Вячеслав Андреевич явился без приглашения. Удостоверение на вахте уже не показывал. Просто представился. Постовой козырнул, хотя не обязан был этого делать. Доложил выше.

Предстояло разобраться с увольнением Федорова. Дима хоть и дурак влюбленный, но помочь ему стоило. Кто ж еще спасет, если не Антон Романович, он же Вячеслав Андреевич? Не святой же Пантелеймон.

Афонин заметно волновался и в шикарном кожаном кресле переваливался с боку на бок, словно тюлень на лежбище. Кресло жалобно скрипело и оплакивало хозяина. Неужели скоро будет к другому заду привыкать? Эх, сколько задов оно повидало на своем мебельном веку? Один другого шире.

Глава полиции, конечно, уговаривал себя, что в этом визите нет ничего особенного и, вообще, отчитываться перед московским он не обязан. Но слушок о бегстве Пузина докатился и сюда. И это сильно нервировало.

– Антон Романович, Федоров грубо нарушил законодательство, – Афонин, сложив руки на пухлом животе, нервно покручивал большими пальцами.

Пузогрудь у Физкультурника была качественной, правильного радиуса. Он, подавая пример подчиненным, установил на рабочем месте беговую дорожку, но так ни разу ее не опробовал.

– Сокрытие от регистрации заявлений граждан – это не шутки. Плюс нарушение дисциплины и секретного делопроизводства. Опять-таки, норматив по физподготовке не сдал. Да за такое целый отдел уволить можно! Федоров – хороший профессионал, но сейчас это не главное!

Последнюю фразу Физкультурник произнес с каким-то проникновенным пафосом, словно ему было известно нечто, сокрытое даже от московского майора Плетнева.

– Вот как? А что по-вашему – главное? – Золотов поднял брови шалашиком.

– Ну как же! Уж вы-то должны быть в курсе… – Шеф картинно развел руками: – Установка министерства – доверие граждан и дисциплина. Это сегодня прежде всего. А о каком доверии может идти речь, если человек обращается в органы, а его заявление в стол кладут?

Оба собеседника понимали, что дело в другом. В том, что Федоров умудрился против ветра… плюнуть.

– Но вы должны знать, что есть и другая установка, – таинственно заметил гость, вставая и прохаживаясь по кабинету. Он и сам не лыком шит, ему тоже секретные секреты известны из области демагогии.

– Какая? – Афонин в растерянности достал из кармана мятый клетчатый платок и утер вспотевший лоб. Подумал о том, куда ему со своими «знаниями» против московских? Этого на кривой козе не объедешь. Ишь, бровки поднимает – типа удивлен! Он же не из шарашки какой-нибудь – из Следственного комитета. Да еще с полномочиями. Как бы самому на месте усидеть!

Золотов подошел к беговой дорожке, лениво похлопал рукой по монитору и понес откровенную чушь про то, что, «кто бежит не с нами, тот бежит от нас».

– А Федоров бежит именно с нами. В нужную сторону. Андрей Викторович, меня сюда не рыбу ловить направили. И за работу спросят. И что я, по-вашему, должен буду ответить, если вдруг ее не выполню? А?

Афонин лихорадочно думал над словами москвича. Вот умеют же они, столичные интеллигенты, загнуть! Вроде бы ясно выражается, а непонятно. Что делать-то теперь нужно? Вроде бы Плетнев ему на свою жизнь жалуется, на взятку намекает? Или нет?

– И после моего ответа спросят уже с вас, Андрей Викторович. Очень строго спросят. И тогда найдут не только нарушения дисциплины. Поэтому вы уж определяйтесь поскорее, с кем вы бежите.

Золотов нажал на кнопки, включая дорожку.

– А вы сами-то норматив выполняете?

Не выполняет. Даже если на дорожке сдохнуть. Сомнений в этом не было и у Золотова – брючный ремень едва сдерживал афонинское брюхо.

– Попробуйте.

Пробовать не хотелось.

– У меня нога болит. Подвернул.

– Слава богу, не перелом. Всего хорошего, Андрей Викторович, – Золотов направился к двери, давая понять, что тема исчерпана. – Тренируйтесь. И подумайте о векторе собственного движения… Хорошо подумайте.

Афонин остановил дорожку. И чего ему детишек не воспитывалось? Захотел положения. Вот и получит. Хорошо если не горизонтальное. Эх… Где вы, школьные годы чудесные?

Он снял трубку внутреннего телефона и потребовал срочно принести приказ на Федорова. Черт с ним… Пусть работает… Свой китель ближе к телу.

* * *

Настя бойко цокала расписными под хохлому ногтями по клавиатуре компьютера, дописывая очередной обличительный памфлет. По дороге из библиотеки забежала в парикмахерскую и сделала патриотичный маникюр. Сама себя пристыдила – Настя, ты же девушка, а руки у тебя от воды и тряпки словно у дореволюционной прачки. Разве с такими руками можно кого-то очаровать? Не считая Димы, разумеется. Зато теперь полный айс. В салоне предложили расписать ногти под триколор, но это перебор.

Мама топталась у дочери за спиной, вздыхала и ухала, как больная сова. Собиралась с силами, чтобы начать важный разговор. Все о нем. О Диме. Бедном Диме, прождавшим под окном всю ночь. Несчастном Диме, который после приезда москвича похудел и осунулся. Безвинно пострадавшем Диме, которого вот-вот с работы турнут, – его мама жаловалась. Собралась и начала.

Настя помрачнела. Опять двадцать пять. И что ответить? Что никого она не мучает, потому что все давно сказала и обозначила? Они с Димой только друзья, ничего больше. Почему, почему нельзя оставаться просто друзьями без всяких сентиментальных глупостей типа валяний в стогу? Ну что поделаешь, если любви нет и не предвидится? Ничего тут не поделаешь. Специально не полюбишь. А с его увольнением это вообще никак не связано. Настю из редакции тоже уволили, едва попыталась правду рассказать, но ее что-то никто не жалеет! Да и не нужна ей ничья жалость. Сама справится. И справляется.

Мама, прочувствовав всю бесперспективность увещеваний, тяжело вздохнула и сдалась. Печально поджав губы, перешла от семейной тематики к политической. Более позитивной:

– Слышала, Пузин-старший сбежал?

– Откуда знаешь? – Настя моментально бросила печатать, по-птичьи наклонила голову и взглянула на расстроенную родительницу с любопытством сороки, нашедшей советский рубль.

– Рынок… Все из-за проверки московской. Хоть какая-то польза от твоего этого… как его? Дай Бог, и остальные разбегутся…

Настя тут же схватила мобильник. Надо обрадовать Антона, если он не знает. Тыкая «хохломой» в кнопки, ей же любовалась. Красота! Надо будет за руками ухаживать, во всяком случае, пока Антон не уехал.

Услышав абсолютно счастливое дочкино «Антон, привет!», мама в очередной раз вздохнула больной совой, вытерла горючую слезу косынкой и удалилась. Вся в отца. Тот тоже малахольный – до сих пор зимой с крыши на заднице катается, как пацан. Десантура. Забыть не может.

Вопреки Настиным ожиданиям, Золотов не выказал особого восторга от новости. Наоборот. На ее предложение написать развернутую статью с его, Золотова, комментариями и фото заявил решительный протест. Только этого не хватало для полноты счастья – его фотографии в газете. Чтобы потом возбудили другую статью – про следователя-самозванца.

Вячеслав Андреевич отпил воды из графина, взял себя в руки и строго попросил Настю никакой информации до поры до времени не давать. Авторитетно напомнил про тайну следствия. На Настино нытье пообещал, что даст отмашку, как только придет час.

– Но мы ведь сегодня встречаемся, да? – Та честно пыталась скрыть досаду. – Хочешь, заеду за тобой?

Зря, что ли, за «хохлому» последнюю копейку отдала? Завтра полы помоет и все облезет? И перчатки не спасут.

Золотов не возражал. Готов. Всегда готов.

– Тогда я поехала, да? – Профессиональный долг отодвинулся на второй план. – Жди меня и никуда не убегай! Обедать пойдем. Ты же не отобедал еще?

После кафе помчались в гостиницу. Нужно же где-то продемонстрировать маникюр во всей красе. И новое белье.

Но до белья мужские руки не дошли. Бдительный Вячеслав Андреевич сразу заметил в номере серьезные изменения. Вернее, одно изменение.

Попросил Настю ничего не трогать патриотичными пальчиками и вышел. Вернулся в номер еще более озабоченным в плохом смысле этого слова. Сказал, что горничная сегодня не убиралась и хозяин тоже не заходил.

– А какие, вообще, проблемы?

– Журнал. Утром он лежал Мальвиной вверх, точно помню.

– Я бы не запомнила.

– Увы, ты – женщина.

Настя взяла в руки полиграфический шедевр, внимательно рассмотрела отфотошопленный до нереальщины бюст Мальвины на обложке. Хмыкнула и нахмурилась. У нее, Насти, никогда не было такого откровенного белья из кружев с перьями. И не будет. Пошлость какая-то. И фотошопа тоже не будет. Моветон.

Золотов заметно напрягся, ожидая бурной сцены. Но сцены не случилось.

– Если ты так уверен… – Настя вернула на тумбочку «Мальвину», – может, у тебя что-то найти хотели? Дела, например?

– Я работу на дом не беру.

– Но мужики-то не знают… В смысле – подследственные.

– Не исключено.

Вячеслав Андреевич не то чтобы расстроился, но и не обрадовался. Это не Ланцова работа. Тот бы прислал придурков вроде Кишки с Лешим, которые и дверь бы ногой вышибли, и номер вверх дном перевернули. А тут чисто сработано. Кто еще захотел майорского тела?

– Антон, ты в детском лагере был? – Вопрос подруги застал врасплох.

– Нет, я не судимый, – на автомате ответил столичный гость.

– Я не о том. Лагерь отдыха?

– Не был. Не судьба. Я все больше по приютам. Не имея родного угла… А жизнь вообще начал в трущобах городских.

– А я была. Мы там в палатках ловушки ставили, чтобы старшие по тумбочкам не лазили. И ночью к нам не забирались с глупостями. Хочешь, здесь поставим?

Это, конечно, был ненадежный и не очень разумный способ борьбы с неведомой силой, но лучше, чем ничего. Он молча кивнул, выражая согласие.

Пришлось прокатиться на рынок, к палатке «С Новым годом!», прикупить хлопушек и петард, а в рыболовном ряду – крючков и леску. Динамит брать не стали – денег не хватило. Да и стремно.

В деле устройства ловушек Настя оказалась крупным специалистом. Золотов похотливо наблюдал, как она, вооружившись катушкой лески, прыгает со стула на стол и ползает под кроватью. И не очень внимательно слушал ее расклады про местные преступные схемы. Хотя схемы были хороши.

Очередной ловкий фокус был связан с поставкой городу электроэнергии «Великозельскими сетями». Город платил за электроэнергию не всегда вовремя, с опозданием. Бдительные сети моментально подавали в арбитраж и стабильно выигрывали. Что здесь особенного? Маленькая деталь. «Великозельские сети» фактически принадлежали Марусову, разумеется, через подставных лиц. Как только штрафные деньги из бюджета поступали, они моментально выводились в офшоры.

– Ты представляешь, – пыхтела под кроватью Настя, завязывая узелок, – он только за прошлый год двадцать миллионов на этом деле увел. А есть ведь еще аренда. Вот, например, некое ООО «Парадокс», оформленное на жену Марусова. Ему принадлежат земли, на которых стоит муниципальная собственность, в том числе больница. И за аренду земель город тоже платит семье мэра. Примерно пять миллионов в месяц. Не слабо?

– И что, про это никто не знает? – Золотов оторвал взгляд от выглядывающего из-под Настиных джинсов соблазнительного кружевного краешка.

– Почему, я же знаю. И остальные знают. Только Марусов ведь не псих-одиночка. Он – человек с доброй душой и обширными связями. Губернатор области с ним в доле, это тоже всем известно. У нас парочка депутатов пытались эти вопросы поднять, но дальше Интернета дело не пошло.

– Ну плохо…

– С другой стороны, Марусов связан с криминальными авторитетами. Через Ланцова. А с этой публикой никто не хочет воевать. Я вот считаю, что жена Самарина не сама собой исчезла.

Золотов мягко улыбнулся. Он только сейчас заметил ее расписные когти.

– Что ты смеешься? – рассердилась Настя.

Она такой информацией поделилась, а он улыбается!

– Ты собираешься что-то делать?

Золотов хмыкнул и убрал улыбку с лица.

– И ты считаешь, что я со всем этим справлюсь?

Не, ребята, я не Бэтмен, не заглядывая вдаль, так скажу – не надо денег… Я простой московский чиновник, да и то с приставкой «экс-». И с криминальными авторитетами связываться не очень хочу. В этот раз ведь не задницу отстрелят, а башку. Хотя уже связался.

– Ну хоть попробуй, – прошептала Настя, подойдя неприлично близко, – мы поможем…

Больше она ничего попросить не успела… Обеденный перерыв.

* * *

Майор федеральной службы безопасности Александр Бонд Некрасов снял с головы наушники, отключил аппаратуру. В отличие от большинства коллег, прослушивать любовные сцены считал делом аморальным. Решил отобедать гамбургером «Разорви рот», купленным в ларьке, и запить липкой шипучкой. Растолстеть он не боялся, ибо конституцию имел субтильную. Да, с журналом некрасиво получилось. Непрофессионально. Слава богу, «жучков» не нашли. Перекусив, снова водрузил наушники на гладкий череп. Оказалось, рано. (О-а-о-ооо!!!) А когда подключился в следующий раз – опоздал. Они уже беседовали не на «пастельные» темы.

– Слушай, – призналась Настя голосом Золушки, рассказавшей принцу скабрезный анекдот, – я виновата… Не удержалась… Дала информацию на сайте газеты. Про Пузина, ну…Что он удрал. А еще раньше – про племянника.

– Настя, я же просил! – Золотов вскочил с кровати.

– Я хочу, чтобы эти тараканы забегали! Чтобы хоть на секунду поняли – и на них есть сила, – мстительно сжала кулачки Настя. – Даже если ничего не выйдет! Но хоть на секунду пусть затрясутся!

Ну все! Приехали! Это ж надо – на сайте газеты! Заче-е-ем?! Все было так хорошо несколько минут назад… Что теперь, вещи собирать и на вокзал?

* * *

Плетнев, он же Юрий Иванович Иванов, внял мольбам голодной труппы и объявил перерыв на обед. Артисты гуртом потянулись в буфет, словно стадо на водопой, а сам режиссер отправился в кабинет к Васнецову. Секретарша во время репетиции прибегала, напоминала, что договор необходимо подписать.

Директор, старательно отводя глаза, сообщил, как бы между прочим, что фамилии режиссера-новатора на афише не будет. В качестве режиссера укажут пропойцу Никитина.

– …это неприятно, Юрий Иванович, но вы ведь сами на это согласились. Я просто вам напоминаю.

– Я согласился? – Плетнев по причине беспамятства не мог это утверждение ни подтвердить, ни опровергнуть. – Почему?

– Ну это же бизнес, – по-дирижерски развел руками Васнецов, обрадованный уже тем, что Леркин псих сразу не бросился качать права, – зритель ходит на имена. У Никитина оно есть, а у вас пока – увы. Вот зарекомендуете, тогда милости просим – в следующий раз крупными буквами на всех афишах. И, кроме того, после вашего рукоприкладства я спонсору о вас даже заикаться остерегаюсь. Вы, батенька, сами виноваты!

Зачем ему знать, что спонсор и распорядился контракт подготовить, не тянуть. Еще загордится, будет требовать, чтобы афиши под него переделывали, а это нонсенс! Но насчет имени не врал. Зритель, как это ни прискорбно, действительно ходит на имена.

Опасения не оправдались, Плетнев и не думал отстаивать авторские права:

– Господи, да это такие мелочи! Кто эти афиши читает? В конце концов, главное, чтобы пьеса получилась. А кто там на афише… Давайте, где подписывать?

Выйдя из директорского кабинета, Антон Романович взглянул на часы и спустился в буфет. Там было шумно и многолюдно, полнотелая буфетчица давно отвыкла от аншлага. А виновник – новый режиссер!

– Присаживайтесь, присаживайтесь, Юрий Иванович! – приветливо затараторила она. – Я вам сейчас творожок свеженький принесу! Ваша жена велела, чтобы вы творожок ели, для головки это полезно! Ребята, да сделайте вы этот проклятущий ящик тише, Юрию Ивановичу мешает!

Плетнев заверил, что телевизор совершенно ему не мешает. Свободных столов не было, и он подсел к Гене, баловавшемуся пожарской котлеткой. Тут же завязался творческий разговор о роли Достоевского в театральном искусстве и криминале.

– …Смотри, что я придумал, – возбужденно вещал молодой режиссер, отодвинув чашку с чаем, – эту сцену сделать вообще без декораций. Просто опускается черный занавес, и на его фоне идет монолог Сони.

– Круто! – подтвердил Гена то ли об идее, то ли о котлете.

– И сразу музыка… Фонограмма.

– Да… Вкусно.

– Именно! Вкусно! Очень хорошее слово!

– О, опять где-то мэр проворовался! – заржал кто-то из артистов, сидящих рядом с плазменной панелью. – Пора для них резиновые тюрьмы строить, чтобы все влезли!

Плетнев отвлекся от креатива и бросил взгляд на экран. Корреспондент новостного блока на фоне незыблемого памятника вождю пролетариата взахлеб докладывал:

– …вице-мэр Великозельска спешно покинул город, после того как там начал проверку Следственный комитет России. По данным издания, в ближайшее время следствие намеревалось предъявить чиновнику обвинение в злоупотреблении служебным положением…

Плетнев почувствовал в области желудка некое шевеление. Словно кто-то сидел у него внутри и пальцем натягивал какую-то струну. И это не было связано с котлетой.

– Не первый случай, когда высокопоставленные чиновники покидают страну после начала проверки их деятельности. Представитель Следственного комитета Плетнев от комментариев отказался…

На экране незнакомый мужик в форме, представленный Плетневым, с кем-то беседовал на крыльце под табличкой «Отдел полиции<N>N<N>1».

Натянутая до предела струна лопнула, и в голове у Плетнева зазвенело. Великозельск… Следственный комитет… Командировка… Алмазы…

– Плетнев… – тихо прошептал беспамятный режиссер, выпуская из рук чашку с чаем. Чашка звонко стукнулась о керамогранит пола и развалилась надвое. Он зачарованно следил за растекающимся чаем.

– Юрий Иванович, вы в порядке? – подскочила с тряпкой встревоженная буфетчица. – Может, жене позвонить?

При слове «жена» в воображении Плетнева всплыл образ красивой скандальной бабы с сумкой наперевес. Со стоном «Нет!!!» он зажмурился.

– Юрий Иванович, почему?

– Я в полном порядке, – чеканя каждое слово, отозвался Плетнев, взяв себя в руки, – никому звонить не надо.

И добавил мягко:

– Извините, чашку разбил.

* * *

Телевизор зомбировал не только рядовых граждан, но и представителей силовых структур. В частности – Следственного комитета. А как иначе?

Зомбировал и лично генерала Эдуарда Даниловича Багрова, решавшего производственные загадки с Прокофьевым – бывшим замом арестованного Лузана, занявшим его кресло. Информация о Великозельске застала врасплох обоих.

– Что это за Плетнев? – нахмурился генерал.

– А… Еще Лузан отправлял. Из Калининграда, – равнодушно пояснил Прокофьев, даже не взглянув на экран, – там ревизоры что-то накопали по льготным лекарствам.

– Почему нашего не отправили?

На некоторые вопросы лучше отвечать уклончиво. Говорят, этому учат на специальных закрытых курсах при правительстве.

– Так заняты все были, наверно, – и поспешил перевести стрелки на Багрова. – Вы же сами командировку подписали.

– Свяжи с ним, узнаю, что там. Как бы не перестарался. – Генерал недовольно повел кустистыми бровями. – Сколько раз всем объявлял – информацию в СМИ только через пресс-службу давать, и все равно по-тихому сливают.

* * *

В солнечной Турции граждане Российской Федерации тоже решали производственные задачки.

Гудков и коллеги по цеху нашли-таки мобильник сгинувшего без вести Плетнева. И не только нашли, но и технически грамотно отжали у нового хозяина – менеджера низшего звена. Под видом закавказских гопников-эмигрантов.

– Да, это его, – подтвердила Ирина озадаченно рассматривая трубку. Смартфон был приметный, с дарственной гравировкой «Пупсику». – Я на День святого Валентина подарила.

– Хм, Пупсик… – Мрачно отреагировал Деризубов. Достал его этот Плетнев. И здесь достал.

Мало того что на камни опустил, так еще и до сих пор ходит в законных мужьях его Иришки. Эх, побыстрее бы найти, по всем позициям ответит.

– Да это так, ерунда… – проворковала Иришка. – Не обращай внимания, милый. Все в прошлом, – ничего, пусть поревнует, ему полезно.

Новый хозяин трубки, прежде чем лишиться ее навсегда, признался, что купил ее в Москве на вокзале у уличного продавца невзрачной наружности. «Только не убивайте, все отдам, даже паспорт».

Придется лететь на родину, искать барыгу.

– А мне не хочется уезжать, – мечтательно заметила Ирина и томно повела обнаженным плечиком с лилией, с которого сползла тоненькая бретелька сарафана, – здесь так хорошо, правда?

Уезжать ей действительно не хотелось. Не факт, что рыбка по прозвищу «Деризуб» крепко сидит на крючке. Ей еще хотя бы несколько дней для закрепления результата! Чтобы наверняка.

«Рыбка» оказалась довольно ревнивой акулой – на зуб попал и «Пупсик», и «святой Валентин». Но трепетное воркование и умелые поглаживания свели на нет все попытки рассердиться и обидеться.

– Мне, Ириша, тоже не хочется уезжать… Я вот подумал… А может, пусть себе дальше бегает твой пупсик?

Крутые перцы если уж влюбляются, то насмерть, до потери всякого соображения и до полной дезориентации в пространстве. Закон природы. Хоть и странный, но закон.

– А камни? – с легкой тревогой напомнила Ирина.

На фига он ей нужен без приданого? У нее такой нищеброд уже есть один, причем красивый и законный.

– А что камни? Это всего лишь камни… Я что-нибудь еще придумаю, как-нибудь проживем…

Вот это «как-нибудь» Ирочку совершенно не устраивало. Что еще за «как-нибудь»? «Бомбить», что ли, пойдет? Ради этого она унижалась? Этого верзилу-гориллу обхаживала? Общество его гопников терпела? Ее Плетнев хотя бы образованный и интеллигентный, а у этого восемь классов и тюремный коридор. Непоколебим в своей вере в то, что «ложить» – общепринятый глагол, а в слове «звонит» ударение на первый слог. Про разницу между «надеть» и «одеть» вообще молчу.

– Нет. Дело принципа, – решительно возразила она, надавив на нужную кнопку крутого перца, – ты же мужик, а не тряпка. Настоящий мужик, в отличие от него.

Когда любимая женщина признает в тебе настоящего мужика, это окрыляет без «Ред Булла». Зовет на подвиги. Тянет двигать горы и совершать непоправимые глупости.

– Это – да, – вдохновенно признал мужик и протяжно вздохнул, – тем более что я под это дело дом заложил. И все депозиты. Страшно представить, если не найду…

– Как же ты так, котик? Так неосторожно?

Это же надо было так лопухнуться! Все вложить в контрабанду! Это ж риск – без штанов остаться можно. Вот и остался, как последний лох.

Плечи Ирины дрогнули от неприязни к тупому «котику», что было воспринято последним как жалостливый женский всхлип.

– Не плачь, маленькая, – Деризубов сграбастал Ирину в объятия, – в Москву летим, обратно. На родину.

В Москве на вокзале без труда отыскали продавца ворованных телефонов, предъявили плетневский аппарат. Барыга поначалу не хотел признавать очевидное. Нагло заявил, что телефон с гравировкой узнаёт, но, у кого взял – хоть убей, не помнит. Пришлось Гудкову оплатить воспоминания, а заодно пригрозить суровой альтернативой – багажник, лес, яма, травка над головой…

Выбрав первое, дилер бодро отрапортовал, что телефончик ему сбросил местный бомж, и даже сообщил адрес подвала, где того можно отыскать.

Спящего в подвале разбудили, слегка помяли, стимулируя мыслительную деятельность, и потащили на место событий.

– Вот тут он и валялся, – запуганный мужик убежденно показал на газон возле кафе, – я бутылки искал, а он звонит. Я ответил – там бабища какая-то орала, как резаная, – голос противный. Я ее послал и симку выкинул…

– Нормальный голос! – возмутилась Ирина, принимавшая активное участие в оперативно-розыскных мероприятиях.

– Ну это дело вкуса и вербального восприятия…

– А трубку я Витьку на вокзале толкнул, – добавил бомж, обращаясь к Гудкову. – Мне четвертый айфон без надобности. Тем более серый, китайский.

Ирина возмущенно фыркнула.

– Значит, он здесь все-таки появлялся? – Гудков кивнул на дверь кафе с вывеской «Алмаз».

– Значит. Сходите, с халдеями побазарьте. Поднажмите на них, чтобы вспомнили.

Вспомнили все – нажимать не пришлось. В красках и деталях. Вид проводивших опрос плюс небольшой материальный стимул провоцировал на откровенность.

Охранник вспомнил и бортовой номер скорой – с номером его собственной квартиры совпадал. Заработал лишнюю сотню.

Гудков с Кадкиным были тут же отряжены на поиски сантранспорта и лепил-докторов. Нечего время зря терять, и так по ложному следу столько шли. Аж до Турции.

Искателям повезло – в этот день дежурила та самая бригада, что забирала пациента с травмой головы из кафе «Алмаз». Лепил даже стимулировать не пришлось, быстро вспомнили. В подробностях. Еще бы, не каждое дежурство «острый живот» из машины исчезает.

– Мы по пути еще больного подобрали, в одних трусах по улице бегал. «Острый живот». Аппендицит то есть. А в больницу приезжаем, его нет. По дороге выскочил. И вещички прихватил того, с черепно-мозговой. А мы в салоне сидели, не видели.

– А где подобрали, доктор? – уточнил Гудков.

– На Ленинградке голосовал, возле «Динамо». Лет тридцати мужик…

Врач, как мог описал приметы «острого живота». Но что тут вспомнишь? Хабитус неопределенный – то ли работяга, то ли научный сотрудник. Все одинаковые, когда в трусах и майке. Щуплый, стрижка аккуратная. Вот, собственно, и все.

– То есть того, с башкой пробитой, вы сдали?

– Конечно, в приемном оставили. Без сознания. Травма серьезная. Вы извините, нам на выезд надо. Долг.

– Получается, никуда Антоша не убежал? – сделал вполне логичный вывод нелогичный Кадкин, провожая взглядом отъезжавшую скорую. И как они ухитряются по московским пробкам до пациента добраться?

– Если это не комбинация, – засомневался Гудков, вгрызаясь в ноготь большого пальца.

– Да какая комбинация? Слышал, голову-то ему реально пробили.

– Уж больно драчка в кафе вовремя случилась. Странно это. Поехали в больницу. Ты языком пока не трепли, особенно перед Иркой.

* * *

Необратимые изменения происходили в мировоззрении майора Фейка. Вместо того чтобы мчаться на вокзал за билетом и уматывать от греха на ближайшем поезде, он с утра пораньше нежно чмокнул спящую Настю и рванул «на службу» в отдел полиции<N>N<N>1. И теперь, широко зевая после зачетной ночи, вглядывался в принесенную Федоровым распечатку движения поездов, проходивших через Великозельск в ночь исчезновения Самариной.

– Антон Романович, из Москвы звонят, – сухо сообщили из дежурки по прямому телефону, – сам Багров. Соединять?

Последний вопрос был формальным. Не соединять с генералом? Нонсенс.

Но Золотову, прежде далекому – тьфу, тьфу, от Следственного комитета, названная фамилия ничего не говорила. Тут же набрал в поисковике «Самбагров». Как услышал, так и набрал. Добрый «Яндекс» тут же выдал ответ, что по запросу ничего не обнаружено, и предложил альтернативу – свадебного фотографа Самбарова.

– Антон Романыч! Ну я соединяю! – торопил дежурный.

Золотов лихорадочно набил новую фамилию – Багров. Догадался, что «Сам» это титул. Генерал опередил Интернет:

– Алло! Плетнев? – раздался из трубки командный бас.

– Да… – пискляво мяукнул майор Фейк, голосом на пару тонов выше обычного. Так хоть за простуженного можно сойти. Параллельно просматривал ответы: Багров Эдуард Федорович, заместитель начальника СК РФ, генерал-майор юстиции. – Так точно! Есть!

– Почему сливаешь информацию, минуя пресс-службу?

– Виноват! Да они сами, тащ генерал. Пресса эта… – пищал Золотов, прикрывая настоящего Плетнева.

– Ладно, что там у тебя?

Генерал сменил гнев на милость: пожурил по-отечески и хватит. Сам нахлебался от четвертой власти – эти журналисты и в загородный дом влезут, и в койку прыгнут, не говоря уж про кабинет.

– Работаю, Эдуард Федорович… Два ареста…

– А с голосом что?

– Виноват. Простудился.

Багрова подробности по арестам пока не интересовали. Во все дела вникать – мозговых гигабайтов не хватит. Звонок этот был так, профилактический. Генерал велел отправить подробную справку с фельдъегерской почтой, напоследок даже предложил помощь.

– Ты не стесняйся, Плетнев! Люди есть. Надо будет – пришлем.

– Так точно. Понадобится подкрепление – сразу дам знать. Пока справляюсь.

– Выздоравливай. Водку холодную не пей, – напутствовал генерал. – Жду справку.

* * *

А между тем настоящий, неподдельный Плетнев тоже звонил. На место службы, в Калининград, из кабинета директора Васнецова. Номер рабочего телефона всплыл из забвения вслед за образом скандальной жены.

– Слушаю… – После гудков и шорохов трубка отозвалась голосом соседки по кабинету, веселой воблы Смирновой: – Ой! Антон! Привет! Куда пропал? Хоть бы позвонил!

После возвращения памяти это был первый знакомый голос. Слушал бы и слушал!

– Да… Тут… – Плетнев сообразил, что не знает, как объяснить ей происходящее. И стоит ли вообще объяснять? – Со мной связи не было… А где я сейчас?

Кто-то другой, услышав подобный вопрос, насторожился бы, но только не Смирнова. Она обожала юмор, смотрела исключительно канал ТНТ и любила хохмы ради в постановлении об избрании меры пресечения вместо слова «подписка» написать «арест».

– На Марсе! – радостно сообщила она. – Тебе там долго еще? А то Морозиха рвет и мечет, что работать некому.

– Не знаю пока, – честно ответил озадаченный Плетнев.

Он хорошо помнил, что должен был ехать в командировку в какую-то тьму таракань, но не мог понять, почему его отсутствие в той таракани никого не волнует. И что за мужик в форме, называемый Плетневым, маячил на экране телевизора?

– Тут Ирка твоя приходила, искала, – Смирнова звонко расхохоталась. – Ты что, не доложил ей, куда едешь?

Плетнев, вспомнивший жену, с дрожью в коленках представил себе возвращение блудного мужа к семейному очагу. Тут никак не отделаешься разбитым носом и ссадинами на лице, полученными от пряжки на модной сумке. Реанимация – самое меньшее. Недалеко и до новой потери памяти, если вообще мозг не вынесет. Боже, ну почему кому-то достаются чудные, милые женщины вроде той, с которой он сейчас живет? Хотя тоже непонятно, кто она такая.

– Не доложил… Мы поругались немного.

– Кто б сомневался! Шалун.

– Все. Пока. Больше не могу говорить, – свернул разговор Плетнев, услышав скрип двери за спиной.

Вернулся Васнецов.

– Сергей Геннадьевич, что происходит? Кто вы? И кто такая Лера?

Васнецов поморгал в попытке оценить ситуацию, виновато склонил голову и удрученно ответил вопросом на вопрос:

– О-о-ох… Вспомнили?

– Вспомнил.

– Что же теперь делать?

Директор испытывал двойственное чувство: к радости за Леру – работает ее метод, работает, результат налицо, точнее в лице лже-Иванова, – примешивалось огорчение. Только-только нашелся человек, способный довести многострадальную пьесу до премьеры. Ребят подтянул, спонсор доволен, договор подписан. А что теперь? Психи, тем более талантливые на дороге не валяются! Где нового найдешь, да еще в сжатые сроки?

Можно, конечно, пойти в полный отказ и убедить режиссера, что все ему приглючилось, и ничего он на самом деле не вспомнил. Но это не страшно, это лечится: после премьеры пара недель в стационаре и выйдет как новенький. Только подло это – не по его, васнецовским, понятиям. Он ведь не только Лериного пациента обманывает, но и ее, племянницу любимую, – она так ждала, надеялась, что ее метод пациенту поможет…

Дядя Сережа бережно взял Плетнева под ручку, усадил, налил водички и стал объяснять, какая Лера замечательная. Красавица, умница, врач – людям помогает. А чтобы эффективней помогать, разрабатывает собственный авторский метод. И на нем этот метод испытала. Как выяснилось – работает. Так что не стоит на девочку обижаться.

– Но разве так можно? – возмутился пациент. Он же не подопытный кролик с электродами в ушах, не лабораторная мышь в банке и даже не собака Павлова.

– Вы вспомнили, значит, можно, – резонно возразил Васнецов.

Он вдруг подумал о том, как ему все надоело. Взять бы жену, кошку Фиму и махнуть на дачу на все лето. Да что там на лето – на всю оставшуюся жизнь! Сажать огурцы и морковку, ходить по грибы, не бояться спонсоров с их непомерными требованиями, не ублажать пропойц-режиссеров с фанабериями, не утешать бездарных актеров с амбициями. А Лерочка приезжала бы на выходные поесть клубнички с грядки. Вспомнив про племянницу, заварившую всю эту кашу, дядя Сережа вернулся к реальности и попросил:

– Вы только позвоните Лерочке – попрощайтесь, не исчезайте просто так. Она хорошая девочка, добрая, и врач толковый. Жаль, пьесу не доделаете. У вас неплохо получается, честное слово…

Плетнев ушел в прошлое, вспоминая свою прежнюю жизнь, сравнивая с жизнью сегодняшней. Что здесь скажешь? Парадоксально, но нынешнее бытие ему нравилось гораздо больше, чем прежнее, калининградское. Он бы с удовольствием остался в этой придуманной милой его сердцу докторшей реальности, потому что реальность внесла в его существование давно забытую гармонию. За небольшими поправками. Поправка сегодня мозолила ему глаза под его собственной фамилией. И покоя не давала мысль – кто же тот самозванец, присвоивший его имя, должность и полномочия. И вторая, не менее важная мысль – где алмазы и как отчитываться перед страшным Деризубовым? Тот вряд ли поверит в историю с дракой. Уж больно она театральная.

– Я доделаю пьесу, Сергей Геннадьевич, – неожиданно для самого себя пообещал он, – только вы не говорите пока Лере. Считайте, что я ничего не вспомнил.

В самом деле, он так долго по жизни отсутствует, а никто особо не паникует. Неужели он такой никчемный? А раз так, то ничего страшного не случится, если еще денек-другой-третий он не объявится. Уж очень хочется оценить новую жизнь, так сказать, на свежую голову. На трезвую. На здоровую.

– Хорошо, – пообещал вконец озадаченный Васнецов, осознавая, что дачу, кошку Фиму и грибы с морковкой приходится пока отложить, – но какой в этом смысл?

– Я сам ей скажу. Выберу подходящее время и скажу. А у нее… есть кто-нибудь? – Плетнев постарался придать лицу незаинтересованный вид, а голосу – нейтральные интонации. Потому что от ответа на этот вопрос зависело все.

Если бы Васнецов подтвердил, что есть муж, дети, свекровь, собака Жучка, то остальное его притворство было бы совершенно ненужным.

Но Васнецов притворства не уловил или тоже сделал вид – недовольно повел плечом и сердито буркнул:

– Ай, прохвост один. Саша. Хороводит вокруг, а жениться не хочет. Ишь, завел бесплатную домработницу! Сколько раз я Лере говорил…

– И она любит его? – перебил Плетнев. Лерино отношение к этому субъекту гораздо важнее. Будь он сто раз прохвост и перепрохвост.

– Спросите у нее сами… – отмахнулся директор, не зная, как правильно ответить. Так, чтобы племяннице не навредить.

Что ж, сам так сам.

В зрительный зал Антон Романович полетел на автоматическом пилоте. А там сытые артисты в ожидании руководителя обсуждали театральную жизнь, вместо курса доллара. Одно слово – Мельпомена.

– Тоже мне, педагог! – жаловался Гена. – Я уже голос посадил. До премьеры не доживу.

– Кстати, Ген, ты действительно халтуришь, – справедливо заметил исполнитель роли Раскольникова.

– Да ладно тебе! Прикинь, он меня еще чморить будет, псих! Тычет в нос, что не приглашают в кино и сериалы! Почему, спрашивает, я перебиваюсь елками и вторыми ролями в антрепризах? Намекает, что на большее не способен. И Станиславского цитирует, словно я пацан зеленый!.. Да у меня девять главных ролей! Я на Гамлета у Табакова пробовался!

– Какие цитаты? Он же память потерял, – меланхолично возразила Света, от нечего делать подстригавшая ногти на ногах конторскими ножницами из реквизита.

– Глупая, Станиславский – это в подкорке откладывается! – воодушевленно пояснил Раскольников, предусмотрительно накручивающий на ноги полиэтиленовые пакеты. А то сейчас воду в таз лить будут, сиди потом с мокрыми ногами, сопли зарабатывай! – Такое не забудешь. Ладно, Гена, не переживай, скоро Никитин вернется, с ним проще…

– А вы что, не в курсе? – Света, согнувшись, разглядывала далекий от идеала большой палец. Выдержала мхатовскую паузу и сообщила новость: – Васнецов с Юрой контракт заключил. Он до конца теперь будет.

– Так он же это… псих! – не поверил Гена. – Я сам к нему в больницу с бананами ходил.

– Это Никитин псих, а у Юры просто амнезия, – внесла ясность Света, методично кромсая очередной ноготь. – И спонсор про это не знает. Так что помалкивайте.

– Бред! Такого в моей богатой актерской карьере еще не было, – Раскольников вытянул вперед ноги, оглядел и, в отличие от Светы, остался доволен результатом. – Ладно, какая разница, кто? Лишь бы заплатили.

Плетнев все слышал, притаившись за колонной, но реагировать был не в силах. Кое-как довел до конца репетицию, оправдывая рассеянность головной болью. Даже не требовал, чтобы все было по правде жизни, разрешил на репетиции воду в таз не лить.

После репетиции, выбравшись из театра, осознал, что идти ему сейчас некуда. Еще утром он был уверен в том, что дома его ждет с ужином любимая жена Лера, но после обеда выяснилось, что не Лера, а Ира, и не с ужином, а, вероятней всего, со сковородкой. Пустой и тяжелой. Да еще и в другом городе.

Он добрел до сквера и рухнул на ближайшую скамейку. Взгляд остановился на тумбе с афишей новой комедии с Дюжевым и Безруковым. В кино, что ли, сходить? Нет, собственная жизнь – круче всякой комедии. У других – ничего, а у него две работы, две жены. Почему-то первой на ум шла именно Лера, а не Ира. Он вспомнил, как она пришла к нему в больницу, представившись женой. Как гладила лоб прохладной ладонью. Как обрадовалась, когда он принес в постель завтрак. Не хотелось думать, что все это ненастоящее, подстроенное. Так не получится играть даже у самого талантливого актера, это он как режиссер мог подтвердить.

Как режиссер! Плетнев грустно усмехнулся. Режиссер погорелого театра! Режиссура – это тоже часть эксперимента. Плохого эксперимента. Не гуманного.

Начался мелкий дождь, но жертва эксперимента с места не двинулся. Дождь усилился, Антон Романович по-прежнему мок на скамейке. Только когда в небе загромыхало и сверху полилось, как из помойного ведра, встал и побрел к станции метро.

Он сел в углу вагона, два раза проехал по всему кольцу. Вода стекала на сиденье, народ недобро косился, и никто не хотел приземляться рядом.

Нужно, по идее, двигать домой, в Калининград. Но ехать не на что – деньги у Леры он брал только на дорогу до театра и на обед. Можно позвонить Ирине, чтобы выслала денег, но это совсем уж печальный вариант. Наверно, стоит взять в долг у Васнецова. Но – вот незадача! – уезжать обратно в старую жизнь совершенно не хотелось. А хотелось в тепло, к обманщице Лерочке, к борщу. Домой хотелось. В конце концов, туда и отправился.

Едва нажал кнопочку звонка, как дверь распахнулась. Лера. Волнение, объятия:

– Юрочка, ну куда же ты пропал?! Ночь на дворе, дождь. Я уже в театр звонила, в полицию собиралась бежать. Весь вечер себя ругаю, что одного тебя отпустила. Господи, да ты весь мокрый! Ты же простудишься! Ну разве так можно?

Плетнев призвал на помощь всю профессиональную следовательскую наблюдательность, все полученные в университете знания по психологии, но уличить Леру в лицедействе и двуличии не смог.

– Что случилось? Где ты был так долго?

– Извини… Над сценой думал… Засиделся…

– Ну вот, а я жду, ужин приготовила. Иди, переодевайся скорее… Юра, ты как? В порядке?

– В порядке, – грустно подтвердил Плетнев.

Поцеловал Леру и пошел в комнату переодеваться.

За ужином он меланхолично жевал, не ощущая вкуса свежего борща. Внезапно поднял на Леру глаза:

– Ты правда испугалась?

– Не то слово, – приложила руку к сердцу «жена», – у тебя же амнезия. Мало ли что? Ты кушай, а то остынет. Я сварила, как ты любишь.

Как ты любишь… Откуда она знает, как я люблю? Ах да… Игра-игрушка.

Плетнев подумал, что нечестно водить ее за нос. Он так не может, и она этого не заслуживает. Она ведь надеется, что он выздоровеет. Надо расколоться. Признаться, что все вспомнил, а там уж будь что будет…

Но признаться не успел – в дверь позвонили.

– Это, наверно, Семен Аркадьевич. Беспокоится. Я у него тебя тоже искала, – Лера, соскользнув с табуретки, направилась к двери.

Плетнев последовал за ней – решил подстраховать. Время позднее – мало ли кого нелегкая принесла? Вдруг опять спонсоры – типа тех, что не так давно тут погром устроили. Вооружился ложечкой для обуви – больше ничего подходящего в поле зрения не попало. Ни топоров, ни вил, ни, на худой конец, пистолета.

Оружие не понадобилось. Мужик, который шагнул в прихожую, на разбойника не походил. Скорее, на спонсора. Что настораживало. Где-то он уже видел этого холеного типа. Ага, точно, это же «Маша», с которым Лера встречалась в парке.

– Ой… Саша… Ты к кому?

* * *

Золотов вытащил из принтера несколько листков бумаги, сложил их в стопку и, выкладывая на стол перед мелким романтиком, попросил:

– Дима, я запросы подготовил в несколько городов, отправь через вашу канцелярию.

Все запросы касались исчезнувшей Самариной.

Мрачный романтик исполнять приказ не торопился, отодвинул от себя бумаги и с вызовом сообщил:

– Тебе надо, ты и отправляй.

Вячеслав Андреевич испытующе посмотрел на Федорова, словно считывая с его лица информацию. Что еще стряслось? Новое нашествие собственной безопасности? Очередной приказ об увольнении?

– Дим, что случилось?

Федоров, казалось, только и ждал этого вопроса. Нахохлился, став похожим на бойцовского бобра, и решительно потребовал:

– Отстань от нее. Я же тебя просил…

Понятно. Значит, опять ночью не спал, у Настиного дома караулил. «Сижу на веранде при полной луне. Не спится. Не спится. Не спиться бы мне…» Или вечером у гостиницы выслеживал?

– Ты же здесь не останешься! И ее с собой не возьмешь. Зачем тогда другим жизнь портить?!

Ну да, ну да! Упрись рогом в стену и толкай изо всех сил. Глядишь, лет через двадцать сдвинешь, ежели доживешь.

– Дима, давай не сейчас, – миролюбиво предложил Золотов, не желая разборок в служебном кабинете. – После работы поговорим, если хочешь. У меня люди вызваны.

– И на хрена ты сюда приехал?! – с досадой выпалил Дима, подрываясь со стула.

Уходя, запросы со стола все же забрал с собой. Нечего мух с котлетами мешать. Работу с личным.

Дима был парнем отходчивым, но в данном случае успокоиться никак не мог. Мучил себя вопросом: что в Антоне есть такого особенного, чего нет в нем, Федорове? Выше званием? Но Настю никогда раньше не волновали такие мелочи, как количество звезд на погонах и купюр в кошельке. Московская прописка? Но Настя, когда возвращалась из поездок в Москву, всегда стонала и удивлялась: «Как там люди живут?» Может, все дело в том, что он весь из себя такой навороченный, гламурный? Одни ботиночки чего стоят! Вот Дима, он к казенным привык, и ничего, ноги пока не отвалились. А голубой пиджак с отливом?! Это вам не джемперок, с которым Федоров практически сросся, потому как к шмоткам равнодушен, а для личного бюджета – экономия.

Дима резюмировал: все дело в шмотках. Сам себе вынес модный приговор. И нашел выход из положения. Вернее вход. В местный универмаг.

В обувном приценился к ботинкам, похожим на золотовские, – присвистнул, увидев ценник, и тихо выругался. Да на эти деньги мотор лодочный можно купить! Или двадцать пар резиновых сапог на рыбалку, до конца жизни хватит. Италия. А где наше, отечественное? Made in Russia?

Зато в отделе мужской одежды обнаружил почти такой же голубой пиджак, как у Антона. Тоже брендовый и цены немалой, но Дима не пожалел заначки, спящей на карточке в ожидании недорогой лодки. Тем более что пиджачок сидел на Федорове как влитой и «выигрышно подчеркивал его кинематографическую фактуру и мужественность». Так, во всяком случае, продавщица клялась. И оправдание перед общественностью есть – его родной пиджак сильно пострадал в схватке с Головой.

В новом пиджаке мелкий романтик рванул к Насте. Показать, что не одни московские понимают толк в современной моде. Но вопреки ожиданиям Анастасия не восхитилась, не кинулась на шею кинематографически фактурному капитану. А заявила, что глупо подражать сопернику. Не в шмотках же дело! В очередной раз заверила, чтобы оставил всякие надежды, и предложила оторвать ценник от рукава, а то выглядит слишком креативно.

Дима, конечно, расстроился, ценник оторвал, но от задуманного решил не отступать. Будем ждать, как говорили герои классической комедии. Ждать, когда москвич победит местную коррупцию и домой укатит. Либо коррупция победит его. Хотел пиджак обратно в универмаг сдать, но кто его примет без бирки? Кстати, хороший пиджачок, удобный.

* * *

– Добрый вечер, – поздоровался незнакомец таким тоном, будто проклял.

Плетнев заметил, что голос у него тоже крайне неприятный. Не только внешность.

– Добрый, – кивнул Антон Романович и покосился на побледневшую Леру.

– Юра, это ко мне, – та быстро протиснулась между мужчинами, стараясь оттеснить Плетнева в комнату.

Маневр не удался. Мало того что Плетнев словно прирос к полу, так еще и Козырев, бесцеремонно отодвинув сожительницу, проник внутрь квартиры.

– А вы никакой не Юра, молодой человек, – заверил гость, поворачиваясь к предполагаемому сопернику.

Ох ты, сразил наповал! Это Плетнев и без него уже знал. Нет, я не Юра, я другой – еще неведомый изгнанник. Но на всякий случай сделал вид, что удивился. Визитер показался ему похожим на дятла. Нос как клюв и залысины блестят.

– Саша, не смей! – в отчаянии закричала Лера и уперлась дятлу руками в грудь, не давая пройти.

– Еще как посмею! – Он резким движением сбросил с себя ее руки. – Надоело мне все это! Устроили «здесь – помню, здесь – не помню»!

У Плетнева чесались конечности от желания выкинуть из квартиры нагло вторгшегося упыря. Не вышвырнул только потому, что догадался: это и есть тот самый Саша, названный Васнецовым прохвостом. Вроде Васнецов еще называл его стилистом? Да какой он, на фиг, стилист? Похоронной команды. Блеклый и унылый. Стилист-гот. Интересно послушать, что скажет. Как себя вести собирается.

Козырев, как всегда, собирался себя вести интеллигентно. В мокрых ботинках ввалился в комнату, принялся разглядывать убогую обстановку. Выражение лица при этом делал такое, будто принц крови соблаговолил навестить городской лепрозорий. Заметил на книжной полке картинку – Лера с пациентом катаются на слонах на фоне пальм. Вообще-то, на фото раньше был он. Отфотожопили. Сморщился при виде брошенных на стул спортивных мужских брюк.

– Уже на курорт слетали. Отлично! – язвительно выдавил он из себя. – Когда только успеваете?

Так вот что они подразумевают под словом лечение! Может, у этого придурка с памятью и полная беда, но все остальное должно функционировать исправно! А дурачок Саша оплачивает! Нормальная тема!

– Вы, собственно, кто? – Плетнев решил вмешаться в переговорный процесс.

– Юра, не начинай, пожалуйста, – обеспокоенная Лера осторожно коснулась его плеча, чем окончательно вывела из себя бывшего сожителя.

– И ты хочешь сказать, это он потерял память? Тогда я потерял разум! По-моему, тут и без экспертизы все ясно! Хорошо устроились… за мой счет.

Лера осерчала. За счет Саши? Да он ни копейки не дал! И как она терпит рядом такого человека? Подстраивалась под него, подлаживалась, блины пекла, супы варила, любовь дарила. Он же мелочный, занудный педант, который, кроме себя, никого вокруг не замечает! И неожиданно улыбнулась, припомнив, как он бегает по своей драгоценной квартире с тряпочкой и каждое пятнышко трет. Словно преступник отпечатки пальцев стирает.

– Что ты улыбаешься, будто тоже ум отшибло! Хоть кто-то в этой компании должен быть вменяемым!

Козырев решил тяжкую ношу вменяемости взвалить на себя. Поэтому тут же сообщил придурку, что тот является обыкновенной подопытной мышью, а никаким не мужем. На нем методику отрабатывают по восстановлению памяти. А методика странная, что ни говори. Заставить человека переживать, чтобы он вспомнил, кто есть на самом деле. Наверное, дурацкая методика, раз Плетнев до сих пор не вспомнил!

Козырев чувствовал себя на коне и размахивал воображаемой шашкой. Плетнев внимал с интересом. Тоже не мог понять: что могло связать умную, тонкую Леру с этим визгливым дятлом?

– …и эта девушка никакая вам не жена! Она моя жена, и больше ничья! Понимаешь?!

– Я тебе не жена! – закрыв лицо руками, сквозь слезы прошептала Лера, и от жалости к ней у Плетнева кольнуло сердце.

– Будем считать, что эксперимент не удался! – невозмутимо продолжал долбить древесину дятел, не обращая внимания на женские всхлипы. – Поэтому сейчас она соберет свои вещи и поедет со мной домой. В настоящий дом. А вы можете делать что хотите. Возвращайтесь в больницу, оставайтесь здесь, идите в парк на скамейку. Всё! Терапия закончена, господин режиссер! Мне глубоко на вас насрать, прошу прощения за слово «глубоко»!

Лера перестала шмыгать носом, вытерла ладонями мокрые глаза и с вызовом прошептала:

– Я никуда не поеду.

Козырев, забывший осторожность, жестко взял ее одной рукой за плечо и попытался направить в нужную сторону:

– Я сказал – собирайся!

– Пусти! – Лера скривилась от боли.

Сожителя ее попытки вырваться не остановили. Его ухоженные пальцы на ее плечике побледнели от натуги и стали похожими на макаронные изделия «перья». Внезапно макароны слетели с Лериного плеча и устремились назад, за спину. Плетневу надоело наблюдать семейную сцену. Он подошел сзади, умело заломил Козыреву руку за спину и поволок к выходу. Козырев извивался, пытался вырваться и верещал:

– Пусти, инвалид! Смотри, Лера, смотри, какой он больной!

– Хоботом в землю!

Антон Романович одной рукой открыл дверь, другой пропихнул неуступчивого дятла в дверной проем.

– Пошел в жопу, козел! Прошу прощения за слово «пошел»!

– И где ты будешь жить?! – цепляясь крылом за дверь, не сдавался дятел, крикнув Лере. – В этой берлоге? Ничего… сама приползешь!

Лера не проронила ни слова, только из глубины квартиры растерянно наблюдала за происходящим. Режиссер поднажал.

– А ты! Ишь, губу раскатал! Ха-ха!.. Не про твою честь баба! В больнице санитарок много! Найдешь с кем подлечиться…

Ну нет, это уже слишком! За такое клюв ломают. Что тут же и было сделано. Клюв оказался хлипким, сразу брызнула кровь. Александр, не переносящий ее вида, побледнел и потерял дар речи, то есть практически умер.

Плетнев решил милость к павшим не проявлять и захлопнул дверь перед расквашенным носом. Отряхнул руки и вернулся в комнату.

Его новоявленная жена сидела на тахте – спина колесом, ноги поджаты, взгляд в пол. Походила на голодную собаку, укравшую с хозяйской тарелки последнюю сосиску. Наесться не наелась, но теперь безропотно готовилась огрести по загривку.

Антон посмотрел на нее с нескрываемой нежностью, подошел к дивану, присел рядом.

– Он ушел. Летящей походкой, – негромко обрадовал, не зная, с чего начать важный разговор. Хотелось погладить ее и почесать за ушком. Но никак не убивать.

Лера что-то прошептала в ответ. Так тихо, что он скорее догадался, чем расслышал. Что-то вроде «Прости меня…».

– Он правду сказал? Это эксперимент?

Плетнев и без ее подтверждений знал, что да, всего лишь эксперимент. Васнецов просветил. Но Антону было важно услышать правду именно от нее. Он загадал: скажет правду – все будет хорошо, начнет снова обманывать – он возвращается домой, в Калининград. По месту прописки и к законной, но нелюбимой супруге.

Она ничего не ответила, только кивнула и заплакала. Плетнев женских слез не выносил, особенно льющихся из красивых глаз. Ирка эту его особенность отлично изучила и беззастенчиво пользовалась. Лера же ревела безо всякой выгоды, искренне и громко. От обиды и несправедливости.

– Значится, никакой я не режиссер…

Подошел к фотографии, где они на слонах, снял с полки, повертел в руках:

– И в Таиланде мы не были. И от хулиганов я тебя не отбивал. Жаль… Так красиво. А теперь и вспомнить нечего…

Ему действительно было жаль, что все их общие с Лерой «семейные» воспоминания оказались вымыслом. Пусть и красивым. Семейная лодка даже не разбилась о быт, а просто прилетел дятел, проклевал дно, и вся конструкция пошла ко дну. Получалось, что ничто их не связывает.

– Но есть и один большой плюс…

Лера от неожиданности перестала плакать и подняла на него опухшие от слез очи. Она никаких плюсов в сложившейся ситуации не видела, как ни крути. Какие могут быть плюсы, когда жизнь дала во-от такущую трещину, и ничего уже не склеишь? Да и клеить не хочется, если вспомнить о Козыреве.

– Твою маму калошей я не называл.

Лера согласно кивнула и улыбнулась.

Антон водворил «семейную» фотографию обратно на полочку – пусть стоит, хорошая фотка, они на ней кажутся беззаботными и счастливыми. Окинул взглядом более чем скромную обстановку:

– Чья это квартира?

– У знакомой сняла, – еле слышно ответила доктор Лера.

Получалось, что они живут здесь всего ничего, несколько дней.

– А сосед?

– Попросила подыграть.

– То есть денег я у него на сантехнику не брал?

– Нет… Какие деньги?

Хорошие… Вроде бы приличный человек, а туда же! Хоть на пятерочку, а нагреться за счет больного. Эх, надо будет на досуге этого соседа по базе судимых пробить. И коллег натравить. Может, он частным извозом без лицензии занимается? Или хату незаконно сдает? Или водярой по ночам торгует?

– Лера, – негромко позвал Антон.

Она отозвалась. Подняла голову и покорно посмотрела ему в глаза. Приготовилась к тому, что сейчас придется получить с оттяжечкой. Или жестко поговорить. И вовсе не о спорной медицинской методике, а о ее, Лериных, человеческих качествах.

– Чай будешь? Я поставлю. Мы же доужинать не успели, – спокойно напомнил он вместо разборок.

Лера обрадованно закивала, словно бархатный пес на торпеде у кавказского бомбилы. Ей даже показалось, что не такого уж он плохого мнения о ее качествах. По крайней мере женских.

Плетнев направился на кухню.

Лера, утерев слезы, вскочила с дивана и побежала следом. Если бы у нее был хвост, она обязательно бы им виляла из стороны в сторону. Но хвоста не было, не считая того, что на голове, поэтому собственную радость она выражала, бестолково пытаясь помочь и путаясь под ногами. Антону даже пришлось взять ее за плечи и насильно усадить за стол, пока ничего не разбила и не обварилась кипятком.

Чай они пили своеобразно – не столько пили, сколько ложками в чашках помешивали.

Плетнев весь превратился в одно большое ухо – Лера рассказывала о себе. Что характерно, правду. Все как есть.

Про то, как в школьные годы ухаживала за бабушкой после инсульта, заново ее говорить научила. Тогда и захотела в медицинский поступать, чтобы людей спасать. Пока получается не очень.

Антон энергично замотал головой, давая понять, что получается у нее отлично. Замечательно получается. Все дело в нем – пациент тупой попался. Но он обещает, слово дает, что обязательно вспомнит все.

Она благодарно улыбнулась, отпила холодного чая и продолжила рассказ. После института поступила в аспирантуру, жила на съемной квартире. Познакомилась с Сашей. У него были проблемы со сном, он в ее клинике обследовался.

– Любовь? – осторожно уточнил Плетнев.

Поначалу ей казалось, что да, любовь. Козырев выглядел надежным, ухаживал красиво, как в книжках. У него сеть салонов красоты. Сам он мало что умеет руками делать, но руководит успешно. Сначала просто помогал Лере. Потом предложил жить у него. Так и жили, без штампа в паспорте. Его устраивало, Лера не настаивала.

– А в результате он оказался не таким надежным?

– Да нет, он основательный и практичный, не в этом дело.

Просто постепенно Лера заметила, что он ее совсем не понимает. И не хочет понимать. Начал требовать, чтобы она из института ушла, дома сидела, на хозяйстве. Какой прок от ее деятельности, если это доходов не приносит? Все должно быть по бизнес-плану, а у них что? Она будет работать задарма с утра до вечера, а ему придется домработницу приходящую оплачивать, потому что Лера несобранная и ничего не успевает.

– Знаешь, у него самое любимое слово – порядок. Он и завтрак в постель не приносит, потому что можно белье испачкать и на ковер накрошить. Наверно, нужно было раньше уйти, как ты считаешь?

Как Плетнев считает, четко обозначилось у него на лице. К такому дятлу порядочной женщине подходить не стоит ближе чем на километр. Только если в его косметическом салоне, и то с жалобами на плохое обслуживание.

– А уйти духу не хватало, – вздохнула Лера, злясь на себя за собственную беспомощность, – и куда? Обратно в общагу? Съемную квартиру мне сейчас не потянуть.

Ну да, понятно. Семейное счастье, как мед, – странный предмет. Вот оно есть, а вот уже нет. Плетнев все пытался понять мотив ее поступков. Почему для излечения пациентов она именно такой стресс придумала – семейный? Гораздо страшней, на его взгляд, если бы почку отдать требовала. Или два литра крови для операции. Может, и результативней. А так получалось, семейное счастье хотя бы понарошку. Эдакое суррогатное, но счастье.

– А остальные твои эксперименты тоже так заканчивались? Бурными сценами?

Лера готова была сквозь хрущевский пол провалиться. Со всеми предыдущими больными, когда они все же обретали память, она расставалась легко. Безо всяких глупых фанаберий: ах, что они о ней подумают? Воспринимала как удачно выполненную работу. А здесь особый случай, будто весь воздух из легких выкачали. Измученная, она уткнулась в чашку и еле слышно прошептала:

– Нет… Со всеми, кроме тебя, легко получалось. Извини…

Ну хорошо хоть в общий ряд со всеми не поставила. И на том спасибо.

– Да ничего… Ты же помочь хотела. Лера, а что было бы, если бы он не пришел? Только честно.

Что ж, честно так честно. Он имеет на это право. Заслужил уже тем, что унижать не стал, оскорблять, бить, а мог бы. Попытался понять и простить. Лера подняла на него глаза и чуть слышно произнесла:

– Я не хотела, чтобы к тебе вернулась память. Потому что тогда бы ты ушел.

Кто придумал, что блондинки тупят? Тупят все, вне зависимости от окраса. И брюнет Плетнев не исключение.

– Но зато ты бы подтвердила свой метод.

– Подумаешь… Это всего лишь эксперимент, – легко отказалась Валерия от дела всей сознательной жизни.

– И что теперь будем делать? – Антон Романович упрямо шел к финишу первым.

– Не знаю… Хочешь, возвращайся в больницу, я договорюсь.

Она готова была среди ночи звонить в больницу и договариваться, чтобы больного приняли прямо сейчас. Лучше уж сразу хвост отрубить, одним ударом. Нечего по кускам резать.

Больной встал, собрал со стола чашки, сложил в раковину.

– Давай спать. У меня завтра сцена тяжелая.

И все сразу встало на свои места. Безо всяких дополнительных разборок. Ясно же, с утра на работу, а они сидят, отношения выясняют.

– Погоди. А ты хоть что-нибудь… вспомнил?

Плетнев подошел, нагнулся и поцеловал ее в лоб:

– Нет…

Ничего не вспомнил, хоть зарежь!

Зачем что-то вспоминать, когда в этой жизни все устраивает? Почти все.

Этим небольшим «почти» Плетнев занялся утром, как приехал в театр. Пока не явилась секретарша, завернул в приемную к Васнецову и набрал телефонный номер, найденный через Всемирную сеть.

* * *

В ту же самую минуту за несколько тысяч полосатых верст от Москвы дежурный отдела полиции по внутренней связи побеспокоил московского майора:

– Антон Романыч, Москва! Соединять?

– Кто? – занервничал храбрый майор. В его сложном положении, снимая трубку, нужно быть на чеку. Особенно когда по служебному звонят. Опять, наверное, какой-нибудь генерал о сосланном подчиненном вспомнил, будь они все неладны со своей заботой о кадрах!

– Не представились.

Ну вот еще, новости! Как прикажешь разговаривать, когда даже не оставляют времени фамилию в поисковике набрать?

– Ладно, соединяйте.

Упремся – разберемся!

– Здравствуйте. Это Антон Романович? – раздался в трубке незнакомый вежливый баритон.

Золотов уверенно подтвердил. Да, он самый. С кем честь имею?

– Плетнев?.. – недоверчиво уточнил тот, кто был на другом конце провода.

– Совершенно верно. Плетнев Антон Романович.

В трубке кто-то молчал и напряженно сопел. Золотов, занятый делами, поторопил нерешительного гражданина из Москвы:

– Алло! Я слушаю. Говорите.

Московский гражданин стоял в кабинете директора театра имени Гоголя и ошарашенно разглядывал телефонную трубку, как будто из нее вот-вот должен был вылезти фантастический киношный Чужой. Вылезти, опутать щупальцами сначала Плетнева, а затем и всю Москву, всю страну, весь мир. И только от Антона зависела победа.

– Моя фамилия Иванов… Юрий Иванович, – спохватился, наконец, он. – Вы меня не помните?

Молчать дальше было невозможно. Этот загадочный лже-Антон Романович может подумать, что связь прервалась, трубку бросить. А что сказать своему двойнику, Плетнев придумать не успел.

– Если честно, нет.

Храбрый майор Фейк занервничал еще сильнее. Что за Иванов? Должен он его помнить или необязательно? Вдруг они в школе за одной партой сидели? Но это еще полбеды – однокашника не признать. Гораздо хуже, если это коллега или сосед по кабинету. Крайне неловко получается.

– Я из Калининграда, – пояснил московский незнакомец, – вы занимаетесь моим делом. По краже антиквариата. Помните? Извините, что отрываю, подвижки какие-то есть?

Да кто ж его знает?! Хоть отрывай, хоть не отрывай.

– Как что-то появится, я сразу перезвоню, – бойко заверил Вячеслав Андреевич.

– Да, да… Извините, до свидания.

Плетнев положил трубку и призадумался. Может, он что-то не то вспомнил? Может, ему вообще на белом свете места нет? И не Юра он, но и место Плетнева занято. Хоть ложись и помирай. Тоже выход, но тогда вопрос – под чьей фамилией хоронить? Лежать с деревянным крестом и надписью «неизвестный» как-то не хотелось. И вообще не хотелось.

Печальные мысли о бренности бытия прервал вошедший в приемную Васнецов:

– Юра, ой, то есть… Антон, здравствуйте. С кем это вы?

– Сам с собой.

Сам с собой – это прекрасно! Для творческого человека даже вполне допустимо. Но неплохо было бы и с племянницей поговорить. Зачем девочке голову дурить, если эксперимент окончен?

– А с Лерой говорили? Признались, что вспомнили?

– Сергей Геннадьевич, пока нет. И вы, пожалуйста, не говорите. Вообще никому.

– Вас же наверняка ищут. И вы же не собираетесь вечно изображать из себя больного?

Нет, странный он какой-то. Может, преступник? Скрывается? Только криминальной истории Лерочке и не хватало! А не сообщить ли о нем куда следует? А куда, кстати, следует?

Плетнев словно прочитал мысли Лериного дядюшки. Это было нетрудно, любой на месте директора подумал бы то же самое.

– Не собираюсь. Но, пожалуйста, никому пока не слова. Это, Сергей Геннадьевич, и в ваших интересах. Иначе не доделаю пьесу.

Давайте теперь, вейте из Васнецова веревки! Знает ведь, прохвост, на чем сыграть! На самом святом – пьесе! То есть – контракте. То есть – деньгах. Нет, надо племяннице как-то аккуратно намекнуть, чтобы осторожнее была. Что он ее матери скажет, если выяснится, что Лерка с преступником в одном доме живет? А с другой стороны, она девочка взрослая. Васнецову о себе думать надо. Спонсор за новый срыв премьеры разденет до нитки.

Ох, стоит все-таки дачные перспективы рассмотреть. Огурцы, они надежней.

* * *

Дело двигалось к развязке. Уголовное дело. По Пузину-младшему. Не за горами тот час, когда придется направлять его в суд. С одной стороны, справедливо, но с другой – верх наглости. А если осудят, то наглость в кубе. В мировой судебной практике такого прецедента не имелось.

От сих тревожных мыслей Золотова оторвал очередной посетитель. Лесник Коля. Неужели приехал снова на мишку звать? Хватит, спасибо.

– Романыч, – по-простому начал егерь, – мне вообще-то к властям обращаться совсем неправильно. Антагонизм у меня. Но не за себя прошу, веришь? За экологию.

Ах – за экологию. Под это многое объяснить можно. Даже братве не впадлу сказать – к ментам ходил за экологию просить. Только конченый отморозок Колю не поймет.

– Совсем ведь зверь ушел. А причины сам знаешь, я тебе уже говорил. Надо решать вопрос. Срочно решать.

Золотов никаких таких причин не знал. Подразумевалось, наверно, что на охоте об этом разговор был. Но Вячеслав Андреевич тогда, приняв на грудь водочки, с непривычки захмелел и в памяти ничего путного не отложил. Кроме медведя, конечно.

Коля вкратце напомнил. Зверь, по его мнению, абсолютно не выдерживал трех моментов: соседства с химкомбинатом, влияния снующих по небу туда-сюда космических спутников и китайцев. Каким боком помешали зверью жители Поднебесной, Слава при всем своем высшем образовании догадаться не мог, но и переспрашивать не стал. Китайцы так китайцы. Хуже, если бы были североамериканские индейцы. Там просто нет шансов, международная обстановка и так напряжена до предела.

– Ну насчет химкомбината ты можешь не волноваться, – успокоил Золотов, – его как пять лет назад обанкротили, так и стоит. И еще непонятно сколько стоять будет. Экология за это время сама выправится. С китайцами тоже не помогу, это тебе к президенту надо. А вот с космосом – легче легкого!

– Гонишь? – подозрительно прищурился Коля.

– Почему? Отправлю представление в Роскосмос, чтобы над твоим лесом никто не летал. Пусть спутники сторонкой обходят.

Достали все, честное слово! Одна квитанциями трясет, триста рублей вернуть требует. Другой хочет, чтобы обычный майор силой мысли навигационные спутники поворачивал. Да, Антон Романыч, тяжелая у тебя служба!

– Ну не гони, – недоверчиво протянул Николай, – так они тебя и испугались!

Молодец! Сам догадался. Даже объяснять ничего не пришлось.

– А зачем тогда пришел?

Егерь Коля замялся. Для него ментяру вокруг пальца обвести – дело привычное. В его окружении вполне почетное. Но этот, московский, вроде ничего мужик. Прикидывается только дурачком, а на самом деле тертый. Не зря о нем весь город говорит. И вроде бы даже с понятием.

– Ну… Если честно – для блезиру больше, – признался егерь, покаянно тряся головой, обнажая в улыбке фиксы белого металла. – Мне в город по личным делам надо было, а как перед Машкой оправдаться? Она меня к лосихам уже ревнует. Не сомневайся, и сюда придет проверять. Ты уж подтверди при случае, что посещал.

– Ладно, – улыбнулся Слава.

Надо же, оказывается, и на таких серьезных товарищей находится управа в лице жены. Кто бы мог подумать? Золотов всегда полагал, что об него бабы по привычке ноги вытирают в силу мягкости характера и некоторой щуплости натуры. А оказывается, и у Коли дома аналогичная история. Этого Колю в лесу встретишь – последнее отдашь. Зубные протезы вынешь, платочком оботрешь и протянешь. И не подумаешь, что есть в лесу зверь страшнее Коли – Маша.

– Бывай тогда, благодарствую, – Коля обернулся от двери и оскалился в ответ.

В дверях Николай столкнулся с очередным визитером. Полной Колиной противоположностью. В темном костюме, с портфелем, прической а-ля Федор Бондарчук. Очень строгий на вид гражданин. И зубы свои. Он посторонился, пропуская егеря, прикрыл за собой дверь и поздоровался.

Золотов, глядя на него, прикидывал размер проблемы визитера. Ясно, что из-за трехсот рублей такой разбираться не пойдет. Но на первый взгляд вменяемый, значит, и поворота рек вспять требовать не станет. Должно быть, что-нибудь по бизнесу. Наверно, городской голова ущемляет, развернуться не дает.

Внезапно перед глазами Золотова мелькнуло удостоверение.

– ФСБ, майор Некрасов, – пояснил собственную принадлежность к ведомству тот, которого Золотов принял за просителя.

Ну вот, собственно, и конец истории. Дальше совсем другая начнется. Эх, Славик, чего ждал, спрашивается? Столько времени у тебя имелось, чтобы преспокойно ноги сделать из этого проклятого Великозельска. Надо было сообразить, еще когда на охоте подстрелили! Чем тебе не откровенный звоночек сверху – подпалили зад, все как в поговорке! Давно бы в Москву вернулся, старые связи поднял, новую работу нашел. А теперь что? Вместо квартиры будешь иметь шконку, вместо машины – автозак.

Ладно, подожди паниковать. Вполне возможно, он по общим служебным делам пожаловал, как коллега. Например, по поводу исчезнувшего бесследно вице-мэра. До сих пор ведь проносило, может, и в этот раз пронесет? Есть же у Славы ангел-хранитель, кроме липового удостоверения? Золотов постарался взять себя в руки, почти без волнения указал опасному визитеру на стул.

– А ваше удостоверение можно? – спокойно поинтересовался Некрасов.

– В гостинице оставил… в пиджаке.

– Опасно такие документы забывать, – наставительно заметил «коллега», – украсть могут. Ну да ладно, поверю на слово.

С этими словами Некрасов полез в портфель, достал тонкую папку:

– Я хотел вам дело одно показать. Возможно, заинтересует.

Золотов расслабленно выдохнул. Ну точно! На очередного проворовавшегося материальчик притащил. Так и хотелось сказать: послушай, «коллега», а сам поработать не пробовал? Что вы все на Антона Романыча надеетесь?!

Похоже, что ангел-хранитель в эту минуту отвлекся от своих прямых обязанностей. То ли в преферанс играл, то ли кого-то другого охранял – подхалтуривал. Раскрыв протянутую папку, Слава увидал на первой странице собственную фотографию из паспорта с надписью под ней: «Золотов Вячеслав Андреевич». Это вообще была не папка, а своеобразное портфолио. Золотов разглядывал и постепенно менялся в лице. Вот фото здания районной администрации, где до недавнего времени у Славы был теплый и уютный кабинет. Вот Слава стоит в компании Макса Овалова на крыльце той самой администрации. Вот в ресторане за изысканно накрытым столом обнимает не менее изысканную Жанну. А это уже местные, великозельские снимки пошли. Золотов в машине целуется с Настей. Дальше смотреть – никакого резона. Золотов поднял на Некрасова потухшие глаза. Отпираться более чем бессмысленно. Что ж, неплохо работает ФСБ в глубинке!

– Ну, здравствуй, Вячеслав Андреевич, – таким тоном в кино обычно приветствуют разведчиков, вернувшихся после многолетней работы под прикрытием. – А форма тебе идет…

* * *

Обедать Плетнев решил в домашней обстановке, а не в театральном буфете. Заодно и обсудить дальнейшие действия. За завтраком они упорно делали вид, что прошлым вечером ничего не произошло. Вели себя за столом как дворянская семья из патриархального романа. Будь добра, передай сахар. Пожалуйста. Сейчас капнешь, возьми салфетку.

Лера боялась, что если напомнить ему про вчерашнее, то он встанет и уйдет. Известно ведь, утро вечера мудренее. Плетнев опасался ляпнуть лишнее, чтобы она не догадалась, что он все вспомнил.

Но и тянуть было нельзя. Приканчивая вкуснейшую котлету, глава семьи потребовал, чтобы Лера перевезла от Козырева свои вещи:

– Я репетицию закончу и вместе съездим. А то мало ли что…

Лера пыталась сказать, что она сама прекрасно съездит. Ключи у нее есть, а Саша до девяти на работе. Но Плетнев с удовольствием играл роль мужа и не позволил ей ехать одной, велел дождаться. Лера тоже свою партию – любящей и понимающей жены – вела прилежно, поэтому спорить не стала. И ей впервые нравилась эта роль. По-настоящему.

В шесть съездили, сложили, погрузили в такси. Не так и много. Всего несколько коробок.

– Вот и все мое богатство.

– Ничего, у меня еще меньше, – подбодрил Антон, – кстати, а откуда вообще у меня вещи? Сама покупала?

– Да, в секонд-хенде, – виновато призналась она, – там недорого и вид ношеный. Иначе как объяснить, почему все новое?

Плетнев оглядел себя и заверил, что ему нравится. Ему действительно понравилось. Все вещи из его нынешнего гардероба были неброскими, но качественными. Классическими. Ирка любила покупать такие, чтобы в глаза бросались. Например, пиджак голубого цвета – ее приобретение. Воспоминание о потерянном пиджаке с бриллиантами испортило настроение бесповоротно. То есть пиджак было вообще не жалко, но вот камни… За них предстояло ответить. Еще одна веская причина не «вспоминать», кто он на самом деле.

Лера это заметила и отнесла на свой счет – решила, что ему неприятно в секонд-хенде ходить. Начала извиняться и оправдываться.

– С ума сошла? – Плетнев привлек ее к себе и от души чмокнул. – Говорю же, нравится. Я сегодня аванс получил. Давай в субботу шопинг устроим…

– Аванс? А ты что, собираешься доделать спектакль?

Она на такое даже не надеялась. Максимум день-два, а потом все равно уйдет. Он теперь обязан все вспомнить, Козырев дал ощутимый пинок его хрупкой психике.

– Конечно. Договор есть договор, да и дядю твоего подставлять не хочется.

В такси молчали. Иначе водитель решил бы, что везет психов. Приехали, выгрузили коробки.

– Так, ты стой здесь и карауль, а я буду таскать, – предложил Антон Романович.

– Да кому они нужны? – Лера ловко подхватила самую маленькую коробку и пошла вперед. Ей хотелось прыгать от радости, что он решил остаться до премьеры. Хотя бы до премьеры, а там видно будет.

Они остановились на лестнице, чтобы передохнуть.

– Саша в нашем институте был, нажаловался. Завтра назначена переаттестация. Будут профпригодность проверять. Точнее – профнепригодность, потому что, скорее всего, признают непригодной. Я ведь не смогла вернуть тебе память.

– И что дальше?

– Лишат права заниматься врачебной деятельностью пока не пересдам. Но пересдать гораздо труднее. Так что не исключено – насовсем. Особенно если Саша простимулирует. – Лера постаралась придать дрогнувшему голосу максимум оптимизма: – Ничего страшного, без работы не останусь. Преподавать пойду на кафедру или петь песни в переход.

* * *

– Ну и что ты тут делаешь? – Некрасов взглядом профессионального чекиста окинул кабинет.

Золотов и не собирался отвечать. Не мог. Язык прилип к нёбу. Да и нечего. Всё, приехали…

Вроде бы теоретически Слава был готов к подобному плачевному исходу, но практика оказалась куда менее приятной. В голове заметались мысли одна другой романтичней. Сколько лет он получит? И где будет сидеть – в обычной зоне или специальной, ментовской? И придет ли на свидание Настя? Принесет ли дачку-передачку?

Некрасов все эти мысли прочитал. Умел он читать по лицам. Подошел ко входной двери и закрыл кабинет изнутри на ключ. Золотову показалось, что оглушительно лязгнул замок тюремной камеры. Затем чекист подсел к столу, извлек из портфеля папку:

– Не желаете взглянуть?

Вячеслав Андреевич не желал. Что там «взглядывать»? Но пришлось.

Фото из его настоящей жизни. Он и Овалов, он и Жанна. Он и кабриолет. Ксерокопия из паспортного стола, выписки из бухгалтерии… Белой бухгалтерии.

– Приятно познакомиться, Вячеслав Андреевич. А форма тебе идет. Великовата, правда, немного. Вернее, много. Но это еще не всё…

Рука Некрасова снова полезла в потертый портфель.

Нет. Это всё… Довесок из их с Максом московских подвигов.

Не угадал.

Рука достала бутылку. Можжевеловой водки. Потом пластиковые стаканчики и банку с маринованными огурцами индийского производства.

Эстет Золотов в прежней, московской жизни всегда издевался над этим стандартным джентльменским набором, помещающимся в портфель. И даже предполагал, что портфели некоторые выбирают исходя из того, поместится ли в него водка с огурцами. Сам Золотов ходил на службу с тонким и манерным кожаным кейсом, потому что возлияниям предавался не на службе, а где положено – в ресторане. И заказывал там недешевое французское красное вино. Но в эту минуту Золотову показалось, что теплая водка из портфеля, да из пластикового стакана, да под индийский корнишон – самое оно. Что лучше-то может быть? Потому что, сажая в тюрьму, выпить и закусить не предлагают.

Через некоторое время оба сняли и повесили на спинки стульев пиджаки, распустили узлы галстуков, в легком подпитии растеклись по стульям. Когда звонил местный телефон, Золотов с Некрасовым по очереди поднимали трубку и сразу клали обратно на рычаг. В конце концов Вячеслав Андреевич просто отключил все телефоны. Недоступен он временно.

– Ты правда в органы хотел после университета? – чокаясь со Славой, спросил Некрасов и пальцем подцепил из банки огурец.

– Хотел, – нетвердо кивнул головой собутыльник и следующим запустил руку в банку.

– И че? Не взяли?

Золотов вспомнил подробности старой истории и мрачно кивнул. Да уж, не поняли молодого Славу. Был он в ту незабвенную пору зеленым практикантом, казалось, вся жизнь впереди и море по колено. Действительно мечтал остаться и продолжить благородное дело борьбы с преступностью.

– Против системы пошел. Молчать не мог, – пьяным голосом с надрывом пожаловался он, опрокинул в себя водку и хрустнул индийским огурцом. Уксуса в нем было столько, что логичней поступать наоборот – огурец водкой запивать.

Некрасов свой хлеб не зря ел, с подробностями давней истории, случившейся с Золотовым по молодости и неопытности, успел ознакомиться.

– Да… – с пониманием кивнул он, – всяко против системы идти придется, когда четыре уголовных дела потеряешь. А если шеф застукает в кабинете с собственной дочерью на столе, то и правду заговоришь…

Что скажешь, так все и было. Между прочим, дела утерялись как раз по причине головокружения от прелестей нимфы, имеющей в папеньках Славиного начальника. Нимфа, уходя из кабинета после довольно приятного времяпровождения, прихватила пакет с делами вместо своего, с ксерокопией фолианта по хиромантии. И забыла в такси. Слава, между прочим, подругу-хиромантку папаше не сдал, всю вину на себя принял. Возможно, именно с этого момента и пошло, что женщины Золотовым беззастенчиво пользовались.

– Ну или так, – смущенно признал Слава, не в силах отпираться, – только не четыре, а три.

– Четыре, четыре, – со знанием дела подтвердил Некрасов, запуская руку в банку, – народ сквозь пальцы не обманешь…

– Вокруг.

– Что – вокруг?

– Вокруг пальца.

– Без разницы.

Чекист взял со стола бутылку с водкой, посмотрел на просвет. Грамотно посидели, осталось ровно на один раз. По-братски разлил остатки, выудил последний огурец и щедро протянул Золотову.

– И дальше что? Ты что, реально думаешь довести всё это до суда? – Толерантный к алкоголю чекист выдал главный вопрос.

Золотов, отличающийся низкой культурой питья крепких и крепленых спиртных напитков, пьяно пожал плечами, эгоистично забирая последний корнишон.

– Не знаю… Как получится… – Он прицелился огурцом, словно пистолетом.

Выпил, похрустел, навел резкость на собеседника. Некрасов наблюдал за ним с видом льва, играющего с кроликом.

– Сбежать никогда не поздно… – Вячеслав Андреевич еще раз взглянул на визитера и осознал: поздно! – Было… Что? Собираться мне?

Вот ведь несгибаемый народец служит в ФСБ. Пьют с тобой на равных, из одной банки закусывают, а потом как будто на светофоре красный загорается. Стоп! Концерт окончен, пожалуйте с вещами на выход.

Но Некрасов жестом пресек сдачу боевых позиций. Легким движением руки усадил обратно на стул. Пошелестел в портфеле, выудил на свет божий новенькую папку с кальсонными тесемками. Такие тесемки в детстве болтались из-под брюк Славиного деда. Папку через стол протянул Золотову, решившему что это второй том его собственного досье. Ничего себе, наворотил в чужом городе!

С протяжным вздохом майор Фейк дернул за тесемку. Вопреки ожиданиям, там оказались бумаги, не имеющие к нему никакого отношения. На вопросительный и не очень трезвый взгляд Некрасов холодно пояснил:

– Славные страницы из жизни нашего городка. Вернее, его командиров. Все подлинное, хоть завтра в работу.

– А… зачем это мне? Теперь…

Для того чтобы осознал напоследок – здесь копай не копай, все равно ничего не изменишь? Великозельск – город заколдованный. Как, впрочем, множество городков вдали от пристального взгляда первого лица: где посадки? Так было, есть и будет. Один Золотов ничего не изменит. Даже если дать ему точку опоры, Землю не перевернет. И две точки, и три.

Некрасов не ответил. Должно быть, думал о том же самом. Или о другом.

– Слушай, Антон, – в его голосе явно послышались просительные нотки, – вернее, Вячеслав… Я не понимаю, зачем ты это делаешь, но, пожалуйста… Додави их! Хоть ты, раз больше некому. Не могу уже смотреть, правда. Всё же подмяли, весь город изгадили. А это мой город, я тут родился…

Он с тоской поглядел на пустую водочную бутылку, накатить хотелось чрезвычайно сильно. Эх, не рассчитал, мало взял!

– У меня мать до сих пор здесь живет. Тоже льготница. Годами по аптекам бесполезными рецептами трясет…

– А сами что ж? – рассеянно спросил Золотов, не смея поверить в реальность происходящего.

Хотелось ущипнуть себя за руку, чтобы проснуться. Если бы вдруг встал вопрос – а где проснуться желаете, Вячеслав Андреевич? – он затруднился бы с ответом. В прежнюю жизнь, где алчная красавица Жанна и личный кабинет в администрации, отчего-то совершенно не хотелось.

Действительно, что же сами? От злости на своевременность вопроса Некрасов в очередной раз покосился на пустую бутылку, а потом схватил со стола огуречную банку и жадно хлебнул зеленоватого рассола. Оказывается, уксус иногда действует не хуже вытрезвителя. В голове прояснилось.

– Сами! Да это ведь дальше начальника местного следствия не пойдет! Почему? Всем дальше жить здесь нужно, поэтому никто и не пытается. Между прочим, мне тоже не поздоровится… У Маруси везде свое щупальце!

– Какой Маруси?

– Какого… Марусова нашего любимого так за глаза называют. Не знал?

– Но это же нереально! – с отчаянием висельника возразил Золотов. – Сам говоришь – щупальца! Ладно, младшего Пузина и его пристяжь можно арестовать, но мэра с Ланцовым…

– Старший Пузин уже сбежал. И остальные побегут, вот увидишь! Как крысы. Когда поймут, что шутки кончились. А они уже засуетились, поняли, что задницу припекло. Очень сильно засуетились. Уж мне-то поверь, я точно знаю.

Тут уж и Слава пожалел, что водка закончилась. Ничего себе, шуточки! Но, в отличие от Некрасова, рассол пить не стал. Только издал тихий протяжный стон, который – как утверждается – издавна зовется на Руси песней.

– Давай, Слава, – пообещал Некрасов, – я, как могу, прикрою. Не дрейфь.

Майор Фейк пребывал в полнейшей прострации. Как ни прискорбно, но все подводило его к тому, чтобы окончательно стать порядочным человеком. Что по нынешним временам не очень практично.

Стараясь немного разрядить ситуацию, чекист пьяно икнул и рассмеялся:

– Дел только не теряй больше!

* * *

На следующий день «Юрий Иванович» закончил репетицию непривычно рано. Вымотанные актеры упали на сцену со словами «Аллилуйя». А все потому, что режиссеру требовалось в Институт мозга. Так и объяснил коллективу, врать не стал. Народ отнесся с пониманием – голову беречь надо, спора нет. Тем более что новый режиссер – мужик все-таки классный, пусть и строгий.

На заседание аттестационной комиссии он немного опоздал. Тихо приоткрыл дверь, оценил оперативную обстановку. За длинным столом расположились участники экзекуции – две дородные дамы и трое мужчин под предводительством какого-то ветхозаветного старика, напоминающего всероссийского старосту Калинина. Плетнев вспомнил: Лера говорила, что последняя ее надежда на этого древнего профессора – научного руководителя. Словно на скамье подсудимых, перед ними сидела Лера.

– Валерия Львовна, – въедливо докапывался очкастый педант, похожий на молодого наркома Берию, – то, что вы пытаетесь здесь доказать, доказывать не имеет смысла. Всё это и так известно. Вы нам объясните, в чем состоит уникальность вашего метода?

– Я же объяснила. Речь идет, прежде всего, о реабилитации. Есть понятие – направленный взрыв. Мой метод – это направленный стресс.

– Хм, а вы уверены, что ваш так называемый взрыв не убьет пациента окончательно? – напирал молодой Берия.

– Не уверена, – с вызовом ответила обвиняемая, – но пока не убивал. Наоборот. Возвращал к жизни. К нормальной жизни.

Вдоль стола прошел возмущенный ропот, который пресек седовласый профессор:

– Данные довольно любопытны, – напомнил он присутствующим, – ко всем пациентам, кроме последнего, память вернулась.

– Любопытны? – взвилась на стуле одна из дам. – Да вы понимаете, что говорите? Это же Средневековье какое-то! Получается, чтобы к человеку вернулась память, достаточно столкнуть его с моста! Тоже стресс! Люди же не мыши, чтобы на них подобные опыты ставить!..

Она, казалось, могла верещать бесконечно. Ей бы в оперном театре арии петь колоратурным сопрано. Похоже, присутствующие тоже с трудом переносили визгливую даму, поэтому Берия бесцеремонно ее перебил:

– А кстати, что с последним пациентом?

Плетнев с трудом удерживался, чтобы не зайти в аудиторию и не разъяснить присутствующим суть метода простым и доходчивым языком, которым виртуозно владеют простые россияне и жители ближнего зарубежья. Разъяснить, а потом взять Леру за руку и увести домой. Пусть отстраняют от работы, подумаешь горе! Он и сам не без мозгов, прокормит и пропоит, в смысле напоит. Останавливало его только осознание того факта, что разбираемый на составляющие диковинный метод – слишком дорогая для Леры вещь.

– Там… особый случай, – туманно заметила «подсудимая».

– И в чем его особенность? – не отставал въедливый Лаврентий Павлович.

Плетнев, окрыленный известием о том, что он «особый», ждать больше не мог и решительно шагнул в аудиторию. Дверь громко скрипнула, присутствующие, как по команде, обернулись.

– Здрасте…

Научные мужи и тетки выпучили из-под очков глаза, принялись разглядывать вошедшего, как экспонат в Кунсткамере. Лера на стуле окончательно растерялась.

– А вы кто? – негромко полюбопытствовал меланхоличный престарелый Пьеро в огромном белом халате с длиннющими рукавами.

– Я… больной. Вернее, уже здоровый… Я – тот самый особый случай.

– Да, это тот самый. Последний, – подтвердил всероссийский староста, однажды видевший Антона в самом начале лечения. – Здравствуйте.

– И что вы хотели, молодой человек? – с неудовольствием поинтересовался Берия.

– Я пришел сказать… Что всё вспомнил.

Участники экзекуции недоверчиво переглянулись. Уж слишком происходящее попахивало дурной режиссурой.

– А вы действительно теряли память?

– Да. Меня ударили по голове в ресторане, отвезли в больницу. Есть подтверждающие документы.

– Это правда, – авторитетно затряс бородой Лерин научный руководитель. Он был единственным, кто верил в свою подопечную.

– Ну допустим. И что вы вспомнили?

– Я пришел в ресторан, чтобы встретиться по делу. Зацепился там с одним. Вышли поговорить. Он ударил меня по лицу. Я упал и потерял сознание. Очнулся в палате. Ничего не помнил. Потом пришла Валерия Львовна, представилась женой и забрала к себе. Сегодня я все вспомнил.

Антон искренне полагал, что обстоятельным рассказом помогает общему делу. Но собравшиеся так не считали. Молодой Берия снял круглые очки с толстыми стеклами, поелозил пальцем по мясистой переносице и водрузил их обратно.

– Надо же, как просто, – иронично заметил он.

– Не, ну я еще таблетки пил, – растерялся Антон, осознавая, что своим появлением ситуацию нисколько не улучшил.

Визгливая дама смерила Плетнева уничижительным взглядом и вновь затянула арию. Теперь уже в адрес мнимого больного:

– Молодой человек, не делайте из нас идиотов… Скажите честно, вы ведь знали Валерию Львовну раньше? У меня есть острое подозрение, что вы всё это разыграли. Причем довольно плохо.

– Хорош розыгрыш, – мрачно возразил разозленный Плетнев, – два дня без сознания под капельницами. И череп пробитый. Вы сами на такой согласились бы?

Он подошел ближе и продемонстрировал присутствующим затянувшийся шрам на голове.

Член комиссии в халате-парашюте, которому уже было совершенно невмоготу, так курить хотелось, – взял инициативу в свои руки:

– И кто же вы?

– Моя фамилия Плетнев. Антон Романович. Я из Калининграда. Поступал в театральный, но не поступил. Закончил юрфак. Сейчас майор юстиции. Следственный комитет. В Москве находился в служебной командировке. Документы украли в «скорой» вместе с одеждой…

Присутствующие в очередной раз переглянулись. Рассказывал парень складно. Да и мало кому в голову придет просто так прикидываться майором Следственного комитета. Такими вещами обычно не шутят. Когда хотят соврать, что-нибудь попроще придумывают.

– И именно сегодня вы это вспомнили? – уточнил дедушка Калинин, в задумчивости накручивая на палец бороденку.

– Да, именно сегодня, – Антон настаивал на своем.

– Жаль! Жаль, что вы не поступили в театральный! – возмущенно закричала несостоявшемуся актеру несостоявшаяся певица, и ближайший сосед счел разумным отодвинуться, чтобы не оглохнуть. – Валерия Львовна, как же вам не совестно?

Лера молчала и таращилась на Антона, словно не Антон он был, а Филипп Киркоров с ангельскими крылышками. И в данную минуту ее меньше всего интересовал вердикт ученого собрания. И даже собственный метод отошел на второй план. На повестке стоял более актуальный вопрос: уйдет или не уйдет теперь ее «Юрочка»? По всему выходило, что должен уйти, раз все вспомнил. Как за пациента она, разумеется, за него рада: вспомнил человек, теперь к старой жизни вернется, в семью, в дом родной. Это вполне можно назвать победой ее авторской методики. Но что теперь? Она же… Как она без него?

– Погодите, – вступил в разговор один из членов комиссии, все время до этого от скуки читавший новости на планшете, – я здесь нашел кое-что…

Он единственный сообразил набрать в поисковике фамилию Плетнева. Когда загорелась новостная ссылка, с чувством зачитал присутствующим, как отцы провинциального городишки подались в бега после приезда представителя Следственного комитета Антона Плетнева.

– …что такого особенного сделал обычный майор юстиции? Какой компромат нашел? И главный вопрос – что будет дальше? Мы попытались выяснить у самого Плетнева, но он от комментариев отказался, – с пафосом читал любитель Интернета.

– Может, у него еще и мания величия? – негромко предположила певица.

– Как-то странно выходит, – заметил обладатель планшета, – Плетнев Антон Романович находится сейчас в городе Великозельске. И он очень популярная там личность. Вы как-то можете это объяснить?

Планшет со статьей он пододвинул через стол ближе к больному, так сказать предъявил вещественное доказательство.

Пришлось объяснять, что действительно туда собирался, но не доехал как раз по причине травмы. Наверно, другого отправили, а в пресс-службе путаница возникла. Так случается иногда. И если члены комиссии не верят, то можно позвонить в Калининград начальству или в дежурную часть – они опишут коллегу по приметам. Тогда сразу подтвердят, что Плетнев самый настоящий.

– У вас семья есть? – не сдавалась «певица». Ей давно спалось и виделось, как выскочка Ивлева из института вылетает. Ишь, без году неделя как диплом получила, а уже собственный метод выдумала! Другие по многу лет, по крохам, по маленькой статейке в год… Этой нахалке с пациентами везет! Надо узнать, как она их отбирает, – наверняка берет лишь тех, кто изначально что-то помнит. А всем говорит, что абсолютная амнезия.

– Родители умерли в детстве… Моем детстве.

– Понятно что не в своем… А жена, дети?

– Я давно в разводе, – соврал Плетнев, бросив быстрый взгляд на Леру.

Решил пока помалкивать насчет семейного положения. Хорошо, что паспорта со штампом нет, вместе с алмазами сперли. Да и с Ирочкой встречаться не очень хотелось. Чревато тяжкими телесными увечьями.

– Вы давайте, давайте, звоните на службу. Я продиктую номер. Пусть меня опишут.

Молодой Берия уже взялся за ручку, но тут начала категорически возражать вторая женщина из комиссии, до этого времени не проявлявшая никакого интереса к происходящему:

– Вот еще новости! Звоните! Это же в Калининград надо звонить, по межгороду. Да у нас на кафедре междугородние звонки наперед на месяц расписаны и лимит пять минут! Я в Саратов только на следующей неделе записана и, заметьте, по важному делу, а не с такой ерундой. За чей счет звонок?

Члены комиссии замялись. На кафедре действительно с межгородом было сложно, хозяйственники постоянно счетами трясли и грозились за перерасход из зарплаты вычитать. И со своего мобильного никто звонить не хотел – при их-то научной зарплате! Решили поверить больному на слово, дешевле обойдется. Если и приврала чуток Валерия Львовна – ничего страшного, все так делают. Когда для статистики нужно, то всегда факты за уши притягиваются.

Но неумолимый Плетнев заставил профессора раскошелиться на роуминг. Члены комиссии дружно поддержали предложение больного – у профессора зарплата выше, пусть и звонит.

Позвонил. Там подтвердили. Внешность описали. Переаттестация закончена. Годна. Оба свободны.

В коридоре Лера не визжала от радости, не прыгала на шею Плетневу и не кричала здравицы в честь возвращения памяти. По двум причинам. Конечно, она поняла, что память к пациенту вернулась не сегодня, а значит, он по какой-то причине парил ей мозги. А второе… Он сегодня же уйдет от нее. Чего ужасно не хотелось, несмотря на его обман.

На улице пациент задал вполне уместный вопрос:

– А какой я у тебя по счету?

Это его чрезвычайно интересовало. Даже не столько его порядковый номер в эксперименте, сколько соотношение женщин и мужчин. Вдруг она всем мужикам женой представлялась? Плетнев раньше всегда думал, что чувство ревности ему по определению чуждо. Зря думал. Оказывается, не чуждо.

– Четвертый. До тебя были две женщины и пенсионер.

– А пенсионеру ты кем представлялась?

– Внучкой. Но недолго, он быстрее всех вспомнил, хоть и склерозом страдал. Стоило заикнуться про наследство…

Тогда ладно, если две тетки и старик. При условии, что она не обманывает, конечно. Но, если и обманывает, все равно лучше верить. Вера творит чудеса.

– Ого! Да твой метод, похоже, работает.

Плетневу казалось раньше, что умные научные сотрудницы обязательно старые и страшные, вроде той, которая в комиссии сидела и все время визжала. А Лерочка очень хорошенькая, особенно дома, когда волосы распускает и из душа выходит в банном халате.

Она же вернулась к более актуальной тематике, не дававшей покоя:

– Антон, ты ведь не сегодня все вспомнил? – Это было скорее утверждение, чем вопрос.

Он двусмысленно пожал плечами. Не хотелось признаваться, что он ее обманул, аки дурочку.

– Да, не сегодня… Извини.

– И почему не сказал?

Плетнев остановился, приобнял за плечики и, глядя в печальные глаза, негромко произнес:

– Все бы закончилось.

– И что?

– А я не хочу туда возвращаться.

– В Калининград?

– При чем здесь Калининград? В прошлую жизнь. Обратно. Совсем не хочу.

Он не лукавил. И дело даже не в алмазах. Если б их не существовало, все равно бы не хотел.

У Леры чуть отлегло. С таким настроем он сегодня точно не уедет. Но радоваться тоже рано. Мало ли почему не хочет домой? Может, у него там серьезные проблемы. Не надо забывать, что по голове бьют не от хорошей жизни.

– И что будешь делать? – Она постаралась спросить равнодушно, как бы из спортивного интереса. Если он все же уедет, надо сделать вид, что ей безразлично. Попросить звонить и на Новый год открытку прислать.

– Не знаю… Надо пьесу закончить…

– А как же твоя жена? Ты же соврал насчет развода?

– Не волнуйся… Разведусь, – вынес вердикт своему браку Антон. Была без радости любовь – разлука будет без печали!

Он прижал Валерию к себе, и в обнимку они пошли к метро.

* * *

Виталий Иванович Марусов – человек, которому государство вверило ключи от города Великозельска, склонился над картой театра военных действий. Карта представляла собой схему связей – кружочки, линии, стрелки… В глазах рябило, красное с зеленым путалось. Виделось невозможное: будто начальник великозельского вокзала стоит в иерархии выше директора ФСБ Ивана Ивановича Лосева.

Виталий потер кулаками покрасневшие глаза – накануне слишком рьяно снимал стресс, а утром перепутал глазные капли со спреем от насморка. Все из-за проклятого ящика – рекламируют лекарства без меры, поневоле перепутаешь. Будто рекламировать больше нечего! Хотя, действительно, нечего.

Иван Михайлович Ланцов, первый вассал, в схему не смотрел, он и так знал ее наизусть. Просто стоял, чуть склонившись и положив правую руку на живот.

– Из ФСБ отзвонились по Плетневу. Плохо дело.

– Что?!!

Купидон отлично знал шефа – пьет, значит, любит… В том смысле, что дело действительно плохо.

– Компромата на него никакого. Одна мелочь – выговорешник за волокиту да выпивка на рабочем месте. Даже в личной жизни у мерзавца порядок – одна жена, любовниц не держит. Номер обыскали – пусто!

Марусову трудно было понять подобное. Отсутствие компромата. Ладно, на работе все чисто – бывает, особенно если дурака валяешь. Но чтобы молодой мужик по бабам не ходил? Эх, ему бы сейчас его годы, вот бы оторвался! Дебил этот Плетнев! Счастья своего не ценит. Оглянуться не успеет – одышка, лишний вес, стенокардия. Плюс импотенция от постоянного нервного перенапряжения. И на хрена, спрашивается, такая мэрская жизнь?

В голове у Виталий Ивановича что-то напряглось после вечернего возлияния, и большой железный шар покатился по мозговому веществу от правого уха к левому. Уж не инсульт ли в двери стучится костлявою рукой? Того и гляди, прямо в кресле паралич разобьет. Не пора ли на покой? Только кому план-схему передать? Не Ланцову же. И не Пузину.

– Но вот по заказчику… А я ведь чувствовал, чувствовал…

Марусов наклонился над схемой и ткнул пальцем в область, обведенную в квадратик с зубцами, явно похожими на кремлевские. Внутри квадратика было два слова. «Сан Саныч».

– Вот, Ваня, откуда ветер дует. Больше не от кого! Все-таки бензин. Лекарства – это так, повод. Детонатор. Сработает, а потом понесется коза по кочкам…

– Это точно?

Иван Михайлович заметно приуныл. Если все, как говорит пахан, верно, то пора лыжи навострять. Или на опережение играть. Ланцов только с виду недалекий, а на самом деле очень далекий. В смысле – знает про всех столько, что Википедия отдыхает.

– Точно. Толковый человек выяснял. В Москву слетал, с кем надо пообщался, – ворчливо ответил Марусов, наивно полагая, что уж кандидатуре Лосева можно доверять.

Ему не нравилось, что Ланцов переспрашивает. Прежде такого не случалось, только в рот смотрел и головой кивал, словно китайский болван. Почувствовал, как под шефом палуба закачалась? Первый ведь побежит с корабля, крысеныш! Хотя нет, самой жирной и быстрой крысой оказался Пузин. Сообразил, хитрожоп, вовремя активы за бугор вывести. А Марусов все на родине сосредоточил. Потому что патриот, любит он Россию-мать. Теперь если бежать, то все бросить придется.

– Точно, Ваня. Бригаду уже готовят. Да мне ведь намекали оттуда, – толстый палец мэра с обкусанным в раздумье ногтем проткнул воздух, устремившись к небесам, – не жирный ли у меня кусок? Сволочи все! Я что, для себя?! Я ж, Вань, для города! Ну сам знаешь. Всё для людей! Цены держу ниже среднероссийских! А чужой придет, дай волю, так бензин золотым будет!

Ну, конечно, благодетель газолиновый! Цену он держит, Атлант Великозельский! Да весь город знает, что на мэрских заправках сначала недольют, а потом обсчитают. Сидит на бензине жаба, двоюродная свояченица Марусова, – замок рыцарский себе забабахала. Никого, зараза, не боится, на прошлой неделе Ланцова обсчитала. И не пожалуешься!

– Подождите, Виталий Иванович. Вообще-то, Плетнева к нам Лузан отправил. В смысле – послал.

– Ага! Дурень ты, Ваня! Лузан в Лефортово отдыхает. Чувствовал, что под колпаком, не стал рисковать. Дьявол! – Марусов изо всех сил хрястнул кулаком по схеме.

Попал прямиком в «Сан Саныча» и с испугом покосился на собственного зама. Как-то он неосторожно! Сделал витиеватый жест, словно смахнул пыль с секретной схемы.

– Самое поганое, не знаешь теперь к кому за помощью обратиться. Везде подставить могут. Что делать будем, Ваня?

Добавил душевности в голос, на одну доску с собой поставил, чтобы Купидон преждевременно не драпанул во вражеский лагерь. В том, что это рано или поздно случится, Марусов практически не сомневался. Сам так же поступил бы на его месте. Никому, никому нельзя верить!

Ланцов наморщил лоб, изображая недюжинную работу мысли, и, как гроссмейстер, выдал домашнюю заготовку:

– Есть вариант. Скоро выборы. Начнутся повальные происки политических врагов. Вы бы выступили с какой-нибудь оппозиционной инициативой…

– Рехнулся?! Где я и где оппозиция?! – Марусов принялся буравить зама покрасневшими от «Глазолина» глазами, – я ж государственник до мозга костей! А оно же меня и…

– Это вы напрасно, – Ланцов приосанился, изображая незаслуженную обиду, – сами подумайте, поднимется шум. Как следствие – приедет бригада. И это уже будет называться травля оппозиции. А травля оппозиции – это совсем другая история! Это политика!

Ланцов по примеру шефа поднял указательный палец, устремив его в небо. Если там, на небе, кто-то есть, ему, наверно, надоело, что в него пальцем тычут по всяким пустякам.

– Да какая политика?!

– И тем не менее. Лучше делать, чем сидеть и ждать, – Ланцов умело тянул осла к пропасти, дразня морковкой.

– Что конкретно предлагаешь?

Тут Купидон выдал гениальный план, направленный больше на свержение мэра, чем на его поддержку:

– Предлагаю для начала провести в городе гей-парад, плавно переходящий в митинг. Такой оппозиционный митинг с поджиганием покрышек. Это сейчас очень популярный тренд! И вы в балаклаве на баррикадах…

Осел замер как вкопанный, не дойдя до края пропасти. Свят-свят!!!

– Блин, Иван! Не до шуток мне!

– Хорошо, хорошо. Для начала дайте пару интервью о внешних врагах. Беспроигрышный вариант. Текст подготовим.

– Готовь, – согласился Марусов.

И заодно приказал уволить свояченицу Лузана, которую сам на хлебное место пристроил. Нечего рублевые должности занимать без толку, пусть в ларек газетами торговать идет.

* * *

Московские члены «алмазной мафии», как звали их в народе, сидели в джипе у входа в гостиницу и терпеливо ждали, когда соблаговолит спуститься представитель калининградского филиала по фамилии Деризубов. Членов было двое – Лютый и Кадкин. Лютый – тоже фамилия. Василий Петрович Лютый. Древний род, идущий со времен опричнины, если верить Википедии. Есть чем гордиться. Кадкину же с родословной повезло меньше – из разночинцев он голодраных. Впрочем, это не имеет к делу никакого отношения. Так, для справки. Разумеется, ни тот ни другой не входили в руководство алмазной организации, но искать беглеца поручили им, как провалившим транзитную операцию. Несправедливо. Мент калининградский накосячил, а они расхлебывают.

Первым из отеля вышел Паша Гудков, поднял голову вверх, поглядел на солнце. Светило не оправдало его ожиданий, Гудков недовольно поморщился и сел в джип рядом с водителем, мрачно буркнув: «Привет».

– Привет, – отозвался за обоих потомок опричника, – а где остальные?

– Кровать заправляют… – Гудков витиевато-матерно охарактеризовал потенцию руководителя, которому по этой части ох как завидовал.

– Ты бы назад пересел, – примирительно посоветовал простолюдин Кадкин, – а то сейчас эта мокрица выйдет и начнет вопить, что ее сзади укачивает.

Паша последовал совету, Ирина действительно «вспыхивала» из-за любой ерунды.

– А у нас новости хорошие, – сообщил Василий Петрович Лютый, – гляди, вот он, наш пропавший!

Он вывел на экран планшета статейку. «Метод Ивлевой действует!» назывался текст безымянного автора. Громкое чтение не было сильной стороной Лютого, декламировал он гораздо хуже, чем водил автомобиль.

– Необычный ме-тод… метод реби… лица… ребилицации людей, потерявших пямять…

– Дай сюда! – Гудков отобрал планшет, чтобы не мучить уши. – Сам прочту!

В статье говорилось о том, что сутью метода, предложенного сотрудницей Института мозга Валерией Ивлевой, является создание для пациента так называемого «управляемого стресса». Несмотря на скептические прогнозы специалистов, Ивлевой удалось эмпирическим путем доказать, что данный метод заслуживает внимания. Все четверо пациентов вспомнили свое прошлое, причем последний – после тяжелой черепно-мозговой травмы. Как доказательство в статье приводилось крупное фото Плетнева, представшего перед членами медицинской комиссии. Рядом с ним стояла создательница метода.

– Эта Ивлева по ходу его и забрала, – заметил более продвинутый потомок опричника, – осталось узнать адресок и навестить.

Гудков к новости отнесся с некоторой прохладцей. Подумав, притормозил пыл товарищей по несчастью:

– Успеем. Сначала надо проследить за ними пару-тройку дней. Может, высмотрим камушки. Я теперь не сомневаюсь, что попутчик в «скорой» – не случайный вариант. И вот что. Ирке пока ничего не говорите. Как бы спасать его не бросилась. Жена все-таки…

Но утаить не получилось. Жена Плетнева любила использовать эффект неожиданности. Вот и сейчас возникла как бы ниоткуда вместе с представителем калининградского филиала, явно посвежевшим. Довольный Кадкин указал на экран планшета:

– Нашелся, гад…

Гудков с Лютым обреченно переглянулись. Последний незаметно, но чрезвычайно выразительно покрутил пальцем у виска, обращаясь к компаньону. Говорили же дятлу, чтобы помалкивал!

Деризубов смотрел на экран молча, только желваки на скулах погуливали. Ирина, наоборот, возмущенно рявкнула:

– Не поняла-а-а… Что это с ним за дешевка?

Коля откровенно огорчился. Ирочка ревновала. И увы, не его.

* * *

Утром Насте позвонил редактор «Великозельских ведомостей» и уговорил приехать. Даже – невиданное дело – предложил оплатить бензин. Тот самый Виктор Викторович Мишин, который не так давно собственноручно указал ей на дверь по причине отсутствия слога и неуплаты членских взносов в Союз журналистов. Хотя всем было понятно, что причина в ином. Не пиши чего не надо, и слог сразу выправится.

Настя сначала сослалась на занятость, но потом все же поехала. Не помешает. Догадывалась, о чем будет говорить с ней редактор. Большого ума не надо.

Так и вышло. Мишин не поленился подняться из-за стола, чтобы поприветствовать бывшую сотрудницу. Распорядился принести кофе, подсел напротив за журнальный столик, создавая антураж для неформальной беседы. Прежде ей в этом кабинете кофе не наливали и на диванчик не усаживали. Только рабочие отношения без подглядываний в декольте.

– Спасибо, что заехала, Настюша, – Мишин сразил наповал таким обращением. Настя окончательно утвердилась в собственных подозрениях, и не ошиблась.

Начал Виктор Викторович, как ему казалось, издалека. Тонко и деликатно:

– Нам очень бы хотелось сделать интервью с одним человеком. О нем много говорят в нашем городе, пишут в Сети, но мало что знают. Догадываешься, о ком речь?

Да чего там догадываться? Полгорода в курсе, что Настька Журавлева с грозным московским следователем встречается. Мама на рынок выходить отказывается. Все выспрашивают: кого следующего арестуют? Она-то должна знать, раз дочка со следователем амуры крутит! Да, Великозельск не Москва, на одном конце чихнешь, на другом «Будь здоров» скажут.

Настя придала лицу озабоченное выражение:

– О Марусове?

Мишин только и мог, что с нежностью улыбнуться. Газета по факту Марусову и принадлежала. И материалы о нем последний сам и предоставлял. И без его ведома запятую не поставишь.

– С чего ты взяла? Нет… Речь, Настенька, идет о Плетневе Антоне Романовиче. Из Следственного комитета.

Сказано было тоном Морозко, уточняющим: «Тепло ль тебе, девица, тепло ль, красная?»

Холодно… Насте не давали покоя воспоминания о том, как в этом самом кабинете Мишин орал на нее, словно на нагадившую кошку. С удовольствием схватил бы за шкирку и носом в статью ткнул, которую она без его ведома на сайте газеты разместила. А теперь, ишь ты, коробку с «Рафаэлло» все ближе и ближе пододвигает. Морозко. Понятно, что тебя на самом деле интересует.

– И какие проблемы? – Она сделала вид, что не видит никаких препятствий и не понимает, при чем здесь ее скромная персона? – Позвоните ему, договоритесь об интервью. Не думаю, что он откажет.

Конфеты снова тронулись в путь и остановились у самой Настиной руки. Если бы можно было, Мишин и в руку бы ей конфету положил. А еще лучше – сразу в рот. И ладонью зажал. «Жри, паскуда!»

– Звонили… И даже отправляли человека. Но, увы – одни стандартные фразы о тайне следствия и пресс-службе. А у тебя, насколько я знаю, с ним тесный контакт…

…И ведь было когда-то приличное издание. А превратилось в какую-то бульварную желтую газетенку. Только и знают, что платную рекламу целителей и магов печатать да в передовице городскую администрацию нахваливать. Интервью с мэром, а рядом – предложение услуг похоронного бюро, которое зять Марусова возглавляет. «Три гроба по цене двух».

– Настя, пойми, – редактор изобразил такую вселенскую скорбь, будто произносил речь над одним из упомянутых гробов, – если бы речь шла о какой-нибудь эстрадной звезде или заезжей знаменитости, я не стал бы тебя простить. Но речь идет о городе…

В этом месте он выдержал многозначительную паузу, чтобы Журавлева успела осознать ответственность момента.

– Возможно, даже о дальнейшей судьбе нашего города. И если ты считаешь, что мне нужны жареные факты или интимные подробности из жизни твоего московского знакомого, то ты ошибаешься. Глубоко ошибаешься!

Чтобы не сорваться и не нахамить, Настя поскорее сунула в рот конфету, принялась тщательно жевать.

– Мы хотим поддержать его…

Настя не поверила собственным ушам. Жевать перестала и засунула остатки за щеку. Так и замерла, как будто у нее флюс, и она под дверью стоматолога мается. При внимательном рассмотрении заметила во взоре бывшего шефа что-то похожее на боль. Неужели совесть?

– А тебя разве не достало наше жулье? – полушепотом спросил Мишин, зачем-то оглянувшись на дверь.

– Достало, – на стала возражать журналистка, – только мне странно слышать такое от вас, Виктор Викторович. Насколько я знаю, именно это жулье и содержит ваше издание. Не боитесь?

Мишин убедился в том, что дверь плотно закрыта, и твердо произнес:

– Раньше боялся, да. Но теперь, слава Богу, процесс пошел.

Если бы старый коммунист Мишин вдруг начал креститься, Настя и то вряд ли так удивилась бы. Но такое?

– Настя, пожалуйста, ты же болеешь за город. Я знаю.

Ага, через это заболевание даже из профессии погнали. Отправили в библиотеку лечиться ведром и шваброй. А теперь вспомнили про больную.

– А можешь сама с ним поговорить… Взять такое скромное интервью. Что планирует, надолго ли здесь?

Понятно… С этого бы и начинал. Разведчик.

– Хорошо, я поговорю…

Мишин довольно потер руки:

– Спасибо, Настюша. И еще, если получится – пару фотографий для первой полосы в хорошем качестве, а?

Настя обнадежила, что по возможности интервью сделает. Попрощалась и ушла, даже не обговорив сумму гонорара.

Виктор Викторович тут же набрал номер телефона, чтобы отчитаться перед Ланцовым о проделанной работе. И заодно еще раз заверил в преданности. А как не заверить? И так бюджет урезали, а на рекламе гробов и магов долго не протянешь.

Иван Михайлович поблагодарил и напомнил о пиаре. Разумеется, он не ограничился «Вестником». Телевизор, интернет-тролли, открытая и, главное, скрытая реклама… Почта, телеграф, телефон… Дорогие горожане. Вы счастливы только потому, что есть такой человек – Марусов. С рейтингом под девяносто. Любите его, не давайте в обиду! И не верьте врагам!

Тем же вечером во всех перечисленных носителях вышло обширное интервью с мэром. Имидж Марусову был создан соответствующий, помогающий вызвать у народа счастливые слезы. Проклятые либерасты подбираются к зданию мэрии. А кто рулит либералами? Запад! Гранты, НКО!

Работники местных СМИ чертыхались и нервно курили, но пока не решались ослушаться спущенных сверху директив. Прилежно рассказывали про повысившиеся надои, километры уложенного асфальта, увеличение производительности труда на единственном оставшемся в городе крупном предприятии – кондитерской фабрике имени Кваренги.

Люди иногда задавали вопрос – почему фабрика носит такое странное имя? То ли великий итальянский архитектор был охоч до сладкого, то ли это какой-то другой Кваренги. А если другой, то чем знаменит? Что сделал для Великозельска? Но на этот вопрос не мог внятно ответить даже археолог Самарин.

Вячеслав Андреевич, являвшийся прямым виновником происходящего, тоже слушал речь, транслируемую по местному каналу. Сидя на гостиничной кровати с обнимку с Настей.

Мэр восседал в кресле с резными финтифлюшками, одолженном на время в музее. Фоном служили необъятных размеров флаг отечества и городской герб. Как ни странно, конфет на гербе не было, а срытый до основания курган как раз таки присутствовал. Марусов потел в свете софитов, и оператору приходилось периодически подольше останавливаться на корреспондентке, чтобы дать возможность гримеру обмахнуть сановное лицо напудренной кисточкой. Поэтому к концу интервью лоб и щеки мэра приобрели неестественную окраску – словно его окунули в таз с мукой.

Марусов сводил на переносице брови, пыжился и вещал о том, как лично выделил из городского бюджета средства на восстановление знаменитых курганов, а также распорядится провести ремонт ведущей туда дороги. Вдобавок обещал профинансировать некие научные исследования, призванные доказать, что именно в этих краях появились первые племена, от которых произошел русский человек.

Горожане с изумлением узнали, что за счет городской казны начато строительство четырех православных храмов. Оставалось лишь выяснить места строительства. Похоже, это были секретные стройки.

– Мы же русские люди! Это наша страна, и кому как не нам беречь ее достояние. Марсиане этого не сделают.

– Есть информация, что ваши инициативы встречают активное сопротивление, – заученно интересовалась седовласая корреспондент в строгом сером жакете и огромных очках. – Это так?

Камера взяла крупным планом напудренного Марусова. В глазах его читалась неусыпная забота о судьбе вверенного населенного пункта.

– Увы, приходится это признать. Впрочем, я не удивлен. Русофобские настроения сейчас крайне велики, особенно на Западе. И любое упоминание об успехах России им как серпом по молоту…

– А в чем конкретно это проявляется?

Виталий Иванович картинно насупился, всем видом показывая, что не позволит иноземным и инопланетным захватчикам оккупировать город.

– Во-первых, проплаченные пикеты так называемых «зеленых» в районе курганов…

Про «зеленых» придумал Ланцов – это мощно и совершенно безопасно. Про «зеленых» вроде бы каждый знает, но никто никогда реального «зеленого» в глаза не видал, по крайней мере в Великозельске. Зато скажешь, что «зеленые» одолели, и в голове обывателя непременно возникнет образ космической зеленой биомассы, поработившей город.

– Во-вторых, бесконечные ревизии, в том числе из Следственного комитета. Уверен, это не случайное совпадение. Так называемые борцы за либеральные ценности имеют сторонников и в силовых структурах. Впереди выборы и, как говорится, вашингтонский обком действует…

Пока Слава с Настей хохотали над звучащими с экрана пугалками и страшилками, очкастая корреспондент попросила подытожить вышесказанное. Марусов, на лице которого образовалась плотная косметическая корка, а взмокший воротник рубашки угрожающе сдавливал сонные артерии, хватая ртом воздух, клятвенно пообещал великозельцам не пустить наймитов на Русскую землю.

Настя, хохоча, дрыгнула ногой в сторону гостиничного ящика:

– Ишь ты! Защитник земли Русской! Задергался.

Золотову надоело слушать про свои козни. Он нашел пульт, завалившийся за подушку, выключил телевизор. Что за глупость – смотреть на напудренную рожу, когда рядом на кровати очаровательная девушка? Но девушка как раз была настроена обсудить речь.

– Антон, я уверена, что это из-за тебя, – с энергией стахановца заявила она. – Между прочим, меня сегодня в «Ведомости» приглашали. Просят интервью с тобой сделать. Якобы для поддержки.

– Почему «якобы»?

Что здесь непонятного? Мог бы уже и разобраться в городских подводных течениях.

– Потому что «Ведомости» контролирует лично Марусов, – она кивнула на погасший экран телевизора, как будто мэр притаился там, внутри, и подслушивал, – без его ведома строчки не напишут. И он захотел узнать, что ты планируешь дальше. Поэтому я согласилась.

– Все равно не понимаю – зачем?

Лишний раз светить физиономией майору Фейку не хотелось.

– А мы напишем только то, что нам нужно… – Настя достала из сумки фотографический аппарат и с бедра, не прицеливаясь, нажала на кнопку спуска. И не промахнулась, но снимок ей не понравился. Антон на нем получился глуповатым. Будь он не свой – и бог то с ним. Силовик с глупым видом – это всегда приятно. Но только не в данном случае.

– Плохо получилось. Давай еще раз.

Золотов принялся ныть, что катастрофически нефотогеничен.

– Антон… Это же для дела. – Настя жестко пресекла нытье.

Снова прицелилась, разглядывая его в видоискателе. Всё решительно не то. Рубашка, прическа… Такой милый. Ее милый. Но не для прессы.

– В рубашке как-то несолидно. Надень форму. И причешись.

Причесаться не сложно, сложнее с формой. Золотов категорически не желал светиться в газете в ворованном кителе. Пришлось заметить, что народ форму не любит, лучше пиджак. К человеку в штатском в наше время больше доверия.

– Димка такой же купил, – заметила Настя, когда Золотов переоделся. – Наверно, считает, что все дело во внешности. Что-то мне здесь не нравится, фон плохой. Убого. Пойдем лучше на улицу. Я тебя красиво сниму. Очень красиво.

Да уже сняла, чего уж там…

Вячеслав Андреевич так и не научился отказывать красивым женщинам. Чем они нагло пользуются.

* * *

Слежка – не праздник. Каждую минуту опасаешься, что тебя срисуют, результат не всегда положительный, но главное – это некрасиво с точки зрения человеческой морали и нравственности.

Последний фактор алмазных компаньонов волновал мало, но первые два даже очень. Особенно учитывая, что следили они из джипа, а фигуранты гуляли пешком. Как не засветиться, если по газонам и тротуару приходится ездить?

Компаньонов волновалось трое. Гудков, Лютый и Кадкин. Фигурантов, не о чем таком не подозревавших, двое. Сбежавший подонок Плетнев и его полоумная докторша. Срисовали обоих возле Института мозга. И теперь ехали следом, помечая на планшетнике места остановок. Алмазы могут быть где угодно.

Кадкину как человеку решительному и неинтеллигентному подобный подход совершенно не нравился.

– Что толку за ними ползать? – Он в очередной раз вырулил на тротуар и мгновенно получил хозяйственной сумкой по капоту от бесстрашной бабули-ветерана. – Брать их надо и ко мне на дачу. Тут рядом. Домик на отшибе – пытай не хочу.

– Как ты себе это представляешь? – Гудков пребывал в постоянном напряжении. – Камеры кругом! Одного еще можно в тачку затащить, но двоих…

– Мы четверых как-то в багажник сунули, – пустился в романтические воспоминания Василий Петрович Лютый. – Без проблем!

– Ладно, будьте наготове. Только еще раз повторяю для тупых: Ирке ни слова. Это приказ Деризубова.

Лютый на заднем сиденье буркнул под нос нечто нелицеприятное в адрес Гудкова. Мол, сам тупой. Кадкин тоже смысл приказа не очень понял. А че эту дуру беречь? Пусть видит как муж за московской телкой ухлестывает. Не одна она такая фифа. Есть и другие – не хуже.

– Ты что, не врубился еще? – пояснил Гудков. – Охмурила стерва Николашу по полной. Он теперь к Антохе ревнует, боится, что Ирка мужа увидит и на шее повиснет. К законному вернется.

– Да, миром правит любовь, – со знанием дела подтвердил сзади философ и романтик Лютый.

Они поравнялись с преследуемой парочкой. Лютый немного приоткрыл окно, пытаясь послушать чужой разговор. Вдруг они как раз в эту минуту о камнях говорят? Нет, не слышно. Лишь обрывки фраз.

Но Плетневу с Лерой не было никакого дела до камней. Антон собрался на пару дней в Великозельск, просил Леру помочь ему с билетами. Без документов сейчас никуда не уедешь. Тотальный контроль.

Лере такая ситуация не нравилась. Нельзя же всю жизнь оставаться Ивановым! Почему бы не объявить, что ты нашелся? Наверняка ведь кто-то ищет, волнуется. Если не семья, то хотя бы коллеги по работе. Это же противоестественно – молчать и скрываться! А теперь еще выясняется, что собрался куда-то ехать…

Лера наседала конкретно. Как опытный оперативник. Устоять перед натиском было непросто. Антон понял, что не получится свести разговор к шутке. У них завязались настолько близкие отношения, что она имеет право добиваться истины. Но ведь не расскажешь ей, как пытался, прикрывшись погонами, подзаработать на контрабанде. Мало того что честь мундира изгадил, еще и камни потерял. Что о нем после такого думать прикажете? То ли преступник, то ли последняя шляпа! А то и всё вместе. В одном флаконе.

Они свернули в тихий переулок, чтобы сократить дорогу к театру. Не обратили внимания, что сзади шумно урчит дизельный мотор.

Антон остановился, взял Леру за руку и проникновенно произнес, стараясь не отводить виноватых глаз:

– Лера, да – я сейчас прячусь. Это связано со службой. Знаешь, почему на меня напали? Я накопал компру на очень серьезных людей. Они занимаются контрабандой алмазов. Я в том кафе хотел передать информацию, но не успел. Уверен, что меня ищут. И я не хочу, чтобы у тебя были проблемы.

Эта забота о ней, Лере, так ее тронула, что она чуть не разрыдалась белугой. Антон… Он оберегает ее. Пусть даже таким странным образом. Конечно, она поможет ему, соберет в дорогу и курицу-гриль приготовит.

Но не суждено было сбыться девичьим мечтам. Эх, не суждено. Джип за спиной прибавил газку, словно собирался идти на таран. Но за метр затормозил и выплюнул из салона двоих. Лютый и Кадкин. Кадкин и Лютый. Опричник и разночинец! Страшная смесь!

Смесь подскочила к парочке. Момент удачный. Прохожие далеко, камер нет. Противник не ждет.

– Быстро в тачку! Оба!

Ждать не ждал, но и сдаваться не собирался. Девушку за спину, боксерская стойка.

Лютый ударил кулаком. Целил в челюсть, но Плетнев умело уклонился и в свою очередь угостил ногой в живот. Василий ойкнул, свалился калачиком. Кадкин через секунду тоже оказался, если не в нокауте, то точно в нокдауне – прямой в нос был хорош. Но нос, переживший поздние девяностые, устоял, не сломался.

Плетнев повернулся к перепуганной Лере:

– Ну вот тебе и кино!

Но рано радовался Антон Романович, рано. Подлый удар электрическим шокером в шею сзади прервал сказку.

Его приятель Паша Гудков направил шокер в сторону бедной Валерии, не сделавшей людям ничего плохого.

– В машину! Быстро!

Возразить было нечего. И нечем.

* * *

Иван Михайлович Ланцов решил пока примеру Пузина-старшего не следовать. Подождать и поглядеть, как дела пойдут. За границу РФ сдернуть никогда не поздно – Шенген открыт, и денег на билет, слава богу, хватает. Дочка подросла, отдельную избушку просит. А избушку присмотрела даже не в Европе, а в деревушке под Майами. Стало быть – новые расходы. Значит, рано бросать страну на произвол.

Иван Михайлович вышел во двор, где уже ждал водитель, забрался в джип, на заднее сиденье, велел ехать в мэрию. Настроение ниже нуля по Цельсию. Градусов этак двадцать. Холодное настроение. Предупреждал классик – не читайте до обеда советских газет, так нет, не удержался. В свежих «Ведомостях» обнаружил передовицу с портретом москвича Плетнева. Под заголовком «Мы здесь надолго». В интервью тот прямо указал, что за городскими проблемами, в частности необоснованным повышением цен на лекарства, стоят высшие городские чины. Упомянут был и вице-мэр Пузин, покинувший страну после возбуждения уголовного дела.

Конечно, газету можно сжечь в камине, но как быть с информацией? Не сожжешь. «Мы здесь надолго»… И винить некого! Сам редактору приказал интервью сделать – планы Плетнева узнать. Узнал…

Ворота открылись, и Иван Михайлович чуть не подпрыгнул на месте. Прямо за ними на улице – собственной чистоплюйской персоной торчал москвич. Был он в отглаженной форме и лучезарно улыбался, словно на месте Ланцова сидела Мисс Вселенная в короне.

Водитель, разумеется, притормозил. Сбить человека в форме совсем не то, что сбить просто человека. Иван Михайлович чертыхнулся и вышел из машины. А что оставалось?

Поприветствовали они друг друга с широкими улыбками. Ланцов – с вымученной, как ни старался – не мог скрыть изумления.

– Здравствуйте, Антон Романович… (Чтоб ты сдох, собака бешеная!)

– До работы не подбросите, Иван Михайлович? Это ведь по пути.

Ланцов мучительно искал приличную причину для отказа. Может, сказать, что в другую сторону едет? Он ведь тут не просто стоял, подлец, он ведь караулил. Зачем? Еще что-то нарыл?

Причину найти не удалось.

Майор Фейк сел не абы куда, а на переднее кресло.

В дороге молчали. Иван Михайлович пялился на родимые просторы и на особняки более везучих коллег. На мосту неудержимо захотелось выпрыгнуть из машины, взмахнуть руками и лететь, лететь, лететь… Кто знает, скоро ли увидит эти величественные пейзажи. И увидит ли?

Водитель тормознул возле отдела, и радушный Золотов предложил угрюмому Ланцову зайти. Да, все шло к тому, что не увидит. Пузин-старший оказался умнее… Сидит, наверно, сейчас на веранде своего домишки в Марбелье и «Шардоне» попивает.

В кабинете Золотов угостил Ланцова кофе. Растворимым, зато налитым собственноручно.

– Спасибо, я уже пил.

– Тогда к делу.

Из страшной красной папки майор достал несколько бумажек формата А4, разложил на столе перед заместителем мэра:

– Это выписки со счетов. Скажите, пожалуйста, Иван Михайлович, что это за транзакция?

«Сдали, суки!!!» – хотел крикнуть Иван Михайлович, но вовремя вспомнил, что любое неосторожное слово может быть использовано в суде. И вообще, без адвоката лучше ничего не говорить. Особенно учитывая назначение транзакций.

– Я хотел бы пригласить адвоката, Антон Романович.

– Иван Михайлович, вы же прекрасно понимаете, что адвокат поможет вам как аспирин при онкологии, – спокойно заметил Золотов, занимая место за рабочим столом.

Да… Ланцов понимал. Но протокольные мероприятия никто не отменял.

– Адвокат – это так, для самоуспокоения. Машина запущена и не остановится.

Ох, ох, ох! Какие мы праведные! Будто неизвестно под чьим крылом сидит этот правдолюб!

– Какая машина? – презрительно усмехнулся зам. – Я же знаю, кто тебя прислал. Поэтому заканчивай тут про онкологию.

– А разве имеет значение, кто меня прислал? – резонно возразил Золотов, указывая на платежку. – Вот это не я придумал. Это факт, пусть и прискорбный. С какой стороны ни подходи.

– Откуда взял?

Следователь, естественно, не ответил. Какая разница теперь, откуда взял? Взял! Спасибо земляку вашему по фамилии Некрасов. Пришлось напомнить, что работает Ланцов в дружном и сплоченном коллективе, а не сапожником-надомником. А в коллективе, как известно, один на всех и все на одного. В смысле постукивают. Ничего не поделаешь – диалектика.

– Хочу по такому поводу сделать вам, Иван Михайлович, интересное предложение, – задушевно гнул линию Золотов, – вы ведь догадываетесь, что прислали меня не по вашу душу. И уж тем более не по души той шпаны, которую я закрыл. Заметьте, за дело закрыл, не по беспределу.

Ланцов весь обратился в слух. Неужели ему лазейку оставили? И что взамен хотят? Это в данном случае очень важно – что взамен. На кону все, что нажито непосильным трудом.

– Я дам вам двадцать четыре часа, – без тени иронии пообещал следователь, – хотите, последуйте примеру Пузина-старшего, хотите – напейтесь или в курган закопайтесь. Полная свобода выбора! У вас же есть куда податься?

Иван Михайлович не поспевал за ходом следовательской мысли, но на всякий случай сделал изумленное лицо. Ась? О чем речь? Всё что имеется – скромный домик на Партизанской улице…

– Есть, есть… Например, где-нибудь в Валенсии, – продолжал Золотов, – три этажа, конюшня, винный погреб, картинная галерея.

Ланцов почувствовал, как снизу не просто припекает, а горит огнем. Он нагнулся и проверил не сидит ли под стулом чертик, не разводит ли костерок? Про избушку в Валенсии не знали даже близкие родственники. Алчные ведь и языки помело! Знал очень узкий круг. В частности Пузин-старший.

– Правда, полотна поддельные. Обманули вас с русским авангардом, – цокнул языком майор, демонстрируя вынутую из удивительной папочки фотографию поместья. – Но все равно обидно будет увидеть все это только через лет пятнадцать. Согласитесь? Или вовсе не увидеть.

И это сдали! Твари продажные! Несколько картин, что благополучно висели на испанских стенах, были уведены из местного музея под предлогом реставрации. Неужели и они подделка? Совсем совести у людей не осталось! Но в последний момент спохватился, не спросил. Вместо этого только кратко, по-деловому поинтересовался:

– Что взамен?

– А вы не догадываетесь? Нет ничего в этом мире ценнее информации. Только другая информация.

Понятно. Но для приличия надо спросить:

– Хотите, чтобы слил дерьмо на Марусова?

– Нет, – улыбнулся Золотов.

Купидон окончательно растерялся. А чего тогда хотят? Может, намекают, что физическое устранение нужно?

– Не дерьмо. Хотим, чтобы вы раскаялись и рассказали правду. Заметьте, я не предлагаю вам решительно никаких сделок со следствием. Я предлагаю вам гораздо больше – гарантированную физическую свободу. Повторяю, лично вы нас не очень интересуете.

Досадно, что тебя считают мелкой сошкой, но гораздо досадней полировать нары в изоляторе.

Ланцов приосанился и начал осторожно торговаться, выясняя надежность гарантий. Требуя, так сказать, гарантию на гарантии.

– Расписку, что ли, написать? – рассмеялся Золотов. – Иван Михайлович, поверьте, не вы первый. Тот же Пузин рискнул и не прогадал.

Все бы отлично, но уголовное прошлое сидело в Ланцове прочно, и понятия определенные оставались. И жить на свободе хотелось, и сдавать западло. Дилемма. Впрочем, раз сделку со следствием не предложили, на сделку с совестью Иван Михайлович пошел быстро. Только напоследок грустно посоветовал следователю не для протокола:

– Дурачок ты. Когда-нибудь и тебе выбор предложат. А что ни выбери – всё мимо. Беги, пока не поздно. Видишь, я вот вовремя не убежал…

– Рассказывайте…

Рассказано было немало. Хватит усадить трех Марусовых. Самое страшное, Ланцов помянул всуе фамилии таких столичных друзей, что Вячеслав Андреевич реально испугался – как их-то приземлять? Но вовремя вспомнил, что он фейковый. И от души посочувствовал тому, кто мог бы оказаться на его месте. Но не оказался. Настоящему Плетневу. Хотя алгоритм был выработан. Марусову он предложит то же самое, что и Ланцову. И так по восходящей, пока не упрется. Очень удобно. И писанины меньше и реальные последствия. От тюрьмы откупятся, поэтому пусть бегут. Страх наказания он посильнее самого наказания. До свидания, Иван Михайлович. Бегите и бойтесь.

Мелкий романтик, похоже, разгадал творческие планы следователя. Едва Ланцов покинул кабинет, он ворвался шумным горным потоком:

– Ты его выпустил?!

Вячеслав Андреевич еле сдержал неуместную улыбку – Дима был в новом голубом пиджаке, близнеце его собственного. Точнее плетневского. Честно объяснил – отпустил не просто так, а в обмен на ценную информацию.

– Странный у тебя подход, – не унимался романтик, – вместо того чтобы задерживать, сделки заключаешь. Это даже подозрительно. Какие могут быть сделки? Да на Ланцове клейма ставить негде!

Дима в последнее время хоть и был, мягко говоря, не в себе по любовным причинам, но правота в его словах имелась.

– Ты рассуждаешь словно бабка на лавочке, а не юрист. Всех в тюрьму, всех в тюрьму! Что толку Ланцова закрывать? Пускай бегает – писанины меньше. Зато теперь есть о чем с Марусовым поговорить. Причем предметно.

Дима внимать не торопился, ехидно заметил:

– Чтобы снова заключить сделку! И так до бесконечности!

– Да не волнуйся, Марусов последний…

Но Дима определенно волновался, что и поторопился высказать весьма недипломатичным образом. Золотову надоело делать вид, что он одобряет хамство на службе. Слава сощурился и с усмешкой поинтересовался:

– В пиджаке не жарко? Он тебе, кстати, совсем не идет. Не попугайничай, Дима. Не надо.

Врет! Продавщица в универмаге сразу сказала, что у Дима в нем на артиста похож! И мама похвалила. Это Антон от ревности. Понимает, что скоро уедет, а Дима тут останется, возле Насти. В пиджаке.

– Зато ты настоящий мачо! Герой-любовник! Ты что думаешь, Настя увидела столичного принца и голову потеряла? Настя не дурочка, она ничего просто так не делает. Я-то знаю, поверь! Поэтому губу особо не раскатывай!

По отношению к Насте это было, конечно, не совсем честно, зато действенно. Москвич, конечно, передаст его слова, но Дима этого не опасался. Скажет – злобный наговор по причине ревности.

– Она тебя банально использует! Пускай и в благородных целях – разобраться с нашими упырями. И помогать тебе будет, и статейки писать, даже ублажать, лишь бы ты всех тут запрессовал!

Золотов нахмурился. Такие мысли приходили и ему в голову, но он их решительно отгонял. Казалось, что Настя – не такая как все, особенная. Неужели им, Золотовым, даже в провинции бабы вертеть могут? У него, наверно, карма такая. Нет, верить Федорову не хотелось. Слава негромко заметил:

– Странно ты как-то о девушке, которую любишь.

– А мне по фиг, какая она! – в запале вскричал Дима. – Хоть десятерых убьет и ограбит, я буду и дальше ее любить!

Золотов с удивлением увидел, что капитан начал раздеваться – снял с себя пиджак. Так обычно делают, когда драться собираются. Этого не хватало – потасовки на рабочем месте! Но Федоров перевел дух и пристроил пиджак на рогатую вешалку.

– Дарю! – эффектно хлопнул дверью и оставил майора Фейка наедине с печальными мыслями.

* * *

Кадкину дача досталась от покойной бабки. И он, как городской житель, не спешил инвестировать в ее развитие. Использовал в прикладных целях.

Прятаться самому или прятать других. Удобно: с одной стороны ближнее Подмосковье, с другой – минимум соседей, рядом мусорная свалка. Не каждый выдержит.

Но и на самотек не бросал. За огурцами присматривал, клубникой. В том смысле, что собирал. А росли они сами. Не огурцы – клубника. Бабка вывела такой сорт, не надеясь на внука.

Коля Деризубов оказался здесь впервые. И ему участок не понравился. Что, впрочем, не имело никакого отношения к истории.

– Где они?

Время поджимало. Ириша постоянно звонила и интересовалась, где ее любимый пупсик. Не старый пупсик, Плетнев, а новый – он, Николай. Деризубов врал, что он в банке. Но за это время можно было все финансовые операции совершить, кроме, разве что, покупки самого банка.

– В доме, – Кадкин, стеснительно прикрывая ладошкой разбитый нос, указал на крыльцо: – Прошу.

В небольшой комнатухе с русской печкой, на старенькой оттоманке, привалившись друг к дружке боками, сидели Лера и Антон. Руки и ноги на цветастом скотче. Охранял пару человек со страшной фамилией.

– А вот и Антон Романыч, – буднично, безо всякой агрессии, полагающейся в данных обстоятельствах, констатировал Николай Николаевич с еще более страшной фамилией, – а мы волнуемся, думаем – куда пропал? Хоть бы эсэмэску скинул – жив, здоров. Жена волнуется, места себе не находит…

При упоминании об Ирине он приосанился.

– Что она в тебе нашла? Такая роскошная женщина и с таким жуликом!

Деризубов посмотрел на пленницу:

– А вас, кажется, зовут Валерией? Ученая, значит? Очень приятно. Антон Романович не рассказал случайно, куда дел камешки? В смысле – бриллианты? Или он прятался у вас, не посвятив в свои маленькие секреты?

Лера никогда раньше не имела дел с подобными типами, явно криминальными, поэтому испуганно молчала и мелко тряслась, как больная Альцгеймером. Но поняла, о чем речь. О той самой алмазной мафии, на которую накопал Плетнев.

– Не трогайте ее! – безрассудно выступил на защиту кавалер. – Она ничего не знает!

– Что характерно, мы и тебя пока не трогаем. Рассказывай, рассказывай…

– Я приехал на встречу в кафе, как договорились. Там сцепился с черным. То есть это он со мной сцепился, первым. Ударил. Очнулся я в больнице. Без одежды.

– И где она? Одежда.

– Говорят, украли по дороге в больницу.

– Какая незадача – украли одежду, – понимающе заметил Деризубов.

От этого мрачного согласия Антону стало особенно неуютно. В голове газмановскими скакунами понеслись тазики с цементом, горячие утюги, раскаленные стержни и прочие аксессуары незамысловатого бандитского быта.

– Но почему ты, Антоша, нам не позвонил? Мы разве не люди? Не вошли бы в положение?

Ага, вы уже вошли недавно! Шокером в шею и в багажник! Даже женщину не пожалели!

– Да амнезия у меня была!

– И называется эта амнезия – преступный умысел. Так, кажется, у юристов?

– Хотел бы украсть – украл, и хрен бы вы меня нашли, – упирался Антон, которому нечего было терять, кроме своего скотча и Леры, – а не позвонил потому, что вы все равно бы на меня эти камни повесили. По-любому.

– Нет, мой ушибленный друг, нет, – расплылся в акульей улыбке Деризубов, – мы всех находим. И ты это прекрасно знаешь. Для того тобой и вся комбинация придумана. Грамотная, кстати. Хвалю.

В кармане зазвонил телефон. Хозяин алмазов поглядел на дисплей – звонила Ириша. Он немного подумал и с мученическим выражением лица отключил аппарат. Приступ ревности накатил с новой силой, как зубная боль.

– Валерия, вы думаете, он с вами по любви? Не-ет, у него жена есть. И он ее любит! А у вас только прятался. Потому что украл чужое! Он – вор!

Это был редкий случай, когда Николай Николаевич не совладал с нервами. Последнюю фразу он практически выплюнул Ивлевой в ухо.

Лера вздрогнула и недоверчиво покосилась на Антона.

– Лера, не слушай! – гаркнул Плетнев ей в другое ухо, потом повернулся к Деризубову. – Послушайте. Тот, кто забрал мою одежду и документы, сейчас в Великозельске. Он зачем-то поехал вместо меня и даже кого-то арестовал. Можете набрать в Интернете. У него и спрашивайте, а ее отпустите!

Николай Николаевич умел отличать искренность от лукавства. По каким-то одному ему известным деталям. Опыт многочисленных бесед с подвешенными на дыбу. Плетнев не лукавил. Да и какой смысл в его положении? Все проверить можно, благо Сеть здесь имеется. Кивнул Кадкину, тот понял без слов – раскрыл планшет, поелозил пальцем по немытому экрану.

Все сказанное подтвердилось. Более того, на фото новоявленный Антон Романович красовался в том самом пиджаке, куда Гудков собственноручно зашил камни. И подпись «Мы здесь надолго» говорила, что он действительно расследует грехи местных властей.

Однако, ребус. Красивый такой ребус. Решать вышли на крыльцо, оставив пленных наедине.

– Остается одно. Ехать в Великозельск, – Николай Николаевич щелкнул кулаком по перилам, едва не проломив. – Ирине пока ни слова. Этих в бане запрем.

Он посмотрел на Лютого, что означало: «Ты не едешь, остаешься караулить». Тот молча кивнул.

– Паша, давай за билетами на самолет.

– Туда не летают самолеты.

– Не тупи. Возьми до ближайшего места, куда летают. А там на тачке.

На обратном пути Деризубов позвонил Ирише. Огорчил. Должен, мол, срочно в Махачкалу отбыть на недельку. Она не слишком расстроилась, но голос сделала обиженный:

– Я хочу с тобой.

– Это чисто деловая поездка. Люди не поймут.

Увы, при всей своей проницательности Николай Николаевич никак не мог предположить, что камешки в настоящий момент покоились не в голубом пиджаке. И уж тем более не в Великозельске. Лежали они в стеклянной банке с водой, на боку которой висела пугающая этикетка «Кислота». А банка стояла в гараже, а гараж в кооперативе, а членом кооператива был Павел. Гудков. Компаньон…

Паше давно казалось, что он перерос должность Колиного подмастерья. А после того, как два курьера с камнями спалились, и вовсе пришел к далеко идущему выводу, что Деризубов как организатор бизнеса не состоялся. Паша не хуже мог бы, даже намного лучше. А в силу природной жадности – это в их семье наследственное качество – решил лично возглавить вновь организованное общество безо всякой ответственности. И коллектив сузить до одного человека – до себя. Ибо делить прибыль с самим собой гораздо легче, чем с кем-то. Проще говоря, Гудков решил камни спереть. Что, собственно говоря, и сделал, долго не рассуждая об этичности и старинной дружбе. Вместо них вшил в пиджачок Плетневу осколки от игрушки «Калейдоскоп», специально купленной в «Детском мире». Кто забыл, это такая труба со стеклянными камешками.

И теперь для завершения комбинации требовалось срочно изъять пиджак, пока до него не добрался Деризубов.

Разумеется, в одиночку провернуть алмазную аферу Паша не сумел бы. Требовался подельник, который в Москве снял бы пиджак с Антоши. И не просто снял, а при свидетелях. Просто оглушить бедолагу в подворотне опасно – Деризубов сразу бы заподозрил подвох. Другое дело – ресторанная заводка. Потом предложение выйти. И уже потом, без свидетелей, снять с бесчувственного тела предмет гардероба. Все прошло как по маслу. Кроме последнего. Снять пиджак человек не успел – некстати прибежали официантка и вышибала. Вспугнули подельника. А в скорой одежда Антоши пропала, что поставило Пашу в тупик.

Конечно, он поинтересовался у человека – не тот ли доделал работу? Человек поклялся матерью. «Не я». Да и не додуматься ему до такого. Тем более, что Паша использовал его втемную. Алмазы же поменял на стекла все равно. Кто знает, этих кавказцев? Прощупает пиджачок, найдет камушки и будь таков.

Человека звали Расул. Прошлое и настоящее его были темными, а будущее, соответственно, – туманным, но за подобные делишки он брался с охотой и за умеренную плату. Жил он в Москве и даже имел прописку, Паша познакомился с ним на концерте Стаса Михайлова.

Он едва не задушил его, узнав о случившемся. Несмотря на то что был на две головы ниже. Расул резонно оправдывался – он считал главной задачей именно удар по лицу, а пиджак так, для бонуса.

И теперь на первый план выходило опередить Колю в Великозельске. Уничтожить смертельную улику любой ценой. А она действительно смертельная, безо всякого жеманства.

Для чего вновь был вызвонен мутный Расул. Придется раскошелиться на билет. Но жизнь дороже.

Расул начал причитать, что летать боится. Согласен, но поездом. Нет, сволочь, никаких поездов. Только самолет! Косяки надо исправлять. Сделаешь все правильно – получишь прибавку к жалованью.

Задание проще некуда – найти в Великозельске представителя Следственного комитета Плетнева, опознать по фотке, распечатанной из Интернета, и снова забрать у него пиджак.

– А он отдаст? – уточнил кавказец.

Боже праведный, с кем приходится работать! Гудков взбеленился:

– Ты чего – идиот? Нет, он не отдаст! Не сможешь украсть – дай по башке и сними. Только не убей сдуру! Пиджак утопи или сожги. Понял? Просто утопи или сожги! У тебя на все про все один день.

Гудков и так оттянул, как мог, – билеты на самолет взял на завтра. Пришлось соврать Деризубову, что раньше рейсов нет. Коля не перепроверял. Влюбленные люди доверчивы.

* * *

Полет Расул перенес нормально, практически без потерь нервных клеток. Алкоголь – лучшее успокоительное. Но затягивает. Добавил градусов в машине по пути в Великозельск. Но успел показать водителю фото Плетнева-Золотова на фоне гостиницы. В итоге на ресепшен зашел откровенно кривым. Полчаса сидел на диванчике в холле и вспоминал, зачем сюда приехал. Наконец вспомнил и спросил, есть ли свободный номер.

– Паспорт, – с улыбкой протянул руку хозяин заведения Ермаков.

Паспорт – это, на взгляд Расула, формальность лишняя. Неизвестно, чем закончится приключение. Похлопал по карманам, создал грустную версию лица и развел руками:

– Шайтан. Потерял. В такси, наверно, выронил. А без паспорта?

Ермаков сообщил, что не желает лишаться лицензии.

– Тебе бумажка важнее человека, да? Я к девушке приехал, но она… не очень свободна, понимаешь? Пожалуйста, я заплачу. Я не бандит. Не в лес же идти.

С посетителями в Великозельске негусто. Даже летом, когда жители мегаполисов перебираются поближе к природе. В основном детей к родне везут, там и останавливаются на постой. Поэтому Ермаков долго не ломался и протянул ключ, но оплату потребовал вперед. Коварный Расул потребовал в ответ таблетку от головной боли, якобы в дороге уморился. Таблетки под рукой не оказалось, пришлось идти в кабинет. Гостю хватило времени, чтобы просмотреть компьютерный файл с данными постояльцев и снять со стенда ключ от номера Плетнева. Таблетки он дожидаться не стал.

Но рано радовался кавказский гость, рано плясал в душе лезгинку. Ждала его в номере подлая засада.

Нет, веревочку и привязанный к ней утюг он заметил. И даже перешагнул через леску, натянутую в дециметре от пола. Спалился на том же, что и опытный майор ФСБ. Вернее, на «ком» же. На Мальвине с ее отфотошопенными прелестями. Руки сами потянулись к журналу. Инстинкт, он и в Великозельске инстинкт. Тут и про пиджак забудешь, и про осторожность.

Присел на край кровати, углубился в чтение. Какая интересная статья! Красивая и глубокая.

Но через пару секунд вскочил, словно сел на змею. Женский вопль пронзил ухо откуда-то справа. «А-а-а!!! Помогите!!!»

Первая мысль – в номере кто-то есть. Вторая – надо валить! Но не так просто свалить, когда кругом ловушки. Зацепил леску, хлопнула петарда, осыпав конфетти. И понеслось! Еще одна, еще! С Новым годом, крошка!

Да еще баба продолжала орать, как резаная. Ее и правда резали. В сериале, что шел по каналу «Насилие». Который включился от пульта, приведенного в действие задницей Расула. Плюс едкий дым. От подобного перфоманса даже трезвый свихнется.

В два прыжка оказался у двери, рванул на себя. Сигнальный утюг в соответствии с законом всемирного тяготения упал с крючка вниз. В соответствии с законом подлости – на ногу.

Сбив в коридоре с ног горничную и пронесшись мимо Ермакова с криком «Суки!», выскочил на улицу и залег в ближайших кустах. Что это было? Это было прекрасно, как поется в песне популярной бабской группы.

Но не тот человек Расул, чтобы сдаться. Позвонил Паше и объяснил ситуацию. Так и так, нарвался на засаду, чуть не подстрелили. Только в ногу ранили.

Паша, конечно, тихо офигел. Какая засада? «Ты сколько в самолете выжрал, сволочь нерусская? Слушай сюда…»

Расул получил новые инструкции, отлежался на траве, поймал машину и попросил водилу отвезти его в местную полицию.

Дежурному соврал, что потерял паспорт, и был направлен последним в паспортный стол, находившийся в конце коридора.

Прежде чем сесть на лавочку у стены, осмотрел ее. Забытых пультов не обнаружил. Ждать пришлось недолго.

Он сразу опознал прошедшего по коридору Золотова-Плетнева. Мало того, последний был в том самом пиджаке. Голубом. Майор открыл ключом дверь и скрылся в кабинете.

Оставался пустяк. Расул, оглядевшись по сторонам, подкрался к двери и осторожно сунул в замочную скважину вытащенную изо рта использованную зубочистку. Теперь дело за пожарной сигнализацией. Нужно всего-то нажать на кнопочку и укрыться до времени в туалете. Оттуда через приоткрытую дверь было хорошо видно, как муравьями забегали менты, заслышав сирену. Покинул свой кабинет и москвич, как Расул и предполагал – без пиджака. День выдался жаркий, а окна на солнечную сторону. Следователь безуспешно потыкал ключом в замочную скважину, махнул рукой и устремился к выходу. Расул быстроногой серной влетел в кабинет, сорвал с вешалки пиджак, сунул в заранее приготовленный пакет и спокойно покинул отдел, оставив после себя лишь терпкий запах мужского дезодоранта.

Возле речки, напевая «Берега моей мечты», вытряхнул пиджак из пакета, облил средством для розжига мангалов и щелкнул зажигалкой. Любуясь языками пламени, сплясал лезгинку и умиротворенный позвонил в Москву. Отчитался о совершенном с риском для жизни подвиге.

Паша настроение Расулу слегка подпортил, потому как недоверчиво поинтересовался, а точно ли сжег? Не водишь ли за нос? Оскорбленный в лучших чувствах, еще под впечатлением пиджачной одиссеи, горец возмущенно воскликнул:

– Слушай, да-а?!

После чего ввернул для доходчивости витиеватую фразу, состоящую из слов, его родному языку не присущих. В русский они, кстати, тоже пришли извне, от тюрков кажется. Фраза помогла. Гудков поверил в искренность своего компаньона и спокойно направился на посадку в самолет.

Ни Расулу, ни Гудкову в лютом кошмаре не могло привидеться, что в мангальном огне сгорел невинный пиджак мелкого романтика Федорова. Золотов свой никогда на вешалку не вешал. Просто накидывал на спинку кресла.

* * *

В пахнущей сырым деревом дачной баньке обстановка раскалилась до предела, хоть топить никто и не думал. Сидя на полке в парилке, оскорбленная Лера требовала от коварного Плетнева ответа. В первую очередь, разумеется, это касалось жены. Плетнев не сдавался. Не моргнув глазом, клялся, что у них с супругой исключительно деловые отношения, а развестись они просто не успели. Штамп в паспорте – чистая формальность, особенно когда нечего делить и отнимать.

Сделав вид, что поверила, Валерия перешла к следующему вопросу. К прекрасным молодым людям, запершим их в бане.

Здесь соврать не получилось. Пришлось признать, что никакая это не секретная операция. Вписался сдуру курьером, заработать хотел. А сразу не сказал, чтобы не выглядеть в ее глазах несимпатичным криминальным элементом. Вроде того, что их под дверью караулит. И если господа бандиты в Великозельске бриллиантов не найдут, то по их возвращении Антону с Лерой скучно не будет и щекотно тоже. Поэтому нужно придумать план спасения и выбираться.

Лера же не могла рассуждать о спасении, поскольку из головы не выходил врунишка Плетнев. Что еще он от нее утаил? Детей? Любовниц? То, что он сектант? Или инопланетянин?

Плетнев, дабы свернуть неприятный разговор, занялся полезным трудом по обустройству ночлега. Расстелил на полатях пиджак, вместо подушки положил завернутые в рубашку веники. Примирительно предложил Лере опробовать ложе. Лера легла молча, не пожелав даже спокойной ночи.

– Ладно, спи. Я у твоих ног, – примирительно заметил Антон Романович, ложась на лавку под полатями.

Он пытался заснуть, но сон не шел. Да какой тут сон? Ночь перед казнью. Лера на полатях упорно молчала.

– Плохо, если до четверга не освободимся, – не выдержав молчания, озабоченно заметил Антон. – У нас репетиция важная. В той сцене работы еще… И Генка, гад, халтурит.

Лера поглядела на него с тоской, как перебравший игрок в «очко». Она уже все ему простила, только не спешила признаться. По большому счету, и сама не образец искренности. Лечить лечила, а при этом хотела, чтобы он ничего не вспомнил! Даже про клятву забыла гиппократовскую. Святое.

– А кто твоя бывшая жена? Чем занимается?

Существование где-то жены, пусть даже бывшей и за тысячи километров, никак не давало покоя. Хотелось, чтобы Антон снова и снова убеждал, что никого у него нет.

– Сейчас – не знаю, а раньше работала человеком со связями. Есть, знаешь, такая профессия. Это она меня в органы устроила. С перспективой на карьеру.

– А тебе не хотелось. Но ты ее любил и сдался, да?

– Ага, любил, – с явной неприязнью подтвердил Антон, – и даже дослужился до майора. Лер, знаешь, почему я от нее сбежал? Она хотела взять под контроль всю мою жизнь. И ревновала меня к каждому столбу, выслеживала, словно шпионка. Это такая забава была – ревность ради ревности. И еще у нее хобби – скандалы на пустом месте. Из-за любой мелочи могла истерику закатить. Отрывалась так.

Плетнев постеснялся добавить, что жена на него тяжелую длань периодически поднимала.

– Ты не один такой… Каждый второй с половиной…

– Не представляешь, как я устал от этого! Никакой любви давно в помине не было. В конце концов собрал вещи и ушел. Пожалуйста, хоть ты меня не ревнуй. Просто доверяй мне.

– Нет… Не просто…

Она спустилась вниз, где и осталась.

* * *

Майор Фейк и храбрый репортер в холле гостиницы выясняли подробности погрома в номере. В этот раз даже Настя сразу заметила, что кто-то навещал приют московского следователя. Едкий дым от петарды не желал выветриваться, а валявшийся под дверью утюг красноречиво указывал на незаконное вторжение.

– Кавказец, – безапелляционно утверждал Ермаков, оскорблено прижимая к груди руки. В его заведении такого раньше не случалось. – Точно кавказец. Чернявый такой, с больной головой. Бухой. Оскорбил матерно. По-русски.

– Понятно, – констатировал озадаченный майор.

– Антон, я за тебя боюсь, – прошептала Настя по пути обратно в номер. – Будь осторожен. Кто это мог быть?

– Ну уж точно не ваххабиты, я им на фиг не нужен. Если только не наняли.

Настя остановилась посредине гостиничного коридора и придержала Золотова за пуговицу пиджака.

– Марусов церемониться не будет. Особенно сейчас, когда его поприжали. Ты бы поговорил с Димой насчет охраны. Хочешь, я?

Бесполезно. Людей в отделе и так наперечет. Никто охрану не даст. А просить об этом Федорова после последнего их разговора даже как-то унизительно. Вячеслав Андреевич погрустнел. При упоминании Димы в голове всплыли слова романтика о том, что Анастасия Премудрая банально использует Золотова.

Слава высвободил из ее рук свою пуговицу и спросил в лоб:

– Скажи, почему ты со мной?

Тон вопроса Насте совершенно не понравился – таким обычно ведут допросы подозреваемых.

– Я хорошо знаю жизнь. Просто так ничего не бывает, – он продолжил допрос: – У нас с тобой никаких перспектив. Рано или поздно я уеду, и всё закончится. Вот я и спрашиваю – зачем? Ты подгоняешь мне разоблачительные материалы, помогаешь. Для чего тебе это нужно? И всё остальное – зачем?

Под всем остальным – Настя прекрасно поняла – имелось в виду именно то, для чего мужчина и женщина на склоне дня идут в гостиничный номер.

Почувствовав, как от напряжения взмокла спина и к коже прилипла рубашка, Золотов снял пиджак и, удерживая его пальцем за вешалку, принялся задумчиво раскачивать. Если бы Антон просто поднял руку и молча ее ударил, даже тогда Настя не была бы так ошарашена. Она побледнела от праведного гнева:

– Ты… ты… намекаешь, что я… Что у меня… Что я интерес… имею?

– Такое иногда случается, – спокойно заметил Золотов. Ему, по натуре человеку романтического склада, верящему в любовь с первого взгляда и прочую чепуху, произносить подобные вещи было сложно. Он очень старался, чтобы получалось естественно, и оттого выглядел сущим мерзавцем.

Настолько естественно, что Настя от оскорбления лучших своих чувств перестала заикаться и, наливаясь краской, с вызовом произнесла:

– И что будет, если я скажу – да? Имею выгоду?

Золотов в глубине души не верил, что Настя подтвердит свой интерес, поэтому не знал, что ответить.

– Я ни с кем не сплю по работе! – заорала она на весь коридор так, что из-за угла выглянул перепуганный Ермаков. – А материалы тебе подгоняла, чтобы подольше задержать тебя здесь! Да, ты прав – у тебя будут новые командировки, новые женщины, и у нас с тобой никаких перспектив! Это интерес! Расчет! Только вместо знака плюс ты поставил знак минус! И никакой жизни ты не знаешь!

Ермаков издали убедился, что это всего лишь романтические разборки и его заведению ничего не грозит – мебель крушить вроде не собираются, – и скрылся. Пусть молодежь отношения выясняет.

Настя резко развернулась на каблуках и застучала ими в направлении лестницы.

Золотов запоздало понял, какую глупость сморозил. Похоже, жизни он действительно не знал. Надеясь вымолить прощение, кинулся следом. Схватил за локоть, стал бормотать, что это у него такая профессиональная деформация – никому не верить. Но Настя была неумолима, как подкупленный судья. Резким движением вырвалась и гордо удалилась, мстительно пожелав горе-профессионалу удачи.

Вячеслав Андреевич, оставшись один, пригорюнился. Первый раз в жизни девушка сама практически объяснилась ему в любви, а он повел себя как дегенерат. Постоял посередине коридора и бросился на улицу догонять, так и не повесив пиджак на стул. Там он благополучно, словно Остап Бендер, «попал под лошадь» в самую неподходящую минуту. Точнее – был умело вырублен ударом в нос человеком, попросившим закурить.

Постарался собственноручно Паша Гудков, который никому не мог доверить столь ответственного дела. Хочешь что-то сделать хорошо, сделай это сам, как говаривал Леон-киллер.

Несколькими часами раньше отряд под командованием Деризубова прибыл в город и отправился на охоту.

В аэропорту договорились с местным бомбилой, что довезет до Великозельска. Едва тот выполнил свою миссию, нейтрализовали его при помощи кулака и скотча и засунули в багажник его собственного авто. А что делать? Как без транспорта?!

Отряд сидел в душных старых «жигулях» недалеко от входа в гостиницу, как в охотничьей засидке. Деризубов с Пашей почти так же на сафари зверя ждали. Только в Африке были карабины и машина солидней. А сейчас даже шокера нет – в аэропорту тотальный досмотр.

Дичь не заставила себя ждать. Самозванец, выдававший себя за Плетнева, выскочил из дверей, размахивая на ходу пиджаком, как флагом, и побежал прямо на охотников, наподобие глупой антилопы. Внутри «жигулей» возник спортивный ажиотаж. Вызван он был не столько персоной вышедшего, сколько видом вожделенного артефакта.

Паша Гудков, ни минуты не сомневавшийся, что стекла вместе с текстилем сгорели на берегу речки – так ему было обещано! – при виде голубого пиджака не смог сдержать гнева и зло пробормотал под нос:

– Вот паскуда нерусская!

Имелся в виду проходимец Расул.

– Почему? Он вроде русский, – с сомнением уточнил Кадкин, кивая на бегущего.

Паша мысленно обозвал и Кадкина нерусской паскудой.

К счастью, Деризубов не был настроен разбираться с национальной принадлежностью жертвы и дал команду «Фас!». План согласовали загодя, и сложностью он не отличался. Выйдет клиент без пиджака – аккуратно вырубить – и в машину для дознания. Выйдет в пиджаке – снять и отобрать, не захочет отдавать – опять же вырубить. Фортуна сама выскочила им навстречу с пиджаком в руках. Дерни посильней – и нужный предмет у тебя. Но Гудкову надо было выпустить пар, и бедный Золотов пострадал за ошибки Расула. Хорошо, если обойдется без перелома.

Настя, не успевшая уйти далеко, обернулась на крик проходившей мимо мамочки с коляской. На тротуаре без движения лежал Антон. С визгом мимо пронеслись «жигули». Анастасия забыла все обиды и со спринтерской скоростью кинулась назад.

Она встала на колени рядом с Золотовым, пощупала пульс. Погладила по щеке. Теплая слеза скатилась на лоб павшего, заставив его открыть глаза.

Настя стряхнула вторую слезу, с нежностью глядя на майора Фейка.

– Как ты? – прошептала она, доставая из сумки платок и осторожно вытирая кровь на лице любимого.

– Сносно, – успокоил пострадавший.

– Что произошло?

Золотов попытался объяснить, но получилось не совсем внятно.

Подошел тип, попросил закурить, ударил в нос, забрал пиджак. Типичный вариант, хотя и немного устаревший. Сейчас в связи с антитабачной кампанией закурить не спрашивают. Сразу бьют. Но здесь провинция, столичные веяния еще не долетели.

– Антон, я же предупреждала, будь осторожен! – Настя заботливо ощупывала его и отряхивала рубашку. Все обиды были забыты. – Очень больно?

– Очень. Думаешь, от Марусова привет?

– Не сомневаюсь. Очередной тонкий намек, чтобы ты успокоился.

– Настя, я там глупостей наболтал. Извини… – Золотов поймал самый романтический момент для примирения. Ради этого и по носу стоило получить. Раненый герой, опечаленная красавица… Эх!

– Да ладно, – махнула она рукой. – Ты его запомнил? Я дам информацию в СМИ.

Робкие возражения в расчет не приняла – достаточно сегодняшнего кровопролития. Теперь она будет делать так, как сочтет нужным. Придаст огласке нападение. Народ на улицы не выйдет, но лучше сделать и ошибиться, чем не сделать и жалеть, как говаривал уже упомянутый Леон.

* * *

Виталий Иванович Марусов сидел в логове и барабанил по зеленому сукну стола пальцами-сардельками. Утро началось с пренеприятнейшего известия. Ревизор не ехал, а вот Ланцов пропал. Причем точно так же, как Пузин, – внезапно и бесследно. Немая сценка.

Марусов оставаться один не любил. Некомфортно себя чувствовал без группы поддержки. Посоветоваться не с кем, рявкнуть не на кого. И, если с Пузиным отношения были ровными и деловыми, то Ланцов – известный мальчик для битья. Как теперь без него? Мэр до последнего отказывался верить, что Ваня подло сбежал. Но реальность диктовала свое – слинял мерзавец. Бросил.

Виталий Иванович в растрепанных чувствах даже позвонил Лосеву – главному великозельскому фээсбэшнику.

– Проверь границу по своей линии и объяви в розыск…

Вместо того чтобы взять под козырек и исполнять, представитель силовой структуры встал в позу, требуя основания для подобных мероприятий.

– Какие еще основания?! Задница у нас – вот какие основания! – Марусов швырнул трубку и продолжил орать в пустоту логова-кабинета: – Козлы! Я вас всех найду! Предатели поганые!!! Найду и горло бритвой…

Словно услышав тираду, в кабинет заглянул начальник великозельской полиции Афонин. Он же бывший учитель физкультуры. По зову сердца явился. Каяться и не велеть казнить. Незадача вышла – московского проверяющего кто-то по носу приложил и пиджак снял. На сайте «Ведомостей» уже повесили новость.

Только этого не хватало! Путаясь в клавишах клавиатуры, Марусов зашел на газетный сайт и обнаружил там кроме ехидной статейки Журавлевой фото Золотова с пластырем на носяре.

– Кто это сделал? – гневно кивнул Марусов на экран, требуя немедленного ответа.

– Наши могли. Там район неспокойный. Увидели не местного, и – вперед. У него же на спине не написано, откуда он.

– Хорошо, если так. А если провокация? Специально, чтобы из Москвы подкрепление прислали? Нападение на проверяющего – отличный повод!

– Тогда бы пиджак не трогали, кому он нужен?

– Ты идиот? – привычно уточнил Марусов, забыв, что перед ним не Ваня Ланцов. – Провокации так и делаются! Значит, слушай сюда, паши землю носом, но чтобы к вечеру этот грабитель сидел в камере! С пиджаком и чистосердечным признанием в зубах!

С признанием – это раз плюнуть, любому бомжу по почкам настучать гимнастической палкой, и будет признание. А вот с пиджаком – сложнее… Афонин, обидевшись на «идиота», насупился и довольно бесцеремонно напомнил, что подчиняется он не мэру, а министру внутренних дел. Так, на минуточку…

Вот оно, началось! Уже и у этого голосок прорезался. Того и гляди – мнение появится. Забыл, как в средней школе на учительском окладе сидел? Малолетних бандитов по канату учил лазать?

Взбешенный Марусов не стал долго церемониться – подумаешь, министерской вертикали гад подчиняется! – и витиевато отправил Физкультурника тренироваться, пообещав вставить ему эту самую вертикаль в одно место.

Ярость – противоречивый помощник. С одной стороны, уровень адреналина повышается, и человек готов на героические поступки, с другой – мозги затуманивает капитально. Башню сносит, как нынче принято называть в высшем свете.

Виталий Иванович, заглянув в стратегически важную схему, набрал номер телефона и, услышав ответ, сорвался на крик:

– Я вам вот что скажу, Сан Саныч! Кого бы вы сюда ни прислали, хоть весь Следственный комитет вместе с ГРУ, а бензин этот – наш, кровный! И все остальное! От мертвого японца суши вы получите, а не ресурсы!

На том конце осторожно поинтересовались: все ли в порядке с мэром Великозельска? Может, он перепутал номер?

– Нет, я ничего не путаю! – Телефонная трубка увлажнилась слюной. – Это вы там запутались окончательно и бесповоротно! И я вас не боюсь! Нечего мне вас бояться!..

Частично удовлетворенный, Марусов для полной сатисфакции сложил три толстых пальца в знакомую с детства фигуру и ткнул этой скульптурой в волшебную схему. Не помогло. Тогда он сгреб ее со стола, разорвал на куски и ногой запихнул в мусорную корзину.

* * *

Новость, появившаяся на сайте «Великозельских новостей», летела по стране быстрее сверхзвукового самолета. Как оказалось, невинная история с ограблением следователя заинтересовала многих.

Не обошел ее своим вниманием и заменивший проштрафившегося Лузана полковник Прокофьев. Прочитав о происшествии, поспешил в генеральские кабинеты с докладом. Прямиком к Багрову:

– Ерунда какая-то, Эдуард Федорович. Нам недавно позвонили из Калининграда, мол, в московском Институте мозга якобы лечится Плетнев. Я связался с Великозельском – там сказали, что Плетнев до сих пор у них. Мало того, на него, оказывается, покушение было!

– Как? Когда?!

Это уже полный беспредел!

Со слов Прокофьева выходило, что напали нынешним утром. Впятером и в масках, с битами. Нанесли черепно-мозговую травму и хотели выкрасть удостоверение путем завладения пиджаком. Узнав, что до сих пор никого не задержали, Багров выразил законное недовольство и распорядился приложить усилия. Говоря это, он из чисто спортивного интереса набрал в поисковике запрос, чтобы ознакомиться с подробностями происшествия с подчиненным, так сказать, из первых рук. Из «Великозельских ведомостей».

Прокофьев сам заметки не видел, ему пресс-служба донесла. Поэтому, взглянув на фото мужика, утверждавшего в статейке, что нападение связано с его расследованием, он неожиданно поинтересовался у Багрова:

– А кто это?

– Как кто? Плетнев твой!

– Да не он это!

– Пил? Ты – пил?

– Да столько не выпить! Я ж лично ему пропуск подписывал!

Багров, поразмышляв, попросил Прокофьева раньше времени шумиху не поднимать, а взять пару сотрудников (в дороге не пить!!!) и сегодня же вылететь в Великозельск. Если действительно не тот – везти в Москву. Без помпы, но в наручниках.

А тут уж разберемся.

* * *

Бриллиантовая мафия обратно добиралась поездом, на самолет билетов не хватило, кризис в стране. Как раз успевали на проходящий до Москвы. «Жигули» они бросили у вокзала, на прощание немного приоткрыв багажник, чтобы не задохнулся лежащий внутри бомбила. Зачем лишнее на себя вешать?

Отъехав от Великозельска и убедившись, что никто за ними не гонится, Деризубов разложил на столике в купе пиджак и перочинным ножиком вспорол подкладку. Он не особенно нервничал, потому что нащупал камни еще в машине, как только рванули от гостиницы. Но убедиться на все сто определенно хотелось. Николай Николаевич по понятным причинам бриллианты держал в руках неоднократно, но именно эти отчего-то хотелось пощупать сильнее других. Может быть, потому, что вложено в них последнее.

Не стоит рассказывать, какие чувства довелось испытать ему при виде того, что оказалось за подкладкой. И отнюдь не чувства глубокого удовлетворения, с которыми когда-то советский народ встречал решения партии и правительства.

Гудков данного момента ждал с замиранием беспокойного сердца. Душевные качества Деризубова были ему слишком хорошо известны. Паша изо всех сил старался держать себя в руках и всю дорогу до купе лихорадочно пытался придумать способ избавиться от пиджака. Причем так, чтобы окончательно и навсегда. Но Деризубов вцепился в него обеими клешнями, и уничтожить улику можно было только вместе с Колей.

– В порядке камушки? – с детской заинтересованностью вытянул голову вперед Паша. Так обычно дети заглядывают под новогоднюю елку.

Деризубов молчал долго и напряженно, разглядывая блестящую россыпь. Наверно, тоже из последних сил удерживал себя в руках.

– Не в порядке. Далеко не в порядке. Стекло, – взяв один из камней в руки, вынес вердикт Кадкин, чем подтолкнул шефа к дальнейшим действиям.

Деризубов угрожающе окинул взглядом присутствующих, приказал закрыть дверь в купе и коротко, но доходчиво поинтересовался у Паши, где камни.

Гудкову казалось, что к вопросу он готов, но язык словно прилип к нёбу, и шевелить им не получалось. Слова он произносил так выразительно, словно во рту не помещался свежевставленный зубной протез. Или как будто перенес в недавнем прошлом небольшой инсульт.

– Коля, да откуда я?.. Что я?.. Ты же сам ему дал…

Заметив, что шансы на продолжение жизни у него имеются, Гудков мстительно обозвал Антона ментовской сволочью и пообещал лично высосать у него глаз.

Деризубов вроде бы Паше поверил, но сомнения оставались, ибо тот когда-то работал рекламным агентом. Гудков поднажал:

– Коля, да ты ведь сам говорил, что драка у кабака и человек в «скорой» – это не случайность! Вот, подтвердилось! Мне на хрена такой геморрой, сам посуди? Спокойно работаю и дальше бы работал! На жизнь хватало! Вот урод, да?

В эту минуту театральным талантам Паши могли бы позавидовать даже такие звезды, как Том Хенкс по прозвищу «Приносящий кассу» и Леонардо по кличке «Титаник». Жить захочешь – не так запоешь! Деризубов сдался. Только мрачно пообещал, что все равно в Москве узнает, кто на кого стрелки перевел. Слава Богу, Плетнев у них в бане отдыхает.

На подмосковной станции Гудков, усыпив бдительность попутчиков, отправился в привокзальный киоск за пивом. Оттуда позвонил Ирине и подробно рассказал, где она может найти и забрать собственного блудного мужа.

В дачной бане Плетнев, вопреки утверждению Деризубова, совсем не отдыхал. Он трудился в поте лица, как раб на сланцевом месторождении. Найденной кочергой пытался поддеть и отковырнуть оконную раму. Как чувствовал, что пора выбираться, пока товарищи-контрабандисты не вернулись. Окно душевой выходило на забор, а за забором лес. А в лесу свобода. Кочерга прогибалась под изменчивый мир, но дело делала. Чтобы дама не скучала, делился семейными воспоминаниями:

– На смертном одре батюшка сказал: «Сынок, твоя мать всегда говорила, что я уйду раньше… Ну вот – где она и где я? Засмеялся и тоже отошел…»

– Это ты к чему, Юра? Ой, Антон?

– Мы с тобой умрем вместе. Обещаю…

– Да ну тебя, дурак…

Усилия увенчались успехом только к вечеру. Маленькое окошко наконец открылось, и следователь-режиссер примерился – а сможет ли пролезть? Убедившись, что врагов на горизонте нет, с трудом протиснулся в проем, плюхнулся оземь и принял трепетно протянутую Лерой кочергу.

– Я быстро.

Быстро не получилось, но получилось шумно. Замок не сбивался. В итоге на крыльце появился страшный человек. Василий Петрович Лютый. И был он лют, аки опричник. И сказал он:

– Че, блин, за дела?

Куда голубчик собрался? На минуту оставить нельзя! Нет чтобы сидеть смирно, с бабой своей целоваться? Подкрался, вцепился мозолистыми руками в шею пленнику и принялся душить, душить, душить… Не насмерть, конечно, а так – до потери сознания и ориентации в пространстве.

Захрипел Антон Романович, выронил кочергу, вцепился ладошками в цепкие руки Василия Петровичв, забыв все способы самообороны при нападении сзади. Не до способов. И совсем бы пропал, но почувствовал вдруг, что ослабла хватка, а потом и вовсе рухнуло тело ворога на сыру травушку. И вместо него появился ангел. Ну всё… Отмучился…

Ирина Плетнева в светлом широком балахоне, тактично и аккуратно вырубившая шокером Лютого, опустила вниз оружие и удовлетворенно поглядела на валяющегося у ног Колиного приспешника. Вот говнюки какие! Оказывается, давно Антона нашли, а ей ни слова! Шокер, к слову, подарил ей Деризубов, украсив стразами от Сваровски. Нет лучшего подарка для любимой женщины, чем оружие самообороны.

Но сейчас не время для раскрытия тайных замыслов. Она быстренько накинула маску ребенка, увидевшего настоящего Деда Мороза с «FIFA-16», и повисла на израненной мужниной шее, перемежая радостные вопли поцелуями:

– Антошенька! – Чмок! – Господи, куда же ты пропал? Мы же тебя похоронили! – Чмок, чмок!

Недодушенный Плетнев, сообразив что ангел вовсе не ангел, а даже, скорее, наоборот, впал в легкий маразм.

– Антошка, ну ты хоть бы позвонил! Не делай так больше, ладно? – Чмок, чмок, чмок!

– Ир, ты как здесь, вообще? – Антон Романович начал понемногу приходить в себя.

– Родной мой, я же всегда тебя нахожу, забыл?

Ну да, такое забудешь! На всякий случай Антон все же прикрылся, словно футболист в «стенке». Там в бане – сюрприз.

Ирина достала из кармана балахона платок и, с любовью поплевав, вытерла грязь на лице футболиста.

– Поехали отсюда скорее! Ты не волнуйся, я все знаю и все подготовила.

Знает – и отлично, не нужно будет тягостных объяснений. Только непонятно, отчего так радуется? И что она подготовила? Неужели паспорт, чтобы в загс ехать и заявление о разводе подавать?

Лера внутри слышала доносящиеся с улицы странные звуки, которые ей совершенно не нравились. Там какая-то визгливая мадам имела наглость называть ее Антона своим. Лера, не в силах ждать, вылезла наружу той же дорогой, что и Плетнев. Выглянула из-за угла. Точно – на шее Антона висела дамочка в балахоне и жарко шептала в ухо:

– По дороге все расскажу. Я на машине… Быстрей, родной, быстрее, он сейчас очнется. Здоровый кабан, сука…

Валерия была девушкой умной, но здесь и тупая догадалась бы, что Плетнев обнимается с дражайшей половиной. Словами «родной» и «сука» просто так не кидаются. Он, стало быть, врал ей. Нагло и беззастенчиво. И про развод, и про деловые отношения. Ага, хороши отношения – вся щека в помаде и слюнях.

Прятаться за углом было унизительно, Лера вышла из укрытия, холодно поприветствовала Ирину и быстро пошла к калитке.

– Лера! Погоди!

Сейчас он скажет, что она всё не так поняла.

– Лера, ты всё не так поняла!

А теперь «Я всё объясню»! Как много штампов…

– Я все объясню!

Ирина надела очередную маску. Озабоченной добродетели:

– Ой… А это, кажется, твой врач?

– Да… И не только…

– Девушка, давайте мы вас подвезем! Тут до трассы далеко, а такси не приедет.

Обойдусь! У меня тоже гордость есть!

– Спасибо, не надо! Желаю счастья и богатства!

Антон Романович не собирался сдаваться, догнал, развернул за плечо.

– Лера…

– Антон Романович, вернитесь к своей жене. Она нервничает.

Сказано было с таким выражением и таким тоном, что становилось понятно – примирения сегодня не наступит. А возможно, и никогда. Плетнев опустил руки, Лера скрылась за бурьяном. Подошла Ирина, еще раз ласково напомнила, что пора уносить ноги. Ни словом не укорила за то, что муж проводил время в компании барышни в пустой баньке. Пускай даже и лечащего врача.

Антону Романовичу казалось, что по нему только что проехал «КамАЗ», груженный щебнем. Даже пожалел, что Лютый не удавил, – меньше бы мучился. Но реальность, надо признать, была такова, что гражданин Плетнев состоял в законном браке с гражданкой Плетневой. Это только на расстоянии казалось – все легко и просто, захотел начать жизнь с чистого листа – и начал… Не получается.

Он позволил усадить себя в чужую машину и даже не поинтересовался – как она нашла его, чей у нее «шевроле»? Но она поведала сама, заводя двигатель:

– Мне дружок твой позвонил. Гудков… Сказал, что пиджак они в Великозельске не нашли, поэтому тебя могут теперь реально прикончить. Дал адрес, велел спасать. Дай Бог ему здоровья. Я машину напрокат взяла и помчалась. Еле нашла эту чертову дачу по навигатору Глонасс.

Он, разумеется, удивился – не слишком ли много подробностей ей известно? И про пиджак, и даже про далекий Великозельск. Но спросить ничего не успел.

– Ты не волнуйся, я у тебя умная девочка. Билеты уже взяла, – играла на опережение жена, не дожидаясь вопросов.

– Куда? Домой?

– Ты что! Домой нельзя! До Тель-Авива, туда визы не нужны. А там решим. Только надо придумать, как камни перевезти. В самолетах досмотр серьезный.

Они вырулили из садоводства на проселочную грунтовку.

– Погоди, Ира! Какие камни? Ты о чем?

– Как какие? Те самые, из пиджака.

– А откуда они у тебя?

Не отвлекаясь от дороги, жена с невозмутимой улыбкой поправила мужа:

– У меня их нету. Они у тебя. Если честно, даже не ожидала… Ты бы хоть намекнул перед отъездом – так и так, ненадолго пропаду без вести. А то я извелась вся! Вот уж не думала, что ты у меня такой гигант мысли!

До Плетнева стало доходить, откуда растут ноги у Иркиной лояльности к нему. Человек с алмазами в кармане – это совсем не то, что без них. Можно и измену простить, а то и две. И дачу найдешь, и шокером лютого ворога угостишь.

– Да нет у меня никаких камней! – вскричал он.

– Что?

– Нет у меня камней, – терпеливо, словно больной амнезией, повторил человек без алмазов.

Ирина резко ударила по тормозам. Съехала на обочину. Снова сменила маску. Теперь это «Профессор на экзамене»:

– Как нет? А у кого? Зачем ты тогда столько времени прятался? Антоша, не пугай меня.

Картина мира приобрела для Антона Романовича прежние очертания, и все встало на свои привычные места. Какой он лопух! Знает ведь ее «маскарад» и все равно повелся! Не он ей нужен, а камни поганые!

– Да не прятался я ни от кого! Я память потерял! Реально! По голове дали! Вот – шрам, – он наклонил голову, демонстрируя шов. – А Лера лечила.

Ирина даже не взглянула. Сбросила все маски.

– Так, Плетнев, хватит пороть чушь! – жестко приказала она обычным своим подозрительным тоном. – По поводу этой врачихи мы отдельно поговорим. Сейчас просто скажи, где камни?

Это была какая-то злющая подстава! Что же получается? Кто врет? Гадина Лютый теперь обязательно настучит Деризубову, что Ирка приезжала и с боем освободила мужа. Она, конечно, незаметно подкралась, но вдруг он успел разглядеть? А ее ревнивый тюлень ни за что не простит подобной выходки. И куда бедной женщине податься? Черт побери, да у кого эти проклятущие алмазы?!

– Погоди… Я тебе ради камней нужен?

– Мне нужен любящий муж, способный содержать семью.

Он не стал ждать продолжения концерта, тем более что новых номеров в нем не намечалось, а старые он все видел. Спокойно вышел из машины и поковылял в сторону города. Ирина выскочила следом. Нет, он не может вот так взять и уйти. Она, в конце концов, его спасла. Да и не хотелось выглядеть в его глазах расчетливой дрянью. Быстренько накинула очередную маску:

– Антон! Ну, погоди! Давай поговорим!… Ну, Антон! Хочешь, я борщ тебе сварю?!

Не захотел он борща. Хотел идти куда глаза глядят и не оглядываться.

– Ну ладно! Еще приползешь! На карачках! Жрать попросишь! Да поздно будет!

Она нажала на газ и, не сбавляя скорости, пронеслась мимо плетущегося вдоль обочины мужа.

* * *

Утром побитый жизнью и неизвестным гадом Вячеслав Андреевич надел форму – день выдался прохладный, а единственный пиджак отобрали. До отдела добрался пешком, сменив маршрут во избежание новых приключений. Надо заканчивать, пока совсем не прибили. Попросит Федорова договориться с ОМОНом. Пора решать с Марусовым. Хотя как решать? Попросить компромат на губернатора и тоже выпустить того, как воробушка из клетки, перекрестив на дорожку. Нет, не воробушка! Стервятник он настоящий. Вот и пусть летит себе в теплые края. Там у него наверняка уже гнездышко построено. Как у остальных. Возможно, и не одно. Запереть мэра в камеру даже на сорок восемь часов невозможно – сразу же набегут журналисты со всей страны, начальство плетневское примчится. И всё – разоблачение неизбежно. Поэтому только так. В конце концов, важен конечный результат. Пускай разбегаются, пускай от страха в зарубежье трясутся.

Дима словно угадал мысли майора Фейка. Ехидно уточнил, состоится ли после задержания мэра очередная сделка со следствием? Да и с ОМОНом так просто не получится – Марусов не Домофон, без приказа сверху никто не двинется. Идиотов нет.

Но сердился Федоров скорее формально. Давно ждал часа справедливости. И кому не хочется почувствовать себя героем городского масштаба? Глядишь, лет через двадцать Димино фото в местном музее появится. Как известного борца с великозельской коррупцией. Да и не в музее дело. С другой стороны – Плетнев подлец. Настю увел. В общем, когнитивный диссонанс. Дима пообещал договориться с силовиками, и даже напомнил Золотову, чтобы тот зашел в канцелярию. Ответы на его запросы пришли по исчезнувшей Самариной.

В основном ими оказались дежурные отписки – не было, не знаем, ничего сообщить не можем. Но один ответ оказался наиценнейшим. Золотов даже длинно присвистнул, ознакомившись с документом. На такую удачу он и не надеялся. Машинально открыл дверь тринадцатого кабинета, даже не обратив внимания, что не вставил ключ в замок. Он оказался не заперт.

– Здравствуйте, Антон Романович…

Из-за рабочего стола навстречу хозяину кабинета поднялся солидный мужчина в строгом темном костюме. Еще двое стояли по бокам дверей.

– Следственный комитет. Москва. Здравствуйте, коллега, – распахнув знакомые уже корочки, поприветствовал вошедшего полковник Прокофьев. Удостоверение явно было настоящим – никто в нем фото не переклеивал.

– Доброе утро.

Слава почувствовал себя «первоходом», случайно попавшим в камеру к лютым авторитетам.

– Что-то вы сильно изменились после нашей последней встречи.

Он по очереди перевел взгляд с одного гостя на другого. Холод и лед. У палачей лица добрее. Объяснять что-либо бесполезно. Это не Некрасов. Предлагать деньги еще абсурдней. Всё. Финиш. И не средство для мытья посуды.

– Дела доставай, Вячеслав Андреевич, – развеял смутные надежды Прокофьев, уже установивший истинную личность майора Фейка.

Из отдела Золотова выводили, как и было приказано, – без помпы. То есть под руки, но без наручников. Тихо-мирно, никого из великозельских силовых структур не ставя в известность. Успеется. Вячеслав Андреевич шел спокойно и не сопротивлялся, понимал, что он не ниндзя и на крышу не взлетит, хоть обожравшись «Сникерсом».

Поравнявшись с Димой, копающимся под капотом любимого припадочного авто, он замедлил шаг и окликнул бывшего напарника. Дима с удивлением оглядел компанию. Неужели так быстро подкрепление из столицы прислали? Могли бы тогда и ОМОН свой захватить!

– Позвони Самарину! Передай – его жена жива. Она в Белоруссии, под Гомелем, во второй больнице. В социальной палате. Амнезия у нее.

Один из «московского подкрепления» ощутимо подтолкнул Славу в бок, чтобы не вел посторонних разговоров и поторапливался.

– А ты куда?

– Скоро вернусь! – не стал раскрывать карты майор Фейк.

Прокофьев весело фыркнул, когда его подчиненные аккуратно, но твердо запихивали задержанного на заднее сиденье таксомотора.

– Вернешься? Хм! Это вряд ли.

И лишь в салоне на Славиных запястьях щелкнули наручники.

Билетов на самолет не оказалось даже для представителей СК. Этапировали задержанного поездом. Зато отдельное купе.

За два дня, что ехали до Москвы, переговорили о многом. Кино, музыка, книги… Ну и о главном, конечно. О долге.

– Нет, я все понимаю, – переодевшийся в спортивный костюм Прокофьев сидел в купе напротив Славы и кивал, похлебывая горячий чай, – тебя ловили какие-то страшные люди, непонятно за что. Ты снял одежду с больного, украл документы. Уехал в Великозельск. Здесь у меня нет вопросов, все понятно. Но скажи мне, дружок, дальше-то зачем?

Прокофьев вытащил из разорванной пачки сладкую вафлю, надкусил. Только ради чая в подстаканнике вприкуску с вафлями он готов был путешествовать на поезде по всей стране. Было нестерпимо вкусно, как в детстве, когда на каникулы мама везла его к бабке на Азовское море.

Перед Золотовым тоже стоял стакан с чаем – Прокофьев слыл демократом, – но задержанный чай с лимоном не любил и пил только во время простуды. Он предпочитал эспрессо из маленькой белой чашечки. Без сахара. Но кофе здесь не подавали.

– Сидел бы себе тихо! Зачем дела возбуждать? – Прокофьев, утирая платком чайную испарину, кивнул на стопку папок рядом с собой на диване. – Да еще с арестами? Ты объясни мне по-простому, чтобы я понял. Это ж… Полный патриотизм!

А как здесь объяснишь? Тем более по-простому? Говорить красивые и громкие слова? Но это ведь не передовица в газете, а вагонное купе, неуместно вроде. Рассказывать про чувства, которые испытал, шагнув из люксовой палаты великозельской больницы в коридор, где все напоминало послевоенный барак? Про Настю, Федорова, собственную гордость? Не поймут. Прочитал стих Тютчева про непонятую умом Россию.

– У тебя не белая горячка, часом? – Не проникся полковник высоким штилем. – Похоже на то. Ты что, реально думал довести эти дела до суда?

– Не знаю… Но есть только два пути. Разрушать храмы или восстанавливать… Я попытался сделать второе.

– Понятно. Под дурака зря косишь… Экспертизу сделаем качественно.

Слава окончательно решил, что объяснять бесполезно. Вместо этого попросил дать телефон. Позвонить, а не поиграть.

– А вот с этим – вряд ли. Даже адвокату.

Вячеслав Андреевич не собирался звонить адвокату. Он хотел позвонить Насте. Сказать, что срочно вызвали и что непременно вернется. А теперь она решит, что герой банально наобещал с три короба, а сам испугался и сбежал. Только помирились. Обидно.

Собственно, Анастасия примерно так и решила, в очередной раз услышав из трубки «Абонент временно недоступен». Приехала в отдел, где радостный Дима, вместо того чтобы успокоить, принялся подзуживать, что Настин ухажер просто сдрейфил.

– Собери ОМОН, собери ОМОН, будем Марусова брать… – передразнил мелкий романтик, незаметно приближаясь к любимой еще на пару сантиметров, – а потом, видать, прикинул, что своя шкура дороже. А скорее всего, сверху запретили. Вот и сдернул.

Расстроенная Настя опустила руку с телефоном и отодвинулась от Димы.

– Но ведь возбужденные дела нельзя выкинуть в корзину? Люди арестованы – их куда девать? Дима, попробуй, узнай его служебный телефон в Москве. Пожалуйста.

– И не подумаю. Захочет – сам позвонит!

Сказал, как ампутировал! Нашли дурака! Умотал – скатертью дорога! Дима решил, что пора брать быка за рога. Надо после работы в цветочный зайти.

Шансы свои романтик оценивал как неимоверно высокие. Теперь, после бегства московского хлыща, Настя не отвертится! Скажет долгожданное «да» и подарит лобзание! Он своего добьется!

* * *

Телефон настоящего Антона Плетнева тоже отвечал «Абонент временно недоступен», нервируя весь театральный коллектив и Сергея Геннадьевича Васнецова в частности. Последнего, пожалуй, больше всех, ибо грозный спонсор господин Соловьев требовал назвать реальные сроки премьеры. Последние и окончательные. А как назовешь, если в наличии нет главной фигуры – режиссера?

Соловьев почувствовал, что готовится подвох, – лично пожаловал в театр на разборку. Дядя Сережа мялся, как шоколадный батончик в кармане, и на все требования предъявить режиссера пред ясные очи спонсора выкидывал вперед руку с часами убеждая, что Юрий Иванович появится совсем скоро. Буквально через час – в поликлинику пошел, кровь сдать на анализы. Но Соловьев решил больше на самотек вопрос искусства не пускать и прочно обосновался в директорском кресле, попросив кофе.

Буфетчица старалась изо всех сил и готова была целовать кофемашину, но и это не помогло. Пришлось Васнецову нагибать гладкий мячик головы и призывать «рубить, не стесняться» – Юрий Иванович Иванов был отпущен на пару дней по личным делам, но обратно, увы, не вернулся.

Соловьев таких шуток понимать не хотел. Что, и этот ушел в запой, почему-то называемый здесь творческим кризисом? Однозначно обрисовал финал истории – волшебное превращение народного театра имени Гоголя в инородный. Нечего место в историческом центре занимать, больше пользы будет, если в здании бизнес-центр открыть. На одной аренде сразу отобьется все то, что с барского плеча на спектакль перепало.

Васнецов клялся и божился, что новый режиссер в смысле горячительного ни-ни, артистов за один запах перегара с репетиции выгонял. Порядок в труппе железный навел! Волевой, так сказать, рукой!..

И в минуту, когда судьба очага культуры была практически решена, дверь в кабинет открылась, и на пороге возник сам Юрий Иванович. Обладатель волевой руки вид имел плачевный: под глазом фингал, на скуле ссадина, кожа на руках ободрана. Да и одежда на нем была не только не первой – даже не второй свежести. К рубашке прилипли березовые листья, как будто он парился, не раздеваясь. Соловьев, точно ищейка, принялся нюхать воздух, пытаясь уловить алкогольные пары. Не уловил. Неужто что похуже?

– Здравствуйте. Извините, господа, я трубку потерял, – спокойно и устало поприветствовал Плетнев уважаемое собрание, развеяв черные мысли спонсора, – люди на месте?

Васнецов не мог припомнить, когда и кого он в последний раз был так счастлив видеть. Поспешил заверить, что все в сборе, только его и ждут.

– У меня просьба. Доведите до коллектива, что выходные отменяются. Переходим на усиленный график работы. В городе операция «Ураган»…

Поймав на себе изумленные взгляды присутствующих, поспешил поправиться:

– В том смысле, что иначе не успеем. И еще… Мне надо небольшую сумму. Ненадолго. И я пока здесь поживу. Можно?

Не сказать чтобы директор был рад предоставить этому странному человеку свой кабинет и любимый диван. Да и денег давать не хотел – прошлый раз аванс взял и сразу исчез на несколько дней. Может, лучше распорядиться, чтобы в буфете бесплатно кормили?

Но спонсор вдруг выказал неожиданную лояльность. Приказал деньги выплатить и все просьбы Юрия Ивановича удовлетворить. В обмен на конкретные сроки премьеры, разумеется.

* * *

Паша Гудков готов был молиться Богу, идти в церковь ставить свечку и совершать прочие, с его точки зрения, никчемные поступки. Единственный свидетель его могучей аферы Плетнев сбежал в неизвестном направлении. Хотя Бог здесь ни при чем. Скорее всего, бедолагу спрятала Ирина. Поняла, что Деризубов сотворит с ним страшное, никакие уговоры не помогут. Сотворит по двум причинам – личной и общественной. Видать, Ирка Тоху все-таки любила. И все идет по плану.

– Я же говорил, говорил! – Паша от счастья был на грани истерики и бил себя кулаком в грудь с силой, многократно превышающую земное притяжение. – Всех кинул, жук навозный! Я тоже виноват – подтянул урода позорного! Но ты-то, Николаич, как мог на меня грешить?

Деризубов занимался бизнесом по определению неспокойным, поэтому ситуацию воспринимал ровно. И не такое бывало. В конце концов, все и всегда находятся, главное – хорошенько поискать. А этот мент продажный не семи пядей во лбу: один раз нашли и во второй найдут. Жаль только времени потерянного.

Провинившийся Лютый, бездарно проморгавший пленника, виновато потирал шею и клялся, что никого не разглядел, потому что подкрались сзади и реально отключили. Человек пять, не меньше.

– Интересно, как они здесь оказались? – с мрачной подозрительностью задал Деризубов оч-чень хороший вопрос. Правильный и своевременный.

Паша почувствовал, как предательски задергалось веко. Если выйдут на Ирку, то она, язва, молчать не станет и Гудкова сольет – глазом не моргнет. Она его никогда не жаловала, считала, что друг на мужа плохое влияние оказывает. А на нее обязательно выйдут, Деризубов через минуту кнопочку вызова на мобиле жмет.

– Да никого тут не было! Это врачиха из бани выбралась и шандарахнула по башке поленом. Валить надо, они же заявят! – Паша умело направил беседу в параллельное русло. – Похищение человека – это до десятки. Или даже больше. Не знаю, куда вы, но я за бугор, пока визу не перекрыли.

– Не поленом, а шокером. И она в бане была. Но я согласен, валить надо, – согласился Лютый. – Я к маме на родину, в Смоленскую. Родня спрячет в погребе.

– Сначала Антошу надо найти, – Деризубов волевым решением приостановил сбор чемоданов.

– А что меня искать? Здравствуйте, джентльмены.

На пороге дачи стоял беглец. Уже прилично одетый, подстриженный и побритый. С замаскированным театральными гримерами фингалом. Кадкин молчал и не торопился реагировать, ожидая, как ориентира, реакции Деризубова. Лютый глупо улыбался, простив даже удар шокером. И только Паша заметно напрягся, принимаясь определять расстояние до ближайшего окна. При этом всех членов алмазного картеля посетила общая мысль: Плетнев один пожаловал или с ОМОНом?

– Не волнуйтесь, я один, – с усмешкой успокоил тот, проходя в комнату, – надеюсь, вы понимаете, что я вернулся не для того, чтобы в баньке попариться. Хочу внести ясность в наши отношения.

– Лучше внеси ясность, где камни, – Паша вспомнил, что лучшая защита – нападение. Особенно про лобовых вопросах. Говорят, этому тоже учат политиков на специальных секретных курсах.

Чего-то в этом духе Антон Романович и ожидал. Друг детства делал именно то, за что в годы счастливого отрочества полагалось устраивать темную. Натягивать на голову пальто и бить, бить, бить.

Он взял колченогий табурет и подсел к столу, напротив Деризубова. Вкратце, по-режиссерски, изложил суть. Про подмену алмазов в пиджаке, про подстроенную драку в кафе и про Ирину, узнавшую адрес дачи.

Паша крутился ужом в попытке убедить присутствующих, что не при делах. Одновременно с этим продвигался ближе и ближе к приоткрытому окну.

– А ведь ты действительно мог, Паша, – с каким-то театральным разочарованием заметил Деризубов, – мог…

– Судя по новостям в Интернете, пиджак вы нашли. Верно? – продолжал Плетнев.

– Верно.

– И камней там не оказалось.

– Да. Стекла.

– У того, кто их взял, был один выход – сделать так, чтобы я исчез. Паша, так кто позвонил Ирине?

Паша понял, что, при всей своей изворотливости, ответ на сей простой вопрос он не даст. Никакие курсы не помогли бы. Оставался один выход. Через окно.

Короткий разбег, прыжок, полет. Мелькнувшие на прощание подошвы турецких ботинок. Эх, не будет их теперь в России, долго не будет. Может, совсем. Жаль, ботинки неплохие и дешевые.

– Догнать! – Приказ Деризубова прозвучал как залп ракеты.

Кадкин с Лютым предпочли дверь.

– Эх, старею, – вздохнул Николай Николаевич, – чувствовал же, что он – крыса, а сказать стеснялся.

Антон Романович никак последнее не комментировал. Предложил деловое соглашение. Он не сдает органам честную компашку, а в обмен на это Коля лично идет к Валерии и убеждает, что никаких камней у Антона нет. И не было.

Деризубов недобро ухмыльнулся:

– Кого ты сдать собрался? Между прочим, ты в доле. Или забыл про аванс?

Что верно, то верно – аванс майор получил. Жаль, потратить не успел – вместе с документами и вещами он исчез в карете московской скорой. И если по совести, то на контрабанду добровольно согласился, никто не пытал и руки не выкручивал. Плетнев, однако, не смутился укору и широко улыбнулся, глядя бриллиантовому контрабандисту прямо в глаза:

– Я перевозил обычные стекла, которые, к тому же, у меня никто не изъял. И вы не сомневайтесь, Николай Николаевич, в случае необходимости я все это легко представлю оперативной комбинацией. А аванс – вот, получите…

С этими словами он выложил перед Колей деньги, полученные по ведомости в кассе театра Гоголя. Спасибо спонсору. Заработанного честным трудом было, по правде сказать, жаль.

– Копейка в копейку, можете не пересчитывать! И мой вам совет, заканчивайте со своим бизнесом.

Деризубов локтем сгреб купюры и угрюмо поинтересовался:

– Ирина с тобой?

– А вам-то что? – Плетнев даже не предполагал, что у его жены может быть что-то общее с подобным элементом.

– Мне это крайне важно, – с ласковой улыбкой подтвердил собственный интерес Коля. – Даже не представляешь как.

* * *

Вернувшись в Москву, Прокофьев подхватил увесистую стопку изъятых у Золотова уголовных дел и направился отчитываться о проделанной работе. Задержанного оставил в приемной под охраной одного из подчиненных.

Генерал Багров внимал докладу, задумчиво теребя великозельскую конфету – Прокофьев угостил сувениркой. История выходила непростая. С точки зрения законодательства – все чисто. Работа этим жуликом выполнена на совесть, бумаги оформлены – не придерешься. И в корзину все это просто так не выкинешь, там же аресты. Причем аресты не левые, а санкционированные судом. Если всё всплывет, то скандал выйдет – мама не горюй! Всем писакам страны материала хватит. И полетят головы, в том числе и его собственная. Не потому, что время такое. Борьба за кресло – вещь перманентная при любой политической ситуации.

– Слушай, он хоть сказал, зачем всё это затеял? – Морщась от возможной перспективы скандально прославиться, генерал нервно продолжал разворачивать кондитерское изделие и тут же заворачивать обратно.

– Чушь несет. Увидел какой бардак творится и решил навести порядок. Прямо Юрий Деточкин! Еще про храмы что-то. Возможно, косит под дурака.

– А там действительно такой бардак?

– А где его сейчас нет?

Генерал бросил конфетку, встал, подошел к двери, с минуту рассматривал в щелку задержанного, словно ясновидец, силящийся прочитать чужие мысли. Затем вернулся к конфетке:

– Бардак здесь ни при чем. Я уверен, он другого хотел. Ближе к суду назвал бы адвокатам тариф за освобождение, получил бы деньги и смылся.

Такой вариант Прокофьеву был более понятен. И как он сам не догадался. Действительно, все просто.

– Хм, ситуация… – мрачно продолжил Багров, – какой-то жулик, укравший чужие документы, сделал то, что много лет не могли сделать те, кому это полагается.

Действительно попахивает скандалом. Получается, что всю имеющуюся вертикаль можно заменить на нескольких молодых идейных прохвостов. Теперь главное – чтобы никто ничего не узнал. Иначе – беда. Даже не для конкретно Багрова, а для имиджа организации.

– Так, а что Плетнев? – Генерал лихорадочно пытался найти оптимальный выход из щекотливой ситуации. – Настоящий. Связались с ним?

– Напрямую не связывались, но нашли. Он здесь, в Москве. В театре живет.

Багров сначала решил, что ослышался. Но полковник подтвердил – в народном театре имени Гоголя подрабатывает.

– Кем? Уборщиком?

Почему-то только это могло прийти в голову генералу.

– Якобы режиссером. «Преступление и наказание» ставит.

Полный сюр… Действующий майор юстиции заделался режиссером! Это что же получается, и Багров сможет, если захочет? Достоевского, разумеется, не потянет, но «Три поросенка» смог бы. Как раз в воскресенье внучке читал. Плюнуть, что ли, на все и податься в ТЮЗ? Иногда очень хочется.

– Зачем?!

Прокофьев был человеком еще более приземленным. Он гипотетически не мог представить себя в роли режиссера, пусть и детской сказки. Где уж было объяснить – зачем?

– Ему же голову по-настоящему проломили. Был в амнезии. Сейчас все вспомнил и позвонил, но… Видимо, крыша поехала капитально. Комиссовать придется.

– Ладно… Остается один вариант. Я уже все подготовил… Пригласи этого деятеля, – генерал похлопал ладонью по горе папок из Великозельска.

Золотов всякого ожидал от беседы с высшим руководством, но не предполагал, что она будет напоминать подведение бухгалтерского баланса на конец года. Генерал выудил из под стола старинные конторские счеты и принялся щелкать костяшками, словно счетовод. Хорошо, не бить по голове.

– Кража вещей и документов… – Щелк! – Мошенничество… – Щелк! – Незаконное лишение свободы… Итого… – Щелк, щелк! – До двенадцати лет выходит. Устроит?

Что тут отвечать? Соглашаться глупо, возражать – смешно.

– Ты на что рассчитывал, умник? Деньги с них снять и смыться?

Вячеслав Андреевич, конечно, не слишком надеялся, что в нем признают храброго разбойника Робина Гуда и примутся аплодировать, но и на роль обычного воришки согласен не был, поэтому в запале закричал, забыв, где находится:

– Какие деньги? Вы что думаете? Не все продается… И не все… Не нужны мне деньги…

– Конечно, не нужны, – авторитетно подтвердил генерал, пододвигая ближе социалистический раритет для дальнейших подсчетов, – при зарплате скромного чиновника в двадцать семь тысяч рубликов вы, уважаемый, владеете кабриолетом прошлого года выпуска, стометровой квартирой в центре Москвы, купленной тоже недавно, а также депозитами в четырех банках.

– Ну да, деньги ему не нужны, – с плохо скрываемой завистью фыркнул Прокофьев.

И в одночасье пожалел, что в свое время не пошел на службу в районную администрацию. Он тоже не отказался бы от кабриолета. Тут пашешь, пашешь, по стране мотаешься за всяким жульем, а «кашкай» – потолок. Несправедливо!

Золотов попытался убедить, что великозельский казус – нечто иное, выбивающееся из привычного строя. Что всё изменилось… Но генерал Багров не склонен был слушать пустые оправдания. Вместо того он протянул Вячеславу Андреевичу маленькую красную книжечку, похожую как две капли воды на ту, что совсем недавно лежала у него в кармане. Удостоверение.

– Ознакомься.

Челюсть Вячеслава Андреевича отвисла, как у покойника, ни при жизни будет сказано. Удостоверение подтверждало, что Плетнев Антон Романович действительно является майором юстиции и следователем Следственного комитета Российской Федерации. Только вместо фото сиял пустой прямоугольник. Генерал не стал ждать реакции задержанного, вместо этого протянул еще один листок с отпечатанным текстом.

– Вот заявление в ЗАГС. Два месяца назад ты решил начать новую жизнь и начал ее со смены фамилии, имени, отчества. По закону это не возбраняется.

– А зачем?

– Ты хочешь остаться на свободе? – Генерал одесситом не был, но отвечать вопросом на вопрос любил. – Тогда слушай внимательно…

Он каждый вечер тренировался дома в рассказывании сказок внучке, слушать его было одно удовольствие. Зритель, затаив дыхание, внимал лихо закрученному сюжету.

– Ты уволился из своей администрации, сменил паспортные данные и пошел на службу в Следственный комитет. Приказ мы сделали задним числом. Тебе поручили проверку в Великозельске, ты возбудил дела, арестовал людей. Три дня назад дела передали другим следователям, а тебя отозвали. Чтобы все выглядело достоверно, вот тебе другое дело. Простенькое, даже не наша подследственность. Потом ознакомишься, как раз по твоей части. Направишь в суд. Кабинет тебе найдем. После этого – рапорт по собственному и на все четыре стороны!

– А-а фамилия? Так и оставаться Плетневым?

Сразу вспомнилась обширная собственность, оформленная на гражданина Золотова. Похоже, экспроприировать ее никто не собирался. Что, переоформлять придется?

– Как хочешь, – Багров выразительно пожал плечами, давая понять, что дальнейшее выходит за рамки интересов Следственного комитета. – Можешь старое имя вернуть, можешь Шварценеггером назваться. Ты главное запомни – если хоть одна живая душа узнает о нашем договоре…

– Это я понял, – перебил осмелевший Золотов, отныне Плетнев. – Но почему я сам не могу довести до суда великозельские дела?

В некотором роде это стало для него делом чести, доблести и геройства. Хотелось самому закончить то, что так славно начал. Но новое начальство огорчило, мол, сами доведем, там и так наворочено – не расхлебаешь.

– И зачем же все-таки ты туда ехал? – В очередной раз подозрительно поинтересовался полковник.

Слава окончательно расслабился, почувствовал себя Маленьким Принцем и внутренне возмутился, что новое руководство не понимает таких элементарных вещей, как необходимость наведения чистоты на планете. Что-то отразилось на его лице такое, что Багров сделал останавливающий жест рукой и строго предупредил:

– Дальше не надо!.. Иди фотографируйся на удостоверение.

Слушать о наведении порядка в планетарном масштабе он не любил, особенно от жуликов.

Конечно, можно было обойтись без удостоверения и «заднего» приказа. Просто припугнуть и велеть заткнуться. Но фото Золотова гуляли по Сети, какой-нибудь адвокат зацепится, раскопает, и тогда… А так хоть какое-то формальное прикрытие. Да, человек работал официально и сейчас работает. А почему фамилию сменил? Так у нас свободная страна. Разве не так?

* * *

Страшный-страшный афроамериканский джип подкрался по-кошачьи незаметно. Лера даже не почувствовала. А когда поняла, что это за ней, не завизжала и не бросилась наутек. Ей уже все было безразлично: даже если засунут в машину и увезут разделывать на органы – не велика печаль. Искусственно созданная жизнь дала мощную трещину. И что тут поделаешь, если «я его слепила из того, что было…»? Как говорится, что было, то и полюбила! А любовь, собака, зла…

– Лера, погодите…

На тротуаре стоял самый главный бандит. С такой страшной фамилией. Но сегодня вместо шокера он сжимал огромный букет кровавых роз.

Лера решила, что это продолжение приключений, а в букете оружие, бросилась к ближайшему магазину, забыв о том, что минуту назад готова была плюнуть на свою несчастную жизнь. Все-таки одно дело теория, другое – реальность.

– Лера, не бойтесь, – кричал на бегу Деризубов, размахивая букетом, как пращой, и позабыв обо всякой авторитетности.

Черта с два стал бы он догонять эту ощипанную курицу, если бы из джипа за представлением не наблюдал Плетнев. Услуга за услугу – мент не сдает бриллиантовый картель, а Деризубов должен представить его перед этой девицей в виде ангела с крыльями.

– Здравствуйте! – Деризубов забежал перед испуганной Валерией и галантно ткнул ей в живот букетом. Черт побери, не приучен к таким розовым соплям! Любимая Иришка – не в счет. Ради нее он и не на такое готов. – Это вам! Извините за чудовищную ошибку и причиненные неудобства.

Лера на всякий случай пододвинулась на край тротуара. Если что, рванет машинам наперерез. Ей казалось, если взять в руки букет, то в нем сработает детонатор и она взлетит на воздух.

Деризубов тоже чувствовал себя нелучшим образом. Он изо всех сил старался произвести на барышню положительное впечатление, поэтому улыбался до ломаных ушей.

– Антон ни при чем, – со всем возможным радушием оповестил Коля. – Алмазы забрал совсем другой человек, а его подставил.

– Меня это совершенно не интересует, – холодно отозвалась Валерия и поспешила отодвинуться, – мне это безразлично.

Какая теперь разница, контрабандист Антон или нет, если имеется дражайшая половина, к которой он и отправился. Да пусть он сто раз контрабандист, даже предводитель медельинского картеля, но только без жены! Лера повернулась к собеседнику спиной и быстро пошла вперед по улице, не взяв цветов.

– И напрасно! – размахивая букетом на манер вокзального встречающего, закричал вслед уязвленный Деризубов. Он испытывал искреннее разочарование – если эта девица захомутает Плетнева, путь к сердцу Иришки свободен. Но похоже, врачихе тот не очень-то нужен. Еще бы.

– По-моему, вы ему глубоко не безразличны!

Но Лера не вернулась, даже не остановилась. «Приезжай хоть на «пежо», все равно отправлю в жо!»

* * *

Покинув генеральский кабинет, Золотов тут же позвонил Насте по возвращенному мобильнику. Та, конечно, не орала в трубку от радости, но определенный позитив в голосе присутствовал. Такой бывает у осужденных, которым расстрел заменяют на пожизненное. Естественно, чуть обиженно поинтересовалась, куда он пропал.

– Извини. Так срочно отозвали, что до сих пор руки болят, – невольно вырвалось у Вячеслава Андреевича, и захотелось потереть намятые наручниками запястья.

– Назад-то вернешься? – осторожно поинтересовалась она.

– Конечно! При первой же возможности!

– А знаешь, самаринская жена нашлась, – радостно сообщила журналистка последнюю городскую новость. – Она в Белоруссии в больнице была все это время. Память потеряла… Ты молодец, это ведь ты ее нашел, да?

Слава решил для себя, что даже если все возбужденные им дела развалятся, то все равно побывал он в Великозельске не зря.

– Да… Это я.

– Я буду ждать тебя.

… Всю жизнь.

Они попрощались, обменявшись горячими виртуальными поцелуями, и вернулись к своим баранам. Слава отправился в новый кабинет изучать порученное дело, Настя же обернулась к Федорову, терпеливо ожидавшему, когда ей надоест ворковать.

– Сомневаюсь, что он вернется, – недовольно заметил мелкий романтик, – ты хоть иногда комментарии к своим статьям читаешь?

– Иногда, – отмахнулась Настя. Разве сейчас имели значение какие-то комменты, которые часто пишут не вполне адекватные люди?

– Плохо. Надо читать.

Настя пощелкала по клавиатуре ногтями с облезающей хохломой и действительно среди немногочисленных комментариев под интервью с Антоном нашла один прелюбопытный. Некая Джессика интересовалась, каким образом ее парень оказался в этом Мухопропащинске, то есть Великозельске? С аватарки Джессики улыбалась гламурная фифа. Настя перевела на Диму непонимающий взгляд, словно просила помощи. Дима и помог, не задержался. Помощник.

– Я нашел эту Джессику в соцсетях, сама погляди ее страничку.

Теперь уже он пощелкал клавишами, и на дисплее появилось крупное фото тюнингованной до предела Жанны. Пока бедная Настя хлопала глазами, мелкий романтик перешел к следующей части программы и вытащил на свет мониторный многочисленные фотографии Джессики. Один из альбомов, носящий гордое название «Я и мой Славик», показался Федорову наиболее заслуживающим внимания. В качестве «Славика» предстал Антон. Довольный жизнью и, судя по всему, «Джессикой». Картинок было много, на любой вкус и цвет. В ресторане, в салоне авто, на фоне кабриолета с московскими номерами, на яхте. Джессика, в отличие от Насти, была невыносимо ухоженна и загримирована. И это не фотошоп. Понимая, что сравнение не в ее пользу, Настя сдалась без боя в первом раунде.

Фото, где парочка жарко целовалась, повергло в тяжкую депрессию.

– Что за ерунда? Почему Славик? – Настя решила, что сейчас все разъяснится. Существует же шоу двойников! Вот и у Антона, наверное, имеется двойник, если не близнец.

Но грамотный Федоров был готов к такому вопросу:

– Я по номерам пробил хозяина кабриолета. Это некто Золотов Вячеслав Андреевич, чиновник районной администрации в Москве. И никакого отношения не имеет ни к Следственному комитету, ни к Калининграду. А родился в городе Алексин Тульской губернии. Это из паспортного стола сообщили. Вот.

Дима предоставил копию «несгибайки» с фотографией – специальная карточка, хранящаяся в паспортных столах. Своего рода запасной паспорт.

Настя не понимала ничего. Кроме разве что всплывшего в памяти момента из совместного путешествия в поезде. Когда он не мог сразу ответить на вопросы куда едет и как его зовут.

– Он мне как-то сказал, что вынужден конспирироваться. Может, это тоже прикрытие?

– Обязательно!.. Поверь, до таких высот нашей системе еще плыть и плыть. Я позвонил этой Джессике – ее, кстати, Жанной зовут. Короче, Настя, посмотри правде в глаза! Тут же всё ясно! Пока здесь был, с тобой любовь крутил, а теперь к своей Джессике вернулся. Хм, жулик твой Антон. Вернее, Вячеслав Андреевич! Не веришь? Позвони еще раз.

Настя воспользовалась советом. Собрала волю в кулачок и надавила на нужную кнопку мобильника. Действовать стала как настоящий криминальный репортер. Легко и непринужденно сообщила, что у нее внезапно образовался внеплановый отпуск, и она хотела бы поехать в Калининград. Всю жизнь мечтала могилу Канта посмотреть и собственноручно найти на берегу янтарь. Может, им вместе махнуть?

Вячеслав Андреевич, он же Антон Романович, с одной стороны, обрадовался, с другой – подрастерялся. Долго молчал, собираясь с мыслями, а потом принялся жаловаться на неимоверную загруженность. То есть идея вместе поехать – отличная, но когда-нибудь потом.

Настя не сдавалась. Не может Антон ехать – не беда, она одна поедет. Можно остановиться у его мамы. Всего-то на пару дней. Пустит?

Час от часу не легче! Мама, конечно, пустит, только она не в Калининграде. Пришлось опять соврать, что мама у родни на Урале. В гостях. Представляешь, какая жалость! Так неудачно получилось. Все-таки лучше они вместе поедут. Через месяц.

Настя демонстративно спокойно попрощалась, но потом швырнула трубку на ложе. Все было понятно без слов. Он – скотина, а она – дура. Дима почувствовал себя виноватым.

– Настя, ты только не подумай, что я специально… Мне самому многое неясно. Ясно только, что никакой он не Антон и черт знает зачем сюда приезжал! И мне кажется… Он сюда никогда не вернется.

* * *

У генерала Багрова тоже имелось начальство. Как официальное, так и неформальное. Спорить со вторым не стоило. Когда это неформальное начальство вдруг высвечивалось на дисплее мобильника – звонило оно тоже неформально, минуя секретаршу, – у Багрова портилось настроение. Но не снять трубку он не мог – вежливость. И устная договоренность всегда быть на связи.

– Добрый день, Сан Саныч…

– Вы слышали про такой город Великозельск?

Дьявол! Похоже, комбинация с легализацией Золотова срывается!

Генерал осторожно заметил, что город ему знаком, и там как раз работает следственная бригада.

– Очень кстати, – вальяжно отпустило начальство скупую похвалу, – местный мэр чувство реальности потерял. Совсем потерял, понимаешь? Выступает с речами о каком-то вашингтонском обкоме, намекает, что вашу структуру Запад нанял. Кричит, что его зажимают, не дают курганы восстанавливать.

– Печально, – подтвердил Багров, радуясь, что речь не шла о Золотове.

– Эдуард Федорович, вы уж там проследите, чтобы сотрудники честно выполнили свои обязанности.

Честное выполнение обязанностей можно было трактовать по-разному, поэтому Сан Саныч пояснил:

– Таких людей надо убирать.

– Без сомнений. Не волнуйтесь, отработаем на совесть… Один вопрос… А убирать… совсем?

– Да, совсем, – жестко распорядился собеседник. Подумал и смягчил приговор: – То есть нет, не совсем. Как утратившего доверие. Просто – утратившего доверие. Всего доброго.

– И вам.

Хм… Убрать как утратившего доверие означало: отстранить, но без посадки. Что не так-то просто при наличии больших грехов у фигуранта. Тут же поднимется волна непонимания в Сети. Как так? Десять миллиардов ущерба и два года условно… И кто всегда виноват? Конечно, Следственный комитет! Некачественно провел работу по сбору доказательств. Прям неучи тут работают и бездарности… И не докажешь, что качественно… Но есть политическая воля. Ни хрена не меняется! Вообще ни хрена! А может, взять да и начать как Золотов?! Без оглядки. По духу… Хотелось бы… Очень хотелось… Но есть маленькое «но». Золотову нечего было терять…

Генерал вздохнул и снял трубку селектора:

– Вера, соедини с Прокофьевым…

* * *

Новый кабинет встретил Вячеслава Андреевича устойчивым запахом валерьянки и валидола. Видимо, немало сердечных приступов видели эти стены. В остальном же, как в его прежних апартаментах, только без подарков и сувениров. Стол, сейф, телефон, пожарная схема на стене. Интересно, при пожаре хоть кто-то пользуется такими схемами? Пока разберешь, где выход, сгоришь или задохнешься.

Золотов немного постоял на пороге, сел на стул, немного покачался, проверяя на прочность. Еще раз обдумал положение. Не самый плохой вариант. Одно дело он уж как-нибудь в суд направит, если что – новые коллеги подсобят. А потом? Действительно ли его оставят в покое? И как быть с фамилией? Как объяснить матери, что он теперь не Слава? А Насте, что не Антон? С Настей, кстати, проще… По новым документам он теперь Плетнев. Без обмана.

Ладно, решим по ходу пьесы. А теперь – к делу.

Он раскрыл корочки лежащей перед ним папки. Бегло прочитал титул и замер, словно вместо текста увидел фото Мальвины топлес…

Та-а-а-к… Что это значит? Очередной подвох или случайное совпадение? В совпадения Вячеслав Андреевич верил не очень. Они, конечно, бывают, если не затрагивают ни чьих интересов…

Фамилия обвиняемого была Овалов. Максим Овалов… Друг по студенческой скамье… Багров намекнул, что дело понравится… Значит, не совпадение.

Черт! Только этого не хватало! Или хватало?

Он бегло прочитал обвинение. В деле был всего один эпизод. Макс работал по старой схеме. Некий деятель, сидевший на перепродаже металла, судился в арбитраже с другим деятелем, сидевшим на перепродаже леса. Макс ухитрился взять деньги и с того и с другого, обещая победу. Вариант беспроигрышный – с кого-нибудь он бы точно получил. Но подвела конспирация, деятели узнали и сообщили в ОБЭП. А могли бы ведь и бритвой по горлу. На передаче денег бедолагу взяли. Про другие эпизоды он пока молчал, что радовало. Но это не означало, что о них не знают органы. А стало быть, знают и про него – Вячеслава Андреевича…

Теперь понятно, почему Багров отписал дело именно ему. Гарантия, что никогда, нигде Золотов не похвастается случившимся в Великозельске…

Так… Для начала надо встретиться с Максом. Где он у нас? О, прекрасно! Бутырка! Почему прекрасно?! Потому что, не останься Слава в провинции, сидел бы сейчас там же…

На проходной, сдавая документы и мобильник, он почувствовал почти животное наслаждение. Он не боялся быть разоблаченным. И главное, он спокойно может выйти отсюда. Поэтому, когда охранник сличил фото в новой ксиве с оригиналом, Вячеслав Андреевич мило улыбнулся. Охранник улыбнулся в ответ, забрал удостоверение и вручил взамен «карточку-заместитель».

Сцена встречи Золотова с Оваловым в кабинете для допросов напоминала встречу Штирлица с женой в кафе «Элефант». Разница только в том, что Штирлиц молчал по обстоятельствам, а Овалов – потому что лишился дара речи.

Золотов успел поблагодарить и отпустить конвоира, а прежде болтливый Макс так и не проронил ни слова. В полной тишине сидели с минуту. Наконец Овалов осторожно поинтересовался, зачем-то оглянувшись на дверь?

– Славка-а-а? Ты?

– Вообще-то, Антон Романович, – ответил следователь, смахнув с рукава форменного кителя прицепившуюся нитку и поспешил успокоить, пока приятель не потерял сознание: – Да я это, я.

– Ты… блин… Ты чего? Тут? – волновался Макс явно сильнее, чем во время провозглашения приговора сынку Слепня.

Было бы круто вместо ответа показать удостоверение, но оно осталось на вахте. Пришлось предъявлять предварительно сделанную ксерокопию.

Макс уставился в бумажку, потом посмотрел на свет, словно на купюру, проверяя, есть ли водяные знаки.

– Настоящее тоже есть, – заверил бывший компаньон, – на проходной сдал. Как-нибудь покажу.

– Я чего-то не догоняю, – начал приходить в себя Овалыч, – что за разводка? Ты что задумал?

Понятно. Происходящее он воспринимал как очередной фокус. Оставалось понять в чем секрет. Давало знать бурное совместное прошлое.

Такого поворота Вячеслав Андреевич не ожидал, это представляло собой некоторую трудность в общении. Рассказывать про великозельский вояж? Кому угодно, только не Максу. Пришлось врать. Врать по возможности «честно», то есть с нужной интонацией, глядя в глаза:

– Все эти годы, Макс… Я работал под прикрытием.

– Кк-какие годы?

– С университета. Специальная программа по борьбе с коррупцией.

Да, такой ахинее он поверит точно. Так устроен человек.

Овалов, однако, верить не спешил. Плох тот адвокат, который верит каждому слову. Тем более слову человека в форме. А если к тому же вспомнить, сколько материальных благ намыл дружок за годы, как он говорит, работы под прикрытием! И ведь никуда не сдал, все себе оставил! Или не оставил? Нет… Где-нибудь на гнилом Западе подобное возможно, но только не у нас.

– Славка… Не гони.

– Я ненавижу коррупцию. От устриц уже тошнит… А как ты думаешь – почему тебя поймали?

– Хочешь сказать, что «прикрытие» только из-за меня?

– Нет. Ты один из…

Овалов считал себя специалистом по подстиланию соломки, а получается, что все эти годы его преспокойно пасли соответствующие службы. Макс пребывал в полной растерянности, не понимая какую линию поведения выбрать: смертельно обидеться на предательство товарища и сдать с потрохами или же у того же самого товарища поискать возможной помощи? По всему выходило, что гордость нынче штука дорогая и неуместная. Тем более что между преступником-одиночкой и группой лиц дистанция большого размера, если переводить ее в годы отбывания.

Золотов думал примерно о том же. Идти по делу о мошенничестве в его планы абсолютно не входило. Тем более теперь, когда чудом удалось выкрутиться.

– Макс, ты хочешь попасть под амнистию? – безо всяких намеков спросил он.

И здесь Овалов растерялся еще больше, потому как, будучи адвокатом, отлично представлял себе положение дел в смежной структуре. И расценки.

– У меня столько денег нет.

– Для тебя это будет бесплатно, – широко улыбнулся мошеннику другой мошенник. – Но только в последний раз.

* * *

Чем меньше времени оставалось до премьеры, тем более нервным и невыносимым становился режиссер. Он гонял актеров по сцене, заставляя по множеству раз повторять то, что улучшать уже было просто некуда. Спал в кабинете директора на диване, питался в театральном буфете и почти не выходил на улицу. В труппе это воспринимали однозначно – одержимость, или, как писали в советских газетах – трудовой подвиг.

Версия Антона Плетнева, то есть Юры Иванова, серьезно отличалась от общеупотребимой, хотя основные моменты и совпадали. Если говорить в двух словах – история Раскольникова была осовременена, примерно как в знаменитом английском сериале «Шерлок», где гениальный сыщик живет и трудится в наше время.

«Юрий Иванович» в первом ряду зрительного зала чувствовал себя как капитан корабля на мостике. Громко хлопнул в ладони и отдал команду:

– Так, все по местам! Еще раз! Это пока не прогон, но тем не менее. Выкладываемся, как на премьере…

И именно в это время, ни раньше ни позже, у него зазвонил телефон. Режиссер раздраженно взглянул на высветившийся номер и понял, что вынужден отвечать. Формально он Плетнев. Следственный комитет. Откуда и звонили. Он выслушал собеседника с таким выражением лица, словно на том конце сидела старуха-процентщица, пообещал, что приедет, но позже. Когда освободится. И вернулся к пьесе.

– Ребята, – проникновенно, но без пафоса обратился он к стоящим на сцене актерам, – не знаю, что у нас с вами получится, но вы же мастера. Профессионалы. Вы все умеете, и учить мне вас нечему. Поэтому давайте зажжем зал! И разбудим, наконец, зрителя! Твари вы дрожащие или право имеете в хорошем смысле этого слова?

Артисты переглянулись между собой и в едином трудовом порыве подтвердили, что не твари. Зажгут и разбудят, а надо будет – спалят к чертовой матери этот храм искусства своей энергией. А Генка стукнул себя в грудь, словно Кинг-Конг, и прорычал: «Я – Порфирий!»

Репетиция прошла на высоком профессиональном уровне, и после обеда режиссер со спокойно совестью покинул театр, предварительно побрившись и причесавшись. Поехал по вызову на прежнее место службы. В московский офис.

Полковник Прокофьев встретил его доброжелательно, хоть и с некоторой опаской. Не знаешь ведь, чего можно ожидать от человека после травмы головы и амнезии. Если он в режиссуру подался, то может, чего доброго, и Отелло в себе ощутить, душить полезет. На всякий случай Прокофьев выставил вперед стул, а наградной электрошокер с гравировкой «За высокие показатели» переложил в верхний ящик стола.

Плетнев этого маневра, естественно, не заметил. Он, словно кубик Рубика, крутил в руках собственное удостоверение, утерянное в беспамятстве, и размышлял над рассказом полковника о собственном преемнике. Зачем тот все это делал?

– Вот сам у него и спроси при случае, – предложил Прокофьев, не имея внятного ответа, – а пока на лист, пиши рапорт на увольнение. Лучше задним числом. В мае. Два Плетнева в одной системе – многовато. Надеюсь, алфавит на забыл. И чтобы никому ни слова! Твоим в Калининграде мы все объясним. На днях полетишь туда, подпишешь обходной. Погоди, я сейчас…

Полковник вышел из кабинета, оставив Плетнева трудиться над рапортом. Через минуту в дверь постучались.

– Не заперто, – равнодушно ответил Антон, не отрываясь от бумаги.

– А Олег Сергеевич? Вышел? – раздался полный оптимизма голос за спиной.

Плетнев обернулся, чтобы ответить…

Оба-на!

В дверях стоял тот самый жулик, который, прикрывшись плетневским именем, наворотил дел в далеком городе Великозельске. Вернее, как теперь выяснилось, принял меры по наведению порядка. Плетневу показалось, что он даже собственный мундир узнал. Отметил про себя, что форма сидит на мужике так себе, великовата. Мельчают кадры.

Золотов тоже узнал сидящего за столом. Первым его желанием было закрыть дверь и побыстрее ретироваться. Но вспомнил, что он теперь «легализован». Однако приготовился к возможной атаке.

– Ну заходи, Антон Романович…

Золотов прошел и присел на один из свободных стульев.

– Я Вячеслав… Слава. Прости, что украл вещи. Вариантов других не было.

– Суд простит… Фамилию не очень опозорил?

– Да вроде – нет.

– Вообще-то, за такие вещи надо в морду, – напомнил о моральной ответственности Плетнев, – но… может, оно и лучше. Ты только объясни мне – зачем?

Золотов объяснять не стал. Все предыдущие попытки воспринимались одинаково – покручивание пальцем у виска. Либо обвинение в корысти.

– Посидим, выпьем – расскажу. А сейчас бесполезно.

– Посидеть можно. И выпить. Обязательно.

Вернулся хозяин кабинета, на ходу вытирая руки платком. Плетнев тут же встал.

– Вызывали?

– Вызывал, – Прокофьев занял свое кресло, – познакомились уже?

– Да, – в унисон ответили оба.

Полковник повернулся к Золотову:

– Те материалы… На Марусова. Ты кому-нибудь показывал?

– Не успел… Вы ж меня…

– Хорошо, – перебил Олег Сергеевич и перевел взгляд на Плетнева: – Написал? Давай сюда. Оба свободны.

На пороге окликнул:

– Плетнев!

Обернулись и тот и другой. Прокофьев тоже осознал двусмысленность положения. Если что-то и хотел сказать, то передумал, только пригрозил пальцем:

– Помалкивайте.

* * *

Любая театральная премьера имеет две стороны, как небезызвестная перевязь у мушкетера Портоса. Одна из них парадная и обращена к зрителю. Сопровождается, как правило, яркими афишами, воздушными шарами, поисками лишнего билетика, шампанским в буфете и прочей мишурой. Другая – сугубо производственная, на посторонний глаз не рассчитана. Потому как производит впечатление пожара на свадьбе, причем на «золотой», где контингент специфический, отличающийся медлительностью движений и соображения. Ответственные лица убеждены, что все задействованные в постановке путаются под ногами, ползают как осенние мухи и специально задают идиотские вопросы.

Режиссер Юрий Иванович Иванов чувствовал себя на празднике жизни, называемом премьерой, двояко. С одной стороны, на свежей афише было указано, что режиссером-постановщиком «Преступления и наказания» следует считать Валерия Никитина. Пропитой Никитин с грязными патлами и жутким выхлопом маячил в фойе за спинами директора театра и главного спонсора, которые по-хозяйски приветствовали особо важных зрителей.

– Очень рад, очень рад! – тряс спонсор Соловьев руку приглашенному известному московскому рекламщику. – Спасибо, что пришли.

– Какие люди! – вторил ему Васнецов, еле остановившись, чтобы не облобызать руку знаменитому театральному критику. – Спасибо, что почтили присутствием! Спасибо, спасибо!

Никитин же мечтал, чтобы все поскорее закончилось и узким кругом перешли ко второй части торжества – закрытому банкету.

С другой стороны, взволнованные артисты требовали от режиссера последних отеческих наставлений. И Никитин тут в расчет вообще не принимался. В конце концов Плетнев-Иванов не выдержал накала страстей и после третьего звонка вышел на улицу глотнуть свежего воздуха. Встал под афишей, извещающей о премьере.

Мимо прошествовала пара зрителей – мужчины пенсионного возраста. Один плечом бесцеремонно оттер Плетнева, загораживающего дорогу.

– Никитин – режиссер хороший, но с таким составом… – скептически заметил он, кивая на афишу.

– Думаешь – фуфло?

– Нельзя из дерьма сделать тирамису.

Свежего воздуха Плетневу расхотелось. Он проводил мрачным взглядом зрителей и вернулся за кулисы. Надо вести спектакль, плюнув на комментарии. Цыплят по осени щипают…

Вести почти не пришлось, актеры выкладывались по полной. На сцене Лужин в малиновом пиджаке и с утюгом в руках так натурально пытал визжащую Дуню, что кто-то в зале крикнул: «Полиция!»

Зал, к слову, был полон. Только в первом ряду сиротливо темнело пустое место, словно дырка от удаленного зуба во рту. Билет на это место Плетнев послал Лере, но она не пришла.

…За минуту до финала он в очередной раз выглянул из-за кулисы в зал. Леры не было. На сцене объяснялись Раскольников и Соня. Родион в робе современного зэка склонился над Соней, облаченной в леопардовое платье. Та же обнимала его колени. Несмотря на некую абсурдность видеоряда, монолог Раскольников читал с необычайным чувством и не отходя от первоисточника:

– Где это я читал, как один приговоренный к смерти за час до казни говорит, что если бы пришлось ему жить на скале, на такой узенькой площадке, чтобы только две ноги можно поставить, а кругом будут пропасти, океан, вечный мрак и вечная буря, и оставаться так, стоя на аршине пространства всю жизнь, тысячу лет, вечность – то лучше жить так, чем сейчас умирать. Только бы жить, жить и жить! Дождись меня. Обязательно дождись. Сонечка… Семь лет, всего семь лет… Это так мало, когда понимаешь, ради чего…

Особо чувствительные зрительницы утирали слезы и громко хлюпали носами. Когда же Раскольников с Соней в обнимку скрылись в темноте, несколько секунд стояла такая подозрительная тишина, что Плетнев не без основания вспомнил про театральный продуктовый набор – тухлые яйца и перезрелые помидоры. Но через пару секунд раздались аплодисменты, сначала редкие, затем переходящие в овацию. Не щадя ладоней, приветствовал авангардную постановку знаменитый театральный критик. Кричал со своего места «бис» зритель, упомянувший тирамису. Народ по очереди принялся вставать с мест, приветствуя участников действа.

Занавес открылся, актеры вышли на поклон. К ним потянулись благодарные зрители с цветами.

– Режиссер-постановщик, заслуженный артист Российской Федерации Валерий Никитин, – торжественно объявил диктор.

Заслуженный артист небрежно оттолкнул Плетнева и вышел из-за кулис. Подошел к краю сцены и принялся кланяться и улыбаться, принимая поздравления.

Плетнев тоже кланялся и даже посылал невидимому зрителю воздушные поцелуи… В полном одиночестве. Его совсем не расстроило отсутствие заслуженной славы. У него получилось. Он сделал это! Доказал самому себе, что может. А аплодисменты? Это не самое главное… Рано или поздно они заканчиваются.

В фойе на него никто не обращал внимания. Зрители спешили к выходу, на ходу делясь впечатлениями. В основном положительными.

– Да, Никитин есть Никитин!

– Мастерство не пропьешь!

…Ну и что дальше? Куда идти? Возвращаться в анклав? Жить в директорском кабинете? Или снять на гонорар комнатку? А чем заниматься? Рекламные проспекты в костюме зайца или медведя раздавать? Может, снова башкой об асфальт? И снова всё забыть.

– Антон! – раздался за спиной знакомый, ставший почти родным голос.

Он обернулся. Лера. В вечернем платье и с новой прической.

– С премьерой…

– Спасибо, зря ты не пришла. Неплохо вышло. – Плетнев старался держать себя в руках и не давать волю положительным эмоциям.

– Я пришла. Просто сидела с дядей Сережей. Мне понравилось.

Они смотрели друг на друга так, как смотрели бы двое влюбленных, которые увиделись после многолетней разлуки, не решаясь начать разговор о главном. Лера оказалась смелее бывшего майора Следственного комитета.

– Ты, кажется, хотел что-то мне объяснить?

– А ты поверишь?

Она не ответила. Просто стояла и улыбалась.

* * *

Настя не отвечала на вызовы. Просто не снимала трубку. «Абонент временно недоступен». Вячеслав Андреевич набирал ее до полуночи, затем в восемь утра. Тот же результат. Может, потеряла трубку? Или что-то узнала и занесла его в черный список? Зато звонила Жанна. Теперь трубку не снял Золотов. Что он ей скажет? Прислала СМС: «Котик, я тебя простила, позвони». Надо же. Простила. Видать, деньги закончились… Он не ответил.

Приехав на службу, зашел к Прокофьеву. Попросил пару дней для решения личных вопросов.

– Каких? – уточнил бдительный полковник.

– Мне надо слетать в Великозельск.

– Никаких Великозельсков! Тебе же все четко объяснили. Тихо сидеть и не высовываться! Ясно?!

– Я же говорю – это личное.

– Запомни, пока ты здесь, ничего личного.

– Что, если в туалет сходить, тоже докладывать?

– Надо будет – доложишь! И не борзей. Иди работай.

Вячеслав Андреевич вернулся в кабинет, еще раз перезвонил Насте. Тишина.

Он должен ее увидеть. Он обещал вернуться. И вернется. Даже если его посадят.

…Билетов на самолет, как всегда, не было. Снова РЖД. Поехал по старому паспорту. Новый, с фамилией Плетнева, еще не справили.

На этот раз путешествие поездом прошло не так интересно. Красивых девушек в вагоне не было, только мамаши и бабушки с детьми, выезжающие на летний отдых. Дети голосили на весь вагон, мамаши с бабками перекрикивали их в воспитательном порыве. Золотов забился в купе на верхнюю полку и не высовывался. Спустя двое суток он вышел на платформу с больной головой и кругами под глазами.

Визит был неофициальный. Никакой формы, никаких встречающих с корзинами цветов. Джинсы, футболка, бейсболка, спортивная сумка через плечо. Но даже в таком цивильном виде он не остался неузнанным, на вокзальной площади с ним поминутно здоровались незнакомые люди, приветливо кивая. Удивленный Золотов рассеянно кивал в ответ. Инкогнито из Москвы не получалось.

Здесь же, на привокзальной площади, Слава поспешил купить букет. Цветы ему выдали в лучшем виде, а вот деньги взять отказались.

– Почему? Это настоящая тысяча, из банка.

– Не надо, – кокетливо улыбнулась бальзаковского возраста продавщица, сверкнув золотым зубом, – вы же тот следователь из Москвы?

– В некотором роде…

– Спасибо вам.

– За что?

– Просто спасибо! – С восторженным придыханием она добавила к букету пошлую капроновую бабочку, а саму конструкцию завернула в старый номер «Великозельских ведомостей». С мятого газетного листа на Золотова приветливо смотрел его собственный портрет.

Золотов отошел в сторонку, высвободил букет из газеты, снял кошмарное насекомое, незаметно выбросил в новенькую урну. Поискал глазами такси. Нашел.

Знакомый бомбила. Слава опустил козырек бейсболки пониже. Кто знает, как отреагирует на него нелегальный перевозчик.

Но тому дела не было до внешности. Главное, есть адрес, куда везти клиента.

– Пятьсот.

– Поехали.

Вячеслав Андреевич разместился на заднем сиденье «жигуленка». В дороге завязался разговор.

– С московского поезда?

– С него.

– Ну как там, в Москве?

– Хлопотно.

– Ну да, суета, – согласно кивнул водитель, – а у нас дела чудные. Мэра Следственный комитет хапнул! Козлы!

Последнее слово было сказано с явным негативным оттенком.

– Кто козлы?

– Да эти! Московские! Особенно пес их цепной… Плетнев, кажется, или Плеткин… Сволочь! Устроил нам тут…

– Почему?! – обалдел Вячеслав Андреевич. – Что устроил?

– Да – мэр не ангел. Воровал. А кто сейчас не ворует! Но и другим работать давал! Нас вон не прессовал! А от нового неизвестно чего ждать!

Понятно. Личное всегда на первом месте.

– Я возбухнул, так меня в багажник и в лес. Повезло, люди услышали, а то бы задохнулся! Наверняка его помощнички…

– И кто теперь будет? – Вячеслав Андреевич опустил козырек еще ниже.

– Скоро узнаем. Выборы опять вернули. Я б этого Плеткина… Своими руками!

Что сделал бы собственными руками, бомбила объяснить не успел.

Даже когда ничего не нарушаешь, вид внезапно возникшего на обочине инспектора ГИБДД нервирует. А если инспектор при этом выбирает для общения именно тебя и приветливо указывает полосатым жезлом где стоит припарковаться, автоматически начинаешь вспоминать, сколько в бумажнике налички.

– Черт! Мужик, я без лицензии, – скороговоркой покаялся Золотову бомбила, – если что – ты мой друг.

Инспектор нагнулся к приоткрытому окну, и Золотов без труда узнал его. Уже встречались при аналогичных обстоятельствах, только за рулем была Настя. Гаишник не разглядывал Вячеслава Андреевича, сосредоточился на водителе. Представился, проверил документы и заметил:

– Ремешочек не пристегнут.

Бомбила обрадовался, что дело ограничится штрафом за ремень. Принялся каяться, что недоглядел, и осторожно намекать – не решить ли миром, без протокола? Суетливо полез по карманам в поисках бумажника.

Инспектор вспомнил – впереди выходные, а детей развлекать надо. А развлечения – штука дорогая. Но в свете последних городских веяний наступил на горло родительской песне. Ничего, дома посидят, книжки почитают.

– Никаких проблем, – любезно отозвался страж дорог, отдавая честь, – я просто напомнил. Счастливого пути.

– Блин… Чудеса… – придя в себя, прокомментировал бомбила, – может, мне лицензию на извоз взять, а?

Золотов вышел около Настиного дома, еще раз повторил приготовленную речь и решительно постучал в дверь, нацепив на лицо счастливую улыбку. Послышались шаги, поворот ключа в замке.

– Здравствуйте…

На пороге стояла не Настя. И не ее мама.

Мелкий романтик Дима Федоров. В джинсах, футболке и тапочках.

– Привет…

Трехсекундная пауза. Гляделки. Так обычно смотрят друг на друга боксеры перед поединком. Сейчас рефери скомандует «бокс» и понесется…

Не понеслось. Дима сразу стух:

– Ты чего… Вернулся?

Вот гад! Что ему в Москве-то не сидится? Под боком у модельки? Долго будет туда-сюда шнырять? Делать в Великозельске больше нечего, Марусова без него благополучно взяли.

– Вернулся. Настя дома?

Дима вышел на крыльцо и прикрыл за собой дверь. Попытался негромко и доходчиво объяснить москвичу, что место занято. Оно, как известно, пусто не бывает, если свято. Но Золотов молча оттеснил недавнего коллегу и зашел в дом.

Аромат свежего кофе. Настя хозяйничала у плиты. Не оборачиваясь, спросила у Димы, кто пришел, и Слава расслышал в ее голосе равнодушие ко всему происходящему.

– Это я… Привет.

Она обернулась. Замерла с солонкой в руке. На лице смесь радости, недоумения и тревоги. Никакому актеру не передать – даже Дмитрию Нагиеву по прозвищу «Человек-рейтинг». Может, это видение? Желаемое вместо действительного?

– Кажется, ты хотела поехать в Калининград?

Настя опять не ответила, но солонку опустила.

– Я за тобой. Собирайся. Не совсем, правда, в Калининград. По дороге все объясню.

Она потянулась к ручке плиты, чтобы выключить газ под сковородой с омлетом, посмотрела на свои ногти с некрасиво облезшим маникюром и инстинктивно сжала пальцы в кулаки.

– Антон, я не…

– Я не Антон. И это тоже объясню…

…Кофе на второй конфорке не выдержал накала страстей. Возмущенно фыркнул и убежал. И бежал до тех пор, пока не закончился волшебный поцелуй.

Этого несчастный романтик вынести уже не мог. Что-то объяснять Насте? Бесполезно. Пока бесполезно. Но ничего… Он подождет. Батя четыре года ждал, и он подождет. Долго москвич здесь не протянет, а в столицу Настя не поедет.

Вышел во двор, свернул за угол дома, сел в припаркованный УАЗ, повернул ключ в замке. Пенсионный двигатель категорически отказывался заводиться. Дима вышел из кабины, обреченно хлопнул дверью, сплюнул на травку и улетел.

* * *

В жизни директора театра Васнецова наступила белая полоска. Не в смысле теста на беременность, а вообще. Сначала успешная премьера, теперь предложения от драматургов и спонсоров. Так дело пойдет – скоро и машину купить можно! И все благодаря племяннице и ее странному пациенту. Вернее, уже не пациенту.

Последний, к слову, паковал вещички. Вместе с Лерой. Переезжал на съемную квартиру из директорского кабинета.

Сергей Геннадьевич решил обсудить перспективу именно в этот момент. Он тоже был в некотором роде психологом и знал, что счастливый человек – доверчивый человек. И легко соглашается с лукавыми предложениями.

– Юра, ой… Антон… Есть хорошая пьеса, автор в топе. И деньги. Не желаешь ли?

– Когда? – Плетнев оторвался от сумки.

– Чем быстрее, тем лучше…

– Мы с Лерой в Таиланд собрались. Перенести нельзя?

– Антоша, соглашайся, – легко отказалась от мечты об океане Лера, – там все равно сейчас не сезон. Потом съездим.

– Ладно, давайте. Почитаю.

– Но есть одно «но»…

– Я, кажется, знаю, какое… Имя?

– Увы… Никитин. Бренд.

– Но когда-то он не был брендом? Верно?

Верно-то, конечно, верно… Но денежку дают под него…

На следующий день Плетнев и Лера улетели в Таиланд.

* * *

Майор Фейк, сменивший имя на майор «Стерлинг», что означало «Подлинный», лежал в кровати и размышлял не о судьбах человечества, а о своей собственной. Телефон разрывался от звонков Прокофьева, напоминая о нарушении приказа «Сидеть и помалкивать». Сегодня же надо возвращаться, оставаться в Великозельске нельзя. Он же теперь настоящий сотрудник Следственного комитета, расследует сложное дело о мошенничестве… Но согласится ли поехать Анастасия? И ее мама? Накануне Вячеслав Андреевич, как сумел, объяснил ситуацию. И с Жанной, и с чужими документами. Мама не поверила однозначно, Настя сделала вид, что верит. На вопрос «Что дальше?» ответил банальностью: «Поживем, увидим». Но сейчас придется выбирать.

Кстати, а что дальше? Багров сказал, через месяц можно написать рапорт и отвалить. Но ведь можно и не писать… Остаться. Золотов уже втянулся. Мало того – ему нравилось. Предъявлять обвинения, задерживать, арестовывать… Есть в этом что-то божественное. Не только Господь управляет судьбами, но и ты… Хотя нет. Не ты и не господь. Только сам человек. Поэтому, Вячеслав Андреевич, вставай с кровати и принимай решение о своей дальнейшей судьбе.

Встать и принять не успел.

Дверь приоткрылась, и в комнату протиснулась Настя с подносом. На подносе дымились омлет и кофе. На Насте «дымились» короткие шорты и обтягивающая футболка.

– Доброе утро.

Завтрак в постель – это круто. Он сам не так давно скакал с подносом вокруг спящей Жанны, но ему завтрак в постель не приносили никогда. Если, разумеется, не считать маму в детстве, когда болел. В его нынешней жизни вообще многое было впервые. И эта новизна ощущений приятно возбуждала.

– Анастасия, – с деланой серьезностью заметил он, – завтрак в постель – это серьезный, ко многому обязывающий шаг. У некоторых народов мира это практически объяснение в любви. Ты хорошенько подумала, прежде чем его сделать?

Настя улыбнулась, поставила поднос на тумбочку.

– Вообще-то, я долго думала, взвешивала все «за» и «против». И пришла к выводу, что способна на этот шаг. Приятного аппетита.

За дверью кто-то осторожно поскребся, потом несмело постучал, и послышался голос Настиной мамы:

– Насть, тут курьер привез… Вы еще спали.

В щелку приоткрытой двери протиснулся рулон бумаги.

– Спасибо, ма.

Настя взяла и развернула перед собой крупный плакат. Убедилась в том, что качество достойное.

– Слава, если честно, то завтрак в постель это только начало.

Золотов насторожился. Он уже успел понять, что его любимая – девушка креативная.

Креативная девушка немного помялась, но потом авторитетно сообщила, что поговорила в городе с кое-какими людьми. Общее мнение, что Антон Плетнев – самая популярная на сегодняшний день личность в городе.

– И что?

– А у нас скоро выборы мэра… Вот… Это пока макет, если тебе понравится, мы отдадим в типографию. Ребята ночью сделали.

Она приблизилась к кровати и развернула плакат прямо перед лицом молодого человека. С него улыбался Вячеслав Андреевич. В голубом пиджаке. На фоне гостиницы. Немного отфотошопленный. Плечи пошире, улыбка побелее. «Мои гарантии – честное имя. Антон Плетнев».

Золотов поперхнулся и зашелся в кашле. Настя похлопала ладонью по спине и невинно поинтересовалась:

– Слава, ты не мог бы еще немного побыть Антоном? А потом, после выборов, к тебе съездим. А?

…Нет… Этого не может быть! Неужели Дима прав? Настя ничего не делает просто так… Пускай даже в благородных целях… Неужели? И нет ничего, кроме расчета, бизнес-плана и проектов? Блин, а любовь-то где?!!!

– Не-е-ет! – простонал Вячеслав Андреевич и спрятался под одеялом.

Но одеяло было тонким, и голос Насти достигал его ушей практически без помех:

– Пойми, Антон, ты очень нужен людям… Кто, если не ты?..

Эпилог

– А красиво здесь… Как в кино.

Василий Петрович Лютый приложил ладонь ко лбу, щурясь от яркого тропического солнца.

– В кино сейчас все рисуют на зеленой тряпке, – поведал идущий следом Кадкин.

– Потом обсудите, – прервал разговор третий, и основной участник курортной экспедиции – человек со страшной фамилией, – ищите их.

Джентльмены пересекли площадку для мини-гольфа и остановились под пальмой, за которой начинался пляж. Отдыхающих не так много, на родине кризис. Да и океан сегодня неспокоен. Для серфинга в самый раз, но для обычных загорающих чревато. Поэтому отыскать нужных людей не составило труда.

– Вон они, – первым их заметил Лютый, показав на пару под зонтиком.

– Да, точно, – подтвердил Кадкин, – они, гады.

Пара отдыхала на отшибе, чуть в стороне от гостиничного пляжа. Дама пила коктейль, а мужчина спал, прикрыв голову шляпой.

Паша Гудков и Ирочка Плетнева…

– Интересно, камни в номере или в банк сдали? – спросил потомок опричника.

– Сейчас узнаем, – пообещал Кадкин, извлекая из пляжной сумки купленный на местном рынке шокер, – ну что? Начнем?

Для проверки приложил шокер к подбородку и нажал кнопку. Вздрогнул от удара, но устоял.

– Хороша искра…

– Гляди не подсядь, – рассмеялся Василий Петрович.

Деризубов снял солнцезащитные очки, выплюнул зубочистку на песок и негромко произнес:

– Да при чем здесь, вообще, алмазы?.. – И еще тише добавил: – Ну, здравствуй, любимая…

* * *

Секретарь ворвалась в кабинет без стука, что позволяла себе в самых экстренных случаях. Консул вздрогнул и автоматически пригнулся к столешнице.

– Виталий Иванович! Извините, ради бога! Из «Глории» звонили! Наши туристы драку на пляже устроили! Хозяева полицию вызвали, всех задержали, консула требуют…

– «Глория»? Пять звезд?

– Даже пять с плюсом.

– Хорошо, скажите Володе, чтоб подал машину. Я сейчас.

Секретарша скрылась.

Марусов вылез из-за стола, подошел к витражному окну и осторожно выглянул наружу сквозь жалюзи. Вроде ничего подозрительного… Но все равно не исключена подстава.

Он открыл шкаф, натянул легкий бронежилет, сделанный по спецзаказу, сверху надел пиджак и, перекрестившись, вышел из кабинета.

КОНЕЦ

Content

Андрей Кивинов
Временно недоступен. Часть 2. Место перемен

Эпилог