Антонова Саша

Не было бы счастья

Саша Антонова

НЕ БЫЛО БЫ СЧАСТЬЯ

ГЛАВА 1

Кто как, а я верю в звезды. Мои гороскопы всегда сбываются. Может быть не так, как хотелось бы, но совпадения явно налицо. Взять, хотя бы, гороскоп от третьего дня: «Проверьте детали. Наберитесь терпения. Расставьте приоритеты. Водолей в созвездии Рака». Значимость сообщения определилась ближе к вечеру, когда прорвало водопроводную трубу, и я часа три стояла в позе рака, борясь с потопом. А потом терпеливо выслушивала гневные монологи соседей снизу.

Или гороскоп, который предупреждал меня на прошлой неделе: «Вы стали совсем другим человеком. Больше энергии. Будьте реалистичны в оценке человеческих поступков. Не попадитесь на удочку». Стопроцентное попадание! В тот день я пошла в парикмахерскую, и Зоя, увлекшись разговором с товаркой, так постригла меня, что из молодой женщины я превратилась в подростка с ежиком на макушке. Но это еще не все. На обратном пути из парикмахерской я с трудом втиснулась в переполненный автобус и оказалась рядом с дядькой, который, судя по всему, возвращался с рыбалки. На моей остановке выяснилось, что я крепко сижу подолом юбки на крючке.

Я уже не говорю про тот гороскоп, который три недели назад стал поворотным моментом в моей судьбе: «Удача сопутствует вам. Не бойтесь отстаивать свои интересы. Сосредоточьтесь на моральных принципах. Козерог в зените». Именно тогда я высказала своему боссу все, что думаю по поводу нашего бизнеса, шлепнула по столу заявлением об уходе и гордо покинула запущенную квартиру в пятиэтажке, которая служила нам офисом.

Как и многие граждане нашей постперестроечной страны, я поставила крест на высшем инженерно-экономическом образовании, окончила скорострельные бухгалтерские курсы и устроилась главным бухгалтером в контору «купи-продай» под громким названием «Аргонавты». Наша фирма состояла из трех человек: директора, бухгалтера и снабженца. Торговали мы всем, чем придется: от картриджей до тушенки, от памперсов до мебели. Но в очень мелких масштабах.

Подозревать, что дело в нашей конторе нечисто, я начала давно. Начать с того, что зарплату я начисляла десяткам неизвестных людей по липовым договорам за неведомые услуги. Затем я стала замечать, что процесс купли-продажи выглядел в нашем офисе, как инверсия (то есть мы продавали товар, который не успели еще закупить сами). Кроме того, неразбериха с наличными «правыми» и «левыми», учтенными и неучтенными деньгами заставляла меня метаться в кошмарных снах по ночам и покрываться холодным потом днем при виде милиционеров. А когда мне позвонили в три часа ночи, и ласковый голос с кавказским акцентом пропел: «Слушай, киска, скажи Жорику, что, если этот козел опять упрется рогом, мы его на счетчик поставим», вот тут-то я и высказала Жорке все, что думаю и о чем догадываюсь. И уже двадцать один день я пребывала в блаженном состоянии безработности.

К сожалению, эйфория первых дней беззаботной свободы кончилась, и в голову полезли нехорошие мысли о том, «как жить дальше?» и «что делать?», ибо мои сбережения подходили к концу.

Итак, чем нас нынче порадует гороскоп?

«Весы (23 сентября ― 22 октября). Смотрите в корень. Кто-то хочет сообщить Вам важную информацию. Встречайтесь с людьми. Оценивайте взаимоотношения в реальном свете. Родственники играют важную роль».

Очень многозначительно. Знать бы еще, что это значит!..

И тут грянул телефон.

― Добрый вечер, многоуважаемая Полина Александровна, ― произнес мужской голос. ― Позвольте представиться ― Лев Бенедиктович Галицкий. Я звоню по рекомендации Вашей тетушки Капитолины Федоровны. У меня к Вам архиважное дело. Разрешите лично засвидетельствовать свое почтение и посетить Вас немедленно, а точнее через двадцать минут.

Обомлев от такого высокого «штиля», я соблаговолила принять Льва Бенедиктовича «сей же час». Я поставила на газ чайник, навела косметический порядок в квартире, скинула упаднический халат и надела джинсы и майку скромной расцветки. Посмотрелась в зеркало и решила, что можно обойтись без макияжа. Ну, подумаешь, уши немного торчат из-за короткой стрижки. Зато нос изящный, глаза выразительные и скулы высокие.

Интересно, как выглядит этот господин Галицкий? Наверное, стройный, вальяжный, с томной поволокой во взоре.

Тетушка моя, незабвенная Капитолина Федоровна, всю свою жизнь проработала в Малом театре, билетершей. Так что совершенно нет ничего удивительного, что у нее такие вежливые знакомые, изъясняющиеся на забытом литературном языке. И мне понятна ее забота и рекомендация. Потеряв работу, я известила об этом всех родственников и знакомых и слезно просила помочь мне с трудоустройством.

Я уже получила несколько предложений, как-то: торговать в палатке у метро, обеспечивать горячими обедами служащих одной конторы или сидеть с шестимесячным ребенком. Ни один из перечисленных вариантов мне не подходил.

Визит неведомого Льва Бенедиктовича вселил в меня некоторую надежду на мое благополучное трудоустройство. Я с нетерпением мерила шагами гостиную, вспоминая фразы типа: «Премного благодарна, не извольте беспокоиться, примите мои уверения» и т.д., и по истечении двадцать первой минуты бросилась к двери, заслышав треньканье звонка. Гоша, мой шотландский терьер, опередил меня и радостно тявкал и размахивал хвостом в коридоре.

На пороге стоял мужичонка с меня ростом, непонятного возраста, неприметной внешности, узкоплечий, со светлыми глазами, одетый в тесноватый костюм скучного бюрократического цвета. А в руке он держал неизменный мужской атрибут ― дипломат отечественного производства.

― Вы ― Галицкий? ― уныло спросила я.

― Да, я ― Лев Бенедиктович. Не обращайте внимания на мой внешний вид, я прямо со службы... Вы позволите войти и ввести вас в суть дела?

― Конечно, конечно, ― засуетилась я.

Мы расшаркались, проявляя небывалую учтивость, и прошли в комнату с реверансами. Гоша путался под ногами.

― Да-а... ― задумчиво протянул мужичонка. ― Погоды нынче стоят прескверные...

Он разглядывал мои апартаменты. Квартира, которая мне досталась после родителей, была моей гордостью и печалью. Гордостью, потому что располагалась в центре Москвы, в глубине жилого массива, среди вековых лип и тишины. Печалью, потому что дом был дореволюционной постройки и требовал капитального ремонта. Мне не раз предлагали продать квартиру или поменять на современную жилплощадь, но я не соглашалась. Три комнаты с высоченными потолками, одна из них с фонарем, кухня необъятных размеров и коридор, по которому легко можно кататься на велосипеде (где еще найдешь такую экзотику), а, кроме того, в этой квартире наша семья обитала с незапамятных времен. Несколько раз наш дом хотели приобрести совместные компании с импортными капиталами под офис, но все соседи вставали сплоченными рядами и не отдали ни пяди жилплощади капиталистам. От посягательств отечественных градостроителей нас охраняла мемориальная доска в честь одного из поэтов с мировым именем.

А насчет погоды господин Галицкий был абсолютно прав. Июнь выдался на редкость неровный. Несколько дней жары, затем ураганные грозы, похолодание и опять жара. Все мои соседки-старушки мучились головными болями и сердечными приступами. К подъезду частенько подъезжали машины скорой помощи. Мой шотландский терьер, стыдно сказать, боялся грозы и прятался в самых неожиданных местах. Последний раз он умудрился забраться в ванную, где было замочено постельное белье. Пришлось отмывать его от стирального порошка.

Лев Бенедиктович уселся в дедушкино кресло потертой черной кожи и почти полностью утонул в нем. Я устроилась напротив и приготовилась слушать.

― Итак, ― произнес мой посетитель. ― Надеюсь, вам достоверно известно, что на Земле стопроцентная смертность и ничто не вечно под луной!

В этом месте Галицкий изобразил скорбь, блеснул слезой и шмыгнул носом. Из кармана он извлек носовой платок впечатляющей клетчатой расцветки и промокнул глаза. У меня же настроение испортилось. Тетя Капа подсунула мне страхового агента! Вот радость-то...

― И заметьте, умирают не только старики, но и молодые люди, продолжал он самозабвенно. ― И что самое ужасное, умирают даже юные девушки!.. Да, как это ни прискорбно, она умерла... О! моя дорогая, горячо любимая, страстно обожаемая сестра! ― тут он воздел руки к небу и задрожал щеками и подбородком. ― Мы похоронили ее на днях и остались сиротами...

О, Господи! Вымогатель-попрошайка?! Неужели, теперь эта братия переместилась из вагонов метро в квартиры обывателей? Вот ужас-то... Обрабатывают доверчивых людей стационарно? Как же его выпроводить?

Гоша разделял мое недоумение и досаду. Он сидел рядом с моим креслом и принюхивался к посетителю, склонив голову набок.

― Да, горе поселилось в наших сердцах. И что самое ужасное, Эмма Францевна осталась без компаньонки. Ей не с кем поговорить, отвести душу! Вся надежда только на вас. Войдите в наше положение, не откажите в милости! Христом Богом молю!

Тут господин Галицкий сполз с кресла и бухнулся на колени. Я поджала ноги и шарила глазами по сторонам в поисках чего-нибудь увесистого, чтобы стукнуть его по голове и вызвать скорую помощь. Он помешанный, причем ― буйно. Гоша спрятался за мое кресло и оттуда демонстрировал грозный оскал.

― Не поймите меня превратно, я не сумасшедший. Взываю к вашему великодушному сердцу!

Если он не сумасшедший, то, скорее всего, актеришка, который репетирует роль в экзотических условиях, на дому у зрителей, и тем самым оттачивает свое мастерство до небывалой остроты восприятия. Поаплодировать, что ли?

― Эмма Францевна нижайше просит вас принять ее предложение. Естественно, не бесплатно, ― и Лев Бенедиктович, вставая с колен, предложил мне более чем щедрое вознаграждение.

Тут я совершенно сбилась с толку, тем более, что имя «Эмма Францевна» рождало в голове какие-то смутные воспоминания.

― Неужто не припоминаете? Двоюродная бабушка ваша по отцовской линии.

Теперь припоминаю. Когда я была маленькой девочкой, то видела строгую даму с лорнетом у нас в доме. Потом произошла какая-то невнятная история, и дама больше не появлялась. Мама, когда разговор заходил про нее, поджимала губы и цедила: «Эта Эмма»... Уже тогда Эмма Францевна казалась мне старушкой. Сколько же ей лет сейчас? Под восемьдесят?

― Простите, Лев Бенедиктович, вы хотите предложить мне работу сиделки? Нет, увольте. Это не мое призвание.

― Что вы, что вы! ― замахал он руками. ― Эмма Францевна не нуждается в сиделках. Она очень энергичная женщина. Но поскольку она ведет уединенный образ жизни, ей необходим кто-нибудь для компании. Не волнуйтесь, ваша работа не будет тяжелой, а не понравится, вы всегда можете уволиться... Эмма Франацевна очень просила, все-таки вы не чужая. Голос крови и все такое... Тем более что жить вы будете за городом. Представьте: большой красивый дом, чудесный сад, тишина, птички поют, воздух, как амброзия... И, конечно же, вашему милому песику там будет привольно.

Тут Гоша привстал, пошевелил своим хвостом-морковкой и просительно заглянул мне в глаза из-под мохнатых бровей.

Сердце мое дрогнуло. Действительно, Гоше нужен свежий воздух, зеленая травка, ему необходимо проявлять охотничьи инстинкты. Не дело держать собаку все лето в душной Москве... И я согласилась.

Однако этот Лев Бенедиктович озадачил меня не на шутку. Несмотря на его изысканную речь и великосветские ужимки, проскальзывало в нем что-то такое... сермяжное. И едва заметные следы татуировок: кольцо на среднем пальце и заходящее солнце на тыльной стороне ладони. Кажется, это что-то из уголовного быта. Ну, что ж, может быть, человек решил покончить со своим прошлым, а татуировку трудно вытравить. Как говорится, черного кобеля не отмоешь добела.

Да, я ― черный! Да, я ― кобель! И зовут меня ― Гоша! Имя, как имя. Не хуже и не лучше других. Набор гласных и согласных букв. Колебание воздуха, звуковая волна, полет в эфире. Слова, как мотыльки, порхают в пространстве, не отражая сути предмета. То ли дело ― хвост, уши, поворот головы, угол наклона холки! Все зримо, весомо, ощутимо... Как часто слова и жесты не совпадают по смыслу! Говоришь одно, а глаза выражают совсем другое. Двойственность натуры свойственна многим разумным существам. Глубокий смысл заложен природой в такое поведение. Ибо это ― ловкий ход, трюк, ловушка, маневр в нападении или отступлении ― составляющие сложного процесса борьбы за выживание. Борьба всегда достойна уважения. Особенно, если борешься за жизнь, за свободу, за счастье и волю... Тот смешной человечек, от которого упоительно пахло копчеными сосисками и пронырливостью лисы, был прав здесь, за городом, приволье!

ГЛАВА 2

Лев Бенедиктович заехал за нами на следующий день после обеда. Я не узнала его. Он был одет в малиновый пиджак, черные брюки, черную рубашку и галстук с павлинами. На пальце сиял здоровенный перстень-печатка.

― Не обращайте внимания, ― перехватил он мой изумленный взгляд. ― Я прямо со службы, не успел переодеться.

Мы с Гошей уже были готовы к переселению за город. Я собрала свои вещи и собачьи принадлежности, проверила свет, газ и воду, а также позвонила тетушкам и сообщила, что нашла работу под Москвой, но уточнять про Эмму Францевну не стала. Дело в том, что все мои тетушки ― родственницы по материнской линии, и, наверняка, они разделяли ее негодование по адресу моей двоюродной бабушки. Тетушки просили иногда звонить.

Лев Бенедиктович помог мне снести вниз спортивную сумку, Гошу, его миски и спальную корзинку с матрасиком. Все это мы загрузили в громадный «Джип-чироки» вишневого цвета.

Гоша сидел у меня на коленях и с любопытством глазел по сторонам, иногда облаивал проносящиеся мимо грузовики.

Путь наш лежал к востоку от Москвы по каким-то сельским путям российского бездорожья. Меня немного укачало, и я вполуха слушала разглагольствования господина Галицкого по поводу народного разгильдяйства и всеобщего оскудения нравов. Лев Бенедиктович высказал идею улучшения народного благосостояния и выравнивания дорог в глубинке с помощью закручивания гаек и смазывания шестеренок. Затем он прошелся по проблеме народного образования и с легкостью разрешил ее путем введения телесного наказания для особо нерадивых учеников. Покритиковал он и мягкотелость нынешнего правительства в решении чеченского кризиса и посетовал на предательство мирового пролетариата в деле освоения космоса. Потом Лев Бенедиктович переметнулся на тему собачей верности и стал расхваливать Гошин экстерьер. Гоша делал вид, что увлечен пейзажем за окном, но я видела, как он навострил уши в сторону Галицкого, и одобрительно сопел. Что поделаешь, даже собаки падки на лесть.

Несмотря на болтливость, Лев Бенедиктович не забывал поглядывать в зеркало заднего обзора и петлять по проулкам провинциальных городишек.

Уже сгустились сумерки, когда мы нырнули под шлагбаум и угрожающего вида знак: «Въезд запрещен. Могильник радиоактивных отходов».

― Куда это мы едем? ― заволновалась я.

― Не бойтесь. Это я прибил такой знак, чтобы любопытный народ не совал сюда носа. А едем мы в Трофимовку. Два года назад Эмма Францевна выкупила здесь участочек земли и домик-развалюху... Иногда Дума принимает неплохие законы. Вот, например, такой, согласно которому вы можете вернуть земли, принадлежавшие вашим предкам до 1861 года. Да... места здесь красивейшие, а рыбалка какая!.. Я здесь душой отдыхаю от житейских мерзостей.

Лес расступился перед нами, и дорога вывела нас на луг, который полого поднимался вверх. На вершине холма стоял барский дом в два этажа с колоннами. Солидный каменный особняк совершенно не напоминал «развалюху», а скорее «дворянское гнездо» в имении Шереметьевых или Волконских. Инородным предметом выглядела спутниковая антенна на крыше среди печных труб. Липы в три обхвата окружали дом. Возле парадного входа топталась привязанная к столбику лошадка, запряженная в двуколку. Пейзаж напоминал тургеневские рассказы.

― О, доктор пожаловал, ― констатировал Лев Бенедиктович, плавно подруливая к дому.

Свет горел в окнах верхнего этажа.

Лев Бенедиктович заглушил мотор, и на нас обрушилась тишина. Гоша ошалел от приволья и новых запахов и метался вокруг нас, то и дело, наскакивая на лошадку. Та косила глазом и всхрапывала, мотала головой и бренчала сбруей. Ощущение нереальности происходящего не покидало меня. Чтобы отогнать наваждение, я дотронулась до пыльного бока «Джипа» и немного пришла в себя. Слава Богу, я здесь, в своем времени! Просто совсем забыла в городской суете, что еще остались места без запаха бензина, рева двигателей и душной скученности населения.

Я подхватила на руки упиравшегося Гошу и поспешила вслед за Галицким в дом. По деревянной лестнице с резными балясинами мы поднялись на второй этаж. Лев Бенедиктович уверенно провел меня к одной из дверей и постучал. Дождавшись ответа, он распахнул дверь и пропустил меня вперед.

Просторная комната была заставлена столиками, креслами, диванчиками-рекамье и стеклянными горками в стиле неоклассицизма. В нише одной из стен стоял большой пятистворчатый шкаф орехового дерева с виртуозной резьбой на дверцах.

За круглым столом под лампой с шелковым желтым абажуром сидела пожилая женщина и раскладывала пасьянс. Мне прекрасно был виден ее чеканный профиль, прямая спина, зачесанные наверх волосы. Темное платье под горло и кружевной белый воротничок, сколотый большой камеей, придавали ей сходство со строгой классной дамой.

― Нет... не сходится, ― проговорила дама. ― «Демона» надо раскладывать на свежую голову.

Она смешала карты и поднесла к глазам лорнет.

― Здравствуй, Поленька! Ты уже превратилась в настоящую барышню. Сколько ж тебе годков? Двадцать уже исполнилось?

― Двадцать пять, ― обиделась я.

― А выглядишь совсем молоденькой. Это из-за стрижки, наверное, ― и обратилась к моему провожатому. ― Ступай, Левушка, в людскую, посумерничай.

Гоша соскочил с моих рук и изучал комнату. Он деликатно обнюхал углы и мебельные ножки. Особенно его заинтересовал ореховый шкаф. Он принюхивался к правой дверце и топорщил загривок. Скорее всего, мышку обнаружил. Гоша вопросительно посмотрел на меня, но я нахмурилась, и он не стал разрабатывать эту тему дальше, а застучал лапами в противоположный угол, где на изящном столике стоял граммофон с гигантским раструбом.

― Я рада, что ты приехала. Поживешь со мной, отдохнешь от московских забот, душой отмякнешь. На приволье жизнь по-другому течет. Будем с тобой разговоры вести, а чтобы не чувствовала себя неприкаянно, попрошу тебя разобрать библиотеку... И вот еще что. Женщина я уже старая, с памятью у меня плоховато. Мою предыдущую компаньонку звали Лизой. Позволь уж, матушка, и тебя буду Лизонькой называть, мне так удобнее.

Я хотела возразить, но Эмма Францевна перебила меня.

― Вижу Завьяловскую породу, вся ― в отца. Не возражай, уважь мои годы. Да и сама мне потом «спасибо» скажешь, ― и улыбнулась мне, как добрая фея ― Золушке.

Дама позвонила в серебряный колокольчик, и на зов сейчас же явился скособоченный подросток женского пола в русском сарафане, платочке на голове и в обрезанных по щиколотку валенках. Меня посетило подозрение, что подросток подслушивал под дверью, уж очень быстро явился.

― Глаша, душенька, проводи гостью в светелку.

Глаша держала в руке подсвечник. Она кивнула мне и похромала к двери. По длинным темным коридорам со скрипучими паркетами мы двинулись в левое крыло. Я старалась не отставать от источника света в Глашиных руках. Со стен на меня смотрели дамы и кавалеры в пудреных париках, огромные зеркала в богатых рамах отражали наши силуэты, в нишах притаились чьи-то мраморные бюсты. Дробный собачий перебор лапами по деревянным полам придавал мне смелости. В таком доме, наверняка, и привидения водятся.

Глаша открыла дверь в комнату и засветила еще одну свечку на столе. Стало светлей. Тут выяснилось, что мой проводник ― вовсе не подросток, а старушка, очень худая, со сморщенным личиком, выглядывавшим из-под низко повязанного платка.

― С возвращеньецем вас, Елизавета Петровна, ― прочирикала она высоким голосом. ― Я вам тут отужинать припасла и песику вашему сахарную косточку.

Старушка поклонилась в пояс и тихонько удалилась, оставив нас с Гошей в одиночестве.

Главным украшением светелки была угловая печка, выложенная синими голландскими изразцами. Слева у стены стояла девичья кровать с никелированными шарами на спинках, застеленная подзором ручной вышивки и одеялом из разноцветных кусочков ткани. В головах кровати высилась пирамида подушек. У противоположной стены стоял комод с небольшим зеркальцем, напротив двери ― окошко, у которого примостился столик для рукоделия и кресло с прямой спинкой. Посреди комнаты, на полу лежал коврик не первой молодости. Ветерок из приоткрытого окна чуть шевелил тюлевую занавеску. Спартанская обстановка. Как раз для непритязательной компаньонки. Моя сумка и Гошины вещи лежали у двери.

На столике стоял поднос с кринкой молока и ломтем домашнего хлеба на тарелке. В отдельной миске ― косточка из бульона.

Гоша отдал должное косточке и даже утащил ее в свою корзинку, чтобы и во сне с ней не расставаться. Я тоже пожевала свой ужин и решила укладываться спать. Ванная комната нашлась за соседней дверью. Удобства были вполне современные, блистали чистотой, и из крана текла теплая вода. Почистив зубы, я забралась под перину и задула свечу. Темнота не была полной, ее разбавлял оптимистичный огонек лампадки перед иконой, стоявшей на полочке в красном углу.

Откуда-то с улицы донесся мужской бас:

― Ну, что, вернулась-таки?

― Вернулась, вернулась, ― ответила Глаша.

― То-то! От нее не убежишь, хоть живой, хоть мертвый...

Хлопнула дверь, и наступила тишина.

В интересное место я попала. Чудной дом, чудные обитатели. Кто я тут? Родственница или наемная работница? Внучка на окладе... Зачем называть меня Лизой? Полина ― не сложное имя, легко запомнить. Эмма Францевна совсем не выглядит склеротической старушкой, ей от силы лет шестьдесят. А уж пасьянсы требуют сосредоточенности, внимания и хорошей памяти. Ну, да, как говориться, у каждого свой скелет в шкафу!..

Интересно, зачем они держат скелет в шкафу? Я имею в виду шкаф в комнате, где сидела женщина, от которой пахло медом и властью. Однако запах смерти и нафталина доминировал. Очень хотелось задрать морду и завыть во весь голос первобытного страха. Но этот порыв пришлось в себе подавить, так как Полина неодобрительно нахмурилась на мой немой вопрос. Что поделаешь, порой приходится наступать песне на горло... Жаль, песня была бы красивой... И звучала бы в ней печаль, нежная, как тополиный пух, пронзительная, как скрип тормозов, и безнадежная, как осенний затяжной дождь... Смерть ― это неподвижность, темнота, вечность! Глаза стекленеют, язык вываливается из пасти, инстинкт выживания покидает подкорку. Бр-р-р!!! Опять захотелось завыть и спрятаться куда-нибудь подальше...

ГЛАВА 3

Он пристально смотрел на меня, ожидая того момента, когда я приоткрою глаз или пошевелюсь. Я держалась из последних сил, которых хватило ненадолго.

― Гоша, ну, что ты за мучитель такой, а? Семь утра! Порядочные собаки терпят хотя бы до восьми.

Но Гоша не обратил внимания на мои утренние стенания. Он перебирал лапами, повизгивал и размахивал из стороны в сторону хвостом, изображая нетерпение. Я побоялась, что хвост в такой крутой амплитуде движения может не выдержать и оторваться. Пришлось выбираться из-под перины в утреннюю прохладу комнаты.

Отдернув тюлевую занавеску с окна, я обомлела. Окно моей светелки выходило на яблоневый сад. Время цветения уже подходило к концу, и ветерок легко срывал с веток лепестки и рассыпал их с милой непринужденностью, превращая пейзаж за окном в картину «Летний снегопад». Я поспешила одеться и удостовериться, что пейзаж за окном существует на самом деле. Моя светелка находилась в самом конце коридора, который заканчивался деревянной лестницей. Боковая дверь вывела нас на полянку и к яблоням.

Гоша носился среди деревьев, ловил зубами лепестки и дурачился, как щенок. День обещал быть погожим. На небе ― ни облачка. Хотелось петь и выделывать пируэты в воздухе вместе со стрижами. Но я ограничилась пробежкой с прискоком по едва заметной тропинке, которая обогнула яблоневый сад с правой стороны, и вывела нас к флигелю.

Когда-то домик был хорош ― беленький, с зелеными ставнями и красной черепичной крышей, на макушке которой красовался флюгер в виде петуха. К сожалению, флигель выглядел заброшенным и необитаемым. Штукатурка обвалилась, черепица побилась и потемнела от времени, флюгер завалился набок, ставни плотно закрыты, на двери ― амбарный замок. Крапива подступила к самому крыльцу.

Дальше тропинка терялась в зарослях малинника. Мы с Гошей вернулись к яблоневому саду, и пошли вдоль посадок.

Когда яблони кончились, перед нами предстал луг, поросший разнотравьем. Гоша метался в траве, усердно демонстрируя свои охотничьи инстинкты. Один раз ему даже удалось поднять зайца. Радости было ― на всю округу.

Тропинка вывела нас к речке, которую перекрывала небольшая плотинка. Вода крутила деревянное колесо. Основной механизм водяной мельницы скрывался в избушке. Сложенная из толстых бревен, слегка покосившаяся и вросшая в землю по самое окошко, она напоминала жилище лешего. К самой избушке подступали ели, переходившие дальше в дремучий лес. Однако мельница работала исправно, так как внутри домика что-то гудело. От избушки в сторону большого дома тянулись электрические провода. Тропинка в этом месте раздваивалась. Та дорожка, что вела к лесу, была еле заметна.

Гоша повел меня по утоптанной тропинке влево, вдоль речки. Дорожка, петляя в высоких травах, вывела нас к заводи, где речушка после плотины замедляла свой бег. Среди камыша, которым зарос берег, были проложены мостки к чистой воде. Мы с Гошей посидели на мостках, любуясь ровной гладью воды, по которой иногда разбегались круги от плескавшейся рыбы.

На другой стороне реки простирались поля, засаженные чем-то зеленым. У самого горизонта в утренней дымке виднелись домики населенного пункта. А чуть в стороне ― церквушка, с ярко блестевшем на солнце крестом. Руки чесались запечатлеть всю эту первозданную тишину и благолепие с помощью акварели.

От мостков тропинка вела к добротному деревянному мосту через речку, а затем поворачивала обратно в сторону большого дома. Мимо хозяйственных построек непонятного предназначения она привела нас к бревенчатому дому, из трубы которого шел дым. Дверь была распахнута, и из недр избы звучал мужской бас, выводящий рулады, близкие к известной мелодии из оперы «Кармен».

Гоша потянул носом и уверенной рысью поспешил в распахнутую дверь. Я ― за ним.

Одна половина избы была занята громадной русской печью, а другая столом, лавками и буфетами. Под потолком висели медные кастрюли и сковородки. А у стола в белом переднике и поварском колпаке стоял здоровенный мужик и могучими руками молотил тесто. Пахло дрожжами и сложной смесью корицы, топленого молока и горячих углей.

При нашем появлении мужик оторвался от теста и утробно загрохотал:

― Ну, здравствуй, Лизонька! Вернулась, красавица наша. Дай, поглядеть-то на тебя. Совсем дядю Осипа забыла!

Я опасливо приблизилась, а новоявленный дядя Осип вытер руки о полотенце и утопил меня в объятиях. Гоша зашелся грозным лаем из-под стола.

Новый родственник разжал объятия и повернул меня к свету.

― А что, хорошо получилось! И шовчиков не заметно. Ну, врачи, ай да молодцы! Ты и раньше-то хороша была, а теперь ― хоть на конкурс красоты посылай. Все женихи в округе от любви к тебе иссохнут, ― тут дядя Осип спохватился. ― Ой, да ты, наверное, еще не завтракала. Сейчас я тебя побалую... ― и он положил мне из кастрюльки настоящей гурьевской каши. ― Садись, поешь. В больнице, небось, изголодалась. Совсем похудела, и загар сошел...

― С кем это ты разговариваешь? ― раздалось с порога, и в избу вошла Глаша.

Дядя Осип умолк и с остервенением занялся тестом. Гоша хлюпал молоком из миски, а я уткнулась в кашу, так как Глаша имела вид неприветливый.

― Все лясы точишь, будто дел мало, ― ворчала она, шаркая чувяками по полу. ― Собирай завтрак, пора уже.

Дядя Осип и Глаша засуетились, собирая в две корзинки кастрюльки, судки и кофейники.

Сердитая домоправительница унесла снедь, и мы опять остались втроем. Повар опять принялся выводить рулады на оперные темы. Дядя Осип был скорее широк в животе, чем в плечах. Но по моим представлениям, повар и должен быть упитанным. Его мохнатые брови шевелились в такт мелодии, а руки артистичными движениями разделывали тесто. Казалось, он полностью погрузился в нирвану кулинарного искусства, и я поспешила закончить свой завтрак, чтобы не отвлекать его.

От кухни до барского дома было рукой подать. По боковой лестнице мы поднялись в светелку. Я уселась в кресло с прямой спинкой и пригорюнилась.

Чье же место я заняла? Что случилось с настоящей Лизой? Почему дядя Осип и Глаша не заметили подмены? Надо ли их разубеждать в ошибке или оставить все, как есть? Не в этом ли задумка Эммы Францевны? Уверить всех, что я ― Лиза после пластической операции.

Чтобы чем-то заняться, я решила разложить свои вещи в ящики комода. В нижний ящик я положила свитера и брюки, в средний ― майки и шорты, а в верхний ― нижнее белье и пижамы.

Верхний ящик, почему-то, не хотел задвигаться на место. Пошарив за ним рукой, я вытащила смятую поляроидную фотографию.

На фоне одноэтажных домиков с вывесками на немецком языке стояла пара. Пухленькая девушка приникла к плечу молодого человека и смотрела на него обожающим взглядом. В профиль девушка выглядела немного длинноносой. А молодой человек улыбался в объектив... Ну, на такого мужчину я бы тоже смотрела собачьим взглядом. Высокий лоб, грива роскошных волос, бородка и усы а-ля д`Артаньян, аристократический нос и глаза, от выражения которых девушки обычно приходят в безумное состояние.

В дверь постучали. Повинуясь внезапному порыву, я сунула фотографию в карман джинсов.

В светелку просочилась Глаша. Смотрела она уже гораздо приветливее.

― Барыня просят кофейку откушать.

Гошу я оставила в светелке и поспешила за домоправительницей. Она привела меня в чудесную комнату, полную света, который лился через высокие окна. Стены оббиты светло-зеленым муаром. Главным украшением комнаты были изящные стеклянные горки, на полочках которых красовалась замечательная коллекция кузнецовского фарфора. Посередине комнаты стоял столик, сервированный на две персоны, и два кресла, одно из которых занимала моя двоюродная бабушка, второе, видимо, предназначалось для меня.

Эмма Францевна сидела с королевской непринужденностью в белой кружевной блузке и длинной темной юбке. Ворот блузки был сколот булавкой с большим синим камнем.

― Садись, милая, ― предложила она. ― Тебе чай или кофе? Не стесняйся.

Я постаралась не стесняться и чувствовать себя также непринужденно в джинсах и майке. Из серебряного чайника я налила себе ароматного напитка в чашку прозрачного фарфора и приготовилась вести светскую утреннюю беседу. Эмма Францевна откинулась на спинку кресла и крутила в пальцах перламутровую ручку лорнета.

― Вижу вопрос в твоих глазах, ― начала она разговор совсем с другой стороны. ― Думаешь, что тут за тайны такие? Кто такая Лиза и почему тебя за нее принимают? Правильно. Вопросы и должны появиться... Однако нет тут никакой тайны, а лишь некрасивая история, в которую я попала на старости лет. Если хочешь, я тебе расскажу.

Я энергично покивала головой.

― Лиза была моей компаньонкой и секретарем в течение трех лет. Я ей полностью доверяла. Любила ее, как свое дитя... И чем все кончилось? Черной неблагодарностью. Она сбежала с каким-то проходимцем и прихватила с собой почти все мои драгоценности! Ах, какой возмутительный мезальянс! Получается, я пригрела на своей груди змею!.. Чтобы замять это дело и не придавать огласке факт воровства, мы с Левушкой решили объявить, будто Лиза делает пластическую операцию по улучшению своего внешнего вида и проходит курс лечения у диетолога для похудения, а тем временем найти ей замену. Тут я вовремя вспомнила про тебя. Ты же моя родная кровь, не подведешь меня, не бросишь старуху ради побрякушек и сомнительного жиголо... Поможешь мне сохранить приличный вид при таком неприличном раскладе пасьянса. Я очень надеюсь на тебя, и сама чем могу, поддержу тебя. Время нынче трудное, в одиночку не справишься.

Я слушала Эмму Францевну, открыв рот. Вот уж не думала, что она мне преподнесет такую чушь. Где это видано, чтобы обворованные граждане скрывали факт ограбления и прилагали столько усилий для прикрытия преступника. Ну, допустим, Эмма Францевна ― богатая женщина с причудами. Возможно, ей не жаль своих драгоценностей. (Лиза, сдается мне, не все унесла, вон какая брошь на блузке и кольца с жемчугом на пальцах). Возможно, ей обидно, что девчонка обвела ее вокруг пальца, и она всеми силами делает вид, что ничего не произошло. Но зачем Лев Бенедиктович лил крокодиловы слезы по своей усопшей сестре? Неужели ему так стыдно за ее поступок, что он отрекся от нее? И разыграл весь этот спектакль у меня на дому с единственной целью ― не запятнать своего доброго имени? Так что ли? Ну, будем считать это рабочей гипотезой...

― Но не будем о грустном, ― продолжила Эмма Францевна. ― Надеюсь, тебе здесь понравится. Я много сил вложила в этот дом, чтобы вернуть ему первоначальный облик. Естественно, после экспроприации поместье пришло в запустение. Что могли ― растащили... Дом использовали как склад, музей прикладного искусства и филиал заготовительной конторы. Из старой мебели остался только один шкаф, и то потому, что уж слишком громоздок, в дверь не проходил. Все остальное пришлось разыскивать в музейных запасниках и в антикварных магазинах... Ты уже огляделась? Довольна ли, что приехала сюда?

― Мне здесь очень нравится, ― честно ответила я. ― Красота неземная. Хочется нарисовать речку, яблони, луг и деревню на пригорке.

― Отличная идея. Где-то у меня были краски... Я ведь тоже когда-то неплохо рисовала... Сходи-ка ты, матушка, в малую гостиную, да посмотри в ореховом шкафу. Там ― всякая всячина лежит. Скорее всего, краски там.

Я прошла в указанную дверь и очутилась в той комнате, где стоял шкаф орехового дерева.

За средней дверцей стояли свернутые в трубки географические карты, пожелтевшие от времени, и папки с гербариями. Две левых створки открывали вид на неоконченные гипсовые головы, руки и ноги, а две правые дверцы явили мне заготовки подрамников, холсты, мольберт, треногу и фотоаппарат ― современник эпохи дагерротипов.

В глубине шкафа лежали коробочки с красками и альбомы. Я потянулась за ними, и все это хозяйство посыпалось на меня. Борьба с треногой и подрамниками приняла нешуточный характер. Пытаясь водрузить их на место, я дернула какой-то шнурок, который не вовремя попался мне под руку. Задняя стенка шкафа с треском распахнулась, и на меня вывалился скелет.

Я заверещала и завалилась на пол. Тренога, подрамники и скелет выпали вслед за мной. Это был даже не скелет, а мумия. Во многих местах кожа сохранилась, остатки волос стояли дыбом, зубы отчетливо выделялись на безгубом черепе. Ужас сковал мои конечности, и я никак не могла выбраться из-под завала художественных принадлежностей.

На вопль вбежала Глаша и присоединила свой высокий голос к моим крикам.

Эмма Францевна стремительно вошла в комнату и всплеснула руками. Ей удалось не потерять самообладания.

― Прекрати орать, ― скомандовала она Глаше.

Вдвоем они освободили меня от человеческих останков, штатива и подрамников и усадили в кресло, где я и сомлела.

На меня напал какой-то столбняк, запоздалая реакция организма на шок. Я все видела, слышала и ощущала, но не могла двинуть ни единым мускулом. Разговор Глаши и Эммы Францевны доносился до меня, как сквозь вату.

― Господи! Кто ж это такой? Откуда? ― вопрошала моя бабушка.

― Истлел совсем, бедняга! ― сокрушалась Глаша, мелко крестясь. Кто-то его нафталином щедро присыпал, чтобы не пах. От одежды одни лохмотья остались. Так бы легче было определить, с каких времен он здесь обитает... Уж не конюх ли это, которого ваш первый супруг изволил собственноручно задушить в девятьсот десятом году, когда узрел его в одном исподнем в вашем будуаре? А может быть это учитель латыни, который из любви к вам на пари выпил бокал яда? Или вы кого-нибудь от охранки прятали в девятьсот шестнадцатом, да позабыли вызволить революционера из тайника? Вот он и задохся...

― Не говори ерунды, Глаша. Это, скорее всего, «советские товарищи» кого-нибудь из своих припрятали. После семнадцатого года я здесь не появлялась.

― Да откуда ж они могли знать про тайник?

― Ладно, что теперь голову ломать? Что же делать с ним?

― Как ― что? Отпеть, да похоронить по-человечески. Душа его, наконец, успокоится ― и прямиком в рай, как невинно убиенный.

― Нельзя по-человечески. Слухи пойдут, милиция приедет, документы проверять будут... Надо Левушку вызывать!

Тут зазвучала электронная мелодия. Эмма Францевна вынула из кармана длинной юбки изящный сотовый телефон и поднесла его к уху.

― Здравствуй, Левушка. Легок на помине. Приезжай, милый. Соскучилась по тебе...

Она закончила разговор и повернулась в мою сторону.

― Глаша, принеси флакон с нюхательной солью из моей спальни.

В носу засвербело от резкого запаха, и я распахнула глаза. Все плыло, как в тумане, а в голове крутилась дурацкая фраза: «Вольному воля, спасенному ― рай».

Говорят, после смерти все собаки попадают прямо в рай. Что есть рай? Это нора, где сидит хитрый лис; это кость, от вкуса которой блаженство разливается по всему телу; это простор и свобода выбора без ограничения движения ошейниками и поводками.

А-а-а! Ерунда! Жизнь после жизни невозможна. В двадцать первом веке стыдно верить в эту собачью чушь. Возможно, ее выдумали мои далекие предки, которые занимались браконьерством в Шервудском лесу.

Рай возможен и на земле. Достаточно выбежать на луг и потянуть носом, как проявится лисий след ― легкий и быстрорастворимый в аромате утренних трав. Тут уж дело техники: идешь по следу, обнаруживаешь нору, углубляешься в лаз и проходишь все коридоры и повороты согласно нормативам для мастера ― золотого медалиста. В конце пути внезапно выясняется, что это была заячья нора. Тоже неплохо...

А кость? Ну, что ― кость?! Всего лишь твердое белковое соединение. Тот большой человек, от которого пахло едой и печалью, никогда не откажет в косточке существу с таким неиссякаемым аппетитом, как у меня.

Что там еще осталось? Ах, да... Свобода выбора... Возможен ли свободный выбор в принципе? Многие ученые головы трудились над этим схоластическим умозаключением. На собственном опыте убедился: невозможен. Всегда что-то или кто-то влияет на поступок ― погодные условия, настроение, чувство долга или коты.

ГЛАВА 4

Гоша очень обрадовался моему возвращению в светелку. Целый день он просидел в одиночестве, голодный, не выгулянный. Мне было стыдно перед ним.

Я взяла поводок и поплелась на улицу. Закат окрасил яблоневый сад в красные, оранжевые и бордовые тона.

Гоша веселился среди деревьев, а я вспоминала этот сумасшедший день...

Не успела я прийти в себя от запаха нашатыря и вспомнить, где я нахожусь, и что со мной произошло, как события стали развиваться дальше в стремительном темпе.

Эмма Францевна похлопала меня по руке.

― Ну-ну, милая, не надо так все близко к сердцу принимать... Ну, подумаешь, скелет в шкафу! С кем не бывает?! Возьми, Лизонька, себя в руки...

Глаша тем временем прикрыла останки скатертью. Я кое-как взяла себя в руки и смогла прохрипеть:

― Воды...

Но напоить страждущего так никто и не удосужился, так как со стороны подъездной аллеи донеслись переливы автомобильного клаксона импортного производства.

― Ах! Ариадна! ― воскликнула Глаша. ― Вот ведь нелегкая принесла... Что делать будем?

Эмма Францевна выпрямилась и поднесла к глазам лорнет. Она походила на полководца перед решительным сражением.

― Лиза, ступай к себе. Оденься поприличнее и спускайся в главную гостиную. Глаша, готовь чай в зимнем саду!

Отдав приказания, моя двоюродная бабушка удалилась встречать гостью.

Я вбежала в свою светелку и надела бежевые вельветовые брюки и белую кофточку. Ничего приличнее у меня не было. Гоша радостно прыгал вокруг меня, думая, что мы опять собираемся на прогулку.

― Гоша, оставляю тебя за хозяина. Веди себя хорошо. Не тявкай без дела и на моей кровати не валяйся.

Поспешно причесавшись перед зеркалом, я опрометью бросилась искать главную гостиную.

Сначала я попала в музыкальный салон, затем ― в парадную столовую, и лишь третья попытка увенчалась успехом. В громадной комнате с неисчислимым количеством козеток, кресел, диванов, столов, картин, зеркал и хрустальных люстр беседовали моя родственница и «Царица египетская» (так я окрестила про себя эту Ариадну). Гостья была хороша собой: классические черты лица, огромные черные глаза, волнистые волосы цвета воронова крыла зачесаны наверх и уложены в затейливую башню с помощью костяных палочек, как на японских гравюрах. Высокая и статная, она была одета в пестрый балахон из легкой ткани. Все движения ее были плавными и удивительно красивыми. На счет возраста могу лишь сказать: где-то между тридцатью и сорока.

― ...ах, мушка! ― говорила Ариадна грудным голосом, подняв глаза к портрету кокетливой прелестницы в парчовом платье екатерининских времен.- Прелестное изобретение. Надобно ее опять ввести в моду. Как многозначительно выглядит она на женском лице или теле. А каков тайный смысл, сколько экспрессии!.. Вот, например, большая мушка у правого глаза называется «тиран», крошечная на подбородке ― «люблю, да не вижу», на щеке ― означает согласие, под носом ― разлука... Здравствуй, Лиза, ― шагнула она ко мне. ― Без разлуки не было бы встреч, ― Ариадна коснулась моей щеки музыкальными пальцами. ― Замечательно выглядишь!

Я улыбалась и кивала головой, не зная, как и что отвечать. На «ты» мы с Ариадной или на «вы»? Положение спасла Глаша. Она влетела в гостиную, как хромой ураган.

― Стол в зимнем саду накрыт, ― прочирикала она. ― И батюшка, отец Митрофаний, прибыли.

― Проводи его в зимний сад. Мы уже идем туда.

Вслед за хозяйкой дома мы прошли в залитую солнцем оранжерею. Боже! Какая красота! Столик, накрытый к чаю, был установлен среди апельсиновых деревьев, карликовых пальм и розовых кустов. Где-то журчал искусственный водопад. Аромат цветущих роз, казалось, уплотнял воздух. Солнечные зайчики притаились на зеленых листьях и прозрачном фарфоре чайных чашек.

Батюшка был просто загляденье. Лет тридцати, не больше. Высокий, плечистый, в модных очках, с окладистой бородкой для солидности, а в глазах ― вместо божьей благодати ― веселые искры. Черный цвет рясы был ему к лицу. Вот уж не ожидала в таком захолустье встретить красавца богослужителя. Интересно, а попадья у него ― есть?

― Здравствуйте, дщери мои, ― окатил он нас звучным баритоном. Благослови вас Господь!

Эмма Францевна поклонилась батюшке, Ариадна фыркнула, а я от растерянности сделала книксен.

― Я по делу заехал, ― продолжал он, обращаясь к Эмме Францевне. Не одолжите ли на денек граммофон, что стоит у вас в малой гостиной. У Матрены на чердаке обнаружились старые пластинки с голосом Шаляпина. Вот, хочу паству просветить... Вы не беспокойтесь, я сам его заберу...

Бабушка лишь слегка побледнела, а я вся покрылась испариной. Труп в гостиной! Мне показалось, что меня застигли на месте преступления.

― Конечно, конечно, о чем речь, батюшка?! ― пришла в себя Эмма Францевна. ― С удовольствием одолжу вам граммофон... Да, это не к спеху. Присаживайтесь, разделите с нами скромную трапезу.

Батюшку долго уговаривать не пришлось. Мы расселись за столом, ломившимся от «скромной» трапезы. Отец Митрофаний и Ариадна оказались друг напротив друга.

Хозяйка взяла инициативу разговора в свои руки и глубокомысленно рассуждала о погоде. Я вставляла безличные реплики, Ариадна хмурилась, отец Митрофаний уплетал варенье и хитро поглядывал на свою визави.

― ...и такое небо бездонное, что душа рвется ввысь, и забываешь о своих годах! ― с придыханием сообщила Эмма Францевна. ― Кстати, о годах... Давно хотела спросить вас, святой отец. Мы говорим о «возрасте Христа», подразумевая тридцать три года. Это фигура речи или исторически достоверный факт?

― Интересный вопрос... ― отец Митрофаний аккуратно поставил фарфоровую чашку на блюдечко и погладил ладонью серебряный крест тонкой работы, который висел на цепи с палец толщиной. ― Скорее всего, число «тридцать три» должно означать расцвет человеческой жизни. На самом деле Господь наш Иисус погиб в возрасте тридцати семи, тридцати восьми лет. Дело в том, что в древнем мире не было общего календаря. В VI веке монах Дионисий Малый сделал расчеты, согласно которым Рождество приходилось на 754 г. от основания Рима. Эта дата и принята для установления «новой эры». Однако дальнейшие исследования показали, что Дионисий ошибся на несколько лет. Согласно Матфею Иисус родился незадолго до смерти Ирода Великого. Астрономические исследования показали, что затмение луны, которое случилось перед смертью этого царя, произошло в марте 4 г. до нашей эры. А сближение «царских» планет Юпитера и Сатурна, в котором волхвы увидели вещий знак, имело место за 7 лет до нашей эры. Сопоставляя даты правления императора Тиберия и тетрарха Лисания, учитывая время строительства Храма в Иерусалиме, а, также принимая во внимание некоторые другие косвенные данные, историки пришли к выводу, что Иисус родился около 7 ― 6 г. до нашей эры.

― Вы хотите сказать, что летоисчисление ведется от неправильной даты? ― изумилась Эмма Францевна.

― Вот! ― воскликнула Ариадна. ― Вся ваша религия, отец Митрофаний, также хромает, как и летоисчисление. Слишком много неточностей, комментариев и откровенного обмана. Взять хотя бы известный догмат о непорочном зачатии. Вряд ли в те времена практиковалось искусственное осеменение. Сдается мне, что это был единственный способ завуалировать супружескую неверность!..

Святой отец отбросил ложечку и скрестил руки на груди. Прищуренные глаза и выпяченная бородка показали, что он сейчас ринется в бой.

Тут я перехватила взгляд Эммы Францевны. Она чуть прикрыла веки и едва заметно кивнула мне головой.

― Простите, я на минуточку... ― пробормотала я, не заботясь о том, чтобы меня услышали, и выскользнула из зимнего сада.

В коридоре меня уже поджидала Глаша. Глаза ее весело блестели, а сморщенное личико лучилось лукавством.

― Ай, да барыня, ай, да Эмма Францевна! Теперь у них спор пойдет не меньше, чем на час. Успеем прибраться...

Мы поспешили с ней в малую гостиную, где все еще лежал на полу неизвестный мученик, прикрытый скатертью.

Я с большим трудом заставила себя притронуться к останкам. Все время казалось, что меня сейчас вывернет наизнанку. Глаша, заметив мое состояние, логично заметила:

― Что ж его бояться, он уже давно среди ангелов проживает. Живые людишки гораздо страшнее и противнее бывают.

Страдалец был не тяжел, но громоздок и неповоротлив. Он напоминал вяленую воблу исполинских размеров.

Сначала мы попытались запихнуть его обратно в шкаф. Но он почему-то отказывался проходить в дверцы тайника, цеплялся то головой, то плечами, то ступнями.

Помучившись немного, мы оставили труп в покое, и затолкали в шкаф треногу, фотоаппарат и прочие вещи художественного назначения. Глаша предложила снести тело в подвал по черной лестнице. Но только мы двинулись к двери, как в коридоре послышался голос Эммы Францевны.

― Ах! Отец Митрофаний, я всегда поражаюсь вашим энциклопедическим знаниям...

Мы с Глашей заметались по комнате, не выпуская мертвеца из рук. Домоправительница держала его за плечи, а я ― за ноги.

― Сюда, в будуар... ― толкнула она дверку, замаскированную под простенок.

Мы очутились в комнате с трельяжем, козетками, ширмами и чем-то еще, что я не успела разглядеть, так как мы пролетели через нее галопом и вбежали в спальню, главным предметом мебели в которой была, конечно же, широкая резная кровать. Мы затолкали свою ношу под нее и аккуратно расправили подзор.

Не знаю, как Глаша, но я ощущала себя прескверно: руки и ноги дрожали в непонятном ознобе, а по спине стекали ручейки пота.

Домоправительница не дала мне передохнуть, а вытолкала через дверь в коридор.

― Ступайте, Лизавета Петровна, в малую гостиную, они там.

Действительно, вся компания столпилась вокруг граммофона. Отец Митрофаний прилаживался поудобнее подхватить громоздкий аппарат. Эмма Францевна вызвалась помочь поднести трубу.

Мы с Ариадной остались в комнате одни. Стояли рядышком у окна, наблюдая, как святой отец и хозяйка дома размещают в бричке багаж и прощаются.

― И зачем он пошел в священники? Не понимаю... ― задумчиво проговорила Ариадна. ― Наверняка, один из его прадедушек был флибустьером. С его темпераментом надо заниматься чем-нибудь другим. Мне так нравится выводить его из себя...

Тут она неожиданно повернулась ко мне:

― Кто тебя оперировал, Лиза?

― Профессор Соколов, ― ляпнула я.

― Стоило ли лететь в Америку, чтобы оперироваться у отечественного хирурга?

― Его фамилия пишется через два «Ф», ― нашлась я.

― Лиза, ты почему вернулась? ― повергла меня Ариадна в панику.

От растерянности я сказала первое, что пришло в голову:

― Долг.

Она удивленно подняла на меня брови.

― Ты надеешься получить с нее долг? Думаешь, она будет вести с тобой честную игру? Не будь наивной девочкой. Мой тебе совет...

Дверь открылась, и вошла Эмма Францевна.

― ...носи в этом сезоне шелк, ― как ни в чем не бывало, продолжила Ариадна. ― Особенно популярен «гро-гро». Такая ткань изготавливается из самого качественного шелкового сырья, из крупных неповрежденных коконов, дающих самую длинную шелковую нить. А цветовая гамма ― от голубого до изумрудного ― будет тебе к лицу.

― Очень жаль, что сейчас не используют поэтические образы для обозначения цвета ткани, ― включилась в разговор Эмма Францевна. Вот, например, в мое время был моден цвет «адского пламени», или вот еще красивое название ― «цвет бедра испуганной нимфы». А? Каково?! А как звучит: платье цвета «последний вздох Жако» или оттенок «потупленных глазок»?!

Разговор перекинулся на историю костюма дореволюционного периода. Я с интересом внимала их диалогу, изобиловавшему незнакомыми словами типа: «дульетка», «бур-де-суа», «боливар» или «севинье».

Пообедали мы под яблонями. Дядя Осип порадовал нас прозрачным бульоном с воздушными пирожками, раковыми шейками под пикантным соусом и мороженым с земляникой. Обсуждали виды на урожай яблок, лечение депрессии по теории Месмера о животном магнетизме, перспективы внедрения в повседневную жизнь корсетов и прочую ерунду. Я несколько раз порывалась встать и покинуть компанию, но бабушка бросала на меня выразительные взгляды, и я продолжала сидеть.

Обед затянулся и плавно перешел в чаепитие с пирожными. Меня посетило ужасное видение о последствиях такого времяпрепровождения: ожирение, одышка, высокий уровень холестерина, смерть от обжорства.

Ариадна, к счастью, вспомнила о каком-то очень важном деле и укатила на «Мерседесе».

Мы с Эммой Францевной пошли провожать ее и долго махали вслед, стоя на ступеньках парадного подъезда.

― Чем занимается Ариадна? ― полюбопытствовала я.

― Она владеет сетью модных магазинов в столице, считается законодательницей мод. Ариадна ― одна из самых влиятельных женщин страны, так как является, как сейчас говорят, «имиджмейкером» жены президента. А в свободное время увлекается спиритизмом.

Я опять собралась к себе в светелку, выручать Гошу из-под домашнего ареста, но к дому подкатила коляска, запряженная каурой лошадкой.

«Доктор», ― подумала я и не ошиблась. Кругленький человечек, весь пухлый, в ямочках, нос пуговкой, глаза утонули в складочках, выпрыгнул из коляски и покатился нам на встречу.

― Добрый вечер, Эмма Францевна, здравствуй, Лизонька! ― растопырил он руки. ― Еду к вам с радостной вестью: в краевой библиотеке нашел сборник пасьянсов, издания 1870 года. Много интересных игр. Не хотите ли взглянуть?

― Всегда рада вам, Аркадий Борисович! ― ответила Эмма Францевна и, увернувшись от его объятий, последовала в дом.

Я же замешкалась и попала в мягкие руки доктора.

― Лизонька, ах, шалунья! Как я рад, что ты вернулась! Не забыла нас стариков, будем с тобой опять в нарды играть...

Под бурные речи мы прошли в малую гостиную. Я опасливо взглянула на шкаф, но все было в порядке. Никаких намеков на покойника. Эмма Францевна и Аркадий Борисович принялись оживленно обсуждать пасьянс со странным названием «Медвежья лапа», а я уселась в кресло, подальше от орехового шкафа, нацепила на лицо маску неподдельного интереса и погрузилась в свои мысли.

Я, конечно, догадывалась, что в стране, где ходят денежные знаки, должны быть люди, у которых их много. Однако считала, что они строят себе дворцы где-нибудь в Италии или, на худой конец, в ближайшем Подмосковье. Эмма Францевна почему-то купила особняк вдалеке от цивилизации, набила его антиквариатом и живет в глуши. Интересно, откуда у нее такое богатство? На политика или бизнесвумен она не похожа. Живет в деревне, в Думе не заседает, развлекается пасьянсами. Держит личного повара и прислугу. Да и незабвенный Лев Бенедиктович у нее на побегушках. Его артистические способности поистине удивительны. Что за служба у него такая, требующая полного перевоплощения из скромного чиновника в «братка»?..

А «Царица египетская»? Что может быть общего у светской львицы и провинциальной помещицы разных возрастных категорий? Неужели дружба? Своеобразной интерпретацией понятия «долга» Ариадна поставила меня в тупик. И какой совет она собиралась мне дать на самом деле?..

Ах, какой привлекательный мужчина этот отец Митрофаний! Интересно, они всегда с Ариадной «на ножах»? И как часто Эмма Францевна провоцирует их на спор?..

― ...нынче ехал к вам мимо конюшни, ― донесся до меня голос Аркадия Борисовича. ― А лошадку вашу бородатый цыган чистит. Глянул на меня из-под шапки и пробурчал что-то невразумительное. Неужто нового конюха взяли? Трудно в наши времена найти специалиста в этом деле. Все больше механики попадаются.

― Это не цыган, ― рассеянно ответила бабушка, вынимая карту из талона. ― Его зовут Мустафа. Он татарин. Левушка привез его третьего дня. Он у меня на испытании. Пока справляется неплохо.

― Нет, нет, Эмма Францевна, теперь вам следует перевернуть талон, перетасовать карты и опять просматривать их группами по три...

Они опять углубились в хитрости пасьянса, а я вернулась к своим мыслям.

Что же это за доктор, который не заметил, что никаких послеоперационных следов на моем лице нет? А как я буду сражаться с ним в нарды, если с трудом представляю себе эту игру?

И вообще, почему все эти люди не замечают подмены? Неужели фигура, походка, голос, манера одеваться и другие мелочи не настораживают их? В мире нет двух одинаковых людей!

Пожалуй, Лиза ― самая загадочная личность в этой истории. Три года ― немалый срок. За это время люди, живущие рядом, узнают друг друга досконально. Не может быть, чтобы Эмма Францевна не почувствовала в ней авантюристических наклонностей. Или это был порыв под влиянием сумасшедшей любви? Что за мужчина окрутил ее и довел до преступления? И что за интерес похищать драгоценности? Неужели она собиралась их продавать? Но ведь это опасно! Рано или поздно их обнаружат. Ерунда какая-то...

А вдруг она действительно умерла? Тогда получается, что ее смерть спутала Эмме Францевне все карты, и она выдумала эту историю от начала до конца. Где же в таком случае Лизин труп? В речке? В лесу? Или в тайнике какого-нибудь шкафа?..

Кстати, каким образом Эмма Францевна и Лев Бенедиктович собираются избавляться от мумии? Неужели это правда, что узник орехового шкафа пал жертвой моей двоюродной бабушки или ее первого мужа? Отсюда вытекает еще один вопрос, сколько лет Эмме Францевне? Если в девятьсот десятом году она уже успела наставить рога своему первому супругу, то по моим подсчетам ей должно было исполниться к этому моменту хотя бы шестнадцать лет. Выходит, ей уже перевалило за сотню! Вот уж не думала, что у нас в роду появилась «графиня Калиостро». Нет, мой скудный женский умишко отказывался верить в эликсир молодости!..

Часы в углу пробили девять вечера. Доктор и Эмма Францевна оторвались от пасьянса, который, судя по их негодованию, заблокировался окончательно.

Мы распрощались с Аркадием Борисовичем, и я опрометью бросилась к себе. Гоша обиженно поскуливал и скребся лапой в дверь.

На свежем воздухе он подобрел и с удовольствием носился среди яблонь.

Вечер уже укутал сад мягкой шалью полумрака. Догорающий закат подкрасил горизонт багровыми мазками. Кузнечики стрекотали в траве, и где-то далеко в лесу ухал филин.

Мы с Гошей дошли до луга и остановились в нерешительности: идти дальше, к реке, или вернуться домой?

Кто-то шел по тропинке. В темноте я смогла различить лишь смутные очертания высокой фигуры. Гоша пару раз тявкнул, уселся рядом с моей ногой и наклонил голову набок. Мне показалось, что ему хочется почесать передней лапой в затылке.

Мимо нас, в сторону водяной мельницы, прошагал мужчина. Несмотря на теплый летний вечер, на голове у него была шапка-ушанка, а на плечи наброшен ватник. Он зыркнул на нас из-под шапки и пробормотал в лохматую бороду:

― У, Шайтан...

Я подхватила Гошу на руки и почти бегом устремилась к дому. Боковая дверь оказалась заперта. Мы обогнули дом, и подошли к парадному входу. На дороге показалась машина с включенными фарами.

Натужно ревя мотором, к дому подкатил «Жигуленок». Вид его внушал уважение как ветерана российских дорог, не раз побывавшего в переделках, максимально приближенных к боевым.

Из машины вышел Лев Бенедиктович. Галицкий щеголял кирзовыми сапогами, заляпанными цементом, ветровкой с надписью «Байкало-Амурская магистраль», и кепочкой невероятной засаленности.

― Здравствуйте, Лев Бенедиктович, ― поздоровалась я. ― Вы опять со службы?

― Приветствую, ― ответил он, с третьей попытки захлопнув дверцу. Черт бы побрал эту развалюху!.. Простите, тороплюсь, ― и, щелкнув по-гусарски стоптанными каблуками кирзачей, поспешил в дом.

Однако на полпути он остановился и спросил:

― Довольны ли вы, Елизавета Петровна, работой? Не жалеете, что приехали сюда?

Я растерялась и ляпнула:

― Волков бояться ― в лес не ходить...

Я уверен, в еловом лесу водятся волки. О, характерный запах мускуса! Так может пахнуть только извечный враг. Несмотря на дальнее родство, собаки не выносят волка. Боятся и ненавидят. Волк ― это предостережение собаке: вот, что может случиться, когда инстинкт затмевает разум. Вечный скиталец, он обречен сидеть в засаде, догонять и впиваться в глотку жертве. Ему чуждо милосердие, сострадание, любовь и преданность. Волк одинок даже в стае.

Его жизнь ― это непрерывная охота, жестокая и грубая, без правил и духа соревновательности. Другое дело ― охотничья собака: адреналин кипит в крови, шерсть на загривке встает дыбом, глаза горят адским пламенем. Голос предков звучит в ушах, и гортанные крики шотландских пастухов подгоняют из прошлого, запах вересковых пустошей дразнит ноздри...

Кстати, тот человек с косматой бородой, как у фокстерьера, чем-то напомнил мне браконьеров из Шервудского леса. Что он тут делает? Охотится?..

ГЛАВА 5

Он опять сидел на коврике и не сводил с меня взгляда, громко зевал и клацал зубами, намекая, что утро уже давно наступило, и мне пора вставать. Часы показывали девять утра.

― Как мило с твоей стороны дать мне выспаться, ― похвалила я Гошу и заметила, что на коврике рядом с ним лежит тушка зайца с перекушенной артерией. ― Гоша, как тебе не стыдно убивать беззащитных зверюшек! И как тебе удалось выбраться из комнаты, ведь дверь была заперта на замок?

Гоша понуро выслушал лекцию о защите окружающей среды, обиделся и целых полчаса не разговаривал со мной.

Я обшарила всю комнату и обнаружила небольшую квадратную отдушину под кроватью. Ее предназначение осталось для меня загадкой, но объяснило, каким образом Гоша смог выбраться на охоту. В целях пресечения самовольных отлучек, я загородила дыру спортивной сумкой.

Несчастного зайца я завернула в целлофановый пакет и, воровато озираясь, выбросила в заросли малинника. Гоша сопровождал меня во время этой операции, но изображал из себя невинную жертву.

Подобрел он лишь на кухне, куда мы зашли подкрепиться. Дядя Осип выводил вариации на тему «Севильского цирюльника». Глаши в избе не было. Мы поболтали о погоде и пришли к выводу, что лето, наконец-то, наступило. Дядя Осип угостил меня блинчиками с вареньем и сметаной, ворча, что я слишком увлеклась диетой и совершенно исхудала. Он высказал свою точку зрения на женские пропорции. Выяснилось, что мне еще очень далеко до его идеала красоты в весовом выражении. Повар налил себе чашечку черного кофе с корицей и принялся вспоминать свою жизнь с кулинарными отступлениями.

Из монологов выяснилось, что дядя Осип почти всю жизнь проработал в гостинице «Националь». Прошел долгий путь от мойщика посуды II разряда до шеф-повара. За это время он перечистил состав овощей, нажарил Эверест котлет и наварил Байкал борща, похоронил жену и сына, погибших в автокатастрофе, и недавно вышел на пенсию, однако продолжает свою кулинарную деятельность, чтобы не сидеть без дела в одиночестве.

Потом мы поговорили о природе средней полосы России и вспомнили, что уже, наверняка, пошли колосовики. Дядя Осип углубился в воспоминания, какие замечательные блюда ему приходилось готовить из белых грибов. За разговорами мы незаметно опустошили целое блюдо печенья, и я почувствовала, что мне хочется расстегнуть пуговицу на шортах. Если я задержусь здесь еще на одну минуту и съем еще хотя бы одно печенье, я тресну по шву.

Совесть призвала меня заняться полезным делом, и мы с Гошей отправились на поиски библиотеки.

Она нашлась на втором этаже, недалеко от малой гостиной. По замыслу дизайнера, библиотека должна была быть уютной комнатой с удобными креслами, изящными столиками с настольными лампами, богатыми коврами и драпировками на окнах. Все впечатление портило ощущение, что здесь произошло нечто драматичное. Почти все книги из книжных шкафов снесла какая-то неведомая сила. Они валялись на полу, покрывали ковры и мебель бугристым слоем.

Книги валялись как попало, многие раскрыты. Их покрывал легкий слой пыли. Видимо, никто к ним не притрагивался после книгоизвержения. Что же за ураган прошелся по книжным полкам?

Гоша расчистил себе местечко на кресле, улегся и задремал. Время от времени он многозначительно шевелил бровями.

Не зная, с чего начать, я решила разложить книги по языкам в первоначальные кучи. Мне попадались издания на английском, немецком, французском, итальянском и русском языках. Тематический разброс ― от древнеримского права до сентиментальных романов. Однако я не нашла ни одной книги, выпущенной после гражданской войны. Работа продвигалась медленно, так как под руку подворачивалось много интересных книг, я начинала их листать, и увлекалась.

Я забыла про обед и засиделась бы допоздна, но в комнату заглянула Глаша. В обрезанных валенках она перемещалась по дому беззвучно, как бесплотный дух, ловко припадая на правую ногу.

― Барыня просили надеть что-нибудь поприличнее, ― покосилась она на мои шорты и майку. ― В Трофимовку, в церковь поедите, свечку за упокой души невинно убиенных поставите. Мустафа уже лошадку запряг.

Я облачилась в сарафан, повязала на голову платочек, попросила Гошу не скучать и поспешила к парадному входу. Солнце уже клонилось к закату, легкий ветерок приятно холодил плечи.

Мустафа держал лошадь под уздцы. Он покосился на меня из-под облезлой шапки-ушанки и пробормотал в растрепанную черную бороду, которая начиналась у самых глаз:

― У, Шайтан!..

Под его угрюмым взглядом я поежилась и пожалела, что не дождалась Эмму Францевну внутри дома.

― Душенька, ты крещеная? ― спросила бабушка, выходя из дверей.

Я кивнула головой, деликатно рассматривая дальнюю родственницу. На ней было надето кремовое кисейное платье в стиле времен первой мировой войны, изящная соломенная шляпка крепилась в уложенных седых волосах при помощи внушительного вида булавки с набалдашником слоновой кости, а в руках она держала кружевной зонтик от солнца. Опять меня посетила мысль, что для столетней старушки она слишком молодо выглядит. Глаша тоже не тянет на долгожительницу, уж больно любопытна и шустра, не смотря на хромоту.

Мы сели в коляску. Мустафа устроился на козлах. Он подергал вожжи, почмокал губами, и лошадка потрусила в сторону деревни.

― Совсем забыла спросить тебя, матушка, ― продолжила расспросы Эмма Францевна. ― А замужем ли ты?

― Нет.

― Что ж и зазнобы у тебя нет?

― Нет, ― опять односложно ответила я.

Мне совсем не хотелось вдаваться в подробности личной жизни и признаваться в полном провале своих матримониальных планов. Кто ж мог подумать, что моя «зазноба», который морочил мне голову целый год, оказался женат и имел двух малолетних детей?! Банальная история, сотни раз отображенная в классической литературе. Однако я умудрилась вляпаться в некрасивую ситуацию и теперь изо всех сил зализывала душевные раны.

― Вот и славно, не люблю посторонних мужчин в доме... Какая ты, однако, скрытная, ― посетовала Эмма Францевна, а я покосилась на возницу. ― Можешь на этот счет не волноваться, ― перехватила она мой взгляд. ― Он по-русски почти не понимает, Глаша с ним на пальцах объясняется. Левушка привез его из какой-то Тмутаракани.

Почему-то уверенность Эммы Францевны мне не передалась. Спина татарина в сером ватнике очень напоминала мне ту же часть тела Гоши в тот момент, когда он делает вид, что хозяйский разговор ему совершенно не интересен. Я была уверена, что уши Мустафы ловят каждое наше слово. Однако я не стала высказывать своих подозрений вслух, а спросила:

― Что за служба у Льва Бенедиктовича? Кем он работает?

― Ты еще не поняла? ― усмехнулась бабушка. ― Да филер же он, топтун... В частной сыскной конторе работает.

Лошадь, не спеша, перебирала ногами. Коляска плавно катилась по дороге, пахло свежескошенной травой, летним зноем и сухой землей.

Наш экипаж миновал мостик через речку Бездонку, обогнул зеленое поле и въехал в деревню.

Трофимовка состояла из десятка домишек, сложенных из теса. Не скажу, чтоб совсем развалюхи, но и зажиточными их тоже не назовешь. При каждой избе имелся огород и небольшой сад фруктовых деревьев. В двух дворах копались женщины. При нашем появлении они распрямили спины и проводили повозку долгими взглядами из-под ладоней.

Больше никого не было видно, кроме кур, гусей и ленивых собак, которые валялись в тенечке и даже не лаяли на лошадь. Мне показалось, что в нескольких домах колыхнулись занавески на окнах. Неприятное чувство поселилось в душе: молчаливая деревенька, неприветливый народ.

Коляска проехала деревеньку насквозь, повернула в сторону и остановилась около церковной ограды. Мустафа отвел лошадку в тень старой ветлы и разлегся на траве, очевидно, приготовившись к долгому ожиданию. Мы зашли в прохладу храма. Внутри никого не было.

Церковь была недавно отреставрирована. Пахло известкой и древесными стружками. Росписи еще не восстановили, зато иконостас поражал богатством.

― В чью честь церковь? ― поинтересовалась я.

― В честь великомученика Авеля. Это русский Нострадамус, замечательный был человек, удивительные вещи предсказывал... Вот здесь, в раке, хранятся его рукописи.

Эмма Францевна подвела меня к нише в стене. За толстым стеклом, вмонтированным в стену, на красном бархате лежали две книжечки в потрескавшихся кожаных переплетах.

― Здравствуйте, дщери мои, ― вошел в храм отец Митрофаний.

Он слегка запыхался, и одна пола его рясы была изрядно испачкана в грязи.

― Лизонька заинтересовалась судьбой монаха Авеля, ― сказала бабушка, поприветствовав священнослужителя.

― О! Монах Авель ― величайший мыслитель-самоучка, претерпел многие мучения за свою веру. Его совсем недавно канонизировали, ― подхватил тему отец Митрофаний. ― В миру он прозывался Василием Васильевым. Родился в крестьянской семье в 1757 году в Тульской губернии. С юности он отправился странствовать по Руси, принял постриг в одном из Новгородских монастырей. Став монахом и взяв имя Авель, жил отшельником на Волге, затем ушел в Соловецкий монастырь. Монашествуя в Валаамской обители, написал свои первые «зело престрашные книги», которые назывались «Сказание о существе, что есть существо Божие и Божество» и «Жизнь и житие отца нашего Дадамия». Авель потом объяснял, что ничего не писал, а «сочинял из видения».

Отец Митрофаний увлекся не на шутку и вдохновенно продолжал свое повествование:

― Костромской епископ, в епархию которого перебрался Авель, немало озадачился писаниями монаха, углядев в них ересь. Авеля расстригли и должны были судить светским судом, но отправили в Шлиссельбургскую крепость за то, что в своих записях упоминал имя императрицы: «Когда воцарится сын ее Павел Петрович, тогда будет покорена под ноги его земля Турецкая, а сам султан дань платить станет. И еще рцы северной царице Екатерине: царствовать она будет сорок годов».

После смерти Екатерины на престол взошел Павел, Авеля отпустили из крепости. Но неугомонный старец написал книгу предсказаний, где упоминал дату смерти царя. Авеля заточили в Петропавловскую крепость. На свободу он вышел в 1801 году и написал новый трактат, в котором, в частности, предрек, что «врагом будет взята Москва», да еще и дату назвал ― 1812 год. За что посадили его в Соловецкую тюрьму.

После разгрома Наполеона, Александр I высочайшим указом освободил Авеля, и тот поселился в Троице-Сергиевской лавре. Однако пробыл там недолго, пустился в бродяжничество. Его заточили в Спасо-Евфимьевский монастырь как самовольно оставившего место поселения, где Авель и умер в 1841 году, прожив, как сам предсказывал, ровно «восемьдесят и три года и четыре месяца».

В общей сложности Авель провел в ссылках и тюрьмах двадцать один год, так как имел дерзновение предсказывать день и причину смерти Екатерине II и Павлу I, Александру I и Николаю I, ― закончил отец Митрофаний обзорную лекцию.

В церкви прибавилось народу. Три пожилые женщины в белых платочках усердно молились у иконостаса.

Эмма Францевна поставила свечку перед иконой «Всех святых». Отец Митрофаний удалился за царские врата и вернулся уже в саккосе, расшитом речным жемчугом, и с кадилом в руке. Женщины проворно встали на хорах и слаженно затянули «Со святыми упокой». Запахло ладаном. В носу у меня защипало, в голове поплыл туман, и я поспешила на свежий воздух.

Рядом с церковью раскинулось небольшое кладбище. Справившись с оранжевыми кругами в глазах и головокружением, я направилась вдоль могилок, с интересом читая надписи на памятниках. Преобладали деревянные кресты, но попадались и каменные стелы, коленопреклоненные ангелы и даже имелся металлический конус с красной звездой на верхушке.

По тропинке я прошлась до самого конца скорбного места. Рядом с калиткой росла раскидистая плакучая ива. Ее ветви укрывали от посторонних глаз заброшенную могилку. За оградкой стояла грубо обтесанная гранитная глыба, на ней были выбиты слова:

«Всегда с тобой во тьме сырой,

Помни обо мне при яркой луне».

Ни имени, ни даты земного пути усопшего гражданина, ни подписи скорбящих родственников не значилось. Озадаченная замогильными виршами, я присела на низенькую скамеечку рядом с памятником.

― ...опять выли волки в лесу за мельницей, и черти плясали у воды, ― раздался женский голос со стороны калитки.

― Ты больше слушай Кузьмича. Он как глаза зальет, так чертей по всем углам ловит, ― ответила вторая женщина.

Они остановились с другой стороны ивы, но я, как ни присматривалась, ничего не смогла различить через зеленые ветви дерева.

― А зачем тогда отец Митрофаний на мельницу шастает, да в камышах что-то ищет?

― Вот сама у него и спроси... Идем скорее...

Женщины удалились в сторону храма. Я посидела еще немного и решила возвращаться.

Эмма Францевна и отец Митрофаний трогательно прощались у дверей. Мне показалось, что ботинки у святого отца надеты на босые ноги.

Мустафа, натянув шапку по самые глаза и застегнув бесформенный ватник на все пуговицы, уже ждал нас у церковной ограды, поглаживая лошадь между ушей. Я побоялась, что с ним может приключиться тепловой удар.

― Почему ты ушла из церкви? ― поинтересовалась бабушка на обратной дороге.

― У меня аллергия на ладан, я в церквях в обморок падаю... Давно ли отец Митрофаний получил этот приход?

― Месяца три назад. Церковь долгое время в запустении была. Деревенька вымирала как бесперспективная. А недавно вспомнили про нас и прислали нового священника. Отец Митрофаний развил кипучую деятельность, привез своих реставраторов и поднял храм из руин в рекордные сроки. Он очень грамотный и начитанный молодой человек, пишет книгу о житие великомученика Авеля. Его ждет большое будущее.

― А скажите, Эмма Францевна, что случилось с книгами в библиотеке?

― Ах, это я искала «Письма» Плутарха, да не нашла. Вот и осерчала маленько, ― ответила бабушка, не моргнув глазом. ― Что, трудно разобраться с книгами?

― Без труда не вытащишь и рыбку из пруда... ― пожала я плечами.

Труд облагораживает собаку. Голосую всеми четырьмя лапами и хвостом за это утверждение. Но хочу уточнить, что имеется в виду не только физический, но и умственный труд. Бег по пересеченной местности, рытье нор или плавание не заменят того шестого чувства, которое люди называют интуицией.

Способность предчувствовать и предвидеть ― одна из главнейших составляющих умственного труда. Убежать при виде опасности ― это каждый может, а вот исчезнуть до того, как обнаружится опасность ― это я вам скажу ― не фунт изюма (или костей).

Или взять, к примеру, рыбную ловлю. Здесь требуется особая сноровка, которая достигается только путем упорных тренировок.

Во-первых, необходимо абстрагироваться от всех внешних раздражителей.

Во-вторых, сосредоточиться на импульсах, идущих от воды.

В-третьих, почувствовать рыбу, ее настроение и степень голодности.

В-четвертых, плавно подвести ее к приманке, путем внушения зрительных образов.

И все, и рыба у вас в лапах, или в зубах.

ГЛАВА 6

Наша провинциальная жизнь вошла в русло и потекла неторопливой рекой. Почти каждое утро я проводила в библиотеке, разбирая завалы книг и повышая свой общеобразовательный уровень. За неделю мне удалось освободить почти половину комнаты.

Несколько раз мы с Гошей ходили за грибами в ближний лес, приносили по корзинке отборных боровиков. Дядя Осип баловал нас жульенами, грибными солянками и курниками.

Мы пристрастились ловить рыбу на мостках. Гоша достиг в этом деле виртуозности. Он угадывал поклев за две-три секунды того, как поплавок уходил под воду. Обычно Гоша сидел рядом со мной, уставившись немигающим взглядом на поверхность воды. Как это ему удавалось, я не знаю, но, если Гоша начинал сопеть и перебирать лапами, можно было давать стопроцентную гарантию, что рыба сейчас клюнет.

Дядя Осип готовил из нашего улова уху отменного качества и расстегаи, каких и Гиляровский не едал.

По вечерам Эмма Францевна звала меня в малую гостиную, и мы развлекались разговорами и пасьянсами в четыре руки. Эмма Францевна вспоминала свою молодость, которая закончилась, по моим подсчетам, лет десять назад. Особенно яркими были ее воспоминания о событиях начала века. Причем выходило, что она была тесно связана с революционными кругами. Хотя в этом, скорее всего, не было ничего удивительного. В то время все были втянуты в водоворот политической борьбы, идеи всеобщего благоденствия кружили головы барышням и воодушевляли молодых людей. Мода на изготовление бомб в домашних условиях и содержание подпольных типографий на чердаках жилых домов распространялась со скоростью и неотвратимостью инфлюэнцы. И как это всегда бывает в переломные моменты истории, в умах царила мешанина из экономических теорий и мистических предсказаний. Увлечение спиритизмом было повальным, столоверчением занимались все ― от аристократов до прислуги. Общение с духами считалось хорошим тоном.

Мне нравилось слушать воспоминания Эммы Францевны, ибо они были остроумны, и изобиловали интересными деталями, но отделить правду от вымысла было трудно. Бабушка иногда увлекалась, и выходило, что ей приходилось бывать одновременно в нескольких местах. Я делала скидку на ее возраст.

Несколько раз приезжал доктор, Аркадий Борисович, с визитами вежливости. Он с удовольствием оставался отужинать, неизменно хвалил талант дяди Осипа. Его круглое лицо розовело, глаза тонули в многочисленных складочках, а пухлые ладошки оживленно жестикулировали под бравурные речи на нейтральные темы.

Отец Митрофаний вернул с благодарностями граммофон. Меня он вроде бы и не замечал, обращался только к Эмме Францевне. Я же рядом с ним робела и боялась сказать что-нибудь невпопад, лишь смотрела на него во все глаза и удивлялась, что он делает в таком захолустье? Ариадна ни разу не появилась.

Значительное событие приключилось в конце недели: пропал Мустафа. Хватились его не сразу, так как мы с Эммой Францевной после памятного визита в Трофимовку никуда не выезжали.

Татарин жил на конюшне, а столовался в летней кухне. Пропажу заметил дядя Осип после того, как Мустафа два дня не появлялся со своим котелком.

Лошадь паслась стреноженной около хозяйственных построек, и ее пришлось срочно эвакуировать в конюшню к Аркадию Борисовичу.

Мустафа, как это не странно, ничего с собой не прихватил. Вся лошадиная сбруя осталась на месте.

Глаша ворчала:

― Нечего было нехристя в дом брать. Своих что ли не нашлось? Хорошо хоть не ограбил и не убил, у-у-у, Шайтан!..

Мы дружно пожали плечами и поразводили руками и пришли к выводу, что татарская натура кочевника позвала нашего конюха в дальние странствия.

А на следующий день прибежала женщина из деревни и сообщила, что за мостом, в том месте, где бьют холодные ключи и речка Бездонка оправдывает свое название, нашли шапку и ватник.

Дядя Осип и отец Митрофаний пошарили в тех местах баграми, но тела татарина не нашли. С десяток женщин пенсионного возраста жались молчаливой кучкой на берегу со стороны деревни, щуплый мужичонка с откровенно красным носом давал поисковикам-добровольцам ценные советы слегка заплетающимся языком.

Два сонных милиционера прибыли на ржавом «Жигуле» в конце рабочего дня. Они лениво прогулялись по берегу и отказались составлять протокол в виду отсутствия тела.

К ужину приехал Лев Бенедиктович на белом «Мерседесе». Его внешнему виду ― черный костюм, белая рубашка, черная бабочка, волосы зачесаны назад ― я совершенно не удивилась. Господин Галицкий поохал вместе с нами по поводу исчезновения Мустафы и обещал найти ему замену.

На ночь я заперла дверь на ключ. Удивительное дело, как Эмма Францевна не боится жить в таком диком месте без охраны? Ее дом полон ценных вещей. Ведь что случись, нас некому защитить. Кроме дяди Осипа, мужчин в доме нет. Береженого Бог бережет, здраво рассудила я, и придвинула кресло к двери. Гоша одобрил мои действия.

Утром же мои страхи куда-то улетучились. Действительно, кто поедет в такую глухомань, да еще решится нарушить границу радиоактивного могильника?! Ловко Галицкий придумал!

Большим сюрпризом для меня стал визит какого-то военного чина, который прибыл ближе к полудню на «ГАЗике» в сопровождении солдатиков в камуфляже и с автоматами за спиной.

Мы с Гошей как раз возвращались из леса после очередной вылазки за грибами. Первым их заметил Гоша. Он храбро зарычал и благоразумно укрылся за березой. Я последовала его примеру, так как, напуганная заказными убийствами, взрывами в метро и прочими прелестями разгула бандитизма в родной стране, решила, что наше поместье взяли приступом, и Эмма Францевна уже бьется в заложницах.

Солдатики с военноначальником пробыли у нас в гостях недолго. После их отбытия, мы с Гошей еще немного посидели в кустах. Удостоверились, что все в порядке, и вернулись домой. Дядя Осип задумал пустить собранные мною грибы в паштет.

Воспользовавшись его благодушным настроением, (он исполнял новую аранжировку арии Кармен, из одноименной оперы Бизе), я спросила:

― Дядя Осип, вы не боитесь здесь жить?

― Нет, деточка, ― ответил он, оторвавшись от процесса шинкования лука и утерев рукавом слезы. ― Мы здесь в большей безопасности, чем в большом городе, где каждый второй видит в тебе конкурента. А, кроме того, Эмма Францевна ― женщина исключительной мудрости, она обо всем позаботилась. Недаром к ней на поклон приходят такие люди.

Я не совсем поняла, что дядя Осип имел в виду, но волноваться перестала, здраво рассудив, что с Мустафой мог приключиться несчастный случай или он покончил жизнь самоубийством, не выдержав тепловой обработки ватником и шапкой-ушанкой. Храбрости мне прибавила Эмма Францевна. На мой недоуменный вопрос, что здесь делали военные, заданный во время традиционного вечернего расклада пасьянса с романтическим названием «Поцелуй фавна», она ответила, что подружилась с командованием местного гарнизона, и бравые солдатики обходят дозором ее владения за чисто символическую договорную плату. Время нынче неспокойное и догляд профессионалов не помешает. После пропажи Мустафы начальство пообещало проложить по периметру поместных владений контрольно-следовую полосу и заминировать отдельные участки.

Предусмотрительность моей двоюродной бабушки подействовала на меня благотворно, и ночь я спала без кошмарных сновидений, навеянных гибелью конюха.

А утром произошло вот что.

Гоша разбудил меня ни свет, ни заря, в начале восьмого. Он тыкался мокрым носом и шумно дышал. Я попробовала усовестить его и даже натянула одеяло на голову, демонстрируя крепкий сон. Уловка не помогла, он раскусил мою хитрость, и пришлось вставать.

Гоша уселся возле удочки, намекая, что соскучился по рыбалке, и смотрел на меня умоляющими глазами. Я натянула майку, шорты и панамку, взяла рыболовные снасти и поплелась на речку.

Утро было тихое, легкое и радостное. Мысленно я поблагодарила Гошу за то, что он не дал мне проспать такую благодать, но вслух высказываться не стала, чтобы он не задирал нос.

Мы сидели на мостках, сосредоточенно наблюдая за поплавком. В ведерке уже плескались три пескаря средней упитанности. Солнце начинало припекать.

Кто-то шел со стороны плотины. Гоша глухо бухнул и пошевелил хвостом, показывая, что пешеход ему известен и не представляет опасности.

Человек ступил на мостки и остановился. Я обернулась, чтобы поздороваться, и застыла с открытым ртом. На берегу стоял совершенно незнакомый турист мужской принадлежности. Здоровенный рюкзак за плечами показывал, что турист снарядился не на шутку и пройдет свой маршрут до конца.

Я покосилась на Гошу. Видимо, он совершенно разленился на свежем воздухе, потерял квалификацию, и утратил способность отличать своего от чужого. Гоша удивленно поднял брови, мол: «Ты чего, а?», и опять уставился на поплавок.

― Эй, рыбаки! ― крикнул турист. ― Как в Трофимовку пройти?

Я уже было собралась подробно объяснить дорогу до моста и направление на деревню, как Гоша шумно засопел и затоптался на месте. Перехватив покрепче удилище, я приготовилась вытащить очередную рыбку.

И тут как дернет!

Удочка чуть не вылетела из моих рук. Гоша радостно запрыгал на мостках. Леска натянулась, как струна, удилище изогнулось вопросительным знаком, рыбина в глубине билась акулой.

― Держи, я сейчас! ― донеслось до меня сзади.

Я изо всех сил дернула удочку. Что-то большое и блестящее взлетело птицей над нашими головами и угодило прямо под ноги туристу, который, скинув рюкзак и сапоги, босиком мчался по мосткам нам на выручку.

Мужчина упал плашмя на огромную щуку и прижал ее животом к доскам. Я последовала его примеру и ухватила рыбину за хвост. Гоша помогал нам, радостно прыгая вокруг и крутя хвостом, как пропеллером. У меня мелькнула мысль, что он может случайно взлететь.

Мой улов яростно бился за свободу. Турист попытался ухватить щуку за голову, но та щелкнула пастью, и впилась острыми зубами в его палец. Наш добровольный помощник взвыл благим матом и переключился на свои болевые ощущения.

Рыбина воспользовалась моментом, выдернула хвост из моих рук и ринулась в воду. Мы с туристом сделали бросок за добычей, но промахнулись и рухнули на мостки. Доски не выдержали, и вся конструкция с треском ухнула в воду. Мы плюхнулись следом, подняв фонтан брызг.

Дно оказалось рядом, мне удалось встать на ноги. Вода была ледяная.

Гоша уже отряхивался на берегу. Турист тоже нащупал дно и попытался принять вертикальное положение, но почему-то выпучил глаза и издал протяжное: «А-а-а!»

Перепугавшись, я бросилась вынимать его из воды. Тот отбивался, стискивал зубы и одними губами произносил что-то мало разборчивое, но очень выразительное. На карачках он добрался до берега, и продемонстрировал мне свою ногу. Из ступни торчал ржавый гвоздь с остатками деревянной доски.

Совместными усилиями мы выдернули гвоздь и забинтовали ногу несчастного туриста тем, что было в походной аптечке рюкзака. Бинты тут же пропитались кровью.

― Ну, и угораздило же меня!.. ― в сердцах сказал раненый и посмотрел на меня так, как будто это я подложила ему свинью в виде гвоздя.

― Сам виноват, нечего было чужую рыбу хватать! ― не осталась я в долгу.

Турист хотел сказать что-то веское, но передумал и стал рассматривать свой укушенный палец на правой руке. Из многочисленных порезов тоже сочилась кровь.

Мне удалось рассмотреть несчастного прохожего. На вид ― около тридцати, широкоплечий, карие глаза, темные ресницы и брови, рот, нос ― все на месте, волевой свежевыбритый подбородок, а на голове ежик очень коротко стриженных светлых волос. Однако совершенно мокрые джинсы и футболка придавала ему жалкий вид жертвы кораблекрушения.

Видимо, я выглядела не лучше, потому что он мазнул по мне взглядом и хмыкнул.

― И как же я теперь доберусь до Трофимовки, а? ― задал он оригинальный вопрос.

У меня в голове вертелись несколько вариантов негуманных ответов, но я вежливо предложила:

― Может ты попытаешься до дома добраться, а там я тебя перевяжу получше...

Турист вдел ноги в сапоги и навалился на мое плечо. Я представила себя сестрой милосердия на поле боя и потащила этого бугая в свою светелку.

Дорога домой показалась мне издевательски длинной, я уже не говорю про ступеньки боковой лестницы, которую мы преодолели в несколько приемов. Хорошо хоть никого не встретили по пути.

Турист с любопытством оглядел мою светелку и поинтересовался:

― Ты тут отдыхаешь?

― Нет, работаю.

― Кем же ты работаешь?

― Бедной Лизой, ― ляпнула я, не подумав.

― Кем, кем? ― изумился он.

― Компаньонкой, ― более доходчиво объяснила я.

― А звать как?

Я прикинула, какое выбрать имя и решила остаться инкогнито.

― Лизой. А тебя как?

― Федором.

Тут я обнаружила у себя под коленкой упитанную пиявку и чуть не завалилась в обморок.

― Эй, ты чего? Ты это брось, ― запротестовал Федор. ― А рюкзак-то как же? Мне же переодеться надо.

Я очень пожалела, что турист не утонул возле мостков.

Сама переодевшись в сухие шорты и майку, я выдала Федору банное полотенце. Тот обернул его вокруг чресл, а я развесила его мокрые вещи в ванной.

Выходя из ванной комнаты, я столкнулась нос к носу с Глашей.

― Господи, что это у нас за ручьи на боковой лестнице? ― подозрительно поинтересовалась она.

― Это мы с Гошей в воду упали с мостков, вот с нас и натекло.

― А кровь откуда?

― Это я пиявку оторвала, ― продемонстрировала я ей свою кровавую рану под коленкой.

Я проскользнула в светелку и захлопнула дверь. Вот будет конфуз, если она увидит у меня в комнате полуголого мужчину!

В светелке никого не было, кроме Гоши, который шумно выкусывал репейники из лап.

― Эй, ты где? ― шепотом испугалась я.

― Да здесь я, здесь...

Из-под кровати высунулись волосатые ноги.

― Ты чего туда забрался?

― Чтобы не ставить тебя в неудобное положение. Или голые мужчины у тебя в комнате ― не редкость?.. Черт, это полотенце все время падает, ― показалась красная физиономия моего гостя. ― Неси скорее рюкзак, а то его кто-нибудь утащит, и я останусь здесь навсегда.

Ужаснувшись такой перспективе, я помчалась к реке.

Поднять рюкзак мне не удалось. Пришлось тащить его волоком. Я вся вспотела, выбилась из сил и пожелала туристу мучительной смерти от комариных укусов. Похоже, что Федя прихватил с собой в поход пудовые гири, водолазное снаряжение или кирпичи.

Около флигеля я окончательно выдохлась. А, представив себе, как буду затягивать рюкзак по ступенькам на второй этаж, сдалась окончательно.

Побродив вокруг домика, я вляпалась в заросли крапивы и обнаружила поваленное дерево. Под вывороченными корнями было чудесное углубление. Туда-то я и запихнула рюкзак, предварительно вынув одежду. Сверху насыпала веток. Уродливые волдыри от крапивы украсили мои ноги, и я посетовала, что щука не сожрала добра молодца живьем.

Пока Федор переодевался, я прошлась по ванным комнатам второго этажа и набрала в аптечках вату, йод и бинты. Стеная, как раненый слон, он позволил мне обработать йодом рану в ступне и забинтовать ее со сноровкой человека, имеющего смутные представления об оказании первой медицинской помощи в полевых условиях. Затем я занялась пострадавшим от щучьих зубов указательным пальцем и достигла виртуозности в превращении обыкновенной человеческой конечности в бесформенный сверток. По окончании процедуры Федор полностью лишился возможности двигать пальцем, так как тот выглядел, как египетская мумия жирной гусеницы.

Завязав концы бинта элегантным бантиком, я отошла и полюбовалась творением своих рук.

Федор почему-то не разделил моей гордости, а принялся ворчать, что в таком идиотском виде ему еще бывать не приходилось.

Естественно, я обиделась:

― Не больно-то и хотелось выручать тебя. Забирай свои вещи и топай в Трофимовку. Кстати, ты к кому туда шел?

― Ни к кому, ― почему-то смутился он. ― Я в творческой командировке, собираю народный фольклор довоенного периода.

― Ну, это ты хватил, придумай еще что-нибудь, ― не поверила я.

― Напрасно сомневаешься. Очень интересное дело. Я столько матерных частушек насобирал... ― закатил он глаза. ― Хочешь послушать?

Я сделала такое выражение лица, что он не стал настаивать.

Федор попробовал пройтись по комнате, но побелел и со стоном опустился обратно в кресло.

― А пожить здесь нельзя?

― С ума сошел?! ― испугалась я.

Страдалец совсем приуныл, и мне стало его жаль. В самом деле, с такой ногой далеко не уйдешь.

― Ладно, до вечера посиди здесь, а потом во флигеле переночуешь. Там тебя никто не увидит... Эй, а ты как в наши края попал? У нас же контрольно-следовая полоса по периметру и отдельные участки заминированы!

Федор посмотрел на меня, как на ненормальную.

― У вас тут что, концлагерь? Я вдоль реки шел, на мине не подорвался, как видишь... А интересные у вас тут места!.. Давай-ка, поближе познакомимся.

Не вставая с кресла, он протянул руку к образам, пошарил за иконой и вытащил мой паспорт и связку ключей от московской квартиры, которые я положила туда для сохранности. Не обращая внимания на мои протесты, Федор открыл красную книжицу и прочел вслух:

― Климова Елизавета Петровна, русская, не замужем, прописана в Москве. А для тридцати двух лет ты неплохо сохранилась...

Я ахнула и вырвала паспорт из его рук.

Действительно, в чужой паспорт была вклеена моя фотография. Как?.. Почему?.. Кто?..

Федор с любопытством наблюдал за тем, как я судорожно листаю документ. Пришлось взять себя в руки.

― Дурак, ― сказала я. ― Здесь же написано, что день рождения у меня в декабре. Мне всего тридцать один!

― Елизавета Петровна, барыня зовут! ― раздался из-за двери Глашин голос.

Мужчина проворно метнулся под кровать. Видимо, у него была большая практика по этой части.

Я заперла дверь снаружи и последовала за Глашей в яблоневый сад. Оказывается, уже наступило время обеда.

― С кем это вы разговаривали? ― хитро посмотрела на меня домоправительница.

― С Гошей. Он опять валялся на моей кровати.

За столом уже сидели Эмма Францевна, Ариадна и отец Митрофаний. Мы вкусно отобедали настоящей окрошкой, грибной запеканкой и желе из ревеня под аккомпанемент едких реплик Ариадны и назидательных монологов отца Митрофания. «Царица египетская» ехидничала по поводу биографии монаха Авеля, называла его шарлатаном, а батюшку наивным младенцем. Отец Митрофаний достойно отбивался, защищая великомученика, и в доказательство приводил примеры совпадения его предсказаний с реальными фактами из истории, упомянул и удивительную способность Авеля находить воду и полезные ископаемые при помощи ивовой лозы. Эмма Францевна сглаживала острые углы, так что обед закончился мирно.

После кофе мы пошли проводить батюшку и встретили доктора. Тот ехал в наши края с очередным опусом по теории раскладки пасьянсов. Аркадий Борисович всех заразил своим здоровым весельем и игровым азартом. Отец Митрофаний раздумал идти в Трофимовку, и все вернулись в дом. Мы обсудили последние успехи медицины в диагностике раковых заболеваний, легонько поспорили о происхождении Туринской плащаницы, осудили политику ущемления прав сельских тружеников и выпили чаю с клубникой и взбитыми сливками. Мужчины приложились к рюмкам с хересом. Затем мы прогулялись к реке и полюбовались просторами.

Отужинали в зимнем саду голубями, фаршированными каштанами, и кулебякой со щавелем и медом. Сыграли несколько партий в лото (удача сопутствовала Аркадию Борисовичу), и, наконец, гости засобирались по домам.

Мы с Эммой Францевной стояли на крыльце парадного входа и махали руками в разные стороны, чтобы охватить прощанием всех троих.

― Ты сегодня, Лизонька, такая грустная и задумчивая... ― приложила бабушка лорнет к глазам. ― Скучно тебе с нами, стариками? Не горюй, скоро сделаю тебе сюрприз.

Я постаралась улыбнуться, как можно более непринужденно. Две Полины боролись во мне весь вечер.

Одна удивленно поднимала брови: «Что за лицедейство здесь происходит? Зачем подменили паспорт? Кто ты в этом спектакле: статистка или главное действующее лицо? Надо ли пользоваться услугами суфлера или сыграть экспромт? Следовать ли авторскому замыслу или спутать все карты и разметать декорации?»

Вторая Полина сводила брови в переносице: «И не вздумай влезть в эту историю. Ты свернешь себе шею. Тебе не хватит ума и хитрости, чтобы выбраться из болота лжи и зарослей трюков. Интрига плетется пауками-профессионалами! Собирай вещички и скорее беги отсюда. Сама знаешь: не зная брода, не суйся в воду!»

Там есть брод!.. Если у водяной мельницы свернуть направо, углубиться в ельник и по едва заметной тропинке вдоль реки добежать до сгоревшей сосны, то оказываешься в месте слияния двух речек. Та река, которая уже, ведет к гранитному валуну ледникового периода. Вот у этого валуна и можно перебраться по мелководью на другую сторону. На том берегу раскинулась поляна, сплошь заросшая незабудками. Она зачаровывает своей небесной синевой.

О, река моей памяти! О, берега моих воспоминаний! Голос пращура, голос терьера, мудрость которого взлелеяли вересковые пустоши Шотландии, предостерегал меня: «Не смей перебираться на ту сторону реки. Обманчивая привлекательность цветочной поляны грозит опасностью. И волки здесь ни при чем. Гораздо более страшное существо оставило здесь свой след. Двуногое существо ― человек!»

ГЛАВА 7

Я отперла дверь и вошла в светелку. В комнате стояла тишина. Засветив свечку, я уселась в кресло с прямой спинкой, разглядывая их тела. На моей девичьей кроватке спали в трогательных объятиях Федор и Гоша. Причем человек положил забинтованную ногу не первой свежести на горку подушек в кружевных наволочках, а пес свернулся калачиком у него в подмышке, пристроив морду на плече в истоме преданности.

― Рота, подъем! ― скомандовала я.

Федор не шелохнулся, а Гоша повел бровью и двинул хвостом в знак приветствия.

― Ну, знаете ли!.. ― возмутилась я и потрясла этого нахала за плечо. ― Федька, вставай, на работу пора!

― Ну, еще пять минут... ― пробормотал он и повернулся на другой бок, но застонал и открыл глаза. ― А, это ты, ― не сразу узнал он меня спросонья.

― Федя, да у тебя температура, ты весь горячий, ― сообщила я ему, потрогав лоб. ― А, ерунда, простудился, наверное. Вода в речке была холодная. Гоша соскочил с кровати, он зевал во всю пасть и аппетитно потягивался.

Федор подставил палец и ногу для медосмотра. Палец выглядел хорошо, а вот нога мне не понравилась. Рана все еще кровоточила, ступня опухла и покраснела.

Стараясь не шуметь, мы с трудом преодолели коридор и лестницу. Федор тяжело опирался на мое плечо, прыгал на одной ноге и скрежетал зубами. Я воровато оглядывалась по сторонам и гнала от себя видения, что будет, если Глаша выйдет из своей комнаты на первом этаже, узреет нашу компанию и поинтересуется мотивацией моих действий. Мои подозрения в подмене паспорта в первую очередь падали на нее, и мне очень не хотелось оправдываться перед коварной домоправительницей. До флигеля добрались в полном изнеможении.

Задняя дверь домика была забита доской. Пострадавший рыболов уселся на ступеньки крыльца, отдохнуть, а я, выбиваясь из сил, подтащила рюкзак. Под чутким руководством туриста, я нашла в его багаже топор, и буквально через двадцать минут возни, мне удалось вскрыть дверь, отделавшись лишь парой заноз.

У запасливого Федора в рюкзаке был и фонарик. Светя под ноги, я вошла в пустой дом. Несколько комнат флигеля находились в аварийном состоянии, прогнившие доски пола угрожающе прогибались подо мной. Мусор, паутина, сухие листья в углах свидетельствовали, что сюда давно никто не заходил. Я пристроила у стены спальник, дотащила Федора и собралась умыть руки, но вспомнила, что мой гость и Гоша остались без ужина.

Бодрой рысью мы с Гошей добрались до летней кухни. Дяди Осипа уже не было, но на столе стоял обычный набор: молоко и ломоть хлеба. Гоша опустошил свою миску, и мы вернулись к флигелю.

Ночь уже давно вступила в свои права. В лунном свете пейзаж казался черно-белой фотографией. Где-то у реки резким голосом кричала ночная птица.

Федор разметался на спальнике, он хрипло дышал и весь горел.

― Федь, попей молочка... ― предложила я по доброте душевной, но он не откликнулся, видимо, крепко спал.

Только я собралась покинуть флигель, как турист судорожно вздохнул и пробормотал длинную фразу. Из его монолога я вычленила лишь два словосочетания: «Лизавета, сиди дома» и «А-а-а, Шайтан».

Быстрее ветра я долетела до своей светелки и заперлась изнутри. Гоша радостно скакал вокруг меня, думая, что мы играем в догонялки. Привалившись к стене, я обливалась холодным потом.

Откуда Федор знает про Шайтана? Неужели, это он утопил Мустафу? За что? Что он здесь делает? А вдруг черти у водяной мельницы ― его рук дело?

Задремать удалось лишь под утро, но ненадолго.

Гоша тащил с меня одеяло и тыкался мокрым носом в руку, которая свесилась с кровати.

― Ты чего так рано? ― взмолилась я.

Пес скребся в дверь и скулил.

― Не надо было на ночь наедаться, ― ворчала я, влезая в джинсы и свитер.

Получив свободу, Гоша со всех ног бросился к флигелю.

Федор лежал на полу рядом со спальником и выглядел плохо. Как говорят, краше в гроб кладут. Только притронувшись к нему, я поняла, что он еще дышит, но температура, видимо, перевалила за отметку 40 градусов.

Слава Богу, из трубы летней кухни валил дым.

― Дядя Осип, пошли скорее! ― заорала я, влетая в избу. ― Гоша человека нашел во флигеле! Он сейчас умрет!

Дядя Осип, как был в белом фартуке и колпаке, помчался вслед за мной к домику. По дороге мы встретили Глашу. Увидев наши растерянные лица, она, не спросив ни слова, присоединилась к нам, и все втроем мы ввалились в дверь флигеля.

― Да-а-а, дела... ― потер подбородок дядя Осип, рассмотрев тело на полу. ― Доктора надо, а то умрет.

― Ну, помрет и помрет. На все воля Божья, ― рассудила Глаша.

― Куда ж мы его денем, ― испугалась я. ― В ореховый шкаф поставим?

― Ладно, ждите меня здесь, ― велела домоправительница и, припадая на одну ногу, поспешила в сторону большого дома.

Мы с дядей Осипом стояли столбом посреди комнаты, не зная, что делать.

Глаша вернулась минут через пятнадцать, взмыленная, со сбившимся на бок платке, но довольная.

― Неси его в дом. Скоро доктор приедет. Барыня разрешила.

Повар взвалил раненого бойца на плечо, крякнул, но довольно устойчиво понес его в одну из гостевых комнат.

Он уложил его на кровать, и мы плотной кучкой столпились вокруг. Гоша старался не попадаться под ноги, он скромно сидел в углу.

Аркадий Борисович прибыл в растрепанном виде, его пиджак был застегнут не на ту пуговицу, а пухлые щеки покрывала пегая щетина. Он осмотрел ступню Федора и цыкнул языком:

― Мда-а, надеюсь, ногу не придется ампутировать...

Доктор достал из саквояжа шприц и ампулы и попросил кого-нибудь оголить верхнюю треть бедра больного. Дальше я участвовать не стала, а поплелась к себе в светелку, не зная радоваться мне или горевать. Если Федор является одним из компании моих противников, то он временно обезврежен и не представляет для меня угрозы, а если он не имеет никакого отношения к тем, кто подменил мой паспорт, то я лишилась потенциального соратника по борьбе. Хорошо бы узнать его политическую ориентацию и вычислить, к какому лагерю он относится.

В светелке дела мне не нашлось, и я отправилась в библиотеку. Остатки книг громоздились на полу неопрятной кучей. Я рассеянно листала их, перекладывала с одного места на другое и все никак не могла решить: жалко мне Федора или нет? Убийца он или жертва стечения обстоятельств?

Эмма Францевна позвала меня отобедать под яблонями и подробно расспросила про обстоятельства обнаружения тела.

Я честно рассказала о том, как Гоша разбудил меня рано утром и повел прямо к флигелю. Призналась, что, увидев полумертвого человека, я очень испугалась и побежала за дядей Осипом. О совместной рыбной ловле и моих подозрениях относительно причастности туриста к исчезновению Мустафы почему-то упоминать не хотелось.

После обеда приехал отец Митрофаний. Они заперлись с Эммой Францевной в кабинете и провели там довольно много времени. Батюшка выскочил оттуда с перекошенным лицом и на ужин не остался.

О причине столь странного поведения отца Митрофания я узнала от Глаши.

Мы с Гошей пошли на вечернюю прогулку и завернули в летнюю кухню. Глаша заваривала кипятком сложную смесь трав.

― Вот, народное средство, лучше всяких лекарств помогает от бессонницы... Расстроил ее отец Митрофаний. Пристал, как банный лист, продай ему землицы за еловым лесом, да продай. Хочет там скит поставить да отшельников поселить. Вот только толпы молящихся граждан нам и не хватало... ― ворчала она, укутывая глиняную чашку полотенцем.

Полночи я ворочалась под одеялом, прикидывая, чем так интересен еловый лес отцу Митрофанию, что он искал в камышах, и скакали ли черти у реки на самом деле?.. И решила сходить на разведку.

После завтрака я взяла корзинку для грибов, и мы с Гошей прогулочным шагом дошли до водяной мельницы. Колесо исправно крутилось, внутри избушки что-то монотонно гудело. Мне пришла в голову мысль, что гудит, скорее всего, генератор. Откуда же еще было взяться электричеству в такой глухомани?

Внимательно осмотрев берег в легкодоступных местах, мы ничего интересного не обнаружили. Туда, где камыши разрослись особенно густо, я не рискнула забраться.

Вдоль речки мы углубились в ельник и, изображая сосредоточенность грибников, принялись обследовать подозрительное место. Гоша добросовестно обнюхивал деревья и шуршал в папоротниках. Он сделал стойку на нору в земле и принялся усердно раскапывать ее, но быстро потерял интерес. Около пня внушительных размеров он обнаружил ежа, укололся носом и долго жаловался на судьбу. Ничего подозрительного не было и в тех краях.

Когда я уже устала, удостоверилась в отсутствии чертей и решила поворачивать обратно, мы неожиданно вышли к стволу сгоревшей сосны. Видимо, молния ударила в верхушку и спалила гигантское дерево до черноты. Рядом с сосной в Бездонку вливался безымянный ручеек. Лес из ельника превратился в смешанный. В траве стали попадаться лисички.

Наполнив корзинку, я позвала Гошу и повернула назад. Но мой четвероногий друг потянул носом и устремился вдоль притока вверх по течению. Мне ничего не оставалось делать, как припустить за ним.

Гоша привел меня к большущему валуну. В этом месте речка мелела, и можно было перебраться на другой берег. А там, на другой стороне, раскинулась поляна незабудок. Небесно-голубые цветы веселым ковром устилали берег до зарослей орешника, а дальше стояли могучие березы.

Мы перебрались вброд через речку и насобирали букет незабудок. В самом конце поляны, у орешника, мое внимание привлек прямоугольник перекопанной земли. Как будто кто-то вскопал небольшую грядку, длиной, примерно, в четыре шага и шириной в один, но забыл засадить ее.

Гоша довольно странно отреагировал на мою находку. Он поджал хвост и спрятался за меня, виновато поглядывая из-под бровей. Потом углубился в орешник и позвал оттуда негромким лаем. За кустами был еще один участок перекопанной земли, говоривший о людском присутствии. Почва здесь уже просела и стала зарастать травой.

Мне показалось, что птицы разом замолчали, порыв ветра взмахнул ветвями, а серый дракон притушил солнце. Я в страхе огляделась по сторонам. Душа напомнила о своем существовании в районе пяток, озноб пробрал до костей, ладони вспотели, и захотелось спрятаться...

На шаг я перешла только рядом с водяной мельницей. Букет незабудок остался где-то в лесу. Лисичек в корзинке поубавилось, должно быть, они вывалились во время марафона по ельнику.

Дядя Осип с благодарностью принял остатки грибов и обещал приготовить нечто восхитительное.

Вторую половину дня я безвылазно просидела в библиотеке, то и дело покрываясь мурашками. Меня не покидало ощущение, что кто-то наблюдал за нами из-за кустов орешника. Я была совершенно уверена, что там, на поляне, в этом безмятежном месте кто-то закопан. Ну, хорошо, первый прямоугольник вскопанной земли мог принадлежать останкам неизвестного героя из орехового шкафа, но второй?! Кто лежит в той могиле, которая уже просела, и заросла молодой травкой? Выяснить это можно только путем эксгумации. Бр-р-р!..

После ужина мы с Эммой Францевной раскладывали пасьянсы «Восемь мудрецов» и «Гарем». Я все время путала карты, и бабушка, в конце концов, рассердилась и отправила меня в светелку.

Два дня я не решалась удаляться от дома и категорически отказалась идти на рыбалку с Гошей. Я сидела в библиотеке, усердно делая вид, что перебираю книги. На третий день Гоша взмолился, что засиделся дома, и уговорил меня дойти хотя бы до флигеля.

Задняя дверь домика так и осталась открытой после осуществления операции по спасению Федора. По комнатам гулял легкий сквознячок, шевеля листья на полу.

Три комнаты и ванная с чугунной печкой были совершенно пусты, если не считать колченогого стула без сидения и ходиков с ржавыми гирями-шишечками на стене. Солнечные лучи проникали через щели ставней и рисовали на ободранных обоях причудливые узоры.

Мои мысли свернули в сторону раненого филолога. Аркадий Борисович каждый день наведывался к больному и сообщал нам с Эммой Францевной о самочувствии ноги любителя матерных частушек. Дело пошло на поправку, доктор перестал делать кислое лицо и цокать языком. Бабушка решила выполнить долг гостеприимства и навестила Федора после ужина. Я не смогла найти правдоподобного предлога для отказа, и пришлось составить ей компанию.

Комната, в которую поместили раненого, была раза в три больше моей. Мебель карельской березы, богатые восточные ковры и китайские вазы тонкой росписи вызвали во мне нездоровую зависть. Сам пострадавший турист возлежал, укрытый пледом, на кровати с шелковым пологом. Его нога была забинтована профессионалом и покоилась на диванном валике с кистями. Федор выглядел похудевшим. Он зарос черной щетиной, которая контрастировала с его светлым ежиком на голове. При нашем появлении он попытался встать, но скривился и схватился рукой за филейную часть. Я злорадно усмехнулась, представляя, какую дозу антибиотиков вколол в него Аркадий Борисович. Эмма Францевна царственно махнула рукой, расположилась в кресле и поднесла к глазам неизменный лорнет. Я встала за ее спиной, как образцовая компаньонка.

― Голубчик, как же это вас угораздило? ― поинтересовалась она.

― Несчастный случай! ― бодро отрапортовал он.

― А как вы попали во флигель? ― продолжала допытываться Эмма Францевна.

Я переминалась с ноги на ногу за ее спиной и корчила рожи Федору, намекая, что упоминать мое имя в связи с его приключениями, не следует.

Он понял мою мимику и скромно ответил:

― Я понимаю, это было некрасиво с моей стороны, забраться в чужую частную собственность, но у меня не было выхода. Не знаю, как заслужить ваше прощение и отблагодарить за спасение моей жизни. Считайте меня своим должником по гроб жизни.

― Это вы не меня благодарить должны, а Елизавету Петровну. Она нашла вас и спасла... Позвольте узнать о цели вашего визита в наши края.

Разговор протекал в изысканных манерах и напоминал вальсирование двух боксеров в начале спарринга. Эмма Францевна пыталась выведать какие-нибудь сведения о нашем госте, а тот вежливо уходил от ответов, и заговаривал ей зубы комплиментами. Я напряженно следила за их диалогом, все больше убеждаясь, что Федор появился здесь неспроста. В наше неспокойное время никакой филолог не пойдет в одиночку по глухим лесам в поисках сомнительного фольклора довоенного периода.

Так и не добившись вразумительных ответов на свои вопросы, Эмма Францевна элегантно завершила визит вежливости, пожелав больному скорейшего выздоровления.

Направляясь в малую гостиную, она задумчиво вертела в пальцах лорнет.

― Не спускай с него глаз, Лизонька, окружи его заботой и лаской. Выводи на прогулку и наблюдай... Ой, не прост наш Федор Федорович... Боже, как он похож на моего второго мужа! Помню, я увидела своего Франтишека первый раз таким же беспомощным и несчастным в польском госпитале... Какой же это был год? То ли девятьсот четырнадцатый, то ли девятьсот пятнадцатый... Ах, как я была хороша в платье сестры милосердия! Как сейчас помню: он лежал весь в бинтах, а в глазах горечь и надежда. О! Я влюбилась в него с первого взгляда. Он был так красив: русые волосы, карие глаза и темная бородка. Кажется, это называется «знак породы»... Ах, какой у нас был страстный роман! Господи, какие безумства он совершал ради меня! Шампанское лилось рекой, розовые лепестки устилали ложе любви, а ривера из черных бриллиантов украшала мою прическу... Через год его арестовали за изготовление фальшивых банковских билетов и, бедняга, сгинул где-то на каторге... Я спаслась только чудом...

Я старалась не показать своего изумления. Какая, однако, бурная биография, какая бесшабашная молодость была у моей двоюродной бабушки! Как ей везло на страстные романы с криминальной окраской! Дороги, которые мы выбираем!.. Видимо, ее девизом было: «Горя бояться, счастья не видать».

Имеющий глаза ― да увидит, имеющий уши ― да услышит, имеющий нос да учует. Вот руководство к действию настоящего следопыта. Выследить добычу, загнать ее в угол, насладиться торжеством своей силы, ловкости и отваги ― и чувствуешь себя всесильным существом.

Жизнь ― это охота. У каждого есть своя добыча, и у каждого есть свой охотник. Тут главное не увлечься погоней. Разгадать хитрый маневр, не дать заманить себя в ловушку, и не угодить в собственный капкан.

Порой случается, что охотник сам становится жертвой.

ГЛАВА 8

Выполняя новое поручение Эммы Францевны, я не спускала глаз с Федора. Аркадий Борисович разрешил пациенту ходить, и с помощью моего плеча и трости с набалдашником из моржового клыка, которую ему подарила бабушка, он уже резво скакал по всему дому.

― Лизавета, в какой комнате стоит телевизор, есть ли в доме телефон и что нового пишут в прессе? ― спросил он меня первым делом и поверг в глубокую задумчивость.

― Телевизора в доме нет, сотовым телефоном пользуется только Эмма Францевна, а газеты мы не выписываем. Барыня говорит, что в прессе все ложь и заказная правда.

― Если нет телевизора, то зачем спутниковая антенна на крыше стоит?

― Спроси что-нибудь полегче, а?! ― разозлилась я.

― С удовольствием. Кто приезжает по ночам на иномарках с погашенными фарами?

― Первый раз слышу... Ты все выдумываешь?

― Ага, ― легко согласился он.

Федор побрился и перестал меня раздражать контрастной чернотой растительности на лице и светлого ежика на голове и смутным ощущением, что мы с ним когда-то встречались.

Чаще всего мы сидели в библиотеке или прогуливались вокруг дома и вели глубокомысленные разговоры на незначительные темы. Я пыталась выведать, часто ли он путешествует в поисках бытового фольклора, случалось ли ему бывать в бывших братских республиках, ну, скажем, в Татарстане, знаком ли с татаро-монгольским эпосом и что он думает о степной нечистой силе, в том числе и о Шайтане? Где находится Тмутаракань и что такое Тартарары?

Федор нес полную околесицу, выдумывая ненаучные гипотезы о Чингиcхане и его соплеменниках, утверждал, что татаро-монгольское иго было спровоцировано русичами. Он договорился до того, что заявил, будто Батый напал на Русь по договоренности с некоторыми из удельных князей, которые стремились его руками разделаться с конкурентами. Однако просчитались, хан оказался хитрее и поработил всех. И еще неизвестно, было ли иго тормозом в развитии Руси или благом: вон, сколько в русском языке заимствованных слов, а значит и предметов, идей, понятий.

Я чуть не побила его за такие крамольные слова. Остановила меня только мысль, что мне опять придется тащить его на себе с поля боя.

К сожалению, вынуждена признать, что в своем расследовании о связи Федора с Мустафой, я не продвинулась ни на шаг. Все мои ловкие подходы и наводящие вопросы тонули в его обтекаемых ответах. А, кроме того, у меня создалось впечатление, что и Федор пытается вытянуть из меня какие-то сведения. Он очень интересовался моей биографией, выспрашивал о том, как я попала в дом к Эмме Францевне, и каково работать компаньонкой. Я старалась многословно уходить от ответов на вопросы, ставить его в тупик противоречивыми сентенциями и морочить голову цитатами, почерпнутыми мной во время наведения порядка в библиотеке.

Эмма Францевна неизменно приглашала нас на ужин и забавлялась, философствуя на отвлеченные темы или рассказывая истории из своей бурной биографии. Особенно захватывающим вышел у нее рассказ о расправе над агентом охранки Гапоном. Оказалось, что дача в Териоках на Финском заливе, где состоялась казнь предателя, принадлежала ей. Эмма Францевна сдала ее приличным на вид людям, и каково же было ее состояние, когда она обнаружила разложившийся за месяц труп бородатого мужика у себя в передней. Он висел на крюке, вбитом над вешалкой. Любила она вспоминать и о своих встречах с видными революционерами.

― Ах, лето в Лонжюмо! ― изящно взмахивала она лорнетом. ― Было безумно жарко, и Владимир Ильич предложил покинуть пыльный Париж и снять дачу в пригороде. Выбор пал на маленький городок в восемнадцати километрах от Парижа. Милая патриархальная деревенька с одной главной улицей ― Гран-рю, пышными садами и речкой Иветтой. Недалеко находился аэродром. Для Инессы Арманд сняли целый дом, и она поселила у себя, конечно же, мужчин: Орджоникидзе, Шварца и Бреслава. Это лето было одно из самых веселых в моей жизни! Боже, как мы кутили... Не удивительно, что 10 тысяч франков, которые ассигновало Заграничное бюро ЦК Школьному комитету на организацию работы партийной школы, не хватило. И это при мизерных ценах того периода: аренда квартиры на месяц обходилась в десять франков!

Я с удовольствием слушала ее воспоминания о нравах того периода, модных увлечениях и манере одеваться.

― О-о! ― с чувством восклицала бабушка. ― Накануне первой мировой войны в моду вошла «хромая юбка». Она сочеталась с довольно просторным верхним одеянием. Юбка была сильно стянута у щиколоток. Абрис фигуры в таком костюме был удивительно выразителен и грациозен. Чтобы передвигаться в хромой юбке и выглядеть при этом изящной статуэткой, необходима была определенная сноровка. При ускорении движения случались аксиданты. Обыкновенно, к такой юбке прилагался кавалер...

За грибами и на рыбалку мне ходить было недосуг. Федор использовал мое плечо как костыль, и далеко от себя не отпускал. Гоша не роптал, он подружился с туристом и проникновенно заглядывал тому в глаза, чем вызывал во мне законную ревность. Раненый филолог откровенно наслаждался дармовым отдыхом в барских условиях. Он обследовал весь дом, от чердака до подвала, мотивируя тем, что ему впервые выпала возможность близко познакомиться с архитектурой второй половины восемнадцатого века. Кроме пыли, старых птичьих гнезд и поломанной казенной мебели середины двадцатого века, ничего интересного он не нашел. В комнатах гостевой половины Федор простукивал стены и совал свой нос в шкафы и за кровати. Говорил, что изнывает от любопытства, нет ли здесь потайных дверей или тайников. На половину Эммы Францевны он не посягал, хотя по блеску в глазах было видно, что не отказался бы от такого удовольствия. Я же молчала, как партизан, и не обмолвилась ни про потайную дверку из малой гостиной в будуар, ни о скелете в ореховом шкафу.

Заглянули мы и во флигель. В ванной комнате, рядом с чугунной печкой глазастый Федор обнаружил крышку с кольцом, прикрывавшую лаз в погреб. Мне пришлось лезть в темноту по шаткой лесенке, пока он светил фонариком и давал ценные советы. В погребе было сыро, пахло мышами и прогнившей картошкой. Среди кадушек, бочек и глиняных битых горшков стоял деревянный ларь, обитый ржавыми полосками металла. Внутри лежали пожелтевшие от времени, рассыпающиеся в труху, листовки, прокламации и газеты «Искра».

Эмма Францевна иногда, во время раскладки пасьянса, вскользь интересовалась, не заметила ли я каких-нибудь странностей за нашим постояльцем. Я морщила лоб, теребила подбородок и ничего, кроме подозрительно хорошего аппетита, странного в нем не находила.

Дядя Осип принял пострадавшего филолога радушно, наваливал тому в тарелку горы своих кулинарных изысков, и услаждал наш слух руладами из опер.

Глаша, домашним привидением, бесшумно появлялась в своих обрезанных валенках и осуждающе ворчала себе под нос:

― Ходют тут всякие...

Аркадий Борисович заглядывал к нам значительно реже и не тратил много времени на обследование ноги больного. Он взахлеб делился с нами своим изобретением трехмерного пасьянса, и об угрозе сыграть со мной в нарды не вспоминал.

На выходные приехала Ариадна. Она подкатила на белом «Мерседесе» в сумерках. Благоухая французскими духами, она расцветила нашу компанию пестрым платьем из воздушной ткани. Мы как раз завершали ужин среди яблонь. «Царица египетская» от телячьих крикетов и артишоков а-ля крем отказалась, но откушать кофе изволила.

Не успела Глаша подать нам кофе-гляссе, как к столу подошел отец Митрофаний. Это был его первый визит после бурного разговора с Эммой Францевной.

Глаша поставила еще одну чашку, и бабушка представила Федора гостям. Ариадна с интересом стрельнула в его сторону глазами, а святой отец одарил его скупой улыбкой.

После церемонного обмена любезностями инициативу разговора взяла в свои руки Ариадна. Посетовав на бешеный ритм жизни деловой женщины, она свернула на свою любимую тему:

― В моду опять входят шляпки с вуалями. В сочетании с деловым костюмом они придают женщине кокетливый образ, заставляют нас вспомнить, что женщина ― это не только символ современного бизнеса, но и вечная тайна мироздания. В повседневной жизни нам так не хватает таинственной ауры и романтики... Ах, Федор, вы должны согласиться со мной, ― сверкнула она своими черными глазами.

Федор мямлил в ответ что-то невразумительное, видимо, шляпки с вуалями и тайны женского мироздания он представлял себе с трудом.

Эмма Францевна одобрительно кивала, поигрывая бриллиантовым перстнем на пальце.

Отец Митрофаний сидел мрачный. Он воспользовался паузой в разговоре и напустился на Ариадну:

― Дочь моя, мысли твои полны суетности. Красота женщины не нуждается в ареоле таинственности. Господь создал Еву из плоти Адама не для того, чтобы она кокетством возбуждала низменные инстинкты. Она есть продолжательница рода Адамова, а все остальное ― от лукавого.

― Вы хотите сказать, святой отец, что женщина ― это машина для воспроизведения потомства?! Что женщина ― это свиноматка?! Мне претит Ваш мужской шовинизм!..

Не знаю, чем бы кончилась перепалка. Боюсь, их спор мог перейти в потасовку, но в дело вмешалась Эмма Францевна. Она тактично перевела разговор на биографию монаха Авеля.

Отец Митрофаний залился соловьем и поведал, что с юности Василий Васильев мечтал уйти в пустыню на службу Богу. А услышав в Евангелии Христа Спасителя слово: «...аще кто оставит отца своего и матерь, жену и чада и вся имени Моего рода, тот сторицею вся приимет и вселится в царствие небесном», он покинул жену, на которой был насильно женат, и троих сыновей, и пустился в странствия.

Батюшка мог еще долго смаковать житие излюбленного монаха, но нас закусали комары, и аудитория потеряла интерес к его лекции.

Отец Митрофаний откланялся, Эмма Францевна и Ариадна под ручку вплыли в дом, а я вывела на вечернюю прогулку Гошу. Федор вызвался составить мне компанию, и я, скрипя сердцем, согласилась. С одной стороны, вдвоем веселее, а с другой, ― мое плечо уже покрылось мозолью.

Гоша резвился в травах, а мы стояли на тропинке и молчали. Федор опирался на трость, но меня держал за плечи на случай внезапной потери равновесия.

― ...или отец Митрофаний попадет в расстриги, или из Ариадны получится шустрая попадья, весь приход в свои руки возьмет, ― сказал он, продолжая какую-то свою мысль.

Я удивленно воззрилась на него.

― Федя, ты, по-моему, загнул. Они же, как кошка с собакой, ни одна встреча не проходит без словесной поножовщины. Если бы не вмешательство Эммы Францевны, отец Митрофаний лишился бы бороды, а Ариадна ― шикарной прически и макияжа.

― Молодая ты еще, Лизавета Петровна, ― снисходительно посмотрел он на меня. ― Тридцать один ― разве это возраст. Поживи с мое, сразу все поймешь.

― Можно подумать, ты старый и мудрый. Сколько тебе лет?

― Тридцать три... А скажи, Лиза, кто такой: узкоплечий мужчина неприметной внешности, который каждый раз приезжает на разных машинах?

― Это Лев Бенедиктович Галицкий, добрый знакомый Эммы Францевны. А тебе зачем?

― Так, интересно... А почему он сегодня пешком пришел?

Мои брови устремились на лоб, так как появления Галицкого я не видела и о его присутствии в доме даже не подозревала. Похоже, Эмма Францевна что-то затевает. Хорошо бы узнать ― что? Или мне опять придется участвовать в спектакле, не имея представления о сюжете и распределении ролей. Надеюсь, роль жертвы уготовлена не мне.

― Гоша, пойдем домой! ― решительно позвала я и потянула Федора в дом. ― Похолодало что-то, как бы дождя не было ночью, ― несла я всякую всячину, обдумывая план, достойный Маты Хари.

Я быстренько довела Федора до его комнаты, по пути удостоверившись, что свет горит в будуаре Эммы Францевны. В светелке я переоделась в черные свитер и джинсы, сделала внушение Гоше, чтобы не отодвигал спортивную сумку от лаза, и, соблюдая меры предосторожности, выбралась на улицу по боковой лестнице.

За лесом погромыхивало, и неоновые всполохи зарниц высвечивали темные силуэты туч. Удача сопутствовала мне: старая липа протянула одну из своих ветвей прямо к окну будуара. Как африканская пантера, я бесшумно забралась на дерево... Ну, почти бесшумно. Несколько раз я ойкнула, поцарапавшись острыми сучками.

Створки окна будуара были плотно закрыты, но одно из полотнищ драпировки сдвинулось в сторону, и мне был виден почти весь будуар. Эмма Францевна красиво возлежала в рекамье, а Ариадна мерила шагами ковер посреди комнаты. Она что-то говорила бабушке, а та иронично улыбалась и отрицательно покачивала головой. До меня доносилось лишь приглушенное «бу-бу-бу».

Эмма Францевна встала и, приобняв Ариадну за талию, повела ее на выход. Ну, вот! Самое интересное я, кажется, пропустила. Мне достался финал пьесы. От неудобного полу лежачего положения руки и ноги затекли, нос чесался от липовой пыльцы, а комары объявили мне войну, и заканчивали расправу над побежденным врагом.

Ариадна и Эмма Францевна вышли на крыльцо и стали произносить прощальные слова. Я затаилась на ветке, стиснув зубы и терпеливо снося изощренную пытку. Случайно бросив взгляд в окно будуара, я не поверила своим глазам: из платяного шкафа выбрался Галицкий. Он прогнулся в пояснице и потер шею, расправляя затекший организм. На этот раз одет он был без выкрутасов: черный спортивный трикотажный костюм. Лев Бенедиктович скользнул вбок и пропал из моего поля зрения.

Дверца белого «Мерседеса» хлопнула, заурчал мотор, и Ариадна нас покинула. Эмма Францевна вернулась в дом. Посидев на ветке еще немного, я заметила щуплую фигуру, которая проскользнула мимо дома, и углубилась в густую тень придорожных деревьев.

Комары вознамерились оставить от меня только остов. Раздавая себе пощечины налево и направо, я позавидовала Галицкому, в шкафу ему было намного комфортнее, во всяком случае, его там не обнаружили вредные насекомые.

Раскаты грома становились все громче, гроза приближалась.

Спуск оказался намного сложнее подъема. Ветки на липе росли в совершенно неправильной последовательности. Где-то посередине ствола ветки кончились, хотя я отлично помнила, что они там были. Я немного повисела тряпичной куклой. Руки категорически отказались мне повиноваться, пальцы разжались, и я, обреченно мяукнув, рухнула вниз.

Однако вопреки своим ожиданиям, соприкоснулась не с твердой землей, а ловко угодила в чьи-то руки.

― А-а-а! ― заверещала я, но тут явно мужской рот впился в мои губы и перекрыл выход звуковой волне.

Я перепугалась окончательно и замолотила кулаками по широким плечам.

― Прекрати сейчас же, больно! ― взмолился невидимый в темноте насильник голосом Федора.

Я, наконец, спрыгнула на землю и сердито зашипела:

― Ты что тут делаешь?

― Я мимо шел, смотрю, ты с дерева падаешь. Решил помочь.

― А целовался зачем?

― Это я тебе рот заткнул, чтобы не орала от испуга. Все уже давно спят. А ты чего по деревьям лазаешь?

― Не скажу! ― так и не смогла я придумать подходящего варианта ответа. ― Эй, а где твоя трость? Интересно, ты как сюда пришел с больной ногой? Федор, ты симулянт!

― Есть у меня подозрение, Лизавета Петровна, ― не обратил он внимания на мой выпад. ― Уж не занималась ли ты не пионерским делом под покровом ночи ― слежкой. А?.. Ай, да Лизавета, в тихом омуте черти водятся...

Омут ― тихая глубокая заводь, где прихоти течения образуют молчаливые водовороты. Все собачье естество заставляет меня держаться подальше от такого места. Вода в омуте тяжелая, черная, она маслянисто блестит на поверхности, а темная бездна завораживает и притягивает к себе.

Безвременьем тянет от ледяной воды. Водовороты уносят неосторожные мысли на дно, поросшее скользкими водорослями. Бесплотные тени прошлого скользят среди поникших трав.

Страшные тайны похоронены на дне омута, густая тишина окружает обрывистые берега. Лишь скорбные разумом, лишь те, чье воображение спит, убаюканное монотонной песней ущербного сознания, могут вынести давящую реальность бездонной пучины.

ГЛАВА 9

― Ай, да Лизавета, в тихом омуте черти водятся, ― ехидным голосом отметил Федор.

Я сделала вид оскорбленной невинности, так как крыть мне все равно было нечем, и сама перешла в наступление:

― На себя посмотри, моралист, притворяешься больным и несчастным, а сам уже бегаешь вовсю...

Тут мохнатая молния прорезала темноту адским пламенем, и небо раскололось гигантским орехом.

― Черт! ― заорал Федор, подгребая меня к себе. ― Кончай дискуссию! Вот только и не хватало нам с тобой стать жертвами несчастного случая.

Привычным жестом обхватив мои плечи, он потянул меня в дом на крейсерской скорости. Я же поняла значение слова «ошеломить» и пребывала в удивленно-ватном состоянии. Ноги передвигались, как у заржавевшего Дровосека.

Федор заметно припадал на больную ногу, и мне пришлось взять себя в руки, вспомнить обязанности сестры милосердия и подпереть его плечом. Мы успели нырнуть в дом до дождя. Гром эхом катался по коридору. Я с большим трудом распрощалась с Федором. Он проявлял трогательную заботу, и все интересовался, не боюсь ли я грозы. Я ответила, что с Гошей мне и море по колено, и поспешила в светелку. Гоша нашелся на моей кровати под подушкой. Он изо всех сил делал вид, что ему не страшно, что он просто так, на всякий случай, спрятался под подушку, а на самом деле он самый храбрый в мире терьер.

Разгулявшаяся стихия озаряла комнату магниевыми вспышками и грохотала бронебойными орудиями, дождь яростно барабанил в окно. Я разрешила Гоше ночевать у меня в ногах, поддавшись его уговорам.

А утром Гоша пропал...

Разбудил меня луч солнца, бивший прямо в глаза. Время завтрака давно миновало, я разоспалась от души. Гоша на зов не откликнулся, спортивная сумка была сдвинута в сторону. Лаз манил свободой. Все ясно: он опять почувствовал себя охотничьей собакой.

Ближе к обеду я забеспокоилась.

Дядя Осип, не отрываясь от процесса изготовления пельменей ювелирного качества, покачал головой в знак того, что Гоша сегодня еще не появлялся, и бульонка из супа осталась нетронутой.

В доме мне попался Федор. Он опять обезножил и с видом страдальца опирался на трость. Мы вместе обыскали дом и заглянули на половину Эммы Францевны, но та с Гошей не встречалась.

Я оставила Федора возле дома, караулить возвращение блудного пса, а сама обшарила хозяйственные постройки и сбегала к флигелю, водяной мельнице и к мосту.

Тревога заставила меня дойти до деревни и заглянуть во все дворы. Аборигены качали головами и обещали, если что, доставить собачку в большой дом за приличное вознаграждение.

Пожалуй, осталось еще одно место, куда Гоша мог забрести ― еловый лес. После дождя воды в речке Бездонке прибавилось. Папоротники и ели поливали меня дождем «из вторых рук», и до сгоревшей сосны я добрела изрядно вымокшей.

Гоша на мои вопли не откликался.

Постояв немного в нерешительности у места слияния двух речек, я решила возвращаться домой. Однако какая-то непонятная сила, скорее всего, любопытство, потянула меня дальше, вдоль безымянного притока.

Валун стоял на месте. Брод представлял собой бурный перекат, незабудки небесной синевой ублажали взор на противоположном берегу. Слегка зачерпнув воды сапогами, я перебралась на поляну, и решительно направилась в сторону орешника, туда, где мы с Гошей обнаружили вскопанную землю.

На месте «грядки» зияла яма, глубиной с мой рост. На дне ровной гладью отсвечивала вода. Я кинулась ко второй «грядке» в глубине орешника и увидела там ту же картину.

Кто-то не поленился выкопать две глубокие ямы в глинистом грунте. Тяжелая работа. Зачем?

Я опять вернулась к первому раскопу и присела на корточки, разглядывая яму. Ничего особенного: глина, вода, корни растений. Вот разве что какая-то тряпочка зацепилась за корень. Сначала я попыталась дотянуться до нее рукой, но у меня ничего не получилось. Пришлось спрыгнуть вниз. Воды было почти по кромку сапог.

При ближайшем рассмотрении тряпочка оказалась частью бахромы от скатерти, в которую, по моим воспоминаниям, был завернут несчастный обитатель орехового шкафа.

Ну, что ж... В этом нет ничего удивительного. Надо же было куда-то пристроить его бренные останки. Выходит, Лев Бенедиктович без лишнего шума закопал его здесь.

В таком случае, кто нашел последний приют в соседней яме, в глубине орешника? Неужели, мумии натыканы по всем углам в особняке Эммы Францевны?! Тяжело достается хлеб Галицкому! Неблагодарное это дело, прятать концы в воду, или в землю.

Так, хорошо бы еще выяснить, кто выкопал тела? Думаю, что Лев Бенедиктович здесь ни при чем. С какой стати ему понадобилось бы менять местоположение трупов? А вдруг моя теория ошибочна, вдруг вторая могила не имеет к Галицкому никакого отношения? Тогда там покоилась не мумия, а человеческий труп. Может быть, там приложил руку тот, кто расправился с Мустафой? А выкопали-то все-таки зачем? И сколько человек занято в кладбищенской самодеятельности?

Я окончательно запуталась в своих умозаключениях и решила выбираться на поверхность.

Не тут-то было!

Мокрая глина скользила и осыпалась, корни растений были тонкими, ухватиться было не за что. Сначала я рассердилась, потом запаниковала и выбилась из сил.

Немного отдохнув, я вспомнила сказку про лягушку в кринке с молоком и отчаянно заработала руками и ногами.

― Лизавета, ты не устала?

От неожиданности я чуть не села в воду. Надо мной возвышался Федор. Он опирался на свою трость и радостно улыбался.

― Федька, ты что, с ума сошел?! ― обрадовалась я. ― Меня чуть «Кондратий» не хватил. Разве можно так пугать людей!

Федор наклонился и ловко вытянул меня из ямы. Он оглядел меня с ног до головы и почему-то развеселился.

― Ну, и видок у тебя, Лизавета Петровна! Эк, тебя угораздило... Пошли, отмою тебя... Знаешь такую поговорку: «Не рой яму другому, сам в нее попадешь»? ― ехидничал он, пока я оттирала руки и сапоги в реке.

― Я не рыла, ― оправдывалась я. ― Я Гошу искала, а могилка разрыта и трупа нет...

― Та-ак! ― перебил он меня. ― Еще раз и поподробнее, что там с могилкой и трупом?

― Да-к, я ж и говорю, на меня упала мумия из шкафа, которую задушил первый муж Эммы Францевны еще до революции. Сразу похоронить не удалось: пришли гости. Потом приехал Лев Бенедиктович и закопал ее здесь. А сегодня прихожу: яма с водой и трупа нет.

Федор закатил глаза и призвал Бога:

― О, Боже! Лиза, успокойся и расскажи подробно, какой шкаф, почему задушили мумию, и что с ней сделали гости?

Я успокоилась и, пока он заботливо оттирал мои уши, которые тоже оказались запачканы глиной, поведала и про ореховый шкаф, и про отца Митрофания, которому понадобился граммофон, и про беготню с трупом, и о вызове Галицкого на подмогу.

― А кто был закопан во второй могиле, я не знаю. Я здесь, честное слово, ни при чем, ― закончила я свою захватывающую историю и на всякий случай подпустила в голос слезу, чтобы и сомнений не возникло в моей непричастности к кладбищенским делам.

― Девочка моя, ― размяк Федор, прижимая меня к своей широкой груди. ― В какой гадюшник ты попала!.. Постой, что и второй труп был? А ну, пошли... ― и он потащил меня обратно к ореховым зарослям.

Мы остановились у второй ямы и уставились в ее недра.

― А почему ты решила, что здесь кто-то был закопан? Вдруг кому-то пришла в голову оригинальная идея поискать клад или накопать червей? Ты принимала участие в похоронах?

Я всплеснула руками, удивляясь его недогадливости:

― Нет, конечно, я боюсь покойников... Кому придет в голову такая шальная идея, искать клад в яме продолговатой формы? К тому же в первой яме нашелся кусочек скатерти, в которую была завернута мумия. А про второе тело мне Гоша сказал.

Федор усердно чесал в затылке и разглядывал раскоп.

― А ты здесь как оказался? ― озарило меня. ― Федя, ты откуда знал, что я сюда пошла?

― Я видел, как ты в еловый лес свернула, и решил прогуляться. А вдруг ты опять с дерева падать будешь? Как не помочь человеку?!

― А Мустафа? ― наступала я на подозрительного Федора. ― Ты явился сразу после его исчезновения... Уж не ты ли похоронил его здесь? Нет, вряд ли, ― сама же отвергла я эту идею. ― Эта могилка была старой, уже травой поросла... Федор, клянись, что ты Мустафу не убивал!

Федор смотрел на меня в изумлении. Потом задрал голову и захохотал, как ненормальный.

― Клянусь, ― сказал он, утирая глаза. ― Клянусь своей здоровой ногой, которая дорога мне как память, что Мустафу я не убивал! А кто это такой?

У меня отлегло от сердца. Мы еще несколько раз курсировали от одной ямы к другой, обшарили кусты и обсудили все возможные варианты похоронных мероприятий, причину эксгумации и количество сотрудников похоронной команды.

Наконец, я устала месить глину и уселась на ствол поваленной березы. Федор пристроился рядом и с облегчением вытянул раненую ногу.

― Может милицию вызвать? Это по их части... ― предложил он с сомнением в голосе.

― Они опять откажутся составлять протокол в связи с отсутствием тел. Пошли домой, чего тут сидеть.

Я встала и потянула Федора за руку.

― Ш-ш-ш, ― шикнул он и вернул меня в исходное положение.

Мы застыли на бревне, обнявшись, как два голубка. Мои уши тоже уловили звук, как будто кто-то брел по воде.

Береза, на которой мы сидели, завалилась среди орешника, и кусты окружали нас со всех сторон. Нам был хорошо виден участок реки рядом с валуном, в то время как нас скрывала зеленая листва.

Вдоль реки шел Леший собственной персоной. Огромное существо напоминало фигурой и осанкой Снежного человека: коротковатые ноги, могучие сутулые плечи, руки мотаются ниже полусогнутых колен, небольшая голова посажена прямо на плечи. Черные волосы росли у него на черепе пучками, напоминая рожки Сатаны. Существо было одето в черную рабочую спецовку и резиновые сапоги выше колен.

Леший остановился у валуна и повернулся в сторону поляны. Он долго вглядывался в кусты орешника, потом вынул из кармана штанов пригоршню камушков и швырнул себе под ноги, сплюнул и пошел дальше.

Я почувствовала, что во рту пересохло, а онемевшие пальцы сжимают ладонь Федора. Тот сидел с отвисшей челюстью, и не замечал, что я вонзила в него ногти.

― А-а! ― ощутил он, наконец, мою хватку. ― Лиза, прекрати меня уродовать.

Я с трудом разжала пальцы и задала севшим голосом оригинальный вопрос:

― Кто это был?

― Ш-ш-ш, ― опять шикнул он, и я обиженно замолчала.

Мог бы и повежливей ответить!

Тут я заметила, что к валуну вышел еще один человек. Характерная худенькая фигура и хромота не оставляли сомнения, что за Лешим следила домоправительница. Она поискала что-то возле валуна и заспешила дальше за страшной фигурой.

Мы еще долго сидели в молчании, чутко прислушиваясь к лесным звукам. Больше никто не появился, и мы рискнули выбраться из нашего убежища.

Федор встал на четвереньки и принялся внимательно рассматривать берег рядом с валуном.

― Что ищем? ― наклонилась я рядом.

― Не знаю. То, что он бросил.

Кроме травы, грязи и камней, перед глазами у меня ничего больше не было.

Федор подобрал что-то у самой воды и растерянно присвистнул. У него на ладони лежал кусочек тусклого желтоватого сплава, размером с фалангу пальца, корявой конфигурации.

― Что это?

― Я, конечно, не геолог, но очень похоже на самородок золота.

― Откуда в средней полосе России может взяться месторождение золотых самородков? Здесь все, что можно добыть, уже добыли!

― Кто ж его знает. А вдруг еще кое-что осталось... Когда-то на территории современной Москвы серебряные рудники были. Что мешает реке размыть неизвестное месторождение и принести самородки сюда... Так. Сматываемся, ― он тревожно огляделся по сторонам. ― Или мы следующие кандидаты в мумии.

― Федя, давай напрямик! ― запаниковала я.

Мы рванули, не разбирая дороги, подальше от опасного места. Федор прихрамывал впереди и тащил меня за руку. Я, как могла, уворачивалась от веток и старалась не спотыкаться на кочках.

― Мы, кажется, не в ту сторону бежим, ― просипела я на последнем издыхании.

Ельник кончился, стали попадаться березы и осины, а поле разнотравья так и не появилось.

― Вот, черт! ― растерялся он.

― А-а-а, мы заблудились, ― зашмыгала я носом. ― Вдруг мы на минное поле попадем, вот будет потеха...

― Лизавета, не реви, Земля круглая, куда-нибудь да выйдем. Вон там, посмотри, просвет.

Мы двинулись в ту сторону. Федор потянул носом.

― Дымком попахивает. Стой здесь. Я ― быстро.

― Не-ет! ― взмолилась я. ― Я ж от страха умру...

Как индейцы на тропе войны, мы неслышно передвигались от дерева к дереву и общались знаками.

Под прикрытием дикого жасмина мы затаились и смогли рассмотреть опушку. Даже не опушку, пространство, расчищенное от леса. За прогалиной виднелся омут, черный, зловещий, неподвижный. У самой воды стоял шалаш. Рядом был разложен небольшой костер. Над ним на треноге висел котелок.

Из шалаша вышел Леший в спецодежде. Он постоял у воды, потянулся всем телом так, что захрустели суставы, повернул голову и посмотрел прямо на меня. Низкий лоб, близко посаженые глаза и срезанный подбородок ― лицо человека с ярко выраженными умственными отклонениями.

Я перестала дышать, а душа очутилась в желудке и забилась там птицей.

Леший шлепнул комара на лбу и скрылся в шалаше. Я смогла выдохнуть и вернуть душу на место. Бледный Федор показал мне несколько жестов, которые в переводе означали: «Соколиный глаз и Верная нога осторожно отступают к своим вигвамам, стараясь не пуститься в паническое бегство».

На этот раз, не мудрствуя лукаво, мы быстрым наметом двинулись вдоль реки и вскоре вышли к валуну и поляне незабудок. Оказывается, мы сделали петлю и вернулись к исходной точке, омут находился выше по течению реки.

В лесу уже начало смеркаться, когда мы достигли водяной мельницы и остановились перевести дух. Дышали мы, как загнанные лошади. Доведись кому-нибудь увидеть нас, тот бы решил, что два путешественника только что совершили побег из логова кровожадных людоедов. Измазанные глиной, с паутиной в волосах, мокрые, исцарапанные, мы представляли собой жалкое зрелище. Федор умудрился где-то порвать рубашку, и клок ткани болтался на рукаве.

Не сговариваясь, мы повернули обратно в лес и под прикрытием деревьев пробрались к флигелю, а уж там короткими перебежками, воровато озираясь по сторонам, пробрались в дом.

― Лиза, ― сказал Федор, вваливаясь вслед за мной в светелку. ― Чует мое сердце, здесь творятся нехорошие дела. Монстр с ярко выраженным синдромом Дауна шастает по лесу и швыряется золотыми самородками. Мумии пропадают из-под носа, и контрольно-следовая полоса окружает поместье. Увольняйся-ка ты из компаньонок и первым же литерным уезжай домой. Всех денег не заработаешь. А с работой я тебе помогу ― к знакомым ребятам в банк пристрою.

― Ты что, Федор, как же я брошу Эмму Францевну, Глашу и дядю Осипа?! Они мне как родные. А Гоша? Его же искать надо!

― Лизавета, ты ведешь себя, как упрямый ребенок. Какой из тебя защитник? Смех один. Не лезь в игры, которые не понимаешь!

― Вот и уезжай, если ты такой трус. Что ты тут все вынюхиваешь? Зачем весь дом перерыл? Почему за мной по пятам ходишь?

― Я-то уеду, а вот ты как здесь жить будешь? Лазать по деревьям, сидеть в ямах, прикидываться бедной Лизой?

Опасаясь длинных ушей Глаши, мы орали друг на друга шепотом. Я с трудом вытолкала Федора, оставив последнее слово, конечно, за собой. Не могла же я признаться, что меня здесь держит то же чувство, которое заставляет исследователей продираться через джунгли, погружаться в пучину океанов и лезть в жерло вулканов. Видимо, в меня попал микроб любопытства, и я заболела этой болезнью в тяжелой форме. Охота - пуще неволи!

Неволя, рабство, плен... Только испытав на собственной шкуре прелести кандалов, начинаешь по-настоящему ценить свободу. Сердце сжимается от гнева, и слезы бессилия набегают на глаза. Хвост болтается безвольным придатком, уши никнут в печали.

Но минуты уныния сменяются небывалым подъемом и бешеной жаждой жизни. Зубы, когти, мозги - все работает для достижения святой цели свободы.

Почему одно существо стремиться поработить другое? Зачем подвергает мучениям? Что является мотивом такого неадекватного поведения? Ответ банален: гордыня. Во имя гордыни совершаются величайшие ошибки и чудовищные преступления. Непомерное самомнение питает корни зла...

ГЛАВА 10

Я расчесывала мокрые волосы перед маленьким зеркалом в светелке и думала, что за несколько недель, проведенных в Трофимовке, я загорела, посвежела, исчезли тени под глазами, а волосы отрасли и прикрыли уши. Я познакомилась с интересными людьми, и жизнь моя приобрела аромат романтичной опасности, который заставлял быстрее биться сердца княжны Таракановой и Марины Мнишек... А почему Федор усомнился в том, что я Лиза? Он что-то подозревает? Или ляпнул сгоряча?.. Надо с Федором поосторожней...

― Лизавета Петровна! ― постучала в дверь Глаша и прервала мои размышления. ― Барыня зовут в зимний сад на ужин. Просят одеться поприличней.

Я вспомнила, что не ела с утра, и облачилась в вельветовые брючки и белую шелковую блузку в рекордные сроки. Интересно, кто к нам пожаловал на этот раз?

На полном ходу я влетела в оранжерею и застыла в растерянности.

Китайские фонарики подсвечивали пышную зелень растений. Круглый стол был накрыт на четыре персоны, его украшал серебряный канделябр на семь свечей. Около стола стояли трое: Эмма Францевна в изящном шелковом платье абрикосового цвета времен декаданса, с неизменным лорнетом в руке; Федор, умытый, в чистых джинсах и клетчатой рубашке; молодой мужчина в бежевых брюках и коричневом поло. Грива роскошных волос, высокий лоб, аристократический нос и глаза, от выражения которых девушки обычно впадают в безумное состояние. Не смотря на отсутствие д'Артаньяновской бородки и усов, я узнала в этом красавце того, кто был изображен на поляроидной фотографии. Живьем он был даже еще лучше. Мужчины как раз обменивались приветственным рукопожатием. ― Лиза, узнала ли ты Владимира? ― сказала Эмма Францевна, делая ударение на последнем слоге имени. ― Помнишь, мы познакомились прошлой весной в Бадене?

Гость повернулся в мою сторону и удивленно приподнял одну бровь, но тут же завораживающе улыбнулся и шагнул ко мне.

― Лиза, ты безумно хороша, ― тихо проговорил он, прикладываясь к моей руке, и заглядывая в глаза тем особенным взглядом, от которого начинается головокружение, сердечные перебои и мозговая беспомощность.

Голос отказал мне служить, поэтому я смогла только кивнуть головой и не упасть в обморок.

Процесс рассаживания вокруг стола и большая часть ужина ускользнули от моего сознания. Кажется, я ковыряла вилкой в тарелке, натянуто улыбалась и изо всех сил старалась не смотреть в его сторону.

Я очнулась оттого, что какой-то слонопотам топтал мою ногу под столом. Федор наступил на левую босоножку и бросал выразительные взгляды на мою чашку. Оказывается, я переложила в чай половину сахарницы и продолжала изводить продукт в ритмичной последовательности.

Отставив сахарницу, я бросила незаметный взгляд на остальных участников трапезы, и с облегчением обнаружила, что Владимир увлеченно рассматривает бриллиант на руке Эммы Францевны.

― ...несомненно, пять карат. Неужели, полная парюра включала в себя шестнадцать предметов? И все камни были такого же качества? Поразительно!

Я засмотрелась на Владимира. Как он красив, и как хорошо разбирается в ювелирных изделиях. Неужели Лиза для него стащила все драгоценности Эммы Францевны?

Так, минуточку... Если Лиза убежала с ним, то Влад знает, что я самозванка. В таком случае, почему он не объявляет об этом во всеуслышание? Выходит, Лиза нашла себе другого возлюбленного. Как, она бросила такого упоительного мужчину?! Не может быть!.. Возможно, они убежали вместе, затем поссорились, Лиза от него ушла, но к Эмме Францевне не вернулась. Коварный соблазнитель раскаялся и приехал сюда, просить прощения. Интересно, прощать мне его или не прощать? А драгоценности? Они все еще у него или Лиза прихватила их, покидая любовное гнездышко?

В мозгах произошло полное затмение, и я переключилась на происходящее за столом. И сделала это вовремя, так как ужин завершился, все встали. Эмма Францевна предложила вечерний моцион.

Парами, как в полонезе, мы выплыли из раздвижных дверей зимнего сада. Бабушка опиралась на руку Федора, а я висела на локте Владимира и млела от счастья. Мы направились в сторону реки.

― А звезды-то, звезды! ― запрокинул он голову. ― Лиза, ты помнишь наши ночи в Бадене? Кафе напротив памятника жертвам чумы, мороженое, которое ты уронила на меня, казино, где ты проиграла все свои наличные деньги, музей игрушек...

Мы остановились, и Владимир повернул меня к себе лицом.

― Лиза, ты очень изменилась.

― Ты тоже, ― провела я пальцем по его подбородку.

― Ты имеешь в виду бороду? Да, я ее сбрил. Но я не об этом... Из восторженной барышни ты превратилась в загадочную женщину. Ах, Лиза, я так скучал без тебя...

Эмма Францевна и Федор ушли далеко вперед. Нас окружали летняя ночь и горячие звезды. Влад наклонился совсем близко и легонько касался губами моего лица. Туман блаженства окутывал меня с ног до головы.

― Милая, мы опять вместе. Как вкусно пахнут твои волосы... Ты узнала пароль?

― Пароль? ― вяло откликнулась я, борясь с желанием замурлыкать.

― Да, я же тебя просил в письме... ― добрался он до моей шеи.

― Что такое письмо? ― удивилась я, теряя остатки разума.

― Лиза, ты получила мое письмо через Галицкого?

― Не помню. В нем было что-то важное?

― А, теперь это не имеет никакого значения... ― расстегнул он пуговицу на блузке. ― Я так соскучился по тебе. Пойдем скорей...

Боже! Я желала идти с ним по жизни хоть на край света. И созвучно моим мыслям грянул свадебный марш Мендельсона.

От неожиданности я подпрыгнула, а Влад вынул из кармана брюк плоский сотовый телефон.

― Нет, не сейчас. Я занят, ― сказал он жестким голосом.

Наваждение кончилось, я очнулась от приступа любовной лихорадки, и страшная мысль мелькнула в голове: если мы сейчас очутимся в постели, он раскусит меня, как орех! Уверена, мужчину, как и женщину, в этом вопросе не проведешь.

― Я, кажется, забыла выключить утюг! ― крикнула я и бросилась бежать к себе в светелку.

Владимир остался стоять на тропинке в полной растерянности.

Я влетела в комнату и привалилась к двери, с трудом переводя дух. Безобразие!!! Как она могла подложить мне такую свинью! Эмма Францевна бросила меня в пучину неземных страстей и космической неизвестности и заставила меня барахтаться, как щенка. Она должна была предупредить меня! Хотя бы намекнуть, как себя вести! Теперь я очутилась в совершенно дурацком положении. Какой пароль имел в виду Влад? Галицкий ― его человек? Почему же Галицкий не сказал ему о подмене компаньонок? Я ничего не понимаю!!!

Мысли фонтанировали в голове гейзером, поэтому я не сразу обратила внимание на то, что в темной светелке есть еще кто-то. Этот «кто-то» дергал меня за брючину и поскуливал.

― Гоша! ― заорала я и схватила его на руки.

Он мотал хвостом и облизывал мой нос. Догадавшись зажечь свечу, я увидела, что Гоша выглядит ужасно: грязный, со свалявшейся шерстью, а на шее болтается огрызок веревки.

― Миленький, где ж ты так извозился? Кто привязал тебя веревкой?

Но Гоша молчал.

― Лиза, у тебя все в порядке? ― послышался голос Федора из-за двери.

― Федя! Гоша вернулся! ― радостно распахнула я дверь.

Федор уселся на пол и с мрачной физиономией рассматривал веревку на Гошиной шее.

― Ну, приятель, в каком же ты плену побывал? Надеюсь, ты вел себя как настоящий Мальчиш-Кибальчиш, и не выдал военную тайну? ― требовал он отчета у Гоши, но тот строил глазки из-под бровей и сопел.

― Гоша, марш в ванную! ― скомандовала я. ― Пребывание в плену ― это еще не повод, чтобы выглядеть, как поросенок.

Гоша поджал хвост и ринулся под кровать, но я была начеку, и пресекла его попытку к бегству.

― Лиза, открой, пожалуйста, ― постучал в дверь Владимир. ― Нам надо поговорить... Ты в праве обижаться на меня. Признаю, в Бадене я вел себя не самым красивым образом. Но теперь наше счастье в твоих руках. Я предлагаю тебе двадцать пять процентов... Открой, не могу же я кричать на весь дом.

Я в ужасе зажала рот рукой. Что же делать? Федор сидел на полу и с любопытством наблюдал, как я мучаюсь.

― Нет, я не одета! ― в отчаянии проблеяла я.

― Ничего, я как-нибудь это переживу, ― продолжал настаивать он.

― Быстро, под кровать! ― зашипела я Федору.

Тот проворно скользнул в указанном направлении. Гоша воспользовался моим состоянием, соскочил с рук и присоединился к Федору.

― Лиза, ты с кем там разговариваешь? Ты не одна?

― Я с Гошей, ― распахнула я дверь.

Влад уставился на меня в замешательстве. Я запоздало вспомнила, что Гошины объятия оставили на моей белой блузке грязные разводы. Да и лицо, скорее всего, выглядело соответственно.

― Э-э, мы тут мыться собрались... ― объяснила я. ― У него блохи, клещи и не исключено, что глисты.

― Глисты?.. ― Влад обвел взглядом пустую комнату.

― Да, он побывал в плену. Наверняка, нажрался там какой-нибудь гадости. Боюсь, неволя была серьезным испытанием для его нервной системы. Я не отвечаю за адекватность его поведения.

― В плену? ― отвалил он челюсть.

― Да, он только что вернулся. С веревкой на шее. Должно быть, его пытали и собирались казнить. Но Гоша вел себя мужественно и не выдал военной тайны... Хочу предупредить тебя, ― приблизилась я к нему, как заговорщик. ― Здесь творятся странные дела: Снежный человек живет у черного омута, Мустафа утонул, а из шкафов вываливаются скелеты...

Тут Гоша выбрался из-под кровати, уселся у моей ноги и принялся громко клацать зубами в районе хвоста. Влад отшатнулся, пробормотал извинения и боком отступил в коридор.

Я захлопнула дверь и почувствовала, что спина взмокла, а пальцы дрожат мелкой дрожью. Ну вот, на нервной почве я заработала болезнь Паркинсона. Только что, своими собственными руками я разрушила свое счастье, потеряла такого мужчину! А что еще оставалось делать?! Если бы он пустил в ход тяжелую артиллерию своего обаяния, я не только согласилась бы узнать пароль, но и с радостью пошла бы на преступление, эшафот или куда там еще.

Из-под кровати показался заплаканный Федор. Он всхлипывал и странно вздрагивал плечами. Наконец, он выбрался целиком, обессилено привалился к ножке кровати, закрыл лицо руками и захохотал.

Ему, видите ли, смешно! У меня бытовая травма души, я в истерическом состоянии, с болезнью Паркинсона на нервной почве, а он радуется!

― Федор, ты что смеешься, а?

― Лиза, ты была неподражаема. У тебя потрясающие артистические способности, ― комплиментил он мне, утирая глаза. ― Как хорошо, что ты раскусила этого жеребца и не поддалась его обаянию. А про какие двадцать пять процентов он говорил?

― Иди-ка ты, Федор, к себе, ― угрюмо предложила я. ― Загостился ты что-то.

― Лиза, ты что? Я тебя чем-то обидел? ― поднялся он с пола и попытался меня обнять. ― Я ж тебе счастья желаю! А ты все время лезешь в какие-то капканы и не слушаешься старших товарищей.

― Кто тебе давал право желать мне счастья? ― теснила я его к двери. ― Тоже мне, старший товарищ! Не смей лезть в мою жизнь!

Я топнула в сердцах ногой и со всего размаха попала по больной конечности Федора. Тот издал короткий вопль, закатил глаза и кулем повалился мне под ноги. Он весил тонны три, не меньше. От всех этих треволнений я совершенно обессилила и с огромным трудом водрузила его на кровать, сняла кроссовки и подложила под ногу горку подушек. Повязка пропиталась кровью.

Пока я делала перевязку, Федор пришел в себя.

― Что, ногу уже ампутировали? ― простонал он.

― Нет, кое-что еще осталось. Лежи смирно, ― велела я и накормила его лошадиной дозой обезболивающего и снотворного.

Гоша понял мое состояние и спокойно дал себя вымыть. Чистый и накормленный, он свернулся в своей корзинке и моментально уснул. Федор спал на моей девичьей кроватке, а мне пришлось пристроиться в кресле с прямой спинкой, обложившись подушками и водрузив ноги на столик для рукоделия. Комфортным такое ложе я бы поостереглась называть, но мне удалось задремать.

Легкий звук в районе окна разбудил меня. По случаю теплой погоды рамы были открыты. Ветерок шевелил тюлевые занавески. За окном показался темный силуэт. Кто-то лез по приставной лестнице в светелку. Я сжалась в кресле, не зная, что делать: кричать или притвориться, что меня здесь нет? А почему Гоша не реагирует на факт нарушения частной собственности? Неужели, бедняга так вымотался, что спит без задних ног?

Пока я раздумывала, человек тихонько перелез через подоконник, спрыгнул на пол и направился к кровати.

― Лиза, ― зашептал он, шаря руками по телу Федора. ― Ты потрясающая женщина. Ты не поверишь, я первый раз лезу к даме через окно... Я предлагаю тебе тридцать пять процентов. Соглашайся, это же сумасшедшие деньги...

На кровати произошла какая-то возня, и тишину прорезал отчаянный вопль:

― Лиза! Ты мужчина!!!

Гоша проснулся и принялся лаять. Фигура заметалась по комнате, метнулась к окну, в ускоренном темпе перевалила через подоконник и обрушилась вниз.

Я выглянула в окно, но внизу было совершенно темно и тихо.

― Что такое? Пожар? ― послышался голос дяди Осипа. Комнаты домоправительницы и шеф-повара находились в этом же крыле на первом этаже.

Я крикнула, что все в порядке, и успокоила Гошу. Федор безмятежно продолжал спать. Я опять уселась в кресло, но сон куда-то подевался.

Так-так-так. Выходит, Лиза была еще та штучка... Она ограбила Эмму Францевну и сбежала с Владом. Они поссорились, Лиза покинула своего возлюбленного и прихватила с собой драгоценности. Влад понял свою ошибку, приехал сюда в надежде помириться с Лизой и поучаствовать в дележе ювелирного пирога. Тогда почему он предлагает мне, нет ― Лизе, тридцать пять процентов? По сценарию он должен просить у меня, нет ― у нее, свою долю... И причем здесь пароль?!

А вдруг Лиза и Владимир ― члены международной бандитской группировки? Они стащили что-то очень ценное у главного международного бандита и спрятали в надежном месте. При этом Влад знает только место, а Лиза ― только пароль... Хи-хи-хи. Бред сивой кобылы...

Попробуем еще раз.

Лиза и Влад познакомились в Бадене. Бурный курортный роман с широко известной концовкой. Через год Влад вспоминает про свою брошенную возлюбленную и шлет ей горячий привет с просьбой узнать пароль. Письмо передает через Галицкого. Лев Бенедиктович помогает любимой сестренке исчезнуть вместе с драгоценностями, обеспечив ее моим паспортом и ничего не сообщив о подмене компаньонок Владу... Позвольте, как Лиза и Галицкий могут быть братом и сестрой, если у них разные фамилии? Ладно, назначаю их двоюродными родственниками... Выходит, Лиза сейчас где-то на Канарах под моим именем проматывает бабушкины драгоценности!.. Почему же Галицкий не присоединился к ней, а верно служит Эмме Францевне на посылках? Ответ может быть только один: им еще не удалось узнать пароль. Так вот зачем он сидел в шкафу в будуаре?!

Получается, что пароль известен Эмме Францевне!

Что такое пароль? Это слово или фраза, которые используются для опознания своих людей в среде заговорщиков. Что-то вроде: «Вам казачок нужен? Был нужен, да уже взяли». А моя бабушка ― главный конспиратор! А что? Пагубное влияние революционного прошлого...

А остальные обитатели поместья, что они здесь делают? Как вписать сюда Снежного человека, Федора, Ариадну, отца Митрофания?

И, наконец, еще один важный вопрос. Если настоящая Лиза отдыхает с моим паспортом, помолодев на шесть лет, то я с ее паспортными данными постарела на те же шесть лет. Я что, навсегда останусь Лизой? Как же я буду жить в Лизиной шкуре? А моя квартира! В ней же прописана Полина!.. Вот ведь, не было печали, так черти накачали!

Странное это чувство ― печаль. Волны грусти несут тебя по реке забвения. Звезды воспоминаний вспыхивают ярким светом на черном бархате безмолвия. Млечный путь взлетов и падений, побед и поражений закручивается спиралью турбулентности.

Печаль ― такое же сильное чувство, как и любовь, ненависть, гнев. В нее погружаешься полностью, по самые кончики ушей, и пребываешь в нирване мироздания. Такое состояние помогает проанализировать прошлые поступки и понять всю тщетность бытия. Суета движет миром. Тлен и суета ― погоня за желтым дьяволом.

ГЛАВА 11

Я еле дождалась утра. Мысли щетинились в голове, как иголки в мозгах Страшилы Мудрого. Мы с Гошей тихонько выскользнули из дома и первым делом убрали лестницу, которая валялась под окном светелки.

Гоша опять проголодался и потянул меня к летней кухне, дверь в которую была уже распахнута. Однако, не доходя до избы, он поджал хвост, и устремился обратно в дом. Мы вбежали в боковую дверь. Мой храбрый терьер забился под лестницу, а во мне опять пробудился червь любопытства, и я выглянула в щелочку.

Из дверей кухни вышел Снежный человек и вперевалочку побрел в сторону мельницы.

― Вылезай, подлый трус! ― схватила я дрожащего Гошу и помчалась к избе.

Сердце сжималось от дурного предчувствия.

― Дядя Осип, вы живы? ― влетела я в дом.

― А как же? ― удивленно вскинул он голову.

Дядя Осип сидел за столом и рассматривал что-то у себя на ладони.

― Кто сейчас вышел из кухни? Кто это был?

― А-а, это убогий паренек. Немой он и слегка ущербный. Но парень смирный, мухи не обидит. Он иногда приходит утром. Я его кормлю... Гляди-ка, что он мне принес!

На ладони у него лежали штук пять золотых самородков. Самый крупный был величиной с юбилейный рубль.

― Раньше он со мной речными камушками расплачивался, а сегодня вот чем порадовал. Что скажешь, Лиза?

― Золото находят в местах геологических разломов, а у нас тут равнина. Где он мог его найти?

― В прежние времена здесь были глухие места, разбойники пошаливали, караваны купцов грабили. Может, он какую схоронку откопал?

― Дядя Осип, а давно он к вам столоваться ходит?

― Недели две-три, но не часто... Я его как-то с отцом Митрофанием видел около водяной мельницы. Тот, должно быть, его тоже подкармливает. Божий человек как-никак... Надо будет Эмме Францевне сказать. На ее земле клад нашелся, значит, ей принадлежит.

Мы поговорили о возвращении Гоши из самоволки и списали на его счет ночной переполох. Дядя Осип посетовал, что давно не приезжал Галицкий. Он обычно привозит запасы провизии. Агар-агар уже на исходе. Мы с Гошей съели по двойной порции геркулеса и яиц а-ля Пашот и откланялись.

В светелку я вернулась вовремя. У двери стояла Глаша в недвусмысленной позе, приложив ухо к замочной скважине.

― Глаша, что вы тут делаете?

― Там кто-то дышит, ― оторвалась она от интересного дела.

― Кто ж там может дышать?

― Не знаю... Барыня вас к чаю звала.

Я подождала, пока она скроется из виду, и отперла дверь. Федор спал сном младенца.

― Вставай, соня. Все царствие небесное проспишь!

Он открыл глаза и схватился за макушку.

― О, черт! Чем ты меня вчера опоила?

― Так... Ядику немного, беладоны там, цианистого калия, мышьяка... А что, подействовало?

― Не смешно! ― простонал он и впал в задумчивость.

Я опять исполнила роль сестры милосердия и дотащила Федора до его королевских покоев.

У самой двери он выпал из ступора и сказал:

― Лиза, у меня такое чувство, что ночью...

― Что такое? ― невинно поинтересовалась я.

― Нет, ничего... Ерунда всякая... Приснится же такое... ― и опять впал в задумчивость.

Я поспешила в малую столовую, где меня уже ждала Эмма Францевна в окружении зеленого муара и кузнецовского фарфора. Она, как всегда, была свежа, подтянута и аккуратно причесана.

― Садись, милая. Тебе чай или кофе? Не стесняйся.

Я налила себе кофе, добавила сахар и сливки и приготовилась слушать.

― Я должна извиниться перед тобой, Лиза. Вчера мне не удалось предупредить тебя, что Владимир приедет к нам с визитом. Ты целый день где-то пропадала. Но ты меня не подвела. Умница, ты хорошо справилась со своей ролью. Думаю, настоящая Лиза так бы не смогла сымпровизировать.

― Какие отношения были у Лизы и Владимира?

― Обыкновенные. Она влюбилась в него, как кошка, а он поиграл с ней и бросил. Лиза очень переживала. Она была девушка впечатлительная, сентиментальная и молчаливая. Все в себе держала. Год прошел, я уж думала, она его забыла. Но месяца два назад Лиза совсем замкнулась. От переживаний у нее появился нездоровый аппетит, и она располнела до неузнаваемости. А кончилось все очень печально: бедная Лиза наложила на себя руки. Письмо оставила, мол, прошу никого не винить в моей смерти и так далее...

― Как?! Вы же говорили, что она сбежала с каким-то проходимцем!

― Ах, мне не хотелось тебя пугать. Знаешь, суеверия разные... Ты, ведь, в ее комнате живешь.

― Так Влад не знает, что Лиза умерла?

― Нет, конечно. Я ему сказала, что ты сделала пластическую операцию. Он поверил. Мужчины готовы поверить всему, если думают, что это ради них... А медицина сейчас чудеса делает: из мужчины ― женщину, из женщины ― мужчину... Прости, Господи!.. Да... Единственный вопрос: почему он вспомнил про нее? Зачем возобновил знакомство? В этом ты мне должна помочь. Я очень надеюсь на твою помощь... Ах, Владимир так похож на моего третьего... или четвертого... мужа. Так же красив и чертовски обаятелен... Григорий был авиатором. Носил белый шелковый шарф, очки-консервы и перчатки с крагами. Бедняга, он погиб в 1936 году под небом Испании. Но мы к тому времени уже развелись... Ну, да это лирическое отступление... Пожалуй, подошло время и мне тебя порадовать. Сходи, милая, в мой будуар, да посмотри за ширмочкой, на столе. Там лежит лист бумаги, писаный от руки. Принеси его, пожалуйста.

Я послушно пошла в будуар и заглянула за ширмочку.

В алькове был устроен самый настоящий, современный офис, с компьютером, принтером, факсом и еще какими-то приспособлениями, о назначении которых я не догадалась. Не удивлюсь, если за другой ширмочкой я обнаружу телевизор или навигационную систему управления небольшой баллистической ракетой.

Стараясь ни до чего не дотрагиваться, я схватила лист рукописной бумаги, и вернулась к своей чашке кофе.

― Ну-с, как тебе мой сюрприз?

Я углубилась в чтение бумаги. Это было завещание, согласно которому Глаша получала щедрую пожизненную ренту; дядя Осип ― ресторан «Националь» с гостиницей в частную собственность; церковь имени великомученика Авеля - дароносицу XVI века; Аркадий Борисович уникальное издание 1795 г. «Гадания и пасьянсы. Секреты хиромантов»; Галицкий ― очень крупную сумму денег на приобретение частной сыскной конторы; Ариадна ― коллекцию фермуаров; а вся остальная движимость и недвижимость отходила Климовой Елизавете Петровне.

Я вернулась в светелку и пригорюнилась.

Какая мне корысть от завещания? Никакой. Не буду я Елизаветой Петровной! Не хочу!

Заявлю в милицию об утере паспорта, похожу по инстанциям и получу новый документ без искажения моего возраста. Ну, их, все эти тайны, пароли, золотые самородки... Устала!

Но, все-таки, интересно, где Божий человек нашел золото? Если за еловым лесом, то тогда понятен интерес отца Митрофания к тому участку земли. И вовсе не скит отшельника он хочет там поставить, а добывать золотишко промышленным путем. Ай да, батюшка, а помыслы-то у него ― от лукавого! Молодец Ариадна, раскусила его пиратскую натуру! Не иначе, как вычитал он у монаха Авеля упоминание о каком-нибудь кладе или месторождении золота в этих местах, и примчался, якобы, церковь возрождать, а сам Божьего человека пристроил в лесу, и использует его как рабскую силу... А, ведь, Гоша у убогого паренька в плену побывал, не зря он его так испугался... И побывал он в том месте, где паренек самородки собирает. В шалаше у омута Божий человек один был. Гоша бы нас учуял и голос подал... Хоть бы одним глазком взглянуть, где золото лежит!..

Нет-нет-нет! Никаких экспедиций за полезными ископаемыми, никакой золотой лихорадки! Оформляю заявление об уходе, забираю честно отработанную зарплату и возвращаюсь к своей серой, но такой понятной и простой жизни!.. Действительно, всех денег не заработаешь... О каких сумасшедших деньгах говорил Влад? Тридцать пять процентов ― это много или мало?

Я вскочила с кресла. Надо убедить Владимира, что он попал не в ту комнату, и на кровати спал совсем другой человек. Ну, например, Федор.

Он сидел в своих роскошных апартаментах, по-домашнему уютно устроившись в кресле, и читал газету.

― Ты как себя чувствуешь? Голова прошла? Я тут тебе лекарство принесла, ― скромно потупила я глаза и протянула упаковку «Альказельцер» из собственных запасов.

Федор отложил газету и подозрительно уставился на меня.

― Спасибо, уже лучше.

― Ты где газету взял?

― У дяди Осипа в летней кухне. Галицкий приезжал, продукты привез на пикапе «Скорой помощи». Он сегодня в медбрата играл.

― О, да это же «Столичные ведомости»! Где тут у нас гороскоп? Ага, вот. Весы: «Не забывайте: не все то золото, что блестит. Открытие сделано. Вы на верном пути. Взаимоотношения приобретают устойчивость. Остерегайтесь сжигать мосты».

Я сосредоточилась, стараясь уловить суть пророчества... Ничего не получилось. Ну, и ладно. Приступим к собственному плану.

Внимательно оглядев роскошную мебель карельской березы, восточные ковры и приличную коллекцию китайских ваз, я приветливо улыбнулась Федору.

― А знаешь, мне нравится твоя комната. Но в ней столько восточного, гаремного. Думаю, тебе подошло бы что-нибудь не такое слащавое, более строгое и лаконичное. Так и быть, могу поменяться с тобой светелкой.

― Нет, спасибо. Идея с гаремом мне по душе.

― Федор! Дамам надо уступать. Нельзя быть таким эгоистом. Пожил в гареме, дай другим приобщиться.

― Ну, ладно, ладно, ― понял он, что я просто так от него не отстану.

В несколько ходок мы перетащили наши вещи, и я в порыве благодарности даже чмокнула его в щеку и попросила всем говорить, что переехали мы еще вчера.

Так, первый пункт плана выполнен. Теперь надо уверить Влада, что я не мужчина. Порывшись в своем скудном гардеробе, я облачилась в нескромные шорты и топ, который представлял собой трикотажную полоску ткани на двух бретельках. То есть, все, что надо, было подчеркнуто, а остальное откровенно выпирало наружу. Пусть теперь попробует заявить, что я мужчина!

По моим подсчетам, Влад жил в бамбуковой комнате со шкурой бенгальского тигра на полу. В комнате было тихо, я несколько раз постучала, никто не ответил, дверь была заперта.

― Уехал он, ― прочирикала Глаша, неслышно подкравшись в своих чувяках. ― Утром сел в машину и укатил. Но к вечеру, сказал, вернется.

Глаша похромала дальше, а я расстроилась. Ну, как мне теперь выяснить, что такое пароль, кому его говорить и о какой сумме шла речь?

Я побрела в светелку. Вошла в нее и остолбенела, узрев Федора на своей девичьей кроватке. Он развалился, как у себя дома и мучился над кроссвордом.

― Ты что тут делаешь? ― возмутилась я. ― Вот взял моду мять мои подушки.

Он отложил газету, встал и потрогал мой лоб.

― Нет, температура нормальная. Вот уж не думал, что девичья память на практике выглядит склерозом. Мы только что поменялись комнатами. Ну, вспомнила?

Я хлопнула себя по лбу и потащилась к двери, но, взявшись за ручку, остановилась.

― Федор, какие ассоциации у тебя вызывает слово «пароль»?

― Пароль ― отзыв, «Сезам, откройся», «Здесь продается славянский шкаф?», ввод кода для доступа в компьютерную программу. А что?

― Нет, ничего, ― потянула я на себя дверь.

― Э-э, нет. Сядь, давай, все по порядку. Хватит ерундой заниматься, в конспираторов играть, Лиза, или как тебя там?

Он захлопнул дверь и прислонился к ней, сложив на груди руки. Я похватала ртом воздух и плюхнулась в кресло.

― Ты откуда знаешь, что я не Лиза?

― А кто только что читал гороскоп для Весов? У Лизы день рождения в декабре. А, кроме того, я знаком с настоящей Елизаветой Петровной.

― Как? Так это с тобой она сбежала, ограбив бабушку, а потом поссорилась и наложила на себя руки?.. Боже! Она вовсе не покончила с собой! Как же я раньше не догадалась! Это ты ее убил и закопал в орешнике, а теперь тебя потянуло на место преступления... А-а-а! завопила я и приготовилась сигануть в окно, спасаясь от душегубца.

― О, Господи! Прекрати орать. Я никого не убивал! Сядь. Замолчи, а то поцелую.

Я вернулась в кресло, прихватив подушку для самозащиты. Федор походил по светелке: два шага в одну сторону, два ― в другую.

― Как тебя зовут?

― Полина.

― Красивое имя... Какую бабушку ограбила Лиза?

― Мою бабушку ― Эмму Францевну.

И сама не зная как, я рассказала ему и про визит Галицкого, и про просьбу Эммы Францевны взять имя Лизы, и про подмену паспорта, и про пластическую операцию, диету и загадочную смерть настоящей Лизы. Под конец я совсем расстроилась, так мне стало жаль непутевую Лизавету, а заодно и себя. Сердобольный Федор принес мне рулон туалетной бумаги, и я извела половину, используя в качестве носовых платков.

― А ты откуда Лизу знаешь? У тебя с ней какие отношения?

― Никаких у меня с ней отношений. Соседи по даче. Мы с ней с детства знакомы. Потом выросли, лет десять не виделись. А месяца два назад она мне позвонила. Лиза ― девушка впечатлительная, поэтому, когда она сказала, что ей грозит смертельная опасность, я не поверил. Она просила приехать в Трофимовку и спасти ее... Ну, у меня тоже свои дела, работа, то да се. Пока отпуск оформил... В общем, приехал сюда, а здесь ты.

― Скажи, Федор, мы с ней похожи?

― Точно не знаю, мы столько лет не виделись... Вы с ней роста одного, но она попухлее будет, голос похож. Может, еще в глазах что-то общее ― херувимная беззащитность... Многие мужики от этого дуреют, им хочется быть сильными, храбрыми и благородными, ― и он посмотрел на меня, как на личного врага.

Вот те раз! Я думала, что выгляжу уверенной в себе, независимой эмансипе, а тут выясняется, что все это самообман. Я обиделась.

― Ладно, некогда мне с тобой разговаривать, ― и направилась к двери.

― Э-э, нет. Так дело не пойдет. Выкладывай, что там с паролем, подпер он дверь плечом.

― Ничего особенного. Эмма Францевна придумала новый пасьянс и ищет ему название. «Пароль» ― звучит интригующе, ― отодвинула я его от дверного проема и направилась к себе, репетировать перед зеркалом взгляд скучающего циника и выражение лица «эмансипированная женщина на свободном выпасе».

Гоша валялся на восточном ковре и мусолил резиновый мяч.

― Хватит бездельничать. Приступаем к выполнению плана «Б».

Гоша обрадовался, бросил игрушку и с готовностью уселся около двери. Я переоделась в сарафан, повязала на голову скромный платочек и вернула глазам выражение беззащитности.

Летний день полыхал зноем, трелями кузнечиков и ароматами трав. Мы, не спеша, прогулялись до Трофимовки. По пути помахали рукой и хвостом дяде Осипу, который отдыхал в тени яблони. В деревне нам попался на глаза только один абориген. Он спал под забором, прикрыв лицо кепочкой.

В церкви было сумрачно, прохладно и тихо. Вначале мне показалось, что внутри никого нет. Однако возле конторки, где продавались свечи, и стояла кружка для сбора пожертвований на ремонт храма, шевельнулась тень.

― Здравствуй, дщерь моя, ― окатил меня баритоном отец Митрофаний. Рад видеть тебя, Лиза. Ты по делу зашла или просто так?

― Э-э, заинтересовал меня вот какой вопрос, батюшка. Вы рассказывали, что у монаха Авеля осталось от неудачного брака три сына. Не знаете ли вы их судьбы? Может быть, им передался дар предвидения?

― Хм-м, ― поправил он очки в модной оправе. ― Действительно, интересно... Нет, я про его потомков ничего не знаю. А если б передался его дар по наследству, мы бы, я думаю, услышали об этом из летописей или мемуарной литературы.

― А верно ли, что монах Авель мог указать россыпи драгоценных камней? Или он специализировался только на воде и месторождениях металлов?

― У Авеля есть предсказания нескольких месторождений малахита в Уральских горах. Их до революции Демидовы и Савва Морозов разрабатывали. Несколько кладов отыскал святой человек и передал их государству для богоугодного дела: обустройства домов для престарелых и инвалидов.

― А как насчет серебра, платины и золота? ― не сдавалась я.

― Нет, такого не припоминаю.

Отец Митрофаний повернулся к конторке, показывая, что мое детское любопытство ему уже надоело.

― А хорошо было бы найти месторождение золота, как монах Авель. Он был святой человек, мученик, убогий, юродивый, божий человек, отшельник, скит, черный омут... ― несла я все, что приходило в голову и могло выглядеть как пароль. ― ... самородки, золотой песок, желтый дьявол, голубые незабудки, орешник...

Батюшка, видимо, заподозрил у меня помешательство, так как отпрянул и испуганно воззрился на меня. Потом побледнел, взял в руки библию в серебряном окладе и шагнул ко мне.

― ... еловый лес, Бездонка, камыши, водяная мельница... ― не могла я остановиться.

Отец Митрофаний поднял библию и шагнул еще ближе. Я отступила, продолжая нести полную ахинею.

― ... царица египетская, пасьянс, хромая юбка, лето в Лонжюмо, сгоревшая сосна...

Святой отец широко раскрыл глаза и сделал еще один шаг.

― Как у вас тут прохладно! ― прогромыхал под сводами церкви голос Федора.

Я замолчала, а отец Митрофаний опустил руку с библией. По его виску стекала струйка пота.

― Елизавета Петровна, вас Эмма Францевна хотят видеть. Зовут-с.

Федор взял меня за руку и потащил на свет. В голове у меня что-то звенело и побулькивало. Окружающая среда воспринималась с трудом. В молчании мы дошли до моста, и я только тут смогла спросить:

― Ты как меня нашел?

― Дядя Осип подсказал, что вы с Гошей в Трофимовку пошли.

― Зачем Эмма Францевна меня зовет?

― Уже не зовет.

― Ты выдумал про Эмму Францевну? Зачем же ты меня увел?

― Ну, я, конечно, мог подождать, пока он тебя убьет.

― Как убьет?!

― А ты думала, отец Митрофаний собрался тебя благословить увесистой библией?

Ноги у меня подкосились, и я села прямо в придорожную траву. Гоша тут же пристроился рядом. Федор возвышался надо мной Александрийским маяком, и что-то мне подсказывало, что настроение у него не очень хорошее, а скорее наоборот ― сердитое.

― Ну, доигралась? Что ты ему такое сказала, что он готов был прямо в храме нарушить главную заповедь?

― Э-э, я всего лишь назвала ему несколько слов, которые могли быть паролем.

― Полина!!! ― сжал он кулаки.

― Ш-ш-ш, ― оглянулась я по сторонам. ― Не забывай, я работаю здесь Лизой.

Федор опустился рядом и заглянул мне в лицо.

― Девочка моя, дело серьезное. Говори, что там с паролем?

― Недавно отец Митрофаний просил Эмму Францевну продать ему кусок земли за еловым лесом. Она ему отказала. Дядя Осип видел убогого паренька вместе с батюшкой у водяной мельницы. Божий человек завтракает у нас в летней кухне и расплачивается золотыми самородками. Гоша признал в нем своего похитителя. Откуда Влад знает про золото, и почему просил узнать пароль, я еще не знаю. Вот. Все.

Федор жевал травинку и сосредоточенно смотрел вдаль.

― Слушай меня внимательно: я не могу ходить за тобой по пятам и спасать от несчастных случаев. Обещай, что не полезешь больше ни в какие передряги, а?

― Что ты, Федор, я такая трусиха. Я никуда не лезу. Оно само, подняла я на него честные глаза. ― Просто так получается... Знал бы, где упал, соломку подстелил.

Пахло старой соломой, сырой землей, плесенью и тем особым запахом, которым пропитана тайна.

Рано или поздно все тайное становится явным. Открываются запоры, спадает пелена тумана, солнечный луч проникает туда, где раньше царила тьма. Ключ поворачивается в замочной скважине, скрипят заржавевшие петли двери, прогнившие ступени лестницы трещат под тяжелыми шагами, свет озаряет скользкие стены, черные пауки разбегаются в щели, тайна отступает и прячется в кротовой норе.

Но что это?! Волшебная пещера Али-Бабы или мираж, колдовство, зазеркалье? Кто знает?..

ГЛАВА 12

Федор сверлил меня взглядом.

― Дай слово, что завтра же, нет, сегодня, ты соберешь свой багаж, и мы уедем. Эмма Францевна замечательно проживет и без компаньонки.

― Конечно. О чем речь?! Мне тут уже самой надоело. Хочется в столицу, к уличной суете, транспортным пробкам и прочим радостям цивилизации. Подальше от местных проблем. А то ни одного спокойного дня: то скелеты в шкафах, то раненые филологи на плече виснут, то угроза жизни по голове... Золотые самородки пригоршнями...

Мы двинулись в сторону дома, но почему-то пошли не по кратчайшей дороге, а свернули под раскидистые ветлы, которые росли вдоль Бездонки. Только мы укрылись от палящего солнца в тени деревьев, как мимо по дороге промчалась бричка со стороны Трофимовки. Отец Митрофаний погонял лошадку вожжами, ряса на его спине вздулась пузырем, как у велогонщика.

― Куда это он? ― удивилась я.

― Ох, не знаю... ― протянул Федор.

Он стоял рядом, заложив одну руку за спину, а другую приложив ко лбу козырьком, и провожал взглядом удаляющуюся в облаке пыли фигуру батюшки. Федор уже почти не пользовался тростью, но не расставался с ней, носил как дубинку. Я залюбовалась им. Капитан на мостике... Нет, атаман благородных разбойников...

― А ведь Гоша знает, где лежит золото... ― бросила я пробный шар.

― Нет! Ни в коем случае! ― нахмурился Федор.

― Ну, хоть одним глазком?..

― Ты же только что обещала! ― простонал он уже не таким безапелляционным тоном.

― Отец Митрофаний уехал. Божий человек, по словам дяди Осипа, смирный, мухи не обидит. Нам никто не помешает наведаться туда и просто посмотреть. Ну, пожалуйста! ― погладила я его по руке.

― Мы только посмотрим и сразу уйдем! ― сдался он на милость победителя.

― Гоша, милый, ― присела я рядом с терьером. ― Ты же помнишь, как туда пройти. Покажи нам, пожалуйста.

Гоша почесал за ухом, подвигал бровями и с готовностью потрусил вдоль реки по направлению к избушке Лешего.

Мы миновали водяную мельницу и вошли в еловый лес. Я пожалела, что отправилась в экспедицию в сарафане и босоножках. Комары набросились на мои беззащитные ноги и плечи, и я отбивалась от них веточкой. Федор заботливо шлепал на мне особенно наглые экземпляры. Он предлагал свою рубашку, но я гордо отказалась.

Гоша уверенно миновал памятный нам валун, поляну незабудок, широкой дугой обошел омут и опять потрусил вдоль безымянного притока, который петлял среди бурелома. Я уже вся вспотела, косынка сползла на шею, и пряди волос лезли в глаза. Противное упрямство не позволяло мне запросить пощады и повернуть в обратную сторону, и я тащилась по лесу из последних сил. Федор стал заметнее прихрамывать, и пустил в ход свою трость, но тоже шел вперед, стиснув зубы.

Мы вышли к обрыву. Между крутых глинистых берегов сочился безымянный ручеек. Тишина стояла такая, как будто мы забрались в самое сердце тайги, и следы человечества можно обнаружить лишь на другой стороне планеты. Наш проводник остановился у ствола сосны, который соединял два обрывистых берега импровизированным мостом.

― Ну, что, Сусанин. Куда ты нас привел? ― спросил Федор.

Гоша подобрал язык и осторожно ступил на поваленное дерево. По неустойчивому мостику мы гуськом перебрались на другую сторону обрыва и опять углубились в чащу. Однако шли недолго. Гоша остановился у каменной пирамиды. Среди густого, дикого леса какому-то шутнику пришла в голову оригинальная мысль сложить из крупных булыжников небольшой холм. Судя по всему, российский Стоунхендж стоял здесь уже давно. Камни поросли мхом, в щелях произрастали кривые деревца.

Каменная плита, напоминающая своими размерами надгробие, прикрывала лаз внутрь сооружения. На ее поверхности были выбиты какие-то значки. Мы с Федором посовещались и решили, что это старославянская вязь. Нам удалось расшифровать только несколько слов: «...во тьме ночь... луне...». Остальные буквы стерлись от времени до такой степени, что их было не узнать.

Федор использовал трость как рычаг, и с ее помощью отвалил плиту. Я изо всех сил старалась ему помочь, но только мешалась под ногами. Под плитой скрывалась нора, из которой пахнуло сыростью.

Азарт кладоискательства затуманил наши мозги, и мы уже ни о чем другом не могли думать, как о тайне, которая только что коснулась нас своим крылом. Федор первым спрыгнул вниз и помог мне спуститься в сырую темень. Дыра вела куда-то под холм. Мы двинулись по узкому лазу, согнувшись в три погибели. Однако сделали лишь шагов пять, и очутились на ровной площадке. Свет из отверстия почти не доставал до этого места. Наши глаза привыкли к полутьме, и мы увидели землянку.

Точнее, часть землянки, так как в трех шагах от нас свод потолка обрушился в давние времена и завалил остальную часть помещения. Пол землянки устилала прелая солома, валялись обломки досок, саперная лопата и огарок свечи. Вдоль левой стены виднелись наваленные кучей черепа и кости, явно человеческой принадлежности. Прямо перед нами в земляном завале была выкопана ниша. Из смеси земли и камней торчали обрывки дубленой кожи. А чуть правее, на деревянном чурбачке стоял чугунок. Примерно до половины чугунок наполняли самородки, вымазанные в глине.

Федор ковырнул тростью землю в нише. Кусок земляной стены упал, разломился, и на соломе остались лежать самородки, обрывки кожи и комья земли.

В сыром холодном подземелье совершенно нечем было дышать. Черные стены давили многопудовой тяжестью. Белые черепа скалились из темноты. Зубы у меня уже давно выбивали дробь, а руки и ноги обледенели. И непонятно было: от холода это или от страха. Я обхватила Федора и героически старалась подавить дрожь в коленях. Он прижал меня одной рукой, а второй хотел зачерпнуть самородки из чугунка.

― Не делай этого, ― прошелестела я, охваченная суеверным ужасом.

Он послушно отвел руку, и в этот момент до нас долетел отчаянный собачий лай. В три прыжка мы выбрались наружу и остановились, ослепленные светом. Федор первым обрел зрение и поволок меня за руку в ту сторону, откуда доносился Гошин призыв о помощи.

Мы выбежали к поваленному дереву и остановились у обрыва. Гоша грозно лаял и топорщил загривок, охраняя наш берег. А по бревну двигался в нашу сторону Божий человек. Он был уже почти на середине. Увидев нас, он издал звериный рев, воздел пудовые кулаки и попытался ускорить движение. Неуклюжее тело качнулось вбок. Секунду он балансировал на поваленной сосне, взмахивая длинными руками, как ворон крыльями, но не удержался и обвалился вниз.

Гоша замолчал на половине фразы, и нас обступила звенящая тишина. Мы сделали шаг к обрыву.

Тело Божьего человека бесформенной кучей лежало поперек ручейка. Вода перекатывалась через могучие плечи и шевелила его черную спецовку. Голова монстра покоилась на булыжнике. Светлые глаза удивленно смотрели в небесную даль. Душа его, судя по всему, уже отлетела в райские кущи.

― Его нельзя здесь оставлять. Дикие звери обгладают, ― пришел в себя Федор.

Он усадил меня под березку, а сам развил бурную деятельность. Ниже по течению, он обнаружил пологий берег, принес тело из оврага и с большим трудом спустил его в лаз. Вход в землянку Федор закрыл надгробьем и навалил сверху еще камней. Потом он опять спустился к ручью и долго фыркал там, отмываясь от глины.

― Все. Вставай, Полина, домой надо возвращаться, ― поднял меня Федор из-под березы, где я все время просидела, безучастно наблюдая за его действиями.

Тут, наконец, во мне что-то щелкнуло, открылись кингстоны, и я уткнулась ему в грудь, совершенно неприлично рыдая и размазывая слезы по щекам. Федор, как и все мужчины, растерялся при виде такого водопада, и не знал, что со мной делать.

― Девочка моя, это я виноват. Не надо было пускать тебя сюда. Теперь уже ничего не поделаешь. Видно, на роду ему было так написано. От судьбы не уйдешь...

Судьба следует за тобой неслышной тенью, скользит рядом дуновением ветра. Куда ты, туда и она. Ты можешь нежиться на солнышке, прогуливаться на поводке или облаивать соседского кота, а судьба дышит тебе в холку и сверяется со своей вселенской книгой: пришел твой черед или нет?

Колесо фортуны крутится в небесном механизме, отмеривая твою долю счастья. Крупинки прожитых дней падают на дно гигантских песочных часов. Шестеренки совершённых поступков и нереализованных помыслов вращаются в плоскости прозрачной Бесконечности, сцепляются зубцами в последовательности, известной только Творцу. Все связано в едином движении, будущее предопределено прошлым.

И вот уже кулачковая передача фатума совершила роковой поворот, сдвинулся поршень кармы, и душа твоя возвращается в первоначальное состояние ― в Ничто.

ГЛАВА 13

Обратная дорога не оставила у меня никаких воспоминаний. Кажется, мы шли очень медленно. Федор иногда нес меня на руках, потому что я без конца спотыкалась. У меня было единственное желание: забраться под душ, смыть с себя все воспоминания, а потом свернуться под одеялом в позе эмбриона и ни о чем не думать.

Солнце уже висело над самым домом, когда мы добрались до нашего дворянского гнезда. Я опять по привычке сунулась в светелку, но Федор придал мне нужное направление и напомнил, что мы переехали.

Я долго стояла под струями воды, пытаясь унять внутреннюю дрожь и избавиться от горького осадка на дне души. Выходит, дядя Осип был прав: Божий человек нашел разбойничий склад награбленного добра. Отец Митрофаний, скорее всего, не знал о местонахождении пещеры Али-Бабы, иначе он бы быстро все вывез оттуда. Он, наверняка, надеялся, что убогий паренек покажет ему захоронку, поэтому и подкармливал... Боже мой! Что я наделала?! Своими попытками выяснить, что известно батюшке о пароле, я навела его на мысль, будто знаю, где находится золотая жила. Теперь он попытается устранить своего конкурента, то есть меня!.. Да, но все-таки, причем здесь пароль?!

А вдруг Влад имел в виду нечто совсем другое? Что, если пароль и золотые самородки не связаны между собой?

― Лизавета Петровна, ― постучала в дверь Глаша и прервала мои рассуждения на самом интересном месте. ― Ужинать пора. Эмма Францевна просят в парадную гостиную. Гости у нас.

Я надела вельветовые брючки и все тот же трикотажный топ, полоску ткани на двух тоненьких бретельках. Такой наряд должен убедить Владимира, что я все-таки женщина, а не мужчина.

В парадной гостиной собралось изысканное общество. Эмма Францевна в изумительном платье времен НЭПа из крепдешина болотного цвета и с ниткой белого жемчуга до колен. Ариадна ― в черном платье удивительной простоты и изящества. Ее роскошные волосы были уложены на затылке с греческой непринужденностью, прическу украшало перо белой цапли. Отец Митрофаний ― в новой рясе и с крестом внушительных размеров филигранной работы на груди. Федор ― в джинсах и голубой рубашке с коротким рукавом. Голубой цвет удивительно шел ему. Я заметила, что трости при нем не было. И, наконец, Влад ― в белом легком костюме, который идеально сидел на нем. Он был похож на принца из сказки.

Все общество расположилось двумя группками. Ариадна и отец Митрофаний вели неторопливую беседу в мирных тонах, стоя у венецианского зеркала. Эмма Францевна восседала в кресле в стиле рококо, улыбалась и поигрывала лорнетом. Рядом с ней стояли Влад и Федор. Они держали в руках рюмки с вином и над чем-то смеялись в полной гармонии.

Я скользнула за кресло бабушки и встала в позу скромности. Осторожный взгляд в сторону отца Митрофания прибавил мне оптимизма. Батюшка внимал словам Ариадны, зачарованно глядя на перо в ее прическе.

Федор стрельнул глазами на отца Митрофания, проверяя его реакцию, и, кажется, остался доволен тем, что тот не заметил моего появления. Во всяком случае, он облегченно расслабился. Влад подробно осмотрел мою фигуру, остановился взглядом на том, что было выгодно подчеркнуто, и не оставил без внимания то, что откровенно выпирало наружу, вздохнул со значением и напустил в глаза томности. Моя женская натура откликнулась кокетливой улыбкой, приливом крови к щекам и бешеным ритмом сердцебиения.

Дверь парадной гостиной распахнулась, и в комнату вкатился еще один гость ― Аркадий Борисович. Он шумно отдувался и утирал пот на лбу и щеках белоснежным платком. Доктор изобразил общий поклон, подбежал к Эмме Францевне и приложился к ее пальцам.

― Прошу великодушнейше простить, задержался по медицинским делам, но теперь всецело в Вашем распоряжении.

― Позвольте, Аркадий Борисович, представить Вам нашего гостя, предложила Эмма Францевна, отнимая у него свои пальцы. ― Бурцев Владимир Львович, журналист. Прошу любить и жаловать.

Доктор радостно покивал Владу, потом удивленно похлопал ресницами и сосредоточенно нахмурился.

Опять раскрылась дверь, пропуская Глашу.

― Ужин подан, ― объявила она.

Первыми проследовали в парадную столовую Эмма Францевна и Аркадий Борисович. Следом двинулись, согласно табели о рангах, Ариадна и отец Митрофаний. Затем ― я. Замыкали процессию Влад, Федор и Глаша ― все трое прихрамывали. Ну, Федор и Глаша ― понятное дело ― жертвы жизненного пути. Но Владимир? Неужели, ночное приключение вышло ему боком? Мое настроение улучшилось.

Мы чинно расселись за громадным столом. Во главе, как Снежная королева, сидела Эмма Францевна. Она обозревала своих подданных через лорнет и милостиво улыбалась. По правую руку от нее беспокойно ерзал Аркадий Борисович, по левую ― воздавал благодарственную молитву отец Митрофаний. Рядом с доктором застыла Ариадна, напротив нее ― Владимир. Мы с Федором, как наименее ценные члены экипажа, занимали дальние ряды: Федор сидел рядом с Ариадной, а я ― с Владимиром. Соседство с принцем из сказки повергло меня в очередной душевный трепет, и я не знала, куда девать руки.

Глаша обслуживала застолье, которое почему-то было натянутым и неловким. Казалось, все участники вечеринки обдумывали свои невеселые мысли и не желали отвлекаться. И напрасно, дядя Осип превзошел самого себя, приготовив жульен из лисичек, паштет из гусиной печени и что-то невообразимо вкусное из раковых шеек. Стол окутывал туман напряженности, в котором вязли все разговоры.

Эмма Францевна время от времени бросала какую-нибудь фразу, но она таяла без поддержки. Аркадий Борисович рассеянно улыбался в ее сторону. Ариадна держала в руке бокал вина, пригубливала его и поводила глазами в сторону отца Митрофания. В ее зрачках полыхало такое жгучее пламя, что крест на груди батюшки, по моим подсчетам, должен был вот-вот расплавиться. Я никак не могла понять, что за огонь жжет ее изнутри. Влад прикрывал фигуру отца Митрофания, и мне не было видно, что он делает. Федор галантно ухаживал за своей соседкой, подливал ей вина в рюмку. Казалось, он не на шутку увлечен процессом ухаживания за красивой женщиной. Сказочный принц косил глаз на мои оголенные плечи и загадочно улыбался. Я старалась держать в поле зрения весь стол одновременно, и это занятие помогало мне не впадать в коматозное состояние каждый раз, когда Влад наклонялся ко мне или касался руки.

До меня долетел голос Эммы Францевны:

― Ах! Как красиво выглядят перья в женской прическе! Они придают дамскому профилю грациозность и ощущение легкости, воздушности. Неужели, опять возвращается мода неоклассицизма?! Я прекрасно помню начало века ― шляпки и прически украшали эспри. Ах, весь Париж носил перья цапли, фазана или павлина. Да-да, 1911 год. Со мной произошел забавный случай тем летом... Мы выбрались на прогулку из Лонжюмо в Париж на таксомоторе. Машина была, как это тогда называлось кабриолет, то есть с открытым верхом. Только мы выехали на площадь Звезды, как ветром растрепало мою прическу, перо выпало и, подхваченное потоком воздуха, запорхало над улицей. Я закричала, шофер испугался и остановил машину. Мои спутники бросились ловить перо. На площади образовался затор. Люди кричат, автомобили гудят, лошади ржут! Ужас! Еле выбрались из этой передряги...

― Позвольте, ― неожиданно вышел из задумчивости Аркадий Борисович. ― Не являетесь ли вы, Владимир, потомком вашего полного тезки Владимира Львовича Бурцева, известного публициста начала ХХ века?

― Да, он приходится мне, кажется, прапрадедушкой, ― скромно улыбнулся Влад.

― Подумать только! ― всплеснул руками доктор и чуть не перевернул свою рюмку. ― Я совсем недавно читал его воспоминания «В погоне за провокаторами». Поразительный был человек! Он поставил целью своей жизни изобличить как можно больше провокаторов в революционной среде. Ему принадлежит честь разоблачения Азефа, Серебряковой, Малиновского и многих других. Бурцев столько сделал для революционного движения, но, как это ни парадоксально, после семнадцатого года не вернулся в Россию и умер, если мне не изменяет память в 1942 году в Париже. Боже мой, Боже мой! Как это интересно! А не оставил ли Ваш прапрадедушка каких-нибудь неопубликованных записей о своей сыщицкой деятельности?

Глаша обнесла всех горячим: щука по-польски и цыплята по-гусарски. Все немного отвлеклись, но Аркадий Борисович опять вернулся к предку Владимира и умолял его поведать что-нибудь захватывающее из семейных архивов. Ариадна качнула пером и поддержала доктора. Отец Митрофаний также присоединил свой баритон к общему хору.

― Ну, что ж, ― не стал ломаться сказочный принц. ― Я с удовольствием расскажу кое-что из того, что осталось неопубликованным из папок моего пращура.

Он поставил на стол рюмку с красным вином и откинулся на спинку стула. Я скользнула взглядом мимо его точеного профиля и встретилась с глазами отца Митрофания. За стеклами модных очков плескалось столько ненависти, что у меня перехватило дыхание, и волосы зашевелились на затылке. Я поспешно уткнулась в свою тарелку.

― Мой предок, действительно, положил много сил на поиски предателей в среде революционеров. Однако главное его расследование, которое он так и не решился придать гласности, касалось одной из самой загадочной, противоречивой фигуры нашего столетия. Историки до сих пор не могут прийти к единому мнению. Одни считают этого человека величайшим вождем революции и гуманистом, другие ― жестоким, беспринципным диктатором. Одно ― несомненно, он был прирожденным оратором, талантливым теоретиком и гениальным организатором. Не нам судить его. Однако дело, которое он организовал, приносит свои плоды и по сей день.

Давайте мысленно вернемся к началу века. Революция 1905 года генеральная репетиция февральского восстания. Теперь уже нет никаких сомнений в том, что она была организована на деньги японского и американского правительств. Только один из взносов, который выделило японское правительство на подрыв российского самодержавия, составлял двадцать шесть тысяч стерлингов или двести шестьдесят тысяч рублей. Сумма по тем временам колоссальная.

Финал революции 1905 года вы помните ― разгром. Сколько денег на самом деле пошло на подготовку революционного восстания, а сколько осело в карманах лидеров партий ― не знает никто. Само собой, глупо было бы требовать он них бухгалтерской отчетности.

Не последнее дело в смутные времена ― поставки вооружения. Через финскую границу оружие переправлялось непрерывным потоком. Контрабандисты всех мастей бросили свой мелкий бизнес и жили за счет перевозок огнестрельного оружия, нелегальной литературы и беглых каторжан. Обычно контрабанду доставляли по северному побережью Финского залива, а затем на баржах в Петербург. Фрахтовались пароходы, которые периодически наскакивали на мели в финских шхерах. Страховые компании терпели убытки, выплачивая владельцам громадные суммы по страховым полюсам. Оружие закупали в Бельгии, где оно было дешевле. Контракты заключали известные впоследствии Стасова, Литвинов, Камо. Количество единиц по поставкам поражает. Только по одной сделке шло 60 тысяч винтовок.

«Революция сама собой, а гешефт есть гешефт» ― эти слова принадлежат секретарю Международного социалистического бюро Гюнсманс.

Думаю, именно в это время вождь мирового пролетариата решил заняться накоплением мирового капитала. Никого не надо убеждать, что деньги при товарно-денежных отношениях играют решающую роль. Грубо говоря, тот правит миром, у кого в руках сосредоточена основная масса денежных единиц, контрольный пакет акций мировой промышленности. Путем перераспределения капитала между странами можно влиять на внешнюю и внутреннюю политику государств. Так сказать, ростовщичество в планетарном масштабе.

Забравшись на холм XXI века, можно, конечно, пожимать плечами и удивляться наивности теоретиков революционного движения. Но, видимо, в те времена такая идея не выглядела утопией, равно, как и возможность перманентной революции.

Великий организатор занялся сколачиванием капитала и при этом не гнушался ничем: скупкой концессий на разработку ценных ископаемых на подставных лиц, разорением мелких предпринимателей через своих агентов, шантажом и откровенным разбоем. Как он говорил: «В большом хозяйстве всякая дрянь пригодится».

Естественно, сам лично он не занимался такими делами. Все было организовано с помощью верных соратников. И тут мы подходим к одиозной фигуре, которая сыграла ключевую роль в афере века...

Влад опять глотнул из рюмки, а я осмелилась оторвать взгляд от своей тарелки. Аркадий Борисович сидел с приоткрытым ртом, уцепившись пальцами за вилку и нож, и, сжимая их с такой силой, что побелели суставы. Ариадна прищурила один глаз и внимательно смотрела на Владимира, как бы подсчитывая что-то в уме. Федор подпер голову рукой и умильно смотрел на меня, как будто вспоминал свое босоногое детство. Я скорчила ему лицо строгой учительницы и посмотрела на Эмму Францевну. Она сидела со скучающим видом, покручивая на пальце бриллиантовый перстень.

― Сегодня здесь прозвучало красивое название крохотного населенного пункта во Франции ― Лонжюмо. Позвольте мне немного подробнее остановиться на этом моменте истории революционного движения. Летом 1911 года в маленьком городке под Парижем была организована партийная школа. Из восемнадцати слушателей была только одна женщина. Некоторые революционеры прибыли для конспирации с семьями. Многие из них, не смотря на молодость, например, Орджоникидзе тогда исполнилось двадцать пять лет, прошли тюрьмы и ссылки, имели немалый стаж террористической деятельности, а то и откровенно уголовное прошлое. Практически все участники партийной школы известны историкам. Исключение составляет некий Александр (поэт), его фамилию установить не удалось. С ним приехала его сестра, молоденькая девушка ангельской внешности.

Лето 1911 года выдалось на удивление жарким. Те парижане, которые имели возможность, покинули душный пыльный город, перебрались в провинцию. Закрылись на вакации многие конторы, магазины и банки, Париж опустел... И тогда безлюдный город охватила эпидемия грабежей. Грабили банки и частные дома, уносили только деньги и драгоценности. Парижская полиция сбилась с ног. Все ограбления поражали дерзостью, изобретательностью, отсутствием следов, а главное, все награбленное бесследно исчезало. Местные скупщики краденого и преступные элементы, известные жандармам, лишь разводили руками, у них появились достойные конкуренты.

В течение лета город был полностью обчищен. Неизвестные грабители действовали нагло и весьма оригинально. В дома проникали через дымоходы, чердаки, подвалы, с крыш, с помощью альпинистского снаряжения. Банковские сейфы вскрывали без шума, с высоким уровнем профессионализма. Явно, действовала хорошо организованная группа, оснащенная передовой для того времени техникой.

Полиции так и не удалось раскрыть преступную группу. В сентябре ограбления внезапно прекратились. Робкий намек на возможность связи партийной школы в Лонжюмо с ростом преступности в Париже был сделан в донесении одного из агентов охранки, внедренного в ряды слушателей. Агент, скрывавшийся под кличкой Иван, сообщал о подозрительной оживленности ночной развлекательной жизни партийцев и их увлечение аэропланами. Аэродром находился в пятнадцати километрах от Лонжюмо. Однако это сообщение российское охранное отделение оставило без внимания.

Думаю, с помощью аэропланов награбленные ценности переправлялись в Швейцарию, обращались в деньги и пускались в оборот либо оседали в банковских хранилищах в виде золотых слитков. Именно в то время в Швейцарии проживала сторонница террористических акций Вера Фигнер.

Не буду вас утомлять перечислением всех, в основном конечно, косвенных доказательств, которыми располагал мой прапрадедушка. На основании этих улик он пришел к выводу о существовании колоссального резервного фонда революционного движения, который был сосредоточен в одних руках.

Но что самое удивительное, великий теоретик и практик революции так и не смог воспользоваться экспроприированным капиталом. Кто-то обвел его вокруг пальца и оформил банковские вклады и ценные бумаги на анонимный счет.

Как говорится, на каждого мудреца довольно простоты...

Мудрость ― качество не врожденное, а приобретенное с годами, выстраданное на собственных шишках и синяках.

Мудрость ― это ничто иное, как развитое чувство самосохранения. Любопытство тянет тебя вперед в темную дыру непознанного, а осторожность держит тебя на строгом ошейнике и шепчет в ухо: «Не вздумай совать туда свой черный нос. Кроме неприятностей, тебя там ничего не ждет!»

Да, проблема выбора ― самая тяжелая. Главное ― не наступать два раза подряд на одни и те же грабли.

ГЛАВА 14

Влад замолчал и глотнул еще немного вина. Все застыли, заколдованные жгучей тайной его рассказа.

― Кха, ― прочистил горло Аркадий Борисович. ― Вы хотите сказать, что все эти громадные средства присвоила себе Вера Фигнер?

― Нет, нет, не думаю, что такой вздорной неуравновешенной дамочке удалось бы провернуть столь смелую аферу.

― Ах, ― встрепенулась Ариадна. ― У вас есть какие-нибудь предположения относительно личности афериста?

― Судьбы всех участников партийной школы известны, и в большинстве случаев трагичны. Всех, кроме одного ― поэта Александра. Историки так и не смогли запечатлеть для потомков его биографию. Мой прапрадедушка пришел к выводу, что именно он играл основную роль в экспроприации. Тень этого загадочного человека мелькала время от времени в донесениях провокаторов и в мемуарах революционеров до семнадцатого года. Затем он исчезает. А вместе с ним исчезают все намеки на существование капитала. Мой пращур был уверен, что поэт погиб и унес с собой в могилу тайну партийных денег.

― Подумать только, ― вздохнул Аркадий Борисович. ― Где-то в сейфах швейцарских банков находится невероятное богатство, а владельца нет. С учетом процентов, которые набежали за эти годы, сумма получается астрономическая.

― И представьте себе, ― довольным тоном сообщил Владимир. ― Эта история получила продолжение в наше время! Перечитать архивы прапрадедушки меня заставило вот что: буквально несколько месяцев назад мне в руки попала книга, выпущенная мизерным тиражом малоизвестным издательством «Русский лес». Она называлась «Все, что я помню», написана в виде дневника барышни, участницы революционного российского движения за границей, и охватывает период от 1911 года до 1918. Кстати, роман написан очень хорошим языком и изобилует такими подробностями, что основой для его создания, несомненно, послужили свидетельства очевидца. Некоторые строки из этой книги натолкнули меня на мысль, что капитал не исчез бесследно в подвалах банков, а принадлежит конкретному человеку ― прообразу героини романа Дашеньке, вернее, ее потомкам.

― Кто же является прообразом? ― спросил Федор.

― А вот этого я еще не знаю. Книга вышла под псевдонимом, в редакции настоящую фамилию автора не знают. Договор заключен явно на подставное лицо... Однако я не теряю надежды. Дело в том, что у меня появился добровольный помощник, который намерен открыть тайну анонимного счета.

Глаша внесла чай и кофе и предложила мужчинам коньяк, а женщинам ликер. Все оживленно задвигались, переваривая только что услышанную историю. Лишь Эмма Францевна сидела застывшей статуей с непроницаемым лицом.

― Боже мой! ― судорожно вздохнула Ариадна. ― Сколько тайн сокрыто от нас. Сколько преступлений совершено во имя призрака всеобщего благоденствия. Не может быть счастья на крови!

― Все в руце Божей! ― вклинился отец Митрофаний. ― Не следует ворошить прошлое. Те, кто совершил злодеяние, уже давно в Геенне огненной. Сии деяния были посланы нам во испытание. Только Господь Вседержитель ведает о том. Нам же молиться надо во искупление грешных душ и не вмешиваться в Божий промысел. Ежели Господь не захочет, то и не дано нам будет проникнуть в сию тайну.

― Ах, святой отец, ― насмешливо протянула Ариадна. ― Неужто вы искренне верите в то, что говорите? Уверяю вас, мы можем проникнуть в эту тайну и без десницы Божей, а лишь с помощью своего подсознания. Вы слышали о таком феномене, как парапсихология? Наука не стоит на месте, то, что раньше считалось ересью и колдовством, сейчас является самостоятельным научным направлением. Мы можем вызвать призраков и расспросить их о судьбе капитала. Хотите побеседовать с Верой Фигнер, Владимиром Ильичом или монахом Авелем?

Отец Митрофаний потерял дар речи, побелел и хватал ртом воздух.

― Не выйдет такого святотатства! ― взревел он, вернув дыхание. ― Не посмеете! Настигнет вас десница Божия!

― Хм, ― неожиданно подал голос Аркадий Борисович. ― С медицинской точки зрения, общение с духами ― вещь маловероятная, но жизнь ― штука презабавная... Вы, отец Митрофаний, можете не участвовать.

― Да, да, ― подался вперед сказочный принц. ― Ариадна, можете ли вы устроить нам сейчас сеанс столоверчения?

― Это несложно. Необходимы лишь круглый стол и наше добровольное участие. Вы позволите? ― обратилась она к Эмме Францевне.

Та вздрогнула и бледно улыбнулась.

― Да, конечно, круглый стол есть в малой гостиной.

Все встали. Ариадна подхватила под руку Аркадия Борисовича и бросила кокетливый взгляд через плечо:

― Если бы всемогущий Господь Бог был против парапсихологии, он бы не допустил такого явления на Земле. Не бойтесь, святой отец, духи не кусаются... ― и засмеялась грудным смехом.

Отец Митрофаний закусил губу и двинулся следом. Влад уверенно обхватил меня за талию, отчего в моей голове замкнуло какую-то цепь, окружающее пространство подернулось дымкой, и в изображении начали проскакивать помехи. Федор подставил локоть Эмме Францевне. Все двинулись вверх по лестнице.

Мы с Владом несколько отстали и оказались в простенке между гобеленом и огромной вазой, расписанной драконами.

― Лиза, твой отсутствующий взгляд сводит меня с ума, ― страстно шептал он, все крепче сжимая меня в объятиях. ― Скажи, где стоит компьютер? В какой файл надо войти?

Я силилась вспомнить, как выглядит компьютер, и с какой стороны у него парадный вход.

― Простите, вас уже все ждут, ― вежливо сказал над ухом Федор.

Сказочный принц заскрежетал зубами. Я все еще пребывала в невесомости, поэтому ухватилась за локти обоих мужчин и, с трудом волоча ноги, преодолела лестницу.

Все толпились в комнате, наблюдая за действиями Ариадны. Она выводила алой губной помадой на инкрустированной столешнице круглого стола буквы в алфавитном порядке, цифры, вспомогательные слова «да», «нет», «правда», «ложь» и рисовала глаз.

Участники спиритического сеанса чувствовали себя немного неловко, поэтому старались разрядить обстановку оживленными разговорами.

― Кого будем вызывать? ― интересовался доктор.

― Только не Наполеона, ― кокетливо отвечала Эмма Францевна, вернувшись в свое обычное расположение духа. ― Помню, каждый раз, как мы его вызывали, он ругался по-французски, употребляя солдатские выражения, сердился, что его без конца тревожат и заставляют отвечать на глупые вопросы.

― Иногда, при насыщенной эмоциональной окраске на вызов духа могут отозваться лярвообразные существа, «астральные персонификации» и другие нематериальные существа, склонные к розыгрышам, мистификациям и откровенному хамству, ― лекторским тоном сообщила Ариадна.

Отец Митрофаний при этом воздел очи и зашептал молитву.

Федор взял на себя роль тамады и принялся рассаживать присутствующих. Он долго манипулировал стульями, в результате чего мы расселись в следующем порядке: Ариадна-медиум ― у нарисованного глаза, затем расположились по часовой стрелке ― Владимир, Эмма Францевна, Аркадий Борисович, я, Федор и отец Митрофаний. Диаметр стола был небольшой, поэтому мы сидели почти вплотную друг к другу.

Ариадна положила на стол блюдо мейсенского фарфора днищем вверх. Люстру погасили, оставив гореть лишь одну свечу на низеньком столике.

― Прошу всех положить пальцы на блюдо, соблюдать тишину и не пугаться, ― обвела нас строгим взглядом Ариадна.

Она закрыла глаза и сосредоточилась. Мы сидели в полумраке, послушно положив руки на блюдо и ожидая чуда.

― Здесь ли ты, дух комнаты? ― загробным голосом пропела Ариадна.

Ответом была тишина. Мы затаили дыхание и напряженно всматривались в дно блюда.

― Откликнись, дух комнаты, я зову тебя! ― возвысила она голос.

Со стороны двери послышался легкий скрип, и пламя свечи качнулось от движения воздуха. Как по команде, мы повернули головы к дверному проему. Одна из двойных створок была приоткрыта, однако никого не было видно.

Блюдо под нашими пальцами скакнуло к слову «да». Ариадна немного расслабилась. Со стороны отца Митрофания доносилось невнятное бормотание. Медиум шикнула на него, и он затих.

― Как тебя зовут?

Мейсенский фарфор бойко запрыгал от буквы к букве: «К», «А», «Р», «П». Карп?

― Сколько тебе лет?

― 100, ― ответил цифрами дух с рыбьим именем.

― Какое сейчас время года?

― Лето.

Ариадна задала еще несколько конкретных вопросов, проверяя дееспособность духа, и приступила к самому главному.

― Знаешь ли ты о судьбе партийных денег?

― Да.

― Где они?

― Далеко.

― Кто их хозяин?

― Человек.

― Как его имя?

― Эвона, чего хватанули, ― разразился дух длинной фразой.

― На какую букву начинается его имя?

― Я неграмотный, ― явно глумился над нами Карп.

― Кто победит на ближайших выборах? ― зашла Ариадна с другой стороны.

― Какая разница.

― Что ждет нас завтра?

― Костлявая с косой.

― Как найти деньги? ― использовала Ариадна известный на допросах прием неожиданности.

― Слово заветное.

― Назови слово.

Блюдо нерешительно остановилось, мы перестали дышать.

В напряженной тишине прозвучал дробный топот, как будто маленькие копытца пробежали по паркету. Отец Митрофаний не выдержал и совершил крестное знамение. Его лицо покрылось капельками пота. Остальные выглядели не лучше, с расширенными немигающими глазами и приоткрытыми ртами.

― Назови слово! ― с подвыванием произнесла Ариадна.

В этот момент я почувствовала, как какая-то мокрая тряпка шлепнулась мне на босоножку, прошлась по голым пальцам, а потом обвилась вокруг щиколотки.

― А-а-а!!! ― заорала я и оказалась на коленях у Федора.

― А-а-а!!! ― присоединились к моему воплю остальные.

Федор схватил меня на руки и вскочил на стул.

― Без паники! Всем оставаться на местах! ― гаркнул он командирским голосом, отчего у меня заложило уши.

Но его никто не слышал. Участники сеанса повскакали с мест и заметались по комнате с перекошенными лицами. Они натыкались друг на друга, сбивали стулья и другие легкие предметы мебели. Кто-то повалил стол, на котором стояла свеча. Источник света упал и погас. Наступившая темнота прибавила страху. Вокруг нас с Федором слышались вопли, удары, ругань, упало и разбилось что-то из посуды (скорее всего, блюдо мейсенского фарфора), и во всю эту какофонию вплетался то ли плач ребенка, то ли вой волка.

Неожиданно вспыхнула люстра, озарив место побоища. У выключателя стояла Глаша. Она таращила глаза и мелко крестилась. Ариадна и отец Митрофаний яростно целовались под прикрытием орехового шкафа. Эмма Францевна, скрючившись, сидела под столиком с граммофоном. Аркадий Борисович прижимался спиной к стене, выставив перед собой декоративную подушку. А около стула, на котором стоял Федор со мной на руках, сидел Гоша и жалобно скулил.

Ну, конечно, я совсем забыла покормить его сегодня вечером. Видимо, он выбрался через неплотно закрытую дверь комнаты и нашел меня здесь.

Аркадий Борисович помог Эмме Францевне выбраться из-под граммофона, при этом выяснилось, что изящный лорнет превратился в кучку обломков. Отца Митрофания слегка покачивало от пережитого шторма чувств. Ариадна заботливо стирала кружевным платочком алую губную помаду с его бороды. Федор покинул пост впередсмотрящего, но все еще крепко держал меня в руках, видимо, опасаясь повторной атаки духов.

― Позвольте, ― растерянно сказал доктор. ― А где же Владимир Львович?

Со стороны коридора донеслась знакомая мелодия:

«Его превосходительство любил домашних птиц и брал под покровительство хорошеньких девиц».

В комнату вошел Влад, насвистывая бодрый мотивчик. В одной руке он держал пузатую бутылку, а в другой ― ведерко из-под шампанского, наполненное коньячными рюмками.

― Я подумал, что небольшая доза хорошего бренди нам не помешает в трудную минуту.

После третьей дозы коньяка настроение улучшилось, и духоборцы даже посмеялись над своими нелепыми страхами.

― Эмма Францевна, а ведь вы должны знать этого поэта и его сестру, ― сказал Аркадий Борисович, похохатывая. ― А может быть, это вы были сестрой и участницей экспроприаций?

Бабушка натянуто улыбнулась.

― Доктор, вы выдумщик. Я физически не могла присутствовать в 1911 году во Франции, так как родилась в 1937 году и впервые побывала за границей в постсоветские времена.

― Как же так, ― обескуражено пробормотал он. ― А ваши рассказы про те времена?

― Ах! Какой вы наивный человек, ― всплеснула Эмма Францевна руками. ― Я просто люблю маленькие мистификации. А знания мои того периода объясняются очень просто: я долгое время проработала в архивах музея Революции, и по роду своей деятельности ознакомилась практически со всей мемуарной литературой того периода.

Первым засмеялся Влад:

― Эмма Францевна, вы великая актриса! Я преклоняюсь перед вами!

Обстановка разрядилась.

― Нет уж, позвольте, ― опять заговорил доктор. ― В таком случае, вам, наверняка, приходилось читать в воспоминаниях революционеров о поэте и его сестре. Возможно, вы даже знаете их имена!

― К сожалению, должна вас огорчить. Либо я не обратила внимания на этот персонаж, либо все сведения об этом человеке и его революционной деятельности проходили под грифом «секретно». Не исключено, что к тем же выводам, что и Бурцев-старший, пришли люди из органов и прибрали партийный фонд к рукам... Пожалуй, нам необходимо выпить по чашечке кофе... Глаша, накрой, пожалуйста, в зимнем саду.

Все шумной гурьбой побрели вниз. Я же спустилась по боковой лестнице на улицу. Мы с Гошей направились в летнюю кухню, где его ждал ужин. Мне же хотелось побыть одной и привести в порядок хаос мыслей.

Так-так-так. Значит, Влад прибыл сюда, чтобы выяснить, где находится партийный капитал. Видимо, какие-то рассказы Эммы Францевны в Бадене, натолкнули его на мысль, что она в курсе событий. А может быть даже, что она владеет анонимным счетом. Интересно, как в швейцарских банках работают анонимные счета? Ты приходишь, называешь пароль, и тебе отсыпают мешок золотых слитков. Так, что ли?

Влад написал Лизе письмо с просьбой все узнать про заветное слово. Лиза поняла, что коварный искуситель лишь использует ее в своих корыстных целях, и наложила на себя руки... А что, если Лиза узнала пароль, но Эмма Францевна застала ее на месте преступления и в гневе отправила к праотцам? Бурный разговор между ними мог происходить в библиотеке. Книга ― оружие интеллигенции... Эмма Францевна ужаснулась содеянному, вызвала Галицкого, который закопал Лизу в ореховой роще, а затем нашел ей замену, то есть меня.

Золотые самородки не могут быть партийным капиталом. Значит, отец Митрофаний не знает пароля. Но от этого мне не легче, так как он все равно считает меня шантажисткой и претенденткой на клад...

Идем дальше... Где гарантия, что Влад не ошибся, и бабушка является владелицей несметного богатства? Она всячески отрицает свою связь с партийными деньгами, но верить ей нельзя при ее любви к «маленьким мистификациям». А что там за история с книгой воспоминаний революционной барышни? Может ли так быть, что Эмму Францевну одолело желание оставить потомкам свои знания в виде романа? Отчего же ― нет? Таким образом, Эмма Францевна издала свой роман, который попал в руки Бурцева-младшего. Кое-что из ее рассказов в Бадене, архивов Бурцева-старшего и книги воспоминаний совпало. И у меня такое чувство, что Влад выяснил имя автора романа «Все, что я помню», и приехал за своей долей. Похоже, что такого поворота событий Эмма Францевна не предусмотрела... Ну, что ж, и на старуху бывает проруха!

Старость крадется за нами по пятам. Мягкими кошачьими лапками она подбирается все ближе и ближе.

― Мяу!

И вот уже видны первые признаки старения: мешки под глазами, желтый налет на клыках и седые волоски на загривке. Чем дальше, тем хуже: отсутствие интереса к игрушкам, философский подход к жизни и несварение желудка. Еще немного, и мы уже становимся домоседами и не радуемся дождливой погоде, зубоскалим про соседа и провожаем котов равнодушным взглядом.

Ах, как все течет, как все изменяется! Выпадают зубы, в суставах что-то трещит, лапы плохо слушаются. Достаточно легкого толчка ― и лестница превращается в дорогу, которая ведет к Вратам. Несчастный случай ― спутник старости.

ГЛАВА 15

Гоша закончил хлюпать из миски, я помыла ему бороду, и мы вышли в звездную ночь. От дерева отделилась черная тень и шагнула к нам.

― Привет, ― сказала тень голосом Федора. ― После кофе Эмма Францевна ушла к себе, а остальные сели играть в преферанс... О чем думаешь?

― О партийных деньгах, ― честно ответила я и выложила ему свои основные выводы. ― Получается, что у Владимира есть какие-то совершенно неоспоримые доказательства того, что анонимный счет принадлежит Эмме Францевне. Иначе, он не стал бы открывать перед ней карты. Влад шантажирует ее в чистом виде, считая недалекой старушкой с причудами. Боюсь, его жизнь в опасности...

Гоша набегался среди яблонь и присоединился к нам. Федор присел на корточки и потрепал его по спине. Гоша сложил уши, как крылья у летучей мышки, и подставил морду под его руку.

― Ты его любишь? ― глухим голосом спросил Федор.

― Да, конечно. Как же его можно не любить?

― Но почему?!

― Неужели, ты сам не видишь? Он умный, деликатный, обаятельный, веселый, с чувством юмора и собственного достоинства. Мы понимаем друг друга почти без слов. А, кроме того, он красивый. Мне в нем нравится все, а особенно кожаный нос.

― Кожаный нос?

― Да, у него очень выразительный, влажный, черный, кожаный нос.

― Так ты про Гошу? ― привалился Федор спиной к березе.

― Да. А ты про кого?

Мы вернулись в дом. Все гости сидели в зимнем саду. Стол был накрыт зеленым сукном. Компания пребывала в запое преферанса. Отец Митрофаний расстегнул пуговицу у ворота рясы и разлохматил волосы. В модных очках и с бородкой на бледном лице, он выглядел, как ученый-физик, во власти гениального открытия. Ариадна сидела напротив него, белое перо цапли воинственно торчало в ее прическе. Влад сосредоточенно рассматривал свои карты и жевал спичку. Аркадий Борисович сидел на прикупе, поэтому он смог оторвать взгляд от стола и вяло улыбнуться.

Владимир объявил «мизер», и преферансисты отключились от внешних раздражителей полностью.

Я успокоилась. До утра игроки будут заняты. Влад в безопасности. У бабушки не будет возможности расправиться с шантажистом. А то, что Эмма Францевна не пустит дело на самотек, я, почему-то, не сомневалась.

Федор звал еще погулять под луной и послушать соловьев у реки. Но я отказалась, вспомнив, что денек сегодня выдался на редкость насыщенным: покушение отца Митрофания на мою голову, смерть Божьего человека и спиритический сеанс со всеми вытекающими последствиями... На что намекал дух, предсказывая визит «костлявой с косой»? Неужели, он имел в виду худую особу женского пола с длинными волосами, заплетенными в косу? То есть, манекенщицу? Или виртуальный Карп имел в виду нечто другое?

Часы показывали половину двенадцатого. Весь организм ныл, что сон ему просто необходим. Я распрощалась с Федором, клятвенно пообещав, что запру все окна и двери и не подпущу к себе отца Митрофания ближе, чем на пушечный выстрел.

Блаженно приложив голову к подушке, и расправив бренное тело под простыней, я закрыла глаза и приготовилась отправиться в царство Морфея...

Через пять минут выяснилось, что Морфей к моему визиту еще не готов. Глаза таращились в темноту, руки и ноги никак не могли найти удобного положения, из-за закрытого окна в комнате было душно и жарко.

Так. Что там Влад говорил насчет компьютера?.. Так вот зачем ему нужен пароль! Он хочет найти партийные деньги через бабушкин компьютер, справедливо полагая, что денежными средствами в швейцарском банке удобнее управлять через компьютерную сеть.

Получается, что Влад потерял всякую надежду узнать код входа в соответствующий файл с моей помощью, и хочет взломать компьютер самостоятельно. Наверняка, у него в запасе есть хакерская программа. То есть ему достаточно вставить дискету и ждать результатов вскрытия, либо выкрасть весь компьютер и потрошить его в домашних условиях. Надеюсь, Эмма Францевна предусмотрела такой вариант и поджидает Влада за ширмочкой с контраргументами.

Вряд ли Эмма Францевна решится на прямую физическую расправу с шантажистом. Все-таки она старая женщина, а Владимир не выглядит хилым писакой. В таком случае, бабушка может использовать свой любимый прием: при обнаружении Влада у себя в будуаре, обвинит его в попытке кражи драгоценностей и выдворит из дома. Ну, на худой конец, угостит его ядом и спрячет в тайник орехового шкафа до лучших времен. Следовательно, мне придется приложить максимум усилий и не дать ему возможности выпить или съесть что-то подозрительное. Придется взвалить на себя тяжелую обязанность по опрокидыванию рюмок, чашек и тарелок. Вот тогда-то все и решат, что я полная идиотка! Одна я с такой задачей не справлюсь. Надо привлечь к операции Федора! Пятнадцать минут первого ― детское время, не думаю, что он уже спит.

Набросив на себя халатик, я поспешила в светелку. Гоша предлагал себя в компанию, видимо, ему тоже не спалось. Но я была непреклонна и оставила его в комнате.

В светелке никого не было.

Немного поразмыслив, я спустилась вниз. Звуки человеческого присутствия доносились из зимнего сада.

― Семь первых... семь третьих... я ― пас... ― неслось через приоткрытую дверь.

Я заглянула в оранжерею. Вся компания в том же составе сидела за столом. Разочарованно вздохнув, я решила вернуться к себе. Однако не стала подниматься по парадной лестнице наверх, а вышла на улицу. Было новолуние. Тоненький серп висел среди звезд арбузной коркой. Старый дом тонул в темноте, лишь неровное пятно света перемещалось в окне будуара. Мне подумалось, что Эмма Францевна обычно в это время уже спит, а сегодняшние события заставили ее беспокойно мерить шагами комнату со свечой в руке.

Не долго думая, я ухватилась за ветви липы и вскарабкалась на ту же ветку, на которой мне уже приходилось кормить комаров прошлой ночью. Видимо, сегодня у насекомых был выходной.

Шторы на окнах были плотно задернуты. Как я ни старалась, через плотную ткань мне ничего не удалось рассмотреть. Пятно света еще немного покружило по будуару и переместилось в спальню. Окна спальни с моего дерева совершенно не просматривались, поэтому я повторила свой путь вниз, на этот раз более разумным способом, и благополучно достигла твердой земли.

― Ну, как там наверху? Погода хорошая? ― раздался над ухом насмешливый голос Федора.

― А ты опять хотел мне помочь упасть с дерева? ― рассердилась я.

― Да, у меня это хорошо получается.

Перебрасываясь колкостями, мы направились в сторону реки. Послушали лягушек, полюбовались ночными пейзажами Трофимовки и вернулись к дому, проделав обратный путь в молчании.

― Полина, ― остановил он меня среди яблонь. ― Я давно хотел тебе сказать... Нет, ничего... Как ты думаешь, почему Влад пошел напролом, а не стал посылать Эмме Францевне анонимные письма с просьбой поделиться доходами? Ведь так безопаснее, во всяком случае, он сохранил бы инкогнито.

― Мне кажется, он торопится. Авантюра с письмами требует достаточного количества времени на обмен любезностями и обсуждение доставки денег в нужное место. Видимо, он дал Эмме Францевне ночь на обдумывание ответа. Завтра все станет ясно... Либо она поделится с ним деньгами, либо посмеется над ним, либо закопает в ореховой роще... Ой, Федор, а где твоя трость?

― Где-то потерял... Теперь это не имеет никакого значения... Эмма Францевна и Влад прекрасно разберутся между собой. Они уже не дети, знают, в какие игры играют, два сапога ― пара... Девочка моя, тебе здесь делать больше нечего, ― он притянул меня к себе и заглянул в глаза. ― Я тебя завтра увезу.

― Э-э, кажется, мне уже пора, ― выскользнула я из его рук и улизнула через боковую дверь к себе, в царские апартаменты с мебелью карельской березы.

Часы показывали половину второго ночи.

Морфей, наконец, распростер свои объятия, и я уснула...

Меня разбудила беготня по коридору и возбужденные голоса домочадцев. Уже рассвело. На часах было почти шесть часов утра. Гоша проснулся и напряженно внюхивался в щелочку под дверью.

Я выскочила в коридор.

На площадке боковой лестницы столпились Глаша, дядя Осип, Федор и Влад. Они смотрели вниз.

― Что случилось? ― протиснулась я между ними.

Никто не ответил, но мне и так все было ясно.

На нижней площадке, разметав руки и неестественно вывернув шею, лежала Эмма Францевна. Около нее стоял на коленях Аркадий Борисович и профессиональными движениями проверял, теплится ли жизнь в теле моей двоюродной бабушки. Доктор поднял на нас глаза, и мы поняли, что - не теплится.

Эмма Францевна лежала на спине, головой в сторону входной двери. Из-под розового атласного халата со стегаными обшлагами рукавов и воротником выглядывал подол батистовой ночной рубашки и худые лодыжки ног. На одной ступне еще держалась изящная домашняя туфелька с помпоном, второй не было видно. Пальцы правой руки сжимали медный подсвечник со сломанной свечой. Лицо ее было скорее удивленным, чем испуганным, седые волосы заплетены в жидкую косичку.

Глаша тихонько всхлипывала, остальные молчали.

Аркадий Борисович обошел ноги Эммы Францевны и поднялся наверх.

― Судя по всему, она потеряла равновесие, и упала. Несчастный случай. Но милицию придется вызывать. Пока ничего не трогайте.

Мы столпились в коридоре и наблюдали, как доктор вызывает местных блюстителей правопорядка по сотовому телефону. Он один был полностью одет: в тройку мышиного цвета. Однако брюки выглядели так, как будто он в них спал. Влад щеголял элегантным длинным шлафроком, перевязанным витым шнуром с кистями. Федор был в одних джинсах, с голым торсом и босиком. Только тут я обратила внимание, что мускулатурой он обладает достойной. Дядя Осип довольно комично выглядел в полосатой коротковатой пижаме на громоздком теле. Глаша, как обычно, была одета в сарафан, головной платок и обрезанные валенки.

― Хорошо бы кофейку, ― потер ладони Аркадий Борисович.

Тут я обнаружила, что стою среди людей в голубой детской пижаме с зайчиками, и ринулась к себе переодеваться.

Через десять минут мы тем же составом, но уже цивильно одетые, спустились по парадной лестнице на улицу и направились в сторону летней кухни. По дороге мы обратили внимание, что возле «Вольво» Влада стоит белый «Мерседес» Ариадны.

― Позвольте, ― сказал доктор. ― Мы вчера закончили игру где-то около трех. Ариадна сказала, что ей надо домой, утром у нее открытие какой-то выставки. Отец Митрофаний пошел ее провожать. Неужели, с ними тоже приключилось несчастье?

Мы сгрудились и принялись истошно вопить:

― Ариадна! Отец Митрофаний!

Они выскочили из хозяйственных построек в растрепанном виде. Ариадна на ходу натягивала рукав черного трикотажного платья, перо в ее прическе отсутствовало. Отец Митрофаний пятерней приглаживал бороду и вытаскивал из нее соломинки.

― Что случилось? ― крикнули они хором.

― Эмма Францевна умерла, ― ответил Аркадий Борисович.

― Ах, ― приложила Ариадна ладони к щекам. ― Не может быть! Она такая бодрая женщина!

― На все воля Божья, ― закрестился батюшка, выпрастывая крест из-под рясы, скосил глаза на свою спутницу и осекся.

Мы дошли до летней кухни, и расселись вокруг стола. Дядя Осип варил ароматный кофе, Глаша доставала из буфета чашки, а мы молча сидели. Вид у всех был невеселый.

Бренча подвеской, подкатил милицейский «Жигуленок», за ним следом подъехал белый фургон. Два вялых милиционера вышли из машины. Тот, который был потолще, поздоровался с Аркадием Борисовичем за руку. Они важно проследовали к боковой двери большого дома и скрылись за ней. Мы стояли на улице, переминались с ноги на ногу и вздыхали.

А день обещал быть жарким. Томление достигло апогея, когда, наконец, распахнулась дверь, и представители власти вышли на белый свет.

― ... наверняка, перелом шейки бедра, пары ребер, сдвиг шейных позвонков, перелом основания черепа и кровоизлияние в черепную коробку, ― задумчиво перечислял доктор.

― Значит так, ― сказал начальник, обращаясь к нам. ― Документики свои предъявите и далеко не расходиться. Доктор вскрытие сделает, ежели отравление там какое, или следы борьбы, мы сразу кого надо арестуем.

Он обвел нас ленивым взглядом из-под взъерошенных бровей, отчего я моментально вспотела, и почувствовала угрызения совести.

После мучительной процедуры предъявления паспортов второму милиционеру, которому было еще далеко до объемов начальника, но которого я бы не осмелилась назвать «худышкой», машины отбыли. Милиционеры укатили на «Жигуле», а Аркадий Борисович на фургоне сопровождал тело.

Я боялась, что специалисты сразу распознают подделку моего паспорта, но опасения оказались напрасны. Никто ничего не заметил.

Мы опять собрались в летней кухне, и выпили еще по одной чашке кофе. Все выглядели какими-то оцепеневшими.

― Да! Это замечательно! ― воскликнул Влад, чем вызвал замешательство в наших рядах. ― Такой уникальный случай! Подозреваются все, взгляд на несчастный случай изнутри ― великолепный репортаж с места событий! Работать, работать и работать! Я ― у себя.

Он стремительно выпорхнул из летней кухни, оставив лишь легкий запах дорогого одеколона. Вот удивительное дело, за все утро Влад ни разу не взглянул в мою сторону. Очевидно, он потерял всякую надежду использовать меня в качестве источника информации, видя мою полную профнепригодность. Бедная Лиза, как, должно быть, она переживала, когда он отвернулся от нее. Для впечатлительной молодой женщины это настоящая трагедия.

― Ну, вот, и торжественное открытие выставки русского национального костюма в творчестве молодых дизайнеров пройдет без меня, ― всхлипнула Ариадна. ― Как же мы теперь без Эммы Францевны. Совсем осиротели...

Отец Митрофаний принялся баритонить что-то утешительное и повел ее на свежий воздух.

В летней кухне остались мы впятером: дядя Осип, Глаша, Федор, я и Гоша.

― Да-а... Вот горе горькое, ― закручинился повар. ― Пропадем теперь без барыни...

― Ладно тебе лясы точить, ― проворчала Глаша. ― За дело надо браться. Гости у нас, их кормить надо. Лизавета Петровна и Вы, Федор Федорович, сходите на речку, наловите рыбки на уху.

Мы послушно поплелись с удочками к реке. Гоша, повеселев после сытного завтрака, трусил ходячей сапожной щеткой впереди нас.

― Полина, ты ничего не слышала ночью? ― нарушил Федор молчание.

― Нет, я спала. А ты?

― И я ничего не слышал. Что странно... Эмма Францевна должна была пройти мимо светелки по скрипучему паркету и спуститься по деревянной лестнице. При падении тела тоже должен быть какой-то шум... Эмма Францевна ушла к себе около одиннадцати, преферансисты сели играть, мы прогуляли Гошу, и ты заперлась в своей комнате. Наверх мы поднимались по боковой лестнице, трупов не было. Я походил по дому, все было тихо. Дядя Осип и Глаша уже выключили свет в своих спальнях... Потом ты спустилась с дерева. Ты не хочешь мне рассказать, зачем ты туда забралась?

― Мне не спалось. Я вышла на улицу и обратила внимание, что на всем втором этаже темно, только в будуаре мелькает пятно света. Мне захотелось проверить, все ли у бабушки в порядке, но шторы были плотно задвинуты, ― получилось не очень убедительно, но ничего лучше я придумать не смогла.

Федор окинул меня недоверчивым взглядом, но комментировать не стал.

― Ладно, идем дальше... Мы прогулялись до реки и вернулись в дом опять-таки по боковой лестнице. Трупов не было. Ты опять вернулась к себе, я ушел в светелку. До двух пятидесяти ничего не происходило. Преферансисты закончили игру и разошлись. В три пятнадцать в доме уже стояла гробовая тишина. Первой тело обнаружила Глаша. Она встала раньше всех ― в пять тридцать. Почти следом за ней появился дядя Осип. Глаша побежала будить Аркадия Борисовича, который занял гостевую комнату в стиле ампир, но, судя по всему, спал по-походному, не разуваясь. На шум вышел Влад, уже выбритый. Потом появился я, следом ты в пижаме с зайчиками. Последними присоединились Ариадна и отец Митрофаний. Так, когда же Эмма Францевна успела упасть?

― Федор, ты что, всю ночь не спал? У тебя бессонница?

― Да, бессонница у меня. Старею, лучшие годы уже позади. Ты не возражаешь, если я немного вздремну?

Исторический мостик, на котором Федор обрел свою судьбу в виде ржавого гвоздя, так и лежал в руинах. Поэтому мы расположились ближе к мосту, под ветлами.

Я забросила удочки, Гоша уставился на поплавки немигающим взглядом, а Федор растянулся на травке под деревом, подложив руки под голову. Что-то в его позе показалось мне знакомым. Мысль мелькнула, но мгновенно улетучилась. Гоша отвлек меня громким сопением и топтанием на месте.

Часа через три мы наловили полное ведро рыбы, а Федор продолжал спать, демонстрируя крепкую нервную систему. Хотя, что ему волноваться, ведь не его бабушка скончалась. Что ж теперь вся мистификация выплывет наружу? Все узнают, что я Полина, а не Лиза. Начнут искать настоящую компаньонку. Подумают, что я виновна в ее исчезновении. Меня арестуют, посадят в тюрьму, и я там умру! Пришла беда, открывай ворота...

Да, так к вопросу о Вратах... Там многое неясно... Говорят, что, когда отлетает душа, то она видит свое тело как бы со стороны. Некоторое время наблюдает за бренными останками, а затем устремляется в цилиндрический коридор, в конце которого сияет яркий свет. Видимо, вот там-то и находятся Врата.

Те души, которые прошли собеседование, пропускаются в загробный мир. А те, у которых еще остались долги перед живыми, возвращаются на землю. Вот эти должники и составляют группу подсуществ, называемых «призраками».

Собаки ощущают их присутствие в материальном мире. Утешает то, что призраки привязаны к месту захоронения своего тела, а то житья бы от них не было. Их уже столько скопилось на земле!..

ГЛАВА 16

Я представила себя умирающей в тюрьме на нарах и разревелась.

― Полин, ты чего? ― пробудился Федор. ― Девочка моя, у тебя стресс накопился.

Он сел рядом, а я уткнулась ему в плечо и горько всхлипывала:

― Вот, они теперь узнают, что я не Лиза, и решат, что это я компаньонку порешила, а затем и бабушку с лестницы столкнула, чтобы по завещанию все получить... У-у-у...

― Стоп. О каком завещании идет речь?

― Эмма Францевна сама мне его вчера утром показала. Вся движимость и недвижимость отходит Елизавете Петровне. Поместье в Трофимовке стоит немалых денег, и алиби у меня нет. Вот они и решат... У-у-у...

― Девочка моя, ― совсем размяк Федор. ― Этого нам только не хватало. Ничего, я что-нибудь придумаю. Ты только не плачь, ― целовал он мои мокрые глаза совсем не по-братски.

― И Влад теперь воспользуется моментом, вскроет систему защиты, узнает пароль и утащит партийные деньги. Эммы Францевны нет, ему никто не помешает взломать компьютер, ― горестно шептала я, крепче обнимая его за шею.

― Полина... ― выдохнул он, припадая к моим соленым губам. ― Стоп, наконец, дошла до него моя последняя фраза. ― Какой компьютер?

― У Эммы Францевны есть офис в будуаре, за ширмочкой.

― Так. Пошли проверять.

Почти бегом он потащил меня к дому. По дороге мы занесли ведро с рыбой дяде Осипу в летнюю кухню. Он возился на своем рабочем месте, выводя печальные рулады.

Перепрыгивая через две ступеньки, мы взбежали по парадной лестнице на второй этаж, и ввалились в будуар Эммы Францевны.

― Добро пожаловать в клуб простофиль! ― крутанулся Влад в офисном кресле.

Ширмочка была сдвинута в сторону. На мониторе компьютера светились созвездия экранной защиты.

― Ха-ха-ха, ― невесело рассмеялся Влад. ― Кто-то опередил меня и переинформатировал жесткий диск. Компьютер девственно чист... Неужели, Ариадна и отец Митрофаний оказались хитрее, чем я думал?

Влад поднялся с кресла и вальяжной походкой покинул будуар, насвистывая про «его превосходительство». Федор уселся перед компьютером, а я пристроилась на подлокотнике. Он прошелся по клавиатуре, поиграл с «мышкой», но, кроме лукавой надписи: «Тыркни пупку пальцем», ничего умного из компьютера выжать не смог.

― Так был ли мальчик? ― Федор откинулся на спинку кресла и в задумчивости поднес мою руку к губам. ― Как думаешь, были ли у Эммы Францевны партийные деньги на самом деле, или это ее очередная «маленькая мистификация»?

― Теперь об этом знает только она сама, вернее, ее дух... Ой, что это с Гошей.

Мой верный терьер стоял у одного из шкафов, украшавших будуар. Он шумно втягивал воздух, прислонив нос к щели между дверцами. Точно также он обнюхивал ореховый шкаф в день нашего прибытия в имение.

― Осторожно, там может быть еще одна мумия, ― предупредила я Федора и спряталась за его спину.

Смелый филолог распахнул дверцы. Среди шелковых шарфов, меховых горжеток и кашемировых накидок скрючился Галицкий. Он сидел в неудобной позе, подтянув ноги и свесив голову вниз, руки безвольно упирались в пол шкафа тыльными сторонами ладоней.

― Бедный Галицкий, ― всхлипнула я. ― Его-то за что?

Федор тронул Льва Бенедиктовича за плечо. Тело выпало из шкафа и ожило. Галицкий задвигал руками и ногами, уселся на восточном ковре, и принялся растирать ладонями лицо.

― Господи, как я устал... ― проговорил он и посмотрел на нас красными воспаленными глазами. ― Что вы здесь делаете? Зачем трогали компьютер?

― Галицкий, вы здесь давно спите? ― не обращая внимания на его вопросы, спросил Федор.

Лев Бенедиктович поднялся на ноги и прогнулся в пояснице.

― Не ваше дело, ― сердито буркнул он. ― Я здесь нахожусь по просьбе Эммы Францевны. Кто вам разрешил включать компьютер?

― Эмма Францевна умерла.

Галицкий прекратил делать зарядку и метнул взгляд на дверь в спальню.

― Я вам не верю!

― Напрасно. Тело уже увезли на вскрытие. Если это убийство, вы первый на подозрении. Сядьте.

Галицкий послушно опустился в рекамье.

― Все равно, на ваши вопросы я отвечать не собираюсь. Я нахожусь на работе. Я частный сыщик. Вот моя лицензия.

Лев Бенедиктович протянул Федору документ. Тот дотошно изучил все надписи, сличил фотографию с оригиналом и сказал:

― В дате срока действия документа подретуширована последняя цифра. Что будем делать?

― А сам ты кто такой? ― завопил истошным голосом бывший сыщик. Уж, не из милицейских ли? Лицо мне твое, вроде, знакомо.

― Нет, я из гостей Эммы Францевны, а называть меня можешь просто: Федор Федорович, ― по-барски взмахнул он рукой и скучным голосом спросил: ― Где, когда и при каких обстоятельствах вы, гражданин Галицкий, убили и спрятали труп Климовой Елизаветы Петровны?

Лев Бенедиктович сжался в рекамье и затравленно посмотрел на меня. Я мило улыбнулась ему в ответ.

― Я не убивал! Она сама таблеток наглоталась, и письмо оставила прощальное. У Эммы Францевны оно в сейфе лежит. А закопать в лесу барыня велела. Я тут ни при чем! А за захоронение в неположенном месте нет уголовной ответственности!

― Как вы объясните причину самоубийства гражданки Климовой?

― Письмо она получила от жениха. Он ей отворот-поворот, вот она и наложила на себя руки.

― Лжете! ― по-прокурорски загремел Федор. ― Что было в письме?

― Не знаю! ― закрестился Лев Бенедиктович совсем, как домоправительница. ― Я письмо через Глашу передал нераспечатанным. Это она мне потом сказала, что Бурцев от Лизы отказался.

― Когда вы познакомились с Бурцевым?

― Прошлой весной в Бадене. Я сопровождал Эмму Францевну в качестве телохранителя.

― Где закопали труп Климовой?

― В орешнике, напротив большого камня, у речки.

― Так, вернемся к нашим баранам. Как долго вы сидели в шкафу?

― Уже сутки. Эмма Францевна позвонила вчера утром и просила срочно приехать. Я приехал. Она посадила меня в этот шкаф и велела сторожить компьютер, чтобы никто к нему не подходил.

― Расскажите, что вы видели ночью.

― В двадцать два пятьдесят Эмма Францевна вошла в будуар. Что-то писала, сидя у бюро. В двадцать три пятнадцать вышла. Почти сразу послышались голоса в малой гостиной, но кто там разговаривал, я не разобрал. Звукоизоляция в доме хорошая. Вот как раньше строили!.. В двадцать три тридцать барыня вернулась в будуар и почти час работала на компьютере. Потом ушла к себе, и больше я ничего не слышал, если не считать слабый звон посуды внизу около часа ночи. Утром пришла Глаша и долго прибиралась. Где-то в это время меня и сморило. Господи, уже вторые сутки без сна... А что случилось с Эммой Францевной?

― При необходимости вам сообщат.

Галицкий деликатно зевал в кулак, Федор ходил из угла в угол, огибая по дороге многочисленные кресла и столики с безделушками, я смирно сидела в кресле.

― Скажите, Лев Бенедиктович, а прошлой ночью, когда была гроза, вы по личной инициативе сидели в шкафу? ― осмелилась спросить я.

Галицкий отвернулся и засопел, как Гоша, когда я застаю его на месте преступления ― валяющимся на хозяйской кровати.

― Что просила Ариадна у Эммы Францевны?

― Галицкий, отвечайте. Ваша свобода в ваших руках, ― давил Федор на щуплого филера.

― Она просила продать ей какие-то фермуары, ― нехотя выдавил он из себя.

― Фермуары ― это как-то связано с мемуарами? ― удивился Федор.

― Нет, это застежка из драгоценных камней на ювелирных изделиях, просветила я мужчин.

― Галицкий, какие еще задания вы выполняли для Эммы Францевны?

― Слежкой занимался, ― угрюмо процедил он.

― За кем?

― За кем скажет, за тем и следил.

― Поконкретней, пожалуйста.

― Ну, она мне давала имена людей и домашние адреса, а я изучал их образ жизни.

― Что за люди?

― Да разные были: чиновник, музыкант, врач, рабочий на стройке, бандит среднего масштаба, банкир... всех и не упомнишь.

― Какие сведения о них вы добывали?

― Распорядок дня, круг общения, привычки...

― Зачем Эмме Францевне нужны были эти сведения?

Галицкий красноречиво пожал плечами.

― Так. И что же мне теперь с вами делать?

― Домой отпустить.

― Возьмите лист бумаги и ручку. Идите в светелку. Разрешаю вам два часа поспать. Потом напишите мне подробно имена и адреса фигурантов, бывших в разработке. Укажите все, на ваш взгляд, важное по этому вопросу. А также опишите другие задания, которые вам приходилось выполнять по просьбе Эммы Францевны. Все, свободны.

Галицкий с готовностью бросился из будуара, но у двери остановился.

― Уж, не из разведки ли вы будете, Федор Федорович? ― подобострастно вытянул он шею.

― Нет, и не ломайте себе голову. Ступайте, ― вельможно взмахнул он рукой.

Мы остались вдвоем, не считая Гоши, который уютно дремал в широком кресле среди вышитых подушек.

― Полина, ты не знаешь, где находится сейф?

― Ты что, собрался вскрывать сейф? Как тебе не стыдно! Прах Эммы Францевны еще не предан земле, а ты уже копаешься в ее вещах!

― Полина, девочка моя, я же не для себя стараюсь. Надо же выяснить, что тут за тайны такие.

― Насчет Лизы ты уже все выяснил. А остальное тебя не касается. Все тайны Эммы Францевны умерли вместе с ней, и ты в это дело больше не вмешивайся!

В меня вселился какой-то бес и зло выговаривал растерявшемуся Федору. Я подхватила сонного Гошу и скрылась в своей комнате.

Во мне все кипело и бурлило. Ах, как была права моя двоюродная бабушка: ох, не прост наш Федор Федорович. Для филолога, изучающего матерные частушки, он слишком хорошо разбирается в подделках лицензионных документов и мастерски ведет допрос узников мебели. Только ли судьба Елизаветы Петровны интересует его или это был всего лишь предлог, а на самом деле и он охотится за партийными деньгами или золотыми самородками? Никому верить нельзя!

До темноты я просидела за закрытой дверью. И что самое обидное, никто меня и не хватился.

Вечером я проголодалась и осмелилась покинуть свою обитель. Всех домочадцев я нашла среди яблонь, за столом, накрытым для ужина.

Ариадна, отец Митрофаний, Влад и Федор сидели за овальным столом и смотрели на Аркадия Борисовича, который с аппетитом поглощал янтарную уху. Пустовал стул между Владом и Федором, и мне пришлось устроиться на нем. Глаша налила мне тарелку ухи, остальные уже поели. Федор, как ни в чем не бывало, подмигнул мне и придвинул блюдо с ломтями домашнего хлеба.

Аркадий Борисович доел последнюю корочку, промокнул губы, лоб и щеки салфеткой и блаженно прикрыл глаза. Все молчали.

― Как всегда, в такую жару в морге полетел холодильник, ― сообщил нам доктор. ― Будем хоронить завтра утром. Кого смог, я предупредил. При вскрытии ничего подозрительного не обнаружилось, в чем я и не сомневался. По факту смерти никаких дел заводить, естественно, не будут. Тело привезут завтра часам к одиннадцати.

Глаша водрузила на стол ведерный самовар и предложила на десерт хворост со взбитыми сливками и плюшки с вареньем семи сортов.

Аркадий Борисович откланялся, сославшись на неотложные медицинские дела. Федор поднялся вслед за ним, и они вместе двинулись во тьму, о чем-то негромко беседуя. Мы остались сидеть за столом, вяло потягивая чай из чашек кузнецовского фарфора.

Ариадна сидела на дальнем конце стола, она выглядела умиротворенной. Я залюбовалась «Царицей египетской». До чего же она была хороша, не смотря на отсутствие привычного слоя макияжа.

Отец Митрофаний хмурил брови, углубившись в какие-то свои мысли. Он неожиданно вскинул голову и проговорил ни к кому не обращаясь: ― Истинно, истинно говорю вам, кто скажет горе этой: «поднимись и бросься в море», и не усомнится в сердце своем, но будет верить, что совершиться то, что он говорит, ― будет ему.

Он опять уставился невидящим взглядом в свою чашку.

― Лиза, ― наклонился в мою сторону Влад. ― Ты совсем не обращаешь внимания на меня. Чем я заслужил такую немилость?

Он поднялся со стула, взял меня за руку и повел в сторону флигеля.

― Ах, Лиза, жизнь ― странная штука. Вот она есть, и вот ее уж нет. Мы вспоминаем об этом фокусе, лишь, когда ловкий престидижитатор сдергивает узорчатый платок с черного цилиндра и вынимает изящной рукой, затянутой в белую лайковую перчатку, ушастого кролика по имени Судьба. Кто знает, а вдруг именно в этот момент Вселенский Иллюзионист манипулирует с твоей жизнью. Обидно уйти в небытие, не испытав всю полноту отпущенного срока. Глупо не воспользоваться шансом, который выпадает раз в тысячу лет, из-за химеры условностей.

Влад уверенно обнял меня и, сдвинув бретельку сарафана, приник к плечу губами. ― Лиза, у Эммы Францевны остались родственники? Тебе должно быть известно. Я прислушалась к себе, но ни душевного трепета, ни учащенного сердцебиения, ни повышения артериального давления не обнаружила и успокоилась. Лишь острое любопытство (что еще ему от меня надо?) вырвалось из груди томным вздохом, и я пробормотала: ― Да, у нее осталась внучатая племянница. ― Как зовут? Сколько лет? Где живет? ― быстро спросил он, окучивая мою шею. Я представила себе его выражение лица, когда Влад отправиться знакомиться с родственницей, а найдет меня, не удержалась и хихикнула. ― Что такое? ― растерялся коварный обольститель, видимо, не часто девушки хихикали в кульминационный момент его объятий. ― Владимир, ― донесся голос Федора, а вскоре и он сам вынырнул из темноты и тем самым избавил меня от трудной задачи искать оправдание своему нелепому поведению, не предусмотренного сценарием. ― Владимир, у Вашей машины кто-то снял задние фары. Вы видели? Влад охнул и рванул в сторону дома. Мы проводили его взглядом и, не сговариваясь, двинулись к водяной мельнице. Лягушки оглушительно квакали у реки. Гоша шуршал в траве, разыскивая подозрительные норы. Ночной воздух был наполнен ароматами луга, воды и остывающей земли. Все печальные события последних дней казались далекими и нереальными. ― Знаешь, ты, конечно, права. Эмма Францевна имеет полное право унести свои тайны в могилу. Напрасно я затеял это расследование... Ты больше не сердишься на меня?

Мы остановились у самой избушки Лешего. Правой рукой Федор поправил мою прядь волос над ухом, в левой ― он держал трость. ― Ой, Федор, а где ты нашел свою палку?

― В китайской вазе возле парадной лестницы на первом этаже. Но, что самое удивительное, я вспомнил, где ее потерял... Ты помнишь, мы пошли искать место, где сидел в плену Гоша? Я поднимал плиту с помощью трости, а потом ворошил завал в землянке. Затем Гоша возвестил о явлении Божьего человека, и мы стали свидетелями его гибели. Вот где-то в этот момент я и потерял трость. На обратном пути ее уже не было, во всяком случае, она не мешала мне нести тебя на руках. ― Кто же принес ее в дом? ― Вот и я ломаю себе над этим голову. ― Ой, мамочки! ― осенило меня. ― Неужели, Божий человек ожил?!

Я обхватила Федора и в панике оглядывалась по сторонам. Мне всюду мерещились глаза Лешего в спецодежде.

― Это вряд ли. Но кто-то там побывал, нашел трость, принес ее в дом и спрятал в вазе.

В ельнике заухал филин, и мне непреодолимо захотелось к людям, к свету. ― Федор, миленький, пошли скорей домой. Неужели, ты не боишься? ― А как же, конечно, боюсь. Но ты сама знаешь: не так страшен черт, как его малюют.

Хотелось бы затронуть вопрос о нечистой силе. Черт в нашем сознании олицетворяет отрицательные стороны жизни. Темная сторона в борьбе зла с добром. Нужен ли нам черт? А как же?! Без него не было бы борьбы, не существовало бы процесса преодоления трудностей. Вселенная была бы скучной и пресной. Ни тебе соблазнов, ни искушений. Это все равно, что отсутствие котов в собачьей жизни. Да здравствует нечистая сила!

ГЛАВА 17

Машина с телом Эммы Францевны, конечно же, опоздала. К одиннадцати утра рядом с церковью великомученика Авеля творилось столпотворение. На похороны прибыло на удивление много людей. Полянка за деревней превратилась в филиал выставки автомобилей зарубежного производства: здесь были и длиннющие лимузины, и громоздкие «Джипы» и щегольские «Миаты». Владельцы дорогих машин образовали небольшую толпу. Их легко можно было отличить по темным костюмам. В ряды солидных мужчин затесались две женщины в черных платьях и шляпках с вуалями. На каждого солидного гражданина приходилось хотя бы по одному телохранителю. Все они так же выглядели скроенными по одной мерке: могучие молодцы, у которых бритые затылки плавно переходили в плечевые мускулы. На зеленом «газике» прибыл военный чин местного гарнизона. Из крытого грузовика высыпали закамуфлированные солдатики с автоматами. От Трофимовки были все обитатели: с десяток женщин пенсионного возраста и один мужичонка с откровенно красным носом. Ближайшие друзья и родственники Эммы Францевны ― Аркадий Борисович, Ариадна, Владимир, Федор, Глаша, дядя Осип и я, стояли отдельно. Не смотря на траурность момента, птички пели «на ветвях моей души», и лицевые мускулы отказывались изображать скорбь. Федор стоял за моей спиной, по-хозяйски прижимал к себе и дышал в макушку. Дело в том, что после того, как вечером выяснилось, что кто-то принес трость в дом, я запаниковала, а Федор принялся меня успокаивать. И так это у него здорово получалось, что мы как-то совершенно незаметно оказались в моей комнате, и продолжили процесс утешения под шелковым пологом. Под утро я совершенно успокоилась и ненадолго уснула у него на груди. Утром же Федор обезумел от счастья, клялся, что после похорон увезет меня из этого кошмарного дома, и не позволит всяким Владам и отцам Митрофаниям портить нам настроение. Затем обернул чресла банным полотенцем, встал на одно колено и торжественно сделал мне предложение. Я кокетливо ответила, что подумаю. Федор потребовал, чтобы я думала быстрее, а не то он съест меня прямо сейчас же. Глаша постучала в дверь, приглашая на похороны, и отвлекла нас от этого упоительного занятия... Черная машина местного похоронного бюро прибыла около двенадцати. Дюжие ребята из команды охранников внесли белый гроб под церковные своды. Отец Митрофаний был необыкновенно красив в торжественном облачении. Группа женщин в платочках запела на хорах, батюшка взмахнул кадилом, и оранжевые круги поплыли у меня перед глазами. Я воспользовалась тем, что Федор отвлекся, зажигая свечу и одновременно здороваясь с каким-то бугаем из группы охраны, и выскользнула на свежий воздух. Знакомая тропинка привела меня в конец кладбища к раскидистой иве и гранитной глыбе с трогательной надписью: «Всегда с тобой во тьме сырой, Помни обо мне при яркой луне». Боже мой! Совсем недавно я сидела здесь, и ничто не предвещало нелепое нагромождение печальных событий. Эмма Францевна, Мустафа и Снежный человек были еще живы. Мы с Гошей радовались приволью и не подозревали о существовании партийных денег и золотых самородков. Какие-то смутные мысли, связанные со стихотворными строками, вертелись у меня в голове, но никак не могли воплотиться во что-то конкретное. ― Что, опять ладана надышалась? ― присел рядом Федор.

Я покивала головой, дивясь, откуда он знает о моей аллергии на ладан. ― Федор, что ты думаешь про эти стихи как филолог? ― Ну, хорошо, хорошо. Не филолог я вовсе. Признаю, это была не самая удачная идея прикинуться языковедом, но я ляпнул первое, что пришло в голову. Я, собственно, работаю в коммерческом банке начальником отдела охраны. Зарплата приличная, и дело интересное, все время с людьми... Я давно хотел сказать тебе, только случай подходящий не подворачивался. Федор изобразил полное раскаяние и осознание своей вины. Я немного поломалась и простила его, как раз к тому моменту, когда служба закончилась, и гроб с телом Эммы Францевны понесли к яме, выкопанной в центральной части кладбища. Мы присоединились к процессии. Во время гражданской панихиды несколько костюмных мужчин произнесли прощальные речи, делая упор на незаурядные финансовые возможности Эммы Францевны, ее широкий кругозор и вдумчивое отношение к клиентам. От жителей Трофимовки выступил единственный представитель сильного пола. Он долго комкал в руках засаленную кепочку, шмыгал носом и смог вымолвить лишь трогательное: ― Пусть земля ей будет пухом... Закамуфлированные солдатики сделали прощальный залп холостыми патронами. Батюшка дал знак, четверка бритоголовых опустила гроб в могилу, и принялась забрасывать яму землей. Ариадна рыдала навзрыд на груди у дяди Осипа, Глаша утирала глаза концом головного платка. Женщины из Трофимовки дружно всхлипывали. Я тоже не удержалась и уткнулась в плечо Федора. Господи! Кто бы мог подумать, что все кончится так печально! Свежую могилу украсили богатыми венками, и провожающие граждане бесформенной толпой потянулись к большому дому. Под яблонями были накрыты столы для охраны и жителей Трофимовки. Почетные гости проследовали в парадную столовую. Белые простыни закрывали зеркала, пахло свежей хвоей и хризантемами. Стол ломился от бутылок и закусок. Солидные мужчины и женщины заметно оживились, так как время уже было обеденное, однако, вели себя пристойно, говорили трогательные слова, и алкоголем не злоупотребляли. Я улучила момент и подошла к Ариадне. Отец Митрофаний как раз присоединился к группе костюмов и благословлял их на какие-то деловые подвиги. ― Ариадна, вы не знаете, кто эти люди?

― Многих я первый раз вижу, но вон те двое у буфетной стойки ― из столичных банков, женщина-блондинка ― председатель фонда развития прикладных искусств, брюнетка ― соучредитель сети домов-приютов для женщин-жертв насилия. Вон тот толстый господин занимается игорным бизнесом. На кладбище мелькали еще один депутат и владелец системы «Автосервиса»... Хм, я рассчитывала увидеть кого-нибудь из «Газпрома» и представителей от «Аэрофлота», но никто не появился. Вот когда познаются люди ― на похоронах! А, ведь, Эмма Францевна столько сделала для них! Увидев мои удивленные глаза, она воскликнула: ― Ах, Лиза, не прикидывайся, будто ты не знаешь, что Эмма Францевна давала крупные займы многим известным предпринимателям и политическим деятелям на предвыборные мероприятия. Да, можно сказать, если бы не она, российский бюджет лопнул бы по шву давным-давно!.. Ну, проценты у нее, конечно же, были аховые, зато никаких налоговых деклараций и прочей суеты. Я похлопала глазами и прикусила язык, чтобы не сболтнуть что-нибудь лишнее, вроде: «Ах, вот кто приезжал к Эмме Францевне по ночам на иномарках с погашенными фарами!» Подошел Федор и спас меня из неловкой ситуации. ― Ар ― Ариадна, вы любите играть в преферанс? ― задал он неожиданный вопрос. ― Да, я азартная натура. Почему вы спросили об этом? ― Мне не дает покоя одна мысль... Скажите, когда вы в зимнем саду играли вместе с отцом Митрофанием, Аркадием Борисовичем и Владимиром, вы не слышали каких-нибудь странных звуков? Она ненадолго задумалась. ― Журчащий водопад ― это странный звук? Ну, может быть, еще что-то лязгнуло, но я не уверена... Отец Митрофаний вернулся от группы благословленных товарищей, полоснул меня взглядом и отвернулся. ― А вы, святой отец, не помните, выходил кто-нибудь из-за стола во время преферанса, выпить или закусить? ― Хм, ― задумчиво посмотрел он на Ариадну. ― Нет, никто не вставал. С одиннадцати до трех мы даже ни разу не взглянули на часы. ― А кто-нибудь входил в оранжерею? ― Нет, я никого не видел... ― Как же, ― перебила его «Царица египетская». ― Вы, Федор, с Лизой входили. Или мне показалось? ― А в чем, собственно, дело? ― поинтересовался батюшка. ― Мне хотелось уточнить время гибели Эммы Францевны. Доктор по секрету сказал мне, что ему удалось установить лишь примерный отрезок времени ― от одиннадцати до двух часов ночи, так как она ничего не ела за ужином. К нам подошла одна из женщин, кажется, владелица приютов, и принялась бурно изливать соболезнования. Мы с Федором отошли в сторону, чтобы случайно не попасть в амплитуду ее эмоциональной жестикуляции. ― Что тебя смущает? ― Меня смущает звон посуды в час ночи, который слышал Галицкий. А теперь еще и подозрительный лязг. ― Интересно, почему отец Митрофаний не заметил, что мы входили в оранжерею? ― Женщины вообще более надежные свидетели, чем мужчины. Думаю, это результат естественного отбора еще с доисторических времен. Недостаток физической силы компенсировался наблюдательностью. Представительницам слабого пола приходилось на основе незначительных примет определять уровень безопасности. ― Странно, а почему не видно Галицкого? ― Он вчера сбежал. Так и не дошел до светелки, а прямиком подался в леса. И, к сожалению, не оставил письменного отчета о своей филерской деятельности. Ну, да, найти его, при желании, будет не трудно. Тут Глаша и ее помощница из деревенских жительниц внесли подносы с десертом и выставили коньяк и ликеры. Поминки вошли в новую фазу, уже не такую печальную. Голоса зазвучали громче, кое-кто рассказывал анекдоты, а некоторые, воспользовавшись неформальностью момента, решали деловые вопросы в оперативном порядке. Как представители со стороны родственников и друзей мы старательно опекали гостей. Думаю, Эмма Францевна приемом осталась бы довольна. Участники поминок разъехались уже к ночи. Глаша с помощницей убирали посуду в парадной столовой. А мы ― Аркадий Борисович, Влад, отец Митрофаний, Ариадна, Федор и я ― расположились в зимнем саду. Стол был сдвинут в сторону, плетеные кресла живописным кружком стояли недалеко от искусственного водопада. Китайские фонарики подсвечивали карликовые пальмы и апельсиновые деревья. Ариадна выглядела уставшей. Отец Митрофаний, по-моему, немного перебрал, его движения были несколько порывисты. Влад и Аркадий Борисович о чем-то негромко разговаривали возле водопада. Федор кормил меня клубникой из хрустальной вазы и, кажется, совсем забыл, по какому поводу мы здесь собрались, во всяком случае, он шептал мне на ухо милые глупости, от которых я краснела и прятала глаза. В оранжерею вошла Глаша. Она держала в руках большой поднос с заварным чайником, кофейником, молочником, чашками и блюдом с пирожными. ― О, Боже, ― вздохнула Ариадна. ― От моей талии останется одно воспоминание. ― Глаша, вы сегодня и не присели ни разу. Зовите дядю Осипа из кухни, помянем Эмму Францевну все вместе по русскому обычаю, ― предложил Аркадий Борисович. Глаша благодарно улыбнулась доктору и похромала из комнаты. Мы сидели в молчании, осознав, что это наш последний вечер в Трофимовке. Скорее всего, мы больше никогда не встретимся в суете повседневной столичной жизни. Дни, проведенные в имении, канут в прошлое, оставив привкус неразгаданной тайны. Дядя Осип вплыл в зимний сад, так и не сняв белый фартук и поварской колпак. За ним семенила домоправительница с подносом в руках, на котором стояли рюмки и бутылки коньяка, красного вина и португальского портвейна. ― Вот ироды, ― ворчала она. ― Всю водку вылакали, а ведь десять ящиков было. Придется коньяком поминать. Мужчины благоговейно наполнили пузатые рюмки коньяком сорокалетней выдержки. Глаша подумала и разрешила себе налить до краев высокий стакан портвейном. Мы с Ариадной переглянулись и попросили красного вина в чисто символической дозе. ― Ну-с, ― вздохнул Аркадий Борисович. ― За помин души рабы Божей, необыкновенной женщины, незаурядной личности и яркой представительницы вечной тайны мироздания. Пусть земля ей будет пухом... Доктор заблестел глазами, глотнул из рюмки и закашлялся. ― Надо будет памятник поставить, ― задумчиво сказала Ариадна. ― У меня есть знакомый скульптор. Думаю, черный мрамор ей бы понравился. ― Боже мой, Боже мой! ― совсем закручинился Аркадий Борисович. Подумать только, мы больше не будем собираться в этом гостеприимном доме и раскладывать пасьянсы. Ах, какая несправедливость... Ну, почему она пошла по этой лестнице? Какая сила толкнула ее на этот роковой шаг по ступенькам? ― Действительно, интересно, куда Эмма Францевна направлялась ночью по боковой лестнице? ― облек Влад в словесную форму всеобщее смутное недоумение. ― Какая нам разница! ― воскликнул отец Митрофаний, широко взмахнув рюмкой. ― Душа ее, я уверен, уже беседует с ангелами в садах Эдема. Редкостной доброты и кротости нрава была женщина. Не будем же копаться в причинах и следствиях, а положимся на десницу Божию. ― Ах, вот вы как заговорили, святой отец, ― хихикнула Глаша. ― А помнится, когда Эмма Францевна отказала Вам в продаже землицы за еловым лесом, вы совсем не церковные выражения употребляли. Мы с удивлением посмотрели на домоправительницу. Стакан с портвейном был почти пуст, ее сморщенные щечки налились румянцем, а глаза озорно поблескивали из-под платочка. ― Что же вы, батюшка, теперь в святость ударились, али тогда ваш кровный интерес был затронут? Чем вам так еловый лес приглянулся? Говорят, где-то в наших краях Ванька-Удалец клад закопал. Неужто, вы его обнаружили? Мы разом повернули головы в сторону отца Митрофания. Батюшка сидел в кресле, бессильно откинувшись на спинку, с приоткрытым ртом. ― Откуда знаешь? ― просипел он. Потом грозно восстал из кресла, повернулся в мою сторону, указал перстом и загромыхал: ― Ты выследила и разболтала? Говори, Диавол в юбке, почто меня в искушение вводила?! Я чуть не впал в смертный грех в храме и не порешил тебя, прислужница Сатаны! Федор тоже вскочил, набычив шею и сжав кулаки. Ариадна ухватила отца Митрофания за плечи. Все что-то загомонили, размахивая руками, а я съежилась за спиной Федора. ― Что, клад, действительно, существует? ― раздался насмешливый голос Влада. Все застыли, разом умолкнув. Ариадна крепко держала батюшку, с мольбой заглядывая ему в лицо. Тот все еще играл желваками, но уже не порывался наброситься на «Диавола в юбке». Федор сжимал меня в объятиях и тяжело дышал. ― Да, клад существует, ― ответил Владу дядя Осип. ― Это уже секрет полишинеля, отец Митрофаний. Зря вы на Лизу напустились. Паренек немой ко мне приходил столоваться и золотыми самородками расплачивался. Вам он, наверное, тоже их дарил, не ведая, что это такое? Это я Лизе показал самородки и рассказал, что видел вас с Божьим человеком у реки. Святой отец рухнул обратно в кресло и совсем растекся по спинке и подлокотникам. Ариадна держала его за руку, как тяжело больного. ― Ах, сколько сил потрачено впустую, ― простонал он. ― Сколько интриг, ухищрений, лжи. Господи! Грешен я, грешен... Гордыня взыграла... Я хотел доказать оппонентам, что монах Авель был вовсе не юродствующим отшельником, а великой личностью, которому были доступны божественные откровения. Я хотел убедиться сам, что видения его ― не бред, а реальность, и присовокупить для вящей убедительности этот клад. Сведения о нем есть в письме Авеля к настоятелю Евлампиевского монастыря: «Аще было мне знамение: злата немерено сокрыто во тьме сырой, а отрыть клад надобно при яркой луне. Вы, преподобный, сию захоронку возле села Трофимовка поищите, а как найдете, так на богоугодное дело пустите ― храм Вознесения на том месте возвести укажите». Господи, прости меня, грешного... Голос его все тускнел, пока не перешел в еле слышный шепот. Казалось, он совершенно обессилил и впал в прострацию, модные очки съехали на самый кончик носа. Ариадна стояла рядом, гладила его ладонь и кусала губы, еле сдерживая слезы. ― Не расстраивайтесь, отец Митрофаний, ― Аркадий Борисович взял батюшку за другую руку и проверил пульс. ― Все пройдет. Перемелется, мука будет.

Не слышен бег воды в реке, крутятся лопасти колеса, вращаются жернова мельницы, перетирают зерна в муку, память в забвение. Тайны скользят по поверхности насыщенного раствора слез. Свинцовая жидкость смыкается над головой. Мерзкие чудовища покидают свои норы. Ненасытные раки пожирают плоть, обглоданные кости тихо опускаются на дно и тонут в иле. Кости... Бульонки... Геркулес с мясным бульоном... Собачьи консервы, на худой конец... Ну, когда же меня накормят?!

ГЛАВА 18

― Ха! ― воскликнул Влад. ― Уже интересно. Нельзя ли поподробней про клад?

― Куда уж подробней, ― буркнул дядя Осип. ― Отец Митрофаний прибыл в наши края и привез свою артель для восстановления церкви. Рабочие уехали, примерно, месяц назад, а святой отец, я так понимаю, принялся прочесывать лес по квадратам. Женщина из Трофимовки, которая помогает Глаше по хозяйству, говорила, что он все время в лесу пропадает. Видимо, в этих странствиях он и обнаружил приют Убогого человека и поручил ему искать захоронку. Паренек этот производит жуткое впечатление огромным телом и несоразмерно маленькой головой, да и лицом страшен, вылитый Йети. Однако, существо безобидное. Он немой, но слух имеет. А на днях Божий человек принес мне пять золотых самородков. То есть, клад он нашел... Я правильно говорю, отец Митрофаний?

― Да, все так и было, ― покивал батюшка.

Он уже пришел в себя. Ариадна отпаивала его крепким чаем.

― Ага, так в чем же дело? Давайте сходим в гости к Йети и узнаем, где он золото добывает, ― потер Влад руки.

― Он живет возле омута в шалаше, но золота там нет, ― остудил его пыл Федор.

― А вы, простите, откуда знаете? ― удивился Аркадий Борисович. ― Вы тоже кладоискательством занимаетесь или как?

― Мы с Лизой ходили на поиски Гоши, когда тот пропал, и случайно наткнулись на место жительства Снежного человека.

― Постойте... Снежный человек живет возле омута... Значит, Лиза, ты сказала мне правду, ― Влад засновал между креслами и кадками с розовыми кустами. ― Ты говорила еще об утопшем Мустафе и о скелетах, вываливающихся из шкафов. А я тебе не поверил, думал, бред обиженной барышни. Что за истории с Мустафой и скелетами? Кто-нибудь может рассказать?

― Мустафа-татарин у Эммы Францевны конюхом работал, ― пояснил дядя Осип. ― И поработал-то всего ничего, и пропал. Его шапку и ватник за мостом нашли. Мы с отцом Митрофанием баграми в том месте шарили, но тела не обнаружили. Загадочная история... А про скелеты в шкафу я ничего не знаю.

― Скелет из тайника в ореховом шкафу, который стоит в малой гостиной, я обнаружила. Он на меня упал, ― сказала я голосом Красной Шапочки. ― Батюшке срочно понадобился граммофон, и мы с Глашей спрятали останки под кровать в спальне Эммы Францевны. Все обернулись в сторону Глаши. Она дремала в кресле, прижав к груди пустой стакан. ― Глаша, ― тронул ее за плечо Аркадий Борисович. ― Что вам известно о скелете из орехового шкафа? Домоправительница подслеповато похлопала глазами и поерзала в кресле. ― Не знаю я ничего. Мое дело маленькое, что сказали, то и делаю. ― А что Эмма Францевна говорила про скелет? ― Она попросила от него избавиться, чтобы не впутывать сюда милицию и общественность. Страдалец еще с незапамятных времен в тайнике шифоньера стоял, весь истлел. Мы к этому касательства не имеем. Барыня велела Галицкому закопать его где-нибудь. Он и закопал, а я ничего не знаю и не ведаю, ― она поудобнее устроилась в кресле и прикрыла глаза.

― А где Галицкий? ― удивился дядя Осип. ― Я его уже который день не вижу, и на похоронах его не было.

Ему никто не ответил.

― Глаша, подождите не засыпайте, ― сказал Федор. ― Вы знаете, где Галицкий закопал скелет?

― Кажется, в ореховой роще, за полянкой с незабудками.

― А кто его выкопал и куда дел?

― Да-к, кто ж выкопал?! Божий человек, больше некому. Он там хозяин. Он его, скорей всего, к себе в омут пристроил, чтоб под рукой был... ― и она засопела, нахохлившись, как воробей.

― Что-то мне не хочется в гости к этому Божьему человеку, передернулась Ариадна. ― Вдруг надумает и нас в омут пристроить, чтоб под рукой были.

― От золота одни неприятности, желтый дьявол. Тьфу! ― сплюнул дядя Осип. ― Надеюсь, мы никогда не узнаем, где тот клад лежит. ― Дядя Осип, Вы рассказали Эмме Францевне о самородках? ― осмелилась спросить я. ― Нет, деточка, не успел. ― Я подумала, может быть, Эмма Францевна узнала про клад и хотела уточнить что-то. Вот и спускалась по боковой лестнице в направлении вашей комнаты. ― Что ж теперь гадать... ― А вот, интересно, как по нашему новому законодательству, кому принадлежит клад, найденный на приватизированной земле? Кто-нибудь в курсе? ― спросил Влад, и перебил сам себя: ― И вообще, что будет с имением? Кому отойдет наследство? ― Да, что ж тут гадать, ― опять хихикнула, проснувшись, Глаша. Известно кому... Елизавете Петровне... А Вы, Федор Федорович, не промах, богатую невесту отхватили. Все повернули головы в мою сторону. Я забилась Федору под руку и приготовилась заплакать. ― Откуда Вы знаете, Глаша? ― спросил мой защитник. ― В завещании все точно указано. Мы с Осипом самолично его подписали, аккурат в ту самую ночь, когда Эмма Францевна преставилась. ― В котором часу вы его подписали? ― взволновался Федор. ― Ну, мы после кофия прибрали все. Гости сели играть в карты. А Эмма Францевна к себе направилась. Тут она мне и велела с Осипом подойти минут через тридцать. Мы в малую гостиную пришли, было самое начало двенадцатого. Барыня нам бумагу показала, все подписи и поставили. Эмма Францевна в конверт запечатала и Осипу на хранение отдала. Мы разом посмотрели на дядю Осипа. Тот кивнул в знак согласия. ― Ну, что ж, пожалуй, самое время огласить завещание, ― предложил Аркадий Борисович.

Все, кроме меня, выразили одобрение.

Дядя Осип очень быстро вернулся с белым конвертом, запечатанным сургучом. Аркадий Борисович прочистил горло и зачитал документ.

Завещание Эммы Францевны претерпело некоторые изменения с тех пор, как я его видела. Уточнялось, что Елизавете Петровне Климовой отходило имение в Трофимовке вместе со всей обстановкой. Также прибавились имена еще трех наследников: внучатая племянница Полина Александровна Завьяловская получала на память наборную шкатулку для рукоделия, Владу бабушка завещала компьютер, а Федору ― лошадь, которая до сих пор обитала в конюшнях Аркадия Борисовича.

Ариадна, услышав, что ей Эмма Францевна оставила коллекцию фермуаров, разрыдалась. Отец Митрофаний трогательно отпаивал ее крепким чаем. Влад хохотал, как сумасшедший, а Федор сидел с вытянутым лицом и повторял одну и ту же фразу: «Вот это женщина!»

Через некоторое время эмоции поутихли, мужчины вновь наполнили свои рюмки марочным коньяком, мы с Ариадной перешли на кофе.

― Интересно, почему Эмма Францевна так поспешила с завещанием? Как будто, предчувствовала свою скорую кончину, ― печально вздохнул Аркадий Борисович.

― Мне кажется, что-то такое произошло в тот вечер, отчего она заторопилась, ― предположил Федор. ― Владимир, ваш рассказ о партийных деньгах имеет какое-то касательство к Эмме Францевне?

Тот пожевал нижнюю губу.

― После того, как вы с Лизой застали меня в будуаре, было бы глупо отпираться.

― Как вы догадались, что она владеет анонимным счетом?

― Мне сказала Лиза.

Все уставились на меня. Я отрицательно помотала головой, ничего не понимая.

― Ну, как же, Лиза?! Мы познакомились в Бадене, в гостинице, и Эмма Францевна показалась мне забавной старушкой из бывших господ... Полгода спустя я проводил одно журналистское расследование и с удивлением обнаружил, что моя знакомая бабулька ― «божий одуванчик» раздает российским предпринимателям кредиты на такие суммы, что даже хваленый Международный Валютный Фонд побледнел бы. И тогда я вспомнил, что ты сказала в тот злополучный вечер в Бадене... Мне неловко говорить об этом, но ты, Лиза, была просто невыносима... Помнишь, ты ворвалась в мой номер, хотя я был... хм-м... не один, исцарапала моей гостье лицо, устроила в комнате настоящий погром, а потом заперлась в ванной и вскрыла себе вены осколком стакана. Мне пришлось взламывать дверь и вызывать скорую помощь. А когда я заматывал тебе руки полотенцем в ожидании доктора, ты плакала, и обещала рассказать, откуда у Эммы Францевны деньги, и раскрыть мне тайну анонимного счета. Я тогда не поверил тебе, думал ― очередная ловушка экзальтированной дамочки, и отделался какими-то шутками... Ну, Лиза, не отпирайся!

Влад взял меня за руки и повернул их запястьями к себе. Его брови поползли на лоб. Понятное дело, ведь, никаких шрамов на моих руках не было.

― Как же так? ― поморгал он ресницами. ― Ведь я собственными глазами...

― Влад, скажите, ― отвлек его Федор. ― Вы не просили Эмму Францевну спуститься вниз, чтобы обсудить... гм-м... некоторые вопросы, связанные с партийными деньгами?

― Вы хотите спросить, не стал ли я причиной гибели Эммы Францевны? Нет, после кофе мы сразу сели играть, а Эмма Францевна пожелала нам «спокойной ночи» и поднялась к себе. Больше я ее не видел.

― Она погибла между одиннадцатью и двумя часами ночи, ― вклинился Аркадий Борисович. ― Все это время преферансисты провели за столом в оранжерее. Никто ни разу не выходил. А если учесть, что Глаша и дядя Осип подписали завещание в начале двенадцатого, то получается, что мы, вчетвером, не можем быть свидетелями несчастного случая.

― Позвольте уточнить, ― сказал Федор. ― Мы с Елизаветой Петровной вернулись с прогулки в половине второго ночи и поднялись наверх по боковой лестнице. Эмму Францевну мы не видели. Остается полчаса отпущенного Вами, доктор, времени на ее смерть. В эти полчаса я ничего не слышал, хотя светелка расположена рядом с роковым местом. Согласитесь, падение тела производит какой-никакой шум. И не забудьте о медном подсвечнике, который должен был звякнуть металлом... Дядя Осип, и Вы, Глаша, слышали что-нибудь подозрительное? ― они переглянулись и покачали головами. ― Вы, Ариадна, обратили внимание на лязгающий звук. Но боковая лестница расположена так далеко от оранжереи, что Вы не смогли бы его услышать. Отсюда получается, что Эмма Францевна имела возможность упасть только с парадной лестницы. Вопрос: каким образом ее тело к утру оказалось у бокового входа?

Все молчали, переваривая услышанное.

― А она не могла упасть с одной лестницы и доползти до другой в поисках помощи? ― подала голос Ариадна.

― Нет, ― ответил доктор. ― С такими травмами, как у нее, смерть наступает почти мгновенно.

― То есть, кто-то перенес тело Эммы Францевны с одной лестницы на другую? Но зачем? ― изумилась «Царица египетская».

― Видимо, чтобы обнаружили не сразу, ― предположил Влад. ― Но кому это могло понадобиться?

― Очевидно, тому, кто был заинтересован в ее смерти, ― усмехнулся отец Митрофаний. ― И я, кажется, знаю, кто это был.

― Кто? ― воскликнули мы хором. ― Тот, кто получает наибольшую выгоду. А кто у нас после оглашения завещания приобретает больше всего? Елизавета Петровна! Все загалдели, я вскочила и собралась убежать, но Федор удержал меня за руку. ― Елизавета Петровна не могла перенести тело Эммы Францевны на другую лестницу, так как мы все время были вместе. ― Вы, Федор Федорович, в Лизу влюблены, посему вам веры нет, поправил очки батюшка. ― Сообщник из вас замечательный получается. Федор хотел ответить резкостью, но тут я подала голос: ― Вы ошибаетесь, отец Митрофаний, по завещанию я получаю меньше всех наборную шкатулку для рукоделия. Я ― не Лиза, я ― Полина. Все опять повскакали, загалдели и долго не могли успокоиться. Даже Глаша пробудилась и по-птичьи водила головой, причитая: «Ой, что делается, ой, что делается». Потом страсти улеглись, все взяли по чашке кофе, и я рассказала в общих чертах о том, как попала в дом Эммы Францевны. ― Вот дурак! ― застонал Влад, обхватив голову руками. ― Обвели меня вокруг пальца, как мальчишку. ― Простите, а где же настоящая Лиза? ― встрепенулся дядя Осип. ― Думаю, Глаша знает. Без ее участия в этом доме ничего не происходит, ― предположила я. ― Померла она, померла, сиротинушка.

Все оцепенели.

― Как умерла? ― не поверил Аркадий Борисович. ― От чего?

― Руки на себя наложила, целый флакон моей настойки из корня ландыша выпила. От несчастной любви. Вон к нему, ― кивнула она в сторону Влада.

Как по команде, мы развернулись в его сторону.

― Что вы на меня смотрите! Я тут ни при чем. Мы с ней год не виделись!

― Влад, что было в письме к Лизе, которое вы передали через Галицкого? ― нахмурился Федор.

― Я предлагал ей деловую сделку: процент от моего гонорара за то, что она сообщит реквизиты анонимного счета. Это была бы бомба, серия разгромных статей об истории возникновения партийных капиталов, их судьбе и целях, на которые они используются. У меня договор в издательстве уже подписан, сроки поджимают... Теперь ― все коту под хвост.

― Где похоронили Лизу? ― поинтересовался дядя Осип.

― За церковной оградой, как самоубийцу. В орешнике, у полянки с незабудками. Да только Божий человек и ее выкопал, да в омут спустил, я сама видела.

― Господи, что ж за монстр, этот Божий человек! ― воскликнула Ариадна. ― Так, может, это он тут в доме похозяйничал, и тело Эммы Францевны на другой лестнице пристроил?

― Нет, к тому времени он уже был мертв, ― разочаровал ее Федор.

― Как мертв?! ― ахнул отец Митрофаний. ― Не верю!

― Напрасно. Мы с Лизой нашли его тело, когда в лесу гуляли в тот день. Боюсь, вы, батюшка, теперь не узнаете, где лежит клад. Эту тайну он унес с собой.

― Что с ним случилось?

― Э-э... утонул.

― Пресвятая Богородица! ― закрестилась Глаша. ― Вот страсти-то, сначала ― Мустафа, теперь ― Божий человек... Прямо мор какой-то... Знать, без нечистой силы не обошлось...

В доказательство ее слов откуда-то сверху раздался протяжный, леденящий душу, вой.

― Гоша! ― ужаснулась я. ― Он же с утра сидит в моей комнате некормленым!

Мы с Федором в спешке покинули оранжерею. Уже у дверей зимнего сада я услышала, как Аркадий Борисович рассудительно ответил Глаше:

― Кому суждено быть повешенным, тот не утонет.

Спасение утопающих ― дело лап самих утопающих. Не стоит надеяться на помощь со стороны. Самому надо думать, постоянно оглядываться по сторонам, держать уши в рабочем положении и не расслабляться.

Стоит на минуту потерять контроль, впасть в сладкую дрему, растечься по креслу мохнатым ковриком, как желтые глаза опасности выплывают из темноты, и зубастая пасть скалится в мерзкой ухмылке.

Враг подстерегает под каждым кустом. Ты думаешь, что это безобидный одуванчик, а за мягкими пушинками скрывается хищная морда.

Бди!

ГЛАВА 19

Сытый Гоша вперевалку топал впереди, а мы с Федором еле плелись сзади. Сами знаете, на ходу очень трудно целоваться.

На дороге послышался шум мотора. Мы подошли к колоннам парадного входа как раз в тот момент, когда к дому подкатил скромный «Форд», и из него вышел Галицкий. Лев Бенедиктович был одет в ладно скроенный темно-серый костюм, белоснежную рубашку и при галстуке.

― Простите, я опоздал, ― извинился он, запирая машину. ― Что, уже все разъехались?

― Нет, самые близкие люди еще здесь.

Действительно, вся компания сидела в оранжерее, никто и не думал расходиться, хотя время уже перевалило за полночь.

Глаша внесла очередной поднос с бутылками и свежезаваренным чаем и кофе. Мужчины наполнили рюмки чем-то изысканно-крепким, дамы согласились на розовое вино.

― Вы уже, наверное, немало хороших слов сказали в память Эммы Францевны, ― качнул своей рюмкой Галицкий. ― Давайте помянем женщину непростой судьбы, незаурядного ума и железной воли. Не ошибусь, если скажу, что ее смерть, так же как и жизнь, стала значительным событием для присутствующих здесь людей.

Мы выпили, не чокаясь, и задумались. Не знаю, как остальные, а я силилась понять, на что намекал Лев Бенедиктович в своем прощальном слове.

― Так мы отклонились от темы, ― прервал молчание Аркадий Борисович. ― Кто же перенес тело Эммы Францевны с одной лестницы на другую?

― Тот, кто и устроил этот несчастный случай, ― ответил Федор. ― И я догадываюсь, как было дело. Давайте проведем следственный эксперимент. Прошу всех пройти к парадной лестнице.

Все поднялись, запаслись горящими свечами и послушно проследовали в фойе. Федор жестом фокусника вынул свою трость из китайской вазы.

― Смотрите, трость с круглым набалдашником. Если ее положить вдоль на одну из верхних ступенек... вот так... то нога непременно попадает на нее. Трость катится, и все, несчастный случай обеспечен. Эмма Францевна падает, подсвечник издает лязг, свеча ломается... Посветите, пожалуйста, здесь где-то должны остаться кусочки парафина... Ага, вот, ― Федор что-то поднял со ступеньки. ― Затем тело прячется в одной из комнат, куда редко заглядывают, например, в музыкальный салон. А когда все засыпают, труп переносится к боковой лестнице.

― Зачем столько сложностей? Зачем переносить труп? ― всхлипнула Ариадна

― Ну, чтобы подозрения падали на всех обитателей левого крыла, а, впрочем, не знаю.

― Но кто же это сделал?

― Арифметика здесь простая, ― задумчиво произнес Федор. Преферансисты исключаются. Остаются четверо: я, Полина, дядя Осип и Глаша. У Полины мотив шкатулочного размера, я Эмме Францевне жизнью обязан, остаются домоправительница и повар. У обоих нет алиби, и могут иметься веские причины для убийства. Дядя Осип, если Вы смогли доставить меня из флигеля в большой дом, то для Вас не составит труда отнести тело пожилой женщины к боковой лестнице.

Все сделали шаг назад, дядя Осип остался стоять у ступенек в одиночестве.

― За что ж ты меня так, сынок? ― растерялся он. ― Не мог я этого сделать. Я ж Эмме Францевне верой и правдой... Не жалея сил...

― А что? Гостиница и ресторан «Националь» не один миллион стоят, подлил масла в огонь Влад. ― В наше время и за меньшую сумму убивают.

― Что ж ты, Осип, ― хихикнула Глаша. ― Али запамятовал, как говаривал: «Барыня мягко стелит, да жестко спать, кого хочешь к рукам приберет. От нее не убежишь, хоть живой, хоть мертвый». Может, надоело тебе на нее спину гнуть, а тут такой подходящий случай: завещание уже подписано. Ты и ускорил событие, а?

Дядя Осип хватал ртом воздух, прижимал руки к груди и переводил отчаянный взгляд с одного участника следственного эксперимента на другого. Все осуждающе молчали.

― Я вот что подумал, ― сказал Федор. ― Если бы дядя Осип нес тело Эммы Францевны, я бы услышал, у него поступь тяжелая... Кто у нас в доме ходит неслышно? Глаша.

Все покосились на Глашу.

― Господь с Вами, Федор Федорович, ― махнула она рукой. ― Нечто мне под силу поднять барыню, да донести ее до боковой лестницы?

― Поднять ― вряд ли, а вот волоком дотащить ― это вполне вероятно. Помните, Эмма Францевна была в розовом атласном халате. Гладкая ткань легко скользит по натертому паркету.

― Ой, шутник вы, голубчик, напраслину на меня возводите. А палкато, на которой барыня споткнулась ― ваша.

Все посмотрели на Федора.

― Трость я потерял в лесу несколько дней назад. Вы, Глаша, часто в лес ходите. Вот, за Божьим человеком приглядывали. Наверняка, вы ее и принесли в дом.

― Все-то вы придумываете! Как же я могу барыне зла желать. Мы с ней, почитай, всю жизнь рядом, как родные. И пожизненная рента ― не бог весть что. Нет у меня этого... мотива.

― Да, мотив... С этим у меня проблема. Давайте вспомним, что еще приключилось такого, отчего Эмма Францевна заторопилась написать завещание, переинформатировала компьютер и испытала острую необходимость спуститься вниз по парадной лестнице?

― Мы занимались спиритизмом, ― напомнила Ариадна. ― Но ничего ценного дух нам не сообщил. Гоша устроил переполох. У Эммы Францевны разбился лорнет. А во время ужина она рассказала забавный случай из дореволюционной жизни.

― Аркадий Борисович попросил меня поведать что-нибудь из архивов Бурцева-старшего, ― добавил Влад. ― Я говорил о партийных деньгах, об их загадочной судьбе, о книге на ту же тему, которая недавно вышла в печати.

― Вы еще упомянули о добровольном помощнике, который готов раскрыть вам тайну анонимного вклада, ― уточнил отец Митрофаний.

― Я имел в виду Лизу. Я все еще надеялся, что она вспомнит свое обещание и сообщит реквизиты счета... Но Эмма Францевна отрицала какое-либо свое отношение к партийным деньгам, сославшись на то, что все ее воспоминания ― всего лишь отголоски работы в архивах музея Революции.

― Эмма Францевна говорила правду, ― раздался голос Галицкого, и все повернулись в его сторону. ― Я тут расследование небольшое провел... Вы уж простите, Федор Федорович, сбежал я тогда... Так вот, за два дня мне удалось узнать кое-что интересное из биографий Эммы Францевны и Глаши. Барыня наша, действительно, немало лет проработала в музее Революции, тема ее докторской диссертации была: «В. И. Ленин во Франции глазами современников на основе мемуарных источников». В 1996 году она неожиданно подала заявление об уходе, не доработав до пенсии всего один год, и начала ссужать деньгами российских предпринимателей... Теперь о Глаше... Она также работала в музее Революции гардеробщицей и уволилась в том же году. Среди сотрудников Глаша слыла женщиной малоразговорчивой, однако, ходили упорные слухи, что она из семьи видных революционеров, погибших во время сталинских репрессий... Я покопался в ее документах и вот, что выяснил... Глаша родилась в 1935 году, видимо, в лагере, там какая-то сложная номерная аббревиатура. Ее мать проходила по статье «враг народа», однако имя ее везде замазано цензурной краской. В папке дела сохранился пожелтевший листок бумаги, анонимный донос. Неизвестный доброжелатель вспоминает лето 1911 года в Лонжюмо, и пишет, что все ценности, экспроприированные у мировой буржуазии, переправлялись куда-то на аэропланах, а отвечали за эту операцию некий Поэт и его любовница. Доносчик клялся, что ему достоверно известно, что эта женщина писала дневники, и указала в них, где спрятаны партийные деньги... Есть у меня подозрение, что Глаша нашла дневники своей матери, и из гардеробщицы стала миллионершей. А Эмму Францевну она использовала в качестве финансового директора, так как по своей малограмотности не знала, как связаться с зарубежным банком и возобновить работу анонимного счета.

― А вот и замечательный мотив, ― продолжил Аркадий Борисович. Влад намекнул на утечку информации через своего добровольного помощника, а Глаша подумала на Эмму Францевну, так как Лиза уже была мертва. И думаю, Глаша помогла ей покончить жизнь самоубийством с помощью своей настойки. Ведь именно она передала Лизе письмо от Влада, в котором тот просил открыть ему тайну счета.

Все отшатнулись от Глаши.

― Ну вот, на бедную Глашу все шишки валить, ― теребила она концы своего головного платочка. ― Коли нет других доказательств, так можно все выдумать про дневники и про убийство. Свидетелей-то ― нет!

― Я ― свидетель, ― сказал Лев Бенедиктович.

Все опять обернулись к нему.

― Я совсем засиделся в шкафу... Вы, Федор Федорович, в курсе... И когда услышал звон посуды в час ночи, решил прогуляться, посмотреть, в чем дело. С верхней площадки парадной лестницы в лунном свете мне было видно, как Глаша тащит по полу какой-то сверток. Вскоре она вернулась со свечой и обыскала ступеньки и пол фойе. Она подобрала обломок свечи и домашнюю туфлю с помпоном и скрылась в коридоре. Но мне и в голову тогда не могло прийти, что свертком было тело Эммы Францевны. Глаша, под каким предлогом Вы заставили барыню спуститься вниз?

Не дожидаясь конца фразы Галицкого, Глаша сорвалась с места, и хромым вихрем понеслась к входной двери, распахнула створки и скрылась в темноте. Никто не шелохнулся, все застыли в каком-то столбняке. Один Гоша не растерялся, он бросился вслед за домоправительницей. Он радостно лаял и путался у нее под ногами, думая, что с ним играют в догонялки.

На крыльце раздался короткий вскрик, Гоша замолчал. Мы очнулись от столбняка и выбежали к колоннам портика. Внизу, у ступеней лежала навзничь Глаша, ее пальцы судорожно царапали землю. Аркадий Борисович проворно спустился к ней и заглянул ей в лицо, приподняв голову.

― Ну вот, ― тяжело вздохнул он. ― Еще один кандидат в богадельню. Машину скорой помощи в такое время суток вызывать ― дело безнадежное в наших краях. Кто поможет отвезти Глашу ко мне в больницу?

Вызвался Влад. Они с доктором аккуратно загрузили домоправительницу и уехали. Ариадна и отец Митрофаний побрели в деревню в домик при церкви. Дядя Осип ушел к себе, в надежде хоть чуть-чуть поспать. Галицкий предложил отвезти нас с Федором в столицу.

Я решила захватить с собой шкатулку для рукоделия, которая стояла в будуаре Эммы Францевны на изящном столике. Сундучок имел внушительные размеры, стенки и крышку его украшала затейливая инкрустация из разных пород дерева и перламутра. Шкатулка была заперта, маленький ключик болтался, привязанный шнурком, на ручке. Федор поднял сундучок, удивился и сказал, что, судя по весу, рукоделием мне придется заниматься всю жизнь, а, может быть, и дольше.

К моему дому мы подкатили уже на рассвете. Лев Бенедиктович помог нам занести вещи в квартиру. Федор с чувством пожал ему на прощание руку и сказал, что с большим удовольствием возьмет его к себе в отдел на работу.

В квартире все было в порядке, никаких признаков потопа или других стихийных бедствий, которые обрушиваются на жилплощадь в отсутствие хозяев, не наблюдалось. Мы попили чаю, и острый приступ любопытства победил меня.

В торжественном молчании, я отвязала ключик, повернула его в замке и откинула крышку шкатулки. Чего в ней только не было: кольца, ожерелья, серьги, броши, камеи и многое другое, применение которому трудно найти в повседневной жизни. Была там и ривера из черных бриллиантов, а на самом дне лежали мой паспорт с пустым квадратом вместо фотографии и компьютерная дискета.

― Я, кажется, догадываюсь, что может быть на этой дискете, ― присвистнул Федор.

― И что же ты думаешь по этому поводу?

― Не было ни гроша, да вдруг ― алтын.

Один знакомый пудель по кличке Алтын утверждает, что варварский обычай приносить в дом срубленные елки, наряжать их игрушками и водить вокруг хороводы, связан с тем, что люди не до конца победили в себе мистический ужас перед явлениями природы. Украшая деревья и поклоняясь им, двуногие создания, тем самым, задабривают языческих богов. Слабые существа, они не понимают, что таким примитивным способом стихию не ублажить и счастья не выпросить!

ГЛАВА 20

Гоша сидел у окна и с интересом наблюдал за полетом снежинок. К утру обещали снегопад. Самая подходящая погода для встречи Нового года.

В оконном фонаре стояла высоченная елка в шарах и лампочках, сохранившихся еще со времен моего детства. За бабушкиным обеденным столом, раздвинутым на полную мощность, сидели Аркадий Борисович, Галицкий, Ариадна, бывший священнослужитель отец Митрофаний, который в миру оказался Андреем, Влад с очередной фотомоделью, Федор и я. Со стороны кухни доносились рулады на тему арии Фигаро из «Севильского цирюльника» в исполнении дяди Осипа, и тянуло чем-то невообразимо вкусным.

Диктор телевидения напомнил, что до полуночи осталось несколько минут.

― Дядя Осип, идите скорей, шампанское сохнет! ― гаркнул Федор, и у всех заложило уши.

Повар примчался, на ходу снимая белый фартук и колпак. Стрелки на часах совместились, шампанское выстрелило и запенилось в фужерах. Все стали чокаться, кричать: «С Новым годом, с новым счастьем», обниматься и целоваться, особенно в этом усердствовали Ариадна и Андрей.

Когда страсти поутихли, и гости выпили и вкусно закусили, дядя Осип поинтересовался:

― Аркадий Борисович, как там Глаша?

― Хорошо Глаша, меня уже узнает, лечим ее, уход приличный. Еще поживет.

― А с Трофимовкой ― что?

― У Елизаветы Петровны родственница объявилась, откуда-то из Твери. Бойкая дамочка, думаю, она имение в свою пользу отсудит.

― А как поживает моя лошадь? ― заволновался Федор.

― И с лошадью все в порядке. Конюх у меня хороший, с пониманием, не то, что Мустафа.

― Интересно, что же случилось с Мустафой, ― вздохнул дядя Осип.

― У него все в порядке, он встречает новый год в кругу друзей, ответил Федор.

Он насладился нашим изумлением и вышел в коридор, бросив: «Я сейчас». Вернулся с шапкой-ушанкой в руках, нахлобучил ее по самые глаза, зыркнул исподлобья и буркнул: «У-у, Шайтан».

Я ойкнула и расплескала шампанское, Галицкий уронил вилку, а дядя Осип не донес до рта тарталетку.

― Федор, как же так? ― пролепетала я.

― Все очень просто, ― принял он свой привычный образ и уселся рядом. ― После того, как Лиза позвонила мне и озадачила призывом о помощи, каюсь, я долго сомневался в срочности вызова. Потом стал обзванивать знакомых и выяснил, что Лиза уже год ни с кем не поддерживала связи и, вообще, куда-то пропала. Я навел кое-какие справки о Трофимовке и озадачился еще больше: моя подруга детства жила в зоне радиоактивного могильника. Затем через знакомых ребят узнал, что бывший сотрудник одного частного сыскного бюро ищет конюха для работы в Трофимовке. Вот я и стал Мустафой. Однако скоро понял свою ошибку: конюха в дом не пускают. Быстренько пропал без вести и возродился туристом.

― Так вот почему ваше лицо показалось мне знакомым, ― протянул Лев Бенедиктович.

― Федор, признайся, ― заржал Влад. ― Гвоздь ты принес с собой?

Тут все повскакали с мест, принялись что-то кричать и хлопать Федора по плечу.

Я посмотрела на Гошу. Теперь мне понятно, почему он не стал облаивать туриста на мостках. Гоша отвлекся от созерцания снега за окном, повернул голову и, могу поклясться, подмигнул мне правым глазом.

― Простите, я ничего не понимаю. О чем вы говорите? ― раздался звонкий голос очередной фотомодели.

― Ах, это довольно интересная история с назидательным концом, сказал Аркадий Борисович. ― А дело было так...

Доктор принялся рассказывать о том, что случилось летом в Трофимовке. Все ему помогали, вставляли реплики, хохотали, помянули минутой молчания Эмму Францевну, Лизу, Божьего человека и неизвестного страдальца из орехового шкафа, а Ариадна даже всплакнула в двух местах. Бывший отец Митрофаний трогательно ее успокаивал, упирая на то, что в ее положении волноваться вредно.

Новогодняя ночь пролетела незаметно. Полусонные гости разошлись к девяти утра. Мы с Федором домыли посуду и побрели в спальню.

― А хорошо посидели, ― смачно зевнул он. ― Давно я так не смеялся. Так, говоришь, Влад полез в светелку, принял меня за тебя, решил, что ты ― мужчина, запаниковал и вывалился из окна? А я думал, что мне это приснилось.

― А помнишь, как Гоша во время спиритического сеанса лизнул мою ногу, а я испугалась, решила, что дух по имени Карп балуется?

― М-да... Жаль, что время нельзя повернуть вспять. Я все неправильно понял тогда. Я думал, что тебе удалось узнать пароль, сидя на дереве под окном будуара. И сделал вывод, что Влад намекал на тебя, заявляя в ту роковую ночь, что у него появился помощник. Мне казалось, что опасность грозит тебе, и я всю ночь провел под твоей дверью. А охранять надо было Эмму Францевну.

― Не расстраивайся, ты же сам говорил, от судьбы не уйдешь... Кстати, мне не дает покоя одно странное совпадение. Помнишь, во время похорон бабушки, я вышла из церкви, чтобы не упасть в обморок от запаха ладана. Ты нашел меня около старой ивы, у надгробного камня с трогательной надписью: «Всегда с тобой во тьме ночной, помни обо мне при яркой луне». А теперь скажи, какие слова мы разобрали с тобой на плите, которая прикрывала лаз в пещеру Божьего человека?

― М-м... Что-то о погоде?

― «во тьме ночь... луне...» ― И еще что-то похожее прозвучало, когда Андрей, будучи еще отцом Митрофанием, цитировал письмо монаха Авеля. Что-то там нечисто с этим кладом... Хорошо бы проверить...

― Неужели ты собралась наведаться в Трофимовку? ― хмыкнул Федор. А кто говорил, что больше никогда не вернется в эти проклятые Богом места, что хватит испытывать судьбу и напрашиваться на несчастья?

Я вытянула правую руку, растопырила пальцы, полюбовалась обручальным кольцом от Тиффани и ответила:

― Не было бы счастья, да несчастье помогло.

Хм-м, счастье... Да чего тут рассуждать?! И так все понятно!

Content

Антонова Саша Не было бы счастья

Саша Антонова НЕ БЫЛО БЫ СЧАСТЬЯ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20