Генри Миллер

Под крышами Парижа

ЧАСТЬ 1

На хрен муки жизни личной —

Тут бы прихватить вещички

Кентербери

Книга 1

SOUS LES ТО ITS DE PARIS[1]

Видит Бог, я достаточно прожил в Париже, чтобы ничему уже не удивляться. Здесь не обязательно целенаправленно искать приключений, как в Нью-Йорке, нужно лишь запастись терпением и немного подождать — жизнь сама отыщет вас в каком-нибудь сомнительном месте, вроде бы меньше всего подходящем для такого рода дел, и… закружилась карусель. Хотя ситуация, в которой я оказался сейчас… Представьте сами: на коленях у меня вертится премиленькая тринадцатилетняя голая девчушка, за ширмой в углу торопливо освобождается от брюк ее папаша, а на диване развалилась грудастая молодка… В общем, вы как будто смотрите на жизнь через кривое стекло — образы узнаваемы, но искажены.

Я никогда не относил себя к совратителям малолетних — тем потрепанного вида мужчинам, всегда немного нервным, с дрожащими пальцами, которых иногда можно встретить в парке — их уводят, крепко взяв под руки, а они сбивчиво объясняют, что ребенок перепачкался, что они всего лишь смахивали пыль с платьица… Но сейчас… Должен признаться, эта Марсель, с ее кукольным безволосым тельцем, возбуждает меня не на шутку. И дело не в том, что она ребенок, не имеющий представления о невинности — посмотрите ей в глаза, и вы увидите чудовище знания, тень мудрости, — а в том, что крошка улеглась поперек моих ног и трется голой пизденкой о мои пальцы, а глаза ее смеются над моей нерешительностью.

Я пощипываю длинные ножки, прикрываю ладонью упругую щечку ерзающей взад-вперед попки, еще не так давно по-детски кругленькой и бесформенной — женщина в миниатюре, незавершенная копия. Между ногу нее уже сыро… Ей нравится, когда я еще щекочу ее пальцами… там. Она ощупывает мою взбугрившуюся ширинку… молния скользит вниз… ее пальцы пробираются глубже… и мне становится не по себе. Хватаю ее за руку, но она уже нашла, что искала, влезла в заросли. Вцепляется в пиджак и прижимается так сильно, что и не оторвать. Юная особа начинает играть с моим молодцем, а он… да, тут как тут и всегда готов.

Шлюха на диване качает головой. Что за ребенок, что за ребенок, повторяет она. Такие вещи следует запретить законом. Однако при этом с любопытством наблюдает за каждым движением. В ее профессии эмоции — непозволительная роскошь; шлюхи научены продавать пизды, но не чувства, а эта уже загорелась, голос загустел.

Она зовет Марсель к себе. Малышке не хочется слезать с меня, но я торопливо, спеша избавиться от соблазна, сталкиваю ее с колена. Почему она ведет себя как… да, как плохая девочка, спрашивает гостья. Марсель не отвечает — она становится между ее раздвинутыми коленями, и шлюха дотрагивается до голого тела ребенка. Неужели она занимается этим с папой? Да, следует ответ, каждую ночь, когда они в постели. В словах девчонки вызов, триумф. А когда папа работает, когда он уходит на целый день? Иногда мальчики пытаются заставить ее сделать что-то такое, но нет, с ними никогда… Ни с ними, ни с мужчинами, которые предлагают прогуляться.

Из-за ширмы с недовольным видом выступает папаша. Не будет ли мадемуазель так любезна не приставать к ребенку с расспросами? Он достает бутылку, и мы трое пьем крепкое, обжигающее бренди. Дочке достается глоток белого вина.

Сижу со шлюхой на диване. Она так же благодарна мне за присутствие, как и я ей. Тянусь к ее ноге, и она, забыв, зачем пришла, откидывается на спинку, предоставляя мне возможность пощупать под платьем. Ноги у нее большие и толстые.

Марсель устроилась в кресле, на отцовском колене. Поигрывает с его членом, а он щекочет ее между ног. Она поднимает животик, раскидывает ноги, он целует ее в пупок, и мы видим, как палец проскальзывает в крохотную щелку. Ловушка растягивается, когда к его пальцу присоединяется и ее… Она смеется.

Моя соседка возбуждена, она разводит ноги, и я обнаруживаю, что из нее уже течет. Ее лужайка не уступает размерами моим дебрям, и руке там мягко, как в пуховом гнездышке. Она подтягивает вверх платье, вытаскивает моего приятеля и тычет его носом в пружинистую подстилку. Стонет и просит меня пощипать ее груди и, может быть, если я не против, поцеловать их, даже покусать? Сучка вся горит, и дело уже не в деньгах, которые ей заплатили… она бы, пожалуй, отдала их назад да еще добавила сверху, лишь бы кто-нибудь избавил ее от зуда под хвостом.

Марсель призывает нас посмотреть на нее. Она склонилась над папашей и, держа в одной руке член и жестикулируя другой, громко требует внимания публики. Не хотим ли мы посмотреть, как она отсосет у папочки? Старый хрыч расцветает, будто обкурившийся любитель гашиша, перед которым весь мир предстал в розовом цвете, даже привстает в ожидании момента, когда маленькая сучка возьмет в рот.

Интересно бы знать, доставляет ей это какое-то удовольствие или все только притворство. Что перед нами спектакль, видно сразу — своего воображения ей было бы мало. Девчонка трется сосками об отцовский хрен, прикладывает его туда, где, может быть, вырастут сиськи, поглаживает… Потом наклоняется к папашиному брюху и начинает целовать… живот, курчавые черные волоски, в которых ее язычок кажется красным червяком…

Шлюха хватает мою руку, сует себе между ног и сжимает бедра. Так раззадорилась, что едва не вскрикивает, когда маленькая негодница обхватывает папашин хуй губками и начинает сосать. Такое недопустимо, восклицает она, непозволительно… А Марсель таращится на нее и причмокивает — мол, еще как позволительно.

Марсель хочет, чтобы я ее отымел. Вскакивает на диван, протискивается между мной и девицей… В ней есть что-то настолько завораживающе ужасное, что я не в силах пошевелиться. Она прыгает ко мне на колени, трется о член голым животом, разводит ноги и засовывает его между ними. Спасаясь от нее, я падаю на спину, но Марсель моментально оседлывает меня.

— Отъеби эту чертовку!

Шлюха нависает надо мной с прищуренными, горящими глазами, стягивает платье, обнажая плечи, тычет в меня грудями. Слышу голос папаши:

— Трахни ее! Я должен увидеть, как трахают мою девочку! Марсель растягивает свою крохотную щелку и, удерживая ее открытой, нанизывает себя на мой член. Самое страшное, что у нее это как-то получается. Дырка растягивается едва ли не вдвое. Понятия не имею как, но ее лысая щель будто пожирает меня… втягивает и втягивает. В какой-то момент мной овладевает неодолимое желание бросить ее на диван, раздвинуть эти детские ножки и отыметь ее по полной, взломать и рвать чертову ловушку, закачивая спермой крохотное детское чрево снова и снова, пока не лопнет. Однако пока что она имеет меня, ее сладенькая попка жмется к моим кустищам… она смеется… дурехе нравится…

Я сбрасываю девчонку с себя, сталкиваю с дивана, но она не понимает, что я не хочу ее, а если и понимает, то ей наплевать на мои желания. Она прижимается к моим коленям, лижет яйца, возит по моему члену красными губами — я вдруг замечаю, что они у нее накрашены — и берет его в рот. Сосет, и я уже почти кончаю… урчит, пыхтит и хлюпает…

— Ты, сбрендивший ублюдок! — ору я папаше. — Я не хочу трахать твою чертову дочку! И раз уж тебе так надо, чтоб ее отымели, еби сам! — Засовываю член в штаны. Марсель убегает к отцу. — Я, должно быть, тронулся, что пришел сюда… Вроде и не пьян… А теперь убирайтесь на хер с дороги!

— Папа! — кричит Марсель.

Я подумал, что испугал ее криками, но нет… только не это маленькое чудовище. Она смотрит на меня сияющими янтарными глазками.

— Ну давай же, папа! Дай ей прутик! Пусть она стегает меня, пока он будет меня трахать! О папа, пожалуйста!

Я буквально вылетаю из дому. И вовремя — если бы я оттуда не убрался, то определенно кого-нибудь убил. Меня так колотит, что на улице приходится затормозить и прислониться к забору. Такое чувство, будто я только что вырвался из чего-то жуткого и кровавого, из какого-то кошмара…

— Месье! Месье! — Шлюха последовала моему примеру. Она отчаянно хватается за мою руку. — Я швырнула деньги ему в лицо, этой грязной старой свинье! — Видит, что я тянусь к карману, и поспешно добавляет: — Нет-нет, не нужно…

Тащу ее за забор, там что-то вроде дровяного склада. Шлюха наваливается на меня, задирает платье, оголяя зад и приглашая порезвиться на ее лужайке. Девка так возбудилась, что сок растекся едва ли не до колен. Впрочем, такие дали меня не интересуют… пещера раскрывается… она выхватывает мой член…

Мы валимся на какие-то доски, мокрые и необструганные, и ей наверняка придется провести остаток вечера, выковыривая из задницы занозы, но сейчас это не имеет значения — ради ебли она, если бы пришлось, легла и на гвозди. Раскидывает ноги, упирается каблуками в щель между досками и, приподнявшись, задирает подол до пояса. — Месье… месье…

Если бы ты знала, моя расчудесная блядь, как я благодарен тебе за этот вечер.

Втыкаю прямо в кусты. Мозгов у лысого никаких, но дай волю — и он сам о себе позаботится. Так или иначе у него получается — проскальзывает через заросли и с налету упирается в прямую кишку.

Из шлюхи течет, как при наводнении. Поток уже не остановить; можно затыкать дырку полотенцами, пихать между ног одеяла и матрасы — он вырвется и смоет вас. Я чувствую себя мальчишкой перед рухнувшей плотиной, у которого на вооружении ничего, кроме пальца. Но я остановлю течь, забью пробоину шлангом.

Как оно было? Вот что ей хочется знать, вот о чем она меня спрашивает. Черт, мой воин уже стучится в ворота, а у нее из головы не выходит Та голая, как колено, пизденка. Никак не может забыть, как она растягивалась и смыкалась, как голенькое тельце терлось о меня… ах, мне бы следовало посмотреть на все со стороны! Но что я чувствовал? На что это похоже?

И что я испытал, когда та мерзкая, отвратительная сучка приняла в рот, в этот размалеванный детский ротик, и начала сосать? Какая нехорошая, гадкая, испорченная девчонка! В ее годы о таких вещах и знать-то не положено! И так далее. Однако не приподняться ли мне немного, чтобы жеребчику было легче попасть в стойло… О месье!

Между этими ногами прошла маршем целая армия, бесчисленная армия безымянных и полузабытых. Но этот вечер запомнится ей надолго. Такое событие, когда отдаются ни за что, забыть нелегко. Я проталкиваю член в раскрывшуюся раковину, и девица, ухватившись за пиджак, тянет меня на себя. Сейчас она уже не шлюха, не блядь, а всего лишь зудящая пизда.

Зуд пройдет. Я избавлю тебя от него, отчешу так, что ты забудешь о тех, других, что были до меня. С кем ты была сегодня? Кто тебя имел? Для тебя это важно? Ты их помнишь? Через день или неделю они присоединятся к тем другим, что прошли раньше. А я нет — такое не забывается. Мой хуй в тебе, и там он пребудет, даже когда меня уже не станет. Я оставлю нечто такое, что ты не забудешь никогда, я одарю тебя радостью, наполню твое чрево неостывающим жаром. Ты ждешь мой дар, ты лежишь подо мной, напрягая бедра, готовая принять его, и твой блядский ротик шепчет слова, которые ты шептала тысячи раз тысячам других мужчин. Не важно. До меня у тебя не было никого, и после меня тоже никого не будет. Не твоя вина, что все хвалы возданы, что других, незаезженных слов для выражения чувств больше нет — достаточно и того, что ты испытываешь.

Я околачиваю ее бедра своим шлангом, выхватываю и снова погружаю его в мягкую разверзнутую рану, каждый раз овладевая ее заново. Они разорили ее, опустошили и оставили, бросили на произвол тех, кто придет потом, сделав легкой добычей прочих ебарей. Они, другие. Но я наполняю ее, и она знает — сейчас ее имеют по полной программе. Стягивает платье с плеч и снова подставляет мне сиськи. Я трусь о них лицом, всасываю и грызу.

Я обхватываю ее за задницу и вжимаю в себя с такой силой, что конец достает до матки. Может, ей и больно, но нам обоим сейчас не до того. Мои яйца покоятся в пушистом горячем гнездышке у нее под хвостом. Доски под нами скрипят и стучат будто кости скелета.

Сперма хлещет, как вода из пожарного шланга. Шлюха вдруг обхватывает меня ногами, сжимает… Боится, что я остановлюсь, а она еще не подоспела. Однако я накачиваю еще целую минуту, изливая последние капли уже после того, как пожар потушен, и ее ноги бессильно падают по обе стороны от меня.

Все кончено, сучка лежит, раскинувшись, на куче досок, даже не пытаясь прикрыться. Оттраханная и пресыщенная, она, похоже, не понимает, где находится. Но я-то знаю, с кем имею дело. Вот-вот она все вспомнит и попытается выманить несколько франков, попросит, чтобы я угостил ее выпивкой, заплатил за такси, начнет рассказывать о хворой мамаше… Вытаскиваю из кармана попавшуюся под руку бумажку, вытираю этой бумажкой член и кладу на голый живот, придавив для верности монетой.

Улицы принимают меня, унылые и чужие, каки раньше…

Танины письма находят меня повсюду, где бы я ни оказался. Сегодня пришли еще два, первое утром и второе последней почтой. Ей одиноко!

…боюсь, что сойду с ума, если проведу еще одну ночь без того, чтобы ты меня не оттрахал. Постоянно думаю о твоем здоровущем члене и всех тех чудесах, которые он вытворяет. Все бы отдала, лишь бы еще раз почувствовать его, взять в руку. Я даже вижу сны о нем! Со мной Питер, мы спим с ним, но этого мало. Иногда едва удерживаюсь, чтобы взять да и приехать, увидеть тебя, хотя ты скорее всего только разозлишься и обойдешься со мной не очень-то ласково.

Думаешь ли ты обо мне хоть иногда, вспоминаешь ли те прекрасные времена, когда мы были вместе? Надеюсь, что да, что порой и тебе меня не хватает, что ты лежишь в кровати, представляя меня рядом с тобой, как я отсасываю, играю твоим членом, как мы трахаемся. Мама тоже по тебе тоскует и мечтает, наверное, о том же, потому что то и дело о тебе говорит. Постоянно спрашивает, чем мы занимались, что происходило в те дни, когда мы спали вместе, даже что мы говорили! Вряд ли у нее кто-то есть, но Питер и ее ебет. Каждую ночь она забирает нас с Питером в свою постель и заставляет меня сосать ее. Мне, в общем-то, наплевать, даже самой приятно, только хотелось бы, чтобы ты тоже был здесь и ебал меня почаще…

И так далее. Первое письмо заканчивается словами «С любовью Таня». Второе длиннее. Таня открыла новое развлечение и спешит рассказать о нем.

…Ну разве не странно? Дело в том, что мне бы хотелось, чтобы это проделывал со мной ты. Все то, что делают другие. Наверное, из-за того, что у тебя такой большой член. Когда я думаю о том, какой он большой, у меня мурашки бегут по всему телу. Я думала о нас даже тогда, когда он делал это со мной!

Я так обрадовалась, что наконец появился мужчина, который меня по-настоящему отымеет (мама следит за мной как ястреб), что стала раздеваться, как только мы вошли в его комнату. Он хотел положить меня на кровать, чтобы поиграть, но я уже не могла терпеть, и ему пришлось ебать меня сразу. Я вела себя как сумасшедшая, он даже испугался, как бы я не выпрыгнула в окно или сделала что-то другое в таком же роде. О, как же прекрасно, когда тебя ебет мужчина! Питер так занят мамашей, тратит на нее столько сил, что на многое его уже не хватает. После того как ты уехал, мне впервые было по-настоящему хорошо. Он таскал меня по всей комнате! А потом, когда уже кончил два раза, сказал, что хочет показать новый трюк, только вот у него маленькая проблема — не стоит. Я взяла в рот и пососала, самую малость, и через минуту он уже был как огурец! Потом положил меня на пол, на какие-то мягкие подушечки, перевернул на живот и начал трахать в задницу.

Это было, конечно, замечательно, хотя и не так замечательно, как тогда, когда то же самое делал ты. Я даже немного расстроилась — что же здесь такого. А потом я почувствовала что-то новенькое и необычное. Сначала показалось, что он кончил в меня, но струя все била и била, и я поняла — он писает! Какое необыкновенное и удивительное ощущение! Его член заполнял меня всю, как затычка, так что ничего не вытекало и все оставалось внутри. Струя была такая жаркая, что казалось, прожжет меня насквозь. Я чувствовала, как она проникает во все уголки.

Он все не останавливался, и я уже чувствовала, что разбухаю точно беременная. Потом он закончил, медленно вытащил член и сказал, что если я захочу, то могу подержать все это в себе. Ты и представить себе не можешь, что я испытывала, лежа на полу как наполненный мочой пузырь, чувствуя, как внутри все переливается.

Потом он отвел меня в ванную, и там я как будто открыла кран и выпустила из себя все эти литры, а он встал передо мной и потребовал, чтобы я пососала его член…

Признаюсь, к концу письма у меня уже встал. Я так хорошо знаю маленькую стерву — можно сказать, заебательски хорошо, — что легко, как будто сам при этом присутствовал, представляю всю картину. Даже закрыв глаза, вижу каждый ее жест, каждое движение. Расхаживаю взад-вперед по комнате с торчащим, как у жеребца, хером. Не знаю почему, но мысль запустить струю в ее гладкую круглую попку не выходит у меня из головы.

Отправляюсь прогуляться, слегка приволакивая ногу. Для всех уличных шлюх я приманка, и они не дают мне проходу… уж профессионалки-то прекрасно видят, в каком мужчина состоянии. Однако сейчас мне нужна не проститутка. Мне нужна другая Таня — только такая, которая не вызывала бы сильной эмоциональной привязанности.

На улицах ее не найти.

У Эрнеста прекрасный вид из окна. Настоящий художественный класс, в котором позируют друг дружке студенты победнее, из тех, кто не в состоянии позволить себе профессионального натурщика. Когда я бываю у него, мы часто садимся и наблюдаем за ними. Мне по вкусу настроение, дух случайных участников этого уличного шоу. Проходя мимо модели, они восторженно свистят, пощипывают ее тугие грудки, щекочут между ног… Девочка хороша — упругая блондиночка с широкими бедрами, — и она вовсе не против. По словам Эрнеста, на днях натурщиком выступал какой-то парень, так девчонки извели его настолько, что на набросках, если только юные художницы остались верны правде жизни, бедняга должен был предстать со стоячим членом.

Как это чудесно, видеть, что искусство входит в жизнь. В Нью-Йорке, бывало, нередко устраивали как бы уроки рисования, на которые заявлялись разного рода типы, околачивающиеся по варьете. Заплатил пятьдесят центов у входа и можешь полчаса глазеть на голую пизду. При этом, конечно, все делают вид, что пришли вовсе не за этим, что их интересует нечто, называемое Искусством. Но юнцов под окном — они все еще дети, даже наставник — не проведешь, они-то знают, что им надо, и для них «модель» — это обнаженная девушка с волосиками вокруг пизды и соком между ног! Она — живое, нечто такое, что можно потрогать руками, во что можно вставить, и если мальчишки трогают ее, пощипывают зад и выполняют задания со стоячими хуями, то от этого и их работа, и весь мир будут только лучше.

Эрнест рассказывает, что ему всегда везло с видами, кроме одного раза. Тогда его окно оказалось напротив квартиры, где обитала парочка гомиков, настоящих, из разряда тех, которых опознала бы — повстречай она их на улице — даже ваша бабушка. Все было не так уж плохо, говорит Эрнест, пока они отсасывали друг у друга или у приходящих дружков, однако время от времени в доме появлялись морячки, которые, проведя ночь в утехах, на следующее утро жестоко поколачивали педиков. К тому же, жалуется он, по утрам в окне постоянно болтались выстиранные шелковые трусы.

Самым удобным было одно местечко, где он жил с проституткой по имени Люсьен. Заведение, в котором она работала, располагалось напротив, и Эрнест даже видел ее служебную кровать. Такая картина, по его словам, всегда действовала на него успокаивающе: глянул в окно и убедился — подружка при деле, трудится, а значит, за квартплату можно не переживать.

Далее дискуссия переходит на тему женщин, с которыми в то или иное время жил Эрнест. Составленный им список поражает, но потом выясняется, что он жульничает, занося в данную категорию каждую, в чьем обществе провел хотя бы десять минут.

— Черт побери! — говорит он, когда я ставлю под сомнение правомерность наличия в списке одной нашей знакомой. — Я же угощал ее обедом, так? И в тот вечер она спала в моей постели, так? Полный пансион. Если ты даешь им квартиру и стол, это уже считается совместным проживанием.

Его удивляет, что я никогда не спал ни с одной китаянкой. Я и сам удивлен не меньше. В Нью-Йорке столько китайских забегаловок, что уж с одной-то официанткой можно было познакомиться и поближе. Сам собой возникает расовый вопрос, и уж тут Эрнест готов дать профессиональную консультацию. В борделе никогда не бери японок или китаянок, предупреждает он. Да, они все побриты, помыты и надушены, но между ногами у них — череп с костями. Хватают первого попавшегося и — на тебе! СИФИЛИС! Причем не обычный, вялотекущий, а прогрессирующий, который сводит в могилу за шесть месяцев. Это тебе не простуда, так просто не отмахнешься. Особую, смертельную опасность для западной расы, настаивает Эрнест, представляет именно восточная разновидность болезни. На мой взгляд, такие утверждения — полная бредятина, но Эрнест убежден в своей правоте, и ему удается-таки запугать меня вполне достаточно, чтобы навеки отвратить от восточных красоток.

Потом, нагнав страху, он сообщает, что знает одну совершенно безопасную цыпочку. Она не шлюха, а просто его хорошая знакомая, китаянка, и с ней-то уж точно ничего не подхватишь. Ее папаша держит магазинчик, битком набитый разным старинным хламом вроде статуэток Будды, узорчатых ширм и поеденных крысами сундуков, выброшенных из дворцов сотни лет назад. Дочка помогает ему и прислуживает парням, которые заглядывают туда в поисках какой-нибудь нефритовой безделушки.

Эрнест пишет адрес на конверте и вручает его мне. Советует купить что-нибудь для приличия, но уверяет, что если сделать все как надо, то жалеть не придется. Нет, он со мной не пойдет… у него свидание с какой-то художницей-мазилой, и он рассчитывает уговорить ее — понятно, в постели — написать его портрет. Не за так, конечно, но и не за деньги.

— И пожалуйста, Альф, узнай, приторговывают ли они кокаином, ладно? Я обещал этой своей сучке… она еще не пробовала. На старом месте показываться боюсь; немного задолжал там кое-кому, и они были сильно недовольны, когда узнали, что я переехал.

Вооруженный адресом и отсидев в конторе положенные два часа, совершаю прогулку к этому самому магазину. По пути меня одолевают сомнения, и я едва не поддаюсь чарам чернокожей шлюшки, подающей недвусмысленные сигналы с парковой скамейки. В Нью-Йорке я как-то чуть ли не каждую ночь проводил в Гарлеме. Так помешался на одной черной сучке, что несколько недель ни к чему другому не желал и прикасаться. То уже в прошлом, хотя кое-что осталось и шевелится, а девочка на скамейке такая крепенькая и черная… и выглядит вполне здоровой, чтобы отразить приступ микробов. Черт, Эрнест и впрямь запугал меня своими байками насчет опасности подцепить восточную хворь. И я все же прохожу мимо и продолжаю путь.

Сам не знаю, как так получается. Когда я мертвецки пьян и едва стою на ногах, то могу подгрести к любой уличной шлюхе, заговорить, сделать самое оскорбительное предложение и при этом даже глазом не моргнуть, но войти в лавку трезвым как стеклышко и произнести коротенькую речь… нет, на такое у меня не хватает духу. Тем более что, как выясняется, девица из разряда тех невозмутимых, хладнокровных стервоз, которые прекрасно говорят по-французски. Мне представлялось, что проблемы могут возникнуть из-за ее акцента, но вышло наоборот — и я чувствую себя едва ли не американским туристом, с трудом складывающим чужие слова.

Совершенно не представляю, что сказать, с чего начать. Может быть, я хочу что-то купить… но что? Девочка, надо признать, действительно очень даже хороша, да и терпением не обделена. Показывает, что у них есть.

Мне все нравится, особенно ее приплюснутый носик и оттянутая вверх губа. Приличная задница, сиськи… даже не ожидал. Я давно подметил, что у китаянок сисек как будто и нет, а у этой — отличный комплект. Но не с них же разговор начинать.

Упоминаю Эрнеста — не помогает. Объясняю, что меня прислал сюда друг, еще раз называю имя — она его не помнит! Вежливо замечает, что в магазин каждый день заглядывает много покупателей. В конце концов покупаю что-то вроде гобелена на стену — шикарная вещица с драконами. Сучка улыбается и предлагает чашечку чаю. Откуда-то из глубин магазина вылезает ее папаша и утаскивает штуку с драконами прямо у меня из-под носа. Вроде как собирается ее завернуть.

Чаю мне не хочется, о чем я ей и говорю. Продолжаю в том духе, что вот подумываю посидеть в баре за углом, выпить перно… был бы рад, если бы она составила мне компанию. Соглашается! Я просто теряю дар речи… стою с открытым ртом, шевелю, как рыба, губами, а она уже исчезает в задней комнатке.

Через минуту возвращается. В модной шляпке эта китаеза больше похожа на парижанку, чем сами парижанки. Под мышкой какой-то сверток. Ничего умного, пока ее не было, я так и не придумал, так что выходим из магазина молча, а тут еще какой-то сорванец, притаившись в канаве, обстреливает нас конскими лепешками’. Моя спутница, однако, сохраняет поразительное самообладание, делает вид, что ничего такого не происходит, и мы с достоинством шествуем по улице. Я постепенно прихожу в себя.

Вопросы! Ей хочется знать, кто я такой, чем занимаюсь и вообще все-все. Как-то незаметно всплывает и тема моих доходов. Сначала я не понимаю, к чему она клонит, но тут речь заходит о нефрите. У них есть, доверительно сообщает моя новая знакомая, одна маленькая безделушка, настоящее сокровище из императорского дворца, завезена контрабандой и продается за жалкую часть настоящей стоимости… тут она называет размер моего месячного заработка с точностью до су.

Интересно. Во всем явно чувствуется что-то сомнительное. К тому же меня не оставляет впечатление, что и она сама дает понять — это только игра. И где же можно взглянуть на камешек, спрашиваю я. И вот тут — ах! — все проясняется! Хранить такую дорогую вещь в магазине небезопасно, говорит она, поэтому камень приходится носить на шелковом шнурочке, повязанном вокруг талии, где прохлада прикосновений свидетельствует о сохранности драгоценности. Вопрос покупки можно обсудить в каком-нибудь уединенном месте, вдали от магазина…

Чудесная игра — надо только понять, как в нее играют. В чем ей не откажешь, так это в умении продаваться с воображением. Но запрошенная цена!.. Я начинаю торговаться, и за третьим перно договариваемся, что нефритовая штучка обойдется мне в недельную зарплату. Придется какое-то время пожить в кредит. Я еще никогда не платил столько ни одной бляди, но сучка уверяет, что оно того стоит.

Ожидаю услышать, что она называет себя на французский манер, Мари или Жанной, однако в такси по дороге ко мне домой пташка щебечет что-то, напоминающее звучанием игру на флейте. Бутон Лотоса, переводит она. Ладно, буду называть Лотосом. Какое милое жульничество…

Решаю не оставаться в стороне и, отведя гостью в комнату, бегу вниз купить вина у консьержки. Потом разливаю его в маленькие зеленые стаканчики, которые купила мне Александра. И наконец, когда Лотос уже готова показать камень, расстилаю перед ней старинный гобелен с драконами.

Судя по сеансу стриптиза, какой она устраивает, сучка, должно быть, не меньше года провела в варьете. После того как все сброшено на пол, на ней остаются чулки и туфли. И, конечно, красный шнурок вокруг талии с болтающимся внизу кусочком жадеита. Гладкий зеленый камушек смотрится очень даже неплохо, уютно устроившись на густой черной подстилке. Лотос отодвигает ногой кучку одежды и предлагает драгоценность для более детального изучения.

Камень, понятное дело, оказывается дешевкой, но меня больше интересует не он сам, а то, что под ним. Хоть я и не проявляю внимания к нефриту, его хозяйку, похоже, это не обижает. Она даже улыбается, когда я провожу пальцем у нее между ног. Ее запах напоминает мне запах ароматизированных сигареток, которые, бывало, покуривала Таня. Сидя на краешке стула, просовываю палец в щель… Она снова улыбается, глядя на меня сверху вниз, и говорит что-то по-китайски. Что бы оно ни значило, звучит чарующе грязно.

К этому времени все предостережения Эрнеста уже забыты. Я бы, наверное, оттрахал ее, даже если бы у нее была гонорея, с надеждой на быстрое исцеление, но она такая благоухающая, такая розовая, что никаких сомнений быть не может — все в порядке. Мне даже позволено раздвинуть складки и принюхаться. Потом Лотос снова делает шаг назад, развязывает шнурок… и камень падает мне в ладонь.

Ебу ее на полу, прямо на моем новом гобелене, засунув ей под голову подушку. Чулки и даже туфли остаются на ней. К дьяволу вышитых драконов… если она повыкалывает им шпильками глаза, если останутся невыводимые пятна-пусть, даже и лучше. Устраиваю ей жесткий прогон… Французская шлюха уже заявила бы протест против такого насилия, против всех этих щипков и укусов, но Лотос только улыбается и исполняет любые мои прихоти.

Может быть, мне доставит удовольствие посильнее потискать ее груди? Очень хорошо, она сама их приподнимет. А если на них останутся синяки от моих укусов? Ее соски в моем полном распоряжении. Я кладу ее руку на хуй и смотрю, как длинные миндального цвета пальчики сжимаются вокруг него. Она постоянно что-то щебечет… по-своему, по-китайски. О да, свое дело она знает хорошо. Клиенты готовы щедро платить за горячее дыхание Востока, и Лотос умеет подать товар.

Живот и ноги у нее совершенно голые, только в одном месте оставлена ухоженная, похожая на козлиную бородку полоска. Почувствовав прикосновение, она раскидывает ноги. Бедра жаркие на ощупь и скользкие ближе к пизде. Щелка такая же маленькая, как у Тани, но мягче, податливее и раскрывается легче и шире.

Мой дружок вызывает у нее живой интерес. Она легонько пощипывает его за шейку, потягивает за усики. Я опускаю руки, и она усаживается, поджав под себя ноги, между моими коленями и начинает играть с ним. Пизда раскрывается будто сочный, созревший фрукт, бедра прижимают мои колени. Чулки и туфли придают этим прикосновениям особенную прелесть.

Глядя на нее, трудно сказать, возбуждена она или нет. Единственное, что ее выдает, это влага вокруг шелковистых складок. Мокрое пятно расширяется, блестит, и сквозь аромат духов все отчетливее проступает запах пизды. Лотос треплет моего приятеля по головке, щекочет яйца. Потом вытягивается в полный рост, тычется носом то в член, то в кусты… у нее иссиня-черные волосы, прямые и блестящие.

Не знаю, чему там, на Востоке, учат женщин. Возможно, такой предмет, как сосание хуя, и не входит в обязательную программу, но Лотос получила настоящее французское образование. Ее язычок то забирается в мои джунгли, то скользит по яйцам. Она облизывает мой член, целует живот своими плоскими, как будто приплюснутыми губами… ее косые брови сходятся, когда она открывает ротик и наклоняется, чтобы позволить моему орлу просунуть головку. Ее глаза похожи на узкие щели бойниц. Руки проскальзывают под меня, теплые соски трутся о яйца… она начинает сосать…

Я приподнимаюсь. Она продолжает сидеть, держа член во рту и продолжая сосать, но я толкаю ее, распластываю на коврике и отползаю назад, ниже, к развилке. Трусь о ее кустик щекой, подбородком, щекочу ее губки языком. Облизываю бедра и даже плоскую, словно отутюженную складку между ними. Мне хочется почувствовать, как сжимаются ее бедра, как они втягивают мой рот в ту глубокую расщелину. Хватаю ее за талию, пощипываю упругие ягодицы и слизываю, слизываю соке ее кожи, с отверзшихся, предлагающих себя уст. Она не выдерживает и набрасывается на меня. Ее ноги расслаблены и раскрыты, ее персик прижат к моим губам, ее сок капает мне в рот, а я все сосу и сосу.

Она начинает дрожать, почувствовав, как мой язык проникает все глубже. Не зная, что бы еще сделать с членом, она покусывает его, лижет яйца, в общем, старается как может, только что не заглатывает все мое хозяйство. Даже разводит края пошире, пока мой язык не вылизывает уже матку. И вдруг — извержение. Кончила. И притом едва не перекусила мой член пополам. Я раскрываю рот пошире — пусть трахает его этой своей сочной штучкой…

Я хочу видеть ее, хочу посмотреть, что она станет делать, когда мой шомпол уткнется ей в зубы. Снова откидываюсь на спину и наблюдаю, как она его обрабатывает. Голова поднимается и медленно опускается. В глазах — удивление… Обнаружила во рту что-то теплое. Раскосые глазки закрываются. Она сглатывает и сосет, сглатывает и сосет…

Китайцы — так мне говорили или я сам где-то читал — измеряют совокупление даже не часами, а днями. Спрашиваю об этом Лотос, и она смеется. Если мне так хочется, она может остаться на всю ночь. И нельзя ли хотя бы сейчас — пожалуйста! — снять чулки?

Чувствуя, что проголодался, предлагаю сходить куда-нибудь перекусить, однако Лотос тут же меня поправляет. Когда мужчина покупает китаянку, говорит она, он покупает женщину, а не что-то вроде козы, которую можно только трахать. Она приносит ему все свои таланты, а Лотос умеет готовить. Такие речи мне по вкусу. Мы одеваемся и идем за продуктами.

Вернувшись с покупками домой, раздеваемся, и Лотос приступает к готовке. Вокруг талии она повязывает полотенце, которое прикрывает ее спереди, но оставляет голым зад. Я лежу на диване, и она, проходя мимо, каждый раз наклоняется и целует моего малыша. Такая милая… и не ворчит, если на плите, пока я ее тискаю, что-то подгорает.

Поев, испытываем кровать. Лотос совсем не против заняться повторением, но я хочу именно ебать ее. Прыгаю на кровать вслед за ней и без промедления направляю ствол в дырку. Едва почувствовав, на что способен мой молоток, она перестает трепаться о том, как все было замечательно в прошлый раз.

Ему безразлично, какого она цвета. Достаточно того, что там тепло, сыро и кустики по краям; ничего другого и не требуется. А уж попав внутрь, он как будто расширяется. Заполняет все трещинки и расщелины; надо лишь расправить ему усики, прикрыть уголки. Немного повозил туда-сюда, и девочка уже сияет, как выдраенная шваброй палуба… вертится, крутит желтой задницей, умоляет почесать еще… еще… И не важно, что бормочет она по-китайски, — понимаем мы друг друга прекрасно. Ее маленькие ножки переплелись у меня за спиной. Оказывается, в этих мягких гладких бедрах куда больше силы, чем можно подумать.

Мне становится легко и весело! Вспоминаю Таню, вспоминаю старичка-бухгалтера с его полувзрослой дочкой и смеюсь. Мир белых перевернулся вверх тормашками — для такого простого дела, как спокойный, нормальный трах, приходится употреблять китаезу. Лотос смеется вместе со мной, не зная, почему мы смеемся… хотя если бы узнала, то, наверное, смеялась бы надо мной. Она молодец. Я берусь за нее по-настояшему. Это же отлично — пороть сучку, которая при этом способна еще и смеяться.

И потом… она ведь не шлюха! Скорее содержанка или любовница: Лотос несет не только страсть, но и кулинарный талант. Деньги здесь вмешались почти случайно. Они нужны лишь для того, чтобы купить нефритовую безделушку. Если она пыхтит вам в ухо — это настоящее. Если тихонько постанывает, можете не сомневаться — это потому что она чувствует. В ее теле жизнь и сок для смазки — тем и другим она делится охотно, с желанием.

Я играю ее грудями, и она снова просит пососать их. Только теперь замечаю, что соски окружены желто-лимонными кружками, похожими на китайскую луну. Ах, Лотос, сейчас, сейчас в твоей пизде начнется фейерверк… я опалю твои трубы римскими свечами, и ракеты озарят твое чрево. Искра уже вспыхнула…

Может, Лотос трахается и по-китайски, но кончает определенно по-французски.

Позже, уже ночью, мы пьем вино и веселимся напропалую. Лотос обучает меня самым грязным китайским ругательствам; впрочем, стоит запомнить одно, как другое уже вылетает из головы, так что в итоге там так ничего не задерживается. Я ебу ее снова и снова, а утром обнаруживаю, что она ушла, повесив на моего уставшего солдата шелковый шнурок с дешевой нефритовой безделушкой.

* * *

У нас гости! Двое. Сид, которого я не видел с той ночи, когда мы завалили к Мэриону и устроили там небольшой переполох, и какая-то пизда. Или женщина. Они чинно сидят на стульях, и мы вежливо беседуем о погоде, литературе и чем-то еще, столь же безопасном. Она — мисс Кавендиш. Именно так, мисс Кавендиш, без имени. Стоит только услышать ее напыщенное «здравствуйте», и уже понятно, что перед вами нечто такое, что навсегда останется Англией.

Мисс Кавендиш, объясняет Сид, подруга его сестры, которая живет в Лондоне. Объяснение принимается нами к сведению, не более того, и сам визит, похоже, иначе как визитом вежливости назвать трудно. Но тут Сид сообщает, что мисс Кавендиш собирается преподавать в Лионе, атак какдо начала учебного года остается еще два месяца, то она планирует провести некоторое время в Париже, познакомиться с городом.

Делать нечего, приходится быть вежливым, даже с женщиной, которая носит твид и хлопчатобумажные чулки. Я задаю бодрые вопросы, зная, что завтра о ней уже и не вспомню. И где же мисс Кавендиш собирается остановиться?

Сверкнув стеклами очков, она поворачивается ко мне.

— В этом и заключается одна из моих проблем. Сид предлагает снять квартиру здесь. — Она оглядывает комнату, как будто только теперь ее увидела. — По-моему, очень мило… и недорого?

— Да-да, конечно, — уверяет ее Сид. — Альф, ты ведь все устроишь, верно?

Я ему устрою! Сверну к чертям шею! Но ничего уже не поделаешь… Мисс Кавендиш бродит по квартире. Что ж, ножки вроде бы ничего, может быть, она еще на что и сгодится. Но Сид! Друг хренов!.. Посмотреть бы на нее без очков…

Когда она устроится, говорит мисс Кавендиш, мы не должны ее забывать, ведь если девушка одна, ей может быть одиноко даже в Париже.

* * *

Вечером тоже гости. Анна, вернувшаяся из небытия, и минут через десять после нее Александра. Вспоминая недавнюю вечеринку, Анна смеется вместе с нами, хотя в ее смехе звучит смущение. О том, что случилось после того, как она выбежала из дома в чем мать родила, стыдливо умалчивает. Я и не настаиваю. Едва появляется Александра, как Анна вспоминает о якобы назначенной встрече и уходит. На сей раз я не забываю взять у нее адрес.

Александра изливает на меня свои бесконечные проблемы. Ей надо уехать, отправиться в путешествие куда-нибудь подальше от Питера и Тани. Она называет это перенастройкой. Сидит на диване, демонстрируя мне свои бедра, и при этом перечисляет список великих грешников, предавших себя в конце концов в руки Иисуса. Возможно… кто знает?., может быть, когда-нибудь и она вернется в лоно церкви.

Одно не дает ей покоя.

— Так ли обязательно каяться во всех грехах, с подробностями? — спрашивает она. — Нужно ли церкви знать все?

Вообще-то я не в курсе, но не надо быть мудрецом, чтобы понять, что именно ей хочется услышать. Я высказываюсь в том смысле, что Иисус, вероятно, пожелает знать детали. Это повергает Александру в дрожь. Она соблазнительно ежится. Все бы устроилось, если бы только не дети. Но они… они держат ее цепкой хваткой, не дают ей порвать со злом. А Таня… побывав в постели с матерью, она стала даже хуже Питера. Ничуть не стесняясь, является в комнату голышом, от нее просто некуда деться.

— Уж и не знаю, чем все это кончится, — вздыхает Александра. Она умолкает, бросает на меня взгляд и торопливо отводит глаза. — Прошлым вечером случилось нечто совершенно непотребное… об этом и говорить-то неприлично… Если я рассказываю вам, то лишь потому, что знаю — вы поймете. Таня заставила Питера… помочиться мне в лицо. А сама прижалась ртом к моему… к моей… — Она в отчаянии ломает пальцы. — Так бывает… ну, вы понимаете. В момент страсти мозг затуманен… Может быть, я что-то сказала… ну, наверное, сказала, что… что мне это нравится. Она назвала меня таким гадким словом… и укусила за бедро. След еще остался. Посмотрите сами.

И при этом ни слова о том, как сама ссала Тане в лицо. Та непотребность осталась в прошлом и забыта. Александра задирает юбку и показывает пострадавшее бедро. Белая плоть колышется, перетянутая тугой подвязкой. Отметина действительно сохранилась: круглый, четкий отпечаток Таниных зубов в верхней части и на внутренней стороне бедра в нескольких дюймах от пизды. Александра поднимает колено и расставляет ноги, предлагая мне посмотреть получше. Изучаю, потом тискаю ногу и продвигаюсь выше.

Разумеется, она не имела в виду ничего такого! Нисколечко! Просто устроила небольшую лекцию с демонстрацией, раздухарилась сама и меня разогрела… знает, сучка, что ей надо и как это получить. Что ж, если захотелось отведать острого… Мой малыш уже навострился и готов услужить. Задираю ей юбку и стаскиваю трусики.

Ну и задница же у нее! В зарослях между щечками вполне могут обосноваться с десяток белых мышей, и никто их там даже не заметит; жили бы себе в полном комфорте и поплевывали на весь свет. Перебираю волосики и чувствую — она начинает разогреваться. Ее пальцы устремляются к ширинке, молния летит вниз, и мой молодец выпрыгивает наружу.

Пока мы лежим, предаваясь невинным забавам, Александра рассказывает кое-что еще о своих долбанутых детишках. По мере того как возбуждение нарастает, речь ее льется все более свободно. Питер, оказывается, убедил себя в том, что сосать член полезно для укрепления потенции. Но ведь это опасно! Это может войти в привычку!.. Я тихо радуюсь, что сбежал из чертова дурдома, но слушать, что там творится без меня, все равно приятно.

Знаю ли я, спрашивает Александра, почему Таня взяла над ней такую власть? Дело в том, что она очень любит, когда ей лижут, а Таня… у Тани это получается просто потрясающе. Ее ничто не останавливает. Если бы не это, она, может быть, сумела бы вырваться. Ведя такие речи, Александра трется о мою руку. Приглашение. Ожидает, что я сейчас встану в позицию и угощу ее тем самым блюдом, которое она только что описала. Если так, то ее ждет разочарование.

Просовываю моего змея ей между ног и кончиком поглаживаю пизду. Она перекидывает через меня ногу, и щель раскрывается. Александра шарит рукой у себя под задницей, пристраивает петушка туда, где он, по ее мнению, и должен находиться, и даже пытается протолкнуть дальше. Так разошлась, что не хочет даже раздеваться. Я говорю, что в одежде ебать ее не стану.

Мы приходим к компромиссному решению. Таня так много ей рассказывала… да, она даже знает, что накануне моего отъезда ее драгоценный Питер отсасывал у меня и… как насчет того, чтобы я выебал ее так же, как Таню? Она хочет полного повторения… полного повторения всего, что я делал с ее дочерью.

Александра садится, чтобы снять одежду, и как только мы оба предстаем друг перед другом голыми, я тащу ее к дивану и ставлю перед собой на колени. Вытираю хуй о ее волосы и предлагаю ей поцеловать. Есть… Тычу ее лицом в мои заросли… даю полизать… Еще пара секунд, и он уже у нее во рту, прочищает глотку. Такая работа хорошо идет под словесное сопровождение. Она бессвязно кулдычет, когда я называю ее сучкой и добавляю несколько цветистых синонимов.

Мусолит мой член, как ребенок фруктовый леденец. На беднягу жалко смотреть, но по крайней мере головка в пене. Не вынимая хуй изо рта, она пытается причесать еще и кустики, но преуспевает только в том, что едва не задыхается. Наконец, когда малыш обработан, когда на нем уже не осталось живого места, я отнимаю у нее игрушку.

Александра слишком велика и тяжела, чтобы кувыркаться с ней, как с Таней; я толкаю ее на диван и заставляю поднять ноги. Все, что между ними, дерзко выпирает, выступая на передний план. Она дико вскрикивает, когда я неожиданно втыкаю палец ей в задницу. Приказываю успокоиться и вести себя потише, пока за пальцем не последовал весь кулак. Заполучив туда же еще два, она уже ничего не соображает и только стонет, но, как говорится, сама напросилась. Так или иначе, я твердо намерен выполнить программу целиком.

Александра не возражает, когда я поворачиваюсь к ней задом и заставляю приложиться к этой своей части. Она даже, не поднимая шума, облизывает щечки. Но когда я велю раздвинуть их и пройтись язычком по анусу… ах, это уж слишком! Нет-нет, она не станет, не будет, не хочет, даже если ее дочь… Что ж, я опускаю зад прямо на ее рот и заставляю замолчать.

Черт, на свете нет ничего такого, что они бы не сделали, надо только подать все должным образом. Примерно через три секунды ее горячий язычок пробирается сквозь кусты и начинает полировать мою прямую кишку. Игру придумала Таня, и я должен научить этой маленькой забаве ее мать. Войдя во вкус, она осваивает все новые высоты… то есть глубины. И притом раскочегаривает себя все сильнее… мертвой хваткой вцепляется в конец, как будто боится, что его отберут. Наверное, если бы такая опасность возникла, она бы разнесла квартиру вдребезги, свалила стены и рыла бы землю ногтями.

Александра наверняка знает, что будет дальше, но принимает невинный вид и качает головой. Ладно, пусть так. Попробуй угадать, говорю я. Она называет несколько вариантов и наконец бьет в точку, однако произносит это как-то нерешительно, притворяясь, что была бы рада ошибиться.

Я же не собираюсь трахнуть ее в задницу?.. В качестве награды за сметливость и в знак особой милости позволяю ей полакомиться моим измочаленным приятелем.

О нет, нет, умоляет она. Забыла, что я уже поступал так с ее дочерью. Напоминаю, и память у нее резко улучшается. Конечно, помнит… помнит, как малышка едва не лопнула, когда… Ох-хо! Но как… как… это же невероятно… мой член слишком велик…

Притворяется, дрянь. И все-таки я выбиваю из нее признание. Ну — с сомнением, — она вот только что решила… после того что я делал с ее дочерью, будет трудно не думать… Да, она бы, может, даже хотела, чтобы я сделал то же самое и с ней. Щипаю за задницу. Мне нужен четкий ответ. Прямо сейчас. ХОЧЕТ? Или нет? Да, ей кажется, что хочет.

Ловлю на слове. Разворачиваю ее и направляю своего молодца к задней двери. Пока я занимаю позицию, она становится на колени, раздвигает ноги и опускает голову. Теперь уже никаких возражений, как было, когда я вставил ей в задницу палец. В этом отношении Александра вся в дочку. Просто ждет, когда все свершится.

Не так уж там и туго, как я ожидал. Либо сует туда свечи, либо играла в эту игру раньше. Не скажу, что мой змей проваливается в пустоту, но тех проблем, что были с Таней, нет. Получается довольно легко и быстро.

— Ты уже этим занималась, — говорю я.

Она шокирована. Как я могу даже думать о таком? Это же неприлично! Противоестественно! Вы только послушайте!..

Кто бы говорил! Противоестественно… Сучка.

Ладно, пусть будет противоестественно. Я трахаю ее так, потому что мне так нравится. И потому что ей так нравится. Устраиваю проверочку — извлекаю ствол и… Она тут же оборачивается и тянется за ним, требуя вставить на место.

— Пожалуйста!

Всего одно только слово, но мне вполне достаточно. Ответ получен. Решаю немного помучить — вставляю и выдергиваю. Вставляю и выдергиваю. Пусть попросит, поклянчит. Заставляю ее обзывать себя самыми грязными словами: хуесоска, подстилка подзаборная, шлюха, ебущаяся с кобелями в канаве.

— Пожалуйста, верни его на место! Я говорила неправду… Мне нравится то, что ты делаешь… Питер делал со мной тоже… Таня видела… Питер… о… мой собственный сын осквернил меня. Вставь и еби… Твой член такой большой… намного больше, чем у моего сына… а-ах, как чудесно! У тебя чудесный хуй… мы все его сосали… мой сын, моя дочь и я…

Вспоминаю Танино письмо. Девочка хочет, чтобы я навестил ее и опробовал новый трюк, который она только что выучила. Что ж, Тани здесь нет, но ничто не мешает испытать его на матери…

Почувствовав удар обжигающей струи, Александра вскрикивает. Не знаю, как ей, а мне нравится. Ощущение самое приятное. Втыкаю на всю длину и открываю кран. Она умоляет прекратить, остановиться, но я уже не могу, даже если бы и хотел. Накачиваю до тех пор, пока у нее не раздувается живот. Она стонет… кончает…

Оттаскиваю ее от дивана, и она извивается, корчится передо мной, стоя на коленях. Хнычет, что внутри у нее пожар, что так она еще не кончала…

— Подними голову.

Хватается за мои колени, поворачивается, смотрит на меня.

— Я знаю, что ты собираешься сделать… быстрее, ну… пока я кончаю… пожалуйста!

Целует конец, прижимается к нему губами, а я выпускаю остатки… кое-что попадает и в раскрытый рот. Потом, когда все заканчивается, она продолжает стоять на коленях и сосать, сосать, пока старый вкус не сменяется новым…

* * *

Мисс Кавендиш — ебаная зануда. Точнее, неебаная зануда. Проще говоря, динамщица. Дразнит обещаниями, но как доходит до дела — так в кусты. Прожила здесь всего три дня, а уже изобрела триста предлогов для трехсот визитов. Ну или около того. Если не течет кран, то остановились часы. Или что-нибудь еще. Однако вместо того чтобы бежать к консьержке, она стучится в мою дверь. И i что вы думаете? Разумеется, кран надо всего лишь закрутить до конца, а часы не идут, потому что их не завели. Но какая разница… в любом случае она изыщет повод прийти и покрутиться перед вами.

Очки исчезли, и вообще мисс Кавендиш очень даже ничего. Твид и хлопчатобумажные чулки тоже, похоже, улеглись на дно чемодана; наша соседка прямо-таки цветет в органзе и шелке. А еще выяснилось, что у нее есть бедра…

Бедра я обнаружил в первый же раз, когда она ко мне заявилась. Как все-таки легко, на мой взгляд, показать многое, но не больше, свести мужчину с ума, позволив ему увидеть — но не рассмотреть — всего лишь дополнительные четыре дюйма. Гораздо сложнее не дать ему понять, что вы делаете это сознательно. Вот в последнем мисс Кавендиш не очень сильна.

Поначалу я думал, что она напрашивается, однако запущенные в этом отношении пробные шары вернулись обратно. Мисс Кавендиш не продемонстрировала ни малейшего желания спускать трусики ради мужчины, по крайней мере ради меня. Тем не менее пытки продолжаются, и во мне зреет желание дать ей под зад коленом.

Причем свои маленькие игры она ведет не только со мной. Сид настолько уверился в положительном исходе спектакля, что, рассказывая о полученных авансах, щедро предложил дать мне самые лучшие рекомендации. И вот теперь он приходит с новостью, что спринцовка, которую наша соседка держит в ванной, нужна ей, по-видимому, лишь для того, чтобы промывать уши.

Женщины, подобные мисс Кавендиш, вполне способны довести вас до нервного расстройства, если только принимать их серьезно. Попробуйте пару часов походить с готовым выпрыгнуть из штанов членом, и вы уже готовы вернуться к старой доброй мастурбации. А не принимать мисс Кавендиш всерьез невозможно — она постоянно вертится под ногами. Я уже ногти искусал до мяса…

Боже, она даже дотронуться до себя не позволяет, зато без конца говорит о ебле. Не в открытую, конечно. Моя бабушка назвала бы ее кокеткой, а то, что она вытворяет, — флиртом. Мисс Кавендиш знает массу сомнительных историй о маленьких мальчиках и девочках, но попробуйте прикоснуться к ее заднице! Принесет новенькие, только что купленные панталоны и попросит вас полюбоваться ими, даже поднимет юбку, чтобы вы сравнили их с теми, что на ней, но руки прочь от тех, что надеты!

Потом, когда вы уже сыты по горло и готовы с негодованием удалиться, она вдруг становится другой. Правила меняются, и мисс Кавендиш подходит и усаживается вам на колени. Вам позволено ущипнуть ее за зад или поиграть с подвязками, однако как только у вас встал — хлоп, все становится на место, и она смотрит на вас так, будто хочет сказать: «За кого вы меня, черт возьми, принимаете?»

Прошлым вечером мы с Сидом попытались ее напоить. Не вышло. Да, она, конечно, малость расслабилась, много и громко смеялась и даже позволила нам заглянуть пару раз под юбку, как бы случайно, пустив в ход свои обычные хитрости. На том все и закончилось. В тот момент, когда напряжение стало уже невыносимым, она встала и отправилась к себе.

Я бы плюнул и забыл, но сучка не дает. Сегодня утром появилась у меня в комнате, завернувшись в банное полотенце. Попросила посмотреть задвижку в ванной.

* * *

Захожу к Эрнесту. Лежит в постели. Говорит, что ждал от меня новостей, рад, что с Анной все обошлось, что она цела и невредима. Ему, разумеется, больше хочется послушать мой рассказ о китаяночке, к которой он меня направил. Решаю не упоминать, что Лотос обошлась в недельную зарплату.

Я забыл спросить о кокаине — не важно. Все равно он от той сучки уже отстал. Оказывается, она его не хочет. Ей нужна юная испанка, с которой она видела его пару раз. Эрнест презрительно фыркает. Чертовы лесбиянки скоро завладеют всем миром. У нас под носом. Именно так, настаивает он, под самым нашим носом. У него даже эпиграмма есть на этот счет… тол ько что сочинил. Про то, чего именно они нас лишают.

Эрнест ведет себя как-то беспокойно, и я уже думаю, что, наверное, он ожидает какую-нибудь шлюху. Лежит с подтянутыми к груди коленями, покрывало и простыни сбиты в кучу, и такое впечатление, что вставать он совсем не собирается. Спрашиваю, не болит ли что. Нет-нет, все в порядке, просто немного устал… Эрнест притворно зевает. Что ж, говорю я, тогда, пожалуй, двинусь дальше… И тут под простыней, у его коленей, что-то начинает шевелиться.

Я еще не видел, чтобы мужчина так смущался. Обнаружив, что именно он от меня прячет, смеюсь.

— И какого ж это пола? — спрашиваю я.

Эрнест откидывает простыни, и из-под них выбирается девчонка лет десяти-одиннадцати.

— Еще пара минут, и ты бы ни 6 чем не догадался, — говорит он. — Но уж раз так получилось… Послушай, Альф, ради бога, не распространяйся об этом, ладно? Ну, ты же сам понимаешь.

Девчонка откидывает назад прямые черные волосы и вытирает простыней лоб. Жалуется, что там было слишком жарко и душно, что она едва не умерла. Потом садится на край кровати и смотрит на меня.

— Черт возьми, и давно ты ее скрываешь? И что ты с ней делаешь? Наверное, приманиваешь мятными конфетками?

Эрнест рассказывает, что она дочь той парочки, что держит бар неподалеку. К тому же, словно оправдываясь, добавляет он, девчонка посещает не только его одного… здесь, в нашем квартале, о ней все знают.

— Ты не думай, что я просто взял да и снял ее на улице, — говорит он. — Черт, мне ее и научить-то нечему… сама все умеет. Вот попробуй, задай ей пару вопросов и увидишь, что я не вру. Теперь уже ничего не поделаешь. Она просто научилась ебаться раньше, чем другие.

Юная гостья раскидывает ноги и демонстрирует то, что с натяжкой можно назвать пиздой. Даже разводит края, чтобы я рассмотрел все как следует.

— Можешь меня поиметь, если хочешь, — тоненьким голоском говорит она. — Только сначала я должна дать мистеру Эрнесту.

И что, спрашиваю я, мистер Эрнест часто тебя имеет? Нет, она здесь всего лишь третий или четвертый раз. Он как раз собирался, когда я пришел…

— Ладно, продолжай, — говорю я. — Не хочу портить вечер.

Девчонка уже начала играть сама с собой, не забывая встряхивать и Эрнеста. Ему все еще кажется, что я чего-то не понял. Он не делает ничего такого, что не делали бы другие, и так далее, и так далее. Уверяю, что все понял. Даже сам едва не занялся тем же…

В общем, Эрнесту становится легче.

— Ради бога, Альф, тебе обязательно надо ее попробовать. Хотя бы разок. Я сам никогда не думал, что доживу до такого дня, когда признаюсь в этом, но знаешь, кайф есть. — Он отшвыривает ногой простыню и садится. Щиплет девчонку за задницу, расправляет ей плечи. — Посмотри на нее. Ну разве не хороша, а? Та еще блядь будет, когда подрастет. А уж порочна… Ты бы послушал, какие словечки из нее вылетают, когда что-то не по ней. А какие рассказывает истории! Я, конечно, в половину из них не верю, но и второй половины вполне достаточно… Кстати, ты знал, что запах есть даже у вот таких вот малышек? Хочешь убедиться сам — наклонись и понюхай.

Девчонке надоело играть соло, и она обеими руками сжимает его член. О членах малышка знает достаточно, чтобы понимать, отчего они делаются большими. Наклонятся, щекочет его волосами, поглаживает пальчиками… вверх-вниз…

— Ты не думай, я вовсе на нее не запал, — продолжает Эрнест. — Нет, черт возьми! Просто иногда хочется перемен. К тому же она достаточно большая… ей не больно… вообще никакого вреда… Господи, Альф, не я — ее бы трахнул кто-то другой. А раз так, то почему бы и не попробовать? Зато теперь я уже знаю, что и как.

Еще минута, и Эрнест запел бы национальный гимн, но девчонка довела его до такого состояния, что он уже дрожит от возбуждения. Она легонько трогает губами набухший конец и тут же отстраняется. Затем повторяет… и еще раз…

— Отсосет у тебя за дополнительную плату, — говорит Эрнест и, подмигнув, добавляет: — Не беспокойся, обычно про премию она потом забывает.

— За дополнительную плату! — восклицаю я. — Уж не хочешь ли ты сказать, что они уже в этом возрасте ебутся за деньги? Боже, когда я был ребенком…

— Конечно, за деньги. Но хуже-то от этого не становится.

Девчонка оставляет в покое его член и снова начинает забавляться с собой.

— Видишь? — говорит Эрнест. — Помешалась на своей пизде. Для нее главное — удовольствие, новые ощущения. Деньги никакой роли не играют. Скорее всего какой-то придурок дал ей однажды пару монет, и она поняла, что помимо всего прочего может еще зарабатывать на конфеты. Скажу тебе так, Альф: когда засаживаешь в эту крохотную щелку, когда девчонка начинает извиваться и тереться о тебя животиком… Поверь, такого у меня еще в жизни не было.

— Довольно разговоров, — недовольно бормочет она. — Хочу, чтобы меня ебали.

— Вот так-то, Альф, вот так-то. Ты только послушай, что она говорит. А теперь понаблюдай за ней повнимательнее. Знаешь, мне и самому в первый раз страшно стало… за нее. Но, оказывается, там, внутри, места вполне хватает. Это со стороны все кажется таким… ненадежным. И она ведь не принимает его в пизду, а как будто нанизывает себя на него…

Эрнест уже изготовился. Девчонка хватает егоза густую поросль, приподнимается на добрых шесть дюймов и как будто ныряет. Удивительно, за один прием ей удается принять в себя едва ли не половину его члена.

— Когда она сделала это в первый раз, я решил, что у нее с головой не все в порядке, — делится впечатлениями Эрнест, — но ей, похоже, нравится… видишь? Я иногда даже ставлю зеркало, чтобы понаблюдать за процессом. Тем более волос у нее нет и все видно будто на ладони. Как говорится, жизнь, какая она есть. Тебе обязательно надо познакомиться с делом поближе и понять…

Что именно мне надо понять, Эрнест не сообщает, потому что ему становится не до того. Девчонка начинает вертеться, крутить задом, и при каждом повороте член уходит чуть глубже, словно ввинчивается в нее. Эрнест при раздаче стоял, как видно, не последним, прибор ему достался внушительный, и, глядя со стороны, трудно избавиться от мысли, что для юной шлюшки такое упражнение не пройдет бесследно, что без подстежки потом не обойтись.

Пизда растягивается и растягивается, увеличиваясь едва ли не вдвое по сравнению с исходным размером, но мышка даже не пикнет… знай себе крутит задом да сжимает ноги вокруг Эрнеста. Прямо-таки ветеран. Поршень наконец останавливается. Однако не потому что там не осталось свободного места, а потому что она втянула в себя все, за исключением самого Эрнеста, клочка волос да пары яиц.

— Посмотри, Альф, — просит он, — посмотри хорошенько, сделай одолжение. Загляни и скажи, как такое возможно. Боже, меня уже преследуют кошмары, но отказаться от нее я не могу. А-а-ах, вот так, сучка, так… Повертись еще… Господи, все равно что ебать змею.

— Послушай, а что ты будешь делать, если она забеременеет? — спрашиваю я.

— Что? Что ты сказал? Забеременеет? — Эрнест волнуется, даже краснеет. — Перестань… что ты несешь… Она еще слишком мала для этого, верно? А ты как думаешь, Альф? В каком возрасте с ними такое случается? У этой и волос-то еще нет. Ну, разве я не прав?

— Какие к черту волосы! Им не требуются для этого никакие волосы, главное — чтоб дырка была. А ты что же, выходит, ничем не пользуешься?

— Эй, Альф, перестань так шутить. К тому же не я один ее трахаю. Никто ничего не докажет… а? Черт, если дело дойдет до суда, я притащу кучу свидетелей… здесь ее чуть ли не каждый… Слушай, Альф, если не веришь, я могу назвать парней, которые с ней развлекаются. Она сама мне про них говорила. И даже женщины, ей-богу! Не шлюхи какие-нибудь, нет, просто местные…

Как вам? Воткнул член в девчонку и ведет разговор о том, может он ее обрюхатить или нет. Впрочем, ей эта тема быстро надоедает. Хочу, чтобы меня ебали, говорит она Эрнесту; а если не будешь, я к тебе больше не приду. Он спохватывается и берется за дело по-настоящему, прочищает трубы так, что у нее только что зубы не вылетают.

— Получи, стерва!.. Видишь? — Это уже мне. — Когда у нее зад так дергается, значит, она кончает. Как по-твоему, такое возможно? Ты ей веришь? — Он ускоряет темп. — Боже, когда я в нее кончаю…

Эрнест хватает ее за зад и отрывает от кровати. Поршень уходит в глубину… кровать стонет… или это он сам? Девчонка раскидывает ноги, облегчая ему полный доступ, и мне кажется, что живот ее начинает набухать…

— Боже, — хрипит Эрнест, — в нее вмещаются галлоны…

К концу шоу меня уже трясет. Я в еще худшем, чем Эрнест, состоянии, хотя и он напоминает выжатый лимон. Зато девчонке хоть бы что, как с гуся вода. Безразлично смотрит на Эрнеста, потом на меня.

— Давай, Альф, — звучит голос с кровати. — Нигде больше ты такого не испытаешь. Только на кровать не рассчитывай… устраивайтесь на полу или еще где… я просто не в состоянии пошевелиться.

Говорю девчонке, что в настоящий момент трахать ее не хочу… может быть, как-нибудь на днях. Она слезает с кровати, подходит и начинает тереться о мое колено. Говорит, что если я ее пощупаю, то захочу…

— Так всегда бывает, — сообщает малолетняя шлюха, — со всеми. Потрогай между ног… потрогай, из меня еще течет…

Стою на своем. Я не хочу ее трахать и щупать тоже не хочу. Что там из нее течет, меня не интересует. Не против ли я, чтобы у меня отсосали? Нет! То есть против! Поиграть? Или, может, я хочу чего-то особенного? Она проскальзывает между моих колен, прижимается… Конечно, там уже шевелится, и она это чувствует, а потому никак не возьмет в толк, почему я не желаю ее поиметь. Спрашивает, уж не педик ли я. Педик! А вдруг у меня нет денег? Ничего, в первый раз можно и в кредит.

В первый раз!.. Черт побери! Но даже соблазн кредита не в состоянии поколебать мою твердость. Видя, что я настроен серьезно, девчонка пожимает плечами. Что ж, может быть, как-нибудь в другой раз… Мистер Эрнест знает, где ее найти… она будет ждать.

Мисс Кавендиш!.. Такой стервы я еще не видел. Утром нарисовалась передо мной, как говорится, без ничего, в костюме Евы. Что теперь? Какая-то проблема с туалетом — она не может остановить воду и шум сводит ее с ума. Почему он вдруг сводит ее с ума как раз в тот момент, когда ей вздумалось одеться, я не знаю, такие вещи недоступны моему пониманию. Так или иначе, вода шумит, и тут подвернулся я, мальчишка, который всегда под рукой.

Понадобилось ровным счетом пятнадцать секунд, чтобы поднять крышку сливного бачка, поправить поплавок и поставить крышку на место. За это время мисс Кавендиш ухитряется избавиться от той одежды, что была на ней в момент моего появления, и преспокойно выплывает из спальни, когда я выхожу из ванной. О, конечно, она ужасно смущена. Даже не подумала, что с такой серьезной поломкой я управлюсь так быстро… ей и в голову не пришло, что кто-то может ее увидеть… в собственной квартире… так неловко получилось. В руке у нее тоненький белый платочек, и она изысканно им прикрывается.

Вот же сучка! Стоит передо мной и мнет в руках чертов платок, демонстрируя поочередно то груди, то живот, то все, что ниже… короче, весь набор. И, должен признать, посмотреть есть на что. У Анны, пожалуй, сиськи получше, но Анна — исключение, ее арбузы нельзя и сравнивать с тем, чем природа наградила большинство женщин. Замечаю я и то, что пупок у моей соседки большой и глубокий, из такого и каштан не выкатится. Что там у нее между ног, рассмотреть как следует не удается, потому что она стоит, однако ножки все-таки раздвинуты, свет между ними проникает, и в просвете виднеются свисающие рыжевато-бурые космы.

Мисс Кавендиш переступает с ноги на ногу, позволяя мне оценить картину с разных углов, а потом, когда все уже скопировано, медленно поворачивается — в таком деле спешка ни к чему, будьте уверены! — представляет себя в профиль и, сделав паузу — специально, чтобы я ничего не упустил, — удаляется в ванную. А я стою с поднятой стрелой, на которую и повесить-то нечего.

Я бы отдал коренной зуб, чтобы вставить этой вертихвостке! Не потому что считаю ее такой уж несравненной трахальщицей, а потому что она бесит меня, сводит с ума. Я бы загнал ей по самую рукоятку, только чтобы услышать, как она принесет извинение моему молодцу, только чтобы сбить с нее спесь, щелкнуть по носу, насыпать соли под хвост.

Прекрасную идею предлагает Артур. Мы втроем, Сид, Артур и я, сидим в баре, уже малость косые, и Сид рассказывает Артуру печальную историю мисс Кавендиш, к которой я время от времени добавляю вполне уместные комментарии. Артур, разумеется, уверен, что мы действовали слишком прямолинейно, без выдумки. Вот если бы за нее взялся он, все получилось бы совсем по-другому. Впрочем, раз уж мы рассказали ему, он готов нам помочь, потрудиться ради общего блага. Его прекрасная идея заключается в том, что мы заваливаем к мисс Кавендиш и трахаем ее втроем. В том, что все получится, он уверен на сто процентов и готов дать любые гарантии, потому как мы имеем над ней численное превосходство.

— Зайдем, поговорим с вашей соседкой, — объясняет Артур, — и постараемся убедить ее уладить вопрос мирно. Ну а если уж не захочет — возьмем штурмом!

Сид восторженно аплодирует. Удивляется, почему сам до такого не додумался. Но что делать, у него голова работает иначе, он никогда не видит простых, очевидных решений. Итак, мы идем с визитом к мисс Кавендиш.

Она впускает нас, говорит, что всегда рада гостям… правда, сегодня никого не ждала. Поправляет халат, позволяя нам полюбоваться ножками, ведет в комнату и тут же предлагает выпить. Пока ее нет, Артур шепчет, что все будет легко, что нам даже не придется ее насиловать… заметили, как она на него пялилась? Он громко ржет.

Начинаются разговоры. Матисс… Гертруда Стайн… у меня нет сил слушать всю эту интеллектуальную чушь, и я просто называю имена, все равно никто не слушает. Сосредоточиваю внимание на мисс Кавендиш. Она обрабатывает Артура — то покажет колено, то повернется бедром, с которого постоянно сползает неглиже. Несчастный остолоп пожирает ее глазами, все ждет, когда сучка раскроется и позволит ему увидеть то самое, ради чего он и пришел. Я снисходительно усмехаюсь, зная, что под халатиком у нее еще пара панталон, и снимать их никак не входит в ее планы.

Артуру понадобился час, чтобы оказаться на диване одновременно с мисс Кавендиш. Что ж, сейчас он поймет, с кем имеет дело. Она разрешает потрепать себя по колену, запустить щупальца чуть выше, ущипнуть за бедро у края неглиже, но не выше. Хозяйка поднимается с дивана, расхаживает по комнате, и Артур бегает за ней как собачонка, почуявшая запах свеженького мяса. Мы с Сидом, чтобы не мешать, затеваем бессмысленный спор. Что ни говори, любопытно смотреть, как кто-то другой колет пальцы о шипы.

Мисс Кавендиш заводит одну из своих двусмысленных историй, иллюстрируя рассказ случаями из собственной жизни. Расчет ясен — хочет показать гостю, что она и сама способна на маленькие шалости. Когда мы остаемся втроем, Артур сообщает, что мы с Сидом — пара недотеп.

— Она ж просто умирает, как хочет. Да что с вами такое, кретины? Откройте глаза — плод созрел, надо только подставить руки, и он сам упадет. Она же делает для этого абсолютно все, только что вслух не говорит.

Тут нашу беседу прерывает голос мисс Кавендиш. Что-то с лампочкой в спальне. Не будет ли кто-нибудь так добр?.. Она боится электричества.

Артур проводит в спальне не более минуты, затем оттуда вырывается вскрик, за ним следует мисс Кавендиш, а позади плетется наш друг. Халат едва держится на плечах, а под ним, как я и ожидал, красуется пара панталон. Она бежит под защиту Сида, прижимаясь к нему голым животом, и, задыхаясь, бормочет, что там, в темноте, Артур пытался сделать нечто такое… такое…

Сид поворачивается и грозно произносит:

— Какой же ты противный!

Артур стоит высунув язык и, похоже, не видит в случившемся ничего смешного.

— Отдайте мне эту чертову суку, — говорит он. — Я покажу ей кое-что неприличное! Посмотрите на мою ширинку! Кто, по-вашему, ее расстегнул? Она! Дрянь, выставляет меня посреди комнаты как мальчишку, с этим торчащим рогом, а потом, видите ли, заявляет, что ей не хочется. Передайте ее мне, я ее выебу.

— Эй, мы так не договаривались, — возражает Сид. — Предполагалось, что ебать будем втроем, а не ты один. Вопрос — где, здесь или в спальне?

Мисс Кавендиш не верит собственным ушам. Смотрит вопросительно на Сида, пытается отстраниться и обнаруживает, что держат ее крепко и отпускать, похоже, не собираются. Заявляет протест, но Сид лишь тискает ей груди и советует быть послушной девочкой.

Поняв, что никто с ней не шутит, мисс Кавендиш начинает с того, что громко приказывает нам немедленно удалиться, а заканчивает мольбами и уверениями, что она вовсе не хотела, что все было только невинной шуткой…

— Тогда как насчет перепихнуться? — спрашиваю я. — Милый невинный трах… вроде как в шутку, а?

Мы не имеем права так с ней разговаривать! Если не отпустим, она закричит! Вызовет полицию! Она позаботится о том, чтобы о нашем недостойном поведении стало известно властям!

— Послушай, Сид, — говорит Артур, — такие разговоры на меня плохо действуют… меня от них тошнит. А когда женщина орет, начинают болеть уши. Давай сделаем что-нибудь, чтобы она не шумела так.

Сид дает ей еще один шанс уладить дело миром. Нет, взвизгивает она, нет! За кого мы ее принимаем? Неужели думаем, что она позволит трем мужчинам надругаться над ней?

Артур затыкает ей рот платком и завязывает концы на затылке.

— Скажи что-нибудь, — говорит он мисс Кавендиш, и та произносит нечто вроде «гу» с явно выраженным британским акцентом. — Отлично. А теперь, дрянь, тебе предстоит узнать, что такое настоящая дрючка. Раз уж по-другому не хочешь, мы оттрахаем тебя на твоей же собственной кровати.

Она царапается и брыкается, но нас трое, и у нее нет против нас ни единого шанса. Переносим ее в спальню и швыряем на кровать. Сид и Артур держат, я связываю.

Вообще-то я еще ни разу в жизни никого не насиловал. Это всегда казалось мне полной глупостью, но теперь, после встречи с мисс Кавендиш, мое мнение изменилось. Я двумя руками «за». Стаскивая с чертовки одежду, испытываю огромное удовольствие: щупаю, тискаю, пощипываю… И чем активнее она вертится, чем пронзительнее пищит под кляпом, тем выше поднимается мой таран.

Так как держать ее приходится двоим, решаем, что действовать будем по очереди, в порядке знакомства. Первым оказывается Сид, у него самый большой стаж и он в отличной форме. Едва увидев его со спущенными брюками, мисс Кавендиш отворачивается и крепко закрывает глаза. Я уже чувствую, как она дрожит. Мне, может, и было бы ее жалко, да уж больно досадила своими фокусами.

Сид, как всегда, не спешит и даже к изнасилованию подходит со всей основательностью. Просовывает руку между ног, щекочет, осваивается, потом неспешно поглаживает живот, поигрывает грудями и наконец разводит ей ноги и с видом знатока заглядывает в дырку. Объявляет, что она не девственница.

Ей, конечно, страшно. Наверное, думает, что у нас уже есть план, как избавиться от тела, как только все закончится… Однако она сдаваться не желает и дерется как кошка. В общем, не облегчает Сиду жизнь, а ему ведь надо улучить спокойный момент. Мы с Артуром пристально наблюдаем за всем происходящим. Сид раздвигает створки и трется концом о подрагивающие от напряжения бедра. Мисс Кавендиш немо таращится на нас, переводит взгляд с одного на другого. Ей удается сдвинуть платок, но страх лишил ее голоса. Она не кричит, не зовет на помощь и не угрожает, а лишь испуганно шепчет, умоляет отпустить…

— Пожалуйста, не надо! Не делайте этого со мной. Я больше никогда, никогда в жизни не буду никого дразнить… клянусь! О, пожалуйста… пожалуйста! Мне очень жаль… я вела себя непозволительно… такое больше не повторится! Не надо… не позорьте меня…

Но поздно, время, благих намерений прошло. Потом, когда-нибудь, мы, может, и поговорим с ней с позиций здравого смысла, однако, как справедливо указывает Артур, сначала она должна усвоить урок. Сид прицеливается… ее бедра застывают в напряжении… Мы с Артуром оставляем в покое ее груди и даем Сиду полную свободу действий. Путь открыт! Живот у нее подрагивает, соски затвердели и напряглись. Большие и темные, они напоминают зрачки в центре глаз.

— НЕТ!.. Нет… нет… нет… Нет…

Сид проталкивает конец в щель… загоняет его дальше… дальше… яйца задевают ее гладкие ноги. Не давая им сомкнуться, он медленно вводит его на всю длину и, упершись, начинает трахать сучку. Она стонет… мычит. — Не хочет никого из нас видеть… не хочет, чтобы мы видели ее лицо… Но Сид не дает ей отвернуться и заставляет открыть глаза.

— Ну как, сука? Как оно? Тебе ведь этого хотелось. Ты с самого начала на это напрашивалась. Что же не улыбаешься? Разве ты не счастлива, ты, грязная шлюха? Почувствуй, как он ходит в тебе! Черт возьми! Я хочу, чтобы ты все почувствовала! Может, тебе это поможет… пойдет на пользу… — Он дрючит ее с такой силой, что уже невозможно понять, отчего она так прыгает и дергается. — Я тебя раскрою… проложу колею… теперь ты уже не сожмешь, как раньше, ножки, когда какой-нибудь бедолага вздумает тебя отыметь…

Первые несколько минут стерва еще сопротивляется. Но нет такой силы, которая заставила бы Сида вытащить шланг, пока он не кончит. Постепенно до нее доходит, что сопротивление бесполезно, что ей не столкнуть его с себя… что она разбита… остается только ждать, пока все завершится. Она затихает.

— Ага, так-то лучше, уразумела… — говорит Сид. — Может, даже поймет, как это приятно, когда тебя ебут. Когда-то же ей это нравилось… кто-то ж ее уже отымел… Надо было отдрючить ее еще на прошлой неделе… По-моему, ей такое по вкусу! Запомни, блядь, завтра твои игры уже не пройдут! Нас здесь трое. Усекла? Трое… Три хуя, и каждый оттянет тебя от и до… Слишком долго ты нам ебала мозги. Пришла пора посчитаться… Не жди, что сейчас все кончится… мы будем ебать тебя, пока сами не заебемся. Устроим тебе ночку, которую ты запомнишь надолго… Может, даже позовем парней с улицы и организуем аукцион… может, тебе еще понравится быть блядью. Но ты уже никогда больше не станешь так шалить… это тебе не цветочки на лугу собирать…

К этому времени из нее течет так, что сок хоть ложками собирай, а в дырку и кулак пройдет. Чем ближе к финишу, тем сильнее трясется кровать, и я уже боюсь, как бы деревянное сооружение не рухнуло под кем-то из нас.

— На еще… погрей пизду! — кричит Сид. — Может, я тебя еще не до краев залил — не беспокойся, добавим…

Держите, парни, сейчас ее так проберет, аж до потолка подскочит.

— Не надо, — снова умоляет мисс Кавендиш. — Не поступайте со мной так! — Похоже, перспектива заполучить семенной материал пугает ее даже больше, чем наши с Артуром голодные глаза. — Нет! Вы не можете…

Сид не обращает внимания на протесты и продолжает наяривать, доказывая, что очень даже может. Потом вытаскивает измочаленный конец и презрительным жестом стряхивает ей на живот последние капли. Мисс Кавендиш прячет голову под сбившуюся простыню и жалобно стонет.

Сид свое дело сделал, протоптал тропку, так что когда я залезаю на нее, двери уже не просто открыты, но распахнуты, да и сама мисс Кавендиш практически не сопротивляется. Нет, она не обвивает мою шею ногами и не просить поторопиться, но и не бьется, как в случае с моим предшественником. Не надо больше, бормочет она… мы же не подвергнем ее еще одному такому истязанию? Разве нам недостаточно? Разве мы не утолили жажду мести?

Слушать такие стенания, не скрою, приятно, особенно после всего, что она вытворяла со мной в последние дни, поэтому прежде чем начать, решаю немного ее помучить. Я едва не свихнулся, мечтая о том, как бы ее выебать, и теперь, когда время пришло, намерен получить полное удовольствие. Вожу концом по влажным волоскам, трогаю раскрывшиеся губы…

— Эй, Сид! Из нее что-то течет! По-моему, это твое… Все ноги залило… Что мне с этим делать?

Сид смотрит и авторитетно заявляет, что его там только половина, остальное — ее сок.

— Вставь и запихни назад, — советует он. — Нельзя потерять ни капли. Нужно сохранить этот замечательный сок… отличная смазка для следующего захода. Да и ребятам, если решим разыграть ее в лотерею, будет приятно.

— Боже, Альф, хватит трепаться, приступай! — подгоняет меня Артур. — Не могу же я только дергать ее за соски… черт возьми, вот кончу прямо в лицо… Ей-богу, если ты не дашь мне сунуть хотя бы разок, я загоню ей в рот… А мы же не собираемся трахать труп… по крайней мере пока.

Сучка совсем запуталась в простынях, и я, прежде чем начинать, сдергиваю с нее все лишнее. Хочу видеть ее всю, чувствовать все и видеть, кого и что я трахаю. Выпускаю молодца порезвиться на лужайке, принюхаться…

У порога все хлюпает. То ли Сид вывернул целое ведерко, то ли из нее натекло. Так и утонуть недолго. Моего орла определенно ждет опасный заплыв. Впрочем, такие приключения ему всегда по вкусу.

— Ты ведь еще заглянешь ко мне завтра, да? — обращаюсь я к мисс Кавендиш. — Только не забудь постучать три раза. Буду ждать. — Просовываю член поглубже и чувствую — обмякла. — Что у тебя там… часы остановились? Кран течет? Или пизда раззуделась? Никаких проблем, просто позови меня, постучи три раза, и я все устрою, все починю, все налажу…

Шлепаю ее по заднице… Какое удовольствие! Тискаю груди… облизываю соски… Ну и пусть ее сейчас держат — Я МОГУ ДЕЛАТЬ ВСЕ ЧТО ХОЧУ! Растягиваю края, направляю член…

Комната плывет у меня перед глазами. Это что-то вроде морской болезни. Из пизды несет запахом моря, мир раскачивается, словно лодка. Все расплывается… Я ничего не вижу… Сперма хлещет во все стороны, как из шланга…

Артур уже не может ждать. Он отталкивает меня и занимает площадку между бедер. У нее просто нет сил как-то помешать ему. Ноги безвольно раскинуты, и она даже не пытается их свести.

Один толчок — и он там. Воткнул, а теперь пытается забраться сам. Мисс Кавендиш даже не отворачивается, просто лежит неподвижно, словно говоря: делайте со мной что хотите.

Сид вкладывает ей в руку свой прибор и приказывает поиграть с ним. Она сжимает пальцы. Я кладу свой на другую… он еще мокрый…

— Не надо больше… пожалуйста, не надо больше… Сил у нее хватает только на шепот.

Артур останавливается.

— Может, хватит с нее? Не хотелось бы заебать бедняжку до смерти, даже если она и сука.

Сид наклоняется и смотрит в дырку. Ничего с ней не случилось, говорит он, все в порядке. Никаких повреждений… свеженькая, как будто только что начали… нормально раскрылась…

— Продолжай. Было б больно, она бы уже сказала. — Он поворачивается к мисс Кавендиш. — Слушай, ты, блядь. Да, ТЫ! Отвечай намой вопрос… только правду: тебе больно или нет?

Вид у него такой грозный, что она просто не решается соврать. Нет, ей нисколько не больно. Ни чуточки. Но она больше не вынесет… пожалуйста… она никогда больше не будет нас дразнить… ни нас, ни кого другого…

Разумеется, Артур уже узнал все, что нужно. Вставляет инструмент и начинает расширять пещеру. При этом он стонет, как измученный переходом через пустыню верблюд, и обильно орошает уже мокрые бедра.

— Посмотри. — Артур показывает на полоску спермы на простыне. — Завтра, когда зачешется, понюхай эти пятна и поиграй с собой… или можешь пожевать простыню… даже съесть ее.

Сид возит рукой между ее ног, потом размазывает сперму по ее губам.

— Оближи, черт бы тебя побрал, — командует он. — Попробуй вкус. Может, мы дадим тебе пососать, если попросишь… а не попросишь, все равно дадим!

— Я бы не стал рисковать, — говорит Артур. — Сунь член ей в рот, и она откусит половинку вместе с яйцом. Ради бога, Сид, не сходи с ума. Ты же не хочешь испытать на себе, насколько острые у нее зубы. Меня бляди кусали, так что я знаю, как это бывает.

Сид наклоняется к миссис Кавендиш и шепчет ей на ухо:

— Так что, сучка? Держу пари, ты уже принимала в рот, верно? Ох, не надо смущаться, ты ведь среди друзей… самых близких друзей. Ну, ты когда-нибудь держала хуй во рту?

Книга 2

ПО-ФРАНЦУЗСКИ

Мисс Кавендиш больше не хочет играть в наши игры. Оно и понятно: Сид ее оттрахал, я ее оттрахал, Артур ее оттрахал — с нее хватит. И как последний плевок в лицо — Сид вторгся в ее частную жизнь, а она ведь британка. Сид желает знать, держала ли она хуй во рту, но сама постановка вопроса в такой форме не позволяет рассчитывать на получение ответа.

Разумеется, она заслуживает всего, что с ней сейчас происходит… каждый раз, слыша глухой, ворчливый голос совести, я напоминаю себе, как сучка измывалась надо мной, и это помогает побороть пробуждающуюся жалость. Размышляя о случае мисс Кавендиш, удивляешься лишь тому, что ее не изнасиловали раньше. Сучка, ведущая себя подобным образом, сама напрашивается на неприятности, как бы навешивает на себя ярлык «На все согласна». Даже короткий опыт общения с мисс Кавендиш пробуждает в мужчине инстинкт насилия. То, что ей так долго удавалось оставаться безнаказанной, лишний раз свидетельствует об общей беспомощности мужской половины человечества.

Возьмем, к примеру, Сида. Вроде бы не первый день живет и повидал не меньше других, но если бы не случайная встреча сегодня вечером в баре, он так бы ничего и не предпринял в отношении этой стервы и продолжал бы покорно сносить ее издевательства. Если уж на то пошло, я и сам позволял мисс Кавендиш слишком многое. Что ж, думаю, с завтрашнего дня дела в ее квартире пойдут на лад и поводов обращаться за помощью станет меньше.

Артур едва не плачет — он почти не сомневается, что Сид лишится члена прямо сейчас, у нас на глазах. Собственный печальный опыт убедил его в том, что такое вполне возможно, и у него развилось нечто вроде фобии. Он умоляет Сида оставить сучку в покое и не рисковать. Отымей ее еще разок, а пососать дашь как-нибудь в другой в раз. В другой раз, когда мисс Кавендиш будет не так взволнована и менее склонна к эксцессам.

— Так что? — обращается Сид к мисс Кавендиш. — Тебя устраивает такой вариант? Отсосешь у нас как-нибудь вечерком? Скажем… послезавтра?

Спрашивать мисс Кавендиш о том, в каком расположении духа она будет пребывать послезавтра, все равно что интересоваться у утопающего планами в отношении летнего отпуска. Ей пока не до того, чтобы заглядывать так далеко в будущее… пережить бы нынешнюю ночь. Мне вдруг приходит в голову, что, может быть, стерва так вцепилась в наши хуй только для того, чтобы не дать нам еще разок ее трахнуть. Она тупо пялится в потолок, а Сид в ожидании ответа нетерпеливо теребит пизду, из которой при малейшем нажатии выходят пузыри.

Артур считает, что мы обязаны оттрахать ее еще раз.

— Воздадим полной мерой, — говорит он и произносит небольшую лекцию на тему долга перед теми, кто был до нас и кто придет после.

Послушать его, так получается, что первый раз — это только для удовольствия, второй же — ответственность, которую мы добровольно взвалили на свои плечи. Именно второй раунд идет в зачет по-настоящему, и именно второй должен навсегда выбить из нее дурь.

— Неужели непонятно? — немного раздраженно, как вразумляющий пьяниц трезвенник, говорит он. — Мы ее отымели, так что к нам она со своими фокусами уже не сунется. Однако одного раза недостаточно. Урок требует закрепления, чтобы в будущем не пострадали и другие, а следовательно, мы обязаны прогнать ее по кругу повторно… Черт, это же как дважды два.

Как именно он пришел к такому выводу, не вполне ясно, но никаких сомнений его логика не вызывает. Сид предлагает Артуру перейти от слов к делу.

— Я бы и сам, но не хочу забирать у нее свой хуй. Посмотрите, как она его держит… будто цветочек. — Он поднимает ей подбородок. — Так мило…

Артур пару раз шлепает по безвольно свисающему члену, который, похоже, утратил всякий интерес к жизни и возвращаться в активное состояние не желает.

— Дело не в том, что я не хочу ее трахнуть, — оправдывается он. — Но бога ради, ребята, я же только что слез. Нельзя же требовать от него слишком многого. А как ты, Альф? Может, попробуешь?

Чувствую, как ее пальцы дрожат и сжимаются на моем члене. Похоже, страх еще не прошел, и она пытается понять, смогу ли я заменить Артура. Если так, то ее надеждам не суждено сбыться — мой член в отличной форме.

— Не надо больше… — жалобно просит мисс Кавендиш. Отсутствие очков явно идет ей на пользу, и в какой-то момент я едва не проникаюсь жалостью к бедняжке, ставшей жертвой подлой шутки. — Я никому ничего не расскажу, обещаю… Только не мучайте меня больше…

Она никому ничего не расскажет!.. Воистину женская логика убийственна для мужчин! На протяжении многих дней эта стерва самым жестоким, можно сказать, преступным образом провоцировала нас с Сидом, и еще неизвестно, сколько других бедолаг пострадали от ее мерзких манипуляций в предыдущие годы! Она буквально совала нам в лицо свою пизду, размахивала ею как красной тряпкой, а потом в последний момент показывала кукиш! Уже одного этого достаточно, чтобы превратить мужчину в роняющего слюну идиота и хронического мастурбатора! И теперь ОНА, видите ли, никому ничего не расскажет! О НАС!.. Я вколачиваю такой клин, что, будь у моего молодца ноги, из нее только бы пятки торчали.

— Это тебе за тот раз, когда ты позвала меня поставить мышеловку, — приговариваю я и снова заряжаю. — А это за тот, когда я вешал картины, а ты разгуливала в расстегнутом халате. Это — за окно, которое не открывалось… за отклеившиеся обои…

Оглашение всего списка претензий заняло бы несколько минут; язык просто не поспевает за поршнем. Дрючу ее и дрючу, пока пизда уже едва не разваливается, как переспевший плод. Плохо только то" что она совсем не сопротивляется. Чтобы подсыпать перцу, щипаю за ляжку.

— Вот же дрянь, — с отвращением говорит Артур. — То крутится как шальная, то лежит бревном. Может, раз мы уже здесь, поучить ее, как надо трахаться? Ну же, сучка, подмахивай, а не то нассу в ухо…

Мисс Кавендиш возвращается к жизни ровным счетом настолько, чтобы сообщить, что нам ее не запугать. Пусть мы ее изнасилуем, но нашим угрозам она не подчинится… мы покорим лишь тело, но не дух и т. д. и т. п.

А не прижать ли нам ее как следует, а, Сид? — спрашивает Артур.

— Пожалуй. Похоже, надо кое-что прояснить. Послушай, блядь, а не хочешь получить жирную кучу говна на свой милый носик? Не хочешь, чтобы твоими волосами вытерли задницу? А умыться мочой нет желания? Мы можем сфотографировать тебя и расклеить снимки на бульваре Капуцинов. Или послать несколько карточек твоим друзьям в Англию. По-моему, ты этого не хочешь, а?

Мисс Кавендиш мгновенно затихает. Эстафету у Сида принимает Артур. Он, оказывается, всегда мечтал сделать такие счимки, после которых искусство фотографии просто перестанет существовать. Кой-какие идеи у него имеются… Например, такая — мисс Кавендиш с искрящей свечой в заднице, с кучкой какашек у ног патриотично размахивает триколором… Или — мисс Кавендиш стоит на голове или висит, подвешенная за ноги, в углу, а какой-нибудь шелудивый бродячий пес… а может, мальчик-толстячок… изготавливается пронзить ее…

— Или лучше быть хорошей девочкой и трахаться по-людски? — вопрошает он.

Ей, конечно, очень трудно заставить себя подыгрывать мне, но Сид и Артур запугали ее до усрачки, и она уже не сомневается, что они способны на все. Сид призывает поддать жару.

— Allegro con moto, — покрикивает он. — Господи, какая ж ты ленивая! Эй, это что ж, по-твоему, так люди трахаются? Да кому такая нужна!

— Обрати внимание на эти движения, — указывает Артур, — типичные для любительниц баловаться в одиночку. Похоже, у нее уже привычка выработалась. Впрочем, такое быстро проходит при регулярном чесе.

— Да заткнитесь вы! — не выдерживаю я. — Оставьте ее в покое, и все получится. Черт, мне приходилось платить за куда более худший трах.

Мисс Кавендиш не откликается на комплимент. Она пытается придать лицу укоризненное выражение, но достигает лишь того, что выглядит слегка растерянной.

Артур уверяет нас, что ей начинает нравиться. Сид отвечает, что он просто принимает желаемое за действительное.

— Ей и не должно понравиться, — говорит Сид. — Если ей нравится, значит, мы делаем что-то не так. А как ты думаешь, Альф? По-твоему, ей нравится?

Черт возьми, о чем может думать человек, который вот-вот кончит!

Сид уже готовится заступить на вахту. Я слезаю, а сука даже не сдвигает ноги… так и лежит, раскинувшись, как будто ждет смену. Мы уже перестали делать вид, что держим ее, так что я устало опускаюсь на стул и наблюдаю за ними через комнату.

Сида хватает надолго. Чувствуя приближение кульминации, он отступает на шаг и берет перерыв. Мисс Кавендиш, не зная, что делать в такой ситуации, тоже останавливается. Если бы она продолжила, Сид уже сошел бы с дистанции.

— А знаешь, у нее действительно неплохо получается, — критически замечает он. — Пожалуй, если приходить почаще, из нее еще вполне можно сделать настоящую профи. Ты как, Артур, мог бы выделять две ночи в неделю?

Эти замаскированные угрозы не производят на мисс Кавендиш должного впечатления. Возможно, она уже прониклась мыслью, что ничего хуже быть просто не может, или подозревает, что мы ее запугиваем. Искоса посматривает на набухающий в ее руке член Артура.

— Хватить болтать, занимайся делом, ладно? — жалуется он. — У меня уже встал, но всю ночь он ждать не будет.

Сид втыкает и неловко, как краб, обхватывает ее обеими руками. Мисс Кавендиш тонко вскрикивает, и в комнате становится тихо. Сид вытаскивает член, и я вижу, что он едва держится на ногах.

Артур, прищурившись, заглядывает в пизду. Как, объясните, возмущается он, можно трахать такое болото? Там же надо проводить осушение, иначе это все равно что совать хуй в парное молоко.

Сид советует ему не привередничать… никакой проблемы нет, просто зайти лучше сзади. Поставь ее на колени, говорит он, и порядок, потому как там, в ней, все уйдет вперед.

— Давайте перевернем.

Прежде чем мы успеваем что-то решить, мисс Кавендиш переворачивается сама.

— Ну вот и отлично, — удивленно говорит Артур. — А теперь приподними задницу, чтобы я смог подвести эту штуковину снизу…

Мы с интересом наблюдаем, как мисс Кавендиш приподнимает зад и оглядывается, будто проверяя, все ли идет как надо. Я начинаю хохотать, Артур и Сид присоединяются, а мисс Кавендиш смущенно отворачивается. Артур звонко хлопает ее по ляжке. Она прячет лицо.

Влезая в штаны, Сид произносит прощальную речь. Какая скромность! Пока мы одеваемся, мисс Кавендиш, прикрывшись простыней, старательно отводит глаза. Какое восхитительное гостеприимство, вещает Сид, мы могли бы заглянуть завтра вечером… скажем, в девять?., и у него есть пара друзей, которые были бы счастливы с ней познакомиться…

Эрнест сворачивает самокрутку, просыпая табак на полу пиджака. Он вырос в Оклахоме и не устает напоминать об этом. Постоянно твердит, что когда-нибудь вернется туда, что совершенно невозможно. Невозможно по той простой причине, что такого места, где, как ему кажется, он вырос, на свете не было и нет.

Восхищается гобеленом, купленным мной у китайской шлюшки. Очень мило, хвалит Эрнест и спрашивает, все ли у меня в порядке, не наблюдается ли каких нежелательных последствий. Может быть, ему тоже стоит прогуляться до китайской сувенирной лавки?

Я интересуюсь девчонкой, с которой застукал его в кровати несколько дней назад… где она?., что с ней?.. А, та малолетняя сучка! Оказывается, он выгнал ее, когда ожидал какую-то блядь, а она в отместку перевернула вверх дном квартиру. Сбросила книги с полок, порвала все лежавшие в столе бумаги, порезала бритвой матрас да еще оставила кучу на пороге, в которую он и вляпался, вернувшись домой после работы.

— Дети… Боже, они ужасны, особенно скороспелки. Взять, к примеру, эту мокрощелку. Мстительна, как взрослая баба, но притом с невероятно извращенным воображением ребенка. Господи, мне даже думать о них страшно… в постели будто Красная Шапочка и Волк в одном лице…

Эрнест спрашивает, не хочу ли я посмотреть на его испаночку, ту, на которую положила глаз художница-лесбиянка. Она ошивается в одном заведении, где можно увидеть настоящие испанские танцы.

Возвращаясь домой, останавливаюсь у двери мисс Кавендиш. Ни звука. Тихо было весь день. Под ручку подсунута телеграмма. Ее принесли еще утром.

В раздевалке сидит старая, злобная, словно ведьма из сказки, карга. В Америке, даже в самом вонючем заведении, шляпу у вас примет молоденькая обольстительная красотка, но здешние люди — реалисты, и с их точки зрения сексуальной шлюшке не место в раздевалке — ее можно использовать с большей пользой. Эрнест шепотом сообщает, что с мерзкой старухой можно договориться насчет задней комнаты…

В помещении полным-полно испанских моряков, сутенеров и шлюх. Из последних я могу выбирать. Остальные… видит бог, чтобы узнать, кто они такие или чем занимаются, придется почитать полицейские досье.

Эрнест сразу находит свою шлюху.

— Руки прочь, — чуть слышно предупреждает он, когда мы идем к ее столику. — И пей вино… так безопаснее.

В воздухе стоит кисловатый запах протухших продуктов и выдохшегося пива. Я рад, что до прихода сюда мы успели перекусить.

Насчет шлюхи Эрнест мог бы и не предупреждать — мы невзлюбили друг друга с первого взгляда. Она довольно хорошенькая, и я, пожалуй, мог бы ее трахнуть не выключая свет, но нас просто не тянет друг к другу. Они с Эрнестом начинают спорить о лесбиянках… она обзывает его дураком… лесбиянки дарят ей подарки, а Эрнест не дарит. Мне становится скучно.

Маленький оркестр в углу играет какие-то дерганые мелодии. Сказать об этих парнях можно только одно: упорства им не занимать. Время от времени перед публикой танцуют три женщины с золотыми зубами. Все настолько ужасно, что даже турист с первого взгляда поймет — это подлинное, настоящее. Час тянется, как сопля из носа ребенка.

Внезапно, без всякого предупреждения или объявления, появляется девушка. Лицо скрыто вуалью, но и так понятно, что перед нами клевая штучка. Типы, создававшие шумовое оформление, откладывают гитары…

— Фламенка, — шепчет Эрнест. — Говорят, она самая молодая из всех, кто исполняет этот танец. Ну, по-настоящему…

Может, это все обычные байки, однако люди, представляющие себя знатоками, рассказывали мне, что стать фламенкой можно не меньше чем за десять лет. Десять лет, чтобы исполнить танец продолжительностью в десять минут! Признаюсь, меня такого рода вещи не интересуют — на мой взгляд, слишком много впустую затраченного времени и сил. С таким же успехом некоторые заучивают наизусть Библию. В любом случае, если на обучение танцу тратится десять лет, то исполнительницами фламенко должны быть женщины, которым по возрасту такие выкрутасы вроде бы уже ни к чему.

Но эта!.. Подружка Эрнеста замечает, как я смотрю на нее, и говорит, что фламенка выступит еще раз, в комнате наверху, для избранной публики. Она взмахивает шалью, щелкает кастаньетами, и танец начинается. Сразу видно, что девка свое дело знает. Похоже, успех танцовщицы определяется просто: если у вас встал — значит, все отлично.

— Как ее зовут? — спрашиваю я, не сводя глаз с кружащейся сучки, которая бросает на меня пылкие, многообещающие взгляды. — И что там насчет танца наверху?

— Насчет этого обратись к старой грымзе в раздевалке, — отвечает Эрнест. — Девчонку зовут Розитой. Только будь осторожен, у маленькой розочки есть шипы.

Сучка и мертвеца поднимет из гроба, а уж о моем молодце и говорить нечего — едва учуяв пизду, он начинает шевелиться, тянется вверх, старается выглянуть… Эрнест и его шлюшка уже заняты собой, играют под столом. Черт, если танец продлится еще минуты три, Розита всех заставит залезть в штаны.

Девчонка в последний раз вертит задницей, тяжелая испанская юбка взлетает и опадает, оборачиваясь вокруг ног.

Поворачиваюсь к Эрнесту. Мне надо выяснить насчет шоу наверху, по-настоящему там или только приманка.

— Послушай, Альф, — говорит он, — я знаю только то, что она танцует наверху голая. Сам ничего не видел.

— Ну так давай поднимемся и взглянем… втроем, а?

Но нет, дамы туда не допускаются, вход только для мужчин, а Эрнест в настоящий момент не хочет оставлять свою подружку. Ладно, пойду один… Выхожу в раздевалку, долго спорю со зловредной бабулей и все-таки прорываюсь.

В комнате наверху, без окон и без воздуха, собралось человек двадцать. Мужчины сидят за столами, треплются о чем-то и с нетерпением поглядывают на дверь. Моряков здесь не так уж и много, в основном грязноватого вида типы в деловых костюмах, украшенные громадными, с яйцо, бриллиантами. Занимаю последнее свободное место и заказываю вино.

Ждать приходится недолго. В Америке на подобного рода шоу цены на спиртное подняли бы раза в четыре, а потом еще тянули бы с началом до полного сбора квартплаты за месяц вперед. Здесь правила другие, и как только все собрались, появляется фламенка…

Розита входит через боковую дверь. Голая… черт, хуже, чем голая… В волосах у нее гребень… на плечах мантилья, нижний край которой едва достает до задницы. Красные туфли на очень высоком каблуке и… ЧЕРНЫЕ ЧУЛКИ! Чулки уходят высоко вверх, и там их держат подвязки, такие тугие, что кожа под ними морщинится… На одной руке у нее кружевная шаль, тоже черная. И последний штрих в духе старых времен — роза в волосах.

Танцевать она начинает не сразу, а прежде проходит перед нами, как бы позволяя оценить то, что мы сейчас увидим. В штанах у меня как будто срабатывает пружина… Какой-то морячок пытается схватить ее за задницу, но она ловко ускользает. Меня бы не удивило, если бы он попытался ее укусить.

Она не подбривается, и через едва прикрывающую пизду кружевную шаль видно, что волосы у нее больше похожи на черный мех какого-нибудь зверька, чем на обычные женские кустики. Шаль Розита несет так, что рассмотреть ее пизду можно лишь тогда, когда она сама вам позволит.

Какой ее назвать, молодой или не очень, зависит от того, где вы выросли и каковы ваши вкусы, — ей восемнадцать, и при виде ее сисек начинаешь подумывать о переходе на молочную диету. Они большие и тяжелые, они покачиваются и подрагивают, а соски похожи на красные кнопки. По ее заднице при каждом шаге будто пробегают волны, на талии видны следы только что снятого корсета — глядя на них, почему-то думаешь о хлысте.

Вуаль Розита сняла, и если какой-нибудь испанец отнесся бы к ней с прохладцей (они больше ценят женщин, зная, что красота девушки недолговечна), то для меня эта сучка как раз то, что надо… потяни меня вдруг на латинское мясо, другой бы я и искать не стал. Обвожу комнату взглядом. Все смотрят только на нее. Интересно, каково это — выходя каждый раз на такую публику, чувствовать, как тебя пожирают глазами.

Я не знаю, сколько им платят за такие представления. Шлюхой танцовщицу не назовешь. С блядями все просто — у тебя пожар в штанах, ты идешь к ней, и она из кожи вон лезет, чтобы погасить огонь. С ее стороны это услуга, в некотором роде любезность. Но выходить к двадцати разгоряченным мужчинам с одной-единственной целью — зажечь тот самый пожар в штанах, это, я вам скажу, Блядство с большой буквы. Появляясь перед публикой, танцовщица все равно что напрашивается на дрючку… она крутится и вертится, дразня и маня, распаляя воображение, заставляя каждого из сидящих мысленно трахать ее, драть и пороть. А потом? Что им делать потом? И что делать ей? Боже, да тут надо изобретать какую-то новую валюту, потому что в банке Франции нет ничего, чем можно было бы за это заплатить…

Ее каблучки стучат по полу, как камешки по крыше. Она откидывает голову — зубы блестят, груди вздымаются, живот выпячивается вперед, шаль колышется…

Мой кореш в штанах торчит, как отпиленный сук. При всем желании я бы уже не смог заставить его улечься… да у меня и мыслей таких не возникает. Розита кружится, вскидывая шаль… я успеваю увидеть смуглый живот и волосы… тонкая полоска их тянется снизу до самого пупка. Пизда похожа на красный орех с мокрой трещинкой посередине…

Стук каблуков все громче, все быстрее, груди подпрыгивают при каждом шаге… глаза мутнеют, как у пьяного…

— Танцуй, блядь, танцуй! — кричит кто-то по-испански.

Все смеются, а Розита бросает мрачный взгляд через плечо. Еще кто-то щиплет ее за задницу. Она пронзительно вскрикивает и отпрыгивает в сторону, заканчивая прыжок чем-то вроде чечетки и превращая вскрик в танцевальный возглас. Бедра ее дико извиваются…

— А-а-а! — вылетает из глоток зрителей, и танец начинается.

Только это не просто танец, это — безумный трах. Кто там ее ебет, в ее воображении… может, мы все… Ее задница летает вперед-назад. Кажется, стоит немного напрячься, и вы уже увидите пальцы на ее животе, руках, на прыгающих бедрах…

В комнате все замирают… Подбоченясь, Розита медленно поворачивается, оглядывая нас всех, предлагая себя каждому. Разгоряченные лица… выпученные глаза… Со всех сторон она окружена вожделением, куда ни повернись — ее взгляд упирается в переполненные похотью глаза. Круг танца сужается… еще мгновение, и она стоит в самой середине площадки, медленно поворачиваясь на цыпочках.

Все смотрят на нее… в ее позе смирение, мольба… Розита опускается на колени… голова клонится… она подается вперед, обхватывает себя руками и, словно не выдержав идущего со всех сторон давления, отшатывается… откидывается на спину, разведя колени…

Зрители рычат…

А сучка еще смеется! Смех, пронзительный и презрительный, сотрясает упавшее тело. Колени расходятся еще больше, и мы видим только дерзко выпяченную пизди-щу… Сердитый, злобный шум нарастает, а над ползущим к ней глухим ропотом взлетает истеричный хохот Розиты.

— Дрянь! Грязная сука! — кричит ей кто-то из зрителей, но она смеется ему в лицо.

Какой-то моряк выплескивает свое пиво. Чувствую, как мурашки бегут по яйцам. Господи, неужели она не понимает, что делает? Сейчас кто-нибудь не выдержит и изобьет ее до смерти. Один пьяный ублюдок уже встает из-за стола и, пошатываясь, делает шаг вперед. Он стоит над ней, сжимая кулаки… Розита хохочет, и его лицо темнеет, бугры мышц напрягаются…

Она успевает вскочить. Громила тянется к ней как пьяный медведь, но Розита швыряет ему в лицо шаль и бежит к двери. Чьи-то руки хватаются за мантилью… кто-то выдергивает гребень, и волосы падают ей на плечи.

Я знаю одно: через три минуты в раздевалке у старухи будут все… Черт, к дверям Розиты может даже выстроиться очередь… Я мчусь вниз по лестнице.

— Быстрее! Мне нужна та, что танцевала сейчас наверху!

Ведьма берет у меня деньги, отсчитывает на блюдце сдачу. Номер три дальше по коридору. Такая милая девочка… не капризная… всегда рада угодить…

Розита сидит на железной кровати и курит только что скрученную сигарету. Она еще не успела одеться, даже отдышаться…

— Я знала, что это ты, — говорит она и тут же добавляет: — Надеялась, что это будешь ты.

Все ее клиенты слышат, должно быть, одно и то же… не важно. Смотрю на нее… тянусь к пизде. Розита смеется и отбрасывает сигарету. Живот у нее горячий и немного влажный от пота.

Ее глаза напоминают мне глаза тех, кто следил за танцем. Поспешно избавляюсь от одежды. Она смотрит на мой хуй так, словно хочет откусить головку. Вопросов нет — ей тоже до смерти хочется.

— Смотри.

Она широко разводит ноги. Там уже мокро… сок стекает тоненьким ручейком ей под зад. Хватаю ее и вдруг чувствую, как в руку словно вонзаются горячие иголки. Укусила…

Что ж, я могу дать то, что ей нужно. Она тискает мои яйца, трется сосками о мою грудь, затем ее тонкие пальцы сжимают член, поглаживают, подергивают за усики, щекочут… Розита довольно урчит — еще бы, такой столб… ерзает, сучит ногами… Простыня под нами сбита в комок.

Она обхватывает меня ногами… трется о мое бедро влажным кустиком… играет с собой…

Я стаскиваю ее с кровати и ставлю на колени, в ту самую позу, в которой она заканчивала танец. Розита смотрит на меня. Знает, чего я хочу — член напряженно подрагивает перед ней, как изготовившийся к броску удав. Она кладет руки мне на колени… наклоняется… берет его в рот и начинает сосать, ожидая, что я прямо сейчас уложу ее на спину…

Попробуй-ка посмеяться теперь, сучка! Попробуй посмеяться с хуем во рту! Постарайся, выдави свой смех… через щелки… он все равно умрет в моих джунглях. Я заткну его обратно, втисну в горло, вдавлю в живот и выжму его из тебя через задницу. Твой смех превратится в жалкий лепет, в слюнявые пузыри, а когда я кончу, он перемешается со спермой, и ты задохнешься им… Он полезет у тебя из ушей, выйдет со слезами, потечет из носу…

Обхватив меня за ноги, Розита медленно отклоняется назад… волосы стелются по полу. Я становлюсь на колени, и она продолжает сосать, впиваясь ногтями мне в бедра. Ее живот поднимается, прижимаясь к моей заднице, и опускается. Пощипываю ей соски, заставляю слизывать слюну с яиц…

Кончаю так, что она не в состоянии все проглотить! Голова опущена слишком низко, и Розита захлебывается и кашляет… пытается отстраниться, но я не позволяю. Удерживаю член у нее во рту, пока ситуация не возвращается в норму, и с удивлением обнаруживаю, что она все еще сосет. Рот заполнен спермой, глотать не может, но все равно не останавливается!

Обнимаю Розиту одной рукой, приподнимаю, хватаю за волосы — не отпускает. Трясет головой — мол, нет, глотать не стану. Потом отворачивается, пытается оттолкнуть меня. Несколько секунд мы молча боремся на коврике. Розита вдруг начинает хохотать, открывает рот и показывает, что там уже ничего нет.

Я сижу на полу, она лежит рядом на животе. Через какое-то время снова начинает облизывать мой член. Язычок снует туда-сюда по яйцам… Ей хочется знать, понравился ли мне танец. Рассказывает, что каждый раз все кончается одинаково — она показывает им все, что они хотят увидеть, потом кто-то прорывается в комнату. Однажды какой-то негр, здоровущий черный парень с синими губами, порезал ее бритвой… демонстрирует тонкий, диагональю пересекающий живот шрам. Потом он заявился сюда, трахнул ее и остался на всю ночь. Других негров старуха к ней не допускала, тот остался единственным…

Я спрашиваю, почему в коридоре так тихо, почему никто не колотит в дверь. Объясняет, что у нее свой порядок. Иногда она принимает после танца одного или двух, но никогда не больше трех. Порой у нее бывают двое одновременно. При желании ей бы ничего не стоило заполучить их всех, однако такое она сделала только раз в жизни. Пропустила через себя пятнадцать человек, одного за другим! Они были такие грубые, что ей стало страшно… двоих пришлось вышвырнуть.

Давно ли она танцует? Трудно сказать… Ей было, наверное, лет двенадцать, когда отец сорвал с нее одежду и заставил танцевать голой перед мужчинами… он держал бар в городке неподалеку от Мадрида. Она помнит, что было страшно… один парень хотел ее отыметь, а потом отец увидел, как он приставал к ней на заднем крыльце. Она соврала: сказала, что он ничего такого не делал… на самом деле парень заставлял ее брать в рот…

Рассказывая, Розита не забывает и моего уставшего приятеля: поглаживает… лижет… засовывает в рот. Через пару минут у меня уже встает. Она лижет ноги, живот. Говорит, что я ей нравлюсь, что если бы не пришел сам, она спустилась бы вниз поискать… Не хочу ли остаться на всю ночь? Это можно устроить. Денег больше не надо… гарантирует такой трах, какого у меня еще не было ни с кем… она здесь лучшая.

Объясняю, что пришел с друзьями, что скоро надо возвращаться к ним, и сучка моментально мрачнеет — расстроилась. Снова берет в рот и сосет несколько минут, потом встает и ложится, раскинув ноги, на кровать. Поглаживает пизду так нежно, как будто у них там любовь.

Мой лысый друг, похоже, забыл, что уже получил урок французского. Вскакивает, готов мчаться на свидание с той раскуроченной милашкой, что устроилась у Розиты между ног. Подхожу. Сучка задирает ноги, машет руками, как краб клешнями.

Развалины, если смотреть сверху, внушительные… Жаль, нет фонарика, а то можно было бы заглянуть в эту темную скважину. Прямо-таки "Черная дыра Калькутты"…[2] Я уже почти вижу тела всех тех, кто пытался трахнуть ее, а теперь валяется там в куче себе подобных. Наверное, если, спустившись туда, двигаться по прямой, попадешь прямиком к ее коренным зубам.

Впрочем, у меня есть чем заполнить дыру. Хватаю ее болтающиеся в воздухе ноги и толкаю вверх, пока они не упираются коленями в сиськи. Теперь передо мной весь зад и пизда, больше ничего. Сую член наугад, зная, что не промахнусь, и он исчезает в зарослях. Ну и чаща! Не успеваю привести прибор в движение, как Розита подскакивает, будто я сыпанул в топку ведерко горячих углей. Тянет руки вниз, хватается за яйца и дергает их так, что я уже начинаю беспокоиться, как бы шарниры не разболтались. Розита стонет, что вот-вот кончит… я впиваюсь в ее соски… Такое чувство, что попал на извергающийся вулкан.

Пережидаю, пока тряска пройдет, и начинаю трахать ее по-настоящему. Устраиваюсь основательно, словно намерен провести здесь несколько лет. Через три минуты она уже пыхтит и стонет, через пять молит о пощаде.

Когда кончаю, чувство такое, будто комната переворачивается. Вместе с кроватью. Что-то сильно бьет меня в живот. Перед глазами круги, но я все же слышу всхлипы Розиты. Ее, похоже, тоже стукнуло.

Сучка свихнувшаяся… Стоило мне сползти с нее, как она уже хлопается на пол… целует мои ноги… кусает пальцы… Я должен остаться, говорит Розита. Я не могу уйти, не имею права лишать ее такого чудесного хуя. Хочет, чтобы я остался на всю ночь, на всю неделю… бесплатно. Смотрит на мою одежду. Она купит мне новый костюм, кучу новых костюмов…

Постепенно до меня доходит: Розита предлагает мне стать ее сутенером. Прежний много пил и месяц назад вывалился из окна.

Вот дерьмо… У меня нет времени на то, чтобы быть чьим-то сутенером. Кроме того, я просто не смогу вынести испанский темперамент больше двух недель. Пытаюсь объяснить, но Розита не желает слушать, совсем свихнулась, настоящая маньячка. Она уже кричит, злится. Да, я дотрахался до того, что хуй распух, но деньги я платил не для того, чтобы еще и драться с кем-то. Ору в ответ. Потом начинаю одеваться.

Осталось натянуть второй ботинок, и я наклоняюсь, когда вдруг вижу у нее в руке маленький нож. Хватаю щетку и швыряю в нее. Мимо… Она метает нож. Тоже мимо. Он ударяется о стену и падает на пол.

Выскакиваю в коридор в одном ботинке, Розита устремляется за ножом. Мы снова орем друг на друга, потом я вижу, как она вскидывает руку… Захлопываю дверь. Звук такой, словно кость треснула. Дверь тонкая, панельная, и лезвие пробивает ее насквозь. Сил у этой свихнувшейся шлюхи хватает, в следующий раз может и не промахнуться. Натягиваю второй ботинок и убираюсь на хрен из чертова вертепа.

Эрнеста внизу уже нет. Наверное, трахается где-нибудь со своей шлюшкой. Забираю у старухи шляпу. Спрашивает, хорошо ли я провел время. Приглашает заходить еще…

* * *

Мисс Кавендиш с нами больше нет. Сообщила консьержке, что район не совсем такой, как ей хотелось бы, собрала вещички и потихоньку улизнула. Сид говорит, что видел ее пару дней назад на бульваре Сен-Жермен. Заметив его, наша бывшая соседка развернулась, рванула в противоположном направлении, вскочила в такси и исчезла.

Мне же повсюду, за каждым столбом мерещатся испанцы. Наверняка эта стерва Розита натравила на меня пару своих дружков… Каждый раз, идя по темной улице, ожидаю удара ножом в спину. Дошло до того, что огибаю углы по широкой дуге и подпрыгиваю, когда из-за двери выскакивает какой-нибудь мальчишка. Надеюсь, мне удастся продержаться, пока Розита не найдет другое увлечение, которое займет ее время и мысли.

Боже, эти сучки!.. Если у них не получается завладеть вами, они вполне могут вас убить, а если почему-то не хотят вас убивать, то готовы лишить жизни себя. Именно во Франции, и особенно в Париже, вы в полной мере осознаете всю чудовищность женщин; не случайно, что само выражение "французский роман" стало синонимом пустой болтовни по поводу, кто кого любит и почему не любит. В здешнем воздухе есть нечто такое, что постоянно напоминает вам о женских трюках, штучках и интригах.

Вот, например, подружка Карла, Туте. Решила оставить его, задавшись целью поймать на крючок богатого американца. Жить с Карлом, объясняет она мне, совершенно невозможно. Правда же, на мой взгляд, заключается в том, что у Карла кончаются деньги… думаю, если бы Тутс вдруг узнала, что он получил откуда-то несколько сотен тысяч, жизнь с ним моментально показалась бы ей легкой и беззаботной. Так или иначе, Тутс нашла-таки богатенького американца и теперь готовится подцепить его на крючок. Говорит, что, может быть, даже выйдет замуж. В Америке у него сеть бакалейных магазинов, а вот ни семьи, ни детей нет. Но прежде чем выйти за него замуж, надо сделать так, чтобы он с ней переспал… и не показаться при этом шлюхой. Американец — очень высокоморальный старый ублюдок, рассказывает Тутс, он даже не пытается залезть ей под юбку, и это беспокоит ее и настораживает.

У Александры тоже проблемы морального плана. Я получил от нее письмо. Она вернулась в лоно церкви — не русской православной, а римской католической. Три раза к ней с наставлениями приходит священник, дети отправлены в деревню. Письмо дышит мистицизмом… Мистическое письмо от шлюхи! Отвечать необязательно… Александра уже нашла ответ на все вопросы — по крайней мере на какое-то время…

У Анны подавленное настроение. Встречаю ее случайно на улице — ни ей, ни мне заняться особенно нечем, нас никто не ждет, поэтому мы напиваемся. Ей хочется поплакаться и поплакать, однако после нескольких стаканчиков слезы высыхают. Поначалу я списываю ее состояние на месячные, но, оказывается, дело в другом: она женщина, обделенная талантами. Когда такие мысли овладевают мужчиной, он поколачивает свою подружку или отправляется туда, где можно помахать кулаками. У Анны ситуация иная — жизнь проходит мимо, а она не знает, что с ней делать. Если бы только она могла писать картины или сочинять книги! Да пусть бы даже просто имела работу, чтобы уходить на нее каждый день. Увы, ни писать картины, ни сочинять книги Анна не умеет, а работа ей не нужна. Она устала… устала подниматься каждое утро… неделю за неделей…

Я уже понимаю, что если ей что-то и нужно, так это хорошая вздрючка. Когда женщины слишком долго лишены сей маленькой радости, у них происходит что-то с головой. Спрашиваю, когда она в последний раз с кем-то спала.

Спать-то спала, отвечает Анна, хотя в последнее время все уже не так хорошо, как бывало раньше. Сказать по правде, у нее не получается кончить. Тот, кто ее содержит сейчас, слишком стар… пытается, может быть, и часто… слишком часто… да вот только ничего хорошего у него не выходит. Если бы он как следует трахал ее хотя бы раз в две недели… даже раз в месяц! Но нет же, пыжится, из кожи вон лезет, чтобы что-то доказать, а в результате его и на раз-то не хватает.

Если говорить начистоту, признается Анна, она не кончала с той самой незабываемой ночи у меня дома, когда она испугалась и убежала. Нет, конечно, у нее и в мыслях нет ничего такого… Но то, что она делала в ту ночь… то, как себя вела… В общем, после пережитого Анна убедила себя в том, что ничего подобного больше не допустит и будет хранить верность своему поклоннику. Он единственный, кто спал с ней после той ночи, когда она позволила нам троим… допустила, чтобы… в общем, как уже было сказано…

Анна не против того, чтобы немного поласкаться, но ей кажется, что делать такие вещи в столь людном месте не совсем прилично. Тем не менее я просовываю руку под платье и начинаю поглаживать ей бедра. Вскоре она уже вертится, елозит на стуле… С каждым стаканчиком игра становится все забавнее, и наконец Анна не выдерживает и поворачивает стул так, чтобы засунуть пальцы в мою ширинку.

На заднем сиденье такси, которое везет нас ко мне домой, забавы переходят в следующую стадию. Я задираю ей платье и стаскиваю трусики, а она выпускает на волю моего молодца, давая ему возможность глотнуть ночного воздуха. Мне позволено порезвиться на ближних подступах, но запрещено мочить палец — таксист может унюхать, чем мы тут занимаемся. Черт, если он до сих пор ничего не унюхал, с ним определенно что-то не так. Несмотря на запреты, предпринимаю атаку. Анна сползает с сидения и кладет голову мне на колени. Шепчет, что сделает это, если я буду вести себя тихо и прилично. Почему бы и нет… Откидываюсь на спинку и до конца поездки наблюдаю за тем, как Анна сосет мой член.

Поднимаемся, и тут нас ждет сюрприз. У двери, свернувшись на коврике, спит пьяная Туте. Трясу — не просыпается, только мычит что-то неразборчивое. Потом начинает шуметь. Мы с Анной берем ее за ноги и затаскиваем в комнату. Анна хохочет.

Тутс, раскинувшись, с задранным на живот платьем, лежит посреди комнаты. Трусики на месте, но волосики все равно выбиваются из-под краев и торчат во все стороны. Анна щекочет ее, Тутс отбрыкивается.

У Анны возникает вдруг безумная идея. Она хочет раздеть Тутс и предлагает мне трахнуть ее спящую! Боже, вот и говори после этого о чистоте женских помыслов! К тому же я всегда считал Анну добропорядочной особой… ну, по крайней мере в том смысле, в каком можно говорить о женской добропорядочности. Вообще же в натуре женщин есть что-то такое, что заставляет их проявлять чрезмерный, на мой взгляд, интерес к особям одного с ними пола. Возьмем в качестве примера ситуацию с двумя мужчинами и одной женщиной. Один из мужчин так или иначе окажется лишним, и в девяти из десяти случаев счастливчиком, чей хуй найдет себе применение, станет тот, кто крепче стоит на ногах. А если с перебравшим что-то случится, будьте уверены — идея принадлежит женщине.

Анна расстегивает платье и осторожно стаскивает его через голову Туте. Потом садится, подобрав юбку так, что мне открывается ее пизда, и начинает лапать спящую. Ничего такого, просто любопытно… интересно посмотреть, как ведет себя пизда, когда до нее дотрагиваются чужие руки… По-моему, это все как-то уж слишком чудно. В конце концов женщина и по собственному опыту должна знать свои лакомые местечки.

Поначалу Тутс никак не реагирует. Лежит как бревно, а Анна пощипывает ее соски, поглаживает груди, потом снимаете нее бюстгальтер… пробегает пальчиками по животу… щекочет в паху… потирает ладонями бедра…

— Черт, я чувствую себя настоящей лесбиянкой, — бормочет Анна и пытается посмеяться над собственной шуткой, только голос у нее какой-то странный.

Наливаю себе выпить и сажусь на диван посмотреть, что будет дальше. После возбуждающего сеанса в такси еще и этот спектакль… Ничего удивительного, что напряжение в штанах возрастает.

К самой пизде Анна пока не прикасается… ходит вокруг да около… спускает до колен трусики… просовывает руку между ног, чтобы потрогать задницу. Тутс наполовину просыпается и начинает ерзать… тянется к руке Анны… хватает ее за запястье и направляет к расщелине. Анна хихикает, но при этом лицо ее делается таким пунцовым, каким я его еще не видел. Игра становится все более рискованной, пальцы уже гуляют по краю, хотя проникнуть вглубь пока не решаются.

— Это ты ей снишься, — говорит она.

Тутс определенно что-то снится… она сжимает ноги, проталкивает между ними руку Анну, раскрывается…

— Так вот оно каково, быть мужчиной, — шепчет Анна. — Я всегда думала… — Она погружает палец в мягкую щель и осторожно водит им вверх-вниз. — Боже мой, какое необычное ощущение… как хорошо, что я не мужчина! Эти волоски… от них так щекотно…

— Перестань нести чушь. Ты сама тысячу раз прикасалась к своим волоскам.

— Это совсем другое, — возражает она. — К тому же я не баловалась с собой с тех пор, как была еще девочкой.

Анна хочет, чтобы я залез на Тутс и трахнул ее. К черту, говорю я, перестань и думать. Если Тутс оживет, я, может быть, ей и вставлю, но совать прибор между ног полутрупу… нет, это издевательство над членом. Когда я трахаю бабу, то хочу, чтобы она чувствовала, знала, что происходит, и вскрикивала в нужные моменты.

Анна ложится на пол рядом с Тутс и начинает ласкать ее живот. Говорит, что никогда ее нос не находился в такой близости от пизды… оказывается, здесь такой странный запах.

Оставляю их наедине и отправляюсь в туалет. Надо срочно что-то сделать, не то мой приятель в штанах, который уже давно пускает слюни, просто утонет в них. Возвращаюсь. Анна как-то уж слишком быстро садится… вытирает тыльной стороной ладони рот… Сучка, она же сосала Тутс! Чтобы понять это, достаточно одного взгляда. Впрочем, Анна и сама понимает, что тайна уже не тайна. Сбрасывает туфли и поджимает пальцы.

— Не обращай на меня внимания, — говорю я.

— Послушай, Альф, — спешит с оправданиями она, — ты должен мне поверить. Я никогда в жизни… ничего подобного… Из чистого любопытства… хотелось понять, что в этом такого. Я просто… должно быть, перепила…

Конечно, я ей верю — перебрала так, что дальше некуда. Черт возьми, у меня нет никаких причин не верить ей. Анну никак нельзя отнести к любительницам девичьих прелестей. Но какова сучка! Не будь она так пьяна и возбуждена, никогда бы не решилась.

— Ну, и как тебе? "

Она не знает… не составила определенного мнения. И когда я вернулся, она только начала…

Советую продолжить с того, на чем остановилась… раз уж начала, так какой смысл останавливаться?

— Черт возьми, мне почему-то кажется, что ты хочешь посмотреть, — говорит Анна. — Ты хорошо меня знаешь и, думаю, был бы не против понаблюдать, как я вылизываю ей пизду. Тебе же хочется знать обо мне что-то такое, чего не знает никто.

— Ох, перестань крутить! Давай, вперед! Кем ты, на хрен, меня считаешь? Приступай или я подойду и сам ткну тебя носом в это самое место, как нагадившего котенка.

Анна снимает с Тутс туфли, стаскивает чулки и трусики, потом ложится на живот и, вытянув шею, с любопытством заглядывает в пизду. Говорит, что она похожа на дополнительный рот… с такой курчавой бородкой… Проводит красным языком по бедру Тутс… лижет ее кустик… осторожно, как будто пробует на вкус что-то незнакомое, дотрагивается до краев… И вот уже кончик языка проскальзывает внутрь…

Совершенно внезапно, так что я даже вздрагиваю, Тутс открывает глаза. Бац — без всякого предупреждения. Проснулась. Ожила. Садится и смотрит на Анну, которая не успела даже поднять голову. Тутс озирается, видит меня и, похоже, начинает соображать, что к чему. Хватает Анну за волосы и отрывает от своей дырки, как ребенка от лакомства.

— Ты, грязная шлюха! — вопит Тутс. — Неудивительно, что мне снится всякая гадость! Извращенка! Посмотри на свой рот! О боже, вытри хотя бы подбородок!

Сует свои трусики прямо в лицо Анне. Меня одолевает смех. Сцена действительно глупая: две телки сверкают глазами, орут и при этом перепуганы до усрачки. Объясняю Тутс, что ничего страшного не случилось, ошибочка вышла, и так далее в том же духе. Выслушав историю до конца, она вздыхает и предлагает выпить вина для восстановления мира и дружбы. Что бы там про Тутс ни говорили, характер у нее покладистый, не то что у других.

И все равно, заявляет она, Анне не следовало так себя вести. Тутс разгорячилась, а когда она разгорячится, остудить ее можно только одним способом: трахать, трахать и ТРАХАТЬ! Сейчас мои гостьи уже улыбаются, обнимаются — друзья! Тутс хочет, чтобы Анна разделась.

— Интересно, они у тебя настоящие, — говорит она, тыча пальцем в Аннины шары.

Анна жутко гордится своим сокровищем. Если вы хотите, чтобы она разделась, надо только выразить восхищение ее верхним профилем. Сбрасывает с себя одежду… вот только зачем разуваться, чтобы показать груди, — одному только Богу известно. Впрочем, я не жалуюсь. За квартиру уплачено, я пьян и доволен, сижу себе на диване да еще в компании двух роскошных голых баб. Чем не барон какой-нибудь?

Они рассаживаются на диване по обе стороны от меня. Я обнимаю Тутс одной рукой, Анну — другой и приступаю к сравнительному анализу сисек. Странное дело, у Анны они как будто становятся еще больше. Она расстегивает ширинку и вынимает моего заскучавшего приятеля. Тутс моментально выражает желание тоже с ним поиграть. Они дурачатся, спорят, но не упускают из виду главное.

В ситуации, когда у вас на руках две готовые раскинуть ноги сучки, плохо только одно… То есть плохо уже то, что в наличии всего один-единственный прибор, однако если на него еще и претендуют две, тогда неприятностей не избежать. Та, которую трахнешь последней, обидится, разозлится и уже никогда этого не забудет. Конечно, если следовать логике вещей, то приоритет должно отдать Анне. Как-никак Тутс ведет охоту на крупную дичь. Но даже ангельский характер может не выдержать такого испытания на прочность, а у меня и без того забот хватает… вспомнить хотя бы двух костоломов-испанцев, исправно таскающихся за мной, по пятам по всему городу.

К счастью, устраивающее всех решение находится само собой. Тутс, похоже, понравилось, как Анна вылизывала ей пизду… да, не стоило поднимать такой шум, но она просто ошалела, когда увидела и так далее. И если Анна согласна повторить… нет-нет самую чуточку… и если я потом… нет-нет, вполсилы… то она не имеет ничего против… к тому же я еще смогу поиметь потом и Анну…

Анна никак не решится. Заявляет, что вообще-то она такими вещами не занимается… сегодняшний случай с Тутс всего лишь случайный каприз… прихоть. С другой стороны, если Тутс никому ничего не скажет… и, конечно, я тоже… Заканчивается тем, что я сажусь в угол дивана, а Анна укладывается на спинку, положив голову мне на колени. Тутс забирается на нее, вытянув ноги параллельно моим. Мой оживший дружок заплутал где-то в волосах Анны, но ее лица мне не видно, потому что оно оказалось под задницей Туте.

Зато я слышу смачное, взахлеб, чмоканье… Тутс обнимает меня руками, прижимается буферами к моим щекам и начинает сосать мой язык…

Анна, получив от нас гарантии молчания, берется задело с энтузиазмом. Тутс ерзает и тяжело дышит мне в ухо. Через ее плечо я вижу, что Анна и рукам нашла применение…

— Она вылизывает мне задницу, — шепотом сообщает Тутс и, повернувшись, смотрит на Анну сверху вниз. — Пожалуйста… пожалуйста, засунь поглубже… да, туда… повыше… ну же… вставляй…

Я не вижу, что там происходит, но Тутс подробно меня информирует. Вот Анна просунула язык в заднюю дырку… какой он мягкий и вертлявый! Ну и стервы! Одна другой стоит! Хватаю Тутс за ногу и просовываю руку под ее задницу…

Эта сучка Тутс своего не упустит! Сует сиськи мне в лицо, отдает их в полное мое владение, а сама хватает Анну за волосы, заарканив заодно и мой член. Господи, так с ним еще не играли! Если я не трахну кого-то прямо сейчас, то через минуту спущу прямо на перманент Анны.

Туте уже тоже готова. Привстает, смотрит на Анну, поворачивается и подставляет ей пизду. А что же Анна? Ничего! Эта стерва, ничуть не смутившись, прижимается к ней губами! Облизывает складки… возит языком между ними и наконец со вкусом целует! Взасос!

Я вскакиваю и бросаю обеих на диван. Развожу Тутс ноги… прижимаю Анну лицом к ее кустам… Хочу увидеть, как одна вылижет другую. И вижу. Анна разводит ноги Тутс по максимуму и устремляется вперед с такой решительностью, словно вознамерилась нырнуть туда с головой.

Тутс тоже разошлась не на шутку, у нее свой интерес. Некоторое время они гоняются друг за дружкой, потом находят приемлемую для обеих позу и смыкаются, как кусочки китайской головоломки, обнявшись, с торчащими вверх задницами и спрятавшимися под ними головами. Тутс расположилась с внешней стороны, и я пристраиваюсь рядом с ней.

Помимо прочего у меня есть возможность видеть все, что делает Тутс с доставшимся ей сочащимся плодом.

Внезапно в комнате гаснет свет. Темнота такая, что ни черта не видно. Секунду назад я пытался вставить Тутс в задницу, но член перехватила Анна… она сосет его… потом выпускает изо рта… чокнутая сучка!., облизывает пленника и при этом заталкивает его Тутс в пизду! Ладно, если хочет посмотреть, пусть смотрит! Начинаю трахать Тутс, а Анна обрабатывает нас обоих, успевая вылизывать и пизду Туте, и мой снующий туда-сюда поршень.

По пьяной лавочке и в темноте все куда легче, чем в обычных условиях… Анна снова берет член, посасывает и тычет носом в задницу Тутс. После нескольких попыток конец и дырка находят друг друга… я подаю вперед, а Анна спешит смахнуть со своего любимца последние пылинки…

Как же легко у них все получается… Эти две кошки ведут себя так, будто под ними не диванчик, а настоящая кровать. Меня отпихивают к краю, и, уже падая, я успеваю схватиться за кого-то… все оказываются на полу… Нащупываю чей-то зад… залезаю и пытаюсь восстановить прерванный контакт… кто-то тянет мой хуй себе в рот… кто-то вылизывает задницу… кто-то забирается на меня… унюхиваю запах пизды… чья она, определить невозможно, но все равно присасываюсь… Глаза начинают привыкать к темноте, и я различаю темный силуэт движущейся вниз и вверх головы… одна стервоза выкачивает мой шланг, другая пытается подержаться за него, а между тем мой палец застрял у нее в заднице…

Вспыхивает свет. Тутс, стоя на коленях, полирует языком под хвостом у Анны… Анна сидит на корточках с моим хуем во рту…

— Выключи чертов свет и выеби меня!

Швыряю Тутс на диван и раздвигаю ей ноги. Однако свет не выключаю — как бы не потерять в темноте цель.

Анна с потерянным видом сидит на полу, смотрит на нас и качает головой, словно не понимая, где находится. Тутс принимает моего молодца всего и сразу… снова просит выключить свет, но я врубаю полный ход, и протесты стихают… она горит… чувствую себя так, точно обнимаю печку. Дрючу ее, как жеребец кобылу, но ей все мало.

Наконец Тутс кончает… обмякает и отрубается. Я продолжаю накачивать, пока Анна не начинает цепляться за колени, требуя переключиться на нее. Она стаскивает Тутс с дивана и прыгает на меня, кусаясь и царапаясь, как тигрица. Мы боремся, пока мне не удается уложить ее на живот. Только не так, стонет Анна. Поздно… мой исследователь глубин уже протиснул головку и нарезает резьбу. Черт, если она не треснет сейчас, то не треснет уже никогда… он раскалывает ее, как клин… и ей, похоже, нравится. Засаживая Анне, смотрю на распростертую на полу Туте: ноги разбросаны, из дырки вытекает сок… Дыра эта расширяется у меня на глазах, превращаясь в разверзшуюся бездну, и кажется, что стоишь на краю курящегося вулкана, заглядывая в зловонную адскую яму… Я падаю в нее, в само полыхающее нечестивым огнем чрево… лечу навстречу ярким, обжигающим искрам… туда, в самый жар, в тайну…

Меня шлепают по физиономии. Отталкиваю руки… сажусь… перед глазами все кружится… Анна что-то говорит. Должно быть, я отключился. Господи, если бы я кончил так в свой первый раз, то, наверное, навалил бы в штаны, а потом отхерачил член папашиной бритвой.

Анна говорит, что хочет еще, только сначала у нее есть одно маленькое дельце. Удаляется в ванную, а я сижу на диване и смотрю на Туте. Боже, Карл, если бы увидел ее сейчас, наверно, сжевал бы собственный язык.

Анна уснула в ванной. Сидит на унитазе и мирно, как дитя, посапывает. Я бы там ее и оставил, но свалится же… Перетаскиваю в спальню и загружаю на кровать. Из другой комнаты меня зовет Туте. Не дождавшись ответа, вваливается в спальню и падает на Анну. Анна в полной отключке… даже не шевелится, когда Тутс начинает тереться животом о ее рот.

Туте хочет продолжить наши игры. Черт, эту сучку я готов вылизывать всю ночь. Смотрю, как она увлажняет мою лужайку, а когда берет в рот, перехожу в наступление. Облизываю бедра, живот, так что к тому моменту, когда добираюсь до пизды, она уже готова вывернуться наизнанку.

О таких сучках мечтаешь в пятнадцать лет. Они не ждут, пока-у тебя встанет и ты попросишь отсосать; они берут его в рот, пока он мягкий, и обрабатывают до полной готовности. Когда Тутс только начала, между ногами у меня висела оплывшая свеча… она привела моего дружка в порядок, выпрямила его, убрала морщинки, сгладила бугорки, зализала трещинки…

В комнате стоит тяжелый запах женского концентрата. Им пропах я, им пропахла кровать… он пробрался во все уголки, и остается только удивляться, что под окном не собрались еще со всей округи оголодавшие коты.

В такие моменты о лучшем нечего и мечтать… Держаться за пухленькую попку, уткнуться носом в пизду, предоставив распаленной шлюшке полировать твой хуй… — вот и все, о чем только может просить мужчина в этом или другом мире. Я слизываю сок с ее бедер… Если немного поднажать, запихнуть шланг чуть глубже в рот, он выскочит у нее из задницы, прямо перед моим носом, как жирная красная колбаска.

Туте кончает, и я заливаю ее рот густой спермой. Все не вмещается и, переливаясь через край, капает на кровать. Сука! Испачкала простыню! Заставляю вылизать, а потом, не придумав ничего лучше, вытираю член о ее волосы.

Обе стервы дрыхнут на кровати, так что ничего не остается, как удалиться на диван. Да вот только хочется ли мне быть здесь, когда они проснутся в положении валетом и начнут сознавать тяжесть собственных грехов… Беру зубную щетку и иду в отель. У двери оборачиваюсь — они свернулись, как котята, и Анна тычется носом в кустики Тутс.

* * *

Не хочу умирать.

Несу к переплетчикам с полдюжины своих книг. Две совсем растрепались и восстановлению уже не подлежат, придется выбросить. Я и не заметил, как они умирали, как ветшала, истончалась бумага, как вылезали нитки… Все, конец. А ведь куплены лишь неделю или две назад, когда я был, конечно, в Америке. Где еще, кроме как в Америке, можно приобрести книгу столь низкого качества, что она истлевает прежде купившего ее человека?

А время летит.

Не понимаю людей, твердящих, что через пять или пятьдесят лет они будут готовы закончить земной путь. Как вообще можно говорить такое? В мире столько всего, что надо увидеть, сделать, и пока человек жив, он просто не имеет права уставать от жизни и отказываться от обладания крохотной искоркой сознания.

Пока жив!.. Но ведь мы живем в стране призраков. Мир, еще не родившись, уже наполовину мертв. Жизнь — краткий миг; одна ваша нога еще застряла в чреве, а другая уже опускается в могилу. Люди не успевают вырасти, повзрослеть, они старики с той самой секунды, когда, обнаружив, что выброшены в свет и предоставлены самим себе, издают первый протестующий писк…

Навестить меня после обмена взаимными уведомлениями приходит Александра. Выясняется, что она по уши увязла в католицизме. И не только… Ее прельщает сатанизм. Она толкует о магии, белой и черной, о розенкрейцерах, сукку-бах и инкубах, о черной мессе… Говорит легко и непринужденно, знает все нужные слова и держится так серьезно, что я начинаю думать, а не повредилась ли бедняжка рассудком.

Ей нужно разузнать кое-что о некоем лишенном духовного сана канонике, который вроде бы собрал вокруг себя группу приверженцев дьявола и служит черную мессу здесь, в Париже. До нее дошли слухи, что этот самый каноник наделяет женщин способностью общаться с инкубами. Как было бы чудесно уснуть и встретиться во сне, к примеру, с Байроном или каким-то другим мужчиной, который, по всем понятным соображениям, недоступен в реальной жизни.

И вот в такую чушь она верит! Рассказывает, что прочитала тонны книг по теме, что ее исповедник даже рассердился на нее из-за этого. А известно ли мне, спрашивает Александра, что в мире существует двадцать семь обществ, члены которых посвятили себя служению Антихристу? Заклинания и магические формулы, всевозможные болезни и недуги, передающиеся посредством гипнотического внушения и через духов… Черт, послушать ее, так она каждую ночь общается с призраками и гоблинами. Даже алхимия не осталась в стороне. Она помнит по именам всех великих факиров прошлого и доверительно сообщает, что в одном только Париже по ночам зажигается двадцать семь трансмутационных печей.

Трахать женщину, пребывающую в таком состоянии, невозможно. Уж лучше привести сумасшедшую из дурдома. Сказать по правде, после ее ухода в комнате ощущается холодок. Но досаждают мне не демоны и не глисты.

Вторая на неделе гостья — Туте. И не одна, а с Генри! Богатый американец, тот, которого вознамерилась подцепить на крючок Туте, выразил желание познакомиться с каким-нибудь живущим в Париже американцем. Его устроит любой… Ностальгия! Он стал жертвой недута, заставляющего туриста испытывать родственные чувства к любому, кто когда-то жил в радиусе двух тысяч миль от его родного дома, заявляться к соотечественнику с визитом, изливать на него свои проблемы и поверять ему секреты. Вот Тутс его и притащила.

Вообще-то парень не такой уж зануда, как я предполагал; может быть, все дело в том, что они оба навеселе, так как только что обошли едва ли не все близлежащие бары. Стариком его не назовешь; непонятно, почему он до сих не трахнул Тутс — она уже близка к отчаянию. Садится ему на колени, елозит задницей прямо у меня на глазах, но все бесполезно — парень ограничивается тем, что пощипывает ее за бедро и говорит, говорит…

Туте, похоже, твердо решила — сегодня или никогда. Она так долго старалась залучить его в постель, что перепробовала все, разве только не предложила себя открыто и без обиняков. И вот начинается… Тутс трется грудями о его плечо, просовывает колено между его ногами… Боже, все так откровенно, что понял бы и младенец! И пока ее Генри разглагольствует о том, как, должно быть, выглядел Париж в средние века, у меня в штанах вырастает такой бивень, что его можно демонстрировать на выставке.

Туте напрашивается на дрючку, как телка по весне, и мне уже кажется, что трах нужен ей не только для того, чтобы заарканить мудака Генри, но и просто ради удовольствия. Блядь она блядь и есть, тут уж никаких сомнений. Ее ничуть не беспокоит, что произошло в этой самой комнате прошлой ночью… позвонила мне на следующий день, поинтересовалась моим самочувствием! Не то что Анна… Та всегда уползает потихоньку и затаивается на весь день, а то и на неделю, прежде чем снова выползти, когда засвербит.

Звенит звонок — Питер. Приехал из деревни с каким-то фермером и принес письмо от Тани, потому что отправить его почтой она не смогла — с них там глаз не спускают. Там — это в деревне, куда их сослала Александра. Нельзя же взять письмо и выставить Питера за дверь… в конце концов парень проделал такой путь. Заходит, и — что бы вы думали! — глазки у Генри моментально загораются. Он разве что не спихивает Тутс на пол, даже не притворяется, что не слушает, только и пялится на хитрожопого сопляка.

Питер сразу просекает, что к чему. Садится скромно к столу и начинает изображать из себя пай-мальчика, не хватает только кружевного платочка. Вот же хуесос!.. Наш американский гость не сводит с него восхищенных глаз. Наливает ему стакан вина, суетится и вообще впервые за вечер проявляет жизненную активность. Потом они вдвоем пере: саживаются на кушетку и пялятся друг на друга.

Туте сидит рядом со мной на диване. Может быть, язвительно предлагает она, Генри и Питеру будет удобнее, если мы оставим их наедине? Почему бы им не чувствовать себя свободнее, не обняться? Поначалу Тутс бесится от злости, потом спектакль начинает ее забавлять. Какая ирония, говорит она прямым текстом, так старалась, из кожи вон лезла, чтобы подставиться и выйти замуж, а ему, оказывается, нужен симпатичный мальчик!.. Тутс, похоже, перебрала и уже не скрывает отвращения. На месте Генри я бы перекинул ее через колено, спустил трусики и отшлепал как следует. А ему, видите ли, смешно! Сидят, пьют вино и смеются… Ну и парочка! Питер, надо признать, когда краснеет, выглядит очень миленьким.

— Почему бы вам… как это у вас называется? Короче, отведи его в спальню, — говорит Тутс Генри. — Атьф возражать не станет. Но мне тоже хочется посмотреть, удовлетворить любопытство… интересно, что у него есть такого, чего нету меня.

Питер машет руками, ему даже удается изобразить смущение… Раньше я его таким не видел. Генри хмурится, наверное, думает, что Тутс ведет себя не совсем прилично, даже грубо. Знал бы, какими они бывают, эти стервы… Тутс вдруг задирает юбку и показывает всем, что у нее там есть. Когда вам в лицо тычут такое, хочется зажмуриться, словно от слепящего света. Что Генри и делает.

Почему, вопрошает она. В чем дело? Что у нее не так? Может, у нее там черви копошатся? Может, все позеленело от плесени? Или воняет? Если кому-то кажется, что лучше воткнуть хуй в задницу мальчишке, то она готова это стерпеть. А если ему так уж нужна именно круглая дырка, то у нее и таковая имеется!

Чего ей не следовало делать, так это совать пизду под нос Питеру. Он смотрит на нее, принюхивается и, прежде чем Тутс успевает заметить, проводит по ней длинным тонким пальцем. Генри тоже находит представление забавным, но когда Питер, обхватив Тутс за задницу, наклоняется и припадает к ее кустищам, он удивлен не меньше самой сучки.

Тутс поспешно опускает юбку и спрашивает, да кто же он такой, рыба или мясо? И то и другое, говорю я, и она качает головой. Какая извращенность.

Генри желает веселиться. Он далеко от дома и впервые в жизни может поступать как ему заблагорассудится, ни на кого не оглядываясь. Так почему бы нам не устроить себе праздник? Мы же здесь все друзья, мы знаем, что нам нужно от жизни и т. д. и т. п. Пофилософствовав на тему, поворачивается к Тутс. Если она согласится, то не пожалеет. Тутс советует ему засунуть свои деньги в задницу… впрочем, она тоже не видит причин, почему бы нам не повеселиться.

Не могу сказать, что мне так уж хочется снимать штаны перед Генри… с другой стороны, парень он вроде бы приличный. Решаю, что его, должно быть, интересуют только такие, как Питер. В этом отношении он напоминает Эрнеста, только Эрнест помешан на пиздах.

Генри говорит, что должен кое в чем признаться. С того самого дня, как он познакомился с Тутс, ему больше всего на свете хочется посмотреть, какая она, когда ее трахают. Да, конечно, он подумывал и о том, как бы самому ее отыметь, но только женщины уже не волнуют его так, как раньше. А вот посмотреть на это дело со стороны… Разумеется, в Париже полным-полно борделей с пип-шоу, но наблюдать за незнакомкой не так интересно, как за кем-то, кого знаешь.

Проклятие! Я вовсе не собираюсь устраивать представление ради богатого ублюдка! Но что делать с хуем, который торчит как третья нога? К тому же если не оттрахать сейчас Тутс, то придется выходить на улицу и отлавливать какую-нибудь проститутку да еще тратить деньги. В общем, хватаю ее за руку. Она пристраивается к моему монументу и подтягивает юбку.

Тутс так же готова взять, как и я дать: бедра горят, сок уже пошел. А пизда… Я чувствую себя смельчаком, собирающимся сунуть палец в расплавленный свинец. Тутс раскидывает-ноги, и по комнате разносится густой запах.

Господи, я засадил бы ей на ступеньках Дворца правосудия, посреди площади Согласия, на глазах всего военного парада!.. Задираю ей ноги, снимаю туфли… она сползает с моих колен и ложится на спину. Стаскиваю чулки… Питер от возбуждения даже подпрыгивает.

Пока я раздеваюсь, Тутс извивается на диване, пытается завлечь Питера, приглашает повторить поцелуй, но прежде чем ей удается стащить его со стула, я занимаю место. Втыкаю, не давая опомниться, и Тутс начинает так сучить ножками, что пружины едва не разлетаются по комнате.

Питер уже сидит на колене у Генри… ширинка расстегнута… наш богатенький гость поигрывает его прибором… Квартира все больше напоминает сумасшедший дом. Тутс пищит как недорезанный поросенок.

Пищи, сука, пищи! Кинжал уже воткнут в брюхо, острие прочищает чрево, лезвие скользит по пизде…

Питер раздевается, и Туте, увидев такую обнаженную натуру, просит его подойти для более близкого ознакомления. Сопливый мерзавец — и нашим и вашим, как хамелеон, и сам не знает, какого он пола. Подходит… дает ей пощупать кочерыжку, почесать яйца, пощипать… Потом — вот наглость! — решив, что отказу не будет, пытается сунуть ей в рот.

От Тутс никогда не знаешь, чего ожидать. Смотрит на Питера с таким выражением, как будто это он делает ей одолжение… облизывает мошонку… целует… Надоже, такая телка целует яйца какому-то хитрожопому ублюдку! Невольно хочется либо придушить ее, либо уж по крайней мере поколотить, чтобы прочистить мозги. Трахаю идиотку с таким остервенением, словно горшок задвигаю, а ей хоть бы хны. Наверное, если бы Тутс козел бодал между ног, она и тогда бы только пыхтела да облизывала Питеру яйца.

Спрашивает у своего Генри, доволен он или нет и не думает ли теперь, что увидел нечто необыкновенное. А ведь мог бы заполучить все это и сам. Глупый вопрос. Ответ может быть только один, а какой — знают все. Обнимает Питера одной рукой… он наклонятся. Она принимает в рот и начинает сосать.

Из всех, кто тут находится, включая и Питера, на которого уже действует выпитое вино, я самый трезвый, однако и у меня такое ощущение, что пол слегка покачивается. И вот оно… Чувствую, что кончаю, и всаживаю до отказа, как будто намереваясь проткнуть ее насквозь. Но Тутс все еще держится. Заливаю полный бак спермы, а она никак… Во рту — как будто съел ложку соли. Поднимаюсь и наливаю вина.

Генри шокирован. Как такое возможно? Посмотрите, из нее же еще течет… Генри плохо знает Питера. Из сучки течет? Тем легче. Покусывает измазанные соком бедра, проходится по животу длинным красным языком… опускается ниже…

Генри неодобрительно, как старушка, цокает языком, но Питеру, похоже, нравится шокировать американца… погружает язык в пизду… вытаскивает, облизываясь… Потом начинает жадно высасывать. Сосет так, что у несчастных сперматозоидов нет ни малейшего шанса спастись, разве что какой-то успел забиться в уголок и вцепиться зубами.

Закончив высасывать, Питер кончает, и удержать его Тутс не в силах, как ни старается. Он извлекает член у нее изо рта, сползает и еще пару минут небрежно, как будто имеет дело с сестрой, поигрывает ее грудями. И, что самое возмутительное, ей это нравится.

О, я должно быть сошла с ума, бормочет Туте, когда позволила ему, этому, по сути, ребенку, так со мной обойтись. Впрочем, безумие, похоже, не так уж сильно ее беспокоит.

Она разрешает Питеру все: теребить соски, кусать живот… И когда он, перевернув ее на живот, заходит сзади, Тутс ведет себя покорно и не сопротивляется.

Его маленький, но крепенький сучок тоже возбуждает ее. Может, он и не дает всей той полноты ощущений, как настоящий, полноразмерный хуй, но когда трахаешь женщину в задницу, быть жеребцом вовсе не обязательно. Питер заставляет ее положить руки на ляжки, и она, удерживая створки, ждет продолжения.

Туте не Таня, она растянулась на весь диван, так что Питеру приходится поработать. Он без особых проблем вставляет инструмент в нужное отверстие, а она — с ее-то задом! — также без проблем его принимает. Юный ебарь хватается, как обезьяна, за ее груди, и поскакали…

Генри смотрит на подпрыгивающую, как у наездника, задницу Питера. Он напоминает мне бродячего кота, наблюдающего за глупой жирной птицей. На лице, разрезав его точно шрам, застыла широкая улыбка… в следующий момент он уже стоит возле дивана и щупает Питера. Мальчишка оглядывается и ждет… И вот оно — Генри вставляет ему шпильку.

Туте оборачивается, видит, что происходит, и едва не скатывается с дивана. Ничего подобного она и представить себе не могла… о боже, в какой же грязи ее изваляли после возвращения из Италии! Питер советует ей лежать спокойно, иначе он нассытей в задницу… Чего-чего, а апломба этому сосунку не занимать.

Мой боец уже отдышался и тянет головку вверх. В такой ситуации, когда пахнет пиздой, я всегда доверяюсь ему — что бы там ни твердил здравый смысл. Тутс видит перед собой хуй и протягивает руку… требует… просит…

Для такой женщины, как Тутс, помешанной на трахе, нет ничего невозможного. Вы можете совать в пизду, в жопу, в рот и уши… в общем, во все дырки, дать в руки и еще запустить пару пощекотать пятки — ей будет мало… потребует положить между сисек или потереть животик. Она едва не отрывает мой член и хватает меня за ноги, чтобы не отобрал соску.

Господи, ну и свалка! Питер вопит, что кончает. Генри уперся так, что его шланг вот-вот лопнет. Тутс слишком занята, чтобы отвлекаться на что-то, и только причмокивает. Ах, веселый Париж! Должно быть, нечто подобное и имеют в виду люди, когда говорят о богемной жизни.

Смотрю Тутс в глаза. Она пьяна от возбуждения, никого и ничего не узнает и понимает лишь, что сосет член. Вены на шее и висках вздулись и пульсируют. Тискаю груди… под ними барабаном колотится сердце.

Господи, какие же ебучие сучки все эти милые девочки! Хотя бы ради приличия закрыла глаза, когда я кончаю! Нет же, сразу начинает глотать… А в следующую секунду кончает сама… за ней Питер… Боже, весь гребаный мир бьется в оргазме!

Танины письма лучше не читать на ночь. Похоже, Александра отправила детей в какую-то богом забытую глушь. Конечно, если в пределах десяти миль есть хоть однапалка, будьте уверены — такая девчонка, как Таня, рано или поздно обязательно ее отыщет. Сейчас же она жалуется на скуку, одиночество и неудовлетворенность. С Питером ее разлучили, держат под наблюдением, так что единственное развлечение — щенок, которого она понемногу развращает в надежде на будущее удовольствие.

…он еще маленький и ничего не умеет, не может даже трахаться. Вообще не понимает, что это такое. Когда я ложусь и кладу его между ногами, он виляет хвостиком и переворачивается на спину. Наверное, думает, что когда так ложится, я буду сосать его крохотную пипку! И ему это уже нравится. Какая же я плохая девочка, что рассказываю тебе об этом. Да, твоя Таня сосет у забавного черного щеночка. Сосет его тонюсенький прутик. Он не больше твоего пальца, но на нем уже есть волосики. Забавно, правда?..

И дальше…

…иногда, когда я играю с ним и знаю, что ему пора гулять, я раздеваюсь, ложусь и кладу его на живот, чтобы он пописал на меня… на груди, на ноги и сам знаешь на что! Я даже знаю, как сделать так, чтобы он меня облизывал. Наливаю на себя молока, между ног, и… у него такой длинный гладкий красный язычок! Надеюсь, скоро мне не придется обливаться молоком…

Дальше идут детальные описания снов с моим участием, а потом следует кое-что неожиданное:

…Когда мама у знает, что меня трахают козлы и свиньи, я скажу, что виновата во всем она сама. Зачем нужно было отправлять нас в такую даль? И все эти разговоры о церкви! Я ведь знаю, что у нее какие-то темные делишки с каноником Шарентоном! Я и раньше кое-что слышала, так что пусть не считает меня совсем глупой…

Выходит, Тане что-то известно! Любопытно, откуда она добывает такую информацию.

Эрнест оказал мне огромную услугу. Сам того не сознавая, спас, возможно, мою жизнь. А я ею, своей жизнью, весьма дорожу.

В десять вечера он заваливает ко мне с окровавленным рукавом. Пальто разрезано, но рука едва задета. Оказывается, в подъезде его поджидал незнакомец с ножом и намерением выпустить из него кишки. К счастью, Эрнест был, как обычно, пьян и в решающий момент споткнулся, так что удар пришел мимо.

Обливаем царапину виски — спикам[3] доверять нельзя, ножи у них, как и все прочее, чистотой не отличаются; мало того, порой они даже умышленно натирают лезвие чесноком, чтобы рана загноилась. Потом я накладываю повязку — свежий носовой платок, — и Эрнест опять как новенький. Он в курсе того, что за мной после посещения Розиты ведут наблюдение и что целью нападавшего был не он, а потому особенно и не волнуется — чтобы сохранить шкуру целой, нужно всего лишь держаться от меня подальше и избегать ситуаций, когда его могут перепутать со мной.

Но ладно Эрнест… а что делать мне? Переезжать не хочется, да и толку — даже если сменить квартиру, тем, кто следит за мной, не составит труда узнать мой новый адрес.

Проблему надо решать, и мы с Эрнестом отправляемся в ближайший бар и напиваемся. Эрнест рассказывает длинную и не очень связную историю об одном изобретателе, с которым он познакомился и который вроде бы не против, чтобы он, то есть Эрнест, трахнул его жену и дочь. На протяжении вечера Эрнест несколько раз порывается отправиться в заведение, где выступает Розита, и устроить разборку. Разнесем все вдребезги, говорит он, порвем в клочья. Боже, пьяному ему не хватит сил газету порвать.

Александра определенно свихнулась. Мне она говорит, что одержима демонами. Ее исповедник рвет и мечет. Видно, уже и сам не рад, что обзавелся такой прихожанкой. Но сказать напрямую, что у нее больное воображение, и направить к психоаналитику тоже не может, потому как положение обязывает идти на контакт с силами тьмы. Таково одно из правил мистицизма: приходится признавать существование обратной стороны, и если Александра утверждает, что сам дьявол наведывается к ней попить чайку, ты вынужден проглотить пилюлю и смириться.

Механика всей этой чепухи невероятна сложна. К тому же протестантская религия в изложении Александры предстает чем-то невероятно пресным и скучным. Она рассказывает о чудесах и "божьей каре" так, будто все это случилось только вчера, и я бы несомненно знал о них, если бы регулярно читал газеты… потом выясняется, что речь идет о событиях XV века.

А кто этот каноник Шарентон, спрашиваю я. Он что, в наши дни устраивает чудеса?

Александра удивлена. Значит, Таня была права в отношении своей мамочки и насчет остального тоже. Откуда я узнал о нем, спрашивает Александра. Ссылаюсь на ее демонов.

— Каноник Шарентон, — сообщает она, — изумительно одаренный человек. Именно через него совершается то, что многие считают чудесами.

— Например, общение с инкубами?

Александра признает, что действительно встречалась с ним несколько раз и… да, он обладает такой способностью. Стоит только, собираясь ложиться в постель, подумать, с кем бы тебе хотелось совокупиться, как желание осуществляется. И это не сон, поспешно добавляет она. Ей всю жизнь снились эротические сны, но здесь совсем другое, куда более яркое и запоминающееся.

Да, спорить бесполезно. Спрашиваю, что требуется от нее, чтобы принимать такой дар. Мнется, темнит, несет какую-то чушь… Ладно. Задаю вопрос в лоб — да или нет? Ну, в общем, да, она переспала с каноником Шарентоном… это одно из условий. В шутку интересуюсь, не заключила ли она сделку с дьяволом, и вижу… Господи, ей вовсе не показалось, что я шучу! Нет, отвечает на полном серьезе, в такой сделке нет необходимости, она просто приняла участие в определенных церемониях.

А что же те существа, спрашиваю я, те, что приходят ночью и делят с ней постель? Это ведь демоны, верно? Какими особенностями они наделены? Наверняка Сатана награждает своих последователей неким специальным трахательным аппаратом?

— Они самые обычные люди… такие же, как ты. Но как чудесно, как восхитительно они умеют это делать! — Они пристально смотрит мне в глаза, словно пытается понять, ведусь ли я на всю эту чушь. — Конечно, ты ведь ничего не знаешь. Настоящие…

Настоящие демоны, объясняет Александра, еще занимательнее и… опаснее. Они принимают образ мужчин, красивых мужчин, но у них очень необыкновенные члены. Регулируемые члены, состоящие из двух, а порой даже трех ответвлений. На сей счет есть вполне авторитетные свидетельства… как и авторитетные свидетельства того, о чем она говорила раньше.

Чаще всего встречаются двухсекционные члены, причем первая часть настолько длинна, что без труда достает до рта женщины, тогда как вторая проникает во влагалище. Третье же ответвление, если оно наличествует, как бы ввинчивается в задний проход и благодаря способности менять размер и форму проползает по кишечнику подобно угрю и выходит в рот, где встречается с первым.

Будучи призванными, инкубы, по словам Александры, могут выходить из-под контроля и порой вообще становятся неуправляемыми. Описаны случаи, продолжает она, когда эти восхитительные духи не оставляли женщин на протяжении нескольких дней и ночей… пока их не удавалось изгнать с помощью заклинаний, молитв или реверсивной магии.

— Каноник Шарентон, разумеется, служит черную мессу? — спрашиваю я.

— Да. О, пожалуй, я могу открыть тебе правду. Видишь и, для того чтобы получить способность общаться с инкубаи, я… мне пришлось согласиться исполнить роль алтаря.

А! Об алтаре я от нее уже слышал. Обнаженная женщина… иногда лежит на животе, и тогда используются ее ягодицы, но чаще на спине… Интересно было бы посмотреть.

Говорю Александре, что хочу посетить представление. Она с сомнением качает головой — служба устраивается не для развлечения, как пип-шоу в борделях. Участвовать в ней приглашают только добрых… или очень плохих католиков.

Хорошо, она поговорит с каноником Шарентоном. Может быть, присутствие неверующего, что само по себе является богохульством, придется ему по вкусу.

Перед самым ее уходом вскользь замечаю, что хотел бы попросить о небольшой услуге. Рассказываю о Розите и о том, что случилось с Эрнестом. Не могла бы она сочинить какое-нибудь заклинаньице, чтобы помочь избавиться от надоедливой испанки? Был бы очень признателен.

— Если устроишь, что она прыгнет в Сену…

Александра улыбается. Вполне возможно, что именно так все и будет сделано, говорит она.

Уходит без малейшего намека на то, что приходила не только поговорить. Должно быть, ее воображаемые дружки хорошо о ней заботятся.

В офисе натыкаюсь на заметку, от которой мурашки бегут по спине. Розита д’Оро, танцовщица в кабаре, совершила самоубийство! В последние дни, как свидетельствуют те, кто хорошо ее знал, женщина вела црбя странно, а прошлой ночью после представления (наверняка исполнения фламенко в комнате наверху) выбежала на улицу и пропала. (Как, черт возьми, может пропасть голая женщина?) Через несколько часов ее тело обнаружили в Сене!

Мне становится не по себе… Не то чтобы я верю в силу магии Александры, но разве не слишком много совпадений? Все получилось точно так, как я просил. Господи, я совсем не хотел, чтобы девчонка кончала жизнь самоубийством, хотя говорил об этом и потому чувствую свою вину.

Проходит какое-то время, и я начинаю видеть дело в ином свете. Ей не удалось разделаться со мной… пока она была жива, каждый день мог стать для меня последним. С плеч как будто гора свалилась — получить нож в спину больше не грозит.

Приходит Эрнест. Под мышкой у него какая-то штуковина, по его уверениям — прекрасный образец керамики XII века, антикварная вещица, купленная за сущую мелочь. Он постоянно натыкается на нечто бесценное, продающееся за сущую мелочь… и вся его обстановка состоит из похожих друг на друга "предметов антиквариата". То, что он притащил теперь, больше всего Напоминает биде, но его это не смущает. Эрнест осторожно ставит добычу на пол и начинает рассказ об уже известном мне изобретателе.

— Представляешь, Альф, мы сидим, обедаем, и я вдруг понимаю, что ничего не могу с собой поделать. Ты бы сразу меня понял, если б только увидел ее. Щупаю ее под столом, чуть ли не под носом у придурковатого муженька… она лезет мне в штаны… находит то, что ей надо, и тянет так, что едва не вырывает с корнем… И как раз в этот момент придурок муж роняет салфетку!

— Так он тебя заловил? И что? — спрашиваю я.

— В том-то и дело, Альф, что ничего… Ничего! А его жена даже не потрудилась убрать руку с моего члена. Тискает его, мнет, а муж смотрит на все это под столом! Попробуй угадать, что он делает — переводит разговор на то, как сексуальное возбуждение влияет на процесс пищеварения! Ей-богу, Альф, так оно на самом деле и было. Я просто не мог слушать его лекцию и одновременно терпеть ее заигрывания. Пришлось прекратить второе. Потом, когда обед закончился, он спросил, не желаю ли я остаться на ночь. Говорю тебе, у него с головой не в порядке.

— Так что, ты остался?

— Остался, как же… Ты хоть представляешь, что бы из этого вышло? Господи, как можно предлагать свою жену постороннему с таким видом, словно угощаешь его сигарой после обеда? Нет, если бы я согласился, то сам стал бы посмешищем. Может, этот ублюдок вовсе не такой уж и идиот, каким кажется.

Пока Эрнест рассказывает, приносят почту. Записка от Александры: она обо всем договорилась с Шарентоном, на следующую черную мессу я иду с ней.

* * *

Александра заезжает за мной на своей машине. Я уже жду. Вчера она уведомила меня запиской, что ее драгоценный каноник назначил службу на сегодняшний вечер. Место проведения не указано. О времени она тоже забыла упомянуть, так что я сижу дома с восьми часов. Когда звонок выдергивает меня из дремы, на часах уже почти половина одиннадцатого.

В отличие от последних визитов Александра бодра и энергична. Перед тем как сесть в машину, спрашивает, не стану ли я Возражать, если она поведет. Нервничает, точно школьница, спешащая на свидание в отцовской машине. Надо ее хоть чем-то занять. К тому же я все равно понятия не имею, куда ехать.

Не знаю, как уж там ее гоблины и духи, может, давно не заходили, но Александра совсем не против, чтобы я уделил ей немного внимания. Смеется, когда я спрашиваю о ее потусторонних приятелях. Не знаю почему, но она напоминает мне тех несносных священников, с которыми время от времени сталкивается каждый, тех, что всегда готовы снять воротничок и забыть ненадолго о своем сане. Александре тоже ничто не мешает поразвлечься за счет религиозности.

В последнее время она, оказывается, проникает в фантазии и воспоминания знакомых женщин и получает удовольствие вместе с ними. Отводит глаза от дороги, смотрит на меня и улыбается. Какой прекрасный вечер провела она недавно вместе с Анной…

Как, черт возьми, ей удалось узнать об этом — не представляю. Я ни о чем не рассказывал, Эрнест, Артур и Сид тоже не могли ничего сказать. Может, проболталась сама Анна? Тогда эта стерва еще хуже, чем я о ней думал.

Улице нет конца, и я, чтобы скоротать время, поднимаю у Александры юбку и запускаю руку в теплое гнездышко. Она вовсе не прочь поиграть, ее это нисколько не отвлекает. Под юбкой ничего нет, и, когда я добираюсь до расщелины, по бедрам уже течет.

Расстояние между уличными фонарями увеличивается, дорога становится хуже и хуже по мере приближения к реке; утешает лишь то, что дело будет не где-нибудь в центре города. Пытаюсь получить от Александры хоть какое-то представление о том, что нас там ждет, но она упорно отмалчивается. Говорит только, что скоро я сам все увижу.

Сворачиваем на боковую улочку, представляющую собой нечто вроде аллеи, выезжаем в переулок, и машина останавливается в тени высокой каменной стены. Выходим… Я осматриваюсь и не замечаю ни малейших признаков человеческого жилья. Следую за Александрой, держа руку на ее голой заднице. Проходим через устроенные в стене деревянные ворота, топаем по разбитой дорожке к приземистому кирпичному строению и попадаем в плохо освещенный то ли холл, то ли коридор.

— Когда-то здесь была молельня монастыря урсулинок, — объясняет Александра, ведя меня по узким, пропахшим аммиаком вестибюлям и комнатам, — а еще несколько лет назад — амбар.

Она смахивает мою руку со своей ляжки, и мы входим в помещение побольше, но тоже скудно освещенное, где уже сидят, негромко переговариваясь, несколько человек. Ничего особенного, насколько я могу судить, обычные религиозные фанатики, разве что сучки поаппетитнее да педики видны с первого взгляда. Разумеется, никого ни с кем не знакомят. Александра подводит меня к дивану и, предоставив самому себе, куда-то удаляется. Пытаюсь завязать разговор с очень симпатичной телкой с печальными глазами, которая сидит рядом, однако она погружена в медитацию и делает вид, что ничего не слышит. Жаль, сучка действительно очень хороша. Когда ко мне с таким же намерением подваливает какой-то хрен, беру пример с соседки. Наверное, здесь такое в порядке вещей, потому что через пару секунд он отходит.

Вскоре возвращается Александра. Лица в полумраке не видно, но дотронувшись до щеки, я ощущаю жар. Дышит тяжело, глаза блестят…

— Я разговаривала с каноником, — говорит она. Молчаливая телка бросает на нее злой взгляд.

Запах в комнате такой, что можно задохнуться. От курильниц поднимаются грязно-серые клубы дыма. Спрашиваю у Александры, что это такое.

— Мирр, дурман, листья белены и сушеная белладонна, — отвечает она, принюхиваясь с таким видом, как будто эта вонь и вправду ей нравится.

По комнате проносится шепоток, становится тихо, кое-кто опускается на колени возле стульев. В сопровождении двух крепеньких мальчиков-певчих появляется каноник. На нем обычное для таких случаев облачение, но есть и некоторые усовершенствования. На голове — красная шапочка с двумя торчащими, обшитыми парчой рожками. Взгляд пробегает по собравшимся и останавливается на мне. Каноник чинно кивает и медленно отворачивается. Затем проходит к алтарю, преклоняет колени, поднимается по ступенькам и начинает говорить. Служки потихоньку раздают курительницы и глубокие медные блюда, наполненные какой-то тлеющей вонючей дрянью.

Церемония жертвоприношения начинается. Большинство женщин склонились над блюдами, вдыхая серый дымок… каноник опускается на колени и бормочет что-то на латыни… одна из прихожанок начинает вдруг срывать платье… взбегает по ступенькам, хватает две черные свечи и распластывается, уже голая, на алтаре. Лежит, причитает, держа в раскинутых руках по свече; черный воск падает на белые запястья. Каноник Шарентон возлагает руки ей на живот и делает пассы.

Один из мальчиков приносит черного как ночь петуха и передает священнику вместе с небольшим ножом. Держа птицу над головой, каноник перерезает ей горло, затем, дождавшись, пока первые капли крови упадут на тяжелые груди, бросает еще трепещущую жертву на живот женщины. Кровь собирается в маленькую багровую лужицу и стекает к темнеющему кустику между ног. Наконец птичья тушка соскальзывает на пол, а каноник припадает к лону женщины и принимается вылизывать кровь…

Молитва, обращенная к силам зла, звучит долго, зловеще и на удивление страстно. Можно что угодно думать о ее содержании, целях и возможных шансах на успех, но нельзя не восхищаться тем искусством владения языком, которое демонстрирует каноник. Я мысленно аплодирую ему… не припомню, когда в последний раз слышал столь прекрасное выступление, хотя и не могу сказать, что симпатизирую всем выраженным в нем взглядам. По окончании молитвы мальчики звонят в колокольчики.

Это сигнал к тому, чтобы молельня превратилась в настоящий бедлам. Верующие начинают раздеваться сами и срывать одежду друг с друга… тут и там слышатся стоны и экстатические завывания. Шарентон поднимает сутану, и я вижу, что под ней у него ничего нет. Он опоясывается шнуром, и женщина на алтаре тянется к вздыбленному члену. Но еще раньше, чем она успевает прикоснуться к нему, каноник притягивает к себе мальчиков, и те, упав на колени, перехватывают добычу: лижут яйца, сосут конец и не забывают друг о друге. Оказавшаяся за их спинами женщина отбрасывает свечи и выкрикивает что-то нечленораздельное. С удивлением обнаруживаю, что один из тех, кого я принял за педиков, оказывается совсем юной девушкой.

Александра безумствует вместе со всеми. Задирает юбку и, придерживая подол одной рукой, показывает пизду сначала мне, а потом и каждому, кому это интересно. Не успеваю сообразить что к чему, как вторая ее рука уже у меня в штанах. Отталкиваю, и сучку хватает кто-то еще. Пока он лапает ее за грудь, она вытаскивает его член и быстро приводит в боевое состояние.

Каноник готовится к причастию. Мочится в чашу с освященным вином, потом в подставленные рты служек, которые поочередно плюют в чашу. Шарентон произносит несколько коротких фраз, берет с подноса облатку и проводит ею между ног женщины. Облатки летят в воющую, хрипящую толпу… содержимое чаши разливается в небольшие серебряные кубки. И что вы думаете — кое-кто пьет эту дрянь! Большинство, однако, выплескивают жидкость на алтарь, предварительно поднеся кубок к губам или влагалищу.

Подняв служек, каноник укладывает их поперек лежащей на алтаре женщины. Визжа и хрюкая, они всовывают его хуй в задницу той, которая ерзает под ними. Шарентон берет еще несколько облаток, подтирает ими мальчишек и бросает в толпу.

К алтарю приближаются женщина и девушка, почти девочка. Облобызав канонику член, обе бросаются на лежащую и, зажав ее голову между ногами, подставляют промежности. Я вижу ее язык, слышу хлюпающие звуки… За первыми двумя следуют другие женщины, потом к ним присоединяется и кое-кто из мужчин… Каноник между тем трахает ее в очко.

Откуда-то появляется большая платформа с установленной на ней деревянной статуей Сатаны. Выполнена статуя довольно детально и снабжена внушительным, но не чересчур, членом и парой громадных яиц. Платформу окружают женщины, спешащие поцеловать торчащий красный таран… Одна сучка, прорвавшись к платформе буквально по телам единоверцев, прижимается к статуе и обхватывает ее руками и ногами. Потом, насадив себя на отполированный рог, начинает прыгать на нем как бешеная, пока наконец не падает в конвульсиях. Другая берет деревяшку в рот… за спиной Сатаны образуется шевелящаяся кучка из трех женщин и одного мужчины…

Что-то теплое и волосатое прижимается к моей руке. Руки смыкаются вокруг шеи. Незнакомая девчушка шепчет мне на ухо, а ее пальчики тянут вниз молнию. Требует, чтобы я ее трахнул, и трется голой пизденкой о мою руку. И еще у нее хорошенькая подружка, которая хотела бы того же… Я чувствую на руке ее сок… ее дыхание несет бодрящий запах пизды. Толкаю сучонку на спину, но воспользоваться предложением не успеваю — ее подхватывает какой-то ловкий парень, тянущий за руку еще одну телку. Та, что только что вешалась на меня, незамедлительно вступает с соперницей в борьбу за право подержаться за что-нибудь надежное.

В углу две дамы держат за руки девушку лет шестнадцати, к которой уже выстроилась небольшая очередь жаждущих свеженького. Девчушка отбивается и кричит, но одна из женщин, кажется, ее мать… так что все в порядке. Ее трахают и трахают, пока бедняжка не теряет сознание. Тем не менее пыл охотников это маленькое происшествие нисколько не остужает.

Из всех присутствующих женщин лишь несколько предоставлены самим себе. Всхлипывая и постанывая, они корчатся на полу… принимают всевозможные позы, имитируя то, чего лишены в данный момент… Как ни странно, это нисколько не мешает им достигать цели. Одна вдруг начинает биться, метаться, а потом, пережив мощный оргазм, затихает на несколько минут. Воображение, видимо, уносит их на встречи с теми самыми инкубами, о которых рассказывала Александра. Возможности последних впечатляют настолько, что по спине у меня бегут мурашки.

Каноник закончил с женщиной, исполнявшей роль алтаря. Ее поднимают… я вижу, что следов крови на животе и грудях уже не осталось — чистая работа, подносят к деревянному идолу и, повернув задом наперед, насаживают на несгибаемый рог. Красный член погружается сначала в одну дырку, потом в другую…

Что-то отвлекает мое внимание от этой сцены… Одна из женщин восстала против происходящего: она выкрикивает слова молитвы и призывает громы и молнии на голову каноника. Ей быстро затыкают рот, связывают руки, после чего мятежницу бросают на алтарь… Она визжит на протяжении первого траха… второго… третьего… Потом силы покидают ее… приходит раскаяние… и вот она уже стоит на коленях и вылизывает задницу своей сестре по вере, которая, в свою очередь, делает то же самое с пиздой еще одной сатанистки…

Голова идет кругом. Перед глазами все дрожит… плывет… В ушах шумит… дым такой густой, что больно дышать. Под ногами у меня два парня сражаются с какой-то блондинкой. В конце концов одному удается вставить ей в зад, тогда как другой ловкач исхитряется воткнуть свой таран в пизду. И пока они дрючат ее таким вот образом, сучка грызет, пуская слюни, красный резиновый член.

Место на алтаре уже заняла женщина лет тридцати. Обнаружив тушку цыпленка, она сдирает кожу с кровоточащей шейки, обнажая сырую костлявую плоть. Дергает шкурку вверх и вниз, как будто забавляется с членом… потом вдруг сует в рот и начинает сосать, пока губы не становятся красными…

Какая-то девчонка неуверенно, как обкурившаяся, поднимается по ступенькам. Платье с нее стащили, однако белье, туфли и чулки остались. Добравшись до ног каноника, она сбрасывает бюстгальтер, рвет в клочья трусики, лижет ему бедра и тянется губами к хую.

Странно, среди участниц всех этих церемоний я не вижу Александру. Наконец нахожу. Она стоит у стены, голая, одна. Глаза блестят, на лице выражение дьявольского восторга. Дышит глубоко, и тяжелые груди с темными пиками сосков подрагивают и колышутся при каждом вдохе.

Нахожу ее одежду и пробиваюсь к ней. Сначала Александра вроде бы даже не узнает меня, но я громко кричу ей в ухо, и она поворачивается и пытается повиснуть на мне.

— Выеби меня… я хочу, чтобы ты выебал меня…

У меня только что ширинка не лопается, даже ходить трудно, и все же трахать ее здесь я не собираюсь. Одеваться она не хочет, не желает даже брать одежду, поэтому я хватаю ее за руку и тащу к выходу. Сучка визжит, царапается, кусается, лягается и зовет на помощь.

Кругом такой бардак… все орут, стонут и пищат… никто никого не слушает… Тем не менее каноник Шарентон обращает на нас внимание. Путаясь в сутане, он сбегает с алтаря и несется к нам через толпу. Глаза его горят яростью… Но ему мешают — женщины хватают его за ноги, рвут одежду, бросаются ему на шею. Мы успеваем выйти, и я тащу Александру по коридорам и вестибюлям.

Едва оказываемся на улице, как в ней словно ломается что-то. Силы покидают ее, ноги подкашиваются, и она едва плетется за мной по дорожке к стене. В какой-то момент рука ее выскальзывает из моих пальцев… Александра падает в мокрую траву… неуклюже поднимается на колени и умоляюще протягивает ко мне руки.

— Альф! — восклицает она. — Альф! Я хочу домой!

Книга 3

LA RUE DE SCREW[4]

Везет Артуру просто фантастически. Это надо видеть… Такое, когда совершенно невероятные вещи начинают происходить у вас на глазах, не спишешь на чересчур богатое воображение, как бывает, если слышишь о них от других. Прогуляться с Артуром по городу — примерно то же самое, что купить билет в страну эльфов, и если вы вдруг наткнетесь на колонию живущих под грибами человечков, не воспринимайте это как нечто необычное. Тем не менее сам Артур к сюрпризам никак не привыкнет и, попав в очередной переплет, удивляется вместе с остальными. Рассказывая о своих приключениях, он совсем не пыжится, никого из себя не строит и не пытается делать вид, что для него чудеса — обычное дело, тогда как вы, жалкие, несчастные олухи, обречены на унылое, серое существование; наоборот, бедняга скорее похож на иллюзиониста, неожиданно для себя обнаружившего, что чудеса совершаются сами по себе, без всякого его участия. Заинтригованный наравне со всеми, он старается преуменьшить их значимость, свести до уровня обыденности, но вы, зная Артура, быстро понимаете — то, что в его изложении звучит нескладной выдумкой, на самом деле больше похоже на ожившую сказку братьев Гримм.

Впрочем, иногда неплохо получается и у Эрнеста. Однажды он даже подцепил настоящую, стопроцентную индианку. Девочка приехала на работу в местную академию дизайна учить студентов рисовать свастики и все такое. Эрнест говорит, что проекты у нее сильно напоминают рекламу в метро. Уж не помню, как они познакомились, но пару недель он успешно разыгрывал из себя великого вождя по имени Торчащий Хрен, а однажды, напившись, даже обработал ее кустик маникюрными ножницами. Все бы ладно, да Эрнест никак не мог забыть, что она индианка, а в том штате, откуда он родом, до сих пор принято считать хорошим индейцем только мертвого индейца или в крайнем случае такого, который каждый год покупает новый катафалк. В общем, бедолага постоянно боялся, что как-нибудь ночью подружка выйдет на тропу войны и снимет с него скальп, а потому в конце концов ему пришлось с ней распрощаться.

Ну, про то, что на свете есть индейцы, все знают, как и про то, что искать настоящего индейца надо в Париже. Нет, приключения Артура никогда не бывают такими банальными. Можно не сомневаться — если он и заведет шашни с индианкой, то уж наверняка не с какой-нибудь, а с такой, у которой будет две пизды или нечто столь же эзотерическое.

Мы с Артуром неспешно прогуливаемся по Эстрападе, наслаждаясь зрелищем выставленных напоказ женских прелестей и приятным ощущением залитого в бак перно. Светит солнышко… обычный день, ничем не отличающийся от других, и, глядя на Артура, не скажешь, что удача отметила его своим расположением. И вот оно — прямо на тротуаре лежит дамская сумочка, люди проходят мимо, некоторые едва не наступают, но никто ее не замечает. Артур поднимает сумочку, и мы присаживаемся на бордюр, чтобы посмотреть, что там у нее внутри.

Денег нет. Судьба никогда не искушает Артура, не ставит его в такое положение, когда необходимо принимать решение, когда, чтобы заслужить от фей награду, надо обязательно проявить себя хорошим, честным парнем. Итак, в сумке нет ни су, а следовательно, простейший вариант — забрать деньги и выбросить остальное в мусорную корзину — отпадает. С самого начала выбор один: вернуть ее хозяйке, если, конечно, вообще стоит возвращать.

Носовые платки, заколки для волос, булавки, лак для ногтей, зеркальце, таблетки на случай, если женщина испытывает боли при менструации, таблетки на случай, если таких болей у нее нет, фотокарточка, пара писем, спичечный коробок… короче, самая заурядная коллекция из всех, какие я только видел. Я разочарован. Артур тоже. Мы уж думали, что хотя бы на выпивку можно рассчитывать.

Читаем письма. Они так банальны и скучны, что дочитать до конца у нас не хватает терпения. А вот фотография слегка поднимает настроение. На ней изображена улыбающаяся блондинка, довольно пикантная, особенно для тех, кому по вкусу пухленькие. Артур крутит карточку в руках, задумчиво глядя на указанный на конвертах адрес. Спрашивает, что я по этому поводу думаю… тали на карточке сучка, которая потеряла сумочку? Сходится ли мордашка с именем? Не из тех ли она, кого кличут Шарлоттами? И вообще тянет ли она на то, чтобы ее трахнуть?

Судя по адресу, живет где-то неподалеку — несколько минут ходу. Артур предлагает прогуляться, отнести сумочку и уже на месте оценить шансы. В самом худшем случае, говорит он, нам нальют, а если попадем на шлюху, то, может, и конец помочим… не исключено, что варианты совпадут — сумочка-то довольно симпатичная.

— А если там какая-нибудь старая карга? — говорю я. — Мне еще не настолько приспичило, чтобы кататься на старой кобылке исключительно из чувства солидарности.

Артур твердо уверен, что она никакая не карга, а если и не девочка с карточки, то уж по крайней мере ее ровесница. С какой стати у старухи будет такая подружка? Нет-нет, курочки всегда держатся вместе… а если даже и грымза попадется, то уж выпить-то предложит, а трахать ее совсем и необязательно, никто никого не заставляет…

— Ну, не знаю, Арт… вряд ли получится. — Солнышко пригревает, в голове уже слегка шумит после выпитого, так что мы не спешим, а сидим себе на бордюре и неспешно все перетираем. — Если бы был кто-то один, то, может, и получилось бы, но у двоих вряд ли… Давай бросим монетку или что-то еще…

Артур и слушать о таком варианте не желает. Вместе нашли сумочку, вместе и вернем… либо так, либо он просто забросит ее на почту и пусть делают что хотят. А что, если ее украли и выбросили? Тогда ему или мне понадобится свидетель… надо же доказать, что вор кто-то другой, что это он забрал деньги. Начинаем спорить, кто мог взять деньги…

В конце концов идем вдвоем. По пути заглядываем еще в один бар, пропускаем по маленькой. И снова начинаем спорить: что делать, если хозяйки сумочки нет дома, если откроет мужчина… Наконец решаем, что если ее нет, то уходим с сумочкой, а потом повторяем попытку как-нибудь в другой раз, а если откроет мужчина, то либо набьем ему рожу, либо отдадим сумку… в зависимости от того, насколько серьезно он будет выглядеть, и от того, в каком сами будем состоянии, когда туда доберемся.

Консьерж глух как пробка, так что приходится сунуть ему под нос конверт с адресом, чтобы он понял, кто нам нужен, и позволил пройти. Идем за ним по коридору… спускаемся… стучим, и нам сразу же открывают. Тоненький голосок доносится откуда-то снизу, чуть ли не из-под ног.

Артур растерянно смотрит на меня, потом опускает глаза. То, что мы там видим, ребенком назвать трудно, но и женщиной вряд ли. Это карлица.

Артур бормочет что-то невразумительное и протягивает сумочку. Может, она его и не поняла, однако вещь узнает мгновенно, так что объяснений и не требуется. Предлагает войти. Артур подталкивает меня вперед. Проходим. Впечатление такое, словно попал в кукольный домик.

Нам сразу же предлагают выпить… наверное, по нашим физиономиям видно, какая жажда нас мучит. Карлица усаживает нас на диван и выходит.

Мы оба в таком состоянии, что не можем и слова сказать. Смотрим друг на друга и даже не смеемся… потом оглядываем комнату. Что-то из мебели, как, например, диван, имеет нормальные размеры, а кое-что сделано на заказ или уменьшено.

Четвертная бутылка виски, которую приносит хозяйка, едва ли не больше ее самой. Артур снова, в четвертый или пятый раз, объясняет, как мы нашли сумочку… дело в том, что ничего другого он придумать не в состоянии, и каждый раз нас благодарят одними и теми же словами, так что чувствуем мы себя полнейшими идиотами, причем идиотизм быстро прогрессирует.

Где, в какой книге написано, как быть в такой ситуации? Да и о чем, скажите Христа ради, говорить с карлицей? Наверное, о чем-то можно, хотя… черт, эти маленькие человечки живут в совершенно ином, чуждом нам мире. Уж лучше бы мы не приходили…

Впрочем, она довольно миленькая. По крайней мере для карлицы. В ней нет ничего такого… детского, как у большинства из них. Скорее она напоминает уменьшенную копию обычной женщины. Хорошие ножки… лакомая, я бы сказал, задница и грудки… Пожалуй, для ее размера они даже чуть великоваты. Бросаю взгляд на Артура и вижу — он тоже успел все это рассмотреть. Виски хорошее, что благотворно отражается на моем самочувствии. Соглашаюсь выпить еще стаканчик.

Минут через десять она начинает постреливать глазками… Просит рассказать о себе, кто мы такие, чем занимаемся и прочее в таком же духе. Сама она, оказывается, отдыхает между турами… выступает в цирке… Голосок у нее высокий и приятный, как будто птичка щебечет. Делаю Артуру знак — засиживаться опасно, — и мы, стараясь по мере возможности соблюсти приличия, отступаем к двери. Почему бы нам не заглянуть как-нибудь еще, в другой раз… Между прочим, ее зовут Шарлотта… Шарлотта…

Едва оказавшись на улице, устремляемся прямиком к ближайшему кафе. Артур засыпает меня сотней вопросов… вопросов, на которые нет ответа. По крайней мере у меня. Ему хочется знать, все ли у них так, как у нормальных женщин, есть ли волосы там, где надо, большие ли у них дырки, как они трахаются. Он уже потирает руки. Черт, вот бы набраться смелости, вернуться и все выяснить… она ведь не против, верно, Альф? Готова подставить, как ты считаешь, Альф?

Сидим долго, горка тарелок растет. Пытаюсь вообразить, как такая кроха смотрится в постели, как ее пальчики играют с моим членом, и все такое. Картинка получается настолько занимательная, что не выходит из головы. Вечерок у эльфов…

Меня навещает Тутс. Ей скоро уезжать, вот и заглянула попрощаться. С кем? Оказывается, с тем самым американцем. Похоже, они с Генри заключили некоего рода соглашение. Выходит она замуж или нет, выяснить не удается, но вроде бы да. Генри, человек в высшей степени практичный, пришел к выводу, что, имея рядом с собой Туте, получает самую дешевую из всех возможных гарантий от каких-либо неприятностей, которые могут возникнуть в связи с его тягой к таким, как Питер. Он берет ее в Лондон, а потом, может быть, в Америку.

Все это Тутс сообщает, сидя на моей кровати, пока я реюсь, поскольку визит получился довольно ранний. Спрашивает мое мнение. Пытаюсь представить, какое у меня может быть мнение, однако напрягаться мне не по силам.

После небольшой паузы Тутс интересуется — как бы между прочим, — знаю ли я адрес Анны… ей, видите ли, надо и с ней попрощаться. Притворяюсь, что не знаю… мол, Анна постоянно переезжает. Хитрюга! Призналась бы, что хочет поиграть с Анной в свои сучьи игры, я, может, и сказал бы ей адрес, а так…

Иду завтракать, Тутс тянется за мной. Замечаю, что обслуживание нынешним утром заметно улучшилось по сравнению даже со вчерашним — вот что значит иметь с собой такую красотку, как Туте. Все бы хорошо, вот только аппетита нет. Тутс весьма ничего, даже очень, и я трахал ее не единожды, а вот сейчас она уезжает из Парижа… ну как можно есть в таких обстоятельствах? Напоминаю себе, что не люблю Туте, никогда не любил и никогда не полюблю, — не помогает. Почему так? Я должен любить ее и страдать, а получается, что аппетита нет только потому, что мне жаль того, чего на самом деле не существует. Одному богу известно, когда еще в мою жизнь войдет такая милашка, как Тутс. А может, в нее никто уже и не войдет…

На улице встречаем Карла. Жалкий и несчастный, он понуро плетется за нами. Говорю, что мне надо в контору, сегодня день получки, и у двери передаю Тутс с рук на руки, с грустью думая, что мы, наверное, уже и не увидимся, но через полчаса, спускаясь к себе по лестнице, обнаруживаю ее в фойе. Отшила Карла и хочет ко мне.

Говорит о Париже. Считает, что раз уж она уезжает, то и мне пора. В Нью-Йорк или Берлин. Одна из особенностей этого города заключается в том, что каждый, кто его покидает, находится в полной уверенности: те, кто остается, растрачивают себя в нем по пустякам, размениваются на мелочи и тому подобное. Общее расхожее мнение таково, что в Париже можно достичь успеха, но чтобы на этом успехе заработать, надо отправиться куда-то еще.

Туте все еще убеждает меня уехать из Парижа, когда мы подходим к двери. Однако едва переступив порог, едва услышав стук двери и увидев готовую принять нас кровать, она моментально забывает, о чем только что пела. Ей нужно потрахаться и никак не меньше. Она бросается в объятия, начинает тереться как сумасшедшая и лезет мне в штаны. Сделав не больше двух шагов от двери, я принимаюсь ее раздевать.

Первое открытие — под платьем у Тутс ничего нет. Говорите что хотите насчет скрытых прелестей; мне нравится, когда все открыто, когда за все можно подержаться, без всяких там кружавчиков, узелков и подвязочек. Задираю платье над голой задницей, и мне открывается великолепный вид спереди. Ее пальцы рвут вниз молнию… и я все же отступаю, чтобы рассмотреть все как следует.

Туте стоит неподвижно, придерживая платье и наглядно демонстрируя мне, из чего сделаны девочки. Только глазки бегают туда-сюда. Смотрит сначала на свою бархотку, потом переводит взгляд на стойло, где томится мой дружок, подворачивает как-то подол и проходится по комнате взад-вперед вроде тех стервочек на конкурсах красоты, которых не увидишь нигде, кроме как в кинохронике. Голая задница, голая пизда, животик… Есть на что посмотреть, и ей это прекрасно известно. Вот чем выделяется Тутс из общего ряда — она в курсе, чем обладает, и ничуть своим сокровищем не кичится.

Немудрено, что Карл сходит с ума. Да и каждый на его месте малость тронулся бы — иметь рядом с собой такую пизду и при этом не иметь возможности ее трахнуть. Пожалуй, без нее ему будет даже лучше. Впрочем, боюсь, на Карла такие аргументы уже не подействуют. Я бы, например, и слушать не стал. Тутс прохаживается передо мной, а мне вдруг приходит в голову: как это, должно быть, ужасно — разрываться между дозой и красавицей любовницей. Представляю себе картину, и холод ползет по спине: вот она раздевается… демонстративно крутит округлым задом с волосами между щечек… наклоняется, чтобы поднять что-то с пола… груди повисают, покачиваются… она поглаживает свой живот, царапает между ног… а ты сидишь, как будто у тебя протез вместо члена… Решаю, что в будущем надо быть вдвойне осторожным.

Тянусь к ней — и Тутс внезапно делает шаг назад. Нет-нет, объясняет она, никаких фокусов. Но если я до нее дотронусь, а она дотронется до меня, если я возьмусь за ее попку и грудки, а ее потянет поиграть с моим дружком, то… в общем, не успеем мы и опомниться, как он запрыгнет в ее кустики, и что дальше? Где мы все тогда окажемся? Конечно, на полу. А ведь кровать куда практичнее и удобнее.

Она падает на кровать лицом вниз, тычется носом в подушку, обхватывает ее рукой, оставляя мне свою голую задницу как проблему, требующую незамедлительного решения. Ноги разведены… черт, от коленки до коленки не меньше ярда… шелковые чулки туго перехвачены подвязками… распущенные волосы струятся… рядом с подушкой кучка заколочек… Глядя сзади, понимаешь, что заколки ей нужны в другом месте. Волосищи разрослись, тянутся во все стороны, стелются по бедрам как мох… длинные, волнистые, вьющиеся… почему-то вспоминается Анна с ее мягкой, пружинистой лужайкой, прикрывающей вход. За одной мыслью тянется другая… А ведь Анна и Тутс познакомились и сошлись именно здесь, в ту восхитительно пьяную ночь… Пожалуй, Анна знает о Тутс такое, что я, может, и не решился бы узнать.

У меня отличная память на подобного рода вещи. Я вижу все совершенно ясно и отчетливо, без всяких там размывов и расплывчатостей, как бывает, когда что-то снится. Позволяю себе потратить на воспоминания еще мгновение, после чего забираюсь на кровать и хлопаю Тутс по ляжке, чего она, по-видимому, и ожидает, потому как сразу же громко взвизгивает.

Приподнимается на локте, поворачивается и уже открывает рот, чтобы познакомить меня со своим мнением, но видит член — а посмотреть на него стоит! — и тянется за ним той самой рукой, которой только что шлифовала собственную задницу. Я позволяю ей оценить все достоинства моего дружка, а сам рассматриваю ляжки, из которых одна розовая, а другая белая… и на второй медленно проступает отпечаток моих пальцев, как на фотографической пластине при проявлении.

Туте пытается вставить головку моего шланга в нужное отверстие, но их размеры явно не совпадают. Признается, что Генри тоже так делает, только слишком часто и слишком больно. Нет, быстро добавляет она, предвидя мой естественный вопрос, трахать ее ему неинтересно. Абсолютно. Зато он шлепает ее по заднице, а когда она подпрыгивает и вскрикивает, покатывается со смеху. Что я об этом думаю? Вдруг он садист? О! А если начнет ее избивать? Разве это не ужасно? Она дрожит и охает, представляя восхитительно жуткие пытки, которым он может ее подвергнуть.

Господи, как же неразумно, как глупо у женщин все устроено. Стоит только усвоить принципы действия этого механизма, и вы уже можете управлять им без особого труда. Говорю Тутс — потому что именно этого она от меня ждет, — что Генри, несомненно, представляет собой современную версию Жиля де Ре. Ах, ей так это нравится! Может, у него есть друзья, питающие склонность к таким же необычным утехам… может, когда-нибудь он пригласит их принять участие в отвратительной оргии, где боль будет соседствовать с похотью… Воображение уносит ее все выше и выше. Еще немного, и она, пожалуй, представит себя доверчивой юной невестой (если бы вернуть непорочность!), которую приглашают в тайную комнату, где ей нужно развлечь гостей новоиспеченного мужа. Черт, если ее не остановить, она и впрямь поверит в собственные фантазии, и тогда никакой свадьбы не будет, и получится, что прощался я с ней зря.

Натягиваю платье ей на голову, завожу руки за спину и немного выкручиваю. Она начинает вертеться… чудесно!

Нет-нет, говорит Тутс, она вовсе не это имела в виду, она требует… умоляет освободить ее… Как реалистично!.. Ее выдает мягкая горловая нотка. Я тискаю соски, проверяю на упругость бедра и наконец тщательно исследую пизду. Тутс продолжает вертеться… поджимает пальцы ног, брыкается но не очень агрессивно — и постанывает от удовольствия. Не знаю почему, но ее подмышки выглядят особенно голыми и беззащитными.

Обижается, когда я наконец позволяю ей освободиться. Теперь она не желает иметь со мной ничего общего. Однако при этом сбрасывает туфли. Вздыхает… какой я сильный. Вот уж полная чушь. Повесь меня кто-нибудь на перекладину, я бы и раза не подтянулся… сил едва хватает на то, чтобы перенести средней упитанности женщину с дивана на кровать.

Пытаюсь стащить брюки не вставая с кровати… получается не очень… пыхчу… дергаюсь… Тутс интересуется, что я собираюсь делать. Говорит, что у меня есть три варианта, и начинает их перечислять… Что бы они делали, если бы вдруг онемели? Не представляю себе бессловесную шлюху. Слова им просто необходимы, чтобы шептать, выкрикивать или напевать. Я мог бы оттрахать ее… или вставить ей в задницу… или дать пососать… Мне предоставлено право выбора. Итак, что я буду делать? Ах, Туте, какая ж ты стерва… Разве я позволю тебе уйти из моей жизни, не проделав все это хотя бы еще разок! Да, я отдрючу тебя, оттрахаю, отымею во все дырки… и в пизду, и в очко, и в рот… я буду драть тебя до тех пор, пока на тебе не останется живого места. Я запущу хуй в твои волосы, в глаза, в уши, чтобы ты в конце концов оторвала его и, прижав к носу, ушла вместе с ним… мой трах наполнит тебя всю: тело, мысли и душу. Ты не сможешь удержать его в себе, не сможешь жить, держа такое внутри… мой трах переполнит тебя и выплеснется на твоих детей, потом на внуков и правнуков, и даже спустя десять поколений твои потомки будут вздрагивать и просыпаться от шока того, что навечно войдет в клетки и ткани рода, вышедшего из твоего лона.

Обхватываю Тутс рукой и кладу голову ей на бедро. Она в экстазе хватается за мой член и осыпает его поцелуями, тогда как я покусываю нежную плоть и трусь носом о ее живот. Мягкий аромат пизды напоминает запах перезревшего, гниющего на солнце винограда. Тутс облизывает яйца… ее язык ворочается в моих кустах… рот у нее влажный и расслабленный…

Пускаю в ход зубы, сдираю тоненькие шелковые чулки, рву в клочья, потом долго вожусь с подвязками, пока наконец не перегрызаю их пополам. Вскоре на ней не остается ничего, кроме крохотного, похожего на пожеванный носок кусочка, зацепившегося за лодыжку.

Туте снова и снова разводит бедра. Все шире и шире. Хочет, сучка, готова умереть, только бы заполучить что ей надо. Стоит мне лишь провести языком по щели, пробежаться под хвостом и полизать… Нет, ждать она уже не может… тискает член так, словно хочет его задушить… бедняга багровеет, а ей все мало! Просовывает руку под яйца, сжимает всей пятерней да еще ухитряется изогнуться так, чтобы мой приятель сам запрыгнул ей в рот.

Волоски на животе Тутс похожи на тонкую вуаль. Веду по ним языком… от пупка до длинной, налившейся соком мякоти. Проскальзываю в узкую, подрагивающую щелку… ощущаю вкус соленого молока… и начинаю пытку, притворяясь, что вот-вот нырну поглубже, а сам вместо этого облизываю ей бедра. Она уже бесится от злости, голова, будто челнок, снует вниз-вверх так быстро, что я начинаю побаиваться, как бы не отвалилась от напряжения. Улучив момент, впиваюсь ртом в пиздищу и начинаю сосать. Моя голова оказывается крепко зажатой ее бедрами, язык ныряет в скользкую трясину и тут же выскакивает назад… и снова ныряет…

Туте прощается… может быть, мы никогда не увидимся… и она ведет себя как распоследняя, упившаяся в доску шлюха. Позже, когда она уже собирается уходить под предлогом какой-то важной встречи, мне вдруг приходит в голову, что Туте, наверное, совершает последний круг, навещая старых друзей, оставляя им на память вкус откровенного, беззастенчивого блядства.

Просит, чтобы я кончил! Просит тем жалобным, молящим тоном, который женщины пускают в ход, когда хотят, чтобы их трахнули. Тутс желает, чтобы я кончил ей в рот… кончил в этот первый раз, когда шланг разбух от спермы, и едва не лопается.

Что ж, мой приятель вовсе не против, и в этом мы с ним согласны — пусть будет так. Она еще крепче сжимает бедра, и я чувствую, как движется ее горло, в которое закачиваются ведра спермы…

Она так и не кончила… Я продолжаю сосать и лизать ее сочный плод, а Тутс продолжает высасывать из меня последние капли… причем втягивает так сильно, что даже яйцам больно. Если не отобрать у нее все это хозяйство прямо сейчас, то можно, чего доброго, и без инструмента остаться. Отнимаю свое, и тут из нее изрыгается поток самых непристойных откровенностей, в лучших традициях Тани. И почему только женщин так тянет на покаяние? Рассказывает мне всю свою эротическую историю, начиная с первого и заканчивая последним поражением в борьбе с соблазном. Помимо прочего, я с большим изумлением узнаю, что однажды Тутс даже позволила, чтобы ее трахнул какой-то китаеза. Именно китаеза, а не просто китаец. Зная, как точна Тутс в подборе слов, какое у нее чутье на подобные вещи, я понимаю, что речь идет не о студенте колледжа, а скорее о каком-нибудь дохляке, работающем в прачечной. Китаеза…

Но почему? Представить себе не могу. Мне еще не встречались женщины, которые бы трахались с китайцами. Я даже ни разу не слышал, чтобы кто-то выражал желание перепихнуться с таковым. Они маленькие, у них впалая грудь и кривые ноги. Просто невероятно, чтобы женщина получила удовольствие от такого траха. Откуда возникает желание вступать в межрасовые контакты? Нет, мне не понять.

Туте все еще лижет мне яйца, проводя по ним кончиком языка… потом перебирается на соседнюю полянку… подбирается все ближе к моей выхлопной трубе… целует… облизывает… затем, как будто набравшись смелости, присасывается к дырке! Похоже, только этого ей и не хватало для полного удовольствия. Проталкивает язычок все дальше… сопит… и кончает в тот самый момент, когда он проскальзывает вглубь. Сок из нее так и хлещет, как будто из сотни вульв…

Ее интерес к моей заднице явно уменьшается. Зато я распалился, чувствую оживление… в общем, к окончанию сеанса еще не готов. Удерживаю голову Тутс в прежней позиции, пока она не присасывается к дырке снова, и жду, когда мой солдат будет в боевой готовности.

Не знаю, как объяснить, но ее интерес к моему заднему проходу пробуждает такой же у меня. Передо мной отличный образец женской задницы, мясистой и волосатой. А главное, эта черная дыра, похоже, отвечает всем требованиям имеющегося у меня в отношении ее плана. Раздвигаю пухлые щечки и заглядываю в нее. Можно подумать, раньше не видел… Тутс глупо хихикает.

Черт, эта штука шевелится. Она живая! Она подрагивает, как будто дышит! Пожалуй, из нее получился бы любопытный объект для исследования. Понятно, что разгадку тайны вселенной вы там не отыщете, но это все же куда занимательнее, чем разглядывать собственный пуп.

Инструкции не нужны, с извращениями, пусть и в мягкой форме, Тутс знакома неплохо. По крайней мере лично я в задницу ее уже трахал, так что она знает, чего ожидать и как к этому готовиться. Переворачивается на живот и открывает мне полный доступ — мол, вот оно, бери, угощайся. Занимаю исходную позицию и даю моему приятелю команду взять след. Его долго упрашивать не надо, раз — и ввинтился. Тутс начинает постанывать.

В этот заход я устраиваю ей настоящую вздрючку. А она и довольна… Одно плохо — двух рук слишком мало, чтобы полностью ее ублажить. Пизду ей почеши, с сиськами поиграй, там ущипни, здесь потри — и все это сразу. В конце концов недостаток ловкости с моей стороны восполнятся ее собственными усилиями. Какие способности! Мало того, она еще и грызет уголок подушки.

Поджарив с одной стороны, переворачиваю, чтобы уделить внимание и другой. Тутс взвывает. Да, она хочет, чтобы я ее трахнул, но при этом намерена получить полный комплект услуг. К сожалению, я не демон из рассказов Александры и заткнуть все дырки одновременно не в состоянии. Выход находит сама Тутс. На бюро валяется щетка с круглой гладкой ручкой. Ее-то она и хочет.

В конце концов передаю ей щетку. Я уже давно понял: получить хороший трах можно двумя способами. Первый — взять все в свои руки и никаких послаблений, второй — позволить сучке делать все, что только взбредет ей в голову. Выбираю второй вариант. Она поворачивается на бочок, поднимает ногу и — есть! Засаживает на всю длину, вплоть до чертовых щетинок!

Спешу вставить шланг… боюсь, что кончит без меня — вон как ловко у нее получается. Теперь мы работаем на пару — я закачиваю в пизду, она с остервенением тычет себе в задницу щеткой.

Туте разогрелась так — и в прямом, и в переносном смысле, — что ее энергии хватило бы на добрых три часа работы всей системы метро. Кожа становится скользкой, а учитывая, что она вообще любит повертеться, мы скоро оказываемся в позе свернувшихся в тесном гнездышке угрей. И все же я шпарю и шпарю, пока мы не кончаем вместе.

— Это было чудесно… — начинает она, но дальше не идет.

Щетка осталась в заднице, и Тутс дрожащей рукой двигает ее туда-сюда. Протягиваю руку, запихиваю инструмент едва ли не полностью и быстро доделываю за друга его работу.

Кто бы мог подумать, что одна сучка способна поднять такой шум! Еще пара минут, и сюда сбежится весь квартал. Бросаю ей на голову подушку и продолжаю орудовать щеткой. Она этого не вынесет… умрет… я ее убиваю… и т. д. Надо отдать должное, в последовательности ей не откажешь… каждый раз, когда я загоняю щетку, Тутс выдает одну и ту же реплику. Но тон постепенно меняется, и вот он-то ее и выдает. Сучка получает удовольствие… наверное, представляет, как ее насилуют… что ж, имеет право. Выполняю договоренность по всем пунктам, и когда она наконец кончает, сомнений нет никаких — получилось как надо.

Сижу на ее спине и смотрю на раскинувшуюся передо мной задницу. Тутс расслабилась, размякла, и эти два розовых жирных кругляша — слишком большой соблазн. Хлопаю по ним тем концом, где щетина. Тутс вздрагивает, но не кричит… потом — "О!" и вздыхает.

— Сделай это еще раз, — шепчет она.

Повторяю… потом еще… и еще… Сначала она просто шепчет "еще… еще", потом начинает подвывать… ей больно, но и приятно. Ягодицы розовеют, щетинки оставляют на коже красные точечки. Силы покидают ее… она уже ничего не шепчет, а только вздыхает.

Отбрасываю щетку и кладу ладонь на попку — горит. Завтра у нее будут синяки. Выхожу из спальни, беру бутылку вина и возвращаюсь. Тутс лежит в той же позе. Молча выпиваем по стакану… потом она так же молча одевается. Уже у двери, взявшись за ручку, поворачивается ко мне и страстно целует.

— Спасибо. Спасибо тебе. Спасибо! Прощай, Тутс.

Эрнест все устроил, обо всем договорился. Последние пару недель бедняга просто места себе не находил, все беспокоился из-за того чокнутого изобретателя. Точнее, не из-за него самого, а из-за его женщин, жены и дочери. Выяснив, что старику абсолютно наплевать, кто и почему их трахает, Эрнест впал в отчаяние. Что-то не так, твердит он. Должно быть, подхватили триппер или еще что-нибудь. Или, может, старый хрен расставил повсюду детективов, чтобы те, получив в нужный момент сигнал, выскочили из засады, засняли все на пленку и предоставили ему необходимые для развода доказательства. Когда я указываю, что старику нет нужды разводиться с дочерью, Эрнест еще больше проникается убеждением, что там творится нечто подозрительное. Заявляет, что хочет трахнуть обеих сучек, но черта с два станет подыгрывать этому мудаку Шницграссу. Даже имя звучит как-то неестественно. Спрашивает, слышал ли я, чтобы кого-то так звали. Шницграсс… явная фальшивка… и вообще дело темное…

Впрочем, как я уже сказал, Эрнест все устроил и обо всем договорился. Просит, чтобы я пошел с ним и провел разведку на местности. Может, пока один уведет Фицберга или как его там на прогулку полюбоваться Орионом, другой успеет дернуть ту из козочек, у которой горит сильнее. В общем, ему удается сделать так, что нас обоих приглашают на обед.

Цель моего визита — собрать материал для статьи под названием "Куда ведет нас наука?". Эрнест верит в силу прессы так же сильно, как любая парижанка.

Муцборг — оказывается, фамилия хозяина звучит именно так — маленький, похожий на сверчка человечек с клочковатой рыжей бороденкой, которую он использует в качестве вытирашки для ручки, салфетки, бархотки для монокля и вообще ловилки для всего. Поскольку мы прибываем не просто так, а якобы по серьезному делу, то вначале нас знакомят с его изобретениями, а уж потом с пиздовыводком. Первые хранятся в подвале, причем все пребывают в нерабочем состоянии — деталей постоянно не хватает, некоторые он вынужден снимать с уже готовых машин для использования на тех, что еще находятся в стадии разработки. Сами изобретения представляют собой по большей части усовершенствованные картофелечистки и устройства, соединяющие в себе достоинства нескольких полезных штучек. Пожалуй, единственная стоящая вещица на всей этой выставке — улучшенный сверхлегкий цемент, изделие из которого обращается в прах при первом же к нему прикосновении. В общем, жуткая куча мусора, не пробуждающая ни малейшего вдохновения. Тем не менее Муцборг оживляется, жестикулирует и несет какую-то чушь… даже жаль, что я не собираюсь писать статью — он действительно верит тому, что говорит.

Жена и дочка производят куда более приятное впечатление. Девчонке лет семнадцать или восемнадцать, мамаше где-то между тридцатью пятью и сорока. Эрнест сообщает, что деньги как раз у супруги. Почему такая приятная во всех отношениях дамочка со счетом в банке связалась с ничтожеством, с бородатым насекомым? Ответ на этот вопрос находится за гранью моего понимания. Может быть, все дело в том, что он так небрежно носит рога.

За обедом все чинно и пристойно, ничего такого, никаких вольностей. Послушав Эрнеста, я уже представлял, что эта троица в промежутках между блюдами балуется сольными играми, но нет… разговор идет о международном положении, климате Южной Италии и чудесах Америки.

Веселье начинается после обеда. Муцборг застенчиво признается, что утаил от нас кое-что… есть одно маленькое изобретение, которое мы еще не видели. Приносит бутылку и предлагает нам полюбоваться содержимым. Вижу какую-то мутновато-черную жидкость, которая может быть и чернилами, и жидкой взрывчаткой. Второе предположение не так уж далеко от истины. Напиток, объясняет Муцборг, получен путем дистилляции сложного состава из зерна, полыни, определенных полевых трав и еще бог знает чего. Испытав на себе его действие, я бы пополнил список ингредиентов еще и маленькими зелеными шпанскими мушками.

Глава семьи разливает напиток по крошечным, с наперсток, рюмочкам для ликера. Вкус примерно тот же, что и у поддельного американского джина, — отдает сырой древесиной и чем-то еще, столь же малоприятным. Но эффект… Ничего подобного я еще не пробовал. Муцборг, только что признавшийся, что никогда не позволял себе больше одной капельки, предлагает повторить и тут же принимается петь. Голоса звучат громче, слышится смех, и жена изобретателя начинает проявлять некоторую оживленность.

После третьей запевает уже Эрнест, а дочка постреливает глазками в моем направлении. Муцборг выходит за содовой, потому что напиток чересчур густоват, и за время его отсутствия мы успеваем опрокинуть еще по рюмашке.

Руки и ноги как будто звенят. Словно мурашки по коже, только сильнее. Чувствую, как вытягиваются нервы, как они вибрируют подобно туго натянутым струнам… причем каждая звучит по-своему. Комната преображается… цвета становятся ярче, интенсивнее. Удивительно, но я не парализован. Кожа обретает необыкновенную чувствительность.

Настроение у всех замечательное, даже у Муцборга. Побольше бы таких изобретений. Приговариваем бутылку меньше чем за час. Дочка хозяина успешно демонстрирует мне свои бедра, наивно полагая, что никто этого не замечает. Эрнест расположился на диване с женой изобретателя и шарит рукой у нее под юбкой. Муцборг шастает туда-сюда: то сходит за сигаретами, то еще за чем… Такая активность не проходит даром — скоро бедняга начинает клевать носом. Бормочет что-то насчет свободной любви, плюхается в кресло и вырубается.

Хозяйка предлагает Эрнесту прогуляться… полюбоваться садом в лунном свете. Они направляются к двери, держась при этом весьма достойно… самое интересное в убийственном коктейле Муцборга то, что он никак не сказывается на способности передвигаться. Правда, уже на пороге Эрнест портит картину тем, что, не утерпев, щиплет свою даму за задницу, и та громко вскрикивает.

Разговор уже давно сошел с рельсов какой-либо последовательности, так что следующие минут пять мы с дочкой Муцборга просто сидим и пытаемся докричаться друг до друга. В штанах у меня тесно с той самой минуты, как парочка удалилась в сад, и к концу этой пятиминутной перебранки я уже могу предложить великолепный образчик мужского достоинства. Мое достижение привлекает внимание и дочки — судя по тому как округляются у нее глаза, она представляет, что там такое и как это употребляют… Сучка ерзает на стуле, как будто у нее шило в заднице, сучит ножками и открывает мне все, вплоть до белых шелковых панталон. Муцборг мирно посапывает.

Проходит еще пара минут, и… может быть, нам… Такое вот предложение… может быть, нам?.. Ширинка у меня едва не лопается — жеребец рвется из стойла. Дочка выключает весь свет, оставляя только одну слабосильную лампочку, и мы перебираемся на диван. Вот же сучка, могла бы ради приличия пригласить в спальню… вон, даже ее мамочка отправилась в сад… так нет, ей хочется здесь, на месте, под носом у храпящего папаши…

Что ни говори, а с молоденькими иметь дело приятно. Конечно, не такая уж она и юная, но в последнее время мне все больше приходилось пользоваться теми, кто уже в полном соку. Ножки у нее твердые, упругие на ощупь… животик плоский, а вот о грудях такого не скажешь… В общем, милая девчушка.

Плохо только то, что мы никак не можем сойтись во мнении. И то ей не нравится, и это… Я хочу ее раздеть… она против… а тем временем мой приятель настоятельно требует выпустить его на волю… Приходится уступить.

Туфли летят на пол… Я задираю ей юбку и приступаю к разведке местности… Потом начинаю стаскивать чертовы панталоны, и в этот момент дверь открывается — дружище Эрнест с ее мамочкой возникают на пороге. — Прошу извинить.

Женщина берет Эрнеста за руку и тянет назад, но он застыл как вкопанный и таращится на меня и дочку. Возвращать юбку в прежнее положение уже нет смысла. Девочка краснеет и отворачивается к стене. Должно быть, в саду сыро. Хозяйка еще раз просит прощения за беспокойство, однако к выходу Эрнеста уже не тянет. Похоже, ее представление о мире не включало в себя допущения того, что люди могут трахаться совершенно открыто, как собаки, а созерцание картины с раздеванием дочери мужчиной стало настоящим откровением. Она еще колеблется, не зная, как вести себя в такой ситуации, но пребывая в состоянии опьянения — то ли алкогольного, то ли наркотического, — вызванного действием дьявольской смеси Муцборга, делает выбор в пользу обретения нового жизненного опыта.

Дочка ужасно смущена, хотя способности к мышлению не утратила. Моя рука по-прежнему между ее ног, и мы оба ведем себя принципиально: она не обтягивает юбку и не прикрывается, а я не убираю руку. Замечаю, что две пуговицы на ширинке Эрнеста расстегнуты.

Короткий обмен мнениями — что-то о необходимости вести себя естественно… Мы с Эрнестом молчим, поскольку никаких мыслей на сей счет у нас нет. Эрнест падает в кресло и усаживает хозяйку себе на колени. Насколько я его знаю, он уже приготовился наблюдать весь процесс; мать, кажется, не прочь составить ему компанию. Эрнест просовывает руку ей под платье и, не дождавшись от Муцборга никакой реакции, начинает там активные действия. Девочка заливается краской.

Минут через десять мое орудие снова готово к бою. За это же время Эрнест успевает задрать подол едва ли не до талии, так что мамаша выставляет голую задницу на всеобщее обозрение. И вот тогда уже все летит к чертям. Теперь меня не остановить, пусть даже в комнате соберется вся палата депутатов. Дочка, похоже, разделяет мои чувства… настойка еще действует.

Госпожа Муцборг извлекает на свет инструмент Эрнеста и начинает рассеянно его теребить. Рассеянно, потому что основное ее внимание привлекает шоу с участием дочери. Поначалу дамочка ведет себя спокойно и без судорог наблюдает за тем, как раздевают ее дитя, но когда обнажаюсь я сам, начинает выказывать признаки волнения.

— О боже! — восклицает мать, заламывая руки. — О боже!

В какой-то момент она проваливается между коленей Эрнеста и, прежде чем он успевает ее подхватить, приземляется мягким местом на пол… с задранным платьем и направленной в мою сторону пиздой. Впечатление такое, что ею она меня фотографирует. Эрнест пыжится, однако сил не хватает, а госпожа Муцборг так увлечена происходящим с дочерью, что никакой помощи ему не оказывает. В конце концов отчаявшийся Эрнест стягивает с нее платье через голову. Ей хоть бы хны… даже не замечает. Можете представить себе картину — расселась на полу дама в одних чулках и туфлях и при этом ведет себя так, как будто все в полном порядке.

Дочка поначалу робеет, пытается скрыть от меня то, что там у нее есть… прикрывает ладошкой… поднимает ноги… потом, разогревшись да почувствовав настырность моего молодца, понемногу выползает из раковины. Теперь уже я могу пощупать пизду, пощекотать в дырочке… теперь все разрешено.

И, надо сказать, девочка — отличная трахалыцица. И тело у нее живое, и опыт кое-какой есть, нет лишь той отчаянности, что я находил в Тане. Она хочет, чтобы ее трахнули, это, очевидно, но с ума сходить не станет.

Вход немного тесноват… поначалу идет туго, впрочем, едва головка моего члена вступает в контакт с эпицентром не дающего ей покоя зуда, как все становится на свои места. Она еще краснеет и каждый раз, бросая взгляд в сторону матери, издает смущенное "о-о-о", но это только идет на пользу делу.

Трахаемся минут пять, когда у мамаши прорезается желание увидеть все с близкого расстояния. Тот факт, что у Эрнеста имеется вполне достойный внимания экземпляр, ее не останавливает. Начинает подниматься, но сил не хватает, и она ползет на четвереньках… кладет голову на край дивана и смотрит не сводя глаз, как недотраханная колли. В пылу момента поворачиваю девчонку на бочок, задницей к маме, так что вся механика оказывается прямо у нее перед носом.

Трахаю дочку теперь уже в этом положении, но не проходит и минуты, как чувствую на своем поршне что-то постороннее. Оказывается, мамаша освоилась и подключилась к нашей игре. Видя такое положение дел, Эрнест наконец подает голос и заявляет о своих правах. Чем это, интересно, ее не устраивает его член? Может, с ним что-то не так? Встает и со злостью срывает с себя одежду. Потом наклоняется, хватает любознательную мамашу за ногу и пытается оттащить в сторону. Посреди комнаты, чуть ли не у ног Муцборга, прыгает на нее сверху и тычет членом ей в лицо. При этом Эрнест завывает как индеец, кричит, что заставит высосать все до последней капли, что заставит уважать и так далее. Она старается его успокоить, показывает на мужа, мол, тот может проснуться. Но Эрнест, оскорбленный до глубины души невниманием к собственной персоне, заявляет, что ему наплевать и даже насрать… если этот недоумок проснется… ну и пусть просыпается… так даже лучше…

Девчонка, конечно, хочет знать, что происходит. Вид стоящей на четвереньках мамаши и Эрнеста, пытающегося засунуть ей в рот свой набухший шланг, повергает юную особу в такой шок, что она забывает о ебле. Зато потом, когда справедливость восстановлена, когда Эрнест получает полную компенсацию за моральный ущерб, а мамаша не только примиряется с неизбежным, но и берется за дело с внезапно пробудившимся энтузиазмом, девочка успокаивается и даже демонстрирует еще большую прыть. При этом она неотрывно смотрит на тех двоих и как будто пришпоривает себя.

Есть! Орудие дает залп где-то в глубине. Я чувствую себя так, словно живот вываливается через задницу и внутренности засасывает жадный водоворот ее маленькой пизды. Она обхватывает меня руками… пищит, что кончает… что у нее пожар… что ее выворачивает наизнанку… Ничего не скажешь, Муцборг все-таки изобрел кое-что стоящее.

Между тем и у Эрнеста ситуация изменилась к лучшему. Ему уже не надо сидеть на сучке, чтобы удерживать член во рту… так присосалась, что и силой не оттянешь. Он откидывается на спину, закладывает руки за голову и отдыхает, предоставляя ей полную оральную свободу.

Спрашиваю девчонку, занималась ли она чем-то подобным раньше. О нет… разумеется, нет… никогда. Врет, стерва, уж я-то вижу. Да и отвечает слишком быстро. Встаю, чтобы при необходимости применить метод силового убеждения, но наглядность так впечатляет, что она тут же сползает с дивана и опускается передо мной на колени. И… пошло…

Мамаша оборачивается поглазеть. Восстановиться мой боец еще не успел, и девчонка принимает его целиком. Глаза у дамочки расширяются, она хочет что-то сказать, но тут Эрнест дает залп и придерживает ее голову, чтобы не отвлекалась, так что сучке ничего не остается, как только глотать. И вот обе стоят на коленях, у каждой во рту по соске, и обе молча таращатся друг на дружку. О чем они при этом думают, для меня полная тайна.

Эрнест предлагает поменяться. Тактично добавляет, что ничего не имеет против существующего расклада, просто он за разнообразие в принципе. Я так же не прочь попробовать мамашу, как и он дочку, наши кобылки не возражают, и все устраивается к взаимному удовольствию. Единственный минус — то, что Эрнест вместе с дочкой получил и диван.

Намекаю, что было бы хорошо пройти в спальню, но мамаша не желает об этом и слышать. Ей хочется остаться и понаблюдать за дочуркой… понятно. К тому же, по-моему, сучке доставляет особое удовольствие тот факт, что все это пиршество плоти разворачивается под носом у ее супруга. Не успеваю я пересечь комнату, как она обхватывает мои колени и начинает целовать яйца, потом аккуратно обхватывает член за шейку, словно показывая дочери, как это делать, и принимается сосать. Получается неплохо… по крайней мере через пару минут, когда я вынимаю его и устанавливаю ее в исходную позицию, он уже не свисает беспомощным погонялом. Вставляю сзади…

Дочка, видя, как я намерен обойтись с ее матерью, сжимает зубы с такой силой, что едва не откусывает конец. Вполне вероятно, что слышать о чем-то подобном ей уже приходилось, а вот наблюдать собственными глазами скорее всего нет. Мамаша же, взбодренная эликсиром мужа, с готовностью демонстрирует обретенные знания: выставляет задницу так, чтобы мне было поудобнее, и кладет голову на руки, словно собирающийся вздремнуть котенок.

Начинаю прочищать, и тут уж ей становится не до сна. Приподнимается и заглядывает под себя, стараясь разобрать за раскачивающимися сиськами, что там происходит. Пользуют ее таким способом, похоже, не часто… дырка тугая, как пизда у дочки, но потом лаз расширяется.

Дружок у меня ловкий, кого угодно заставит задергаться. Она вертит жопой, а когда я добавляю газу, еще и верещит, как лемур. Стонет, подпрыгивает, точно кролик со связанными лапками, машет руками… И в какой-то момент задевает ногу дрыхнущего в кресле муженька. Муцборг вскидывается, разлепляет глазки и тупо пялится на нас… Госпожа Муцборг в страхе закрывает лицо руками. Изобретатель переводит взгляд на диван. Девчонка стоит на коленях с зажатым во рту членом…

Не знаю, чего мы ждем… на несколько секунд все как будто замирают. Потом Муцборг зевает, закрывает глаза и снова начинает посапывать.

— Он нас видел?

Они обе хотят это знать и задают вопрос одновременно. Я полагаю, что видел, только вряд ли вспомнит что-то, когда проснется. Эрнест уверяет, что ему не до нас, что он ничего не соображает… Наши подружки успокаиваются. Дочка возобновляет прерванное занятие, мамаша призывает меня продолжать.

Кончает она за мгновение до меня, и несколько следующих секунд между нами идет борьба. Она хочет поскорее вытащить из задницы клин — как-никак удовольствия уже нет, а я не позволяю. Обхватываю ее сзади, прижимаю к себе, и вой сколько хочешь. К концу извержения она уже затихает.

Эрнест угрюмо молчит. Пока он наблюдал за нашим шоу, девчонка успела высосать его досуха, так что теперь конец совсем опал и надежд на его оживление до конца вечера уже не остается.

Я и сам чувствую, что несколько ближайших часов буду ни на что не годен, хотя обе сучки готовы продолжать хоть до утра и настаивают еще на одном раунде. К тому же у нас с Эрнестом неожиданно возникли проблемы с ориентацией в пространстве, мы то и дело с удручающей регулярностью налетаем то на мебель, то друг на друга, причем столкновения эти не проходят бесследно. В конце концов извиняемся, одеваемся и уходим.

И надо же так случиться, ни одного такси. Цепляясь из последних сил друг задруга, бредем, отчаявшиеся и одинокие, по качающемуся под ногами враждебному миру. Утро встречаем с жесточайшим похмельем.

* * *

Анна хочет веселиться. Мы сидим с ней в кафе, и она открыто делится со мной планами. Устроить бы небольшую вечеринку… только для самых близких друзей… и чтобы они трахали ее весь вечер… в самое ближайшее время. Так она решила и таким принципом будет отныне руководствоваться — бери от жизни все и не делай того, чего не хочешь… будь собой, а не кем-то другим. Это совсем не та Анна, которую я знал несколько месяцев назад. При всем том она идеальный тип для такого предложения… выглядит и держит себя как настоящая леди, аккуратненькая, чистенькая, хорошо одевается, и деньжата у нее водятся. Другими словами, у Анны есть все необходимое, чтобы вести себя подобно десятифранковой шлюхе.

Спрашиваю, кого бы она хотела видеть. Называю Эрнеста, Сида, Артура… устроят? Да, отвечает, как раз то, что надо… не слишком много… вполне достаточно, чтобы хорошо провести время. Выпить и повеселиться.

Все устраивается без малейших проблем. Никто не возражает даже против того, чтобы раскошелиться на выпивку. От таких предложений не отказываются. Но какова сучка, а! Ладно, уж я позабочусь, чтобы она получила свое. Перед назначенной датой четыре дня воздерживаюсь от женщин и дюжинами глотаю сырые яйца и устриц.

Вторую половину последнего дня провожу с Анной. Она заметно нервничает… никогда в жизни не совершала ничего такого… В качестве успокоительного предлагаю подняться ко мне и перепихнуться по-быстрому, но сучка не ведется. Нет-нет… надо подождать… это все равно что открывать подарки до Рождества…

Веду ее на обед… потом мы еще долго сидим, потягивая ликер, а когда наконец возвращаемся ко мне, Сид и Артур уже там. Эрнест немного опаздывает, подходит уже после первой, но все в порядке — он просто заглянул в ближайший бар.

В таких делах с места в карьер не возьмешь. Потихоньку выпиваем, болтаем о том о сем… надо же как-то снять напряжение. Часа через три посиделки начинают походить на вечеринку. К этому времени все изрядно набрались, так что пить уже и не хочется. Артур в четвертый раз показывает свой старый трюк, как снять пиджак, не снимая жилетку. Анна ходит по кругу, нигде надолго не задерживаясь. Садится вам на колени, но как только чувствует под собой знакомое шевеление, тут же встает… все, разумеется, маскируется дружескими улыбками и невинными взглядами… Такая вот милая товарищеская атмосфера.

Потом она вдруг исчезает на несколько минут. Все смотрят на меня… когда же, черт возьми, мы начнем ее трахать? Не пора ли ей, так сказать, сломать лед? Сид объявляет, что если сейчас, вернувшись, Анна ничего не скажет, он просто возьмет ее силой. Возмущается… что это за вечеринка… с мисс Кавендиш и то было веселее…

В самый разгар таких вот речей появляется Анна. Одного взгляда на нее достаточно, чтобы все спекуляции мгновенно прекратились. На ней трусики, туфли и… ничего больше. Роскошные груди выставлены напоказ… между ними длинная нитка черных бус, которые слегка подпрыгивают при каждом шаге.

— Вот и я, — говорит Анна.

Эрнест издает восторженный клич, делает попытку схватить ее за руку, промахивается и падает со стула. У Артура получается лучше. Анна шлепается ему на колени и позволяет немного поиграть, пока мы бурно обсуждаем, кто будет трахать ее первым. Я заявляю свои права хозяина. Сид за неимением лучших аргументов ссылается на то, что ему трах нужнее, чем всем остальным.

Все-таки не зря я в свое время обучился карточным фокусам… Достаю колоду и предлагаю каждому вытащить по карте. Мне выпадает король и первое место в очереди. Артуру достается валет, Сид получает шестерку, а Эрнест тащит тройку. В качестве утешительного приза Эрнест требует предоставить ему право снять с нее трусики. Либо так, говорит он, либо ей придется снова их надеть, когда дело дойдет до него.

Берем ее вчетвером и переносим в спальню. Эрнест снимает туфельки, потом стаскивает трусики. При этом успевает сунуть в щель палец, надеясь, что таким бесчестным приемом заставит Анну передумать и допустить его вне очереди. Она держится стойко и от правил не отступает.

Пока я раздеваюсь, все вокруг в порыве щедрости раздают бесплатные советы. Похоже, только у самой Анны нет представления о том, как с ней должно поступить. Лежит на кровати, смотрит, как мы раздеваемся, и — уж не знаю почему — выглядит немного испуганной.

Мой инструмент не в той форме, в какой ему следовало бы быть, но Анна умеет устранять такие недостатки. Едва я успеваю лечь, как она берет моего молодца в руки и устраивает ему такой массаж, что, результатов долго ждать не приходится.

Задержаться на ней у меня не получается. Все происходит быстро, в темпе, но… Я настолько взвинчен, настолько переполнен морепродуктами и всем прочим, что кончаю, едва успев начать. Наверное, это моя расплата за жульничество с картами. В общем… да, все было отлично, только закончилось раньше, чем я успел войти во вкус.

Едва успеваю слезть, как мое место занимает Артур. Трахается он так, что напоминает кролика. Кажется, даже уши прижал. К черту остальное, дайте до Пизды дорваться — похоже, для него весь смысл в этом. Даже ее удивительные груди не вызывают у него ни малейшего интереса. Мочалит так, что дай шанс — и сам бы туда вскочил. Что ж, если Анне хочется почувствовать себя шлюхой, то трахать ее надо именно так, как это делает Артур. Хоть мешок на голову натягивай… да что там, заверните ее в дерюжку и оставьте одну только маленькую дырку — для полного счастья ему ничего больше не надо.

Анна оглядывается… глаза у нее уже остекленели… Дергает ногами, прижимает Артура к себе и добавляет жару. Сид и Эрнест стоят рядом… члены у них торчат как железные трубы… да и мой не совсем убит горем… Какая восхитительная, восхитительная вечеринка, заплетающимся голосом бормочет Анна.

Что меня всегда поражает, так это то, что одна маленькая пизда… ну пусть даже и большая… способна наполнить запахом целую комнату. Чудеса! Если бы ко мне сейчас кто-то пришел, ему не надо было бы даже совать нос в спальню, чтобы унюхать присутствие сучки. Удивительно, как такой аромат не привлекает народ из коридора. А постель… хорошо, что на завтра намечена смена белья.

Анна никак не кончает, хотя Артур долбит с таким ожесточением, словно совершает убийство. Подгоняет ее, похлопывая по заднице, заставляет ворочаться и так и этак, будто собирается рассчитываться наличными. А ей ничего больше не надо… скажи — и на потолок полезет.

Эрнест подступает ближе и едва оказывается в пределах досягаемости, как она завладевает его членом. Сид заходит с другой стороны и добровольно предлагает свой. Анна тискает их так, что оба конца начинают багроветь, — разошлась, того и гляди оторвет и в уши себе вставит.

Артур кончает… дрыгает ногами… кровать трясется… в общем, старается изо всех сил… не жалеет спермы… и снова напрасно — Анну к финишу так и не доводит. Сид недоволен тем, что он вытирает член о ее живот. Какого черта? Кому хочется барахтаться в этой луже? Заставляет Артура подтереть все носовым платком и только потом занимает позицию.

Только успевает вставить, как начинаются ахи и охи — Анна кончает. Стоны продолжаются несколько минут, а потом она еще столько же пребывает в состоянии "грогги", даже не шевелится, так что Силу приходится преодолевать весь путь в одиночку. Может, ему и не очень улыбается иметь дело с полутрупом, но виду он не показывает и на качестве траха это никак не сказывается. Дрючит так, что бедняжка едва с кровати не сваливается. Потом переворачивает на живот и оттягивает уже с другой стороны. Где-то на середине представления Анна очухивается и вроде бы вспоминает, что с ней делают… начинает понемногу оживать… Вскоре она уже в полном порядке, даже как будто второе дыхание открылось, и когда Сид вытряхивает последнее, нам всем кажется, что и Анна вот-вот его догонит. Сид пыхтит, тужится, хлопает ее по животу, дергает за сиськи, но результата нет. В конце концов весь его пыл улетает в трубу, и ему ничего не остается, как поднять руки.

Наступает черед Эрнеста. Он раздвигает Анне ноги, и что я там вижу? Боже, ну и ну! Сперма вперемешку с ее собственным соком… из дырки течет… бедра и живот перепачканы… Эрнест поднимает шум, и я понимаю его недовольство. Тем не менее он разводит колени пошире и устраивается между ними. Анна в некотором смущении — не забыла еще последнюю вечеринку с его участием. Словно желая загладить вину, оказывает ему все положенные знаки внимания. Берет член двумя руками… вставляет… С таким обслуживанием Эрнесту и делать ничего не надо. При желании она и весь трах возьмет на себя.

Эрнест, должно быть, в последние дни соблюдал тот же, что и я, режим… Короче, получается у него еще короче. Но, может, потому, что Сид взял с ней первый барьер, и дальше уже легче, Анна кончает одновременно… ко взаимному удовольствию.

Логично предположить, что после такой затяжной сессии ждать от нее многого не приходится, что если она и не сошла с дистанции совсем, то по крайней мере передышку-то возьмет. Однако логика в случае с Анной не срабатывает. У нее еще все трясется после последней скачки, но интерес к нашим членам такой же живой, как и в начале. Едва я присел, а она тут как тут… подползла и облизывает.

— Почему бы не дать ей отсосать у нас всех? — предлагает Сид.

Словно в доказательство своего полного согласия она берет мой в рот. Он немного липкий, еще не высох… тем не менее пара секунд работы, и вот вам результат — блестит как новенький.

Вновь возникает спор. Эрнест считает, что, прежде чем браться задело, она должна вымыть инструмент… каждому. Что думает по этому поводу сама Анна, не имеет никакого значения, да ей, похоже, все равно. Пока мы обмениваемся мнениями, она преспокойно сосет мой член и даже головы не поворачивает — мол, решайте мою судьбу сами, я на все согласна.

Дебаты окончены. Анна обязана пососать у каждого, а уж потом продолжим. Местом проведения церемонии определяем вторую комнату, потому что спиртное осталось там. В отличие от Анны нам необходима передышка. Стаскиваем ее с кровати, берем за руки за ноги и в таком вот распростертом виде лицом вниз транспортируем из спальни. Черные бусы волочатся по полу. Трусики Эрнест заталкивает ей в рот. Туфли и нашу одежду оставляем.

И вот что удивительно… Я бы понял, если бы Анна вела себя так раскованно с малознакомыми или даже посторонними, со случайными встречными, с людьми, которых никогда больше не увидит, но с нами, с теми, кого она встречает едва ли не каждый день, с кем сталкивается на вечеринках или просто на улице… Не знаю… По-моему, блядью лучше быть с чужаками, чем с друзьями. Черт, поступая так, она не просто роняет себя сегодня… это навсегда… теперь каждый раз, разговаривая с ней или слыша ее имя, мы будем вспомнить то, что произошло здесь. При чем здесь имя? Да при том, черт возьми. Отныне Анна уже не будет значить "эй, ты"… ее имя станет квинтэссенцией всего продемонстрированного здесь сегодня блядства.

Выпиваем. Анна быстренько опрокидывает стаканчик, опускается на колени и тянется за ближайшим членом. Счастливчиком оказывается Артур. Мы все, в том числе и Артур, выражаем ей самую горячую поддержку. Не пахнет ли от него пиздой? Анне наплевать. Ей сейчас на все наплевать… пусть обращаются с любыми словами… пусть Артур требует, чтобы она называла его сэром… Она переходит от одного к другому и каждого одаривает одинаково.

Перед Сидом Анна задерживается, вспомнила — Сид хотел, чтобы у него отсосали. Но пока она возвращает должок, я обнаруживаю, что из нее течет, причем на моем коврике уже собралась изрядная лужица. Видя мое недовольство, на помощь приходит Сид. Сначала он заставляет ее все насухо вылизать, а потом подтереться ладошкой и обсосать пальцы. Интересно, но практической пользы мало, так что мы прогоняем ее в ванную.

На выходе ее первым хватает Эрнест, который устроился на диване. Сообщает, что намерен трахнуть ее в жопу, и тут же начинает воплощать задуманное. Сид заявляет протест… она еще не закончила… не отсосала…

Вопрос серьезный, ситуация обостряется, противоречия кажутся неустранимыми, и Анна предлагает свое решение. Пусть Сид подойдет к дивану, и оба получат то, что хотят. Вообще, добавляет она, было бы даже интересно, если бы подошли все.

На бесплатное угощение особых приглашений не требуется. Сид ложится на спину, Анна устраивается над ним, выставляя задницу так, что каждый желающий может трахнуть ее сзади. Берет в рот, а мы втроем, Эрнест, Артур и я, выстраиваемся в очередь, чтобы по-быстрому оприходовать ее в очко.

Сида такой расклад вполне устраивает. При загнанном в зад клине качество отсоса только повышается. И наоборот. Так что все довольны, остается решить, кто что предпочитает.

У Артура это второй подход, и ему почему-то кажется, что для полного кайфа надо еще запустить ей в задницу струю. Эрнест предупреждает, что такой вариант создает угрозу коврику… придется вылизывать… Артур смотрит на меня.

— К черту коврик, — говорю я. — Давай… интересно будет посмотреть.

Поддержанный большинством, Артур приступает к делу. Поначалу Анна вроде бы пытается протестовать, но что она может сделать? Сид не дает ей выпрямиться, во рту у нее член, мы с Эрнестом держим за ноги, чтобы не брыкалась, а уж Артур заливает. Наполнив резервуар, он не вытаскивает затычку и сообщает, что ее задница выделывает нечто невероятное…

Анна хрипит, в горле у нее булькает… похоже, Сид пытается залить сверху. Заинтригованный описанием Артура, Эрнест хочет и сам попробовать. Вспомнив, что так и не успел избавиться от биде, мчусь за ним в ванную. Возвращаюсь и вижу, что смена уже произведена… выход перекрыли вручную, пальцами, и Эрнест приступил к тушению…

Сид вежливо осведомляется, не желаю ли я присоединиться… уровень поднялся… вот-вот выплеснется… Эрнест твердит, что его обманули… задница у Анны ничем не отличается от других, в которых он уже побывал. Пытается уверить нас, что если бы с ним поступили так в борделе, он потребовал бы вернуть деньги.

Теперь главная проблема — сама Анна с полным до краев баком. Сид, закончив забег и проследив за тем, чтобы она все проглотила, предлагает вполне разумное решение. В задницу осторожно, примерно на дюйм, вводим горлышко бутылки и предоставляем Анне самой о себе позаботиться. Она поднимается и отправляется в ванную, удерживая бутылку без помощи рук.

Минуты через три возвращается… выговаривает нам за грязную шутку, однако добавляет, что готова продолжить… вот только выпьет стаканчик рому. В ее отсутствие мы с Сидом наполнили биде, но Анна узнает об этом только тогда, когда рот у нее уже занят. И тут она себя выдает… говорит, что вкус мочи ей знаком. Сид, который, похоже, слышал кое-что о той давней истории, тем не менее выуживает из нее подробности нашей вечеринки… самые пикантные подробности.

Ни окна, ни двери не открывались уже несколько часов, в комнате душно, воздух тяжелый от всевозможных запахов и сигаретного дыма. Предметы немного расплываются, мутнеют… время не бежит, а ползет, медленно и вперевалку. После выпитого все вроде проясняется — ненадолго… поддержание контакта с миром требует все новых и новых доз… Анна лежит на диване и обрабатывает двоих, Артура и Эрнеста.

Через какое-то время — мне показалось, прошел век — ей удается подвести их к кульминации. Сид сидит рядом и помогает Анне не отставать. Уж не знаю как, но в какой-то момент оба члена одновременно оказываются у нее во рту, который растягивается при этом будто резиновый. Пли! Выстреливают почти дуэтом, и Анна глотает двойную порцию.

Сид хочет, чтобы она у него пососала, но требует сначала вымыть рот. Единственный способ его вымыть — прополоскать мочой, предоставить которую согласен сам Сид. Он подтаскивает биде, заставляет Анну наклониться и, держа шланг в нескольких дюймах от ее рта, открывает кран. Кто-то, может быть, и смутился бы, только не Анна — она и бровью не ведет… подставляет лицо, ловит струю ртом… моча стекает по щекам, по подбородку… Потом Сид толкает ее на диван и, как обещал, чистит задний канал.

Мне и самому пора приложиться. Пока Сид заканчивает полировку, даю ей своего молодца для предварительной подготовки, так что в нужный момент у меня уже все на мази… остается только встать на место Сида и загнать в пизду сзади. Вот это дрючка! Анна успевает кончить дважды.

Тем временем у Эрнеста возникает идея. Пока я натягиваю сучку с тыла, он лежит на диване задницей кверху. Убедить Анну совсем не просто, однако с помощью Артура и кое-каких веских аргументов Эрнесту все же удается заставить ее верно оценить ситуацию. Она облизывает его волосатые щечки, целует их и, наконец, прижимается губами к самому очку… посасывает… пробует на вкус язычком…

Продолжаем обрабатывать, поддерживая себя выпивкой. Не забываем и Анну. За каждый трах один глоток. Она уже так набралась, что ничего не соображает, но все равно не сдается. Никаких запретов не осталось… сучка делает все, что ей говорят: вылизывает нам задницу… отсасывает по очереди у каждого… облизывает Артуру пальцы на ногах… Теперь ее одновременно шерстят сразу двое, не меньше. Что ж, после такого жаловаться ей будет не на что.

В конце концов выматываемся сами. Анне все труднее найти готовое к бою орудию, она покорно, в полукоме таскается за нами, обсасывая вялые, перепачканные хуй, а когда натыкается на что-то, еще подающее признаки жизни, набрасывается и треплет беднягу, пока эта самая жизнь не уходит из него совсем. По-моему, она уже и не соображает, кто ее трахает и кого трахает она сама. Нитка порвалась, бусы раскатились по полу… Артур подбирает несколько шариков, засовывает ей в пизду и трахает… Анне нравится… щекотно… она только хмурится, когда он вытаскивает член, а на нем ничего нет.

Выпивка тоже кончилась — верное указание на то, что вечеринку пора завязывать. Однако Анна требует еще… на посошок… последний раз… Мы все выдохлись, только у Сида еще болтается что-то между ног, но и это что-то уже поникло головой. Анна просит… умоляет… пробует самые разные методы.

— Мне плевать, как ты это сделаешь… если хочешь, можешь меня побить…

Уходит в спальню и скоро возвращается… с ремнем. Сует его Сиду и ложится ему на колени, подставляя жирную белую задницу. Сид начинает ее лупцевать… на ляжках появляются красные, крест-накрест, полосы. Она не шевелится, не брыкается, как будто вообще ничего не чувствует. Внезапно Сид отбрасывает ремень и прыгает на нее.

Одеться сама Анна не в состоянии. Все вместе мы кое-как обряжаем ее в платье. Остается одна булавка. Нет-нет, настаивает Эрнест, мы должны вернуть ей все. В конце концов использует булавку по назначению — подкалывает платье сзади так, что из-под подола выглядывает белая задница. Забыли трусики. Отдаю их Анне вместе с сумочкой.

Они втроем, Сид, Эрнест и Артур, ухитряются свести ее по лестнице и вытащить на улицу. Стоя у окна, вижу, как таксист помогает загрузить Анну в машину. Ему дают адрес старого пердуна, ее содержателя, и приказывают доставить пассажирку к двери. Вот кого ждет приятный сюрприз.

Переходя от бутылки к бутылке, нацеживаю еще пол стаканчика. Исходящий из него свет как будто разбухает, расширяется и заполняет всю комнату. Швыряю стакан на пол… крошечный янтарный огонек гаснет, и на меня обрушивается тьма…

ЧАСТЬ 2

— Имей я мужские достоинства!.. — сказала

королева. — То была бы я королем!

Кентербери

Книга 1

ЧЕРНАЯ МЕССА И КАРЛИЦА

Для тех, кто пребывает в таком, как Александра, состоянии, у меня есть только один рецепт: щедрая доза из двух составляющих — выпивки и траха. Месса каноника Шарентона произвела на нее сильное впечатление, она дрожит, лопочет что-то бессвязное, при этом не забывая о припрятанной в машине бутылке бренди. Надо уносить ноги… Дороги я не знаю, помощи от бьющейся в истерике Александры ждать не приходится… К счастью, оттуда, куда она меня затащила, все пути ведут в Париж.

Шарентон… Силен, ничего не скажешь! Уж по крайней мере скучным его представление не назовешь, что никак не относится к тому, чем развлекают свою паству большинство братьев-священников. В крайности он, похоже, не впадает, детей не режет, каннибализма вроде бы тоже не наблюдается, так что со стороны все эти упражнения выглядят вполне невинными. Немного более зрелищными, конечно, чем привычные проповеди, но вряд ли более опасными. Мне по вкусу его здоровый взгляд на жизнь, а что касается средств достижения нужного эффекта… К черту! Слишком многие из тех, кого я знаю, и без того скорее мертвы, чем живы, с какой стороны ни посмотри.

Александра свое мнение по данному вопросу хранит при себе. Приложившись несколько раз к бутылке, она немного успокоилась. Одеться даже и не подумала. Прильнула ко мне и предлагает выпить. Делаю глоток. Мне сейчас не до выпивки — надо срочно кого-то отыметь. В первые минуты бегства от Шарентона было не до того, но уже через несколько километров напряжение вернулось. В закрытой, с поднятыми стеклами машине как-то особенно остро ощущаешь дурманящую силу того варева, что постоянно булькает у женщин между ног.

Расслабиться у Александры не получается… да и как расслабишься, если под хвостом зудит. Бренди помогает ненадолго, и, сидя рядом с ней, я испытываю такое чувство, словно еду с готовой вот-вот взорваться бомбой. Она лезет в ширинку и хватает первое, что попадает в руки… не поиграть, а просто подержаться, удостовериться, что он там, что с ним все в порядке и он никуда не делся.

Ненавязчиво намекаю, что ей не мешало бы одеться или хотя бы прикрыться, хотя и ничего не имею против того, чтобы промчаться по парижским улицам с голой бабой. Останавливаюсь у тротуара напротив ее дома, и что вы думаете, на ней то же, что и было вначале… то есть ничего. Собирает одежду в комок, выходит из машины и, голая, чинно шествует к дому. Нахожу выключатель и еще минут пять переминаюсь с ноги на ногу, пока она ищет ключи.

Такой я Александру еще не видел. То есть сучкой она была всегда, но сучкой здравомыслящей и осторожной, из тех, что лезут в бутылку, стоит только запустить руку им под платье где-то, кроме их спальни. Не скажу, что я сильно удивлен. Я больше не пытаюсь их разгадать и просто трахаю. Выходит большая экономия сил и времени.

Отыметь бабу можно за двадцать минут, а теперь подумайте, сколько времени надо ломать голову над теми вопросами, что за эти двадцать минут залезут в голову.

Александра идет прямиком в спальню, поднимается по ступенькам, покачивая задницей прямо перед моей физиономией, и ляжки трутся друг о друга как детали некой чудесной машины. Боже, эти сучки… ни капельки уважения к мужчине… трясут окороками у вас под носом, ничуть не заботясь о том, что там с вами делается. Ноги у нее чуть ли не до колен перепачканы текущей из пизды смазкой, и меня одолевает желание вцепиться в манящую жирную плоть зубами и посмотреть, что будет, когда я отхвачу кусочек мясца для завтрашнего ленча.

В спальне она ведет себя так же сдержанно. Ложится и принимает такой вид, будто оказывает мне великую честь. Однако ж нервишки не выдерживают. Садится и начинает поигрывать сама с собой, теребит волосики и жадно наблюдает за тем, как я раздеваюсь. Дрожать она давно перестала, однако с бутылкой не расстается и то и дело прикладывается к горлышку.

Член у меня, учитывая подготовительную работу в машине, стоит столбом, а яйца как будто узлом завязаны. Зрелище настолько великолепное, что я, стащив одежду, становлюсь на пару минут перед зеркалом и просто любуюсь собой. Когда мужчина в такой форме, ему надо приглашать фотографа, чтобы держать потом карточку при себе и поглядывать на нее перед тем, как отправляться к боссу с просьбой о повышении жалованья. Да и внукам будет не лишним показать…

Александра разделяет мое восхищение, хотя имеет собственное представление о том, на что следует употреблять такое чудо. Хватает моего великана и, не дожидаясь, пока я лягу, тянет себе в рот. Вот же стерва… а сколько я потратил сил, прежде чем заставил ее отсосать в первый раз! Кладет голову мне на ногу и начинает заниматься с ним любовью. Стонет… ах, она могла бы сосать его всю ночь… Впрочем, у меня есть основания полагать, что так надолго это не затянется. Подкладываю под голову подушку и принимаюсь выбирать заколки из ее волос.

Спрашивает, обратил ли я внимание на женщину на алтаре. И как можно считать их кем-то еще, кроме как племенем полных идиоток, если даже та, у которой вроде бы есть какие-то мозги, формулирует вопрос таким вот образом! Отвечаю, что да, кажется, кое-что припоминаю… присутствие означенной персоны не осталось незамеченным.

— Она замужем, у нее есть ребенок, а муж… он ни о чем не догадывается. Шарентон бывает в их доме совершенно открыто, его все принимают за ее исповедника. Иногда исповеди затягиваются на несколько часов.

Александра снова наклоняется и лижет мне живот, потирая подбородком красную головку моего нетерпеливого друга. Маленький язычок змейкой проползает вниз по животу и ныряет в чащу. Жаль, что не удалось поприсутствовать на других празднествах каноника Шарентона, тех, в которых Александра принимала более живое участие. Интересно бы посмотреть на эту сучку, которая, стоит ей вылезти из кровати, разыгрывает из себя такую чинную дамочку.

Иногда в чертах ее лица появляется что-то от древних египтян. Может быть, дело в губах… они так интересно выпячиваются, нацеливаясь на член… или в особом угле зрения, потому что эта мысль возникает у меня лишь тогда, когда я смотрю, как она вылизывает язычком. Ей бы золотой обруч на голову, гадюку вместо безмозглого шишкаря для забавы да павлинье перо для щекотки.

Держа член в руке, она прикасается к головке губами… не спешит… у нас куча времени, хватит на все. В этом отношении Александра совершенно не похожа на современных девиц, которые вьются вокруг вас как мухи. Зрелой, в теле, женщине не подобает прыгать, уподобляясь резиновому мячику. Секс с Александрой приносит чувство удовлетворения; только с такими, как она, понимаешь, сколь мало дают взрывные перепихи на скорую руку, когда все кончается, не успев начаться. Фейерверками, может, и приятно любоваться, но если хочешь согреть задницу зимой, нет ничего лучше спокойного, медленного огня тлеющих угольев…

Когда она берет моего приятеля в рот, я уже знаю, что он выйдет оттуда мягкий и умиротворенный. Убираю ее волосы за уши, чтобы видеть лицо, и смыкаю лодыжки у нее на талии. Только тогда Анна в полной мере осознает серьезность моих намерений и пытается уклониться, увильнуть, получить сначала свое, а уж потом… Приходится применять силу и возвращать ее голову на место до окончательного урегулирования спорной ситуации. Следует борьба, мой друг окончательно утверждается в правах, утыкаясь носом в самое горло, и… вдруг дает залп. Тут уж Александра прекращает сопротивление и принимается задело по-настоящему, выкачивая из меня пинты спермы сосет так жадно, что возникает опасение, как бы безжалостная воронка не засосала и яйца. Во рту у нее булькает, урчит… ей мало того, что есть, дай волю — проглотит и меня самого.

Выбрав последние капли, Александра не успокаивается. Спрыгивает с кровати, прикладывается к бутылке и, возвратившись на место, начинает тереться об меня пиздой с такой настойчивостью, словно у нее там чесотка. Потом, не получив ответного сигнала, бросается на подушки, раскидывает ноги прямо у меня под носом и играет сама с собой. Ожидает от меня вполне понятных действий, но… Наконец, потратив несколько минут на демонстрацию анатомических функций этой своей части, издает горестный вздох. Сообщает, что иногда тоскует по детям. Жаль, что их здесь нет, что они далеко, в глуши… Будь рядом Питер, уж он доставил бы ей удовольствие, он знает, как и что. Или даже Таня… Маленькая проворная Таня с гадким ртом и ловким язычком… Да, грустно повторяет Александра, порой, даже понимая, что так было нужно, она скучает по своим деткам и ждет не дождется…

Спрашивается, а кто ей мешает. Насколько я знаю, Таня и Питер пошли бы на все, лишь бы вернуться в Париж, даже при условии, что их лишат привилегии забираться к матери в постель. По-моему, это совершенно глупо. Что-то я не замечал, чтобы одиночное заточение или ссылка оказывали на детишек такое уж благотворное влияние.

Скрытое приглашение остается без ответа, и Александра наконец задает вопрос в лоб: буду ли я ее сосать? Ответ — нет. Не знаю, давно ли каноник Шарентон удостаивал ее чести принять его священный член, но будь я проклят, если стану брать пример с Питера. В качестве любезности облизываю ей бедра… на них сохранился вкус пизды, а так как для Александры удовольствие по большей части состоит из предвкушения, то она почти счастлива. Пока я тружусь, она раздвигает ноги все шире и шире и даже засовывает в дырку палец.

Конечно, вечно так продолжаться не может. Александра слишком разгорячилась и согласна потерпеть не более нескольких минут. Она хочет, чтобы ее отымели, а палец в пизде — слабый заменитель того, что должно там быть. Берется за моего друга, теребит его, дергает за усики, вымаливает обещания, подкупает поцелуями… В общем, вскоре он поднимает голову. И тут Александра приходит в неистовое возбуждение, прыгает по кровати и в конце концов приводит ее в такой вид, словно всю последнюю неделю здесь стоял лагерем отряд бойскаутов. Она проползает между моих ног и рук, надо мной и подо мной, вертится, оставляя за собой пятна сока и запах пизды. Разумеется, я не выдерживаю, хватаю ее за что попало, переворачиваю на спину и запрыгиваю сверху.

Просто развести ножки и ждать Александра не согласна, зацепляет края щели пальцами и растягивает ее так, что мне становится страшно — дыра чуть не до живота. Потом устремляется в направлении на юг, как будто хочет нанизать себя на крюк. Промахнуться невозможно… с такой-то пиздищей. Мой штырь проходит через ее заросли, проскальзывает между сочных, набухших губ и продолжает движение, пока не оказывается полностью погруженным в нечто, более всего напоминающее горячее масло. Александра обхватывает меня руками и ногами, и мой член попадает в ловушку.

Насколько я могу судить, на сборище у Шарентона ее не трахали. По крайней мере ведет она себя так, как будто несколько последних недель пребывала в одиночестве. Наверное, гоблины — вопреки ее заявлениям — все же не способны дать то, что надо… похоже, духи недостаточно глубоко проникаются нуждами и потребностями плоти. Александра вертится, как девчонка с хула-хупом на талии, которой сыпанули под юбку пригоршню клещей… тискает груди, тычет их мне в лицо, просит пососать… Пыхтит при этом не хуже перегревшегося парового котла, у которого вот-вот вылетит предохранительный клапан. Щиплю ее за задницу, раздвигаю бедра коленом, а когда провожу пальцем по пушку над задним входом, она вскидывается так, что мы оба едва не сваливаемся с кровати.

Боже, ну и заросли же у нее! Просто чаща, куда без фонаря и соваться-то опасно. Если у Александры заведутся когда-нибудь лобковые вши, она станет их пожизненным приютом. Тот, кто попал туда, найдет обратную дорогу разве что с помощью мачете, если прорубит себе тропинку. В конце концов я все же добираюсь до места и некоторое время еще шарю на ощупь, чтобы определиться, туда ли попал. Потом просовываю два пальца… Александра издает такой вопль, словно ее скальпируют, но я отвечаю только тем, что отправляю на помощь двум первым еще и третий палец. Судя по тому, как им там просторно, ничего страшного не случилось бы, даже если бы компания удвоилась.

Мой шланг не выдерживает напора и разряжается прямо в матку. Александра еще крепче сжимает ноги и тоже кончает. Мы лежим, вжавшись друг в друга, и каждый раз, когда она начинает ворочаться, я шевелю пальцами в ее заднице. Такое чувство, что мы оба кончаем уже целый час.

Одного раза Александре сегодня явно мало. Она дает мне паузу, достаточно долгую, чтобы хлебнуть бренди, и все начинается заново… трется пиздой о мои ноги, прижимается и, главное, наполняет комнату горячим, душным, сладковатым запахом, который ползет из всех ее пор. Когда она трется о мой живот своей щеткой, ощущение такое, словно по коже возят кистью, только что побывавшей в ведерке с краской. Потом щетинки постепенно высыхают и делаются жесткими и колючими, как накрахмаленные.

Требует дать ответ, кто лучше трахается, она или Таня, маленькая пиздюшка, как называет ее Александра. Что такого особенного я в ней нашел? Ну ладно, был бы мальчишка… она бы поняла, как понимает Питера… в конце концов если уж Тане так хочется, пусть трахается с парнями своего возраста, но иметь дело с солидными мужчинами… какая мерзость… это одинаково плохо и для них, и для Тани. Что, скажите на милость, она будет делать, когда вырастет? Чем тогда будет удовлетворять свои аппетиты? И… но ладно, возвращаясь к началу, разве взрослая женщина, такая как она, не лучше удовлетворит потребности мужчины, чем какая-то тощая мокрощелка, которую и подержать-то не за что, соска, у которой…

Как, черт возьми, может мужчина ответить на такой вопрос? Таня — совершенно особый случай, к ней нельзя подходить с общепринятыми мерками, потому что нигде больше ничего подобного не найти. Спрашиваю, почему сама Александра так привязана к девчонке. А, ну это совсем другое дело! Здесь имеет место мотив инцеста. Будь Таня чужой, не ее дочерью, ничего бы и не было… совершенно ничего. Она могла бы спокойно разгуливать перед Александрой день и ночь в любом виде… Чушь собачья, да и только! Конечно, родственная связь служит удобным оправданием и, наверное, придает отношениям дополнительную остроту, но я нисколько не сомневаюсь, что Таня залезла бы к Александре в постель в любое удобное для себя время.

Александра ударяется в воспоминания. Похоже, дочка утаила от мамаши самые пикантные детали своих приключений с мужчинами, но ей все равно есть что рассказать. Для меня самая, пожалуй, интересная новость состоит в том, что каноник Шарентон, оказывается, оказывал на Александру немалое давление, убеждая вручить дочь заботам его и дьявола. Ей удалось отстоять девочку, прибегая к разного рода уловкам. Сейчас, конечно, это все в прошлом, но если бы меня сегодня вечером не оказалось рядом, с дрожью в голосе говорит Александра… ох, даже трудно представить, чем бы все кончилось.

За разговорами она снова распалилась да и меня немного разогрела. Мой набухающий член зажат у нее между ног, она трется об него так и не сомкнувшимися створками раковины… И вот уже без каких-либо с нашей стороны усилий лысый хрен просунул голову в щель. Я бы вполне согласился оттянуть ее вот так, с ленцой, однако Александре нужно совсем другое, энтузиазма у нее хоть отбавляй. В конце концов она просто забирается на меня и показывает, как, по ее мнению, следует этим заниматься.

Что может быть приятнее, чем лежать на кровати, предоставив разошедшейся не на шутку бабенке обрабатывать тебя со всех сторон. Делать вообще ничего не надо, все делают за тебя, причем в лучшем виде. Александра сама знает все приемчики, это вам не какая-нибудь соплячка, которой надо показывать, как что работает. К тому же она действительно старается не за страх, а за совесть, можно сказать, душу вкладывает и, главное, без всякой оглядки на честь, достоинство и прочее. На мой взгляд, если сучка трахает вас в такой позиции, то ни о каком достоинстве нечего и говорить, черт, его еще можно как-то сохранять, отсасывая из шланга, но в этой вот сумасшедшей скачке, когда все трясется и прыгает… нет, ни малейшего шанса.

Мне еще ни разу не попадалась женщина, которая, оседлав вас, не поддалась бы соблазну посмотреть, как там что происходит. Оставаясь сверху, вы можете драть ее неделю за неделей, и это не пробудит в ней абсолютно никакого любопытства, но стоит позволить ей сесть в седло, как она тут же начинает оглядываться — нет ли где зеркала. Александра не исключение; попрыгав пару минут, она соскакивает, хватает зеркальце с ручкой, возвращается и… Одного взгляда на то, что происходит внизу, оказывается достаточно, чтобы она почти кончила. Нет, так не должно быть, восклицает наездница, однако потом, присмотревшись получше, меняет мнение. А что, пизда у нее очень даже хороша, и полюбоваться на нее в действии — одно удовольствие.

Теперь ей не терпится понаблюдать, что случится, когда мы кончим… Впрочем, к нужному моменту глаза у нее стекленеют, так что цель эксперимента остается недостигнутой.

Несколько следующих минут ей ни до чего нет дела. Лежит на спине рядом со мной, раскинув ноги, словно охлаждая перегревшийся движок, потом выражает желание поговорить о Шарентоне. Ясно, что происходившее там никак не дает ей покоя, хотя она и уверяет меня, что в ужасе от этого безобразия… Конечно, Шарентон уже отымел каждую овечку из своего стада… надо быть полным идиотом, чтобы упустить такой шанс… а если кто-то еще кого-то не вздрючил, то лишь по чистой случайности. Какой ужас! Какая гадость! Теперь эта картина будет стоять у нее перед глазами. Она жутко перепугалась в первый вечер, когда ее схватили и понесли к… Ну, к тому… чудовищу… я, возможно, не обратил внимания… В него заливали освященное вино, которое затем изливалось через тот громадный член… Боже, она так напилась в первый вечер…

Спрашиваю, что она намерена делать теперь… может быть, вернется в лоно католической церкви? Нет, вряд ли… похоже, ее тяга к мистицизму сошла на нет. Что делать дальше, Александра еще не знает. Как на мой взгляд, не стоит ли отдать Таню в монастырь?

Таня и монастырь… большего абсурда не придумаешь. Девчонка совратит саму мать-настоятельницу… через пару Недель обитель превратится в сборище веселых подружек, и во всем заведении не останется свечи, которая не издавала бы странный запашок. Александра вздыхает и соглашается со мной. Но что делать? Что делать… такая дочка и у собственного отца отсосала бы.

Ей снова хочется. Чтобы привести мой член в рабочее состояние, она берет его в рот. Вывести беднягу из транса не так-то просто, но Александра настроена серьезно, и после разнообразных манипуляций, в ходе которых она разве что не проглотила предмет вожделения, он начинает наконец обретать нужные кондиции. Однако в тот момент, когда я уже готов к очередному испытанию, у Александры появляется не самая лучшая, на мой взгляд, идея. Пытаюсь ее остановить, но поздно — она втирает во влагалище несколько капель бренди. Интересно же посмотреть…

Эффект проявляется незамедлительно. Она роняет мой член, подпрыгивает, соскакивает с кровати и начинает метаться по комнате как сумасшедшая с громкими воплями. Зажав пораженное место руками, мчится к столику, хватает платок, начинает обмахиваться, осыпает себя пудрой и даже — что уже совершенно непонятно — забирается на стул и спрыгивает. Если бы такие пляски устроила Таня или даже Анна, было бы не так забавно, но Александра… такая уравновешенная дама!

В конце концов она все же возвращается в постель. Может быть… если я вставлю… Не заставляя просить себя дважды, загоняю по самую шляпку, и Александра визжит ‘на пределе голоса… теперь ей надо, чтобы я поскорее вынул. Ну уж нет! Заталкиваю еще глубже и ни шагу назад. Трахаю ее до посинения, и чем громче она пищит, тем больше мне нравится.

Дрючить сучку, которая так визжит и мечется, было бы еще веселее, если бы это не походило на попытку прокатиться на велосипеде по палубе попавшей в шторм яхты. Я уже выдавил последнее, а Александра все еще сучит ногами так, словно пытается добраться до пружин. Без всякого предупреждения запускаю струю.

Поняв, что происходит, она впадает в неистовство. Стараюсь успокоить… в конце концов горит у нее… с моей стороны это всего лишь акт милосердия… нельзя допустить, чтобы столь прекрасный инструмент пострадал… И что вы думаете — ей нравится. Вопли стихают… просит подлить еще… обхватывает меня руками… стонет, что кончает… Слышу, внутри что-то булькает.

Они все ненормальные, эти сучки… все и каждая. Что бы вы с ними ни делали — все отлично, все замечательно… Хотите, чтобы они приводили вам своих сестер или бабушек? Чудесно! Хотите шлепать их по заднице? Ах, сейчас сбегают за плеткой! Они благодарны вам абсолютно за все. Этому есть только одно объяснение — у всех баб мозги набекрень.

Эрнест лежит в постели с бутылкой, а на голове у него венок из высушенных розовых листочков. Когда я прихожу, он тянется к телефону, звонит и просит прислать девушек-танцовщиц. Увы, никто не появляется.

— Хм-м-м… странно, — говорит Эрнест. — Ладно, переживу.

Он прикладывается к бутылке.

Бедняга почти ничего не помнит, даже давно ли пьет, но с этим проблем нет — скажут на работе. В офисе с такими делами строго, учет налажен. Зато с гордостью заявляет, что помнит, почему пьет. Началось с того, что посочувствовал другу, а потом этот друг помирился с женой и бросил Эрнеста на произвол судьбы.

— Пригласил меня к себе домой пообедать, — рассказывает Эрнест, — и угадай, что случилось, когда мы пришли? Его сучку драли прямо на столе, на том самом столе, за которым мы собрались поесть! Ты когда-нибудь видел что-то подобное? Развалилась на столе, и какой-то парень дерет ее прямо у нас на глазах.

Сцена, по-видимому, еще стоит у него перед глазами, потому что Эрнест приходит в волнение и для успокоения нервов снова прикладывается к бутылке. Правда, на сей раз не забывает предложить и мне. Предлагает также, если у меня есть желание, сплести венок.

— Давай подискутируем, — продолжает Эрнест. — Ты заявляешь, например, что брак есть благородный и священный институт, а я отстаиваю противоположное мнение. — Он приподнимается, опираясь на локоть, оборачивает вокруг себя простыню наподобие тоги, но прежде чем мы успеваем приступить к диспуту, тема вылетает у него из головы. — Ну, и что ты думаешь о таких сучках? Тебе не кажется, что она совсем потеряла приличие? Уж могла хотя бы гостя не ставить в дурацкое положение. Нет же, не терпелось… Представь, ерзает по столу и визжит как поросенок на бойне, что неудивительно, потому как тот парень загнал ей по самые уши. И, разумеется, как всегда, первым в комнату вхожу я. Что делать? Откуда мне знать, что у них такое не в порядке вещей? Может, надо пристраиваться к парню и ждать своей очереди? Ты бы как поступил, Альф? В общем, решил я посмотреть, что будет дальше. Решил, что если муж снимет штаны, то, значит, все в порядке и мы так или иначе пообедаем после того, как ее оттянем. Слушай! Ты попадал когда-нибудь в ситуацию, когда какой-нибудь хрен начинает хвастать своим новым приемником или машиной и в решающий момент эта штука не срабатывает, ломается? Что говорят в таких случаях? Правильно, хрен разводит руками, чешет затылок и бормочет: "Как странно, такого с ней раньше не случалось". Вот так же повел себя и мой приятель… Мы сидим, хлебаем виски вместо обеда, а он повторяет: "Как странно, такого с ней раньше не случалось".

Эрнест делает наконец паузу, но, передохнув, заводит ту же песню:

— Потом мы напились, сняли какую-то шлюшку и уже приготовились ее трахнуть, как вдруг… как думаешь, Альф, что случилось? Мой приятель вдруг решает, что способен отодрать собственную жену лучше, чем какой-то там лягушатник. Говорит, что возвращается домой и покажет ей высший класс. Но, самое главное, даже не приглашает меня с собой! И это после того, как у нас не получилось с обедом, после всего того цирка на столе… В общем, проглотил пару тонизирующих таблеток и свалил… без меня. Вот тебе пример того, что может сделать стерва из приличного мужчины.

Где-то по пути домой Эрнест прихватил стопку открыток. Они лежат на бюро, и, выслушивая в третий раз одну и ту же историю, я от нечего делать начинаю их перебирать. Фотографии действительно классные, и шлюхи на них выглядят шлюхами, а не жалкими притворщицами, решившими продемонстрировать свои прелести. На середине первой дюжины… Анна! Испускаю вопль, и Эрнест, прервав рассказ, лезет посмотреть, что я там такое обнаружил… он, оказывается, про них и забыл.

Да, мир тесен, говорит Эрнест, отыскав в стопке еще пару карточек с Анной. Наверное, потому их и купил, что увидел ее. Та еще стерва, бормочет он. Будет ли нам от нее какая польза? Черта с два… может, от кого-то и будет, но только не от нее.

Ухожу, унося в кармане открытки с Анной и добрую половину бутылки виски в желудке. Эрнест достал из бюро еще бутылку и снова звонит, требуя прислать ему девочек. Отправляюсь в офис, а так как никаких дел там для меня никогда нет, пишу пару писем, прикидываясь, что работаю. Потом ухожу… искать то, сам не знаю что.

И сразу же на улице сталкиваюсь с Артуром. Говорит, что ищет меня, а возбужден так, что даже слова глотает. Прежде чем рассказать, в чем дело, ему требуется срочно выпить. Через дорогу есть бар, где у меня открыт кредит, однако ему так не терпится, что мы заходим в соседний с моей конторой, где кредит закрылся еще в прошлом месяце.

Оказывается, Артура навещала наша маленькая подружка Шарлотта. Его дома не было, но она оставила записку, приглашение нам обоим навестить ее по известному адресу. Артур настаивает на том, чтобы прочитать записку вслух… удостовериться, что он не пропустил что-то важное.

— Ты только представь, — взволнованно бормочет, — эта коротышка заявилась в дом, где я живу. Как по-твоему, что они там подумали, когда открыли дверь и увидели… Должно быть, решили, что я совсем спятил. Послушай, прочитай еще раз. Ну что это такое, если не приглашение на перепихон? Господи, разве я не говорил тебе, что она стерва? Говорил, верно? — Он залпом выпивает перно и заказывает еще. — Послушай, Альф, ты как сегодня? В порядке? Боже, у меня просто кишка тонка пойти туда одному… вот если бы ты смог составить мне компанию… — Смотрит на меня немного озабоченно, хочет понять, как я реагирую. — Послушай, вот что я тебе скажу… ты должен трахнуть ее первым. Мы заявимся вдвоем, ты ее оттянешь, а потом и я подключусь. Черт, я же не должен был ничего тебе говорить! Мог бы просто отправиться туда и поиметь ее сам. Но я так не поступаю, Альф. Послушай, ты когда-нибудь о таком слышал? Слышал о том, что карлицы такие ебливые сучки? Черт, я никогда и не думал, что у них есть сексуальная жизнь.

По-моему, Артур несет полнейшую чушь. Записка как записка, обычное приглашение, обещающее не больше, чем просто выпивку, а он уже невесть что себе вообразил. Хотя у Артура есть дар предчувствия, и его просто так со счетов не сбросишь, хотя вся затея с карлицей выглядит совершенно безумной… Короче, мы решаем нанести визит.

Шарлотта просто куколка. Если она и удивлена тем, что нас двое, то виду не подает. Говорит, что рада… не знала, чем себя сегодня занять. Едва мы располагаемся на стульях, как в комнату забредает полицейский дог ростом с человека и всем своим видом показывает, что не прочь съесть нас обоих.

Если бы угроза погибнуть от клыков зверя не была так велика, мы бы, наверное, изрядно позабавились, наблюдая, как наша хозяйка сражается с жуткой псиной. Она хватает его за ошейник, а пес без особых усилий отрывает ее от пола и начинает крутить вокруг себя. Шарлотта щелкает дога по носу, укоряет за отсутствие хороших манер, и он мгновенно успокаивается. Бедняжка свалилась бы замертво от одного его рыка, но нет — зверюга поджимает хвост и незаметно исчезает.

Шарлотта говорит, что его надо запереть, и бежит за ним, весьма соблазнительно виляя задницей. Артур наклонятся ко мне. Понятно, для чего в квартире держат такого пса, верно? Если бы для потехи, то такой крохе следовало взять что-нибудь игрушечное, вроде тех противных мексиканских крыс. Боже, шепчет он, заметил ли я, какая у сукина сына дубинка?

После второго стаканчика никаких сомнений уже не остается — Шарлотта напрашивается. Ведет она себя при этом так же, как и любая сучка в подобном положении. Смеется над всем, что мы из себя выдавливаем, даже когда ничего смешного нет.

Ах маленькая бестия! Устроилась в кресле, в котором поместилась бы пригоршня таких, скрестила ножки и задрала юбку так, чтобы и нам видно было, что там под ней. Жаль только, укладывать карлиц в постель мне еще не доводилось, а потому что делать дальше, я не представляю. Смотрю на Артура — Артур усмехается в ответ. Продолжаем пить ее скотч, между прочим, весьма недурной… Шарлотта не отстает… должно же на нее когда-то подействовать…

Эффект проявляется совершенно неожиданно: только что все было в порядке, а в следующее мгновение ее уже взяло. Что произошло, я понял только, когда потянулся, чтобы налить ей еще. Сижу спиной к Артуру… наклоняюсь, и тут она вдруг протягивает руку и хватает меня за ширинку. Удивительное чувство… крохотные пальчики подбираются к пуговицам, пробегают вверх-вниз… Я только смотрю. Она перекладывает стакан в другую руку и хитро улыбается, как будто у нас с ней общий секрет. Впрочем, тайное скоро становится явным; Артур, прищурившись, наблюдает за происходящим и вдруг испускает вопль:

— Эй, а как же я?

Малышка продолжает играть с ширинкой, и ручки у нее такие крохотные, что легко проскальзывают между пуговицами. Она демонстрирует это мне, одновременно мило улыбаясь Артуру.

А тот, похоже, позабыл о нашем джентльменском соглашении. Не успеваю я и глазом моргнуть, как Артур поднимается с дивана и садится на подлокотник кресла.

— Оставь в покое этого парня. Пощупай-ка здесь. — Он забирает у Шарлотты стакан и кладет ее руку на свою ширинку. — У него там нет ничего интересного… К тому же ты и сама не захочешь связываться с таким. Где он был на прошлой неделе? Знаешь? И никто не знает. Черт, да он, наверное, и сам не знает. Лучше потрогай здесь… так… сожми и увидишь, каким он станет большим.

Шарлотта хихикает и сжимает оба члена. И тут же прыскает со смеху… они оба слишком большие… Разве мы не видим, что она всего лишь маленькая девочка с очень маленькими амбициями? Артур моментально проявляет желание посмотреть на эти маленькие амбиции. Говорит, что впервые слышит, чтобы эти штучки так называли. Артур, похоже, уже пьян… думает, что кому-то его шутки кажутся смешными.

Амбиции Шарлотта показывать не хочет, зато согласна предъявить кое-что другое, чтобы мы получили некоторое представление об их истинных размерах. Подтягивает платье и демонстрирует изящные бедра. Нет-нет, говорит Артур, этого недостаточно. Я соглашаюсь с ним. Шарлотта сжимает ножки и поднимает платье еще выше, до трусиков. Такие, увидев, забудешь не скоро… сделаны, должно быть, из крылышек фей… на вид даже тоньше, чем шелковые чулки. До них и дотронуться страшно. А вот то, что под ними, выглядит более надежно. Надо проверить. Протягиваю руку… она вроде бы не возражает.

Шарлотта оставляет в покое наши члены и кладет руки на живот. Ну, теперь мы видим? Видим, какая она тоненькая? Разве может у нее быть что-то достаточно большое для того, о чем мы думаем? Измеряет пальцами другой показатель…

— Послушай, как насчет того, чтобы дать нам потрогать? — говорит Артур. — Хочу кое-что узнать. А ты… ты можешь еще раз пощупать мой… Ладно? — Он разговаривает с Шарлоттой как с маленькой девочкой, которая не все хорошо понимает. — Может быть, все так, как ты и говоришь, и она у тебя действительно очень маленькая, но мне все равно надо кое-что выяснить.

Шарлотта не позволяет ему забраться под трусики на том основании, что он грызет ногти — ей ни к чему затяжки. Поэтому она снимет их сама… никто не против? Нет? Хорошо. Упирается каблуками в подушку кресла, приподнимает задницу… Пока малышка вертится, я задираю ее платье к животу.

Мы с Артуром переглядываемся — волосы есть… вполне приличная лужайка. Протягиваю руку… Пока я исследую, что спрятано за кустиками, Шарлотта откидывается на спинку кресла и забавляется членом моего приятеля.

У нее прекрасная маленькая пизда. Впрочем, не такая уж и маленькая. Конечно, до настоящего размера ей далеко, однако никаких ассоциаций с детской щелочкой не возникает. Она, пожалуй, поменьше, чем у Тани, и помягче, хотя волосики вокруг гуще и длиннее. Провожу пальцем вдоль щели, слегка надавливаю и смотрю на Шарлотту — как она это все воспринимает.

Миниатюрная циркачка подмигивает. Нравится ли она мне? Когда-нибудь я встречу сучку, которая в такой момент задаст подобный вопрос, и ставлю десять к одному, что, когда это случится, она проглотит свою вставную челюсть, подавится ею и умрет. Спрашивать об этом то же самое, что спрашивать, нравится ли мне дышать. Пизда есть пизда, и они все хороши. Но Шарлотта действительно исключительный экземпляр, и я восхищаюсь ее аппаратом, восхищаюсь так же искренне, как восхищался бы изящными, совершенными по исполнению часиками.

Артур просто бесится от нетерпения. Шарлотта уже расстегнула пуговицы на ширинке и извлекла инструмент, но Артура куда больше интересует то, что происходит внизу. Похлопываю Шарлотту по заднице… она мягкая, как набитая гусиным пером подушка. Не удерживаюсь и щиплю… надеюсь, синяка не останется.

Артур подбирается поближе и с удивлением рассматривает диковинку. Советует Шарлотте сделать побольше фотографий… может быть, с приложением линейки… на таком можно состояние сколотить! Тем временем Шарлотта, справившись с пуговицами, выпускает моего дружка подышать свежим воздухом. Вздыхает: какой красавчик… Пусть она и коротышка, но между ногами чешется, как у всех.

Артур хочет перенести ее на диван и раздеть.

— Все будет в порядке, — уверяет он. — Дырка совершенно нормальная… мне приходилось иметь дело и с меньшими… Посмотри, член не такой уж и большой… скорее даже маленький… большим он просто со стороны кажется. Хочешь, Альф подтвердит.

Речь идет о штуковине, напоминающей красный пожарный шланг, однако — чудеса! — малютка Шарлотта находит его объяснения вполне логичными. Осматривает оба предъявленных для инспекции образца… мой она даже обхватить не смогла и держит за головку… и согласно кивает. Ну, пожалуй… Артур быстро добавляет, что если мы не сможем ее трахнуть, то просто полежим рядышком… побалуемся…

Шарлотта вытягивается во всю длину поперек дивана. Она такая маленькая, что не достает ногами до края. Снимаем с нее туфельки, они запросто помещаются у Артура на ладони. Трудно поверить, что в таком миниатюрном, игрушечном тельце может помещаться что-то настоящее, но стоит до него дотронуться, и вы чувствуете сочащееся горячее желание.

Карлицы, которых мне доводилось видеть, напоминали шотландских пони — кругленькие, толстенькие и довольно бесформенные… У Шарлотты же с пропорциями все в порядке, настоящая женщина в миниатюре. И фигурка неплохая, со всеми необходимыми выпуклостями. Однако же, едва начав, я начинаю чувствовать себя неуклюжим великаном.

У нее прекрасные груди. Такие маленькие, что прячутся под ладонью, но с учетом общих размеров вполне достойные. Член Артура на их фоне кажется бейсбольной битой. Зато когда начинаешь сосать… это что-то… такое ощущение, что она вся у тебя во рту.

Артур не унимается. Жаль, что у него нет с собой фотоаппарата… Нет, говорит он, никаких грязных карточек… всего один снимок… для себя… она и он на диване… Шарлотта возмущена. За кого он ее принимает? Впрочем, возмущение не мешает ей ухватиться за член, едва тот появляется из-под покровов одежды. Мы с Артуром устраиваемся по обе стороны, Шарлотта ложится, разводит ноги и пускает в ход обе руки.

Сунуть в дырку палец не составляет труда… смазки вдоволь, надо только приноровиться. Ей такая игра по вкусу. Откидывает голову и призывает нас действовать смелее.

Артур садится и начинает обнюхивать палец. Что-то бормочет… качает головой… заглядывает Шарлотте между ног… смотрит на меня. Догадаться, о чем он думает, нетрудно, парень всегда отличался излишней разборчивостью, граничащей с брезгливостью. Наконец, набравшись смелости, Артур наклоняется к Шарлотте и шумно втягивает воздух. Она обхватывает его ногами за шею и тычется пиздой в нос. Артур снова смотрит на меня и говорит, что если мне не нравится, то я могу заниматься этим сам с собой. Проводит языком по расщелине и начинает сосать… Я забавляюсь ее сиськами.

С такой куколкой играл бы весь день. Вот только мой солдат не понимает абстрактных ценностей. В его лысой башке всегда только одно… Он хочет трахаться, и спорить с ним бесполезно. Приходится ждать, пока Артур уберет свой нос подальше… Шарлотта все еще обнимает его ногами за шею; оба, похоже, довольны и не собираются думать о других. Вкус сладкий, информирует меня Артур, как у техасского банана. Это выражение он позаимствовал у Эрнеста… впрочем, проведя здесь несколько месяцев, все американцы начинают так разговаривать. В Париже каждый делает вид, что знает Штаты как свои пять пальцев.

Шарлотта спрашивает, думали ли мы, когда шли сюда, что все так вот и случится. Делаю Артуру знак прикрыть варежку, но этот болван уже клюнул и распинается вовсю… как мы все распланировали… как решили, что первым ее трахну я. Результат тот, что я и предвидел: она обижается на обоих, но главным образом на Артура. Вернуть ее в прежнее расположение духа помогает еще один стаканчик.

Артур по-прежнему лезет со своими расспросами. Конечно, нельзя винить человека за стремление к знаниям, но ему не хватает такта. В конце концов Шарлотта просит его огласить весь список… она ответит, а уж потом либо он прекращает относиться к ней как к уроду, либо убирается ко всем чертям. Я согласен с ней на все шестьсот семьдесят пять процентов. На ее месте я уже давно бы выставил обоих.

Первый вопрос, как нетрудно было догадаться, касается пизды. Артур хочет знать, все ли маленькие люди… такой термин представляется ему очень уместным и деликатным… имеют то же, что и Шарлотта. Похоже, что нет. У некоторых пиздищи огромные, размером со шляпу, у других же совсем крошечные, просто щелочки, даже без волос. То же относится и к мужчинам, говорит Шарлотта, так что самая большая проблема — найти подходящий размер…

Далее Артур интересуется, трахал ли ее когда-нибудь настоящий, полноразмерный мужчина. На этот вопрос Шарлотта предпочитает не отвечать, и по выражению лица Артура я вижу, что он собирается спросить о доге… Предвидя реакцию Шарлотты, хватаю ее, тяну к себе, а заодно советую Артуру обратиться с этим вопросом к самому догу. Черт, если так пойдет, идиот еще чего доброго спросит, сосала ли она резиновую куклу…

Похоже, луч света все же проникает в его тупую башку. Артур опрокидывает стаканчик и удаляется. Через пару дней я узнаю уже от Сида, что он, оказывается, осматривал ванную. Не хочется даже думать, что его там могло заинтересовать.

Шарлотте нравится обнюхивать мой член. Лежит, уткнувшись лицом в кусты, вдыхает запахи и щекочет яйца. Потом, решившись, проводит язычком по головке… пробует на вкус… открывает пошире рот, и… таким предложением грешно не воспользоваться. Она старается, сосет вовсю, как любая нормальная сучка… только вот выходит не очень… размер великоват… бедняжка едва не задыхается.

Когда она подлезает под меня и раздвигает ножки, у меня поначалу просто рука не поднимается. Лежу как бревно и только смотрю, пока Шарлотта не начинает ерзать и хныкать. Опускаюсь… подвожу… Чувство такое, словно собираешься трахнуть ребенка… нет, еще хуже, потому что ей уже совсем невтерпеж, и если не сработает… кто знает, как она себя поведет…

Мне даже страшно… а вдруг развалю ее пополам, как переспелый персик… хотя дело продвигается… поршень уходит все глубже, а Шарлотта даже не пищит. Набираюсь смелости посмотреть… со стороны все выглядит так, словно просовываешь в дырку воздушный шар…

Она кусается… требует трахнуть ее… распалилась так, что уже не остановишь, и никакие размеры ее не пугают.

Лиха беда начало… дальше все проще простого. Прежней она уже не будет; ее пизденка навсегда утратила первоначальное совершенство, но это не имеет значения, когда дошло до дела. Что толку хвастать чем-то, пусть даже и близким к идеалу, если не можешь этим пользоваться. Я задвигаю на всю глубину, и она охает, требуя наподдать еще. Другая на ее месте испугалась бы, а Шарлотте хоть бы хны. У крошки блядская натура, и если она чего и боится, то только того, что не получит по полной программе.

Куда поместился член, трудно даже представить. Если он не выскочит сейчас в горло, то я уже и не знаю, где его искать. Хватаю стерву за пухленькую задницу, поворачиваю на бочок и задаю по полной, невзирая на особые обстоятельства. Края пизды натянуты так, что и булавку не протолкнешь… да и кому придет в голову совать туда булавки? Дрючу так, что искры летят. Уж не знаю, кто ее сделал, но на такой прогон он явно не рассчитывал. Шарлотта вдруг начинает пищать… бьет мне по ребрам ногами… кончает, напоследок показывая, что и она тоже кое-что умеет.

Есть такие сучки, которые кончают так же долго, как и трахаются… Из дивана уже вата лезет… крик, гам, вопли, прыжки… все орет и скачет… Хорошо еще, что консьерж глуховат, а то бы решил, что здесь кого-то убивают. Пес начинает лаять, скрести когтями, того и гляди выскочит из… не знаю, куда она его спрятала… Все залито соком… пизда, задница, даже живот. Похоже, я добурился до какого-то источника.

У моего приятеля, не привыкшего к такой тесноте, что-то вроде икоты… тычется то сюда, то туда, но потом, сориентировавшись, задает ей такую трепку, что Шарлотта уже и не пищит, только беззвучно открывает рот. Перед глазами у меня расплывается, мебель начинает медленно покачиваться, будто танцует гавот…

Возвращается Артур, неся перед собой вздыбленный, как копье, член. Я сижу на диване, стараясь не шевелиться, чтобы снова не оказаться на качелях. Шарлотта лежит на спине, засунув ладошку между ног. При виде еще одного готового к бою оружия она вскакивает с дивана и мчится к Артуру. Какое непостоянство! Куда ветер подул, туда их и несет. Прижимается к нему… Роста ей хватает ровно настолько, чтобы конец доставал до 176. Целует Артуру живот, ниже… потом открывает рот и вот так запросто принимает…

Во время отсутствия Артур, должно быть, дрочил. Либо все дело в этом, либо он просто теряет самоконтроль, потому что не более чем через минуту его пушка выстреливает. Оба в экстазе… Шарлотта захлебывается, пытаясь одним махом проглотить добрую пинту спермы… А мне кажется, что я снова смотрю знакомую сцену из заезженного фильма.

Шарлотта спешит ко мне. Спрашивает, не желаю ли я, чтобы она отсосала. Ответить не успеваю — сучка уже забралась на колени и тянет мой огрызок в рот. Бормочет, что было бы неплохо, если бы я проделал то же самое с ней… подсовывает мне задницу, и в результате я вижу потолок через развилку ее ног. Пизда со спермой никогда меня не привлекала, так что покусываю бедра, чем доставляю почти такое же удовольствие. Она пускает слюни и воркует… до поры до времени…

Крохотных пальчиков едва хватает на то, чтобы сжать одно мое яйцо. Ей почему-то нравится его тискать… может, она думает, что таким образом выжмет из него еще немного спермы. Итак, одной рукой Шарлотта дергает меня за яйца, а другой ласкает моего дружка, наверное, рассчитывая на ответную любезность с его стороны. Я же между тем знакомлюсь с ее задним проходом. Дырка маленькая, в нее и гривенник не просунешь, однако Шарлотте мои исследования нравятся. Артур тоже проявляет здоровый интерec… осматривает… говорит, что было неплохо вставить туда клин, да вот только это невозможно.

Черт, кукольные пальчики сводят меня с ума… и миниатюрный эластичный ротик тоже… Мой шланг переполняется… вот-вот брызнет… а я и не удерживаю. Видеть, как она слизывает угощение с губ, как глотает, жадно, торопливо, — это что-то!

Только-только на вахту заступает Артур, как вдруг нашу идиллию нарушает страшный грохот. Чертов пес врывается в комнату, волоча за собой поводок, и по всему видно, что зверюга вознамерилась закончить то, что собиралась сделать раньше. Здоровый, как дом, дог устремляется прямиком к дивану. Мы с Артуром бросаемся в разные стороны, но его цель не мы. Чудовище прыгает на Шарлотту, и той уже не увернуться.

Артур хватает первое, что попалось под руку, — бутылку скотча — и замахивается… Но пес совсем не угрожает жизни Шарлотты… ему надо другое. Бедняжка не может ничего поделать… он знает, как с ней обращаться, и даже, на мой взгляд, действует весьма мягко, учитывая обстоятельства. К тому же Шарлотта его не боится… разве что дико смущена.

— Возьми и уведи его отсюда, — предлагаю я Артуру. — Он тебя не съест.

Артур вежливо просит меня идти к черту… с этим сукиным сыном он связываться не намерен. Между тем зверь уже исхитрился вставить свой очень красный и очень длинный штырь между ног нашей карлицы.

— Похоже, у него получится, — замечает Артур. — Эй, Альф, ты не думаешь, что нам стоит предложить ему стаканчик после того, как все закончится? Держу пари, у скотины богатый и, может быть, полезный опыт… послушать стоит.

— Уйди… пожалуйста… уйди… — хрипит Шарлотта. — Жак… о Жак, не надо! Прочь, негодник!

— Значит, ты так и собираешься сидеть и позволишь собаке взять то, что по праву принадлежит тебе? — спрашиваю я Артура. — И ничего не сделаешь?

— Да, собираюсь сидеть и ничего не делать… только смотреть, — отвечает Артур. — Ты видел когда-нибудь что-то подобное? Вряд ли. Разве что в каком-нибудь борделе. Но там это только шоу, а здесь все по-настоящему. И если ты думаешь, что я встану у него на пути, то ты сумасшедший. Посмотри, он вдвое крупнее меня.

Шарлотта просит нас уйти… умоляет… Дог уже занял позицию и дерет ее с неимоверной скоростью. В конце концов ей ничего не остается, как раскинуть ноги и отдаться на милость победителя.

— Послушай, придурок, — обращаюсь я к Артуру, понаблюдав за происходящим, — вся эта карусель закончится через пару минут. И знаешь, что будет потом? Ты видел его глаза? Нет? А я видел. Он проголодается как черт. Мне наплевать, что ты собираешься делать, но лично я сматываюсь.

Осторожно подбираюсь к дивану и собираю одежду. Артур после секундного размышления тоже начинает одеваться. Мы еще успеваем пропустить по стаканчику и даже пытаемся проститься с Шарлоттой. Она нас не слышит… обхватила косматую задницу и дарит ему свою любовь. Какие женщины милые, когда узнаешь их получше.

Выходим на улицу. Разговаривать не хочется. Проходим с полквартала, как вдруг Артур хватает меня за руку.

— Боже мой, Альф, ты только взгляни на ту сучку! Ну как? Ты бы хотел ее трахнуть? Черт, под этой задницей можно заблудиться. Вот что мне нужно в старости… чтобы такая согревала мою постель…

Сучка действительно внушает уважение. Но когда я закрываю один глаз и смотрю на нее снова, то ясно вижу, что в ней от силы пять футов и три дюйма…

* * *

У Анны депрессия. Старый хрен, у которого она на содержании, похоже, малость сбрендил, и она не знает, что с ним делать. Денег дает много и вообще не скупится, однако его занудство ее просто достало. Мы сидим в кафе, и она подробно излагает мне список претензий.

Во-первых, ему вдруг захотелось познакомиться с ее подругами. Считает себя эдаким ухарем, и стоит Анне представить его какой-нибудь девушке, как он сразу же начинает разыгрывать из себя бог весть кого и тянет бедняжку в постель. Ничего особенного в этом, намой взгляд, нет, да только девушкам нужны его деньги, а он злится. Думает, что во всем виновата Анна, что это ее рук дело и что его пытаются развести, как какого-нибудь сопляка… не может быть, чтобы такой молодец не мог получить свое бесплатно.

Ну и еще кое-что по мелочам. В общем, за свои деньги желает приключений в духе "Тысячи и одной ночи", только в новом, улучшенном варианте. Каждый вечер Анна должна рассказывать ему о своей сексуальной жизни, и у нее уже мозги завернулись придумывать всякие разные истории. Например, накануне, когда ее выгрузили из такси у самой двери… Он был прямо в восторге… разве что из пижамы не выскочил, когда ее увидел. Понятно, никаких объяснений не требовалось, все было ясно. Конечно, он сразу же ее отымел… с полным сознанием того, что последний раз — самый лучший, что это он подвел черту… Но еще ему, видите ли, нужно было обязательно услышать, как и что. Несколько часов не давал уснуть, все допытывался, как то и как это, а ей, пьяной и затраханной, если чего и хотелось, так только упасть и закрыть глаза. И когда она так и сделала, обиделся… мол, раз уж столько не спала, пока с ней всякое там выделывали, то уж могла бы потерпеть еще немного и обо всем ему рассказать… доставить удовольствие…

Когда он приглашает к себе знакомого, какого-нибудь бизнесмена, Анне положено устраивать перед гостем спектакль.

Ему хочется похвастать, показать ее каждому, и все бы ладно, да от нее требуется демонстрировать неугасимую страсть и неутолимое желание. И вот она должна ходить вокруг него кругами, принимать разные позы и вообще вести себя как сучка весной… тереться об него, позволять ему запускать руку ей под юбку, даже время от времени хватать его за яйца. Потом она удаляется в другую комнату и зовет его оттуда, а он извиняется и мчится как бы поиграть со своей кошечкой полчасика. Иногда у него что-то получается, и он втыкает в нее на полпальца, но чаще дело ограничивается тем, что старый пень стаскивает с нее блузку или мнет платье. Потом они возвращаются к гостю… он застегивает пуговицы на ширинке, а Анна обязана делать вид, что ее только что пропустили через стиральную машину.

Теперь у него появился еще один чудненький план. Хочет, чтобы Анна привела какого-нибудь молодчика с дубинкой в штанах и дала ему прямо в их спальне… Пусть он отымеет ее по полной, а папочка все это время будет сидеть в шкафу и наблюдать. Разумеется, Анна ответила категорическим "нет". Она прекрасно представляет себе всю ситуацию: пока они будут трахаться, ее мудак займется собой, а потом, в конце сеанса, выскочит из укрытия и разыграет оскорбленного любовника. У себя дома, говорит Анна, он, может быть, даже наберется смелости съездить сопернику по физиономии или даже выстрелить. А если попадет, то французский суд, разумеется, встанет на защиту поруганной чести.

Верится в такое с трудом, но Анна говорит, что если бы я знал ублюдка, то поверил бы на все сто процентов.

Пока пьем кофе, я показываю ей карточки, те, что купил где-то Эрнест. При виде их Анна чуть кипятком не писает, — так она и знала, что они, некие ее приятели, выкинут что-нибудь эдакое. Говорили, мол, никто ничего не узнает, что фотографируют так, для смеху… Ладно, теперь и она, если встретит кого из них, просто так, для смеху, отрежет ему яйца. Теперь, когда половина парижских недоумков дрочат, глядя на нее… Она уже представляет, как карточки гуляют по всему городу, как ее узнают на улицах, показывают пальцем… Впрочем, худа без добра не бывает… ее "кормилец" будет счастлив… такие вещи в его вкусе.

Уже собираемся уходить, когда на нас натыкается Рауль. Он явно хочет что-то мне сказать и заказывает выпивку. В присутствии Анны Рауль немного робеет, поэтому она, извинившись, оставляет нас наедине.

Оказывается, в Париж вернулась его невестка, и теперь у Рауля появилась возможность расплатиться со мной за уроки испанского. Рауль прощупал почву, закинул удочку и обо всем договорился. Она вовсе даже не против. Не знаю, что он там обо мне наговорил, но… почему бы и нет? Рекомендации Рауля достаточно, чтобы она перепихнулась бесплатно. Рауль по-прежнему надеется, что когда-нибудь уедет в Америку и будет продавать там пылесосы.

Предупреждает, что идти к ней домой не стоит. Слишком рискованно… да и мне лучше не знать, где она живет. Меня такой расклад устраивает… ей тоже лучше не знать, где я живу… по крайней мере пока я не увижу, что она собой представляет и какова в деле. Договариваемся встретиться на углу улицы Кювье и набережной Сен-Бернар завтра, в восемь вечера.

— Имей в виду, — говорю я Раулю, — увижу какую-нибудь старую кошелку, разворачиваюсь и сваливаю. Никаких обязательств я на себя не принимал. Уговор такой: это она меня трахает, если я захочу.

— Нет-нет, никакая она не кошелка, очень даже симпатичная. Подожди, вот увидишь. И трахать ее одно удовольствие, сам убедишься. Мой брат, он до сих пор считает ее классной сучкой, а ведь он на ней женат.

— Она знает мое имя? Может, думает, что мне деньги девать некуда… чем ты ее так зацепил? Уж больно легко получилось…

— Не беспокойся, Альф, я все устроил как надо, в лучшем виде. Богатым она тебя не считает, знает только имя, но уже мечтает о тебе. Я ей такого про тебя нарассказал… Многого не требуется, ты только отъеби ее как следует. И еще, Альф. Может, я тоже кое-что с этого получу, а? Она же не захочет, чтобы моему брату стало известно… Если бы бакалейщик отпустил мне кое-что без расписки…

— Мне наплевать, как она договорится с бакалейщиком, меня интересует, что получу я. Проблемы мне не нужны.

— Никаких проблем! Можешь поверить, Альф. Она хорошая девочка. Я же знаю. Ходит в церковь…

— А в рот принимает?

— Конечно. Конечно, принимает, говорю же, хорошая девочка… ходит в церковь…

Возвращается Анна, и Рауль убегает, потому что у нас дела.

Двух ее подружек нет дома, на двери висит записка: нас просят войти и подождать, они скоро вернутся. Устраиваемся на диване, ждем. От нечего делать Анна начинает рассматривать карточки. Ужасно, говорит она, подумать только, такая гадость разошлась по всему Парижу, а может, и дальше. Качает головой… бормочет… перекладывает… Терпение у меня уже на пределе. Ясно, что к добру это не приведет… все равно что болячку чесать, а уж если так хочется, то от зуда есть средство получше, чем себя на открытках разглядывать.

Анна твердит, что нет… нельзя… не стоит, но при этом активно не противодействует, так что вскоре мы оба оказываемся на диване. Стягиваю с нее панталоны, оголяю задницу; она достает мой прибор и начинает причесывать растительность… И тут вваливаются ее подружки. Совсем молоденькие сучки, каждой лет около двадцати.

Контакт устанавливается сразу. В такой ситуации иначе и быть не может. Моего дружка Анне еще удается как-то вернуть на место, однако с ее штанишками такой фокус не проходит. В конце концов она встает, задирает юбку и натягивает ее на задницу. Меня представляют хозяйкам, которые оказываются американками. Одну зовут Джиной, другую — с первого взгляда видно, что она лесбиянка — Билли.

Джина — миниатюрная блондиночка, вся ее одежда, похоже, на размер меньше нужного, но формы как-то помещаются. Билли тоже фигуристая, однако предпочитает приталенный костюм и галстук. Уже потом Анна рассказывает, что у Билли есть деньги, а у Джины нет, так что первая платит по счетам, а вторая в нужное время расставляет ножки.

Что она делает это в охотку, я понимаю в первую же минуту. Так как все стоят, то и мне садиться вроде бы неудобно, и вот, пока я стою, Джина пялится на мою ширинку так, словно оттуда вот-вот чертик выскочит. Потом вежливо спрашивает, действительно ли она видела то, что видела, или ей просто померещилось. Анна отвечает, что да, все самое настоящее, и не желает ли Джина взглянуть еще разок. Маленькая сучка улыбается, подмигивает мне и говорит, что, пожалуй, немного подождет.

Я вообще не знаю, зачем мы сюда притащились. Анна обещала познакомить меня с подругами, но все складывается так, будто нам просто негде больше поиграть в веселые игры. Билли хвастает двумя книжками, которые сама проиллюстрировала… оказывается, лесбиянки лучше других умеют изображать, как люди трахаются. Еще одна загадка без ответа. Анна тоже смотрит на картинки… любой, кто когда-либо сосал член, сразу поймет, что художник никакого опыта не имеет, говорит она. Билли требует провести демонстрацию, но Анна вместо демонстрации предлагает ей взглянуть на фотографии. Достает карточки и отдает Билли. И эта сучка только что твердила, что готова на все, дабы изъять их из обращения!

Чуть ли не час треплемся о том о сем, пока Джина наконец не решается озвучить то, что у нее на уме. Все это время Билли обхаживала ее и так и эдак, разве что не раздела, и каждый раз, когда она трогала подружку за задницу или просто проходила мимо, Джина поворачивалась и бросала в мою сторону призывные взгляды. Почему бы нам, говорит теперь Джина, не расположиться поудобнее и не заняться чем поинтереснее? Или так и будем ходить вокруг да около?

— Уж и не знаю, что с ней делать, — замечает Билли. — Едва увидит мужчину, как тут же хочет раздеться.

— Она ревнует, — объясняет Джина. — Считает, что я должна раздеваться только перед ней, и точка. Но мне доставляет удовольствие снимать с себя одежду. Я и сейчас хочу все снять…

Снова смотрит на меня. У меня в штанах вырос настоящий дирижабль, и попытки всунуть его в брючину ни к чему не приводят. Что делать, не представляю. В такой переплет еше не попадал. С каждой из них поодиночке я бы справился без проблем, однако три… К тому же Джина не единственная, кто напрашивается на трах. Анна тоже хочет, да и у Билли что-то такое на уме… хотя одному богу известно, что именно.

Билли ловко перехватывает инициативу. Вот уж стерва, сама не своя становится, чуть ее Джина на пару штанов посмотрит. Вдруг ни с того ни с сего обхватывает подружку за талию и швыряет на диван. Прямо-таки апаш какой-то.

— Ну, дрянь этакая, держись! — кричит она, когда Джина начинает брыкаться. — Хочешь, чтобы он увидел? Ладно, я тебя раздену!

Лично я не подошел бы к этой дикой кошке ближе чем на три фута. Каблуки у нее будь здоров, так и рассекают воздух… молотит вовсю, будто вознамерилась срубить Билли голову. Но Билли ее не боится… наверное, такие игры у них обычное дело… черт, кто их разберет. Впрочем, шоу получается премиленькое. Джина подтягивает юбку повыше, чтобы получить свободу маневра… надо признать, бедрышки у нее такие же аппетитные, как и все прочее. Тем не менее Билли удается протиснуться между ними, и теперь у Джины нет ни единого шанса. Билли шлепает Джину по всем голым местам, и пока та крутится ужом, стараясь выползти, прыгает на нее сверху и переходит к делу.

Схватка двух этих сучек — волнующее зрелище; Анна в конце концов не выдерживает, подбирается ко мне и хлопается на колени. Течь она дала еще раньше, когда мы только начали, а сейчас из нее просто хлещет… сок течет по бедрам… едва ли не до колен, а пахнет от нее как от постели, на которой вы три ночи гоняли какую-нибудь блядь. Хватается за спасительную соломинку, что чуть не толще руки, начинает разогревающие процедуры. Я тянусь к ее панталонам, но их уже нет, Анна сама позаботилась…

Между тем Джина не сдается. Понимая, что помешать Билли нельзя, она меняет тактику и сама начинает ее раздевать. Через пару минут на обеих нет юбок, однако борцы продолжают кувыркаться с голыми задницами, пока не лишаются и того, что прикрывает верх. Пусть Билли и лесбиянка, но у нее все в порядке, и даже зная, что ее интерес ко мне равен нулю, я нет-нет да и поглядываю на открывшиеся виды. Этот поросший кустиками холмик создан для того, чтобы воткнуть в него древко. Мой лысый друг придерживается того же мнения… он и без стараний Анны уже вскочил бы и доложил о готовности.

Сражение завершается. На Джине не осталось ничего, а на Билли чертовски мало. Билли призывает нас с Анной посмотреть на ее поверженную противницу. Хотим услышать, как она вопит? Щиплет за груди. Или хотим увидеть ее пизду? Просовывает руку под ногой и щекочет снизу. Начинает разглаживать волоски… так аккуратно, как будто собирается их пересчитать. Запускает палец в щель… Джина затихает.

Анна дотянула подол до живота и теперь стаскивает платье с плеч, высвобождая свои роскошные груди. Билли ложится поперек Джины и смотрит на Анну. Джина засунула руку между ног Билли, но что она там делает, я не вижу. Анна хочет, чтобы я уделил внимание ее грудям… наклоняется, трясет ими перед моим носом.

— Ты с ней когда-нибудь баловалась? — шепотом спрашиваю я. — Смотрит она на тебя так, словно готова проглотить.

Кажется, это не мое дело. Анна укоризненно качает головой и не отвечает. Зато еще шире разводит ноги, чтобы Билли могла углядеть все детали. Те две сучки уже перестали драться и теперь лежат, притихшие, и снимают остальное, пока не остаются абсолютно голые, как общипанные цыплята. Анна скатывает чулки. Потом решает, что лучше снять заодно и платье. Я не из тех, кто стоит в стороне от мировых тенденций, поэтому тоже разоблачаюсь. И пока я это делаю, они, эти три бляди, замирают и только пялятся, раскрыв рты… Джина вскрикивает и прыгает на диван. Ей хочется этого… Этого!

Билли говорит, что, может быть, ей и дадут немного попробовать, если она будет хорошей девочкой. Черт, я бы предпочел угостить плохую девчонку. Анна проскальзывает между коленей и начинает тереться щекой о мой штандарт, одновременно косясь на подружек. Джина вдруг хватает Билли за задницу, обнимает, и они начинают слюняво, как школьницы, целоваться. Трутся друг о дружку животами, грудями, пиздами… трутся так, что скоро и волос не останется… Обидно, такие старания и никакого результата.

— Покажи им, что ты со мной делаешь, — говорит Джина. Господи, другие на их месте попытались бы вести себя поскромнее, но только не эти стервы. Джина раскидывает ноги и ложится на спину. Билли, со своей стороны, тоже не скрытничает. Чего стесняться — вот она, большая тайна.

Ее пальцы долго играют в прятки в оперении Джины. Обычно у блондинок — сужу по собственному опыту — кустики так себе; Джина исключение. Конечно, матрас ими не набьешь, но все же… Билли тычется в них лицом, кусает подружку в живот, а потом целует прямо в линию разлома. Нас с Анной как будто и нет. Билли присасывается к щели, /и все остальное перестает для нее существовать. Какое бесстыдство. Впрочем, достаточно было посмотреть на ее костюмчик и походку чуть вразвалку, чтобы понять — такая любит совать нос под юбку.

Анна поглядывает на диван, однако не забывает и о моем приятеле. Запускает его в ложбинку между грудями и обхаживает там со всей любезностью. Ее груди приспособлены для ебли лучше, чем иная пизда, так что все довольны… Время от времени Анна наклоняется и целует бодрячка в красный, как у пьяницы, нос.

Джине, похоже, надоело. Неудивительно… если вам каждый вечер — ну, пусть даже не каждый, а через раз — вылизывают между ног, когда-нибудь это надоедает, как и все на свете. Спрашивает, почему ей нельзя потрахаться… и вообще не пора ли поменяться.

Билли согласна. Говорит, что давно пора, и, прежде чем Джина успевает сообразить, что происходит, вскакивает и сует ей свою задницу прямо под нос.

— Я тебя знаю, стерва, — приговаривает Билли. — Хочешь показать ему, какая ты хорошая девочка! Тогда не капризничай и пососи у меня. Согласна? Грязная лизунья. Помнишь, что случилось, когда к нам приезжала моя сестра? Да, в первую же ночь. А чему тебя научила Аннета? Разве не тебя я застукала под юбкой Бебе? Не ты ли сама пригласила Мег? Если уж на то пошло, кто из моих друзей тебя еще не сосал? Не помнишь? Я тебе напомню. Ты сучка, да, ты блядь! Но не думай, что тебе это сойдет с рук. Стоит тебе прогуляться отсюда до угла, как ты возвращаешься либо с вымазанным носом, либо со спущенными трусиками…

Анна продолжает баюкать мой член, потом вдруг открывает рот и просит меня отправить его туда. Я так спешу, что заталкиваю лысого чуть ли не в горло. Джины почти не видно… только задница да дрыгающие ноги, но о том, что там происходит, можно догадаться по доносящимся из-под Билли звукам. Билли сжала голову Джины коленями точно жокей и, подавшись вперед, подпрыгивает… Для полноты картины не хватает только шпор и хлыста.

Анна вскакивает… Как раз вовремя, потому что через минуту я бы кончил. Идет к дивану, я за ней. Глаза у Джины закрыты, и пизду она сосет с блаженным видом, словно спелую грушу. Как-то не верится, что ей это не по вкусу.

У Анны безумная идея. Хочет, чтобы Билли пососала у меня. Сам бы я никогда такое не предложил, однако у Анны есть сильный аргумент: сама она вполне нормальная, но готова признать, что отсасывала у женщин, и не собирается от этого отказываться. Из всего сказанного логично вытекает, что Анна, возможно, имела кое-какие отношения с Билли… Если так, если Анне позволительно сосать пизду, то почему бы и Билли не пососать хуй?

Надо отдать должное, Билли способна слушать голос рассудка, что у лесбиянок встречается не часто. Другая на ее месте взвилась бы до потолка, услышав подобное предложение. Она спокойно кивает и на некоторое время погружается в раздумья. Потом поднимает ногу, переносит ее через распростертую Джину, спешивается… со стороны это выглядит именно так… и сосредоточенно рассматривает мой член.

— Знаешь, я, пожалуй, согласна, — говорит она. — Если, конечно, Альф не против.

Если я не против!.. Господи, я вполне благоразумный человек… даже не припомню, отказывал ли когда-нибудь кому-то в такой любезности, как пососать мой хрен.

Билли говорит, что в подсказках с галерки не нуждается, теоретическая часть ей знакома, и помощь тоже не нужна. Она опускается передо мной на колени, смотрит на предъявленный ее вниманию образец и переводит взгляд на меня. В глазах у нее появляется томное, мечтательное выражение. Не будь я на сто процентов уверен в ее приверженности лесбийским утехам, решил бы, что она в восторге от моего молодца и уже глотает слюнки, предвкушая близкое знакомство. Билли начинает с ним забавляться, но не по необходимости, а руководствуясь, наверное, некими теоретическими постулатами. И тут… вот он я, вошел без стука.

Сказать нечего, Билли умеет устраивать убедительные представления. Она урчит, сопит, пускает слюни и выделывает языком такие фигуры, как будто ничего вкуснее в жизни не пробовала. Обнимает меня за ноги, трется грудями о колени, тискает яйца, и если отрывается от шланга, то только для того, чтобы обмусолить мои шары или облизать живот.

Если судить по ее собственным стандартам, Билли — грязная сучка. Такие всегда слоняются по барам, пожирая голодными глазами приглянувшуюся подстилку, угощая ее выпивкой перед тем, как изложить свою проблему. Мне всегда было любопытно, что будет, если устроить им хороший прогон. Одна беда — к ним не подойдешь. Некоторые очень даже ничего, но скорее какой-нибудь хмырь в метро откликнется на вашу просьбу снять штаны, чтобы вы могли сгонять передним всухую, чем такая дрянь допустит мужика к себе под юбку. Уж можете мне поверить. Я пробовал.

Даже Билли, если ее теория хоть отчасти верна, должна понимать, что случится, если она будет продолжать в том же духе. Джина и Анна ждут не дождутся, когда же я кончу. Не хочу никого разочаровывать и сдерживаюсь, пока яйца только что в пружины не скручиваются: пусть получит все и сразу.

Билли знала, о чем говорила, предупреждая, что помощь не потребуется. Я уже готов схватить сучку за волосы, если надумает схитрить, когда орудие дает залп, наполняя ее рот густой спермой. Она даже не пытается дать задний ход… скорее наоборот. Бросает взгляд на Джину и, обнаружив, что та не сводит с нее глаз, проглатывает всю порцию. Джина хватает Анну за сиськи, и я с любопытством жду продолжения, но… ее останавливает страх перед Билли. Едва успеваю слить, как Билли устремляется к подружке — не для того чтобы присосаться к другому источнику, а чтобы смачно поцеловать ее в губы! Они начинают обниматься, вертеться как угорелые и облизывать друг дружке язык. Джина шепотом обзывает Билли грязной извращенкой и членосоской.

Картинка была бы совсем идиллической, если бы не вмешательство Анны, которая, судя потону, чувствует себя лишней на этом празднике. Жалобно стонет, что у нее тоже чешется, и не будет ли кто-нибудь так добр… Билли обнимает бедняжку, потом объятия становятся взаимными, и вскоре голова Билли уже оказывается между ног Анны и наоборот.

Джина устроилась позади Билли… играет на собственных инструментах… Боже, присутствуя на такой выставке, невозможно оставаться безучастным зрителем. Присоединяюсь и цепляю Джину. Мой боец еще не в форме, но маленькая тварь знает, как привести его в чувство, с таким набором средств! Раскидывает ножки, приглашая меня заняться цветничком, а сама берется за массаж.

Горячая штучка эта Джина. Через несколько минут мой дирижабль уже готов взорваться, если не попадет в пункт назначения. Джина пыхтит как собачонка… ноги развела так, что вот-вот треснет пополам… Запускаю пальцы в дырку, и они уходят в никуда — Билли разработала шахту на славу. Хорошенькая пухленькая пизда… Если мне что и не нравится, так это костлявые сучки, у которых и нет ничего, кроме клочка перьев да дырки, пробитой не иначе как палкой.

Билли против наших с Джиной игр не возражает. Так запуталась в Анне, что до остального ей и дела нет. Анна за нами наблюдает, а вот Билли и не видит, что я уже вскарабкался на ее подружку.

Поначалу Джина ведет себя пассивно. Подняла колени, облегчив мне доступ, но дальше этого ее сотрудничество не идет. Дает себя трахать, но сама не трахается. Притом что я стараюсь вовсю… каждый раз прохожу всю дистанцию. Края ее пизды подвернулись, трещинки законопачены волосами… Дрючу так, что у нее язык болтается… И только когда я выхожу на финиш, она подключается и начинает подмахивать. Впечатление такое, что я трахаю сразу всех фурий.

Глядя на нашу бешеную скачку, Анна резко оживляется, как будто ей перца под хвост сыпанули. Растягивает пиздищу до невероятных размеров, так что Билли может просунуть голову в эту зияющую бездну. Потом кончает… пытается встать… Билли цепляется за нее, словно хочет забраться на плечи… Анна отталкивает ее, но та все равно слизывает стекающий по ногам сок.

Закончив, Билли поворачивается и, видя, что вытворяем мы с Джиной, отпускает несколько проклятий, которым явно недостает мужской крепости и выразительности. Только женщины способны так безответственно обращаться с языком; но все же кое-что проясняется. Нельзя сказать, что она злится… Похоже, две эти сучки получают особый кайф только тогда, когда либо плюют друг дружке в лицо, либо мутузят одна другую. Джина не обращает на нее внимания и добавляет жару. Потом забрасывает мне ногу чуть ли не на плечо, чтобы Анна и Билли полюбовались происходящим во всех подробностях… и мы оба кончаем.

Ей нужен мой адрес! Это первое, что говорит Джина после остановки. Черт, я не могу не дать адрес такой классной телке… Странно, Билли даже бровью не ведет. Если кто и ревнует, то Анна. Спрашивает Билли, не боится ли та потерять подружку… такой риск…

— Ее надо трахать, — говорит Билли, поглаживая Джину по голове. — Я вовсе не против, чтобы она ходила куда-то перепихнуться. Чего я не выношу, так это того, что она путается с лесбиянками. Ты и сама, Джина, знаешь, что делать.

Джина знает. И тут же подтверждает это на практике: смахивает с лица волосы, чтобы не мешали, наклоняется и приникает к пизде Билли. Она еще не совсем отошла после нашего гона, но сосет до тех пор, пока подружка не кончает.

Прошлый вечер, около восьми. Верный обещанию, стою у входа в Ботанический сад. Пятнадцать минут… полчаса… Прождал целый час, а та дрянь так и не появилась. Черт, людей, которые не приходят на встречу, надлежит сажать в тюрьму. Они ничем не лучше воров, которые вытаскивают деньги у вас из кармана. Нет, они даже хуже воров. Из-за них вы впустую растрачиваете свою жизнь. Час здесь, пятнадцать минут там… в результате получаются годы. Годы, выброшенные на ветер. Вот она украла у меня час, и где, черт возьми, я возьму другой, чтобы компенсировать потерю? Господи, я же не собираюсь жить вечно, у меня осталось не так много часов, чтобы разбрасываться ими направо и налево.

Женщины о таких вещах никогда не думают. По-моему, им и в голову не приходит, что когда-то их жизнь подойдет к концу. То есть, может, они об этом и догадываются, однако воспринимают неизбежность совсем не так, как мужчины. Если мужчина не пунктуален, то он еще и ненадежен, никчемен, жалок, ленив и имеет добрую дюжину других недостатков. Но женщины… даже самая толковая — толковая в мужском понимании — может заставить вас протолочься в ожидании целый час и не испытать при этом ни малейших угрызений совести.

В девять покидаю чертов угол. Есть дела получше, чем весь вечер расхаживать бесцельно по тротуару. Хорош Рауль! Отлично все устроил. Впрочем, в Париже поговорка "поезд ушел" не действует. Ушел один — придет другой. Достаточно зайти в уборную при любом кафе, чтобы увидеть на стене список адресов… причем они вовсе не вымышленные, как в Америке. (Интересно, что за бляди скрываются за этими адресами? Пожалуй, стоит проверить.) Шлюхи здесь везде… вы можете заплатить им, а можете получить даром, все зависит от остроты нужды, и если желудок у вас порой урчит от голода, как часто бывает и в Америке, то постель пустой оставаться не должна.

Итак, несмотря на то что невестка Рауля не явилась, я вовсе не расстраиваюсь. Примерно час спустя, пропустив несколько стаканчиков, нахожу то, что нужно. На самом деле она и не шлюха вовсе, а просто голодная. Не красавица, но и не страхолюдина; молода и, похоже, иногда даже пользуется мылом. Плачу за ужин, мы идем ко мне, и дальше по программе… И все-таки жаль, что та сучка не пришла…

Сегодня утром в комнату, как всегда, танцующей походкой вплывает Рауль. Счастливый и довольный, цветет и пахнет. Сукин сын… Спрашивает, как все прошло вечером.

— О старина! О! Ну, Альф? — говорит он, грозя мне пальцем. — Как она тебе? Все, как ты и думал? Вот видишь, когда задело берусь я… Надеюсь, в следующий раз ты мне поверишь… — Проходится по комнате, стреляет сигарету. — А ты ей понравился. Я видел ее сегодня. Сразу скажу, она от тебя без ума. Только считает, что ты малость сумасшедший. Одно плохо… очень плохо. У нее на заднице такие синяки! Альф, как она объяснит их брату? Хотя, знаешь, это ей тоже понравилось. Завтра все уже будет забыто, просто не надо было так сильно прикладываться. В следующий раз будь поосторожнее. И ради бога, отведи ее в другой отель… в этом у нее нашлись знакомые.

— Хватит придуриваться, черт возьми! Послушай, Рауль, передай этой сучке… А, черт, передай что хочешь. Я проторчал там битый час…

— Час? Нет, Альф, какой час… Мы же договаривались на восемь.

Рауль продолжает распинаться, и до меня наконец доходит, что он действительно думает, будто я прошлым вечером был с его невесткой. Ему даже подробности известны. В конце концов я ввожу его в курс дела и долго убеждаю, что отнюдь не шучу. А когда говорю, что провел ночь с другой шлюшкой, он даже залезает на кровать и обнюхивает простыни. Убедившись в моей правоте, Рауль начинает бушевать.

— Но ее же трахнули, Альф! Честно… Отымели по всем статьям! Ты бы посмотрел на нее сегодня утром! Черт, я думал, ты шутишь. Меня-то ей не перехитрить. Ты понимаешь, что случилось? Ее трахнули! Обманули!

Хочет знать, кому я рассказывал об этом свидании. Никому. Тогда на каком углу я стоял? Да, точно, и она была там. И так минут десять. Рауль не видит в случившемся ничего забавного, а мне в такой ранний час как-то не до смеху.

— И как же нам быть? — спрашиваю я. — Должок-то остался. Может, сегодня? Она свободна?

Рауль хмурится. Какой, к черту, вечер, бормочет он. Какой трах, если ее уже оттрахали. Что ему сказать невестке? Как объяснить, что произошла ошибка? И что я предлагаю? Пойти и сказать, эй, послушай, вчера был не тот парень… не повторишь ли ты сегодня с другим? Ей ведь даже не заплатили.

— Каким же надо быть сукиным сыном, а, Альф? Наверняка это кто-то из твоих друзей… никто другой на подобное не способен. Вот негодяй! Надругаться над невинной девушкой… и даже не заплатить. Трахнуть ее в каком-то грязном, убогом отелишке, где она могла подцепить вшей или что похуже! Так поступить с моей невесткой!

Долго задерживаться он не может… надо бежать… поправлять ситуацию. У меня есть фотография, которую он мог бы показать ей? Нет? Черт! Ладно… а что, если нам встретиться где-нибудь попозже… чтобы она убедилась, что ее трахнул не тот парень? Рауль полагает, что если его невестка увидит меня и если я ей понравлюсь, то у нас еще что-то получится. Впрочем, похоже, он и сам не очень на это надеется. Над его семьей тяготеет проклятие. У Рауля есть двоюродный брат, у которого была девушка… такая милая девушка. Девушка получила работу, а потом за ней начал ухлестывать босс. Понятно, кузену такой поворот не понравился. Он идет к старику… ну, поговорить с ним по душам. И что, по-моему, произошло? Отвечаю, что не знаю, но, наверно, что-нибудь ужасное. Представь, продолжает Рауль, старик решил, что парень пришел искать работу, и тут же его принял. Так что теперь оба вынуждены лизать ему задницу. Мало того, двоюродному брату Рауля приходится отвечать на звонки и объяснять, что шеф на совещании, когда он прекрасно знает, что старый хрен в задней комнате и снимает трусики с его подружки. Такая вот незадача. Просто рок какой-то, говорит Рауль.

Едва за ним закрывается дверь, как на лестнице уже новые шаги. Александра. Врывается и спрашивает, у меня ли Таня. Если ее нет здесь, то куда я ее дел? Похоже, малышке надоело играть со щеночком и вчера она исчезла. Сейчас уже должна быть где-то в Париже, и Александра решила, что самое подходящее место — у меня.

А что же Питер, спрашиваю я, когда Александра немного успокаивается, тоже сбежал? Нет, Питер в деревне, ждет известий. И, конечно, знает о местонахождении беглянки не больше, чем все остальные. Не получал ли я от нее каких-нибудь записочек? Может быть, у меня есть подозрения?

Очевидно, Александра хочет, чтобы я взялся за организацию поисковых отрядов, оповестил через прессу всю страну и разослал разведчиков. Такой взвинченной я ее еще не видел, увещевать ее бессмысленно, надо ждать, пока успокоится. Говорю, что сделаю все, что в силах, и Александра уходит… ей надо куда-то еще. Сегодня она совершенно не в себе, хотя причин для беспокойства нет. Насколько я знаю Таню, она вполне в состоянии о себе позаботиться.

Книга 2

ФРАНЦИЯ В МОИХ ШТАНАХ

Итак, это правда. Таня голая, как яйцо. От чудесного розового кустика между ног осталась мягкая щетинка. Выбрит не только лобок, на попке тоже ни волоска. Сама поработала или кто-то помог, не знаю, но начать совершенно не с чего.

— Это Питер, — говорит Таня. — И Снагглс помогала. Забавно, правда?

Раздвигает ноги еще шире и тянет платье выше, чтобы я мог не только посмотреть, но и потрогать. Тело гладкое, как лицо… нет, еще глаже, потому что на лице остался легкий пушок, который при определенном освещении можно заметить.

— Я так смешно выглядела, когда они меня брили, — хихикает Таня. — Как лошадь с пеной у рта. Питер говорит, было бы здорово, если бы у меня оттуда пена шла.

Представляю, как это было… Снагглс держит чашку с теплой водой и кисточку для бритья, Питер разводит сестре ягодицы, подносит к щели лезвие… Да, веселая вечеринка.

Сидеть на моем колене Таня не может. Ерзает, вертится, зажимает мою ладонь между ног. Снова засвербело… Муфточку убрали, но под штанишками как горело, так и горит. Мы могли бы поиграть, лукаво говорит она, посмотреть, узнают ли друг друга два давних приятеля.

Мой-то узнает. Та штучка у нее между ног — лицо Медузы; один только взгляд — и обратился в камень. Даже отсутствие змей не смущает. В штанах у меня будто скала выросла. Но Таня знает, что надо делать… камень размягчается в ее горне… превращается в лаву и изливается…

Между ногами у нее сыро. Промокнуть теперь нечем, говорить она, придется позаимствовать швабру у меня… Лезет мне в штаны… Чертовка, даже и не спрашивает, берет что может, а что не может взять сама, то требует. Говорит, что моему малышу будет, наверное, непривычно без меховой шапочки. Щекочет его под подбородком… Каково бы было бедняжке без своей курточки… уж точно опустил бы от стыда головку, спрятался и не вылезал… А вот Питер, добавляет она, так и не позволил им побрить его.

Таня держит член мертвой хваткой… отпустит не раньше, чем выжмет из него все до капли. Как ребенок с новой игрушкой — то сожмет, то погладит… Говорит, что он ей очень нравится… так нравится, что она не может удержаться, чтобы не поиграть с собой. Билли огорчила ее, сказала, что с такой маленькой голой пизденкой играть неинтересно… и трахать ее тоже неинтересно… такую можно только съесть.

Ей нравится Билли… ода, очень нравится. Иногда, когда разыграется, она становится такой грубой, почти как мужчина. Если Билли приказывает что-то сделать и ты не делаешь, она заставляет. Билли очень сильная, особенно сильные у нее ноги… обхватит — не вывернешься. И у нее чудесные волосы… о них так приятно тереться лицом.

Конечно, Джина ей тоже нравится, только совсем по-другому. С Джиной ты всегда знаешь, что это просто игра, тогда как с Билли… Билли шуток не позволяет, с ней все всерьез. С другой стороны, Джина умеет так ввинчивать язычок… Таня уверена, что каждой девочке нужно обязательно пожить какое-то время с лесбиянкой, даже если потом она намерена остепениться, выйти замуж и стать хорошей девочкой. Эрнест был прав — лесбиянки унаследуют землю.

Таня сидит в углу дивана, прикрывшись ладошками, и смотрит, как я раздеваюсь. Спрашивает, хочу ли я, чтобы она пососала. Не отвечаю. Ну… тогда я, должно быть, хочу ’ вставить… сюда! Ноги разлетаются в стороны, руки за головой… Успеваю прыгнуть еще до того, как она сводит их вместе… член в одной руке, штаны в другой.

У моего дружка маленькая проблема. Раньше, когда у Тани были волосы, от него требовалось немногое: отыскать местечко, где их нет, — и вперед. Теперь их нет нигде, и он слегка подрастерялся. Я раздвигаю ей ноги еще шире и всматриваюсь, пытаясь освежить познания в географии. Господи, неудивительно, что природа повелела этим штукам быть с волосами — если вы не бывали в тех краях прежде, если не знаете, что забраться туда не опаснее, чем перейти оживленную улицу, то одного взгляда достаточно, чтобы обмочиться от страху. Только смельчак рискнет сунуть свое достоинство в такую хреновину, больше всего напоминающую жадную, ненасытную пасть — щелк-щелк, и вас сожрали.

И еще одно. Когда нет волос, а следовательно, нет и тени, сам трах кажется чем-то определенно смертельно опасным. У моей дубинки просто нет ни малейшего шанса пройти в крохотную щелочку, не разорвав все к чертовой матери… это понятно даже пятилетнему ребенку, но мы с Таней не пятилетние, а потому горим желанием попробовать. Щиплю ее за задницу и, когда она подскакивает, иду на таран. Мой приятель просовывает голову, а потом вползает и весь, как улитка в домик. У меня нет никакой уверенности, что он знает, куда идет, но спешит так, как будто сильно опаздывает.

Трахать Таню почти то же самое, что трахать школьницу из средних классов, разве что школьница выглядела бы постарше. Даже не обо что потереться — голая кожа, как у общипанного цыпленка… только у того хотя бы пупырышки есть. Между ногами — ничего… скользко, душно и жарко, как будто из печи несет. И все же она принимает мой член полностью, как взрослая женщина.

Попробуйте промерить глубину у сучки, которая жить без этого не может, — вы обнаружите, что никакого дна не существует. Растягивайте член до бесконечности, как кабель, — в конце концов все равно выяснится, что для пары дюймов место еще осталось. Используйте самые разные новшества вроде телескопических членов, расширяющихся членов и членов, которые раздуваются, как воздушные шары… она улыбнется вам мило и немного разочарованно, хотя из вежливости промолчит.

Таня обнимает меня ногами, ухватывается покрепче… и — есть! — прилипает, как обои к стене. Мой хуй входит в нее на полруки, и только в самом конце она негромко пищит и тут же начинает вертеться, тянет мою голову вниз и втыкает мне в рот свой язык.

Знаю, это всего лишь воображение, однако ощущение не становится от этого менее реальным — ее язык несет вкус пизды. Ладно, я не против… Каждый занят своим делом — я ее трахаю, она водит язычком по небу. Вкус немного сладкий, фруктовый, совсем не похожий на тот вонючий, рыбный… когда-нибудь выяснится, что в соке, который женщины раздают бесплатно желающим, содержатся все необходимые для предотвращения выпадения волос витамины. Надо будет только изобрести какой-то предлог для успокоения совести озабоченных американцев.

Просто трахать Таню невозможно… мне нужна вся полнота ощущений… я должен понять этот поразительный новый ландшафт. Запускаю под нее пальцы… щекочу задницу, пощипываю, сжимаю и, наконец, не вынимая поршень, засовываю в пизду еще два пальца. Ей это нравится… она мечется по дивану… она — корзина, полная змей… мы переворачиваемся, едва не скатываемся, но при этом я постоянно ощущаю себя в тисках теплых голых ног, освободиться из которых у меня нет ни малейшего шанса. В гимнастике у нас были бы успехи.

При всем том Таня не дает мне забыть и про ее подрастающие сиськи. Долгое время у нее их просто не было, и теперь она носится с ними, как павлин со своим хвостом. Я должен с ними играть, я должен их покусывать, должен сосать соски и т. д., и лишь тогда она поймет, что я ценю их так, как они того стоят. Только ради них, только ради того, чтобы я поиграл с ними, она готова сделать паузу в безостановочном трахе. Ненадолго, конечно, минут на десять, а потом — снова карусель. Похоже, Таня вбила себе в голову, что они вырастут еще больше, если с ними будут забавляться, и, как мне кажется, она пытается повлиять на их рост каким-то средством. Черт, я в ее годы тоже занимался чем-то подобным… хорошо, что не оторвал…

Когда Таня вытягивает руки над головой и выгибает спину, ее груди почти исчезают. Она хочет, чтобы я остановился на минутку и оценил.

— Посмотри на меня. Я ничуть не изменилась с тех пор, как была маленькой девочкой. Не жалеешь, что не знал меня тогда? Я бы все равно дала тебе… Да, дала бы! Я была такая миленькая, с кудряшками, и каждый день смотрела, появились у меня волосы или нет. И вот теперь, когда они у меня есть, я их сбриваю… не глупо ли? — Поворачивает голову и смотрит через плечо на свой зад. — Но такой попки у меня тогда не было. И ямочек никаких не было…

Мы вместе исследуем ямочки у нее на заднице, хотя меня больше интересует щель между упругими полушариями. Становлюсь на колени позади нее, и Таня, едва почувствовав прикосновение, раздвигает ноги.

— Вставь! Засунь его в эту дырку и выеби меня! — Она опускает голову на руки, и голос звучит немного приглушенно. — Там так голо и тесно… Можешь представить, что я маленькая девочка…

Да уж, с собой Таня играть умеет. Впрочем, ей нет нужды притворяться — она и есть маленькая девочка, с какой стороны ни посмотри, а сзади так вообще мне видна только розовая голая щелка. Дрючить такую малютку стыд, но стоит ее попке подмигнуть, и мой приятель становится неуправляемым.

Она требует всего, хочет больше и больше. Скулит, хнычет… и он, послушный, протискивается в глубину. Я человек не жадный: если у меня что-то есть, почему бы и не поделиться с другими. Потом ей хочется, чтобы я поиграл и со второй дыркой, а если нет, то она сама себя обслужит. Говорит, что даст мне пару уроков…

— Я знаю об этом все. Как с ними играть… С большими и маленькими, жирными и волосатыми. Если найдешь такую, с которой не будешь знать, что делать, приводи ее ко мне — я покажу.

Хватит болтать! Она получает полную порцию свежей спермы… рычит и воет… кончает. Прыгает как кузнечик… и я вместе с ней. Удерживаю шланг в заднице, выплескиваю последнее, и Таня падает наконец на диван.

— Сделай такое Снагглс, она бы перепугалась и пряталась от тебя, пока родители не увезли бы ее из Парижа. Пообещай, что не будешь трахать ее так, если мне удастся притащить Снагглс к тебе.

Мой приятель еще пытается держаться, и Таня помогает ему в этом. Она лежит на спине, и я вижу, как сочится из пизды сок вместе со спермой. Густой липкий бульон.

Таня хочет узнать про меня и мать Снагглс. Я ведь, конечно, трахал ее? Ответ нет. Трахал ли я ее так, как только что Таню? Сосала ли она у меня? В какие еще игры мы играли? Такие ли у нее роскошные формы, как у Таниной матери? Я не отвечаю. Девчонка и без того способна заварить такую кашу… Ладно, говорит она, только не думай, что это такая уж большая тайна. Снагглс все видит и все замечает.

— А ей известно, что ты трахалась с ее папочкой? — спрашиваю я.

Таня удивлена, что я знаю об этом. Как? Откуда? От Энн? Рвет мой член так, словно вознамерилась выполоть его, как сорняк.

— Он рассказал жене? Она знает, чем мы занимались? Молчу. Таня начинает раздражаться. Ей надо быть в курсе таких вещей, чтобы знать, как себя вести.

— Он дал мне чек, как какой-нибудь шлюхе. Но деньги я еще не получала, потому что не хочу ничего покупать.

У нее вдруг появляется идея — отдать чек мне. Прямо сейчас. Чтобы я что-нибудь себе купил. Если уж с ней расплачиваются, как с девушкой в отеле, то и ей, пожалуй, надо поступать соответственно, то есть отдавать заработанное мужчине. И не буду ли я добр сам потом объясниться с Сэмом, откуда на чеке моя подпись! Что за этим кроется, мне понятно, — она хочет вернуть бумажку Сэму. Советую Тане засунуть бумажку в задницу и там оставить — как-никак первый заработок. Она говорит, что согласна, но только если я сам доставлю туда чек на собственном члене.

И все-таки любопытно, знает ли Снагглс про своего папашу и Таню. Она начинает рассказывать, и после долгих блужданий вокруг да около выясняется, что пока еще никто ничего не знает. Таня с улыбкой сообщает, что приберегла эту информацию, чтобы выяснить, как Снагглс относится к своему отцу. Если он захочет трахнуть Таню, значит, у него и на Снагглс виды имеются, разве нет? Кто знает, может, они сохнут друг по другу.

Вот же сучка, а! Уже что-то замышляет. Жаль Беккеров — если эта маленькая пройдоха возьмется за них, неизвестно, чем все закончится. Пожалуй, они увезут в Америку не только свою художественную коллекцию, но и кое-что еще.

Таня уже готовит моего приятеля к следующему вторжению, но я стаскиваю ее к краю дивана. Она лежит, задрав свои тоненькие ножки, и ее пизда распахнута как амбарная дверь. Не шевелится… ждет, пока я сам найду дорогу.

— Вот Снагглс позавидует, когда я ей расскажу…

— Зачем? Зачем, скажи на милость, тебе ей рассказывать?

Молчит. Наверное, и сама не знает. Сползает ниже… впускает глубже… потом начинает теребить груди, трясет ими у меня под носом.

— Мы с ней увидимся сегодня… попозже. Отведу ее к себе и заставлю меня вылизать. Да, так я и сделаю. Пусть пососет, пусть вся вымажется, а потом я ей скажу. Скажу, что ты трахнул меня и что это твою сперму она глотала. Ну же, засунь поглубже… заполни меня своей спермой, чтобы я потом накормила ею одну хорошенькую маленькую девочку.

В отеле, где остановились Беккеры, коридорный изо всех сил старается изъясниться на английском:

— У нас нет "Юманите", сэр. У нас есть "Интрасижант" и "Пари суар".

— Нет, — говорит Беккер. — Мне нужна "Юманите", у нее хорошее название. Оно ведь означает "гуманизм", верно?

— Да, сэр.

— Мне нравится название, и я хочу эту газету. Закажите ее на завтра.

Мальчишка уходит, унося в руке чаевые. Через минуту к нам подходит портье. Он очень представительный и нисколько не сомневается, что сумеет уладить ситуацию.

— Извините, сэр. Мальчик сказал, что вы хотите заказать "Юманите". Вам вряд ли понравится эта газета. Не желаете ли заказать "Матэн"?

— Нет, мне нужна "Юманите". Хорошее название. Французы — чудесные люди, великая революционная нация. Я приехал сюда, потому что восхищаюсь вашим духом свободы. Мне нужна газета о гуманизме.

Портье настороженно посматривает по сторонам. Что он думает о Беккере, сказать трудно, но мы с Карлом явно не заслуживаем его доверия.

— Je vous demandepardon, monsieur,[5] она не о гуманизме, а о политике. Для рабочих.

— Отлично. Я тоже работаю… и вы работаете. Доставьте мне ее утром.

— Monsieur! — восклицает в отчаянии портье. — Вы меня не поняли! Это газета "красных"!

Возможно разговор затянулся бы на несколько часов, но тут Карл замечает Северина, парня, с которым мы договорились здесь встретиться. Он, по словам Карла, представляет некие могущественные и неназванные силы. Через Карла Северин хочет обстряпать с Беккером какое-то темное дельце. Всю свою жизнь Карл провел в ожидании возможности поучаствовать в сомнительной махинации, некоем грандиозном скандальном предприятии, о которых не говорят вслух, но шепчутся во всех кафе в районе Парижской фондовой биржи.

Северин — как раз тот человек, каким хотел бы быть Карл. Туфли ручной работы, прекрасная вставная челюсть, полный карман "корона-коронас" и золотая зажигалка к ним. У него здоровый цвет лица преуспевающего господина, который хорошо ест и пьет, а форму поддерживает, проводя несколько месяцев в Сент-Морице. Они с Сэмом минут двадцать друг друга прощупывали, приглядывались, как два случайных знакомых, тактично решающих, стоит ли провести уик-энд в каком-нибудь уютном местечке или перепихнуться по-быстрому и отеля хватит.

Возможно, оба слегка выпендривыются перед Карлом. По крайней мере пока они определяются с площадкой для своих игр, на него никто и внимания не обращает. Северин, уловивший последнюю реплику Беккера в адрес портье, заводит разговор о недавних волнениях. Говорит, что властям пришлось вызывать на подмогу республиканскую гвардию и два полков негров.

— Подавлять римлян руками провинциалов, а варваров — руками римлян. О, французы в таких делах проявляют истинную мудрость… как и британцы. Обычно попытки переворота вполне достаточно, чтобы вызвать в умах французов массу вопросов. Ланьи и Стависки едва не опрокинули государство, но переворот шестого февраля заставил забыть об обоих. И вот теперь люди начинают думать, что Стависки — не единственный мошенник во Франции, а всего лишь самый заметный. А французы, как все латиняне, ужасно азартны. Нет денег — покупают десяти франковые лотерейные билетики, есть деньги — хватают байоннские облигации.

После такого начала Беккер и Северин соглашаются во мнении относительно продажности французской прессы, и план Северина начинает понемногу проясняться.

— Все дело в том, — говорит Северин, — что в наши дни слишком многие хотят получить что-то, не отдав взамен ничего. Кстати, именно поэтому здесь никогда не будет коммунизма. Французы — единственный народ, который учится терять деньги на бирже. У каждой здешней газеты есть финансовая страничка, а уж желающих дать совет насчет того, как разбогатеть, и вовсе не перечесть. Возьмите англичан, они без ума от лошадиных скачек.

— Тотализаторы действуют даже на предприятиях, — живо вставляет Карл.

Жалко смотреть, как бедняга пытается влезть в чужой разговор… я бы на его месте либо свалил, либо заткнулся.

— Вы видите, например, — продолжает Северин, — шансы на победу Сияющего Света расцениваются как два к тридцати, но на какую информацию можно опереться? На то, что продаст вам "жучок", да на сведения, почерпнутые из пары еженедельников.

— Вы несправедливы к тевтонам, — вставляет Беккер. — Забываете, что они не умеют ни читать, ни писать. Если бы могли, то, несомненно, читали бы газеты. Смышленые парни, я вам скажу. Когда слышишь, как кондуктор в автобусе рассчитывает выигрыш в пятьдесят фунтов на пяти забегах с исходной десятки, то понимаешь — этот народ породил Ньютона. Люди — неисследованные залежи интеллекта.

— Не могу с вами согласиться. Будь они умны, не расставались бы так легко с деньгами, а мы бы здесь не сидели. Если бы на свете не было безмозглых кретинов, деловому человеку оставалось бы только умирать с голоду. Как я уже сказал, игроки на французской бирже пользуются любой информацией, которую им подсовывают самые ненадежные газетенки, публикующие лишь слухи и собственные домыслы. Почему? Все дело в третьем упомянутом мной факте, а именно в невероятной продажности парламентариев и судей. Игроки верят, что редакторы бульварных листков могут получать информацию из высших инстанций через подкуп или откровенный шантаж. Рассуждение здесь простое. Министр, выбалтывающий сведения, может лгать или говорить правду, но в любом случае это ведет к изменениям на рынке. Игроки, каждый из которых считает себя ловкачом, полагают, что сумеют сыграть на этом изменении до того, как ситуация станет ясной. Каждый надеется пощипать "утку" вместе с тем, кто ее запустил. Если кто-то имеет с этого что-то, то почему я не могу получить свою долю? Такие чувства присущи всем, кто верит в республиканскую форму правления.

Карл с умным видом кивает. Человек недалекий легко примет его за опытного биржевого спекулянта.

— Четвертый пункт моего плана, — продолжает Северин, — основан на том факте, что французские газетчики не любят платить за телеграммы. Печатают непроверенную информацию, старье недельной давности… воруют, перепечатывают чужое, придумывают, идут на все — только бы не платить за услуги телеграфа.

— А Хавас? — спрашивает Сэм.

— Конечно, я плачу Хавасу часть от взяток, но при этом у меня есть надежная поддержка на Уолл-стрит.

— В общем-то вам нужен всего лишь один листок. Покупаете какую-нибудь убогую, стоящую на грани банкротства газетенку, распространяете слух, что за вами стоит Уолл-стрит, и за одну ночь берете приличный куш. Главное начать. В следующий раз рекламу вам дадут уже другие газеты.

— Нет. Чтобы сбросить большое количество акций, надо иметь поддержку всех финансовых газет. Чтобы привлечь сотни и тысячи простаков, заставить их растрясти шерстяные чулки, залезть за пазуху и запустить руку в трастовые фонды, оберегаемые недоверчивыми семейными юристами, надо подать товар в солидной, внушающей доверие упаковке. Я не полагаюсь только на снимающих пенки хитрецов и случайных бездельников, дожидающихся поворота на рынке, — мне нужны большие деньги, инвестиционный капитал.

Другими словами, идея Северина заключается в том, чтобы выставить себя под видом частной телефонной компании. Шайка берет какое-нибудь громкое название типа "Комитет экономического наблюдения" и прикрывается несколькими громкими именами, представляя известных людей в качестве, советников.

Карл жует сигару, пряча за ней довольную ухмылку. При одной мысли о деньгах его лицо светлеет, а весь план кажется несчастному верхом совершенства. Наверное, ждет, что Беккер тут же помчится в банк за деньгами, а Северин побежит снимать помещения под офисы, потому что, когда совещание заканчивается, так и не приняв определенного решения, в его глазах видно глубокое разочарование.

Сэм и Северин договариваются встретиться еще раз, и Северин едет с нами в такси до бульвара Капуцинов. Карл выходит немного дальше. Мы с Сэмом едем к Александре. Предполагается, что там Снагглс, и это дает удобный предлог, чтобы познакомить хозяйку с Сэмом. Он все еще беспокоится из-за Тани.

— Ты не думаешь, что она могла испугаться и рассказать обо всем матери? Мне, знаешь ли, неприятности ни к чему. Ты ведь давно знаком с ее матерью? Что она собой представляет?

И так без конца.

Пытаюсь успокоить… тщетно. Из машины Сэм выходит в нервном состоянии. Говорит, что, если возникнут проблемы, он свалит все на меня.

Снагглс в доме нет. Нет и Тани. Они уже отправились в отель к Беккерам и, похоже, сюда не вернутся. Александра приглашает нас войти.

Сэм уже сияет — ему хватило одного взгляда. Он и не ожидал, что мать Тани окажется такой потрясающе красивой. Раздувается как павлин, разворачивает хвост, и, надо признать, его усилия дают положительный эффект. Александра сразу проникается к нему симпатией.

— Какая чудесная женщина! — восклицает Сэм, когда мы остаемся одни. — Ты и не говорил мне, что она красавица. А я ей понравился, как по-твоему? И она уже знает, что нравится мне… заметил, как она на меня смотрела? Скажи правду, на что можно рассчитывать? Есть ли у меня шанс?

Дальнейшее пребывание в такой атмосфере невозможно, но прежде чем уйти и оставить их наедине, мне надо удостовериться, что все идет как надо. После долгих и сложных маневров удается вытащить Александру на пару минут в прихожую. Она тут же начинает тереться о мое бедро и даже позволяет пощупать себя между ног. Но вставить не дает.

— Нет-нет, я не хочу, чтобы ты вынимал его, — говорит эта стерва, возя моим членом по своим липким складкам. — Давай вернемся в комнату… нельзя надолго оставлять гостя одного… это невежливо…

— Он простит тебе невежливость, если потом ты будешь так же невежлива со мной, — говорю я. — Ему хочется тебя трахнуть.

О, что это такое у меня на уме? И что же такого я нарассказал о ней милому мистеру Беккеру? Известно ли ему, что я жил с ней? Может быть, я думаю, что имею право вот так запросто приводить к ней своих друзей и предлагать ее им, как собственную жену?

Приходится объяснять: ничего такого Беккер не знает… ему известно только то, что она мать Тани… свое мнение о ней он основывает на том, что видит, а увидел он вполне достаточно, чтобы захотеть ее…

Пока Александра обдумывает услышанное, я не оставляю попыток залезть поглубже. Есть ли у мистера Беккера жена? Ах да, она же сама слышала, как его дочь упоминала о матери. Наверное, его жена такая же миленькая и мужчины не обходят ее своим вниманием? И наконец… знаком ли я с его супругой?

Я отвечаю на все вопросы, кроме последнего. Александра делает вид, что ничего не заметила. Говорит, что ее переполняют некие смутные желания. Да, ей хочется побыть с мужчиной, и если бы я пришел один, мы провели бы чудный вечер. Но раз уж со мной друг, придется об этом забыть, потому как она определенно не желает, чтобы ее трахали двое. И еще… если бы мой друг пришел один, она, возможно, позволила бы ему остаться. То есть остаться может один из нас, понятно? Да, так вот обстоят дела… так вот сильно ей хочется, чтобы кто-то загнал шар в ее лузу. Но только не двое… нет, никогда. После жуткого случая у каноника Шарентона она должна быть осторожной.

Возвращаюсь к Сэму. Говорю, что все в порядке. Я ее убедил, так что шанс есть. Он ей нравится, добавляю я и выдаю кучу всякой ерунды. В общем, теперь все зависит от него. Главное — помнить, что они хотят одного и того же, и не робеть, а смело идти к цели. А у меня намечена важная встреча, поэтому я должен его покинуть. Разумеется, я не сообщаю Сэму, что важная встреча предстоит не с кем-нибудь, а с его женой.

Оглядев мою квартирку, Энн приходит к выводу, что она очень необычная и очень уютная. Такая… уединенная.

Знала бы, какие здесь устраиваются парады, какие войска проходят в самое неподходящее время.

Такая квартирка, говорит она, самое подходящее место для романтического свидания, не так ли? И много ли подобных в нашем районе? Конечно, она просто интересуется… из любопытства.

Энн хочет получше узнать Париж, и список ее вопросов мог бы занять не одну страницу. Где находится это? Где можно найти то? Какой район самый подходящий для того-то? Первые полчаса она занята тем, что сидит на моей кровати и аккуратно записывает ответы в блокнот. Ей еще столько нужно увидеть до возвращения домой! Узнать город во всех его обличьях. И вот что… где можно купить… ну… те гадкие открытки?

Рассказываю, где продаются гадкие открытки. Как ей удалось пробыть здесь так долго и не наткнуться ни на одного торговца — ума не приложу. Ее интересует, действительно ли они такие ужасные, как их описывают, или просто… откровенные? Разумеется, она ни одной не видела.

Да, пожалуй… да, она хотела бы взглянуть. О, они у меня есть? Как… как неловко… но, впрочем, это ведь тоже одна из сторон жизни, верно? Да, она определенно желает на них посмотреть…

Показываю карточки с Анной… даю ей целую пачку. Начинает просматривать — и краснеет, увидев первую же. О, действительно… сильное впечатление, верно? Быстро перебирает все… и еще раз, уже медленно. Ей становится жарко, она поглядывает на камин, обмахивается, выпивает вина… и еще.

Снять с нее одежду после такой демонстрации уже совсем нетрудно. Немного ласки, и Энн готова на все… по крайней мере ей так кажется. Запускаю руку под юбку и вижу — поплыла. Раздвигает ноги, пропускает меня выше и, глазом не моргнув, позволяет стащить трусики. Прониклась, сучка, духом фотографий… из нее уже течет, трусики промокли, а пизда горячая, как печка.

Спрашивает, не хотел бы я, чтобы она носила пояс? Такая мысль приходила ей в голову, когда она одевалась, но в этом есть что-то извращенное… надевать вещь только потому, что она служит сексуальному возбуждению. Тем не менее, если я захочу… готова носить всегда… даже со спортивной одеждой.

Меня вполне устраивает то, что я вижу сейчас. Ее большая задница и без пояса заставляет моего дружка вытянуть шею. Без чулок и туфель вид еще лучше.

Катаясь по дивану, Энн не забывает о муже. О, что бы подумал Сэм… что бы он сделал, если бы увидел ее сейчас!.. Засовывает руку в штаны и хватает то, что там находит. Что бы подумал Сэм! Какой стыд! Прийти сюда, чтобы ее трахнули, оставив мужа одного… Ее законное место там, в постели с Сэмом… это он должен ее трахать, а не я… Не хочу лишать Энн иллюзий, но по моим расчетам Сэм и Александра уже успели стать близкими друзьями.

Энн стягивает с меня штаны и запускает пальцы в самую гущу моих кустищ. О, какие они густые! Пробирается через дебри… щекочет яйца. Знаю ли я, что ей хочется сделать? Нет, не знаю. Ей хочется положить голову на эту пружинящую подушку… да, вот так… Сообщив мне о своем желании, Энн вдруг робеет, как будто вся ее смелость истощилась. В конце концов берусь за дело сам и направляю ее голову туда, куда надо.

Колко, жалуется Энн и тут же добавляет: колко, но приятно. Интересно, будет ли и мне так же колко, если я… Она уверена, что ее волоски очень мягкие. Нисколько не сомневаюсь, что перед глазами у нее мелькают сцены с фотографий, на которых Анна забавляется со своими приятелями, но о том, чтобы выразить вслух желание пососать, она и думать боится. Обхватываю неохватную задницу и прижимаюсь к ее бедрам. Энн крутит задом, бормочет что-то неразборчивое, однако принять в рот все еще боится.

Черт, я бы мог ее заставить… Чуть ли не каждая сучка, разгорячившись, с готовностью откроет ротик, когда почувствует на губах пульсирующий от напряжения конец… но я не спешу… пусть дозреет сама. Начинаю вылизывать ей живот, бедра… Она раскрывается и робко целует мой живот. Двигаю бедрами, имитируя медленный секс, и Энн тут же откликается и повторяет мой маневр.

Ох уж эти сучки! Как они любят получать все за просто так! Уверен, больше всего на свете Энн хотела бы сейчас, чтобы я засунул язык в эту раздолбанную щель и вылизал ее досуха, но на более близкое знакомство с моим членом она не согласна. Что ж, мне упрямства не занимать. Облизываю края, покусываю бедра, щекочу носом кустики. Подползаю еще ближе… да, да… поцелуй там… почему бы не попробовать языком? Мы, должно быть, так похожи на тех людей с фотографии, правда? Разве мы не делаем то же, что и они?

В конце концов даю ей немного того, что она просит. Целую пизду, раздвигаю края языком… проскальзываю дальше… Ее бедра раздвигаются во всю ширь, как двойные ворота, которые теперь уже никогда не закроются. Всасываю липкий горячий сок, и она охает. О, какое восхитительное чувство! Я не должен останавливаться! Язык проходит дальше… я сосу и сосу… ноги все раздвигаются… Энн крутит моего дружка так, словно намерена свернуть ему шею, но по-прежнему не берет в рот.

Останавливаюсь. Она в полнейшем недоумении. Зачем я остановился, когда ей так хорошо? Если надо, она готова лечь как-то иначе… чтобы мне было удобнее. И если мне так хочется, даже поиграет с моим членом… Так хорошо? Да? Тогда почему бы мне не начать снова? О, почему бы мне не пососать ее еще немного?

Подсовываю ей под самый нос… отворачивается. При второй попытке получается лучше… уже не воротит нос… даже целует. Так я этого хочу? Вот же дрянь! Как будто не знала! Как будто не имела ни малейшего представления! Хочу ли я, чтобы она поцеловала мне живот, яйца? Она сделает все… все, что я только захочу. И так далее.

Сколько же можно терпеть такую чушь! Представьте себе — женщина, у которой такая дочка, как Снагглс, женщина, состоящая в браке черт знает сколько лет, не знает, что надо отсосать!.. Невероятно. Решаю дать ей еще один шанс. Если она и сейчас не откроет рот, засуну ногу в одну дырку, а хуй в другую. Продолжаю облизывать пизду… залезаю повыше, тычу концом ей в лицо. И вдруг чувствую — провела языком… раскрыла губки… и приняла! Впустила парня домой! В следующую секунду Энн уже обхватывает меня руками и сосет изо всех сил… Даю ей все, только управляйся!

Похоже, верхнее оборудование устроено у нее не так, как нижнее, и принять целиком она не может… кашляет… захлебывается… но держится решительно, не отпускает. Пизда раскрылась так, что все должно было бы уже вывалиться… однако ж не вываливается. Живот у нее, может, и не такой крепкий, как у Тани или Анны, но запаса прочности хватает… сшито там все на совесть. Вот в чем еще одно преимущество американских любителей перед парижскими профессионалками — ставь их как угодно, но матка на пол не выпадет.

Энн просит пощекотать ей сзади. Наверное, и не заметила, что я давно засунул туда два пальца. Добавляю еще один, и она счастлива. Рычу и щелкаю зубами, как будто собираюсь проглотить персик целиком… хихикает. Знала бы, что это я боюсь, как бы ее пасть не поглотила меня.

Кончить я бы мог уже давно, как только Энн взяла в рот, однако держусь… хочу, чтобы иона кончила вместе со мной и получила полный рот спермы. Жду… И вот наступает момент, когда ее бедра готовы превратить меня в пепел, а дырка утопить в потоке сока. Даже если бы в комнату вошел сам Сэм, она бы уже не остановилась. Даю моему лысому другу полную свободу действий.

На миг все замирает. В глазах Энн паника… никак не поверит, что отсосала… какой ужасный шок! Между тем насос все качает… рот наполняется… и она не знает, что со всем этим делать. Глотай, кричу я… Глотай, а не то остановлюсь! Провожу языком внутри спелого плода, и Энн решается. Заглатывает полную дозу… сразу, залпом… и не останавливается. Подбрасываю в топку… и она тоже кончает, щедро избавляясь от сока.

Едва придя в себя и обретя способность ясно формулировать мысли, Энн говорит, что никогда, никогда больше не придет в эту квартиру. Она и так зашла слишком далеко… слишком… Отдаю ли я себе отчет в том, что у нее есть муж, который верит ей, и маленькая дочка, которая просто обожает мамочку? Она должна думать о них обоих. Жена и мать не имеет права вести себя так! Время для подобных приключений прошло… женщина ее положения и возраста… надо быть сумасшедшей, чтобы пускаться в такие авантюры… И так далее.

Хочет уйти сразу же, но я не даю. Убеждаю немного задержаться… выпить вина… За первым стаканчиком следует второй. Энн снова берет в руки фотографии. Те, на которых Анна сосет член, а ей вылизывают пизду, вызывают у моей гостьи особенный интерес. Здесь, во Франции, везде порок и разврат… наверное, что-то такое в атмосфере. Я, разумеется, понимаю, что ничего подобного она прежде никогда не делала?

Да, конечно, я прекрасно понимаю… не пройти ли ей в спальню? Или, может, она предпочитает здесь, на диване? Ее бы вполне устроил диван, но… как все неловко… Бедный Сэм… Бедный Сэм… он не достоин того, чтобы его так обманывали.

Энн откидывается на спину и разводит ноги.

Карл считает, что я должен что-то сделать, употребить влияние, чтобы привлечь Беккера к проекту Северина. Дело сулит большие деньги, твердит он, деньги для всех, кто с ним связан… мы могли бы неплохо погреть руки… всего-то и надо, что подлизать кое-кому задницу. Карл так давно лижет задницы, что уже не понимает, что только этим и занимается… воображает себя фокусником, вытаскивающим из шляпы кроликов. Какой же это тяжелый труд — легкий заработок…

По натуре Карл роялист, верит в патронаж. А как еще, черт возьми, вопрошает он, обеспечить себе достойное существование? Когда-то Карл провел целый год в Институте изящных искусств. Потом его выперли оттуда, но дух заведения в нем остался. Бедняга без конца несет какую-то чушь о чинквеченто, Ренессансе, Пандоре великой и Пандоре младшей, духе Франции… и все это посреди запруженной толпой Дью-Магго, где если что и читают, то только "Аксь-он Франсэз", скучнейшую на свете газетенку.

Так или иначе Карл думает, что я должен повлиять на Сэма.

— О чем вы, черт побери, говорите, когда шатаетесь по всем этим заведениям? У тебя что, вообще нет никаких идей? Такая возможность… Боже, существуют тысячи… миллионы ‘способов делать деньги. Неужели ты ни разу не заводил разговор на эту тему? Но почему? Боже, ты повсюду его таскаешь… он покупает всякий хлам… накинь немножко, Сэм и не заметит…

Договорить не удается из-за Рауля, который появляется вдруг неизвестно откуда, сообщает, что ищет меня несколько дней, и рассказывает интересную, на его взгляд, историю. Оказывается, у Рауля есть друг… друг, имя которого он не станет называть, поскольку все равно его не знает. Однако, судя по выражению облегчения, которое появляется на лице рассказчика к концу повествования, я уже не сомневаюсь, что друг Рауля и есть он сам.

— Мой друг познакомился с одной девочкой… совсем еще крохой. Ну, они вместе веселились, и он обучал ее всем тем штучкам, знать которые маленькой девочке определенно не следовало бы. Потом она исчезает… может, он дал ей денег на кино… и все кончено. Прошло и забыто… ну разве что неплохо такое вспомнить, когда рядом нет женщины и приходится обходиться самостоятельно. Но через три недели девчонка возвращается. Надо что-то делать… мой друг спрашивает, что случилось. А вот что: она беременна, и если бездействовать, она преподнесет ему подарочек. Беременна? Невозможно. Ужасно! Мой друг очень встревожен. Наконец, подумав, он спрашивает, с чего это она взяла, что беременна. Ходила к доктору? Разговаривала с матерью? Нет, но у нее кровотечение. Кровотечение? Где? Как где?

Где у всех женщин. Он кладет ее на кровать, поднимает платье… у девчонки месячные. Мой друг дает ей полотенце и немного денег на кино. Все, хватите него девочек! Ну а что, черт возьми, мы об этом думаем?

Не дождавшись от нас ожидаемой реакции, Рауль меняет тему и заводит речь о своей невестке. Она уехала из Парижа… очень жаль, но скоро вернется, и тогда у меня будет возможность затащить ее в постель. А пока он хотел бы познакомиться с какой-нибудь хорошей испаночкой, чтобы практиковаться с ней в языке. И поспешно добавляет, что такая, которая берет деньги, ему не нужна. Нет ли у меня на примете милой девочки без триппера и старших братьев? Если сама зарабатывает на жизнь — хорошо, если шлюха — еще лучше. Отвечаю, что с испанками больше не знаюсь, а вот у Эрнеста, возможно, пара лишних и найдется… спрошу. Рауль благодарит, угощает нас с Карлом выпивкой, дает по сигарете. Уверяет, что ему вполне достаточно и одной… любой… главное, чтобы не было болезней и были передние зубы.

Рауль уходит на похороны — у него умер кто-то из родственников, я расстаюсь с Карлом и иду на встречу с Сэмом. Он весел и говорит только об Александре.

Какая женщина! Какая женщина! Знаю ли я, что он провел у нее всю ночь и вернулся домой только в девять утра? Конечно, пришлось как-то оправдываться перед Энн, вот он и сказал, что был со мной. Если она спросит, не могу ли я подтвердить, что мы играли в карты?

Объяснить, в чем его ошибка, нет никакой возможности. Точно так же и Энн не может уличить Сэма во лжи. К тому же он так взбудоражен, что вряд ли станет слушать.

— Вот кто умеет трахаться! — восхищается Сэм. — Боже, она знает об этом все! Через полчаса после того, как ты ушел, мы уже были в постели! Честно, Альф! Черт, ну ты же знаешь, как это случается. Сидишь, разговариваешь, выпиваешь, а потом вдруг твоя рука оказывается у нее под юбкой.

Останавливаемся… Сэм будит спящего у входа бродяжку и дает ему пять франков. Отмахивается от подбежавшей на раздачу старухи с протянутой костлявой рукой.

— Она сама предложила подняться наверх, — продолжает Сэм. — Ну мы и пошли в спальню. Вот так просто! Черт возьми, я пошел туда посмотреть, что представляет собой эта женщина, а в итоге оказался в ее постели! Сначала дочь, потом мать… о господи! И вот что я тебе скажу… помнишь, я рассказывал о девочке? Той, что отсосала… Так вот, ее мать тоже… что ты об этом думаешь? Да, сэр, в первый же раз… и мне даже не пришлось ее просить. Боже, Альф, я уже не уверен, что хочу возвращаться в Штаты. Здесь, в Париже, такие женщины! Одна проблема: не знаю, как быть с дочерью. Вряд ли Снагглс пойдет на пользу общение с этой Таней.

Беспокойства хватает на несколько минут, после чего Сэм снова возвращается к Александре и тому, какая она восхитительная штучка. Говорит, что в паузах она читала ему стихи. А угадаю ли я, сколько раз он ей вставил?

— Четыре! — с гордостью объявляет Сэм. — Конечно, может, для тебя это и пустяки, но подожди, доживешь до моих лет, тогда и посмотрим. Особенно если ты женат. Если каждую ночь с тобой рядом одна и та же женщина. Когда мужчина женат пятнадцать или двадцать лет, он не трахает женщину четыре раза за ночь. Русские любят поэзию. И китайцы тоже. Ты знал, что она говорит на китайском? Так вот, да… по крайней мере Александра сказала, что это был китайский. Почему, черт возьми, я не приехал в Париж, когда мне было двадцать? Неужели ничего не понимал? Впрочем, может, оно и к лучшему… я бы не оценил… как не ценю и сейчас. Сколько тебе, около сорока? Послушай, прими совет. Возвращайся в Америку и сделай миллион, потом приезжай в Париж и оставайся здесь до конца дней. Но не женись. Не женись. Ни в коем случае. Потому что если у тебя есть миллион, ты всегда найдешь кого-нибудь, кто будет сосать твой член и читать тебе стихи.

Хороший совет, только Сэм не подсказал, как сделать миллион. У него на уме кое-что побольше, ему не до мелочей.

— Никогда не забуду, как она выглядела, когда разделась. Представляешь, лежит на кровати, выставив пизду, и ждет, когда же я что-нибудь с ней сделаю. И даже не постеснялась попросить… правда, по-русски. Ну и язык! Совершенно не подходит, чтобы говорить о таких делах! Уж лучше бы сказала по-французски… по крайней мере смысл я бы уловил. Впрочем, когда она посмотрела на мой член, развела ноги и взглянула на меня между коленей… тут уж сгодился бы любой язык.

— С другой стороны, — продолжает Сэм, когда мы заворачиваем в бар, — чего-то в таком духе можно было ожидать. В конце концов, если дочка так доступна, то мамочка должна быть слаба на передок… это в крови. Слушай, Альф, теперь я собираюсь часто видеться с Александрой, так что, когда услышишь что-нибудь насчет карточной игры, имей в виду, что меня не будет всю ночь. Хочу, чтобы ты прикрывал меня перед Энн. Просто придумай что-нибудь, ладно? Ей, в общем-то, наплевать, про детали расспрашивать не станет.

— Послушай, Сэм. Не уверен, что смогу…

— А, чепуха. Все будет в порядке, говорю тебе. Только помни, что мы с тобой вместе играем в покер. Ты же меня не подведешь, верно?

— Нет, Сэм, я тебя не подведу, но все-таки…

— Ладно, черт, если ты не можешь… Думаю, уговорю Карла.

— Минутку, Сэм, ты неправильно меня понял. Я же не отказываюсь, просто…

— Отлично, тогда давай еще по одной и забудем. Эй, Альф, послушай мой акцент… скажешь, как он тебе. Garcon. La meme chose![6] Ну что? Лучше?

Сэм делает успехи… научился стучать ложечкой о стакан… делать заказ через террасу так, что никому уже не кажется, что он созывает свиней… даже акцент вполне сносный, по крайней мере, чтобы заказать выпивку, сойдет. Сейчас он хочет выучить все формы глагола "foutre".[7]

Энн сняла несколько комнат в нашем районе и однажды утром вытаскивает меня из кровати, чтобы сходить и посмотреть их. По-моему, всех консьержей надо специально обучать тому, что до полудня никакие посетители к жильцам не допускаются. Не знаю, как у кого, а ко мне в любое время дня и ночи просто валом валит самый разнообразный народ. Впрочем, мне дают несколько минут на завтрак, за что я готов простить даже ранний визит.

Энн нашла себе уютненькое местечко, настоящее убежище, притулившееся под самым карнизом ветхого, старого домишки в нескольких кварталах от меня. Очень дешево, повторяет она, очень, очень дешево. Ей сказали, что одно время здесь проживал Верлен, и именно здесь он написал едва ли не лучшие свои сонеты. Верю ли я в это? Что ж, вполне возможно, что и жил… в конце концов надо же было несчастному сукину сыну где-то жить, а позволить себе атмосферу такой дыры может либо взбалмошная американка с миллионом долларов на счету, либо бедолага поэт.

Снять ее Энн решила на следующее утро после посещения моей скромной квартиры. Где, как я думаю, пропадал Сэм в тот вечер, когда ее трахали на моем диване? Где? Я ничего не говорю… она тоже не знает, зато знает, что он наверняка не играл со мной в карты, так как я весь вечер занимался совсем другим.

— Да, именно так он мне и сказал… что вы играли в карты! Конечно, спутался с какой-нибудь… Ну ничего, я ему покажу! В эту игру могут играть двое, и если он со мной так, то и я сниму квартирку и буду делать что хочу.

Показывает мне комнату… ничего особенного, это ведь ненадолго, но все в самом современном стиле. На стены она планирует повесить несколько картинок, тех… непристойных. Кстати, знаю ли я кого-нибудь, кто их делает? Две-три акварели и, может быть, пару гравюр в стиле XVII века. И еще здесь будут альбомы с теми фотографиями… В общем, премиленькое гнездышко.

Интересуюсь, кого она собирается сюда приглашать. Ну… друзей… а может быть, и никого. Ей просто хочется иметь такое местечко… Надо же как-то наказать Сэма. Пусть узнает… пусть попробует разыскать… пусть поломает голову над тем, что здесь происходит. Она преподаст ему хороший урок… чтобы в следующий раз не рассказывал всякую чушь о карточных играх.

Кое-что еще… не знаю ли я случайно, где Сэм провел прошлую ночь? Я? Конечно, нет! Может, действительно играл с кем-то в карты… может, просто назвал меня по ошибке… вместо кого-то другого. Энн презрительно фыркает. Разумеется, он был с женщиной… такое угадать нетрудно.

Я не прочь употребить квартирку по назначению… здесь и сейчас, однако Энн уклоняется. Позволяет кое-какие вольности… даже не возражает, когда я залезаю ей под юбку и прогуливаюсь по рощице, но не более того. Нет, твердо говорит она, бесполезно расстегивать штаны и выпускать эту штуку на волю… нет-нет, она даже не дотронется до нее… ладно, немного потрогает, но и все. Сама трусики не снимет и мне не даст, так что делать нам здесь больше нечего… все посмотрели… пора идти. К тому же у меня дела… В конце концов я сажаю Энн в такси и отправляю к мужу на ленч.

* * *

В офисе делать нечего, поэтому я провожу время за тем, что сочиняю пару писем редактору, которые, наклеив на них позаимствованные у компании марки, бросаю в почтовый ящик по дороге.

В два у меня встреча с Эрнестом и Артуром в одном заведении, где, если вам не нравится еда и выпивка, можно подняться наверх и оттянуть жену хозяина. В общем, место вполне респектабельное, потому что проститутки туда не ходят… жалуются на нечестный бизнес — они же не пытаются продать вам обед, когда вы везете их в отель. Так или иначе, в заведении тихо и спокойно, здесь приятно посидеть, когда вы не хотите, чтобы вас беспокоили… где нет шлюх, там не бывает и газетчиков.

Эрнест спрашивает, есть ли доля правды в тех слухах, что ходят обо мне. Верно ли, что я связался с каким-то богатым американцем, вожу его по злачным местам, знакомлю с постановкой дела, потому что он, вернувшись в Америку, собирается открыть целую сеть публичных домов? Верно ли, что какой-то чокнутый коллекционер потерял дочку, и мы намереваемся искать ее в канализационных туннелях Парижа? Верно ли, что я работаю с группой американских финансистов, планирующих открыть новую газету, редактором которой назначат меня? Так это все или ни хрена не так?

— Ты вечно исчезаешь, Альф, — жалуется он. — Я пару раз пытался тебя найти… устраивали вечеринку с Анной, а ты как в воду канул.

Может, оно и к лучшему, что меня с ними не было. Артур всюду таскается с недавно купленным "кодаком" и даже успел нащелкать кучу омерзительнейших снимков — голая Анна, Эрнест, Сид и он сам со спущенными штанами и торчащими членами. Не уверен, что мне так уж нужна подобная реклама, даже если все предназначено строго для приватного просмотра.

— Я их показываю, только когда собираюсь произвести впечатление на какую-нибудь девственницу, — с гордостью объясняет Артур. — Видишь ли, на карточках мой хуй выглядит так, словно он вдвое больше любого другого.

Вспоминаю просьбу Рауля подыскать ему испаночку и спрашиваю у Эрнеста, есть у него кто на примете. Конечно, их у него куча, отвечает Эрнест, самых разных… а что надо Раулю?

— Послушай, — продолжает он, — есть у меня одна, настоящая шпанская мушка… стоит только попробовать, и стоять будет неделю. А что он может предложить взамен?

— Э-э… видишь ли, Эрнест, ни о каком обмене речь не идет… Рауль просто хочет познакомиться с испанской девушкой… а дальше он сам.

— Значит, у него никого нет? Черт, жаль… Ну тогда… Нет, Альф, я ему помогать не стану. Если передаешь другому сучку, то рассчитываешь на что-то взамен. У него есть складной нож?

— У него есть невестка.

— Хм… не знаю, Альф. На невесток невозможно положиться… чертовски ненадежны… К тому же ты и сам в курсе, что представляют собой эти испанские стервы. Помнишь, как я получил нож в бок только за то, что ты бросил одну такую? Южанку в сторону не отставишь, как какую-нибудь американку или русскую. С их темпераментом всегда рискуешь нарваться на неприятности.

— О господи, Эрнест, я ведь тоже кое-что для тебя сделал. Разве не я познакомил тебя с Таней? Да и с ее братом тоже. И с Анной. Черт, не пора ли и тебе сделать что-то для меня? Я ведь не прошу отдать мне сучку, которая нужна тебе самому. Речь идет о…

— Минутку, Альф. С чего ты решил, что она мне не нужна? Вполне приличная бабенка, и жопа у нее одно загляденье! С какой стати отдавать ее лягушатнику, который никогда не сможет оценить, что получил? Да она ботинки ему будет лизать, если он только того захочет… даже самые заношенные… возьмет с собой домой и там вылижет.

— Вылизывать ничего не придется, ему всего лишь надо кого-то трахать. Он ведь не ищет чего-то особенного. Сойдет любая… все, что от нее требуется, это ложиться с ним в постель и говорить по-испански во сне.

В конце концов Эрнест обещает подумать и спрашивает, когда же, черт побери, я познакомлю его со своими богатенькими американскими друзьями? Если бы у него были богатенькие американские друзья, он бы уже давно меня им представил. Ладно, займусь, говорю я, может быть, мы с Сэмом как бы случайно наткнемся на него в каком-нибудь кафе.

— Послушай, к черту мужа. Я хочу познакомиться с женой. Скажи, что у тебя есть друг, который с удовольствием покажет ей Париж, настоящий Париж, Париж Вийона, Мане, Ги де Мопассана… Скажи, что я покажу ей место, где играл в шахматы Наполеон… и еще Алехин, тот, чемпион… ей нравятся шахматы? Она любит поесть? Я с ней пообедаю… только платит она. Мы чудесно проведем время! Скажи, что я покажу ей одно местечко на площади Одеон, которое называется "Молочный поросенок", угощу кофе… Послушай, Альф, тебе ведь некогда, ты таскаешься с мужем. А со мной она не соскучится, я знаю, где можно отведать чудесный мягкий "шамбертен", где готовят отличные антрекоты Бер-си… о-ля-ля! Почему бы и нет? Она любит читать? Я отведу ее на книжный развал… там одна старушенция в черном фартуке и шали продала мне "Веселых девчонок" Брантома за тридцать франков… мошенница! И это в мой первый день в Париже… хочу поквитаться с чертовкой. Сходим на бульвар Капуцинов, пусть посмотрит на барона Ротшильда… а может, она с ним даже знакома. Ее интересует искусство? Упомяни, что у меня в отеле есть одна чудесная гравюра, называется "Последняя перекличка жирондистов в Консьержи". А как насчет политики? Посидим на улице 4 сентября с "Ля верите", потолкуем о Троцком… Ты же знаешь, как я силен в политике. "Намой взгляд, перманентная революция есть единственное средство против термидорианской реакции…" или "Без Робеспьера не было бы девятого термидора…" Станет она слушать такую чушь? Когда я с ней познакомлюсь?

— А как насчет шантажа? — спрашивает Артур. — Вдруг, если Эрнест сойдется с ней поближе, он выведает у нее что-то такое, что она хотела бы утаить от мужа?

Артур не остановился бы, пожалуй, и перед тем, чтобы пошантажировать собственную бабушку — мол, она трахалась с его дедушкой. Эрнест просит его воздержаться от подобных разговоров… кто-нибудь может услышать, принять шутку всерьез и сдать полиции.

— Ты только устрой, чтобы я познакомился с этой богачкой, — говорит Эрнест. — Я покажу ей, что такое настоящее веселье. Со мной она вспомнит молодость.

Пока я отсутствовал, в квартире побывала Джина. Ушла, оставив записку… ее можно найти в баре на углу. Иду туда. Она сидит за столиком в компании смуглой, усталого вида лесбиянки, которая как раз покупает выпивку.

— Они всегда так вокруг меня и вьются, — говорит Джина по пути ко мне. — Даже если в заведении полным-полно других женщин, все лесбиянки рано или поздно оказываются за моим столиком. Как будтоу меня на лбу написано… Как думаешь, они и вправду умеют как-то вынюхивать тех, кто с ними общается?

Зачем Джина пожаловала — ясно без слов. Взбегает по лестнице впереди меня, аппетитно покачивая задницей, а когда я пытаюсь ее ущипнуть, только прибавляет шагу. Засвербело… а от выпивки и совсем невмоготу стало. Пока я шарю в карманах, пока ищу нужный ключ, она уже лезет в ширинку. Говорит, что хотела прийти раньше, но с Билли не так-то просто найти свободный часок, а приходится с ней быть ласковой из-за некоторых осложнений.

Спрашиваю, не Таней ли зовется одно из этих осложнений? Ах… Таня… такая совсем юная и совершенно испорченная девчонка? Джина целует меня, проводит липким от недавно выпитого вина язычком по моим губам и просовывает его мне в рот. Да, Таня определенно многое осложнила… Таня и та, другая, тоже очень, очень юная особа. Обе такие молоденькие… такие миленькие… но как все сложно и трудно…

На Джине свитер, обтягивающий грудь настолько плотно, что видны соски… а юбка так облегает бедра, что даже бугорок впереди проступает. Что в одежде, что без нее — на ощупь практически никакой разницы. В таком наряде можно легко изучать анатомию — положил руку на живот и нащупал пупок, провел ниже — нашел щелку. Она сидит у меня на коленях, и я имею полный доступ ко всему, даже не залезая под юбку.

Джина пытается объяснить, как обстоят дела. Для Билли девчонки вроде Тани и той, другой, Снагглс, — воплощение порока. В этом отношении Билли такая же, как и все мужчины, полагающие, что играть с малышкой, заливать ей в уши сладкую ложь, соблазнять и портить позволено только им и никому больше. Для нее это игра вроде той, в которую играют мужчины — взять юную и невинную и преподать ей все уроки порока. Но в случае с Таней Билли встретила соперницу… у этой не по возрасту опытной шлюшки по меньшей мере такое же богатое воображение, и свою подружку она развращает прямо-таки с невероятной скоростью. Так что Билли и Таня, в некотором смысле соревнуясь друг с другом, играют со Снагглс, как девочки с куклой. Обучают ее всяким грязным штучкам, но, оставаясь вдвоем, ведут себя как взрослые, умудренные жизненным опытом кошки, настороженно, готовые в любой момент показать коготки.

То, что рассказывает Джина, не вполне совпадает с версией Тани, однако, сопоставляя одно с другим, нетрудно представить картину происходящего в этой шайке любительниц пососать пизду. Джина, разумеется, принимает участие в их игрищах, но скорее в роли наблюдателя, чем в какой-то иной, потому что права на нее принадлежат Билли. Этикет порока — штука очень непростая.

Джине надоели ласки. Поднимает юбку, закидывает голую ножку мне за спину и начинает искать в штанах, чем бы себя пощекотать. Вытащив лысого, направляет его прямиком в заросли и, обхватив меня обеими руками за шею, ерзает взад-вперед, пока не устраивается лицом к лицу. На ней тоненькие трусики, и мой бродяга трется у ворот, но никак не может попасть дальше. Джина желает, чтобы я сначала поиграл с ее грудями. Зачем, спрашивается, она взращивала их и лелеяла с мыслью о будущем, если я не хочу с ними поиграть? Итак, свитер падает на пол, а под свитером абсолютно ничего, кроме самой Джины. Так вот мы и сидим, когда к двери подходит Таня.

То, что это Таня, мы с Джиной осознаем одновременно — эти две даже стучатся одинаково, — но у нас совершенно нет времени притвориться, будто нас здесь нет. Таня толкает дверь и, обнаружив, что она не заперта, входит. Входит и застает нас с открытыми ртами в однозначно трактуемой позе.

Ну и ну… Таня кружится по комнате… Любовь, любовь! Она, в общем-то, и не ожидала встретить здесь кого-то, а уж Джину меньше всего.

Джина соскальзывает с моего колена, оправляет юбку. Она расстроена, знает, что Таня отправится к Билли и все ей расскажет. Давно надо было поставить запор на двери — это упрек мне. А что толку? Таня, если захочет, пролезет через окно.

Она нам не помешала? Не смутила? В конце концов мы же все друг друга знаем… чего стесняться.

Джина краснеет, а Таня уточняет детали:

— Джина, ты ведь сосала у меня, а я у тебя. Нам нечего скрывать друг от друга, правда? Я видела кое-что и похуже! Ты бы посмотрел, — это мне, — на Снагглс! Так разошлась, что не могла остановиться… как присосалась! Бедняжка Снагглс… Представь, она уже кончила, а Джина все обрабатывает ее язычком, облизывает! Такая пытка.

Пришлось оттаскивать ее силой, — продолжает Таня, — а потом мы, каждая по очереди, дали ей еще пососать… О, если бы кто-то вошел, ее бы это не остановило. — Садится на подлокотник кресла и начинает заигрывать со старым знакомым. — Да и я на месте Джины не остановилась бы.

Джине, похоже, не по душе то, с какой фамильярностью Таня обращается с моим инструментом. Отталкивает юную особу в сторону, занимает прежнее место и засовывает мою руку себе под юбку. Раз уж Таня все равно расскажет Билли о том, что видела, то пусть хотя, бы будет о чем рассказать. Тянет юбку выше, обнажает бедра… хочет, чтобы я пощупал их… и пусть Таня смотрит и завидует.

— Видишь, я попросила, и он это делает… Можешь так и передать Билли. Скажи, что я сама сюда пришла и попросила его трахнуть меня… вот так тебе!

Пытаюсь утихомирить обеих. На кой черт мне две сварливые сучки! Предлагаю всем выпить, немного успокоиться и уладить проблему к общему удовольствию.

Джина говорит, что улаживать ничего не надо, ситуация вполне ясная: Таня хочет, чтобы я ее трахнул, и она, Джина, хочет того же. Выбор за мной.

Таня спокойна. Она так привыкла ко всей этой достоевщине, что считает разыгравшуюся сцену не более чем незначительным расхождением во мнениях. Джина еще что-то говорит, а Таня наклоняется и целует сосок на ее роскошной тугой груди. Вздыхает… ах, если бы у нее были такие же груди. Она знает, как привести Джину в доброе расположение духа. Через пять минут обе уже сидят у меня на коленях, милуются… я же обрабатываю и одну, и другую.

Жаловаться не на что. Если они договорятся между собой, я буду только рад оттянуть обеих. Будь на их месте другие, проблему, возможно, удалось бы решить не иначе, как через бутылку, но сучки знают друг дружку, знают меня, так что все проходит мирно.

Таня предлагает довериться жребию. Бросим монетку, говорит она, и проигравшая вылизывает победительницу, которую я к тому же и трахаю. Джина осторожничает, подозревая какой-то трюк; я понимаю ее опасения и не виню. Таня настаивает, утверждая, что более простого способа выхода из тупика без взаимных обид не существует.

Доверить столь ответственное дело случаю… Как-никак речь идет о том, чтобы лизать гениталии другой женщины. Мерзкая игра, и я испытываю облегчение, когда монета падает не в пользу Тани. Даже зная, что благосостояние Джины основывается как раз на ее умении делать это дело хорошо, в душе я на ее стороне… не та она девушка, чтобы проигрывать в таком пари.

Джина быстренько избавляется от остатков одежды… Таня не отстает. Раздеваются они, стоя одна перед другой на середине комнаты. Потом, взявшись за руки, на цыпочках направляются к дивану. Взявшись за руки! Меня это просто добивает… Как подружки-школьницы, им бы еще шляпки на голову да корзиночки в руки.

Смотреть на них одно удовольствие. У Джины есть все, что и положено женщине, Таня рядом с ней кажется миниатюрной. Две розовенькие попки, два кустика, под которыми прячется еще что-то, — отличный вид, особенно когда обе мочалки в большей или меньшей степени принадлежат вам. Надеюсь, этот миг сохранится в моей памяти.

Джина устраивается на диван, Таня, сжав ноги, садится возле ее коленей. Потом обе выжидающе смотрят на меня, как будто я должен взмахнуть платком или свистнуть в знак начала представления. Я сажусь в кресло с бутылкой вина, кладу ноги на стул и чувствую себя Клавдием с торчащим из штанов жезлом.

Таня обмакивает пальцы в стакане с вином и опрыскивает Джину — живот, груди, бедра, курчавый коврик в развилке у ног. Объясняет, что вино на ее вкус недостаточно сладкое. Потом наклоняется и начинает слизывать капельки язычком.

Джина уже распалилась, а через пару минут она и вовсе горит. Привыкла, наверное, к таким штучкам с Билли, и ей это нравится. Да и Таню назвать любительницей язык не поворачивается… сосет груди, облизывает со всех сторон и при этом трется кустиком о колено. Пальчики бегают вверх-вниз по бедрам Джины… кулачок протискивается между ног… и через минуту колени раздвигаются, а кончики пальцев юной проказницы становятся липкими.

Мой приятель возвышается над ширинкой будто скособоченный телеграфный столб. Надулся от важности, а вот цвет физиономии нездоровый, как при апоплексии. Стаскиваю штаны… бедняга явно нуждается в глотке свежего воздуха.

Таня подбирается все ближе к заветному плоду, и Джина не выдерживает, садится, чтобы лучше все видеть. Юная плутовка дразнит жертву, скользит губками по краям, но грань не переходит. Джина теряет терпение… хватает Таню за волосы и тычет лицом в промежность.

— Соси же, негодница!

Верное определение. Таня и есть негодница. Обхватывает задницу Джины обеими руками… язык исчезает в щели. Если закрыть глаза, можно подумать, что кто-то высасывает апельсин… кто-то, кому апельсина давно не давали. Сосет, лижет, покусывает… и от этого обе возбуждаются все сильнее. Я даже опасаюсь, что Джина кончит, не дождавшись меня. Судя по издаваемым звукам, подружек хватит не более чем на несколько минут.

Но Таня знает, когда остановиться. Внезапно она вскакивает, смахивает с лица волосы и, оставив Джину в конвульсиях на диване, прыгает ко мне. Сбрасывает мои ноги со стула и шлепается между ними на колени. По подбородку стекает струйка сока. В следующий момент она уже целует мой член, лижет яйца… опускается ниже, облизывает пальцы на ногах… хватает моего молодца и засовывает в рот. При этом ее липкие, пахнущие пиздой пальцы скребут у меня под носом.

— Выеби ее! Выеби! — вопит она и, прежде чем я успеваю сообразить, что происходит, подпрыгивает и трется губами о мои губы, оставляя на них вкус чужой пизды. — Выеби ее поскорее! Пока она не выебала себя сама!

Джина вся открыта и доступна. Запрыгиваю на нее и бью тараном, даже не глядя. Вперед на всех парах!.. Она задирает колени и поднимает задницу чуть ли не к потолку… вертится и крутится так, что все трясется. Мне даже не жаль, что Таня уже кончила — она свое дело сделала, доведя Джину едва ли не до бешенства.

Зрители в восторге. Глаза у Тани округлились и сияют, она устроилась в согретом моей задницей кресле и наблюдает за нами, лениво перебирая пальцами между ног. Жаль, здесь нет ее подружки Снагглс! Как бы ей понравилось, невинной овечке! Бедняжка Снагглс, ничего-то в жизни не видела, кроме стручка у Питера… даже не представляет, как это на самом деле, когда мужчина трахает девушку.

Рот у Тани, похоже, не закрывается. Вот и сейчас… Джина уже спрашивает, правда ли то, что Таня ей рассказывала. Правда ли я трахаю ее мать?

— Конечно, он ее ебет, — с оттенком возмущения говорит Таня. — И маму Снагглс тоже! Да, да! Снагглс не хочет этому верить, но когда я приведу факты…

А ее брат, неженка… Правда ли, что когда их мать ложится с мужчиной, она берет с собой сына и заставляет его отсасывать у своего любовника? Ну и мир! Что за мир! Какая стебанутая семейка! Получается, что Питер отсасывал и у меня? Сосал тот самый хуй, который сейчас в ней? Вот так открытие!

— Я покажу тебе, что иногда делает Питер, — говорит Таня и, поднявшись из кресла, подходит к нам. — Я тоже изредка это делаю, когда он трахает мою маму.

Она кидается на нас, ужом проползает между рук, втискивается между нами… ее не остановить, не удержать… Лижет Джине груди, облизывает мой зад, покусывает попку Джины… В конце концов, пользуясь тем, что мы лежим на боку, пристраивается у нее за спиной и обнимает за талию.

Сжать бедра Джина не может, потому что я не могу остановиться, чтобы сбросить Таню, а та вьется над нами, как шмель, которого никто не удосужится если не прихлопнуть, то хотя бы отогнать… вьется и вылизывает все, что ни попадается на пути. Для этой дряни запретов не существует… чмокает Джину в задницу… смачно, взасос… вздыхает. Ее нос где-то под моими яйцами… трется о мой поршень… она умоляет нас остановиться… на один только миг.

— Остановись, — умоляет Джина, — сделай, как она просит. Хочу посмотреть, что у нее на уме.

Диван перестает прыгать. Я наполовину извлекаю член из дырки, и Таня тут же приникает к нему. Губы плющатся, она начинает жадно сосать… потом рот сползает ниже… Сучка сосет нас обоих сразу и не прекращает даже тогда, когда я возобновляю прерванный процесс. В конце концов я уже не понимаю, кого трахаю и кто ко мне присосался… вытаскиваю… сую без разбору… куда попадет…

Джина стонет… кончает… Дрючу ее до боли в животе, а когда член выскальзывает, Таня набрасывается на него, как свинья. Даю ей помазать губы и назад… в Джину. Лысому все равно, ни хрена не соображает, и я даю его то одной, то другой, пока Таня не высасывает все напрочь.

Дела такие, что и не разобрать, кто с кем кого и как… Вот только во всеобщем бардаке ощущается недостаток моего участия.

Энн нужны фотографии для ее укромного уголка, и я советую Билли позвонить ей. Билли наплевать, что речь идет о матери девочки, к совращению которой и она приложила руку, — ей надо продавать свои картины, и клиент есть клиент.

При следующей нашей встрече Энн выглядит немного шокированной.

— Та художница, что ты мне порекомендовал, она… лесбиянка! Причем не скрывает этого! Мы обедали и… ты бы слышал, какие реплики она отпускала в адрес проходивших мимо женщин! Честное слово, я даже немного побаиваюсь!

И это говорит женщина, покупающая порнографические картинки, которыми хочет украсить свое жилище… Энн все еще туристка и останется ею навсегда, что бы ни случилось с ней в Париже. Послушать ее, так получается, что женщины лижут друг дружку только по эту сторону океана. Но хорошо уже хотя бы то, что несколько картинок она все же купила и еще с полдюжины заказала; они ей нравятся и своих денег стоят, чего нельзя сказать обо всех покупках Сэма.

Тем временем мы с Билли успели пообщаться не только на темы искусства. Она заглянула ко мне поговорить о Джине. Ей, видите ли, надо знать о моих чувствах к Джине. Не задался ли я благородной целью реформировать несчастную и увлечь ее на стезю праведности? Не надумал ли я сделать ее своей любовницей? Ну? Откровенно? Как мужчина мужчине…

Узнав о моих намерениях в отношении своей сожительницы, Билли облегченно переводит дух. Объясняет, что она не против, чтобы я потягивал девушку, — лишь бы не пытался ее увести. Это даже хорошо, что Джина приходит сюда… не надо беспокоиться и опасаться, что бродяжка где-то что-нибудь подцепит. К тому же после траха Джина всегда пребывает в умиротворенном настроении. В этом, между прочим, причина того, что она сама продолжает рисовать картинки, хотя уже давно поняла пределы своих возможностей, поняла, что мир ей не удивить… даже лесбиянка не находит полного удовлетворения в том, что у нее пососут… это совсем не то, что получают от настоящего траха с мужчиной нормальные женщины. Вот почему, объясняет Билли, она постоянно испытывает неудовлетворенность… вот откуда стремление занять себя чем-то еще… стать кем-то…

После того как Билли убедилась, что у меня нет далеко идущих планов в отношении Джины, мы стали с ней хорошими друзьями. Спрашивает, какого я мнения о ней… как мужчина. Приятно ли мне смотреть на нее? Встает ли у меня при взгляде на нее? Как по-моему, может ли она нравиться мужчинам настолько, чтобы ее хотели трахнуть, или надо изменить что-то в своей внешности, например, прическу, чтобы в ней не видели лесбиянку? Зная, что она лишь то, что есть, и ничего кроме, а также то, что ей наплевать, нравится она мужчинам или нет, я говорю правду.

Правда состоит в том, что Билли — аппетитная штучка, независимо от того, во что упакована, и я режу ей это напрямик. Примерно полчаса мы сидим у окна и толкуем о Билли так, словно обсуждаем кого-то, кого здесь нет.

Она смотрит на часы… у нее встреча… но как насчет… в общем, не хочу ли я ее трахнуть?

Поверить не могу… может, ослышался? Нет… то есть да… именно это она и сказала… не хочу ли я ее трахнуть? Если да, то она разденется. У нее еще есть несколько минут…

Объясняет, что я ей нравлюсь, к тому же она благодарна мне за то, как я отношусь к Джине. Что женщина дает мужчине, когда хочет его отблагодарить? Так что если и она мне нравится, если я действительно считаю ее стоящей того… то что ж… почему бы и нет? Если же я не хочу… если придерживаюсь той точки зрения, что принадлежность к лесбийскому сообществу каким-то образом препятствует (напоминает, что при первом знакомстве я был не против, чтобы она у меня отсосала)… то все понятно… никаких обид.

На такое предложение у меня никогда отказа нет, хотя я, в общем-то, и не думал о том, как хорошо было бы ее отыметь, не будь она приверженкой однополой любви. Баба есть баба, и для моего молодца важно то, что у нее между ногами, а не то, что в голове.

— Я была бы не прочь время от времени трахаться с мужчиной, — признается Билли. — У меня такое чувство, что если не делаешь этого, то как бы пытаешься обмануть судьбу. Мне не нравятся женщины, которые на дух не переносят мужчин и кривятся даже от случайного прикосновения. Если бы пришлось, я бы могла выйти замуж и быть неплохой женой. Хотя это вряд ли очень уж интересно.

Мы раздеваемся в спальне. Билли такая смуглая и необычная, что я снимаю со стены китайский гобелен и расстилаю его на полу. Жест производит впечатление… этакий эротичный штришок… даже не ожидала. К тому же как раз по размеру.

Билли трогательно застенчивая и неловкая… раздеваясь, она пытается быть женственной и соблазнительной. Смотреть на нее — то же самое, что смотреть на невинную девушку, старающуюся выглядеть опытной стервой. Она так осторожно выступает из цепляющегося за лодыжки платья, так потрясающе деликатно снимает трусики и позволяет мне взглянуть на окаймленную черным впадинку, что я чувствую себя растлителем несовершеннолетних, искушающим десятилетку украшением из "Вулворта". Прежде чем снять чулки и разуться, Билли пересекает комнату и всецело вручает себя моим заботам. Прижимается ко мне животом, приподнимается на цыпочках и трется своей бархоткой о ширинку. Ясное дело, хочет, чтобы приласкали. Что ж, приглашение принято. Смущенно смеется, когда я беру ее на руки и несу к кровати.

Я и сам, черт возьми, смущен. Опускаю на постель, на спину, и она тут же переворачивается, разводит ноги и спрашивает, не хочу ли я кусочек сладенького. Сразу же добавляет, что нет, это шутка… девчоночья забава.

Стоит у меня не так, как хотелось бы, поэтому некоторое время мы лежим, играя друг с другом, пока приятель не обретает необходимую крепость. Билли, конечно, понятия не имеет, как обращаться с новым знакомым; его надо только ободрить, а не тянуть за уши.

— А Джину приятно трахать? — спрашивает Билли, пока мы еще не перешли к основной фазе. — Она делает все, что и другие девушки?

Ее многое интересует. Сосет ли Джина у меня сама или ее приходится заставлять? Просит ли она полизать ее? Чем еще мы занимаемся? Говорит ли Джина о Билли? Рассказывает ли о других женщинах, с которыми побывала в постели? И наконец… как я думаю, счастлива ли она с Билли?

Я выдаю правильные ответы, и Билли счастлива. Джина, по ее словам, самая лучшая из всех, с кем ей доводилось жить. Во-первых, она аккуратная. О, если я не был женат или не жил с женщиной долгое время, то мне не понять, о чем речь. Заколки в постели, моча и туалетная бумага в унитазе, прокладки в ящиках для белья… вот что приносят женщины в вашу жизнь. Но Джина чистюля, как кошечка; если не спать с ней, то и не узнаешь, когда у нее месячные, а захотелось заняться любовью — ее влагалище всегда свеженькое, как цветок.

О Джине Билли может говорить до ночи, позабыв о трахе, но у меня-то свой жгучий и неутоленный пока интерес. Возвращаю ее к тому, с чего мы начали, и даю почувствовать разницу. Она разводит ноги. Занимаю позицию… готова? Хочешь? Да, да, только не очень быстро, надо еще привыкнуть.

Впервые трахаю бабу, которой настолько неинтересно происходящее. Ей скучно, и через несколько минут становится ясно, что дело не в деталях и положениях. Она вдруг открывает сумочку, достает губную помаду и карандаш и начинать рисовать что-то на стене! Рисует свои чертовы картинки, пока я ее дрючу! Смертельное оскорбление… но самое главное — она этого не понимает… лежит себе поперек кровати, мурлычет под нос и как будто не замечает, что я там стараюсь… упираюсь рогом…

К тому же картина в ее исполнении получается перевернутой, и если кто-то захочет рассмотреть шедевр, ему придется либо лечь на кровать, либо встать на голову.

— Ты уже кончил? — спрашивает Билли, когда я делаю остановку.

В следующий момент она зевает мне в лицо, дрянь такая! Мерзкая извращенка! Ладно уж, я тебя разбужу… у меня есть кое-что, что заставит тебя открыть глаза! Ты больше не будешь спрашивать, закончил я или нет… ты ощутишь это на себе и, черт возьми, очень сильно обрадуешься, когда все останется позади.

Извлекаю член, отнимаю у нее помаду и швыряю в угол, переворачиваю Билли на живот. Она немного удивлена таким проявлением тактики сильной руки, но ей это даже нравится… до тех пор, пока мои намерения не проясняются окончательно. И тогда уж стерва поднимает вой.

Нет! Получается очень выразительно… Нет! Она не позволит, чтобы ее трахали в задницу! Это извращение… и еще это больно! Если уж мне так хочется, я могу делать это с Джиной… коли той по вкусу подобные гадости. Но только не с ней! И пытается спрыгнуть с кровати.

Будь Билли такой же, как все бабы, я, может, и не справился бы. Но она дерется как мужчина, не кусаясь, не щиплясь, не царапаясь и не пытаясь заехать ногой в яйца. В такой ситуации все решают вес и сила, и, оказавшись у нее за спиной, я получаю решающее преимущество. Вставляю шланг куда хочу, а сопротивление только помогает — извиваясь, она невольно впускает его все глубже.

Билли переходит к угрозам… Если я немедленно не остановлюсь, она позаботится о том, чтобы Джина никогда больше мне не дала. Распространит слух, что у меня триппер. Закричит и позовет консьержа. Отвечаю тем же. Расскажешь, что у меня триппер, — буду всем говорить, что подхватил от нее. Разбудишь консьержа — заявлю, что она шлюха и пыталась спереть у меня деньги… он мне посочувствует и поможет сдать в полицию (на самом деле злобный старикан вышвырнул бы меня на улицу).

Все, Билли, на этот раз ты попалась и уже не вывернешься. Ну как, любительница нюхать пизды? Почему ничего не рисуешь? Да, знаю, не привыкла к такому. Мой приятель продвигается вперед словно по узкому лазу. Но это поправимо… к концу сессии я расширю проход, а потом еще промажу механизм спермой.

От злости Билли кусает простыню. Называет меня мерзавцем, ублюдком, сукиным сыном, дядей семейки чокнутых говноедов. Я рассматриваю нарисованную ею картинку… какое же у нее богатое воображение… приятно, что Билли наконец-то вернулась к жизни. Хрен в заднице порой творит чудеса, это великий стимулятор.

Дрючка удалась на славу, однако к концу Билли уже не настаивает на прежних требованиях… всего лишь просит. Я непреклонен. Она как-то вдруг сразу обмякает, стонет… Фокус хорошо мне знаком, и когда он не срабатывает, Билли в отчаянии колотит по подушке кулаками.

— Хватит! — хнычет она. — Хватит! Не надо больше… Альф, послушай, я приведу тебе девушек… о, таких девушек! У меня много знакомых, которые ищут мужчину. Я дам тебе адреса… прямо сейчас… даже позвоню… Ну же. Альф, перестань…

И далее в таком же духе. Может, у нее и впрямь есть чем поживиться. Эти лесбиянки… дай им волю — подберут все приличное. Но остановиться я уже не могу, даже если бы она предложила уик-энд с толпой непорочных девственниц. Добавляю жару и одновременно начинаю играть с пиздой. Я бы отдал левое яйцо, чтобы сучка кончила прямо сейчас, но шансы на такой исход, похоже, равны нулю.

Что одно, не потерять бы оба… яйца как будто выворачиваются наизнанку и выталкивают член в самую глубину. Сую пальцы в пизду… Билли взвывает, но все равно не кончает, сучка. В жопе уже хлюпает… я бы с удовольствием долил к сперме мочи, однако слишком велик риск испортить чудесный старинный гобелен.

К Билли почти моментально возвращается хорошее настроение. Что ж, свое я определенно получил. Теперь будет знать, в следующий раз если и придет, то только под охраной полиции. По крайней мере дважды подумает, прежде чем предложит перепихнуться. Для нее все случившееся уже стало темой для шуток… не знает, стоит рассказывать об этом Джине или нет. Но как я? Было хорошо? Я удовлетворен? Отлично! Тогда я не буду возражать, если она ляжет на минутку и закончит свой набросок?

Сэм все же заключил некоторого рода сделку с Северином. Детали мне неизвестны, но Карл уже видит, как мы все гребем деньги лопатой.

— Со мной что-то не так, Альф, — жалуется он за стаканом "перье", которым наказывает себя за последние прегрешения. — Сам не знаю что. Вроде бы ничего не изменилось, и чувствую я себя также, как всегда. Вчера вот устроил девочке такой прогон…

Сэм не может понять, почему Александра отменила назначенную встречу. Все было бы в порядке, они бы прекрасно повеселились, и голова бы не болела. Но сейчас, сейчас…

— Энн простила бы, если бы я связался с матерью, — говорит он мне. — Она женщина достаточно либеральных взглядов и понимает, что мужчине время от времени требуется отвлечься и развлечься. Но как, черт возьми, сказать ей, что я связался с ребенком, девочкой лишь чуть старше собственной дочери? А самое страшное то, что я снова хочу ее трахнуть! Прямо сейчас, в этот самый момент, когда мы сидим с тобой здесь и разговариваем, я словно вижу ее наяву… стоящей передо мной уже после того, как я раздел ее. Она была так смущена… не знала, чем прикрыться. — Похоже, Таня запудрила ему мозги каким-нибудь трогательным враньем… а может, и вовсе ничего не сказала, позволив бедняге самому воссоздать подходящий романтический фон. — Она такая невинная… такая неопытная во всем… она полностью доверилась мне, понимаешь? И при этом в ней столько жизни, столько желания угодить, сделать приятное… святая простота.

При таком раскладе безопаснее всего молчать, дабы не задеть ненароком чувствительные струны. Стоит ляпнуть невпопад, и Сэм либо решит, что я клевещу на милое, безгрешное дитя, либо заподозрит, что его держат за дурака. В общем, держу рот на замке и даю ему выговориться. Ничего, мне приходилось выслушивать и куда более скучные истории ради пары стаканчиков.

— Думаю, девственность она потеряла раньше, — задумчиво продолжает Сэм. — Было в ее поведении что-то такое… не девичье… Наверное, обычная история. Какой-нибудь мудак пригласил на пикник и… Все равно это ни в коей мере не служит оправданием того, что я с ней сделал… я лишил ее иллюзий… Но пойми, после того как все началось, я уже не мог остановиться! Я должен был трахнуть ее… только получилось куда как хуже, чем с ее матерью… Почему? Из-за ее молодости и невинности. Я проделал с ней все то же самое, что и с Александрой. Господи! Мать и дочь… я трахнул обеих и не могу забыть ни одну, ни другую. Вот ситуация! Альф, ты хорошо знаешь Александру… скажи, что она сделает, если прознает? Как по-твоему, она пойдет к Энн? И что тогда? Боже всемогущий! Нет, я сам признаюсь ей во всем, прямо сейчас…

Так вот на что Сэм тратил свое драгоценное время. Что касается Энн, то у нее другая история, еще похлеще: почему-то хочет внушить мне, что пустилась во все тяжкие. Возможно, рассчитывает, что я передам Сэму и в нем проснется ревность… никак не может забыть ту карточную игру.

Рассказывает о каких-то двух мужчинах, имен которых якобы не может вспомнить… Пару дней назад они втроем устроили в ее снятой квартире очень веселую вечеринку. По словам Энн, она пригласила их для того, чтобы они от-трахали ее по очереди, но потом чего-то испугалась. Гости, когда до них дошло, что хозяйка не намерена спускать трусики, рассердились, привязали ее к кровати и отвели душу.

Если бы она запомнила имена! Я бы, пожалуй, и поверил в эту сказку, если бы шалунов звали, например, Сид и Эрнест, однако в ее изложении негодяи представлены парой крутых лягушатников, возможно, апашей, так что скорее всего картина блистательного разгула является лишь плодом ее разыгравшегося воображения.

— Какому унижению я подверглась! — восклицает Энн, картинно демонстрируя пережитый ужас. — Что мне пришлось вынести! Это невозможно описать! Я даже почти ничего не помню! Привязанная к кровати! Беззащитная и беспомощная во власти не знающих милосердия подонков! Что бы сказал Сэм!

Энн, если не будет осторожной, договорится до настоящих неприятностей. В Америке, когда у женщины появляются такие фантазии, она идет к психоаналитику, и тот вправляет ей мозги. В Париже она скорее всего окажется в дешевом отеле с двумя головорезами и сутенером с кинокамерой.

Книга 3

CHERCHEZ LE TOIT[8]

Сэму уже есть что сказать о французах. Общепринятое представление об их праздном, легкомысленном и веселом житье-бытье считает целенаправленно навязанной иллюзией. Насчет праздности он еще готов согласиться, а по поводу веселья и беззаботности произносит целые речи.

— Полтора часа на ленч! — фыркает Сэм. — Сначала я думал, что такое могут позволить себе только восхитительно беззаботные люди, но потом выяснил, как именно они проводят эти полтора часа. Злословят, сплетничают, перемывают косточки, жмутся из-за каждого франка… Хочешь знать, почему на ленч у них уходит полтора часа? Потому что в кафе они чувствуют себя в безопасности… там у них нет искушения потратить больше того, что они сами себе позволяют. Боятся, что если останутся в офисе, туда заглянет кто-нибудь с предложением купить новую ленту для пишущей машинки. В этом вся проблема. Мысль о том, чтобы заниматься бизнесом, пугает их, потому что бизнес требует затрат. Посмотри, я тебе кое-что покажу. — Находит в кармане клочок бумаги и бросает на стол. — Эту квитанцию мне выдали сегодня утром в одной вроде бы уважаемой компании. Видишь? Это обратная сторона конверта. Вот таков бизнес по-французски.

И дальше в том же духе. Сэм может изыскать тысячу причин, чтобы не любить французов, но настоящая проблема в том, что после прибытия в Париж расстроилась вся его жизнь. Я, в общем-то, не придаю его ворчанию особого значения, пока он не начинает грозить возвращением в Америку. Пусть говорит все, что ему заблагорассудится, — главное, что его жена и дочь здесь и их можно спокойно трахать, а сам он всегда под рукой и готов угостить выпивкой.

Не то чтобы мне не нравится Сэм… учитывая, сколько лет я провел в Нью-Йорке, облизывая задницы таких, как он, мы ладим просто великолепно. Он рассказывает о своих приключениях с Александрой и Таней, я помалкиваю о своих — с Энн и Снагглс. В целом все складывается замечательно.

С Энн что-то происходит… по крайней мере Билли так думает. Энн по-прежнему избегает меня, так что приходится верить Билли на слово. Впрочем, ей врать вроде бы ни к чему.

Если коротко, Билли подозревает Энн в том, что та положила на нее глаз. Она заходит ко мне однажды вечерком сразу после визита к Энн, которой относила очередную порцию заказанных акварелей, и делится самой свежей информацией. Не подает виду, но я вижу в ее глазах блеск интереса. А почему бы и нет? В конце концов Энн не уродина какая-нибудь, а Билли, хотя и предпочитает молоденьких и свеженьких вроде Джины и Снагглс, думаю, вовсе не против разнообразия.

По словам Билли, Энн разгуливала перед ней в трусиках, жаловалась на то, как одиноко в Париже без близкой подруги, и практически открыто попросила научить ее тому, о чем рассказывается в "Колодце одиночества".[9] Сначала Билли списала такие разговоры на естественное любопытство, однако, поразмышляв, пришла к выводу, что Энн действительно хочет уложить ее в постель. Спрашивает, что я об этом думаю… хотя, впрочем, какая разница…

Что ж, вполне вероятно. Энн, видно, решила, что раз уж пошла вразнос, то не стоит пренебрегать возможностями, которые дает пребывание в Париже, и пора попытаться получить ответы на все мучающие ее вопросы. Париж для Энн — это то, чего не случалось с ней раньше и уже вряд ли случится в будущем, после того как она сядет на пароход, направляющийся в Америку. Если она хочет узнать, каково спать с женщиной, действовать надо незамедлительно.

Билли кивает, потому что слышит то, что хочет слышать. Спрашивает, какова Энн в постели. Приятно ли с ней трахаться? Так ли она хороша, как, например, Джина? Хочет, чтобы я рассказал о ней все, до мельчайших деталей, которые обычно интересуют мужчин. Что за парень оплачивает ее счета… то есть кто ее муж? Она перебрасывает ногу через подлокотник кресла, не обращая внимание на то, что открывает полный вид на свою переднюю лужайку, и забрасывает меня вопросами.

— Бога ради, опусти ногу, — не выдерживаю я. — У меня уже неделю никого не было.

Билли принимает сочувственный вид. Ей так меня жаль. Почему бы не позвонить Джине? Сейчас или когда она уйдет?

Вот же дрянь! Если она не уберется сию минуту, потом будет поздно. Я в таком настроении, что вполне могу продержать ее здесь неделю или больше, даже если придется спрятать одежду в шкафу. И наплевать, лесбиянка она или нет.

— Что собираешься делать с Энн? — спрашиваю я, ответив на добрую сотню вопросов.

— Еще не решила… подумаю. Сейчас меня больше интересует Снагглс.

Билли наконец направляется к двери и уходит за секунду до того, как я дохожу до точки кипения и готов ее изнасиловать.

Звонит Эрнест. Спрашивает, что я поделываю, чем занимался и договорился ли о свидании с Энн. Отвечаю, что ничего не сделано, что давно ее не видел, а потому не имел возможности даже перекинуться парой слов. Ладно, бормочет он, добавляя пару проклятий, придется самому о себе позаботиться… где ее можно найти? Называю пару мест, где Энн иногда появляется, и он вешает трубку.

Через пару часов перезванивает и удивленным голосом сообщает, что нашел Энн… они сидят в каком-то заведении на улице Сен-Жак, и он хочет, чтобы я поскорее пришел.

— Я-то на кой тебе нужен? Послушай, Эрнест, договаривайся обо всем сам… Мне пора… собираюсь перекусить…

Так не пойдет. Объясняет, что ему нужно срочно сгонять домой за камерой… взять Энн с собой он не может, в то же время боится, что если она надолго останется одна, то протрезвеет и…

— Так она дала добро на вечеринку? — спрашиваю я.

— Ну, вообще-то она ничего пока не сказала, но не беспокойся, Альф, все будет в порядке. Надо только попасть к ней, а там уж как-нибудь устроится. Да в чем дело? Что с тобой? Не хочешь ее трахнуть?

— Конечно… конечно, я хочу ее трахнуть, Эрнест, но не уверен, что нам стоит снимать… Если мы влезем в такси со всеми этими проводами и фотовспышками, она может заподозрить неладное, и мы только все испортим.

— Ничего мы не испортим. Вот увидишь, Энн самой понравится… надо только привести женщину в соответствующее состояние. В конце концов разве это была не ее идея?

В результате я, разумеется, уступаю его доводам и отправляюсь на встречу. Если не приду, Эрнест обидится. К тому же, может, что и получится… по крайней мере бесплатная выпивка тоже чего-то стоит.

Иду по улице. Уже темнеет, и шлюхи прохаживаются по тротуару в поисках добычи. Хотелось бы мне знать, кто, черт возьми, снимает проституток в такое время? Разве что туристы… остальные отдают себе отчет в том, что, сняв шлюху вечером, вам придется ее накормить. Одна пристраивается рядом со мной и, мелко семеня, заводит разговор.

— Все будет прекрасно, мсье… и очень недорого… разве вам не интересно узнать, как это делают в Гаване? Нет-нет, я обычно этим не занимаюсь… не подумайте! Но времена сейчас трудные… если вы угостите меня перно…

Отделываюсь от нее и пару кварталов следую за какой-то блондинкой. Под мышкой у нее картина… наверное, студентка, хотя походкой напоминает хористку. Футов через пятьдесят у меня стоит от одного вида ее покачивающейся попки. Свищу… оглянется? Нет, не оборачивается.

Сколько раз, прогуливаясь по улице, я, как почуявший сучку пес, сворачивал вдруг в сторону и шел за какой-нибудь пиздой без малейшей надежды на трах. Задница покачивается, как маятник… тик-так… и моя жизнь рассыпается на песчинки. Я преследую ту, которую никогда не получу… как и миллион подобных мне горемык по всему миру… и погоня будет продолжаться, пока качается этот чертов маятник. Хорошо, что есть куда пойти, — иначе я бы вернулся и отыскал ту шлюху… она была не так уж и плоха…

Девчонка сворачивает в магазин. Я не увидел ее лица, но эрекция, которую она мне подарила, остается со мной, и я несу ее дальше, словно найденные на дороге деньги. Разница только в том, что никто ничего не потерял. Если когда-нибудь снова встречу ее, то обязательно подойду и поблагодарю, даже постараюсь объяснить, как замечательно, что можно получить что-то за так и при этом никто ничего не теряет. Но нет, ее я больше не увижу… чудесные "пизды, увлекающие меня за собой в лабиринт улиц, никогда не попадаются снова.

Стараюсь сохранить подарок до встречи с Эрнестом и Энн. Пристраиваюсь то за одной пиздой, то за другой, даю волю воображению. Проклятие, да я, должно быть, в буквальном смысле пизданулся… вот, снова разговариваю сам с собой, чего не случалось с первых дней в Париже… В те времена я порой едва не сходил с ума от голода и пребывал по большей части в состоянии, близком к бредовому. Какое там трахаться… Когда я видел здоровущую, аппетитную задницу, мне хотелось съесть ее, хотя бы отхватить кусочек… Одно я понял точно: ты можешь едва волочить ноги и даже подыхать от голода, а твой приятель — висеть беспомощно в штанах, как высохшая сосиска, но про свое он не забудет. И пусть у тебя подкашиваются колени, пусть тебя от слабости заносит на поворотах, он всегда готов выпрямиться и поднять гордо голову. Допускаю, что в крайних ситуациях, когда плохо по-настоящему, старина лысый тоже впадает в уныние и теряет интерес к жизни… Не знаю, со мной такого не случалось — его всегда можно уговорить.

Эрнест, оказывается, не сказал Энн, что звонил мне. При моем появлении он издает громкий крик и изображает удивление. Ну и ну, вот так встреча! Хлопает меня по спине, трясет руку… Энн явно смущена и растеряна, однако изо всех сил старается держаться естественно.

Боже, сколько суеты ради того, чтобы уложить бабу в постель! А зачем? Было бы куда проще шлепнуть Энн по заду и сказать: "Пойдем к тебе и перепихнемся". С ней, если она достаточно нагрузилась, такое вполне могло бы пройти. Вместо этого приходится изворачиваться, ходить кругами и вообще заниматься разной хренью. Эрнест решает подать дело так, будто у него день рождения.

— Давайте выпьем за меня! — провозглашает он. — За мой день рождения…

Учитывая, что нас только трое, столь широкий жест обходится ему не слишком дорого. Энн удивлена не меньше моего. День рождения? Эрнест подтверждает… да, день рождения, только вот призабыл, сколько же ему стукнуло.

— Я бы устроил вечеринку, — с сумрачным видом добавляет он, — но, к сожалению, у меня тесновато…

— Ох, и у меня тоже… — подыгрываю я.

— Ну… — с сомнением протягивает Энн.

— Отлично! — орет Эрнест. — Самое подходящее местечко для вечеринки! Так, вы двое остаетесь здесь, а я… мне надо выполнить одно поручение. Ноя вернусь… я вернусь! — Уходя, шепчет мне на ухо: — Ради бога, не давай ей просохнуть.

— Ага… не давай ей просохнуть! Так просто! А что, скажи на милость, делать, если она решит, что не хочет больше пить?

— Поставь ее на голову и заливай в задницу… я бы на твоем месте так и сделал. Главное, чтобы не протрезвела до моего возвращения.

— Черт, ну ты и удружил! Легче выйти на улицу и снять какую-нибудь шлюху. Сегодня там полно первоклассных девочек.

— Перестань, Альф, не начинай все с начала. Не знаешь случайно, где может быть Сид?

— Нет, я не знаю, где Сид, и мне вообще наплевать… Ты хоть понимаешь, что первым ее расколол я и сделал это задолго до того, как вы с Сидом надумали полакомиться чужим пирогом? Она обещала купить мне костюм. Где он, черт возьми? Может, сегодня что-то обломилось бы, так нет же, вам вздумалось заснять ее на камеру! Господи, Эрнест, у всякой дружбы есть предел! Вот увидишь, вы с Сидом облажаетесь, еще не начав.

— Ш-ш-ш, тише… услышит… Послушай, Альф, я никогда в жизни тебя не подводил. Если что получится, ты с пустыми руками не останешься… я сам об этом позабочусь. Конечно, если тебе неинтересно, если ты не хочешь ее отодрать, тогда дело другое.

— Что ты имеешь в виду… если я не хочу ее отодрать? Уж если кто и имеет право ее отодрать, так это я. С кого все началось?

Что я нес в следующие полчаса — уже и не вспомнить. Наливал… подливал… из меня текло, как из прохудившегося мочевого пузыря. Гнал все, что приходило в голову, и каждый раз, ловя гарсона за фалды, перескакивал на новую тему. Энн уже позабыла, что сердилась на меня… сидела, вывалив груди на стол и открыв рот, тужась сообразить, что за хрень я порю. Даже позволила пощупать себя малость под столом, пока я пел ей русскую песню. Но сама — ни-ни, дрянь… корчила из себя леди. Хорошо хоть не переставала пить.

Но в конце концов и ей стало надоедать. В кафешке слишком мало народу, а таким, как она, туристкам требуется полный типаж. Может, сходим куда-нибудь еще, а Эрнесту оставим записку? Прекрасная идея… почему бы и нет? Оставляем у официанта записку и вываливаемся на улицу.

Энн уже веселая. На новом месте пропускаем по два стаканчика… ей хватит. Пишем вторую записку и уходим. Меня и самого немного покачивает. Еще одна записка и бросок на новое место. Здесь ей не нравится — слишком много моряков, там хмурится — перебор с проститутками, в третьем заведении насчитывает шесть кошек — кошек она не переносит. Я уже перестал давать Эрнесту направление поисков… просто оставляю записку… были… ушли…

— У Эрнеста действительно день рождения? — спрашивает Энн через каждые несколько минут.

Черт, я и сам хотел бы это знать… не исключено. Если уж на то пошло, Эрнест и сам вряд ли помнит. Раздумываю, может, стоит взять да и попросить у нее немного денег… веселье становится чересчур обременительным, а наличности у меня не густо. К тому же каждый раз, когда я оставляю записку перед уходом, приходится объяснять хозяину, почему мы не можем задержаться в его замечательной забегаловке и подождать друзей здесь.

— Если у Эрнеста день рождения, — решает Энн, — то нужно купить ему что-нибудь в подарок.

Снимаемся с места и отправляемся в ближайший магазин. День рождения! Вот дерьмо! Хотелось бы знать, почему он не сказал, что день рождения у меня! На душе становится совсем тяжело, когда она начинает делать покупки. Все просто — Энн идет между прилавками и тычет пальцем… то… это… а продавец складывает все в кучу у кассы.

Рубашки, галстуки, носки… Господи, сколько же можно! И рядом я — в поношенном костюме с потертыми обшлагами и в шляпе, имеющей такой вид, будто ею чистили туфли. Белье… какой у него размер? Хм-м… Ладно, какой размер у меня? Сукин сын… чтоб ему провалиться со своим днем рождения! Обувь! За ней надо идти в другой магазин, и что самое унизительное — мне еще приходится тащить коробки и пакеты. По стаканчику? И снова плачу я. Покупаем туфли. Ладно, сучка ты эдакая, раз уж тебе так хочется потратиться, я помогу, но Эрнест ответит за все!

— Почему бы не купить ему костюм? — предлагаю я. — И, может быть, пальто и шляпу?

Костюм? Но где взять мерки? К тому же Сэму костюмы шьют от трех до четырех недель. В конце концов убеждаю Энн купить готовый… если не подойдет, Эрнест всегда сможет вернуть его в магазин. Я так зол, что мне уже все равно… пусть делает что хочет. Даже соглашаюсь сыграть роль манекена, пока она выбирает из предложенного. Но решаю, что дальше никуда с дурацкими коробками не потащусь. Складываю все перед хозяином и называю адрес, куда это надо отослать. Разумеется, только будет затруднительно доставить все сегодня… впрочем, если мы готовы оплатить дополнительные расходы…

В следующем баре отвожу Энн к дальнему столику, в углу, и сажаю лицом к стене, чтобы не видела ничего такого, что ей может не понравиться, — хочу спокойно посидеть, передохнуть. Не проходит и десяти минут, как в зале появляется Эрнест… с Сидом.

— Нашли вас по запискам! — кричит Эрнест и машет рукой.

Откуда-то сверху на него падает и громко лопается лампочка… звук такой, что в баре едва не начинается паника. В руке у Эрнеста чемодан, карманы оттопырены. Сид несет треножник, с полдюжины рефлекторов и какие-то подставки. Он напоминает человека, которому вскрыли живот, и теперь ему надо как-то удержать выползающие из-под пиджака внутренности — во все стороны торчат блестящие черные то ли кишки, то ли трубы, в которых, присмотревшись, можно узнать электрические провода.

— Идиот, — говорю я, отведя его в сторонку, чтобы не услышала Энн, — хочешь напугать ее? Какого хрена вы их сюда притащили? Не могли оставить в такси?

— Ерунда… она все равно ничего не поймет. Скажу, что это устройство для приготовления рутбира.[10] — Он поворачивается к Энн и говорит: — Будем делать домашний рутбир.

После пары стаканчиков Эрнест заявляет, что пора двигаться. Выходим, загружаемся в фиакр и перебираемся на правый берег через остров Сите. Теперь я уже начеку… занимаю место рядом с Энн. Она в порядке… разогрелась, да и душноватая, насыщенная терпкими запахами атмосфера темной кабинки действует соответствующим образом. Доезжаем до площади Бастилии, где лошадка незамедлительно пускает лужицу. Быстренько опустошаем одну из принесенных Сидом бутылок. По дороге, проезжая Нотр-Дам, успеваю пошарить у Энн под юбкой, а она — пройтись ладонью по моей ширинке, в результате чего лысый приятель высовывает голову на волю и попадает в плен. У морга на площади Масас мне удается наполовину стащить с нее трусики, а о том, что она выделывает с пленником, не хочу и говорить.

Весь купленный Энн хлам прибывает одновременно с нами. Входим в комнату, и она тут же вручает коробки Эрнесту, который смотрит на нее большими глазами, не понимая, что к чему.

— Это тебе, болван! — кричу я. — Подарки на день рождения! На твой сраный день рождения!

Смотреть мне в глаза Эрнест не может, а вот Сид даже бровью не ведет, как будто так и надо. Шлепает Энн по заднице и сообщает, что у него тоже день рождения.

— А как насчет подарка для меня? Мне много не надо… всего лишь несколько минут вашего времени…

Уводит ее в уголок и начинает подбивать клинья. Эрнест смотрит на них, потом на меня и качает головой.

— Не понимаю я этого… просто не понимаю, — бормочет он. Встряхивает первую попавшуюся коробку, и из нее в ворохе упаковочной бумаги выскальзывает галстук. Рассеянно сует его в карман. — Ты же меня знаешь, Альф.

В этот самый момент Энн издает пронзительный вскрик. Сид завалил-таки ее на пол и в придачу сам уселся сверху.

Платье у Энн задрано вверх, голова скрыта под юбкой, а он пытается стащить с нее трусики. Оголив сочные розовые ляжки, смачно шлепает по ним.

— Не пожелала раздеваться, — объясняет Сид. — А я так считаю, ей не помешает немного разогреться.

— Думала, мы пришли сюда выпить и повеселиться, — хнычет Энн. — Если бы знала, что у вас на уме…

Эрнест начинает устанавливать оборудование, разматывает провода, развешивает лампы. Закрепив камеру на треножнике, наклоняется и, прищурившись, смотрит в окошечко.

— Повозись с ней немного, Сид, взлохмать волосы… Побольше беспорядка… Надо, чтобы все выглядело естественно… как будто в первый раз…

Это ей уже совсем не нравится. Заявляет, что не позволит себя фотографировать. Но Эрнест продолжает проверять освещение, а Сид выполняет указание — лохматит волосы, дергает за какие-то тряпочки…

— Эй, Эрнест, как думаешь, пизду показать? Думаю, ноги надо развести, а ты как считаешь?

— Дай мне побольше живота… так… и груди… нет, одну… приспусти лифчик, пусть болтается. А ты, Альф? Не хочешь поучаствовать?

— Да пошел ты! Чтобы я попал на фото, а потом получил за изнасилование?! Ты хоть представляешь, на что это будет похоже?

Не знаю, что из этого выйдет, но заработать на карточках можно неплохо. Энн лежит на полу, полуголая… Сид рядом — на голове шляпа, в уголке рта сигара… и оба совершенно упитые. Эрнест нажимает наконец на кнопку и получает что-то вроде фотографии. Сид отпускает Энн, но та не встает, а продолжает лежать, размахивая руками и брыкаясь.

— Подумать только… такое… со мной! — скулит она. — Если Сэм узнает… о, если он только узнает! Господи!

— Пусть себе поваляется, лишь бы не шумела, — говорит Эрнест, открывая бутылку. — Ничего с ней не случится.

Энн не отказывается от стаканчика, когда предлагают, после чего садится, прислонившись к стене. Пытается нас образумить. Женщина в ее положении просто не может позволить себе фотографироваться в таком виде… ну как мы не понимаем! Эрнест клянется, что снимки предназначены исключительно для его частной коллекции… она же сама говорила, что хочет купить камеру и заняться фотографией… Вот аппарат, а вот и мы все…

— Давай выпьем за тебя, — предлагает он. Подсаживается к Энн и начинает ее лапать. Стоять нет сил, поэтому я присаживаюсь с другого боку. Пропускаем еще по одному, и она уже не сопротивляется, когда мы задираем платье на живот. Суем руки ей между ног и предлагаем взамен поиграть с тем, что имеем.

— Ладно, — соглашается вдруг Энн. — Можете снимать. Ставит стакан между ног и тянется к нашим ширинкам.

Первым выскакивает мой приятель, дружок Эрнеста высовывается следом за ним. Мне есть чем похвастать, да и у Эрнеста не стручок. Сид, улучив момент, давит на кнопку. Я уже так пьян, что и не знаю, хочу я запечатлеть сию красоту для будущих поколений или нет.

— Разденьте меня, — требует Энн и укладывается нам на колени.

Дальнейшее воспринимается смутно. Стоит повернуться, как прямо в лицо щелкает чертова камера. Сид путано объясняет, что в ней есть некое устройство, задерживающее срабатывание механизма, так что тот, кто нажимает кнопку, успевает и сам предстать перед объективом. Впрочем, детали меня не интересуют.

Едва стаскиваем с Энн платье, как она набрасывается на оба члена. Так ей неймется, что даже не ждет, пока мы разденемся. Пока Эрнест стягивает с нее чулки, сучка переворачивается на живот, рвет мою ширинку и тычется лицом… облизывает яйца, хватается за член, а потом засовывает его в рот, точно леденец.

— Пощупай меня сзади! — кричит она Эрнесту. — Хорошенько!

Раскидывает ноги… показывает все, что у нее там спрятано. Эрнест щекочет между бедрами, засовывает в дырку пальцы. Энн трется грудями о мои ноги… вертит головой, как будто хочет заползти в штаны, а потом вдруг вскакивает и трясет перед нами задницей, словно танцует хулу.

— Вернись, блядь! — ору я.

Бесполезно. Пытаюсь схватить за ногу… Энн убегает к дивану. Прыгает на него, поворачивается брюхом кверху, разводит ноги и показывает нам свою пизду. Хочет, чтобы ее трахнули, хочет почувствовать кол под задницей и вовсе не стыдится сообщить нам о своем желании. Растягивает края… трет пальцами расщелину… Если из такой дырищи потечет, тут уж без водосточного желоба не справиться… из ее джунглей хлынет река сока… река, которая напитает цветочки, произрастающие на заднице.

Сид успел раздеться и прибывает к дивану одновременно с Эрнестом.

— Не трогай ее, приятель, — предупреждает Сид. — Даже не пытайся трахнуть ее, пока на тебе штаны… Вот увидишь, промокнут так, что тебе придется их сжечь. Давай сделаем так: ты готовься, а я пока сам ее вздрючу.

Энн наплевать, кто именно будет ее трахать… раскинулась, будто капкан поставила, и ждет первого попавшегося ротозея. Сид запрыгивает на нее, и пружина срабатывает. Энн обхватывает его руками и ногами, точно в тиски берет… задница приподнимается в рабочее положение. Инструмент у Сида напоминает дубинку для усмирения лошадей и мулов, но ей сейчас именно такой и нужен. Пара движений, и ненасытное чрево поглощает его целиком и полностью. Эрнест устремляется к треноге и торопливо отщелкивает кадр за кадром. Зад Сида подпрыгивает, как у жокея.

— Боже! — вскрикивает Энн через минуту. — Я вот-вот кончу. Кто-нибудь… дайте же пососать…

Я еще не настолько тронулся, чтобы давать свой единственный член ополоумевшей сучке… он у меня на всю жизнь, и я не собираюсь им рисковать — отхватит половину, и что тогда? Энн тянется ко мне… я отступаю… она кричит что-то Эрнесту. Он тут как тут, всегда готов… засовывает в самую глотку, и стерва довольно урчит. По лицу Эрнеста видно, что бедняга уже осознал свою ошибку, но делать нечего, назад ходу нет.

— Ради бога, — хрипит он, обращаясь к Сиду, — постарайся, чтобы она кончила… пожалуйста!

Хватает ее груди и начинает тискать, пока соски не становятся почти фиолетовыми. Сид засунул пальцы ей в задницу, и каждый раз, когда он вворачивает их глубже, Энн взвывает и пытается заглотнуть Эрнеста целиком. А потом… бац… бац… бац… Один за другим… Сид, Энн и Эрнест.

Энн держит Сида в тисках, пока не выжимает его досуха. Теперь она готова отпустить и Эрнеста, но тот продолжает мочалить над ее ртом.

— Какого черта? — спрашивает, удивленно глядя на него, Сид. — Что ты хочешь? Нассать ей в рот?

— Именно, — говорит Эрнест, и Энн моментально, с невероятной для женщины ее размеров быстротой вскакивает.

Всем пора взять паузу, выпить… Эрнест возится с камерой. У Энн появляются кое-какие идеи насчет карточек, которые ей хотелось бы заполучить. Прежде всего как она отсасывает у каждого из нас.

Нет ничего проще. Раскладываем ее на столе и становимся в очередь. Я первый. Занимаю место у края стола, Энн переворачивается на живот, открывает рот и обнимает меня за задницу. Губы ее сжимаются, и я уже готов забыть о картинках и всем остальном. Поворачиваюсь к Эрнесту.

— Послушай, к черту фотографии… давай просто оттянем ее в свое удовольствие. Дай мне хотя бы полчасика в спальне, а потом делай что хочешь.

Предложение не проходит. Даже Энн против. Ей нужны снимки и как можно больше.

Следующий на очереди Сид. И надо же, в кои-то веки у него не стоит. К счастью, Энн быстро приводит его в порядок. Свешивается со стола и целует ему яйца, потом облизывает живот, бедра… К тому времени, когда Эрнест докладывает о готовности аппарата, Сид тоже готов. Последний штрих — Энн оттягивает кожу с головки, прочищает ствол языком… и пошло.

Аппетит у нее только распаляется… это видно уже по тому, с какой жадностью она тянет к себе Эрнеста. И очередная идея: она ляжет на живот, а он пусть стоит над ней и трясет яйцами над самыми губами. Судя по выражению лица, у Эрнеста есть некоторые сомнения относительно безопасности такого проекта. Понять его можно — уж больно горячо сучка взялась задело. И все же, поразмыслив, он уступает. Яйца у него большие, сразу оба в рот не влезут, и если даже она откусит одно, второе все же останется. Энн откидывает голову, и Эрнест осторожно, как будто кладет вишенку на торт, опускает яйцо в раскрытые губы. Она дрочит ему обеими руками… ноги раскинуты… задница ерзает по столу…

До меня вдруг с оглушительной ясностью доходит, что ебливая сучка на столе — Энн. Не Таня или ее мать, не шлюшка из разряда тех, что цепляют на улице Артур или Карл, а Энн Беккер, приехавшая из Америки посмотреть Париж. Боже, приходится только удивляться способности этих созданий адаптироваться к новым условиям. Когда я познакомился с ней, она предпочла бы броситься в Сену, чем совершить такое. Вот вам наглядное доказательство того, как полезно путешествовать.

А в голове у Энн рождаются все новые мысли. Говорит, что хотела бы попробовать пососать сразу у двоих. Если только мы с Эрнестом приляжем на диван…

Впервые слышу о таком. Укладываемся с Эрнестом на диван — головы в разные стороны, задницы вместе, мои ноги на его ногах. Энн облизывает мой член, потом посасывает его… берет в рот мой… и наконец, прижав оба пальцами, пытается взять парочку сразу.

Не так-то это легко, но решимости Энн не занимать. Она крутит головой, наклоняется то в одну, то в другую сторону, растягивает губы во всю ширь. Такого блядства я еще не видел, как и такого упорства.

Так или иначе, ее усилия приносят результат, и я готов слить еще до начала основной процедуры. Приподнимаюсь, чтобы лучше видеть. Эрнест тоже садится. Сид настолько очумел от зрелища, что жмет не те кнопки. Энн старается вовсю, сопит и при всем том еще старается тереться грудями о наши яйца.

— Бога ради, — ору я, — если остановишься раньше, чем я кончу, задушу этой самой штуковиной!

Она начинает мотать головой туда-сюда… ощущение такое, словно хуй наши забрели ненароком в какую-то особенно тесную пизду. Сид не выдерживает и, бросив камеру, несется к нам, выставив член, как копье. Подскакивает к Энн сзади и вонзает орудие в задницу. Она подпрыгивает, как будто ей воткнули раскаленную кочергу, однако, поняв, что происходит, продолжает сосать с удвоенной энергией.

Сид после нескольких тычков загоняет-таки шомпол на нужную глубину и начинает кочегарить вовсю. Энн прыгает так, что мы едва удерживаемся на диване. Запыхалась… но каждый раз, когда пытается поднять голову и глотнуть свежего воздуха, Эрнест хватает ее за волосы и не позволяет отвлечься. Сид приказывает ей улыбаться, потому что камера вот-вот сработает.

— Улыбайся, сука, — кричит он, — или я еще и свой тебе загоню!

Завод кончается не только у фотоаппарата… Я чувствую, как дергается прижатый к моему член Эрнеста, и в следующее мгновение рот Энн наполняется липкой жидкостью. Сперма хлещет, течет из всех щелей, ползет по ее подбородку… и никто ничего не может сделать.

— Моя задница! — хрипит Энн. — Господи… горит! Сид, похоже, затрахался в усмерть… выпалил в задний проход, а Энн все никак не кончает. Пытается проглотить то, чем накормил ее Эрнест, и едва не проглатывает заодно и мой член. Он уже наполовину в горле, когда я даю залп, и на сей раз заряд должен пойти прямо в кишки, без промежуточных остановок. Сид окончательно потерял надежду довести Энн до финиша… он глубоко вздыхает и мочится ей в задницу. Вид у него решительный, как у человека, готового пойти на самые крайние меры.

Энн будто спятила. Нам с Эрнестом никак не удается забрать у нее свое… присосалась так, словно вознамерилась опустошить не только члены, но и яйца. Их мы ей, конечно, не отдаем, однако все прочее она захватила и не возвращает. Захлебывается спермой… во рту языку места не хватает… задница в моче… глаза сумасшедшие, но это все мелочи — сучка совершенно счастлива.

Похоже, она все-таки высосала из нас все силы… Я не могу даже пошевелиться, Эрнест тоже. Смотрю на свой член и не верю, что он прошел такое испытание и остался цел и невредим. Вздыхаю от счастья. Энн не унимается: вылизывает яйца, волосы… Работы ей хватит — я весь в сперме, от пупка до колен, и Эрнест в таком же состоянии. Закончив уборку, она убегает в ванную… спешит избавиться от маленького подарка, которым наградил ее Сид.

После таких трудов самое время сесть и передохнуть, но не тут-то было. Энн опрокидывает стаканчик и заявляет, что готова к продолжению фотосессии. Бодро спрашивает, не желает ли кто ее трахнуть.

— А как насчет пососать задницу? — предлагаю я.

Нет-нет, вот уж на это она никогда не согласится. Разумеется, мы придерживаемся прямо противоположного мнения. Отличный сюжет! Сиди Эрнест хватают Энн за руки, я поворачиваюсь задом, и они тычут ее лицом, заставляют возить носом между ягодиц. Она отчаянно сопротивляется, но силы слишком неравны — два затраханных мужика всегда возьмут верх над пьяной в доску бабой. Слышу, как Сид звонко шлепает ее по голой ляжке.

— Целуй, дрянь, — говорит он, — иначе так отделаю, что жопу мужу не покажешь.

В конце концов она покоряется, прижимается губами и высовывает язык. Малейшие попытки отвильнуть караются очередным шлепком. Начинает сосать… обхватывает меня руками и, найдя игрушку, немного успокаивается.

Еще пять минут назад я был абсолютно уверен, что вышел из игры если не навсегда, то надолго, но вертлявая змейка в заднем проходе и хлюпающие звуки высекают во мне искры жизни, и даже обвисший было приятель поднимает голову. Тонизирующий эффект налицо, и пораженные Эрнест и Сид тоже проявляют желание испробовать новую методику. Энн никому не отказывает. У Эрнеста прорезается тяга к экспериментам… хочет залить себе в задницу бутылку вина, и пусть Энн его высосет. Сид его отговаривает, приводя неопровержимый аргумент: она и без того едва держится, и если хлебнет еще немного, то просто отключится. Энн доказывает обратное и в подтверждение своих слов пропускает еще пару стаканчиков. Хочет, чтобы я ее трахнул… никаких возражений. Она еще раз вылизывает мне анус… я запрыгиваю на нее… Боже, это же не пизда, а пропасть, бездонная и огнедышащая! А волосы вокруг нее, наверное, для того и предназначены, чтобы цепляться за них, если ненароком провалишься. Но лысому нравится… ныряет, выныривает и тут же снова головой вниз… Дрючу в охотку и опять же кончаю раньше.

Мне на смену спешит Эрнест, а Энн все еще пытается доказать, что нисколько не пьяна, поэтому, прежде чем раздвинуть перед ним ножки, присасывается к бутылке. Иду в ванную, а когда возвращаюсь, то вижу, что она вырубилась, и ее шлифует Сид.

Эрнест сидит в углу среди разбросанных рубашек, носков, галстука и всего прочего и клянет Энн.

— Ты только посмотри на все эти долбаные тряпки. Это она мне купила. Богатая стерва. — Он щелкает пальцами. — Вот так… Вместо того чтобы купить камеру… Тогда бы через недельку нащелкали еще. Черт бы ее побрал, миллионершу хренову!

— Просто позор, — сочувствует ему Сид. — Вот же дрянь! Поругавшись, Эрнест встает и идет фотографировать, а мы с Сидом придаем Энн требуемые позы. Она даже не реагирует.

— Послушай, — говорит Сид спустя какое-то время, — наверное, я староват для таких упражнений. Давай выйдем на улицу, найдем парочку парней и попросим помочь. Если получится, сделаешь отличные карточки. Вот будет ей сюрприз!

— Ох, Сид, это как-то не совсем прилично…

— Что ты, на хрен, имеешь в виду — не совсем прилично? А позволять, чтобы тебя фотографировали в таком виде, прилично? О каких вообще приличиях ты говоришь? Она же просто богатая блядь. Эй, послушай, у меня идея. Мы можем даже немного подзаработать… назначим цену…

Спорим о том, какую следует назначать цену, но идея настолько хороша, что, так ничего и не решив, одеваемся и идем искать любителей приключений. Все происходящее кажется мне отличной шуткой… что демонстирует, до какой степени я упился.

— Вовсе не обязательно говорить, что она вырубилась или что мы собираемся фотографировать, — рассуждает Сид, пока мы спускаемся по лестнице. — Скажем просто, что одна богатая сучка хочет, чтобы ее отымели. Вот удивится, когда увидит карточки!

Навестить меня приходит Снагглс. Эта девчонка с сосками, похожими на ягодки малины, и разгорающимися угольками между ног. Дело к вечеру… Я только что принял душ, поэтому она застает меня в банном халате на голое тело. Похоже, ей это на руку. Заглянула с очевидной целью… и еще поделиться удивительной историей.

Ее трахнул Сэм. Она не вполне отошла после случившегося и ведет себя немного странно, что и неудивительно — как-никак он столько лет был ее папашей. Как ни посмотри, любой ребенок испытает шок, когда родитель достает вдруг из штанов свой прибор, машет им у тебя перед носом, а потом еще тебя и трахает.

Конечно, все было не совсем так. Зная Сэма, я не могу представить его в описанной ею ситуации. Результат тем не менее налицо.

Как обычно, за всем стоит Таня. Наверное, обрабатывала беднягу несколько последних недель, вколачивала ему в голову некую мысль, причем вколачивала не чем-нибудь, а своей вертлявой сучьей задницей. И, конечно, внушала то же самое Снагглс… скорее всего с первой минуты знакомства. А потом пришел день, когда все и выплеснулось.

Когда в дверь постучали, я решил было, что это Энн. Эрнест собирался ее фотографировать. Я уж думал, что готов ко всему. Но Снагглс с порога застала меня врасплох.

— Папочка вчера трахнул меня.

Говорить такое в коридоре, где каждый может услышать, не очень-то благоразумно, поэтому впускаю ее в квартиру и на всякий случай запираю дверь. Она садится и рассказывает мне все-все.

Маленькая мерзавка не упускает ни одной, самой пикантной детали. Не просто сообщает, как, когда и где… нет, она еще и сопровождает рассказ демонстрацией. Чувствуется влияние Тани.

Как я уже упомянул, дело было после полудня. Снагглс вернулась в отель и застала отца одного. Но она почти уверена, что там уже успела побывать Таня, потому что когда папаша наклонился, чтобы поцеловать дочку, от него повеяло Таниным запашком. Очень даже может быть, если Таня знала, что Снагглс вот-вот вернется. Я даже представляю, как она дразнила беднягу Сэма, как почти свела его с ума, а потом вспорхнула и улетела, оставив его, так сказать, с обнаженным мечом и открытым забралом. Так или иначе, Сэм прошел за Снагглс в спальню, где она, как последняя дура… или скорее опытная шлюха… начала перед ним переодеваться. Через две минуты он уже тискал ее, через три уложил на кровать, а через пять они трахались. В общем, по прошествии четверти часа Сэму было отчего чувствовать себя негодяем.

— Так какого же черта ты ему позволила?! — ору я, обрывая рассказ. — Зачем тебе это надо? Кто тебя заставлял? Он же не стал бы насиловать собственную дочь!

— Наверное, я сама хотела, — признается Снагглс и смотрит на меня отнюдь не невинными детскими глазами.

Она хотела!.. Да, черт возьми, похоже, что хотела. При этом совершенно не понимает, почему я так расстроен. А что дети понимают в экономике? Знает ли она, что если случится скандал, ее семейка улизнет в Америку, а мне от их визита останется стертый член да привычка к дорогим напиткам, которые я не могу себе позволить? Сколько дерьма от такой крошки… А Снагглс продолжает рассказывать: как сильно ей хотелось, да что она чувствовала, когда он ее лапал, и какой большой у него член…

Слушать этот бред невозможно. Отправляюсь на кухню поискать чего-нибудь для успокоения нервов, а возвращаюсь с такой шишкой под халатом, что можно подумать, будто у меня элефантиаз обоих яиц.

— И что ты теперь собираешься делать? — спрашиваю я, усаживаясь со стаканом в кресло и вручая гостье стаканчик поменьше.

— Наверное, трахнуться с ним еще раз, — отвечает она. — Если он захочет…

Если он захочет. А что, спрашивается, человеку делать? Сказать нечего, и я просто смотрю на нее. Девчонка сидит то скрещивая, то разводя ножки… демонстрирует новые трусики… а у меня торчит, как столб… Черт, я ведь ей не папаша!

— Думала, тебе будет интересно услышать, — добавляет через минуту Снагглс. — Таня сказала, что тебе нравятся настоящие стервы.

Закрываю лицо руками. Ответов больше нет. Ситуация вышла из-под контроля и грозит обратиться против меня. Пока я сижу так, Снагглс подбирается ближе и устраивается на полу между моих коленей. Кладет голову мне на ногу и смотрит, как собачка, молча. Потом просовывает руку под халат… пальцы у нее липкие от пролитого вина.

— Ты ведь знаешь, зачем я пришла, верно? — шепчет она. — Конечно, я могу вернуться домой… если папочка там…

Гладит меня по ноге, пробегает остренькими ноготками вверх по бедру. Научилась… Господи, посмотреть на нее! Жирные хвостики волос и чернильные пятна на пальцах вместо лака. Но маленький проказливый красный ротик уже выдает натуру… ротик хуесоски, ротик любительницы полизать пизду… В нем вот-вот появится то самое выражение, которое вы научились распознавать, которое ждете…

Снагглс трется грудями о мои колени. Грудями? Я бы сказал, грудью, но там уже ощущается мягкая упругость…

Растягивает полы халата… рассматривает мои ноги… Лысый подпирает крышу, ждет большого шоу.

Я едва не роняю стакан, когда Снагглс вдруг распахивает халат — резко, решительно и с самыми порочными намерениями. Спускаю его ниже, и она замирает, глядя на мой член слегка остекленевшими глазами. Потом берет его в руку и начинает тискать, пока головка не разбухает, багровея.

— Ради бога, не смотри ты на него так, — говорю я. — .Хочешь пососать, возьми в рот.

— Ты не можешь меня заставить…

Заставить нетрудно. Все, что требуется, это положить руку ей на голову и слегка придавить… остальное она делает сама. Наклоняется вперед и расстегивает платье. Трется едва набухшими грудями о яйца… совсем как ее мамаша.

— Хочешь меня трахнуть? — Проводит моим концом по губам, тычется в него носом и с невинным выражением смотрит на меня. — Мне раздеться… или ты хочешь сам?

Встаю и сам не знаю, чего хочу. Она уже на коленях, и мой член снова у нее во рту, и у меня нет особых причин препятствовать ей в желании подержать его там, позволить отсосать, а потом выпереть ко всем чертям, дать коленкой под зад. Но я этого не делаю… поднимаю и гоню в спальню.

Снагглс лежит поперек кровати и смотрит на меня. Платье подтянуто до бедер, грудь тоже открыта. Одна туфелька валяется на полу, за ней следует вторая. Сбрасываю халат и запрыгиваю на кровать.

Эти мокрошелки очень любят свое недоразвитое тело! Наблюдать за тем, как они щеголяют им, так же чертовски волнующе, как и просто смотреть на них. Вытаскиваю Снагглс из платья, сдираю трусики. Она поворачивается… проверяет, хороший ли вид открывается мне на ее попку.

— Только не снимай чулки! Выеби меня в чулках!

И этому научилась. По всей вероятности, у Тани. Чертова шлюшка. Ладно, трахну ее в чулках. Может, потом ей захочется чего-то еще… например, чтобы я сходил в ближайший магазин, купил "котелок" и отымел ее с "котелком" на голове. Снагглс хватает член и раскидывает ноги. Красная щелка как сигнал опасности. Ее голая пизденка напоминает яблоко… даже цвет тот же. И какое же оно сочное, это яблочко!

— Оближи, — приказываю я и тут же спохватываюсь: — Эй, а своему старику ты тоже облизывала?

Нет, говорит она, они только трахались. Вставил, отпорол и все. Может быть, в следующий раз…

Обхватываю ее за талию, рву на себя, вожу концом по лицу… Пусть я негодяй, мерзавец и растлитель несовершеннолетних — к черту. Преступление — не трахнуть эту маленькую стерву. Облизываю ей бедра, кусаю… Она верещит, как поросенок под ножом, вертится и сучит ножками, но ей нравится. Еще бы не нравилось! Сколько девчушек ее возраста получают такой шанс? Да, знаю, многие, но не все.

Поняв, что мне требуется, Снагглс выгибается, поднимает бедра мне навстречу, предлагает себя. Ее ноги обвиваются вокруг меня, она сует пизду прямо мне в лицо. Ощущение такое, словно вам тычут в нос теплой влажной тряпкой, только на какой тряпке есть такие шерстинки и какая тряпка обдает вас запахом спелого персика? Вытягиваю язык и слизываю добрую ложку сока… вонзаю член в раскрытый рот. Подобные игры ей по вкусу… елозит, крутится, как будто хочет завязать себя в узел. Иметь дело с такой игрушкой ей еще не приходилось, но ничего, справляется. Сосет, облизывает, мурлычет от удовольствия, только что пузыри не пускает. Эти юные сучки не перестают меня удивлять. Когда имеешь дело с женщиной, у которой все приней, и кустищи внизу, и увесистые сиськи, то принимаешь за должное и то, что между ногами у нее мокро. Но когда соплячки вроде Тани или Снагглс выплескивают такие полновесные порции сока, тут уж ничего не остается, как только снять шляпу и развести руками.

Животик у Снагглс маленький, подтянутый… Не то что у ее мамаши — широкий и рыхлый… такой никак не спутаешь с набитой пухом подушкой. И еще он постоянно поднимается и опускается при дыхании и дрожит, когда его облизываешь.

Пока я высасываю сок, Снагглс держит член во рту; не столько сосет, сколько дрочит. Облизывает головку и сообщает, что он слишком уж мокрый. Раньше она думала, что перепачкаться можно, лишь когда сосешь пизду… она делала это и с Таней, и с Билли, и с Джиной, но, оказывается, с мужчинами то же самое.

Задница у нее гладкая, как шар, дырка розовая и упругая… меня к ней так и тянет. Провожу пальцем между щечек… просовываю… Снагглс крутит задом. Интересно, что она будет делать, если запустить поглубже… Окунаю весь палец — крошка начинает работать так, словно пытается трахнуть себя моим пальцем!

Перескакиваю с одной дырки на другую и принимаюсь сосать как сумасшедший. Только не спрашивайте, зачем и почему… просто потому что мне так хочется… если есть дырка, то почему бы к ней не присосаться. Облизываю… целую… пробую ввинтить язык… Снагглс чуть не отхватывает мой член и тоже сосет.

Похоже, она кончает… впрочем, я и сам близок к финишу. Забираюсь повыше для более полного контроля, чтобы не передумала в последний момент… вылить столько добра на простыни — недопустимое расточительство. Ее рот забит, как пробкой… к пальцу в заднице добавляю язык… и мы кончаем оба.

— Глотай, идиотка! — кричу я ей в момент залпа. — Глотай!

— Я… я стараюсь… — бормочет Снагглс.

Дозу получила внушительную, разве что из ушей не сочится, но старается изо всех сил.

Не знаю, сколько проходит времени… комната наконец перестает кружиться и мягко шлепается на задницу. Я тоже парил как птица, только посадка получилась жесткая. Снагглс все еще сосет и глотает. А в дверь колотит какой-то сукин сын. Стряхиваю Снагглс, будто присосавшуюся пиявку, и прислушиваюсь. Вроде, бы Сид… хотя, может, и не он. Только бы не Карл… его еще не хватало.

Раньше я об этом только читал, сам же оказался в ситуации, когда нужно кого-то спрятать, впервые. Затаиться и сделать вид, что меня нет? Но мы так шумели… конечно, тот, кто стоит за дверью, знает: я здесь. К тому же надо посмотреть, кого там принесло… на всякий случай.

В мгновение ока Снагглс ныряет под кровать, успев прихватить одежду, и изгнать ее оттуда уже невозможно. Я даже хватаю девчонку за ногу и пытаюсь вытащить, но она затаилась, как улитка в домике. Черт, лучше бы спряталась в шкафу… Ладно, делать нечего… дверь дрожит, и если я немедленно не открою, гость снесет ее с петель.

Это Сэм. Впервые за все время надумал заявиться ко мне и — надо же! — как раз в тот момент, когда я забавляюсь с его дочуркой. Смотрит на меня с любопытством и, не дожидаясь приглашения, входит.

— Ты что, оглох? — спрашивает он. — И что здесь был за шум?

— Зарядку делал, — отвечаю я.

Вид у меня подходящий, черт побери, как у марафонца. Выпячиваю грудь и делаю глубокий вдох. И только потом вспоминаю, что на мне ничего нет, а между ногами свисает еще влажная морковка. Предлагаю выпить… ухожу в кухню и заворачиваюсь в полотенце.

Возвратившись, обнаруживаю, что в гостиной Сэма нет. Он в спальне… сидит на кровати. Черт, так недолго и обделаться со страху.

— Послушай, Сэм, пойдем посидим на диване.

Нет-нет, он не хочет мне мешать… я ведь еще не закончил. Отличная вещь зарядка, прекрасное средство для поддержания формы. Предлагает мне продолжить, пока он будет пить. Объяснять что-то бесполезно… Сэм вбил себе в голову, что помешал… к тому же…

— Вообще-то я зашел поговорить. Ты продолжай, а я все расскажу. Мне так легче.

Захожу в спальню. Как люди делают эту долбаную зарядку, какие упражнения выполняют — понятия не имею. Машу руками, пару раз приседаю… на большее меня не хватает.

— Ты случайно по кровати не прыгал? — интересуется Сэм, Похоже, у него появились некие мысли.

— Прыгал… да… вот так.

Пытаюсь продемонстрировать прыжок и приземляюсь на задницу. До меня вдруг доходит, что если я перестану делать упражнения, Сэм может услышать Снагглс, если та пошевелится или даже вздохнет. Черт, не могу же я скакать и крутить колесо до самого Вечера.

— Сэм, пойдем в гостиную. Я закончил, а здесь… душно. После непродолжительной борьбы удается утащить его в другую комнату. Дверь в спальню закрыть не могу по причине ее отсутствия.

Сэм пришел поведать о том, что я уже знаю от Снагглс. Но вытаскивать из него признание приходится едва ли не клещами. Исповедь растягивается чуть ли не на час, и все это время я со страхом жду, что Снагглс выдаст себя каким-нибудь звуком… пукнет или чихнет. Первые десять минут сижу как на иголках.

Тяжелее всего притворяться, делать вид, что я сочувствую Сэму, и терпеть его излияния, когда больше всего хочется дать ему под зад. Вместо этого приходится советовать. Только вот никак не возьму в толк, с какой стати человек, который в лучших американских традициях умеет делать деньги буквально на всем, по любому поводу обращается за советом к полунищему газетчику. Наверное, дело в том, что Сэм почему-то решил, будто я мастак в таких вопросах и способен найти выход из любого положения.

— Может, отдать ее в школу и выбросить из своей жизни? — спрашивает он. — Или попросить у Энн развод? Сначала та девчушка, Таня, а теперь собственная дочь!.. Альф, в Америке мне нужно будет проверить, все ли в порядке с головой.

Надо его подбодрить. Наливаю вина, уверяю, что все будет хорошо, что в конце концов ситуация прояснится. Если бы я еще сам верил в эту чушь! На мой взгляд, положение аховое, и все по уши в дерьме… включая меня.

Сэм треплется без остановки, и по прошествии часа мы оказываемся в той же точке, с которой и начали. Единственное, чего я достиг, это уговорил его не идти с повинной к Энн. Наконец он смотрит на часы… у него встреча. Удерживать его я не собираюсь. Выпроваживаю поскорее, обещая, что мы еще обязательно все обсудим.

Убедившись, что гость спустился по лестнице и уже не вернется, иду в спальню и заглядываю под кровать. Снагглс лежит на спине и, не желая терять время даром, забавляется сама с собой. Вытаскиваю, и она залезает на кровать и начинает вертеть задом.

— Почему бы тебе, черт возьми, не оставить всех в покое? — ору я. — Хочешь трахаться, найти кого-нибудь, кроме собственного отца.

— Потому что я дрянь… шлюха… — отвечает она. — Думала, у него большой член. У него он и вправду большой. Обязательно попробую сделать так, чтобы он еще разок меня трахнул.

— Ты действительно дрянь, я только надеюсь, что он не будет дураком и отшлепает тебя как следует! Как по-твоему, ради чего твоя мать вышла за него замуж? Чтобы ты могла с ним трахаться? Черта с два! Она сама хочет, чтобы он ее драл! Это ее право, а не твое! Она может дать ему все, что…

— Как она может дать ему все, если постоянно трахается либо с тобой, либо с кем-нибудь еще? И почему это я не могу дать собственному отцу? Он милый… И я знаю его всю жизнь! А сколько мы знакомы с тобой? Ты же почти чужой.

Чужой или не чужой, но у меня есть то, что ее интересует. Я сижу на кровати, она становится между коленями, берет игрушку и начинает… вверх-вниз… трется ягодками-сосками о мое хозяйство и, обратив на себя внимание заинтересованного лица, подтягивается… трется уже животом… ждет…

Что что-то не так, до нее доходит только тогда, когда моя рука в третий раз опускается на голую задницу. Тут она начинает брыкаться и визжать, словно ее убивают. Я же продолжаю лупцевать, да так, что ладони больно.

— Больше не будешь трахаться со своим отцом! Обещай!

Черта с два от нее добьешься обещаний. Упрямая сучка, и чем сильнее я ее шлепаю, тем упрямее становится.

— Буду с ним трахаться! Буду! Буду!

Отвешиваю еще. Атолку никакого. Задница розовая, а песня все та же, только громче.

— Буду с ним трахаться! Буду! И отсасывать буду! Можешь бить меня сколько хочешь, все равно буду! И пусть мама смотрит! Мне наплевать! Бей сильней… Буду с ним трахаться, даже если и пообещаю, что не буду!

Бей сильней. Сука!.. Я сдаюсь. Пора бы уже понять, что заставить их трахаться или отсасывать можно, но не трахаться и не отсасывать, когда они вошли во вкус, уже нельзя. И никакое битье тут не поможет. Останавливаюсь, и Снагглс заползает ко мне на кровать.

— А теперь выеби меня! — хнычет она. — Ты сделал мне больно… давай же, вздрючь меня!

Ладно, уж я тебя вздую… добавлю угольков… Переворачиваю ее на живот, занимаю позицию сзади, раздвигаю ноги и ввинчиваю. Идет туго, хотя вроде бы и отсосала, но, к счастью, смазки хватает, так что мы продвигаемся. Засаживаю в полный рост… Снагглс верещит, потом стонет… следующий удар придется уже в матку… Вынимаю…

Все, теперь без шансов. Обхватываю одной рукой за талию, другой загоняю приятеля в задницу. Вошел. Снагглс прыгает, как кролик, но поделать ничего не может. Господи, и как только у них ничего не рвется… послушать этот вой, так там уже живого места не осталось.

Нет, визжит Снагглс, она никогда больше не будет трахаться с папочкой… никогда не будет делать ничего такого, чего я не хочу… если только я остановлюсь. Обещает быть хорошей девочкой. Обещает все на свете…

Мне давно наплевать, даст она Сэму или нет. Если так хочется — пусть навалит кучу ему в суп. Я намерен затрахать ее до потери рассудка, но в результате получаю всего лишь гребаную реку свежего сока.

— Поиграй лучше с моей пиздой! — выдыхает Снагглс. — Я больше так не могу.

Говорю, чтобы поиграла с ней сама, и что вы думаете — играет, сучка! Лезет вдырку пальцами… ковыряется… В конце концов добавляю к ее пальчикам пару своих, попроворней, а потом выдаю фонтан в задницу, и она кончает, да так бурно, что чуть не до потолка подпрыгивает.

К Энн лучше не подходить, у Сэма ни к черту нервы.

Вообще-то винить их трудно. И если Энн сама навлекла на себя неприятности, то бедняга Сэм…

Эрнест принес Энн фотографии. Прекрасные снимки, если учесть, в каком состоянии мы все тогда находились. Но Энн просто не способна их оценить. Особенно на нее подействовали те, на которых ее окружают с полдюжины совершенно незнакомых типов. Сначала она обвинила Эрнеста в жульничестве — мол, они все поддельные. Затем, поняв, что все эти парни действительно трахали ее и что теперь по Парижу разгуливает столько народу, имеющего самое близкое знакомство с ее анатомией, закатила истерику. По крайней мере так говорит Эрнест, сам-то я с ней еще не встречался — возможно, и к лучшему. И еще он боится, как бы она не узнала, что мы еще и получили кое-что за привилегию трахнуть пьяную американку.

Так или иначе, фотоаппарат Энн у него выкупила, и, зная Эрнеста, логично предположить, что и за негативы ей тоже пришлось раскошелиться. И, опять-таки зная Эрнеста, нетрудно догадаться, что негативы он продал только после того, как отпечатал с них тысчонку-другую фотографий. Эрнест говорит, что Энн прямо позеленела, когда увидела первую — она с хуем во рту, еще один у нее в пизде, а на заднем фоне трое нетерпеливых парней дожидаются своей очереди. Больше всего его оскорбило то, что она даже не подумала, каких трудов стоило заставить ее сосать эти самые члены и притом даже не разбудить.

Что касается маленькой проблемы Сэма, то она, разумеется, называется коротко и ясно — Снагглс. Пару дней назад он прикорнул в спальне после плотного ленча, а проснувшись, обнаружил, что она уже присосалась к его члену. С тех пор бедолага беспрестанно пьет. Немного протрезвев, решает, что нужно покаяться, облегчить душу перед Энн, и тогда мне приходится снова браться за бутылку. Все это начинает действовать ему на нервы… да и мне, признаться, тоже. Вечно так продолжаться не может. Сэм либо превратится в хронического алкоголика, либо найдет некий другой выход. Об этом он постоянно мне твердит.

— Я еще и не проснулся как следует, Альф, — говорит он, и мы выпиваем, — а уже почувствовал, как она что-то с ним делает. Господи, сначала я подумал, что мне это снится… решил, что это Энн… в общем, не важно, что я подумал. Но даже не пошевелился. Мол, ладно, пусть продолжает. Просто закрыл на несколько минут глаза. Она делала все так, как и любая опытная женщина, даже яйца мне терла… ну, ты сам знаешь… И кто?! Моя собственная дочь! Милое, чистое дитя!.. Клянусь Богом, я знаю, кто за этим стоит… та дрянь, Таня! Она ее так настроила, не иначе. Черт! Лучше бы я никогда ее не трахал! Почему ты не предупредил меня? Почему не сказал, чтобы я не позволял им знакомиться… чтобы не подпускал дочь к этой мерзкой грязной извращен-ке? Почему мне самому не хватило ума понять, что добром дело не кончится? Почему я не удержал Снагглс?

Несколько минут мы оба, я и Сэм, раздумываем над тем, что он сказал. Вопросов много, а удовлетворительного ответа нет ни на один, так что мы пропускаем еще по стаканчику, и я жду продолжения. Черт, я мог бы многое добавить к его истории.

— Я позволил ей отсосать, — повторяет он. — Я ничего не делал, пока не почувствовал, что кончаю… пока не проснулся совсем. И только тогда понял, кто это делает на самом деле. Боже, какой ужас! Надеюсь, Альф, тебе никогда не придется пережить то, что испытал я.

Я тоже на это надеюсь. И, уж конечно, очень постараюсь, чтобы со мной такого не случилось.

— И вот тогда, когда я ясно осознал, что происходит, я… не знаю, что на меня нашло. Наверное, я на несколько минут лишился рассудка. Посмотрел на нее, и она мне подмигнула… точь-в-точь как та проклятая хуесоска Таня. В общем, я сел и схватил ее за голову. Она опустилась на колени рядом с диваном и… Как только я ее ни называл… самыми грязными словами… — в этом месте Сэм обычно становится немного уклончивым и делает вид, что не помнит деталей, но ясно одно: дело было доведено до конца, как и положено такому делу, — … и тогда я увидел, что она глотает… высосала меня едва ли не досуха и глотает! — Помимо того, что он с ней сделал, Сэма гнетет и еще кое-что. — Откуда она это все знает? Где научилась? Конечно, один источник — Таня. Но другой? Должен же быть еще и мужчина. Или мужчины! Как по-твоему, со сколькими у нее могло… О черт, это ужасно — задавать себе такие вопросы, ломать голову над тем, как твоя собственная дочь… И каким же надо быть негодяем, чтобы совершать такое с маленькой девочкой! Я еще не встречал подобных мерзавцев… кроме себя самого.

Иногда, рассказывая свою историю, Сэм как-то странно на меня посматривает. Не знаю, подозревает что-то или нет. В голове у него вертится какой-то вопрос, но он никак не наберется смелости его задать.

— Я пробовал у нее узнать, когда… ну, когда все это происходило… Все спрашивал, с кем еще она этим занималась, со сколькими мужчинами… Не ответила.

Дышать становится легче, хотя до полного комфорта еще далеко. Если они снова окажутся в кровати, Снагглс проболтается… и что-то подсказывает, что на достигнутом эта парочка не остановится. Такое легко начать, да трудно кончить.

— Конечно, я мог бы ее связать и добиться ответа, — говорит Сэм. — Мой отец так бы и поступил, если бы узнал, что я… То есть… ну, ты понимаешь, что я имею в виду. Но мне почему-то даже страшно спрашивать. Иногда я вообще боюсь возвращаться в отель.

Остается только надеяться, что если что и случится, то случится быстро, и потом все закончится. Жить в постоянном нервном напряжении невозможно, и пить тоже невозможно. Когда я напиваюсь, в рот уже ничего не лезет… иногда проглатываю немного супу в офисе и делаю вид, будто занимаюсь работой… Если так пойдет дальше, я просто умру от истощения.

Заглядывает Билли… с Джиной в качестве подарка. Или, может, это я подарок для Джины… пока еще не совсем понятно. Или Билли старается подготовить Джину для восприятия известия о том, что случилось с Энн.

Уже вечер, а я только-только поднялся, провалявшись два дня в постели. Не болел — спал. Понял, что не могу больше выносить все это, и нашел предлог, чтобы избавиться от Сэма. Бросил его в борделе… заведение высший класс, так что он в надежных руках… Надеюсь, несколько дней его там продержат. Девушки все милые, хорошо знакомые… обещали позаботиться.

Как я уже сказал, Билли пришла с Джиной, и должен признаться, мало кого я встречал с такой радостью, как эту лесбиянку и ее подружку. Во-первых, чувствую, что для изгнания дурной крови из организма мне необходим хороший перепихон, а во-вторых, просто приятно видеть кого-то, кто не замешан в бодяге последних дней. И тут узнаю, что Энн и Билли, оказывается, уже успели сойтись… Черт… ладно, все равно я рад их видеть.

Как же давно мне никто ничего не готовил. Последней, если не ошибаюсь, была та китаянка. Узнав, что я только что поднялся и собираюсь идти перекусить, Билли и Джина принимаются за дело. Чтобы приняться за дело, надо послать кого-то в магазин. Покупками у них занимается Джина… она и уходит. Билли садится и рассказывает о своем приключении с Энн.

В детали она не вдается. Суть в том, что Энн вдруг поняла — она хочет поближе узнать таких женщин, как Билли. Билли принесла ей несколько своих набросков, потом они отправились погулять, и Энн, набравшись наглости, попросила Билли остаться на ночь. Они забрались в постель, и пошло-поехало. Теперь Энн знает все. Ну как, разве мне это не интересно?

Разумеется, интересно. Еще мне хотелось бы знать, хватило ли им одного раза или будет продолжение… планирует ли Билли завести новый роман? Насчет этого Билли пока сама не уверена. Похоже, здесь случай из разряда тех, когда один из любовничков уходит утром домой, а главный вопрос остается подвешенным в воздухе. Тем не менее кое-какие результаты уже есть — Джина, например, начинает ревновать.

Джина возвращается с продуктами, и они вдвоем на нас всех готовят. К счастью, у меня есть стол и кое-какая посуда… однажды мне пришлось жить в квартире, где я просто клал две доски на стулья. Стол — полезная вещь, под ним всегда можно кого-то пощупать. Пока едим, я играю с Джиной. Билли все видит, но не возражает. Потом и она присоединяется к нам и начинает лапать Джину. Так и сидим: Джина держится за мой член, юбка на ней задрана, а чем занимается Билли — одному Богу известно, но мы разговариваем… как трудно достать хорошую болонскую колбасу и все такое прочее. Идиотизм.

Не выдерживает Джина. Отказывается от второй чашки кофе. Трусики на ней так и горят… ей надо срочно от них избавиться. Сжимает мой член, встает из-за стола, встряхивает задницей, чтобы поправить юбку… идет к дивану и ложится, демонстрируя голые ляжки, пока мы решаем, как с ней быть.

— Ты же привела меня сюда, чтобы мы с ним трахнулись, — говорит она наконец. — Может, уйдешь, чтобы не мешать?

Уходить Билли не желает. Говорит, что она уже видела, как мы трахались.

— Ты всегда наблюдаешь, как я трахаюсь, — жалуется Джина. — Тебе просто нравится считать меня свиньей.

Она и есть свинья, отвечает Билли, причем грязная, похотливая свинья. Все это говорится самым приятным тоном. Слушать такое чистое удовольствие.

— Сосешь у всех подряд, без разбору, — продолжает Билли.

— Ты такая же, — парирует Джина. — Не забывай, что я видела, как ты отсасывала у Альфа.

— Я все же не такая неразборчивая, как ты. И никогда не приходила с перемазанным спермой бюстгальтером… у тебя даже с подбородка капало.

— Неправда, я бы заметила… а ты… ты глотала, скажешь нет?

Препирательствам не видно конца… дай волю — они и всю ночь проспорят. Я сижу и слушаю. Атмосфера такая мирная, домашняя, и нет ничего приятнее, чем наблюдать, как две симпатичные сучки забрасывают друг дружку милыми гадостями.

— Расскажи лучше про того парня, который вытирал дерьмо о твое личико, — вежливо предлагает Билли.

Она уже подняла Джине юбку и теперь пощипывает аппетитные ляжки, тискать которые имел удовольствие и я.

— А я не собираюсь с тобой разговаривать, — отвечает Джина и краснеет.

Похоже, воспоминание не самое приятное, и стрела попала в цель.

Поиграв с подружкой, Билли начинает ее раздевать. Завести Джину она умеет… через пару минут та уже лезет ей под платье, тянется к волосатому плоду, который ест-ест и никак не съест.

— Сейчас я покажу ему твою пизду, — говорит Билли, — потому что, по-моему, он совсем ее не хочет. И что ты будешь делать, если Альф не пожелает тебя трахнуть?

— А я не хочу, чтобы ты что-то ему показывала, — хмурится Джина. — Если захочу, покажу сама! И раз уж на то пошло, почему бы тебе не показать ему свою?

— Он ее уже видел, — усмехается Билли. — И не только видел, но и трахал.

Она задирает юбку на живот и разворачивает Джину в мою сторону. Та сопротивляется, машет ногами, крутится, и передо мной как будто то вспыхивает, то гаснет красная лампочка. Билли щекочет ее между ногами. Джина в ответ пытается спустить с нее юбку и стаскивает… наполовину. Боже, дубинка у меня уже достигла такой крепости, что ею Можно крошить камни.

— Чего ты добиваешься? — восклицает Билли. — Хочешь, чтобы он увидел то, что ты сосешь каждый вечер? Не напрягайся, я сама покажу, но только тогда тебе придется продемонстрировать, как ты это делаешь. Поняла, извращенка? Мерзкая подстилка!

— И все равно я больше женщина, чем ты! — кричит Джина.

Юбка на Билли так смята, что та просто вылезает из нее и отшвыривает в сторону. Теперь обе голозадые ведут борьбу на диване. Билли пытается спихнуть соперницу на пол, Джина же норовит сорвать с подруги остатки одежды. Если они устраивают такие схватки каждый вечер, то обходится это не дешево.

— Шлюха! Еще не всем задницы повылизывала? Ты бы назвала мужчиной… настоящим мужчиной… того, кто сосет член у других? Нет? Так почему же себя считаешь настоящей женщиной? Дрянь!

Внезапно крики стихают, как будто кто-то нажал кнопку. Мои гостьи тают в объятиях друг дружки и принимаются целоваться-миловаться. Джина растирает Билли между ногами, Билли расстегивает на ней блузку, а добравшись до грудей, прилипает к соскам.

— Если ты готова, я отсосу, — шепчет Джина.

— Нет, это я у тебя отсосу, — говорит Билли.

— Нет, я ведь женщина, — настаивает Джина. — Ты мой муж… сосать положено мне.

Одежда сброшена… Джина соскальзывает с дивана и становится между ног Билли. Билли откидывается на спинку и поднимает задницу. Джина ее целует… ниже… ниже… доходит до пальцев ног… потом идет вверх, до сисек, и наконец возвращается к исходной точке.

Может быть, Джина и женщина, на чем она сама настаивает, но любит Билли по-мужски. Черт, она прямо-таки готова ее съесть. Кусает живот, облизывает груди, целует бедра… трется носом о влажную щель… разводит пальцами края… принюхивается. Потом сует туда язык… глубже… глубже…

— Какая ты сегодня сладенькая и сочная! — говорит она, отведав вкус. — И волосики пахнут парфюмом… Это ведь "Цветущий апельсин", да?

— Вот ты себя и выдала, — смеется Билли, сжимая коленями голову Джины. — Парфюм от Рут! Так я и думала, что ты и у нее сосала! Выкладывай, лживая сучка… ты ведь позволила ей поставить тебя на колени, а?

— Я… я только чуть-чуть… — вынуждена сознаться Джина.

— Чуть-чуть!.. Тебя следовало бы посадить на поводок, как собачонку, чтобы не бегала повсюду с высунутым языком! Ну погоди… пусть только Рут появится у нас, я заставлю тебя высосать ее перед всеми… и мне наплевать, кто это увидит! Давай же, где твой язычок? Лижи! Так… так… достаточно… теперь пососи сзади.

Джина не спорит. Билли поворачивается и сует задницу прямо ей в нос. Джина кладет ладони ей на ляжки и лижет… зад, бедра… даже ступни…

Дальше терпеть нет сил… надо срочно вставить. Мой дружок уже вышел на тропу войны: распустил перышки и ведет себя так, словно вот-вот закукарекает. Мне терпения, может, и хватило бы, но он на такое не способен… да и где там — у него головка ведь не для мозгов.

Подкрадываюсь незаметно, так что сучки замечают меня слишком поздно — я уже на них. Билли поворачивается первой, и я обрушиваюсь на нее. Запрыгиваю на диван и размахиваю членом у нее под носом.

Билли он, похоже, совсем неинтересен, однако я обхватываю ее, как обезьянка столб, и тычу в лицо. Тоже не нравится. Ничего, меня такие детали уже не волнуют. Хочет или не хочет, но возьмет. Вожу концом по красному рту, смачиваю губы. Джина смотрит на нас откуда-то из-под задницы Билли, но — вот хорошая девочка — не отвлекается по пустякам и продолжает сосать.

Сопротивление приходится ломать, хотя и не хотелось. Впрочем, Билли, считая себя почти мужчиной, не может не испытывать ко мне сочувствия… Раскрывает губки… впускает… и начинает сосать.

Пока я раздумываю, стоит ли разрядиться ей в рот или есть другие варианты, на диван залезает Джина. Требует трахнуть ее, говорит, что расходовать энергию такого молодца на Билли просто позор, потому что Билли все равно не оценит стараний.

— Тебе нравится моя шлюшка? — спрашивает Билли. — Подожди, я еще сделаю из нее настоящую суку.

Что она имеет в виду, мне не совсем понятно. Джина и без того настоящая сучка… и трахаться умеет. Не знаю, что там у Билли на уме, но лучшее, как известно, враг хорошего. Начинаю дрючить Джину… она подмахивает и одновременно пощипывает груди подружке.

Билли хочет, чтобы ей отсосали, поэтому мы переворачиваемся… она подставляется… Джина присасывается, а я вытягиваю шею, чтобы ничего не упустить.

Джине нравится, когда за ней наблюдают, и Билли она обрабатывает не за страх, а за совесть… вылизывает лужайку, манипулирует языком и не забывает обо мне. Нос у нее мокрый, по подбородку стекает сок… время от времени она издает звук, отдаленно напоминающий тот, что случается в сливном бачке. Звук настолько хорош, что я и сам пытаюсь ей подражать. Кусаю Билли за задницу, потом смачиваю палец в ее пизде и пытаюсь пощекотать рядом с тем местом, к которому приникла Джина.

Билли угадывает мое желание… поворачивается и подставляет Джине зад, таким образом отдавая в мое распоряжение то, что похоже на болотистый лужок. При этом она вовсе ничего мне не навязывает, а только предлагает и ждет. Ладно, сейчас не до формальностей. Мы с Джиной переглядываемся. Засунул я фута на три, в крайнем случае не меньше чем на два с половиной, и мы оба так раскочегарились, что готовы на все.

Джина вытягивает язык и медленно, демонстративно ввинчивает Билли в задницу. И еще раз. Потом, не дав мне времени на размышление, наклоняется и впихивает его в мой рот. Мерзкая тварь! Оскорбленный, я не могу придумать ничего лучше, как облизать Билли пизду и вывозить ее собственным соком… но мысли так и остаются мыслями.

Пизда Билли издает чудесный запах. Утыкаюсь в нее носом и несколько минут просто вдыхаю. Если это "Цветущий апельсин", как утверждает Джина, пусть так и будет… впрочем, мне этот запах больше напоминает запах чистой, свежей пизды. Целую источник и облизываю. Наши с Джиной языки встречаются. Мы оба сосем. Билли сходит с ума…

И вдруг кончает. Кончает и выпускает реку сока. Одному мне с таким потоком не справиться, поэтому, отхлебнув, я отстраняюсь, Билли поворачивается, и Джина заглатывает свою порцию.

С Джиной творится неладное. Начинает дико хохотать, и я уже опасаюсь истерики… Хлопаю ее по заднице.

— Не беспокойтесь, офицер, — хихикает она, — я кончу тихонько.

Так и получается… тихо и почти незаметно. Я тоже не задерживаюсь… выплескиваю в нее и прижимаюсь губами к пизде Билли. Черт, эта лесбиянка и ее подружка устроили мне настоящий праздник… первый за последние недели.

Все. Поезд дальше не идет. Конечная остановка, все выходят. И я уже не помню, когда взошел на эту карусель, и не знаю, почему меня высаживают именно здесь. Что ж, везде хорошо, где мы есть. Вся штука в том, чтобы не закружилась голова и чтобы, сойдя, вы не шатались, а могли идти по прямой. Сюда — на колесо обозрения, туда — на американские горки. И уж они несут вас в никуда, да так, что только дух захватывает.

Прихожу в газету и получаю тот самый листок, который всегда ждал, но получить не рассчитывал. Выходное пособие в расчете за две недели. Его как раз хватит для оплаты мелких счетов, скопившихся за последний год. После чего я останусь при своих.

Самое забавное, что уволили меня за историю, которую я не писал. По крайней мере так мне сказали. Появилась какая-то статейка о ком-то, у кого есть высокопоставленный друг. Саму статью я и в глаза не видел, но начальство приписало ее авторство мне›. Произошло это все в один из тех дней, когда я помогал Сэму бороться с алкоголем, а так как справки об отсутствии на работе у меня нет, то списали все понятно на кого… чего еще ждать от такого дерьмового листка? Дергаться и бить себя в грудь, конечно, бесполезно. Достигнешь только того, что вышибут какого-нибудь бедолагу с женой и восемью ребятишками. Так всегда… именно бедолаги с женой и кучей детей выполняют за других работу, а потом трясутся от страха, если что-то происходит. Ладно, я долго получал чеки, не делая практически ничего, и вот теперь за то же самое получил под зад. Невероятно.

И иду к столу — надо очистить рабочее место. Очистить не получается… в столе пусто… я и не клал туда ничего. Хотелось бы на прощание вставить той надменной блондинке, что появляется иногда в офисе, строя из себя недотрогу, но ее не видно.

На улице меня вдруг охватывает восхитительное чувство. Я никогда не проводил в конторе больше часа в день, но только сейчас испытываю восторг подлинной свободы. Бреду неспешно по улице, размышляя, куда бы податься в первую очередь… как школьник, прогуливающий уроки. Отличный день… все прекрасно…

И вдруг осознаю, что, заплатив за квартиру, окажусь полным банкротом. Решаю пойти к Сэму. Сэм что-нибудь предложит… да и оторваться с ним можно. Черт, я же могу работать на него… могу даже вытянуть его из дурацкого бизнеса с фальшивыми предметами искусства, которые втюхивает ему Карл, но только это уже в крайнем случае.

Поворачиваю к отелю, прикидывая, что бы продать Сэму. Или, может, просто сказать, что из-за него меня выперли с работы… что на нем моральная ответственность… пусть содержит. В общем, причин для беспокойства нет.

Звоню… ничего… Звоню еще. Поворачиваюсь, и в этот момент дверь открывается, и передо мной предстает Сэм в пижаме и изрядном подпитии.

— Входи… входи… — кричит он. — Один или с друзьями? Заводи всех!

Закрывает за мной дверь, берет со стола бутылку и ведет меня в спальню.

— Она здесь… Иди и трахни ее.

О ком он говорит? Я не знаю. Может, о Тане? Но нет, речь не о Тане. На кровати, совершенно голая, лежит Энн.

— Давай… вздрючь ее, — не унимается Сэм.

— Послушай…

— Только не говори, что она того не стоит. Я знаю, что стоит. У меня и доказательства есть! — Он выхватывает из ящика стопку каких-то бумажек и сует их мне под нос. Бумажки оказываются фотографиями — теми самыми, с вечеринки в квартире Энн. Сэм оставляет карточки мне и идет к кровати. Бросаю взгляд на дверь — надо убедиться, что при необходимости отсюда можно быстро свалить, — но, похоже, он не собирается палить из пистолета или что-то в этом роде. Сэм всего лишь стаскивает Энн с кровати и подталкивает ко мне.

— Отсоси у него, блядь! — орет он. — Давай! Я видел снимки… теперь хочу посмотреть, как ты это делаешь!

Энн тоже изрядно набралась. Покачиваясь, делает шаг в моем направлении и опускается на колени. Я пытаюсь отступить, но она уже обхватила меня за ноги… тянется губами к ширинке… возится с пуговицами…

Жуть! Сумасшествие! На какое-то время я замираю. Кто здесь свихнулся? Они? Или я? Ошалело смотрю, как Энн вытаскивает мой член и начинает его облизывать… потом берет в рот…

— Снагглс! — ревет Сэм.

Из соседней комнаты вприпрыжку вбегает Снагглс. Тоже голая, однако не испуганная. Это хороший знак… если бы Сэм совсем спятил, девчонка бы уже писала в штанишки.

— Иди сюда, к кровати, — приказывает он. — Ты тоже, Альф. Давай, выеби их обеих… ты ведь уже делал это. А потом я выебу их обеих… я тоже это делал.

— Послушай, Сэм, — говорю я. — Что это все значит? Что здесь происходит?

— А ты удивлен? Старина, это же Париж! Париж, где все может случиться, где ты узнаешь о себе такое, чего никогда не знал! О себе и своей семье! — Он притягивает Снагглс, и она хватает его член. Сэм сажает ее на колени и запускает руку ей между ног, при этом не переставая орать. — Я хочу познакомиться с твоими друзьями, Альф… с Эрнестом и Сидом. И тем педиком, братом Тани… Интересно было бы посмотреть, как педик трахает мою жену! Может, потом он и у меня бы отсосал, а? Приводи их всех… всех, кроме ублюдка Карла. Хочу познакомиться со всеми, кто трахал за меня мою жену!

Шлепает Снагглс по заднице и кричит, чтобы Энн подошла и пососала у него немного. Потом решает, что будет еще лучше, если они сделают это вдвоем, по очереди.

— Устроим сегодня большую вечеринку, Альф. С лесбиянками и прочим… оказывается, кто-то по имени Билли уже приобщил мою жену к таким забавам! И мою дочь тоже! Да-да, не забыть бы про Снагглс! Всем шампанского и каждому по пизде! Приглашу Таню… и Александру! Я покажу Парижу, как надо веселиться!

— Сэм, по-моему, ты делаешь ошибку…

— Хватит, Альф! И… почему ты никого не трахаешь? Ты же понимаешь, что на двух у меня не хватит сил… если бы они не отсасывали друг у дружки, я бы уже надорвался!

— Сэм, послушай, если ты будешь так себя вести, дело кончится большими неприятностями. Надо думать о бизнесе…

— О бизнесе? О каком таком бизнесе? У меня нет никакого… а, ты имеешь в виду то, что мы затеяли с Северином? И тем гаденышем Карлом… Знаешь, этот ублюдок Карл действует мне на нервы. Нет, с ними покончено…

— Но, Сэм, что ты, черт возьми, собираешься делать?

— Делать? Я собираюсь веселиться. Собираюсь выяснить, что представляют собой эти две сучки. Я из них все вытяну, до самых гнусных подробностей! Похоже, вам, парни, удалось немного подзаработать на этой бляди, моей женушке… может, я и сам попробую… Нет, придумаю что-нибудь получше. А потом… знаешь, что я сделаю потом? Разукрашу обеим задницы и увезу в Америку! Хотели Парижа? Я им такой Париж покажу!..

Стою с обвисшим членом и не знаю, что делать дальше или что сказать. В эдакий переплет я еще не попадал… даже не думал, что такое бывает. Меня не оставляет чувство, что у Сэма не все в порядке с чердаком. Спрашивает, не хочу ли я посмотреть, как Энн и Снагглс забавляются друг с дружкой.

— Сэм, у меня нет сейчас времени. Я только собирался сказать, что меня выкинули из газеты…

— Так ты теперь без работы, да? Что ж, рано или поздно они должны были тебя застукать. Сколько хочешь занять?

— Сэм, я не хочу ничего занимать. Просто хочу, чтобы ты дал мне немного денег.

— Ну вот, разговорился! Давай, попроси! Сколько тебе надо? Только скажи в долларах.

Он уже размахивает чековой книжкой. Пользуюсь моментом и называю сумму вдвое большую, чем нужно для того, что я собираюсь сделать. Потом перевожу во франки. Хватаюсь за чек, как утопающий хватается за большую спасательную лодку.

— Надо будет еще, приходи завтра. Да, послушай, ты же заскочишь вечерком… поможешь мне отдрючить этих двух сучек?

Бегу к двери, спеша покинуть этот сумасшедший дом, пока Сэм не передумал. Выскакиваю на улицу и бегу к такси — надо успеть в банк. Я бегу и не собираюсь останавливаться. Я буду бежать, пока не куплю билет до Америки и не сяду на пароход. А когда попаду в Америку, снова побегу. Я бегу и не собираюсь останавливаться, пока не окажусь по другую сторону океана от Сэма Беккера, Энн, Снагглс, Тани, Александры и всех прочих сбрендивших сучек, которые последний год постепенно сводили меня с ума. Я бегу в Америку и там, в Америке, я куплю, закажу или сварганю сам надежную механическую пизду, трахательную машину, которая будет работать от электричества и которую можно запросто, вырвав шнур из розетки, отключить в тот самый момент, когда начнут плавиться предохранители и в воздухе потянет бедой.

ЭПИЛОГ

Далее приведен аффидавит, составленный Милтоном Любовски в посольстве Соединенных Штатов в Париже 10 марта 1983 г. с изложением обстоятельств, при которых он заключил договор с Генри Миллером на написание "Opus Pistorum".

Летом 1940 г. я был совладельцем книжного магазина Ларри Эдмундса, расположенного по адресу: 1603, бульвар Норт-Чуэнга, Голливуд, Калифорния. Однажды в сентябре того года в магазине, когда он был закрыт по случаю воскресенья, появился Генри Миллер. Он постучал, представился, и я его впустил. Так началась дружба, продолжавшаяся лет тридцать пять или около того. Денег у Генри тогда было мало, и в Калифорнии он почти никого не знал. Время от времени я помогал ему финансово, знакомил с людьми и как-то даже подыскал для него жилье.

1 сентября 1941 г. Ларри Эдмунде умер, и я стал единственным владельцем магазина. Дела шли тогда не очень хорошо, так что приходилось продавать и разного рода порнографическую продукцию. Моими покупателями были главным образом кинопродюсеры, писатели и режиссеры, такие, как Джозеф Манкевич, Джулиан Джонсон, Дэниел Амфитеатров, Билли Уайлдер, Фредерик Холландер, Генри Бланк, и другие.

Генри, постоянно нуждавшийся в деньгах, предложил написать что-нибудь такое, что можно было бы продать. Я пообещал заплатить по доллару за страницу в обмен на все права на представленный материал. Вскоре он начал приносить по несколько страниц, и я платил ему наличными по уставленной таксе. По прошествии нескольких месяцев из накопившихся страниц сложилась книга, которую он назвал "Opus Pistorum".

Помню, что, отдав мне последние страницы где-то в середине 1942 г., Генри сказал: "Здесь конец. Надеюсь, тебе хватит оплатить квартиру на несколько месяцев вперед".

Я перепечатал рукопись, сделав четыре копии. Потом отнес все пять экземпляров к переплетчику, а впоследствии продал их Джулиану Джонсону, Дэниелу Амфитеатрову и Фредерику Холландеру. Несколько лет спустя я отдал еще один экземпляр моему другу Роберту Лайту, а оригинал оставил себе.

Примечания

1

Под крышами Парижа (фр.).

2

Один из индийских правителей напал на английский гарнизон в калькуттском Форт-Уильяме. В неравном бою англичане потерпели поражение. Оставшихся в живых индийцы затолкали в маленькую камеру. В помещении площадью 30 квадратных метров находились 146 заключенных. Почти все они через день умерли, не выдержав тесноты и духоты. Произошло это в 1757 году. Эта камера в индийской тюрьме называлась "Черная дыра Калькутты".

3

Презрительное название американских испанцев.

4

Улица траха (фр., англ.).

5

Прошу прощения, мсье

6

Гарсон! То же самое! (фр.)

7

Делать (фр., груб.).

8

Куда бы приткнуться (фр.)

9

"Колодец одиночества" — роман (1926 г.) английской писательницы Рэдклифф Холл, в котором рассказывается о любви двух лесбиянок. Долгое время был запрещен.

10

Рутбир — газированный напиток из корнеплодов с добавлением сахара, мускатного масла, аниса, экстракта американского лавра и др.

Content

Генри Миллер
Под крышами Парижа

ЧАСТЬ 1

Книга 1 SOUS LES ТО ITS DE PARIS

Книга 2 ПО-ФРАНЦУЗСКИ

Книга 3 LA RUE DE SCREW

ЧАСТЬ 2

Книга 1 ЧЕРНАЯ МЕССА И КАРЛИЦА

Книга 2 ФРАНЦИЯ В МОИХ ШТАНАХ

Книга 3 CHERCHEZ LE TOIT

ЭПИЛОГ

Примечания