Нет Юлия

Рядом (СИ)

Рядом

1

Темнота… Повязка на её глазах настолько плотная и широкая, что сквозь неё не проникает ни луча света. Ей было тяжело дышать, повязка покрывала почти всё лицо, сдавливая нос. Она не понимала, где находится, сколько прошло времени, что вообще случилось…Последнее, что запечатлелось в её памяти - это тёмный коридор, мимолетная тень сзади неё, лёгкий укол в область шеи и…темнота.

Вероятнее всего, её везли в багажнике автомобиля, потому что она чувствовала характерную тряску и гул мотора, колени упирались во что-то жёсткое, а руки настолько крепко связаны за спиной, что ощупать окружающее пространство она не могла. Страх, настоящий животный страх, которого она не испытывала до этого момента, окутывал всё её существо. Боясь раньше стоматологов, крыс, червей и прочей ерунды, которую обычно боятся девочки, она и предполагать не могла, что ужас может быть в тысячу раз интенсивнее. Ужас, который сводит живот, сковывает диафрагму, заставляет леденеть конечности. Страх - жуткая вещь, делающая из личности безвольное существо, не способное мыслить, анализировать, действовать, или раскрывающая в человеке низменные инстинкты: кричать или цепенеть, нападать или подчиняться, умолять или сопротивляться.

Сердце колотилось так быстро и громко, что она ощущала жжение в груди. Девушка попыталась глубоко дышать, чтобы замедлить бешеный ритм сердца. Минута… вторая… нервная дрожь пробирала всё тело.

Много раз она смотрела фильмы, в которых героини попадали в похожие ситуации, и ей всегда казалась глупой их заторможенность, невозможность найти выхода из положения. Но сейчас она на себе ощущала, что такое паника и неясность сознания от страха. Что она могла предпринять? Нет ни одной мысли. Только осколки фраз разочарования царапают её сознание: за что?.. зачем?... что дальше?

Зачем она им нужна? Выкуп? Но её родители не настолько богаты, чтобы сумма выкупа могла оправдать риск от похищения. Маньяк? Но тогда почему её не убили сразу. На органы? В сексуальное рабство? В любом случае жизнь её оборвалась.

Мама... её бедная мама, как же ей будет тяжело. Перед ней встал образ маминого лица, залитого слезами от горя утраты. Как она перенесёт? Всхлип отчаяния прервал звон в ушах. Она плакала больше не по своей уже почти потерянной жизни, а о скорби близких ей людей.

Колёса машины зашуршали по гравию, тормозя. Она услышала хлопанье закрывающихся дверей. Одна, вторая, третья... Ей при всём желании не вырваться - их слишком много. Крышка багажника открылась. Она не видела, но слышала и чувствовала это - ветер обжигал её колени. Кто-то жёстко схватил её за руки, причиняя этим дикую боль, выворачивая суставы, потащил её вверх, а потом небрежно поставил ногами на землю.

—Помогите!!!- закричала она в отчаянии, но её крик резко оборвался от удара кулака под рёбра.

Боль была настолько интенсивная, что она не могла вздохнуть по крайней мере секунд тридцать. Её обмякшее тело повисло на руках незнакомцев, которые продолжали волочить её вперёд. Она царапала и обдирала ноги о щебень и землю под ней, пыталась на них подняться, но темп незнакомцев настолько велик, что она просто не успевала это сделать. Ноги её споткнулись о порог, и девушка почувствовала, что её завели в какое-то здание. Лестница вниз, небольшая, ступеней десять всего. Похитители остановились. Один из них сорвал повязку с её лица, и её тут же ослепил до боли фонарь, направленный в лицо. Сквозь блики в глазах она увидела человека перед ней. Он грубо запрокинул ей голову, хватая за волосы, и осмотрел её лицо. Его голос был жестокий и сухой, почти не выражающий эмоций.

—Подойдёт... Разденьте и к нему! - он дал команду и повернулся, чтобы открыть замок на решётке клетки прямо перед ней.

Это была именно клетка - из толстых прутьев, вертикально расположенных от бетонного пола до потолка. Человек, находящийся за спиной, разрезал пластиковый хомут на её запястьях и начал стаскивать блузку с её освободившейся руки. Девушку охватило дикое отчаяние, она закричала и стала вырываться, получая при этом удары, но уже не ощущая их. Видимо, адреналин в крови был настолько высок, что приглушал боль. Ещё двое подняли ёе за ноги и стали сдирать обувь и брюки, разрывая при этом ткань. Раздев её, они открыли дверь клетки и с силой толкнули её внутрь. Не в состоянии устоять на ногах, она упала на бетонный пол, больно ударяясь всем телом. Она в ужасе посмотрела на закрывающуюся дверь, за которой, ухмыляясь, стояли трое мужчин. Они жестоко улыбались, один потирал руки как будто в предвкушении чего-то интересного. Закрыв решётку-дверь, человек, тот, что осветил её фонарём, несколько секунд неподвижно смотрел на неё. В отличие от остальных, его лицо не выражало ни издёвки, ни ухмылки. Он, напротив, был суров и жесток. Оглядев её с ног до головы, он поднял свои глаза куда-то вверх над ней и обратился к кому-то за её спиной.

—Лови подарок, свинья. Я посмотрю, как ты теперь будешь сохранять своё достоинство,- он говорил это медленно, наслаждаясь каждым произнесённым словом.

Похитители развернулись и стали уходить, забрав обрывки её вещей, обогнув клетку сбоку и поднимаясь по лестнице, по которой её и притащили.

Девушка отползла к стене и резко повернулась назад, в ту сторону, в которую обращал свои слова незнакомец. Её ужас стал ещё сильнее потому, что метрах в трёх от себя она увидела силуэт человека, неподвижно стоящего посередине клетки. Она не могла видеть его лица, в клетке было слишком темно, лишь лампа в начале лестницы отбрасывала на него свет сбоку. Но зато она увидела, как нервно сжались его кулаки, находящиеся вдоль туловища. Он посмотрел на лестницу, подождал, пока снаружи закроют на замок дверь ушедшие люди, а потом медленно подошёл к ней. Его фигура нависла над ней. Он пристально смотрел на её сжавшееся у стены тело. Она увидела, как он обеими руками потёр лицо, будто обдумывая что-то. А потом вздохнул, сильно, протяжно, выпуская воздух из ноздрей. Руки его стали расстёгивать рубашку, надетую на нём, и тогда её начало трясти от осознания того, что с ней может сделать человек, находящийся в камере.

—Не надо…пожалуйста, не надо, – стала умолять она сквозь слёзы. Она боялась кричать, её губы издавали лишь тихий шёпот.

Человек снял рубашку, присел перед ней на корточки и посмотрел ей в глаза тяжёлым свинцовым взглядом.

—Оденься,- тихо сказал он и положил рубашку ей на ноги, поднялся и пошёл куда-то вглубь клетки.

Она увидела лишь, как он опустился на пол, на котором темнело что-то типа лежака или матраса. Его было почти не видно, он находился в самой тени.

Она вдруг поняла, что он не будет её ни насиловать, ни убивать, ни есть... по крайней мере, не сейчас и быстро надела рубашку, отданную им. Рубашка была длинная, закрывала ей бёдра. Рукава свисали с кистей. От неё пахло человеческим потом, немытостью... Было противно, но лучше ощущать этот запах, чем быть обнаженной. Она забилась в угол между клеткой и стеной, так как это место казалось ей наиболее далёким от человека в глубине, обхватила трясущиеся колени руками, пытаясь справиться с дрожью, но всё, что у неё получилось - это заплакать. Она пыталась сдержать свой плач, зажимая рот руками, потому что боялась разозлить им человека в клетке, но её нервы были на пределе, рыдания шли откуда-то из глубины, и они настолько были сильны, что управлять ими у неё не получалось.

*** Макс

Ночь была уже почти на исходе. Поднимающееся солнце отбрасывало розовые отблески через маленькое окно надо мной на противоположную стену, образуя неровный прямоугольник. Заснуть я так и не смог. События вчерашнего вечера окончательно выбили меня из колеи. Логические цепочки на тему причины моего здесь нахождения нарушены. Кто эта девчонка? Она как-то со мной связана? Почему её раздели, прежде чем запихнуть ко мне? Но самое главное - что значат слова Хасана о моём достоинстве? Голова сейчас лопнет от мыслей и неопределенности.

Я только начал смиряться с мыслью, что просто эти люди терпеливо ждут выкупа за меня и продолжают вести переговоры, что я всего лишь похищенный ради денег человек, как появлении этой девушки перечеркнуло все мои догадки жирной чертой.

Не в силах больше бессмысленно лежать без сна, я поднялся на ноги. Ступня моя шаркнула по бетонному полу, и этот негромкий звук разбудил вчерашнюю пленницу. Я не смотрел на неё, но боковым зрением не возможно было не увидеть, как содрогнулось всё её тело. Она поджала ноги, сжавшись в привычный комок. Видимо, она заснула под утро, потому что её жалкие всхлипы всю ночь не давали мне покоя. Я слышал, что это была не истерика, а слёзы отчаяния - приглушённые и душераздирающие. Всю ночь во мне боролись две противоположные личности: одна хотела подойти к ней, утешить и пожалеть, но я слишком долго находился среди зверей, слишком долго не видел привычных мне людей, так что вторая сущность взяла верх. Сущность, не дающая проявиться человеческим чертам, говорящая, что сближение с ней каким-то образом может навредить мне. В конце концов, я её даже не знаю. Она - очередная проблема в моей перевернувшейся жизни. Я тешил этой мыслью себя всю ночь, пока её всхлипы не стихли.

Повернув голову в её сторону, я увидел, как она опять вздрогнула от моего движения. На меня пристально смотрели глаза, полные ужаса и отчаяния. Её руки сжимали колени, а босые ноги были поджаты настолько сильно, что она занимала пространство не более печатного листа. Обе ступни её были ободраны, а на голенях синели кровоподтёки. Светлые волосы растрёпаны, одна прядь от крови прилипла к щеке. В уголке её губ тоже запеклась кровь. Судя по всему, ей порядочно досталось, и её сопротивление было отчаянным.

Я стоял и смотрел на неё в нерешительности, не понимая, что же мне с ней дальше делать. И первое, что пришло мне в голову, сначала надо стереть кровь с её лица. Мысль эта возникла откуда-то из глубины сознания. И целью её была не забота о ней, мне просто не хотелось лишний раз видеть кровь, следы избиения. Эти факты напоминали мне о моей собственной слабости и неспособности защитить и защитится. Я зашел за низкую перегородку, отделявшую пространство камеры от туалета. Только там была вода. Она стекала самотёком из трубы в прямоугольную дыру на полу, представлявшую собой канализацию. Я оторвал кусок ткани от своей майки, намочил её и направился к девушке. Видя меня, идущего в её сторону, её и без того гнетущий страх стал ещё больше. Я понял это по тому, как расширялись от ужаса её глаза, а ноги судорожно заскользили по полу, вжимая её в угол ещё сильнее.

—Пожалуйста, не трогайте меня, я вас умоляю,- услышал я её слёзный шёпот.

У меня совершенно не было желания объясняться с ней, говорить, что я не собираюсь причинять ей вреда. Я просто присел перед ней, взял одной рукой за подбородок, попытался вытереть кровь на её губах. Но она стала беспомощно хватать меня за руки, отмахиваясь от меня и царапая мне ладони.

—Успокойся!- мой окрик напугал её, но видимо привёл в чувства, потому что руки она одёрнула.

—Успокойся,- на этот раз уже тихо сказал я.- Ничего я с тобой не сделаю!

Я осторожно стал вытирать её лицо, глядя в испуганные глаза, слыша в тишине только её частое дыхание.

—Зовут как?- спросил я.

Немного помедлив, она нервно произнесла:

—Ева.

***

Ева не помнила, как заснула этой ночью. Скорее всего, её сознание просто отключилось, не перенеся перенапряжения. Её привели в себя движения незнакомца, находящегося в одной клетке с ней. Его взгляд был тяжёлый и уставший, пугающий её сильнее, чем вчерашние удары по рёбрам. Она до сих пор чувствовала себя подобно мыши, брошенной в террариум с удавом. Когда он утром подошел к ней, сжимая что-то в кулаке, она подумала, что это последняя минута её жизни. Но вопреки всему она до сих пор жива. Что это было с его стороны? Забота, сострадание? Его руки так властно и уверенно держали её лицо, они были холодными и огрубевшими, но эти прикосновения были самым добрым жестом, обращенным к ней за последние 12 часов.

Пока он был рядом, Ева сумела разглядеть его лицо. На вид ему было лет около сорока, хотя тяжело судить о возрасте мужчины, когда его волосы прядями свисают на лицо, а растительность на подбородке скрывает всю нижнюю часть лица. Оно было бледным и очень худым. Он, наверное, здесь уже очень давно, раз так оброс и отощал. На нём была одета белая майка и темного цвета брюки. Вещи были далеко уже не первой свежести и очень измяты. Возможно, его привезли сюда, похитив по дороге на работу или с какой-то деловой встречи. Когда он находился рядом, Ева чувствовала от него терпкий запах человеческого тела, запах мужчины. Но самым поразительным для неё были его глаза: тёмные, крупные, глубокие, очерченные сверху прямыми линиями бровей. Он смотрел своим тяжёлым взглядом прямо ей в душу, заставляя трепетать и бояться.

Ева поёжилась. Холод пробирал её тело до каждой клетки. Ночь на бетонном полу не прошла без последствий. Она осторожно стала оглядывать пространство, в котором находилась. Клетка представляла собой прямоугольник длиной около пяти метров. Две стены её были бетонные, видимо, она была встроена в стенах подвала. С третьей стороны находился бетонный простенок в полдлины, который дальше продолжался прутьями, соединявшимися с последней стеной с дверью, замыкая тем самым круг, из которого ей не было выхода. Из бетонного простенка шла низкая перегородка внутри клетки, отделяющая собой небольшую площадь. Оттуда она слышала тихое журчание воды. На полу в углу лежал матрас, являвшийся, по-видимому, постелью, сверху на котором был небрежно брошен смятый пиджак, служивший незнакомцу одеялом. Прямо над «кроватью» незнакомца в самом верху видно было небольшое окно, закрытое решёткой. Общий пейзаж удручал и лишал всякой надежды на спасение.

Незнакомец, отойдя от неё, ненадолго скрылся за перегородкой. Через несколько минут он вышел, его волосы и майка были мокрыми. В её голове промелькнула досадная мысль, что это место за перегородкой теперь, видимо, надолго будет являться ей туалетом и душем. Какой стыд! Как она всё будет делать рядом с незнакомым мужиком, которого боится до ужаса?

Ева вдруг ощутила бредовость своего стыда - её могут убить с минуты на минуту, а она думает о том, как не ударить в грязь лицом. От этих мыслей слёзы снова покатились по щекам. Вытирая их, она заметила на запачканной манжете рубашки лейбл известного производителя. Вещь была явно не из дешёвых. Значит, скорее всего, цель его пребывания здесь – получение выкупа. Эта мысль тихонько грела ей душу, давая надежду на то, что и его тоже ищут, а заодно с ним освободят и её. Гораздо спокойнее было считать его пленником, нежели маньяком-людоедом, которому подкидывают жертв в клетку. За эту ночь её разум нарисовал ей тысячи вариантов расправ над ней с его стороны. Но утреннее проявление добродушия её слегка успокоило.

Её размышления прервал шум, доносящийся из-за бетонной стены. Ева услышала женские голоса, обыденно говорящие друг с другом на непонятном ей языке. Не думая ни секунды, она рванулась к прутьям клетки.

—Помогите нам! Мы здесь! – громко с надеждой закричала она, стуча по решётке.

Голоса чуть затихли. Но через несколько минут женщины продолжали говорить друг с другом, но уже в полшёпота.

—Эй, кто-нибудь? Мы здесь! Помогите, пожалуйста!

Женщины замолчали, их присутствие выдавал только звук посуды, гремевшей за стеной.

—Бесполезно кричать, – услышала она прямо за спиной тихий голос.

Ева резко обернулась. Он стоял рядом, глядя ей в глаза.

—Они слышат всё, но на помощь не придут. Никто тебе здесь не поможет. А своим криком только разозлишь их,– голос его был спокойным, с нотками грусти.

Ева не знала, стоит ли ей с ним заговаривать. Страх перед жутким незнакомцем всё ещё лишал её речи. Она попятилась в свой угол и села на пол.

Время тянулось долго и мучительно. Из-за стены доходил запах готовящейся пищи, слышался стук посуды и сдержанные голоса. Наверное, там кухня, подумала она. Неужели этим женщинам совершенно наплевать на то, что творится у них за стеной?

Минут через двадцать за стеной всё стихло, и подвал погрузился в тишину. Её невольный сокамерник некоторое время ходил из угла в угол, напоминая ей загнанное животное. И она каждой клеткой тела ощущала напряжение, исходящее от него. Потом он подпрыгнул и ухватился руками за металлическую перекладину под потолком, послужившую ему турником. Его тело методично поднималось вверх, совершая резкие уверенные движения. Она видела его напряженные мышцы во всей красе: широкая спина, крепкие руки. Такому упорству можно было только завидовать – находясь в плену, стараться держать себя в форме. Новая едва заметная тень надежды сверкнула в её сознании. Его уверенность в освобождении грела ей душу.

Боковым зрением Ева увидела силуэт, промелькнувший из-за простенка. Безликая женщина в тёмном, ссутулившись и вжав в плечи голову, просунула между прутьев небольшую миску. Она поставила её на пол и удалилась так же быстро, как и пришла. Незнакомец спрыгнул на пол, взял миску и подошёл к ней.

—Ешь, – сказал он и протянул её.

Содержимое миски вызвало ужас и отвращение - внутри были намешаны остатки и объедки из того, что, по-видимому, являлось обедом её похитителей. Обкусанные куски хлеба тонули в смеси крупы, невнятной жидкости и костей.

—Не буду! – она замотала головой. – Вы что, издеваетесь?

Незнакомец снисходительно улыбнулся. Он снова присел перед ней на корточки и заглянул в лицо.

— Послушай меня. Давай я тебе слегка опишу ситуацию, в которой ты оказалась. Ты похищена. Эти люди достаточно серьёзные для того, чтобы смотреть на твои капризы. Ты будешь спать там, где тебе скажут, есть то, что тебе дадут, ходить в туалет вон в ту дырку в полу и сидеть тихо-тихо, если не хочешь быть избитой, - его голос был тихим и раздраженным. - Я нахожусь в такой же ситуации, как и ты. Не подумай, что мне всё это нравится, и я смирился. Но это нужно сделать,… если хочешь жить.

Её щёки обжигали слёзы. Сердце тоскливо сжималось. Перед глазами плыли мутные картинки её здесь пребывания. Было страшно и противно до тошноты от всего сказанного.

—Кто эти люди? Для чего я им?- произнесла она сквозь слёзы.- Они меня убьют?

Незнакомец тяжело вздохнул.

— Я бы тоже хотел знать ответы на эти вопросы. Я хочу знать это уже на протяжении трёх месяцев…

***

Хасан сидел в темноте своего кабинета. Окна плотно зашторены. Только свет монитора отбрасывал голубой отблеск на суровое лицо. Он нервно пролистывал записи камеры наблюдения, и челюсти его жестоко сжимались.

Злость от того, в какую сторону повернулась ситуация, распирала его изнутри. Он ожидал всего, что угодно, только не этого. Всё утро он находился в нервном напряжении от предвкушения просмотра. Его мозг рисовал ему страшные картины расправы над девчонкой. Он видел сцены насилия, кровь и мысленно слышал её беспомощный крик. Но ожидания его не оправдались.

— Ах так, да… Значит вы подружились? Значит ты добрый у нас?- пальцы Хасана нервно случали по столешнице.- Ладно, посмотрим, что ты будешь делать через недельку-другую, когда захочешь жрать…

Хасан резко отъехал на стуле от компьютера, встал и направился к двери. На мониторе мелькала рябью картинка видеозаписи. На ней , вжавшись в угол, на полу сидела Ева.

*** Макс

Я сел на лежак, прислонившись к стене, в моей руке была миска с едой. Я совсем не был удивлён тому, что девчонка отказалась есть. Вспоминая свои первые восемь дней, когда я отказывался принимать это от них, я содрогнулся. Лишь на девятый день, когда разноцветные круги перед глазами стали закрывать мне обзор, я, шатаясь, дошёл до миски и через силу съел её содержимое полностью.

С того дня я чётко знал, что это просто необходимость, принимая еду, как противное лекарство, давя в себе чувство тошноты. Благо делать это приходилось всего один раз в день.

Есть хотелось мучительно и нестерпимо, до боли, до галлюцинаций. Наверное, Хасан специально построил эту камеру недалеко от кухни, чтобы запахи, доносящиеся оттуда, причиняли мне ещё большие мучения.

Иногда вечером я ложился на матрас, закрывал глаза и представлял себе кофе. Крепкий, чёрный, только что приготовленный в турке. Я видел его так чётко, что начинал ощущать во рту его терпкий вкус. Кофе был одной из моих сильнейших слабостей. Его отсутствие я переносил больнее всего. Иногда мне казалось, что если бы сейчас мне предоставили выбор – мясо или кофе – я бы выбрал последнее.

Отогнав от себя воспоминания, я начал есть, доставая еду из миски руками. Сбоку краем глаза я видел брезгливый взгляд, обращенный в мою сторону. Я мог бы уйти за перегородку и сделать это в одиночестве, не сопровождаемый её презрением. Мне было унизительно есть подобно дикарю, но я обязан был сделать это для неё. Она должна побороть в себе это чувство омерзения ради жизни, так же, как сделал когда-то я. Пускай сегодня она останется голодной, но возможно завтра или через несколько дней она будет есть, а значит, будет жить.

Опустошив миску, я швырнул её к решётке, зная, что через несколько минут придёт женщина-тень и с опаской заберёт её, чтобы завтра в то же время принести в ней следующую порцию помоев.

Наверное, следовало бы напоить девчонку, потому что без воды она долго не продержится. Вспомнив это, я взял жестяную мятую кружку и набрал воды, стекавшей в пространство дырки-туалета, подошёл к ней и протянул ей воду.

— Я понимаю, почему ты отказываешься есть. Со временем это пройдёт. Но от воды я не рекомендую тебе отказываться, потому что в случае обезвоживания ты и недели не проживёшь.

Снизу на меня смотрели большие глаза, наполненные слезами, невероятно синие, красивой правильной формы с длинными изогнутыми ресницами. Выражение её глаз по-детски испуганно-удивлённых приводило меня в замешательство.

—Она что, из туалета? – тихо, почти обреченно спросила девчонка.

—Ты должна пить, понимаешь? Да, она течёт прямо в туалет, но она чистая.

—Не буду! – обиженно, как ребёнок, произнесла она, замотав головой.

Я схватил её за руку, вложил кружку ей в руку и почти закричал.

—Пей немедленно!

От моего крика она вздрогнула и судорожно стала воду, проливая на себя большую её часть, не спуская с меня глаз, за ужас в которых мне стало стыдно.

Отходя, я услышал за своей спиной жалостные всхлипывания. Плюхнувшись на лежак, я отвернулся к стене и закрыл глаза.

Меня разбудил плач, услышанный сквозь сон. Я встрепенулся, соображая, где я и сколько сейчас времени. В камере было ещё светло. Наверное, я проспал не больше часа. Девчонка в углу почти скулила. Я сходил умыл лицо, намочил голову, чтобы взбодриться, и подошёл к ней.

—Ну ладно, прости, что я ору! Просто здесь не место для того, чтобы привередничать. Ты должна…

—Я в туалет хочу, – прошептала она, перебив мои слова.

—Туалет вон там в углу, - чуть смутившись, я показал ей место.

— Я не смогу это сделать при вас! Мне стыдно! Там даже двери нет! – в её крике было столько отчаяния и боли.

— Ну хочешь, я отвернусь, глаза закрою...уши...ну или чего ты там делать будешь…

Но мои слова только вызвали новую волну рыданий. Я присел перед ней.

—Давай так сделаем: я буду стоять здесь в самом дальнем углу, я сделаю вид, что ничего не происходит, а ты просто сделаешь свои дела. Ты понимаешь, что тебе придется это делать, хочешь ты этого или не хочешь, потому что в ближайшее время здесь комфортабельный туалет с биде не появится. Я тоже человек, если ты ещё не успела этого заметить. И у меня так же есть надобности. Мне точно так же стыдно делать это при тебе. Так что у тебя есть выбор: пойти туда или остаться здесь и лопнуть, - я заглянул ей в глаза, ожидая реакции.

—Только тогда отвернитесь, пожалуйста,- её глаза почти умоляли.

Я кивнул и встал в её угол, прислонив голову к холодным прутьям решётки. Через полминуты я услышал тихое журчание и невольно улыбнулся.

***

Как же стыдно! Ева была готова провалиться под землю, чтобы не испытывать этого чувства. А ведь это ещё не самое страшное, что ей предстоит, подумала она, мысленно подсчитывая свой цикл. Она возвращалась в свой угол после посещения «туалета» и чувствовала, как горели её щёки. Голова была тяжёлая, да и дышалось как-то с трудом.

Он стоял в углу, прислонившись к прутьям и прикрыв глаза. Ева подошла сзади, шепнув «Спасибо». Незнакомец направился к своему пристанищу. Он сел на матрас, облокотившись на стену, и закрыл глаза. Ей было интересно, о чём он думает сейчас? Почему его настроение так часто меняется? Он то возится с ней, то кричит так, что её парализует. Он сказал, что находится здесь уже три месяца. Какой кошмар! Неужели за это время некому было его спасти? Неужели всё потеряно?

Когда она думала об этом, то ей становилось страшнее и страшнее от осознания того, что если спасения не будет, то и смысла в их долгом содержании нет. Не будут же похитители всю оставшуюся жизнь держать их в клетке, как комнатных зверюшек, кормя объедками и заставляя публично опорожняться. Подумав об этом, она дала себе клятвенное обещание в случае возвращения домой никогда больше не посещать зоопарки, осознавая теперь себя на месте тех животных, муки которых люди радостно ходят показывать своим детям.

Ева села в свой уголок, её стопы стали уже бесчувственными от долгого соприкосновения с ледяным каменным полом. А вот бок неприятно холодила стена, на которую ей приходилось опираться. Она закрыла глаза, мысленно представляя перед собой маму, нежно окутывающую её одеялом. Сейчас бы та напоила её горячим молоком со сливочным маслом – маминой любимой панацеей от всех недугов, вещью, которую Ева ненавидела с детства, но которую так сейчас хотела бы ощутить на своих губах. Наверное, мама сейчас сама лежит в кровати, обессилевшая от слёз и неизвестности, что с её дочерью. А папа мечется по квартире с телефонной трубкой в руках, поднимая все свои немногочисленные старые связи. Как они пережили эту ночь? Сейчас им тяжелее, чем ей. Ева по крайней мере знает, что пока жива. Она так долго жила в раю, окружённая их заботой, казавшейся ей чрезмерной, которую Ева считала оковами на ней. Она совершенно не ценила то, что они рядом. Это всегда казалось само собой разумеющимся, нерушимым. А теперь она отдала бы всё на свете, чтобы поменять её новую тюрьму на их оковы, которые защищали её от жестокости внешнего мира.

Перед глазами Евы медленно плыли картинки из прошлой жизни. Её уютная красивая комната с оранжевыми занавесками, яркость которых так нравилась ей и раздражала папу, называющего их «огонь в окне». Её мягкий пушистый кот Фабио, мирный треск которого всегда убаюкивал её на ночь. Мамины пироги из духовки, от которых она часто отказывалась, опасаясь за фигуру. Мелькнули студенческие годы, её весёлые, всегда беззаботные друзья. Всё это казалось таким далёким и недостижимым, как будто было сном.

Картинки неслись перед глазами одна за другой, медленно превращаясь в цветную смазанную карусель вокруг неё. Из-под горящих век катились по щекам обжигающие кожу слёзы. Ева постепенно погружалась в туман, обволакивающий тело и мысли…

*** Макс

Ночь выдалась достаточно холодная. В окне надо мной посвистывал ветер. Я накинул на себя пиджак.

Лёжа на матрасе, я поймал себя на мысли, что прислушиваюсь к её дыханию. Вот уже третью ночь это становится моим развлечением, когда я не могу уснуть. Почему-то эти звуки меня успокаивают. Ева по-прежнему верна своему углу. Но она второй день не плачет. Просто сидит, поджав ноги и глядя в одну точку. По-прежнему мне не удалось заставить её есть. Раз в день я приношу ей кружку воды и она, уже не сопротивляясь, выпивает её. Наши посещения туалета сами собой стали негласным правилом: когда один из нас подходит туда, другой в дальнем углу отворачивается и закрывает глаза и уши– забавный ритуал, позволяющий хоть чуть-чуть оставаться личностями. Хасан не появлялся здесь с того дня, как привёл её. Я постепенно привыкал к переменам в моей жизни, и её появление настораживало меня всё меньше.

Отвлёкшись от мыслей, я снова прислушался. Сегодняшней ночью дыхание Евы не такое спокойное - она дышит прерывисто и тяжело, как будто содрогаясь во сне. Замёрзла?!! Почему я только сейчас понял, что вот уже пятый день она сидит на полу? Болван…

—Ложись на мой матрас,- сказал я, подойдя к ней,- ты замёрзла.

—Даже не надейтесь! – тихо, но возмущённо прошипела она.- Мне не холодно!

— Я глухой, по-твоему? Я даже оттуда слышу, как у тебя зубы стучат.

—Оставьте меня в покое! - Ева сжалась в комок и отвернула голову.

Я взял свой пиджак с матраса и присел, чтобы накрыть её, но от моего прикосновения Ева дёрнулась, как от разряда электричества. Я отпрянул, оставляя пиджак у её ног, и пошёл на своё место.

Конечно, было бы глупо полагать, что она доверится мне. Ну и наплевать…Чего я пытаюсь добиться? Почему её состояние должно меня беспокоить? Во мне бушевал водоворот эмоций: ненависть к Хасану, злость от собственного бессилия, непонимание всего происходящего, но самое главное, что меня волновала эта девчонка. Я не мог не думать о ней, и это злило меня.

Сон мой испарился окончательно. Через час моих бессмысленных попыток спать я услышал, что вздохи Евы приобрели неприятные нотки хрипа. Прислушиваясь к этому звуку минут пять, я не выдержал и встал.

Ева в своём углу уже не сидела как прежде, плотно сгруппировавшись. Её ноги вытянулись, а голова безвольно упала набок. Я дотронулся до её щеки, и меня обжёг огонь. Ева при этом не проявила никаких признаков сопротивления.

—Эй, ты как?- потряс я руку, но не получил в ответ никакой реакции.

Быстро схватив обмякшее тело, я отнёс её на свой матрас, бережно уложил и укрыл пиджаком. Согреть – было единственным инстинктом, проявившимся в данную минуту. Я стянул майку, задерживающую тепло тела, лёг рядом, прижав её хрупкое тело к своей груди. Какой же она была горячей. Не просто излучающей человеческое тепло, а неприятно пугающе обжигающей.

От тяжелого хриплого дыхания у меня пробежали мурашки по спине. Я обнял Еву, взяв её ладони в руку. Я растирал в руках её пальцы, но она по-прежнему не шевелилась. В страхе я прижался к ней и стал ждать, позже поймав себя на мысли, что считаю минуты. Мой нос уткнулся в её висок, и впервые за последние три месяца я ощутил близость человека рядом с собой. В теле пошла волна теплоты и спокойствия, мои глаза стали смыкаться сами собой.

Эта ночь прошла на удивление спокойно для меня, без кошмаров, без страха. Она совсем не была похожа на все те ночи, в которые я мучительно засыпал, и так же мучительно просыпался по несколько раз, охваченный ужасом. Ночи, не приносящие мне сил, а вытягивающие последние их остатки.

Меня разбудило резкое движение около меня. Открыв глаза, я увидел её лицо, обращённое ко мне. Щеки Евы пылали нездоровым румянцем, воспалённые глаза смотрели со страхом и недоумением. Её взгляд опустился ниже. Увидев мою голую грудь, Ева дёрнулась к стене, скидывая мою руку. Я увидел, что от резкого движения видимо ей стало хуже, потому что глаза ей расфокусировались, а обмякшее тело сползло по стене на матрас. Я вскочил на ноги, поправил её в более удобное положение. Минуты три я шокированный сидел на корточках около неё, поправляя светлые сбившиеся волосы. Выглядела она совсем не важно: синева под глазами, пересохшие губы, тяжёлое дыхание. Пятидневный голод и болезнь сделали своё дело. Я взял тряпку, намочил в воде и положил ей на лоб. Через некоторое время её веки стали слабо открываться. Ева облизнула пересохшие губы и стала медленно оглядываться. Взгляд её снова столкнулся со мной, она напряглась, чуть поднявшись на локтях.

—Успокойся! Не надо бояться,- я старался говорить как можно спокойнее и добрее, но мне это, наверное, плохо удавалось, потому что дыхание Евы нервно учащалось,- Тебе стало плохо, ты вся горела. Я просто переложил тебя на матрас. Я не сделаю тебе ничего плохого.

Она молчала. Только глаза её умоляюще смотрели на меня. Я протянул ей кружку. Ева с минуту с недоверием смотрела на меня, а потом взяла воду. Сил на сопротивление у неё больше не было. Она упала на матрас. Я забрал пустую кружку и укрыл её пиджаком.

***

Ева не знала, сколько прошло времени. Она потеряла ему счёт… В периоды нечастых проблесков сознания она каждый раз видела перед собой его лицо. Он сидел, стоял, лежал, но всегда был рядом, внимательно глядя на неё. Ей казалось, что он совсем не спал. Рядом с ней всегда стояла вода, и как только она приходила в себя, он, бережно придерживая её голову, поил её. Ева слышала, как иногда он, глядя куда-то в потолок кричал, требуя лекарств для неё. Слова его были обращены к человеку с именем Хасан. Обрывки фраз не выходили у неё из головы: «ты понимаешь, что она может умереть..», «ты же не заинтересован в этом…», «мне нужны хоть какие-нибудь антибиотики…». Он с яростью бил по прутьям клетки, кричал, ругался. Это происходило на протяжении нескольких дней. Но никто так и не пришёл.

Один раз ему даже удалось запихнуть в неё немного еды. Она не ощущала её вкуса, просто ела с его рук, стараясь быстрее проглотить. Его убедительные слова по поводу поддержания жизни явно имели здравый смысл. И она заметила ликование в его глазах, когда ему удалось её накормить. Возможно, она встала на ноги только благодаря его заботе и уходу.

В тот день, когда её сознание стало осознавать реальность происходящего более отчетливо, он как всегда был рядом. Сидел у неё в ногах, облокотившись спиной о стену. Ева старалась никак не выдать своё пробуждение, потому что его глаза были прикрыты, и ей не хотелось его разбудить. Она просто лежала и смотрела на него. Вероятно, он был достаточно привлекателен до того, как голод и отсутствие возможности привести себя в порядок сделали его лицо таким измученным и диким. Высокий, широкоплечий, с правильными чертами лица. Весь вид его выражал гордость и спокойствие.

Она попыталась чуть приподняться, что вызвало такой взрыв боли в висках, что от неожиданности нога её дёрнулась, разбудив странного соседа. Он резко встал с матраса, и отошёл на пару шагов, видимо ожидая её недовольства по поводу его близости. Видя, что она не шарахается от него, как прежде, он осторожно присел перед ней на корточки.

— Ты как?- с опаской спросил он.

— Голова болит…очень…

Он растерянно захлопал глазами, не зная, о чём говорить дальше и что делать. Повисло напряженная тишина.

—Пить хочешь?- спросил он немного погодя, она пожала плечами.

Незнакомец сходил за водой, присел рядом с кружкой и по привычке приподнял ей голову, пытаясь напоить, но потом, как будто испугавшись, отпустил её и сунул кружку ей в руку.

***

Пятый день на душе Хасана было погано настолько, на сколько может быть погано человеку, обнаружившему в коробке своего новогоднего подарка пустоту. Его тщательный план летел в тартарары, стремительно набирая скорость. Но самое страшное, что он ощущал отсутствие идей, как хоть чем-то исправить ситуацию.

Хасана мучили воспоминания о первом дне, когда он заполучил свою очередную игрушку. Гордость распирала его от того, как красиво провели «операцию» его мальчики: без шума, без свидетелей, прямо среди бела дня - он мог ими гордиться. Хасан спускался по лестнице в нетерпении увидеть «новенького». Он рисовал себе в уме образ затравленного, плачущего «белого воротничка», умоляющего о пощаде. Но увиденное поразило его: пристёгнутый к прутьям, перед ним стоял высокий, статный мужчина, гордо поднявший голову, не выражающий ни тени страха. Он смотрел в сторону Хасана с вызовом, лицо его было сильно разбито, но глаза… Этот взгляд часто мучил Хасана во сне: открытый, независимый, взгляд героя. Этот человек даже стоил бы того, чтоб стать одним из команды. Ни голод, ни боль не ломали его. Даже объедки ему удавалось есть с достоинством, с вызовом отбрасывая пустую миску каждый день. Хасану казалось, что пленник предпочтёт смерть мольбам и уж точно не станет работать на него. Но смерть не была целью Хасана. Смерть была бы слишком лёгким исходом.

Хасан снова придвинул стул и кликнул мышкой. Он смотрел записи прошлых месяцев, пытаясь понять, что же он упустил. Каждый день пленника был как близнец похож на предыдущий: вот он проснулся, облился холодной водой, полтора часа непрерывных занятий, вот опустошил миску с едой и привычным жестом швырнул её к решётке, сел на матрас, закрыл глаза, через два часа поднялся и снова отжимается... Его «жизнь» похожа на медитацию: расписанная по часам, лишенная эмоций. Каждый день его заканчивался тем, что он подходил к камере и, гордо глядя в неё, подняв голову, стоял так минут пять, после чего ложился лицом к стене и засыпал.

В те нечастые дни, когда Хасан спускался в подвал, между ними начиналась безмолвная борьба взглядов, и победителем всегда был пленник. Даже когда взбешённый Хасан отдавал приказание избить его, тот никогда не опускал глаз. Стиснув от боли зубы, сплёвывая кровь, он продолжал гордо с вызовом смотреть в лицо Хасану.

Мысль о девчонке возникла у Хасана спонтанно. Однажды он увидел в фойе ресторана охранника, жадно прижимающего к стене хихикающую, вызывающе одетую девку. Охранник забыл о своем профессиональном долге, всё, что беспокоило его в тот момент – это буйство гормонов, пьянящих его мозг.

С того дня идея с подселением пленницы крепко засела в мозгу Хасана. Молодое красивое тело, помещённое к голодному озлобленному мужику, несколько месяцев находившемуся в одиночестве. Именно это и нужно было, чтобы «встряхнуть» пленника.

Следующим же утром он отдал приказ найти и привезти девчонку, которая должна была стать для пленника кровавой забавой. Мальчики Хасана не подвели. Девчонка нашлась уже спустя несколько дней – какой-то студентке не повезло, когда она имела неосторожность идти по улице в темноте.

С каким наслаждением слушал он её вопли, смотрел, как обнаженное тело падает к ногам этого непокорного. Он ожидал пробуждения в нём зверя, но вопреки всему она открыла в нём человека.

Хасан видел это по тому, с какой заботой пленник стал относиться к девчонке. Он отдаёт ей свою еду. Еду, которая лишь еле поддерживает его потребности в пище, которой мало и для одного человека. Он положил её на своё место, единственное тёплое место в камере. За три месяца от него не было ни одной просьбы о чём-либо. А сейчас вот уже несколько дней подряд он просит, почти умоляет…ради неё.

И тут мысль искрой мелькнула в мозгу Хасана: не надо искать слабое место пленника…ОНА будет его слабым местом, тем местом, в которое Хасан нанесёт удар.

2.

*** Макс

— Мне, наверное, следовало бы поблагодарить вас за то, что вам пришлось возиться со мной,- её тихий голос сзади почти напугал меня. Я резко обернулся.

— Зачем ты встала?

— Мне сегодня уже лучше, честно.

— Ляг на место, ты только вчера пришла в себя. Мне хватило и пяти дней твоего бреда.

Ева мялась, обдумывая какую-то мысль, не решаясь её озвучить. Я вопросительно заглянул ей в лицо.

— Я не могу больше занимать ваш матрас - вы не спите почти неделю из-за меня.

— Нам хватит места и двоим, больше на полу ты сидеть не будешь.

— Но я не могу спать с вами вместе. Я вам очень благодарна, но вы…

— Макс.

— Что? – непонимающе переспросила Ева.

— Меня зовут Макс – это во-первых. А во-вторых, я считал, что вопрос с этим «но» уже решён. Я понимаю, к чему ты клонишь. Я не собираюсь тебя… ну ты поняла. Не считай меня совсем уж животным.

Ева стояла передо мной в нерешительности, но к своему удовольствию, я обнаружил, что страх передо мной у неё отступил.

— Нам как-то придётся здесь выживать…Вместе… Я пока не знаю как, но придётся. Иди, ложись, пожалуйста.

Она кивнула и слабо поплелась на матрас.

—Ева, - звук её имени, произнесённый мною в тишине, заставил её вздрогнуть. Она обернулась ко мне.

— Не бойся меня, ладно?

Я едва уловил кивок её головы.

***

Макс… Теперь она знала его имя. Почему-то Еве казалось, что с этого момента она стала ему больше доверять. Как будто со своим именем он открыл ей маленькую часть своей души.

И вроде бы он совсем не злой. Очень усталый, хмурый, настороженный, но не злой. Во всяком случае, ей хотелось верить в это.

Ева чувствовала себя ещё достаточно слабой, разбитой морально и физически. После того, как она пришла в себя после болезни, ещё пару дней она почти целыми сутками спала. Поздними вечерами она чувствовала, как он тихонько опускался рядом на матрас. Стараясь не задеть её, он ложился на самый край спиной к ней, долго не спал, осторожно ворочаясь и вздыхая. Он почти всегда молчал, лишь изредка кидая на неё осторожные взгляды, будто изучая её.

Вот и сегодня он так же молча подошёл к ней, протянув миску еды. Ева оглядела её содержимое. То, из каких компонентов состояло «меню», было ещё полбеды. Чтобы не умереть, можно и закрыть глаза на свою брезгливость. Но еды было катастрофически мало. Если раньше он получал эту порцию раз в день только для себя, то теперь её приходилось делить на двоих. Но, не смотря на это, он делился с ней, при этом предлагая есть первой.

—Спасибо, я не голодная… - она протянула ему еду обратно.

Макс устало опустился рядом. Он не ел, просто держал миску на коленях.

— Я и вправду не хочу есть,- попыталась оправдаться Ева,- Я здесь не так давно… Наверное, сейчас еда вам нужнее.

—Твоё якобы благородство не уместно. Ты считаешь, что я смогу спокойно сидеть и наблюдать, как ты будешь с голоду умирать? Я не буду тебе врать, говоря, что не хочу есть. Хочу! И, поверь мне, через несколько дней ты тоже захочешь… очень. Сейчас тебе силы нужны не меньше, чем мне, так что ешь,– он снова протянул ей еду.

Ева взяла руками кусок хлеба из мутной жижи и быстро проглотила его, с трудом подавив рвотный позыв. Содрогнувшись от омерзения, протянула миску обратно.

— Противно, знаю… Но ты должна есть, - Макс грустно вздохнул.

Он быстро опустошил миску, швырнул её к решётке и сел к стене, опустив лицо на ладони. Сбоку от него Ева заметила нацарапанные на стене неровные палочки. Они были разделены на три одинаковых столбика, а четвёртый столбик был только начат.

—Это календарь? – догадавшись, спросила она.

Макс резко поднял голову и обернулся на место, указанное ею.

—Угу, - промычал он,- я сначала в уме запоминал количество дней, проведённых здесь и то, какое сегодня число, а потом, когда стал сбиваться, то решил отмечать. Не знаю, зачем мне это,- он пожал плечами, словно пытался оправдываться, - просто, когда целый день нечем заняться, приходится придумывать себе хоть какое–то дело.

Они снова замолчали. Ева просто не знала о чём говорить с человеком, которого почти не знает, в условиях, которые приводят её в ужас. Шли часы, а они всё сидели на своём матрасе в напряженной тишине. Макс иногда закрывал глаза, и казалось, что он спит. Но малейшее её движение вызывало его настороженный взгляд в её сторону.

К вечеру стало темнеть, и тишина стала настолько гнетущей, что каждый шорох в здании или за окном заставлял Еву вздрагивать.

— Я, наверное, задам глупый вопрос, но вы не пытались выбраться от сюда?

— Почему же глупый? Это был первый вопрос, который у меня возник, когда я попал сюда, - Макс тяжело вздохнул,- Но я не хочу, чтобы ты питала лишних иллюзий по этому поводу. Выбраться от сюда нельзя. Замок на решётке всегда заперт. Дверь сверху закрыта снаружи. Когда они приходят, у них с собой оружие. Пытаться открыто им сопротивляться – это заведомо погибнуть. А ещё тут камеры наблюдения,- Макс показал рукой на потолок, - вон одна у входа, а одна прямо перед нами, видишь? Они пишут и видео и звук… Так что, нас видят и слышат. За эти месяцы я смог определить, что они просматривают запись с них не каждый день, но всё же. Так что, мы в западне…

— Ну а эти женщины за стеной?

— Это их женщины, Ева. Они подвластны им не менее нас, и никогда не будут помогать нам.

— А может быть какое-то послание в окно выбросить? Вдруг кто-нибудь найдёт его.

Макс усмехнулся.

— А я смотрю, ты часто книжки приключенческие читаешь, - он посмотрел на неё с улыбкой,- только, к сожалению, в жизни не всегда, как в книжках.

Макс посидел так ещё с полчаса, а потом сходил за перегородку, вернулся с кружкой и стал её краем царапать что-то на стене. Увидев это, Ева поняла, почему один край кружки был обточенным и острым.

Пылинки от штукатурки облачком опускались на матрас, Макс наклонился и сдунул их. На стене появилась новая палочка в неполном четвёртом столбике.

—Ещё один день, - прошептал тихо Макс скорее для себя, чем для неё.

Он отнёс на место кружку и опустился на матрас.

— Ладно, давай спать…Чем больше времени проводишь во сне, тем быстрее тянутся здесь дни…А тянутся они здесь очень медленно, уж поверь мне.

*** Макс

Ну вот и начался очередной день. Глядя на свой календарь, я осознал, как незаметно пролетели две недели… Ещё никогда за время моего здесь пребывания время не летело настолько быстро. Я продолжал делить со своей вынужденной соседкой всё: еду, постель, горе, стыд, время…делить свою жизнь.

Ева всё ещё держалась от меня на некотором расстоянии. Она почти не ела, оставляя мне больше еды, по ночам вжималась в стену, стараясь занимать как можно меньше места. Её существование было мало заметным физически. Но морально я всё больше стал ощущать её частью себя. Я уже с трудом вспоминал жизнь, когда был одинок. Мне нравилось её тихое присутствие, нравилась забота о ней, даже то немногое, что мог я предложить ей в данной ситуации. Это позволяло мне ощущать себя нужным и значимым.

Мои дни остались такими же размеренными и подвластными своеобразному графику, принятому мной. Утро, холодная вода на голову, физические нагрузки, скудная еда, снова физические нагрузки, тихий вечер, бессонная ночь…Только теперь я был под взором бесконечно синих глаз, слышал ночью тревожное дыхание и иногда был удостоен тихого голоса. И моя жизнь уже не казалась такой пустой.

Я встряхнул головой, вернувшись в реальность. Почему сегодня за стеной так тихо? Время обеда уже давно прошло. Но не через час, не через два еду нам так и дали. Я был очень обескуражен этим фактом. Что ещё придумал Хасан своим мозгом маньяка? Не может же он нас просто убить здесь голодной смертью. В этом нет смысла. Во всех действиях Хасана должен быть смысл. Я нашёл его даже в появлении Евы. Не сразу, но нашёл. Хасан ждал, что я растерзаю её, я понял это. Именно поэтому она была раздета. Чтобы подтолкнуть меня к насилию. Вызвать во мне животные инстинкты. Я понял это по тому, как дёргалась от меня Ева. Она боялась именно этого. И тем самым открыла мне глаза. Но Хасан не угадал. У меня даже мысли не было причинять боль ей.

Меня отвлёк от раздумий скрежет ключа в двери подвала. Дверь с грохотом распахнулась, и по лестнице медленно спустился Хасан. Он пришёл один, без охраны. Взгляд его был хитрым и подлым, не сулящим ничего хорошего. Ева сзади меня моментально вжалась в стену. Она не видела его с того дня, как попала сюда, но, думаю, что помнила его прекрасно. Тот взгляд, которым он оценивал её в тот вечер, не возможно было забыть.

Хасан не смотрел на меня. Он встал напротив Евы и, молча, стал осматривать её. Я услышал с её стороны испуганный шёпот и причитания, а обернувшись, увидел её глаза, наполненные слезами. Ей было страшно, крайне страшно.

И тогда я встал между Хасаном и Евой, загородив её спиной. Мне хотелось спрятать её от его жестокости, хотелось, чтобы сейчас она была не здесь, а где-то далеко в безопасности. Я понимал, что ничем хорошим это не кончится, что это очень разозлит Хасана. Но видеть её страх было невыносимо.

Несколько секунд Хасан поражённо смотрел на меня, не ожидая, что я могу оказать хоть какое-то, но всё же сопротивление ему. Потом он зло усмехнулся.

— Она нравится тебе, Макс? Зачем ты её защищаешь? Героем хочешь выглядеть? Она - баба, она не оценит, - Хасан произносил свой монолог неспешно, упиваясь своим превосходством.- Тебя никто не ищет, Макс. Никто не вспомнил о тебе за это время. Ты никому не нужен. Ты будешь отдавать ей свою еду, а сам умирать с голоду? Нужна ли она тебе? Сейчас она не просто баба, она – конкурент. Слабый конкурент. Покажи свою силу! Ты же хочешь жить? Подумай об этом, Макс…

— Что ты хочешь от меня, Хасан? Тебе надо, чтобы я работал на тебя? Тебе нужны деньги? Что-то ещё? Тебе ведь я нужен, не она. Отпусти девушку. Со мной ты можешь делать всё, что хочешь. Но не трогай её.

Хасан долго не отвечал мне, пристально смотря в тишине, а на его лице отражалось глубокое раздумье. И в какой-то момент тень надежды промелькнула в моём сознании, вдруг он наконец-то выскажет все свои условия, вдруг освободит Еву. Я затаил дыхание от напряжения. Вокруг было так тихо, что почти неслышимый звук воды казался мне в тот момент шумом водопада.

— Хочешь сделку, Макс? Избавься от неё… и я отпущу тебя, - он развернулся и пошёл к выходу.

По моей спине прошёл леденящий холод. Я стоял словно парализованный, глядя в спину уходящего Хасана. Ярость от бессилия, копившаяся во мне на протяжении стольких дней, вскипала с каждым его шагом. Мне хотелось броситься и разорвать его с той же жестокостью, с какой он предлагал мне сделать это с ней. Неужели он не остановится в своей злобе? Неужели будет доводить свой план до конца?

— Что тебе надо, Хасан? Что я тебе сделал? – мой крик заставил остановиться его на последней ступени. Хасан обернулся через плечо, демонстрируя мне свой волчий оскал.

— В тебе слишком много человека, Макс. Ничего личного!

Я кричал так громко, что не слышал грохота закрывающейся двери. Я бил кулаками прутья решётки с такой яростью, с таким отчаяньем, что в какой-то момент мне показалось, что я способен сломать их. Я был в таком состоянии в первый раз в жизни. И мне действительно было страшно от того, что может отчаянье сделать с человеком.

Я остановился лишь тогда, когда стал задыхаться, из моей груди раздавались хрипы, руки были разбиты в кровь. В бессилии я сел на пол, закрыв лицо руками. Сердце колотилось с бешеной скоростью, в голове звучал монотонный шум, разрывавший мозг напополам.

Я не знаю, сколько бы я пробыл в этом состоянии, если бы звуки рыданий Евы не вернули меня к реальности. Я открыл глаза, посмотрев перед собой – Евы на матрасе не было. Я перевел взгляд на угол и нашёл её там в привычной позе. Чёрт… Чёрт…Чёрт… Опять?

Плечи её сотрясались от плача и страха. Руки вцепились в волосы. Глаза были безумными от горя и ужаса.

Я рванул к ней через камеру. Моё приближение вызвало панику ещё большую, чем в первый день. Ева отчаянно кричала и вырывалась, когда я попытался поднять её. Мне стоило больших усилий удерживать её, прижатой к моему телу.

— Всё, Ева… Успокойся! Не надо, пожалуйста…- шептал я ей в волосы.

— Я не хочу умирать! – она лишь выкрикивала сквозь рыдания одну единственную фразу колотила меня кулаками со всей силы.

— Ты не умрёшь! Я не дам тебе умереть! Пожалуйста, не плачь, не надо!

Я взял её на руки, словно рёбенка, и понёс на матрас. Сел вместе с ней, прижав к своей груди так крепко, насколько смог. Она уже не вырывалась, лишь плакала бессильно. Я держал её долго, прижимая к себе, пока Ева не успокоилась. Она перестала рыдать, лишь только дрожь тела выдавала её напряжение.

Эту ночь я спал, прижимая к своей груди хрупкое тело Евы, то проваливаясь в небытие, то просыпаясь от её вздрагиваний. Это была чертовски странная ночь, одновременно наполненная теплом и страхом!

***

Ева лежала и думала лишь о том, что её сосед по клетке в итоге оказался прав – есть хотелось жутко. Когда она болела, голод не ощущался так интенсивно, но сейчас, выздоравливающий организм начал брать своё. В животе требовательно урчало, и Ева замирала каждый раз при этом звуке, мысленно молясь, чтобы Макс его не услышал.

Макс тоже был голоден, и Ева отчётливо осознавала это по тому, как вёл себя её сосед. Время «обеда» приближалось, и он нервно ходил по клетке, нетерпеливо поглядывая в ту сторону, откуда приходила женщина с едой.

Ева пыталась понять, что за мысли сейчас роятся в его голове. Наверняка, он очень зол из-за того, что его положение ухудшилось в связи с её появлением. Она стала слабым звеном для него, стала орудием манипулирования в руках Хасана. Оставалось лишь ждать, что же возьмёт верх – человечность её сокамерника или его инстинкты.

Наконец, сбоку промелькнула тень, и Макс резко подошёл к прутьям клетки. Он присел перед миской и тихо выругался, ударив по решётке. Когда он протянул миску Еве, она сразу поняла, чем была вызвана его агрессия – миска была наполнена лишь на треть.

Макс был хмурым и настороженным. Он тихо присел рядом, запустив руки в волосы, и напряженно растирая виски.

— Они специально это делают, да? Стравливают нас?

— Нет, Ева, всё нормально, ешь…

Макс старался быть спокойным и убедительным, но Ева прекрасно почувствовала его обман. Он не смотрел на неё, но его голос был слишком неуверенным для правды.

— Зачем вы мне врёте? Думаете, я не понимаю, что происходит.

— Ну а если понимаешь, то зачем спрашиваешь? – Макс раздражённо шаркнул ногой по полу, - Они ставят меня перед выбором – ты или я.

— И что вы будете делать, когда еды станет ещё меньше? – Ева осторожно посмотрела на Макса, но он молчал, лишь напряженно сводя брови.

На его лице отражались глубокие раздумья, тяжёлые и вряд ли приятные. Ева понимала, что она не в лучшем положении. Но Максу было сейчас ещё труднее – в его руках была ответственность за две жизни.

- А что если им подыграть? Они же видят нас на записи? Перестаньте делиться со мной. Давайте будем делать вид, что мы боремся за эту еду. Отнимать друг у друга.

Макс повернулся и долго пристально смотрел на Еву.

- Ты знаешь, это могло бы быть хорошей идеей… Только они не остановятся на этом. Как мы будем притворяться, если еды совсем не станет? Будем понарошку есть друг друга? Нельзя играть с ними. Увидев наши слабости, им захочется больше. Лучше уж пусть видят, что мы не идём на их условия. Так что, ешь. А я не буду. Пусть Хасан видит, что я не стану убивать!!! – Макс вскочил с матраса и в три шага подскочил к камере. - Слышишь, Хасан!!! Ты меня не заставишь! Никогда! Хочешь, чтобы я убил кого-то? Спустись ко мне, войди в клетку! Один на один!

Ева пыталась оттащить его на место, но распылившийся Макс упирался, как мог, продолжая кричать в камеру.

— Прекратите! Не надо злить их, пожалуйста! – Ева изо всех сил тянула его за руку, но её пальцы соскользнули, и она упала, приземлившись на пол, - Хватит!!!

Крик её прозвучал настолько громко и звонко, отражаясь эхом от стен, что Макс замолчал, ошарашено глядя на Еву.

- Не кричите, пожалуйста, вы меня пугаете, - шмыгая носом, уже тихо сказала она.

Макс молча протянул руку, помогая ей подняться на ноги. Он со вздохом опустился на матрас. Миска с едой так и стояла нетронутой у его ног. Ева присела рядом, и в животе её снова предательски проурчало от голода. Макс усмехнулся и взял миску.

— Ешь, - он протянул миску, взяв себе один кусок, - посмотрим, что будет дальше, а потом придумаем что-нибудь.

***

— Не спишь? – Макс обернулся через плечо.

— Извините, если я помешала вам своей вознёй, - Ева плотнее прижалась к стене. За три недели жизни бок о бок с Максом она довела своё искусство вжимания в стену до совершенства. То, насколько неудобно она себя чувствовала, когда ей приходилось спать рядом с ним, нельзя было передать простыми словами. Она стыдилась его, боялась его. Каждый раз, принимая от него еду, она ощущала муки совести из-за того, что он оставался голодным. А когда ложилась с ним в постель, ей казалось, что она его стесняет, и он не может нормально спать из-за неё, потому как Макс всеми ночами ворочался, тревожно вздыхая .

Макс шумно развернулся к ней лицом и приподнялся на локте.

— Слушай, прекрати постоянно извиняться. Ты мне не мешала, я не спал. И хватит жаться к холодной стене, - его рука обхватила её за талию и притянула к себе. Ева затаила дыхание, и Макс, почувствовав это, ослабил хватку, но руку с её живота не убрал.

— Если я не буду жаться, вам места не хватит, - попыталась оправдаться она.

— Тебе.

— Что «тебе»?

— Не «вам», а «тебе», - лунный свет осветил глаза Макса, добродушно улыбающиеся.- Давай на «ты» уже, ладно? Не так уж на много я тебя и старше. Сколько тебе лет, двадцать – двадцать пять?

— Двадцать два…

— Ну, вот видишь, девять лет не такая большая и разница.

Ева удивленно посмотрела на Макса. Девять лет? Ему всего лишь тридцать один? Макс усмехнулся, прочитав её мысли.

— Да, да! Мне только тридцать, через месяц – 20 числа - тридцать один исполнится. Ты думала, что я старый обросший ети? – он почти смеялся.

— Да нет… Ничего подобного я не думала, - смутилась она, - Я просто не могу на «ты» с малознакомыми людьми. Так уж воспитывали.

— Ну, давай знакомиться тогда! Всё равно оба уснуть не можем, – неожиданно бодро сказал Макс и лёг на спину, закинув руки за голову. – Расскажи мне о себе! Чем ты занимаешься…занималась там на воле?

— Я в Университете училась Педагогическом, хотела учителем быть. Последний курс заканчивала, у меня диплом должен быть через неделю, после того, как меня похитили. Жила с родителями, - при этих словах к её горлу поступил ком, как же она по ним соскучилась, – Мама наверное сейчас места себе не находит. Я вечером от подруги домой шла, даже не помню, как всё случилось. Потом в багажнике очнулась с завязанными глазами, а потом вы сами всё знаете… ТЫ сам всё знаешь, - поправила она.

Ева заметила, как Макс слегка улыбнулся при слове «ты».

— Я не знаю, о чём рассказывать, Макс. Мне кажется, что всё это какое-то далёкое и нереальное. Как будто и не было… Зачем мы им?

— Когда я только попал сюда, думал, что ради денег. Хасан часто заходил и рассказывал мне, что мой партнёр, единственный человек, способный отдать за меня выкуп, не хочет этого делать, не выходит с ним на связь. Я сделал вывод, что Хасан всё-таки пытался за меня что-то получить. Но время шло, денег не было, а я оставался жив. Теперь я думаю, что всё-таки деньги не были его основной целью. А когда ты появилась, я убедился в этом на сто процентов. Все эти его слова про достоинство, сделка, которую он предложил и прочее… Он как будто мстит мне за что-то. Но я не знаю, за что! Я никогда его не знал и тем более не переходил ему дорогу.

— А кем ты был раньше?

Макс замялся.

— Да так… Менеджер среднего звена, - он как-то странно улыбнулся. – Ничего интересного, скука и рутина.

— Как ты попал сюда?

— Да знаешь, сценарии похожи. Так же, как и ты. Вышел утром из квартиры в холл, почувствовал, что кто-то до шеи дотронулся, а потом не помню ничего. Очнулся здесь, прикованным к клетке.

— Они тебя били, Макс? - осторожно спросила Ева.

— Да… - он посмотрел на неё, нахмурившись, - Тебя это беспокоит?

Её сердце тревожно сжалось.

— Я очень боюсь физической боли… Меня никто никогда не трогал. Меня даже в детстве не шлёпали. И поэтому для меня всегда было ужасно применение силы. Я так боюсь, что они будут нас избивать.

— Первые дни Хасан каждый день приходил. Я даже не понимал, что он от меня хотел. Он просто открывал дверь, запускал своих бугаев, которые делали своё дело, а он смотрел. Просто молча стоял и смотрел, как они меня избивают. Потом он стал на меня давить морально, говорить, что меня не ищут и такое прочее, - Макс немного помолчал, а потом тихо добавил, - Я не позволю им тебя бить, во всяком случае, постараюсь на сколько смогу.

Рука Макса осторожно трогала её волосы, перебирая прядь за прядью. Ева чувствовала, как от каждого его прикосновения по её коже идут разряды электричества. Эти движения одновременно успокаивали её и вызывали новые будоражащие чувства. Наверное, ей следовало бы отстраниться, прекратить этот незатейливый контакт с его стороны, но она не могла. Какая-то неведомая сила заставляла её сидеть, замерев, ощущая тепло его пальцев.

— Можно тебя спросить, Макс? Как ты справился со всем этим, как привык к боли, к страху?

— А кто тебе сказал, что я справился? Ты думаешь, мне совсем не страшно? – он смотрел совершенно серьёзно, - Страшно, Ева, даже не сомневайся. Перед тем, как я попал сюда, у меня был не очень хороший этап в жизни. Может быть, это мне немного помогло справиться, потому что чернота в моей душе не могла стать ещё чернее. Я потом как-нибудь расскажу тебе обо всём… Я не боюсь боли, как ты… Даже смерти как таковой не боюсь. Сейчас меня больше тревожит безумство Хасана и то, что он может придумать. Мой страх сейчас больше о тебе.

Они ещё долго лежали в темноте, думая каждый о своём. Ева чувствовала, как вздымается грудь Макса, слышала его дыхание, думая о том, насколько же странно вот так оказаться рядом с чужим человеком в замкнутом пространстве.

— А знаешь, Макс, поначалу именно ты пугал меня сильнее всего. Когда я увидела тебя в первый раз, я думала, что ты меня съешь или что-нибудь подобное… - Ева ожидала, что от этих слов он рассмеётся, посчитав, насколько она глупая, но Макс лишь тихо произнёс:

— Я знаю, что ты меня боялась…Думаю, что ты до сих пор немного боишься. Не очень это приятное чувство, когда в ком-то вызываешь страх. Но поверь мне – я совсем не хочу причинить тебе боль.

— Я верю тебе! Честное слово! И совсем уже тебя не боюсь!

Макс усмехнулся, поворачивая Еву на бок, лицом к стене.

— Ладно, спи давай, уже поздно,- он приподнялся и таинственно шепнул ей на ухо, - а то я тебя съем!

Он прильнул к её спине, положив ей руку на талию. Ева почувствовала его дыхание, греющее кожу на её шее. Рука Макса давила приятной тяжестью. Ей казалось, что она спиной ощущает биение его сердца, быстрое и сильное. Но потом Макс как-то странно поёжился и осторожно повернулся на другой бок, прижавшись к ней спиной. Тепло его тела, которое она чувствовала через тонкую ткань рубашки, было таким приятным и успокаивающим, что вскоре сон завладел её сознанием.

*** Макс

.

Позапрошлой ночью я слукавил - должность генерального в финансово успешной компании никак не относилась к среднему звену. Но сейчас мне не хотелось кичиться этим перед Евой. Хотелось забыть ту жизнь, наполненную предательством и изменами, и начать всё заново.

Я вспомнил Кристину. Её жаркие клятвы в вечной любви, страстные ночи, проведённые с ней. Как это разнилось с её поступком. Я же делил с ней всё – свои печали и успехи, старался работать как вол, чтобы обеспечить ей беспечную жизнь. Мне казалось это приоритетным.

Сердце снова больно кольнуло от воспоминаний того вечера. Я почти почувствовал ту же тупую боль где-то внутри груди, тот же шум в ушах, которые меня поглотили от открывшейся мне картинки. Мой рабочий стол, Роберт на моём стуле с блаженным выражением лица, обнажённая Кристина сверху. Меня шатнуло в дверях, как от порыва сильного ветра, я стоял и не мог поверить своим глазам, пока не услышал её испуганный вскрик.

Я не слышал её оправданий, только шум, окутавший моё сознание. Картинки как в немом кино. Картинки, мучившие меня ночами, не дающие уснуть.

Какими же бесстыжими были её глаза, смотрящие на меня, когда я застал её с лучшим другом. Глаза, которым я верил всегда, и которые так жестоко меня обманывали. Что же заставило её совершить это? Я всегда считал наши отношения крепкими и долговечными. Всё шло размеренно и спокойно. Она казалась мне совершенно счастливым человеком, окружённым заботой и достатком. Только спустя время, находясь здесь, я, анализируя свою жизнь, стал вспоминать тревожные звоночки, свидетельствующие о приближении нашего краха. Её сетования на мою постоянную занятость, её попытки пробудить во мне легкомыслие и бесшабашность, её умение в любую секунду сорваться с места в поисках веселья – всё это я не воспринимал всерьёз, считая, что со временем она остепенится, станет более серьёзной… Как я… Я хотел сделать из неё себя…Но она не была таковой. Беззаботность и лёгкость – вот что не мог я ей дать, и что смог дать ей Роберт.

Роберт… Он же был единственным человеком, кому я доверял. Доверял как самому себе. Как же он мог? Его предательство для меня стало даже более болезненным. Это было равно тому, чтобы потерять последнего в мире человека и остаться на Земле одному.

Размышляя об этом, я вдруг осознал, что вспомнил о прошлой жизни первый раз с того дня. С того самого дня, когда в моей чёрной жизни появился светлый лучик, упавший в слезах почти к моим ногам. С того дня, когда появилась Ева. Она за эти три недели каким-то невообразимым образом вытеснила все скорбные мысли из моего сознания, заполнив его нежностью и теплом. И этот небольшой огонёк в моём сердце разрастался всё сильнее с каждым днём. В сердце, которое, как мне думалось, я потерял, которое казалось не способным биться так часто. Но оно билось! Билось позавчера так оглушительно, когда она была рядом. Я лежал так близко, ощущая её теплоту, мягкость, вдыхая её запах, что моё тело стало реагировать на неё. Меня напугала моя реакция – не здесь, не сейчас, этого не должно было произойти! Я отвернулся спиной к Еве, стараясь глубоко и ровно дышать, но кровь в моём теле почти вскипала, разнося по организму мириады гормонов.

Слыша сейчас мирное дыхание Евы, я понял - она уже уснула, что мне сделать бы никак не удалось. Темнота за окошком постепенно начинала рассеиваться, близилось утро. Я осторожно повернулся, всматриваясь в её лицо. Длинные ресницы чуть вздрагивали во сне, чувственные губы были приоткрыты – она так юна и красива. Той ночью её удивление было неподдельным, когда она узнала о моём реальном возрасте. Я наверное и вправду выгляжу медведем рядом с ней. Она бы наверняка удивилась ещё больше, увидев меня в прошлой жизни, в идеально выглаженном деловом костюме, с безупречной прической и гладковыбритым подбородком. Физическое состояние, в котором я находился здесь, не волновало меня до того момента, пока не появилась Ева. Рядом с ней хотелось выглядеть человеком.

И вдруг меня посетила одна забавная идея.

Однажды, в первую неделю моего пребывания здесь, Хасан в очередной раз спустившись ко мне, буйствовал больше обычного. Его прихлебалы били меня в тот день с особым остервенением. Хасан был пьян, в руках у него была бутылка крепкого алкоголя, который он пил из горла. Я тогда не понимал, чем вызвана его особая ярость. Он орал что-то остервенело и бессвязно в мою сторону, размахивая руками, и бутылка выскользнула, разбившись о бетон. Осколки стекла разлетелись по полу. Их собрала женщина в тёмном спустя какое-то время. Но вечером, когда я, чуть оправившись от боли, пошёл к воде, я ногой наткнулся на один из них. Осколок был довольно приличный по размеру с острыми ровными краями. Я незаметно от камер поднял его и спрятал. Много ночей потом я рассматривал его при лунном свете, чувствуя, что он чем-то ценен для меня, но не находя ему применения.

Конечно, я мог бы ранить им одного из «мальчиков» Хасана, но смысла в этом не видел: они были вооружены и быстро отразили бы моё сопротивление. А причинить вред Хасану я бы не смог – он никогда не заходил внутрь камеры.

И вот сейчас, вспомнив об осколке, я вдруг понял, что он всё-таки может мне послужить.

Я осторожно встал, стараясь не потревожить Еву. Вытащил осколок из-под матраса и ушёл за перегородку.

На ощупь, сантиметр за сантиметром я пытался избавиться от щетины, густо покрывающей моё лицо. Бриться стеклом было непривычно, крайне неудобно и малоэффективно. Оно выскальзывало из рук, резало кожу. Но спустя час я, ощупывая своё лицо, понял, что почти справился. Давно я не испытывал такого чувства удовлетворения. Осталось только терпеливо дождаться утра и предстать перед Евой во всей красе.

Опускаясь осторожно на матрас, я поймал себя на мысли, что улыбаюсь во весь рот.

Это раннее утро длилось необычно долго для меня. Я сидел и ждал её пробуждения, как ждал ребёнком когда-то нетерпеливо, пока проснётся моя мама, чтобы показать ей модель самолёта, собранную мною самостоятельно. Я испытывал настоящий детский восторг.

*** .

Сегодня Ева спала непривычно долго, видимо потому, что вчера провела большую часть ночи за разговорами с Максом. Когда она открыла глаза, было уже совсем светло. Её конечности затекли от неудобного положения, и Ева потянулась, разворачиваясь от стены в сторону Макса, но так и застыла ошеломлённая с вытянутыми руками.

Он сидел перед ней на корточках. Лицо его было всё изранено и ободрано, с воспалёнными красными участками, но он был без своей бороды, лишь частые неровные пеньки тёмных волос напоминали о ней. Она не могла узнать в этом молодом человеке своего вчерашнего соседа по клетке – угрюмого и заросшего.

Ева в ужасе вдруг осознала, что он сделал это для неё! Она не понимала как, не понимала зачем, но он это сделал. Тёмные глаза Макса сверкали неподдельной радостью, улыбка расползалась шире, и теперь она могла видеть её во всей красе, не скрываемую растительностью.

— Ну, вот видишь, я – человек, а не медведь! – восторженно произнёс он.

Кончиками пальцев Ева дотронулась до его щеки - израненной и шершавой. В горле у неё встал ком. Глаза защипало, и слёзы медленно покатились по щекам. Улыбка сошла с губ Макса, он вдруг нахмурился и перехватил её руку.

— Ева, ты чего? Я обидел тебя чем-то?

Она уткнулась лицом в его плечо, пытаясь скрыть свои эмоции, но слёзы продолжали душить её. Вид бритого и исцарапанного Макса просто разрывал ей душу. Ей так стало жалко его, молодого и красивого, вынужденного находиться здесь униженным, голодным, избитым, вынужденного доказывать что-то себе, ей, Хасану, отстаивать свою честь. Стало жалко себя, этот постоянный страх давил непосильной ношей. Почему всё это с ними случилось?

— Просто… Я так хочу домой… Это не должно с нами происходить. Они не могут нас так мучить. За что?

Макс осторожно обнял её за плечи, поглаживая их. Потом он тихо отстранился, вздохнув, и отошёл к прутьям, замахнулся рукой, и она услышала звонкий удар чего-то брошенного им о стену.

Целый день он был хмурый и неразговорчивый. Занимался он резко, с невероятной злой силой хватаясь за перекладины. Когда в обед в клетку просунули миску с едой, он почти к ней не притронулся, заставив всё съесть Еву. Было видно, что что-то гнетёт его ещё сильнее, чем раньше.

Поздно вечером он осторожно лёг на матрас рядом с ней. Долго ворочался, видимо обдумывая дальнейшие действия, а потом виновато сказал.

— Ева, прости, если я причинил тебе боль. Я правда не хотел. Мне казалось, что тебе будет немного легче, если мой вид не будет тебе постоянно напоминать о том, что я здесь так долго, что так жалко выгляжу. Хотелось просто дать тебе хоть чуточку надежды. Я совсем не подумал, что у тебя будет совершенно обратная реакция.

— Дело не в тебе Макс, - она повернулась к нему лицом, - ты очень хороший, добрый, ты правда очень меня поддерживаешь. Просто мне больно от того, что ты здесь, что я здесь. Разве мы чем-то это заслужили?

— Нет, не заслужили, - он отрицательно помотал головой, - никто не заслуживает несправедливости, но тем не менее она повсюду. Разве ты этого не замечала, Ева? По-моему, надо просто дальше жить и верить, что всё будет хорошо.

***

Почему ей так спокойно рядом с ним? Ева задавала этот вопрос себе много раз. Он действует на неё каким-то магическим образом. Даже когда её страх достигает отчаянья, его касания снимают любое напряжение. Он словно купол, накрывающий её от бед. С каждым днём всё сильнее она стала осознавать, что хотела бы оказаться рядом с ним за пределами этой клетки, в обычной жизни. Быть рядом с ним, ощущая его силу, его защиту, тепло его души и тела. Это её самое отчаянное желание.

Ева лежала и смотрела на движения его тела, методично поднимающегося на перекладине под потолком. В нем совсем нет жира. Он так худ. Остались только мышцы, покрывающие его стальной каркас. Как ему хватает сил? Откуда он берёт желание впитывать в себя жизнь? Она знала, что иногда ему физически очень плохо. По утрам она видела, как его пошатывает: голод, нехватка кислорода, нервное истощение. Но он не сдаётся.

Ева осмотрела себя – жалкое зрелище. Синева от ударов на теле почти уже не видна, но кожа бледная и сухая. Ободранные руки с обломанными ногтями. Волосы повисли грязными сосульками. Тело всё липкое от пота и грязи. Она была просто омерзительна сама себе. Ева нервно встряхнула волосы руками и вздохнула.

— О чём задумалась? – Макс присел на колени перед ней.

— Да так...Чепуха…

Он пристально смотрел ей в глаза, она поняла, что бесполезно скрывать свои мысли – он видит их.

— Я устала от всего этого… Я есть хочу… Я хочу чувствовать себя в безопасности. Знать, что я не умру завтра. Перестать бояться шума дверей. Я хочу чувствовать себя человеком, а не грязным вонючим зверем. Я намыться уже хочу, в конце концов! – Ева не хотела плакать, показывать ему свою слабость, но слёзы предательски капали, разбиваясь о бетонный пол.

Макс сел рядом, прижав затылок к стене. Немного подумав, он сказал.

— Ну, вообще-то у меня есть идея, как исполнить одно из твоих желаний. Я думал об этом и раньше, но одному не удобно это осуществить. Вдвоём мы, возможно, справимся, - он приблизился к ней.- Я, конечно, знаю ответ на этот вопрос, но всё равно спрошу. Ты сегодня очень голодная? Готова пожертвовать едой?

— Ты что задумал? – Ева увидела огоньки в его глазах и её напугала авантюра, задуманная им.

— У нас есть вода, холодная правда. Но ради дела можно потерпеть. Через час примерно у нас будет миска с едой - она больше по объему, чем мятая кружка, в неё достаточно воды набрать можно. Я помогу тебе, я буду лить на тебя воду.

— А причем здесь пожертвования еды?

Макс крепко сжал челюсти, обдумывая что-то неприятное.

— Ты же знаешь, что здесь камеры. Эти подонки постоянно наблюдают за нами. Я не хочу доставлять им удовольствие от просмотра на тебя. Они не смогут лишить нас последних капель достоинства. Еда нужна, чтобы я смог залепить камеры.

Эта идея привела Еву в ужас.

— Ты понимаешь, что они сделают, узнав, что мы «закрылись» от них? Они не простят нам бунта.

— Не бойся! Я возьму всё на себя, - рука Макса нежно опустилась ей на затылок. – Убивать меня они всё равно не станут. Если бы хотели – давно бы сделали. А к кулакам мне не привыкать.

Макс смотрел на Еву, ожидая её согласия, но увидев нерешительность в её глазах, он сказал:

— Не бойся! Считай, что это теперь и моё желание. Знаешь, насолить им лишний раз – самое большое удовольствие! Мне надоело быть хомяком в их клетке. Я – человек! А последствия? Да будь, что будет!

Решимость Макса поборола последние сомнения Евы. В душе она надеялась, что их поступок не вызовет особой ярости, а желание намыться и привести себя в порядок было настолько сильным, что затмевало страх. Да и сам Макс выглядел таким спокойным и беззаботным, будто бы его эта идея совершенно не страшит.

— Ева, только…- Макс вдруг посмотрел на неё серьёзно и настороженно,- Во-первых, вода ледяная. Ты готова?

— Думаю, что справлюсь. А что во-вторых?

— Тебе придётся раздеться, потому что сменной одежды нет, а в мокром ходить я тебе не дам, тебе нужно будет согреться после холодной воды. Ты болела не так давно. Не подумай, что я хочу…

— Всё нормально, Макс! Не объясняй. Я готова.

Он понимающе кивнул.

*** Макс

Вот уже час я сидел и обдумывал план моего неподчинения. Я знал, что наверняка расправа надо мной будет суровой. Лишь бы только они не тронули Еву. А за себя я не боюсь. Я не знаю, сколько нам осталось жить. Но точно знаю, что остатки своей жизни я хочу провести не по их, а по моим правилам.

За стеной стали раздаваться привычные мне звуки: тихий разговор женщин на непонятном мне языке, шум воды, звон посуды. А потом, как всегда, донёсся запах готовящейся пищи. Этот мучительный момент я ненавидел больше всего. Запахи вызывали спазмы в желудке и головокружение. Никогда не мог подумать, что когда-нибудь я буду хотеть есть именно с такой силой. Я сглотнул, а потом пошёл и выпил сразу две кружки воды, чтобы хоть как-то заглушить стоны моего организма. Я знал, что сегодня мы останемся без еды, но идея стоила того. Ева хочет душ - и я сделаю это для неё, перетерпев всё.

Сегодня ожидания были не такими долгими. Скоро я заметил характерное движение сбоку и тонкая женская рука в чёрном быстрым боязливым движением просунула миску между прутьев. Ха! Они нас тоже боятся! Не всё нам дрожать от страха!

Я взял миску, оценив содержимое. Наверно Всевышний одобряет наш план, подумал я, видя, что сегодняшняя еда имеет консистенцию ближе к твердой. Теперь только осталось прилепить это на камеры.

Сделать это было совсем не просто. Камеры были вмонтированы в потолок. Если бы они висели снаружи, я бы давно свернул их. Но они были устроены так, что их трудно было повредить, оставалось лишь замазать.

Я взял кусок размокшего хлеба в руки, подтянулся на одной руке на перекладине и прилепил его на глазок камеры. Хлеб провисел с минуту, а потом оторвался, шлёпнувшись на пол. Я чертыхнулся. Второй кусок я уже выжал между пальцев. Его консистенция была более удачной. Я снова подтянулся. Дотянулся свободной рукой до камеры и прижал хлеб. Я прижимал его, пока мне хватило сил висеть на одной руке. Потом я оторвался и спрыгнул. Минута… Вторая… Третья… Он держится!!! Я испытал настоящий восторг.

Дело осталось за второй камерой. С ней было тяжелее – она висела у входа и была направлена вглубь клетки. Как раз туда, где должна была стоять Ева. Конечно перегородка закрыла бы половину её тела от их глаз. Но основной причиной, по которой я закрывал обзор, было не то, что её могут увидеть обнажённой. В моих планах они вообще не должны были её увидеть. Они не должны знать, что всё это затеялось ради неё. Пусть думают, что я просто захотел им отомстить, навредить, да всё, что угодно. Ева останется не при чём. Я возьму всё на себя.

Я зацепился руками и попытался подняться по прутьям. Но вертикальные столбы были скользкими, оттолкнуться мне было не обо что, а подтягиваться на одной руке было невозможно. Конечно, можно было бы залезть при помощи двух рук, а потом взять миску у Евы, но тогда бы она неизбежно попала в кадр, став моей соучастницей, а это было исключено.

Приложив все оставшиеся силы, я взялся одной рукой как можно выше, упёр колено в прут и подтянулся, превозмогая боль в ноге от врезавшегося в колено металла. Нога предательски соскользнула, и я опять оказался внизу. Моя затея грозила остаться безрезультатной. В душе закипала злость. Мне нужна вторая рука.

И тут меня осенило. Я набил рот мокрым хлебом из миски. Поднялся с помощью обеих рук вверх, а потом выплюнул его в ладонь, выжал и завершил своё дело. Хлеб держался! Руки тряслись. Но моя душа пела.

В миске оставалось ещё немного еды. Я подошёл к Еве, лежащей на матрасе лицом к стене по моей просьбе, и сказал, что у нас всё получилось. Она вскочила и бросилась ко мне, обняв за шею. Моё сердце готово было выскочить из груди. Она была так близко, что я чувствовал её дыхание на своей шее. Мои руки были грязные, я не мог её обнять в ответ. Так и стоял, прижимаясь щекой к её макушке и испытывая самое настоящее счастье.

— Ева, нам пора. Они могут заметить, что мы сделали, - как тяжело было произносить эти слова. Я хотел стоять рядом с ней вечно.

Ева отпустила руки. Встала передо мной.

— Ты молодец, Макс!

Я подбадривающе улыбнулся.

— Осталось ещё немного – поешь! – я протянул ей миску. Она замотала головой.

— Ева, ты понимаешь, что после нашей затеи нас на несколько дней могут вообще без еды оставить? Надо есть.

— Давай пополам, - её грустный взгляд сводил меня с ума. Она взяла один из оставшихся кусков и протянула мне.

Я ел с её рук. И мне странно нравилось это - быть приручённым именно ею.

Второй кусок съела Ева, закрыв глаза. Она никогда не сможет привыкнуть к этому вкусу, и я понимал её.

Я зашёл за перегородку, вымыл руки и миску, набрал в неё воды. Обернулся, глядя на Еву. Она стояла за моей спиной в нерешительности.

— Ева, надо торопиться.

Она подняла глаза на меня. В них было смятение и страх.

— Ты боишься меня?

Ева опустила взгляд.

— Мне просто стыдно.

Я обхватил её голову и прижал к себе.

— Я думал, мы преодолели это «стыдно» в первые дни. Разве не так?- мои губы почти касались её лба, – Тем более, я видел уже всё, что можно было видеть, не забывай. Я бы мог закрыть глаза ради тебя, но мне не будет видно, куда лить воду. Всё будет хорошо! Не бойся!

Она отступила на шаг, встав рядом с дырой. Я видел, как дрожащие пальцы расстёгивали пуговицы на моей рубашке, как рубашка соскользнула с её плеч, я еле успел поймать её. Передо мной стояло божество с нежной кожей, тонким станом, стыдливо прикрываясь ладонями. В этот момент ледяная вода на голову нужна была мне.

— Она очень холодная, ты готова?- выдохнул я. Ева кивнула.

Первую порцию воды я начал лить на плечи. От прикосновения с ней у Евы перехватило дыхание. Она закрыла трясущимися руками лицо. Её кожа сразу покрылась мурашками. Пальцы побелели от холода. Я наклонился наполнить миску водой и увидел, как трясутся её ноги. Ева стояла с закрытыми глазами не в силах шевелиться от сковавшего её холода. Я стал лить воду на её волосы, промывая их свободной рукой. Мыл её как ребёнка, чтобы хотя бы от моих рук она чувствовала тепло. Я смотрел на её узкие плечи, на капли воды, стекающие вниз по животу, на её грудь и это вызывало у меня головокружение.

Я больше не мог смотреть на её муки и не мог терпеть свои. Откинул миску, стянул с себя майку и прижал её к своему телу. Ева дрожала, содрогаясь всем телом. Я посмотрел на её лицо и понял, что по нему течёт не вода, а слёзы. Всё её напряжение, копившееся столько дней, выходило наружу.

Взяв Еву на руки и прихватив вещи, я подошёл к матрасу. Поставил её на ноги, надел рубашку на трясущееся мокрое тело. Обвязал свою майку вокруг её мокрых волос и обнял её, согревая.

— Успокойся, Ева, всё кончилось! Мы сделали это!

Она прошептала в ответ сквозь слёзы:

— Спасибо тебе, Макс! Спасибо за всё! Если бы тебя здесь не было, я не выжила бы.

Заснуть этой ночью было невероятно трудно. Я старался держаться как можно дальше от горячего тела, лежащего рядом со мной, но всё равно ощущал дрожь, исходящую от Евы. Желание обнять её и согреть было велико, но ещё сильнее был страх того, что близость её лишит меня разума. Слишком свежи были воспоминания этого утра. Когда же мною завладел сон, то всю ночь меня преследовали видения.

***

Это утро разбудило ярким лучом солнца сквозь окно. Макс сонно пощурился и повернул к Еве голову. Она лежала на его руке, заботливо им обнимаемая, чувствуя себя снова маленькой в папиных объятьях. Уткнувшись носом в его грудь, Ева втянула его запах. Запах, который вот уже несколько недель нёс ей ощущение защищенности и силы.

— Ты как? – он заглянул ей в глаза, в очередной раз проникнув взглядом в самую глубину сознания. Иногда ей казалось, что он видит её насквозь, настолько проницательным был его взгляд.

— Пока живая. Значит всё хорошо.

—Что-то ты совсем бледная, - Макс легонько потёр её щёку большим пальцем, – Сегодня я от тебя ни одного куска не приму. А то вечно отдаёшь мне самые сладкие кусочки помоев.

Ева чуть улыбнулась шутке Макса. Он поднял брови, как будто увидел что-то совсем необыкновенное.

— Что?- спросила она непонимающе.

— Знаешь, сейчас я в первый раз увидел, как ты улыбаешься. Первый раз за 125 дней я вижу человеческую улыбку, - он горько усмехнулся.

Ева взглянула на стену, на которой были нацарапаны неровные палочки – самодельный календарь Макса. Четыре полных столбика и две палочки, начинающие новый месяц.

—Пятый месяц начался, Макс… Ты здесь так давно! Почему же тебя так никто и не ищет?

Макс тяжело вздохнул, нахмурив брови.

— Если я скажу – некому, ты же всё равно не поверишь?

Ева смотрела ошарашено на его лицо, и, судя по его выражению, он действительно не врал.

— Ну неужели у тебя там, на свободе, не осталось ни одного знакомого человека? Такого не бывает.

— Всё очень сложно, Ева, - Макс сел, уперев локти в колени.- Мои родители умерли давно, когда я ещё подростком был…До совершеннолетия меня воспитывала бабушка, которая тоже меня покинула лет десять назад. Я рос слишком самостоятельным, мало в ком нуждался, поэтому друзей выбирал не часто, и, как оказалось, ошибался с выбором.

На этих словах Макс горько усмехнулся.

— Ну а девушка… женщина должна же была у тебя быть? - робко спросила Ева, не зная, стоит ли ей лезть в его душу слишком глубоко.

Макс помолчал, нахмурясь, с минуту, а потом спросил, заглянув ей в глаза:

— Ты веришь в Бога, Ева? – и, не дождавшись ответа, добавил.- Хочешь, я расскажу тебе одну забавную историю? За неделю до того, как оказался здесь, я вечером вернулся в офис - забыл документы в кабинете. Так вот, подошел к двери, а она не заперта. Открыл, а там меня ждал сюрприз – моя, как ты выразилась, девушка, скачет на моём партнёре по бизнесу, моём лучшем друге, каким я его считал… Бывает и такое…- Макс потёр переносицу, Ева видела, как неловко ему всё это рассказывать и как больно вспоминать. - Удар ниже пояса. Я ведь считал, что она меня любила, а я её. Я упущу из рассказа ту неделю, думаю тебе не очень интересно слушать, как я напивался и глушил горе. Вечером за день до того, как я оказался здесь, я лежал на кровати, смотрел в потолок, вино уже не брало, только горечь, что на языке, что в душе. И я сказал, прямо вслух: « Бог, если ты есть, зачем ты так поступаешь со мной? Ну что может быть страшнее, чем потерять друга, почти единственного, и любимую девушку одновременно?». Я ругался, Ева. Проклинал Бога. Мне очень стыдно сейчас, но я это делал… Следующим утром я оказался здесь.

Макс посмотрел на неё. Увидев большое удивление в глазах, он добавил:

— Но это ещё не всё. Одной из ночей, когда я находился здесь уже более трёх месяцев, меня охватило такое отчаяние, что просто выть хотелось. И я стал просить прощения у Него, просил простить меня за те слова, которые сказал тогда, просил помочь мне. Ева, я молился до слёз, почти всю ночь, – он на минуту замолчал, - А вечером следующего дня появилась ты! Бог показал мне, что даже в тёмной жизни могут быть светлые моменты. Так что, это я отчасти виноват в том, что ты в плену. Я выпросил тебя у Бога. Прости!- Макс виновато улыбнулся.

3.

***

Маленький мальчик сидел посреди пыльной грунтовой дороги. Палящее многодневное солнце иссушило её до трещин, создавая причудливые узоры на коричневой поверхности.

Мальчик был слишком худ и мал для своих девяти лет. По запылённым щекам стекали слёзы, оставляя на лице грязные дорожки. Ободранные колени саднило от грязи, покрывавшей раны.

— Ну что, нытик, отберёшь его у меня?- стоящий перед ним мальчишка, чуть крупнее и чуть старше, хитро прищурил глаза. В его руках блестел на солнце нож с причудливо украшенной рукояткой.

— Отдай его, пожалуйста, - простонал сквозь слёзы мальчик.

Он понимал, что не может не забрать нож, что ему влетит от отца за то, что он взял его без спроса. Но кинуться в драку он не мог. Он чувствовал настолько сильный страх перед этими мальчишками, что не мог делать ничего, кроме того, как просить и плакать в надежде на их снисхождение. Они были старше, они были сильнее, и в конце концов их было трое, а он один.

Из-за спины раздавались издевающиеся смешки.

— Да оставь ты его, брат. А то он сейчас обоссытся от страха. Он всегда ссытся, когда ему страшно, – все трое дружно загоготали.

—Я хочу, чтобы он встал и дрался как мужчина, – мальчишка сильно пнул ногой по сухой земле, и облако пыли и мелких камешков обдало мальчика. Он закашлял, вытирая рот рукавом. – Или хочешь, я отпущу тебя, но ты должен встать передо мной на колени и целовать мне ноги.

Мальчишки, стоящие сзади, начали на перебой придумывать унизительные условия, на которых согласны были его отпустить. Они разгорячено спорили и шумели.

Но вдруг их шум стих, как по команде. Через пару секунд мальчик увидел перед собой быстро удаляющиеся три пары ног, и на солнце сверкнуло лезвие ножа, приземлившееся на землю и поднявшее пыль.

Чьи-то сильные руки подхватили под мышки и поставили на ноги. Мальчик поднял глаза – перед ним стоял отец. Лицо его было суровым, обгоревшим на солнце и сухим, похожим на ту самую потрескавшуюся грунтовую дорогу, с которой его только что подняли.

—Что случилось на этот раз? – спросил отец хриплым низким голосом.

— Они…они.. отняли его…- мальчик шмыгал носом и растирал грязь из пыли и слёз по лицу худыми кулаками.

Отец медленно поднял нож и покрутил его на солнце.

— Почему ты не забрал его у них? Почему не сражался за свою вещь?

— Их трое… Они стали бы бить меня…- голос мальчика срывался местами на визг.

— И ты предпочёл сидеть в грязи и ныть, как последний шакал?

— Я боюсь драться с ними, папа.

— Значит, украсть вещь отца ты не побоялся, а быть мужчиной и дать отпор тебе страшно? Почему ты такой? Почему ты не мужчина? – отец с силой встряхнул мальчика за плечи.

Он не кричал, но его голос, сухой и жестокий, был гораздо страшнее крика.

— Ты позор моей семьи! Ты мой позор! Как мой сын может быть таким слабым?

Мальчик стоял и смотрел снизу вверх на отца и не понимал, как голос самого родного человека может быть таким пугающим и жестоким? Как его руки, которые должны защищать и дарить тепло, могут прикасаться с таким отвращением и злобой?

Он почувствовал, как что-то горячее обожгло внутреннюю поверхность бёдер, спускаясь вниз, а потом увидел, как сухая земля под ногами быстро поглощает падающие между ног капли.

Отец посмотрел на него, удивленно и брезгливо переводя взгляд с лица на землю. Он отступил на шаг, а потом зло с отвращением плюнул на землю к ногам мальчика.

— Я презираю тебя, Хасан!

Хасан встрепенулся всем телом и открыл глаза. В голове продолжали звучать слова отца. Этот сон снился ему снова и снова на протяжении многих лет и вызывая те же эмоции, что и много лет назад.

Он потёр виски, приходя в себя, огляделся. Он был в своей лаборатории перед монитором внутреннего наблюдения за камерой Макса. На мониторе – темнота. Запись уже закончилась? Нет – в верхнем правом уголке мигали цифры, отсчитывая время записи. Но картинки не было. Хасан, нахмурился и отмотал запись назад. Снова нажал на воспроизведение. На экране он увидел лицо Макса совсем рядом с камерой. Потом его руку, прикрывшую обзор, а потом - темнота.

*** Макс

Сквозь сон я не сразу понял, что за гром раздавался в моей голове. Что это - ураган, молнии? Почему они сопровождаются металлическим скрежетом?

Я ещё не успел открыть глаза, когда кто-то с силой за руки стащил меня, грохнув об пол. В эту же секунду меня привёл в чувства пронзительный крик Евы. Она сидела, вжавшись в стену на матрасе, а в её голову было направлено дуло пистолета одного из охранников Хасана. Сам Хасан стоял в метре передо мной, внутри клетки в первый раз. Он был невероятно зол.

Меня держали под руки двое, и как только я принял вертикальное положение, то получил сильнейший удар в бок.

— Зачем ты это сделал?

Я молчал. Чьё-то твёрдое колено, ударив в живот, резко выбило воздух из моих лёгких. Огонь внутри меня поднимался к горлу, не давая вздохнуть.

— Зачем ты закрыл камеры? – снова прорычал Хасан.

Восстановив дыхание, я с трудом поднял на него ненавидящий взгляд, пытаясь смотреть в глаза.

— Ты считаешь себя бессмертным, Макс? Сколько ещё ты будешь ходить по лезвию ножа?

Ева за моей спиной заскулила. Я попытался обернуться, чтобы увидеть её, но получил сильный удар по голове. Кровь из рассеченной брови стала стекать на глаза, закрывая мне обзор. Меня продолжали бить снова и снова, не давая повернуться в сторону Евы. Я тряхнул головой, приходя в себя, и увидел, как на моей белой майке появляются ярко красные пятна.

В следующую секунду Ева вскочила с матраса, охранник, держащий её на прицеле оцепенел от неожиданности, даже не успев её остановить. Она подскочила к Хасану, встав передо мною.

— Хватит! Оставьте его в покое! – она прерывисто дышала, голос её дрожал и срывался, - Он не виноват!

— Ева, замолчи! – я попытался вырваться и прервать её, понимая, что сейчас она сболтнёт лишнее. В тот же момент на меня снова обрушился шквал ударов.

Ева метнулась было в мою сторону, но потом резко развернулась и, кинувшись к Хасану, стала колотить его в грудь. Её тонкие руки наносили самые отчаянные удары, на которые только она была способна. В этот момент она была похожа на кошку, которая самоотверженно бросается защищать своих котят от большой собаки, не взирая на её превосходство.

Я пытался осадить её, кричал, чтобы она остановилась, отчаянно вырывался, получая удар за ударом. Мне было настолько страшно за неё, я понимал, что всего один удар разъяренного Хасана способен был убить её в одно мгновение. Сейчас она была на волоске. Я был готов к своему наказанию, но никак не мог подумать о том, что Ева признается во всём и попадёт под удар. Я не смогу этого перенести!

Хасан оттолкнул её, но Ева налетала на него снова и снова.

— Прекратите бить его! Что тебе надо? Что ты за чудовище такое?- отчаянно кричала Ева сквозь слёзы, - Ты уже и так достаточно поиздевался над нами. Макс не виноват ни в чем! Мне всего лишь надо было намыться! Это моя идея! Я виновата! Хочешь бить кого-то - бей меня! Ну, давай же!!! Ты же не человек! Ты не мужчина!!! Я презираю тебя, Хасан!!!

Хасан вдруг отшатнулся от неё, глядя каким-то безумным взглядом, словно слова Евы ошпарили его кипятком. На его лице было недоумение и испуг, его челюсть жестоко сжималась! Ева стояла перед ним с заплаканным лицом, растрёпанными волосами, тяжело дышащая. Он отшвырнул её на пол и … вышел из клетки! Я смотрел вслед ему и мог поверить в происходящее. Хасан тяжело ступал по ступеням, поднимаясь вверх. Казалось, что охрана его тоже была в шоке и непонимании. Все замерли. На середине лестницы он остановился и, не поворачивая головы, крикнул своим охранникам.

— Камеры очистить! … Не кормить неделю! – он поднялся, громко хлопнул дверью и ушёл.

Я получил последний удар под рёбра и был отброшен к стене. Охрана последовала за Хасаном, закрыв за собой дверь.

Ева тут же кинулась ко мне.

— Где тебе больно, Макс?... У тебя голова кружится? …Ты рукой двигать можешь?

Её пальцы ощупывали моё лицо, стирая кровь. А я сидел и глупо улыбался, глядя на неё.

—Что ты смеёшься?!!... Они тебя чуть не убили…Ты в крови весь…У них оружие…Я так за тебя боялась…- Ева в истерике толкнула меня в грудь и разрыдалась, опускаясь на колени.

— Ева, всё в порядке!

Она вскинула на меня заплаканное лицо.

— Никогда больше! Ты слышишь? Никогда! Пообещай мне, что ты больше не будешь делать ничего такого, за что они снова будут бить тебя! Как бы я тебя не просила! Что бы я не хотела! Ты больше не будешь рисковать!

— Ты понимаешь, что сейчас ты рисковала больше, чем я? Это ты должна мне пообещать, что в следующий раз будешь сидеть тихо. Они держали меня, я не смог бы тебя защитить от Хасана, как бы не пытался. Зачем ты подошла к нему?

— Да они убили бы тебя, если бы я не встала. Смотри у тебя голова вся в крови, ты весь в ней, – она кинулась к воде и вернулась с намоченным куском ткани, села передо мной и стала осторожно вытирать кровь, - Макс, она не останавливается… Тебе швы надо накладывать.

— Просто на лице очень много кровеносных сосудов. Поэтому и крови так много. Не переживай! На мне всё как на собаке заживает. Прижми крепко рану и всё,- я взял её руку и приложил к брови, - Я горжусь тобой!

Я прижал её к себе, зарывшись лицом в мягкие волосы.

— Ты прогнала его! Ты это видела? Ты самая смелая девочка…Самая глупенькая, отчаянная, но самая смелая …моя девочка…

Мы уже почти час молча сидели рядом. Ева всё ещё прижимала руку к моей разбитой брови. Адреналин, выпущенный в мою кровь, постепенно терял свою способность сглаживать боль, и мой бок нестерпимо ныл. Я поднял край майки, поморщившись от пронзившей резкой боли, и увидел багрово-синие пятна на рёбрах. Чёрт!... Сейчас я стал ещё более беспомощным. А что, если они вернутся? Как я смогу защитить её?

Стоило мне только подумать об этом, как я услышал грохот двери. Мысленно чертыхнулся снова. По лестнице вниз спускались двое. Хасана среди них не было. Ну, хоть это радовало! Я увидел, как они тащат что-то типа шланга. И через пару минут наши прижатые к стене тела уже обдавали потоки ледяной воды.

— Помыться они хотели! – хохотнул охранник, - Сейчас мы поможем!!! Мойтесь на здоровье!

Он специально направлял напор воды нам на лица, так, что не возможно было вздохнуть. Мы захлёбывались и ничего не видели. Ледяная вода дезориентировала и обжигала холодом. Я кое-как отвернул Еву лицом к стене, чтобы дать ей возможность отдышаться. Она кашляла и беспомощно хватала воздух ртом. Я потянул её вниз, опустил на корточки и накрыл её тело сверху собой так, чтобы потоки воды приходились только на меня.

— Ну что, чистые уже? – крикнул, усмехнувшись, один из пришедших. – Давай, камеры мой! Хватит с них! – он передал шланг второму охраннику и отошёл.

Тот направил воду в потолок и холодные брызги теперь обдавали нас сверху, заливая нашу клетку. Это продолжалось более десяти минут. Я уже не чувствовал заледеневших пальцев, а Ева подо мной содрогалась всем телом. На полу скапливались большие лужи воды, но самое страшное, что я увидел – это наш насквозь промокший матрас.

Когда «мальчики» Хасана ушли, я с трудом поднялся на ноги. Бок чертовски ломило. Пальцы рук не сгибались от холода. Я, дрожа, с трудом поднял на ноги трясущуюся Еву.

— Надо одежду выжать, - процедил я сквозь зубы.

Ева послушно трясущимися руками стянула с себя мою рубашку. Её тело всё было покрыто мурашками. Она выжала её и стала натягивать на себя мокрую холодную ткань.

— Подожди… - я помотал головой, - Ты не согреешься так… Так только хуже. Надо дать ей возможность высохнуть.

Я забрал у неё рубашку. Развесил её, прицепив к решётке на окне. Если нам повезёт, то сегодня будет солнце, и она высохнет быстрее.

Ева смотрела на меня нерешительным взглядом. Я стянул свою майку и брюки, тоже выжал их, повесил на перегородку. Потом подошёл к ней и, обняв, снова присел вместе с ней, накрыв её своим телом.

***

Это были самые страшные дни её здесь пребывания. Так тяжело ещё не было никогда. Половину первого дня и целую ночь пленники не могли согреться, прижимаясь друг к другу голыми мокрыми замёрзшими телами. От холода они даже не в силах были разогнуться. Ева чувствовала всю ночь, как Макс дрожащей рукой пытался растирать ей спину, но это её совсем не грело. Она не чувствовала ног от того, что приходилось сидеть на корточках. Всё тело сковало от неудобного положения и холода. Матрас был насквозь мокрым, а сесть на бетонный пол, покрытый лужами, было бы верхом самоотверженности. Ночью Ева не могла спать, просто мучительно пережидала время. Хотелось кричать и рыдать от холода и бессилия, но слёз уже не осталось. Под утро она почувствовала, что начинает временами проваливаться в небытие. Она не могла это контролировать, её мозг просто отключался. Ева подумала, что наверно именно так и замерзают насмерть люди, оказавшиеся где-нибудь на улице зимой – просто засыпают и всё.

В очередной раз она очнулась от движения Макса. Он неловко встал, чуть сгибаясь на один бок. Подошел к матрасу и приподнял его за угол - вниз потекли тонкие струйки воды. Макс выругался и пнул его. Потом встал, оперевшись ладонями о стену. Он недолго что-то обдумывал, оглянулся и поволок матрас к перегородке. Попытался затащить его на неё, но промокший полностью матрас был достаточно тяжёлым для раненого Макса, чтобы затащить его на метровую высоту.

—Ева, - окликнул он, - мне нужна твоя помощь.

Она поднялась с пола, обнимая себя обеими руками, прикрывая наготу. Макс обернулся, посмотрел на неё несколько секунд, потом бросил матрас и, подойдя к окошку, снял рубашку. Он вернулся к ней и осторожно накинул рубашку на её плечи.

— Она ещё влажная…Но так будет лучше…- тихо сказал он, оправдываясь, и вернулся к матрасу.

Ева надела влажную рубашку, содрогнулась от холода, подошла к Максу. Тело его было покрыто множеством синяков, а левый бок был почти весь сине-фиолетового цвета. Она дотронулась пальцами до кровоподтёка, и Макс вздрогнул и дёрнулся от прикосновения её пальцев.

— Прости…

— Всё нормально, Ева… Помоги мне, я никак один не справляюсь, – он виновато улыбнулся.

Закинутый на перегородку матрас сох пять дней… Пять ночей они спали на полу, дрожа на брошенных одеждах… Пять дней у них не было ни куска во рту...

От голода кружилась и болела голова. Ева видела, что лицо Макса приобрело серый оттенок, а под глазами залегли тёмные тени, щёки его ввалились, обостряя скулы и подбородок, хотя сама она вряд ли выглядела лучше. Он почти не говорил все эти дни, просто сидел на полу, навалившись на один бок. Лишь по ночам всё так же продолжал греть её, прижимаясь своим телом.

Все эти пять дней Ева не переставала проклинать себя за то утро, когда позволила себе пожаловаться Максу, тем самым толкнув его на риск ради неё. И каждый из пяти дней она обещала себе, что больше ни разу не пожалуется ни на что, как бы тяжело ей не было.

Вечером пятого дня, когда она уже не могла сидеть на корточках от ломоты в ногах, Ева, пошатываясь, стала ходить по клетке от стены к стене, разминая суставы. Макс сидел на полу, закрыв глаза. Она знала, что он не спит. Просто от голода, боли и холода у него совсем не осталось сил.

Ева встала, оперевшись лбом между прутьев напротив лестницы, ведущий наверх к двери, за которой был выход. Там была их свобода. Там могло бы быть их счастье.

Когда Ева была маленькой, вместе с друзьями они часто мечтали о том, кем бы хотели стать. Она всегда мечтала стать принцессой… До этого момента. Сейчас она хотела быть Халком, ломающим стены.

Её отвлек от мыслей негромкий звук движений, раздающийся впереди. Ева открыла глаза.

Прямо перед ней стоял …ребёнок! Маленький мальчик возрастом, наверное, чуть больше года. Он держался на ногах ещё не очень уверенно, забавно растопыривая пухлые ручки во время ходьбы.

Откуда здесь ребёнок? За полтора месяца здесь она ни разу не слышала ни детского голоса, ни детского плача. Наверное, он ушёл от своих родителей и прошёл к клетке через кухню.

— Привет,– тихо прошептала Ева.

Малыш угукнул и улыбнулся ей, обнажая единственные два зубика внизу. У него были мягкие тёмные волосики, завивающиеся на затылке кудряшками, и блестящие чёрные глазки. Малыш качнулся на ножках и сделал несколько шагов в её сторону, ухватившись за железный прут клетки. Ева протянула ему руку, и он зацепился за её палец.

Малыш стоял очень близко к стене клетки, их разделяли лишь редкие прутья. Сердце её отчаянно заколотилось. Это маленькое создание могло бы стать их спасением. Он настолько хрупкий, что не надо было бы прилагать особых усилий, чтобы причинить ему сильный вред. Ей достаточно было лишь обхватить руками его шейку, чтобы люди, державшие их здесь, пошли на все их условия. Он мог стать их прикрытием.

Ева потянула за ручку, приближая малыша к себе. Сбоку раздался негромкий испуганный вскрик. Она подняла глаза и увидела, что в нескольких метрах от неё стоит женщина, одетая в тёмную одежду, в ужасе прижимая ко рту ладони. Лицо её было белым от страха. Она опустилась на колени и запричитала на непонятном языке. Наверное, это была его мать.

Малыш, словно почувствовав опасность, дёрнул ручку, которую Ева держала. Не сумев освободиться, он выгнул нижнюю губку и заплакал. Крупные слёзы быстро потекли по пухлым розовым щёчкам. Женщина в отчаянии громко заскулила.

Ева разжала пальцы…

Малыш, спотыкаясь, потопал в сторону женщины, которая быстро подхватила его на руки, не прекращая своих причитаний, и убежала.

Несколько минут она приходила в себя, прижимая голову к холодному металлу. Когда она обернулась, Макс смотрел на неё, широко открыв глаза. Он видел всё. Он понял всё. Он понял, что она только что упустила возможность освобождения.

Ева опустилась перед ним на колени, закрыв лицо руками.

— Макс, прости, я не смогла…

Он положил руку на её голову и тихонько погладил.

— Ты всё правильно сделала…Ребёнок ни в чём не виноват… - Макс подтянул её к себе, - Всё будет хорошо…

Весь оставшийся вечер Ева не находила себе места, прокручивая в голове варианты возможных событий. Спасение было так близко! Нужно было всего лишь проявить больше жёсткости. Но каждый раз, когда она представляла себе, как сжимает, урожая, шею малыша, перед ней вставал образ его заплаканного лица, и она слышала крик его матери.

Вскоре стало совсем темно, потому что лампа, висящая около двери в самом конце лестницы, погасла. Перегорела, подумала Ева. Но минут через десять она заметила в темноте движение и услышала знакомый скрежет металла о бетонный пол. Макс с удивлением посмотрел на неё и пошёл к источнику звука. Когда он вернулся, его глаза, освещённые луной, сияли.

— Ева, здесь еда! – он произнёс эту фразу тихим шёпотом, как будто боялся, что если он скажет громко, то всё исчезнет.

Макс протянул ей миску – она была наполнена мясом! Свежепожаренным, издающим опьяняющий аромат. Его было так много… Гораздо больше, чем те порции помоев, которые им приносили до этого. Ева просто не верила своим глазам!

Они сидели рядом, глядя на миску с мясом, не шевелясь от шока, ни один из них не решался сделать первый шаг. Макс пришёл в себя первым.

— Ешь,- он протянул Еве еду и сам взял один кусок, жадно впиваясь в него зубами и издавая при этом мурлыкающий стон наслаждения.

Ева быстро схватила мясо, оторвала зубами часть от куска, зажатого в кулаке, и… растаяла от наслаждения.

Они если жадно, торопливо, не стесняясь показать друг другу свои первобытные инстинкты. Когда в миске осталось пару кусков, Макс, тяжело дыша, накрыл её ладонью, преграждая путь её руке.

— Подожди… Оставим немного, - он с надеждой посмотрел ей в глаза, ожидая её протеста, - Завтра нам тоже надо что-то есть.

Ева кивнула, хотя ощущения сытости не испытывала. Да, её желудок был полон, но морально она была готова съесть ещё тройку таких мисок.

Макс осторожно встал и ушёл за перегородку, по-видимому, прятать еду. Потом вышел и беззвучно поставил уже пустую миску на пол около решётки. Минут через пятнадцать чёрная тень, мелькнув сбоку, забрала её.

Только спустя часа два, когда Ева вышла из оцепенения, она стала осознавать, насколько они рисковали. Ведь мясо могло бы быть отравленным. Ведь она почему-то изначально восприняла эту подачку как благодарность за то, что отпустила малыша. Хотя еда могла бы быть местью за страх матери, который она испытала.

Ева прислушалась к своему организму, но он лишь благодарно урчал, переваривая первую за полтора месяца полноценную еду.

— Чертовски странный день! – усмехнулся через несколько минут Макс.

— Да уж…

Он сидел, положив руки на живот и вытянув ноги. Его голая ступня почти касалась лужицы, образовавшейся в углублении на полу. Свет луны создавал блики на её гладкой поверхности, и Ева представляла, что сидит и смотрит на море. Это всё было странным и далёким от реальности, но ей так хотелось абстрагироваться от этого ужаса вокруг неё. И, казалось, от мыслей о свободе даже становилось теплее и душе, и телу.

— Макс? – окликнула тихо Ева.

— Ммм?

— А вот, если был выбор, где бы ты хотел сейчас оказаться?

Макс хмыкнул, удивившись её неожиданному вопросу. Он обдумывал его долго, и, глядя на него, Ева даже в темноте видела эмоции, отражавшиеся на измученном его лице.

— Я много где был, Ева… И в Европе, и на Востоке… Но самые приятные воспоминания у меня о том времени, когда я лежал на берегу Индийского моря. Песок подо мной был белого цвета, а сверху свисали листья какой-то пальмы. Ты знаешь, в тот момент я чувствовал такое умиротворение. Солнце так приятно грело… Я очень скучаю по этому ощущению тепла и безмятежности, - он глубоко вздохнул.

— А я почему-то не люблю жару. Я зиму люблю. Мне снег нравится: белый, пушистый. Когда он тихо парит в воздухе крупными снежинками. Когда он шапками лежит на еловых ветках. И ещё я ёлки люблю. Прямо до ужаса люблю. Можно сказать, что ёлки – моя страсть!

—Ёлки? – Макс усмехнулся. - Почему?

— Даже не знаю... Люблю и всё… Знаешь, когда другие деревья зимой стоят такие тоскливые, с облетевшей листвой, будто мёртвые, ёлки остаются живыми, зелёными, пушистыми… Ёлки – самые оптимистичные деревья. Наверное, поэтому…

***

Ева открыла глаза, встрепенувшись ото сна, слишком резко, так что закружилась голова. Матрас хоть и почти высох, но оставался всё ещё влажным и источающим резкий запах сырости и плесени, отчего спать на нём было зябко и неприятно, но другого выхода не было.

Макса рядом не было. Ева не почувствовала, когда он поднялся, Макс всегда делал это осторожно и незаметно, стараясь не тревожить её. Она повернула голову и обнаружила его стоящим около двери клетки и разглядывающим замок. Что Макс задумал? План побега? Но как можно вскрыть замок, не имея никаких инструментов, кроме старой жестяной кружки?

Ева лежала, чувствуя злость безысходности и беспокойство за Макса, который рассматривал замок совершенно открыто прямо под камерами. Но что-то ещё помимо этого тревожило сейчас её сильнее, чем всё остальное. Ева опустила руку, прижав ладонь к низу живота. Знакомая тяжесть не была плодом воображения – живот характерно тянуло.

— Не может быть! Ну не сейчас же! Только этого не хватало… - шепча в ужасе, она быстро поднялась и почти бегом направилась за перегородку.

Ева тревожно переминалась с ноги на ногу, не находя смелости проверить собственные опасения и мысленно умоляя свой организм не предавать её таким образом. Все прошедшие дни она надеялась, что стресс и голод отодвинут этот день до её освобождения. Она осторожно запустила пальцы между бёдер. Чуда не произошло.

— У тебя всё в порядке? – Макс осторожно заглянул за перегородку.

Ева испуганно одёрнула окровавленные пальцы и спрятала руку за спину, но Макс успел увидеть всё, чтобы сделать правильные выводы.

Ева сквозь пелену слёз видела, как он, тяжело вздохнув, отошёл. Она не решалась выйти, горестно обдумывая то, что предстоит ей перенести. Никогда ещё не было ей так стыдно и неудобно. Ева уже решила для себя, что все несколько дней она проведёт здесь, возле сточной дырки в полу, когда услышала треск рвущейся ткани. Макс зашёл через несколько минут, протянув ей аккуратно свернутые кусочки белой ткани. Майки на нём не было.

—Держи, это должно помочь, - он смотрел совершенно открыто, без тени смущения, от чего неловкость Евы только возрастала.

—Зачем ты это сделал? Больше одежды нет… - Ева отвернулась, пряча слёзы и стыд. Она не могла смотреть Максу в глаза, настолько было неудобно и противно.

— Она всё равно почти не грела, а тебе пригодится.

Макс взял её руку, разжимая ладонь, и вложил обрывки ткани. Движения его были мягкими и спокойными, а пальцы задержались на её руке слишком долго, согревая мягким теплом её нервно дрожащую руку. Ева свободной ладонью вытерла слёзы, всё ещё отворачивая лицо от Макса.

— Спасибо…- голос её дрожал и был еле слышным.

— Да было бы за что! – он мягко взял её за подбородок, поворачивая лицом к себе, - И хватит уже здесь прятаться. Я взрослый мальчик и прекрасно понимаю, что ты – женщина, со всеми вытекающими последствиями. Не надо стыдиться, ты ни в чём не виновата.

От слов поддержки и от того, с какой жалостью смотрел на неё Макс, Еве стало ещё хуже. Уж лучше бы вообще не жалел! Потому что от его сочувствующего взгляда истерика от безысходности приближалась к ней семимильными шагами. Ева пыталась снова отвернуть искажённое гримасой боли и слёз лицо, но рука Макса, держащая её за подбородок, возвращала её обратно.

— Отпусти! Я не хочу, чтобы ты смотрел на меня так… Я не хочу быть такой жалкой. - Ева попыталась оторвать от лица его цепкие пальцы, но Макс сдаваться не хотел.

— Я не отпущу тебя, пока ты не успокоишься. И пока ты не поймешь, наконец, что в том, что происходит, нет твоей вины. Это их вина – не твоя! Им должно быть стыдно – не тебе! – Макс притянул к груди её голову, мягко прижимая пальцами, и наклонился, почти касаясь губами её щеки, - Возьми себя в руки! Нельзя сдаваться! Нельзя плакать! Будь сильной, не доставляй им удовольствия.

Последние слова Макс шептал почти беззвучно, передавая свои самые сокровенные мысли мягкой вибрацией по коже. И это «таинство» приводило Еву в чувства, помогало сконцентрироваться. Его внутренняя сила не позволяла ей проявлять своей собственной слабости, ей хотелось соответствовать ему, быть такой же сильной, смелой, гордой. Ева вздёрнула голову, торопливо вытирая слёзы.

— Выйди, пожалуйста. Дай мне минутку. Я буду в порядке.

— Вот и умница! – Макс улыбнулся самой нежной улыбкой, на которую только был способен. – Я жду!

Когда он скрылся из видимости, Ева быстро соорудила предмет гигиены, аккуратно свернув кусочек майки Макса, а остальные лоскутки бережно сложила в уголке, намыла руки. Вода была ужасно ледяная, пальцы сразу заломило, и Ева горько вздохнула в «предвкушении» того, что несколько дней ей придётся мыться и стирать этой ледяной водой.

Она осторожно подошла к лежаку, ловя на себе напряженный взгляд Макса, и опустилась рядом с ним.

— Всё нормально? – Макс сочувствующе положил руку на её ладонь, - Почему у тебя такие руки холодные?

—Вода ледяная, - Ева поёжилась.

— Она течёт откуда-то с улицы. Знаешь, летом она даже тёплая была, видимо нагревалась солнцем, – Макс в раздумьях нахмурился, растирая руки Евы в своих ладонях.

— Сейчас почти середина сентября, Макс. Через пару месяцев наступят морозы. А что если вода совсем замёрзнет? Что, если в этом подвале нет отопления? Мы же просто умрём здесь…

— Молчи! – Макс прижал тёплые пальцы к её губам, - Не хочу, чтобы ты так говорила, не хочу, чтобы ты сдавалась!

— Я очень пытаюсь! Хотелось бы мне быть такой же сильной и уверенной, как ты, но я не могу. Мне всегда страшно, всегда стыдно. Я ещё не когда не была такой униженной.

— Я не сильный совсем, Ева, ты ошибаешься. Я такой же, как и ты. Я тоже напуганный, грязный, униженный…

— Только тебе не приходилось скакать передо мною голышом на глазах у нескольких мужиков… Так стыдно тебе вряд ли когда-то было!

— Ну, хочешь, я уровняю наши шансы? – Макс игриво улыбнулся, скривив по-детски забавную физиономию, от выражения которой у Евы дрогнуло сердце, - Хочешь, я прямо сейчас громко испорчу воздух, и мне тоже станет очень стыдно!

Ева рассмеялась. Секунду назад мучившие её тревоги вдруг рассеялись от тёплого насмешливого взгляда, направленного на неё.

— Серьёзно! Я готов! Ради тебя!

— Это очень благородно, Макс! Я ценю, поверь мне! Но не стоит! – Ева утёрла влажные глаза, только теперь это были слёзы не от горя, а от смеха.

— Мне очень нравится, когда ты смеёшься или улыбаешься! - он потрепал Еву по подбородку, - Жалко, что я вижу это редко!

Макс пытался поднять ей настроение весь оставшийся день, рассказывая забавные истории из своего детства, всплывшие в памяти анекдоты, шутки и всем своим видом выражая полное спокойствие и беззаботность. Ева понимала, что глубоко в душе вряд ли он испытывал такое приподнятое настроение, как демонстрировал. Наверняка ему было всё так же тревожно и горько, но она была благодарна ему от всей души, что пересиливая себя, он старался внести хоть немного света в тёмные будни.

Поздно вечером Ева тихонько зашла за перегородку. Совершив необходимые манипуляции, она опустила руки, держащие ткань, под воду. Струйки воды казались сейчас ещё более ледяными, чем утром. Они были настолько холодными, что пальцы перестали слушаться Еву уже через несколько секунд. Она тщетно пыталась выстирать ткань, растирая материал между руками, но пальцы только коченели ещё сильнее. Ева поднесла к губам замёрзшие руки и попыталась согреть их тёплым дыханием.

— Дай-ка я помогу тебе! – Макс осторожно подвинул Еву, подходя ближе к воде.

— Не надо, пожалуйста, Макс! Я сама… - она пыталась возмущённо возражать, но Макс уже перехватил её тряпку.

Ева в смущении закрыла лицо руками.

— Я более толстокожий, чем ты! А у тебя вон уже руки какие красные от холода,– беззаботно произнёс Макс, энергично растирая материал. Он делал это настолько бодро и ловко, что, казалось, он занимался этим всю жизнь – стирал грязные женские тряпки.

—Макс, правда, не стоило! Ты меня в краску вгоняешь!

Макс разогнулся, встряхнул тряпку, аккуратно повесил её на перегородку сушиться, вытер о брюки мокрые холодные руки и встал рядом с Евой, освободив её лицо от закрывающих его пальцев.

— Когда мы выйдем отсюда, я разрешаю быть тебе самой гордой, самой чопорной и неприступной, какой только захочется. Но здесь, позволь, я буду помогать тебе, невзирая на твоё смущение, тогда, когда тебе будет необходима моя помощь. Мы оба будем помогать друг другу. Только так можно выжить.

Ева тихонько кивнула.

Ночью она проснулась от того, что Макс осторожно тряс её за плечо. Ева тревожно огляделась, подсознательно ища источник опасность, но Макс был совершенно спокойным.

— Не пугайся! – тихо прошептал он. - Извини, что разбудил, но я должен тебе кое-что показать.

Он осторожно потянул её за руку, поднимая, и поставил к маленькому окну над матрасом, приподнимая за талию повыше.

— Погляди, какая сегодня луна!

Ева смотрела в окно и понимала, чем был так восхищен Макс. Луна, казалось, нависала прямо перед самым окошком. Яркая и чистая, она переливалась серебристым светом, освещая небо вокруг себя. Макс тепло дышал в затылок, поддерживая её.

— Так вот в чём суть, - продолжил он, - если смотреть снизу или от стены, то луну видно через решётку. Она словно как мы с тобой, узница. Но если встать ближе, то решётки не будет видно, луна будет красива и свободна. Всё дело в том, что ты сам хочешь видеть! Я показал тебе это для того, чтобы ты попыталась смотреть на ситуацию под другим углом. И чтобы доказать тебе, возвращаясь к нашему утреннему разговору, что на тебя я смотрю не через решётку, а сквозь неё.

***

Ева ждала этого дня с нетерпением. Когда месяц назад Макс вскользь упомянул об этом, она старалась не сбиться со счёта, каждое утро мысленно отсчитывая день в обратном порядке, и тайком сверялась с его «календарём», нацарапанном на стене. И вот он настал – сегодня День рождения Макса.

Этим утром он тихо сопел во сне, лёжа на боку. Ева сидела рядом с ним, подтянув колени к груди, и рассматривала его. Разбитое лицо его почти зажило, только небольшой розовый шрам над бровью напоминал о недавнем наказании. Взлохмаченные волосы прядями спадали на лоб, прикрывая глубокую морщинку между его бровей, которая образовалась от постоянного его сурового нахмуривания. Но в эту минуту лицо Макса было совершенно безмятежным.

Интересно, что ему снится сейчас? Помнит ли он сам об этом дне? Имеет ли это вообще для него сейчас значение? Скорее нет. Здесь в голоде, в темноте, в страхе, взаперти тяжело даже попытаться испытать праздничное настроение. Но ей хотелось сделать ему приятно! Хотелось лишний раз увидеть его искреннюю улыбку, забыв о серых холодных стенах, железных прутьях и грязи.

Словно почувствовав её взгляд, Макс, вздрогнув, проснулся. Он тревожно огляделся по сторонам, будто не понимая, где он, но потом, глубоко вздохнув, тяжело опустил голову обратно на матрас.

Минуту назад он находился где-то далеко… Видимо, в своей прежней жизни, беззаботно улыбаясь. А сейчас, когда реальность происходящего выдернула его из сладких грёз, он снова стал хмурым и тревожным.

Сегодня привычное «Ты как?» не прозвучало. Вместо этого Макс молча смотрел на Еву странным изучающим взглядом. Она, слегка кивнув ему, осторожно слезла с матраса и пошла за перегородку, собираясь с мыслями.

Когда она возвращалась к лежаку, Макс уже сидел, оперевшись локтями о колени, разглядывая что-то невидимое на полу. Ева натянула торжественное выражение на лицо, сложила руки так, как будто она что-то на них несёт, и, грациозно ступая, подошла к нему. Макс медленно поднял на неё глаза.

— Вытяни руки!

— Ева, ты чего?

— Макс, просто вытяни руки вперёд! – Ева таинственно прищурилась. Макс с недоверием протянул ей ладони. – Извини, что я как всегда не успела вовремя купить тебе подарок, буду должна, но вот этот прекрасный и самый вкусный именинный торт для тебя! Я поздравляю тебя с Днём Рождения!

Он ошеломлённо смотрел на неё снизу вверх, опуская руки.

— Нет, нет! Держи! Он твой! – Ева схватила его за руки, поднимая их в прежнее положение, но его ладони снова упали вниз. – Ну, подыграй мне, пожалуйста!

— Ева, - Макс смущённо улыбнулся, - я не маленький уже, да и воображение у меня никудышное.

— Ну хотя бы ради меня ты можешь это сделать? Мне это очень важно, правда!

Макс вздохнул и поднял руки. Ева благодарно улыбнулась ему и снова приняла свой торжественный вид.

— Ну так вот! Этот прекрасный торт для тебя!!! Попробуй только не съешь – я всю ночь пекла! – она поставила воображаемый тортик на его руки. Макс усмехнулся.

— Ну и куда мне его? – он стал неуверенно оборачиваться по сторонам, ища место.

— Ну, можешь на колени поставить и разрезать. Держи нож, лопаточку. Мне не забудь кусочек оставить!

Макс вопрошающе смотрел на неё снизу, не совершая никаких действий.

— Ну что опять, Макс?

— Я жду, когда ты меня заставишь свечи задувать! Ты ведь не забыла поставить свечи в мой торт? – в глазах у него заиграли огоньки. В её груди стало медленно разливаться ощущение тепла от того, что он принял её игру, несмотря на смущение, на ситуацию. Ева присела перед ним, опустив руки ему на колени, и тихо прошептала.

— Конечно, задуем! Я хочу, чтобы ты загадал сейчас самое важное желание. С воображаемым тортиком и свечками оно просто обязано будет сбыться.

— Ты знаешь моё желание. Оно просто не может быть другим.

— Ну, тогда вместе задуем, раз оно у нас общее! … Давай… Раз, …два, … три! – Ева подула на «свечки», и посмотрела на Макса. Он дул, закрыв глаза, совершенно не смеясь. Его лицо было полностью сосредоточенным и серьёзным, как будто он вкладывал всю свою энергию в исполнение своего желание.

Когда он перестал дуть, его глаза всё ещё оставались закрытыми.

— С Днём Рождения…- прошептала она.

—Спасибо, Ева. – Макс открыл глаза, наполненные печалью.

-Так, всё, хватит хандрить! Едим торт! - она выставила ладонь с «блюдцем». – Можно мне кусочек?

— Кусочек? Ты смеёшься? Нас двое, давай пополам! Я сейчас запросто половину торта съел бы . – Макс «разрезал» торт напополам. – Держи!

— Я же лопну!

— Ева! – заговорчески шепнул Макс, - Открою тебе страшную тайну – от воображаемых тортиков не поправляются! Жуй! – Макс уселся на матрасе поудобнее, облокотившись на стену, и хлопнул рядом с собой ладонью, – Присаживайся рядом.

Ева уселась рядом с ним, держа в руках воображаемое блюдце. Макс «откусил кусочек» и закрыл глаза «от удовольствия».

— Мммм! Чудесно! Шоколадный… С вишней в коньячном соусе…- он облизнул губы.

— Ну не знаю, как насчет шоколадного… У меня тирамису! – Ева повернула к нему голову, лукаво улыбнувшись, – Так ведь можно?

— Конечно! Это ведь мой День Рождения! Мой воображаемый торт! И я разрешаю твоей половине быть тирамису! Наслаждайся! – он подмигнул.

Пленники сидели бок о бок, изображая людей, поедающих свой десерт, полностью расслабившись и забыв обо всех проблемах. Макс выглядел совершенно умиротворённым и довольным. Он легонько пихнул Еву локтем в бок.

— Я был год назад в Венеции. Есть там такой ресторанчик - в районе моста Риальто, называется «Fiasсhetteria Toscana». Так вот там такой тирамису подавали – просто не описать… Он просто таял во рту. Этот сливочный вкус…Ягодка малины сверху…- он растягивал слова, с наслаждением описывая вкус.

—Макс, перестань! Иначе я сейчас слюной залью весь лежак, и его снова придётся сушить.

Но он и не думал униматься: повернулся к ней лицом, и продолжал с ехидным видом, глядя на неё. Глаза его просто горели задорным огнём.

— А ещё там лазанья просто сумасшедшая. Сочная… нежная…С фаршем из молодой телятиной под соусом «бешамель»…

— Макс, прекрати немедленно!

Он задорно хохотнул.

— Но всё же самой вкусной была еда моей бабушки. Она запекала цыплёнка под каким то безумным маринадом. Запах стоял на весь дом. И он был такой нежный, с хрустящей корочкой…

— Ну всё, Макс! Это война!

Ева, шутя, стала бить его кулаками по бокам, он уворачивался, продолжая сквозь смех расписывать прелести «вольной» пищи. Она начала душить его, обхватив за шею, и облокотившийся на стену Макс, потеряв равновесие, смеясь, повалился на спину. Её руки, обхватывающие его шею, повлекли Еву вслед за ним, и через секунду она уже лежала верхом на Максе. Разгоряченный борьбой Макс, улыбаясь, тяжело дышал в нескольких сантиметрах от её лица. Его руки придерживали Еву за талию.

Её смутила настолько откровенная его близость, и девушка попыталась слезть с него, но руки Макса, казалось, вцепились в неё ещё крепче. Улыбка сошла с его лица, осталось лишь тяжелое напряженное дыхание. И без того тёмные глаза Макса стали ещё темнее, почти чёрными. Его взгляд откровенно бегал по её лицу с неприкрытым желанием. Ева чувствовала, что ещё несколько секунд, и он её поцелует – это было единственно вероятным продолжением в этой ситуации. Всё было каким-то странно-нереальным и в то же время знакомым - будто напоминающим сюжеты фильмов. Слишком романтичным для окружающей обстановки. Руки Макса медленно поползли вверх по её спине. Он остановился на затылке и тяжело сглотнул. Грудь его вздымалась всё сильнее и сильнее. У Евы вдруг поплыло всё перед глазами, словно от опьянения, сердце бешено колотилось, а голова заполнилась звуком пульсирующей крови. Он чуть надавил на шею, привлекая ближе, но когда её губы были всего в нескольких сантиметрах от его, он, застонав, отвернулся.

— Прости, я не должен был этого делать…- он уткнулся носом её в шею, обжигая кожу горячим дыханием.

— Почему, Макс? Что не так? – Ева произнесла эти слова, совсем не задумываясь, только спустя несколько секунд осознавая, что она такое говорит. Наверное, они прозвучали совершенно нескромно с её стороны, но в тот момент она действительно готова была ответить на его поцелуй, если бы он случился. Настолько ей хотелось раствориться в нём, окунувшись в его тепло, его чувства. Ева совершенно не понимала, почему он вдруг отверг её, хотя сам был инициатором, и сейчас ощущала себя слегка преданной.

Макс поднял голову и посмотрел на неё таким взглядом, что у Евы встал в горле комок. В его глазах было столько боли и тоски, столько отчаяния. Он дотронулся ладонью до щеки, большой палец его лёг на её губы, слегка их поглаживая. Макс медленно замотал головой, молчаливо запрещая ей, а в большей степени, наверное, себе, продолжать об этом думать и говорить. Он закрыл глаза и опустил её со своей груди рядом, а сам сел к ней спиной.

В этот день он старался избегать зрительного контакта с ней, садился как можно дальше от Евы, словно боялся снова поддаться слабости.

Когда вечером она легла спать, он ещё долго не ложился. Ева чувствовала, что он тянет время. Ходит по клетке, тихо ступая босыми ногами, пьёт воду, обливает водой голову - да всё, что угодно, лишь бы не идти к ней.

Ей стало совсем не по себе. Ева уже пожалела, что задала ему свой вопрос, словно после него она потеряла Макса. Надо было утром просто закрыть глаза и не смотреть на его губы, мягкие и притягивающие, не видеть его глубоких тёмных глаз. А ещё лучше отвесить ему пощёчину, когда его руки позволили себе прикасаться к её телу. Такой реакции он от неё ждал? Но Ева же ясно видела, что не безразлична ему. Он хотел этого поцелуя не меньше, чем она. Она совсем запуталась…

Ева лежала с тяжёлой головой и ещё более тяжёлым сердцем, думая, что же делать дальше, какие слова сказать, как себя вести, чтобы вернуть назад прежние отношения, их существование, когда было всё открыто и понятно. Нервы были на пределе. Она даже вздрогнула от неожиданности, когда почувствовала, как Макс осторожно опускается рядом. Ева лежала, дыша через раз, и слушала лишь пугающую тишину и дикий стук собственного сердца.

— Ты замёрзла? – голос был совсем рядом, она даже почувствовала, как колыхнулись волосы от его дыхания.

— Нет, – тяжёлые минуты молчания.

— Почему дрожишь? – а ведь она даже и не заметила, как трясутся её колени. Ева опустила на них ладони, пытаясь сдержать нервную дрожь и успокоиться, но реакция её тела была сильнее, чем здравый смысл – ноги тряслись по-прежнему.

— Я не знаю… Мне не холодно, правда… Просто нервное…И уснуть не могу…

Макс тяжело вздохнул, лёг на спину и закинул руки за голову. Он молчал минут десять, Ева даже подумала, что он уже спит, но потом тишину прервал его голос.

— Когда-то давно-давно… Когда я был ребёнком, и что-то меня сильно тревожило так, что я не мог заснуть, моя мама всегда садилась рядом и пела мне одну и ту же песню… Мамы нет уже очень давно, но когда мне становится тяжело и неспокойно на душе, эта песня всегда звучит у меня в голове. И, знаешь, мне становится легче.

Его голос звучал так спокойно. Он не злится на неё? Неужели вернулся прежний Макс, добрый и беззаботный? Макс, благодаря которому она ещё держится. Ева повернулась к нему – он лежал, запрокинув голову, глаза его были закрыты, лунный свет отбрасывал замысловатые тени на его лицо, делая его похожим на какое-то сказочное создание – красивое и загадочное.

— Хочешь, я спою её тебе?

— Конечно… - Ева прислонилась подбородком к его плечу, почувствовав такое уже родное тепло его кожи.

В тёмном поле у реки

Тихой летней ночью

Спрятал в страхе лепестки

Маленький цветочек.

Солнце село уж давно,

И он так боялся,

Что теперь совсем один

На Земле остался.

Но на небе вдруг луна

Бледным кругом встала

И увядшему цветку

Тихо прошептала.

Ты не бойся, мой малыш,

Когда солнце сядет,

Свет мой белый до утра

Будет с тобой рядом.

Греть тебя я не смогу,

Просто не умею,

Но до утра помогу

Темноту развеять.

И расправил лепесток

маленький цветочек.

Он уже не одинок

Этой темной ночью.

Ева не могла дышать. Не могла сглотнуть комок, вставший в горле. Тихий голос Макса, его пение почти шепотом её словно загипнотизировали. Его песня была переполнена чувством и смыслом и подходила как нельзя лучше к ситуации. Её солнце скрылось, вокруг был мрак. Но у неё теперь есть своя собственная луна – Макс, её свет, её защитник.

Она лежала и безмолвно рыдала, но на душе у неё было тепло и спокойно, дрожь уже не пробирала тело.

— Я вижу, что тебе понравилась песня, - Макс тихо усмехнулся, - Не реви, мой малыш… Ты знаешь, благодаря тебе, у меня сегодня был самый лучший День Рождения, правда! И я сегодня утром получил самый лучший подарок – мне утром приснился сон, в нём была ты.

***

Свет в лаборатории был настолько ярким, что неприятно ломило глаза. Хасан поморщился и тяжело опустился на стул. На столе перед ним лежали листы бумаги, исписанные химическими формулами, многие из которых были исправлены или перечёркнуты.

— Студент, ты можешь мне объяснить, как продвигается процесс? Я в твоих каракулях ничего не понимаю… Когда будет готов препарат?

Студент был совсем ещё зёленым мальчишкой. Хасан даже не знал его настоящего имени, хотя он и не стремился его узнать. Ему было достаточно того, что парень был лучшим из всего курса. Он был отличным химиком, знания его граничили с гениальностью. И возможно, он достиг бы мирового признания и великих успехов, если бы не одно «но»…

Студент находился на крепкой финансовой цепи у Хасана. Долг, образовавшийся в результате маниакальной его привязанности к азартным играм, был непомерным. Отчаявшийся парень уже начал пытаться зарабатывать на изготовлении наркотиков, на Хасан перехватил его раньше полиции и предложил работать на себя, обещая закрыть долг.

— Он почти готов, Хасан. Формула стабильна,- парень поправил очки на веснушчатой переносице.

— Он действует именно так, как я хотел?

—Теоретически должен… А на практике я, сам понимаешь, не проверял, - Студент задорно усмехнулся.

— Значит надо проверить и на практике, - сказав это, Хасан заметил, как улыбка медленно сползает с лица Студента.

— Ты это серьёзно?

— Только не говори мне, что ты не знал, что ты делаешь. Ты же сам изобрёл его.

— Да…Но я не думал, что ты будешь его использовать… Я думал…что продашь кому-то формулу или попугаешь кого-то…- лицо Студента было бледным и испуганным, - Одно дело химия, эксперименты, наркота…Но в убийстве я участвовать не хочу…

—Студент, ты делаешь своё дело. Получаешь за него деньги. То, что будет дальше, тебя не касается.

В лаборатории повисла тишина, прерываемая только шуршанием листов бумаги, которые нервно перекладывал с места на место Студент.

— Кто будет подопытным? – Студент осторожно посмотрел в глаза Хасана, но тот только улыбался кривой приторной улыбкой, - Ты хочешь сделать это с кем-то из них?

Хасан ничего не ответил. Он вышел из лаборатории, хлопнув за собой дверью. Его переполняло возбуждение оттого, что он придумал. Убить двоих зайцев одним разом казалось ему отличной идеей. Он протестирует препарат, увидит в деле его действие, а Макс лишится того, к чему привязывается всё больше и больше.

А в том, что Макс привязался, Хасан уже не сомневался. Как бы тот не старался скрыть своих чувств, они были видны как на ладони. Каждый его взгляд, обращённый к девчонке, каждое его прикосновение были пропитаны нежностью, заботой и любовью. Оставалось только чуть подождать, когда сила его чувств возрастёт на столько, что её потеря будет ощущаться особенно остро.

4.

*** Макс

Со дня моего рождения прошло уже больше недели. Всё это время я готов был убить самого себя за то, что позволил себе слабость, позволил обнаружить свои чувства.

Да, она нравилась мне. Нравилась всё сильнее с каждым днём. С каждой её робкой улыбкой, с каждым взмахом её ресниц огонь любви и нежности в моём сердце пылал всё ярче. Но к чему он может привести? Что я могу ей дать здесь?

Я был уверен, что пока Ева остаётся на расстоянии от меня, Хасан не совершит следующего шага. Он будет терпеливо выжидать, когда я попаду на крючок, глубоко захватив наживку. И я тоже буду ждать. Ждать и тянуть время.

Всю эту неделю я старался не давать повода для надежды Еве. Наверное, она не могла понять, почему я почти перестал общаться. Я часто ловил на себе её грустный задумчивый взгляд, но она всегда отводила глаза, как только встречалась ими со мной. Знала бы она, насколько тяжело мне было находиться с ней рядом и не иметь возможности прикоснуться к ней.

Этот день прошёл относительно спокойно. Хасан не приходил, еду в обед нам принесли, и я черкнул на стене очередную палочку, отмечающую ещё один прожитый мною день. Прожитый НАМИ день.

Я всегда царапал палочку в своём календаре вечером, потому что только вечером я мог быть уверенным в том, что этот день действительно мною прожит, что я пока жив.

Было уже достаточно темно. Ева лежала на матрасе, лицом к стене, наверное, уже заснула. Моя тонкая рубашка, надетая на ней, не могла скрыть от меня её узкие изящные плечи, очертания ровной спины. Я бы мог любоваться ею вечно. Даже в этих условиях она казалась мне невозможно привлекательной и желанной. А там, на воле, я бы, наверное, сошёл с ума от неё.

Мы почему-то никогда не говорили с ней об её отношениях. А ведь, скорее всего, за пределами плена её ждёт какой-нибудь страстный возлюбленный. Его просто не может не быть. Подумав об этом, я ощутил приступ ревности. Я не хотел представлять её в чьих-то объятьях. Это разрывало мою душу.

С тяжёлым сердцем я опустился на лежак, ругая себя за то, что вообще подумал об этом.

На душе было погано и тоскливо. Больше часа я пролежал без сна, тихо ворочался, стараясь её не потревожить, когда вдруг почувствовал, что Ева за моей спиной развернулась в мою сторону. Её лицо прислонилось к моей спине где-то между лопаток. Сердце моё бешено заколотилось. Я чувствовал, как взмахивали вверх-вниз её ресницы, мягко задевая мою кожу и вызывая мышечные спазмы у меня в животе. Губы её почти касались моей спины, обдавая меня жаром. Я перестал дышать.

Пальцы Евы, чуть прикасаясь ко мне, медленно стали двигаться к моей груди.

— Ева…- я перехватил её руку, - ты чего задумала?

Её рука в моей задрожала.

— Макс, послушай меня. Я не верю в то, что мы выберемся. Я очень хочу в это верить, но никак не получается…

Я попытался возразить ей, но она меня прервала.

- Пожалуйста, не перебивай меня, мне и так очень тяжело. Я не знаю, сколько мы ещё здесь останемся в живых. А я просто… - она вздохнула, собираясь с мыслями, её тяжелое дыхание обжигало кожу, - У меня никогда не было близких отношений с мужчиной. Не хотелось бы умирать, не испытав этого. Я хочу, чтобы ты стал… первым.

Последние её слова я слышал, словно в тумане. Мне казалось, что моя грудь сейчас взорвётся от того, с какой силой колотится сердце. Я повернулся к ней и взял в ладони её лицо. Ева не смотрела на меня, её веки были плотно сжаты, но слёзы всё равно прорывались сквозь них.

— Ева, я всё понимаю… Ты сейчас в отчаянии, тебе тяжело, но не надо совершать глупостей. Потому что потом ты будешь жалеть об этом.

Ева повернула голову, уткнувшись мне лицом в ладонь.

— Я просто не нравлюсь тебе… В этом дело?

Я прижал её к себе.

— Как ты вообще могла об этом подумать? Ты даже представить не можешь, насколько сильно я хочу того, о чём ты меня просишь, - я взял в руку её ладонь и положил себе на грудь, моё сердце билось со всей силы, на которую только было способно, даже в ушах отдавались его звуки. - Ты это слышишь? Даже если ты считаешь, что я с тобой нечестен, то послушай его. Оно не может врать!

— Тогда почему ты мне отказываешь? – в глазах Евы было столько тоски и обречённости.

Я тяжело вздохнул. В моей голове крутилось столько мыслей, было столько разных чувств и сомнения, но выразить всё в единую мысль никак не получалось. Мне столько всего хотелось рассказать ей. Сказать, как сильно я хочу быть рядом, что я чувствую к ней, как сильно она изменила мой мир. Но я боялся. Боялся многого: что мои чувства, открытые Еве, станут орудием манипулирования со стороны Хасана, что это может навредить ей, но больше всего я боялся, что не оправдаю её надежд. Что, ели бы мы не оказались в таких условиях, чувствовала бы она то, что чувствует сейчас? Может её привязанность ко мне вызвана лишь вынужденностью нашего близкого сосуществования?

— Ева, просто это всё не правильно! Так не должно быть! Ты не заслуживаешь такого первого раза. Не здесь, не в этой грязи, не в страхе. Я не хочу, чтобы эти нелюди смотрели потом и потешались над тобой, над твоими чувствами. Ты достойна большего. Когда ты выйдешь отсюда, ты возможно со смехом будешь вспоминать о том, что могла мне это предложить. Я не хочу стать человеком, о близости с которым ты пожалеешь.

Ева освободила руки и обхватила ими моё лицо.

— Макс, возможно, я не так выразилась, может быть ты неправильно меня понял… Я не хочу просто первого раза… Я хочу, чтобы именно ты был тем человеком, с которым это будет.

Её тёплые ладони гладили мои щёки. Глаза смотрели с такой нежностью. Ева притянула меня ближе к себе, и её мягкие нежные губы прикоснулись к моим. В этот момент всё, находящее вокруг, стало для меня словно невидимым. Я не замечал серых стен, давящих на нас, железных прутьев, закрывших нам свободу. Меня не терзал страх, который стал неизменным моим спутником. Сейчас для меня существовала только она. Её робкий нежный поцелуй дал мне понять, что я никого не хочу видеть рядом, кроме неё. Она нужна мне как воздух. Ещё ни разу я не хотел оказаться на свободе с такой силой. Но мне пришлось оторваться от её губ.

— Девочка моя хорошая… Я хочу быть с тобою рядом так сильно, что тебе и не представить,- я старался говорить настолько тихо, чтобы слышать могла только она, - мы выберемся обязательно… Я готов принадлежать тебе вечно. И если там, на свободе, твоё предложение останется в силе, то ты сделаешь меня самым счастливым человеком на Земле. Но здесь я должен сказать тебе «нет», - я вытер слёзы с её щеки, - Просто поверь мне, что так будет лучше.

Ева уткнулась мне в грудь, тихонько всхлипывая. Её руки обхватили моё тело крепкими объятиями.

—Мне так страшно… Я так боюсь, что всё это закончится… Сегодня, завтра или через неделю… Ради чего я жила тогда?

— Не говори так, пожалуйста. С твоим появлением моя жизнь стала другой. Да, я по-прежнему нахожусь в страхе и неведении, но у меня сейчас есть смысл жить. Ты вернула меня к жизни, Ева!

—Макс, почему так всё несправедливо в жизни? Ну ведь могло же случиться так, что мы бы встретились там на свободе. Что всё бы было хорошо. Почему не случилось?

— Я не знаю, Ева. Я много раз думал об этом, но ответы так и не смог найти. Я знаю только одно: если бы мне предложили выбор – оставить мою прежнюю жизнь, но не узнать тебя, или попасть сюда и встретиться с тобой, то я бы, не раздумывая, выбрал второе.

Ева заснула не сразу. Ещё долго я чувствовал, как по моей груди стекают горячими дорожками слёзы. Боже мой, сколько же она пролила их за эти неполные два месяца. Я ненавидел Хасана…

Я лежал, обещая Богу, сделать её самой счастливой на свете, если ОН поможет нам покинуть это место. Только бы выжить…Только бы быть рядом… Я сверну все горы, я исполню все её желания, я так хочу быть с ней.

Под утро я отключился.

*** Макс

Вот уже пару дней я чувствовал себя странно, как никогда. Находясь рядом с Евой, я уже не мог воспринимать наши взаимоотношения как прежде. Стоило мне закрыть глаза, как передо мной неизменно вставал образ её лица, исполненный нежностью. Я так явно видел её губы, что начинал чувствовать их мягкость и вкус. Ночами я прижимался к её телу, наслаждаясь её теплотой и близостью, и чувствовал, как её тонкие тёплые пальцы подолгу гладят мою ладонь лёгкими нежными движениями.

Ева, как мне казалось, тоже изменилась. То, что она открылась мне, будто бы стёрло границы между нами. Когда я смотрел на неё, она уже не отводила от меня стыдливо взгляд, как это было прежде. Наоборот, она смотрела открыто, не пытаясь скрыть своих чувств. Но целовать меня больше она не пыталась. И я безумно был рад этому, потому что остановиться снова я бы не смог.

Мы почти не говорили днём. Зато поздними вечерами и ночами, когда тьма хоть как-то скрывала нас от камер, мы подолгу разговаривали. Тихо, почти шёпотом. Иногда нам даже приходилось говорить что-то друг другу на ухо, наслаждаясь при этом щекотящей до мурашек близостью друг друга.

Этот вечер не был исключением. Мы лежали рядом. Мягкая щека Евы прижималась к моему плечу, а пальцы нежно поглаживали руку.

Я лежал и размышлял, что вероятно она бы была замечательной женой: нежной, доброй и заботливой. Из неё получилась бы любящая мать. Даже к чужому ребёнку она отнеслась с нежностью и благородством. Я наблюдал за той сценой тем вечером. Видел всё: её терзания, сомнения. Я понял тогда её замысел, но втайне молил её не делать этого, не опускаться на один уровень с теми зверями, в чьих руках мы были. Взять в заложники невинного человечка было бы ужасным, этого не смогли бы оправдать ни наш страх, ни голод, ничто! И когда я увидел, как разжимаются пальцы Евы, отпуская ребёнка, я облегчённо выдохнул.

— Можно я кое-что спрошу? – всё-таки набрался смелости я.

—Конечно, - Ева приподняла лицо, заглядывая мне в глаза, - спрашивай.

Её взгляд был чистым и открытым. Давно я не видел, чтобы на меня смотрели так, будто открывая этим дверки души.

— Там, за этими стенами, у тебя есть мужчина, который ждёт тебя?

Ева, молча, помотала головой.

— Мне просто стало очень интересно, как так получилось, что ты, такая привлекательная, добрая, нежная… я могу бесконечно продолжать список, и никто не смог тебя соблазнить?

Она чуть слышно усмехнулась, а потом вздохнула.

— Это долгая история, Макс…

— Знаешь, время – это единственное, что у меня сейчас есть. Я готов выслушать, - Ева опустила глаза. – Неужели ты никого никогда не любила?

— Любила, Макс, - видя боль в её глазах, я понял, что это не пустые слова.

— Расскажи мне.

— Тебе действительно это интересно?

Я кивнул.

— Мне интересно всё, что с тобой связано. Особенно то, что касается твоего сердца.

Она нежно улыбнулась и на минуту задумалась.

— Мы познакомились с ним, когда мне было семнадцать. Учились вместе, только он на два курса старше. Я как-то раз пришла в кафе при Университете и увидела, что совсем нет свободных мест. Был один не занятый стул рядом с молодым человеком. Есть стоя я не привыкла, и мне пришлось спросить разрешения сесть рядом с ним. Он с радостью согласился. Так мы и познакомились.

Я пришла на следующий день и опять увидела его рядом с пустым стулом. Снова села за его стол. С тех пор это стало нашей традицией – обедать вместе. Он даже занимал мне место и не позволял никому садиться с ним, ожидая меня. Недели через две я поняла, что обед с ним - это не просто привычка. Я ждала этого. Он был весёлым, остроумным, в нём совершенно не было наглости и напористости, как в тех, с кем я была до него знакома.

Он попросил номер телефона только через месяц. А потом позвонил как-то вечером и назначил встречу. В тот день мы гуляли пешком, и мне показалось, что мы обошли полгорода. Так мы начали встречаться.

Я приходила к нему каждое выпавшее свободное время между занятиями. В кафе мы по-прежнему сидели вместе, взявшись за руку. Я полюбила его, Макс. По-настоящему! Строила мысленно планы на будущую жизнь рядом с ним. Всё казалось возможным и светлым.

Когда мы уже встречались около полугода, он первый раз привёл меня в свою квартиру. Мы оказались в постели… Он был очень нежным, милым… И вот, когда должно было случиться самое главное…, в двери заскрежетал ключ.

Он вскочил, как ошпаренный, побежал к входной двери, по пути натягивая брюки. А через минуту в комнату ворвались две женщины, как оказалось – его жена и её мама. Ты представляешь мой шок, Макс? Я голая перед ними. В их квартире. С её мужем. Но только это не самое страшное. Его жена была беременна. Причём на огромном сроке…

Если бы я только знала… Никогда в жизни я бы не подошла к женатому мужчине, но он даже намёка мне не дал, что не свободен.

Всё остальное я помню, как в тумане. Как я одевалась под их крик и пристыжающие взгляды. Как он жалко метался между нами, пытаясь всех успокоить. Как её мама выталкивала меня ещё босую из квартиры… В тот день мне казалось, что я умерла.

Через несколько дней я нашла в себе силы прийти снова в их дом, когда он был на занятиях. Мне открыла дверь его жена. И сейчас я очень благодарна её, что она позволила мне извиниться перед ней и всё объяснить.

— А что он?

— Он делал попытки подойти ко мне, ждал вечерами у моего дома, преследовал в Университете. Мне хочется сказать, что его поступок сразу убил мои чувства, но это не так. То, насколько мне было тяжело его видеть и слышать, не передать словами. Я не могла больше этого выносить и поэтому перевелась в другой университет, потеряв друзей, любимых преподавателей, начиная жизнь заново.

— Но ведь время должно было притупить боль? Неужели эти годы ты не смогла никого встретить?

— Первый год, Макс, я приходила в себя. Мне казалось, что больше у меня нет жизни. Только пустота на месте сердца. Только боль и слёзы. А потом я стала просто равнодушной ко всем и всему. Мне просто никого не хотелось видеть рядом с собой, – Ева замолчала, глядя в окно на тёмное небо, - пока не появился ты. Ты первый, кому я смогла доверять.

Я прижал к себе голову Евы, уткнувшись носом в её висок. Запах пыли и сырости насквозь пропитал её мягкие светлые волосы, но он был для меня сейчас роднее и приятнее самых дорогих духов.

— Если мы отсюда выберемся… Точнее не так! – я быстро исправился. - Когда мы отсюда выберемся, я докажу тебе, что твоё доверие самая ценная для меня вещь. Я постараюсь сделать твою жизнь самой счастливой на столько, на сколько хватит моих сил. Только потерпи немножко… Я буду рядом всегда, Ева. Ты мне очень дорога.

Она повернулась лицом ко мне, тепло дыша в мою грудь. Я закрыл глаза, представив, что мы сейчас не здесь, а в моей квартире, в тепле, чистоте и безопасности. Я всегда так делал, когда мы были рядом. Просто закрывал глаза и уносился в другой мир. Тот, где мы действительно могли быть вместе, принадлежа друг другу полностью.

Я засыпал этой ночью, видя цветные картинки счастья, не зная, что ему не суждено настать в этом мире.

Они забрали её ранним утром следующего дня.

Открыто, вероломно, ошарашив нас своим внезапным налётом. Я даже не успел схватить её за руку и привлечь к себе, потому что тяжёлый удар по голове лишил меня на несколько десятков секунд способности к сопротивлению. Я потерял на некоторое время слух и мог только видеть, как Ева кричит, вырываясь, и тянет беспомощно ко мне руки, уносимая ими из клетки. Когда ко мне вернулась способность идти, было уже поздно – дверь клетки захлопнулась. Я увидел, как один из них вытащил из кармана шприц и воткнул иглу в шею Евы. Через несколько секунд её глаза закатились, и она обмякла в их руках. Они несли Еву вверх по лестнице, и её рука пальцами задевала ступеньки. Дверь закрылась…

Я снова остался один. Мучительный шум в голове постепенно стихал, обнажая звенящую тишину вокруг меня.

Я снова один. Я крепко закрыл глаза, мысленно считая до десяти и убеждая себя в том, что когда я их открою, сон закончится, и всё будет как прежде. Я открыл глаза.

Я один.

Мой шок постепенно проходил, возвращая меня в суровую реальность. Передо мной стоял образ Евы, испуганной, в надежде протягивающей ко мне руки…Как я мог не предугадать их действий? Как я мог быть настолько не способным её защитить? Я – ничтожество.

Куда они её увели? Что сейчас с ней? Она жива? В моей голове неслась бесконечная череда вопросов. Сейчас мне было действительно страшно. Первый раз за всё это время. Я беспомощно метался из угла в угол, ощущая себя совершенно не способным что-то сделать.

Я не распознавал скорость, с которой длилось время. Иногда мне казалось, что секунды ползут мучительно медленно, растягивая мою боль. А порой меня удивляло, как много уже прошло времени с той минуты, когда я видел её в последний раз.

Я часто останавливался и прислушивался в надежде услышать где-то её голос, поняв, что она жива. Но слышал я лишь тишину или иногда шум посуды за стеной.

Когда через некоторое время я увидел серую тень, принёсшую мне еду, меня охватила такая дикая злость. Они издеваются надо мной? Они забрали моё сердце, мою душу, забрали то единственное, что у меня было, а теперь решили накормить меня? Как благородно!

Я со всей силы пнул миску, поставленную серой женщиной между прутьев, и та отлетела в стену, оставляя на ней растекающиеся грязные пятна. Серая женщина взвизгнула от неожиданности и страха и убежала, даже не подняв её.

Я стоял и смотрел на остатки еды, медленно стекающие по стене на пол, и меня охватило такое отчаяние, что я завыл. Вся моя боль, всё моё негодование вырывались из груди с чудовищным звуком, обжигая моё горло и лёгкие.

Я рыдал… Первый раз с того времени, как хоронил своих родителей…

***

Почему она ничего не видит? Почему не может двигаться? Где она? Сердце Евы бешено застучало, разгоняя адреналин по телу.

Она попыталась снова пошевелить рукой, но её конечности были невозможно тяжелыми и не поддались велениям её мозга. Под спиной она почувствовала твёрдую холодную поверхность. На лице ощущалась повязка, закрывающая глаза, такая же непрозрачная, как и в первый раз.

Память медленно возвращалась, прокручивая кадры произошедшего. Ева вспоминала, как открывалась тяжелая решетка двери. Как она даже не успела испугаться, когда грубые руки вырвали её с матраса и потащили. Вспоминала, как оседал бессильно по стене Макс после удара, и его почерневшие от боли и бессилия глаза.

Где-то за её спиной пищал какой-то медицинский аппарат, звуки которого становились быстрее, набирая темп синхронно с её сердцебиением.

Когда Ева попыталась абстрагироваться от этого писклявого звука, откуда-то издалека донёсся шум. Глухие звуки ударов сопровождались яростными криками. Она не могла разобрать слов, но голос был знакомым до боли. Макс.

Он кричал так отчаянно и сильно, что у Евы сжалось сердце от жалости к нему. Ей хотелось закричать ему в ответ, сказать, что она жива, она рядом, но, несмотря на все попытки, ей не удалось издать ни звука. Голос будто бы не слушался её.

— Девчонка очнулась… Дай ей ещё снотворного, - это был уже другой, не знакомый Еве голос, хрипловатый, неприятный, совсем рядом с ней.

Она услышала приближающиеся шаги. Кто-то обхватил её снизу под локоть, и Ева почувствовала, как в вену проникает игла. Через несколько секунд сильное головокружение понесло её в водоворот беспамятства, и она отключилась.

***

Студент опустился на стул, придвинулся ближе к компьютерному столу. Перед ним лежали бумаги с формулой препарата. Он смотрел на исписанные неровным почерком листы, но ничего не видел. Перед глазами всё плыло. Ему было страшно до тошноты. Как его угораздило попасть в такую западню? Какого чёрта он согласился работать на этого маньяка Хасана?

Первым желанием было сбежать отсюда как можно дальше, но Студент знал, что скрыться будет не так просто. Хасан достанет его из-под земли, особенно сейчас, когда Студент знает слишком много.

Он нервно дернул рукой, отбрасывая от себя листы, и случайно задел мышку. Экран компьютера мелькнул в сумерках непривычно ярким светом и пискнул, пробуждаясь от спящего режима. Парень вздрогнул от неожиданности и оглянулся – дверь закрыта, в кабинете он один. Интересно, что отвлекло Хасана, что, уходя, он забыл выключить свой компьютер?

Студент осторожно взял мышку и, затаив дыхание, открыл последнюю просмотренную страницу. На экране выскочил список файлов с видеозаписями. Студент кликнул последний файл. Запись медленно прокручивалась, отсчитывая секунды. В кадре студент видел мужчину – худого, бледного. Он беспокойно метался по клетке, глядя в камеру отчаянным взглядом. Обросший, истощённый, с голым торсом в синяках и царапинах он был схож с Тарзаном. Это тот самый пленник – Макс, догадался студент. Он слышал о нём не раз, знал, что здесь совсем рядом у Хасана есть живая игрушка, но видеть его вот так воочию, пусть и на видеозаписи, видеть его глаза, полные боли... Ему стало жутко и почему-то…стыдно.

Студент включил ещё один файл. На тонком грязном матрасе, лежащем на полу, бок о бок сидели двое: тот же мужчина и девушка, которая сейчас лежала в лаборатории. Они ели, доставая куски чего-то непохожего на еду прямо из чашки руками, пачкаясь при этом находившейся в миске жижей. Следующий файл демонстрировал утренний сон пленников: они всё так же были рядом, сплетясь руками и зябко прижавшись телами друг к другу на том же матрасе, замёрзшие, измученные. Но были словно две половины единого целого. Всегда вместе, всегда рядом… Изо дня в день… А дней этих было немало, судя по количеству файлов.

Он всё просматривал и просматривал многочисленные записи, становясь невольным свидетелем чьих-то вынужденных страданий. Вид пленников был жалок, но Студент видел явное отличие в их взглядах – в них не было отчаяния, когда они были вместе.

Он никогда не верил в любовь, в искренние чувства, всегда лишь извлекая из отношений выгоду и личный интерес, и даже никогда не пытаясь открыть кому-то свою душу, своё сердце. Но наблюдая сейчас за отношениями пленников, такими бескорыстными и нежными среди чудовищных условий, он начал понимать, что ошибался. И в этот момент, в сухом его сердце что-то больно встрепенулось. Жалость и вина делили его, разрывая на части.

Всё происходящее было слишком отвратительным и пугающим своей неоправданной жестокостью. И на фоне увиденного и прочувствованного своя собственная жизнь показалась Студенту слишком никчёмной и постыдной. Ему вдруг остро захотелось открыть двери и выпустить этих двоих подобно тому, как выпускают в воздух попавших в силки птиц, но Студент осознавал невозможность осуществления данного порыва. Даже если ему какими-то неправдами и удастся вытащить ключи от подвала, от клетки, то сбежать пленники всё равно не смогут. Слишком слабые, слишком беспомощные. А охрана Хасана работала на редкость хорошо.

Парень обхватил руками голову, мысленно приказывая себе думать. Сложнейшие химические формулы, витиеватые и многим не понятные, сейчас казались ему простейшими детскими задачками по сравнению с решением сложившейся проблемы. Что может сделать он – такой же пленник, пусть и не в клетке?

Студент понимал, что спасти девушку ему не удастся. Своими собственными руками он создал орудие её убийства, поэтому прекрасно знал, как оно действует. Препарат уже у Хасана и он будет использовать его. Повлиять на ситуации он уже не сможет. Ева не умрёт сразу. Дней пять у неё точно есть. Но если перестать колоть ей это снотворное, то она будет в сознании перед смертью. И возможно…

***

Хасан вальяжно подошёл к столу и дотронулся до тонкой бледной руки, на сгибе локтя которой виднелся неприятного вида кровоподтек. Девчонка была без сознания. Её грудь, едва прикрытая тонкой тканью рубашки, чуть заметно поднималась и опускалась, совершая размеренные неторопливые движения. Растрёпанные белокурые волосы были хаотично раскинуты по кушетке, к которой она была пристёгнута кожаными ремнями за запястья. Аппарат за ней издавал характерные звуки, показывая её размеренный пульс.

— Тебе страшно? – Хасан наклонился к Еве, его губы почти касались её, – Знаю, что страшно… Но ты молодец… Ты сильная девочка. – он убрал светлую прядь волос с её лица. - И ты очень красивая. Особенно, когда спишь… Жалко будет с тобой расставаться.

Дверь скрипнула, и в лабораторию вошёл Студент. Он испуганно дёрнулся, увидев Хасана, стоящего рядом с Евой, и застыл в дверном проёме.

— Уже?

Хасану показалось, что голос Студента дрогнул. Он вообще был какой-то странный все последние дни. Почти ни с кем не разговаривал, ходил хмурый и задумчивый. Хасану даже пришлось несколько дней назад напомнить ему о его долге, чтобы Студент не пошёл на попятную.

— Нет, сейчас рано! Подождём немножко. Он ещё не достаточно соскучился, - Хасан усмехнулся и отпустил руку Евы.

— Ты видел, что с ним происходит? Он не ест, не спит, он все руки разбил о решётку.

— Видел. И это хорошо… Мне нравится, когда он страдает.

Студент стоял, опустив глаза и нервно ковыряя пол носком ботинка.

- Хасан, можно вопрос задать? Зачем тебе всё это?

— Хороший вопрос! – Хасан ехидно улыбнулся. – Ты знаешь, это своего рода эксперимент. Не подумай, что я просто садист… Нет. Мне просто всегда было интересно, что делает людей сильнее, и что ломает их. Где находится та грань, за которой человек из сильного становится безвольным, или, наоборот, из труса превращается в смельчака. И почему одни ломаются сразу, когда как другие продолжают сопротивляться.

— И ты пытаешься это выяснить с помощью Макса?

— Макс очень интересная личность. Его оказалось тяжело сломить. Мне пришлось искать много подходов. Из троих он оказался самым стойким.

— Из троих? – Студент произнёс эту фразу испуганным шёпотом, и это позабавило Хасана, - А что было с другими двумя?

— Первый сдался уже через две недели, когда захотел есть. А второй и десяти дней не продержался. Когда они начинали плакать как бабы у моих ног и умолять, они мне становились больше не интересны. А Макс держится. Что бы я не делал, он горд как лев. Он как будто смеётся надо мной. – Хасан вдруг занервничал. И от воспоминаний, нахлынувших на него и от того, что слишком откровенен со Студентом. Никогда он ещё никому не позволял быть настолько близким к его мыслям, к его внутреннему миру.

— И где теперь те двое? – осторожно спросил студент.

Хасан посмотрел на него исподлобья недобрым взглядом.

— Просто делай то, что тебе положено, Студент, не задавай слишком много вопросов. И следи за девчонкой. Она не должна шуметь.

Он развернулся и вышел из лаборатории. В коридоре он снова услышал дикие вопли Макса и мысленно улыбнулся от осознания его боли.

*** Макс

Этим утром я лежал, опустив лицо на грязную ткань матраса. Мне было тяжело дышать, голова кружилась, лицо горело, кисти рук распухли от ударов о решётку, а пальцами я еле мог двигать.. Но всё это было пустяком по сравнению с душевной болью, которая изводила меня со дня потри Евы..

Я почти не помнил, как прошли эти восемь дней. Я перестал отмечать их в календаре, но мой мозг до сих пор продолжал отсчёт.

Я точно знал, что их прошло восемь. Восемь раз я видел, как всходит солнце, потому что не мог спать. Восемь раз в стену летела миска, расплёскивая своё содержимое. Восемь ночей разрывалась от бессилия моя душа, когда кончался очередной день, а её не было рядом.

Хасан не пришёл ни разу, как бы я не кричал, не звал его. Меня просто оставили одного в безызвестности. Женщина, приходившая с едой, не отвечала на мои вопросы, она просто в страхе убегала каждый раз.

Что сейчас с Евой? Она жива? Что они с ней сделали? Я закрыл глаза, и страшные кадры понеслись передо мной. Они бьют её, Ева беспомощно вырывается, падает. Их много, много разъяренных похотливых грубых мужиков. А она сейчас с ними совсем одна. Моя маленькая слабая девочка. А если они насилуют её? К моему горлу подступила горечь. Почему я не уступил ей? Ведь она просила меня о таком малом и в то же время важном. Я мог бы быть её первым, я был бы нежен с ней, ничем бы не обидел. А сейчас возможно ей больно, мерзко и это может стать последним, что она запомнит.

Я возненавидел себя за это, чувствовал себя виноватым во всём. Ведь это из-за меня Ева оказалась здесь. Из-за меня её приходится терпеть боль и унижение.

Меня в очередной раз накрыла волна отчаяния и безысходности. Я чувствовал, как силы стремительно покидают меня. Мне так хотелось подняться с матраса, кричать во всю силу лёгких, разнести всё вокруг, но я не мог даже поднять голову. Как будто вся тяжесть небес опустилась на мою спину, придавив меня. Глаза сами стали закрываться против моей воли и через несколько минут я отключился.

***

Ева услышала ускоряющееся пищание аппарата быстрее, чем осознала, что снова пришла в себя. Аппарат набирал темп. Голова постепенно начала проясняться и одновременно наполняться дикой пульсирующей болью. Ева прислушалась. Вокруг тишина. К ней никто не подошёл. Видимо, она была одна.

Ева попыталась успокоить взбесившийся пульс, но аппарат продолжал предательски пищать, каждым своим звуком отзываясь болью. Ева вдруг стала осознавать, что её тревожит ещё что-то помимо надоедливого звука. Затуманенным сознанием она поняла, что не слышит Макса. Он уже не кричит. Сколько прошло дней? Сколько она была без сознания? Она попыталась пошевелиться, но тело её почти не слушалось. Она не могла повернуть голову, а глаза были по-прежнему плотно закрыты.

Ева безуспешно пыталась справиться со своим волнением, когда услышала приглушённый шум приближающихся шагов, потом скрипнула дверь, и шаги стали слышны совсем рядом. Ева замерла.

— Смотри, она опять очнулась. Вколи ей ещё. – Еве показалось, что она уже слышала этот голос раньше.

— Нельзя его колоть так часто. Её сердце не выдержит,– второй голос был совсем молодой и тревожный.

Первый человек рассмеялся громким смехом с нотками презрения и жестокости.

— Студент, хватит пускать сопли! Девчонка не жилец всё равно! Ты разве не знаешь, что Хасан уже ввёл ей твой препарат? Так что коли ей снотворное. Если она полностью очнётся и начнёт орать – Хасан положит нас рядом. А я ещё жить хочу, и мне наплевать на эту девку.

Ева вздрогнула от услышанных слов. Неужели всё вот так нелепо кончится? Неужели она никогда больше не увидит Макса, не увидит родителей? Сейчас ей было не столько страшно, сколько обидно. Её сердце забилось ещё отчаяние, и аппарат сзади незамедлительно среагировал. Она почувствовала, как по щеке из под повязки, закрывающей глаза, потекла слеза, оставляя за собой обжигающий воспалённую кожу след.

Рядом послышались шаги. Подошедший человек остановился и стоял около неё с минуту. Потом его палец мягким движением вытер её слезинку, и она почувствовала на своей щеке чьё-то дыхание.

— Лежи тихо, и увидишь его, - он прошептал это на ухо почти не слышно, но она смогла разобрать.

Человек взял её под локоть, и Ева почувствовала, как вену проткнула игла, но через секунду игла двинулась назад. Холодные струйки потекли вниз по коже.

Ева, всё ещё не веря в происходящее, ждала, что темнота снова поглотит её, но сознание вопреки всему оставалось ясным. Ужасная головная боль и слабость во всём теле подтверждали то, что она всё ещё в памяти.

Она была в полной растерянности от происходящего. Зачем кому-то помогать ей? Что будет дальше? Сколько ей ещё осталось? Лишь слабая ниточка надежды удерживала её. Человек, подошедший к ней, сказал, что она увидит его, Макса. Только ради этого стоило сейчас взять себя в руки последний раз, успокоиться и ждать.

Ева стала дышать как можно размеренней, прислушиваясь, как аппарат отзывается на её действия. Звук его постепенно замедлялся.

Она лежала неподвижно очень долго, потеряв счёт времени. Она слышала голоса переговаривающихся между собой мужчин, но смысл сказанного не могла уловить. Все темы были ей не знакомы, а люди, о которых шёл разговор, не известны. Никаких упоминаний о её судьбе или о судьбе Макса.

Через несколько часов к ней опять кто-то подошёл, поправил датчики на виске, а потом Ева почувствовала, что в вену на сгибе локтя ей поставили капельницу. В том, что это была капельница, она не сомневалась, потому что игла оставалась в руке, даже когда человек отошёл от неё. Головная боль не проходила, а слабость в теле заставляла Еву часто засыпать, неглубоко и тревожно. Мужчины находились в одном помещении с ней, но судя по голосам, на достаточном расстоянии, чтобы не увидеть, как она вздрагивала каждый раз, когда сон её резко обрывался.

Ева не спала, она в очередной раз лежала и напряжённо пыталась уловить обрывки фраз, долетающих до нёе, когда вдруг послышался скрип двери, а вслед за ним тяжёлые шаги. Говорящие мужчины разом притихли.

— Студент, ты брал её кровь для исследования? – хриплый голос был совсем рядом с ней.

Этот голос Ева не смогла бы забыть никогда. Только Хасан мог говорить таким голосом – жестоким и леденящим. Она перестала дышать.

— Да, я брал… Всё так, как и должно быть – эритроциты распадаются очень быстро, следов препарата в крови нет…

Ева не могла не заметить тон отвечающего, он был напуган и подавлен.

— Сколько она ещё протянет? – снова спросил Хасан.

— Дня три, не больше…

Собеседник Хасана ответил совсем тихо, будто не хотел, чтобы она расслышала его слова, и в этом почти шёпоте Ева узнала голос человека, который говорил с ней и не стал делать укол. На лбу у неё выступила испарина от услышанных слов.

— У нас меняются планы. Там Макс мне решил забастовку устроить, - Хасан усмехнулся, - не встает третий день. Девчонку спустим раньше, а то он умрёт и пропустит самое интересное. Подготовь её.

Ева потеряла сознание.

*** Макс

Десять дней… Я потерял надежду. Мной завладело полное безразличие ко всему. Я уже не чувствовал голода, только жажду, но пить не вставал. Мне казалось, что за два последних дня я даже не сменил позу, в которой лежал. Какая-то невидимая сила вдавила меня в матрас. Иногда я погружался в темноту, и мне нравилось это состояние беспамятства, когда пропадали все мысли, окружающее не тревожило. Просто пустота.

Мне вдруг стало интересно, куда они денут моё тело, когда я умру? Просто выбросят где-нибудь в лесу? И никто никогда не узнает, где я нашёл своё последнее пристанище. Я понял, что меня даже оплакивать будет некому. Я совсем один. В голову ползли несуразные мысли, и мне захотелось снова погрузиться в темноту, на этот раз навсегда.

Сверху раздался скрежет замка в двери. Несколько пар ног спускались по лестнице. Они идут за мной? Убивать? Как не странно, но мне было совсем не страшно, просто безразлично. Дверь в клетку открылась, люди зашли внутрь, что-то мягкое с шуршанием опустилось на пол. Через минуту я услышал звук закрывающейся решётки и удаляющихся шагов. Дверь сверху тоже закрылась.

Я собрал остатки сил и повернул голову. Мои глаза долго не могли привыкнуть к свету, но когда моё зрение прояснилось, я почти вскрикнул от увиденного. Не знаю, как ко мне вернулись силы, но я вскочил с такой прытью, что заломило суставы.

Ева лежала в углу на полу маленьким светлым комочком. Мне показалось, что я не видел её целую вечность, так она изменилась. Лицо её было почти таким же белым, как и моя рубашка, надетая на ней. Руки были покрыты темными синяками. Под глазами чернота. Но она была жива! Она дышала.

Я подхватил её и, шатаясь, донёс её до матраса. Моя грудь готова была разорваться от волнения и эмоций, переполняющих меня. Я прижал Еву к себе, и по щекам у меня покатились слёзы радости. Она со мной!!! Моя любимая девочка. Мои руки тряслись настолько сильно, что я не мог толком убрать волосы, спадающие на её лицо. Я сдвигал их, но они падали вновь и вновь, закрывая от меня её глаза.

Глядя на неё, я не мог понять, что с ней происходит. Ева находилась в каком-то беспамятстве. Её глаза периодически приоткрывались, но мне казалось, что в этот момент он ничего вокруг не видела. Дыхание её было сбивчивым и тяжёлым. Я сидел, держа на коленях её светлую голову, не переставая гладить её волосы. От каждого шороха я вздрагивал, боясь, что её снова заберут. И в этот момент я готов был броситься и разорвать голыми руками каждого, кто зайдёт в клетку.

Сколько прошло времени, я не знаю, но за окном уже стало темнеть. У меня слипались глаза от долгих бессонных ночей, но я упорно сидел, держа Еву на руках. Я почти уже начал отключаться, когда почувствовал шевеление на своих коленях. Я наклонился к ней, осторожно повернул ей лицо к себе. Её глаза были открыты , Ева смотрела на меня.

— Макс, - я еле услышал её дрожащий слабый голос, - Ты здесь? Ты живой?

По её щеке скатилась слезинка, упав в мою ладонь. Я прижался губами к её горячему лбу.

— Я здесь, с тобой. Всё хорошо, Ева. Как ты себя чувствуешь?

— Сил совсем нет, и очень спать хочется… Когда меня принесли сюда? Я ничего не помню…

Её голос был очень слабым и болезненным. Мне хотелось расспросить её обо всём, что с ней произошло, но я не мог позволить ей не спать.

— Мы поговорим завтра, ладно? А сейчас давай отдохнём… Тебе нужны силы.

Я нежно обхватил её за плечи и уложил на матрас, обняв своим телом. Сквозь тонкую ткань я чувствовал жар её тела и неровное дыхание. И нестерпимое чувство тревоги и предчувствия чего-то нехорошего не давало мне расслабиться и насладиться радостью от того, что Ева снова со мной.

Голова моя ужасно кружилась, а тело всё сотрясалось от нервной дрожи, и я никак не мог унять её. Наверное, нужно было встать, взять еду, которая до сих пор стояла около решётки, и поесть, чтобы восстановить хоть немного сил. Но я не мог. Мысль о том, что мне придётся отпустить Еву, оторваться от её тела хоть на минуту, казалась мне невозможной. Я так и лежал рядом, грел её своим телом и шептал ей в затылок слова, которыми я успокаивал скорее себя, чем её.

Я заснул внезапно и глубоко, будто провалившись в бездонную чёрную пропасть. Я не видел снов этой ночью – ни плохих, ни хороших. Ни разу не проснулся, не чувствуя ни жара, ни холода. Только руки мои сильно сжимали тело той, чья судьба срослась с моей судьбой, подобно сиамским близнецам, и без которой я уже не представлял свою жизнь.

Когда я очнулся резко утром, Ева ещё спала. Её нежные щёки ввалились, кожа была бледной и стала почти прозрачной, такой, что я мог видеть сосуды, пульсирующие на её шее. Я лежал и смотрел на неё, боясь пошевелиться и нарушить её тревожный болезненный сон.

Взгляд мой упал на участок стены около меня, где был нацарапан мой календарь. Вдоль неровных, выведенных мною палочек быстро двигалась муха, словно изучала мои настенные надписи. А за пять с лишним месяцев их было уже много. Палочки, выцарапанные мною в самом начале, были ужё тёмные и почти не видимые, последние, сделанные десять дней назад, оставались ещё яркими. Я заметил, что первые мои чёрточки были тонкими и неуверенными, но чем дольше я здесь находился, тем глубже и твёрже они были. Можно было проследить, как росла моя злоба на ситуацию и то, с какой силой я оставлял следы своего пребывания, помечая это место памятью обо мне… о нас.

Муха остановилась в районе второго месяца. Приподняв крылышки, она стала потирать друг о друга задними лапками. Она делала это с такой тщательностью и наслаждением, как будто предвкушала съесть самого человека, рассматривающего её. А я думал о том, что это маленькое существо сейчас гораздо счастливее, а главное свободнее меня. Она может оказаться в любом месте, когда захочет, и это будет зависеть только от её собственного желания.

Словно подтверждая мои мысли, муха взлетела и, прожужжав прямо над мои ухом, вылетела из клетки. Я усмехнулся – она определенно издевалась надо мной.

Рука Евы вздрогнула, и она открыла глаза, болезненно поморщившись.

— Ты как, маленькая? – я поправил её в более удобное положение.

Ева не ответила на мой вопрос. Она нахмурилась, собираясь с мыслями, и подвинулась ближе ко мне.

- Ты голодная? Пить хочешь?- я быстро поднялся на ноги. – Там есть немного еды, я тебе принесу сейчас, подожди.

Я почувствовал, как её пальцы слабо вцепились в мою руку, останавливая меня.

— Макс, не надо… Мне не нужна еда…

Я застыл на месте. Ева потянула меня к себе, заставляя сесть рядом.

— Мне надо многое сказать тебе, а времени у нас совсем мало…

— Что ты имеешь в виду?

— Когда я была там, у них, я слышала их разговор. Я умираю, Макс.

Я вздрогнул от её слов и замотал головой.

— Нет, нет. Этого не может быть. Ты просто ошиблась. Тебе могло послышаться, Ева. Ты была без сознания. Это мог быть просто сон.

— Макс, это не был сон. Я была в сознании…

Я не дал ей договорить.

— Ты не умрешь! Ты просто устала, они тебя накололи чем-то.… – у меня перехватило дыхание от моего напряженного голоса, я почти кричал,- Сейчас ты немного отдохнёшь, а потом будет всё хорошо…Потом нас найдут, и мы выйдем на свободу… Я увезу тебя с собой, Ева. У меня есть участок земли. Я построю дом, где мы будем жить вместе. Там рядом лес…красивый. Я не помню, есть ли там ёлки, но даже если их там нет, я посажу их столько, сколько ты захочешь. Много-много зелёных ёлок. Мы будем счастливы. Ты так долго терпела. Просто потерпи ещё несколько дней.

Ева смотрела на меня печально и обречённо.

— У меня нет нескольких дней, Макс, - прошептала она.

Моих родителей не стало, когда мне было пятнадцать. Они погибли вместе в один миг. Эта новость застала меня, когда я весёлый и беззаботный вернулся из школы. В тот момент я был влюблен и бесшабашен. Весь мир лежал у моих ног, и мне казалось, что счастье будет нерушимым и бесконечным. Тот холод по спине, пробравший меня словно электрический ток, я не забуду никогда. Мне словно обрубили будущее, прервали жизнь одной фразой. Вот только что они были, а через секунду впереди пустота, вакуум.

Сейчас у меня были же ощущения. Твёрдая поверхность под моими ногами уже не казалась такой устойчивой. Спёртый, затхлый воздух подвального помещения, казалось, лишился тех последних немногих молекул кислорода, которые в нем находились. Я вдыхал, но задыхался. Мне хотелось сказать какие-то слова, но ком в горле не давал произнести ни звука.

— Макс, просто сядь рядом… У нас совсем мало времени.. Может быть день, а может быть только час… Побудь со мной…

Я рухнул рядом с ней, взял в руки её ладони и уткнулся в них лицом. Её руки были прохладными, сухими и такими родными. Я просто не мог поверить в то, что могу потерять её… навсегда.

— Я не верю, Ева…Этого просто не может быть… Что они сделали с тобой?

— Я многого не слышала. Знаю только, что мне ввели что-то, что меня убивает, - её голос прерывался, и я чувствовал, что говорить ей сложнее и сложнее с каждой минутой. Она слабела на глазах.

Хасан был просто великолепен в своей жестокости. Нет ничего изощрённее пытки, чем смотреть, как на твоих руках медленно умирает близкий тебе человек. И всё это происходило не где-то там далеко, а прямо здесь, со мной, с нами.

— Не оставляй меня… пожалуйста… Борись! Я столько ждал тебя, Ева. Всю свою жизнь. Я не могу тебя потерять… Я не выживу без тебя…

—Не говори так! Что бы со мной не случилось, ты должен мне пообещать мне, что не будешь оставлять попыток выбраться и остаться живым. Если не ради себя, то ради меня. Пообещай!

Я не мог говорить. Не мог оторваться от её ладоней, которые уже стали мокрыми от моих собственных слёз.

— Не плачь, пожалуйста, Макс,- Ева потянула меня к себе,- Не делай мне ещё больнее, чем есть. Я не смогу уйти со спокойной душой, зная, что тебе плохо…

Мне хотелось поднять голову, посмотреть ей глаза, но я не мог… Как смотреть в глаза человека, который уходит навсегда? Какие слова ей сказать? Чем помочь, как утешить?

Ева осторожно вытянула из моей руки свою ладонь и опустила мне на голову. Её нежные пальцы слегка перебирали мои волосы, поглаживая их.

— Можно тебя попросить об одной вещи, Макс?

Я беззвучно закивал головой в её ладони.

— Когда тебя вызволят отсюда, пожалуйста, навести моих родителей…мою маму… Я в своей жизни так редко говорила им, насколько сильно их люблю… И это было самой большой моей ошибкой, - голос Евы срывался от подступивших слёз, она с трудом сглотнула, - Я не смогу уже её исправить. У меня больше не будет такой возможности… Сделай это за меня.

Я уже не пытался сдерживать себя. Моя грудь горела, боль в сердце нарастала. Но физическая боль была ничем, по сравнению с болью душевной. Душа всегда была для меня чем-то аморфным, бестелесным. Но сейчас я чувствовал свою душу, как мог бы чувствовать любой другой орган. И она болела. Нет… она медленно отмирала, разрываясь на множество мелких кусочков.

Поблекшие синие глаза, ещё недавно смотревшие на меня с нежностью, сейчас были наполнены страданием.

— Тебе больно? – я вытер своё мокрое лицо ладонью, другой рукой гладя её волосы.

Ева чуть помотала головой.

— Нет, только слабость, совсем нет сил.

От каждого слова её сухие губы трескались, покрываясь сетью кровоточащих ранок. Я осторожно положил её на лежак, быстро набрал воды и принёс ей, поднеся к губам. Ева почти нисколько не выпила, больше создавая видимость того, что пьёт, для моего успокоения. Я видел, что её глаза закрываются всё чаще, а промежутки времени между моментами, когда она приходила в себя, становились всё длиннее.

А мне просто оставалось ждать, с ужасом и сожалением того, что будет дальше. Умом я осознавал, что сказанное Евой – правда. Но сердцем я никак не мог принять то, что её может не стать. Я просто не верил. Надежда на благополучный исход не оставляла меня ни на секунду.

Осторожно положив её на матрас, я кинулся к камере.

— Хасан, пожалуйста, спустись! Поговори со мной! – мой крик отражался эхом от пустых стен, и произнесённые мною слова звенели в голове колокольными ударами, - Я выполню всё! Всё, что ты хочешь! Спаси её!!! Спустись, чёрт возьми, Хасан!

Я силой стукнул кулаком по стене, и боль от удара прошла сквозь моё тело, словно разряд молнии. На кулаке проступила кровь.

Около часа я терпеливо стоял, прижавшись к решётке и прислушиваясь к звукам извне. Но никто не пришёл. Казалось, всё кругом просто вымерло. Я понял – кричать и звать бесполезно… Я просто зря трачу время, которое должен быть рядом с ней.

Ева тихо лежала на матрасе, глаза её были закрыты. Я лёг рядом, прижавшись к её телу, ощущая кожей её поверхностное редкое дыхание. В клетке становилось темнее. Иногда губы её слабо шевелились, я не слышал звука, но мне казалось, что в тот момент она говорила мне «люблю». Мне хотелось в это верить…

Я держал её в руках, тихо укачивая, словно ребёнка. Я повторял, словно мантру слова утешения для неё, не зная, слышит ли она меня, чувствует ли она меня. И вскоре я перестал и сам понимать слова, произносимые мною, моя речь слилась в один сплошной стон.

Она покинула меня ранним утром. Так же тихо и незаметно, как вошла в мою жизнь.

Этой ночью я не хотел спать, я хотел быть с ней столь долго, сколько позволит проклятый препарат, забирающий её. Я отключился, как мне показалось, лишь на минуту, видимо, не выдержав бессонной напряженной ночи. А когда резко очнулся, она уже была далеко. Там, где нет боли, страха, решёток. В утреннем свете я видел её лицо, нежное и спокойное. Лишь только одинокая слезинка застыла на её ресницах в уголке глаз. Могло показаться, что она просто безмятежно спит, видя красивые сны. Но я знал, что это не так, я чувствовал это.

В отчаянии я поднял глаза к тому кусочку неба, что виднелся сквозь решётки маленького окна и застыл… В окне мягкими воздушными пушинками спускался снег. В октябре… Снег, который так любила Ева. Снег, который Ева больше никогда не увидит.

5.

***

Студент так и не смог заснуть этой ночью. Всё это время он маялся, нервно ворочаясь в лаборатории на кушетке, хранившей запах девушки и смутное ощущение её недавнего присутствия. За эту ночь он делал несколько отчаянных попыток проникнуть в кабинет Хасана, но дверь была всегда заперта. Ему ужасно хотелось знать, что происходит внизу в подвале, жива ли она до сих пор. Что сейчас с пленниками? Он часто прислушивался в ночной тишине в надежде услышать хоть какие-то звуки снизу. Хоть что-то. Но по-прежнему было тихо… Тихо и жутко… Макс больше не кричал.

Нестерпимое чувство вины жгло его изнутри, подобно страшной внезапной хвори. Оно лишало сна, покоя, аппетита, каждую секунду стуча в висках фразой «Ты виноват!». С этой фразой он встретил сумерки, идущую вслед за ними темноту, а потом рассвет.

Утренний воздух, свежий и чуть морозный, залетел в окно, колыхнув занавеску. Студент вздрогнул, словно увидев кадр жуткого фильма и, с силой зажмурив глаза, свернулся клубком на кушетке и стал мысленно считать минуты… Одна… вторая… десятая… Скоро, уже скоро они будут… Только бы успеть!

Хасан пришёл слишком рано даже для самого себя. Он всегда был «жаворонком», но чтобы появляться вот так, с рассветом, это было впервые. Студент услышал, как в утренней тишине хлопнула соседняя дверь его кабинета, в который раз содрогнувшись от этого звука. Через несколько секунд тонкие стены пропустили едва слышимый звук включения компьютера.

Студент ждал, и ему было страшно! Страшно и обидно. Он представлял себе грубые руки Хасана, быстро вводящие компьютерный пароль, его перекошенное в нервном предвкушении лицо. Что он сейчас видит?

Хасан не заставил себя долго ждать, появившись в лаборатории минут через десять. Студент открыл глаза. Ликование, маской застывшее на лице Хасана, говорило красноречивее любых его слов. Студент понял всё…

— Чего хандришь? – только последний подонок мог говорить таким беспечным тоном, после того, как видел только что чью-то смерть. Студент бессильно сжал кулаки.

— Она умерла, да? – прохрипел он.

- Всё идёт по плану, мальчик мой… Всё так, как и должно быть.

Парень вскочил на ноги. Его волосы от долгого метания по кушетке торчали на один бок. Воспалённые глаза сверкали нездоровым огнём.

— Я не хотел участвовать в этом! Ты не говорил, что я буду убивать! Я не хочу так! – он в отчаянии метался по лаборатории, спотыкаясь о предметы, - Зачем ты убил её? Что она сделала тебе?

—Успокойся!!! – жёсткий крик Хасана эхом отразился от стен лаборатории, - Кончай свою истерику! Ты должен мне и будешь работать на меня до конца. Ты теперь испачкан в той же крови, в которой и я. Так что твои «сопли» неуместны. Если ты такой добрый и порядочный, и тебя мучает совесть, могу посадить тебя рядом с Максом! А я посмотрю, будет ли он так же ласков с тобой, как с той девчонкой. Особенно после того, как я скажу ему, кто изобрёл препарат…

— Ты подонок, Хасан! Трусливый мерзкий подонок… - Студент опустился по стене на пол, - Ты считаешь, что ты стал сильнее, после того, что сделал с ними? Не стал… Ты не победил. Ты не добился своего. Ты лишь смог убить беспомощную слабую девочку моими руками. Ты даже не нашел в себе смелости войти к нему в клетку без охраны! Ни разу! Ты трус… Ты всегда будешь трусом… Макс победил, Хасан! Ты убил её, но он всё равно сильнее тебя, слышишь? Сильнее!

— Заткнись, сопляк! – Хасан подошёл тяжёлым шагом, и его грубый ботинок саданул по лицу сидящего на полу парня. Он схватил того за волосы, поднимая к себе. – Ничего не кончено ещё! Пока он жив, он будет в моей власти. У меня ещё многое для него припасено! Я сломаю его всё равно! – Хасан брызгал слюной, и в его взгляде Студент явно отметил для себя неведомую до этого времени эмоцию – отчаяние,- Как ты считаешь, долго ли он сможет оставаться таким же гордым и невозмутимым наедине с её трупом? День? Неделю? Месяц? Он всё равно сломается! Всё равно!

Хасан с силой оттолкнул голову парня, ударив того о стену. Студент подтянул к себе ноги, вытирая кровь с разбитого носа.

— Тебя никто никогда не любил, Хасан! Ты никому не нужен. А Макс был нужен ей… В этом дело? Ты просто завидуешь ему!

—Замолчи, тварь! – Хасан достал из-за пояса пистолет.

— Всё кончено, Хасан! – Студент опустил на пол руки, с его подбородка медленно капала кровь, - Я вызвал полицию… Час назад…

***

- Девочка моя… Прости… Я не смог спасти тебя… Не смог… - я гладил её светлые волосы, сжимая в другой руке её всё ещё тёплую ладонь. Рука её была мягкой и неестественно податливой. В утреннем свете её бледные тонкие пальцы казались такими изящными. Даже смерть не смогла отобрать её красоту.

Наверное, в эту минуту я должен быть плакать, кричать. Но шок от происходящего лишил меня всех эмоций. Душевная пустота вязкой тягучей массой накрыла моё сознание. Только лишь единственная мысль прорывалась сквозь этот вакуум - её больше нет. Теперь уже навсегда…

Больше никогда её тихий голос не произнесёт моего имени. Больше никогда эти тёплые нежные пальцы не дотронутся до меня в темноте лёгкими неуверенными прикосновениями. И никогда я уже не увижу этих добрых синих глаз, пусть и наполненных слезами. Никогда…

Всё это казалось злой сказкой, страшной и нереальной. И каждую секунду мне казалось, что вот-вот она должна была окончиться. Но время шло, а ужас не рассеивался.

У меня стала кружиться голова, и окружающее пространство, искажаясь, проносилось мимо меня каруселью. Решётки, серые стены, покрытый мелкой крошкой бетонной пыли пол, наши тела – моё и Евы. Меня будто несло сквозь пространство, сталкивая с ним, и отзываясь жесткой болью в каждой клетке тела. Монотонный звон в ушах заглушал тягучую тишину.

Сквозь этот звон вдруг стал прорываться другой звук, не менее мерзкий и раздражающий – металлический скрежет ключа в тяжёлой двери подвала. Затуманенным взглядом я видел фигуру Хасана, быстро спускающуюся по лестнице, в его руке был пистолет. И даже моё плохо сфокусированное зрение не могло скрыть от меня выражение его глаз, яростное и отчаянное.

Хасан был настолько взбешён, что даже не потрудился закрыть за собой дверь подвала, и меня обдавал воздух, свежий и холодный, впервые за пять с лишним месяцев. Приток кислорода усиливал моё головокружение, но не приносил никакого облегчения. Я не мог им надышаться, каждый мой вздох был будто бы холостым. Я тяжело поднялся на ноги, загородив собою тело Евы. Больше он не дотронется до неё, не заберёт её у меня! По крайней мере, пока я жив.

— Отойди от неё! - звук голоса Хасана, жестокий и нервный, казался мне нереально далёким, будто бы он был произнесён не в метре от меня, а где-то совсем далеко.

Я шире расставил ноги, готовясь к сопротивлению и ища точку опоры для своего слабого тела.

— Отойди от девчонки, или я тебе сейчас разнесу голову! - дуло пистолета Хасана черной точкой маячило перед моим лицом.

Внезапно его предложение показалось мне настолько заманчивым. Это лишило бы меня всех проблем, тревог. Я снова оказался бы в спасительной темноте. Оказался бы рядом с ней. Я сделал шаг вперёд и обхватил пистолет поверх рук Хасана, приставив его к своему лбу.

— Стреляй!!! - мой крик саднил надорванное горло, искажая мой собственный голос до неузнаваемых нот, - Нажимай на курок, Хасан! Соверши хоть одно благородное дело в своей жизни! Ты лишил меня всего! Сделай же последний шаг! Ну, давай же!

Я сильнее надавил лбом на дуло пистолета. Металл зловеще холодил точку прикосновения на лбу, упираясь в кожу. Наши лица были на расстоянии двадцати сантиметров, и я мог видеть, его тёмные глаза, покрытые мелкой сеточкой капилляров. Его ноздри зло раздувались, выгоняя из тела воздух. В этот миг мне даже казалось, что я слышал скрип его зубов.

Палец Хасана дрогнул, вжимаясь в курок. На лице появилась гримаса презрения и ликования. Я закрыл глаза, приготовившись к выстрелу. Вот и конец!

Звук выстрела прозвучал уже через несколько секунд, отражаясь от стен подвала многократным эхом. За доли секунды в моей голове промелькнула мысль, что я совсем не чувствую боли. Ноги мои по-прежнему стояли, хоть и неуверенно, ощущая под собой опору. Я открыл глаза.

Передо мной всё так же было лицо Хасана, но его выражение поменялось на удивлённо-обескураженное. Он опустил вниз свой взгляд, и я, последовав за ним, увидел бурое пятно, расплывающееся на его груди. Хасан стал медленно оседать, открывая мне тем самым вид на лестницу, ведущую в подвал.

На лестнице стоял человек, одетый в тёмную форму. На его голове была каска «сфера», скрывающая его лицо, а рука, держащая оружие, медленно опускалась. Человек быстро побежал в клетку, стягивая на ходу каску. В дверном проёме появились ещё несколько фигур, похожих как две капли воды на первого человека. Их топот, шипение раций, и голоса быстро наполняли помещение подвала, внося в него жизнь и суету.

Мужчина, появившийся первым, встал передо мной, обхватив мой подбородок рукой. Он вертел туда-сюда мою голову, заглядывая в глаза.

— Живой? Не ранен? – голос его был добродушным и приветливым, но почему-то это вызвало у меня негодование.

Я схватил его за грудки, сжав слабыми пальцами ткань его формы, хранившую в себе морозную прохладу улицы.

—Почему сейчас?... Почему не вчера?... Не час назад?

От моего рыка парень отшатнулся, удивленно меня разглядывая. Его лицо вдруг стало расплываться, смазывая черты, в ушах у меня громко застучал пульс, будто сердце переместилось в голову, а ноги стали слабеть, не выдерживая веса моего истощенного тела.

Меня поглотила долгожданная темнота, дарящая успокоение.

6.

Макс

***

Когда я с трудом разлепил тяжёлые веки, в глаза ударил свет, больно резанув сетчатку. Я снова прикрыл глаза, привыкая к свету сквозь полупрозрачные веки, но и в таком положении глаза болели. Значит, живой… Меня спасли?

Попытавшись пошевелить рукой, я почувствовал множество нитей проводов, удерживающих меня от движения, и всё-таки открыл глаза. Моё тело покоилось в мягком белоснежном окружении нормального человеческого постельного белья. Я явно чувствовал присутствие запахов лекарств. Бледные кафельные стены вокруг были непорочно чисты и бликовали от ярких потолочных светильников. Вся эта стерильно-красочная обстановка так контрастировала с тем местом, в котором прошли последние месяцы моей жизни, что я ощутил себя в другом мире, чужом и незнакомом.

Скинув с руки несколько проводков, я попытался встать, приподнявшись на локтях. Трубка капельницы упруго натянулась, и игла выскочила из вены, оставляя за собой яркий кровавый след на предплечье.

— Что вы, что вы? Вам нельзя вставать ни в коем случае! – неожиданно раздался голос позади меня.

Я дёрнулся, когда чьи-то руки надавили мне на плечи, возвращая меня в лежачее положение. Сбоку меня обходила девушка в медицинской одежде. Лицо её скрывала белая маска, и я видел только пару напуганных глаз над ней. Я схватил её за руку, вцепившись в её рукав.

— Где она? – прохрипел я.

— Кто? - медсестра попыталась отцепиться от меня, стряхивая мои пальцы.

— Ева… Девушка, с которой я был … Где она?

.

— Простите, я не знаю, о чём вы говорите. Вас доставили на «скорой», и вы были один. Больше никого не привозили.

— Когда это было?

— Ну, вы здесь уже пять дней…

Пять дней!!!? Где Ева? В моей голове понеслись пугающие мысли. Если я здесь пять дней, то Еву уже… Я не успел. Не успел даже попрощаться с ней. Я не увижу её уже никогда. А может, всё-таки успею? Я резко поднялся, сорвав последний провод капельницы, и спустил вниз ноги. Пространство вокруг меня стало качаться, словно я был на корабле, когда я сделал первые два шага. Девушка-медсестра снова подскочила ко мне, подхватив под руку.

—Куда… куда вы пошли? Нельзя вставать вам, слышите? – она попыталась развернуть меня в сторону кровати.

—Мне надо… надо успеть… я должен…

Сил сопротивляться даже такой слабой женщине у меня не было. Колени тряслись, будто я пробежал марафон, перед глазами всё плыло, а тело моё покрылось испариной после нескольких шагов. Я сдался.

Медсестра опустила мою голову на подушку и торопливо стала устанавливать сдёрнутые мною капельницы.

— Полежите, пожалуйста, спокойно! Ладно? Я сейчас дам вам успокоительного, - она бережно поправила волосы, спадающие мне на глаза. - Вам надо набираться сил.

— Что со мной? Почему я здесь? – моё сознание готово было покинуть, и мне с трудом давались слова.

— У вас обезвоживание, крайняя степень истощения, физического и морального, переломы рёбер, плохо сросшиеся… Вы должны находится в больнице. Я присмотрю за вами.

Она взяла в руки шприц, и, набрав в него лекарство, воткнула иглу в пластиковую полость капельницы. Через несколько минут я почувствовал, как моё тело наполняется непривычной лёгкостью, голова стала будто невесомой. Я, собрав последние силы, с трудом разомкнул губы.

— Можно попросить вас…

— Конечно! Чем я могу вам помочь?

— Я был с девушкой… Там, в подвале… Помогите мне узнать, где … Мне нужен её адрес.

***

Когда я пришёл в себя, был уже глубокий вечер. В окно, находящееся справа от меня, светил фонарь тусклым жёлтым светом. И в его лучах я видел мирно летящие снежинки. Снова снег! Он летел немым укором прямо в моё сердце, ударяя по нервам каждой из тысячи снежинок, снова бередя душу тяжелыми воспоминаниями. Я не спас её… Не дал ей увидеть этот снег… Я отвернулся.

Дверь тихонько скрипнула, пустив в больничный бокс узкую полоску света. В образовавшийся проём заглянула голова, прикрытая белой маской.

—Вы проснулись? - девушка осторожно зашла внутрь, прикрыв за собой дверь, - Как вы себя чувствуете?

Как я себя чувствую? Я потерял единственного близкого человека и виноват в этом… Я вернулся в мир, в котором мне нет места… Я не знаю, как жить дальше… Я никого не хочу видеть…

— Живой, - ответил я.

Девушка кивнула и поправила мою подушку. После нескольких месяцев лежания почти на полу, высота подушки казалась неудобной и мешающей, но спорить с ней у меня не было ни сил, ни желания.

— Вы меня просили найти для вас информацию, - медсестра засунула руку в карман и вытащила от туда небольшой квадрат белой бумаги, - я позвонила следователю, ведущему ваше дело – он оставлял свой телефон, и он мне рассказал, что случилось… Вот её адрес, - она протянула мне листочек, - Мне очень жаль!

Я сжал в руке драгоценный клочок бумаги и закрыл глаза.

— Когда я смогу отсюда выйти?

Я почувствовал, как её рука легла на мою голову. Она поправила одеяло.

— Мне действительно очень жаль, с вами такое случилось. Но сейчас вам нужно подумать о себе. Ещё слишком рано для выписки. Вы больны, вы ещё очень слабы…

— Вы должны помочь мне,- перебил я её. - Если вам действительно меня жаль. Я должен уйти. Пожалуйста! – девушка молчала, но я видел, что она уже не так решительна. – И ещё, мне нужна будет одежда… Мою, как я понимаю, вы выбросили.

Медсестра усмехнулась.

— Из одежды на вас были одни только брюки. Вряд ли вы пойдёте так по улице.

Я с надеждой посмотрел на неё, чувствуя поддержку в её лице.

— Я постараюсь что-нибудь сделать для вас… Но не обещаю, – она направилась к выходу.

Я не знаю, услышала ли она моё тихое «спасибо», но в дверях она не обернулась. Я снова погрузился в своё тихое горе, позволив тишине больничного бокса обволакивать моё сознание. Я просто хотел быть один. Никто сейчас не мог понять то состояние, в котором я находился. Не было на свете ни одного человека, способного разделить со мной мою скорбь.

Я ещё не совсем понимал, куда должен был отправиться из больницы, есть ли куда мне пойти. Я не знал, что сейчас с моей квартирой, ведь меня никто не искал, никто не ждал. Но я должен был уйти отсюда как можно скорее.

За окном стало совсем темно. Прошёл ещё один день. День без неё…

***

Лежать одиноко в темноте было нестерпимо горько. Полночи я метался по кровати, будучи прикованным тонкими трубками капельниц и датчиков и не имея возможности встать. Даже здесь в кажущейся безопасности я всё ещё оставался пленником. Я сотню раз закрывал глаза, мысленно умоляя её придти ко мне хотя бы в видениях, но возникающий её образ был слишком неясным и мимолётным. Меня отвлекало всё: негромкие разговоры за дверью бокса, шум, доносящийся из-за окон, тихий гул медицинского оборудования. Все эти незначительные звуки были такими назойливыми по сравнению с беззвучными ночами в подвале, где я слышал лишь тихое дыхание Евы. Я хотел сейчас слышать только его…

Я не помню, в какой момент мне удалось отключиться, только, проснувшись под утро, я обнаружил в ногах свёрток, а руки мои были свободны от трубок. Я осторожно встал. Голова по-прежнему сильно кружилась и болела, но на ногах я стоял уже увереннее.

Развернув сверток, я обнаружил в нём комплект мужской одежды и обувь. Быстро оделся. Вещи были не новыми, и велики мне по размеру, но мне было безразлично это. Главное, что я могу уйти. И я снова мысленно поблагодарил медсестру за её добродушие.

В больничном холле было ещё сумрачно и совсем безлюдно, а над дверью в конце коридора горела лампа со спасительной надписью «Выход». Я собрал силы и шагнул в её направлении.

Оказавшись на улицу, я попытался оценить, где нахожусь. Таблички с названиями были знакомыми – это мой город. Я с горечью подумал о том, что мы были совсем рядом с домом, со спасением, но, тем не менее, спасти нас во время так и не смогли. Я, шатаясь, побрёл в сторону своего района по утренней безлюдной улице. Всё казалось чужим, незнакомым, словно я попал в другой город. Я узнавал архитектуру, здания, названия, но всё это было так далеко для моего сознания, что я чувствовал себя чужаком, приезжим.

Но всё это было лишь началом моих мытарств. Когда, спустя час, на улице начали появляться утренние пешеходы, стало только хуже. Опустив голову, я медленно брёл на слабых ногах, иногда спотыкаясь на неровных асфальтовых дорожках. Люди шарахались от меня, испуганно оборачиваясь в мою сторону. Мне казалось, что каждый тычет в меня пальцем, каждый знает, о том, что произошло со мной, но при этом обвиняет меня, презирает меня. Это было невыносимо. Куда я иду? Зачем я иду? Что дальше?

Я не знаю, что заставило меня поднять глаза в тот момент. В нескольких десятках метров передо мной шла девушка. Её светлые волосы, спадающие волнами на плечи, в утреннем свете переливались на солнце. Лёгкими шагами она ступала по дороге, но, казалось, её хрупкой тело плыло, не касаясь земли. Всё в её образе было таким до боли знакомым и родным, что у меня перехватило дыхание. Я резко остановился, замерев от увиденного, и сзади в меня, выругавшись, врезался какой-то прохожий.

— Ева… - прошептал я, глядя вслед уплывающей фигуре, но она продолжала всё так же плыть вперёд, - Ева! - я крикнул громче, но она не обернулась.

Люди вокруг, оглядывались на меня, не в силах понять причины моего крика. Оглядывались даже те, кто был совсем далеко, но только не она. Расстояние между нами увеличивалось. Я побежал…

Мне казалось, что я бегу со всех сил, но чем быстрее я двигался, тем дальше была она. Я расталкивал людей, спотыкаясь об их ноги, получая толчки и слыша брань от них в ответ, но никак не мог приблизиться к ней. Девушка скрылась за углом на повороте. Я собрал последние силы и прибавил темп, но когда я обогнул угол дома, её не было. Толпа людей не была настолько плотной, чтобы она могла так легко затеряться среди них. Но её не был видно. Я в отчаянии вертел головой из стороны в сторону, вглядываясь в силуэты прохожих, но девушка растворилась словно туман, не оставив после себя и следа. Она исчезла так, как будто её и не было… Её не было! Я опустился на колени прямо посреди улицы, с усилием втягивая воздух открытым ртом, и закрыл лицо руками.

— Ева… - моё горло сковало спазмом, - Ева, не оставляй меня…

Я сидел и рыдал… Потерянный и одинокий среди оживлённой толпы снующих туда-сюда людей.

***

К своему жилищу я добрёл лишь к вечеру, потеряв по дороге остатки сил и желания бороться за жизнь. Глядя в сумерках на фасад дома, я надеялся, что ощущение родных стен и защищённости проснутся во мне, но дом казался чужим и холодным, словно я не видел его не пять месяцев, а несколько десятилетий. Мои окна были темны, хотя другого я и не ожидал увидеть.

Консьержка в подъезде смотрела на меня, как на приведение, когда я, войдя в дом, попросил у неё дубликат ключей от своей квартиры. Сначала она не узнала меня, но, когда поняла, кто перед ней, лицо её исказилось от ужаса. Ещё немного, и она стала бы креститься, думая, что к ней явился покойник. Если бы мне не было так горько, я бы, наверное, даже улыбнулся ситуации и поговорил с ней. Но сейчас мне очень хотелось просто молча уйти.

Я пешком поднялся на свой этаж – лифт с его замкнутым пространством сейчас мне нужен был меньше всего, и в нерешительности встал напротив своей двери, до боли сжимая в кулаке ключ.

Дверь открылась с тихим скрипом, наполнив мой мозг таким привычным и знакомым звуком. Верхняя петля всегда была очень «своенравной» и никак не хотела работать бесшумно, несмотря на стоимость двери и все мои попытки её смазать. Я осторожно вошёл внутрь.

Моя квартира… Как я был рад ей когда-то. Сколько времени я добивался того, что имел. Сколько всего хорошего происходило в ней раньше. Почему же сейчас я совершенно не чувствовал хоть малейшего облегчения от того, что нахожусь здесь? Может быть потому, что прежнее счастье было ложным… Всё в моей былой жизни было фальшью: любовь, дружба, радость, эмоции, деньги. Всё испарилось вмиг.

Убранство моего дома не изменилось - мебель, вещи, аксессуары были прежними, но квартира не казалась брошенной. Немногочисленные комнатные растения, принесённые когда-то в мой дом Кристиной для оживления интерьера, были по-прежнему зелены и свежи. В прихожей стояли несколько пар женской обуви. На вешалке болтался явно женский зонт. Пройдя в спальню, я открыл ящик своей прикроватной тумбочки: все мои документы на месте, рядом с ними лежит пачка денег, как мне показалось, та же, что я оставил здесь пять месяцев назад, даже ключ от офиса лежал здесь же. Всё кругом аккуратно сложено, убрано. В моей квартире несомненно кто-то жил. И этот кто-то будто чувствовал виноватым себя за это, стараясь сделать своё пребывание максимально незаметным.

Стоя посреди привычных мне вещей, я никак не мог понять, что же делать дальше. За окном постепенно приближалась ночь, сил у меня совсем не осталось, поэтому пойти сегодня туда, куда я хотел, я уже не мог. Я вошёл на кухню и открыл холодильник. Тот был практически пуст, если не считать пары десятков яиц и каких-то продуктов долгого хранения. Я столько времени провёл в голоде, что порою в мечтах о возвращении, я представлял себе, как буду наедаться до отвала, вернувшись домой. Там, в подвале, я хотел всего, даже тех продуктов, которые не любил до этого, но сейчас вопреки всему есть мне не хотелось - я захлопнул дверцу. Мне вдруг подумалось, что, возможно, кофе вернёт меня к жизни, его я всегда хотел сильнее всего, и воспоминания о нём частенько вызывали у меня тёплые эмоции в холодном одиночестве подвала. Турка, молотые зёрна стояли на своих привычных местах, как и пять месяцев назад. Я налил воды, поставил напиток вариться, и мой дом стал постепенно наполняться вожделенным запахом, долгое время ассоциирующимся у меня со свободой. Помешивая жидкость в турке, я предвкушал, как горячая густая жидкость с терпким вкусом, будет наполнять мой организм, неся с собой тепло и успокоение. Но мои ожидания были напрасны – я пил кофе, практически не ощущая его вкуса. Нет, он был крепким, ароматным, таким, каким и должен быть кофе, но я совершенно не получал от него удовольствия, ощущая лишь горечь во рту и душе. Кофе не изменился, изменился я…

Слив остатки в раковину, я … открыл бар. В стакане засверкала янтарная жидкость, и через секунду моё тело прожгло живительным огнём алкоголя. Мне не стало легче, лишь только физическое напряжение чуть притупилось, уступая своё место горьким воспоминаниям. Ощущения боли, страха, грязи, тяготившие меня все эти месяцы, были так сильны, что практически стали физическими, и мне хотелось смыть с себя всё это. Но когда я вошёл в ванную, меня ожидало следующее потрясение. Из зеркала на меня смотрело чудовище: обросшее, с серой сухой кожей, безжизненными глазами и ужасно худым лицом, покрытым ссадинами и синяками. Я не узнавал себя, передо мной был совершенно другой человек – дикий, озлобленный, уставший. Эмоции, отражавшиеся на моём лице, были чужды мне и пугали меня самого. Неужели того, кто отражался в зеркале, Ева могла любить?

Я достал из шкафа машинку для стрижки волос, и через пять минут пол ванной был покрыт клоками длинных тёмных волос. Сквозь короткий ворс на моей голове проглядывали застарелые шрамы, и без волос я казался себе ещё более худым, но так я хотя бы был похож на человека. А после нескольких движений бритвой я даже стал себя узнавать. Хоть и отдалённо, но моё отражение стало похожим на то, что я ежедневно видел менее полугода назад. Жаль только, что не существовало в мире таких инструментов, с помощью которых я мог бы привести в порядок свою душу, срезав словно бритвой с неё все те мерзость, грязь и боль, которые в неё впитались. Теперь они со мною навсегда…

Я рухнул на кровать, уткнувшись лицом в приторно мягкие подушки, разившие ароматом стиральных средств. Постепенно во мне стала разрастаться злость. Меня раздражало всё: мягкость кровати, мирное тиканье настенных часов, тепло, окружающее меня со всех сторон. Я не понимал, что со мной происходит, почему мне так плохо и неспокойно. Я столько ждал всего этого – комфорта, уюта, безопасности, сытости, почему же сейчас, когда ко мне всё вернулось, я не доволен?

Я метался по кровати, стараясь подобрать для себя удобное положение, но не находил его. Я старался уснуть, но не мог – стоило мне закрыть глаза, как сразу кружилась голова, и передо мной крутились видения: одни и те же болезненные, но такие родные картинки. И тут я осознал, что я хочу обратно в подвал, в клетку. Пусть мне будет холодно, пусть меня бьют, пусть вокруг прутья и серые стены, но я хочу только туда. Я хочу к ней…

Сдёрнув с кровати покрывало, я бросил его на пол к стене и лёг, пальцами сгребая к себе ткань. Жёсткая холодная поверхность несла мне похожие ощущения, и мне были приятны истязания моего тела. Физическое неудобство будто бы отвлекало от неудобства морального. Я закрыл глаза и попытался представить, что я рядом с ней, так же как делал недавно в клетке. Я представлял, что её тёплая рука обхватывает мою ладонь и мысленно гладил её пальцы. Я ощущал на губах шелковистую мягкость её волос, я почти улавливал её запах, и мне даже казалось, что своей грудью я чувствовал её дыхание. Волна горечи накрыла меня, выплеснув все накопившиеся страдания.

— Девочка моя… - я уже не мог сдержать слёзы. – Я так скучаю… Почему ты оставила меня? Как мне без тебя жить?

Мой вой, отражавшийся от стен, казался неестественно громким, отчего тишина и одиночество воспринимались острее. Я не смогу так больше… Я схожу с ума…

***

Меня разбудил негромкий стук за стеной. Я резко вскочил, не понимая, где я и что происходит и мне понадобилось некоторое время, чтобы осознать, что я уже на свободе и нахожусь в своём доме. За окном было пасмурно и ещё достаточно темно. День только начинался. День, который я снова должен буду прожить без неё.

Нестерпимо хотелось лечь и снова погрузиться в забытье. Но я обещал ей… Я должен сделать то, о чём меня просила Ева, прийти в её дом.

Я нехотя поплёлся на кухню и сделал попытку поесть, запихнув в себя еду, вкус которой казался мне неощутимым. Есть совсем не хотелось, но я уговаривал сам себя, что это необходимо мне, что мне нужны силы для осуществления всего, что я задумал.

Закончив мучительную трапезу, я зашёл в ванную, чтобы принять душ. Тёплые струи, стекая по телу, несли некое подобие умиротворения. Вода будто смывала грязь не только с тела, но и с души. Я подставил лицо бьющим потокам и закрыл глаза.

Совсем ещё недавно вот так же под водой передо мною стояла она, запуганная и замёрзшая, а я мыл её. Тогда я ещё был полон надежд, что всё разрешится, что мы выйдем из плена. И те холодные порции воды были единственным, что я мог ей дать, чтобы облегчить её существование. А сейчас мне остались только воспоминания. Всё напоминало о ней. Когда я смотрел в окно и видел редкие снежинки, я вспоминал её. Я пытался есть и вспоминал те дни, когда я пытался накормить её. Я ложился спать, и вспоминал наши ночи, проведённые рядом на полу. И вот сейчас эта тёплая вода, стекая по моему телу, тоже несла воспоминания. Я завернул «горячий» кран, и меня обожгло леденящим холодом. Я не мог вздохнуть, потому что холодная вода мгновенно парализовала мышцы, но сознание моё в момент стало ясным. Мне казалось, что вышел я совсем другим человек, на место грусти и самобичевания пришли уверенность и желание идти к цели, пусть совсем не великой, но очень важной.

Я привёл себя в порядок и, даже нашёл в шкафу вещи, которые были по размеру моему исхудавшему телу. В прежней жизни они были мне безнадёжно малы, и сейчас оказалось очень кстати, что я не успел от них избавиться. Теперь, когда мой образ дикаря остался в прошлом, и о нём напоминали лишь шрамы, я мог показаться её семье.

Уже в дверях, достав из кармана листок с адресом, я обнаружил, что помимо того, на нём ещё записан телефонный номер с пометкой «Следователь попросил позвонить вас, когда сможете». Медсестра оказалась на редкость заботливым человеком.

Подойдя к телефону, я набрал номер. Всё казалось мне таким странным: ощущение кнопок под пальцами, звук гудков в телефонной трубке. Я был просто поражён тем, как быстро отвык от привычного мира и тем, как быстро атмосфера клетки проникла в моё существо, изменив меня.

- Слушаю вас! – голос в трубке раздался неожиданно и громко, сбив меня с толку.

— Вы ведёте моё дело о похищении… Я звоню по вашей просьбе.

— Да, да! Я ждал вашего звонка. Как ваше самочувствие? – я услышал, как на другом конце телефонного провода говоривший лениво выпустил сигаретный дым. Мой собеседник говорил безучастным официальным тоном, и его вопрос был задан скорее из вежливости, чем из интереса.

— Зачем вы меня искали?

— Вам нужно прийти ко мне для дачи показаний, - он продиктовал адрес. - Вы сможете сегодня?

— Сегодня нет! – резко ответил я. – Я занят.

—Тогда я жду вас завтра в первой половине дня.

Я повесил трубку. Зачем мне теперь всё это? Кто бы ни был признан виновным, какое бы наказание он не получил, Еву мне вернуть уже никто не сможет. Правосудие бессильно и бессмысленно. Мне лишь придётся заново пройти все круги ада, вспоминая при допросе подробности нашего пребывания в плену. Мне придётся рассказать им о ней, передать все её мысли, действия. А я ни с кем не хотел делить её. Даже с законом… Она - моя. И всегда останется уже только моей.

***

На улице было всё так же сумрачно и тоскливо, словно сама погода скорбила вместе со мной, не позволяя солнечной радости нарушить моё горе. Тяжелые серые облака давили непомерным грузом, а резкие порывы ветра, с силой врываясь в ткань одежды, пробирали тело насквозь.

Чем ближе я подъезжал к её дому, тем сильнее разрасталось во мне волнение и дрожь. Было странно признаться самому себе, но я боялся. Боялся увидеть глаза тех людей, для которых Ева была смыслом жизни, и которые потеряли её так же, как и я. Я в уме пытался сформулировать слова, которые мне предстояло сказать им, но не мог. Мысли сбивались, а построенные было фразы вмиг распадались, подобно карточному домику.

После моего короткого звонка дверь мне открыла невысокая приятной внешности женщина. Светлые, с едва заметной сединой волосы были аккуратно забраны в тугой пучок. Голубые глаза с опухшими от слёз веками были наполнены горечью и скорбью. Сердце моё больно сжалось. Все эти дни я примерно представлял себе, какую боль испытывают сейчас её родители. Я ожидал слёз, криков, рыданий. Но сейчас, видя эти глаза, лишённые жизни, я оторопел. Те немногие слова, которые мне удалось выстроить в подготовленную речь, камнем встали в моём горле. Я не в силах был произнести не слова. Мне казалось, что я слышал, как в моей голове тикают стрелки часов, отсчитывая время, в течение которого я молча смотрел в эти глаза, так до боли похожие на глаза Евы.

— Я чем-то могу вам помочь? – спустя несколько бесконечных минут произнесла женщина чуть охрипшим голосом.

— Здравствуйте! – выдавил я. – Я тот человек, который находился вместе с Евой в том подвале… Я второй похищенный… Меня зовут Макс…

Лицо женщины исказилось гримасой боли, она закрыла рукой рот, и её плечи дрогнули от подступивших рыданий. В тот момент я был готов ко всему: что она прогонит меня, что будет обвинять меня в том, что я не смог помочь Еве, я даже готов был принять на себя её удары и проклятия. Но я никак не ожидал, что она кинется мне на грудь, в слезах обнимая меня, как родного человека. Я осторожно приобнял её, подавляя в себе собственные слёзы. Моё горло сковало так, будто кто-то невидимый затягивал на мне удавку. Если бы мне надо было произнести хоть слово, то я просто физически не смог бы этого сделать. Но в тот момент я понял, что мы оба не нуждаемся в словах и объяснениях. Наши чувства были абсолютно одинаковыми, и ими можно было поделиться без слов.

Женщина оторвалась от меня столь же неожиданно, как и прильнула, торопливо вытирая мокрые глаза, словно извиняясь передо мной за позволенную минутную слабость. Она потянула меня за руку, приглашая пройти в дом. Её ладонь излучала нежное тепло, которое может исходить только от материнских заботливых рук. Это прикосновение немного успокаивало мои взбудораженные нервы, напоминая касания моей собственной мамы, которые я так давно не ощущал. Я шагнул следом.

— Я очень рада, что вы пришли к нам, - тихо сказала она, обернувшись.

— Вы знали обо мне? - удивился я.

— Да, знала. Следователь рассказал о вас. После вашего освобождения, они изъяли записи с камер наблюдения. Они теперь знают всё. Знают, кто убил мою девочку… Знают, кто защищал её… Вы были с ней до последней минуты, хорошо, что она была не одна, - голос её стал почти не слышен от подступивших слёз, и на минуту ей пришлось замолчать, чтобы восстановить способность говорить. – Мы и сами на днях собирались навестить вас в больнице, но вы нас опередили. Я рада, что вас так быстро выписали. Видимо, вы быстрее оправились, чем предполагали врачи…

— Меня не выписывали, я ушёл оттуда сам.

На её лице застыло удивление.

— Просто я хотел быстрее попасть к вам… Я должен был… Это было последним желанием Евы.

Я думал, что буду чувствовать себя чертовски неуютно в обществе скорбящего человека, буду ощущать себя непрошеным гостем, появившемся на пороге дома во время чумы. Но уже очень скоро неловкость, возникшая между нами, пропала. Всё вокруг - уютная, пусть и не дорогая обстановка, атмосфера тишины и заботы, чашка горячего чая, дымящаяся передо мной – расслабляли меня с каждой минутой… Мне было комфортно рядом с этим человеком, таким чистым и излучающим добро. И на несколько мгновений я даже забылся в её присутствии, окружённый заботой и её мягким голосом, рассказывающим мне о жизни Евы.

— Знаете, Макс. Когда-то давно, когда она была совсем маленькой, Ева забралась ко мне на колени. Я сейчас даже не вспомню, почему я тогда плакала, только она сказала мне: «Мамочка, я не дам тебе горевать! Я буду сушить твои слёзы!» И она, сидя на моих коленях, дула на моё лицо так долго, что мне и впрямь перехотелось плакать и даже стало чуть смешно от её усилий. Она вся покраснела от напряжения, но ей удалось выполнить задуманное… Почему-то сейчас я особенно часто вспоминаю это, когда мне становится слишком тяжело…

Мы долго сидели в сумерках задёрнутых штор и делились друг с другом воспоминаниями, она - яркими и лёгкими, я – серыми и тяжёлыми. Я никогда бы по собственной воле не стал рассказывать матери, потерявшей своего ребёнка, о всех несчастьях, которые ему пришлось перед этим перенести. Но она с такой надеждой смотрела на меня, слушая мои рассказы, что я понял – нельзя её лишать последней возможности быть рядом с дочерью, даже если мои рассказы причиняли ей боль.

Сам же я жадно слушал о том, как всё это время велись наши безрезультатные поиски. Как выяснилось потом, полиция всегда была рядом, вокруг нас, нужно было лишь сделать шаг, но что-то этот шаг сделать не давало… Роковые совпадения, сломавшие наши жизни…

— Если бы тот мальчик, химик, не сделал звонок, не знаю, разговаривала бы я с вами сейчас… - тяжело вздохнула моя собеседница.

— Если бы тот мальчик, - парировал я. – сделал звонок чуть раньше, мы бы разговаривали сейчас втроём…

На минуту она притихла, погрузившись мыслями в раздумья. Она не плакала, не билась в рыданиях от утраты, но то тихое горе, вуалью покрывшее её лицо, было для меня страшнее любых истерик.

— Не вините его, Макс. Он слишком молод и слишком запутался в жизни. Но он сумел вовремя одуматься и этим спас вашу жизнь… Хотя бы вашу… Он получил сильное ранение, и неизвестно, сможет ли он полноценно жить, но возможно, ему удастся жить так, чтобы искупить свои грехи.

Глядя на неё, я поражался тому, насколько добрым и всепрощающим может быть человек, и в чём-то я даже завидовал её смирению. Возможно, если бы я принял все беды, как есть, то двигаться дальше было бы легче. Но это было выше моих сил. Я простить не смогу.

— Вы замечательная женщина… - тихо сказал я. – Теперь я знаю, в кого ваша дочь была таким светлым человеком. Она вас очень любила. И хотела, чтобы вы знали об этом. Для этого я к вам и приходил.

— Я знаю, – её руки на коленях чуть дрожали, теребя тонкий платок. Заметив, что я встаю, собираясь уходить, она с надеждой посмотрела на меня. – Мы всегда будем рады вам, Макс! Жаль, что моего мужа нет сегодня дома, он очень хотел познакомиться с вами… Приходите к нам чаще. Ноша становится не такой тяжелой, когда делишь её с кем-то. Не несите своё горе в одиночку!

Выходя, я заметил чуть приоткрытую дверь в соседнюю комнату. Через образовавшийся проём в мою сторону лился необычный жёлто-оранжевый свет, оставляя на тёмном полу яркую полосу. Казалось, что комната светится изнутри. Несколько секунд я не мог сдвинуться с места, заворожено разглядывая это чудо.

— Там комната Евы… Была… - услышал я из-за спины приглушённый голос.

Моё сердце дрогнуло от звука её имени. Глядя на чуть приоткрытую дверь, я представил, как её тонкие пальцы дотрагивались до неё, отворяя. Как ежедневно тёплый оранжевый свет обволакивал её силуэт. Там был её мир. Там осталась часть её... Я набрался смелости.

— Можно мне войти туда? – я в надежде заглянул в печальные голубые глаза за мной.

— Конечно! – произнесла женщина, наполнив свои слова материнской нежностью. – Можете находиться там сколь угодно долго.

С трепетом в сердце я осторожно ступил внутрь. Первым, что бросилось мне в глаза, были ярко-апельсиновые занавески, плотно закрывающие окно. Именно сквозь них проникал свет с улицы, наполняя комнату оранжевым свечением. Оно было таким же тёплым и ласковым, как сама Ева. Я тихо прикрыл за собой дверь, замкнув за собой её сказочный мирок.

Стоя посредине комнаты, я думал о том, что в сущности совсем не знал её. Точнее, не знал её настоящую. Я видел лишь её боль, страх, горе, никогда не задумываясь о том, насколько она могла быть жизнерадостной. Я так редко видел улыбку на её губах, что её печаль стала для меня неотъемлемой привычной вещью. И вот сейчас, глядя на фотографии из её прошлой жизни, я испытывал невероятную боль от того, что мне никогда уже не удастся узнать прежнюю Еву.

Снимков было настолько много, что в некоторых местах стены комнаты были сплошь укрыты коллажами, составленными ею из кусочков жизни. На них я видел все этапы становления Евы. Вот она совсем ещё ребёнок – светловолосая маленькая девочка, протягивающая к объективу камеры руку, с сидящей на ней бабочкой. Вот Ева в окружении большой компании сверстников – подростков, дружно машущих руками по просьбе фотографа. Вот и совсем свежие снимки, на которых я видел её в том возрасте, в котором узнал. Они все настолько разнообразные: цветные и черно-белые, большие и маленькие, портретные и в окружении природы или близких людей. Но всех их объединяло одно – я не нашёл ни одной фотографии, на которой бы она не улыбалась…

Я осторожно пальцами скользил по картинкам, впитывая в себя её образы. Мне казалось, что пока я вижу всё это, она будет рядом, такая же счастливая и сияющая. Но закрыв глаза, я не смог восстановить её новый облик. В своей памяти я видел лишь большие синие испуганные глаза, наполненные слезами.

На письменном столе лежали тетради, конспекты. Некоторые из них были открыты, а на полях виднелись заметки, второпях оставленные Евой, некоторые заложены на определённых страницах карандашами или небольшими листочками бумаги – милая будничность, некогда окружавшая жизнь прилежной ученицы.

Я тяжело опустился на её небольшой уютный диванчик, уронив лицо в окружение мягких плюшевых подушечек, яркими пятнами покрывающих его. Прошло столько времени, но они до сих пор хранили её запах, как будто Ева встала с него всего час назад и просто вышла ненадолго. Всё вокруг меня просто кричало о ней, напоминая и тревожа. Казалось, что даже вещи ждут её возвращения, не в силах поверить в то, что больше никогда она не войдёт в эту дверь, так же как не мог поверить в это я.

Я пробыл в комнате Евы наверное больше часа, бережно смакуя воспоминания о ней, окружённый атмосферой её присутствия. Когда я поднял голову, за окном уже смеркалось. Выйдя за дверь, я увидел, что её мать сидит на кресле, смиренно сложив руки на коленях и глядя в одну точку. Видимо, всё то время, что я пробыл в маленьком мире Евы, она терпеливо ждала всё на том же месте, стараясь не нарушить моего уединения. Увидев меня, она едва заметно грустно улыбнулась мне и встала.

— Вы позволите мне взять это? – я робко показал ей диванную подушечку, прихваченную из комнаты Евы. – Просто она напоминает…

Она не дала мне договорить, освободив меня от тяжелых слов, и безмолвно кивнула, осторожно погладив меня по плечу. Я лишь сдавленно смог прошептать «спасибо».

Уже на выходе, прощаясь, она заглянула мне в глаза:

— Только не впадайте в уныние, Макс! Вы выжили. Так было угодно Богу. Значит, он уготовил вам какое-то важное предназначение в жизни. Вы должны жить дальше. Хотя бы ради памяти о Еве. Она бы не хотела, чтобы вы были несчастливы.

Я не смог ответить ей…

***

За окном медленно поднималось солнце. Его не было видно за серыми тяжёлыми облаками, но я знал, что оно встаёт, по тому, как моя комната постепенно наполнялась светом и тенями на стенах. Этой ночью я не спал… Подушка цвета радуги под моей щекой наполняла меня родным запахом и воспоминаниями. Мне мерещились картинки на стене «оранжевой комнаты». Одна за другой, они пролетали в моём воображении, не давая мне успокоения. Хотя прогнать эти видения я и не старался, мне хотелось видеть её… живую… настоящую, путь и ценой бессонной ночи.

Когда солнце встало на столько, что я смог видеть окружающую меня обстановку, я поднялся с пола. Все мои действия - душ, еда, сборы в дорогу – были похожи на движения запрограммированного робота, и я поймал себя на мысли, что продолжаю ту же «механическую» жизнь, которую я вёл в заточении подвала. Действия не имеют смысла, жизнь не имеет надежд на будущее. Всё, что я осуществляю, лишь только продлевает существование моего тела. Порой мне казалось, что во мне не осталось души, только одна оболочка, которая вопреки всему продолжает дышать. Я не мог понять только одного – для чего?

Я не знаю того, кто сказал, что время лечит, но мне хотелось просто кричать о том, насколько он не прав. Прошло уже столько дней, но легче мне не становилось. Напротив, с каждым новым днём моя тоска нарастала, словно снежный ком. Продолжать жить, зная, что виноват, хоть и косвенно, в смерти близкого человека было тяжелее с каждым днём.

Обернувшись к стене, я ногтем продрал на стене свежую «насечку». Десять неровных порезов на моих ценных когда-то обоях бахромились рваными краями. Десять дней свободы… Десять дней, как умерла Ева… Десять дней, как кончилась моя жизнь…

Я не хотел идти в полицию к следователю, но всю ночь слова матери Евы не давали мне покоя. Я должен сделать это ради неё. Должен продолжать жить и помочь наказать людей, совершивших преступление.

Отделение полиции встретило меня суетой и жутко-тёмными стенами. Было непонятно, выкрашены ли они так для нагнетания страха на преступников, или просто никто никогда не пытался отмыть слои грязи, нарастающей на них. Разглядывая удручающий пейзаж, я отыскал нужный мне кабинет и постучал в дверь, из-за которой тут же раздался лающий звук кашля.

— Войдите! – расслышал я сквозь него.

Кабинет был погружён в дымку сигаретного яда, такую плотную и тяжёлую, что из неё можно было бы слепить комок, как из снега. Напротив меня сидел человек с красными от напряжения щеками и шеей, передавленной узким воротником рубашки. Он безучастно взглянул на меня, кивнув на стул перед собой.

— Прошу, присаживайтесь!

Сидя перед ним, я видел стопки папок, покрывающих его немаленький стол. «Дело №…», «Дело №…», «Дело №…». Их было так много! Многоэтажные стопы чужих сломанных жизней.

Следователь достал папку с моим делом, даже не спросив моего имени, и на минуту я ощутил себя дерзко прославившейся знаменитостей.

— Я что-то должен вам рассказывать?

— Да в общем-то нет. Мы знаем практически всё. Камеры наблюдения всё за вас рассказали. От вас нужны лишь подписи и присутствие в суде, когда Хасан сможет давать показания.

По моей коже побежали мурашки, колючие и противные. На несколько секунд мир вокруг меня словно остановился и затих в преддверии неминуемой катастрофы. Лишь только в голове эхом звучало его имя, произнесенное моим собеседником.

— Он живой???

Я столько дней жил в полной уверенности, что он был убит тогда во время захвата, что сейчас эта новость казалась мне концом света. Я был уверен в его смерти настолько, что даже не задал этот вопрос матери Евы, будучи у неё дома, а она ни разу так о нём и не упомянула. Все эти дни я почти не вспоминал о нём, считая его мертвецом Никто не упомянул о нём! А он тем временем где-то сейчас живой, дышит тем же воздухом, что и я. Воздухом, которым должна была дышать Ева.

Мысли летели в моём сознании со скоростью ракеты, разжигая во мне ярость. Мне казалось, что я готов потерять сознание, только не понимал, от злости или от того, что перестал дышать. Меня словно парализовало. Мой собеседник, заметив изменения в моём лице, внимательно смотрел на меня.

— Живой, – тихо сказал он, усмехнувшись. – Живучий, как таракан. Ему пробило лёгкое и позвоночник во время захвата, но он выжил. Правда парализован… Вероятнее всего навсегда.

Я почти не слушал, что говорил следователь. Слова «живой» хватало вполне моему сознанию, и оно не нуждалось в подробностях. Оно крутилось в моей голове назойливой мухой, не желающей улетать и отвлекающей от всего. Неужели это возможно? За что мне всё это?

— Вы меня слышите? Эй, с вами все в порядке? – следователь помахал рукой перед моим лицом, возвращая меня в реальность. Я кивнул, не в силах произнести ни слова.

— Я понимаю вашу реакцию… - сочувствующе произнёс он. - Понимаю, что вы перенесли и испытываете сейчас. Но такова жизнь! Поверьте мне, очень часто невинные люди страдают от того, что просто оказались не в то время и не в том месте. Вам просто не повезло.

— Просто не повезло? – ошарашено спросил я. – Вы видели всё, что происходило, и считаете, что мне просто не повезло???? Вот так вот всё просто?

— Да… - детектив с задумчивостью Шерлока Холмса закурил очередную сигарету. – На самом деле, на вашем месте мог оказаться любой подвернувшийся человек. Хасан - просто свихнувшийся фанатик. Он помешан на своих сумасбродных идеях. Сила личности, подчинение, угнетение… всё такое. Синдром неудавшегося Бога, – он, усмехнувшись, выпустил дым. – Похищения, убийства, шантаж, список можно продолжать и продолжать… Эпизодов ему с лихвой хватит на всю оставшуюся жизнь. Самое смешное, что он пытался создать лекарство, бесследно убивающее человека, хотя таких существует уйма. Даже внёс собственные коррективы в состав препарата – в малых дозах, он вызывал медленную смерть, но если ввести большую дозу, то смерть будет мгновенной. Именно его он опробовал на вашей сокамернице. - Он небрежно ткнул пальцем в сторону небольшой ампулы, стоящей на столе. – Полнейшее сумасшествие на мой взгляд. Как только ему станет чуть лучше, мы будем ходатайствовать о признании его невменяемости.

Я не слушал. Я смотрел на маленький стеклянный пузырёк, еле видный среди бумажных завалов на столе. В нём, переливаясь янтарными красками, находилась жидкость, убившая человека, ставшего мне таким близким и родным. Несколько миллилитров смерти. Я не мог понять своих противоречивых чувств, но точно знал, что испытываю к нему ненависть, как к одушевленному предмету.

Тем временем детектив сухо и буднично рассказывал о том, как долго полиция пыталась найти Хасана, совершившего множество преступлений. И как рады они были тому, что неожиданный звонок вывел их на него, приписав ему очередной грех. Мне хотелось возразить ему, сказав, что это совершенно не их заслуга, но вступать в споры уже не было сил. Сейчас меня волновало лишь то, что человек, заслуживающий тысячи смертей, лежит где-то в чистой сухой постели, окруженный заботой медицинского персонала.

Кабинет полицейского был переполнен табачным дымом и его нудным голосом, зачитывающим мне протоколы.. И мне было трудно понять, отчего именно так кружится голова. Казалось, что так плохо физически мне не было с того дня, как я очнулся на больничной койке. Я почти не разбирал слов в его речи, лишь монотонный гул его голоса неприятными нотами звучал на фоне пульсирующей болью правды. Я подписал кучу документов, даже не вчитываясь в их суть. Мой взгляд лишь выхватывал из строк слова полицейской хроники: «…извлечено тело пострадавшей…», «…смерть в результате применения сильнодействующего препарата…», «… по результатам вскрытия…», «…множественные поражения…». Буквы двоились и расплывались, будто мой мозг пытался защититься от ранящих меня слов, а я в тот момент думал лишь о том, что должна была испытать её мать, выносившая Еву под сердцем и спустя годы читающая выбитую на бумаге хронику её смерти.

— Что с ним будет дальше?

— Не знаю… Честно говоря, мне не особо интересно. Мы поймали его. В ближайшие дни я планирую взять с него показания в больнице, когда разрешат врачи. Потом передадим его суду, а дальше он – их проблема. Скорее всего, его направят в психиатрическую клинику и дело закроют.

— А как же наказание? Он просто проведёт свою жизнь в психушке. Живой, сытый, среди людей? Из-за него погибла ни в чём не виновная девушка, и он даже не заплатит за это? Вы должны посадить его!

— Что вы от меня хотите? Чтобы я его убил? - он с вызовом смотрел на меня. – Вас спасли. А убитая им девчонка - не ваша проблема! Она вам вообще никто. Вы – лишь свидетель по её делу. Успокойтесь, и живите дальше.

— Не вам судить, кто она мне! И не вам давать мне советы о том, как жить дальше! – я просто кипел от злости. - Я всего лишь хочу, чтобы он получил своё! Разве это много за то, что он сделал?

С минуту мой собеседник сидел молча. Не было понятно, стало ли ему хоть немного стыдно за свои слова, или он просто был ошеломлён моей яростью, но лицо его стало чуть мягче.

— Поверьте мне, то, в каком он состоянии, будет лучшим наказанием для него, чем тюремное заключение.

— Вы можете мне сказать, где он сейчас?

Страж закона тяжело вздохнул.

— Зачем вам это? Вы не боитесь наделать глупостей, от которых потом будете страдать?

— Вы полагаете, что сейчас я не страдаю?

Он долго молчал, не зная, что ответить мне, и старательно пряча глаза от моего напряженного взгляда. Я знал, что вряд ли получу от него ответы, в конце концов – это тайна следствия, но не попытаться я не мог.

На столе визгливо зазвонил телефон, выдернув меня из транса тревожного ожидания. Мне показалось, что я услышал напротив себя вздох облегчения от того, что внезапный звонок давал моему собеседнику несколько минут отдыха от неприятного ему разговору. Детектив, извинившись, взял трубку и отошёл к окну.

- Кисуля, я слушаю тебя! – его негромкий голос был приторно сладким и таким отличающимся от недавнего сухого тона, что мне стало не по себе. – Даааа! …. Конечно, я буду вовремя!..... А что ты хочешь, бесстыдница? …

Он захихикал, наигранно и скабрёзно, саданув этим звуком меня в самые глубины сознания. Меня стало подташнивать. Осознание того, что его не волнует моё состояние, что он не собирается щадить моих чувств, что жизнь вокруг течёт бурным потоком со всеми своими радостями, шалостями, пошлостями и наслаждениями, было болезненным и неприятным. Я не ждал сочувствия со всех сторон, но, тем не менее, было очень страшно знать о том, что всем вокруг наплевать.

Я смотрел в спину хихикающего и жеманничающего следователя, понимая, что в этот момент его совершенно не заботит моё присутствие. С проворностью пронырливого вора я схватил со стола то, что, как мне казалось, могло бы излечить мою душу или, по крайней мере, притупить мою боль – маленький стеклянный пузырёк, сверкающий огнём.

Я уже закрывал дверь кабинета, когда расслышал голос из его глубин:

— Подождите минуточку, мы не договорили с вами…

Я прибавил шаг. Твёрдая уверенность в том, как пройдут несколько последующих дней, придавала мне сил. Я выслежу Хасана, чего бы мне ни стоило. Следователь выведет меня к нему. Впервые за несколько дней у меня появился смысл жизни.

***

Липкий мокрый снег покрывал мои плечи. Я полностью промок, но почти не ощущал холода. Лишь только нервное возбуждение от того, что теперь владел информацией. Наконец, козырь был в моих руках. И меня совсем не волновали те три дня, которые в голоде и холоде я провёл, прячась в укрытии деревьев, у отделения полиции. Зато теперь я стоял, глядя на череду жёлтых одинаковых окон казённого здания, за одним из которых находился человек, сломавший мою жизнь.

Полночи, лёжа на полу, я набирал в шприц жидкость из ампулы и спускал её обратно, наблюдая в лунном свете, как играют пузырьки воздуха в ней. Почему-то от этого я испытывал странное садистское удовольствие. Под моей щекой лежала подушка Евы, и пусть сейчас она почти утеряла привычные запахи, впитав в себя мой собственный, близость её успокаивала меня. Она отождествлялась для меня с Евой. Иногда до такой степени, что я начинал разговаривать с ней, делясь самым сокровенным.

— Скоро я буду с тобой. Буду рядом… У меня осталось несколько важных дел. Подожди ещё немножко, и я приду, обещаю. Всего несколько дней…

Я шептал слова прямо в радужную подушку. Но в моей голове болезненно звучала фраза следователя « Она вам никто…». Неужели я и вправду слишком много беру на себя? Неужели можно было за неполных три месяца так привязаться к человеку и ждать от него того же? Может быть, я придумал всё это – наши чувства, нашу душевную близость? Выдал желаемое за действительное, а теперь плоды моего воображения не дают мне жить.

Я раз за разом задавал себе вопросы в надежде разобраться в собственных мыслях, но каждый раз сердце моё больно сжималось от воспоминаний. Нет, это не могло быть просто моими фантазиями – я любил её! Я люблю её! До сих пор. Что бы там не говорил чёртов детектив. И я не просто потерял её – я потерял себя.

Ещё никогда для меня ночь не тянулась так долго. Я знал, что именно сегодня сон мне необходим, как никогда. Мне будут нужны силы. Но предвкушение завтрашнего дня не давало мне расслабиться ни на минуту. Когда же я, наконец, смог уснуть, сон мой был тревожным и поверхностным.

А утром я проснулся от скрежета ключа в замочной скважине. Несколько секунд я не мог понять, реален ли этот звук, не является ли он плодом моего больного воображения, до сих пор в страхе хранившего его в памяти. Но последующий за ним скрип двери вмиг развеял мои сомнения. Я резко сел на своём «пристанище» не полу, ощутив головокружение и проступившую по телу влагу.

Несколько минут в квартире было абсолютно тихо, видимо, мой незваный гость, увидев следы моего пребывания, так же, как и я, находился в шоке. А потом из прихожей послышались лёгкие осторожные шаги. Я напрягся.

В следующую минуту я уже видел её, стоящую в дверном проёме комнаты.

— Макс!!!????

Лицо Кристины было искажено ужасом, а звук моего имени произнесён на таких душераздирающих нотах, будто перед ней на полу сидел сам дьявол. Она в панике прикрывала своё лицо ладонями, то шагая ко мне, то отступая назад, не решаясь подойти. Конечно, она всегда была артисткой, способной для достижения своих целей сыграть любую эмоцию для благодарного зрителя, но сейчас она не играла. Я действительно поверг её в шок…

— Я тоже рад тебя видеть.

Глядя снизу вверх, я рассматривал женщину, которую когда-то, как мне казалось, любил. Изменилась ли она, или просто я отвык, но сейчас она мне казалась чужой и незнакомой. Всё, что было раньше, казалось невероятно далёким. Казалось другой жизнью, не моей.

Её по-кошачьи зелёные глаза, утратили свой некогда хищный огонь. Взгляд был напуганным и потухшим, с серыми тенями под глазами. Тёмные волосы были собраны в обычный хвост. А надетая на ней полуспортивная одежда была слишком далека от прежних изысканных нарядов. Но даже не это поразило меня. Я не мог оторвать взгляда от её живота. Свободный свитер не обтягивал её стройную фигуру, но всё равно я не мог не видеть очевидного. Она ждёт ребёнка…

Срок её был не таким большим, живот только начал проступать. Возможно, она месяце на четвёртом-пятом. Я прекрасно помнил, что раньше она никогда не хотела иметь детей, пресекая всякие мои попытки заговорить о них. А сейчас носит в себе ребёнка Роберта. Но обижало меня вовсе не это. Глядя на неё, я испытывал некое подобие ревности, но не к Роберту, нет. К тому, что никогда не смогу увидеть носящей ребёнка Еву…

Губы Кристины нервно подрагивали в попытках произнести хоть что-то, но она была настолько поражена моим присутствием, что слова не шли.

— Я так понимаю, ты меня не ждала? – усмехнулся я.

— Как ты…? Как вернулся…? Что ты здесь…? – невысказанные вопросы стали сыпаться из неё дрожащей пулемётной очередью.

Она подскочила ко мне и опустилась рядом на колени, обняв меня. Её тело сотрясали слёзы, но заставить себя обнять её в ответ я не смог. Все её слова, действия, эмоции казались мне слишком лживыми.

— Я так рада, что ты в порядке, правда рада! - Кристина подняла на меня взгляд. – Ты так изменился… Такой худой… - её руки ощупывали мою остриженную голову, задерживаясь на шрамах. – Как ты здесь оказался?

— Странно слышать от тебя такое… Вообще-то, это моя квартира, если ты помнишь, - я поднялся на ноги и отошел в сторону. - И насколько помню я, когда я был здесь в последний раз, тебя тут не было. Ты ушла! Бросила меня!

— Макс, не надо, пожалуйста, не начинай… - Кристина снизу смотрела на меня умоляющим взглядом.

— Не начинать!? Ты просишь меня не начинать? Вся моя жизнь перевернулась с ног на голову… Ты хотя бы знаешь, что было со мной эти месяцы?

Кристина опустила глаза, нервно перебирая что-то невидимое в пальцах.

— Ты ведь знала, что меня похитили. Знала?

— Макс, я прошу тебя, не надо!

Я смотрел на неё, но Кристина лишь отводила глаза.

— Ты знала!!!!!?????

От моего крика она закрыла уши руками, словно маленький испуганный ребёнок, по её щекам заструились слёзы, и на какое-то время я ощутил жалость. На полу передо мною сидела плачущая беременная женщина, несчастная и потерянная. Наверное, я имел полное право на крик и негодование, и только тонкая нить надежды, держала меня, не давая совсем сорваться с цепи. Как же я хотел услышать, что ей было не известно о моём похищении. Как мне хотелось верить, что вокруг меня есть ещё люди, не способные предать. Я подошел к ней снова, присел на корточки и в надежде заглянул в глаза.

— Скажи мне, что ты не знала, пожалуйста.

Я не услышал ответа, но её молчание и кроткий виноватый взгляд говорили за неё. Он словно ударял меня, предательски, исподтишка, жестоко, в спину. Мои ладони вспотели, сердце бешено колотилось.

— Макс, прости, я не хотела, чтобы так… – она протянул ко мне руку.

— Замолчи! – оттолкнув её, я поднялся на ноги. - Неужели я настолько ненавистен тебе, что ты могла спокойно жить с моим другом, закрыв глаза на то, что меня где-то могли убить в любую минуту. Почему, Кристина? Просто объясни мне, за что?

— Я не хотела этого, правда! Он запугал меня, Макс! Я вообще сначала не знала ничего, - голос её дрожал и срывался. - Ты перестал появляться на работе, и я подумала, что ты просто уехал после того, как мы расстались. Роберт мне ничего не рассказывал. Он признался мне лишь через месяц, когда я случайно услышала его разговор с кем-то о выкупе. Я хотела помочь тебе, хотела пойти в полицию, но он мне не дал. Говорил, что меня признают сообщницей, потому что не сообщила сразу. Говорил, что уже всё равно поздно. Я была напугана, Макс. Прости!

Её слова пульсировали в моей голове, отзывались болью и горечью. Тело казалось слишком тяжелым и неуправляемым. Я сполз по стене на пол и закрыл глаза ладонями – не хотел её видеть.

Шли минуты. Тишину комнаты нарушало только еле слышимое тиканье часов и редкие всхлипы Кристины. Злоба моя постепенно стихала, уступая своё место бессилию и отчаянию. Я открыл глаза. Она всё так же сидела на полу прямо напротив меня, изредка стирая слёзы.

— Это ты жила здесь, пока меня не было?

От моего голоса в тишине Кристина вздрогнула и подняла на меня тревожный взгляд.

— Да…

— С ним? Неужели так цинично?

— Нет… - Кристина замотала головой. – Мы просто… - она замолчала на полуслове, обдумывая, говорить ли дальше. – Он ушёл от меня, Макс.

— Как символично! Не правда ли? – усмехнулся я.

Кристина посмотрела на меня с гордостью и вызовом, и на минуту я увидел в ней прежнего человека – уверенного в себе, беспринципного, никогда не признающего за собой вины.

— Много чего произошло за это время. Мы часто ругались. Вся эта ситуация с твоим похищением… Ты не думай, что я поддерживала его. Я говорила, что так не правильно. Наверное, он стал бояться возмездия. Бояться, что я сдам его. Все ведь вокруг думали, что ты просто уехал, начал другую жизнь, – она вздохнула. – А потом он просто исчез, сбежал, оставил меня…

— Я здесь уже пятый день. Почему все эти дни тебя не было?

Кристина замялась, отводя бегающий взгляд. Я видел, как она поправляет на себе одежду, стараясь, видимо, скрыть от меня беременность.

— У меня были … некоторые проблемы со здоровьем. Меня только сегодня выписали из клиники и я…

— Это его ребёнок? – перебил я.

Она вскинула на меня удивлённый взгляд, не ожидая, видимо, своего разоблачения, и спустя минуту виновато кивнула.

— Я не хотела, Макс. Просто так получилось.

—Просто так получилось… - вторил я эхом. – Как у тебя всегда всё просто! Просто переспала с близким другом своего мужчины, просто забеременела, просто решила молчать, когда меня похитили. Не нужно было выкупа, надо было всего лишь рассказать обо мне! Ты вообще осознаешь, что происходило? Ты знаешь, что из-за вашего молчания погиб человек? Хороший, ни в чём не виноватый человек, – я взглянул на свои руки и увидел, что они трясутся. - Если бы вы обратились в полицию, меня бы нашли раньше, и она осталась бы жива. Вы – ты и Роберт – убийцы ничуть не меньше, чем мои похитители. И сейчас ты говоришь, что просто так получилось. Ты продолжаешь жить в моей квартире, успокаивая свою совесть тем, что вытираешь тут пыль в моё отсутствие и поливаешь цветочки. Ты… Ты просто…

Я не мог подобрать слов. Не мог передать, что я чувствовал в тот момент. Мне просто хотелось бежать как можно дальше от этой жизни, от этих людей, где я чувствовал себя ещё более несчастным и преданным, чем в тёмном заточении подвала. Я уже не слышал лживых оправданий Кристины, не понимал её слов и, возможно, мои движения, когда я отталкивал её от себя, были непростительно грубыми, но в ту минуту мне было уж всё равно.

— Пожалуйста, Макс, прости! Ну что я могу сделать, чтобы ты простил меня? Что? – она цеплялась за мою одежду, пытаясь поймать мой взгляд.

— Ты уже сделала всё, что могла! – я схватил с прикроватной тумбы ампулу и сунул её в карман. – Хочешь помочь мне, просто исчезни из моей жизни! Уходи!

— Пожалуйста, не прогоняй меня, Макс! – на меня смотрели умоляющие глаза. – Ты же знаешь, мне больше некуда идти. У меня кроме тебя никого нет…

Кристина тяжело опустилась на кровать, страдальчески обхватив руками живот. Она всегда умело давила на жалость. Я вышел из комнаты и начал одеваться, слыша из-за двери её плач. Почему он вызывал у меня отвращение? Как же её лживые слёзы были не похожи на слёзы Евы! Как они все вокруг на неё не похожи! Все чужие! Сама жизнь – чужая! Я уже не живу своей жизнью, я пустил всё на самотёк! Сейчас месть – единственное, что осталось в моей власти.

Я захлопнул за собой дверь, сжимая в кармане ампулу.

***

День уже был в полном разгаре. Незапланированное появление Кристины украло у меня несколько драгоценных часов времени, которое я планировал потратить не впустую. Не замечая под ногами бесчисленное количество луж от моментально таявшего первого снега, я спешил к больнице. Повсюду суета и толпы снующих туда-сюда людей. Ощущая себя муравьём в муравейнике, я шёл почти напролом, игнорируя тычки и столкновения с незнакомцами. У меня была единственная цель – палата, в уютной глубине которой наслаждался жизнью Хасан.

Я вошёл внутрь легко и беспрепятственно. Наверное, мой вид, разбитый и измученный, не позволил никому засомневаться в том, что мне необходимо именно к врачу. Осталась самая малость – найти самого Хасана в этом стерильном трёхэтажном здании. Я зашагал вперёд по светлому коридору.

В нос бил въедливый запах медикаментов и антисептических средств. Он болезненно напоминал мне о днях, проведённых после освобождения в белоснежной кафельной комнате. Тех страшных днях, когда мне только предстояло «насладится» своим вселенским одиночеством.

Ещё ночью в своём воображении я нарисовал картинку того, как обнаружу местонахождение своего обидчика по охране, стоящей на посту у дверей. Я даже не продумал, как я устраню охранника, мне было важно для начала оказаться просто рядом. Но кроме бродивших по коридорам пациентов и чинно выхаживающих врачей ничто не привлекало моего внимания. Палата за палатой я обходил этажи, заглядывая внутрь и пугая тем самым людей. Я вглядывался в незнакомые лица, но Хасана среди них не было. И чем дальше я шёл, тем сильнее становилось моё отчаяние. Неужели я ошибся? А вдруг следователь, увидев, что я стащил лекарство, отдал распоряжение перевести Хасана в другую клинику?

Я шел по больничным коридорам быстрее и быстрее, почти бегом поднимался по лестницам, перестав пугаться неожиданно появлявшихся медсестёр и врачей, кидавших на меня заинтересованные тревожные взгляды. Третий этаж был уже почти осмотрен мною, но Хасана я так и нашёл. И вот, когда моё отчаяние почти достигло, предела, я заметил в самом конце коридора небольшую дверь с тускло горящей над ней лампочкой с надписью «Спецбокс». Я медленно зашагал к двери, не слыша вокруг ничего, кроме стука собственного сердца.

Через прозрачный стеклянный проём двери я увидел его. Тело Хасана, укрытое по шею больничными простынями, казалось непривычно маленьким на большой кровати. Его ноги находились в неестественном положении со странно вывернутыми внутрь ступнями, одна рука безвольно свисала с края кровати. Кислородная маска скрывала почти всё его лицо, но даже в полной темноте я узнал бы его. Я чувствовал его, как чувствует подсознанием дикое животное находящегося рядом охотника. Разница лишь в том, что сейчас охотником был я.

Кровь в моём теле, разгоняемая диким сердцебиением, вызывала жар. Меня почти шатало, и причиной этому были не бессонные ночи. Злость и ненависть разжигали меня изнутри. Шприц в моём кармане ощущался довольно весомо. Он словно призывал меня к действию, проникая смертным холодом сквозь ткань. Я так отчётливо представлял, как осуществлю свою месть, что видел свои будущие действия, словно серию слайдов. Вот мои руки открывают дверь. Я подхожу к Хасану и смотрю на него. Я бужу его – он должен быть в сознании, когда я вколю ему препарат, должен видеть свою смерть. Я вижу его глаза, чёрные и безумные. Я молчу – мне не надо говорить ему, за что я мщу, он сам поймёт всё. Я беру его руку, безвольную и неспособную сопротивляться мне. Я ввожу иглу медленно, видя его ужас и беспомощность, и получаю от этого нездоровое удовольствие. Я вгоняю поршень до упора - я отдам ему всю порцию яда без остатка, так же, как не оставил жизни нам он. Я хочу, чтобы его смерть была максимально долгой и мучительной. Я буду с ним до конца. Я увижу его агонию, его последний тяжёлый вздох. Я наслаждаюсь его мучениями. Я наслаждаюсь своим безумием. Я превращаюсь в Хасана…

Эта мысль ударила меня словно обухом по голове. Неужели я становлюсь таким же, как и он, жестоким, безжалостным, способным без раздумий нанести удар беспомощному человеку? Неужели я зря столько месяцев отстаивал свою честь, пытаясь остаться человечным? Если я сейчас убью его, я превращусь в зверя, и, в итоге Хасан добьётся того, чего хотел. Он победит. А значит, смерть Евы была лишь напрасной жертвой в моих попытках не стать чудовищем.

Я осторожно зашёл внутрь, подойдя ближе. Мониторы за кроватью Хасана размеренно пикали, отслеживая слабые показатели его жизни. Стоящий рядом аппарат нагнетал воздух в его повреждённые лёгкие. Лицо его, наполовину скрытое кислородной маской, было жуткого сероватого цвета, вокруг глаз чернота, покрытая сетью морщин. Он непривычно жалок и беспомощен.

Видимо, ощущая каким-то шестым чувством моё присутствие, Хасан распахнул глаза. Несколько секунд взгляд его был затуманенным и безучастным, но потом в его глазах я увидел узнавание. Зрачки его стали расширяться, делая его взгляд тёмным и безумным. Я видел, что он яростно силится подняться, но его парализованное тело позволило ему лишь слегка шевелить шеей. Лицо Хасана багровело от усилий и злости, а из-под маски раздавалось приглушенное хриплое рычание. Он был похож на безумца, скованного смирительной рубашкой. Только рубашка ему была не нужна. Само тело держало его в неподвижности, и я понял, почему около палаты Хасана не было охраны – он не смог бы убежать при всём желании. Всё, на что он сейчас способен, это безумно смотреть на меня, в ярости сжимая зубы.

— Ну, вот мы и снова рядом, да? – прошептал я, глядя в безумные глаза. – Кто бы мог подумать, что мы так поменяемся местами…

Хасан снова зашевелил головой, мыча что-то в мою сторону. Я слышал, что он говорит что-то мне, но его смазанная речь была приглушена и искажена маской. Я достал из кармана шприц, наполненный его препаратом.

— Узнаёшь? – я поднёс шприц к его лицу. – Да, да. Это - то самое вещество, которым ты убивал её. Она была так же беспомощна, как и ты сейчас. Слабая невинная девочка, не сделавшая в своей жизни никому ничего плохого. А ты убил её… Не оставил ей шансов… Она умирала на моих руках, а ты просто смотрел.

Хасан захрипел ещё отчаяннее. Он в западне. Он боится! Мне было не по себе, но этот звук грел мою душу, ласкал мой слух, как самая красивая мелодия. Я понимал, что эти его незначительные муки - слишком малое для него наказание, но даже они меня радовали.

— Ты боишься смерти, Хасан? Наверняка, боишься… А ведь мне сейчас так легко убить тебя! Всего один маленький прокол, и твоя жизнь закончится. У меня достаточно лекарства, чтобы убить тебя мгновенно. И никто не обнаружит его в твоём организме – ты сам об этом позаботился, - я на минуту замолчал, наблюдая, как его чёрные глаза наливаются кровью. – Но я не буду этого делать! Я сохраню твою никчёмную жизнь. А знаешь почему? Потому что то, каким ты стал, намного страшнее смерти! И ты будешь доживать с этим, каждый день беспомощно засыпая и просыпаясь в казённых кроватях, пока твоё беспомощное тело не зачахнет окончательно. И я хочу, чтобы в каждый из оставшихся тебе дней, ты видел по ночам её глаза – чистые и добрые! Сейчас ты, возможно, рад этому, но, поверь, через какое-то время, ты будешь жалеть о том, что я тебя не убил. Когда-то ты сказал мне, что во мне слишком много человека. Но ты ошибся, Хасан! Во мне больше нет человека – ты убил его… этим самым препаратом…

Сердце моё трепетало в груди, как раненая птица. Мне хотелось орать во всё горло от боли и бессилия, но я уверенно ступал ногами в сторону выхода, слыша за спиной отчаянное хриплое мычание. Я не знал, какие эмоции испытывал в тот момент Хасан, но то, что творилось в моей душе, было настоящим водоворотом, тянущим меня в самые тёмные глубины боли. Я не чувствовал облегчения, которое, как мне казалось, должно было наступить, когда я увижу своего обидчика. Наверное, мне было бы легче, если бы я сделал именно то, что запланировал с самого начала, но что-то не позволяло мне его убить. Я пытался тешить свою совесть тем, что, оставив ему жизнь, сделал её невыносимой. Но сколько бы я себя не обманывал, горькая правда больно колола моё сердце – я просто не смог. Не смог стать зверем, убившим человека. Не знаю, что это было, совесть или просто трусость, но сделать этот шаг я не решился.

Но ещё больнее била мысль, что, возможно, мне просто в очередной раз хотелось показать Хасану, что ему не удалось сломать меня, превратив в смертоносное чудовище. Возможно, мы просто заигрались с ним в игру «кто сильнее». В игру, в которой не могло быть победителя, в которой была лишь одна проигравшая - Ева.

Мои ноги несли меня дальше и дальше, гулко топая по больничным коридорам. Я путался и не мог найти выхода, чувствуя себя пленником лабиринта. Вся моя жизнь – безвыходный лабиринт.

***

Снег… Снова снег… Крупные белые хлопья летели с тяжёлых серых небес, медленно ложась на землю и покрывая её тонким белёсым слоем. Здесь, в отдалении от города, земля была почти по-зимнему остывшей, не позволявшей снегу мгновенно таять, превращаясь в жижу. Здесь было красиво. Настолько, насколько можно ощутить красоту, находясь среди чьих-то смертей…

Сквозь застарелые памятники и надгробья я пробирался в ту часть кладбища, где находились свежие захоронения… где находилась Ева. Я не попал на её погребение, и, возможно, так было и к лучшему, потому что видеть, как земля поглощает любимое мною тело, я не смог бы. В моей памяти она оставалась ещё живой. Я страшно боялся этого дня, оттягивая его, насколько возможно. Увидеть сейчас её могилу означало бы расстаться с её живым образом, окончательно принять, что её больше нет. Но ноги сами принесли меня сюда. Мне просто некуда было вернуться. На целой планете не осталось не одного места, где бы меня могли понять… только это.

Чем дальше я шёл, тем слабее становился мой организм. Ноги мои с трудом передвигались, а тело сотрясало мелкой нервной дрожью, но я продолжал вглядываться в имена незнакомых мне людей, высеченные на бездушных каменных плитах, в попытках найти то единственное. Их было так много – сотни могил, сотни чужих жизненных историй, сотни смертей: лёгких или мучительных, скоропостижных или нет. И я никак не мог среди них отыскать нужную.

Медленно надвигались ранние холодные сумерки. Снег по промёрзшей земле кружился, гонимый ветром, образуя множество небольших водоворотов. Становилось холодно, и пазухой я держал единственную дорогую мне вещь, спрятав её от пронизывающего по-зимнему ветра. Проплутав по улочкам погоста больше часа, я стал понимать, что хожу кругами, потому что имена, попадавшиеся мне на могильных плитах, стали повторяться. Неужели я не найду её? Неужели я заблудился на этом кладбище так же, как заблудился в своей жизни, и мне теперь не будет выхода из пустоты и отчаяния?

Я встал на укрытой снегом тропинке и в надежде поднял взгляд к серому небу.

— Помоги мне, Ева… Пожалуйста… Дай мне найти тебя, - губы едва шевелились от нервов и холода, но мой шёпот среди тихих кладбищенских сумерек казался неестественно громким.

Сбоку от меня послышался звук, тонкий и протяжный, как отдалённое завывание ветра, и я повернул голову в сторону его источника. В груди больно дрогнуло – среди совсем ещё свежих захоронений, я увидел её, тёмную каменную плиту, хранившую на себе буквы родного имени. Я бродил совсем рядом, по странному желанию судьбы постоянно обходя её, в то время, как она была всего в двух шагах. Мне хотелось подойти ближе, но я не мог. Видя эти буквы, высеченные на холодном камне, я потерял последние силы. Мне казалось, что они сверкают в опускающейся на меня темноте, напоминают мне о потере, о боли, вонзаясь острым ножом прямо в сердце. Как ужасно было видеть их написанными на могильной плите, когда как совсем ещё недавно я произносил их, обращаясь к живому человеку. Как неправильно, неестественно…

Земля вокруг меня кружилась и качалась, когда я подходил ближе, ком в горле не давал вздохнуть. Я опустился на колени прямо на землю, прислонившись лбом к гладкому холоду гранита.

— Здравствуй, девочка моя… Ты как… там? - слёзы душили меня, обжигая горячими дорожками холодные щёки. – Прости, что я так долго… За всё прости…

Мои пальцы гладили камень, сейчас это было единственным, к чему я мог прикоснуться, думая о ней. Мёртвый ледяной камень обжигал пальцы, забирая остатки моего тепла. Я представил, что совсем рядом под землёй в невероятном холоде лежит её тело, разделённое теперь с душой, и содрогнулся от жути. В грудь меня больно кольнуло.

— Я тут принёс для тебя кое-что.

Распахнув куртку, я осторожно достал из-за пазухи мой подарок – маленькое «оптимистичное» деревце. Тонкие ветки были совсем ещё молодыми и хрупкими, с нежными, мягкими ещё иголками. Согретая моим телом ёлочка источала чудный аромат, и в нос мне сразу ударил запах хвои, свежий и бодрящий.

Я достал из кармана нож. Земля была промёрзшей и твёрдой, и на то, чтобы выкопать неглубокую ямку, у меня ушло более получаса. Мне приходилось по миллиметру срезать слои мёрзлой земли и руками выгребать их из углубления. Пальцы мои почернели от грязи и закоченели, но мне удалось сделать это. Я осторожно опустил в землю тонкие ветвистые корешки и присыпал их выкопанной землёй, плотно прижав её руками.

— Только выживи… - прошептал я, гладя зелёные веточки, хрупкие и нежные, как и сама Ева. – Ты обязательно должна прижиться.

Я спиной облокотился на гранит, сев прямо на землю. Маленькая елочка в полуметре от меня торчала из земли, горя непривычно зелёным живым огоньком на фоне окружающей серости. Ева была права, ёлки – самые оптимистичные деревья.

— Как же мне тебя не хватает. Как я скучаю по тебе … Я знаю, что я виноват! Если бы я только мог всё изменить! Но я не могу… Я ничего не могу! Я даже не смог убить его! Знаю, ты была бы против этого, но я должен был сделать это… отомстить за тебя. Должен, но не смог! Прости… Я никогда не говорил тебе этих слов – сначала не хотел давать ложных надежд, а потом было уже поздно… Но я люблю тебя! Люблю! Мне так без тебя плохо! Я тут совсем один… Я не знаю, что делать дальше… У меня была ты, и я знал, ради чего жить, а теперь тебя нет, и я потерялся в этой жизни! Я хочу к тебе, где бы ты ни была! Забери меня!

Моё отчаяние достигло предела, оно приобрело самые страшные формы, неправильные, смертоносные. В моём кармане всё ещё лежал шприц, наполненный препаратом Хасана. Я просто забыл его выбросить, уносясь от здания больницы, одурманенный встречей с ним. И сейчас он упирался в мой бок, напоминая о себе. Всего один укол… И я буду далеко… Там, где нет боли…Там, где есть Ева.

Мои пальцы потянулись к карману. Я достал шприц и снял колпачок с иглы, неприятно блестевшей среди сумерек, закатал рукав… Но когда холодный металл прикоснулся к коже, я почувствовал, что в мою спину ударил ветер. Поток воздуха был совсем тёплым и совершенно не похожим на тот, что минуту назад пробирал меня холодом насквозь. Он был лёгким и согревающим, мягким бризом, дующим где-то между лопаток. Он был похож на счастье. Он был похож на дыхание Евы!

— Ты здесь? Рядом? – мои пальцы сжимающие шприц дрожали.

Я не понимал, что это было. Она не даёт мне убить себя? Она со мной? Или мне всё просто кажется, я сошёл с ума? Я разжал пальцы, и шприц покатился по мёрзлой земле.

— Ты не даёшь мне сделать это? Помогаешь мне жить, как и раньше… Помоги же мне найти причины жить дальше! Только ты сможешь сделать это… Только ты…

С неба летел снег. Его хлопья медленно опускались на зелёные ветки передо мною, покрывая их мягким пушистым одеялом. Мне уже не было холодно, потому что на своей спине я по-прежнему ощущал дуновение тёплого ветерка. Он расслаблял меня, убаюкивал, унося в тишину и бесконечность. Меня накрывало пустотой, дарящей долгожданное успокоение.

Эпилог

Солнце светило мягко и приветливо, так, как и положено светить солнцу в мартовские дни. Оно грело и радовало, даря природе первые по-настоящему тёплые лучи после тоскливого зимнего холода.

Я ждал его… Мне казалось, если я переживу эту зиму, этот постоянный холод тела и души, то идти будет легче. Я даже делал неуверенные шаги в свою новую жизнь, чтобы скоротать время. Вернувшись на работу, мне даже удалось более-менее наладить почти разрушенный бизнес. Пустота в сердце, притупившиеся чувства помогали быть хладнокровным и беспристрастным. А эти качества шли только на пользу делу. На совещаниях мне докладывали о приросте прибыли, коллеги удовлетворённо улыбались, радуясь положительным прогнозам и предчувствуя достаток. А мне было всё равно… Что такое деньги? Деньги не решают всех задач. Деньги не воскрешают умерших. Они лишь способны чуть замаскировать проблемы в жизни живых. И сейчас я понимал это, как никогда. Они мне стали не нужны…

Раз в месяц я делал денежный перевод в адрес дома, одно из окон которого было по-прежнему закрыто занавеской цвета апельсина. Я знал это, часто вечерами наблюдая издали за этим окном и так и не решившись придти туда ещё раз. Я не смогу вернуть родителям дочь, но избавить их от нужды было моим маленьким долгом перед ними.

В своих попытках жить я продвинулся настолько, что ночью перебрался в кровать, оставив своё пристанище на полу. Лишь только радужная подушка была моим неизменным спутником, способным бесконечно поглощать ночами мои слова, боль и слёзы.

Ночами я продолжал видеть её во снах. Когда мне выпадали счастливые дни, я видел её счастливой, улыбающейся, с бесконечно синими глазами. Такой, как на фотографиях в её комнате. В худшие же свои дни, мне снилась её боль, её слёзы, мне снился Хасан. И тогда я в поту просыпался среди ночи и уже до утра не мог уснуть, слушая дикий стук своего сердца.

Солнце припекало мою щеку, проникая в проём опущенного бокового автомобильного стекла. Я не заглушил двигатель, и машина мирно вибрировала подо мной. Обманчивый холодный ветер задувал внутрь, но поднимать стекло я не стал – в салоне должен быть свежий воздух.

Мой взгляд был направлен прямо на дверь родильного дома в тот момент, когда она открылась. Я вышел и открыл заднюю дверь, придерживая её. Кристина прошмыгнула в салон, мимолетно встретившись со мной взглядом. Маленький свёрток в её руках был тих и молчалив. Я аккуратно захлопнул дверь, стараясь не шуметь и сел за руль.

Руки мои уверенно держали руль, но ладони вспотели. Я испытывал странные неведомые чувства – в моей машине новая жизнь… Новая жизнь – это хорошо. Новая жизнь гораздо лучше, чем смерть…

— Макс, - услышал я тихий почти виноватый голос из-за спины,- спасибо тебе! Спасибо, что помогаешь нам…

Я не ответил, только лишь встретился с взглядом Кристины в зеркале заднего обзора. К чему слова?

— Это девочка, - так же тихо сказала Кристина.

Я кивнул, снова глядя в салонное зеркало. Как она изменилась с того времени, когда мы были вместе. Уставший взгляд, обреченность на лице. Мне даже показалось, что я вижу морщину на её лбу – худший её кошмар.

Мы почти не разговаривали всё это время. Я засиживался на работе допоздна, приходя домой почти ночью. А в выходные ни она, ни я не выходили из комнат, лишь изредка случайно сталкиваясь на кухне или около ванной. Всё наше общение сводилось к кивкам головой. Не скажу, что я был в восторге от нашего вынужденного соседства, но выкинуть на улицу женщину, ждущую ребёнка, пусть и предавшую меня, я не смог.

Войдя в квартиру, Кристина тихо прошмыгнула в комнату, закрыв за собой дверь. Я не стал мешать ей, скрывшись в своей.

Следующие дни, возвращаясь поздно с работы, я слышал детский плач. Я не слышал голоса Кристины, не слышал её шагов, только младенца.

Той ночью я, вымотавшись на работе, отключился почти сразу, как только моя голова коснулась подушки. Не знаю, сколько я проспал, только вскоре меня разбудил шум из-за стены. Ребёнок снова плакал, надрывно и горько. Я устало поднялся и пошёл в соседнюю комнату.

Я ожидал увидеть заботливую мать, укачивающую своё кричащее дитя, но меня встретила другая картина. Кристина сидела на кровати, поджав к груди ноги, со скорбным выражением на лице. Ладони её закрывали уши. Глаза плотно зажмурены. Пол вокруг кровати был усыпан использованными салфетками и детской одеждой. Было что-то отвратительное в том, что совсем ещё маленькие кофточки и штанишки, такие нежные и красивые, небрежно свалены на пол, прямо под ноги. Я стоял и не мог оторвать взгляда от них, белыми пятнами лежащими в темноте. В это время ребенок продолжал истошно кричать, находясь в своей кровати.

— Что тут у вас происходит?

— Я не знаю, Макс… Она орёт постоянно. Я с ума скоро сойду!

— Ты кормить её пробовала?

— Да сытая она! Я её накормила, я ей всё поменяла, все её пелёнки. Ей тепло, мягко! – Кристина истерично вскидывала руки. – Я уже не знаю, что её ещё нужно! Девчонка просто издевается надо мной. Использует меня. Так же, как и её папаша!

— Девчонка? - я устало потёр лоб, голова наполнялась пульсирующей болью от недосыпа, а детский плач лишь усугублял её, врываясь в мозг пронзительной трелью. – Ты даже не дала ей имени?

— Я не могу, Макс… Я не готова к этому всему… Это не моё! Почему я должна в одиночку тащить на себе ребёнка? Мне даже представить трудно, что теперь всю оставшуюся жизнь, я буду подтирать чужие сопли, слюни…

— А может быть, ты для начала просто укачаешь её? Песенку споёшь, ну или … не знаю, что там матери делают …

— Песенку????!!! – Кристина смотрела на меня с таким видом, будто только что я предложил станцевать ей канкан голышом на людной площади. – Я не хочу такой вот жизни, Макс! Я думала, что будет всё по-другому. Что он будет помогать мне, будет всегда рядом, а он просто сбежал.

— Когда-то и я думал, что ты всегда будешь рядом, – усмехнулся я. – Но, знаешь, иногда планы меняются. И поверь мне, перемены в твоей жизни не самые худшие!

— Вот только не надо давить на жалость! – она вскочила с кровати, убрав с лица растрепавшиеся волосы. – Может ты у нас и герой – прошёл через многое, помогаешь всем… Я не такая! Я просто человек! И я пока не готова жертвовать своей жизнью.

Я тяжело опустился на диван. Как же мне хотелось быть далеко от всего происходящего кошмара, не слышать криков, истерик, не видеть людей. Людей, которые живут, но не понимают до конца, что в этом их счастье. Если бы была возможность, я бы выбрал просто лежать сейчас на полу, на грязном тонком матрасе, окружённом серыми стенами, и слушать при этом тихое ровное дыхание на своей груди. Вот просто лежать так всю оставшуюся мне жизнь. Больше ничего не надо… Ничего!

Громкий хлопок двери вырвал меня из мыслей. Она ушла… Я выругался.

Писк из кроватки раздался с новой силой. Он уже не был возмущенным и призывным. Ребёнок плакал тоскливо и обречённо. Я подошёл к кроватке.

Она была настолько маленькая, что небольшая детская кровать казалась футбольным полем под ней. Совсем маленькая девочка, одинокая, на неуютном пустом матрасе. Я раньше никогда так близко не сталкивался с младенцами. Конечно, у моих знакомых были дети. Но моё общение с ними ограничивалось лишь подарками, отданными для них их родителям, и пожеланиями долгой здоровой жизни. Я никогда не держал на руках младенцев – слишком хрупкими и незнакомыми они мне казались. И вот сейчас, подняв её на руки, я был поражен тем, какая она: лёгкая, как пушинка, с невероятно маленькими пальчиками, сжимающимися в такие же маленькие кулачки. На её маленьких щеках были слёзы – настоящие человеческие слёзы на таком невинном детском личике.

В окно непривычно ярко светила луна, освещая мне ребёнка. Она уже не кричала, но слёзы всё ещё стояли в её глазах, больших… синих. Она смотрела прямо на меня, и лунный свет играл бликами на её тонких светлых волосах. Как у таких темных родителей, как Роберт и Кристина, мог родиться такой светлый ребёнок? У меня задрожали колени…

Я никогда не верил в переселение душ, потусторонние силы, но сейчас глядя в глаза ребёнка, я видел ЕЁ глаза. Тот же взгляд, тот же свет, то же тепло. Я прижал её к себе, носом уткнувшись в светлую макушку. Он неё шёл невероятный запах – нежный, уютный, едва уловимый, ни с чем не сравнимый аромат. Наверное, так могут пахнуть только младенцы. Так могут пахнуть лишь чистые души.

Руки мои так умело покачивали хрупкое сокровище, как будто знали, что делать, словно занимались этим всю жизнь. Мои губы двигались, шепча незатейливый мотив.

В тёмном поле у реки

Тихой летней ночью

Спрятал в страхе лепестки

Маленький цветочек.

Солнце село уж давно,

И он так боялся,

Что теперь совсем один

На Земле остался.

Я осторожно стёр слезинку с мягкой тёплой щеки. Видеть детские слёзы больно. Дети не должны плакать.

Но на небе вдруг луна

Бледным кругом встала

И увядшему цветку

Тихо прошептала.

Ты не бойся, мой малыш,

Когда солнце сядет,

Свет мой белый до утра

Будет с тобой рядом.

Я погладил маленький кулачок, и маленькие пальчики с невероятной силой обхватили мой палец, словно боясь потерять меня.

Греть тебя я не смогу,

Просто не умею,

Но до утра помогу

Темноту развеять.

И расправил лепесток

маленький цветочек.

Он уже не одинок

Этой темной ночью.

Маленькая светлая головка так уютно лежала на сгибе моего локтя.

— Не плачь, Ева! Я с тобой… Я рядом…

За окном медленно плыла ночь, окружая всё вокруг тишиной и дремотой. Луна чуть закрылась облаками, словно боясь нарушить наш покой. Мирно тикали часы на стене… Но я уже не замечал времени, не осознавал, где я. Всё, что я ощущал в эту минуту – это тихое сопение на моей груди. Ева спала, чуть улыбаясь во сне. Возможно, ей снились ёлки…

Content

Нет Юлия Рядом (СИ)